Book: Темная зона



Темная зона

Терри Персонс

Темная зона

Эта книга посвящается моей чудесной, заботливой сестре Бернадетт, которая позволила мне использовать ее имя – при том, что получит его героиня, которая не шлюха и не убийца, разделывающая жертвы топором.

Я люблю тебя, Берн.

И опять новое назначение

Влага накатывалась с Миссисипи, пропитанная запахом креветок и сосисок, поджаренных в чесноке с луком, и воздух делался таким плотным, что хоть ножом его режь. Мужчина и женщина вышли из полицейского участка Восьмого округа, надели темные очки и неспешно погрузились во влажное марево. Оба в серых брюках и серых пиджаках с белыми рубашками. Он с красным галстуком, она – с шарфиком густого малинового цвета. Мужчина был темноволосым, плотным, высоким, загорелым. Его спутница была миловидной, бледной и худосочной, сантиметров на тридцать ниже, чем он. Ее золотистые волосы были коротко пострижены – угадывалась рука парикмахера. Лица, укрытые темными стеклами, хранили выражение серьезное, если не сказать, угрюмое.

– Могли бы, черт их дери, получше постараться, – произнесла женщина, на ходу расстегивая пиджак. – Вот тебе и хваленое гостеприимство южан!

Мужчина ослабил было узел галстука, а потом отчаянным рывком стянул его и сунул в карман брюк.

– Они свое отпахали. Теперь это наше дело.

– Твое дело. Меня отсюда вышибают на следующей неделе. Не забыл?

Мужчина рассмеялся:

– Куда тебя на сей раз перебрасывают? В Шривпорт? Это же повышение, верно?

– Очень смешно, – сухо бросила она.

Взгляд ее остановился на светлом здании с черной чугунной решеткой на балконе. На вид оно ничем не отличалось от любого другого строения на Королевской улице и во всем французском квартале.

– Там что, банк, бар или бутик? – поинтересовалась она.

– Банк.

– Надо бы обналичить чек.

– Я собираюсь еще вернуться в Контору, так что зайду домой, – отозвался ее спутник.

– Это не займет больше минуты.

– Ни черта они тут не обналичат, если у тебя в их банке нет счета. Я на выходные мог бы выложить деньжат. Давай заедем на заправку и тряхнем торговый автомат. Все равно нужно заправиться.

Прищурившись, женщина разглядывала низкое здание банка. Закрытые ставнями окна на втором этаже напоминали мертвые глаза. Ее явно что-то беспокоило. Она попробовала отделаться от знакомого ощущения – и не смогла.

– Мой чек они возьмут, – сказала она. – А если нет, воспользуемся банкоматом. У них там есть банкомат.

– Хорошо, – недовольно буркнул мужчина, отирая ладонью пот со лба. – Давай забежим и уберемся из этой парилки.

Они перешли улицу, обходя людей, сбившихся в кучку посреди проезжей части.

– Глаз радуется при виде всех этих туристов, – заметила женщина. – Город и впрямь возрождается.

– Ну-ну, – хмыкнул мужчина. Он открыл дверь банка и придержал ее, пропуская спутницу. Перешагнув порог, он снял темные очки, женщина свои оставила. Запахи улицы проникли вслед за ними в помещение и смешались с запахом денег – жареная сосиска окунулась в чернила. Женщина поверх очков оглядела внутреннее убранство банка, автомат для чистки обуви, слишком большой оконный кондиционер, увидела бумажку с надписью «Неисправен», прилепленную на банкомат в вестибюле, и табличку «Пройдите, пожалуйста, к другому окошку». В другом окошке сидела девушка-кассир, занимаясь с клиентом, громадным парнем, втиснутым в рубаху поло. Еще один громила в футболке с короткими рукавами дожидался своей очереди. За стойкой, прилаженной посреди обувного автомата, стоял еще один клиент в костюме и писал что-то ручкой, прикрепленной к стойке цепочкой. За кассирскими окошками располагались четыре кубика со стеклянными стенками, в одном из них стоял мужчина, склонившийся над конторским столом.

«Рубаха поло» освободился и ушел, его место у окошка кассира занял «футболка». Клиент за стойкой бросил ручку, подхватил свою писульку и встал за «футболкой» в очередь. Женщина, подойдя к стойке, полезла в карман пиджака и, пока вынимала оттуда чековую книжку, разглядывала клиента в очереди: молодой, рыжие волосы коротко стрижены, чисто выбрит, одет в добротный костюм в полоску. Костюмчик получше, чем у ее напарника. Клиент обернулся, бросил на нее и ее спутника взгляд и отвернулся.

Напарник засунул руки в карманы брюк и уставился в одно из окон, выходивших на Королевскую улицу. В здание проник звук саксофона. Бурбон-стрит, шедшая параллельно Королевской, находилась всего в квартале от банка. Уходящий полдень растворялся в наступающем вечере, и клубы понемногу начинали подавать признаки жизни.

– Не хочешь вечером побаловаться пивком и послушать джаз? – спросил напарник, не поворачивая головы. – Я угощаю. Прощальное пиво.

Женщина не ответила. Бросив чековую книжку на стойку, она раскрыла ее; потянувшись, взяла банковскую ручку и потащила на цепочке к себе и вдруг вздрогнула, будто ручка ударила ее током. Склонив голову, она застыла как завороженная – ручка уставлена кончиком в бумагу, но не касалась ее. Тело женщины содрогнулось, а за темными стеклами очков от быстрого движения глаз задрожали сомкнутые веки.

Ее напарник вытащил руки из карманов, обернулся и нетерпеливо взглянул на нее:

– Надо было остановиться на заправке. – Он повернулся спиной к окнам.

Женщина открыла глаза и дрожащей левой рукой стянула с себя очки, уронив их на стойку, и еще крепче ухватилась за ручку, потянув ее к себе, так что цепочка звякнула. Разжав правый кулак, она выронила ручку на пол, моргнула и сделала глубокий вдох. Она на самом деле прочла то, что, как ей показалось, она прочла? «Прочла, прочла, – сказала она себе. – На сей раз в самое оно попала». Она сунула руку за борт пиджака.

«Футболка» покончил с делами и ушел. Рыжеголовый придвинулся к окошку.

– Руки вверх! – выкрикнула женщина. – ФБР.

Рыжеголовый резко обернулся. Взгляд его уперся в «глок», который женщина нацелила ему в грудь.

– Мэм?

Кассирша увидела пистолет, схватила открытым ртом воздух и отпрянула от окошка. Мужчина, сидевший позади нее в стеклянном кабинетике, поднял голову от бумаг, и рука его потянулась к телефону на столе.

Напарника будто пружиной подбросило.

– Какого черта? – Он выхватил свой пистолет, навел его на костюм в полоску и обратился к женщине: – Что такое?

Ее глаза и пистолет по-прежнему держали цель.

– Он собирается ограбить заведение. Ищи в карманах. Осторожнее. Он вооружен.

– Не двигаться! – Держа клиента под прицелом, напарник подошел к рыжеголовому. Свободной рукой он залез под полы пиджака в полоску и извлек оттуда небольшой пистолет. – «Беретта». Отлично. Разрешение на него есть?

Рыжеголовый не ответил.

– Это, дружок, неправильный ответ. – Оперативник сунул «беретту» себе в карман и ощупал карманы рыжеголового. Ничего. Заметив, что в левой руке клиента что-то зажато, он вытащил у него смятый бумажный прямоугольник, пробежал глазами написанное на нем. – В голове не укладывается. Вон же он, полицейский участок, рукой подать. Тут напи…

– Я знаю, что там написано, – оборвала его напарница. – Уже прочитала.


Два оперативника стояли, перебрасываясь словами и наблюдая, как рыжеголового усадили в полицейский фургон.

– Что на этот раз в Конторе говорить будем? – спросил мужчина напарницу.

– Что это твое задержание, – ответила она. – Что ты узнал его по видеозаписям других ограблений.

– Он до этого орудовал в лыжной маске.

Женщина вздохнула:

– Ну тогда сочини любое дерьмо, какое тебе на ум придет.

– А ты как разгадала-то?

– Не тебе про это спрашивать.

– Просто, я подумал…

– Подумал, что хочешь составить мне компанию в Шривпорте.

– Вот уж дудки!

– Тогда и не спрашивай, – сказала она. – Даже не думай спрашивать, черт тебя возьми!

Глава 1

Весна на свидание с Миннесотой не спешила и вела себя капризно – сильно запаздывала. Холодом вгоняла в тоску, была слякотна, несдержанна, громогласна и дурно пахла. За всем этим хочешь не хочешь, а станешь замечать проблески каких-нибудь напастей.

В небе над рекой Миссисипи парили белоголовые орлы и, выискав мертвую рыбину или туши животных, появляющиеся каждую весну, когда земля сбрасывает белый покров, кидались вниз. Собаки сломя голову неслись со своих дворов в леса или на дорогу, привлеченные запахами, пробивавшимися из-под отступающего снега. Тот еще и не растаял полностью, а на озерах уже стонал, трещал и двигался лед. Ветер дул сильно и подолгу, вызывая шум и треск среди деревьев и высушивая лужи. Из-под грязи выбивалась гнилая капуста, наполняя воздух запахом, напоминавшим нечто среднее между ароматом чеснока и вонью скунса. Индейки с жадностью бросались пожирать свою пищу и устраивали целые представления, привлекая внимание других пернатых. Солнце вставало раньше, и тем, кто не был привычен к спешке, нравилось, что оно может проторчать на небе до самого ужина.

Паренек стоял на заднем крыльце, вдыхая запахи ужина: жаркое с молодой картошкой, но он не мог сесть за стол, не загнав собаку в конуру.

– Пушкарь! Ко мне, песик! Пушкарь! – Мальчик дважды хлопнул в ладоши. – Иди сюда!

Из двери вышел отец и встал позади сына.

– Надо было на него надеть ошейник.

Мальчик хмыкнул и сунул руки в карманы курточки.

– Не люблю, когда он психует.

– Все лучше, чем смотреть, как он носится по шоссе, где из него могут сделать лепешку.

– Он придет. – Мальчик спустился по ступенькам, сунул в рот два пальца и свистнул.

Немецкий жесткошерстный пойнтер выскочил из-за сосен позади дома и вприпрыжку понесся на зов.

– Молодчина, Пушкарь, – похвалил его хозяин.

Отец сощурился под лучами низкого солнца и кивнул на бежавшую к ним собаку.

– Что это у него в пасти?

Сын пожал плечами:

– Дохлятина какая-нибудь. Еще одна белка.

Пес остановился у самых ступенек, задрал обрубленный хвост и бросил добычу к ногам молодого хозяина. Мальчик отпрыгнул и едва не грохнулся на ступени у себя за спиной.

– Пап!

Отец быстро сбежал вниз и встал с ним рядом. Нагнувшись, он тронул кончиками пальцев окровавленную находку и, не поднимая головы, велел сыну:

– Иди в дом. Звони шерифу. Вызывай девять один один.

Мальчик не двинулся с места:

– Пап!

– Делай, что тебе говорят! Живо!

Мальчик повернулся, прыжком одолел ступени, настежь распахнул дверцу с сеткой от комаров и кинулся в дом. Дверь за ним захлопнулась.

– Боже праведный! – пробормотал отец, не сводя глаз с того, что лежало на земле.

Появилась мать, встала на крыльце, вытирая руки о фартук.

– Ужин стынет. – Она посмотрела вниз на согнутую спину мужа. – Что там? – Спустилась на одну ступеньку, потом на другую, увидела, над чем он присел на корточки, и почувствовала, что задыхается. Взгляд ее метнулся за двор, к лесу, за высоченными деревьями которого начинало скрываться солнце. – Кто? Что, по-твоему, случилось? Как?

– Бог его знает.

– Будем искать?

Отец семейства встал на ноги, по-прежнему не отводя глаз от того, что лежало у его ног. Пес рванул вперед, склонив голову, намереваясь вернуть себе находку.

– Фу! – гаркнул мужчина. – Сидеть!

Пес отпрянул, сел на задние лапы и тяжело задышал. Жесткие волоски на морде животного были в крови.

Жена повторила:

– Так берем грузовик и едем искать? – И, помолчав, добавила: – А что, если потерявший ее, кто бы он ни был… – Голос ее осекся.

Муж покачал головой:

– Бедняга, потерявший ее, наверняка мертв. – Он поднял взгляд, устремив его к лесу. – Пока шериф доберется сюда, солнце сядет.

Женщина слегка склонила голову набок. И задала чисто женский вопрос:

– Обручальное кольцо на нем есть?

Муж снова глянул вниз.

– Рука-то правая.[1]


Сознание вернулось к нему, когда еще не стемнело. Каждый дюйм тела отзывался болью, агония волнами окатывала с ног до головы, обжигая, будто чересчур горячая вода в ванной. Губы были разбиты и распухли. Весь рот заполонил солоноватый вкус крови, своей крови. Он сглотнул. Какой-то твердый кусочек скользнул в горло, и он едва не подавился собственным передним зубом. Сквозь боль и дурноту пробилось еще одно ощущение. Смятение. Где он? В лесу. Сидит на земле спиной к дереву, хвойному. Он чувствовал запах сосны и иголки под собой. Пробирала дрожь. Было холодно, а брюки мокрые. Сам всего себя обмочил – когда, он не помнил. Попробовал двинуться и понял, что привязан к дереву. Веревка кольцами опутывала его от плеч до самого пояса. Взглянул перед собой на вытянутые ноги – они были связаны веревкой от колен до лодыжек. Наступает осознание. Зрение. Один глаз так распух, что совсем заплыл, но другим он еще видит. Темнело, и деревья погружались в тень. Кружевные пятна сумеречного света расползались по земле. Почему он видит? Когда его избивали, то стряхнули очки, а без них он слеп. Кто вновь надел их на него? Он попытался выбраться из веревок, и боль резко усилилась, словно окатила кипятком.

– О Боже! – простонал он в темнеющее небо.

В одном месте боль мучила особенно сильно. Повернув голову направо, он взглянул на руку, привязанную к телу. Краешек заходящего солнца проглянул сквозь шапку сосновых ветвей у него над головой и ярко осветил весь ужас, словно кто-то на него навел луч электрического фонарика. «Видишь это?» Стоны страждущего обратились в рыдание. Правой руки не было. Убийца отсек ее. Изверг позаботился, чтобы он рассмотрел обрубок – затем и вернул ему очки.

Захотелось закричать в голос, но сил уже не было. Всего-то и удалось произвести шум – издать хриплый, рыкающий возглас, звук умирающего зверя. Закрыв рот и глаза, он вдохнул воздух, собрал во рту слюну и проглотил, ощущая больше вкус крови, чем слюны.

– Боже, помоги мне, – прошептал он. Плечи сотрясались от рыданий. – Прости меня. Помоги мне.

Рыдая, он припомнил слезы своего убийцы: мерзавец плакал даже тогда, когда избивал его. За что? С каждым ударом сердца в голове саднящей болью отдавались слова этого чудовища: «Жизнь за жизнь. Жизнь за жизнь. Жизнь за жизнь».

Сознание вновь покинуло его, и на этот раз навсегда. Голова упала на грудь, но очки удержались на лице. Убийца привязал их к голове жертвы.


Месяц спустя в сотне миль к югу, в Сент-Поле, два брата стояли на песчаном берегу Миссисипи в Хидден-Фоллз и удили рыбу. Заповедный парк петлял вдоль берега у излучины Миссисипи, возле ее слияния с рекой Миннесотой. Ребята находились в самой гуще городских застроек, но здесь их окружали выходы белых известняковых скал и поросшая лесом земля. Прямо напротив них, за рекой, на вершине крутого утеса, примостились каменные строения Форт-Снеллинга, передовой военной крепости 1820-х годов, восстановленной для посещений туристов.

Братья то и дело забрасывали лески на середину водного потока и с отвращением сматывали их обратно.

– Есть что? – кричал один.

– Пусто, – отвечал другой.

Они насаживали на крючки самую излюбленную миннесотской ребятней наживку: ночных ползучек, добытых из земли с помощью шланга для поливки. Хотя рыбаки и вели речи об улове из самых больших радужек-форелек да окуньков-краппи, на самом деле они рады были бы чему угодно, лишь бы годилось для сковородки.

Младший, лет десяти, опять принялся сматывать леску. Крючок что-то зацепил, но на рыбу не похоже: не бьется. Что ж тогда? Леска натянулась и, дрогнув, замерла. Мальчик сильно выгнул удочку, так что та жалобно взвизгнула. «Опять, видно, за палку зацепилась», – решил он. Паводок на реке еще не сошел, и в ней плавало полно всякого мусора. Рыбачок несколько раз подергал кончик удилища вверх-вниз, потом сильно потянул его к правому плечу, почувствовал, как ослабла леска, и снова стал ее сматывать. Подойдя поближе к кромке воды, он перестал крутить катушку и взметнул конец удилища в воздух. Из воды показался какой-то непонятный сверток и качнулся к нему. Леска опуталась вокруг ветки – и еще чего-то. Мальчик посмотрел и дважды моргнул.

– Ли! – завопил он, зовя старшего брата, бросил удочку на землю, отступил на шаг назад, забежал за камень и плюхнулся на попку. – Ли!

Старший держал свою удочку, не сводя глаз с реки.

– Я не стану опять распутывать твою леску. Пора бы самому хоть чему-то выучиться, ленивый обормот.

– Ли!

Брат вздохнул, смотал леску, положил удочку на землю и презрительно взглянул на младшего:

– Да не укусит тебя дурацкая палка.

– Это не палка! – Мальчик перекатился на колени и обхватил руками живот, его вырвало. Малыш закашлялся и заплакал.

– Чего еще разнюнился? – Старший отыскал взглядом удочку, брошенную братом на берегу, подбежал к ней. Взгляд его заскользил по леске, конец которой вел к кромке речной воды. Только что пронесшийся катер нагнал волну, вода перекатывалась через добычу, и он не мог хорошенько ее рассмотреть. Нагнувшись, он поднял удочку и уставился на грязный сверток.

– Вот дерьмо! – Выронив удилище, он попятился от него. Взгляд его заметался взад-вперед по реке, но никого не было видно. Подросток взглянул на противоположный берег реки. Стена деревьев. Трясущимися руками он похлопал себя по карманам джинсов – пусто. Пошуровав в карманах куртки, он вытащил связку ключей и, зажав ее в кулаке, направился к брату, который все еще стоял на коленях и хныкал. Рванув малыша за воротник куртки, он поставил его на ноги и, толкнув вперед, приказал:



– Ходу! К машине.

Они принялись карабкаться вверх по крутому песчаному обрыву, но оступились и стали сползать вниз. Тот, что помладше, ухватился за какую-то высохшую ветку и вполз на поросший травой выступ, старший проделал то же самое. Мальчики побежали по открытой поляне со стоящими там и сям столиками для пикника. Весь зеленый простор прорезала покрытая асфальтом дорога. Старший всматривался в черную ленту, но она была пуста – никого, кто мог бы помочь. Он подозрительно поглядывал на высившийся слева лес и молча клял себя за то, что выбрал такое тихое местечко для рыбалки.

– Ли! – завопил младший, обгоняя на бегу брата.

– Давай, жми!

Автостоянка была уже рядом. Мысли вихрем носились в голове подростка. Этот чертов мобильник в машине или остался на кухонном столе? Он попытался вспомнить, но не смог. Перед глазами стояло все время одно – неопрятный сверток на конце лески его брата.


А чуть выше по реке, в затененной лесистой долине рядом с Миссисипи, лицом вниз лежал мужчина. Повернув голову вправо, он выплюнул изо рта целый комок песчаника пополам с кровью. Попробовал подтянуть колени – и не смог. Ноги были связаны вместе от колен до лодыжек. Другие веревочные петли стягивали его левую руку за спиной. Опираясь на свободную руку, мужчина приподнялся на несколько дюймов. И не смог удержаться: боль была слишком велика. Застонав, он снова рухнул лицом в грязь, издал последний вздох и умер с широко открытыми глазами, прикованными к кровоточащему обрубку на том месте, где была кисть правой руки.

Глава 2

Веревка свесилась между ними, качаясь прямо перед лицами. Она не была частью оснастки: на конце у нее болталась петля. Муж просунул в петлю голову.

– Помоги мне на этот раз, – сказал он.

Она протянула руку и затянула петлю. Веревка потащила его вверх, пока он дрыгал ногами и силился стянуть удавку с шеи. Потом он перестал биться, и она почувствовала облегчение. Не отрывая взгляда от плоских подошв его палубных шлепок, она следила, как он поднимался все выше и выше, пока совсем не исчез.

Она метнулась на корму, чтобы броситься за борт, но увидела, что вода уже стала другой. Голубизну окружала высокая трава, будто зеленые ресницы опушили глаз. Посреди глаза стояла одетая в длинное платье женщина с опущенными книзу ладонями. Она взметнула руками, изогнув ладони, как будто хотела дотянуться до лодки. Потом женщина обратилась в камень.

Бросаться за борт расхотелось: она боялась оказаться в одной воде с каменной статуей. Вместо этого обратила взор к небесам. Небо, до того безукоризненно чистое, теперь портили два круглых пятна света. Она погрозила кулаком лунам-близняшкам и прокричала три слова, странную фразу, которую никогда прежде не произносила: «Жизнь за жизнь!»


Бернадетт Сент-Клэр, вздрогнув, распрямилась: она закемарила, пристроившись передохнуть на диванчике. Взглянула на зажатый в ладони нож с торчавшим вперед лезвием, почувствовала, как что-то теплое стекает у нее по щекам, и испугалась, что порезалась во сне. Бросив нож, она осторожно коснулась лица обеими ладонями, внимательно осмотрела пальцы, влажные от слез.

– Распускаюсь, – буркнула она, отирая ладони о брюки и подобрав нож, которым вскрывала картонки, направилась через всю комнату к упакованной коробке. Опустившись возле нее на колени, Бернадетт просунула лезвие в щель под крышкой и прорезала кругом упаковочную ленту. В коробке в основном лежали всякие штуки в рамках. Она достала несколько прямоугольников и расставила их на полу возле себя. Благодарность. Благодарность. Парочка знаков отличия. Медали, врученные ей за годы службы собственным начальством и начальством начальства. И зачем она тратила время, упаковывая этот мусор? Письменные порицания и выговоры в рамки не вставляли, но именно на эти записи в ее личном деле боссы обращают внимание. Ухватив рукой край мусорного ведра, она притянула его к себе, собрала с пола льстивые свидетельства в рамках и бросила их в металлическое ведро. Раздавшийся грохот доставил удовольствие. Продолжая копаться в коробке, Бернадетт наткнулась на памятную эмблему, сделанную в форме значка. Большими буквами выгравировано: «ФБР».

– Форменная банда раздолбаев, – буркнула она, отправляя эмблему в мусорку.

Следом шли семейные фото. Она подняла необрамленную карточку: мама с папой, стоящие перед одним из коровников на ферме. Все давным-давно ушло – родители ее умерли, ферму продали, а на месте коровника теперь какой-нибудь дом расползшегося городка. Уголки снимка загнулись, на них полно дырочек от кнопок. На сколько же разных столов во скольких разных городах прикнопливала она эту карточку? Бернадетт бросила фото обратно в коробку и, пошуровав в ней, отыскала заключенный в рамку школьный портрет Мадонны, последний ее снимок, если не считать тех, что сделали полицейские и следователь, который вел дело. Она извлекла фотографию из коробки. Неужели и в самом деле прошло двадцать лет? Кончиками пальцев Бернадетт коснулась голубых глаз, смотревших прямо на нее. Выглядела бы ее сестра-близнец с возрастом не так, как она сама? Побила бы белокурые волосы Мадди седина? Наверное, нет. Они с Мадонной знали, что были однояйцевыми близнецами, хотя все вокруг утверждали, что такое невозможно, потому что у них разные глаза: у Бернадетт карие, по крайней мере до того, как случилась авария.

Положив фотографию на пол, она еще порылась в коробке и нашла свой любимый снимок восемь на десять, где ее муж был снят в редкий момент покоя, когда он не шел под парусом, не карабкался на скалу, а просто раскинулся на диване. Встав с пола, Бернадетт подошла к своему столу и призадумалась: а надо ли украшать его снимком? Может, будет лучше взять это фото домой? Люди в Конторе станут расспрашивать о муже, а ей не хотелось рассказывать эту историю новым коллегам.

Она обвела взглядом кабинет и положила снимок на стол. Кого, к черту, она обманывает? Какие коллеги? В кабинете, правда, имеются еще два стола, но ни один из них, похоже, не занят. На одном стоит пустой поддон для почты и монитор компьютера – экран аж почернел от пыли, а ящик под столом лишен признаков жизни. Другой стол завален папками, на которых уже выросла плесень. В них подшиты дела, наверное, еще времен Вундед-Ни.[2] Древний диван, на котором она прикорнула, возможно, реквизировали во времена Гувера.[3] На этот раз ее здорово упрятали, засадили в подвальный кабинет напротив электрощитовой и на одном уровне с подземной парковкой. Хотя этот размером побольше, чем предыдущий. Кто ниже в пищевой цепочке ФБР: опер с подвальным кабинетом в Сент-Поле или опер с чуланом на первом этаже в Шривпорте?

Услышав звонок, она стала искать телефон – он был в кармане куртки, наброшенной на спинку стула возле заваленного папками стола. Бернадетт быстро подошла и раскрыла мобильник:

– Да?

Звонил Тони Гарсиа, с недавних пор ее босс, заместитель начальника оперативной группы:

– У меня для вас хорошая новость.

– Что ж, послушаем.

– Пара ребятишек, братья Ванг, сегодня утром рыбачили и выудили нехорошую добычу – мясистую руку.

Бернадетт прижала телефон поплотнее к уху. Новость оказалась заманчивой – даже мурашки побежали по коже. Если мурашки – это для нее. Так быстро дела она не ожидала, и теперь ее изнеможение сменилось возбуждением.

– Место?

– Хидден-Фоллз. Южный вход. Знаете, где это?

– Я из Миннесоты, не забыли?

– Думал, что городов вы не знаете.

В его устах это прозвучало так, будто у нее к туфлям прилипли навозные комья.

– У меня в городах полно родни. – Бернадетт понимала, что это не имеет никакого значения, но все же спросила: – Какая рука?

– Правая. А что?

– Так просто, любопытствую. – Опершись на край стола, она вытащила свободной рукой из кобуры пистолет, проверила его. – А для нас что, есть какая-то разница?

– Разница есть, агент Сент-Клэр, потому что это уже второй человек с отрубленной рукой. Месяц назад у нас на севере обнаружили мертвяка. Та же история – отрезана правая рука. Тело найдено в лесу. Плюс этот второй известен полиции Сент-Пола. Им хочется поскорее закончить с осмотром, пока все выглядит не так плохо.

– Вы это о чем?

– Поймете, когда прибудете на место.

– Дело наше или их?

– Можем поделиться. Угощения на всех хватит. – Гарсиа помолчал, кашлянул, прочищая горло, и наконец закончил: – Я вас встречу.

Бернадетт сунула пистолет обратно за пояс джинсов и стиснула зубы. Этот держит ее под колпаком, следит за ней, как и тот, что был до него, словно она последнее диковинное поступление в их зверинец.

– Справилась бы и сама.

– Знаю, – ответил он. – Сегодня суббота, погода дрянь. Мне просто нечем заняться.

* * *

Вскочив в кабину, Бернадетт завела свою колымагу. Пока «форд» урчал перед зданием федерального суда, который носил имя Уоррена Бургера,[4] она придирчиво оглядела свой наряд. В джинсах, трикотажной рубашке с капюшоном и джинсовой куртке она ничем не отличалась от половины задержанных ею людей. Щелкнув, опустила зеркальце заднего вида и внимательно всмотрелась в свое лицо. Муж говорил ей, что она похожа на Миа Фэрроу в фильме «Ребенок Розмари».[5] Интересно, в какой фильм муж поместил бы ее нынешним утром? По-мальчишески короткие белокурые волосы кое-где торчали, будто она улеглась спать с мокрой головой. Миа Фэрроу в лохматый день. Покрасневшие глаза и серые тени под ними – следы недосыпа. Отдохнуть ей вообще удавалось редко, а эта ночь прошла хуже обычного. В новый дом она приплелась затемно и улеглась на голый матрас, окруженный коробками. Ее и прежде по ночам мучили дурные сны, а теперь кошмары стали еще причудливее и посещали ее, даже когда становилось светло.

– Ночь живых мертвецов, – произнесла вслух Бернадетт, глядя на отражение в зеркальце.

Она выудила из кармана куртки темные очки. В отличие от множества женщин Бернадетт не таскала на плече сумочку – все эти ридикюли были всего-навсего косметичками непотребных размеров, а она если и красилась, то разве что губы, и то самую малость. Муж всегда говорил ей, что она прекрасна безо всякой косметики, и она радовалась, что он так считает. У нее не было ни умения, ни терпения, чтобы наводить красоту. Теперь, считала она, когда мужа уже нет, еще меньше причин хлопотать над своим лицом. Бернадетт скрыла глаза за темными стеклами и снова глянула в зеркальце. К чему суетиться, красить глаза, когда есть солнцезащитные очки? Она щелчком вернула зеркальце в исходное положение и, осмотревшись, вписалась в разворот и покатила на юг. У бульвара Келлога пришлось встать на красный свет. Холодная изморось туманила воздух, ветровое стекло покрылось каплями – пришлось включить дворники. Зажегся зеленый. Повернув налево, она выехала на бульвар и проехала квартал, потом свернула направо, на Джексон-стрит, съехала с небольшого холма, миновала железнодорожный мост и еще раз повернула направо – на Шепард-роуд. Миссисипи, извилистая лента шоколада, утыканная баржами, оказалась слева. Чертова коричневая вода, казалось, не отпускала ее, привязывала к себе, будто грязная пуповина. Все, чего ей удавалось добиться, – это назначения в речные штаты: Миссури, Луизиану, Миннесоту. Какой следующий? Может быть, Бюро сплавит ее прямо в сам штат Миссисипи?

Бернадетт заметила Южный вход в заповедник Хидден-Фоллз и свернула влево. Полицейская лента перекрывала ворота крест-накрест, по обе ее стороны стояли стражи порядка в форме. Тот, что поздоровее, покинул пост и подошел к водительскому окошку.

– Кто вы?

– ФБР.

– Хочу убедиться.

Она выхватила удостоверение и сунула ему под нос:

– Бернадетт Сент-Клэр.

Здоровяк перевел взгляд с фотографии на лицо приехавшей.

– Снимите очки, – потребовал он.

Бернадетт поколебалась, потом подчинилась. Взгляд полицейского изучающе метался вверх-вниз по ее лицу. Как и большинство видевших ее в первый раз, здоровяк никак не мог сообразить, на каком из глаз сосредоточиться. Ее это раздражало: появлялось ощущение, будто она какой-то уродец. Она снова укрылась за темными стеклами.

– Порядок?

– Наслышан, что вы приедете.

В его голосе Бернадетт уловила досаду. «Интересно, – подумала она, – что еще обо мне он слышал? Может, это просто обычное досужее препирательство между местными служаками и федералами?» Выдавила улыбку:

– Что болтают?

– Бог-то, он есть, в конце концов.

Она нахмурилась:

– Что?!

Полицейский подмигнул и вытянулся в струнку.

– Пожалуйте на угощение, ФБР. – Произнеся это, он отлепил один конец ленты, бросил ее и махнул рукой: проезжайте.

Бернадетт проехала вперед и, прежде чем умчаться вниз по крутому спуску, глянула в зеркальце заднего вида. Здоровяк снова прилаживал заградительную ленту и вместе с коллегой заливался смехом, словно они и впрямь были на пикнике.

Глава 3

«Место преступления, похожее на тысячу других мест преступления», – думала Бернадетт, оглядывая подножие холма. У нее одной будет свежий взгляд. Поймет ли ее кто-нибудь? Это как упражнение в детской тетрадке: «Какой предмет не подходит к картинке? Обведи его кружочком».

Она остановилась между полицейским фургоном и санитарной машиной. Пока глушила двигатель и убирала ключи, рассматривала место через ветровое стекло. Заметила своего босса, сидевшего за столом для пикника с двумя ребятишками, братьями Ванг, пару фоторепортеров, снимающих для рубрики «С места происшествия», экспертно-лабораторный фургон полиции, кучку служивых в форме, двух санитаров, разговаривающих с одним из тех, кто в форме. Неподалеку приткнулась труповозка медэкспертизы округа Рамси, рядом с ней тележка, дожидается, когда понадобится везти тело.

Бернадетт выбралась из машины. Пока она шла по траве до столов для пикника, нащупала в карманах куртки записную книжку и ручку. Гарсиа, увидев ее, поднялся и что-то сказал двум подросткам. Те кивнули и остались сидеть. Старший поставил локти на стол и подпер подбородок руками. Младший утер нос рукавом курточки – глаза у него были заплаканные. Бернадетт решила, что как раз он и выловил добычу. Увидеть такое малышу…

Пока Гарсиа шел ей навстречу, она успела рассмотреть его лицо и фигуру. Даже под длинным плащом можно было разглядеть, что он сложен, как штангист, – тонкая талия, мощные руки и плечи. Кожа смуглая, черные волосы с сединой у висков успели отрасти. Это она одобряла: боссы, которые слишком уж щепетильно относились к своему внешнему виду, зачастую оказывались просто педиками. Когда Гарсиа приблизился, губы его сжались, а рот растянулся в ухмылке, слишком хорошо ей известной: так улыбаются в Миннесоте, когда хотят скрыть то, что чувствуют на самом деле. «Ты придаешь этому слишком большое значение, – убеждала себя Бернадетт. – По телефону он говорил вполне прилично и был, похоже, откровенен, когда я приезжала к нему в город поговорить еще до назначения».

Когда они встретились и встали на траве, Гарсиа протянул руку и Бернадетт пожала ее. Гарсиа горой высился над ней, как, впрочем, и большинство других мужчин.

– Как у вас тут дела? – спросила она.

– Вы приехали с нового места?

– Прямо из кабинета. Распаковывалась.

Босс взглянул на ее рубашку и насупился.

– Я распаковывалась, – повторила Бернадетт.

– Пресса от этого дела будет без ума. – Гарсиа, подняв голову, оглядел небо, отыскивая вертолет с журналистами, но ничего, кроме серой пелены, не увидел. Моросить стало сильнее, капли сливались в мелкий дождик, туманом клубившийся в воздухе. – Хотел бы я знать, куда с утра подевались все псы?

– Для них еще рановато. Дайте им время попить кофейку. – Она открыла записную книжку. – Умерший?

– Стерлинг Арчер.

У Бернадетт брови поползли на лоб. Она слышала о нем: имя этого человека прогремело на всю страну. Арчер, судья по делам малолетних, на протяжении дюжины лет занимался растлением детей и подростков. Большая часть жертв прошла через его судебную комнату. В одном случае он даже склонил к соитию и девочку, и ее мамашу, пообещав быть снисходительным на суде. Адвокатская команда Арчера отмела половину обвинений, а во время судебного разбирательства в пух и прах разбивала доверие к показаниям детей. Тактика защиты и вынесенный благодаря ей приговор – оправдание – разъярили и полицию, и граждан. Одна молодая женщина, дававшая показания, покончила с собой. Несколько семей во всеуслышание поклялись отомстить.

– Случай самосуда, так? – задумчиво произнесла Бернадетт.

– Может, так. А может, нет, – отозвался Гарсиа. – Расклад такой. Арчер, после того как сорвался с крючка, уехал из штата и отправился во Флориду и Майами. В городе о том, что он вернулся, не знал никто, кроме его риелторши. Вернулся он всего на один день – завершить продажу своего дома.

– Где он жил?

– А прямо вон там, – Гарсиа кивнул головой в сторону вершины холма, – на Миссурийском бульваре.



– Я знаю тот район. Миленькие хижины.

– Начальник дежурной службы Сент-Пола доложил, что вчера вечером риелторша позвонила на пульт и заявила, что ее клиент пропал без вести. В пятницу днем он не явился на подписание сделки, и она очень обеспокоена.

– Значит, риелторша заявила, что Арчер пропал вчера вечером. – Бернадетт кивнула на братьев, сидевших за столом для пикника. – А потом, сегодня утром, ребята выудили нечто жуткое.

– Да, к тому же с кольцом на мизинце.

Бернадетт криво усмехнулась. Почему-то эта деталь обрадовала ее. Она щелкнула пару раз ручкой и принялась записывать.

Оторвав взгляд от записной книжки, поинтересовалась:

– А как насчет тела?

– Как раз когда наши въезжали в Южные ворота, с полицией связались туристы, остановившиеся у Северных. Они наткнулись на судью на полпути от одних ворот до других.

– Полиция уже прочесывает заповедник? – спросила Бернадетт.

– Возле тела обнаружены следы, отпечатки обуви. Могут получиться вполне приличные слепки. Полиция ведет проверку и на реке, у них там несколько катеров. Может быть, сумеют выловить орудие убийства, – рассказал ее босс.

Бернадетт посмотрела мимо него и насчитала три качавшихся на воде двадцатифутовых катера: один принадлежал управлению шерифа округа Рамси, хозяином другого был противопожарный департамент Сент-Пола, а третий взяли в городском полицейском управлении.

– Черт! – воскликнула она. – У всех копов в этом городе есть катера. А у нас? У нас есть катер?

– Достанем, если понадобится, но сейчас он нам ни к чему.

Бернадетт запихнула записную книжку в куртку.

– Тогда отправляюсь на осмотр места преступления на суше. Взгляну на Арчера, пока вы закончите с братьями Ванг.

– Ребятишек я уже опросил, полиция тоже их допрашивала. Особо рассказать им нечего. Ни шиша не видели, ни шиша не слышали. Просто поймали на удочку руку какого-то мертвеца и перепугались до чертиков. Я попросил их остыть немного, успокоиться, а потом отправляться домой.

– Есть вы, есть полиция с их флотилией, что остается на мою долю? – Бернадетт кривила душой: она прекрасно знала, что осталось на ее долю и зачем ее сюда вызвали, но хотела услышать, что скажет Гарсиа. Очень хотелось, чтобы хоть раз кто угодно из начальства официально попросил ее об этом. Конечно, она понимала, что такому не бывать никогда. Напрашиваться же самой – значит пойти на уступку, признаться в способностях, которые начальству непонятны, в возможностях, которые его пугают. И винить никого нельзя. Временами они и на нее нагоняют страх.

Ветер усилился, ударил дождиком по спинам. Гарсиа поднял воротник плаща и позвал ее:

– Пойдемте проведем осмотр мертвого тела, пока не хлынул ливень.


Во время короткой прогулки по лесу они не разговаривали. Земля под ногами оказалась неровной, была усыпана упавшими ветвями, сухими ветками, к тому же поросла мелкой растительностью. Над их головами шумел дождь, сбивая листья с деревьев. Гарсиа вел Бернадетт к треугольнику, обозначенному полицейской лентой, обернутой вокруг стволов. Желтое казалось каким-то причудливым цветком, посаженным в чащу коричнево-зеленого леса. У каждой из вершин треугольника стоял полицейский в форме. Все трое зубоскалили.

– Ребя-а-та!.. – приструнил их Гарсиа.

Двое стражей кивнули и стерли улыбки с лиц.

– Есть, – воскликнул третий, продолжая скалиться.

Бернадетт окинула взглядом место вокруг треугольника. Труп лежал неподалеку от прибрежной зоны, на мощеной дороге заповедника, но его трудно было заметить в густой заросли деревьев и кустарников. Она зашла за ограждение, присела на корточки и осмотрела правую руку, лежавшую на грязной земле.

– Он был жив, когда ему отрезали руку.

Гарсиа перемахнул через желтую ленту и склонился рядом с ней:

– Откуда такая уверенность?

Бернадетт указала на обрубок:

– Поглядите, грязь словно бы вмялась в рану. Думаю, он попытался опереться на обрубок, подняться с его помощью.

Она достала из куртки записную книжку, раскрыла ее и принялась записывать, продолжая обшаривать взглядом лежащее тело.

Арчера она видела на фотографиях в газетах и по телевизору. Тогда он казался страдающим от ожирения коротышкой с пузцом, как у Альфреда Хичкока, а сейчас, лежа лицом в грязи, выглядел плоским и вытянутым – медуза, вынесенная на берег. На нем были брюки цвета хаки и рубашка поло с короткими рукавами.

– Полагаю, других недостающих частей нет, но все же проверим на стороне «Б». – Бернадетт встала, обошла тело слева и снова присела. Левая рука целиком была привязана к спине Арчера веревкой. Она внимательно осмотрела узел, лежавший на левой лопатке тела, и произнесла: – Вот это уже чертовски интересно!

– Что? – спросил Гарсиа.

Бернадетт встала и подошла к ногам Арчера. Склонившись к земле, она разглядывала веревку, кольцами обвившуюся вокруг ног ниже колен.

– Очень интересно, – повторила она и, перевернув страничку записной книжки, лихорадочно застрочила в ней.

– Что?

Она указала ручкой на связанные ноги Арчера:

– Обратите внимание, как ровно и аккуратно обмотана веревка. Довольно точная имитация способа, который называется «отвесная вязка». Им пользуются моряки, связывая шесты друг с другом. Вот эта петля – та, что возле коленок, через которую продет конец веревки, – видите?

– Ага.

– Я вполне уверена, что это выбленочный узел.

– Выбленочный узел, – повторил Гарсиа. – Я слыхал о таком.

Бернадетт большим пальцем указала на узел, завязанный над лопаткой:

– А это двойной рыбацкий. Такие бывают в ходу у парусных яхтсменов.

– Откуда вы про все это знаете?

– Мой муж ходил на парусах.

– Перестал?

– Умер.

– Извините. Не знал. Новый Орлеан не посвятил меня в вашу личную жизнь.

«Лжец, – подумала она. – Ты же мой босс. Они все тебе рассказали. Тебе про меня известно больше, чем мне самой. Такая у Бюро работа – вызнавать». Вслух Бернадетт произнесла ровным голосом:

– Ничего особенного.

Гарсиа поднялся.

– Значит, вы полагаете, что убийца – бывалый моряк?

– Или считающий себя таковым.

– Что вы имеете в виду?

– Узлы исполнены не идеально. И на самом деле, чтобы обездвижить человека, есть способы побыстрее и эффективнее. Особенно отвесная вязка – верный признак излишнего усердия в убийстве. Кто бы это ни сделал, он или сильно выставляется, или действительно матерый такелажник.

– Но ему, похоже, известно хоть что-то про плавание под парусом.

– Или про рыбалку и альпинизм. Майкл в свое время тоже забирался на скалы. Скалолазы должны хорошо разбираться в веревках. Кто еще? Фокусники. Или, может, он просто парень, которому нравится вязать узлы. У таких любителей есть свои клубы, журналы с газетами.

– Смеетесь надо мной?

– В Новом Орлеане я знала одного такого парня. Он был речником, работал на барже. Как же группа-то его называлась? – Бернадетт смолкла, припоминая. – Международная гильдия вязальщиков узлов. Что-то в этом духе. Они практиковались в вязании узлов, изучали новые, устраивали заседания по поводу узлов.

– Чем бы дитя ни тешилось…

– А тот, на севере, был точно так же связан?

– Не знаю.

– Надо выяснить. Руку его нашли?

– Охотничья собака одного парнишки принесла ее домой.

– Мило, – усмехнулась она.

– По крайней мере дворняга ее не сожрала. – Гарсиа засунул руки глубоко в карманы плаща. – Надо выяснить, сделали ли слепки следов возле того тела, и сравнить их. Возможно, мы имеем дело с одним и тем же человеком.

– Здорово, будь у нас совпадающие слепки обуви. И еще лучше, если в обоих случаях одинаково орудовали веревкой, тогда…

Гарсиа закончил фразу:

– Это должен быть один и тот же человек.

– Именно так я и думаю.

– Между прочим, мы упрямо называем преступника «он».

– Предположение отнюдь не дикое. Судья был человек не хилый. Не представляю себе женщину, способную его побороть. Да и эта резка-сечка… Что-то не припомню за последнее время женщину, которая бы так мастерски владела инструментом. Нужны очень большая сила и выдержка. – Бернадетт встала и, продолжая говорить, принялась делать записи. – Вы часто видели девчушку за прилавком лавки мясника? Это мужская работа – разделывать, рубить мясо с костями.

Гарсиа поежился: дождик перестал, но было по-прежнему ветрено.

– Рубить чем? Ножом?

Бернадетт снова обошла тело и посмотрела на обрубок.

– Каким бы ни было орудие, оно острее, чем у чертей в преисподней. На то и расчет: чик – и готово.

Гарсиа кашлянул, замолчал и несколько секунд не проронил ни звука. Потом спросил:

– Мне нужно очистить для вас сцену?

Сколько же раз слышала она эти слова или нечто похожее на них! «Мне нужно очистить для вас сцену? Хотите на некоторое время остаться одна? Хотите успокоиться? Настроились?» А на самом деле все хотели сказать вот что: «Давай, делай то, что умеешь. Салонный фокус, жуть экстрасенсная, со страшилками и бормотанием. Учуди, как ты умеешь, штуку, чтобы ночью тебя ошарашили наваждения. Нам не нужны подробности, как ты это делаешь или почему у тебя так получается. Делай – и только, но на сей раз все делай правильно. Раскрой дело – и мотай себе. Не ставь нас в неудобное положение».

– Мне нужно очистить для вас сцену? – повторил Гарсиа.

– Не обязательно. – Бернадетт сунула записную книжку в карман куртки, а из другого извлекла перчатки и натянула их, потом достала связку ключей: на одной цепочке с ними висел карманный нож.

Гарсиа воззрился на него с удивлением.

– Занимаетесь вскрытиями в полевых условиях?

Бернадетт подошла к коленям мертвеца и склонилась, рассматривая веревочную петлю вокруг его ног. «Убийца должен был трогать концы, чтобы завязать выбленочный узел», – подумала она и, протянув руку, подцепила конец веревки, пропущенный через петлю, и отрезала несколько волокон. Собрав волокна в горсть правой ладони, внимательно рассмотрела их. Особого толка от них, может, и не будет, но ей не хотелось резать больше, чтобы не портить вещдок. Волоконцам придется поработать, пока она не отыщет что-нибудь посущественнее. Она закрыла нож о колено, бросила связку в куртку и спросила:

– Пакетик у кого-нибудь есть?

Гарсиа похлопал по карманам:

– Только не у меня.

Полицейские тоже отрицательно покачали головами.

– Забыли! – Свободной рукой Бернадетт, вытащив вторую перчатку, бросила в нее волокна и, скатав ее шариком, сунула в правый карман куртки.

– Что еще? – спросил босс.

– Отрезанная рука. Хочу взглянуть на нее.

– Ее забрали медэксперты.

– Давайте проверим, – предложила Бернадетт.

Босс взглянул на обрубок руки, потом на нее, как будто еще что-то ожидал:

– Здесь вы уже закончили?

– Закончила, – твердо выговорила она.

– Тогда отправляемся обратно длинной дорогой, по ней легче идти. – Гарсиа вышел из желтого треугольника.

– Вы, стало быть, все осмотрели? – спросил один из полицейских. – Медики хотят упаковать его и укатить отсюда.

Гарсиа оглянулся на Бернадетт, стоявшую внутри треугольника.

– Вы готовы, агент Сент-Клэр?

Та еще раз прошлась взглядом по лежащему перед ней телу.

– Я готова. – Она переступила через ленту и бросила ближайшему к ней полицейскому: – Спасибо.

– Всегда пожалуйста. – Тот ткнул большим пальцем через плечо в сторону трупа: – Мне этого на неделю хватило.


Гарсиа вывел Бернадетт через лес на мощеную дорогу. Ей приходилось спешить: ноги у босса были длинные, шаги широкие.

– Понравился вам ваш новый кабинет?

– Одиноко, – ответила она, чуть отстав. – Тихо в подвале.

– Через неделю все станет по-другому.

Порыв ветра заставил Бернадетт поежиться. Она и забыла уже, как холодно бывает в начале мая в Миннесоте.

– А что произойдет через неделю?

– Остальная команда Сент-Пола вернется из отпуска.

– Команда?

– Ладно, не совсем команда – один оперативник. Вам он понравится. Хороший, хотя и немного чудаковатый.

Вынув из кармана тюбик губной помады, Бернадетт слегка прошлась ею по губам и бросила тюбик обратно в куртку.

– Как его зовут, моего чудаковатого товарища по команде?

– Грид. Рубен Грид.

– Кому он так насолил, что оказался в подвале Сент-Пола?

Гарсиа замер на ходу.

– Что?

Глава 4

Ну вот, уже и вляпалась, а ведь формально это еще даже не первый ее рабочий день.

– Простите, – быстро проговорила Бернадетт, останавливаясь рядом с боссом.

Гарсиа повернулся к ней.

– Сделайте мне одолжение. Снимайте эти темные стекляшки, когда я с вами разговариваю, Кэт. Ведь вас так звали, верно?

Она стащила с лица очки.

– Кэт подходит.

Гарсиа посмотрел ей в глаза и моргнул.

– А почему Кэт? Как котенка?

– Как собаку. – Бернадетт сложила очки и зацепила их дужкой за вырез рубашки. – Ребята в Новом Орлеане придумали мне кличку. Катахула – сторожевая и охотничья порода, распространенная там, на юге.

Босс нахмурился:

– Не понял.

– Катахулы – это леопардовые собаки. Известны тем, что у них глаза разного цвета.

– Против Кэт не возражаете?

– Лучше, чем по уставу.

– По уставу?

– Агент такой-то, агент сякой-то… Терпеть не могу.

Гарсиа скрестил руки на груди.

– Мне известно, что у вас были кое-какие сложности в личной жизни.

– Вот уж не думала, что они вас и на этот счет просветят.

Он же продолжал, не обращая внимания на ее колкость:

– И еще мне известно, что у вас были кое-какие профессиональные спорные моменты.

– «Спорные моменты»… Неплохо…

Вздохнув, Гарсиа распрямил руки и несколько секунд ничего не говорил. Рев скутера, мчавшегося по реке, заполонил всю округу. Новый босс прошелся обеими руками по волосам, вновь скрестил руки и взглянул на Бернадетт:

– У вас есть особый дар. Я к нему отношусь с уважением.

Она уже крепко себе навредила своим длинным языком, а потому решила, что может идти напролом.

– Тогда почему меня изолировали в бункере в Сент-Поле? Почему мне нельзя играть с другими ребятишками в Миннеаполисе? Боятся, что я заражу весь класс? Что я их всех перепугаю? Или, может, идеи им внушу? Те, что не укладываются в каноны учебников, по которым в Квонтико готовят агентов ФБР. Уж не потому ли и Грид в Сент-Поле оказался? Он тоже вас пугает? Какой же у него «особый дар»?

– Господи Иисусе! К вам это не имеет отношения, понятно? У нас с помещениями беда – как и у любого другого федерального ведомства в любом городе страны. Всякого новобранца в Конторе всегда посылают в Сент-Пол. Как только у нас появится парочка пустых столов – переводы, пенсия, да что угодно, – можете перебираться за реку. Присоединяйтесь к остальным обитателям дурдома на Вашингтон-авеню. И тогда я очередного новичка отправлю в подвал. Только вот что я вам скажу. Есть у меня ребята – из лучших, – которые предпочитают оказаться ссыльными в местное отделение Сент-Пола. Грид – из таких. Он в Сент-Поле навечно. Нравится ему там.

– Подвал нравится? – недоверчиво переспросила Бернадетт.

– Он предпочитает быть подальше от «ног», – сказал он, имея в виду начальника оперативной группы. – Правда, есть еще и засранцы-«замноги» вроде меня.

Она подняла руки вверх, показывая, что сдается.

– Подвал – чудесно. Сент-Пол – здорово. Все здорово. Извините, что распустила язык.

– Перевод – никакое не наказание. Я, леди, посылал на вас запрос.

Даже не пытаясь скрыть недоверия, Бернадетт скрестила руки на груди.

– Зачем?

– А та ячейка «Аль-Каиды», которую вы выкурили из норы в Сент-Луисе? Ваша работа во время заварухи с законом об инвестировании полученных от рэкета капиталов в Батон-Руж, серийный грабитель банков в Новом Орлеане?

– Последний – работа моего напарника.

– Чушь собачья, – отмахнулся Гарсиа. – Я навел справки. Дело было ваше – целиком и полностью. Вам не нравится принимать похвалы, верно?

– Некоторые из моих коллег сказали бы, что чересчур многое в моей работе зависит от… – Бернадетт запнулась, подыскивая верное слово, – наития.

– Профессиональная зависть.

– Да и начальство моих методов не одобряло.

– Подтверждение – в результатах, а у вас результаты отменные. – Он умолк на миг, а потом добавил: – По большей части.

Последние три слова заставили ее сжаться. «По большей части». Такую оценку он прибавил, давая ей понять, насколько осведомлен о ее прошлых неудачах, случаях, когда она, пытаясь воспользоваться своим видением, тянула пустышки или срывала дела, неверно трактуя увиденное.

– Спасибо за добрые слова, – сухо поблагодарила Бернадетт. – В самом деле. Подвал в Сент-Поле – очень здорово. Черт! Управление в Миннеаполисе работает на обе Дакоты. Могла ведь и оказаться в каком-нибудь задрипанном подвале в Миноте.[6]

– Ну и норов! – вздохнул Гарсиа.

По изгибу дороги прогрохотала санитарная тележка, за которой спешили четверо мужчин.

– Можно забирать? – спросил кто-то из медиков.

– В полном вашем распоряжении, – ответил Гарсиа.

Они с Бернадетт сошли с дороги, пропуская тележку, потом вернулись на дорогу и продолжили путь.

– Подыскали себе приличное место для жилья?

– Купила кондо.[7] Чердак в Нижнем городе.

– Так вам можно скатываться с постели и прямо шагать на работу.

– В пяти минутах, – кивнула она.

– Вы бегаете? Вдоль реки есть чудесные дорожки.

– А как насчет грунтовых дорожек поближе к городу? У меня мотоцикл.

– Я замечал мотоциклистов в центре городка, у реки. В этом заповеднике, если на то пошло, тоже полно мотоциклов.

– Только не таких, как мой, – широко улыбнулась Бернадетт. – Ладно, спасибо. Соображу как-нибудь, сориентируюсь, что где. – Помолчав, она спросила: – В центре еще сохранились церкви?

– Три костела. Есть храмы и других конфессий.

– Костел подойдет.

Они вышли к месту, где обычно устраивались пикники, и затем увидели автостоянку. Половина полицейских и все катера скрылись, санитары уехали, братья Ванг отправились домой. Полицейский фургон для выездов на происшествия все еще стоял на месте, но вокруг него не было заметно никакого движения. К дверце труповозки медэкспертизы привалился водитель, молодой парень. Над головами застрекотал вертолет с журналистами.

– Пожаловали, – процедил Гарсиа, устремляя глаза к небу.

– Кто у нас отвечает за связи с общественностью?

– Не трудитесь втягивать его в это дело. Пусть отдувается человек из полиции.

– А как насчет нашей группы по оценке улик? – спросила она.

– Следователи из Сент-Пола обо всем позаботятся. Если им понадобится наша помощь – они о ней попросят.

Бернадетт остановилась в нескольких шагах от труповозки.

– Меня они просили?

Гарсиа остановился и повернулся к ней.

– А им и просить было незачем. Именно вы им и нужны.

– И что это означает? Чего они от меня ждали?

– Не беспокойтесь по поводу того, чего они ждут. Беспокойтесь о том, чего от вас жду я. – Он ткнул себе в грудь указательным пальцем. – Я единственный, кого вам стоит принимать в расчет. – Он снова развернулся и проследовал дальше к труповозке, припаркованной в углу стоянки.

Выждав несколько секунд, Бернадетт последовала за ним.


Рядом с автомобилем кучкой стояли несколько полицейских в форме. Подходя поближе и чувствуя на себе их взгляды, она снова надела темные очки. Полицейские говорили приглушенно, но она все же расслышала обрывки их разговора: «…втягивать в это дело федералов… крошка-блондиночка охотится за Гарсиа… вот муть, тоже мне хрустальный шар…». «Очень здорово», – подумала она. Вот и привычное приветствие от местной полиции: взгляды, перешептывания и покачивание головами. Стражи порядка прервали разговор, когда она подошла к фургону медэкспертизы, но глаз с нее по-прежнему не спускали. Бернадетт пошла на другую сторону труповозки. И уже когда зашла за машину, услышала сдавленный смех, потом раздался голос одного из копов:

– Утихомирьтесь, бабы. А то она мертвецов призовет. Нашлет их на нас, чтоб наши мозги пожрали.

«Ну это уж слишком! – подумала Бернадетт. – Да мертвецы с голоду подохнут, если их кормить вашими мозгами». Она встала рядом с боссом, тот разговаривал с одним из следователей-медэкспертов, здоровенным парнем с бритой головой.

– Мой оперативник, Бернадетт Сент-Клэр, – сказал Гарсиа медэксперту.

– Как дела? – поинтересовался тот и представился: – Сэм Харман.

Бернадетт пожала его руку, ее пальчики утонули в этой лапище.

– Хорошо.

– Слышал, вы хотите заглянуть ко мне в мешок, – сказал Харман.

– Будьте уверены.

– Тогда пойдемте.

Они с Гарсиа последовали за медэкспертом и подождали, пока он откроет заднюю дверцу труповозки. Громадный медэксперт по пояс залез в машину и стал там копаться. Стражи порядка так же кучкой перебрались поближе – посмотреть.

Гарсиа склонил голову и шепнул Бернадетт на ухо:

– Вам зрители не мешают, или хотите, чтобы я шуганул их отсюда?

Бернадетт сообразила, что Гарсиа ждал какого-то представления, но тут для него не место. Говорить ему об этом ей не хотелось.

– Мне все равно, – шепнула она. – Пусть смотрят.

– А вот и мы, – произнес Харман, вытаскивая голову из фургона. Он повернулся к Бернадетт и вытянул обе руки – ни дать ни взять врач, вручающий новорожденного.

Бернадетт вглядывалась в прозрачный пластик, натягивая перчатки. Она потянулась было, чтобы развернуть сверток, но вдруг отдернула руки, сняла темные очки и склонилась поближе к мешку.

– Черт!

– Что не так? – поинтересовался Харман. Взгляд его заметался между ее склоненной головой и свертком.

Бернадетт, не обращая на него внимания, уставилась на полицейских.

– Свяжитесь-ка лучше по радио с управлением. Пусть пришлют сюда побольше людей и вернут катера. Есть второй труп.

Один из полицейских – низкорослый крепыш с красным лицом – поставил ногу на задний бампер труповозки.

– Это рука вам про то рассказала?

– Вроде того. – Бернадетт кивнула головой на мешок в руках Сэма Хармана: – Эту отрезали у женщины.

Глава 5

Харман, осмотрев руку в пластиковом мешке, уставился на Бернадетт:

– Что вы несете?

– На указательном пальце, у основания ногтя, – пояснила она, вновь вешая темные очки на рубашку.

Харман еще раз склонился над мешком. И через несколько секунд:

– Сучье племя! Как мы могли это проглядеть?

– Что там? – спросил Гарсиа.

Она поплотнее натянула перчатки на пальцы.

– След розового лака. На ногте большого пальца – тоже. В том же месте. У основания ногтя. Покойная не слишком любила заниматься маникюром.

Крепыш-полицейский, покраснев, снял ногу с бампера.

– Подумаешь, открытие! Да может, судья, этот развратник, красил ногти лаком.

– Да, но на руке женское кольцо, – возразила Бернадетт.

– Она права, – сказал Харман. – Это рука толстухи – не толстяка.

– Плюс… – продолжила Бернадетт.

– Еще один плюс? – застонал Харман.

– Плюс эта рука вылежалась чуть больше, чем тело. Толстуху убили раньше толстяка. – Она взглянула на крепыша в форме. – Вы по запаху ее учуете еще до того, как увидите.

– Чушь, – сплюнул крепыш, повернулся и помчался к одной из патрульных полицейских машин. Распахнув дверцу, он скользнул на сиденье и подхватил рацию. Остальные полицейские разбежались по другим машинам.

– Пошли в лес, поможем им? – обратилась к боссу Бернадетт.

– Не затем я вас сюда привез, – вполголоса проговорил Гарсиа.

Бернадетт кивнула. Хватит вилять, пора заняться делом. Она окинула взглядом сверток. Рука ей была не нужна: не таскать же ее повсюду с собой. Драгоценность подошла бы – вещь более основательная, чем веревочные волокна. Убийца наверняка дотрагивался до кольца во время борьбы или когда отрубал руку, избавляясь от нее.

– Я бы хотела забрать кольцо, – обратилась она к Харману. – Провести кое-какие… проверки.

– Что еще за проверки?

– Она только что спасла тебя от позора! – резко бросил Гарсиа.

Санитары с тележкой прогрохотали по стоянке и остановились позади труповозки.

– У нас все готово, – сказал один из них.

Харман оторвал взгляд от мешка.

– Еще нет.

– Кольцо, – повторила Бернадетт. Они с Гарсиа и Харманом отошли от труповозки, давая возможность санитарам уложить в нее тело.

– Вы должны расписаться за него, – заявил Харман, вернувшись к заботам о свертке, который держал в руках. – А бумаги уже отправлены в Контору.

– Да вы здесь весь день проторчите, – сказала Бернадетт. – Можно мы ее отвезем? Сами доставим руку в вашу Контору?

Харман поднял взгляд от мешка и покачал головой:

– Не кошерное это дело. Я заранее отправлю кого-нибудь с рукой толстухи. Езжайте туда, оформляйте все, что вас попросят, и там забирайте кольцо.

– Кэт, вы знаете, где логово медэкспертизы? – спросил Гарсиа.

– Приземистое такое здание рядом с парковкой зональной больницы, – припомнила Бернадетт. – Похоже на зубоврачебную лабораторию.

– Все правильно, – кивнул Гарсиа.

– И как мы могли такое прозевать? – Харман повернулся и сунул мешок обратно в чрево труповозки. Санитары меж тем окружили его, и один из них спросил:

– Что прозевали?

– Заткнись! – рявкнул Харман. Он с силой захлопнул заднюю дверцу автомобиля и обратился к своей команде: – С места не сходить! Я должен кое с кем созвониться. – И направился к кабине машины.

Бернадетт, а за ней и Гарсиа отошли от труповозки.

– О чем вы думаете? – спросил он.

– Уверена, она окажется в лесу или реке. Выброшенная, как и обе другие.

– Рука судьи? Надеюсь, что вы правы.

– А разве не интересно будет, если тело женщины, когда его найдут, окажется так же ловко и аккуратно связано, как и тело судьи?

– Чертовски интересно!

– Тот, на севере. Судья. Женщина. – Бернадетт стянула перчатки и затолкала их обратно в джинсы. – Это уже трое… трое нам известных. Кто-то убил каждого из них. Отрезал у них правую руку. Зачем? Может, кто-то как-то оказался жертвой всех троих? Старомодная месть? Мы ведь думали про самосуд, когда говорили о судье. В двух других случаях может быть то же самое. Что у вас есть на убитого на севере?

– Хейл Олсон. У этого своя интересная история. Несколько лет назад был замешан в бандитском нападении и грабеже, которые вышли ему боком.

– Еще один плохой человек вроде Арчера.

– Если не считать того, что Хейл отсидел свой срок, в тюрьме обрел Бога и все такое. Очистился от содеянного по всем статьям. После отсидки отличался примерным поведением, имел на севере постоянную работу, вышел на пенсию и остался там.

– А если, скажем – ну просто в порядке отработки версии, – кто-то считал, что мистер Олсон, хоть и отсидел в тюрьме и сделался религиозен, все же не получил по заслугам? Если, скажем, к тому же убитая дама согрешила в чем-то и не получила за это должного возмездия? Может, была плохой мамочкой, издевалась над детьми? Может, мужа своего отравила? Что угодно! Если все это сложить, то что у нас получается?

– Простенькая арифметика. У нас получаются три мертвеца, которые отнюдь не были примерными гражданами. Вот только зачем руки отрезать?

– Зачем выбрасывать руки? Это вопрос посерьезнее, – возразила Бернадетт.

– Что вы имеете в виду?

– Почему бы не забрать их с собой в качестве необычных сувениров? Обычно так поступают. А иначе получается, что убийца считает руку чем-то ненужным. Мусором.

– Послание, – предположил Гарсиа. – Какой-нибудь символ?

– Может, дело вовсе не в самих руках. Ключ – в самом их отсечении, заявлении о содеянном ими, самодеятельном суде над ними.

– Это сужает круг, – хмыкнул Гарсиа. – Мы повсюду разошлем его словесный портрет: «Считает, что наделен правом судить других».

– Понимаю, – кивнула Бернадетт. – Описание, весьма подходящее для всех без исключения. Если не считать того, что можем и прибавить: «Знает, как вязать выбленочный узел».

– Встретимся у медэкспертизы. – Гарсиа повернулся и зашагал к своей машине.

Провожая его взглядом, Бернадетт услышала завывания сирен. Дополнительные патрульные машины спешно возвращались к заповеднику. Вновь надев темные очки, она устремила взгляд за автостоянку – на реку и росшие вокруг леса – и подумала: «Кто же ты такой? Почему правые руки?» Ей было известно, что надо сделать, чтобы получить ответы, вот только делать это не хотелось.


Медэксперт в лаборатории был худой, как палка от швабры, и высокорослый. Белый халат на нем болтался, а когда парень шагал, ткань пузырилась у него за спиной, будто парус на ветру. Пиджак на нем сидел бы получше, надень он его прямо поверх халата.

– Ну что еще такого вы сумеете, чего не можем сделать мы? Главный судебный медэксперт округа Рамси – один из лучших патологоанатомов в стране. О каких еще проверках вы тут говорите?

– В данное время мы не намерены раскрывать информацию, – отрезал Гарсиа.

Бернадетт, расписываясь, искоса бросила взгляд на босса. Оба оперативника сидели за столом заседаний и заполняли всякие официальные бумаги, а «палка от швабры» ходил взад-вперед у них за спинами. Находились они в передней части здания, в солнечной комнате. Лаборатория, где и проводилась вся работа, располагалась в задней части дома. И рука находилась там же.

«Палка от швабры» на мгновение перестал метаться, чтобы поправить очки на носу.

– Что вы хотите отыскать в этом кольце? Отпечатки? ДНК? – Он снова принялся вышагивать по комнате.

– Мы не желаем это обсуждать, – произнес Гарсиа.

Медэксперт возмущенно произнес:

– Федеральное высокомерие. Вот и все, что это такое.

– В этом деле все мы работаем вместе. – Гарсиа невозмутимо продолжил писанину.

– Вы являетесь сюда, ссыте мне на туфли и уверяете меня, что идет дождик. – Медэксперт повернулся и направился к двери, распахнул ее настежь и, уже переступая за порог, бросил через плечо: – Кольцо я принесу, но рука останется в лаборатории.

Гарсиа взглянул на Бернадетт. Та кивнула.

– Оставьте руку себе, – ответил Гарсиа.

«Палка от швабры» ушел, сильно хлопнув за собой дверью.

– Думаете, он валяет дурака? – сухо спросила Бернадетт и, швырнув на стол ручку, отодвинула кучу бумаг.

– Да пусть себе валяет, – отозвался Гарсиа. Щелкнув ручкой, он принялся разглядывать ее. Сбоку были обозначены адрес и телефон медэкспертизы. – У них свои фирменные ручки. Нам тоже надо бы завести такие. – Он сунул ручку во внутренний карман блейзера.

Бернадетт тоже взяла ручку со стола.

– А эта из общественной адвокатуры округа Рамси. «Здравое сомнение по здравой цене». Находчиво.

Гарсиа забарабанил пальцами по столу.

– У всех есть свои фирменные ручки. Нет, определенно нам тоже нужно себе заказать – целый ящик. Адрес, номер телефона, чем занимаемся.

– Нам ни к чему, чтобы люди знали, кто мы такие, где находимся и чем мы занимаемся.

– Это все старое ФБР, – отмахнулся он. – А мы – новое и улучшенное ФБР. Открытое. Какой подобрать слоган для наших ручек?

– «Форменная…» – начала она и тут же осеклась.

Гарсиа докончил за нее:

– «…банда раздолбаев». Это я миллион раз слышал. Стара песня. А как вам «Фуфлометы без рацухи»?

Она улыбнулась:

– Никогда такого не слыхала.

– А я такое всякий раз слышу от журналистов, когда мы лажаем по полной. К сожалению, когда мы лажаем, то всегда по полной.

– А все потому, что мы из сраного ФБР, – сказала она.

– Как бы это на ручке смотрелось? «Мы из сраного ФБР». Ни адреса, ни номера телефона – ничего. Одна только эта констатация факта. И если какой-нибудь паразит спросит, как мы выберемся из дерьма, подкинем ему ручку.

Она рассмеялась, и как раз в этот момент в комнату вернулся тощий медэксперт.

– Извините, что прерываю ваше веселье, – съязвил он и бросил на стол пластиковой пакетик размером с хороший бутерброд: – Отнеситесь к этому как ответственные федеральные служащие и не потеряйте кольцо.

– Благодарю вас, – выговорила Бернадетт, протягивая руку к пакетику.

– Между прочим, – сообщил «палка от швабры», – на внутренней поверхности имеется пара инициалов. Их можно не заметить. Весьма мелкие. Полиция сейчас выясняет, кто значится в сводках как пропавший. Нам крупно повезет, если чье-нибудь имя совпадет с этими инициалами.

– «Дэ» и «эс», – спокойно произнесла Бернадетт.

– Да-а, – разинул рот малый. – Как вы узнали?

– Никого с такими инициалами полиция не найдет, – заявила Бернадетт.

– Откуда вы знаете? – взвился «палка от швабры».

Гарсиа не сводил глаз с Бернадетт, пока та засовывала пакетик в карман куртки.

– Просто знаю, – наконец ответила она.


Выйдя из здания, и Бернадетт, и Гарсиа облегченно вздохнули, но ни словом не обменялись, пока не остановились на стоянке машин. Ветер стих, дождик перестал, однако становилось холоднее. Небо поблекло, будто в него плеснули грязной водой. В воздухе стоял гул машин со сплетавшихся поблизости автострад.

– Можно подумать, будто его попросили, не будет ли он любезен отрезать собственную руку и преподнести нам ее в подарочном мешочке, – сказала Бернадетт.

– Все мы трудно расстаемся с вещдоками, – возразил Гарсиа. – Я парня не виню. И потом, мы ему дали такое бестолковое объяснение – «проверки».

– Да-а… Похоже, вы правы. – Бернадетт сунула руку в карман куртки и нащупала пакетик с кольцом. В правом кармане у нее лежала перчатка с волокнами, она решила оставить их про запас, на тот случай, если с золотом ничего не выгорит. – Я в эти выходные буду на связи с копами и медэкспертами.

– Я могу за ними приглядеть. – Гарсиа достал ключи из кармана плаща. – И вас извещу, когда все пропавшие руки и тела будут обнаружены и запротоколированы.

– Вас не затруднит?

– Заканчивайте распаковывать вещи, а потом приступайте к своим занятиям. – Он подбросил ключи. – Какая-то помощь нужна?

В чем он хочет ей помочь? Бернадетт ответила так, словно имела в виду первое, домашнюю тягомотину, хотя и подозревала, что его больше вдохновляет второе.

– Не так уж у меня много барахла, что на работе, что дома.

– Вы минималистка?

– Неряха. Чем меньше того, в чем нужно наводить порядок, тем лучше.

– Это мне понятно, – вздохнул он. – Худшее, что я сделал в жизни, – это купил дом.

– Я буду дома. Если понадоблюсь, меня можно найти по мобильному. – Она повернулась и направилась к своей колымаге.

Гарсиа ухватил ее за рукав куртки:

– Кэт!

Она посмотрела на него:

– Да?

– Как вы… – Он оборвал фразу и отпустил ее рукав. – Позвоните мне в понедельник с самого утра. Раньше, если вы… э-э… если у вас что-то прояснится.

И десяти минут не прошло, когда она добралась через центр города до своего чердака – слишком мало времени, чтобы сообразить, с чего это Гарсиа так зациклен на ее способностях. Он не походил ни на одного из ее бывших прямых начальников, и она никак не могла понять, хорошо это или плохо. Прежние ее боссы не желали влезать в подробности – что и как она делает. Гарсиа иной: ему хочется самому посмотреть. Потому ли, что он верит в ее провидческий дар, или потому, что сомневается в его истинности? Она подозревала, что второе.

Глава 6

Оказавшись перед выбором: распаковывать вещи или выполнять служебные обязанности, – Бернадетт изо всех сил постаралась выбросить из головы все мысли о двух вещдоках. И пакетик с кольцом, и перчатка с волокнами были водружены на остроконечную деревянную подставку для фруктов – хлам, оставшийся от прежнего владельца квартиры. То и дело она бросала на них косые взгляды, словно не доверяла им полностью, но не хотела, чтобы ее любопытство было замечено.

Склонившись над картонной коробкой, она вытащила кучу укрытых полиэтиленом блузок на проволочных вешалках. Встряхнув их хорошенько, повесила в гардероб на металлическую рейку. Чудо, что совершенно случайно ей удалось обнаружить свою стереосистему. Гарри Конник[8] проникновенно пел «Даже мысль о тебе», пока она доставала из коробки очередную кофточку.

Содержимое следующей коробки было завернуто в газеты. Распаковав ее, она обнаружила тарелки, липкие от краски, и пнула коробку в сторону кухни. В ее квартире не было стен или перегородок, только ванна была отделена. Спальней служил чересчур большого размера выступ, торчащий из стены, к которому была прилажена винтовая лесенка, позволявшая забираться в постель с пола. Полатям этим недоставало лишь хорошего сена – вышел бы славный деревенский сеновал.

Кондо – ее первая покупка жилья. Им с Майклом часто приходилось переезжать, а потому дома они снимали. Он был свободным писателем и работу мог найти где угодно, зато ее служба заставляла их мотаться с места на место. Где бы они ни оказывались, всюду им удавалось как-то пристроить к месту деревенскую мебель ее родителей. Интересно, гадала она, уместно выглядела бы эта рухлядь в такой вот вызывающей обстановке: чердак с потолком под четыре метра, трехметровыми окнами, неотделанными кирпичными стенами внутри, мусоропроводом, вынесенным наружу, и трубами. Плюс – как быть с великом? Ей пришлось тайком поднимать его в грузовом лифте. Оставлять его на улице ей совсем не хотелось, и уж совершенно точно она не собиралась тратить деньги на место для него на стоянке для мотоциклов. Лучше, конечно, было бы купить нормальный дом с обычным гаражом. Поставив грязные тарелки в раковину, Бернадетт пробормотала себе под нос:

– Поддалась дурному влечению.


Самому же дурному своему влечению Бернадетт оказалась подвержена вместе с сестрой и ничего не могла с этим поделать. Обе они родились с таким даром и отточили его так, что он сделался прямо-таки сверхъестественным.

Сестры всегда были настроены на мысли друг друга: считалось, что у близнецов всегда так бывает. Их мать, хвастаясь перед товарками, говорила: «Я еще только пытаюсь сообразить, по какой кукле плачет одна, как другая уже идет и несет ее».

Развитие способности видеть окружающее глазами сестры показалось вполне логичным шагом. Они изо всех сил настраивались на чтение мыслей друг друга, когда в школе надо было решать задачки по математике. Скоро каждая уже видела тетрадку сестры, внутренним взглядом следя за ее рукой, выводящей ответ. Управлять видением было проще – легче прогонять и вызывать, – если близнецы занимались этим, держа в руках какой-нибудь предмет, принадлежавший одной из них. Такая принадлежность играла роль антенны.

Как-то Мадди, сидя в постели, делала записи у себя в дневнике, пока ее сестра была в коровнике. Почувствовав взгляд Бернадетт на странице дневника, Мадди оглядела комнату и заметила, что с ее туалетного столика исчезла щетка для волос. Вместо того чтобы покончить со шпионством Бернадетт, она, захлопнув дневник, пустила в ход обидный выпад – прием, которым близнецы очень старались овладеть. Силой воли Мадди не дала сестре читать свой дневник.

Случалось, они и договаривались совмещать то, что видела каждая. Раз осенним вечером, когда им было лет по четырнадцать-пятнадцать, Мадди оказалась на заднем сиденье «бьюика» с каким-то футболистом, а Бернадетт – в постели соседского парня. Девочки заранее обменялись друг с другом школьными колечками, а в условленный час извлекли их из кармашков, обратив ночь в сплошное неистовство.

Никогда и никому Бернадетт с Мадди не рассказывали о том, как далеко завела их способность совместного видения.

Способность эта изменилась навсегда в дождливую весеннюю субботу. Тогда они уже оканчивали школу. Отец заказал запчасти для трактора. В тот день к телефону подошла Мадди, и поставщик ей сообщил, что тормозные колодки поступили. Мадди грохнула кулаком по двери ванной.

– Где мама с отцом?

Из-за двери донесся голос Бернадетт:

– Пошли на мессу к четырем часам.

– Железяки к трактору доставили. Хочешь, поедем заберем их?

– Подожди минуточку, я сполоснусь. – Бернадетт сидела в ванне и брила ноги, при этом нещадно резалась. Мадди все эти женские штучки удавались лучше.

– Да они сейчас закроются.

– Подожди!

Для того чтобы вырваться в город, годился любой повод. Бернадетт выскочила из ванны и схватила полотенце, но было уже слишком поздно. Она услышала, как хлопнула входная дверь и их семейный «универсал» зашуршал шинами по дорожке.

Бернадетт вновь залезла в ванну и включила душ. Потянувшись в угол за шампунем, она заметила, что Мадди оставила на полочке свое покрытое мыльной пеной школьное колечко. Бернадетт взяла его, зажала в руке и держала, нежась под струйками воды. И вдруг брызги у нее перед глазами исчезли, а вместо них стремительно надвинулась стена из сверкавшего хромом металла. Бернадетт пронзительно закричала, захлебываясь водой.

За миг до удара Мадди почувствовала, что сестра видит тот ужас, который предстал перед ней в ветровом стекле. Она отторгла сестрино видение. Мадди не знала, что близняшка так решительно настроилась быть с ней вместе, что видение Бернадетт должно было перейти куда-то еще – и оно очутилось в глазах пьяного водителя. Мадди уберегла сестру от одной ужасной картины, только в обмен на другую, еще ужаснее. Бернадетт видела все из-за руля грузовика, убившего ее сестру.

После смерти Мадди дни в семье проходили как в тумане, и родители Бернадетт то ли не заметили перемены на лице оставшейся в живых дочери, то ли не придали этому значения. Сама Бернадетт не смогла объяснить, как это случилось или почему, зато она точно знала когда. В тот страшный день, выбравшись из ванны и глядя в зеркало, она увидела перемену в своей внешности. Ставший голубым левый глаз она сочла последним прощанием сестры.

Как раз на поминках по Мадди Бернадетт и поняла, что способность видеть глазами убийц останется у нее навсегда.

Хелен Смит, друг семьи, жившая в двух фермах от них, подошла к скорбящему семейству и положила на ладонь Бернадетт какое-то украшение.

– На счастье, – шепнула она и пошла дальше. Бернадетт опустила глаза и увидела браслет, который дарят на День матери. Каждый амулет обозначал ребенка и был сделан в виде фигурки мальчика или девочки, а на месте головы вставлен соответствующий гороскопу камень. Бернадетт насчитала восемь фигурок. Новорожденного малыша – он появился на свет всего несколько дней назад – еще не прибавили. С чего это Смит отдает такую драгоценность?

Бернадетт сжала браслет в ладони, и все исчезло перед глазами: цветы, толпа соболезнующих и собственный ее кулачок с зажатым в нем украшением. Она увидела чьи-то другие руки, вдавливающие подушку в колыбельку. Правую руку обвивал браслет – тот самый, который ей только что сунули в ладонь.

Через несколько дней в ритуальном зале состоялись другие поминки. Младенца Смитов нашел мертвым в колыбельке его отец, когда Хелен была на поминках по Мадди. Врачи объявили это несчастным случаем. О том, что она увидела, Бернадетт не сказала никому и постаралась не касаться браслета голыми руками, пока закапывала его на заднем дворе.

Она решила, что сможет использовать свой дар для дела, если будет благоразумна. На всем пути своего продвижения к тому, чтобы стать оперативником, с того момента, как поступила на отделение уголовного судопроизводства университета в Бемиджи, что на северо-западе штата Миннесота, и до того дня, как окончила академию ФБР в Квонтико, штат Виргиния, она держала в тайне свою необычную способность. Понимала: выбора у нее нет. Ведь на сайте Бюро в Интернете ясно было сказано: «Оперативные сотрудники ФБР не ждут, когда на них что-то снизойдет, и не испытывают телепатических озарений, обходя места только-только обнаруженных преступлений. Это захватывающий мир поиска и исследования – мир индуктивного и дедуктивного мышления, опыта раскрытия преступлений, а также знания особенностей поведения преступников, фактов и статистических вероятностей».

Бернадетт не приписывала своим способностям телепатических свойств и понимала: они не входят в число методов, дозволенных в Квонтико. Дождавшись, когда пройдут два года ее испытательного срока в ФБР, она все же решилась и воспользовалась своим видением для раскрытия дел об убийстве. Но и после того не призналась никому – даже Майклу.

У ее боссов, которые догадывались, что что-то происходит, хватало здравого смысла об этом помалкивать. Даже когда она раскрывала дела, начальство не желало знать, как срабатывает видение. А когда она устремлялась по ложному следу или выводила Бюро на задержание совсем не того, кого надо, то вышестоящие желали знать еще меньше.

Ее переводили, и когда она прибывала к новому месту работы в другой город, то чувствовала на себе пристальные взгляды. Стоило ей оказаться на месте преступления, как местные копы тут же присоединялись к хору слухов и преувеличений, скандальных рассказов о преступлениях, раскрытие или провал раскрытия которых приписывали ее сверхъестественному дару. В Луизиане болтали, будто она бродит ночью по кладбищам, общаясь с жертвами убийц. Ей представлялось, как она сидит на могильном камне и записывает ответы на вопросы: «Вы хорошо разглядели человека, который вас убил? Какие-нибудь особые приметы или привычки?»

Ей хотелось делами проложить себе дорогу в управление, занимающееся наукой о поведении людей, но вскоре выяснилось – ей ни за что не позволят и близко подойти к престижному подразделению. К просто чудаковатому оперативнику могли бы еще притерпеться, с Бернадетт дело обстояло хуже – она была странной и противоречивой.

Противоречия изматывали даже ее саму. Стоило ей обрести способность видеть глазами убийц, как взгляд стал туманиться и расплываться – так бывает, если смотреть сквозь покрытое мыльной пеной окно. Иногда ей виделись сцены из недавнего прошлого. Она могла оказаться очевидцем как убийства, так и не имеющих никакого отношения к делу событий из жизни убийцы. Если она начинала видеть мир глазами убийцы во время его ночных кошмаров, то ей виделись фантастические образы, словно из абстрактной живописи. Она могла сосредоточиться, и видение все равно подводило ее, а в реальности вдруг появлялось неожиданно после легкого прикосновения. Стоило ей воспользоваться своим даром, как он ее опустошал, ввергал в эмоциональные колодки убийцы, вызывая гнев, уныние или отчаяние. Чувства были столь же убийственны, как и люди, которых она преследовала.

Глава 7

– Голеньких толстушечек будем гнать, – бормотала Бернадетт, стоя в дверях своей новой ванной комнаты.

Вычурная душевая занавеска (еще одна бесполезнятина, оставшаяся от прошлого владельца чердака) представляла собой полотнище из винила, расписанное черно-белыми фигурами голых баб в самых различных позах – все как одна толстозадые и пышногрудые. Ни к чему ей всякий раз, когда она принимает душ, эти напоминания о собственном мальчишеском телосложении. Кроме того, край занавески покрылся темными пятнами – и уж они-то не имели к живописи никакого отношения. Насколько мерзкой осталась ванна от прошлого хозяина? Бернадетт подошла к занавеске, уговаривая себя не впадать в брезгливость из-за легкой плесени. Ей представилась сцена в ванной из фильма «Психопат» (одной из самых любимых сцен Майкла в кино всех времен) – и это она ломится в нее с ножом. Ухватившись за край занавески, она рывком ее откинула и облегченно перевела дух. Внутри ванны не было ни пятнышка, а от крана вверх, изящно выгнув шею, тянулся блестящий шланг.

Пробежав рукой по волосам, Бернадетт решила воспользоваться душем немедленно, невзирая ни на какие занавески, обляпанные толстушками. Стащив с себя одежду, она шагнула в ванну; поморщившись, взялась двумя пальчиками за край занавески и задернула ее. Включив душ, она долго стояла под струйками, позволяя горячим иголочкам массировать ей голову. Закрыв глаза, она напомнила себе о том, что ей предстоит сделать позже. Интересно, трудно ли будет отыскать субботним вечером открытую церковь?

Бернадетт, одетая в джинсы и трикотажную рубашку, сунула в кобуру пистолет и скрыла лицо за темными очками. Стоило ей выйти на улицу, как она убедилась, насколько быстро надвигалась ночь: никто бы и не заметил, какие у нее глаза. Сняв очки, она приладила их за край выреза рубашки. Хотя ветра и не было, явно холодало, и Бернадетт порадовалась, что отыскала в коробке с джинсами короткую кожанку. Сунув руку в карман куртки, она обнаружила там кожаные перчатки – тонюсенькие, словно второй слой кожи, они вполне укрывали теплом от кусачей вечерней прохлады, а толщины их хватало, чтобы избежать неожиданных видений.

Какой-то национальный праздник совпал с хоккейным матчем, а потому тротуары заполонила самая разношерстная публика: болельщики, втиснутые в форму любимых цветов, танцоры в пестрых народных костюмах, плавно скользившие в толпе. Когда Бернадетт проходила мимо кафе, откуда пахнуло мясом на угольках, желудок недовольно заурчал. Мясной дух завлекал, но с едой придется подождать. Она шла на выполнение задания, и тут лучше всего действовать на голодный желудок: одному Богу известно, что доведется на этот раз увидеть.

Бернадетт, шагая под уличными светильниками в виде старинных фонарей, украшенных свисающими цветочными корзинками, по замысловато переплетенным улочкам центра, миновала конторское здание и банкомат для обналички чеков. Впрочем, больше внимания она обращала на людей, а не на виды. Вероятно, в Ордуэй-центре исполнительского творчества шло какое-то театральное представление или концерт, потому что к хоккейной форме и саронгам добавились вечерние костюмы и платья. Бернадетт на ходу сунула правую руку в карман кожанки, нащупывая вещдоки, и облегченно вздохнула, обнаружив, что все на месте.


Солнце уже почти совсем скрылось, когда она оказалась возле католической церкви. Быстро идя по ступеням, она бормотала, обращаясь к массивным двойным дверям: «Умоляю, только не будьте закрыты». Взявшись за одну из ручек-шариков, она ее повернула и толкнула – деревянная плита со скрипом отворилась. Изнутри исходило тепло и золотистое сияние. Закрыв за собой дверь, Бернадетт пошла дальше. Разглядев купель у задней стены, она подошла и потянулась рукой к святой воде. Вспомнив про перчатки, стянула их, запихнула в кожанку, омочила пальцы правой руки, перекрестилась и вдохнула умиротворяющий запах ладана и горящих свечей. За минувшие годы она испробовала разные места для своих видений – от собственной спальни до поездок за город в поле. Лучше всего получалось, похоже, в церквях. Их толстые стены, высокие купола, затененные ниши, фигуры святых располагали к созерцанию и раздумью.

Впереди, поближе к алтарю, Бернадетт увидела двух пожилых женщин: молчаливые, с печальными лицами, они выполняли привычную работу, наводили порядок. Одна убирала горшки с цветами, пока другая водила взад-вперед щеткой по ковру. В почти пустой церкви поскрипывание валиков на щетке отдавалось громким эхо. Шаркая ногами, по центральному проходу храма прошла старушка в ветровке, надетой на домашний халат. На спине ветровки красовалось название какого-то бара: «Таверна „Пузан“. Пусть хорошие времена идут, качаясь». Леди из таверны подошла к высокой подставке справа от алтаря, зажгла две свечки и присела на скамью в переднем ряду. Бернадетт заметила, что на голове у женщины кружевная косыночка. Она вспомнила, как мать заставляла их с сестрой покрывать голову шарфами, крепко затягивая шелк в узел под подбородком. Бернадетт поднесла руку к горлу – горло сжималось всякий раз, как только она переступала порог храма.

Она расстегнула молнию на кожанке и прошла к боковому проходу. Услышав храп, она увидела старика в истертой до лохмотьев шинели и бейсболке, неуклюже сгорбившегося в заднем ряду. От него несло мочой и спиртным. Запах перегара вызвал еще одно детское воспоминание – пьянство отца. После смерти Мадди лучше не стало. Жуткие кадры домашнего кино закрутились у нее в голове: отец за кухонном столом с полной бутылкой виски, а по радио очередной Джонни Кэш[9] заунывно тянет какой-то похоронный напев; мать сидит в одиночестве в гостиной, смотрит телевизор, плачет и вяжет. «Не надо сейчас думать об этом», – уговаривала себя Бернадетт. Ей необходимо было освободить голову от собственной кутерьмы, чтобы дать дорогу чьей-то еще.

Она прошлась по рядам, сокращая путь, пока не оказалась на другой стороне церкви. Здесь она опустилась на колени, положив руки перед собой на спинку передней скамьи, и сложила их, переплетя пальцы. Закрыв глаза, прошептала молитву из пяти слов, которую уже привыкла произносить перед тем, как отправиться на поиск истины через глаза убийцы: «Боже, помоги мне видеть ясно».

Глава 8

Было время, когда Анна Фонтейн верила, что молчание – золото.

Когда их дочь сбежала из дому, муж вызвал полицию и громко орал, предсказывая худшее. Анна сидела в кресле-качалке на веранде и не произнесла ни слова, пока дочь не вернулась.

После того как их дочь задержали с рюкзаком, битком набитым пилюлями и травкой, да к тому же еще и с пистолетом, Джерри на чем свет стоял клял школу, полицию, а заодно и службу социальной защиты. Анна, свернувшись в клубочек на кровати, повторяла про себя молитвы и перебирала четки.

Целый час, который их дочь провела у судьи Стерлинга Арчера, Джерри заламывал руки в коридоре и в голос выражал надежду на милость системы наказания несовершеннолетних. Жена его молча сидела на стуле, бессловесно терзаясь и дивясь тому, что ее девочка так долго задерживается у этого противного толстяка судьи.

Месяцы спустя Джерри метался как угорелый, что-то бормоча, ожидая появления присяжных на процессе Арчера, обвиненного в совращении малолетних. Анна же будто приросла к скамье в зале суда, не говоря ничего. Когда огласили приговор, она не могла заставить себя выговорить ни слова в ответ на расспросы журналистов, предоставив мужу и другим семьям разносить в пух и прах оправдательное решение суда.

И только когда дочь их умерла, на Анну сошло прозрение: молчание не золото, оно – говно.

Один человек – пламенный, неистовый, нравственный мужчина – помог Анне обрести голос в защиту самой себя и справедливости для своей дочери. Теперь она раздумывала, не продалась ли она дьяволу, заговорив. Надо будет задать этот вопрос – и массу других, – когда он придет. Она будет говорить и сыпать вопросами, пока дыхание не оставит ее. Молчание перестало быть ей другом.


Она постаралась изобразить приветственный кивок, как только он приоткрыл дверь и просунул голову в палату.

– Анна?

Она с трудом разлепила веки.

– Ты пришел.

– Я же говорил тебе, что приду. – Он скользнул в палату, закрыл за собой дверь и встал рядом с кроватью.

Анна чувствовала, как у нее вновь смыкаются веки. Сквозь щелочки она видела, как он протянул к ней руку и потом подобрал пальцы. Подумала: «Мой герой и мой трусишка. Ты убиваешь, но боишься коснуться умирающей».

– Анна?

На этот раз глаза ее раскрылись пошире.

– Сплошной дурман. Накачали своими лекарствами.

– Хочешь, я приподниму кровать? – спросил он.

– Нет, – отказалась она.

Он кивнул на поручни кровати:

– Разве они не должны быть подняты? Давай я их подниму.

Она уже выдержала битву с сестрами из-за этого: с поднятыми поручнями она чувствовала себя как в западне.

– Оставь как есть.

– Тебе удобно?

– Для меня наконец-то подыскали хорошие лекарства. И почему хорошее говно приберегают под конец? – Она сглотнула, закашлялась и поморщилась.

Он поднес стул к кровати, поставил его и присел на краешек сиденья.

– Как твои дела?

Анна вновь закашлялась.

– Погано.

Он взял у нее с тумбочки чашку и ложкой вычерпнул из нее крошку толченого льда.

– Пить хочешь?

Анна заметила, что у него содрана кожа на костяшках пальцев, и от этого сделалось противно. Она отвернулась.

– Нет, спасибо. Мне хорошо. – Она стала перебирать четки, которые держала в руках. Это он ей их подарил, с ними она собиралась сойти в могилу.

– Убрать у тебя книгу?

Он заботливее, подумала Анна, чем ее муж и сыновья.

– И очки тоже. Со словами у меня беда. Голова болит. И кружится.

– Я их вот здесь положу, чтобы ты могла достать, – сказал он, вынимая очки из книги.

Лежа с закрытыми глазами, она ощутила, как подняли книгу с ее колен. Она знала, что он посмотрит, что она читает, и надеялась, что он одобрит ее выбор, в то же время ненавидя себя за то, что до сих пор ждет его одобрения. Есть в нем сила и стать, которые привлекли ее к нему и к его делу. Он убедил, что оно должно стать и ее делом. Джерри склонить себя не дал. Джерри не знал, как далеко она и этот притягательный человек зашли, и это ее радовало.

Она слышала, как он прошел по покрытому линолеумом полу, и вспомнила, как впервые увидела его. Его крупная фигура, уверенная походка вызывали уважение. Он нес себя, как какой-нибудь глава корпорации, опоздавший на заседание, которое сам же созвал: ему необходимо туда попасть, но он понимает, что без него не начнут. Анна услышала, как зашуршали шторы, открыла глаза и увидела, что он стоит, подавшись к окну. Света снаружи было совсем немного: ночь надвигалась быстро. Он отвернулся от окна и поднес книгу поближе к лицу. Анне на память пришли слова, и она произнесла их таким слабым голосом, что только они вдвоем его и слышали:

– «Если кто ударит кого железным орудием так, что тот умрет, то он убийца: убийцу должно предать смерти; и если кто ударит кого из руки камнем, от которого можно умереть, так что тот умрет, то он убийца: убийцу должно предать смерти».[10]

Речь ее прервалась кашлем. Он подождал, пока она перестанет кашлять, и закончил припомнившуюся ей фразу. Голос его звучал так же приглушенно, как и ее, но в нем чувствовалась властность. Он умолкал в одних местах, другие выделял голосом, который нес смысл слов, как река несет воду – мерно, деловито, неотвратимо. Ей казалось, что и она плывет, подхваченная его речью, на какое-то время забывая о боли.

– «Или если деревянным орудием, от которого можно умереть, ударит из руки так, что тот умрет, то он убийца: убийцу должно предать смерти; мститель за кровь сам может умертвить убийцу: лишь только встретит его, сам может умертвить его; если кто толкнет кого по ненависти, или с умыслом бросит на него что-нибудь так, что тот умрет, или по вражде ударит его рукою так, что тот умрет, то ударившего должно предать смерти: он убийца; мститель за кровь может умертвить убийцу, лишь только встретит его».[11]

Он опустил книгу.

– Анна?

Она, отвернувшись, всхлипнула:

– Да жива я еще, жива.

– Ты не должна так говорить. – Он вернулся к ее кровати и положил книгу на тумбочку. – Где Джерри с мальчиками?

Кажется, что проявляет вежливость, а скорее всего хочет избежать встречи с ее мужем и детьми.

– В столовой. Отправила их поесть чего-нибудь, они неважно питаются, того и гляди заболеют.

Он пересек палату и снова глянул на улицу.

– Тебя любят в семье, – произнес он.

– Они не смогли сделать для меня того, что сделал ты. Того, что ты сделал для моей девочки.

– Они старались. – Он свел руки за спиной и вернулся к ее кровати. – В них жива вера в систему – и это их подвело.

– Я что-то видела по телевизору. Копы всего не говорят.

– Не переживай из-за властей.

– Полиция меня не волнует. Времени не осталось волноваться из-за них. – Она помолчала, потом спросила: – Ты плакал по нему?

– Я плачу по ним всем. Отнимать жизнь надо с почтением и печалью. Это не должно быть временем торжества. Притчи подсказывают нам, как себя вести. «Не торжествуйте, когда враги ваши падают, и не позволяйте сердцу своему радоваться, когда они оступаются, а не то Господь увидит, и рассердится, и отвратит гнев свой от них».

Жадная до подробностей, она продолжила:

– Рука его. Ты что с ней сделал? В реку?

– В лес.

– Отлично! – Она одобряла, что он бросал части их тел в местах нехоженых и какое-нибудь животное либо рыба могли пожрать их. Ей доставляло удовольствие представлять себе, как вороны или карпы рвут на кусочки части тел грешников. Подходящий конец для их плоти. И библейский, и до дикости беспощадный одновременно.

Словно читая ее мысли, он заговорил словами послания Господа фараону, как записаны они в книге Иезекииля:

– «И выкину тебя на землю, на открытом поле брошу тебя, и будут садиться на тебя всякие небесные птицы, и насыщаться тобою звери всей земли.

И раскидаю мясо твое по горам, и долины наполню твоими трупами.

И землю плавания твоего наполню кровью твоею до самых гор; и рытвины будут наполнены тобою».[12]

– Прелесть, – прошептала она.

Он улыбнулся:

– Это и у меня одно из самых любимых мест.

Она задала вопрос, который должна была задать. Целый день она промаялась, лежа на больничной постели и угадывая возможные ответы.

– Он мучился?

– Да, – ответил он и добавил: – Ужасно.

От этих слов по всему ее телу прошла теплая волна. Она почувствовала, как приподнялись кончики рта. Как она может не торжествовать, если этот враг повержен? Разве может сердце удержаться от радости? Прямо из души вырвалось:

– Спасибо, что ты сделал это для меня.

– Я сделал это для всех нас.

– А что Крис? Ты сделаешь это для нее?

– Сегодня я встречаюсь с ней, после того как у нее окончится смена.

– Она достойный человек, – сказала Анна. – Тебе захочется ей помочь.

– Расскажи мне о ней побольше.

Анна задумалась на некоторое время, потом сказала:

– Пусть она сама тебе расскажет.

– Хорошо, – согласился он. – Тебе еще что-нибудь нужно или хочется?

– Да. – Она мысленно старалась подобрать слова, чтобы высказать свою просьбу. Спрашивая, она призналась бы, что сомневается в правоте того, что ему предстоит, и произнесла: – Епитимьи.

Он откликнулся, как ей показалось, быстро и с натужной живостью:

– Ступай к своему приходскому священнику, когда выйдешь из больницы. Кто у них там сейчас? Отец Тимоти, да? Он хороший человек.

– Перестань. Знаешь же, что я отсюда уже никогда не выйду. – Она поморгала, справляясь со слезами. – Нам с тобой обоим жариться на электрическом стуле.

Он оглядел верх тумбочки, заметил пачку салфеток, подхватил ее и сунул палец в щель на крышке. Пусто. Швырнул картонку обратно на тумбочку, похлопал себя по карманам блейзера, вынул носовой платок и протянул ей.

– Я же говорил тебе: не надо беспокоиться о законе.

– Я не боюсь копов. – Подняв руку, она вытянула из его руки полотняный квадратик. – Я тревожусь о своей душе. О наших с тобой душах.

– Я не сделал ничего дурного. И ты не сделала ничего дурного.

– Мне нужна уверенность. Мне надо иметь чистый список, прежде чем я… – Она прижала платок к губам, подавляя подступившие рыдания. Руки ее упали на одеяло: одна с зажатым в ней платком, другая – с четками.

Оба расслышали дребезжание катящейся по коридору тележки. Она следила за его взглядом, устремившимся на дверь. Чем ближе становилось грохотание, тем больше напрягались у него мышцы на шее и на скулах. Каталка миновала дверь, дребезжа, покатила дальше, и он успокоился. «Мой герой и мой трусишка. Боишься, что кто-нибудь войдет и застанет нас вместе. Раскроет нас».

Он вновь обратился к ней:

– Порой сложно постичь, отчего происходят такие вещи. У медицины свои границы. Нам нужно знать, когда тихо уступить и предоставить все в Божьи руки.

Ну вот, залепетал, по одной таская из своего запаса утешительные заклинания. У нее таких ни одного.

– Пригласи священника, чтобы исповедать мои грехи. Я должна рассказать священнику.

– Береги дыхание. Сохраняй силы.

– Я не могу умереть со смертным грехом на душе. Мне уже никогда не увидеться с дочерью.

Властный голос изменился. Следующие его слова были произнесены умоляющим шепотом с негромким рыком:

– Анна. Я прошу. Образумься. Стоит тебе признаться не тому человеку – и он нас выдаст. Все рухнет.

Сдаваться она не собиралась.

– Если ты мне его не позовешь, это сделает Джерри. Сегодня вечером мне нужен священник, пока еще не поздно.

Он взглянул на часы, висевшие над кроватью.

– Уже поздно. – Взгляд скользнул по памятной доске рядом с часами. – Сегодня суббота. И сегодня выходной. – Сложив руки, он положил их на край кровати. – Я буду молиться с тобой, Анна. Тебя это устроит? Давай оба помолимся. – Он закрыл глаза и склонил голову.

Она кашляла, осеняя себя крестным знамением. Четки перекатывались в ее пальцах, а в легких перекатывалось дыхание. Анна Фонтейн подумала: «Все это ради моей дочки, и теперь мне никогда не быть с ней вместе».

Глава 9

Бернадетт поднялась с колен и села на скамью. Глядя прямо перед собой на мерцавшие впереди свечи, она делала глубокий вдох и медленный выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Дыхательная гимнастика напоминала Бернадетт, что она – а вовсе не предмет, который она возьмет в руку, – управляет ее телом и чувствами. За рулем будет она, а предмет в ее руке станет попутчиком в поездке. Она будет наблюдать за тем видением, и в ее силах решить, когда ей достаточно и она насмотрелась. Езду она прекратит, выпустив из руки предмет. Потом настанет черед тяжкого труда: переработать увиденное, вычленив действия убийцы. Хотя загадочное проклятие видения наделяло ее представлениями, при анализе увиденного она полагалась на свои приземленные способности и полученные знания.

Опустив руку в карман, Бернадетт извлекла пакетик. Сквозь прозрачный пластик внимательно разглядела бело-золотую полоску металла с одиннадцатью крошечными бриллиантами. Некогда кольца на мизинцах предназначались для мужиков, не отличавшихся изысканным вкусом, но именно такие кольца стали покупать себе одинокие женщины. Назывались они «кольцами ДС», и носить их можно было на любом мизинце. Рекламу такого ювелирного изделия она видела и по телевизору, и в женских журналах. Звезды – актрисы и рок-певицы – унизывали ими себе пальцы. Большинство мужчин понятия не имели об этом зигзаге моды, зато она сразу распознала кольцо, когда медэксперт в заповеднике показал ей руку. Она покрутила пакетик, под разными углами рассматривая кольцо, пока не рассмотрела гравировку на его внутренней стороне. Ну вот и та самая аббревиатура – ДС. Она нахмурилась, стараясь вспомнить, что это означало, вспомнив, пробормотала: «Доступна и счастлива». Кольца были призваны восславить довольство женщины одинокой жизнью. Поднеся свободную руку к груди, Бернадетт нащупала кольца под рубашкой. Они были ее вдовьими драгоценностями: обручальное кольцо мужа и ее собственное, висевшие на золотой цепочке, которую она никогда не снимала с шеи. «Доступна и несчастна», – тихо-тихо выговорила она.

Раскрыв пакетик, она затаила дыхание, стараясь собраться, пока вытряхивала кольцо в правую ладонь. Сжала пальцы, зажав кусочек металла в кулаке и закрыв глаза. Бернадетт представила себе, что она чувствует каждый из бриллиантов в отдельности, стала мысленно отсчитывать один камешек за другим: «Один, два, три…»

Пересчет бриллиантов перестал прокручиваться в сознании и мгновенно сменился изображением. Бернадетт резко и непроизвольно вздохнула, словно пловец, ныряющий в озеро. Дрожь прошила ее – озеро оказалось холодным-холодным.


Пол и расовая принадлежность убийцы ясны. Он смотрит вниз на собственные руки, которые сложил вместе перед собой. Здоровенные белые кулачищи покрыты черными волосиками. Ей видны синие брюки у него на ногах и блейзер поверх темной рубашки. Не бог весть какое описание, но лучше, чем ничего. Он поднимает голову, стоя в нескольких дюймах от двери. Она больше обычной, а посредине ее разрезает надвое какая-то линия. Две половинки расходятся – это лифт. Он выходит, поворачивает налево и идет по длинному, слабо освещенному коридору. Стены коридора увешаны большими прямоугольниками – картинами или фотографиями в рамках, – но она не может разобрать никаких деталей живописи. Он движется так быстро, что картины смазываются в красочные пятна по стенам.

Останавливается у двери. Это квартира? Может, и нет – номера не видно. Поднимает кулак, чтобы постучать. Опускает руку. Поворачивает голову в сторону и подслушивает. Что он слышит? Снова поднимает руку и толчком распахивает дверь, быстро заглядывает в нее. Что это за место? Сразу не скажешь – слишком темно и далеко, ничего не разобрать. Он входит и оглядывается. Это не квартира – какая-то крошечная комнатка. Посреди каморки белый островок. Кровать. Он неспешно к ней подходит. Под одеялом лежит женщина. Длинные белокурые волосы рассыпаны по подушке. Бледным овалом – лицо. Глаз не видно – она их наполовину закрыла. Он склоняется ближе, тянется к ее лицу – жест сугубо интимный, – потом отдергивает руку. Наверное, не хочет ее будить. Все равно у женщины широко открываются глаза. Зеленые. Изумрудные пятнышки на белой коже. Бернадетт, как ни старается, не может рассмотреть никаких других черт лица.

Он обводит взглядом комнатку, видит оранжевый стул в дальнем углу, обходит край кровати и берет его в руки. Чудной он какой-то, этот стул: неказистый и казенный на вид. За тыквенным стулом раскинулись тыквенные занавески, а ниже – подоконник, заваленный квадратами и прямоугольниками. Книги? Фото? Поздравительные открытки? Он подносит стул к кровати и усаживается. Тянется к какому-то предмету мебели, стоящему возле кровати. Небольшой комод? Обычно в спальне такой не ставят. Он берет что-то с комода. Чашка и ложка. Вылавливает что-то из чашки и протягивает ей. Не берет. Бросает ложку в чашку и ставит на место.

Он вновь смотрит на женщину. Что-то такое лежит у нее на постели. Бусины почти такие же зеленые, как и ее глаза. Бусы? Его подарок? Рядом с бусами – книга. Он вынимает что-то из нее. Закладку? Кладет то, что вынул, на комод. Что же не так с этим чертовым комодом? Позади него какие-то другие фигуры. Вплотную к стене. Что-то светящееся. Что это все такое? Какая-то электроника. Взгляд его возвращается к постели. Мужчина поднимает книгу и смотрит на нее. Отпечатанные слова. Что же здесь написано? Слишком мелко – не разобрать. Да и света в комнате очень мало.

Он встает с книгой в руках и несет ее через комнату к окну. Держа книгу в одной руке, другой берется за шнур драпировки. Занавески расходятся, и он выглядывает наружу. Молодчина! А что снаружи? Где он находится? Смотрит вниз. Комната в нескольких этажах от земли. Не очень высоко. Где? Когда? Снаружи темно, но горят огни. Уличные огни. Огни машин. Учреждения сияют всеми окнами. Неоновая вывеска: «Бесплатная стоянка». Есть на вывеске еще что-то. Часть ее закрыта каким-то низким сооружением перед зданием, похваляющимся этой самой бесплатной стоянкой. Где стоянка дается как льгота? Он в городе. Каком городе? Миннеаполис? Прямо здесь, в Сент-Поле? К нынешнему времени убийца может быть где угодно. В городе, за пределами штата. Местность, которую он видит, ему незнакома. Никаких четких ориентиров. Взгляд его поднимается и уходит вправо от вывески. Две колонны. Небоскребы? Нет. Слишком узкие. Памятники?

Он отворачивается от окна, подносит книгу ближе к глазам. Все равно большую часть текста не разобрать – очень мелкий шрифт. Название книги или главы, напечатанное наверху страницы, вполне различимо. «Числа». Что это за книга? Справочник какой-нибудь?

Закрыв книгу и положив ее на комод, он идет к женщине. Кладет книгу на комод. Возвращается к окну. Смотрит на улицу. Разворачивается, опять подходит к кровати. Смотрит на свою подружку. Она что-то говорит. Умолкает. Наверное, слушает его болтовню. Ее губы снова пришли в движение. Что-то происходит. Он смотрит на комод. Берет что-то. Это коробочка. Затем кладет ее обратно. Что-то ищет. Ощупывает одежду. Вынимает что-то белое – должно быть, платок или галстук. Она берет его.

Смотрит через всю комнату на стену, противоположную окну. Закрытая дверь. Может, кто-то постучал. Снова переводит взгляд на бледный овал в окружении белокурых волос. Теперь смотрит поверх нее. Стена позади кровати. На ней что, зеркало? Боже, прошу тебя, пусть над кроватью будет зеркало. Часы. Так, сколько сейчас времени, любовничек? Цифры невозможно разобрать. Должно быть, римские. Все эти «I», «V» и «X» сливаются вместе. Положение стрелок. Восемь часов? Нет. Девять. Он что-то еще читает на стене. Крупные слова, написанные на белой дощечке. «Сегодня суббота».


Бернадетт стало трудно дышать, она непроизвольно разжала руку. Видение исчезло. Открыв глаза, она подняла руку и посмотрела на часы. Девять часов. Девять часов в субботу. Пользуясь пакетиком как защитой, она подобрала кольцо со скамьи, сунула завернутую в пакет драгоценность в карман, вскочила с места, прошла по ряду, срезая путь, и выскочила из церкви. Затем сбежала по ступенькам церкви и помчалась по улице, натягивая на ходу перчатки.

Видение происходило в реальном времени. Если заскочить в машину и проехаться по городу, то, может, ей и повезет. Она увидит эти башни где-нибудь в двух слившихся воедино городах. Она остановилась на перекрестке и в ту же секунду поняла, насколько опустошенной себя чувствует. На этот раз пришлось круто. Бернадетт оперлась рукой о фонарный столб. Внутри у нее вздымались чувства убийцы – причудливое сочетание удовлетворения, разбавленного чем-то еще. Страхом? Нет. Страх – это слишком сильно. Беспокойством. Он обеспокоен, хотя и совсем немного. Преобладает чувство удовлетворения, и это самодовольное ощущение, полученное от убийцы, вызвало у нее тошноту. Нетерпеливо дожидаясь зеленого светофора, она сумела успокоиться, отдышалась. Перед ней по ночной улице неслись легковушки и грузовики. Вновь уловила она запах жареного мяса. Взглянула через улицу на ресторан, откуда исходил этот аромат. «Вагон-ресторан „Микки“» – гласила неоновая надпись, установленная на крыше вагончика. А над ней тоже неоном: «Бесплатная стоянка». По спине Бернадетт прошелся холодок – а вместе с ним и постижение. Убийца видел не пару памятников, когда смотрел в окно. Она оглянулась через плечо на здание, в котором сама только что была. А вот и они, высятся по обе стороны церкви – колокольни-близняшки.

Глава 10

Загорелся зеленый, и Бернадетт бегом бросилась через улицу к вагону-ресторану «Микки». Обернувшись, она остановилась на углу, стоя спиной к ресторану. Где, черт побери, она плутает? Спокойно, спокойно, соображай. «Микки» – на Седьмой улице, у улицы Святого Петра. Из какого же здания он смотрел на ресторанную вывеску? Из какого окна? Был он в нескольких этажах над землей. Она посмотрела направо и на противоположной стороне увидела Детский музей Миннесоты. Нет. С этой точки он смотрел бы на вывеску «Бесплатная стоянка» сбоку.

Наискосок от ресторана располагался Центр службы по делам несовершеннолетних округа Рамси. В здании окружной конторы, наверное, полно неказистой казенной мебели. Оранжевая обивка как раз подходит. «А не молод ли убийца?» – подумала Бернадетт. Руки у него были крупные, так что если он подросток, то должен быть очень крупнотелым. Бернадетт молилась, чтобы это не был пацан. И в то же время приходилось признать, что это заманчивая версия. Арчер насолил многим ребятишкам, один из них вполне мог пойти по его следу, а после – по той или иной причине – оказаться в центре несовершеннолетних. Впрочем, не все из ею увиденного вяжется с такой тревожной версией. Что делает женщина, прикованная к постели, в детском приемнике? Или женщина – это девочка-подросток? Воспитатели центра не позволили бы мужчине находиться наедине с девочкой в ее спальне, если только, конечно, это не делается как-то шито-крыто. Тогда что за справочник? Или это учебник по математике? Бернадетт решила проверить, что видно из центра несовершеннолетних.

Рванув наискосок через перекресток, она едва не попала под колеса легковушки. Водитель надавил на сигнал. А она стояла на углу и смотрела на вагон-ресторан, потом повернулась кругом, и ее взгляд остановился на окнах, светлыми точками обозначавших детский приемник. Ракурс не тот: он смотрел на вывеску хоть и сверху, зато прямо перед собой.

Одноэтажные домики на Седьмой в западной части города (прямо через дорогу от вагона-ресторана) слишком низки. А что за ними, на улице Святого Петра? Движение машин снова усилилось. Дождавшись зеленого сигнала светофора, Бернадетт еще раз перешла улицу и побежала по тротуару по улице Святого Петра – мимо банкомата, пустой витрины магазина, ресторана с тайской кухней и наземной автостоянки.

Вот она, прямо за стоянкой, больница. Женщина в постели была пациенткой. Это объясняет наличие казенной мебели. Ей припомнилось, как мастерски была отсечена рука судьи. Может, ампутацию осуществил хирург либо кто-то имеющий доступ к хирургическим инструментам? А та книга, которую он читал, «Числа», может, какой-нибудь медицинский справочник, что-нибудь связанное со статистикой больных? А жест, когда он протянул к ней руку? Может, он медик, заглянувший от нечего делать к пациентке?

Зажегся светофор – она зашагала по переходу. На какую улицу она попала? По ее прикидкам, должна быть Восьмая. Сверилась с указателем. Ну конечно же, нет. Тогда бы это отвечало здравому смыслу, а улицы в Сент-Поле всегда были с ним не в ладах. Это Биржевая улица. Пробежав с полквартала, она оказалась перед главным входом больницы, встала лицом к зданию, запрокинула голову и смерила взглядом его полную высоту. Насчитала пять этажей. На каком из них был он? Бернадетт решила было позвонить Гарсиа и попросить помощи, но потом передумала – слишком рано. Все может вылиться в пустые хлопоты, погоню за призраком. Вот что: она пойдет в больницу, где ее мало что будет отвлекать, попробует найти тихий уголок и еще разочек глянет на свет глазами убийцы, прежде чем бегать вверх-вниз по больничным коридорам.

Гром грянул над головой, и Бернадетт почувствовала, как упали капли дождя. Она быстренько распахнула стеклянную дверь и вошла в вестибюль. Позади нее разверзлись небеса и дождь хлынул стеной.

Внутри, справа от себя, она увидела сувенирный ларек и стойку с кофеварками, и то и другое закрыто. Прямо перед ней стояла пара кушеток. Слева – место ожидания побольше. Бернадетт прошла дальше и обвела взглядом это помещение. Еще кушетки. Приставные столики. Кофейные столики. Ложный камин. Стеллажи от пола до потолка почти без книг. Одна стена была сплошь в окнах, выходивших на выгнувшуюся подковой подъездную дорожку к больничному входу.

На одной из кушеток лицом к окнам расположился темноволосый мужчина. Он сидел, положив ноги на кофейный столик. На нем были синие штаны, какие носит медперсонал, на коленях у него лежала раскрытая книга. Бернадетт внимательно оглядела его руки: довольно крупные и волосатые. Запустив руку под полу кожанки, она нащупала пистолет в кобуре, заткнутый за пояс джинсов. Мужчина оторвался от чтения, чтобы взглянуть на часы, и посмотрел в окно. Бернадетт решила, что он поджидает машину, которая должна его забрать. Что он читал, ожидая? Он поднес книгу ближе к лицу, и она по обложке увидела, что это никакой не медицинский справочник. «Нежданный турист» Анн Тайлер,[13] вот что за книга. Бернадетт перевела дыхание и убрала руку с пистолета. Неужто она и впрямь думала, будто убийца станет сидеть дожидаться ее прямо за дверями больницы?

Она подошла к кучке обычных для кафе столиков, расставленных перед сувенирным ларьком, опустилась на стул, сняла перчатки, бросила их на столешницу и, запустив руку в карман, достала пакетик с кольцом. Мысль прихватить еще и пакетик с волокнами веревки казалась заманчивой, но Бернадетт решила обойтись тем, что уже опробовано. Такой случай выпадал, и времени сосредоточиться у нее нет. Она надеялась, что ей все же удастся взять его на прицел.

Глубоко вдыхая и медленно выдыхая, Бернадетт тряхнула пакет. Кольцо выпало на правую ладонь. Она крепко закрыла глаза, сжав кольцо в ладони, и произнесла свое пятисловие. Пока она сидела, погруженная во мрак, звуки больницы и городских окрестностей заполняли ее слух: дребезжание каталки по коридору; женский голос, перечисляющий рентгеновские снимки; отдаленное завывание сирен; грохочущие раскаты грома; музыка – Боб Дилан пел по радио, из раннего «Собирается дождь проливной» – отличный аккомпанемент ливню снаружи. И в то же время в ноздри вливались, пробираясь до самого горла, больничные запахи: обеззараживающий раствор; столовская стряпня – нечто жареное с луком; кофе – крепкий и черный.

Кофе и гитары стали блекнуть.

Снова те же волосатые руки. Держат раскрытую книгу, а сам человек стоит. Впрочем, книга не та. Поменьше. Еще какой-нибудь справочник? Подробности разобрать не получается. Он переворачивает страницу. И опять текст слишком мелкий, чтобы она могла прочесть. На этот раз нет никаких крупных названий глав или разделов. Он садится, не выпуская книгу из рук. На что садится? Стул. Перед ним еще два таких же. Какого цвета? Того же, что и тогда: ядовито-оранжевого, как сироп от кашля. Он должен быть в той же комнате, в палате женщины. Снова перевернул страницы. Подносит руку к глазам. Волосатое запястье с часами. Как и с настенными часами, разобрать цифры она не может – только положение стрелок. Работает в реальном времени. Здорово. Он кладет раскрытую книгу себе на колени. Синее на его ногах может быть форменными брюками медперсонала. Или джинсами. Теперь он снова стоит, держа перед лицом раскрытую книгу.

И вдруг – сплошная чернота. Будто выключатель – щелк. Она ждала, не открывая глаз. Ждала. Ничего. Все так же черно. Он уснул, или сознание потерял, или умер, или, что вероятнее всего, связь оборвалась, потому что она истощила себя. Рука покрепче сжала кольцо.

– Вернись ко мне, – прошептала Бернадетт.

Ничего. С тем же успехом можно сидеть в чулане с мешком на голове. Она попусту теряет время. Бернадетт открыла глаза, но по-прежнему видела одну черноту. Бросив кольцо в пакетик, она сделала глубокий вдох и медленно выпустила воздух. В глазах прояснилось. Она убрала пакетик обратно в карман, встала, взяла со стола перчатки и надела их. Время действовать обычным способом.

Взгляд ее метался между больничными обозначениями и стрелками, указывающими, что где. Приемный покой. Касса. Столовая. Часовня. Справочное бюро. Три лифта. Бернадетт направилась по главному проходу, который рассекал вестибюль надвое, и нажала кнопку вызова «вверх». Она успела трижды пройтись взад-вперед перед дверями, пока дверцы среднего лифта разошлись и она вошла в кабину. Следом за ней вошли две женщины в униформе. Одна нажала кнопку четвертого этажа. Бернадетт подняла руку и замешкалась, соображая, какой стратегии следовать. Начнет сверху, переходя все ниже и ниже. В южной стороне больничного здания расположены палаты, окна которых выходят на вывеску «Бесплатная стоянка». Она сузит радиус поиска, выбрав нужный этаж на южной стороне, сверяясь по ракурсу, с которого вывеска видна из окон. После этого останется только, заглядывая в каждую палату, отыскать ту, в которой лежит больная блондинка, за которой ухаживает темноволосый мужчина.

– Вам помочь? Вы что-то ищете? – спросила одна в униформе.

– Все в порядке. – Бернадетт нажала кнопку пятого этажа. Дожидаясь, пока лифт поднимет ее, она попыталась разобраться в эмоциональном состоянии убийцы. Он был спокоен. Умиротворен. Это бесило ее – и тревожило. Он только что убил двух людей, а чувствует себя так же расслабленно, как человек, выходящий из горячей ванны с гидромассажем.

Глава 11

Верхний этаж больницы Бернадетт исключила быстро – слишком высоко. Из окон на пятом этаже она видела вывеску целиком – не только надпись «Бесплатная стоянка», но и «Вагон-ресторан „Микки“». Она спустилась на один этаж по лестнице, нашла в конце коридора свободную палату и скользнула за дверь. Подойдя к окну, раздвинула занавески. Сквозь сильные струи дождя были видны неоновые вывески и уличные огни, фары движущихся по центру машин. Четвертый этаж – попадание в яблочко: вывеска и церковные колокольни-близняшки выглядели так, как она видела их его глазами.

Бернадетт вышла из палаты и окинула взглядом оба конца коридора. Ей не хотелось, чтобы ее остановили: тогда придется объясняться или даже пойти на крайность – потрясать удостоверением ФБР. Действуй она сама по себе, у нее не возникло бы даже желания кого-то о чем-то расспрашивать. Эта ниточка все еще могла вести к провалу. В одном конце коридора она заметила слесаря, склонившегося над больничной тележкой. В другом конце стояли две медсестры и, судя по всему, были поглощены разговором.

Следующая палата была закрыта, но Бернадетт расслышала там шум – мужской голос. Набрав в грудь воздуху, она нащупала пистолет и осторожно приоткрыла дверь. Пожилой мужчина был один в палате и спал, в то время как из стоявшего напротив кровати телевизора доносился рев, сопровождавший бейсбольный матч. Она глянула на счет: под куполом Метродома команда «Твинз» делала котлету из «Анахейма». Бернадетт тихонько отошла от палаты, сняла руку с пистолета и повернулась, чтобы следовать по коридору дальше.

Дверь соседней палаты была открыта настежь. Она встала в дверном проеме. Простыни с постели убраны, свет выключен. Палата пустовала всю ночь. Не успела она продолжить свой путь по коридору, как кто-то тронул ее за плечо. Бернадетт вздрогнула и обернулась – медсестра. Она попалась.

– Приемные часы закончились. – Медсестра была немного выше Бернадетт и вдвое ее шире. Руки от плеч свисали у нее окороками для пикников, голос сиплый. Было похоже, что она целый день орала на людей и сейчас не собиралась проявлять жалость. Большим пальцем она ткнула в какой-то указатель на стене у себя за спиной: – Вы должны уйти.

Бернадетт украдкой бросила взгляд на следующую палату. Дверь была приоткрыта, но ни больного, ни посетителей видно не было. Наверное, очередной пустой номер. Больше терять попусту время и осторожничать она не собиралась. Бернадетт выхватила удостоверение:

– Я из ФБР. Агент Бернадетт Сент-Клэр.

У медсестры глаза полезли на лоб, когда она рассмотрела удостоверение.

– Что это у нас происходит?

Бернадетт убрала удостоверение.

– Мне нужно проверить палаты с этой стороны коридора. Пока я займусь этим, вы будьте любезны достать мне список всего персонала, работающего сегодня вечером. Медицинского персонала – врачей, сестер, санитаров.

Медсестра прищурилась:

– А зачем вам это все?

– Я не вправе разглашать сведения. Это часть федерального…

Медсестра перебила:

– Федерального законодательства о праве больных на неприкосновенность частной жизни. Слыхали о таком? Я не уполномочена что-либо передавать и не позволю вам никого высматривать. Вам следует обратиться в понедельник в дирекцию.

– Это не может ждать до понедельника.

Медсестра уперла кулаки в бока.

– Убавьте-ка звук. Тут вам больница.

– Дайте мне поговорить со старшей сестрой.

– Она перед вами.

– У меня нет времени для дурацких шуток!

– Если вы не утихомиритесь, я вызову охрану. – Женщина скрестила свои окорока на груди. – Откуда мне известно, что эта ваша ксива настоящая, а вы и впрямь коп из ФБР? Думаете, стоит вам помахать у меня перед носом своим удостоверением, как я, бах-трах, и вручу вам кучу сведений про персонал и позволю беспокоить больных? Вот что, приходите сюда в понедельник со всеми необходимыми бумагами и ступайте по надлежащим каналам. – Потом она добавила, повысив голос до той же громкости, что и Бернадетт: – А теперь прошу вас уйти отсюда!

Бернадетт заколебалась. От препирательства с окорокорукой в коридоре толку не будет. Может, ее удалось бы уговорить, если посидеть с ней по-хорошему. Она снизила голос до шепота:

– Это на самом деле важно, и у меня нет времени. Мы можем где-нибудь переговорить?

Медсестра разъяла окорока и указала на комнату медсестер:

– Сюда.

Бернадетт взглянула на бирку у нее на груди:

– Спасибо, Марсия.

Пока они шли бок о бок, сестра сама принялась выпытывать:

– А что случилось-то? Мертвый судья? В новостях только об этом и говорят. По телевизору сказали, что ФБР ведет расследование. По-вашему, кто-то из больницы замешан?


Перепуганный мужчина высунул голову из-за двери в больничную палату Анны Фонтейн. Бросил взгляд в глубь коридора и с облегчением разглядел удаляющиеся спины медсестры и опера из ФБР. «ФБР! Во что этот мерзавец втянул мою жену?»

– Па-а-ап! – раздался у него за спиной писклявый голос.

– Заткнитесь и оставайтесь тут, – бросил Джерри Фонтейн сыновьям, не поворачивая головы. Это был обрюзгший, круглолицый, с русыми редеющими волосами, зачесанными на макушку, мужчина.

Выскользнув из палаты, он, сопя, направился к лестнице. Глянув напоследок через плечо и увидев, как обе женщины вошли в комнату отдыха для медсестер, он открыл дверь и, сильно топая, стал спускаться по лестнице. Джерри припомнил, как этот мерзавец говорил, что намерен бывать на всех вечерних службах в больничной часовне, а потом отправляться по другим делам.


Джерри увидел его стоящим возле часовни: беседует себе с дамой, совершающей богослужение в больнице, и улыбается. Джерри не верил этой подлой улыбке, все в облике этого человека было ему не по нутру. Змей слишком хорош собой, чтобы оставлять его наедине с впечатлительной, слабой женщиной вроде Анны. Из часовни быстро выходили и другие молящиеся. Как только толпа в коридоре рассеялась и здоровяк оказался в одиночестве, Джерри тут же окликнул его:

– Эй!

Тот резко обернулся:

– Джерри! Что стряслось? Анна…

Схватив здоровяка за плечо, Джерри толкнул его обратно в часовню, убедился, что дверь плотно закрылась за ними, и оглядел помещение, убеждаясь, что никого, кроме них, там нет.

– Какого черта вы оба натворили? У Анны на этаже опер из ФБР.

– Что?

Краем ладони Джерри отер выступивший на лбу пот.

– Я слышал, как она базарила с сестрой.

– И с чего вы решили, что это имеет какое-то отношение ко мне и к вашей жене?

Джерри потер взмокшие ладони о брюки, чувствуя, как пот скапливается у него под мышками. «Как бы не утонуть в собственной влаге», – подумал он.

– Она требовала личные дела персонала и что-то еще. Всего я не уловил.

– Кто-то из работников больницы, должно быть, погорел.

– Выходило так, будто это как-то связано с судьей. – Джерри подошел поближе. – Так что помоги мне Бог, если вы имеете какое-то отношение к смерти этого жирного насильника и втянули во что-нибудь мою жену…

– Потише, пожалуйста.

Дальше Джерри задавал вопросы шепотом, в глубине души надеясь, что мерзавец соврет ему. Он не хотел влезать в это дерьмо.

– Это сделали вы? Как к этому причастна моя жена?

Сам-то мерзавец ставил вопросы таким спокойным голосом, с такой снисходительностью, что Джерри хотелось врезать ему кулаком в пасть.

– Как она выглядит, эта агент из ФБР? Вы ведь сказали «она», верно? Как выглядит эта женщина? Вы можете мне ее описать?

Джерри отвечал, запинаясь, а сам все время думал: «Какое, черт возьми, отношение к чему бы то ни было имеет то, как выглядит эта женщина?»

– Н-не… Не видел я ее лица. Сзади она кажется крошкой: худющая, блондинка, стрижена коротко.

– Как одета?

– Как одета? Кожанка с джинсами. А что?

– По-вашему, это похоже на агента ФБР? Да будет вам, Джерри! Уверен, вы что-то перепутали в их разговоре. Готов спорить, вы услышали, как они сплетничают про то, что сегодня видели в новостях.

Джерри шагнул назад, моргнул и задумался над его словами. Потом он вытер коротким рукавом рубашки вспотевшую верхнюю губу и неуверенно проговорил:

– Да нет. Я уверен…

– Вы все взвинчены из-за Анны. Возвращайтесь наверх и позаботьтесь о жене и детях. Выкиньте из головы то, что вам показалось и что вы слышали.

Джерри направился к двери и взялся за ручку.

– Надеюсь, вы правы. – Уходя, он оглянулся через плечо и увидел, что засранец все еще там, стоит и смотрит в коридор через окошечко в двери часовни. – Понос курячий! – буркнул Джерри и пошагал обратно к палате, где лежала его жена.


Посиделки Бернадетт с глазу на глаз с окорокорукой оказались пустой тратой времени. У медсестры на все был один и тот же ответ: «Приемные часы кончились, так что выметайтесь». Идя обратно по коридору, Бернадетт спиной чувствовала на себе ее взгляд, пока не оказалась в кабине лифта, едущего вниз. Бернадетт оперлась одной рукой о поручень и закрыла глаза. Два сеанса с кольцом извели ее – ноги как ватные, пустой живот ноет. Просто необходимо что-нибудь поесть и лечь спать.

Почувствовав, что кабина встала, и услышав, как расходятся двери, она открыла глаза. Она была готова к тому, что ее будет поджидать свора охранников, но никто не появился. Повернув от лифтов направо, Бернадетт пошла к выходу, раздумывая, не попробовать ли в третий раз. Но она сомневалась – потянет ли. А церковь сейчас уже закрыта? При такой усталости ей необходима именно безмятежная обстановка храма. Она остановилась, придерживая рукою дверь, и выглянула наружу. Мысль о том, что придется шлепать под дождем в поисках церкви, изводила ее. В больнице есть часовня – может, это сгодится? Нет. Ей требовалось только настоящее. Бернадетт раскрыла дверь и ринулась сквозь дождь обратно к церкви.

Глава 12

Крепко-крепко закрыв глаза, Бернадетт уперлась локтями в колени и уткнулась лицом в ладони. Она была не в силах заставить себя еще раз проделать это, не в силах была заставить себя стянуть перчатки, сунуть руку в карман и вынуть пакет. Она измотана до чертиков. Третий раунд с кольцом выпотрошит ее к завтрашнему дню до невозможности, а ей хотелось в воскресенье поработать над этим делом. Открыв глаза, она выпрямилась на скамье, собираясь уйти, и потерла виски, чувствуя, как начинает болеть голова. Надо что-нибудь съесть, постараться уснуть и завтра взяться с новыми силами. Звонок Гарсиа может подождать двенадцать часов.

Напоследок Бернадетт еще раз глянула в глубь церкви. Поначалу, вернувшись сюда, она удивилась, обнаружив, что храм все еще открыт, а женщины по-прежнему наводят чистоту. Прислужницы алтаря тихо скрылись, пока она сидела с закрытыми глазами, – наверное, убирают свой инвентарь, вскоре надо будет закрывать лавочку. Бернадетт велела себе уйти прежде, чем прислужницы выпихнут ее вон. Раскат грома сотряс церковные стены, напомнив ей, что снаружи бушует непогода.

Одновременно с очередным ударом грома ее плеча коснулась чья-то рука. В ряду позади нее стоял высокий мужчина в монашеском одеянии, с капюшоном, скрывавшим его лицо. Бернадетт не ожидала встречи со священником в столь поздний час.

– Что? – непроизвольно вырвалось у нее, и она тут же прибавила более уважительно: – Да, святой отец?

– Извините, что напугал вас, дочь моя.

– Не за что, святой отец. Это мне надо извиняться за то, что так припозднилась. – Повернувшись, она стала выбираться из ряда. – Сейчас же оставлю вас в покое.

– Подождите, – произнес священник.

Бернадетт застыла. Оглянувшись, она с ужасом увидела, что он вышел из своего ряда и теперь скользит вдоль скамьи, подбираясь к ней с правой стороны.

– Святой отец, я в общем-то не собиралась…

Левой рукой он повелительно указал ей на деревянную лавку:

– Присядьте. Прошу вас. У вас взволнованный вид.

Бернадетт уже открыла было рот, чтобы ответить, но не решилась что-либо сказать. Она медленно опустилась обратно на сиденье, молча проклиная себя за то, что так задержалась. Насколько она понимала, священник наблюдал за ней из ризницы во время первого ее посещения. Теперь она опять пришла, и он счел себя обязанным утешить ее. Того хуже, если его позвали уборщицы, попросив сделать что-нибудь с сумасшедшей, которая то и дело заскакивает в церковь в такое позднее время. Священник сел рядом, Бернадетт старалась на него не смотреть.

– Что привело вас сюда в этот вечер?

– Святой отец… – Голос ее сорвался. Она уже много лет не оказывалась рядом со священником, и его присутствие вызывало у нее чувство неловкости. Она всегда чувствовала себя виноватой в том, что пропускала службы, хотя заходила в церковь, чтобы следить за своими видениями. Ну и теперь вот попалась священнику за этим занятием. И в то же время ее словно тянуло к нему. От него пахло ладаном – этот запах возвращал ее к детским воспоминаниям.

Он спросил:

– Что тревожит вас, дочь моя?

Голос низкий, глубокий, его торжественные нотки задевают еще оставшиеся струнки веры в ее душе. Бернадетт сложила руки на коленях и опустила глаза. Странно, что он так и не снимает с головы капюшон, но ей не хотелось казаться грубой и разглядывать его.

– Со мной все хорошо, святой отец, – произнесла она в пол.

– По вашему голосу не скажешь, что все хорошо, – он выдает вашу крайнюю усталость. И здесь вы оказались в очень поздний час. Скажите мне, что вас тревожит. Может быть, вам будет удобнее в исповедальне?

– Нет, – мигом выпалила она, громче и быстрее, чей хотелось бы.

– Вы не католичка? – мягко спросил священник.

Ей было неловко за свой резкий ответ, и она лишь промямлила:

– Нет. Да. Меня воспитывали католичкой, но на мессе я не была довольно давно.

– Почему?

Его короткий, в одно слово, вопрос заполонил все пространство церкви и отозвался от ее стен. Оправдание ее прозвучало неубедительно и слабо, и она возненавидела его, едва оно сорвалось с губ.

– Лень, я полагаю. Не знаю.

– Вы верите в Бога?

На этот раз ее ответ был скорым и уверенным:

– Да.

– Вы верите, что он заслуживает вашего времени и преданности?

– Я уделяю ему время в личной молитве.

– И это то, что вы делаете здесь сегодня вечером?

Своими личными вопросами и одеянием с капюшоном этот священник выматывал ей всю душу. Она хотела было солгать ему, но передумала, прикинув, что больше никогда его не увидит – так почему бы и не сказать правду? В худшем случае он решит, что она душевнобольная и оставит ее в покое. И она выпалила:

– У меня видения, святой отец, и такое тихое время в церкви помогает мне сосредоточиться.

Он помолчал, а потом спросил:

– Что вы хотите сказать, дочь моя? Что вы видите? Какие видения?

Почувствовав, как взмокли ладони под кожей, Бернадетт стянула перчатки и положила их на колени. Продолжая говорить, она отерла влажные руки о джинсы.

– Когда я держу определенные предметы, они позволяют мне видеть глазами кого-то другого. Я вижу то, что видит кто-то другой.

– Я не понимаю, дочь моя.

Она бросила на него взгляд искоса и вдруг подумала: «А к какому ордену принадлежит этот монах?» Руки его были сведены в широченных рукавах одеяния, а капюшон по-прежнему скрывал всю голову. Жаль, что он не стянет свой балахон, тогда можно было бы точно сказать, действительно ли он пытается понять или его лицо выражает недоверие.

– Когда я держу предмет, которого касался убийца, то вижу как бы его глазами – вижу то, что видит он.

Левая рука священника, опустившись, легла на колени. Крупные четки обвивали его кисть.

– Поразительно.

– Знаю, святой отец, что звучит это абсурдно. Уверена, вы сочтете невозможным поверить в это.

В глубине капюшона раздался негромкий смешок.

– Credo quia absurdum.

– Что?

– Верю именно потому, что абсурдно. – Он помолчал, потом пояснил: – Я видел всякое и научился ничего не отвергать.

Бернадетт понравилось его отношение, и ее понесло:

– У меня эта способность уже много лет, и я пользуюсь ею на работе.

– Чем вы занимаетесь? Что у вас за работа, дочь моя?

– Я сотрудник ФБР.

Долгое молчание. Левая рука снова исчезла в одеянии, словно рукава его служили муфтой, согревающей пальцы.

– Так это видение действительно у вас срабатывало? Вы могли пользоваться им, чтобы разгадать преступников?

– Не всегда. Могут быть… – Бернадетт силилась подыскать подходящее слово, – заскоки.

– Какого рода заскоки?

– Я неверно понимаю то, что вижу, или не могу видеть вполне четко и ясно, чтобы узнать что-либо стоящее, а то и вообще ничего не получается. Я как бы оказываюсь в эмоциональной шкуре убийцы. Состояньице жуткое! Это меня настолько изматывает, что я не способна… – Бернадетт осеклась. Ну вот, стоило кому-то склонить к ней благожелательный слух – и она затарахтела. Если утратить осторожность, то начнешь выбалтывать секреты фирмы. – А знаете что, святой отец? Вывалить все это на вас было дурной затеей. Забудьте весь наш разговор. – Она стала подниматься с места.

– Не уходите, – остановил он ее и, выпростав руки, взял ее за рукав кожанки.

Жест этот удивил Бернадетт, и она села, взглядом проводив руку, вновь исчезнувшую в рукавах монашеского одеяния.

– Приведите мне примеры, как это действует, – попросил он. – Вы применяете свои способности в деле, которым заняты прямо сейчас? Что вы видите?

Он хотел выпытать нечто конкретное, но она не могла ему открыться. Это огорчило ее, поскольку в голосе монаха звучал неподдельный интерес.

– Я не могу говорить об этом. Идет расследование.

– Когда эти видения стали вас посещать?

– У меня была сестра-близняшка. Каждая из нас знала, о чем думает другая.

– Я слышал, что у близнецов такое бывает.

Бернадетт свернула рассказ:

– Это как-то оттуда и пошло.

– Вы сказали, что у вас была сестра.

Бернадетт поморщилась. Сама виновата. Не хочешь об этом говорить – не давай повода.

– Она умерла.

– Я вам сочувствую.

Он замолчал. «Спорить могу, дожидается подробностей», – подумала Бернадетт. Никакого желания сообщать их у нее не было.

Наконец священник осторожно спросил:

– Какая-то болезнь?

– Несчастный случай. Один гад врезался в ее машину. Пьяный водитель грузовика.

– Значит, если вы видите глазами убийц…

Она ждала, пока он все обдумает и сам сделает выводы.

– Вы видели, как он убил ее, – произнес он.

Ответ свой она едва прошептала:

– Да.

– Ужасно. Видеть, как гибнет близкий человек…

– Да, – снова прошептала она, даже еще тише, и услышала, как там, под капюшоном, он глубоко вздохнул и на медленном выдохе заговорил о самом себе:

– Я одинок в этом мире. Семьи я лишился. Все, что у меня есть, – это Бог и вот это призвание.

Ей подумалось, сколько сил она тратит, чтобы заполнить пустоту личной жизни работой.

– Этого хватает? Хватает священничества?

– Должно хватать, – отрубил он. – А теперь позвольте мне спросить вас кое о чем, дочь моя.

– Спрашивайте, святой отец.

– Откуда у вас уверенность, что то, что вы видите, всегда истина?

У Бернадетт брови поползли на лоб, вопрос ее озадачил.

– Истина?

– А что, если эти видения не дар от Бога, но проделки Сатаны?

Бернадетт смутил такой подход к ее способностям. Порой она считала свое видение сомнительным, трудным из-за непоследовательности. Но никогда не думала о нем как о зле. От мысли о том, что ее используют, по всему телу будто мороз прошел.

– Нет-нет, – залопотала она, но это прозвучало неубедительно даже для ее собственных ушей. – Это никогда не вводило меня в такое сильное заблуждение. Конечно, в чем-то я по-честному ошибалась.

– Были ли эти ошибки честными? Мне на память приходят слова из «Исхода»: «Не распространяй слухов ложных. Не подавай руку нечестивому, дабы не свидетельствовать по злому умыслу. Не следуй за большинством в делах греховных; когда свидетельствуешь в тяжбе, не примыкай к большинству в извращении правосудия».[14]

– Я не извращала правосудие! – выпалила она в ответ.

– Вы не осуждали невиновных, позволяя тем самым настоящим демонам гулять на свободе? «Respice finem» – «Смотри, чем кончится, суди по конечному результату».

Все, за вечер она досыта наслушалась латыни и лекций! Бернадетт снова надела перчатки и скользнула по сиденью прочь, готовясь встать со скамьи.

– Спасибо, что выслушали меня, святой отец. Я подумаю над тем, что вы сказали.

– Если захотите снова поговорить, то я до конца недели буду здесь, – предложил священник. – Обычно я молюсь каждый вечер примерно в это же время.

Стоя в проходе, она посмотрела на него. Он уже преклонил колени, повернувшись лицом к алтарю, капюшон по-прежнему укрывал голову, а руки прятались в рукавах. Ее взяло любопытство.

– Только на этой неделе?

– Я приглашенное духовное лицо.

Ей припомнился служитель, который короткое время помогал в церкви ее прихода, когда она еще жила дома: тот носил похожее одеяние и у него были такие же большущие четки. Когда она узнала его побольше, он оказался чудесным поверенным ее тайн. В памяти всплыло название ордена.

– Францисканец?

Капюшон утвердительно качнулся:

– Да.

Бернадетт подумала о том, что ей необходимо сделать: разобрать вещи дома, разобрать вещи в кабинете, провести расследование. Понадобится несколько дней, прежде чем удастся выкроить вечерок.

– Возможно, я зайду в середине недели.

– В среду?

– Может быть.

– Превосходно, дочь моя. Буду ждать нашей встречи. – И он склонил голову.

– Оставляю вас вашим молитвам, святой отец. – Преклонив колени пред алтарем, она повернулась к выходу.

– Завтра воскресенье, – произнес монах, не поднимая головы. – В соборе в пять часов будет проводиться месса для тех, кто поздно встает. Краткая, приятная и по существу.

– Может быть.

– Опять «может быть». Вам нравится это выражение, не правда ли?

Бернадетт не ответила. Быстро прошла по проходу, вышла из церкви и, сбежав вниз по ступенькам, с облегчением отдалась освежающей прохладе дождя.

Глава 13

Крис Станнард сидела за столиком возле окна. Кроме нее, посетителей в такой час не было, и она могла выбрать, где сесть, по своему усмотрению. Крис видела, как он торопливо шел по тротуару под дождем. Анна дала описание точь-в-точь: его можно было принять за раздобревшего Кларка Гэйбла – ухоженные усики и все такое. Она надеялась, что Анна так же точно угадала и готовность этого человека помочь, его рвение добиться справедливости. Ей нужен был фанатик. Все, что угодно, чтобы дело было сделано.

Крис проводила его взглядом, пока он взбирался по ступенькам заведения (подделка под старинный железнодорожный вагон-ресторан) и вошел в дверь. Поначалу он ее не заметил и, склонив голову, пытался пригладить руками мокрые кудри. Он был в твидовом блейзере со свитером и джинсах. Кларк Гэйбл в роли университетского профессора. Подняв глаза, он заметил ее и направился к столику. Пока он шел, она успела рассмотреть мелкие морщинки вокруг его глаз, выдававшие возраст: ему уже далеко за тридцать, однако седина еще не тронула его черных волос. Красивый. Покажется ли она ему такой же привлекательной, каким он показался ей? Она подняла руки и поскребла подушечками пальцев по щекам. Косметики на ней минимум, зато кожа чистая, и духами, где надо, тронула. Каштановые волосы на несколько дюймов ниже плеч разделены прямым пробором. Похвальная внешность для женщины ее лет – она приблизительно его ровесница. Форма медсестры никак не красила ее, но тут уж ничего не поделаешь: на встречу она пришла прямо с работы.

Крис смотрела прямо перед собой, ожидая, когда он сделает первый шаг. Откашлявшись, он протянул ей руку:

– Крис? Миссис Станнард?

Она встала, вышла из-за столика и пожала его руку со словами:

– Извините, отвлеклась на минуту.

Мужчина был на голову выше ее, с такими широкими плечами, что, казалось, он занял всю ширину вагона-ресторана. Его громадность и близость вызывали неосознанный страх, и женщина на шаг отступила.

– Простите меня за опоздание. – Он сложил руки ладонями вместе перед собой. – Чем могу помочь?

Взгляд ее метнулся на громадные пальцы, потом опять перескочил на его лицо.

– Это займет некоторое время.

– Я никуда не спешу. – Он подождал, пока она скользнула за столик со своей стороны, и сам сел на скамью спиной к залу. – Позвольте угостить вас поздним ужином?

Крис покачала головой:

– Вполне достаточно кофе.

Мужчина поднял вверх палец, и официантка, пожилая седовласая женщина с пучком волос, туго стянутых в узел на затылке, подошла с блокнотиком к их столику. Щелкнув ручкой, она уткнула ее в бумагу.

– Ну, детки, что приглянулось?

– Два кофе и… – Он глянул на витрину с пирогами возле стойки.

Официантка нараспев произнесла:

– Есть с банановым, кокосовым кремом, черника с вишней, орех-пекан с яблоком, арахисовым маслом и…

– С арахисовым маслом, – перебил он ее. – Моя мать когда-то такие пекла. Сколько лет уже не пробовал. – Он бросил взгляд через стол: – Уверены, что не хотите чего-нибудь?

– Может быть, с арахисовым маслом я попробую. – Крис улыбнулась.


Она ждала, пока не смолкнет разговор. Опустив руку под стол, она сунула ее в лежавшую на коленях сумочку.

– Это вам, – сказала она, подвигая ему через стол конверт.

– Я не наемный киллер, – шепнул он, отодвигая конверт от себя. Рядом с их столиком к стене крепился музыкальный автомат, в котором крутились записи Роя Орбисона.[15] Звучали «Одни одинокие». Динамик гремел на всю катушку.

– Вам же надо на что-то жить. – Крис толкнула конверт обратно через стол, и тот застрял на полпути между ними, наткнувшись на что-то липкое. – Возьмите.

Мужчина оглядел ресторан. Хотя столики были пусты, у стойки появилась троица мужчин в джинсах и фланелевых ковбойках. Они подошли и расселись на высоких стульях. Все трое насквозь промокли. Пока мужчины сушили волосы и лица бумажными салфетками, официантка спешно налила им кофе.

Сидевший за столиком с Крис взял белый прямоугольник, опустил его к себе на колени и заглянул внутрь. Конверт был набит крупными купюрами.

– Это мои деньги. – Испугавшись, что прозвучало это довольно гнусно, она быстро добавила, придав голосу самое смиренное звучание: – Я копила. Муж об этих деньгах не знает. – Отпив кофе, она взглянула в ресторанное окно. Дождь смыл пешеходов с тротуаров, зато улицы были забиты машинами. Ряды легковушек и грузовиков остановились на светофоре Седьмой улицы. Зажегся зеленый свет, и машины покатили вперед, поднимая в лужах волны. Поставив чашечку на стол, Крис вновь перевела взгляд на сидевшего напротив мужчину.

Тот, барабаня пальцами по конверту, сказал:

– И все же я не очень понимаю, что, по-вашему, мне с этим делать.

– Тратьте их на ваши… – она подыскивала подходящее выражение и вспомнила, как называла это Анна, – ваши праведные цели.

– Что вам известно про мои траты? Мои цели? Что вам рассказала Анна?

«Ну вот и обделалась», – подумала Крис. Он сердится, что Анна так много ей наболтала. Она проигнорировала вопрос.

– Тогда положите деньги на блюдо для пожертвований. Пустите их на какое-нибудь доброе дело. Анна говорила, что вы делаете добрые дела.

Это вроде его устроило, и он спрятал конверт во внутренний карман блейзера, после чего взялся за вилку и ткнул в последний кусочек своего пирога.

– Скажите точно – зачем я здесь? Не затем же, чтобы служить ящиком для благотворительных пожертвований?

Крис прикусила верхнюю губу и перевела взгляд со стола на музыкальный автомат. Орбисон умолк. Теперь какая-то группа наяривала «Отель „Калифорния“». Она расстегнула две верхние пуговки форменного халата и отвернула ткань так, чтобы ему стал виден лиловый кровоподтек у нее на правой стороне груди чуть пониже ключицы. Мертвой фиалкой он впечатался в ее белую, как бумага, кожу.

– Он соображает, когда делает это. Бьет туда, где не будет видно. Лицо не трогает. Никогда не бьет слишком сильно, чтобы не сломать чего-нибудь. – Крис оторвала взгляд от музыкального автомата и посмотрела на собеседника. – Это не самый худший. Худшие показать не могу. На спине. На груди.

Бросив вилку, он вскинул руки ладонями вверх:

– Перестаньте.

– А после этого Ной заставляет меня принимать ванну с ледяной водой. Чтобы не распухало. И в наказание за то, что я плачу. Потом отправляет меня спать, чтобы самому уйти из дому. Наведывается к кому-то, я даже не знаю к кому. Он месяцами не спит со мной, а уж он-то точно из тех мужиков, кому это требуется постоянно. – Крис застегнулась. – Нашу дочь он не бьет. Во всяком случае, до сих пор не бил.

– Полиция?

– Они мне никогда не верили. Даже если бы поверили, ему бы ничего не сделали. Он не стоит у них на учете. Даже штрафа за стоянку в неположенном месте он никогда не платил. Говорит, что если его когда-нибудь прищучат, он меня потащит за собой, так устроит, что я больше никогда не увижу дочь. И он это может. У него есть деньги и адвокаты! – Она посмотрела на собеседника. – Анна говорила вам, кто он такой?

– Она всего только назвала мне ваше имя, – невозмутимо отозвался он. – Вы обо мне знаете больше, чем я о вас.

– Неправда. Я даже имени вашего не знаю. – Она умолкла, ожидая, что он назовет себя.

Мужчина вновь взял вилку, наколол на нее кусочек пирога.

– Ваш муж… – Он отправил кусочек в рот и принялся жевать.

– Он фармацевт, у которого серьезная беда с наркотиками. Это стало и моей бедой, и бедой для других людей, хотя они даже не знали об этом.

У ее собеседника между бровей пролегла бороздка. Положив вилку, он отодвинул пустую тарелочку в сторону.

– Что вы имеете в виду?

Набрав побольше воздуха, Крис принялась рассказывать:

– Начал Ной с того, что крал поступавшие товары у покупателей, таскал у людей таблетки. Те и не думали проверять, к тому же старики не так хорошо видят. Они ему доверяли. Доверяли ему свои жизни. А он стоял за прилавком, уже набравшись.

– Чего?

– Первой его любовью был кодеин. Потом он протопал весь путь на улет. Оксиконтин[16] стал одним из его любимчиков. – Она поднесла к губам чашку с кофе, сделала глоток и поставила чашку на стол. – Впрочем, он отошел от рецептурных лекарств и теперь залетел на еще более опасную высоту. Теперь он сам должен платить.

Мужчина взял чашку с кофе в обе руки.

– Но если он своим пристрастием убивает одного только себя…

– Это еще не все. – Крис смотрела прямо перед собой. Мимо собеседника. Она покусывала нижнюю губу и крутила влажный локон, спадавший на лоб.

– Миссис Станнард, все это не выходит за рамки…

– Крис.

– Крис. Если ничего больше в этом нет…

– Вы не понимаете! – перебила она и, перегнувшись через стол, схватила его за руку. – Он убивает людей прямо сейчас. Пока мы с вами тут сидим.

Мужчина подался вперед:

– Расскажите подробнее.

– Много лет он скакал из одной аптеки в другую. Всегда уходил прежде, чем у кого-нибудь открывались глаза. Никогда не работал в моей больнице, слава Богу. Чаще всего где-то в городе.

– Дальше.

– На последнем месте он получил возможность проделывать большую гадость. Он смешивает лекарства в баллончики для внутривенных инъекций, которые продаются врачам-онкологам.

– Химиотерапевтическое лечение.

Крис мрачно кивнула.

– Гемзар. Таксол. Жидкое золото.

– Он крадет пакетики с этими лекарствами? Продает их на черном рынке?

– Кое-что похуже. Заковыристее. – Она опять закусила нижнюю губу. – Он разбавляет лекарство соляным раствором. А счета врачам выставляет как за полноценное лекарство.

– И сколько же он может на этом заработать?

– Один врач покупает у него этих лекарств на сотню тысяч долларов.

– В год?

– В месяц.

Человек, сидящий перед ней, снова подался всем телом вперед.

– С жидким золотом это точно.

– Он нажил деньги, но ему постоянно хочется больше. Нужно больше, чтобы вкладывать в свои побочные операции. – Крис отодвинула в сторону тарелочку с пирогом, к которому так и не притронулась, и сложила обе руки на столе. – Дело, разумеется, не в деньгах. И не в его пристрастии к наркотикам. Он бьет меня и обманывает – но дело даже не в этом. Мы с дочерью могли бы и убежать, спрятаться от него. Я на такой случай вернулась на работу. И отложила на черный день вполне достаточно. Но все это не имеет значения. А имеет значение то…

– Очень больные люди получают разбавленные водой лекарства. – Он выпрямился на стуле и спросил: – Давно он этим занимается? Как вы об этом узнали?

– Уже пару лет, как у Ноя своя фармацевтическая лаборатория. Как-то во время очередной попойки он мне все и вывалил. Это было в прошлую зиму, сразу после того, как моя мама умерла от рака яичников. – Она вновь устремила взор в окно и говорила, обращаясь к оконному стеклу: – Ее лекарства готовились у него в лаборатории.

– Ваша мама… Соболезную.

Продолжая смотреть в окно, она поздравила себя с тем, что верно разгадала его: «Как пить дать маменькин сынок».

– Даже если его поймают и осудят, он никогда не получит по заслугам. А он должен получить, пока не умерла еще чья-то мать. – Крис повернула голову от окна и глянула на сидевшего напротив. – Анна сказала, что вы можете помочь.

– А как вы с Анной узнали друг друга?

– По больнице. Не только в этот раз. Она у нас и раньше лежала, и не раз.

– Меня удивляет, что мы с вами никогда не встречались. – Он осушил чашку и поставил ее на стол.

– Я чаще всего выхожу в третью смену. Больные, особенно те, кого боли сильно мучают, привязываются к ночным сестрам. Ты для них – ангел небесный, являешься с чудодейственными уколами и таблетками, беседуешь с ними, когда все на свете спят. Она заметила синяк. Я открылась. – Голос ее зазвучал глуше. – И она открылась.

Мужчина достал бумажник, извлек из него несколько банкнот и бросил их на столик.

– Нам следует поговорить подробнее. – Пряча бумажник в карман брюк, он взглянул на стеклянные двери вагона-ресторана: в маленьком застекленном тамбуре стояли два полицейских, стряхивая воду с курток, прежде чем войти внутрь. – В другом месте.

– Я сняла маленькую квартирку на Смит-авеню, на западной стороне Артистического квартала, – предложила она.

– Крайний случай.

Она согласно кивнула.

– Можем туда пойти.

Они покинули столик. Крис подхватила со стула свою сумочку. Проходя в дверь, мужчина бросил косой взгляд на полицейских, которые усаживались на высокие стулья у стойки рядом с парнями в ковбойках. Он открыл перед ней дверь.

– Где ваша машина?

– На больничной стоянке. – Перешагнув порожек тамбура, Крис перекинула ручку сумочки через плечо.

– Моя тоже.

Они постояли в тамбуре, дожидаясь смены сигнала светофора. Когда зажегся зеленый, выскочили под дождь и побежали через улицу.

– Ваш муж правша или левша? – спросил он, когда они ступили на тротуар.

От этого вопроса у Крис мурашки радостно побежали по спине, и она с готовностью ответила:

– Левша.

Глава 14

Пока Бернадетт добралась домой, она успела вымокнуть не хуже половой тряпки да и выглядеть стала примерно так же миленько. Зубы, не прекращая, стучали, руки тряслись, пока она пыталась сунуть ключ в замочную скважину. Этот священник совсем выбил ее из колеи, не хотелось ничего, кроме как попасть к себе домой, набить живот едой и укрыться с головой под одеялом. Язычок замка заклинило намертво, он никак не хотел поддаваться. Вытащив ключ, она дала руке успокоиться, а потом, снова вставив его в замок, попыталась повернуть влево и вправо. Ключ чуть-чуть поворачивался в обоих направлениях, но не настолько, чтобы уловка удалась. Бернадетт со всего маха бахнула правой ногой по низу двери. Вытащила ключ во второй раз и едва удержалась, чтобы не запустить им в стену. С другого конца холла донесся мужской голос:

– Эй, детка! Какого черта ты делаешь там?

Хвостик выкрикнутого вопроса эхом отскочил от стен: «Там… там… там…»

От удивления Бернадетт даже выронила ключ. И пока грубиян подходил, чувствовала, как разгорается огнем лицо, хотя остальное тело все так же пронизывал холод. В нем было шесть с половиной футов[17] росту. Бицепсы выпирали из рукавов футболки, голову покрывала копна каштановых волос. Темная щетина на лице выглядела настоящей, а не заботливо выстриженной бородкой, как у молодцов из модных каталогов. Мощный орлиный нос с выдающейся вперед переносицей. Как такой называют? Ну да, римский. «Под стать всему остальному в нем. Похож на гладиатора», – мелькнула мысль. На поводке он тащил за собой нечто низкое и длинное. Такса. Гладиатор выгуливал песика-сосиску. Он подошел, когда она нагнулась, чтобы поднять ключ. Джинсы на коленях у него были протерты, он был обут в сандалии на босу ногу. Бернадетт выпрямилась и посмотрела в его пронизывающие темные глаза. Удивленные глаза. Похоже, пришелец был поражен не меньше, чем она.

– Вы меня слышали? – спросил он.

– Вы меня испугали.

– Прошу простить, – извинился он. – Думал, вы ломитесь в чужую дверь. Вы мне сначала показались ребенком.

– Со мной такое часто случается, – вздохнула она.

Он скользнул взглядом по ее фигуре – с головы до ног.

– Вижу, что допустил чудовищную ошибку. Вы совершенно определенно женщина…

Бернадетт прервала его комплимент:

– Вы кто?

Скрестив руки на груди и подняв глаза, он кивнул на потолок:

– Я живу в этом пентхаусе.

От своего риелтора она слышала про этот пентхаус, когда расспрашивала, кто живет над ней. Спец по недвижимости тогда, помнится, уверял, что помещение пусто и, по-видимому, простоит пустым много месяцев, поскольку площадь чересчур большая и стоит слишком дорого, чтобы ее удалось скоро продать. Еще он говорил, что прежний жилец – какой-то богатый адвокат – порушил весь верхний этаж исторического здания и превратил его в свой личный дворец. Богатей, рассказал риелтор, даже претендовал на плоскую крышу здания: собирался использовать ее как собственную террасу, лишив остальных обитателей кондо места для игр и возможности устраивать пикнички с жареным мясом. Выслушав все это, Бернадетт тут же прониклась неприязнью к этому богатею и была рада, что он больше над ней не живет. Плюс ей понравилось, что никто не будет топать у нее над головой.

Риелтор либо обманывал, говоря, что выше этажом пусто, либо ошибался в сроках, когда туда может въехать другой жилец. Какой-никакой, а обитатель пентхауса стоял перед ней, и было неясно, что на сей счет думать… или говорить. Выдавив из себя всего лишь: «Привет», – Бернадетт повернулась к соседу спиной и завозилась с замком.

– Что-то не получается?

– Ничего никогда легко не дается, – ответила она, глядя в дверь.

– У меня в пентхаусе найдется смазочное масло.

«Чтоб тебе перестать талдычить про „мой пентхаус“, а?» – подумала Бернадетт и вслух сказала:

– Спасибо, не надо. – Она непрестанно крутила ключом взад-вперед, дергая, толкая и тряся при этом дверную ручку. – Я уже почти справилась.

– Серьезно? Позвольте мне. Я привык к норовистым железкам в этом доме.

Она оставила в покое ключ с ручкой и отступила от двери.

– Попробуйте.

Он протянул ей поводок и белый пластиковый пакетик.

– Подержите Оскара минуточку, хорошо?

Бернадетт заколебалась. То, как гладиатор смотрел на нее, вызывало ощущение неловкости. Казалось, это своего рода проверка: может, он хотел убедиться, что она любит животных. Поводок она взяла, но в упор посмотрела на пакетик.

– У меня с какашками плохо получается.

– Он пустой.

– Отлично! – Взяв у него пакетик, она сунула его в карман кожанки.

Его взгляд метнулся от поводка в ее руках к пакету у нее в кармане.

– Собачьи принадлежности вас не смущают?

– Отлично, отлично. Только делайте поскорей. Пожалуйста.

Гладиатор улыбнулся ей и повторил:

– Отлично. – Подойдя к двери, он взялся за дело. – Надо тянуть на себя, одновременно поворачивая ключ. – Повернув ключ вправо, он рванул ручку на себя. Ничего. – Упрямая стерва.

Гладиатор, стало быть, снисходит до ругани. Хорошо. Бернадетт не доверяла людям, которые чурались крепкого словца. И еще ей нравилась его футболка поклонника рок-группы «Аэросмит» – такие выпустили в 1997 году в честь их гастролей «Девять жизней». Сама она поклонницей этой группы не была, но ей нравилось, что сосед входит в их число. Гладиатор никак не мог быть богатеем-адвокатом – слишком уж он нормальный. Впрочем, с дверным механизмом ему справиться не удалось.

– Лучше я позову специалиста, – сказала она ему в спину.

– В субботу ночью слесарь с вас сдерет три шкуры. У меня есть кое-какие знакомые. Они мастера взламывать и проникать.

– Да ну? – Песик-сосиска потянул поводок, который был устроен вроде лески на катушке. Бернадетт надавила кнопку и подтащила таксу обратно. – Может, их позовете?

– Вряд ли. Уж не такие они и мастера, полагаю. В тюрьме сидят.

Она немного отпустила поводок, и Оскар принялся обнюхивать холл.

– Я подумала про уборщика.

Сосед, не переставая работать ключом и дверной ручкой, засмеялся:

– Дайте знать, если нападете на его след. У меня в пентхаусе тоже есть мелкие неполадки.

– Не хочу вас дольше обременять, – сказала Бернадетт. – Может, мне лучше…

– Готово. – Мужчина приоткрыл дверь, вытащил ключ и повернулся. – Меня зовут Август Маррик.

Она сделала паузу, прежде чем назвать себя. Здание называлось «Дом Маррика». И все-таки этот малый, должно быть, тот самый богатый адвокат, который изначально порушил верхний этаж. Бернадетт огорчилась.

– Я Бернадетт Сент-Клэр.

– Агент ФБР.

Бернадетт не понравилось, что ему уже известно, чем она зарабатывает на жизнь: неприкосновенность личной жизни имела для нее свою цену.

– А вы и домашнюю работу проделали.

Он ухмыльнулся.

– Уж больно вы маленькая для агента. Что предписано?

– Пробираться тайком под радаром.

– Вашу работу, должно быть, ценят.

– Ага. На работе меня просто обожают. – Она протянула руку, и он положил ей на ладонь ключ. Она вручила ему поводок и вытащила из кармана пакетик для экскрементов.

– Придется мне зазвать вас на рюмку-другую, – сказал он. – Обменяемся рассказами про боевые дела. Я адвокат. Защита по уголовным делам. Всякая тупая гнусь с наркотиками по большей части. С вами, федералами, провел несколько схваток.

«С вами, федералами». Ей противно было слышать такое от него – выходило, будто она какой-то головорез со значком-удостоверением. Бернадетт сунула руки в карманы кожанки.

– Мне пора идти. Надо еще вещи распаковать.

– Помощь нужна?

– Нет, – быстро ответила она и, вынув руки из карманов, попятилась поближе к двери. – Сама управлюсь. Вы уже достаточно сделали, да и время позднее. Того и гляди ночь пролетит – и не заметишь. А я хотела встать пораньше, успеть на фермерский рынок.[18]

– Искренне рад нашему знакомству. Порой здесь чувствуешь себя одиноко.

– Не совсем обычное соседство, правда?

Оскар дернул за поводок так, что у хозяина подскочила рука.

– Ну, как-нибудь попозже сбежимся. Нам надо завершить внутренний этап нашего ночного путешествия.

– Внутренний этап?

– Мы слоняемся без дела внутри здания. Потом выбираемся наружу. И прямиком в парк. – Гладиатор повернулся к Бернадетт спиной и пошел по холлу, увлекаемый похожей на сосиску таксой.

– На улице дождь, – бросила она ему вслед.

– Переживем, – ответил он через плечо.

– Спасибо, что помогли… – Она умолкла, не зная, как к нему обратиться. – Я вам признательна.

Гладиатор взметнул свободную руку, словно салютуя.

– Зовите меня Авги, – крикнул он, не оборачиваясь и не останавливаясь, и скрылся из глаз, спустившись по лестнице в конце холла.

До нее дошло, что он ничего не сказал про то, что у нее разные глаза, и оценила это. Войдя к себе, она закрыла дверь на запор.

Ее мысли вернулись к монаху, носившему одеяние францисканца. «Два мужика со странностями за один вечер», – произнесла Бернадетт про себя, закрывая дверь на цепочку, и тут же выбросила священника из головы. Про второго чудака она по крайней мере знала, как он выглядит.

Глава 15

Въехав со Смит-авеню на Высокий мост через реку, Крис Станнард следила за фарами его старенького «вольво» в зеркало заднего вида собственного «лексуса». За Божью работу не так-то много платят. И как только можно при такой скромной жизни воротить нос от конверта, набитого наличкой? Забудем про Бога. Зато с деньгами возможно все – и мужик этот поступил здраво, признав такую реальность. Здорово, что она настояла, чтобы он забрал деньги.

Ее угловая каморка была одной из шести квартир, которые возвели над сложенными из кирпича помещениями магазинов и лавок первого этажа. Оба поставили машины перед витринами и обошли здание со двора, войдя в него по огороженной лестнице. По коридору они шли рядом, пока Крис не остановилась у последней двери. Двери других квартир были выкрашены в темные цвета, а эту покрывал глянцевый слой белой эмали. Даже дверная ручка была выкрашена в белый цвет. Возясь с ключом, она вдохнула ненавистный запах. Когда открыла дверь квартиры и распахнула ее, запахло еще сильнее.

Переступив через порог, Крис, сморщив носик, сказала:

– Извините за эту вонь.

– Что это? Знакомый запах.

Крис включила свет.

– Прямо под нами салон красоты.

– Моя мать когда-то устроила парикмахерскую прямо у нас на веранде.

– Интересно, – сказала она. И подумала: «Маменькин сынок опять подал голосок».

– А что еще внизу?

Крис сбросила туфли.

– Кофейня. Тоже воняет, особенно утром, зато вечерами по средам у них живой джаз. Еще фотогалерея. Студия керамики. Эти классно работают. Вон, видите, я там кое-что купила.

Квартиркой своей она гордилась: из ничего сделала конфетку. Жилье было не больше приличной спальни, именно так она его и обставила. Вместо обычного раздвижного дивана или занудной кушетки водрузила массивную кровать на колесиках с изогнутым деревянным изголовьем, упертым в центр одной из стен. По обеим сторонам кровати стояли подобранные в тон ночные тумбочки с настольными лампами – тоже в тон. Большую часть противоположной стены занимали шесть двойных окон. Кухню скрывала складная ширма, а ванная комната располагалась за дверью в углу комнаты. Все белое. Не белое с налетом старины или беловатое, а самое что ни есть ослепительно белое – цвет, которым обычно красят потолки. Стены и все деревянное было покрыто этой режущей глаза белизной, так же как и покрывало на постели, жалюзи, наполовину приспущенные на окнах, и отгораживающая кухню ширма. Почти весь деревянный пол покрывал пушистый белый ковер. Даже обожаемая ею керамика – приземистые кувшины с крышками и вазы, похожие на слишком разросшиеся алтеи, – вся была потолочно-белой.

Мужчина сделал пару шагов и скинул намокшие ботинки.

– Как я понимаю, цвет вам не нравится. – Крис швырнула ключи с сумочкой на единственный предмет мебели, не предназначенный для сна, – кресло с высокой спинкой. Белое. – Вам, верно, кажется, что вы опять попали в больницу.

Он прошел на середину комнаты.

– У меня такое ощущение, будто я плыву.

– На облаке?

– Нет, в облаке.

– Этого-то я и добивалась, – с довольной улыбкой сообщила Крис. Зайдя за кухонную ширму, она выдвинула ящик под разделочным столом, взяла оттуда белое полотенце. Снова обошла ширму и бросила полотенце гостю: – Ловите!

Он подхватил полотенце и вытер им голову.

– Не боитесь подцепить какую-нибудь грязь?

Крис подошла к окну и до конца опустила шторки. Дождливая ночь исчезла за белым.

– Все в моей жизни, за этими четырьмя стенами, замарано, запачкано и запутано. Хотелось места чистого и простого. Белого убежища.

– Понимаю, – кивнул он.

– Почему-то я знала, что вы поймете. – Выпустив из рук шнур жалюзи, она повернулась и пошла к нему, протягивая руку: – Давайте-ка мне ваш блейзер.

Он выбрался из промокшей шерсти и перекинул блейзер через руку.

– Со мной все в порядке.

Взяв у гостя полотенце, Крис повесила его на батарее под окнами. Интересно, подумала она, что у него такое в блейзере, чего он не захотел ей показывать? Бумажник с удостоверением личности? Отвернувшись от батареи, она смотрела, как он кончиками пальцев расчесывал и взбивал свои кудри.

– Не очень подходит для детей, – произнес он, продолжая оглядывать квартиру.

– Что? – Скосив глаза вниз, она расстегнула халат, под ним у нее был топ с глубоким вырезом, и ей хотелось, чтобы он его увидел.

– Разве вы не собираетесь взять с собой маленькую дочку, когда уйдете от мужа? Вы не здесь будете жить?

Крис сбросила халат и швырнула его на батарею рядом с полотенцем.

– Давайте сейчас не будем говорить о моей дочери. – Помолчав, она добавила, уже несколько смягчившись: – Она на выходные поехала к моей сестре. Играет с ее детишками, весело проводит время, как и положено ребенку.

Крис снова скользнула за ширму и, порывшись в ящике, отыскала штопор и достала из холодильника бутылку. Не очень-то хорошее шардоннэ, но, как ей казалось, маменькин сынок не заметит разницу между бутылкой доброго вина и разливным пойлом. Вытащив пробку, она взяла два бокала и наполнила их. Один из них протянула ему, и они звонко чокнулись.

– Око за око, – произнесла она.

Он предложил свой тост:

– Жизнь за жизнь!

– Жизнь за жизнь! – Крис поднесла бокал к губам.

Она сделала хороший глоток, он только пригубил.

– Ваш муж… где он сейчас?

– Уехал из города. Отправился с приятелями поиграть в гольф. Вернется не раньше следующей недели. – Она сделала еще глоток и указала бокалом на кровать: – Садитесь.

Мужчина взял с кресла сумочку и ключи и, перебросив их на кровать, опустился на сиденье, поставил почти нетронутый бокал вина на ночной столик и объявил:

– Время светского общения истекло. Пора приниматься за работу.

Крис насупилась: только и всего после шикарного обольщения? «Пустяки, – утешила она себя. – Такому лишний стимул вряд ли нужен».


Крис села на кровать с раскрытым ежедневником на коленях, ее новый знакомый разложил у себя атлас городских улиц.

– Прилетает он в среду вечером, – сказала она. – В четверг будет работать допоздна, чтобы наверстать упущенное.

– Где его предприятие?

– На Мендота-Хейтс.

Он полистал атлас с конца, разыскивая по указателю номер страницы с Мендота-Хейтс, окраиной Сент-Пола. Потом раскрыл справочник посредине, перевернул несколько страниц и нашел.

– Вот она.

– Его лаборатория находится в деловом парке прямо возле шоссе. – Соскользнув с кровати, Крис склонилась над гостем. Вытянув указательный палец, она ткнула им в полоску земли на правой стороне раскрытого атласа. Полоска тянулась в самом низу страницы, чуть пониже миннесотского шоссе номер 110.

Мужчина внимательно разглядывал полоску.

– Я бывал в этой части города, но не очень хорошо с ней знаком. Что вокруг места работы вашего мужа?

– Вы что имеете в виду? Другие предприятия? Вот тут по дороге небольшая аллея для прогулок и «Макдоналдс».

– Вы что думаете, я собираюсь отправиться туда отведать бургеров?

– Ой! Ну да… Э-э… Вы имеете в виду, куда вы могли его завести и убить, так чтоб вас не…

– Простите меня, – поправил он ее. – Убивают людей невинных. Ваш муж сам убийца. Он будет казнен. Это – казнь.

– Казнь, – повторила она.

Крис не нравилось, как гость с ней разговаривал: словно она девочка, которой учитель растолковывает, в чем она ошиблась на контрольной.

– Мне придется воспользоваться вашей ванной комнатой. – Он поднялся с атласом в руках и кинул его (все еще раскрытым на Мендота-Хейтс) на кровать. – Начните искать какое-нибудь зеленое место. Лес. Что-нибудь поближе к его работе.

Он прошел в ванную, все так же держа в руках блейзер, и закрыл дверь. Крис стала лихорадочно припоминать, нет ли в ванной чего-то чреватого для нее неприятностями. Что у нее там, в аптечке над умывальником? Таблетки от головной боли, лекарства от кашля и упаковка тампонов. А что в ящиках под раковиной? Туалетная бумага. Тонны косметики. Крем для лица, крем для рук, лак и гель для волос, еще фен. Расчески и щетки. Возле раковины тюбик зубной пасты и две зубные щетки.

Телефонный звонок отвлек ее от этой инвентаризации. Скользнув с кровати, она бросилась на кухню, схватила телефонную трубку с аппарата, стоявшего на разделочном столе, и, уйдя за ширму, заговорила вполголоса:

– Я же просила тебя не звонить сегодня вечером… Ну да, ну да… Совершенно точно… Я тебя тоже, Синди. – Мягко положив трубку, она вернулась на кровать и снова придвинула к себе раскрытый атлас.

Услышала шум спускаемой воды – и сомневаться нечего, звуковые эффекты специально для нее, на самом деле, уверяла она себя, он там все время лазил везде и все высматривал. Дверь открылась, и, выходя из ванной, он как бы ненароком спросил:

– Вы сегодня в больнице на телефонном дежурстве?

Она уже сидела на кровати, закинув ногу на ногу.

– Это дочка.

– А как ее зовут, вашу малышку?

– Синди. – Крис склонилась над атласом, сосредоточенно рассматривая открытую страницу.

– Нашли что-нибудь? – поинтересовался он.

Она оторвала взгляд от карты.

– У природоохранного центра есть большой кусок земли по ту же сторону шоссе, совсем рядом с его работой.

– Природоохранный центр, – повторил он.

– Еще католическое кладбище дальше по шоссе. Большое.

– Точно. Я и забыл, что оно на Мендота-Хейтс. Случалось бывать там на похоронах. – Он подошел к кровати. – Есть риск, что заметит кто-нибудь из пришедших навестить могилы.

– А если ночью? Я ведь сказала, что в четверг он задержится допоздна.

– Может быть. – Взяв у нее из рук атлас, он сверился с расстояниями. – Кладбище ближе к его работе.

Крис протянула руку, выдвинула ящик ночной тумбочки и вынула что-то из него:

– А вот так он выглядит.

– Хорошо. – Взяв у нее из рук фотографию, он внимательно в нее всмотрелся.

Фото это Крис сделала сама. Ной, одетый в спортивные трусы, вытянулся на шезлонге возле бассейна. В руке у него был стакан с выпивкой, на лице улыбка. Смотря в камеру, он приветственно поднял стакан. На карточке он выглядит таким счастливчиком… ей даже смотреть тошно.

– Когда это было снято? – спросил он. – Где?

– Прошлой зимой, – ответила она. – На Гавайях. Остров Мауи, если быть точной. А что?

– Он и сейчас так выглядит?

– До самой бестолковой своей улыбочки. С той разницей, что на фото он в контактных линзах, а обычно себя ими не обременяет, если только не идет на свидание. А так каждый день носит очки в черной оправе. Не хватает только полоски на переносице.

– Без очков ваш муж видит или без них он почти слепой?

– Видит вполне неплохо. На самом деле, я думаю, ему хочется выглядеть тупицей.

– Расскажите мне о нем побольше.

– Что еще вам хочется знать? Вы уже слышали, как он избивает меня и…

– Его полезные привычки. Чем интересуется?

Крис села, подтянув колени к груди.

– Гольф. Бегает, но ровно столько, чтобы поддерживать форму для гольфа. Вот, пожалуй, и все.

– Что у него в духовном плане? В церковь он ходит?

Она сухо рассмеялась:

– Может, и молится перед трудным ударом. Я не знаю.

– Можно я возьму фото?

– И атлас тоже, если он вам нужен.

Пользуясь фотографией как закладкой, мужчина сунул ее между страниц атласа.

– Хотите, чтобы я пошла с вами? – спросила она.

– Я работаю один.

Она подобрала ноги поближе к груди и обхватила колени руками. Внутри у нее все радостно бурлило: этому на самом деле суждено случиться.

– Значит, в четверг ночью?

– В четверг ночью.

Она окинула его взглядом с головы до ног. Какое бы имя мужик ни носил, а уж сложен он так сложен!

– Уверены, что не хотите еще выпить?

– Мне пора домой. Завтра воскресенье, надо идти в церковь. – Надевая блейзер, гость направился к двери.

– Подождите, – остановила его хозяйка. – А ваше имя? Анна мне не сказала.

– И хорошо, – ответил он. – По крайней мере хоть что-то оставила при себе.

– Но должна же я как-то к вам обращаться.

Уже взявшись за дверную ручку, мужчина произнес, не оборачиваясь:

– Лет Итсм.

– Это что еще за имя такое?

– Датское. – Он вышел за порог и сказал через плечо: – А вы подумайте насчет того, чтобы сходить в церковь. – И закрыл за собой дверь.

Крис выждала, пока звук его шагов смолк в конце коридора.

– Вот ведь набожный засранец! – воскликнула она, глядя на закрытую дверь, подхватила свой опустевший бокал с ночной тумбочки и оправилась с ним на кухню – наполнить.

Когда она наливала вино, руки у нее дрожали. Хоть маменькин сынок оказался хорош собой, все равно такого страху на нее нагнал…

Глава 16

– От «Дэйв Вонг», – проквакал мужской голос.

«Еда!» – с облегчением вздохнула Бернадетт и тронула кнопку, впуская посыльного.

Доставил заказ из китайского ресторана худющий немолодой мужчина, которому не мешало бы побриться и принять душ. Он протянул через порог пакет:

– Получите, пожалуйста.

– Спасибо за доставку в такое позднее время. – Бернадетт вручила ему двадцатку. – Сдачу оставьте себе.

Посыльный сунул деньги в карман своей фиолетовой ветровки болельщика «Викингов Миннесоты» и обеими руками подтянул мешковатые штаны.

– Благодарю.

Глядя ему вслед, Бернадетт заметила, что он слегка прихрамывает, и ей стало его жалко. Она решила в следующий раз дать ему побольше чаевых – а следующий раз будет непременно. Хотя она и готовила себе, но особой радости от этого не испытывала.

Закрыв дверь, Бернадетт понесла еду на кухню, где выудила из пакета две белые картонные коробочки, а потом пригоршню предсказаний,[19] пакетики с соевым соусом, две бумажные салфетки, две пластиковые вилки и два набора палочек для еды. Торгующие едой навынос ларьки всегда присылали два комплекта приборов, а она никогда не утруждала себя предупреждением, что еда предназначена одной персоне: не хотелось впадать в жалостливый тон, да и запас ее хозяйство не обременял. Обе вилки и одну пару палочек она бросила в ящик под разделочным столом и, закрывая его, произнесла: «Мой новый ящик для хлама».

Отварной рис с курицей и мясо с брокколи были все еще горячими и исходили парком.

– Ты мой главный кормилец, «Дэйв Вонг», – сказала она картонкам. Тыкая палочками в обе коробочки, Бернадетт листала старый номер журнала «Трасса мотокросса». Взгляд ее задержался на фото с чемпионата страны, который проводился в Массачусетсе. И участники соревнований, и их машины были сплошь покрыты грязью.

– Забавный видок, – произнесла она, жуя маленький кочан брокколи. На другой странице рассказывалось о гонщике-чемпионе, который вплотную подошел к сорокалетнему возрасту. – «Возраст на нем ничуть не сказывается», – прочла она в статье и ворчливо заметила: – Сорок – еще не старость. – Заметка о новых моделях защитных очков напомнила ей, что стоило бы распаковать и свою гоночную амуницию.

Доев все, что было в обеих коробках, Бернадетт бросила палочки в ящик. Одно за другим она высвободила из хрустящих корочек предсказания и стала читать их, сопровождая замечаниями, а заодно и избавляясь от самих скорлупок.

– «Вас ждет давно заслуженное повышение по работе»… Вот уж будет событие-то… «Нежданный сюрприз будет ждать вас у вашего порога»… Спасибо собачке Авги… «Ваши счастливые числа: 3, 15, 19, 27, 35 и 38»… Придется купить билетик на тренажер и испробовать их все… «Скоро явится мужчина вашей мечты»… Скорее я в лотерею выиграю.

Убрав со стола, она стала собираться в постель. Порывшись в аптечке, нашла снотворное, отпускаемое без рецепта. На пузырьке была обозначена дозировка – по две пилюли, – но Бернадетт давно уже перешла на три. Ходить к врачу и выписывать рецепт на что-нибудь посильнее она не собиралась. В ее представлении это стало бы признанием большей беды, для избавления от которой понадобился бы психотерапевт. Признавать же, что ей необходима такого рода помощь, желания не было. Она проглотила таблетки, запив их глотком воды прямо из-под крана.

Поднимаясь по лесенке в кровать, Бернадетт подивилась, как это грузчикам удалось втащить наверх матрас и комод с зеркалом по такой узенькой, шатающейся железяке. Архитектурный шедевр напомнил ей, как в старых вестернах изображались бордели: в вертепах всегда были балкончики с чугунными перилами.

Поднявшись на верхнюю ступеньку, она огляделась: повсюду коробки да мешки. «Вот бардак!» – подумала Бернадетт. В одном конце длинного узкого пространства она заметила круглое окошко – стеклянный круг размером с крышку от мусорного бака. Раньше она его не замечала. Подойдя к нему поближе и привстав на цыпочки, она выглянула на улицу.

Огни высвечивали набережную и обозначали плавные извивы реки. Бернадетт представила, как она, одетая в ночную сорочку с рюшами и оборками, выглядывает из окна и окликает скачущих на лошадях ковбоев. Впрочем, коль скоро она на реке, пусть лучше это будет экипаж проплывающего буксира.

– Эй, матросик, удовольствие получить не желаешь? – обратилась она к круглому стеклу.

И пошлепала к себе в постель, тихонько хихикая. Она уж и не помнила, когда в последний раз секс доставлял ей хоть какое-то удовольствие.


За годы после смерти Майкла Бернадетт о сексе не думала, а мысли найти себе мужчину у нее даже не появилось. Она допрашивала родственников жертв, которых горе настолько потрясало, что они переставали различать цвета или чувствовать вкус пищи. Вот и она, похоже, утратила способность видеть других семейных людей. Пар в ее темном одиноком мире не существовало.

Но вот как-то летним днем она обратила внимание на двух подростков, шедших впереди нее по тротуару. Юноша просто взял руку девушки в свою. Естественное, нежное движение высекло в ее душе какую-то искру.

В груди вновь вспыхнуло желание любовных утех.

Поначалу она попыталась обойтись сексом, использовав для этого мужиков с работы, но быстро поняла: это не то. И дело было не столько в тревоге из-за нарушения предписанных и неписаных правил – что бы, черт побери, в этих правилах ни говорилось, – сколько в страхе, что за ней потянется хвостом слава особого сорта. Впрочем, у нее не было желания, чтобы знакомые находили ей ухажеров и устраивали самые настоящие свидания. Она по-прежнему не искала нежных отношений – ей нужен был секс.

В конце концов она прибегла к практике, которую сама же считала опасной: спать с незнакомцами. Подбирала их в гостиничных барах, учреждениях по высшему разряду, где всяким напиткам из мартини отводилось целое меню, а цена порции виски обозначалась двузначной цифрой. Если в местах встреч она была разборчива, то в мужчинах и подавно: они должны были быть хорошо одеты и безукоризненно ухожены. Она выискивала специалистов, приезжавших на конференции или путешествующих по делам, прилетавших в город на торговые выставки, и шла к ним в номер. Она никогда не называла себя настоящим именем и не рассказывала, чем зарабатывает на хлеб насущный. Всегда носила с собой свои презервативы и свой «глок». Что еще нужно девушке, чтобы чувствовать себя в безопасности?


Стянув с себя трусики. Бернадетт присела на край матраса, возясь с радиобудильником на ночной тумбочке. На какую станцию ни настройся, отовсюду слышится рок – негромкий, но долбежный. Выключив на минутку радио, она перевела взгляд на потолок: над головой гремела, да так, что стены дрожали, песенка «Крысы в подвале». Неужто Авги со своим песиком устроили вечеринку прямо над ней? Ну, попадись он ей только еще раз! Уж она разъяснит ему, что означает закон сохранения общественного спокойствия! Снова включив радио, Бернадетт опять стала крутить ручку настройки, пока не наткнулась на станцию с Синатрой. «Когда любимая ушла». Блеск. Синатра всегда был блеск, какой бы ни была обстановка, каким бы ни было настроение.

Бернадетт рухнула спиной на голый матрас и натянула одеяло до подбородка. Глаза ее широко раскрылись: вот, едва не забыла. Приглушила радио, соскользнула с постели и встала на колени; уперлась локтями в край матраса и сложила ладони вместе. На память пришли слова, которыми она обменялась с францисканцем:

– Вы верите в Бога?

– Да.

– Вы верите, что он заслуживает вашего времени и преданности?

– Я уделяю ему время в личной молитве.

Уверив себя, что ее личная молитва вполне годится, Бернадетт приступила к своему ежевечернему ритуалу молитвы Господу, за которой следовала «Аве Мария»:

– «Отец наш небесный, да святится имя Твое…»

К окончанию «Аве Мария» таблетки подействовали, и усталость взяла свое. Бернадетт перекрестилась, встала с колен и залезла обратно под одеяло.


Она чувствовала, как легкий ветерок теребит ей волосы и пот капельками собирается на коже. Ощущала, как качается на волне яхта под ее кроссовками, и слышала особый хлопок порыва ветра, надувшего паруса. Запах озера – смесь из сосны, мха и гниющей растительности – проник в ноздри. На этот раз она была на яхте одна, вздымаясь и качаясь в пространстве без линий раздела: небо и вода растворились друг в друге.

Петля упала и заплясала у нее перед лицом. Она схватила ее и набросила себе на шею.

– Мой черед, – сказала она, затягивая петлю и ожидая, когда та вздернет ее, унесет туда, к нему. Увидев, что конец веревки обрезан, она побежала на корму, чтобы броситься за борт. Сзади, со спины, две мускулистые руки обвились вокруг ее талии, удерживая от прыжка. Она царапалась, впивалась ногтями, пока спаситель не ослабил хватку настолько, что она повернулась и оказалась с ним лицом к лицу.

– Вы? – выдохнула она.

– Мужчина вашей мечты, – сказал он.

– Что вам надо от меня?

– Вы верите в Бога? – спросил он.

– Да.

– Вы верите, что он заслуживает вашего времени и преданности?

– Я уделяю ему время в личной молитве, – ответила она.

– Тогда оставайтесь дома. Не ходите опять в церковь. Его там нет.

Она выгнула спину.

– Кого? Кого там нет? Бога?

– Доброго пастыря. – Руки крепче сжались, обнимая ее. Вместо того чтобы оттолкнуть, она притянула его к себе и зарылась лицом ему в грудь. Имя его она шептала так, будто творила молитву:

– Август…

Глава 17

В постель Бернадетт улеглась с Синатрой и Стивеном Тайлером.[20] Ночь она провела, погрузившись в причудливый сон, где главную роль играл ее сосед. Проснулась под прогноз: «Сегодня ожидается прекращение дождя. Небо над Твин-Сити частично закроет облачность при температуре шестьдесят градусов.[21] К вечеру понижение до сорока[22] с небольшим. Передаем спортивные новости. Команда Твин-Сити опять играла дома против…»

Бернадетт перевернулась на живот и, потянувшись, ударом ладони выключила радио. С трудом приоткрыв один глаз, она глянула на часы. Почти десять. Радио вещало уже часа два, а она все это время спала.

– Блеск, – произнесла она, переворачиваясь на спину. Оставалось надеяться, что рынок еще работает. Выпрыгнув из постели, она поморщилась, когда подошвы коснулись холодного пола. Обхватив себя руками, чтобы согреться, она проделала обратный путь вниз по лестнице. Чугунные ступеньки под босыми ногами казались ледяными. Бернадетт было подумала, не включить ли в квартире обогреватель, но тут же укорила себя за такие мысли. Ради всего святого, она же из Миннесоты.

Прошлепав в ванную, она закрыла дверь, включила горячую воду в душе, так что комната сразу же наполнилась туманом, забралась в ванну и осторожно задернула занавеску. Ей показалось или за ночь плесени и впрямь стало больше? Тени того самого фильма про убийство в ванной. Пока мылась, решила первым делом купить себе новую занавеску.

Затем она натянула спортивный костюм, обула кроссовки, нацепила часы, глянула на время. Сначала она сбегает за овощами, а Гарсиа позвонит потом. Прихватив деньги и ключи и скрыв глаза за темными очками, она заперла дверь и вышла в холл. Пройдя шагов десять и убедившись, что она одна, Бернадетт захотела попробовать вызвать эффект эхо.

– Эй, детка! – крикнула она в потолок. Никакого эхо. Бернадетт почувствовала себя глупо.

Она вышла на улицу. Фермерский рынок находился всего в двух кварталах от ее дома, на углу Пятой и Уолл-стрит в Нижнем городе.

* * *

Тайские вышивки. Свисающие корзины цветов. Дикий рис. Травы. Мыло домашнего изготовления. Восковые свечи. Буйволиное мясо. Ягнятина. Свежие яйца. Яблочный сидр. Диковинные пахучие сыры. Продавцы, предлагающие попробовать свой товар. Ряды, заполненные людьми и колясками.

Бернадетт заметила на другом конце рынка лоток с пирожками и решила перекусить, прежде чем руки окажутся заняты. Пробравшись сквозь толпу, она встала в очередь.

– Вам какой пирожок? – спросила девушка за прилавком.

– «Морская соль», – ответила Бернадетт. – И кофе, пожалуйста. Черный.

Пока ждала заказ, почувствовала, как что-то ткнулось ей сзади в ноги. Коляска, наверное. Она даже не прореагировала. Тогда коляска куснула ее за коленку. Резко обернувшись, Бернадетт глянула вниз.

– Оскар, прекрати!

– Вы ему нравитесь.

Бернадетт подняла глаза. Авги стоял рядом в том же самом наряде, что и вчера. Адвокат-гладиатор явно был неряхой – черта характера, к которой она относилась с полным пониманием, – и Бернадетт почувствовала, как смягчилась: богатство парня не испортило. Она не знала, о чем с ним говорить – искусство поддерживать ничего не значащую беседу никогда ей не давалось, – а потому решила еще раз поблагодарить за то, что помог с дверью.

– Вчера ночью…

– Вчера ночью было потрясно, – широко улыбнулся он. – Согласен.

Дама с коляской, стоявшая за нею в очереди, странно посмотрела на нее. У Бернадетт пошла по лицу краска. Ловок, мерзавец.

– В общем-то у меня бывало и получше, – нашла в себе силы парировать она.

Дама, бросив напоследок взгляд на Бернадетт, быстро вышла из очереди, толкая перед собой коляску.

Авги засмеялся и прижал руку к сердцу:

– Я сражен… и поражен.

Продавщица подала пирожок и кофе. Бернадетт улыбнулась Авги:

– Уверена, что не так-то вы и поражены. – Она отошла от прилавка.

Авги шел за ней по пятам, таща за собой Оскара.

– Я воспринимаю это как вызов.

– Не стоит, – бросила Бернадетт, не оборачиваясь и не останавливаясь. – Я вам доставляю одни неприятности. – Она откусила кусок пирожка, проталкиваясь в толпе покупателей. Поняв, что в толкучке ей завтрак толком не проглотить, поискала брешь в толпе. Тротуары улицы на противоположной от рынка стороне были пустынны.

– Встречаетесь с кем-нибудь?

– Что? – Бернадетт метнулась через дорогу, жуя на ходу.

Он шел за ней следом.

– Вы встречаетесь с кем-нибудь? Идете к кому-то на свидание? Я знаю, что вы живете одна. Верно?

Пройдя между двух припаркованных машин, Бернадетт ступила на тротуар. Теперь уже за ней по пятам увязался Оскар, таща за собой Авги. Пес учуял пирожок Бернадетт, встал на задние лапки и затанцевал, изображая что-то вроде пируэта.

– А я и не думала, что таксы способны выделывать такое, при их-то крохотных ножках, – выговорила она, глотая кусок за куском.

– Оскар почти так же талантлив, как и его хозяин.

Бернадетт закатила глаза, скрытые темными стеклами, и откусила большой кусок от пирога. Пес перестал танцевать и упал передними лапками ей на правую ногу. Стоило ей стряхнуть его, как он тут же перескочил на левую. Бернадетт отхлебнула кофе.

– Настойчив, маленький типчик.

– То же самое можно сказать и обо мне.

– Ну, вы не такой маленький. – Глядя вниз на таксу, Бернадетт злорадно отхватила громадный кусище от пирожка. – Ни крошки не получишь, – сказала она, проглотив. – А теперь проваливай.

– Попробуйте «сидеть», – посоветовал Авги.

– Сидеть! – крикнула она псу.

Оскар, гавкнув разок, убрал лапы с ее ноги.

– Вы не ответили на мой вопрос.

Теперь песик вежливо уселся на задние лапы.

– Умница, – похвалила его Бернадетт и в награду бросила ему остаток пирожка. Оскар подпрыгнул и схватил его на лету.

– Мой вопрос, – повторил Авги.

Бернадетт бросила обертку пирожка и кофейный стаканчик в стоявшую на тротуаре урну.

– А о чем вы спрашивали?

– Встречаетесь с кем-нибудь?

Она стряхнула крошки со свитера.

– Вы чертовски любопытны, мистер.

Он шагнул ближе, подтаскивая за собой таксу.

– Авги.

– Вы чертовски любопытны, Авги. И слишком громко орете.

– Что?

– Убавьте рев вашего «Аэросмита», ладно?

– Я и не подумал, что запустил его на всю катушку.

– Так знайте – запустили. – Бернадетт оглядела ряд продавцов на противоположной стороне улицы. Нашла ряды с яйцами и сырами для ленча. Еще бы хорошо баночку меда с буханкой хлеба. Припомнила, где видела ларек со всевозможной выпечкой. А на ужин можно будет курицу в духовку кинуть. Она сошла с бордюра, дожидаясь, когда проедут машины и можно будет перейти улицу.

Мужчина и пес последовали за ней.

– Может, поужинаем сегодня вечером у меня?

Бернадетт быстро повернулась с резким и окончательным «нет» на кончике языка… но так и не сумела произнести его. Слишком уж красив был гладиатор-адвокат. Она почувствовала, как зашевелилось в ней желание – голод, какой пирожком не утолить, – и проглотила готовое сорваться с губ словцо. Ей вовсе незачем спать со своим соседом, тем более в первые же выходные в городе. Хватит уже того, что он ей являлся во сне. Подыскивая вежливый отказ, Бернадетт произнесла:

– Это так мило с вашей стороны, но у меня дел невпроворот. Вещи надо разобрать, накупить всякой всячины.

– Я помогу вам сэкономить время. Вам не придется готовить. Есть-то вы должны, верно?

«До чего же напорист, негодник, – подумала она. – Наверное, хороший адвокат. Да и в постели, видно, неплох».

– Я вам признательна, только дайте мне время сначала все обдумать. Ничего, если я как-нибудь в другой раз?

– Ловлю вас на слове. – Авги наклонился и подхватил таксу.

– Будьте уверены. Ладно, мне еще надо кое-чего купить. – И, повернувшись, она пустилась через дорогу к рынку.

– Понадобится что на выходные: молоток, гвозди, пиво, рок-н-ролл и что угодно, – прогуляйтесь к пентхаусу и постучите, – бросил он ей вслед.

Бернадетт сжалась, снова услышав это слово на букву «п». Надо дать ему новую кликуху для его жилья. «Наверх» – как раз подойдет.

– Прогуляйтесь наверх и постучите. Вот так, – выговорила она не оборачиваясь и бросилась через улицу.


Домой она вернулась уже почти в полдень. Когда раскладывала на кухне купленные на фермерском рынке продукты, позвонили с работы. Она тут же схватила мобильник:

– Да.

– Вам что-нибудь удалось сделать? – поинтересовался Гарсиа.

Бернадетт привалилась спиной к столу – она понимала, о чем он спрашивает: «Что вы увидели, когда держали этот хлам?» А она в общем-то не знала, что и ответить. Что подозреваемый находился в палате больной женщины? Что она бросилась по горячим следам за ним, но ее выставили из больницы? Сколько всего Гарсиа на самом деле хочется знать? Опыт подсказывал ей ответ: не много. Она решила не рассказывать ему о самой погоне, а вместо этого сообщить конечный результат – обычно боссам именно это и требуется.

– У меня мало существенного. Смутное описание мужчины. Общее представление о том, чем он занимается. Возможно, место, где работает.

– «Смутное описание», «общее представление». Вы говорите, как чинуша, агент Сент-Клэр. Я на работу не чинушу брал. Мне вся эта ерунда не нужна. Чинуши всегда говорят то, что известно любому дураку с улицы. Это никогда не помогает раскрывать дела. Мне нужно нечто основательное. Что еще у вас есть?

Она открыла было рот, собираясь подробнее рассказать о том, что произошло, и оправдаться, но тут же, передумав, прикусила язык. Свои карты она оставит при себе, по крайней мере пока они не встретятся.

– Вы еще у телефона или я на вас нагнал сон? – раздраженно прозвучало в трубке.

– Нам лучше поговорить при встрече. – Она перешла из кухни в гостиную. – А у вас есть новости? Полиция нашла тело женщины?

– Все еще околачиваются на берегу, собирают все сообщения и заявления о пропавших людях, проверяют отпечатки ее пальцев по картотеке.

Бернадетт подошла к дивану, откинула стеганое покрывало с подушек, села, стащила кроссовки и положила ноги на кофейный столик.

– А как дела с тем, с севера, с Олсоном? Бывший зек. От медиков по тому делу есть что-то новое? Слепки следов сделали?

– Никаких слепков, зато вот это вам очень понравится.

Бернадетт расслышала, как он зашуршал бумагой.

– Не дайте умереть от любопытства, – сказала она в трубку.

– Вот оно. Упросил их переслать мне домой по электронной почте и факсу кучу бумаг вдобавок к тому, что я прихватил из Конторы. Вы, кажется, были правы насчет этих дел с веревками. Убийца прямо-таки опутал ими Олсона. Убийство с избытком рвения. Как и в случае с судьей. Есть ли что-либо интересное в узлах, я не знаю, об этом в бумагах не сказано. Просто отмечено, что жертва перевязана, как рождественская индейка. – И добавил примирительно: – Вы правильно обратили внимание на эти веревки.

Веревка. Бернадетт вспомнила, что у нее в кармане куртки вместе с кольцом до сих пор лежат волокна веревки, которой был связан судья. Мысль отправиться на поиски пустующей церкви в воскресенье и попытаться вызвать еще одно видение энтузиазма не вызвала. Она займется этим потом – подождет подходящего вечера. А может, она пойдет сначала по пути наименьшего сопротивления и попробует заняться видением прямо дома. Ей захотелось побольше узнать про вязание узлов и посмотреть, как выглядела другая жертва, когда ее нашли.

– Они вам фото Олсона прислали? – спросила она шефа.

– Мне прислали что-то в файле с расширением «джипег», но у меня с этим беда.

Интересно, подумала Бернадетт, неужели ее «замног» совсем не сечет в компьютерах, как и половина прежних ее боссов.

– А вы чем пробовали его открыть?

– А-а?

«Точно, не сечет», – решила она. Сильно погано, что свой домашний компьютер она не достала и не запустила. Не хотелось в воскресенье сидеть на корточках у себя в задрипанном кабинете. И потом, если бы она всерьез хотела поработать над этим делом, то раскопала бы свои «липучки»… а они черт-те где запрятаны в коробке на чердаке.

– Забыли про фото. Еще что-нибудь для меня есть?

– И без того многовато. Как продвигается распаковка?

Бернадетт обвела глазами помещение.

– Медленно.

– От своего предложения помочь не отказываюсь. Целый день делать нечего.

«Гарсиа требуется ощущение жизни», – подумала она.

– Спасибо, но мне днем надо будет выбраться отсюда. Купить кое-что для дома.

– А вечером? Могу забежать с пиццей. Принесу кипу бумаг, которые прислали по делу с севера. От копов Сент-Пола получил пачечку поменьше: эти более прижимисты со своими досье.

Он пробудил в ней интерес.

– А что вам отдал Сент-Пол?

– По большей части копии документов, относящихся к уголовному делу Арчера. Полиция как раз с него и начала свои поиски подозреваемых. Нам туда тоже следует заглянуть, само собой.

– Само собой. – Бернадетт пробежала рукой по волосам. Ей до страсти хотелось посмотреть, нет ли в этих документах упоминания о докторе из центра города или его семье. Появилось искушение открыться Гарсиа… но только не по телефону. Ей нужно смотреть ему в лицо. Он то сбивает ее с панталыку, проявляя непонятное нетерпение, то предлагает помочь. – Знаете что? Я, наверное, куплюсь на ваше предложение пиццы. Дайте мне несколько часов, а потом забегайте.

– Отличная сделка! – подытожил Гарсиа.

Бернадетт дала отбой и бросила трубку на диванную подушку. Она не могла припомнить, чтобы в Бюро у нее когда-нибудь был босс, который хотя бы время от времени вел себя как нормальный человек.

Глава 18

«Последняя коробка, – убеждала себя Бернадетт, – и пора бежать по магазинам». Однако ящик, который она открыла, похоронил все ее надежды вырваться из дому в воскресенье. В нем нашла она свои канцелярские принадлежности, в том числе и липкие бумажки-стикеры.

«Отличная сделка», – повторила она, залезая в коробку с головой. Хотя в компьютерах она соображала прилично, но все ж с великим успехом пользовалась примитивным ручным методом вдумчивого вникания в дело.

Вытащив из коробки пачку стикеров, Бернадетт бросила ее на стол, извлекла из кармана куртки записную книжку, вернулась со всем этим на кухню и там уселась за работу. Склонившись над столом, она писала, щелкала языком, отрывала очередной стикер и шлепала его на столешницу, разбирала каракули в записной книжке, снова писала на стикере. Больше десятка раз она ругалась, рвала желтый бумажный квадратик в клочки и начинала делать записи на новом.

На нескольких отдельных листках она перечислила то, о чем поведало ей видение относительно подозреваемого в местных убийствах. Описание внешности выглядело так: «Крупный мужчина. Белый. Волосатые руки. Темная сорочка с длинными рукавами. Синие брюки». Поведение: «Потянулся к больной женщине? Любовник женщины? Читает „Числа“. Читает другую книгу».

Еще один комплект стикеров для перечисления фото, что касается веревок: «Отвесная вязка. Выбленочный узел. Двойной рыбацкий узел. Убийство с избытком рвения. Показуха».

Следующий комплект – для записей, имеющих отношение к найденным отдельно от тел рукам: «Отсечены правые руки. Выброшены. Всем жертвам рука отсекалась при жизни? Смысл?»

Бумажки с перечислением мотивов убийства Арчера: «Месть? Ограбление исключено? Любовный треугольник: что-то на сексуальной почве?» Принимая во внимание все мыслимые мотивы, она добавила еще стикеров для возможных подозреваемых: «Жертвы судьи? Семьи жертв? Полицейский? Доктор или сестра – ухаживали за жертвами? Отсидевший по приговору Арчера? Неудачная деловая сделка? Ревнивый муж?»

Бернадетт никак не могла сообразить, зачем кому-то понадобилось убивать женщину. В голову приходило только одно: это связано с двумя другими убийствами. Тем не менее она выделила женщине отдельный желтый квадратик с такой вот записью: «Убийство женщины – мотив?»

Поскольку она знала о деле только то, что сообщил ей Гарсиа, по мотивам убийства Хейла Олсона на севере Миннесоты она написала только одно слово: «Месть?» Потом задумалась, занеся ручку над листочком, где собиралась перечислить подозреваемых в его убийстве. Об убитом бывшем заключенном ей было известно только то, что он участвовал в бандитском нападении на жилище и что было это немало лет назад. Записала: «Жертвы бандитского нападения? Врач/сестра, ухаживавшие за жертвами?» Перестала писать, оторвала перо от бумаги и еще раз подумала об этом. Сокамерники в тюрьме становятся друзьями… и врагами. Иногда друзья оказывались на самом деле врагами. Все равно из тюрьмы он вышел довольно давно. Тем не менее она снова взялась за ручку и написала на стикере: «Другой бывший заключенный?» Оторвала стикер от пачки и пришлепнула его к столу.

Появились и заметки «Что надо сделать»: «Достать волокна веревок, которыми был связан Олсон. Токс-обследования обоих мужчин? Токс-обследование женской руки? Продолжить выяснение у копов: найдены ли тело женщины и рука Арчера? Достать личные дела персонала больницы».

После двухчасовых размышлений, листания записной книжки, надписывания и отрывания листочков от пачки, расклеивания их по кухонному столу она остановилась и взглянула перед собой на подборку липучек, украсивших деревянную поверхность. Никакого особого порядка в них не было: одни держались вкривь и вкось, другие вообще были перевернуты. Некоторые лепились друг на друга, не потому что имели друг к другу какое-то отношение, а потому, что Бернадетт не обращала внимания, куда их шлепала. Она пересчитала их, просто чтобы пересчитать: получилось восемьдесят четыре квадратика.

Отодвинув стул от стола, она встала, готовая ко второй части упражнения: упорядочивания стикеров. Взглядом художника она окинула чердак в поисках подходящего холста. Выставленный напоказ кирпич, из которого были сложены почти все стены квартиры, не годился. Стены же по обе стороны входной двери были выложены гипсокартоном и подходили как нельзя лучше. По правую сторону от двери она выбрала посреди стены белое пространство.

Отлепив бумажки от стола, Бернадетт принялась носить их – по несколько за раз – к пустой стене, ставшей своего рода вертикальным рабочим столом, выклеивая их на гипсокартоне в линеечку слева направо, оставляя с дюйм пустого пространства между квадратиками. Начала на уровне глаз и дошла до ряда, протянувшегося на уровне колен. После того как все липучки оказались на стене, она стала перетасовывать их, группируя по категориям. Восемьдесят четыре квадратика разложились по разным группам, образовав несколько крупных блоков: блок подозреваемых, блок жертв, другие блоки, подходившие ей. Сумма, надеялась Бернадетт, станет больше, чем слагаемые.

Отступив к противоположной стене, она полюбовалась на то, что сделала.

– Погоди. Вот тут не так, – проговорила она. Снова подошла к стене и поменяла местами две липучки. Снова отступила. Уперла руки в боки и обратилась к бумажкам: – Поговорите со мной. – Она высматривала дыры в расследовании и выискивала модели. Как и в любом деле, некоторые слова срывались с листочков и требовали внимания. За долгие годы она научилась замечать надоедливые слова: они были ключами. Порой это помогало проработать ситуацию с кем-то из коллег или просто с теми, с кем было удобно и с кем хотелось поговорить. Сейчас таких людей в Миннесоте нет. Пока нет.

Хотя… предложил же выслушать ее человек, с которым она только-только познакомилась. Скрестив руки, Бернадетт попробовала представить себе разговор: «Благословите меня, святой отец, ибо досталось мне дело об убийстве. Уже два месяца прошло, как я в последний раз…»

Бернадетт сухо рассмеялась, шагнула к стене и подняла руки, чтобы переместить еще несколько стикеров. Вот тут-то она и заметила, что получилось. Теперь желтые бумажки разместились так, что посредине желтого пролегла вертикальная полоса белой стены, а другая такая же полоса по горизонтали отсекла их верхнюю треть.

Пересекшиеся линии образовали крест.

Точно посреди него, на пересечении двух белых полосок, прилепилась желтая бумажка-квадратик. Бернадетт не помнила, как лепила именно ее на стену, да, по сути, и не припоминала, как писала значившиеся на ней три слова. Ей был непонятен их смысл по отношению к расследованию. И все же вот они, ее рукой выведенные слова: «Жизнь за жизнь».

Глава 19

Стук в дверь отвлек ее от креста на гипсокартоне. Она знала, кто стучал. Прежде чем отойти от стены, быстренько перелепила несколько квадратиков, чтобы спрятать от чужих глаз религиозный символ. Не хватало только, чтобы новый босс сплавил ее в дурдом.

Распахнув дверь, она увидела Гарсиа, стоявшего в холле со стеклянным поддоном в руках и кипой папок под мышкой. Минуя ее, он стремглав бросился через порог:

– Горячо… горячо… горячо… – И, увидев кухню, по прямой полетел туда.

– Там на столе есть подставка, – крикнула Бернадетт ему вдогонку.

Поставив поддон и сбросив папки рядом, Гарсиа открыл кран и сунул руки под воду.

– Не думал, что она все еще такая горячая. А рукавицы оставил в машине. Полхолла прошел, чувствую, что пальцы стали поджариваться.

Бернадетт заглянула в поддон и увидела нечто плавающее в соусе и приправленное расплавившимся сыром.

– Пахнет фантастически.

Гарсиа закрыл кран, вытер руки о джинсы, сказал:

– Подумал, лучше сварганить что-нибудь домашнее, чем брать готовое. Это энчилада, лепешка по-мексикански, острое блюдо.

Бернадетт улыбнулась. Острое блюдо, первейший продукт Миннесоты. Она определенно оказалась дома. Взгляд ее заскользил по куче папок. И она решила: лучше сначала поесть, потому как стоит ей залезть в папки, как пропадет всякое желание тратить время на что угодно еще. Бернадетт захлопотала, достала из одного ящика пару больших тарелок и поставила их на разделочный стол, из другого извлекла пару вилок и ложку.

Гарсиа оглядывал квартиру.

– Похоже, тут краешком прошелся торнадо.

– Вы еще мне об этом скажите! – Бернадетт наполнила стаканы водой и поставила их рядом с тарелками.

Гость углядел сверкнувшее хромом и красной эмалью чудо на колесах, стоявшее в углу квартиры. Сиденье и руль были завешаны тряпками. Гарсиа подошел к мотоциклу, стащил с него пару рубашек, чтобы получше разглядеть машину.

– «Хонда». Кроссовый?

– Я им обычно пользуюсь как вездеходом.

– Прелесть. – Гарсиа снова набросил на машину рубашки. – Вообще-то на вид он великоват для вас.

– Я справляюсь. – Бернадетт понесла стаканы с водой к столу, поставила их и вернулась, чтобы разложить по тарелкам острое блюдо. Тарелки с вилками принесла на стол. – Выглядит отлично. Я так увлеклась распаковкой, что совсем забыла про еду.

Гарсиа отошел от мотоцикла и сунул руки в карманы брюк.

– Попозже я помогу вам.

– Вам есть чем получше заняться в свой выходной.

– В общем-то нет. Грустно, правда?

Она рассмеялась:

– Ваши слова. Я этого не говорила.

Гарсиа подошел к столу, притянул себе стул:

– Мне нравится ваша кухонная мебель.

На кухне у Бернадетт стоял круглый дубовый стол на толстой ножке, окруженный четырьмя стульями с высокими резными спинками лесенкой.

– Родительская мебель с фермы. – Она притянула себе стул и села за стол напротив босса.

После того как Гарсиа тоже сел, Бернадетт набросилась на еду. Ткнув вилкой в кусок курицы, она подула на него и отправила в рот.

– Ну как? – спросил Гарсиа, держа вилку на изготовку.

– Отлично, – выговорила она, не переставая жевать. – Огромное спасибо, что принесли.

– Это удовольствие – взять и приготовить для кого-нибудь – так, для разнообразия.

– Я вас понимаю. Тоска готовить на одного.

Несколько секунд он пристально смотрел на нее.

– Устало выглядите. Вы точно не против? А то могу бросить поддон здесь и отчалить.

– Ночь меня измотала, но я справлюсь. Еда поможет. Как и компания. – Бернадетт подхватила еще кусок.

Отправив в рот полную вилку острого блюда, Гарсиа, не отрывая глаз от тарелки, спросил:

– Ваш муж… сколько лет уже, как его нет?

Бернадетт взяла стакан, отпила воды.

– В сентябре будет три года. – Поставив стакан, она, к собственному своему удивлению, поведала ему о подробностях, которые обычно избегала обсуждать. – Самоубийство. Повесился на собственном такелаже, – выговорила она, поводя кончиком пальца по краешку стакана. – Мы стояли на якоре посреди невесть чего. Мне пришлось его снимать, резать веревку, добираться домой. Больше я ни на один парусник ногой не ступала.

– Яхту продали?

– Утопила, – ответила она с удовлетворением.

Несколько секунд он сидел молча. Единственные звуки в квартире доносились из проигрывателя, где крутился диск Синатры на такой громкости, чтобы только было слышно. «Летим со мной». Ковыряя вилкой в тарелке, Гарсиа спросил:

– А сколько лет вы были замужем?

– Тринадцать. – Бернадетт взяла вилку и тоже принялась ковырять ею в тарелке. – Мы познакомились в колледже. Поженились сразу после выпуска.

– Так же как и мы с моей женой, – сказал он. – Сразу после учебы.

Бернадетт поддела кусок курицы и отправила его в рот. Пока жевала, думала, как задать свой вопрос. Но вместо того чтобы выпытывать, решила придать ему форму утверждения.

– А я было решила, что вы холостяк.

– Вдовец. Пять лет, десять месяцев и… – Гарсиа бросил взгляд на часы, – шесть дней.

– Сочувствую, – тихо выговорила Бернадетт.

В первый раз с тех пор, как начал этот разговор на личные темы, он посмотрел ей в глаза.

– Она только-только отработала смену – была сиделкой в доме для престарелых – и ехала домой. Другая машина врезалась ей в бок, вышибла с дороги в канаву и помчалась дальше.

Подыскивая слова сочувствия, Бернадетт проговорила:

– Мою сестру убили в автокатастрофе.

– Только, в отличие от случая с Мадди, того прохвоста, что убил мою жену, так и не нашли.

Гарсиа не поленился подробно ознакомиться с прошлым Бернадетт, выяснил, как погибла сестра, и даже запомнил, как ее звали домашние.

– Вы знаете про Мадди. Знатно покопались.

Гарсиа положил в рот кусок лепешки, проглотил его, запил водой и только потом откликнулся:

– Я привык знать своих людей. – Поставил стакан обратно на стол. – Если уж на то пошло, почему ваш муж это сделал?

– Записки он не оставил, думают, это была депрессия. – Уже отвечая, она не переставала гадать, с чего это босс взялся расспрашивать ее о таких сугубо личных вещах в самом начале их совместной работы: большинство из тех, с кем она работала, приберегали свои «почему» до того времени, когда узнавали ее получше. И вдруг показалось, что причина его расспросов стала ясна. Бернадетт подняла голову от тарелки, сощурив глаза.

– Вам незачем терзаться на мой счет, если вы про это думаете. Не похоже, чтобы самоубийство было заразным.

– Если вам когда-нибудь понадобится поговорить… – невозмутимо проговорил он.

– Я в порядке.

– Отлично, – бросил Гарсиа, снова занявшись едой.

Похоже, у него отлегло от души после завершения беседы на личные темы, которые он явно считал себя обязанным обсудить с ней. «Интересно, – подумала Бернадетт, – уж не новая ли это душещипательная дребедень, которую Бюро требует от своих боссов? Вроде нет, похоже, Гарсиа делает это искренне». Она перевела разговор на работу:

– Расскажите мне побольше о коллеге, с которым мне сидеть в одном кабинете.

– Грид. Отличный малый. Толковый агент. Как я уже говорил, немного чудак. – Словно споткнувшись на слове «чудак», Гарсиа поднял глаза от тарелки и уставился на залепленную бумажками стену в другом конце квартиры. Указывая вилкой на записочки, он спросил: – А вся эта чертовщина что означает?

Бернадетт разломила лепешку ребром вилки.

– Работа над делом.

– А как же…

Голос босса выдал его. Она поняла, что у него на уме. «А как же это ваше хитрожопое видение?» И, не давая ему времени перефразировать вопрос, она ответила:

– Я пользуюсь и обычными, и нетрадиционными способами.

Гарсиа отправил в рот здоровенный кусище и принялся жевать, разглядывая ее писульки, потом положил вилку, вытер губы салфеткой и, скомкав, бросил ее на стол. Кивнув на стену, он спросил:

– Можно?

– Смотрите, – ответила Бернадетт, а сама, следя за тем, как он направляется к записям, думала, как он к ним отнесется. Ее схемы из стикеров не совсем отвечали протоколу ФБР. С другой стороны, большие шишки в столице тоже не знали бы, что и подумать о «замноге», который в воскресный вечер тащит, обжигаясь, приготовленную собственными руками еду домой к какой-то мелкой сошке – наверное, это шло вразрез с каким-нибудь федеральным правилом или политикой. На свой причудливый лад Гарсиа сам оказался отступником.

Остановившись метрах в двух от стены, босс окинул взглядом всю картину – ну прямо художественный критик, изучающий линии на скульптуре. Подошел на два шага поближе, еще на два. Скрестив руки за спиной, он наклонился вперед и принялся читать надписи на отдельных листочках. Теперь он был похож на оценщика, отыскивающего подпись как свидетельство подлинности.

– Потрясающе, – произнес он не оборачиваясь. – Значит, какие-то из этих заметок имеют отношение к вашей обычной работе ножками, а какие-то – к другому вашему способу.

«Другому способу». – Бернадетт улыбнулась про себя и произнесла ему в спину:

– Точно.

Взгляд Гарсиа задержался на одном из желтых квадратиков.

– Тут написано: «Достать личные дела персонала больницы». Это про что?

– Мы этим займемся позже.

– Вижу, у нас есть что-то вроде описания внешности, – кивнул он на другой блок схемы. – Погано, что нельзя достать более подробное.

– Мне представляется, что он врач или санитар, а может, лаборант. – Бернадетт, проткнув толстый кусок курицы, отправила его в рот.

– Что? – Гарсиа распрямился и повернулся лицом к ней.

Бернадетт прожевала, проглотила, положила вилку и взяла салфетку. Коснувшись ею уголков рта, она произнесла:

– Вы же слышали, что я сказала.

Он снова развернулся и пару минут внимательно просматривал записи.

– Помогите же разобраться. – В голосе сквозило легкое раздражение. – Я этого не вижу.

«Он так ведет себя, потому что его жена была сиделкой», – подумала Бернадетт. Подойдя к боссу, она встала по правую сторону. Вытянула руку, показывая:

– Вот. Я их свела в одну группу.

Гарсиа прочел подборку заметок:

– «Потянулся к больной женщине», «Любовник женщины», «Читает „Числа“», «Читает другую книгу». Я запутался.

– Я его видела, – сообщила Бернадетт, сделав акцент на слове «видела», чтобы он понял, что она имеет в виду. – Я видела убийцу. Вчера вечером, в больнице в центре города. Он был с пациенткой. Та лежала в постели. Я следила за его движениями, его поведением. Вот описание внешности.

– Ладно. Ну и как это приводит нас к… медицинскому работнику? Вы его что, со скальпелем видели, или он одет был во врачебную униформу, или что?

Бернадетт показалось забавным, что Гарсиа с трудом, но поверил ее видению, зато явно не мог разобраться в выводах, которые она сделала. Это потому, что его жена была сиделкой, или потому, что она, Бернадетт, ошибалась?

– Плюньте вы на мои бестолковые записи. Давайте-ка покончим с нашим острым блюдом.

Он не отозвался – вернулся к изучению стикеров. На этот раз плечи у него были расправлены. Она заставит его откликнуться, а может, и разозлит его.

– Тони! – окликнула она его. Не могла припомнить ни одного «замнога», которого так быстро и охотно стала бы звать по имени. Попробовала еще раз. Погромче. – Тони! Так как насчет еды? Жрачка стынет.

Гарсиа отвернулся от стены и пошел обратно к столу.

* * *

Гарсиа упросил ее посидеть, пока он уберет со стола. Когда он из-за ее спины потянулся, чтобы забрать у нее тарелку, она заметила его идентификационный браслет – тяжелую цепь из серебряных звеньев с прямоугольником для имени, на котором рукописным шрифтом было выведено: «Энтони».

– Красивый браслет.

– Подарок жены. – Он разомкнул замок, стряхнул браслет с руки и, повернув именной прямоугольник обратной стороной, показал Бернадетт, что на нем написано: «Я католик. Если что-то случится, позовите, пожалуйста, священника». – Она всегда беспокоилась обо мне из-за работы. – Он откашлялся, прочищая горло, пока водружал браслет обратно на запястье.

«Позовите священника».

Это напомнило ей кое-что. Она глянула на часы Гарсиа, пока тот возился со своим дурацким браслетом: она опоздала на пятичасовую мессу в собор и почувствовала из-за этого себя виноватой, но в то же время утешила себя тем, что не давала никаких обещаний. А потом опять вспомнила укор священника: «Опять „может быть“. Вам нравится это слово, не так ли?»

Бернадетт решила искупить вину за пропуск мессы встречей с францисканцем в среду вечером.


Было уже поздно, когда Гарсиа ушел. Только-только она собралась заняться посудой, как удивленно замерла от грохочущих ударов в дверь. Гость вернулся за своим поддоном. Она собиралась вымыть его, но если он ему так нужен, она может его отдать. Прихватив поддон, Бернадетт пошла открывать.

Авги улыбнулся, склонясь над грязным стеклом:

– Что на ужин?

– Энчилада. Было. – Она раскрыла дверь пошире.

Гладиатор переступил порог вместе с Оскаром, который на сей раз ковылял следом без поводка. Заметив стаканы и тарелки возле раковины, адвокат спросил:

– У нас сегодня вечером было свидание?

– Нет, мы уминали энчиладу с боссом.

Авги прошелся по гостиной.

– Энчилада… Это однозначно способ продвинуться по службе.

– Это он ее принес, хотя вас вовсе не касается эта история. – Закрыв дверь, Бернадетт с поддоном в руках отправилась обратно на кухню, открыла посудомойку и стала загружать ее. – Если б я решила пустить в ход еду, то поразила бы его заливным в форме по рецепту моей тети Вирдж. Три слоя, в том числе и лаймовый, с добавлением ананасов и сливочного сыра.

– Ням-ням. – Он глянул в окно. – Прелестный вид на парковку на той стороне улицы.

Бернадетт выпрямилась с грязной тарелкой в руке.

– Мне видно реку.

– Мой вид получше.

Она почувствовала, как кто-то тронул ее ногу, и глянула вниз: Оскар вылизывал тарелку, которую она держала в руке. Бернадетт попробовала стряхнуть его, но песик не отставал, и Бернадетт, сдавшись, поставила тарелку на пол.

– Вы когда-нибудь кормите это бедное животное?

Авги круто развернулся, чтобы ответить, и заметил ее стену в желтых квадратах.

– Это еще что такое? – Он отправился через всю комнату, чтобы взглянуть поближе.

Бернадетт перехватила его на полпути, преградив ему дорогу.

– Давайте-ка отложим это до другого раза, сосед. Я собираюсь отправиться на боковую.

Поверх ее головы Август смотрел на стену.

– Работаете над делом по старинным рецептам, да? Хотите отделаться от меня? А я здорово разбираюсь в мышлении уголовников.

Положив ему руку на плечо, Бернадетт стала подталкивать его к двери.

– Ничуть в этом не сомневаюсь.

Август накрыл ее руку своей. Бернадетт попыталась освободиться, но он схватил ее и, крепко держа, заметил:

– А вы горячая.

Выдернув руку, она ответила:

– Зато от вас веет холодом, как от глыбы льда.

– Горячее и холодное. – Оскар втиснулся меж ними, и Авги подхватил пса, устроив его, как младенца, на сгибе руки. – Противоположности сходятся.

Бернадетт распахнула дверь.

– Я за эту теорию и гроша ломаного не дам.

Он помедлил, прежде чем переступить порог и выйти в холл, снова перевел взгляд на желтые квадратики.

– Крест. В вашем деле это имеет значение?

Она ведь прикрыла перекрещивающиеся белые полоски, как же он их разглядел среди вороха бумажек? Ровным голосом она произнесла:

– Вы меня пугаете. Думаю, вам лучше подняться обратно к себе наверх и назвать это ночью накануне того пира, которой вы собирались закатить из каких угодно яств.

– А ведь нервничать-то полагалось бы мне. – Авги вышел в дверь. – Люди, покрывающие свои стены всякими бумажками, обычно кончают тем, что становятся героями криминальных передач по кабельному телевидению.

– Спокойной ночи. – И она закрыла за ним дверь.

Глава 20

Джерри Фонтейн сорвал с рулона еще полоску туалетной бумаги, высморкался и отер глаза, швырнул грязный комок на стоявший перед ним кофейный столик. Бумажка тут же исчезла в океане опустошенных стаканов из-под воздушной кукурузы, смятых пакетов от еды навынос, грязных бумажных салфеток и пустых картонок от одноразовых носовых платков. После потери жены и матери их семья была похожа на судно, налетевшее на скалы. В том, что творилось на столе, как в капле, отражался полный разор в доме.

Анна вела домашнее хозяйство тихо и умело – примерно так, как управляется с пылью высококлассный турбопылесос, – и первое, что замечали Джерри и сыновья после каждой ее госпитализации – чудовищное скопление мусора. На любой поверхности начинала собираться всякая всячина, будто ее туда совали маленькие невидимые существа за спинами у людей. Грязные носки и трусы с футболками неизвестно откуда появлялись на полу в спальнях. Грязная посуда и коробки из-под хлопьев сами собой скапливались на кухне. Баллончики крема для бритья, тюбики зубной пасты и обрывки нитей для чистки зубов засоряли раковину и туалетный столик. Газеты, журналы и ненужные письма разлетались практически повсюду. Всякий раз, вернувшись из больницы, Анна наводила порядок словно по волшебству. Само ее присутствие, казалось, не позволяло сору перебираться через порог.

Теперь волшебству не бывать больше никогда, потому что больше не будет возвращения.

Джерри уронил рулон на пол, взялся за телефон и заглянул в блокнот, лежавший у него на колене. Анна выписала имена и номера телефонов еще до того, как в последний раз отправилась в больницу. Джерри добросовестно обзвонил родственников и друзей, связался с ритуальной фирмой, позвонил в цветочный магазин и приходскому священнику. И вот теперь он в упор смотрел на номер, все еще не отмеченный галочкой. Звонить по нему ему не хотелось, но Анна была бы вне себя, не оповести он мерзавца лично. Глубоко вздохнув, Джерри выпрямился и набрал номер. Слушая звонки, он молил Бога, чтобы ему не ответили.

Его молитва не была услышана.

– Алло.

– Привет. Это Джерри. Джерри Фонтейн.

– Анна?!

Джерри прикрыл ладонью трубку и тяжко сглотнул: не хотел разнюниваться в телефон.

– Сегодня рано утром.

– Соболезную.

– Она хотела, чтобы вы пришли в церковь. По крайней мере на панихиду, если выберетесь. – Больше всего на свете Джерри хотел, чтоб тот вообще никуда не выбрался. Он был по горло сыт этим крестоносцем.

– Известно, когда и где будет проходить панихида?

– Во вторник, с четырех до восьми. В Доме панихид на Западной Седьмой улице. В том, что на углу, он еще на средневековую крепость похож.

– Вторник… Это же завтра. Так скоро…

– Заупокойная месса в среду утром. В маленькой церквушке в южной части города. Там я никого, кроме родных, не жду. – Джерри выждал паузу, рассчитывая, что гад понял намек. Потом уже заявил без обиняков: – Хоронить будут только свои.

– Все это уж очень быстро.

– Так хотела она сама. – Джерри пришла в голову еще одна мысль, и он откашлялся, прежде чем спросить. Он изо всех сил старался, чтобы его голос звучал как ни в чем не бывало. – Да, кстати. С той женщиной из ФБР что-то прояснилось? Она с вами связывалась, или как?

– Нет-нет. Как я вам и говорил, вы, должно быть, неверно поняли разговор. Я уверен, что та женщина вовсе даже и не коп. – Секунду помолчав, он добавил: – Вы ведь в больнице никого об этом не расспрашивали, верно?

– Нет. Хватало других дел.

– Я бы не стал об этом беспокоиться.

Джерри коробил его высокомерный тон, и все же приходилось признать, что гад, кажется, прав. Если бы тут что-то было, ФБР уже заявилось бы.

– Да-а. Вы правы. – Джерри вздохнул. – Мне пора. Надо еще кое-куда позвонить и цветочнику, ритуальщикам и всякое такое.

– Я буду молиться.

– Будьте так любезны, – отрывисто бросил Джерри и, положив трубку, с облегчением откинулся на спинку дивана.

Проведя рукой по редеющим волосам, он подумал, куда в этом беспорядке, что царил в их когда-то опрятной квартире на двух уровнях, подевались мальчишки. Наверное, в видеоигры играют или смотрят телевизор у себя в комнатах. «Выплакались уже, – решил про себя Джерри. – Успеют еще наораться и на панихиде, и на заупокойной службе. Хуже всего придется на похоронах». А потом надо будет прибрать дом и жить дальше, потому что так хотела бы Анна. Она любила держать все в опрятности.

В каком-то смысле стремление его жены к порядку и привело к тому, что змей втерся в их жизнь. Этот человек таскал Фонтейнов и другие впавшие в горе семьи с одного судебного слушания на другое, якобы ратуя за восстановление нравственного порядка в их мире. Они беспрестанно давали показания, обнажая душу перед целыми комнатами чужих людей и отвечая на идиотские вопросы ослов, почему-то выбранных судьями. По его настоянию они решительно поддержали предвыборное предложение какого-то сенатора-республиканца о внесении в конституцию поправки, вновь узаконивающей смертную казнь. Джерри признавал, что идея вызревала долго: государство отменило высшую меру наказания еще в 1911 году. Проблема была в том, что большинство законодателей как в палате представителей, так и в сенате должны были согласиться с постановкой предложения на голосование, но ни в той, ни в другой палате недоставало смелости – или голосов, – чтобы позволить людям решать. Миннесота так и оставалась одним из дюжины штатов, которые ни за что не соглашались с наказанием, подобающим за свершение самых гнусных и ужасных преступлений.

Даже после того как все их усилия сгорели синим пламенем, оставив у всех семей ощущение, будто их вожак использовал их ничуть не меньше, чем политики, Анна продолжала боготворить этого змея. Порой Джерри даже подумывал, а не водит ли жена его за нос, не спит ли она с этим слизняком. Он опять глянул на блокнот так, словно там можно было отыскать ответ на ноющий болью вопрос, но увидел перед собой одни только имена да номера телефонов, написанные изящным почерком Анны, а рядом неряшливые галочки, поставленные его собственной дрожащей рукой. Он нацарапал птичку рядом с именем мерзавца и посмотрел на ладонь. Выпачкался чернилами – ручка подтекала.

– Цифирь! – сплюнул он и швырнул ручку с блокнотом на стол. От удара наполовину опустошенная бутылка коки опрокинулась и покатилась на пол. Джерри смотрел, как коричневая жидкость, пенясь, расползается по бежевому ковру. Кошка, пройдясь лапами по номеру «Спортс иллюстрейтед», счету за телефонные разговоры и рекламке овощной лавки, принялась лакать коричневую жижу.

– Умница, киска, – пробормотал Джерри, глядя, как животное уничтожает лужицу.

Глава 21

В понедельник Бернадетт проснулась рано, собираясь отправиться в контору и поработать над делом у себя в подвале, однако так и не смогла оторваться от груды папок. Завернувшись в махровый халат, она склонилась над кухонным столом, положив перед собой, рядом с папками, блокнот.

Прочла на этикетке: «Олсон, Хейл Д.». За именем следовал номер дела. Имелось еще три папки с делом Олсона. Распахнув обложку последней, она обнаружила под ней стенограммы судебного разбирательства по делу толщиной в ладонь, не меньше. Даже не верилось, что северные копы откопали-таки в архиве все эти старые судебные документы. Их скрупулезность заслуживала похвалы, но папку Бернадетт все же отложила. Что-то не тянуло пока вдаваться в древние похождения Хейла. Сложив папки по Олсону отдельной стопочкой, она отодвинула их подальше в сторону и углубилась в папки с делом Арчера. То и дело у нее вырывалось презрительное шипение:

– Вот мерзость!

Просмотрев половину материалов, она почувствовала, будто вся вымазалась в грязи, и решила сделать перерыв: ополоснула лицо, пробежалась расческой по волосам и натянула спортивный костюм с футболкой. На кухне она достала из холодильника бутыль с яблочным сидром и, отпив прямо из горлышка, поставила ее обратно.

Усевшись за стол, она снова углубилась в папки и наткнулась на фотопортрет девочки-старшеклассницы. Где-то Бернадетт уже видела этот оттенок белокурых волос в сочетании с поразительными изумрудными глазами… У той женщины на больничной постели. Это, должно быть, ее дочь. Умершая дочь.

Кроме цветного портрета подшита еще одна фотография: серый снимок в морге, сделанный после смерти девочки, к нему прилагается заключение судебного медэксперта. Бернадетт схватила блокнот и принялась писать. Дойдя до причины смерти, она замерла с ручкой в руке. Девочка покончила с собой: передозировка наркотиков, судя по заключению. Девочку обнаружили родители в ее собственной постели. У Бернадетт появилось острое чувство сострадания, но она отогнала его.

Взяв со стола мобильник, она позвонила в справочную службу, чтобы узнать телефон больницы. Когда ее соединили со справочной, она попросила мать умершей девочки, имя которой значилось в заключении. Бернадетт заподозрила что-то неладное, когда ее без объяснений переключили на сестру, а не на палату.

– Дежурный пост.

Голос на том конце провода не был похож на голос окорокорукой, и Бернадетт облегченно перевела дух.

– Палату Анны Фонтейн.

– Э-э, вы ей родственница? – поинтересовались у нее вкрадчиво.

– Ну да.

После непродолжительного молчания сестра ответила:

– Прошу прощения. Анна скончалась сегодня рано утром.

Бернадетт запаниковала, потом заглянула в заключение, отыскивая имя отца девочки.

– А Джеральд… М-м… Джерри там?

– Уже уехал. Попросил меня передать всем, кто будет звонить, что церковная служба состоится в… – Послышался шорох бумаг. – Минуточку, никак не могу найти. Подождите. Вот она. Панихида на Западной Седьмой улице. Большое такое здание на углу. Могу дать телефон.

Бернадетт записала адрес и телефон на клочке бумаги.

– Спасибо вам.

Она набрала номер Дома панихид, нарвалась на музыкальную запись и положила трубку. Собралась было позвонить Джерри домой, но призадумалась. Возможно, Анну Фонтейн она видела глазами ее супруга. Придется хорошенько приглядеться к новоиспеченному вдовцу, понаблюдать за его руками, за тем, как он себя ведет. Что-то подсказывало ей, что муж Анны не убийца, но надо было знать наверняка. И потом, если потереться возле безутешного мужа, можно выйти на нужного человека.

Бернадетт нажала на кнопку повтора звонка, и на сей раз ей ответил живой человеческий голос.

– Анна Фонтейн… панихида уже назначена? – спросила она.


Бернадетт стояла перед распахнутой дверцей холодильника, соображая, из чего можно состряпать поздний завтрак, когда зазвонил мобильник. Захлопнув дверцу, она схватила лежавший возле раковины телефон:

– Да-а?

Гарсиа очень сердито спросил:

– Вы где пропадаете, черт возьми?

– Решила сегодня дома над делом поработать.

– Мы тут не в мыльной опере играем, агент Сент-Клэр. Желаете работать дома – звоните и спрашивайте разрешения.

Бернадетт стиснула зубы.

– Слушаюсь, сэр.

– С папками уже закончили?

Взгляд ее метнулся к стопке на кухонном столе.

– Еще нет.

– Чем же вы занимались все утро?

– Женщиной на больничной постели. Я нашла ее. Анна Фонтейн.

– И?..

– И она умерла. Сегодня утром. – Не давая Гарсиа засыпать себя новыми вопросами, Бернадетт быстро добавила: – Панихида завтра. Я собираюсь туда посмотреть, что к чему.

– Кто она… кем была эта Фонтейн? Какое имеет отношение к чему бы то ни было?

– Она была матерью одной из жертв Арчера. Дочь после оглашения того жуткого приговора наглоталась таблеток.

– Это я помню. Значит, теперь и мать умерла. Сущая греческая трагедия. – Он вздохнул. – Что нам меньше всего нужно, так это созыва пресс-конференции безутешным семейством.

– Буду вести себя почтительно.

– Старайтесь сохранить инкогнито, – сказал босс. – Наденьте черный костюм и стойте, прислонясь к стеночке.

Указания Гарсиа поразили ее. Сама она только что собиралась предложить ту же тактику, ожидая, что он ее отвергнет с порога.

– Звучит здраво.

– Кто спросит, вы… ну, не знаю… знакомая ее, что ли. Познакомились, когда она в больницу попала. Вы ей приносили пудинг.

– Будем надеяться, никто не спросит.

– Будете интересоваться всем семейством? Мужем?

Не хотелось раскрывать Гарсиа слишком многое.

– Может быть, и мужем. Да.

Не без самодовольства босс заметил:

– Такое впечатление, что свою версию про врача вы спустили в унитаз.

– Посмотрим еще, кто объявится, – ответила она.

Глава 22

Вторник, вторая половина дня. Она опаздывала. Стоя в одних брюках и бюстгальтере, Бернадетт доглаживала похожий на мужскую рубашку темный верх, раскинув его на кухонном столе. До начала панихиды оставались считанные минуты. Услышав стук в дверь, она попыталась не обратить на него внимания. Постучали еще три раза, а потом нетерпеливо бухнули.

– Иду! – крикнула она и, поставив утюг и накинув халат, направилась к двери. – Ну если кто без дела! – грозно бормотала она, застегиваясь на ходу. Распахнув дверь, увидела стоявшего за ней Авги. – Август. У меня совершенно нет времени на…

Обойдя ее, он вошел в квартиру.

– Может, выпьем сегодня вечером у меня? У меня мерзнет в холодильнике бутылка шампанского. Я сдую пыль с пары флейт, музыку послушаем. Можем…

– Не могу, – сказала она, все еще держа дверь открытой. – Должна идти на панихиду.

Он спрятал руки глубоко в карманы брюк и насупился:

– У меня от ног воняет или еще что?

Бернадетт подавила улыбку, оглядев его одежду – он был в том же, в чем ходил с самой первой ночи, когда они познакомились, вот только протертые джинсы сменил на жуткие тренировочные брюки. «Наверное, его футболка с турне „Аэросмита“ „Девять жизней“ может стоять сама по себе», – мелькнула у Бернадетт мысль.

– Как у вас могут пахнуть ноги, когда они все время проветриваются? Я вас никогда не видела в носках, сосед. Не холодно ножкам-то в сандалиях?

– У меня горячая кровь. – Сверкнув на нее озорной улыбкой, он сложил руки. – К сожалению, при темпах, какими мы продвигаемся, вам никогда не приблизиться настолько, чтобы почувствовать ожог.

Моргнув пару раз, Бернадетт проговорила:

– Август…

– Авги, – поправил он ее.

– Авги, я должна лететь.

– Оправдания, оправдания. «Я занята, распаковываю вещи. Я устала. Я в гости к умершим. Я должна отправиться в погоню за террористами». У меня из-за вас скоро появится комплекс. – Лавируя среди коробок, он проложил себе путь к окну. – А все же мой вид лучше.

Бернадетт взглянула на часы:

– Мне пора двигаться.

– Постоянно в спешке, – ворчал он. – Жизнь слишком коротка. Спорить готов, вы так и не выбрались прогуляться к реке.

– Я в городе всего ничего. Дайте срок. – Когда Бернадетт застегивала рукава, одна пуговичка отскочила от манжеты и осталась у нее в руке. Молча кляня все на свете, она ринулась обратно к гардеробной за другим верхом.

– Смотрится обманчиво спокойной и безобидной, особенно отсюда, – произнес он, стоя лицом к стеклу.

– Что смотрится? – Бернадетт стащила с себя рубашку, швырнула ее под ноги и выбрала шелковую блузку, висевшую в полиэтиленовой упаковке из химчистки. – Вы про что бормочете?

– Река. Чем-то она похожа на жизнь вообще. Люди ее недооценивают. Считают, что она незыблема, предсказуема и безопасна, что с ней можно играть. Становятся беззаботными и небрежными, а потом умирают. – Отвернувшись от окна, он заметил ее обнаженные плечи, почти тут же скрывшиеся под блузкой.

Застегивая шелковый верх, она стояла к нему спиной.

– Обещаю вам не делать никаких прыжков с мостов и не играть на автостраде. Какое-то время, надеюсь, это убережет меня от смерти.

– Кстати, об умерших… Кто-то, кого я знаю? – спросил Авги.

Она поискала на полу гардеробной туфли и нагнулась, чтобы вытащить пару лодочек на шпильках.

– Что?

– Кто умер? Мне знаком весь город.

Бернадетт влезла в туфли.

– Анна Фонтейн.

– Ее не знаю. Панихида – это дело или удовольствие?

– Не могу говорить об этом, – сказала она, заталкивая блузку в брюки. – Кстати, забудьте это имя.

– Значит, по делу…

– Август… – начала Бернадетт.

– Авги, – поправил он. – Тогда выпьем после вашего похода. Вам нужно будет приободриться. Что бы ни говорили ирландцы, а панихида – событие печальное.

– Конечно. – Бернадетт подошла к входной двери и открыла ее, сделала гостю знак: выметайтесь. – Уходите, не то я из-за вас опоздаю уже катастрофически.

На пороге он резко обернулся и ухватился за притолоку.

– Еще один вопрос.

Бернадетт мельком взглянула на его бицепсы – мощные, бугристые, заполнившие весь проем. Представила себе, как эти руки обнимают ее… И тут же прогнала видение прочь.

– Что? – спросила нетерпеливо. – Мне надо идти.

Он подался внутрь и выговорил тихим заговорщицким голосом:

– У вас восхитительная спина, уважаемая соседка.

Почувствовав, что краснеет, Бернадетт потупила взгляд.

– Извините за это.

Он улыбнулся:

– Не поймите меня неправильно – я не жалуюсь.

Подняв глаза, она смущенно улыбнулась:

– Я спешу.

Сняв руки с притолоки, Авги наставил на нее указательный палец.

– Не делайте сегодня вечером ничего в спешке. Не будьте небрежной. – И он пошел в сторону от лестницы, ведущей наверх.

– Ты-то куда направился? – пробормотала она ему в спину и закрыла дверь.

Глава 23

«Он-то куда направился?» – закипел в душе Джерри Фонтейн.

Джерри только-только подошел к входной двери, доставая пачку сигарет из кармана брюк, когда змей проскользнул в траурный зал и плавно прошествовал мимо. Ни «здравствуйте», ни руки не подал. Никаких записей в гостевой книге, никакого чека в ящик поминальных пожертвований. Раздвинув собравшихся в проходе, он прошел прямо в самую гущу толпы внутри часовни. Злости добавляло и то, что слизняк был одет лучше безутешного мужа – и пахло от него лучше, чем от половины женщин в зале. Джерри учуял аромат его одеколона, когда он прошмыгнул мимо него. Дорогой, наверное. Не то что его, Джерри, аптечный «После бритья».

Джерри вышел наружу и придирчиво оглядел свой траурный наряд. Синевато-серый пиджак с узкими лацканами явно устарел, зато сыновья уверили его, что серебристый галстук широк как раз по-новомодному. Несколько исправляла ситуацию свежая, до хруста выглаженная белая сорочка. Джерри приложил руку к сердцу. Эту рубашку гладила Анна, извела на нее пропасть крахмала. Не бывать больше в их доме хрустящим отутюженным сорочкам – ни он, ни его мальчишки не умеют, да и не желают, орудовать утюгом. И ничего в этом страшного нет. Он всю жизнь продавал подержанные машины и этим зарабатывал себе на жизнь, а люди ожидают, что у такой братии вид должен быть помятый. Стряхнув пепел с сигареты, Джерри заодно проверил глянец на своих черных остроносых туфлях – он почистил их перед самым выездом, каким-то чудом отыскав в чулане давно потерянную электрощетку. Анна за такую находку ангелов бы благодарила или приписала бы ее помощи одного из святых, которые умеют отыскивать потерянные вещи. Что это был за святой? Джерри не мог вспомнить. Они у него голове все перемешались, кроме святого Франциска Ассизского. Его Джерри помнил как покровителя животных, потому как статуя его повсюду стояла с птичкой на плече.

Джерри раскланялся с тремя женщинами, процокавшими по тротуару на пути в траурный зал. Одна из них, проходя мимо, положила ему руку на плечо:

– Мы молимся за тебя, Джер.

Он состроил признательную гримасу. Эти молились вместе с Анной, столько пирогов домой наслали, что хоть булочную открывай, но Джерри понимал: щедрости их настанет конец в ту самую минуту, когда гроб с его женой уйдет в землю. Сам он не из того же церковного теста слеплен и стоял сейчас снаружи, попыхивая себе сигаретой. Наверное, дамы по пути в траурный зал как раз и обсуждали его греховное ничегонеделание.

Глубоко затянувшись, Джерри выпустил клуб дыма и взглянул на часы. Куда пропали мальчишки? Убежали с приятелями перехватить сандвичей и должны были вернуться еще полчаса назад. Нехорошо как-то выглядит, когда ближайшие члены семьи почившей, будто в самоволку, смылись, как раз когда панихида началась по-настоящему. Джерри сделал еще одну затяжку напоследок, наслаждаясь прохладой ментола, и с неохотой бросил на землю окурок. Повернувшись, он с трепетом обратился лицом к траурному залу. Казалось, его взгляд устремлен в пасть зверю, давнему врагу, которому он скормил свою дочь, а теперь и жену. Он почувствовал, как из глаз потекли слезы.

«Не плачь, ты уже большой мальчик», – сказал он себе, распрямился, поправил галстук, подтянул брюки и, направляясь к двери, бросил еще разок взгляд через плечо. Сыновей не видно. Вот дерьмо негодное! Ничуть на сестру не похожи. Попомнят они еще его чизбургеры. Анна бутербродов бы наделала. И дочка тоже. На мгновение у него замерло сердце, когда он представил себе, как обе женщины вместе готовят бутерброды на небесах.

С урчащим желудком Джерри вернулся в зал.


Торопливо идя по дорожке, Бернадетт потуже натянула перчатки. Когда дверь за ней закрылась, она вдохнула в себя запахи – погребальные цветы, женские духи, мужской одеколон, легкий табачный дымок. А за всем за этим стояла какая-то затхлость, неистребимая во всех траурных помещениях. Если у душ умерших есть запах, то это скорее всего благоухание затхлости.

Она увидела проход направо и другой – налево – оба упирались в часовню и были заполнены пришедшими проститься: Дом панихид проводил в тот вечер две церемонии сразу.

– Прошу прощения, – раздался за спиной старческий мужской голос. Оглянувшись, Бернадетт увидела, что загородила дорогу группе старичков. Она отступила в сторону, бормоча слова извинений, пока те проходили мимо. Панихиды и похороны она ненавидела, а присутствие на церемонии по чужому человеку было для нее мукой.

Пройдя чуть дальше, Бернадетт увидела впереди магнитный указатель на треножнике. «Глэдис Джонсон» значилось на стрелке, указывавшей налево, тогда как пришедших проститься с Анной Фонтейн приглашали пройти направо. Она прошла по проходу и остановилась у стоявших вдоль стены скамей, совсем рядом со входом в часовню. На подставке лежала раскрытая гостевая книга, в которой пришедшие расписывались. Бернадетт непроизвольно потянулась к ручке, но тут же остановилась. Время скорее изучить чужие имена, а не раскрывать свое. Осмотревшись и не заметив никого позади себя, она перелистала подписанные страницы, отыскивая, нет ли у кого докторского титула.[23] Не повезло.

Из стопки рядом с книгой Бернадетт взяла листок с поминальной молитвой. На лицевой стороне изображалась Пречистая Дева Гваделупская. На обороте листка она прочла: «Вечной памяти Анны Фонтейн», затем следовала молитва.

«Дева Пречистая Гваделупская, роза таинственная. Тебя молим, Всенепорочная Мария и матерь истинного Бога нашего, упроси святого Сына своего явить нам милость твердой и непреклонной надежды. Среди наших мук, борений и горестей защити нас от власти нечистого и в час смерти нашей прими душу нашу на небесах. Аминь».

Бернадетт сунула листок в карман брюк и заметила конверты для поминальных денег. Положив внутрь одного из них двадцатидолларовую купюру, она запечатала его и не подписывая опустила в ящик, стоявший тут же, на возвышении.

Она прошла в часовню, до того забитую народом и цветами, что было сложно разглядеть гроб. Обведя глазами помещение, Бернадетт насчитала много седых голов. Несколько молодых пар в джинсах водили за собой по кругу детишек. Большинство пришедших проститься были хорошо одетыми пожилыми дамами – сверстницами Анны, как предположила Бернадетт. Стена людей слева расступилась, и перед ней промелькнул кусок темного блестящего дерева. Извиняясь, она проложила себе путь в толпе, направляясь к скамеечке для коленопреклонения, установленной вдоль гроба. Произнеся быструю молитву, она стала высматривать в толпе своего клиента.

Прежде чем опуститься на колени, Бернадетт всмотрелась в фигуру в гробу. Анна Фонтейн выглядела так же, как и когда Бернадетт наблюдала за ней, только облик более четкий – словно с наброска художника перешел на более подробное и цветное полотно. Белокурые волосы рассыпаны по сатиновой подушке гроба, так же как они были рассыпаны по белой больничной постели. В чертах лица Анны после смерти было больше красок, чем при жизни: гримеры ритуальной конторы постарались. В вытянутой руке покоились те самые зеленые бусы, которые Бернадетт видела в ее руке, – и теперь она поняла: то были четки, а не бусы. Пустячная деталь, сказала она себе, но ошибка была бы исключена, будь она искреннее в своей католической вере.

Опустившись на колени, Бернадетт сложила руки перед собой.


Когда женщины, с которыми Анна молилась, стали раздавать собравшимся в часовне молитвы, Джерри выскользнул в проход. Ему нужно было перекурить, чтобы подкрепиться, прежде чем снова впихиваться в эту банку сардин. Сыновья наконец-то появились (и куска хлеба не принесли), могут немного и без него помучиться. Открыв входную дверь, он услышал приглушенный хор голосов, нараспев читающих молитву, и, выскользнув наружу, сразу же ощутил огромное облегчение, смешанное с чувством вины.

Не хотелось, чтобы его видели из окон Дома панихид, и Джерри направился в сторонку по пешеходной дорожке, которая огибала скверик перед домом. Стоя спиной к зданию, он закурил очередную сигарету и, глубоко затянувшись, стал наблюдать, как в наступающем вечере катил туда и сюда по улице напротив поток машин. Он заметил в уголке свободную скамейку автобусной остановки и со вздохом уселся, вытянув ноги.

Позади раздались цокающие шаги, удалявшиеся по дорожке от Дома панихид. Судя по звуку, шла женщина в туфлях на шпильках. Опасаясь, как бы его не застукала одна из церковных кумушек, Джерри пригнулся. Когда цоканье затихло, он обернулся, выглянул из-за спинки скамьи и увидел удалявшуюся вдоль здания блондинку. Еще одна, насытившись молитвенными песнопениями, спасалась бегством, торопясь к своей машине. «Повезло ей», – подумал Джерри и стал припоминать, кто это: со спины он ее не узнал, но ее внешность была ему смутно знакома. Пожав плечами, он вновь погрузился в свои мысли.

Пару минут спустя Джерри услышал тяжелую мужскую поступь и снова обернулся, сидя на скамейке. Змей самолично топал по дорожке. Вместо того чтобы последовать за женщиной к задней стоянке машин, он круто повернул в другую сторону, срезал путь, пойдя прямо по газону, и скрылся между Домом панихид и соседним зданием. «Странный мерзавец», – подумал Джерри и повернулся лицом к улице. Он надеялся, что змей исчезнет, как только Анну предадут земле. Глубоко затянувшись, он задержал дым, а потом выдохнул и щелчком отправил окурок в грязь. На углу через дорогу он заметил винную лавку и решил по пути домой прихватить бутылку. «Сегодняшний вечерок будет как раз впору, чтобы надраться».

Джерри закрыл лицо ладонями и зарыдал.


Бернадетт сунула руку за полу блейзера и тронула рукоятку своего «глока».

«Не делайте сегодня вечером ничего в спешке. Не будьте небрежной».

Почему она позволила Авги пугать себя? Убрав руку, она продолжила путь вдоль стены Дома панихид. С началом хорового моления она вышла, прервав тем самым наблюдение: уж очень неловко было тереться среди собравшихся попрощаться с Анной Фонтейн. Молиться же с близкими и знакомыми покойной было выше ее сил.

Вечер пропал даром. Как она и предполагала, муж убийцей не был. Слишком мягкотел, и его пухленькие ручки не были руками убийцы. Бернадетт оглядела пришедших проститься, но никто не вел себя необычно. Она особо внимательно смотрела на тех, кто стоял около гроба, внимательно приглядываясь к каждому крупному мужчине. Само собой, народу было столько, что тщательно осмотреть каждого никак не получалось. Время от времени она наведывалась к подставке в проходе, просматривая новые подписи в гостевой книге – опять-таки выискивая докторов. Даже спросила нескольких человек, не пришел ли кто из больницы, но из ее поиска человека, причастного к медицине, ничего не вышло. По счастью, никто ее ни о чем особо не расспрашивал. Как и советовал Гарсиа, службу свою она несла, не привлекая к себе внимания. Скрытно. Ее даже подмывало оставить дома пистолет, но тут этот чертов Авги заявился со зловещими своими словами: «Становятся беззаботными и небрежными. Умирают».

Когда дорожка вышла на стоянку, Бернадетт плотно укуталась в блейзер. Вечерний воздух был наполнен прохладой, сыростью и неприятным запахом промокшей листвы, будто на дворе была не весна, а поздняя осень. Колымага ее стояла в дальнем углу асфальтовой площадки, и она направилась к ней наискосок. Черный асфальт, казалось, сливался с чернотой позднего вечера. Собственного освещения у стоянки не было, слабый свет добирался от уличного фонаря, стоявшего на улице, проходившей мимо Дома панихид.

Бернадетт была уже на середине стоянки между двумя рядами машин, когда раздался треск сломавшейся под чьей-то ногой ветки. Она замерла. Откуда донесся звук? Еще треск. Взгляд ее метнулся к кустам, окружавшим стоянку сзади. Она почувствовала, что кто-то оттуда, из темноты, следит за ней. Тот человек, за которым она охотилась?

Бернадетт запустила руку под полу блейзера, расстегнула кобуру и, убрав руку, продолжила идти, только уже медленнее. Пройдя еще шагов пятьдесят, снова запустила руку под блейзер и, вытащив пистолет, постаралась не сбиться с неторопливого, ровного шага. Звуки уличного движения, довольно шумные у входа в Дом, сюда доносились отдаленно и приглушенно, так что цокот ее туфелек по асфальту казался оглушительным.

Отклонившись от диагонали, она срезала путь, пройдя между двух фургонов, и устремилась прямо к краю стоянки. За кустами проходила аллея – идеальный путь отхода для того, кто прятался в живой изгороди.

Когда до кустов оставалось шагов десять, Бернадетт, пройдя живую изгородь примерно до середины, наставила пистолет прямо на заросли. Ей показалось или она на самом деле уловила его запах – запах лосьона после бритья? Что-то дешевое, мускусом отдает. Стараясь изо всех сил говорить жестко, громко, но не сорваться на панический крик, она произнесла:

– ФБР… Выходите с высоко поднятыми руками… Я знаю, что вы здесь… Слышу вас.

Дойдя до угла стоянки, она обошла кусты и под хруст гальки пошла за ними по аллее.

– ФБР… Сейчас же выходите… Руки вверх.

Ничего не было видно, но кустарник оказался достаточно густым, чтобы скрыть прятавшегося в нем. Дойдя до конца ряда кустов, Бернадетт остановилась и оглядела аллею, на обе стороны которой выходили гаражи и заборы внутренних двориков. Каждый второй гараж освещался лампочкой, вынесенной с дворика на стену. Никого не видно.

Бернадетт обошла кусты и снова оказалась на стоянке, пройдя до середины живой изгороди. Низко присев, она вытянув руки вперед и с выгодной нижней точки заскользила взглядом вверх-вниз по кустам. Выпрямилась и вслушалась. Тишина. Даже уличное движение по ту сторону дома, казалось, затихло. Опустив руки и сделав два шага назад, она подождала и со вздохом проговорила:

– Давно убрался. – Сунув пистолет в кобуру, она развернулась и пошла к своей машине, время от времени поглядывая через плечо.

Глава 24

«Поговори еще о беззаботности и небрежности», – мелькнула мысль. Бернадетт собралась было стукнуть в дверь, но поняла, что та уже приоткрыта. Типичный холостяк. Не было никакого желания вломиться и застать его выходящим из душа. Про себя она улыбнулась – а что, разве плохо? И потом, он-то уже видел ее полуодетую. Подав предупредительный клич из двух слов: «Это Бернадетт!» – она зашла к нему в дом.

– Боже мой! – прошептала она, закрыв за собой дверь и привалясь к ней спиной, боясь ступить дальше.

На всех подоконниках сияли обрядовые свечи, а по стенам тянулся ряд из более дюжины окон. Еще больше свечей были кучками расставлены по мраморному полу и, словно ночные бивачные костры в поле, высвечивали открытое пространство. Справа от Бернадетт коренастые столбики свечей покрывали кухонный островок и беспорядочно торчали возле раковины. Слева целый лес сужающихся кверху свечей мерцал на крышке миниатюрного рояля – единственного видимого предмета меблировки. Окна не были зашторены, с потолка не свисали никакие осветительные приборы, пол не украшал ни единый горшок с растением. И все же свет сотен свечей наделял жилище Авги теплом, делал его манящим и романтичным.

Бернадетт сделала три шага вперед.

– Так нечестно, черт бы тебя побрал.

– Не очень-то по-соседски, – раздался голос за спиной.

Она резко обернулась:

– Август!

На нем были черные брюки и черная водолазка, на ногах черные носки. В руках он держал бокалы с шампанским. Передал один ей и тут же с хрустальным звоном коснулся его своим:

– За улучшение соседских отношений.

– За соседские отношения. – Бернадетт пригубила и сверху донизу окинула взглядом его фигуру. – А вы и вправду знатно почистились.

Авги бокалом указал на ее черное облегающее платье:

– Изящно. Ради меня вы переоделись.

– А вот и нет, – попробовала отпереться она, но, не выдержав, улыбнулась: – Переоделась.

– Мы оба выбрали черный цвет. И вместо этой шелухи о притягательных противоположностях составили очень-очень подходящую пару. – Авги взглянул на ноги гостьи: – И мы оба без обуви.

Она посмотрела на свои торчавшие из-под платья голые ноги.

– Мне подумалось, что в босоногом департаменте я окажусь на очко впереди вас. К тому же ноги – это моя гибель. – Глотнув шампанского, Бернадетт обвела взглядом помещение. – Авги, ваше освещение создает настрой, оно изумительно. Только где же обстановка?

– Я распугал декораторов, – ответил он.

– Хотела бы я знать почему. – Выпив еще вина, Бернадетт направилась к роялю. – Вы оказались правы насчет сегодняшнего вечера.

Он последовал за ней, прихватив по пути из кухонного островка бутылку с шампанским.

– О чем вы?

Пробежавшись указательным пальцем по клавишам, Бернадетт заметила:

– Требуется настройка.

Авги залпом осушил бокал.

– Не очень-то часто теперь приходится играть.

Она глянула на кончик пальца.

– И прибирать тоже не очень часто.

– Прислуга в отпуске. – Авги подошел к Бернадетт, наполнил свой бокал и чокнулся с ней. – Так о чем шла речь?

Бернадетт сделала большой глоток и содрогнулась от его льдистого холода.

– О необходимости соблюдать осторожность.

– О панихиде, – кивнул он. – Что произошло?

– Вам же не хочется знать. – Она сделала еще глоток и вновь содрогнулась.

– Расскажите мне, – настаивал он.

Она протянула ему свой бокал:

– Может быть, после еще нескольких бокалов.


Бернадетт лежала на спине на его громадной кровати с пологом на четырех опорах – единственном предмете мебели в этих похожих на пещеру хозяйских апартаментах. Ее маленькая фигурка утонула в море пуховых одеял, пуховых подушек и атласных простыней. Смакуя ощущение, что идет ко дну, она еще глубже зарывалась под одеяло.

Стоя у края кровати, Авги опустил на нее взгляд и спросил:

– Уверена, что это нужно? Ты же меня не знаешь.

Слова его, казалось, никак не вязались с движениями губ, словно он был актером в заграничном кино, озвучивающим дублированный диалог. С шампанским она явно перебрала. И наплевать.

– Уверена.

Он стащил с себя водолазку, освободился от брюк и трусов. Она упивалась его телом, за которым свет свечей пустился по полу в волшебный танец. Авги был смугл и мускулист, с широкой грудью, оказавшейся поразительно гладкой, почти совсем без волос.

– Я хочу видеть тебя. – Одной рукой он сорвал прочь одеяло. Взгляд упал на два золотых колечка, висевших у нее на цепочке. – Что это у тебя за ожерелье?

– Не обращай внимания.

Нагнувшись, он громадной ручищей ухватился за пояс ее трусиков:

– Они тебе не понадобятся. – Одним быстрым, грубым движением спустил их, стащил совсем и швырнул на пол. Упал на нее сверху и коленями развел ее бедра. Она потянулась было, чтобы направить его, но Авги отвел ее руку в сторону. – Не спеши, – выдохнул он ей в ухо. Обхватив ее правое запястье, завел ей руку за голову и припечатал ее к матрасу, его рука гуляла по ее грудям.

Выгибая спину, она плотно прижималась своим лоном к нему:

– Ну пожалуйста!

– Прошу тебя – подожди.

– Ты противный, – сонливо и пьяно шепнула она.

Он засмеялся и припал губами к ее соскам.

– Ты сладкая, как сахар, – бормотал он, и слова отдавались гулким эхом, будто произносил он их в пещере, или в ущелье, или в холле их дома: «Сахар… сахар… сахар».

От его дыхания и кожи веяло холодом, зато на лбу выступили капельки пота. Одна из них скатилась по его лицу и упала ей в ложбинку между грудями. Свободной рукой она нащупала покрывало, чтобы укрыть под ним тела, но никак не могла его отыскать.

– Мне холодно.

– Я согрею тебя.

– Тогда поскорее.

Когда он наконец вошел в нее, она была уже разгорячена и готова для него и все же словно задохнулась. Он умерил свой пыл и спросил:

– Я делаю тебе больно?

– Да, – ответила она, обвивая ногами его бедра. – И это чудно.

При свете свечей ей слышался пульсирующий ритм его рок-музыки. И в то же самое время – она готова была поклясться – ей слышался голос любимого певца, тихо и проникновенно певшего что-то в отдалении. «Аэросмит» и Синатра – странное сочетание. Виски «Джек Дэниелс» и мартини.


Была уже середина ночи, когда она выбралась из его постели. Свечи на полу спальни погасли. В темноте она попыталась на ощупь отыскать его на громадной кровати, чтобы поцеловать на прощание, но руки терялись в грудах подушек и горах пуха. Бросив поиски, она отвернулась и попробовала – также на ощупь – отыскать на полу платье с трусиками. Собрав одежду, Бернадетт тихонечко, на цыпочках, направилась к выходу. Дверь в большую гостиную была открыта, и она видела там слабое свечение. Несколько свечей все еще горели. Проходя, она задула их, чтобы по его дому не загуляли языки пламени.

Из темноты спальни протянулась мускулистая рука и обвила ее талию.

– Вернись ко мне в постель.

– Мне рано вставать, – шепнула она, прижимая одежду к обнаженной груди.

– Плевать. – Она почувствовала его губы на своей шее, потом его грудь, прижавшуюся к ее спине, а потом его руки, скользнувшие под ворох ткани и укрывшие ладонями ее грудь. – Останься.

Бернадетт чувствовала, как нарастает его возбуждение.

– Ты играешь нечестно, мне правда надо идти.

– Ну совсем немножечко. Полежи со мной еще. Я прошу.

Тон, каким это было сказано, отозвался острой болью в ее сердце. Столько в нем было одиночества и желания… как у нее самой в худшие из ночей. Она разжала руки, одежда полетела на пол. Авги подхватил ее на руки, а она обвила руками его шею и, пока он нес ее обратно к кровати, успела шепнуть:

– Только не дай мне снова уснуть. Проснуться я должна в своей собственной постели.

– Я тебя туда сам отнесу, – пообещал он, укладывая ее среди одеял, подушек и мятых простынь.

Глава 25

Голова раскалывалась с перепою. Давненько с ней такого не случалось. Ладно хоть Авги сдержал обещание и перенес ее в ее собственную постель. Когда в среду утром она выбралась из нее, виски ломило от боли, а желудок настойчиво просился наружу. Едва разлепив глаза, Бернадетт поплелась вниз, в ванную.

Горячий душ немного унял головную боль, но оказался бессилен приглушить память о его руках и губах, блуждающих по ее телу. Она молилась, чтобы их ночь не была ошибкой, и надеялась, что это не в последний раз. Любовником он оказался изумительным.

Неохотно натянув темно-синие брюки, белую блузку и синий блейзер, она направилась к двери. Торопливо шагая по тротуару, сверилась с часами и увидела, что еще нет семи тридцати. Хватало времени перехватить кофе с булочкой по пути в подвал.

Стоя в очереди в кафе, она обдумывала, чем заняться на работе. Она не собиралась уведомлять босса, что за ней следили, пока она шла к машине после панихиды. Ничего хорошего из этого не выйдет. Он и без того на нее будет злиться за то, что она не сумела определить подозреваемого и позволила убийце удрать.


Гарсиа дожидался, присев на краешек стола и вертя в руках одно из ее поощрений. Когда она вошла в дверь кабинета, он сухо поприветствовал ее:

– Добрый день, агент Сент-Клэр.

В одной руке она держала стаканчик с кофе, в другой – кусок пирожного и не придумала ничего лучше, как сунуть это пирожное в рот и проглотить. Уже сделав глоток кофе, чтобы запить, она, закашлявшись, бессвязно выговорила:

– Привет.

Гарсиа, на лице которого застыло брезгливое выражение, будто он увидел у себя в супе волос, держал наградную табличку двумя пальцами.

– Нашел это в мусоре.

– Моя вина. – Она отхлебнула еще кофе и подумала: «Господи! Он роется в моем мусоре. Плюс еще сказал: „Агент Сент-Клэр“. Тяжелый нынче выдастся денек в подвале».

– Нашел среди сора и еще несколько свидетельств вашей вины. – Босс положил награду на стол. – Как прошел вчерашний вечер? Вы видели того, кого хотели?

И ведь как произнес он это – «видели»… Бернадетт сделала вид, что не поняла намека. Бросив стаканчик из-под кофе в мусорную корзину, она спокойно ответила:

– Не заметила ничего подозрительного.

– Муж?

– Не наш клиент.

Неожиданно он обратил внимание, что она заявилась с пустыми руками.

– А где папки, которые я вам забросил домой?

– У меня на кухонном столе. Собиралась пройтись по ним после того, как со всем тут разберусь.

– Позвольте мне убедиться, что я все понял верно. Вы собирались привести в порядок кабинет, а потом отправиться домой заняться кабинетной работой?

Понимая, насколько смешно это звучит, она не нашла ничего лучшего, чем ответить:

– Да.

Гарсиа поднял со стола наградную табличку и принялся рассматривать ее, обратившись к Бернадетт со словами:

– Вы не хотите работать здесь, не так ли?

Бернадетт с маху сунула руки в карманы блейзера.

– Я уже говорила. Подвал – отлично. Сент-Пол…

Босс перебил:

– Я имею в виду Бюро.

У нее глаза на лоб полезли.

– Что?! Я хочу работать в Бюро. Я люблю эту работу.

– Кто б сомневался, – устало выговорил он, бросил табличку в мусорную корзину и, обойдя Бернадетт, направился к выходу.

– Люблю, – повторила Бернадетт ему в спину.

Взявшись за ручку двери, Гарсиа проговорил не оборачиваясь:

– К завтрашнему дню завершите работу с папками, агент Сент-Клэр. Мне все равно, где именно вы будете их читать. Можете брать их с собой в туалет, если хотите. – Распахнул дверь и вышел.

– Я все равно люблю свою работу, – произнесла она, обращаясь к закрытой двери.


Бернадетт обедала в закусочной продуктового магазина, едва ощущая вкус еды. Дома, усевшись за кухонным столом, она стала просматривать оставшиеся папки по делу Арчера и делать выписки. Взяться за папку с делом Олсона она решила на следующий день. Ей трудно было сосредоточиться, она не раз ловила себя на том, что перечитывает целые страницы, потому что не может запомнить только что прочитанное. Слова Гарсиа вкупе с накладкой в Доме панихид вселили в нее ощущение неуверенности в своей работе и в своем видении. Решение напиться допьяна и переспать с Авги ничуть не улучшило такого же ощущения и в отношении личной жизни.

Ей и в самом деле нужно было повидаться с францисканцем в тот вечер – хотя бы затем, чтобы услышать хоть кого-то, кто подтвердит ее существование на этой планете. Любой порядочный священник мог ей в этом помочь.

Глава 26

Бернадетт удивилась, обнаружив, что входные двери открыты, хотя внутри церкви не было ни души. Внутри было сумрачно, и она даже подумала, что францисканец позабыл об их свидании среди недели, но все же решила дать ему шанс и немного подождать.

Она села на задней скамье, ближе к одной стороне, затем, повозившись, устроилась на подставке для коленопреклонения, расстегнула молнию кожанки, но перчаток не сняла. Сложив руки вместе, она опустила их на спинку скамьи перед собой. В церкви стояла такая тишина, что Бернадетт была уверена: ей слышно биение собственного сердца. Склонив голову на сложенные руки, она закрыла глаза, раздумывая о том, что привело ее в такое место, прокрутила в голове обрывки разговора: «Вернись ко мне в постель». «Ты играешь нечестно, мне правда надо идти…», «Ну совсем немножечко. Полежи со мной еще. Я прошу», «Вы не хотите работать здесь, не так ли?», «Я хочу работать в Бюро. Я люблю эту работу…», «Кто б сомневался…», «Люблю…»

– Люблю! – произнесла она вслух – громче, чем хотелось бы, и, открыв глаза, подняла голову. Бернадетт ожидала, что кто-нибудь шикнет на нее за неподобающее поведение в церкви, но она по-прежнему оставалась единственной прихожанкой. Она обратила взгляд на святого, стоявшего у стены через проход от ряда, где она преклонила колени. Его фигура была укутана тенями, но Бернадетт разглядела достаточно, чтобы понять, что это святой Патрик, – она узнала посох в его руке и различила змей, извивающихся в корчах у его ног. «Помоги мне убить моих змеев, святой Патрик», – беззвучно попросила Бернадетт и вздрогнула от звука шагов. Взглянув в сторону, откуда они доносились, она увидела, как с трепетной грацией подхваченного ветром листа на алтарь неожиданно выплыла знакомая фигура в монашеском одеянии. Одним отточенным плавным движением он преклонил колени и осенил себя крестным знамением. Голова его по-прежнему была скрыта под капюшоном – это вряд ли предписывалось правилами его ордена. «А может, – подумала она, – этот человек принял для себя такую манеру одеваться и дал обет скрываться от мира». И про себя грустно улыбнулась: не уверенный в себе священник наставляет не уверенную в себе женщину. Какая тут напрашивается расхожая аналогия? «Слепой, ведущий слепого»? «На себя самого посмотри»?

Бернадетт склонила голову, будто погрузилась в молитву, и искоса наблюдала, как он плывет по проходу с противоположной стороны церкви, направляясь к входным дверям. Улучив момент, она глянула через плечо и увидела, как он закрыл двери на засов. «Зачем это он запер нас двоих внутри?»

Она быстро отвернулась и обратила лицо вперед, глядя вниз широко открытыми глазами. Монах торопливо возвратился по проходу, снова преклонил колени, перекрестился у алтаря и скрылся в ризнице, очевидно, не заметив ее. Наверное, она спряталась уж слишком хорошо. И потом, ведь это она его искала, было бы невежливо заставлять его пройти всю церковь, чтобы к ней приблизиться. Соскользнув со скамьи, она направилась поближе к алтарю, остановившись у второго ряда. Как и все католики – независимо от того, часто они ходят в церковь или нет, – она избегала сидеть в самом первом ряду. Скользнув между скамьями, Бернадетт снова встала на колени, на этот раз перекрестившись, прежде чем склонить голову.

Он снова вышел на алтарь, повернулся спиной к рядам, преклонил колени и перекрестился. Сойдя с алтаря, он направился к ее проходу. Бернадетт слегка растерялась, когда монах, вместо того чтобы сесть рядом, устроился на скамье позади нее.

– Рад снова видеть вас, дочь моя.

– Рада ви… – Все еще стоя на коленях, она оглянулась. Четки обвивали его пальцы, сложенные вместе руки он положил на спинку ее скамьи. – Почему вы сели там, святой отец?

– Подумал, что так вам будет удобнее, если вдруг вы… если вам захочется поделиться чем-то деликатным. Исповедаться.

Она снова обратила лицо вперед.

– Почему так мало света? Стараетесь сэкономить на счетах за электричество?

– В такой час эта церковь обычно закрыта и темна, дочь моя. В знак расположения приходской священник позволил мне оставить входную дверь открытой для вас.

– И потому вы заперли ее, когда я сюда пришла?

Бернадетт уловила легкую заминку в голосе, прежде чем монах ответил.

– Да… Так поздно мы не можем пускать сюда других посетителей. Кто знает, кого может занести в эти двери.

Поняв, что допрашивает его, словно одного из своих подозреваемых, она почувствовала себя неловко и постаралась исправиться.

– Вам выпало столько хлопот, и я благодарна вам за это. Вы ведь даже не знали, приду ли я.

– Но вы пришли. Отчего вы пришли, дочь моя? Выговориться? Вас тревожит что-то личное? Что-то в душе? – И, помолчав, добавил: – Или связанное с работой?

– И то, и другое, и третье обычно тесно переплетается, – заметила она.

– Чем я могу помочь?

Бернадетт убрала руки со спинки сиденья первого ряда, поднялась с колен и села на скамью.

– Можно я поговорю с вами о том, о чем вы сказали раньше. Если вы не против.

– Говорите, – произнес он голосом, едва отличимым от шепота.

Он остался коленопреклоненным, по-прежнему держа руки на спинке скамьи, чуть правее ее плеч. Интимность голоса, близость его тела вызывали у нее неловкость. Наверное, лучше уж было бы воспользоваться исповедальней. Ее потянуло снова встать на колени, чтоб хоть как-то отдалиться от него, но она подумала, что ему это покажется странным, и осталась сидеть, как сидела, продолжив:

– Вы предположили, что мое видение может быть делом рук Сатаны…

– Да.

– Ведь должно быть наоборот.

– Божий промысел?

– Да, – твердо ответила она.

– Что вселяет в вас такую уверенность, дочь моя?

– Я была дома, работала над расследованием. Я наклеивала на стену всякую чепуху. Стикеры – липкие бумажки. – Она примолкла, зная, что такой способ работы ему покажется необычным, не говоря уж о том, каким образом она накапливала наблюдения. – Записи содержали ключи, которые я… гм-м… подобрала в деле.

– Ключи, которые вы заполучили с помощью этих видений?

– И с помощью обычной работы в поле, – быстро добавила она.

– Пожалуйста. Продолжайте.

– Так вот, я лепила эти желтые бумажные квадратики на гипсокартон, располагая их так, чтобы был смысл: разбивала на группы, перетасовывала. Закончив, я отошла на шаг и посмотрела.

– И?..

– И, даже не сознавая того, я расположила заметки по стене так, что они образовали крест.

По последовавшему длительному молчанию было понятно, что своим рассказом она его встревожила. Не надо было ему это рассказывать, не надо было опять сюда приходить. Он еще ее примет за ненормальную. Вообще эта идея с церковью была не очень удачной.

Подтверждая ее опасения, монах следующие слова прошипел ей прямо в правое ухо:

– Бумажный крест? Обман, дочь моя. Ваши руки и ваше сердце направляли демоны.

– Да нет же ведь… никаких демонов, – вяло парировала она.

– Демоны являются во многих видах, дочь моя. Прочтите у Тимофея в Новом Завете: «Дух же ясно говорит, что в последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам обольстителям и учениям бесовским, чрез лицемерие лжесловесников, сожженных в совести своей…»[24]

– Вы меня называете лжесловесницей или говорите, что я достаточно глупа, чтобы прислушиваться к лжецу? Я не знаю, что хуже, святой отец.

Тон монаха смягчился.

– Если бы вы могли рассказать мне о своих видениях…

Бернадетт сжала зубы и с трудом проглотила слюну. Ну вот, теперь он ее раздражает, а ей нужно держать себя в руках.

– Не могу. Текущее расследование.

– Как удобно… для дьявола.

Она стала подниматься.

– Прошу извинить, что отняла у вас время. Дурацкая была мысль – прийти сюда, свалить на вас свои беды, тем более что полной картины я дать вам не могу.

Внезапно изменив тон, францисканец мягко сказал:

– Разумеется, есть то, о чем вы мне можете рассказать, не подвергая опасности свое расследование. Мне нужно знать больше, прежде чем судить, не сбились ли вы с пути праведного. Вы можете – в общих чертах – сказать, кого вы подозреваете в этом деле? Что это за живая душа, которую могут подвергнуть аресту на основе ваших видений?

Она неохотно опустилась обратно на скамью.

– Он работает в больнице. Проводит время с пациентами.

– Что заставляет вас этому верить? Что привело к такому выводу?

– Он был в палате с больной женщиной. Думаю, он изучал книжку статистики по больным.

– Что, дочь моя? Я не понимаю. Книга о жизненно важных симптомах у больных?

– Я прибегла к своему видению: видеть глазами убийцы. Этот человек, убийца, читал какой-то справочник, в котором глава или страница называлась «Числа». Я решила, что это была…

– Книга в Библии, – выдохнул он.

– О чем вы говорите? Что я видела? – Бернадетт обернулась и уставилась на монаха. – Вы знаете, на что я смотрела?

– На «Числа», – донесся голос из-под капюшона. – Вы смотрели на «Числа». Четвертую книгу Пятикнижия.

– Это еще что?

– Это вам следовало бы знать, дочь моя. Пятикнижие – это первые пять книг Библии.

– И одна из этих книг, четвертая, называется…

– «Числа», – повторил он.

– А я-то думала, что он углубился в статистику по больным или еще что.

Францисканец встал с колен, сел на скамью и, отвечая, перебирал четки. Бернадетт заметила, что руки у него дрожали. Теперь он начинал верить в ее способности, и это напугало его.

– Строго говоря, книга имеет какое-то отношение к статистике, – сказал он. – В ней рассказывается о событиях во время блужданий израильтян по пустыне. Название – «Числа» – относится к переписям, которые Господь повелел Моисею сделать в начале и в конце пустынного периода.

– Вы не сокращаете для меня название? Не упрощаете его?

– Нет, – качнул он головой.

– Святой отец, вы уверены? «Числа»? Она так просто называется – «Числа»?

Он заговорил заученно, распевно:

– «И сказал Господь Моисею в пустыне Синайской, в скинии собрания, в первый день второго месяца, во второй год по выходе их из земли Египетской, говоря: Исчислите все сообщество сынов Израилевых по родам их, по семействам их, по числу имен, всех мужеского пола поголовно, от двадцати лет и выше, всех годных для войны у Израиля, по ополчениям их исчислите их – ты и Аарон».[25]

– Я приму это как «да». – Сказав так, Бернадетт отвернулась и уткнулась лицом в ладони.

– Что случилось? Это не тот ответ, которого вы хотели или ожидали?

– Он все меняет, – выговорила она сквозь пальцы. – Мои предположения были неверны. Мне придется начать сначала. Идти в ином направлении.

– Расскажите мне еще о том, что видели. Возможно, я смогу помочь вам…

Бернадетт резко выпрямилась.

– Вы уже помогли больше, чем можете себе представить.

Почувствовав руку на своем плече, она вздрогнула. Монах стоял на коленях прямо позади нее, и это ей не понравилось.

– Вы пришли сюда рассказать мне больше. Есть ведь и другое, что тревожит вас, дела помимо работы.

Она встала.

– Это уже не важно.

У нее за спиной он тоже встал.

– Дочь моя…

– Благодарю вас, святой отец. – Она не оглядываясь побежала по проходу, откинула засов, распахнула дверь и исчезла в ночи, ни слова больше не сказав своему исповеднику.


Торопливо шагая по тротуару к себе домой, Бернадетт дрожала, только дрожь вызывала в ней отнюдь не вечерняя прохлада. Поведение францисканца – запер дверь на засов, сел позади нее – было странным. Хотя она и поверила сведениям, которые получила от него, но ему самому она не верила. Инстинкты подсказывали держаться подальше от человека в одеянии монаха. Больше не будет утешительных встреч поздними вечерами. Пошли они ко всем чертям, эти проверки истинности.

Глава 27

В четверг утром она снова подошла к стене со стикерами.

Бернадетт сосредоточилась на квадратиках со сведениями, полученными ею с помощью видения. Теперь, после открытия, что мужчина читал Библию, а не медицинский справочник, собственное ее толкование увиденного вызывало большие сомнения.

Внешне убийца, по-видимому, выглядел так, как ей представлялось: крупный мужчина, белый, волосатые руки, темная сорочка с длинными рукавами, синие брюки. Что там о поведении убийцы в отношении больной? Она сделала движение, собираясь сорвать стикеры с надписями: «Потянулся к больной женщине», «Любовник женщины». Руки опустились. Это и сейчас годится, даже если гад и религиозен. По сути, святые голубки способны убеждать лучше любого артиста, живя двойной жизнью и содержа любовниц.

«Читает „Числа“. Читает другую книгу». Какой была вторая книга, она понятия не имела, зато насчет первой францисканец ее просветил. Бернадетт оторвала от стены и смяла этот листок. На новом торопливо нацарапала: «Читает по Библии отрывок из „Чисел“», – и прилепила его на гипсокартон.

Сделав шаг назад, она подбоченилась. Новое прибавление на стене жутко важно. Убийца не просто религиозен. Библию он читал долго и явно с охотой. Кто способен на такое? У Бернадетт похолодели руки, когда она нашла ответ. Но ведь он не мог быть тем, кто крался за ней к автостоянке похоронного дома… или мог?

Зачем понадобилось члену религиозного сообщества убивать людей и отсекать им руки? В голову откуда-то из девичьей памяти забрела мысль… что-то такое из воскресной школы. Стих, который узнает любой христианин. Не похоронено ли имя пастора в не читанных ею папках дела Олсона? Она что, пропустила упоминание о священнике, когда читала дело Арчера? Обернувшись, Бернадетт глянула в дальний конец комнаты на сложенные в кучу папки на кухонном столе. С помощью францисканца она теперь размышляла вполне отчетливо, чтобы найти ответ: один священник помогает ей пригвоздить другого.

– Благодарю вас, святой отец, – пробормотала она.

Телефонные звонки вывели ее из задумчивости. Пройдя на кухню, она взяла трубку и рассеянно произнесла:

– Да-а?

– Чем это вы все утро занимаетесь? – Гарсиа выдержал паузу, а потом сам же ответил на свой вопрос: – Стикеры. Хватит тратить время на…

Бернадетт перебила:

– Наш клиент в итоге оказался не медработником.

– Кто же он тогда?

Особой веры в его вопросе она не заметила и сама себя удивила, проронив два слова:

– Католический священник.

На том конце провода повисла мертвая тишина, а потом Гарсиа произнес:

– Я еду к вам.


Едва открыв входную дверь, она пожалела, что не переоделась в рабочий наряд, пока поджидала его приезда. Гарсиа был в темном костюме и красном галстуке. Его сорочка (такая белая, что даже слепила), похоже, была профессионально отглажена. Он вошел в квартиру, держа на согнутом локте переброшенное длинное черное пальто.

– Позвольте ваше пальто? – спросила Бернадетт.

– Нет, благодарю, – отказался он, скользнув взглядом по ее фигуре, и нахмурился, увидев джинсы.

– Я так увлеклась работой со своими записями…

– Хорошо, – сухо сказал он.

Бернадетт закрыла дверь и кивнула в сторону кухни:

– Давайте присядем.

Гарсиа прошел на кухню, повесил пальто на спинку стула, подождал, пока она села за стол напротив него, и тут же сел сам.

– Человек в рясе? Это требует железных доказательств.

«Человек в рясе». Сказано было почтительно, без насмешки.

Неужели ей будет трудно убедить Гарсиа в вине священника, потому что ее босс набожный человек? Может, как раз поэтому он и не отмахнулся напрочь от ее видения: верит в нематериальное. Не хотелось корить Гарсиа за его духовность, когда та способна превратить его в союзника. Она решила признаться:

– Возможно, я с этой идеей о священнике бегу впереди паровоза.

– Слишком серьезное обвинение, чтобы им разбрасываться, особенно в нашем городке. На тот случай, если вы не заметили: собор Святого Павла поднимается у нас выше здания Капитолия штата. Католицизм тут – штука весьма основательная.

Единственное, что пришло ей в голову в следующий момент, были слова, заученные в воскресной школе, стих из Библии, который Гарсиа обязан узнать, если он и в самом деле человек веры.

– «Если рука твоя толкает тебя на грех…»

– Вы о чем говорите? Священник убивает людей и оттяпывает им руки в качестве своего рода… Чего?.. Божественного воздаяния?

– Готова обсуждать и другие варианты. – Бернадетт отодвинула кипу папок Олсона на середину стола. – Давайте полистаем эти папки. Почему вы не берете в расчет нашего друга Хейла? Посмотрите, выслушайте мою теорию – вдруг что и прояснится.

– С удовольствием. – Босс придвинул кипу к себе и раскрыл верхнюю папку. Бернадетт же принялась снова просматривать дело Арчера – на тот случай, если что-нибудь в нем упустила.

Минут двадцать пять оба читали не разговаривая. Каждый сделал по несколько заметок и изобразил по несколько каракулей. Потом, не отрывая взгляда от бумаг, Гарсиа произнес:

– Это, возможно, скачок. Дело Олсона… не его смерть, а когда его судили за убийство… в нем есть священник. Будущий священник.

Бернадетт вскинула голову:

– Что?!

– Та семья, которую Олсон и его сообщники загубили. – Гарсиа поднял глаза от папки. – Единственный, кто уцелел, – это сын. Его не было дома: задержался на занятиях в колледже. Потом он поступил в семинарию.

– Что вы читаете?

– Заявление жертвы по воздействию. Звали сына… – Гарсиа перевернул одну страничку, затем вторую, третью, четвертую и продолжал листать до тех пор, пока не обнаружил подпись внизу последней страницы пространного рукописного документа, – Дамиан Куэйд.

Бернадетт выронила ручку, встала и перегнулась через стол. Схватив заявление жертвы, она притянула его к себе и перевернула так, чтобы можно было читать. Сердце заколотилось часто-часто. Она, казалось, чувствовала вкус адреналина, заполнившего ей рот, – возбуждающий, отдающий металлом. Заставив себя снова сесть, она пробежала глазами по страничке и увидела аккуратный, почти изящный, почерк, скорее даже женский, нежели мужской. Взгляд ее был прикован к подписи. «Дамиан Куэйд». Она потянулась было дотронуться до имени – и замерла. «Документ – ксерокопия заявления, – сказала она себе, – а не оригинал. От этого писания мне ничего не получить». Вернувшись к первой странице заявления, она взглянула на дату.

– Я что-то читала по этому делу. Когда это могло быть? В колледже? Сразу после окончания?

– Куэйд был первым из трех детей, кто отправился учиться. Когда произошло убийство, он ходил в школу в Твин-Сити. Вы с ним, возможно, почти ровесники.

– А что за версию на месте отработали? – спросила Бернадетт, кивнув на кипу папок перед Гарсиа. – Где это произошло? Что произошло? Хотя бы кто такие были эти Куэйды?

Гарсиа перевернул несколько страничек, почитал немного и сообщил:

– Ничего особенного. Мать заправляла электролизным бизнесом и салоном красоты при доме. Отец чинил небольшие движки и корчевал пни.

– Да, обычная семья. Если ты не пашешь на ферме и не сумел застолбить себе работу в городе, то занимаешься всякой такой ерундой, чтобы свести концы с концами. Иногда ты и пашешь, и в городе работаешь, и чинишь движки на стороне. Где они жили?

Гарсиа порылся в папке и отыскал нечто вроде рассказа, затерянного среди обвинения в совершении преступления.

– Дом, где прошло детство Куэйда, находился милях в шестидесяти к западу от Миннеаполиса, между Дасселом и Дарвином. – И добавил, подняв голову: – Это миленькие сельские поселения с парой тысяч душ на оба, если не меньше.

– Я имею представление о миленьких сельских поселениях.

– Семья занимала двухэтажный дом на лесной окраине по северной стороне федеральной автострады номер двенадцать. Через улицу пролегали рельсы железной дороги, шедшей параллельно шоссе, – продолжил Гарсиа.

– Что-то говорит мне, что железная дорога играет во всем этом какую-то роль, – задумчиво проговорила Бернадетт.

– Настала ночь. Трое бродяг спрыгнули с товарного поезда, метнулись через дорогу и направились к первому попавшемуся им на глаза дому – дому Куэйдов. Входная дверь была не заперта. – Гарсиа прервал чтение, чтобы прокомментировать: – Глупо. И почему эти люди оставляют двери незапертыми?

Бернадетт грустно улыбнулась:

– В сельской местности даже осторожные люди держат двери незапертыми. Мы доверчивые дурачки, я полагаю. Верим, что к нам не ворвутся и не перережут нас, как скотину.

Гарсиа продолжил:

– Воспользовавшись веревкой, которую нашли в сарае, бродяги привязали мужа и жену к спинкам стульев и усадили их лицом друг к другу. Не найдя денег, на которые рассчитывали, грабители затащили дочерей наверх, изнасиловали их на родительской кровати и перерезали им горло кухонным ножом, когда они лежали рядом друг с другом. Спустились вниз и прикончили маму с папой тем же самым ножом, что и дочерей.

Бернадетт поежилась:

– Ужас!

– Затем троица направилась по дороге к следующему дому. – Гарсиа пробежал глазами текст до конца страницы и перевернул ее. Грустно улыбаясь, сказал: – Вот тут-то три наших приятеля и нарвались на скандальчик. В доме номер два жила семья охотников, у которой был собственный арсенал. Двое грабителей были убиты на месте.

– Чудесно! – вырвалось у Бернадетт.

– Третий пошел под суд за изнасилования и убийства.

– Олсон. И что же он тогда выкинул? Заявил о невменяемости?

– Применил защиту по типу «ЭСКУТНЯ». – Гарсиа поднял на нее глаза.

– «Это сделал кто угодно, только не я», – расшифровала Бернадетт диковинную аббревиатуру.

Гарсиа приподнял в папке копию газетной вырезки и прочел кусочек из репортажа:

– «Олсон обвинил своих погибших коллег в убийствах и показал на суде, что он стоял снаружи, пока те, будто безумные, ворвались в дом. Показания Олсона под присягой перемежались его собственными слезами, он постоянно снимал очки и утирал платком глаза. Защитник также указал на возраст обвиняемого: в свои неполные пятьдесят он был вдвое старше погибших соучастников».

– Дайте-ка я догадаюсь, чем эта история кончилась, – перебила его Бернадетт. – Поскольку свидетелей резни не было и Олсон ранее по обвинению в насилии не привлекался, присяжные вынесли вердикт сомнения в пользу ответчика. Виновным он был назван по менее серьезным обвинениям.

– Ох уж эти присяжные. – уныло протянул Гарсиа.

– Если обвиняемый хороший актер да к тому же у него ловкий адвокат…

Гарсиа ткнул пальцем в папку:

– В этом деле Олсону и впрямь повезло. Я узнал имя. Не сразу сообразил, что то было ее дело.

– Она такая умелая?

– Собаку съела на куче трудных дел в тех диких местах. Всех на уши поставила, превратила государственную защиту в не слишком-то чистый бизнес. Стала окружным прокурором в Хеннепине. Там-то я ее и узнал.

– Стало быть, она в городе? – Бернадетт вновь обратилась к заявлению жертвы по воздействию.

– Работу ей предоставила одна юридическая фирма в Милуоки. Мы с ней время от времени пересекаемся. У нее тут есть связи.

Темная мысль мелькнула у Бернадетт в голове, и она оторвалась от чтения.

– А кстати, она, случаем, женщина не дородная? Любит драгоценности и маникюр?

– Откуда вы знаете? И какая разница, если она… – Гарсиа осекся на полуслове: он понял смысл вопросов Бернадетт.

– А почему бы мне не позвонить сегодня днем в ее юридическую контору? Что-нибудь связанное с каким-нибудь делом. Так мы никакой излишней тревоги раньше времени не поднимем. Нам всего-то и нужно: получить подтверждение, что она на этой неделе появлялась на работе и правая рука у нее была цела и невредима.

– Полицейское управление Сент-Пола и наши ребята уже проверяют пропавших лиц, – напомнил он.

– Могло так случиться, что еще никто не знает, что она пропала. Руку обнаружили в выходные. Если, предположим, она в отпуске…

– Мы должны действовать через федеральное управление в Милуоки, – сказал Гарсиа.

– Не-а. Дозвольте мне этим заняться. Как ее фамилия и как называется фирма?

– Нам незачем никого пугать, вороша старое дерьмо. Дело это – древняя история. Трудно поверить, что после всех этих лет сын еще…

Бернадетт резко перебила его:

– У него убили всю семью.

Гарсиа вырвал листок из блокнота и стал писать.

– Будьте осмотрительны.

– Врожденное качество.

Он перебросил ей бумажку через стол. Подхватив ее, Бернадетт прочла:

– Марта Юнгес. «Йенсен, Милинкович энд Юнгес». Ее фамилия прямо на вывеске, а?

Босс выхватил у нее листок.

– Я позвоню. Я ее знаю. Кажется, ее номер телефона есть у меня в мобильнике.

Бернадетт сжала губы. Терпеть его недоверие к ней становилось трудно.

– Как вам будет угодно, сэр.

– А я прямо сейчас и займусь этим. – Он отодвинул стул и встал из-за стола. – Прошу меня извинить.

Достав из кармана брюк мобильник, Гарсиа прошел в гостиную, набирая на ходу номер. Пока он говорил по телефону, то стоял к Бернадетт спиной. Секунд тридцать все в ней возмущенно клокотало, прежде чем она смогла вернуться к чтению.

Заявление жертвы по воздействию, вежливое по тону в самом начале, довольно скоро перешло на надрыв. Слова были не просто сердитыми – они дышали яростью, мстительностью, праведностью. По всему тексту были разбросаны выдержки из Библии. Глаза ее бегали взад-вперед, пока она просматривала каждую строчку. Да, для писавшего никакого «подставь другую щеку» быть не могло.

Гарсиа повернулся и пошел обратно на кухню, держа телефон плотно прижатым к уху и поясняя на ходу:

– Жду ответа.

– Послушайте, что он заявил судье: «Я не чувствую вкуса еды, а ем только для того, чтобы оставаться в живых. Я не могу сосредоточиться, чтобы вести машину, смотреть телевизор или слушать музыку, не говоря уж об уроках в классе. Каждую ночь я не могу уснуть, сплю всего по нескольку часов. Все время просыпаюсь от одних и тех же звуков. Мне слышатся вопли моей матери, моего отца и сестер, умоляющих сохранить им жизнь». – Пропустив несколько абзацев, она перешла к концу страницы: – Вот здесь, посмотрите. Он видит две причины оставаться в живых и как бы связывает их воедино в одном предложении. Плюс вот вам и упоминание о нашей леди-адвокате: «Одна ночь необузданного насилия и кровопролития, устроенного мистером Олсоном – а поверьте мне, он был одним из убийц, что бы ни говорила тут его лгунья-адвокат, – сделал меня хуже чем сиротой. Я один на всем белом свете. У меня нет причин жить, кроме как следовать своему религиозному призванию. Оно зовет меня и вытягивает из пучины страданий. Путь священника наряду с поисками справедливости дает мне цель и смысл жизни». – Бернадетт перевернула последнюю страничку заявления: – «Этот человек… этот дьявол… возможно, когда-нибудь выйдет из тюрьмы, но никогда ему не уйти от своей вины и своего греха. Господь позаботится о том, чтобы справедливость восторжествовала, пусть в этой жизни, пусть в следующей. Мне остается только надеяться, что в этой, тогда я стану свидетелем и смогу насладиться этим. Мне хотелось бы, чтобы он перенес те же страдания, каким подверг моих родных. Я молюсь, чтобы ему выпало отдать глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу, обожжение за обожжение, рану за рану, ушиб за ушиб. А самое главное – жизнь за жизнь».

Гарсиа предостерегающе поднял руку: помолчите. Пока он говорил по телефону, Бернадетт взглянула через всю комнату на бумажный квадратик, который прилепила в центр белого креста. «Жизнь за жизнь». Как ей в голову пришло записать эти три слова? Что означает эта фраза? Она вообще что-нибудь означает? Бернадетт быстро отвела взгляд от стены, уставившись на босса. Тот закончил разговор.

– Что сказали у нее в конторе?

– Всю прошлую неделю она пробыла в Твин-Сити. Шаталась по домам друзей. Ожидалось, что в середине недели она выедет в Милуоки, чтобы успеть к сегодняшнему приобщению материалов к делу. – Гарсиа положил телефон в карман. – Утром сегодня в конторе не появилась. Там считают, что она все еще в дороге, на подъезде. Беда в том, что они не могут дозвониться ей на мобильник.

Бернадетт не сводила с него глаз.

– Беда в том, что она мертва.

Глава 28

– Надо бы взглянуть на этого святого отца Куэйда, – сказал Гарсиа.

– Знаете еще какого-нибудь священника, который мог бы что-нибудь сообщить нам про него? – спросила Бернадетт. – Кто уже достаточно времени занимается этим делом и всех знает?

– Вообще-то да. – Вынув мобильник из кармана, Гарсиа раскрыл его.

– А давайте вы меня представите, а потом позволите мне все выведать? – попросила она.

– Тот, кому я собираюсь звонить, – мой приходской священник. Давайте я задам ему вопросы, а вы продолжите корпеть над папками?

Гарсиа опасался, что Бернадетт может обидеть его пастора. Наверное, он был прав. Она даст ему позвонить. А кроме того, пастор – это его источник, а не ее. Она пошла к столу и уселась за него.

– Само собой.

– Держите ушки на макушке, – предупредил он. – Я попробую позвонить святому отцу домой.

Бернадетт смотрела, как он сел напротив и стал набирать номер. Она заметила, что босс помнил телефон наизусть: набирал его, никуда не заглядывая.

Поднеся телефон к уху, Гарсиа попросил:

– Напишите дополнительные вопросы и суньте их мне под нос.

Бернадетт взялась за ручку и нервно щелкала ею, пока босс дожидался ответа.

– Отец Пит? Энтони Гарсиа.

Бернадетт хмыкнула. Когда дело касалось священника, босс ее был Энтони, а не Тони. Бросив ручку, она забарабанила пальцами по столу, выслушивая предварительные любезности, в которых рассыпался Гарсиа:

– Как вы поживаете?.. Я хорошо, благодарю вас… Готовитесь к осеннему празднику?.. В самом деле?.. Что вам требуется? Возможно, я наскребу немного игрушечных значков… или шариков… Да-а. Да-а. На них написано «ФБР»… Нет. Ручек нет. Извините.

В конце концов записки, которые Бернадетт то и дело совала боссу под нос, ему надоели. И он сказал в трубку:

– Отец Пит, у меня по этому делу работает оперативный сотрудник. Бернадетт Сент-Клэр. Она сидит со мной рядом. У нее есть свои вопросы, на которые она хотела бы получить ваши ответы. Не возражаете, если я ей передам трубку? – Бернадетт уже потянулась через стол за телефоном, но Гарсиа предостерегающе поднял свободную руку, останавливая ее. – Разумеется. Где вы хотите с нами встретиться? – Гарсиа выслушал ответ священника и засмеялся. – Возможно, нам удастся втиснуться на несколько пирамидок.


Бернадетт следовала за Гарсиа на своем грузовичке-колымаге. Он хотел, чтобы она поехала с ним в легковушке, которую он привез из Миннеаполиса, но она презрительно отнеслась к похожему на полицейский патруль «форду». При официальной – без украшательств – наружной отделке и при темном – «притворимся, что нас тут нет» – внутреннем убранстве «форд» смотрелся как чиновник на колесах. «Не хватало еще приладить мигалку на крышу – и дело в шляпе», – подумала она.

Она легко держалась вплотную к Гарсиа в медленно, с остановками, катившем потоке машин в деловом центре Сент-Пола. Они свернули на Райс-стрит и проехали на север меньше двух миль, оказавшись на рабочей окраине, называвшейся Северный край.

Бернадетт слегка удивилась, когда они остановились перед спортивным залом католической школы, однако ничего не сказала, проходя следом за Гарсиа к напоминавшему глыбу зданию. Пока они сбегали по ступенькам в подвал, она слышала отчетливый стук шаров, сбивающих кегли. Гарсиа открыл дверь на лестничной площадке, и они ступили в помещение для боулинга.

Расстегнув куртку, Бернадетт принялась оглядывать слабо освещенный прямоугольник с низким потолком и стенами в деревянных панелях. Она насчитала восемь дорожек, половину которых занимали седовласые мастера шаров. Небольшой бар с очень простым меню: пицца, хот-доги, хрустящие начос, конфеты и шоколадки, пиво и поп-корн, – который был в уголке. Устроившись на высоких стульях возле стойки, два старичка нежили в руках по чашке кофе. В другом углу, возле самой двери, стояла беспризорная стойка со стареньким кассовым аппаратом сверху, за ней располагались полки, заполненные ботинками для боулинга. На деревянных полах и стойках – ни пятнышка, но все равно помещение пропахло подгоревшим сыром и ношеной обувью.

Бернадетт почувствовала руку на своем плече и резко развернулась, оказавшись лицом к лицу с мужчиной в черных брюках, черной рубашке с короткими рукавами и белым стоячим воротничком священника и в ботинках для боулинга. Источник Гарсиа.

– Агент Сент-Клэр? – Священник оказался худеньким человечком лет шестидесяти, ростом еще ниже Бернадетт. Венчик седых волос парил вокруг его розового влажного лица. За очками в проволочной оправе мутнели глаза, которые, казалось, давным-давно созрели для операции по удалению катаракты.

Пастор протянул костлявую ручку, и она пожала ее, не снимая перчаток.

– Спасибо, что выбрали время, святой отец.

Выпустив ее руку, священник направился к боссу. Тут он, вытянувшись во весь свой малый рост, закинул руки на плечи Гарсиа. Отец Пит со стороны казался ребенком, обнимающим отца, зато голос его звучал как голос дедушки, выговаривающего своему нерадивому внуку.

– Как ваши дела, Энтони? Почему не приходите навестить меня? Я вас уже с месяц не видел в церкви.

– Простите, – сказал Гарсиа, лицо которого запылало. – Дела.

Отпустив Гарсиа, отец Пит указал на одинокий обеденный столик, стоявший между баром и дорожками:

– Я заказал нам пиццу и немного газировки.

Бернадетт с Гарсиа подошли к столику, квадрату пластика, окруженному четверкой складных металлических стульев. Они подождали, пока сядет отец Пит. Гарсиа занял место по правую руку от священника, а Бернадетт – по левую. В нескольких шагах от них не прекращали свою гулкую жизнь дорожки: катящиеся шары, удары, стук падающих кеглей, крики игроков, жужжание заново устанавливаемой пирамиды.

– Как вам игралось? – спросила Бернадетт, стягивая перчатки и засовывая их в карман куртки.

– Неплохо, – улыбнулся отец Пит. – Я все время выбивал по двести очков с гаком.

– Мне стоило бы поучиться у вас, – отозвался Гарсиа, расстегивая пальто.

– И как это вас угораздило устроить боулинг под школьным спортзалом? – поинтересовалась Бернадетт.

– Пятьдесят лет назад был у нас священник, любивший катать шары, – ответил пастор. – Школьники это обожали. Мы и пустили помещение для физкультуры под зал для боулинга.

Рядом со столиком возникла грудастая веснушчатая официантка с маслянистым кругом запекшегося сыра в руках. Она поставила пиццу посреди квадрата столешницы.

– Спрайт сгодится, сфятой офец?

– Чудесно, Элизабет, – кивнул пастор. Девушка направилась обратно к бару. – И пожалуйста, салфетки и тарелки, – попросил он.

Элизабет вернулась с тремя банками газировки и пачкой салфеток – про тарелки она забыла.

Бернадетт с Гарсиа потянулись было к пицце, но смущенно отдернули руки, когда пастор произнес:

– Вознесем благодарствие.

Все трое перекрестились, опустили головы, молитву же читать оба агента доверили священнику.

– Благослови нас, о Господи, и сии дары твои, кои предстоит нам вкусить от щедрости Твоей благодаря Господу нашему Христу. Аминь.

– Аминь, – эхом откликнулись Гарсиа и Бернадетт и снова перекрестились.

– Приступим к трапезе, – сказал отец Пит и, подцепив кусок пиццы, свернул его пополам и отправил в рот.

Бернадетт взглянула на часы над баром, несоразмерно большие, видимо, взятые из школьного спортзала. Это дело надо подтолкнуть. Сделав глоток спрайта, она поставила банку на стол и ринулась вперед.

– Из вашего с Тони… с Энтони телефонного разговора я поняла, что этого отца Куэйда вы знаете только по слухам, никогда не сидели с ним рядом и не вели бесед.

– Беседовать мы никогда не беседовали, но пару раз я попадал на его… представления. Очень хорошо помню, как первый раз пришел в его церковь. Я был одет как простой мирянин, так что он не догадался, что я священник. Если бы знал, то, возможно, убавил бы пыл.

– Убавил пыл? – переспросил Гарсиа.

Пастор кивнул и потянулся за следующим куском пиццы.

– Должен отдать ему должное: его проповедь была кратка. Без лишних слов и в точку. Никаких неясностей в том, что он хотел донести пастве. Десять заповедей – это не внушение. Поступи вопреки правилам – и кара воздастся по прегрешению. Библия – последнее слово. «Глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу, обожжение за обожжение, рану за рану, ушиб за ушиб… Я воздам вам по плодам дел ваших». Ну и так далее.

Гарсиа с Бернадетт переглянулись.

– Звучит знакомо, – заметила Бернадетт.

Отец Пит отпил газировки и продолжил:

– Потом он повторил официальный катехизис церкви: смертная казнь оправдана при определенных ограниченных обстоятельствах – если она является единственным способом надежно защитить человеческие жизни от неправедного зачинщика. Однако обстоятельства эти редки либо вовсе не существуют, поскольку государство знает, как поступать с преступниками.

– Как я понимаю, на этом он не остановился, – проговорил Гарсиа.

Пастор покачал головой.

– Потом он уведомил свою паству о фактах: современное общество породило зверей, остановить которых можно одним-единственным способом – с помощью смертной казни.

– Эта часть его проповеди, полагаю, церковному руководству не понравилась, – высказала предположение Бернадетт.

– Точно. Он даже заработал себе мерзостную кличку. – Отец Пит откусил еще кусок пиццы, прожевал, проглотил и произнес: – Падре Смертная Казнь.

– Мило, – хмыкнула Бернадетт.

– Надо отдать должное епископам: они пытались воздействовать на него. – Пастор промокнул салфеткой уголки рта. – Настояли, чтобы он высылал им по электронной почте свои проповеди перед оглашением и при необходимости их редактировали. В таких условиях прошло несколько недель, и у иерархов сложилось впечатление, будто Куэйд снова взялся за свое. Выяснилось, что он посылал им фиктивные проповеди, а с кафедры продолжал нести свой отдающий серой вздор.

– Упрямый, – заметил Гарсиа.

– Сердитый, – поправил отец Пит. – Впрочем, по-настоящему он мягким местом в кипяток попал из-за своей лоббистской кампании.

– Лоббистской? – переспросила Бернадетт.

– Прямо на Холме, в законодательном собрании. Там-то я и выдержал еще одно его представление во время законодательных слушаний.

Гарсиа взял клинышек пиццы и положил его на салфетку.

– А что были за слушания?

Отец Пит отпил газировки.

– Всякий раз с интервалом в несколько лет то один, то другой законодатель пытаются добиться восстановления смертной казни в Миннесоте. Тщетная суета, разумеется. Здесь такого никогда не случится.

– Отец Куэйд выступал на слушаниях? – спросила Бернадетт.

– В пользу высшей меры, – кивнул пастор.

– А вы сидели с противоположной стороны аудитории? – понимающе поинтересовался Гарсиа.

– Вместе с самим архиепископом.

Бернадетт изогнула брови.

– И какова же суть свидетельства отца Куэйда?

– Ну, если бы мне пришлось давать ему характеристику… – пастор сделал еще глоток, поставил банку и прикрыл рот рукой, отрыгивая, – я бы описал его выступление как основательно подкрепленное Ветхим Заветом, точь-в-точь как и его проповеди.

– Одну минуту, подождите. Я не уловила. Библия есть Библия, и это Библия. Верно? Ветхий Завет, Новый Завет – разве и там и там не одно и то же говорится про смертную казнь? – спросила Бернадетт.

Гарсиа тут же вмешался:

– Если я ошибаюсь, то поправьте меня, отец Пит…

– Я всегда так и поступаю, сын мой.

– Одна школа мысли утверждает, что высшая мера дозволяется в Ветхом, но не Новом Завете. Существует иной лагерь, утверждающий, что она дозволяется в обеих книгах.

– Не дозволяется, – возразил пастор. – Предписывается! Предписывается в обеих книгах. На такую позицию встал Дамиан Куэйд, идя вразрез с позицией его собственной церкви. Он был, если одним словом, еретик.

– А выдвигал отец Куэйд кого-либо в кандидаты на скамью смертников? Называл какие-нибудь имена? Выказывал как-то личное пристрастие? – спросила Бернадетт.

– Мне известно, что у него была в жизни какая-то трагедия, которая вдохновила его на поиски справедливого возмездия, но я опоздал на слушания и застал лишь вторую половину его выступления, когда он размахивал Праведной книгой направо и налево и разглагольствовал о библейской справедливости. – Отец Пит осушил банку спрайта до конца. Не выпуская ее из рук, он продолжил говорить: – И между прочим, нет никакого отца Куэйда. Уже больше нет.

– Уволили? – спросила Бернадетт.

– Оставил священство, прежде чем его погнали бы взашей. – Отец Пит принялся сгибать и разгибать язычок открывашки на крышке банки из-под газировки.

– Тяжко одновременно быть приходским священником и законодательным лоббистом смертной казни, – заметила Бернадетт.

– А еще и тюремным священником, – добавил пастор, отломав открывашку и кинув ее в банку.

Гарсиа откинулся на спинку стула.

– Зачем ему понадобилось заниматься этим, когда он дошел до Капитолия, стремясь снова пустить ток на электрический стул?

– Держи друзей своих близко от себя, а психопатов своих – еще ближе, – проговорила Бернадетт.

Пастор разглядывал пиццу, в которой не хватало всего нескольких кусков.

– Вы что, не хотите помочь мне управиться с этим?

Бернадетт выбрала клинышек, куснула самый кончик и спросила:

– Вы знаете кого-нибудь, кто знаком с Куэйдом? В курсе, где тот обитает? На что живет все это время? Приятеля? Родственника? Соседа по комнате в семинарии?

Отец Пит покачал головой:

– Нет.

– А где мы могли бы достать его приличные фотографии? – поинтересовался Гарсиа.

– В епархии архиепископа может быть что-то из его семинарских дней или рукоположения, только после этого прошло очень много лет. – Пастор снял очки, протер их салфеткой, вновь надел. – Во имя Всего святого, Энтони! Вы же ФБР! У вас что, нет отпечатков пальцев, проб ДНК, фотографий всех и каждого и дяди его?

– Нынешних фото нет, – ответил Гарсиа с легкой улыбкой. – Сокращения федерального бюджета и все такое.

– И еще, – подала голос Бернадетт, устроив кусок пиццы на сложенную треугольником салфетку. – Знаете ли вы что-нибудь о пристрастии Куэйда к парусам, альпинизму, походам и тому подобным выходам на природу?

– Человек он крупный, мускулистый, но я понятия не имею…

– Меня интересует какое-нибудь хобби, связанное с вязанием узлов, – пояснила она.

– Макраме подойдет? – живо среагировал пастор.

– Как вы сказали? – Гарсиа был удивлен.

– Он был известен своими настенными плетениями, кашпо и другими подобными поделками. Плетеные кресты… да и чего только не было! Некоторые из них даже украшали стены ризницы. – Пастор помолчал и добавил: – Сам я считал их отвратительными уродствами.

– Отвратительные уродства – это в самый раз, – одобрила Бернадетт.

– Насколько я понимаю, его отец служил на флоте и много времени уделял возне с веревкой. – Пастор сложил руки на груди. – Полагаю, вы не вправе рассказать мне…

Гарсиа отрицательно повел головой:

– Не имеем права говорить об этом.

– Должно быть, он и в самом деле крупно залетел, если ему на хвост сели два федеральных агента, – зашептал отец Пит.

К столику подошла официантка с картонной коробочкой.

– Зелаете фсять остатки с собой домой, сфятой офец?

– Полагаю, незачем попусту тратить еду. Благодарю вас, Элизабет. – Пастор разглядывал обоих агентов, пока девушка, встав между ними, укладывала в картонку остывшие куски. – Как насчет билетов лотереи? Пять долларов за шанс. Можете выиграть телевизор с большим экраном.

Глава 29

Два агента стояли на тротуаре перед спортзалом (он же зал боулинга) и рассовывали по карманам лотерейные билеты.

– Расскажите мне еще раз, где вы видели Куэйда, – попросил Гарсиа, вынимая из кармана ключи от машины.

– В больнице в центре города, – ответила Бернадетт. – Той, что через улицу от старого вагона-ресторана.

– И он навещал женщину, которая позже умерла?

– Да.

– Я бы хотел получить какое-нибудь… – босс подыскивал подходящее выражение, – независимое подтверждение, что он был там.

Бернадетт скрипнула зубами и, сделав усилие, чтобы голос ее звучал ровно, предложила:

– Больничный персонал.

– Хорошо бы проверить негласно. По-тихому. – Гарсиа звякнул ключами. – Кто из работающих в больнице мог бы заметить сомнительного опального священника?

– Бывшего священника, – поправила она.

– Бывшего священника. Кто бы узнал его в коридоре?

– А что, если… другой священник? При больнице… Я позвоню.

– Непременно позвоните. – Гарсиа застегнул пальто. – Я отправляюсь обратно в Миннеаполис. Хочу посмотреть, не объявилась ли каким-то чудом на работе Марта Юнгес. Если нет, то придется связаться с Федеральным управлением Милуоки и поставить их в известность о том, что происходит. – Он помолчал и добавил: – Что, возможно, происходит.

– Суперадвокат мертва, – сказала Бернадетт.

– Слишком рано еще бить тревогу. – Гарсиа направился к своему «форду», на ходу бросив через плечо: – Держитесь постоянно на связи.

– Благодарю за доверие, – пробормотала она, вышагивая к своей колымаге.

* * *

Бернадетт оставила машину на улице в квартале от больницы, вошла через главный вход, пересекла вестибюль и отыскала справочное бюро, расположенное в самом центре. Она не удосужилась предъявить удостоверение или назвать себя, а больничная дежурная с голубыми волосами и в голубом халате, из помощников-добровольцев, этого от нее и не требовала. Голубая Леди ошарашила Бернадетт известием, что местный священник – лютеранка по имени Табита О'Рауке, сейчас на складе благотворительной одежды в центре города, в квартале от больницы, – она там иногда добровольно работает.


Голубая Леди была права. Склад благотворительной одежды располагался в выходящем наружу помещении первого этажа, где раньше было что-то вроде притона. С дюжину вызывающе ярких плакатиков, рекламирующих разные марки бумаги для скрутки сигарет и кальянов для марихуаны и трубок, лепились по верху и низу витрины из толстого стекла. Нынешний арендатор помещения явно пытался удалить рекламные атрибуты – у большинства плакатиков уголки были оторваны, однако всякий раз неудачно, ибо въелись в стекло намертво. «Ароматизированные скрутки „Джуси-Джей“». «„Анашуха“ – обладатель Конопляного кубка 2000 года за лучший продукт из конопли». «Оригинальная трубка о шести чубуках». У стеклянной двери склада Бернадетт задержалась, чтобы прочесть ядовито-зеленый плакатик, прилепленный прямо на уровне ее глаз: «„Забористые крошки“ – семена для знатоков». Она открыла дверь, и тут же о ее приходе дал знать перезвон свисавших сверху латунных колокольцев. Бернадетт прошла внутрь, дверь закрылась, опять послышался звон.

Квадратное пространство, кишевшее немытыми телами и молью, напоминало большой чулан. Справа и слева вдоль стен стояли снабженные колесиками вешалки с одеждой. На каждой – свой товар. Одна битком набита джинсами, другая – куртками и пальто. На одной верхняя одежда – рубашки, блузки, толстовки, свитера. На другой – чахлая коллекция деловых нарядов: вышедшие из моды платья и несколько мужских костюмов. Последняя остановка – отдел дамского белья: вешалка, забитая халатами и ночнушками, комбинациями и лифчиками. Большущие пластиковые корзины для белья были выставлены перед вешалками на линолеумный пол, рядом стояли корзины с носками, одеждой для младенцев, обувью, сумочками. В центре задней стены примостился карточный столик, заваленный пакетами для продуктов, изготовленными из переработанного утильсырья. Там же, у задней стены, по обе стороны от столика располагались полудверцы, похожие на те, что устанавливают в примерочных универмагов. На той, что слева, сверху был прикреплен листок бумаги с надписью на двух языках от руки: «Мужчины/Hombres». На левой – «Женщины/Mujeres». Обе примерочные были заняты. Под дверью для «Hombres» торчали две бледные волосатые ноги, влезавшие в брючины. Под «Mujeres» торчал целый лес конечностей, на которые натягивались джинсы, а из-за дверки доносилось девчоночье хихиканье.

– Есть кто-нибудь? – позвала Бернадетт.

– Да, – отозвался слегка приглушенный женский голос. Вешалка с дамским бельем шевельнулась, и из-за двух синтетических банных халатиков вышла высокая, пышнотелая женщина. – Чем могу служить?

Бернадетт замешкалась, не зная, как следует обращаться к женщине-пастору с неправдоподобным именем Табита. Преподобная Табби? Да и внешний вид женщины поразил не меньше. Бернадетт ожидала увидеть средних лет монашенку, но Табиту О'Рауке можно было принять за несколько постаревшую Фарру Фосетт.[26] В ее длинных пушистых золотистых волосах пробивались седые прядки, лицо было чересчур загорелым, в особенности для жительницы Миннесоты после долгой зимы, а зубы ее сверкали белизной, как новенькие. Одета она была в белую крестьянскую блузу, заправленную в тесные джинсы, на ногах сандалии и шерстяные носки.

Решив формально представиться, прежде чем выпытывать имя леди-священника, Бернадетт достала удостоверение и подошла к женщине.

– Я агент Бернадетт Сент-Клэр, из ФБР. А вы…

Внимательно рассмотрев удостоверение, женщина представилась:

– Преподобная Табита О'Рауке.

Бернадетт захлопнула удостоверение и убрала его обратно в карман.

– У меня к вам несколько вопросов в связи с делом, над которым я работаю.

Пастор скрестила руки.

– Что случилось? Если вы по поводу всех этих придурочных плакатиков на двери, то тогдашнее предприятие давным-давно закрылось, а я никоим образом не одобряю…

– Мои вопросы связаны с больницей.

– Кто-то в больнице попал в беду? Мне следовало бы направить вас к дирекции.

Бернадетт тут же, как щитом, оградилась своей приятельницей, окорокорукой медсестрой:

– Я уже говорила с Марсией, старшей по четвертому этажу.

– У вас надолго разговор? – Табита пересекла склад, подойдя к стеклянной входной двери, и стала смотреть через нее на улицу. – Мне скоро грузовик привезет товар, а я тут одна, без помощников.

– Вы единственный священник, работающий в больнице?

О'Рауке обернулась.

– В штате больницы – да, но пациентов навещают и их собственные духовные наставники.

– Они связываются с вами, прежде чем совершают обход по больнице? – спросила Бернадетт.

– Не обязательно. Некоторые заглядывают, чтобы поздороваться. Я знаю многих духовных лиц в городе… А в чем дело?

Бернадетт расстегнула куртку. В помещении склада было как в печке.

– Вы присутствовали в больнице в субботу вечером?

Пастор Табита засунула руки в карманы джинсов.

– Да-а.

– Видели там еще кого-нибудь из священнослужителей?

– Дамиана Куэйда, – быстро ответила Табита. – Во время одной из моих вечерних служб в больничной часовне.

– Он о чем-нибудь говорил?

– Да нет почти. «Привет» – вот, пожалуй, и все.

– А вы знаете, зачем он туда приходил? Где он был и куда направился после службы?

– Нет.

– Он был один или с кем-то еще?

– Один.

– Вы могли бы описать его поведение? Он казался расстроенным или сердитым?

– Ни тем ни другим. – Пастор вытащила руки из карманов. – Но послушайте, я знаю его вовсе не настолько хорошо. До того субботнего вечера, когда он последний раз попался мне на глаза, он был на межконфессиональной рабочей группе за рекой. Лет пять назад, по-моему. Но даже и тогда мы с ним ни о чем не говорили. Я бы сказала, просто переругивались с ним через стол – вот и все.

Бернадетт нахмурилась:

– Вы что имеете в виду?

– Мы с ним оба говорили о высшей мере. – Табита отвела за правое ухо седоватую прядку и сказала не без самодовольства: – Я выступала против, разумеется.

– А он был за.

– Вы верно поняли.

Дверка женской примерочной открылась, и оттуда показалась молодая пухлая босоногая, коротко стриженная шатенка. За ней следом – две девочки-малютки. Живот женщины, вываливаясь, нависал над поясом джинсов, а девочки тонули в ношеных штанишках. Все трое были в мешковатых блеклых футболках. Молодая мамаша взглянула на преподобную:

– Ну и как вам? Они теперь солдатики и все такое.

– Йенна, они потрясающе смотрятся, – ответила Табита.

Бернадетт глянула на пастора, но ничего не сказала. Трио вновь исчезло за дверцей примерочной.

Рев двигателя грузовой машины сотряс здание. Прямо перед входом остановилась полуторка, широкие борта ее кузова закрыли всю витрину. Табита резко обернулась и посмотрела в окно.

– Ну надо же! Говорила ведь: подъезжайте к заднему входу.

– Я могу навестить вас в больнице, если появятся еще вопросы? – выговорила Бернадетт в белокуро-седовласый затылок.

– Думаю, да. – Подойдя к вешалке с куртками, преподобная стащила с проволочных плечиков линяло-зеленую лыжную курточку и надела ее. Протянув руку к двери, она оглянулась на Бернадетт: – Я должна идти.

– Не говорите, пожалуйста, никому о нашем разговоре, – попросила Бернадетт.

– Позвольте задать вам один вопрос.

– Если могу, отвечу, – пообещала Бернадетт.

– Вы, федералы, как бы за смертную казнь, так?

– За некоторые серьезные преступления.

– Тогда я понятия не имею, чего вы прицепились к этому Куэйду, – сказала пастор. – Не станет ли справедливым, если после стольких лет лоббирования высшей меры он кончит тем, что будет казнен сам?

Бернадетт не успела и рта открыть в ответ, как преподобная Табита скрылась за дверью.

Бернадетт подошла к женской примерочной, залезла в карман, вынула три двадцатки и сказала, обращаясь к дверце:

– Я нашла это на полу. Наверное, вы их обронили. – И она протянула деньги поверх двери.

Их тут же схватили.

– Ага, я уронила! – воскликнула Йенна. – В самом деле, уронила. Спасибо.

– Эти джинсы… – Бернадетт заколебалась. – В общем, они и вправду вам идут.

– Спасибо.

Бернадетт развернулась и, сопровождаемая перезвоном колокольчиков, последовала за Табитой.


Бернадетт вернулась на машине в Нижний город и из дому позвонила боссу.

– Что вам удалось выяснить? – немедленно спросил Гарсиа.

– Бывший священник приходил туда в субботу вечером. Преподобная Табита не знает зачем. Он присутствовал на одной из ее месс. На службе.

– Куэйд был в больнице в субботу вечером?

Бернадетт от его удивления просто пришла в ярость. С трудом сглотнув, она произнесла:

– Так точно. Как я и говорила.

– Нам нужно…

– Нам много нужно, прежде чем мы сможем за него взяться. – Она не стала говорить Гарсиа, что собирается устроить еще один сеанс с кольцом. Спасибо отцу Питу и преподобной Табите, она собрала кое-какие сведения о бывшем священнике. Ей захотелось проделать еще одно путешествие через зрение Куэйда, используя вновь обретенные знания. Они не изменят увиденного ею, зато помогут более четко его растолковать. Это все равно что воспользоваться путеводителем в чужом городе. Но и пускаться очертя голову в поход до наступления вечера она не станет. – У меня тут появились мысли. Позвольте мне над ними поработать.

– Хорошо, – позволил он. – Звоните мне домой или на мобильный, если что надумаете.

Бернадетт вспомнила:

– Как, суперадвоката застали?

– Нет, – прозвучало в ответ. – Она так и не появилась на работе.

– Значит, звонили в Федеральное управление Милуоки? Им известно, что мы этим занимаемся?

– Они собираются работать по этому делу вместе с местными копами. – Гарсиа помолчал и добавил: – Может, они обнаружат что-то совершенно другое.

«Что-то другое. Он все еще не верит», – подумала Бернадетт.

– Отлично! – бросила она в трубку и захлопнула крышку мобильника.

Глава 30

Тяжело вздыхая, Ной Станнард устало потер глаза под стеклами очков. Он сидел за столом, пытаясь свести данные ежемесячного корпоративного банковского отчета со своими пометками в деловой чековой книжке. Много лет жена вела его бухгалтерию безо всяких проблем, но вдруг все перестало складываться. Чеки гуляли по всему городу. Не было никакого представления о том, сколько на самом деле есть у него в банке, и пришлось срочно все пересчитывать.

Ной Станнард был славным малым, который все успел спланировать. Он верно рассчитал, что в школе ему нужны пятерки, чтобы попасть в хороший колледж, и что на старших курсах нужно заниматься, не жалея задницы, чтобы попасть на фармацевтический факультет. Он рассчитал, что жениться надо на хорошенькой женщине, которая будет девственницей, когда они пойдут к алтарю, – он точно так и поступил. Был он прав, решив, что если станет работать не жалея сил, то создаст свой бизнес и сможет жить в славном доме, ездить на славных машинах, посещать славные местечки, где играют в гольф, и покупать славные вещицы. Он даже здорово рассчитал свое поведение в спальне: если четыре утра в неделю станет бегать трусцой, соблюдать диету и держать тело в форме, то он прекрасно справится с тем, чтобы остальные три утра в неделю делать жену счастливой в постели.

После восемнадцати лет супружества Ной Станнард понял, что где-то просчитался. Что-то не сходилось в его расчетах, особенно насчет жены. Секс как-то усох, и всякий раз, когда он делал попытку полезть к ней в постели – терся ногой о ее ногу или поглаживал кончиками пальцев плечо, – она тут же откатывалась от него как от прокаженного. И одеваться стала как-то странно. Днем носила рубашки с длинными рукавами, а в постель укладывалась в байковой пижаме. Все годы их совместной жизни на ночь надевала одну только свободно болтавшуюся футболку – или вообще ничего и, бывало, потешалась над женщинами, спавшими в байке. Теперь же казалось, будто она закрывается, прячет свою кожу, чтобы он не касался ее. Ной попробовал объясниться, и жена пролепетала что-то такое насчет «перемены жизни» и рождающих жар «приливов». Тогда он спросил, если у нее «приливы», то какого дьявола она кутается, будто замерзает от холода? Не ответила, ушла в молчанку.

В первые годы после свадьбы она была очень говорлива. К сожалению, тогда он ее не слушал – был слишком занят, налаживая работу лаборатории, расплачиваясь по студенческим займам, потея над ипотекой. Да и сейчас он слушать не мастак. Что-то такое в женском голосе – то ли высота, то ли тон – вызывало у него помутнение ума. Бывало, Крис болтает, жалуясь на порядки в больнице, он силится вникнуть в ее слова, натягивает на лицо улыбку и кивает. Второй медовый месяц зимой на Гавайях семейному союзу не помог – жена отдалилась еще больше, сделалась замкнутой и менее разговорчивой. Для него уже вошло в привычку не обращать внимания на те скупые слова, которые она произносила. После возвращения она стала больше времени проводить на работе. Он считал, что ей хочется побыть вдали от дома, и его это вполне устраивало.

Хотя тот телефонный звонок его обеспокоил. Еще раньше, весной, какая-то женщина позвонила домой, спросила Крис, а потом повесила трубку. Он набрал номер, который определился на его телефоне, и попал в ночной клуб.

– «Маркиз де Сад».

– Где вы находитесь? – спросил он у девушки, ответившей на звонок.

– Миннеаполис. Складской квартал. Объяснить, как проехать?

Они с Крис никогда не ездили в Складской квартал – это для тех, кто молод да крут, а они ни к тем ни к другим не относились. Потом ему вспомнилось название заведения, и он спросил:

– А что это за клуб у вас?

Девушка рассмеялась и повесила трубку.

Им нужны дети, решил Ной Станнард. Дети сделают Крис счастливой, займут все ее время, привяжут к дому и будут держать подальше от его бухгалтерии.

Все это переваривалось в его голове, пока он силился вникнуть в смысл лежавшего перед ним счета. Бизнес должен пойти в гору, думал он. В городе у него просто сказочные отношения с онкологами. Они ценят его качественную работу. Он куда лучше других фармацевтов понимает, что это за болезнь, и куда больше сочувствует больным. Мать Ноя умерла от рака груди, когда он был еще мальчишкой. Теща умерла от рака матки. А тещу свою Ной уважал.

Он набрал на калькуляторе очередной ряд цифр и чертыхнулся. Такого не может быть. Неужто он залез в долг куда больше, чем полагал? Что это еще за изъятия наличных сумм? Они значились в банковском отчете, но их не было в его чековой книжке. Утром он позвонит в банк. Отшвырнув калькулятор, Ной запустил пятерню в волосы. Отодвинув кресло, он закинул ноги на стол и сложил руки на животе.

И, как он всегда делал, когда чувствовал усталость, стал разбираться, стоит ли ему пускаться в самостоятельное предприятие. Мог бы ведь заключить договор с какой-нибудь крупной фабрикой, вкалывал бы поменьше да приносил бы домой чеки с вполне приличной суммой. Он бросил взгляд на то, что украшало стены его кабинета, то, что убеждало его: чеки с приличными суммами – это еще отнюдь не все. Вон тот диплом университета Джона Гопкинса в дубовой раме дался недешево, как недешево дались и ловко сделанные снимки, запечатлевшие Ноя на полях для гольфа в Сент-Эндрюс, в Боллибюнион. Половина Лунного залива. Гринбрайер. Нет. Чек с приличной суммой – это еще совсем-совсем не все.

Станнард снял ноги со стола, взял со спинки кресла пиджак и надел его. Собрав банковские выписки, он сложил их в стопку, чтобы забрать домой. Жена ложится спать все раньше и раньше. У него будет полно времени все рассчитать. Щелкнув выключателем настольной лампы, он запер кабинет и уже на ходу посмотрел на часы. Ной Станнард всегда следовал привычкам. Если он работал по вечерам, то всегда уходил домой так, чтобы успеть к началу любимой передачи на телеканале «Гольф».

Направляясь к своему серебристому «мерседесу», он глубоко вдыхал свежий вечерний воздух, радуясь и ему, и машине, любимой изящной игрушке, приобрести которую ему позволила его лаборатория. Его лимузин был единственным на стоянке – скудно освещенном асфальтовом поле, располагавшемся перед деловым комплексом и тянувшемся вдоль миннесотского шоссе номер 110. Позади комплекса находилось кладбище: три сотни акров холмистой земли, которые с наступлением сумерек сразу погружались во мрак и пустели. Металлическая ограда отделяла кладбище от шоссе, однако звенья ее заканчивались, не доходя до задней стороны комплекса. Единственное, что отгораживало предприятия от кладбища, – это полоска деревьев и кустарников. Кусочек леса.

Станнард и не думал ни о лесе, ни о кладбище, ни даже о том, что сам он тут один-одинешенек, шагает к своему «мерседесу» с кипой бумаг, занимавших его руки, и кучей цифр, заполонивших его голову. Он весь ушел в дело: старался все рассчитать.

Глава 31

Глаза закрыты, из одежды одни только трусики – Бернадетт пластом лежала на спине. Левая рука вытянута вдоль тела, правая ладонь, сжатая в кулачок, покоилась на груди, прямо в ложбинке. Бернадетт бледная и холодная настолько, что вполне сошла бы за труп, ожидающий вскрытия на прозекторском столе.

Неугомонный труп.

Каждый раз, когда Бернадетт видела, как Куэйд наносит удар, кулачок ее дергался, будто она непроизвольно защищалась от горячей сковородки. Дышала она неглубоко и учащенно: так затравленно пыхтит перепуганный зверек. Веки были сжаты плотно, но слезинки нашли дорожку и побежали из уголка левого глаза. Голубого глаза Мадди.


Она видит, как Куэйд одной рукой держит человека едва ли не на весу, а другую руку, согнув в локте, заносит для очередного удара. Но удар нанести не успевает: мужчина сгибается пополам и падает на землю. Куэйд нависает над ним и что есть силы бьет в бок носком ботинка. «Жив ли еще бедняга?» – мелькает у Бернадетт мысль. Трудно понять: тот лежит, уткнувшись лицом в траву. Что это за место? Ночной лес. Она видит в реальном времени? Откуда-то долетает свет, падая с какой-то высоты и образуя причудливые тени. Луна? Нет. Слишком ярко. Лежащий приподнимает голову. Куэйд замахивается правой ногой и с силой бьет свою жертву в бок. Еще удар. Еще. Человек сворачивается в плотный комочек и закрывает голову руками. А Куэйд все бьет ногой. Бьет. Вот он хватает жертву и тянет, ставя на ноги. Даже в вечерних сумерках и при туманном видении различимо, что вместо лица у мужчины кровавое месиво. Там, где был нос, сочится кровью треугольник из мяса, вместо рта – кровавый провал, по ветровке течет кровь. На ветровке то ли вышивка, то ли тиснение. Имя этого человека? Где он работает? Нет ничего, что может служить подсказкой? Куэйд хватает его за куртку, придвигает ближе к себе. Бернадетт разбирает буквы: «Станнард фармасевтикалз». «Запомни это название», – велит она себе. Куэйд наносит еще удар по лицу. Жертва уже не в силах бороться, никакого сопротивления. Второй сильный удар кулака Куэйда. Третий. Бернадетт в первый раз замечает, что на руках у убийцы перчатки. Куэйд отпускает человека, и тот падает на спину. Куэйд отворачивается от своей жертвы. Кончил дело? Нет. Он наклоняется и берет в руки два предмета: моток веревки и топор.


Бернадетт сделала то, на что у нее редко хватало духу во время пользования своим проклятым даром. Она громко закричала:

– Нет! Боже! Топор!

И мгновение спустя в ее дверь забарабанили, встревоженный мужской голос звал:

– Кэт! Кэт!

– Нет!

Последовали три мощных удара, потом треск ломающегося дерева – и Гарсиа вломился в распахнувшуюся дверь. Сделав два шага вперед, он замер. В комнате было темно хоть глаз выколи, только у него за спиной пробивалась полоска света из холла.

– Кэт! – Он обернулся и пошел к двери, ощупывая стену в поисках выключателя, но под руки попадались только стикеры. Он сгреб этих бумажек, сколько рука захватила, и в отчаянии сорвал их. Взгляд его направился вслед за светом из холла. Он различил винтовую лестницу и направился к ней. Уже встав ногой на первую ступеньку, он глянул вверх и рявкнул:

– Кэт!

– Топор! Боже, нет!

– Господи! – Гарсиа пустился бегом, перескакивая через ступеньку. Он вытянул вперед левую руку, поводя ею вокруг, когда лесенка кончилась, а он оказался в темноте. Гарсиа споткнулся о край матраса, подавшись вперед, принялся шарить свободной рукой у себя под ногами.

Неожиданное ощущение – его теплая шершавая рука, сжимающая ее голое плечо, – заставило Бернадетт вздрогнуть. Сугубо частный просмотр фильма ужасов прервался. Правый кулак разжался и выпустил кольцо. Оно скатилось по ее телу и упало на матрас. Когда взгляд прояснился, Бернадетт выговорила его имя не с удивлением или с облегчением, а просто обозначая факт, что осознает: он сейчас здесь, с ней, в ее спальне.

– Тони.

– Вы одна?

– Да, – ответила она.

– Я уж подумал, что вас кто-то рубит на куски, – произнес босс в темноту. Он убрал свой «глок» в кобуру и присел на край матраса.

– Извините, что напугала вас. – Забыв про свою наготу, Бернадетт села. – Куэйд убивает еще одного. Я только что видела. Без понятия кого. Где. Какой-то бедолага. В лесу. Зато я прочла название компании у него на куртке. Возможно, он в ней работает. Если бы позвонить и выяснить, где он должен быть сегодня вечером…

Гарсиа встал.

– Уверены, что это не дурной сон?

– Черт возьми! – Бернадетт даже сплюнула. – Думаете, я не понимаю разницу между… – И поняла, что готова оторвать боссу башку безо всякой на то причины. Чувства убийцы бурлили у нее в груди, и надо было обязательно взять себя в руки. Глубоко вдохнув и выдохнув, она глухо сказала: – Нет. Это не был дурной сон.

– Название компании?

– «Станнард фармасевтикалз».

– Одевайтесь. Я буду внизу, позвоню кое-куда. Как только что-то узнаю – сразу в дорогу.

– Отлично. Вот и отлично.

Гарсиа резко развернулся и тут же в темноте обо что-то споткнулся.

– Где, черт возьми, на этом чердаке включается свет?!

– Не двигайтесь. Иначе вывалитесь за борт и сломаете себе шею.

– Чудесно!

– Я сейчас зажгу лампу. – И тут же лицо ее жарко запылало – она поняла, что сидит без бюстгальтера. Ощупав рукой вокруг себя матрас, Бернадетт отыскала рубашку и натянула ее через голову. Когда дома она пробовала вызвать видение, то иногда раздевалась, чтобы поскорее расслабиться и полегче втянуться. На этот раз у нее получилось, и Бернадетт решила, что удача стоила небольшого смущения. Опустив руку, она облегченно вздохнула: хорошо хоть трусики на месте. Она соскользнула с матраса, и ее ноги ступили в кучу одежды. Бернадетт влезла в джинсы и яростно рванула их на бедра. Она понятия не имела, видит все это Гарсиа или нет.

– Я жду, – донесся его голос.

Бернадетт прошлепала в дальний конец спальни и, нащупав два выключателя справа от круглого окна, щелкнула обоими. Спальное пространство и нижние ступени лестницы осветились лампами, вмонтированными в потолок. Обернувшись, она увидела, что босс спускается по лестнице.

– Будьте осторожны, – посоветовала она ему в спину. – Держитесь за поручень.

– Нашли тоже старушку! – резко бросил он не оборачиваясь.

Бернадетт вспомнила про кольцо. Она вернулась к постели, отыскала и его, и пластиковый пакетик и спрятала это все в карман.

Снизу донесся голос Гарсиа:

– Еще раз скажите название!

– «Станнард фармасевтикалз», – крикнула она в ответ, закрыла глаза и по памяти громко повторила название по слогам.

– Понял! – отозвался он. – Поторапливайтесь! Пушку прихватите, на тот случай, если выгорит.

– На случай если выгорит, – зло ворчала Бернадетт себе под нос, натягивая носки.

Потянулась было за кроссовками – и вернулась к постели, присела на краешек, обеими руками обхватила живот и согнулась. Внутри ее все еще бешеной лихорадкой ярились эмоции убийцы. Напор чьих-то чужих чувств сделал ее слабой, вогнал в дрожь и смятение. Она рассердилась (явление не столь уж необычное для времени, когда она приходила в себя, насмотревшись всякого), и в то же время хотелось взгреть хорошенько собственные глаза. Ярость и грусть. И что все это значило?


Когда она спустилась по ступенькам, Гарсиа сидел за кухонным столом, прижав к уху мобильник и что-то быстро строчил в блокноте. Кончив писать, он сложил телефон и, не глядя ей в глаза, сказал:

– Поедем на моей служебной. Она стоит возле дома.

– Выгорело, стало быть? – Бернадетт довольно улыбнулась.

– По названию отыскал компанию. Позвонил туда. Услышал автоответчик. Тот, кто составлял для него текст, назвался Ноем Станнардом. Позвонил по дежурному телефону и Станнарду домой. В обоих случаях включились ответчики. Домашний начал со слов: «Крис и меня нет дома». Полагаю, Крис – это жена. Потом опять попробовал позвонить на фармофирму. И снова – автоответчик. Предлагаю: едем домой к Станнардам, стучим в дверь. Попробуем нагнать страху на малого и его жену и получить сведения о сотрудниках лаборатории.

– Нет, – возразила Бернадетт. – Сначала попробуем заехать на фармофирму.

Гарсиа открыл было рот, чтобы вступить в спор, но тут же отказался от этого намерения. Он сорвал с пачки стикеров листок бумаги, сунул его во внутренний карман пиджака и встал из-за стола.

– Готовы в поход?

Бернадетт подхватила со стула кожанку и накинула ее, достала из куртки перчатки.

– Готова.

Глава 32

Мендота-Хейтс располагались в двенадцати минутах езды от центра города. Гарсиа вывел свой белый «понтиак» с помятой водительской дверью и облезлым левым передком, ожидающим покраски, на Пастушью дорогу. Бернадетт, щурясь, всматривалась в переднее стекло, вдоль которого со стороны пассажира змеилась трещина длинной в фут.[27] При каждой встряске на дорожном ухабе трещина, казалось, еще на дюйм[28] подползала в сторону пассажира.

– Где вы раздобыли эту груду металлолома?

– На полицейском аукционе. – Гарсиа внимательно смотрел вперед, обходя тихоходный фургон. – Машина заводная. Ездит быстрее, чем полагалось бы.

– Я это заметила.

Гарсиа делал левый поворот, съезжая на шоссе 35Е, ведущее на юг, и только тогда до Бернадетт дошло, что она понятия не имеет, с чего он решил заявиться к ней в такое позднее время.

– А вы зачем приехали?

– Выяснить, не захочется ли вам выпить пивка. Знаю, что поздно, но не смог усидеть дома. Слишком уж в голове все перемешалось. Это дело…

– Я вас понимаю. – И тут же возник другой вопрос: – А как вы в дом-то попали? И тогда, когда горячий поддон несли, тоже… Я ведь и тогда вам парадное не открывала. Вас кто-то впустил? В моем доме единственные признаки жизни подает только мой сосед Авги.

Гарсиа неодобрительно глянул в ее сторону.

– Авги?

Она уставилась на босса: каким-то странным взглядом он ее одарил. Может, у Гарсиа с Авги вышла какая история? Лучше не рассказывать боссу слишком многого.

– Август Маррик. Он адвокат. Столкнулась с ним в холле, а потом еще на фермерском рынке. Говорил, что вел несколько федеральных дел по наркотикам. Как я понимаю, вы этого малого знаете и именно он впустил вас в дом.

– Кто меня впустил, я не знаю. Пара ваших соседей. Вы бы поговорили с ними: незачем открывать двери незнакомым людям, особенно так поздно. – Гарсиа помолчал, потом снова заговорил: – Маррики – семья в городе очень известная. Все сплошь адвокаты, застройщики и финансисты. Вы про какого Маррика говорите?

– Авги.

Гарсиа опять бросил на нее странный взгляд.

– Тут что-то не так. Вы неправильно запомнили имя.

– На самом деле его зовут – Август. Он попросил меня называть его Авги.

Гарсиа прищурился:

– Должно быть, вселился еще какой-то Маррик. Сам Август Маррик…

– Может, я чего не поняла, – перебила его Бернадетт. Ей просто хотелось покончить с этим разговором. Не хотелось услышать, что между ее боссом и Авги пробежала черная кошка. И без того она измучилась, оттого что переспала с этим гладиатором.

Она замолкла и не проронила ни слова, пока они не выехали на шоссе номер 110 у Мендота-Хейтс.

– Попробуем еще раз дозвониться до лаборатории?

– Звоните. Мой мобильник на сиденье между нами. Фармофирма – последний номер, который я набирал.

Взяв телефон, она раскрыла его и нажала кнопку повторного набора. Мужской голос назвал адрес фирмы и попросил звонящего оставить свое имя, номер телефона и номер счета. Затем голос сообщил номер дежурного телефона: «Если дело очень срочное, позвоните мне, Ною Станнарду, на сотовый по номеру…» Бернадетт закрыла мобильник. Рука, та, что держала телефон, стала мерзнуть. Холод поднялся от ладони по руке, вполз в горло и упал в желудок хорошим глотком ледяного питья. Бернадетт поняла: человек, чей голос был записан на автоответчик, – это тот самый, свидетельницей избиения которого она была. Бросив телефон Гарсиа на сиденье, она буркнула:

– Вы побыстрее ехать не можете?

– Я и так почти лечу.

Бернадетт считала, что увиденное ею происходило в реальном времени, но полной уверенности не могло быть. Никаких часов поблизости не наблюдалось. Она подумала: а что, если снять перчатки, вытащить кольцо и еще раз попробовать – прямо в машине. Секунду спустя она уже убеждала себя, что ничего путного из этого не выйдет, и недоумевала, зачем она вообще взяла с собой кольцо. Усталость и возбуждение охватывали ее одновременно. Бернадетт жалела, что не сама вела машину: хотелось хоть что-нибудь делать.

– Может, позовем помощь? Известим полицию?

Гарсиа обходил какой-то универсал.

– Подождем и посмотрим, что мы тут отыщем. В такое время в лаборатории скорее всего никого нет.

– По-вашему, это сумасбродная затея?

Гарсиа обошел «фольксваген», который, казалось, стоял на месте.

– Я этого не говорил.

– Зато вы так думаете.

– Вы еще, значит, и мысли читаете, – сухо заметил он.

Бернадетт покрутила головой, вглядываясь вправо и влево по шоссе.

– Мы что, пропустили поворот? По-моему, мы едем не туда.

– Въезжаем с заднего входа. – Шурша шинами, машина свернула на следующем перекрестке направо, промчалась по улице и вновь повернула направо.

У выстроившихся вдоль миннесотского шоссе номер 110 коммерческих зданий была обманчивая внешность. Позади предприятий стояли красивые дома, окруженные пустырями и старинными деревьями – дубами и развесистыми соснами. Местность напоминала сельскую. И будто для усиления такого впечатления, посреди дороги, прямо перед машиной, появился олень. Бернадетт указала на него пальцем в лобовое стекло:

– Тони!

– Вижу. – Он затормозил, и машина пошла юзом, остановившись в нескольких шагах от животного. Олень посмотрел на свет фар, потом завершил переход через дорогу и исчез в кучке деревьев между двумя зданиями. Гарсиа снял ногу с педали тормоза, и машина проехала еще метр вперед.

– Подождите, – произнесла Бернадетт, всматриваясь в окружающую темень. – Должны еще пойти.

Он снова остановил машину и взглянул в обе стороны улицы. Точно: еще два оленя галопом неслись через дорогу, догоняя первого. Выждав немного, Гарсиа дал газ и поехал дальше, уже помедленнее.

На подъезде к следующему перекрестку фары выхватили из темноты поросшее травой пространство.

– Поле для гольфа? – спросила Бернадетт.

– Кладбище, – сообщил Гарсиа.

– Теперь и я вижу надгробие, – кивнула она. Самые большие памятники – громадные кресты и статуи, – казалось, сами излучали свет.

Притормозив на углу, Гарсиа оглядел дорогу. Ни одной машины. Не удивительно. Было уже поздно, чтобы засиживаться вечером на работе на такой тихой окраине. Он стал выруливать вправо.

– Фармофирма должна быть где-то слева, за кладбищем. На вершине холма.

Пока они взбирались по склону, Бернадетт глянула через плечо. Сверху ей стал виден кладбищенский пруд, пятно воды, окруженное высокими травами. Где она раньше видела этот пруд?

Она снова повернулась вперед, заскользила взглядом по ограждению слева, которое уходило вверх. По другую сторону цепных звеньев виднелись ряды невысоких прямоугольных надгробий – коренастых солдат, стоящих в карауле возле мертвых. В дальнем углу кладбища, там, где почти заканчивалось ограждение, она разглядела стоявшую в одиночестве на возвышении каменную фигуру – статую на пьедестале. Это была женщина в свободной одежде, которая явилась ей во сне несколько дней назад, когда она разбирала вещи в кабинете.

– Тони.

– Что?

– Остановите.

Они почти забрались на гребень холма. Гарсиа сбавил ход, но не остановился.

– Где?

– Здесь. Прямо сейчас.

Гарсиа дернул «понтиак» вправо, встал на обочине и выключил фары. Вытащил ключи из замка зажигания, опустил их в карман.

– Куда идем?

Бернадетт указала на статую через дорогу, прямо напротив машины. Стоявший поблизости уличный фонарь освещал часть кладбища, а также краешек леска, который тянулся между кладбищем и деловым парком.

– Нам надо вон туда.

– Вы уверены? Видели что-нибудь?

– Ну да.

Гарсиа пошарил под сиденьем и вытащил фонарик, поднял его и, проверяя, щелкнул выключателем – фонарь работал.

– Вам он нужен?

– Несите его вы. Я отлично вижу в темноте. К тому же тут вполне хватает света с улицы.

– Ладно. – Гарсиа опустил фонарик в карман пальто. Вместе они перебежали улицу и спустились в канаву, которая тянулась между дорогой и кладбищем. Оба присели в зарослях высокой травы, Гарсиа приподнялся и глянул поверх верхушек растений, осматривая место вокруг статуи. Земля поросла травой, на ней не было ни кустов, ни деревьев. Сбоку от памятника высилось то, что его освещало, – римская колонна, увенчанная белыми шарами с пляжный мяч, яркими, как прожекторы. Укрыться негде, если только кто-то не вжался в пьедестал статуи. Склонившись головой к Бернадетт, Гарсиа тихонько спросил:

– Как думаете? Наш клиент прячется за статуей Непорочной Марии?

Она, сощурившись, вгляделась в ночь.

– Не за памятником. В леске рядом с ним.

– И что, мы его найдем?

Он что, ждал, что она так вот сразу все и увидит? Нет. Он все еще не верит ей, а скорее просто размышляет вслух. Она ответила ему своей самой лучшей догадкой:

– Конец как в сказке: Куэйд стоит над убитым, любуется на дело рук своих и вытирает топор о траву. Мы берем его тепленького. Конец как в жизни: Куэйд давным-давно сбежал и нам достанется одно только мертвое тело. Никаких отпечатков пальцев. Никакого орудия убийства. Отпечаток следа. Может быть. Если нам повезет.

– Не может так случиться, что там кто-то живой?

Ей припомнилось избиение. Куэйд, поднимающий веревку и топор. Даже если то, что она видела, происходило в реальном времени, они слишком опоздали.

– Без вариантов.

Гарсиа извлек оружие.

– Я пойду в лесок со стороны улицы.

Бернадетт вытащила пистолет.

– Я обойду сзади коммерческие здания.

Гарсиа выбрался из канавы и направился к лесу. Бернадетт, оставаясь в траве, побежала по канаве вдоль дороги до самого бизнес-комплекса. Вылезши из канавы, она добежала до узкой полоски поросшей травой земли, пролегавшей между бизнес-центром и лесом, и остановилась перевести дыхание. В душе она поблагодарила того, кто установил светильник возле одноэтажного домика у нее за спиной. Он да далекий уличный свет помогли ей отыскать среди зелени проход, как раз такой, который подходил для мужчины, тащившего за собой жертву. Увидев то, что ей требовалось, Бернадетт метнулась к проходу между деревьями.

Она следовала по протоптанной на земле тропинке, которая по прямой прорезала лесок, выводя к кладбищу. Наверное, подумала она, рабочие проложили ее, отправляясь в обед погулять по кладбищу. На бегу Бернадетт старалась внимательно всматриваться в стены деревьев по обе стороны от себя. Справа она заметила тропку поуже, отходившую от основной, и пошла по ней. Та вывела ее на опушку, на которой только-только хватило бы места поставить стол для пикника. Посреди земляного круга и примятой травы лежала кучка одежды.

Ной Станнард.

Глава 33

Бернадетт сунула «глок» в кобуру и подошла поближе.

Как и судья, фармаколог был опутан веревками и лишен руки. Туго обвязанный, он лежал на спине с вытянутыми вперед ногами и напоминал мумию, прилегшую отдохнуть в лесу. Опускаясь на колени с правой стороны от Станнарда, она вдруг с удивлением сообразила, что ее пробежка по лесу освещалась как нельзя лучше. От дворовых светильников и уличных фонарей такой яркости не дождешься. Бернадетт запрокинула голову. Взгляд ее прошелся по кромке деревьев и застыл у края кладбища. Она увидела верхушки ламп, установленных рядом с Непорочной Марией. Двойные шары. Двойняшки-луны из ее сна. По ее телу пополз холодок, будто вирус, старающийся ее извести. Бернадетт встряхнулась, избавляясь от наваждения, и вновь обратилась к Станнарду.

Стащив правую перчатку, она дотронулась до его шеи, отыскивая пульс. Ничего. Лицо (или то, что от него осталось) было обращено к ней. Он носил очки: они упали и, сломанные пополам, лежали на земле возле головы. Непонятно, отчего вид поломанной оправы вызвал у Бернадетт больше отвращения, нежели все остальное кровавое представление.

– Что же ты натворил, чем заслужил такое? – прошептала она.

Убрав руку с шеи трупа, Бернадетт, поднявшись с колен, села на корточки. Осматривая почву вокруг тела, она не увидела никакого оружия, или следа ноги, или любого другого вещдока. Спецам по местам преступлений, хоть из Бюро, хоть из местной полиции, придется тут поработать. Хватит ли ей времени, сил и умения сосредоточиться, чтобы сделать свое дело до того, как Гарсиа набредет на нее и тело? Что бы ей подержать? Снова кольцо или что-нибудь связанное с этим убийством? Потом она вспомнила: Куэйд поумнел и надел перчатки. Очень худо. Что-то оставшееся после истязания Станнарда очень подошло бы, приблизило бы ее к этой жертве. Не важно. Она залезла в карман и вытащила пакетик.

В лесу позади нее раздался треск. Бернадетт быстро сунула пакетик в куртку, встала, достала пистолет. На опушку выбежал Гарсиа, держа в одной руке фонарик, а в другой – «глок».

– Кэт!

– Конец как в жизни. – Она сунула оружие в кобуру и шагнула в сторону, давая ему возможность увидеть все тело, лежавшее на земле у нее за спиной.

– Так я и думал. Чуть не наступил на его руку в лесу. – Гарсиа высветил лучом фонарика название на ветровке: «Станнард фармасевтикалз». – Вы и вправду что-то видели, – произнес он с ноткой трепета в голосе, сунул фонарик в карман, но пистолет убирать не спешил. Глядя мимо нее и трупа, босс уныло всматривался в деревья.

Она поняла, о чем он думает.

– Он давно ушел.

– Давайте-ка убедимся. – Гарсиа кивнул в сторону делового парка. – Давайте проверим контору убитого.

Бернадетт вытащила пистолет и пошла за ним из леска. Пока они шли, босс вызвал бригаду полиции.

* * *

Они обежали бизнес-центр и ничего не нашли. Все входы оказались заперты: клиент закрыл лавочку до того, как Куэйд схватил его.

Оба агента прислонились к стене здания. Бернадетт спросила:

– Что теперь?

Гарсиа указал на автостоянку. Когда они побежали туда, в отдалении завыли сирены.

– Банда наша едет, – заметил Гарсиа. Они с Бернадетт ступили на асфальт, и он водил взглядом взад-вперед по шоссе, выискивая мигающие огни.

– Чья банда-то? Это чье дело, уважаемый босс?

– Не вам спрашивать про это при всех странностях в этом деле. При том, что оно во всем выходит за рамки всех полномочий. Убитые судьи и убитые деловые люди. Оно ваше, леди.

Бернадетт указала на легковушку, одиноко стоявшую перед зданием в свете фонарей стоянки:

– Автомобиль жертвы.

– «Мерседес». Мило.

Они подошли к машине, запертой так же наглухо, как и здание. На земле со стороны водителя лежала связка ключей, а рядом с ней – рассыпавшиеся бумаги. Гарсиа с Бернадетт присели, чтобы получше их рассмотреть.

– Банковские отчеты, – сказала она. – На всех – имя Станнарда.

– Думаете, убийство связано с деньгами?

– Только отчасти. Так буянят не для того, чтобы разбогатеть, а для того, чтобы посчитаться так, как сказано в Ветхом Завете.

Гарсиа поднялся и, убирая пистолет, произнес:

– «Глаз за глаз».

Бернадетт встала, убирая «глок» в кобуру. Вой сирен приближался. Она посмотрела в сторону леска.

– Пойдемте обратно к нашему фармацевту, пока не высадилась морская пехота. Хочу показать вам кое-что необычное по департаменту «Глаз за глаз».

* * *

Она снова опустилась на колени возле Станнарда.

– Обратите внимание на отклонение от обычного почерка в стиле работы отца Куэйда.

Гарсиа подошел к ней, достал фонарик и направил луч на обрубок.

– Не та рука.

– Точно.

Гарсиа пожал плечами:

– А может, он левша?

– Возможно.

Гарсиа выключил фонарик и отправил его в карман.

– Еще один неприятный вопрос жене нашего клиента. Был ли он левшой?

– А Станнард точно женат?

Гарсиа кивнул:

– У него на пальце было кольцо.

– Интересно, есть ли у них дети? – задумчиво спросила Бернадетт.

– Если и есть, то у них минус один родитель.

Бернадетт сжала скулы. Окажись перед ней в этот миг Куэйд, она бы ему оторвала голову.

– Хотелось бы прихватить этого подонка прямо сейчас, но на каком основании нам его задерживать? Свидетельства, собранные мной, они… э-э… как правило, не принимаются судом. Таким образом, все, чем мы располагаем, – это след ботинка. Думаю, можно допросить мужа той женщины, Фонтейн, и…

Гарсиа ее перебил:

– Поехали домой к Куэйду прямо сейчас и посмотрим, нет ли у него того, что мы сможем использовать.

Бернадетт поднялась с колен.

– Мы знаем, где он живет?

– Днем, когда я от вас ушел, то вернулся в контору и порылся в базе данных владельцев прав на вождение. Тряхнул нашими обширными федеральными ресурсами. – Гарсиа вынул из кармана листок бумаги.

Бернадетт смотрела, как он мотался туда-сюда по асфальту, выискивая место посветлее – поближе к кладбищенским фонарям или к уличным, – чтобы прочесть написанное на бумажке. Пока она по-своему искала Куэйда, Гарсиа тоже не терял времени и кое-что нарыл. Они составили бы отличную команду, если бы только он сумел научиться относиться к ней серьезнее до того, как начали обнаруживаться тела.

– Адрес в Сент-Поле, – сообщил он. – Окрестности Кафедрал-Хилл, полагаю. А может, адрес и фальшивый, старый. Отец Пит говорил, что слышал, будто малый, уйдя из священников, опять перебрался в захолустье. Но кто знает? Может, нам и повезет. Бывают такие редкие случаи, когда звонишь в дверь и открывает ее тебе как раз тот, кого ты ищешь.

– Такое каждый день показывают по телевизору, – заметила она.

Послышался звук, похожий на шум ломящегося через лес быка. Над их головами завис вертолет.

– Наша команда прибыла, – заметил Гарсиа. Сунув адрес обратно в пиджак, он достал ключи от своей машины. – Давайте коротенько просветим эту банду и – ходу.

– А что, если он не подойдет к двери, когда мы позвоним? У нас же нет…

Гарсиа вздернул руку и перебил ее:

– На этот счет не беспокойтесь.

– А все потому, что мы из засранного ФБР, – проговорила Бернадетт.

Глава 34

Пораженная стуком в дверь своей квартиры, Крис Станнард едва не выронила стакан. Неужто Синди опять позабыла ключи? Она глянула на часы микроволновки: цифры расплывались перед глазами. Сощурившись и сосредоточившись, она в конце концов разобрала яркие цифры. Слишком рано, чтобы заявилась Синди.

Из-за двери донесся голос:

– Лет Итсм. Открывайте, пока я соседей не перебудил.

– Иду, иду. – Хватив для подкрепления глоток спиртного, Крис поставила стакан возле раковины и затянула потуже поясок на халатике. Приоткрыв дверь, глянула в щель. – Что вам надо?

– Мы договаривались встретиться здесь сегодня вечером.

– Минуточку. – Она закрыла дверь, подошла к тумбочке у кровати, залезла в свою сумочку. Достав духи, коснулась шеи, проложила пахучую дорожку между грудей. И вернулась к двери, положив руку на щеколду с цепочкой. И замерла. Что, в самом деле они договаривались с ним о встрече сегодня? Могли. Из головы вон. Она впустила гостя, закрыла за ним дверь, быстро взбила волосы кончиками пальцев и повернулась к нему лицом. Упершись спиной в дверь, Крис окинула его взглядом. Сейчас, когда она смотрела на него после изрядной порции виски, он казался ей еще лучше прежнего. И к тому же пахнет хорошо – по́том и свежестью. Какая жалость, что он ее не хочет. Стакан с виски где-то оставила – он бы ей сейчас пригодился.

Гость сложил перед собой руки.

– Я только что прибыл из вашего замка на озере Солнечника.

Это ей не понравилось.

– Какого дьявола вы там делали?

– Искал вас.

Сквозь алкогольный туман пробились два вопроса и добрались до ее сознания: «Если мы договаривались встретиться сегодня здесь, то зачем его сначала понесло домой? Как он его отыскал?» Второй вопрос слетел у нее с заплетающегося языка:

– Как вы отыскали мой дом?

– Адрес значился на всех деловых бумагах вашего мужа. Озеро Солнечника вниз по шоссе от Мендота-Хейтс. – Итсм улыбнулся. – Легко найти.

– Прошу прощения, я на секундочку. – Ой, как ей захотелось выпить! Пройдя на кухню, Крис облегченно схватила бокал с виски, лед в нем уже растаял. Открыв холодильник, загребла пригоршню кубиков из пластикового пакета и бросила их в стакан.

– Нам надо поговорить, – сказал он.

– Так говорите. – Крис смотрела к себе в стакан. Слишком много льда – теперь нужно виски добавить.

– Идите сюда и смотрите на меня.

– Вы сделали это? – Опершись рукой о край кухонной стойки, она застыла в ожидании ответа.

Молчание длилось долго, прежде чем из-за ширмы донеслось:

– Он мертв.

От этих двух слов ее охватило возбуждение. Крис открыла шкафчик и достала второй бокал. Выудив еще одну пригоршню льда из холодильника, она побросала кубики в чистый стакан, подхватила бутылку с виски и подняла ее вровень с лицом. Наполнила стакан Итсма до половины. Нетвердой походкой обогнула ширму, держа в обеих руках по бокалу. Передавая ему стакан, она сказала:

– Точно говорю, вам это в самый раз будет.

Он прошел к кровати и поставил стакан на тумбочку.

– Нам нужно поговорить.

– Это вы уже сказали. – Надолго припав к виски, она осматривала его одежду. Темные разводы на пиджаке и джинсах. Красные пятнышки на кроссовках. Похожие на ссадины потертости на руках, затянутых в перчатки, – следы его участия в битве. У нее появилось чувство вины. Крис ему воспротивилась. Позвякивая льдинками в бокале, она спросила как ни в чем не бывало:

– Он дрался?

Гость свел руки за спиной, крепко ухватив одну ладонь другой.

– Уже поздно. Где ваша дочь?

Крис продолжала говорить, словно и не слышала вопроса:

– Не хотите чего покрепче? Могу предложить вина. Красного или белого?

– Ваша дочь.

Пригубив виски, она попыталась изобразить смущение:

– Какая дочь? Вы, собственно, про…

– «Какая дочь?» Именно такой вопрос задал и ваш муж… когда я вершил над ним казнь. – Итсм уселся на матрас и обратился к ней: – Скажите мне. На этот раз – правду.

«Да задолбись ты ею!» – подумала она. Все равно рано или поздно выведает, только теперь уж ничего поделать не сможет. Дело сделано.

– Дочь я прибавила для остроты. Чтобы вызвать немного сочувствия.

– Умно.

Крис силилась придать голосу легкий, беззаботный тон.

– У меня тост. За сочувствие к дьяволу. – Резко подняла бокал – и плеснула на ковер. Пятно на белом: утром она его ототрет. Поднеся стакан к губам, она залпом выпила до дна.

– Что же тогда в вашем рассказе было правдой?

Крис почувствовала, как у нее расходится поясок, но пальцем не шевельнула, чтобы подтянуть его. Может, Итсм уцепится за что глазом под халатиком да и отвлечется. Перестанет задавать столько вопросов. Она расправила плечи.

– Вы это про что?

– Что в вашем рассказе было правдой?

– То, что Ной – эгоистичная свинья.

– А то, что ваш муж разбавлял лекарства водой…

– Выдумка.

– А звучало так правдиво! С подробностями.

Голос у гостя и вид его были спокойными, а потому ее понесло:

– А-а, такое и вправду приключилось. В другом штате. С другим медиком. Не с моим рохлей, честненьким, скучненьким любителем гольфа. Ему всегда не хватало воображения.

– Синяки?

– Подруга. Мы с ней любим, чтоб по-крутому.

– Та Синди по телефону.

– Угадали. – Крис потянулась, чтобы поставить стакан на тумбочку, но промахнулась. Стекло с глухим стуком упало на пол.

– Вы лгали. – И добавил, словно только осознал: – И вы… лесбиянка!

– Бисексуалка. Вы можете это проверить, падре. – Повернувшись к нему спиной, она направилась на кухню, покачиваясь на ходу; зацепилась плечом за ширму, прежде чем скрыться за ней; открыла шкафчик, достала третий стакан. На этот раз обойдясь без льда, она вылила в бокал остатки виски из бутылки.

– Анна тоже в этом участвовала? Анна была одной из ваших… симпатий?

Держа стакан в руке, она миновала разделительную преграду.

– Анна мне нравилась. В самом деле. Я же вам говорила. Она открылась мне. Болела, вот и открылась.

Крис прямо-таки лезла вон из халатика, но гость не проявлял никакого интереса. И это стало ее раздражать. Говорила себе, что ему явно мешает ее сексуальная ориентация. «Вы… лесбиянка!» Он слово-то это едва произнести сумел. «Анна была одной из ваших… симпатий?» Вот ведь набожный, засранец. Ну я тебе сейчас еще чуток подкину.

– Вообще-то всю эту большую враку придумала моя любовница. Она когда-то путалась с лекарственной компанией. Жутко сообразительная баба моя любовница.

– Две сообразительные бабы выгодно попользовались наивной умирающей женщиной.

Крис поднесла стакан к губам, запрокинула его, делая большой глоток, и передернулась.

– У нас были на то свои причины, и весьма веские, падре.

– Перестаньте меня так называть. – Поднявшись с края кровати, Итсм вытянулся во весь рост – холодный и жестокий.

– Ладно. – Крис подошла к окну и стала смотреть на улицу, потягивая из стакана. «„Мой покойный муж“, – думала она. – Надо начать пускать эту фразочку в ход прямо сейчас. Он этого заслуживает. Ной этого заслуживает. У нас на то были свои причины, и весьма веские».

– Бог не любит лжецов, – прошипел мужчина у нее за спиной.

Захотелось сказать ему, чтобы катился ко всем чертям, но Крис сдержалась.

– Ага, ну…

– «Никто из прибегающих к обману не будет обитать в доме моем, никто из говорящих ложь не пребудет пред лицом моим».

– Да будет вам, передохните. Бить в барабан, призывая смертную казнь, разглагольствовать о священной миссии – это ж только отговорки. Вам нравится убивать засранцев. Пар спускать. Ну и лицемер же вы, падре! – Одним глотком она прикончила виски в стакане и повернулась к гостю лицом. – Но с другой стороны, а кто из нас не лицемер, а?

– «Слова уст их суть зло и обман, они перестали действовать мудро и творить добро. Умышляют они зло еще в постелях своих, стали они на путь, на котором нет добра, не отвергают они зла».

Крис не понимала, что он такое говорит, и это напугало ее. Гость сделал шаг в ее сторону. Взгляд ее метнулся с лица Итсма на обтянутые перчатками лапищи, а потом обратно к лицу.

– Вам сейчас лучше уйти.

Он сделал еще один шаг в ее сторону.

– Почему?

Крис отпрянула.

– Синди может заявиться в любую минуту.

Еще один шаг.

– Отлично. Для нее это будет большой сюрприз. Большой сюрприз для большой лгуньи. Большой любовницы.

Крис уперлась спиной в стену.

– Я закричу.

Он все наступал.

– И поднимете по тревоге полицию? Вы этого хотите? Может, они вас и вашу лесбиянку устроят в одной камере?

Крис швырнула в него бокал. Итсм увернулся, и стекло ударилось о пол, разлетясь на куски. Он придвинулся к ней вплотную. Крис видела, как по лицу его катились слезы, и это вселило в нее такой ужас, какого она не испытывала ни от чего им содеянного или сказанного.

– Чего это вы плачете? Перестаньте нюнить. – Крис подняла обе ладони, стараясь удержать его на расстоянии. Оттолкнуть его.

Одним взмахом руки Итсм отмел ее защиту.

– Перестань болтать. – Его правая рука рванулась вперед, пальцы клещами обхватили ее горло. – Не желаю слышать твоей болтовни.

Рыдая, он потащил Крис на середину комнаты, подальше от окон.

Глава 35

Так и не сумев дозвониться до Куэйда из вестибюля, Гарсиа и Бернадетт вызвали по спикерфону смотрителя.

– Чего надо? – прохрипел мужской голос.

Бернадетт заметила фамилию около звонка.

– Мистер Лайл, мы из ФБР. Нам нужно попасть к одному из ваших жильцов.

– Предъявите-ка удостоверения, – потребовал Лайл.

Бернадетт вытащила свое и поднесла его к камере наблюдения. Гарсиа последовал ее примеру.

– Порядок? – спросила Бернадетт в микрофон.

– Да я с этой чертовой техникой разобрать ничего не могу. Приходите, когда будет светло.

– Нам нужно войти сейчас, – возразила Бернадетт.

– Да полночь же на дворе!

– Сэр, вас могут привлечь за… – начала Бернадетт.

Так и не выслушав, за какие грехи его могли бы привлечь, Лайл перебил:

– Встречаемся на палубе. – Он отключил микрофон и открыл двери, впуская их.

Бернадетт морщила носик, пока они с Гарсиа махом одолевали лестницу до третьего этажа. Внутри дома стоял запах затхлости вперемешку с духами, как внутри старушечьей сумочки. Запах этот был под стать обшарпанному виду здания. Коробка была выкрашена давно состарившимся ультрамарином, так же как стены коридоров, потолки и батареи отопления.

Расставив босые ноги, Лайл поджидал их посреди коридора, возле своей квартиры. Банный халат едва-едва сходился на его похожей на бочку талии. Седые волосы свисали двумя косицами, голову по лбу облегала красная бандана, в мочку левого уха будто вбили по самую шляпку золотой гвоздь. Смотритель сильно смахивал на растолстевшего Вилли Нельсона.[29] В левом кулаке у него была зажата бейсбольная бита. Конец ее смотрел вниз, но чувствовалось: малый готов немедля пустить ее в ход. Бернадетт и Гарсиа остановились на безопасном расстоянии и снова выставили удостоверения. Лайл внимательно рассмотрел их значки и фото, скребя свободной рукой по щетинистому подбородку.

– Годится, – наконец заявил он, разжал кулак и уложил верхний конец биты поверх ноги. – Ну и чьи ж это сиськи затянуло к Дяде Сэму в отжим?

– Нам необходимо произвести проверку у Дамиана Куэйда, – ответил Гарсиа.

– Зачем? – полюбопытствовал Лайл.

– Не имею права говорить, – отрезал Гарсиа.

У смотрителя глаза полезли на лоб.

– Что, дела так плохи, что мне поутру придется его выкидывать на улицу?

– Ничего не могу сказать на этот счет, – уклончиво отозвался Гарсиа.

Толстяк произнес, не обращаясь ни к кому конкретно:

– Я знал, что этот подонок добром не кончит.

– Сэр, мы бы хотели попасть в квартиру, – прервала его Бернадетт.

Лайл завел выбившуюся прядку волос за ухо.

– Полагаю, мне следовало бы попросить у вас ордер на обыск или еще там чего. Вы ж федералы, и, я уверен, все у вас шито-крыто со всякой такой белибердой.

Агенты ничего не ответили.

– Да и с этой личностью снизу мы не кореша. Не возражал бы избавиться от него и поселить сюда кого понормальней, – продолжил Лайл.

Гарсиа поднял руку, взглянув на часы.

– Вы, ребята, так мне не скажете, что он натворил, а? – не унимался Лайл.

Бернадетт покачала головой.

– Не двигайтесь, – предупредил смотритель. И скрылся у себя в квартире, закрыв за собой дверь. Минуту спустя он открыл дверь и вручил Бернадетт ключ. – Подвальное помещение, по коридору от прачечной.

– Там еще кто-нибудь живет? – спросила она.

Лайл мотнул головой:

– Один этот отшельник, да еще валяется всякая техника. На его двери обозначен крест. Я поймал его, когда он пытался налепить такой же на дверь прачечной, и велел его убрать. Мои стиральные машины вероисповедания не имеют.

– Полагаю, вам не известно, дома ли он? – на всякий случай поинтересовался Гарсиа.

Лайл пожал плечами.

– Я видел, как он уходил пораньше. Когда возвратился – не заметил, но кто знает? Я ж говорил, мы с этим отшельником не очень-то запанибрата.

– Потребуется время. Что делать с ключом, когда мы закончим? – спросила Бернадетт.

Смотритель зевнул, прикрывшись ладонью.

– Заприте и суньте его мне под дверь.

– Кстати… о нашем посещении не распространяйтесь, – велел Гарсиа. – Это дело… национальной безопасности.

– А то как же! – сухо отозвался Лайл и чиркнул сложенными большим и указательным пальцами по губам, будто застегнул молнию. – Ни словечка.

Лайл закрыл дверь. Агенты слышали, как он задвинул засов и еще в придачу навесил цепочку.

Когда они спускались по лестнице, Бернадетт взглянула на босса:

– По-моему, люди по горло сыты такими вот объяснениями, их от них мутит.

– Национальная безопасность?

– Ага, – кивнула она. – Затаскано.

– Предложите другое, если хотите.

Они спустились в подвал, и Бернадетт, вытащив оружие, тихо произнесла:

– Мне начинает нравиться то выражение, что вы придумали для ручки.

– «А все потому, что мы из засранного ФБР». – Гарсиа достал из кобуры «глок».

Они пошли по коридору, держась поближе к стене. Было сумрачно: светила одна лампочка, свисавшая из-под сломанного колпака посреди коридора. Воздух был теплым и влажным, пропитанным запахом отжатого белья. Сумочка старой леди очутилась внутри бельевой корзины еще какой-то старой леди. Они добрались до помещения прачечной. Из-под закрытой двери пробивался свет. Бернадетт вжалась спиной в стену по одну сторону двери, Гарсиа проделал то же самое с другой стороны. Они напряженно вслушивались, но так ничего и не услышали. Гарсиа кивнул. Бернадетт круто повернулась, взялась рукой в перчатке за ручку и толкнула дверь. Ярко освещенное помещение было заставлено машинами, но людей в нем не было.

Они двинулись дальше по коридору и заняли свои места по обе стороны от двери с распятием, под которой была видна только темная полоска. Никакого движения по ту сторону уловить не удавалось. Она дважды постучала и затаила дыхание. Молчание. Сунула ключ в замочную скважину и повернула. Лязг замка показался громким – того и гляди весь дом переполошится. Агенты замерли, ожидая, не объявится ли кто внутри квартиры. Когда же к двери никто не подошел, Бернадетт распахнула дверь.

Внутри квартиры все было как в черной безжизненной пещере, с той только разницей, что в ней лучился слабый свет монитора компьютера, приткнувшегося в углу. По экрану безостановочно ползли три слова. Заставка Дамиана Куэйда: «Жизнь за жизнь».

Пока Гарсиа, воспользовавшись скудной полоской света из коридора, прокладывал себе путь, Бернадетт ощупала стену вдоль двери и наткнулась на выключатель.

Гарсиа ахнул у нее за спиной:

– Вы только взгляните на его обои!

Глава 36

Бернадетт подошла к Гарсиа и, стоя с ним плечо в плечо, принялась рассматривать газетные и журнальные вырезки. Оружие она убрала.

– Почему я ожидала увидеть нечто подобное?

Гарсиа сунул пистолет в кобуру.

– Давайте-ка займемся скорочтением.

Она отошла к одной стороне стены, он – к другой. Оба погрузились в изучение.

– Люди, которые украшают свои стены такими вот обоями, обычно рано или поздно становятся героями криминальных шоу на кабельном телевидении, – изрекла она.

– Что?

– Не обращайте внимания. Просто повторила то, что мне на днях сказал сосед.

Прошло несколько минут, и Гарсиа, выпрямившись, отступил от стены.

– Насколько могу судить, эти прелестные уголовные преступления с нашим клиентом никак не связаны… да и между собой тоже, если на то пошло. Все они разрозненны.

Бернадетт, читая вырезку, которая свисала до пола, встала на четвереньки.

– Все это – ужасные преступления.

– Не вижу между ними ничего общего. Они даже совершены не здесь.

Бернадетт встала и, стряхнув пыль с колен, отступила от стены, охватывая ее взглядом целиком. Куэйд не повесил сообщения о паре недавних убийств, вызвавших много шума. Отсутствовали также статьи о похищении и зверском убийстве бывшим мужем беременной женщины в Техасе, об изнасиловании и убийстве соседом девочки-подростка во Флориде и убийстве малюток-близнецов прямо на руках их матери в Калифорнии. Не хватало и еще кое-каких сообщений из других штатов. Чем он руководствовался, вывешивая сообщения из одних местностей, а другие игнорируя? Что за особенность такая объединяла штаты, представленные на стене? И вдруг она догадалась и, указав на отдельные вырезки в общем коллаже, сказала:

– Миннесота и Висконсин. А та, что высоко, под потолком, из Айовы. Две, что пониже нее, из Мичигана. Аляска. Одна с Гавайев. Снова Мичиган. Еще из Висконсина. У штатов в его коллекции есть одно важное общее свойство.

– Какое?

– В них отменена смертная казнь.

– Не вижу Вермонта. И как насчет…

– Наверное, в тех, что отсутствуют, в последнее время не было громких убийств.

Гарсиа приподнял за краешек вырезку с сообщением о тройном убийстве в Детройте и прочел ту, что скрывалась под ней.

– Вы правы. Вот похищение и убийство из Род-Айленда. – Он отпустил бумажку. – Думаете, Куэйд собирался расширяться за счет тех других штатов?

– Нет, если нам про то сказать нечего.

– Тут вы правы. – Гарсиа заглянул под одну вырезку, под другую. У некоторых толщина была в четыре слоя. В четыре убийства толщиной. Читая, он продолжал разговор: – С другой стороны, невольно задумываешься, а не прав ли Куэйд. Эту мразь надо потрошить и четвертовать. Лично я большой поклонник смертной казни.

– Значит, мы должны позволить ему заниматься его делом. Играть роль судьи, жюри присяжных, палача, Господа Бога и кого угодно еще, кого ему вздумается играть.

– Этого я не говорил. Я могу понять, почему он считает, что они должны получить по заслугам. Вот и все. Почему какой-то кусок помоев разгуливает вокруг: живет, дышит, жрет, срет за счет налогоплательщиков, тогда как его жертвы покоятся под землей? Черт. Некоторые ведь так ничего и не успели в жизни. Вспомните того судью. Вам не тягостно от сознания того, что дурные люди так легко отделываются?

– Я вас понимаю. – Бернадетт уже стало не по себе от разглядывания стены в газетных вырезках. Слишком удручающе. Повернувшись, она принялась исследовать остальные стены, увешанные пестрой коллекцией крестов и икон. Распятия были из пластика, а гобелены – из того сорта тряпья, что продают торговцы на улицах. Изображению «Тайной вечери» по бархату самое место было бы рядом с портретом Элвиса Пресли на бархате. Подвальная конура Куэйда напомнила ей подвал дешевых товаров магазина религиозной книги. И она сказала то, что обычно держала в голове:

– Все это католическая атрибутика. Моей маме это очень бы понравилось, упокой Господи ее душу.

Гарсиа оторвался от коллажа и резко повернул голову, уставившись на нее. Она ответила взглядом на взгляд, спросив:

– Что?

Он снова обратился к вырезкам.

– Духовное изречение из ваших уст. По вам не скажешь, что вы очень религиозна.

Бернадетт стало обидно.

– Меня воспитали католичкой, к вашему сведению.

Отвернувшись от стены, Гарсиа указал на компьютер:

– Думаете, сумеете что-нибудь с этим сделать? Вы лучше меня знаете, как работают эти ящики.

Она окинула взглядом монитор. Подмывало искушение: сундук с сокровищами дожидается, чтобы его открыли. Воспоминания о собственных скоропалительных решениях на месте преступления и выработанная этим дисциплина вернули ее к реальности.

– Я не смогу себе простить, если случайно что-нибудь напутаю в уликах.

– Как скажете, – бросил Гарсиа.

Бернадетт показалось, что тон у босса разочарованный.

– Я ни бельмеса не смыслю во вскрытии компьютеров, – добавила она.

– Об этом не беспокойтесь. Учиним осмотр этого Ватикана на старомодный лад. – Он вытащил из пиджака перчатки, натянул их и начал осмотр с мебели, первым делом заглянув под диван. – Весьма чисто для жилища холостяка.

Бернадетт подошла к упертому в одну из стен тренажеру, рядом с которым на полу лежали гири и гантели разного веса.

– Он держит себя в форме.

– Девичьи веса, – презрительно отозвался Гарсиа, оборачиваясь. – Я видел эти снаряды, когда мы зашли.

Бернадетт оглядела лежавшую поперек тренажера штангу.

– Считая вместе с самим грифом, готова поспорить, что он жмет штангу весом фунтов в двести.[30]

– Я такое делаю в сонном виде.

Она подошла к единственному в каморке чулану и открыла дверцу. На полу рядом выстроилась обувь. Каждая кроссовка, каждая туфля стояли в паре, все пары выровнены по носкам, повернутым внутрь чулана. Над обувью с перекладины свисала плотная стена одежды. Рубашки с короткими рукавами собраны в одном месте и обращены пуговицами в одну сторону. За ними висели сорочки с длинными рукавами, потом брюки. Замыкали вереницу блейзеры.

– Вот бы он наведался ко мне да навел порядок в моем гардеробе… – Гарсиа поднялся на ноги и стал рассматривать веревочное плетение, развешанное по стене над диваном. – Вы эту штуку заметили? Вязание узлов, про которое вы говорили. То, что подтвердил отец Пит.

– Заметила, – отозвалась Бернадетт, все еще оглядывая тесный, но опрятный чулан. По большей части одежда была черной или серой. Хотя Куэйд и перестал быть священником, одевался он по-прежнему. Внимание привлекла ткань цветастой расцветки. Пробившись среди туго сомкнутых вешалок, Бернадетт вытащила странную вещицу и поначалу глазам своим не поверила: на вешалке висел фартук, такой, какими в салонах красоты укрывают клиентов, чтобы они не запачкались.

– Нашли что-то? – спросил Гарсиа. Он прошел на кухню и принялся открывать и закрывать ящики и шкафчики.

– Фартук из салона красоты. – Бернадетт втиснула накидку в чулан, убедившись, что возвращает ее точно на прежнее место, между блейзерами и брюками.

Гарсиа открыл холодильник и заглянул в него, зажав нос.

– Фартук? Интересно, за каким чертом он ему? – Закрыв холодильную камеру, он открыл верхнюю дверцу морозилки.

Бернадетт бросила на него взгляд:

– Какие-нибудь части тела на льду? Рука или две?

– Мороженый горошек да рыбные палочки.

Она сняла с крючка на двери куртку, ощупала карманы, нашла только корпию.

– А что было самое ужасное из найденного вами в холодильнике?

Он приподнял пакетик горошка, отодвинул в сторону коробку рыбных палочек.

– Складской холодильник считается?

– Нет. Это, по сути, комната. – Она повесила куртку обратно на крючок.

– Лавочный подойдет? – Гарсиа собрался закрыть дверцу морозилки, но, передумав, полез вовнутрь и вытащил ведерочко для мороженого.

– Сойдет. – Присев на корточки, она сняла крышку с обувной коробки. Пусто.

– В лавочном холодильнике обнаружил одного малого вместе с его попугаем. Замерзли заживо. Мафия постаралась. – Гарсиа пытался снять с ведерка скользкую крышку. – Ваш черед. Самое ужасное из всего. То же правило. Лавочный холодильник или домашний. Никаких складских.

– Домашний. Половые органы какого-то мужика.

– Фу-у, – поморщился Гарсиа.

– Я поначалу подумала, что они ненастоящие. Вы ж понимаете…

На какое-то время он перестал возиться с крышкой и взглянул на нее, вскинув брови:

– Ненастоящие?

– Ну, такие полые обманки, которые некоторые заполняют водой и суют в холодильник. – Тут же добавила: – Знаю об этом только потому, что ходила на вечеринки холостячек. Они в пунш вместо обычных кубиков бросали лед в виде пенисов.

– Весело.

Бернадетт нахмурилась.

– О чем это я говорила? Ах да. Бывшая подружка того бедолаги лишила его достоинства после того, как убила его. А потом психопатка прихватила пенис с собой домой. – Бернадетт сдвинула в сторону обувь, ощупала стенку чулана за стеной одежды и, посмотрев на Гарсиа, который снова занялся крышкой, добавила: – А нашла я это, между прочим, в ведерке из-под мороженого. Пустом, из-под пинты «Бен и Джерри».

– Вы меня по-настоящему потрясете, если не забыли, какого сорта было мороженое.

– «Мартышка-коротышка».

Крышка, хлопнув, отскочила, Гарсиа заглянул в ведерко:

– Никаких рук. Никаких попугаев. Никаких пенисов. Даже замороженных обманок нет. – Он снова захлопнул крышку и вернул ведерко в морозилку.

Бернадетт поднялась и встала на цыпочки, чтобы проверить содержимое полки над перекладиной. Ровные прямоугольники свитеров и толстовок, уложенных друг на друга наподобие бутербродов.

– Я уже заканчиваю, но пока ничего не нашла.

Гарсиа направился в туалетную комнату Куэйда.

– Посмотрю, может, найдется что ценное.

– Прихватите там немного волос, – сказала Бернадетт ему вслед. – Найдется пакетик?

– Так точно, мэм, – ответил босс и скрылся за дверью.

Бернадетт закрыла чулан.

– Что-нибудь интересное? – поинтересовалась она минут через пять.

– Женский туалетный столик, – ответил он из-за двери ванной. Раздались звуки выдвигаемых и задвигаемых ящичков.

– Чудно. – Бернадетт прошла в другой угол комнаты осмотреть поставленную там электронику. На хлипкой подставке стоял дешевый телевизор. Рядом – дешевая стереосистема. На полу, рядом с системой, сумка для CD-дисков. Подобрав ее, она пролистала уложенные в кармашки диски. Классическая духовная музыка. Бах. Гендель. Моцарт. Бетховен. Немного церковной музыки кантри в исполнении Теннеси Эрни Форда.[31] Кое-что из религиозного наследия Элвиса. Музыка из фильма «Страсти Христовы». Ничего из этого не было ей по вкусу. Бернадетт положила сумку обратно.

Она обернулась и снова посмотрела на монитор компьютера, стиснув зубы при виде постоянно выползающей фарисейской заставки Куэйда.

– А может, мне удастся выяснить, что он выискивал в Интернете. Это не внесет особой путаницы, я надеюсь.

– Что вы там бормочете? – крикнул Гарсиа из ванной.

– Ничего. – Бернадетт подошла к столу, присела на краешек конторского кресла и, потянувшись к мышке, остановилась, разглядывая перчатки. Нет. Снимать их ей не хотелось: она не была готова пустить в ход свое проклятое видение. Не сейчас, не здесь. Ей нужны силы, чтобы сосредоточиться на обычной следовательской работе. Она потуже подтянула перчатку.

– Надо завершать операцию, – сказал Гарсиа, высовывая голову из ванной. – Клиент может объявиться в любую минуту.

– Что-то мне подсказывает, что время у нас еще есть, – бросила Бернадетт через плечо.

Он посмотрел на ее руку, лежавшую на мышке.

– Передумали?

– Ага.

Гарсиа опять скрылся в ванной, заметив между прочим:

– Это шоу – ваше, Кэт.

– Может, на этот раз это и в самом деле так, – тихо выговорила Бернадетт. – Она обратила внимание на коврик для мышки – на нем был изображен мужчина в темном костюме и темном галстуке, голову его укрывала темная шляпа, а лицо – темные очки. Ни дать ни взять один из «Блюз-бразерз».[32] Через весь коврик тянулась надпись: «Миссия моя – от Бога».

– Бредовый маньяк.

Она вновь повела мышкой, на экране появился рабочий стол компьютера Куэйда, такой же пустой, как и его квартира. Всего горсточка ярлыков, и все аккуратно расположены с одной стороны – левой. На панели задач висела иконка электронной почты. Подумалось, нельзя ли влезть в нее, ничего не напутав? Бернадетт собралась с духом, навела курсор на значок и открыла его почту.

– Нуль, – подвела итог. Ничего в отправленных. Ничего во входящих. Даже раздел удаленных пуст. Либо он никогда ни с кем не вступал в переписку, либо скрупулезно вычищал свои файлы. Компьютерные идиотики из Бюро копнули бы глубже, она же кликнула на крестик в правом верхнем углу экрана и вернулась к рабочему столу, затем зашла в Интернет. Открылся «Гугл». Бернадетт повела курсором по верху экрана и щелкнула на иконку предыдущих вызовов.

Экран разделился: «Гугл» оставался по-прежнему открытым в правой его части, а история поисков Куэйда в Интернете – в левой. Она впилась глазами в левую часть.

– Ах ты подлый сучонок! – вырвалось у нее громче, чем хотелось бы.

Из ванной вышел Гарсиа, засовывая в карман пластиковый пакетик.

– Что?

– Да предыдущие вызовы… ну, то что он раньше в Интернете искал… он их все стер, кроме сегодняшних.

Гарсиа встал позади нее, положив руку на спинку кресла.

– Большинство пользователей знают, как это делается? Зачем им это делать? Кто это делает?

– Делать такое станет малый, выискивающий порнуху, чтобы про его интерес не узнали жена, или подружка, или коллеги.

– Зачем человеку, живущему одному, стирать эту информацию?

– Может, он просто от природы аккуратный и педантичный говнюк, да еще и скрытный, – предположила Бернадетт.

– Или, может, обеспокоен тем, как бы в один прекрасный день не попасться, – заметил Гарсиа.

– Вполне возможно, что сегодня такой день настал. – Двигая курсор к папкам с интернетовскими файлами Куэйда, Бернадетт почувствовала, как босс, склонившись у нее над плечом, задышал ей в спину. – Тони!

– Что?

– Может, продолжите осмотр помещения, пока я тут покопаюсь? Когда закончу, представлю вам полный отчет с выводами. Много времени это не займет, поскольку в моем распоряжении только его сегодняшние адреса. – Бросила взгляд на часы. – Скоро они станут вчерашними.

Он убрал руку с кресла.

– Я вас нервирую.

– Черт возьми, да.

Гарсиа вернулся к осмотру квартиры.


Спустя пятнадцать минут она позвала его:

– Тони!

– Сейчас. – Бросив подушку обратно на диван, он подошел к ней, занял прежнюю позицию, взявшись рукой за спинку кресла, взглянул на монитор. Вновь появилась бегущая строка заставки: Бернадетт закончила работу. Гарсиа отступил на шаг и сунул руки в карманы пиджака. – Что же у вас получилось?

Бернадетт повернулась к нему.

– Куэйд выяснял кое-что про Станнарда. По большей части, похоже, сведения поверхностные. Он просто набрал его фамилию и просмотрел кое-что связанное с работой. Статью, которую тот написал для медицинского журнала, про способы лечения рака.

– Что еще?

– Еще он смотрел информацию про оксиконтин.

– Сильное лекарство.

– Если предположить, что Куэйд следует своему правилу наказывать дурных людей, тогда, возможно, это означает, что фармацевт имел дело с наркотиками.

Гарсиа скрестил руки перед собой.

– Не выглядит достаточно серьезным проступком, с точки зрения похода Куэйда за библейскую справедливость.

– Может, ребенок какой умер от наркотиков. Может, Станнард тут был ни при чем. Выписал неверный рецепт, а потом кто-то загнулся.

Гарсиа отрицательно повел головой:

– Нет ощущения, что это так.

– Куэйд еще и про жену его выяснял. Крис – это имя вы услышали на автоответчике, верно?

– Да-а.

– Куэйд отстукал имя Крис Станнард, а потом адрес по Смит-авеню, а потом название того здания в Сент-Поле, которое находится по вышеозначенному адресу. Артистический квартал Вест-Сайда.

– Думаю, наша следующая остановка там – в Артистическом квартале Вест-Сайда, – сказал Гарсиа.

– Согласна. – Отодвинув кресло от стола, Бернадетт встала и заметила лежавший на столе толстый конверт, подсунутый под основание монитора.

– Что это у нас тут такое? – Она взяла конверт и раскрыла его.

– Что там? – спросил Гарсиа.

Бернадетт вытащила из конверта зеленую пачку и поднесла ее поближе к Гарсиа.

– Думаете, он запустил лапу в лохань для пожертвований?

– Купюры какого достоинства?

Она положила конверт на стол, прошерстила пачку.

– Сотни. Полно сотенных. Всего – на несколько тысяч как минимум.

– Возможно, наш святоша отыскал людей, которые оплачивают все его предприятие. Какая-нибудь компашка крутых богатеев, кому нужно признание смертной казни.

Бернадетт взяла конверт, внимательно осмотрела его спереди и сзади, но не заметила никаких надписей или пометок. Она понюхала белую бумагу и сморщила нос:

– И что мне с этим делать?

– Оставьте. Нам еще придется вернуться в этот Ватикан с надлежащими бумагами, – предложил Гарсиа.

Бернадетт сунула пачку денег обратно в конверт, закрыла его и вернула на прежнее место.

– Надушенный конверт с деньгами. Не знаю почему, только не думаю я, что мы имеем тут дело с финансирующей группой.

Глава 37

Проезжая здание на Смит-авеню, они внимательно рассматривали магазинные витрины справа по ходу.

– Похоже, пустышку тянем, – проворчал сидевший за рулем Гарсиа, вглядываясь в ряд темных окон.

Бернадетт резко обернулась и глянула через плечо, пока они все еще двигались по южной части Смит-авеню.

– Там, на втором этаже, в конце, горит свет.

Гарсиа глянул в зеркальце.

– Наверное, над этими расфуфыренными магазинами есть квартиры. Проверим. – Он притормозил, повернул вправо, еще раз вправо и остановил «понтиак» в жилом массиве, в одном квартале от освещенного окна.

Они подошли к зданию с обратной стороны, быстро одолев асфальтовую полосу позади магазинов. Она тянулась по всей длине комплекса, но ширины ее хватило всего на два ряда машин. В заднем ряду плотно друг к другу выстроились легковые автомобили и пикапы. Гарсиа и Бернадетт прошмыгнули между легковушкой и грузовичком, стоявшими с самого края.

Бернадетт пересчитала машины.

– Если считать по одному месту стоянки на квартиру, то их наверху должно быть шесть, – тихо сообщила она.

Послышался стук, и агенты пригнулись. Снова застучало. Стук прекратился на несколько секунд, а потом возобновился.

– Что там такое? – Гарсиа поднялся во весь рост и, щурясь, стал вглядываться в темноту. К зданию, возле линии крыши, был прилажен прожектор, но он был залеплен грязью и горел тускло.

Бернадетт выпрямилась и оглядела автостоянку. Стук прекратился, потом раздался снова – вместе с порывом ветра. Она указала на конец здания:

– Вон, вижу. Задняя дверь. Ею хлопает ветер. Кто-то оставил ее открытой.

Гарсиа, рассматривая дверь, извлек оружие. От них до двери было шагов двадцать, может, чуть больше. Когда дверь распахивалась, за ней виднелся слабый свет.

– Кто-то, кто спешил.

– Спешил попасть внутрь или спешил уйти? – Бернадетт расстегнула кобуру и вытащила свой «глок».

Босс стрелой метнулся из укрытия, она следом за ним. Пробежавшись по короткому склону, они зашли внутрь дома, оставив дверь распахнутой. Гарсиа вжался в одну сторону лестницы, Бернадетт – в противоположную. Взгляды обоих устремились вверх. Видно было одну только голую лампочку, свисавшую с потолка на потертом шнуре. Она дергалась, мигая всякий раз, когда хлопала дверь и ветер врывался на лестницу. За лампой находилась открытая дверь. Гарсиа шепнул:

– Коридор.

Он стал медленно подниматься по ступеням, держась поближе к стене. Она делала то же самое на своей стороне. Когда они добрались до половины длинной крутой лестницы, дверь прекратила хлопать. Как по команде, оба повернули головы, глядя на нижние ступени. Бернадетт наставила пистолет на закрывшуюся дверь и ждала. Дверь оставалась закрытой.

Они продолжили подъем, при каждом их шаге раздавался скрип рассохшегося дерева. Добравшись до верхней площадки, прошли в дверь и оказались посреди неопрятного коридора, выкрашенного в тот же ультрамарин, что и коридор в здании, где жил Куэйд. Правда, вместо аромата плесневелых духов доносился совсем другой запах – старушечьего салона красоты. Гарсиа посмотрел влево, Бернадетт – вправо. Каждый насчитал по три двери. Гарсиа склонился к ее уху:

– Вам выбирать.

Взгляд Бернадетт тянулся к квартире справа в самом конце коридора. Там виднелась белая дверь, тогда как остальные были коричневые и в пятнистых разводах.

– Белая. Это квартира, в которой мы с улицы видели свет.

Дойдя до конца коридора, они встали спиной к стене по обе стороны белой двери. Тогда-то Бернадетт и заметила, что ручка с ее стороны испачкана: красное пятнышко на белом. Развернувшись, она что было силы ударила ногой по нижней части двери.

Гарсиа одним прыжком оказался рядом.

– Еще раз. На счет три. Раз, два, три. – Оба ударили разом, и дверь распахнулась.

Глава 38

Глаза ее были широко открыты, рот тоже. Губы, подбородок, горло и перед халата залиты красным. С шеи стекала кровь: на ковре, где лежало тело, образовалась овальная лужица.

Гарсиа, обогнув тело, отправился за кухонную ширму, а Бернадетт – в ванную. Вернувшись, они сошлись возле тела, встав по обе его стороны. Гарсиа по сотовому вызвал «скорую помощь» и полицию, потом закрыл телефон и убрал его в карман. Держа пистолет наготове, он выглянул через открытую дверь в коридор:

– Я прочешу весь этот…

Бернадетт прервала его:

– Делайте что хотите, только он ушел. Мы опоздали. – И, помолчав, добавила: – Я чересчур медлила.

У Гарсиа напряглись скулы.

– Мы добрались сюда так скоро, как смогли.

Бернадетт убрала пистолет в кобуру и кивнула на лежавшую на полу женщину:

– Не так скоро, чтобы помочь миссис Станнард.

– Мы даже не знаем, она ли это лежит здесь.

– Ну так раскроем тайну, – усмехнулась Бернадетт и открыла женскую сумочку на тумбочке у кровати. Там лежал бумажник с водительским удостоверением. Держа бумажник раскрытым прямо перед лицом босса, Бернадетт произнесла: – Крис Станнард. Тайна раскрыта.

– Ведите себя пристойно, Кэт. – Гарсиа исчез в коридоре.

С места, где она стояла, Бернадетт осмотрела квартиру. Отдающий медью запах крови мешался еще с одним запахом, часто витающим над местом убийства: спиртное. На тумбочке возле сумки она заметила стакан с налитой на полпальца янтарной жидкостью, в которой плавали льдинки. Остатки коктейля. На укрывавшем пол ковре между тумбочкой и телом на боку лежал бокал. А поодаль, на деревянном полу, валялось битое стекло. Что-то такое произошло там, посредине комнаты. Пьяная борьба между Станнард и Куэйдом? Еще один аромат подмешивался к запахам спиртного и крови: затхлые духи. Ванильный запашок от конверта в жилище Куэйда. Крис Станнард дала ему деньги. Зачем? Куэйд ее шантажировал или она его подкупала? Неужели Куэйд мало чем отличался от платного киллера? Она надеялась, что нет, иначе дело становилось бы куда менее занятным.

Она опустилась возле трупа Станнард, став на колени у ее изголовья, и окинула взглядом все вытянувшееся тело. На женщине были белые короткие носки, окропленные красным: несомненно, ее собственная кровь. Ноги голые. Халатик укрывал верхнюю часть тела и был подвязан поясом, но ниже узла его полы широко разошлись. Одета в мешковатые хлопчатобумажные трусы – не из тех, что женщины обычно надевают под джинсы. Слишком большие. И уж во всяком случае, ясно, что такие трусы не надевают перед любовным свиданием. Это удобная одежда, в них спят, так же как в коротких носочках. Станнард, возможно, сама впустила Куэйда к себе домой, но не ждала его. Она уже собиралась отправиться на боковую.

Бернадетт оглядела кровать и простыни на ней: все такое манерное, женственное. Не иначе как кровать эта лишь одной женщины, как и вся квартирка – ее одной. Она что, разошлась с мужем? Это из-за наркотиков? Как в этом деле оказался замешан Куэйд? Отчего его жена стала еще одной жертвой вдобавок к мужу? Или они оба были связаны с наркотиками? Или Куэйд их преследовал за что-то не связанное с оксиконтином?

Разглядывая лицо убитой, Бернадетт обратила внимание, что ни на лбу, ни вокруг глаз у той не было ни порезов, ни синяков. Вся кровь лилась изо рта. Очень уж много крови для разбитой губы или даже выбитого зуба. Склонившись вперед, агент заглянула в раскрытый рот покойной.

В дверях появился Гарсиа.

– Соседи ничего не слышали. Никаких криков, никаких воплей.

– Меня это не удивляет, – пробормотала Бернадетт, не отводя глаз от рта жертвы.

Когда Гарсиа засовывал пистолет в кобуру, ночной воздух вновь огласился завываниями сирен.

– А ведь мы даже не знаем, он ли это, – почерк совсем не такой, веревок нет, все руки на месте.

Бернадетт распрямилась.

– Зато нет языка.

Босс зашел в квартиру.

– Без трепа?

Бернадетт осмотрела пол вокруг тела.

– Интересно, чем он это сделал?

– С чего бы это он принялся за языки? – переспросил Гарсиа.

Бернадетт снова посмотрела на лицо мертвой женщины.

– Может, она сказала то, что ему не понравилось? Что-то кощунственное, греховное?

– Как-то всерьез не вяжется с нашим святошей. Тут нечто большее. Куэйд установил планку мщения выше этого, целью для него были убийцы и сексуальные злодеи. И как увязать смерть Крис Станнард с убийством ее мужа?

Бернадетт скрестила руки. Сирены звучали уже прямо под окнами квартиры.

– Деньги в квартире Куэйда… Почему бы не предположить очевидное? Она заплатила Куэйду, чтобы тот убил ее мужа?

Гарсиа взметнул руку.

– Стоп. Откуда нам известно, что конверт был от нее?

– Запах от конверта в квартире Куэйда. Я чувствую здесь запах тех же самых духов.

– Зачем ей понадобился Куэйд, чтобы убить мужа?

– Кто знает, какие супружеские бури они переживали. – Бернадетт махнула рукой в сторону кровати: – Очевидно, если у женщины есть собственный дом, значит, у нее с мужем не все ладно. Может, у него была подружка или у нее дружок.

– Тогда скисает вся версия наемного убийства. Святой человек является сюда, чтобы получить больше денег, и не получает их.

– Я все-таки не думаю, что это из-за денег, – задумчиво произнесла Бернадетт.

– Ладно. Является сюда за чем-то еще и не получает этого. Что бы то ни было. Борется с миссис Станнард. Убивает ее. Отрезает ей язык.

В коридоре раздался топот. Бернадетт и Гарсиа повернулись к открытой двери, доставая свои удостоверения. Могучий, коротко стриженный блондин в форме полицейского просунул голову в дверной проем, не заходя в помещение. Осмотрев значки и фото, бодро произнес:

– Привет, ФБР!

– Привет! – ответили Бернадетт и Гарсиа и, закрыв удостоверения, убрали их обратно в карманы.

Блондин-полицейский попробовал сфокусироваться на одном из двух глаз Бернадетт, сделать этого не смог и обратился к Гарсиа:

– У нас там, в патрульной, женщина. Она вышла из машины, когда мы подъезжали. Возбуждена до крайности. Может, еще и выпила чего к тому же. Говорит, что владелица одного из магазинов внизу.

– Скажите ей, что с магазинами все в порядке. Пусть возвращается утром и сама все проверит, – велел Гарсиа.

– Да она не из-за этого возбуждена. – Взгляд блондина упал на пол, но он ничего не сказал про тело.

Второй полицейский, молодой парень с рыжими волосами, сунулся в дверь, увидел женщину на полу и произнес:

– Черт! Эта уже больше не важная.

– Что? – не поняла Бернадетт.

– Владелица магазина говорит, что ее подруга, «тоже важная дама», живет наверху, – объяснил блондин.

Агенты ФБР переглянулись. Губы Бернадетт скривила недобрая улыбка.

– А вот и наш дружок. Только, оказывается, подружка.

– Как зовут владелицу магазина? – спросил Гарсиа.

Полицейский достал из кармана куртки блокнот. Заглянул в него.

– Синтия. Пишется с двумя «и». Фамилия – Холмс, как в детективной книге.

– Сделайте одолжение, – сказал Гарсиа. – Доставьте сестрицу Шерлока в участок и поместите куда-нибудь до нашего прихода. Дайте ей чашку кофе. Не будете ли вы любезны сделать все это?

Рыжеволосый, все еще не сводя глаз с трупа, поинтересовался:

– А что ей сказать?

Гарсиа отрезал:

– Говорить ей ничего не надо. Дело с ней иметь будем мы. Идет?

Блондин спрятал блокнот обратно в карман и поднял оба больших пальца. Они с рыжеволосым повернулись, собираясь уйти.

– Ребята, подождите! – окликнула их Бернадетт. Оба полицейских четко выполнили поворот кругом.

– Да-а? – с готовностью произнес блондин.

– В чем дело? – удивился Гарсиа и с недоумением посмотрел на Бернадетт. Не обращая на босса внимания, она велела полицейским:

– Ведите ее сюда. Ничего не говорите. Просто приведите сюда. И не дайте пройти наверх никому другому. Ни нашим людям, ни вашим. Мне нужны вы двое и владелица магазина – вот и все.

Рыжеволосый удивленно вскинул брови, еще раз глянул на тело, потом на Бернадетт:

– Вы уверены?

– Я уверена, – ответила она.

– Как скажете. – Блондин ткнул напарника в плечо, и оба полицейских, повернувшись, потопали обратно по коридору.

– Думаете, сестрица Шерлока в этом замешана? – спросил Гарсиа.

– По самые ее важные ушки.

Глава 39

Синтия Холмс попятилась из квартиры своей любовницы, упала в коридоре на колени, обхватила одной рукой живот – и ее вырвало. Была она высокая, тонкая как тростиночка, с оливковой кожей и короткими черными волосами, обрамлявшими ее головку вроде купальной шапочки. Ей было меньше, чем Крис Станнард, лет на двенадцать, и она предпочитала молодежный прикид: кожанку байкера и джинсы в обтяжку. На ногах подкованные ботинки, на лице слой макияжа. Сейчас, когда Холмс сидела на коленях, опустив голову, икая и рыдая, она походила на мальчика-подростка, которого развезло после первой пьянки. Да и пахло от нее, как от пьяного подростка. От розовой блевотины несло дешевым фруктовым пойлом.

Рыжеволосый полицейский и его напарник-блондин стояли около Синтии. На лицах обоих застыло каменное выражение, пока Бернадетт с Гарсиа допрашивали ее.

– Что здесь произошло, мисс Холмс? Кто убил вашу подружку? – начала Бернадетт.

– Она не моя подружка, – произнесла Холмс в пол. – Я ее не знаю.

– Что произошло, Синтия? Мы здесь, чтобы помочь, – смягчил вопрос Бернадетт Гарсиа.

– Я не знаю, – выдавила она из себя; икнув и приподнявшись, заглянула в квартиру. Опять согнулась, опять ее вырвало, опять она ударилась в плач.

Бернадетт, переступив через порог, вышла в коридор и встала рядом с хнычущей женщиной.

– Сядьте прямо, мисс Холмс.

– Не-е-е-е, – хныкала Холмс.

– Сядьте прямо и смотрите на меня, – отчеканила Бернадетт ей в макушку. Холмс по-прежнему сидела скорчившись, плечи у нее тряслись.

Гарсиа вышел из квартиры, встал рядом с Бернадетт и произнес с отеческим сочувствием:

– Послушайте, Синтия. Вы вляпались. Расскажите нам про это, и мы облегчим вашу дальнейшую жизнь. Позволим выдвинуть обвинение округу.

– А если вы втянете нас в работу, то мы приколотим вашу задницу к стенке гвоздями, мисс Холмс. Федеральное обвинение. Федеральный срок. Федеральная тюрьма. Большой закон.

– Выбор ваш, Синтия. Расскажите нам, что произошло, – вступил Гарсиа, – может, вашей вины тут и нет. Все это миссис Станнард придумала. Вас просто втянули. Черт, да вы даже отговаривали ее от этой затеи!

– Мистер Станнард, конечно, нам совсем не так рассказывал. – Бернадетт взглянула на Гарсиа, ожидая, чтобы и он подбросил что-то свое.

– Он-то утверждал, что это вы все затеяли. – Гарсиа не заставил себя долго ждать.

У Холмс перестали трястись плечи. Она утерла нос рукой и провела грязными пальцами по джинсам.

– Он жив?

– Ваш наемник не закончил работу, – произнесла Бернадетт.

Гарсиа немедленно подхватил:

– Мистер Станнард знал про вас, Синтия. Знал про эту квартиру – выследил Крис как-то раз.

– Фуфло гоните, фараоны, – огрызнулась Холмс. – Ни шиша он не знал.

– Тогда как мы узнали, что надо ехать сюда? – спросила Бернадетт.

Холмс снова икнула и медленно выпрямилась, усевшись на пятки. Обеими руками она держалась за живот. Когда говорила, то глаза держала закрытыми, а голову – повернутой в одну сторону. Тушь с ее ресниц потекла, черные линии прорезали лицо от нижних век до щек.

– Крис этого умника ненавидела. Хотела избавиться от него, но так, чтоб оставить себе деньги и его дом. Придумала-то как раз она. Я ей говорила, что нам ни к чему его убирать, что не нужны нам его деньги. Только девочка моя любит покупать всякие вещицы.

– Как ваша девочка отыскала киллера? – спросил Гарсиа.

Холмс открыла глаза, но по-прежнему отворачивалась.

– Она познакомилась с той женщиной, в больнице. Та там лежала.

Бернадетт перебила ее:

– Имя больной?

– Анна какая-то, – произнесла Холмс, сопя носом. – Фамилия ее начиналась на «эф».

– Продолжайте. Мы слушаем, – нетерпеливо сказала Бернадетт.

– Эта самая Анна и рассказала Крис про священника, который преследует плохих людей. Наказывает их как следует. – Холмс посмотрела на обоих агентов. – Если вы понимаете, про что я говорю.

– Имя этого священника, – потребовала Бернадетт.

– Лет, – ответила Холмс. – Лет Итсм.

Гарсиа нахмурился:

– Как?

– Это датское имя, – пояснила Холмс. – По крайней мере так он сказал Крис.

– Как Крис удалось убедить этого Лета, что ее муж плохой? – задал вопрос Гарсиа.

По губам Холмс пробежала довольная улыбка.

– Я, когда несколько лет назад работала в лекарственной фирме, услышала про одного фармацевта из Флориды или Калифорнии, а может, еще откуда. Тот разбогател, разбавляя водой препараты от рака и перепродавая их. Как есть засранец! Жену свою бил и дочку. Помимо всего, он еще и к наркоте пристал. Крал лекарства, которые продавались по рецептам.

Бернадетт взглянула на Гарсиа:

– А вот и оксиконтин.

– Продолжайте, – обратился Гарсиа к Холмс.

– Да больше и рассказывать-то почти нечего, – хмыкнула та. – Крис подхватила историю и рассказала ее так, будто речь шла о ее муже, когда нарисовался этот Лет Итсм.

– Беда только в том, что киллер ваш, похоже, об этом узнал. Сообразил, что вы его использовали. Пара гениев – вы да Крис.

– Думаете, вы узнаете этого Лета, если мы вам предъявим несколько фото? – спросил Гарсиа.

– В глаза его не видела. – Холмс перевела взгляд с одного агента на другого, а потом на стоявших справа и слева от нее полицейских. – Это все устроила Крис. Она с ним встречалась и договаривалась.

Бернадетт отступила в сторону так, чтобы Холмс было хорошо видна мертвая женщина на полу.

– Как же вам повезло, что миссис Станнард сейчас мертва и не может защитить себя.

– Ты, сучка, отвали! Я любила ее! – завопила Холмс. Она попробовала встать, но упала, ударившись о стену.

– Так сильно любили, что отправились гульнуть и начали праздновать смерть ее мужа без нее, – выговорила Бернадетт. – Разве не так, мисс Холмс?

– Так он таки мертв? Ну вы и вруны засранные! Фуфлометы! Разыграли меня! У-у, говноеды… – Холмс осеклась, прервав поток ругани, и уставилась на Бернадетт: – У вас странный вид, леди. Вам что, в глаз дали?

Бернадетт нанесла свой удар:

– А вы с Летом в этом деле были заодно? Договорились с ним встретиться где-нибудь попозже? Или, может, как раз с ним и пили сегодня вечером? Спали с ним? Шанса своего нигде не упустите, а, мисс Холмс?

Холмс залезла в карман, вытащила что-то, отвела правую руку назад и кинулась на Бернадетт:

– Ах ты сучка фэбээровская!

Бернадетт перехватила левой рукой поднятую кисть Холмс. Оба полицейских бросились на помощь.

– Назад! – рявкнула Бернадетт. – Эта моя. – И кулаком правой врезала нападавшей в живот. Холмс задохнулась и выронила охотничий нож. Бернадетт ногой отшвырнула его в сторону, выкрутила Синтии Холмс кисть, развернула ее, ударила лицом об стену и сразу заломила ей правую руку под самую лопатку.

Та орала в стену:

– Пусти меня! Сучка фэбээровская! Мне нужен адвокат! Слышите меня? Я требую адвоката! Ни хрена больше не скажу, пока не переговорю с адвокатом!

– Отвезите даму в участок и подержите ее там до нашего приезда, – обратился Гарсиа к полицейским. – Скажите, чтобы прислали бригаду и занялись своим делом. И передайте тем, кто будет осматривать место происшествия, что у нас не хватает языка.

– Языка, – повторил рыжеволосый.

– Языка?! – взвыла Холмс.

Бернадетт сказала той прямо в ухо:

– Вот так ваш наемный киллер отплатил солгавшим ему клиентам.

– Я его не нанимала! – Холмс принялась корчиться.

Еще крепче вжав кисть ее руки в спину, Бернадетт велела:

– Не двигаться.

Холмс замерла.

– Ладно…

Бернадетт отпустила ее и отошла.

– Ведите себя прилично, – скомандовал полицейский-блондин в спину Холмс. Защелкнув у нее на руках наручники, он развернул ее лицом и вместе с напарником, взяв ее за руки, повел по коридору.

– Я требую адвоката, – кричала Холмс.

Агенты повернулись и оглядели через открытую дверь труп на полу.

– Вы уверены, что Лет Итсм на самом деле Куэйд? – спросил Гарсиа.

– Прочтите имя наоборот, – сказала Бернадетт. – Все слишком просто. Он, должно быть, считал, что эти девицы и впрямь тупицы.

Гарсиа в уме переставил буквы.

– Самонадеянный подонок.

– Надо объявить Куэйда в розыск и поставить охрану у его квартиры.

– Думаете, он вернется в свой Ватикан?

– Сомневаюсь, – сказала Бернадетт. – Прежние убийства были продуманными. А с этой женщиной – целый клубок: разбитый стакан на полу, спиртное повсюду, море крови… Если у него с мозгами все в порядке, то домой он не пойдет.

– Где же он тогда?

Бернадетт сильно втянула воздух и сунула руки в карманы куртки.

– Придется пойти посмотреть.

Гарсиа скрестил руки на груди.

– Кэт, мне нужно видеть, как это происходит.

Она уже совсем собралась отшить его, но, увидев выжидательное выражение на его лице, передумала и отрывисто бросила:

– Отлично.

– Что вам потребуется? Чем я могу помочь?

Она внимательно посмотрела на своего шефа. Видно, тот говорил всерьез: он действительно хотел помочь.

– Как вы думаете, тот священник, ваш приятель, откроет нам свою лавочку?

Глава 40

Куэйд удирает. Бернадетт видит его кулаки, сжимающие руль. Лапищи его на этот раз голые: он снял перчатки, в которых убивал. Время от времени он переводит взгляд с лобового стекла на зеркало заднего вида – беспокоится, не преследуют ли его, не остановят ли. Когда перед ним останавливается грузовик, он замедляет ход и тормозит. Мигающие впереди сигналы говорят ей, что грузовик делает поворот налево, но водитель, должно быть, пропускает встречные машины. Дорогу разделяет желтая полоса, машины тормозят, перед тем как повернуть, – значит, это не автомагистраль. Много грузовиков, движение почти непрерывное – значит, это и не боковая улочка. Должно быть, шоссе. Куэйд барабанит пальцами по баранке, ожидая, когда грузовик сделает поворот. Он смотрит в правое зеркало, объезжает грузовик и продолжает движение. Взгляд его падает на панель. Он следит за скоростью, поскольку и слишком медленная, и слишком быстрая езда привлекла бы внимание. Куэйд спешит, но он осторожен.

Что по сторонам дороги, по которой он едет? Наверное, леса. Слишком темно, чтобы разобрать. Ну и то, что он свое зрение настроил на вождение, а не на любование природой, тоже не помогает. Впереди какое-то освещенное место. Город? Указатель приближается по стороне дороги, прямо перед этим местом. Название города или деревни? Куэйд почти не обращает внимания на знак, так что разобрать, что на нем написано, она на ходу не может. Место, что бы то ни было, не очень большое, его можно принять за скопление предприятий на перекрестке. В постройках она не находит ничего знакомого или значимого. Куэйд проезжает населенный пункт насквозь, и теперь он виден в зеркало заднего вида.

Движение на дороге уменьшается. Бернадетт не видит фар встречных машин, не замечает и красных огоньков перед машиной Куэйда. Должно быть, сельская местность, думает она. Куэйд успокаивается, перестает смотреть в зеркало заднего вида и прибавляет скорость. Правой рукой он принимается нажимать на кнопки радиоприемника – возможно, собирается послушать по новостям сообщения об убийствах. Нет. Он всовывает CD-диск в проигрыватель машины и включает на полную громкость. Он ведет себя явно спокойнее… и самоувереннее.

Убавляет газ, делая правый поворот. В свете фар оказывается подъездная дорожка. Хорошенько рассмотреть, что вокруг, Бернадетт не удается: он жмет на тормоз, останавливает машину, выключает фары и продолжает сидеть в окружившей его полной темноте. Ей известна эта темнота, она помнит ее с самого детства. Такую темноту в городе ни за что не отыщешь. Куэйд замирает за рулем так надолго, что Бернадетт думает, не собирается ли он спать в машине.

Но вот он распахивает дверцу, выходит, встает, подняв глаза к небу, высматривает звезды, но их ни одной не видно. Ночь облачная и ветреная. Она различает верхушки деревьев, голые ветки раскачиваются и, словно руки скелета, тянутся к небу. Вот он оборачивается, шарит под креслом водителя, отыскивая что-то. Вытаскивает и рассматривает в свете лампочки салона. Что это? Револьвер. Куэйд сует его в карман, опять шарит под сиденьем. Фонарик. «Отлично, – думает Бернадетт, – будет лучше видно». Закрыв дверцу машины, он шагает с фонарем, включив его и направив луч вперед на несколько шагов. Где он, черт возьми? Направляется к дому. Бернадетт гадает: «Чей это дом? Где он находится?» На фасаде нет адреса. Подходя к ступенькам, Куэйд оглядывается по сторонам. Старенький двухэтажный жилой дом в окружении деревьев. Он поднимается на крыльцо, держа в одной руке фонарик и светя перед собой, перебирает что-то пальцами другой. Что перебирает? Ключи. Он вставляет их в замок, открывает дверь и заходит.

Внутри поводит лучом вокруг. Это крытая веранда, только какая-то она странная. На задней стене прямоугольного помещения видно несколько потускневших зеркал. Куэйд оборачивается и закрывает за собой входную дверь, дергает ручку, проверяя, хорошо ли запер. Да. Точно запер. Он очень внимателен… или чего-то опасается.

Резко повернувшись, он упирается спиной в дверь и зажмуривается. Отдыхает? Раздумывает? Открывает глаза и, сделав пару шагов, оказывается перед другой дверью. Сует ключ в замок и поворачивает. Какое-то время стоит, взявшись за ручку двери. Не двигается. Боится зайти внутрь? Почему? Что внутри? Наконец он толчком распахивает дверь и переступает через порог.

Его шатает из стороны в сторону, того и гляди он упадет в обморок. Если он потеряет сознание, то она может утратить с ним связь. Он что, наширялся или пьяный? Нет. Он отлично себя чувствовал, когда вел машину. Наверное, изнеможение навалилось на него только сейчас, когда он перестал бежать. А может, сбрендил, видения одолевают? Или чувства взыграли? Это как-то связано с домом? Ну вот, ему получше. Оправляется, водит фонариком по комнате. Мебель покрыта тряпьем и простынями. Обстановка вполне могла бы сойти за помещение покойницкой или дома с привидениями. Чей это дом? Где он находится? Как ей его найти? Вспыхивает свет. Теперь видно гораздо лучше. Комната по-прежнему выглядит декорацией из какого-нибудь ужастика-киношки, которую нельзя смотреть детям до шестнадцати.

Куэйд оборачивается и закрывает дверь за собой на запор, прокладывает себе путь среди всякого тряпья и направляется в столовую. Кусок брезента укрывает какой-то большой предмет мебели, наверное обеденный стол. По пути Куэйд всюду включает свет – видно, боится темноты и привидений. «Бойся!» – думает Бернадетт. Чем больше света, тем лучше.

Он на кухне, включает свет, подходит к шкафчику слева от раковины, открывает дверцу и вытаскивает четыре жестяные банки. Наклейки прочесть не удается. Потом лезет в ящик, достает консервный нож, из другого ящика вытаскивает вилку. В кухне все ему знакомо. Он съедает содержимое банок, споласкивает их, прежде чем выбросить в мусорной ведро под раковиной, потом открывает кран, давая воде стечь, пока он достает стакан. Наполняет его и жадно пьет воду, снова наполняет и снова жадно пьет. Убийство пробуждает в человеке голод и жажду.

После этого он ставит стакан возле раковины и поворачивается, чтобы уйти, посреди кухни останавливается и возвращается к раковине – что-то он забыл. Лезет в пиджак, достает что-то. Кладет в раковину. Что это такое? Какая-то белая коробочка? Небольшая баночка? Едва видно. Если б только он поближе наклонился или баночку приподнял. Что там, в баночке? Принимается открывать крышку, но сам при этом отворачивается. Бернадетт подозревает, что он вываливает содержимое баночки в раковину, но в точности сказать не может. Куэйд глядит в сторону. Почему?

Протягивает руку к выключателю справа от раковины – устройство, измельчающее пищевые отходы из раковины перед отправкой в канализацию. Он собирается уничтожить то, что в раковине. Это улика? Передумал, убирает руку. Хорошо. Отлично. Отводит кран в сторону, так что тот оказывается над раковиной без отходоудалителя. Включает горячую воду, берет кусок мыла, трет им руки под струей воды. Трет, трет и трет, вычищает под ногтями, выключает воду и вытирает руки о штаны.

Возвращается в столовую. Через переднюю. Вверх по лестнице. Здесь он как у себя дома, никаких заминок, никаких рысканий по углам и, кстати, никакого выключения света, если тот уже зажжен. Даже в знакомой обстановке он боится темноты. Очень боится. Она чувствует его страх.

На верху лестницы он включает свет в коридоре. Направляется в комнату в конце коридора и включает там свет. Две одинаковые кровати застланы женскими стегаными одеялами. Крупные цветы и бабочки. Вокруг подушек плюшевые зверушки. В этой комнате живут две девочки. Над изголовьем каждой кровати на стене висит крест, свитый из веревок. Рукоделие Куэйда, от которого мурашки бегут по телу. Он проходит дальше в комнату, взгляд задерживается на одной из кроватей. Куэйд поднимает плюшевого кролика и прижимает к груди, изображение становится размытым: его глаза полны слез. Он кладет игрушку обратно и переходит в соседнюю комнату. Вспыхивает свет. Одна кровать, побольше, застлана простым коричневым покрывалом… и никаких плюшевых зверушек. Комната мальчика. Еще один крест из макраме на стене. Здесь Куэйд не задерживается. Возвращается в коридор, а оттуда идет в третью комнату. Щелкает выключателем, включая свет. Ватикан, часть вторая: статуэтка непорочной Марии на комоде с зеркалом, свечи в лампадах, распятие над изголовьем. Куэйд подходит к кровати. В отличие от других эта не застлана, ни подушек, ни покрывал. Что это за пятно поверх матраса? Два отдающих ржавчиной пятна. Бернадетт этот цвет слишком хорошо знаком: засохшая кровь. На этом матрасе умерли люди, а он его хранит. Не отчистил его, не накрыл, даже не прикрыл, чтобы скрыть пятна. Отчего он его не выбросил? Кто умер здесь? У него были две сестры, они и умерли на этой постели. Это его родной дом. Бернадетт видит, как он протягивает руку, касаясь пятен. Как отдергивает пальцы. Отворачивается от памятного кровавого знака, уходит от мертвых сестер. Через всю комнату идет еще к одной двери. Чулан? Берется за ручку, но дверь не открывает. Стоит не шелохнувшись, уставившись взглядом в дверную доску. Что это все значит?

Наконец отпускает ручку и уходит из комнаты, проходит по коридору до следующей. Эта, должно быть, последняя комната на этаже. Вспыхивает свет. Он входит. Ванная. Куэйд закрывает дверь. Зачем? Он в доме один. На двери висит зеркало. Смотрится в него. Бернадетт видит его в зеркале, впервые разглядывает злодея с головы до ног. Куэйд высок и мускулист, не отвечает представлению Бернадетт о том, как должен выглядеть священник. Бывший священник. Тому следует быть маленьким и жилистым или округлым, как Санта-Клаус. А этот слишком плотно сложен. Опасен. Жаль, от зеркала он далековато, а то можно было бы получше разглядеть лицо. Он же, напротив, отходит еще дальше, к туалетному столику, и начинает вынимать содержимое карманов и складывать все на столик: фонарик, ключи, бумажник. А вот и пистолет. Все еще держит его при себе. Зачем ему оружие? К встрече с чем он готовится? Похоже на револьвер. Горбатенький, форма знакомая, корпус вытянутый: укрыто все, кроме самого кончика бойка. Легко прятать, стрелять не так легко, если нет навыка. Бернадетт молила, чтобы совсем никакого навыка не было.

Куэйд раздевается. Где-то должна быть кровь. Одежду он собирается выкинуть? Нет. Он открывает небольшую дверку в стене – желоб для грязного белья, – бросает туда то, что снял с себя, – собирается попробовать смыть улики. Двигается к ванной. Включает воду. Опять подходит к туалетному столику. На сей раз смотрится в зеркало, оглядывая себя. Проводит костяшками пальцев по щекам. На лицо темной тенью уже легла щетина. Усы не большие и не пушистые, но щеголеватые, благонравные. Придвигается еще ближе к зеркалу. Теперь ей его лучше видно. Темные глаза. Смуглая кожа. Высокие скулы. Точеный подбородок и нос. Он красив… и отвратителен. Кожа его забрызгана красным, будто он красил сарай. Кровавый сарай. Что-то говорит в зеркало. Разговаривает сам с собой.

Куэйд отворачивается от зеркала. Залезает в ванну. Задергивает шторку. Включает душ. Становится под воду. Подняв голову, закрывает глаза.

Сплошная чернота. Связь оборвалась.

Глава 41

Разжав кулак, Бернадетт уронила кольцо на церковную скамью. От звяканья металла она открыла глаза и поразилась, увидев перед собой алтарь. Опустошенная и смущенная, попробовала вспомнить, где она находится и как сюда попала.

Сквозь густую пелену пробился мужской голос:

– Вы в порядке?

Вздрогнув, Бернадетт повернула голову. Перед глазами все еще стоял туман. Поморгав, чтобы пелена рассеялась, она увидела Гарсиа, сидевшего рядом с ней на церковной скамье.

– Видели что-нибудь? – спросил он.

Бернадетт не знала, как ответить. Ей требовалось несколько минут, чтобы прийти в себя, сориентироваться, осознать то, что она видела, и переложить это в слова. Чувства Куэйда все еще будоражили ее. Наваливалось изнеможение, а за ним еще что-то ввергавшее ее в тревогу. Страх? Ее собственный или убийцы?

Убирая кольцо, она воспользовалась этим, чтобы потянуть время, и скользнула от Гарсиа в сторону; вытащив из кармана рабочую перчатку, натянула ее и подобрала кусочек металла.

– Агент Сент-Клэр? С вами все в порядке? Что вы видели?

– Дайте минуточку отдышаться. – Бернадетт скатала с руки перчатку так, чтобы та вывернулась наизнанку и кольцо оказалось спрятанным в плотный шарик из резины. Успокаиваясь, она дважды сделала глубокий вдох-выдох и повернулась на скамье к Гарсиа, отвечая по порядку на его вопросы:

– Со мной все в порядке. Я видела Куэйда дома.

– Он вернулся в квартиру?

– Нет. Он был в своем родном доме.

– Вы уверены в этом?

– Я видела салон красоты его матери и кровать, на которой его сестер… – Бернадетт встала и почувствовала, как закружилась голова. Она снова опустилась на скамью и, взглянув на алтарь, обратила внимание, что отец Пит зажигает свечи длинным бронзовым прутком. – Сколько мы уже здесь? Настало время утренней службы?

Сидели они в первых рядах, и говорила Бернадетт громче, чем хотела. Священник обернулся.

– Не обращайте на меня внимания. Месса начнется не раньше чем через несколько часов. Я подумал, поброжу-ка я пока тут. Испробую нашу новую зажигалку, посмотрю, смогут ли служки при алтаре пользоваться ею, не устроив пожара. – Он опустил огонек на конце прутка. – Надеюсь, Бог услышит ваши молитвы, Бернадетт. Дайте знать, если я вам понадоблюсь позже, в больнице. – Пастор повернулся и с зажигалкой в руках направился к очередному скоплению свечей.

Слова священника ее удивили.

Наклонившись к ее уху, Гарсиа объяснил:

– Я ему сказал, что у вас тетя при смерти и вам нужно побывать в церкви.

Бернадетт понятия не имела, что Гарсиа прибег к такой неумелой лжи, чтобы вытащить пастора из постели, и прошептала:

– И ради этого он открыл церковь? Среди ночи?

Гарсиа ответил тоже шепотом:

– Не мог же я ему сказать, зачем на самом деле вам нужна церковь. – Он прищурился. – Мог я это сделать, агент Сент-Клэр?

Несколько секунд она не сводила с Гарсиа глаз, гадая, с чего это вдруг его понесло на официальный тон: «агент Сент-Клэр». Потом снова обратилась к алтарю. Ей нравился отец Пит. Она считала, что именно так и должен выглядеть священник, к тому же он разделял ее ненависть к Куэйду. Она повысила голос, так чтобы пастор слышал:

– Спасибо, что впустили нас, отец Пит.

– Извините, что в такой неурочный час, – добавил Гарсиа. Взглянув на Бернадетт, он сказал: – Мы больше не станем злоупотреблять вашим временем.

– Вы же знаете меня, Энтони, – произнес пастор не оборачиваясь. – Я больше совсем не сплю.

Гарсиа, повернувшись на скамейке, заглянул ей в лицо.

– Такое впечатление, что вам лучше поспать: глаза налились кровью, а лицо бледное как простыня.

Слабая улыбка тронула губы Бернадетт.

– Я выживу. Давайте-ка вернемся к вашей чудесной машине и отправимся в лес. По дороге поговорим. Вы думаете, что сумеете отыскать дом Куэйда?

– Место описано во всех документах давнего суда. Семья его проживала между Дасселом и Дарвином, в стороне от федерального шоссе номер двенадцать. Прямая дорога от наших городов. Там есть фотографии того места.

Ей захотелось сравнить увиденное с фотографиями дома.

– Вы видели снимки, сделанные на месте преступления?

– Целую тонну.

– Тогда обменяемся впечатлениями в дороге.

Гарсиа извлек из кармана ключи и держал их в руке, но даже не сделал попытки встать.

– Насколько вы уверены в том, что видели, агент Сент-Клэр? В том, где прячется Куэйд?

– О чем вы говорите? – Бернадетт изучающе смотрела ему в лицо. Рот босса был твердо сжат. Плюс это обращение: «агент Сент-Клэр». Куда делось «Кэт»? Что, черт возьми, с ним творится?

– Поговорим, когда выйдем отсюда. – Гарсиа выбрался из ряда и пошел по проходу.

Бернадетт встала и пошла за ним. Он ждал ее у двойных дверей, открыл одну половинку и пропустил ее. Она на ходу бросила:

– У него револьвер.

– Мы тоже вооружены. – Гарсиа вслед за ней вышел из церкви. Вместе они спустились по ступеням, каждый дернул молнию, наглухо застегиваясь, чтобы укрыться от холодного утреннего воздуха. Из-за туч просвечивала бледная ксерокопия луны.

Встав возле двери «понтиака» со стороны пассажира, Бернадетт глянула через крышу на Гарсиа.

– Надо вызвать подмогу.

– Пока рано. – Он отпер дверцу со стороны водителя, сел и завел машину.

Бернадетт прыгнула на сиденье и с силой захлопнула дверцу.

– Почему нет? Мы же знаем, что он это сделал. У нас всего достаточно, чтобы взять его.

– В самом деле? – Гарсиа тронул машину и резко, скрежеща шинами, развернулся возле церкви. – Давайте убедимся, что он дома, прежде чем вызывать кавалерию и ставить себя в неловкое положение. Идет?

– Идет, – произнесла она негромко.

Униженная и измотанная, она неотрывно всматривалась через лобовое стекло в темень раннего утра. Гарсиа проявил интерес к ее дару, как ни один из прежних ее начальников. Сам захотел посмотреть. А теперь вот говорит с ней резко, устанавливает между ними дистанцию, ведет себя как парень, который гонит из постели случайную воскресную подружку, собираясь в понедельник отправиться на работу. Что изменилось?

Гарсиа нажал на тормоз перед светофором.

– Если вас что-то не устраивает, агент Сент-Клэр, давайте вернемся в контору и вновь оценим, чем мы располагаем. Возможно, нам нужно действовать более традиционным способом.

Отвернувшись от него, она тоже перешла на официальный тон:

– Слушаюсь, сэр.

Глядя в боковое окошко машины, Бернадетт уловила свое отражение на зеркальной поверхности витрины соседнего хозяйственного магазина. У нее вид измотанной маленькой женщины… Совершенно ничего особенного. Увиденное подсказало ей причину перемены в Гарсиа – и это болезненным тупым ударом ударило ей в живот. Он следил за тем, как она использовала видение, и чем-то его это расстроило, разочаровало. Может, для примерного католического паиньки в сеансе оказалось мало мистики или духовного начала. Он-то надеялся, что у нее воссияет нимб над головой или хор небесный запоет. Хотел услышать, как она заговорит разными голосами. Забил всем этим себе голову, а теперь разочарован. Что он увидел? Всего-навсего маленькую, усталую женщину на церковной скамье, тонкую руку, зажавшую кусок драгметалла. Бернадетт убеждала себя, что сама виновата: утратила осторожность, доверилась… Большая ошибка. Еще хуже, что этому существу она дала представление о том, как пользуется своим даром.

– Не надо было мне позволять вам смотреть, – пробурчала она больше себе самой, чем ему.

– Смотреть на что? – спросил он сухо.

– Вы не этого ожидали, – произнесла она, глядя в стекло. – А теперь беситесь.

– Я не бешусь.

– Ну тогда не верите.

Затаив дыхание, она ждала, что он опровергнет, будто сомневается в ней. Гарсиа промолчал.

Загорелся зеленый, и он нажал на газ. Они не разговаривали все время, пока выбирались из города и выезжали на межштатное шоссе номер 94, ведущее на запад. Движение было разрозненным, и Гарсиа мог свободно маневрировать, почти без препятствий, держа педаль газа вжатой в пол. После десятимильного прыжка по МШ-94, они съехали на межштатное шоссе номер 394. «Понтиак» мчался на запад, они миновали пару окраин Миннеаполиса, после чего шоссе вышло на федеральную магистраль номер 12. Отсюда до дома Куэйда оставалось меньше часа езды.

Въехав в городок с названием Длинное Озеро и миновав узенькую полоску воды с тем же названием, Гарсиа включил радио. Какая-то рок-станция для старичья уже наполовину отдала долг памяти «Аэросмиту». Салон машины заполонила мелодия «Сладкого чувства».

Бернадетт смотрела в боковое окошко и чувствовала, как снова начинает болеть голова. Слишком много времени у нее уже ушло на выслушивание Стивена Тайлера через потолок. Впрочем, она ничего не сказала. Музыка – это все-таки лучше, чем гнетущее молчание.

Они проехали мимо еще трех озерков и через четыре городка, прежде чем Гарсиа убавил громкость приемника и заговорил.

– Вы хотели обсудить детали того, что увидели в доме Куэйда?

– Я видела кровать с кровавыми пятнами в спальне и всякие религиозные причиндалы. Еще две спальни, кухню и какой-то хитрожопый салон на веранде, а потом…

Он оборвал ее:

– Все это вы могли увидеть в папке. Уверены, что не заглядывали туда, даже мельком?

– Нет, не заглядывала. – Бернадетт помолчала, силясь унять свой норов и не выдать чувств, которые ее обуревали. – Не имеет значения, сэр. Бюро будет заботить только одно: то, что он там и что мы возьмем его.

– Будем надеяться, что он действительно там, агент Сент-Клэр. – Гарсиа вытянул руку и прибавил громкость – зазвучали «Крысы в подвале».

Еще одной гитарной импровизации ей не вынести.

– Не могли бы вы переключиться на другую станцию, сэр? Авги мне этим грохотом все ночи спать не дает.

Гарсиа резко кинул машину к обочине и ударил по тормозам. Остановил ее и выключил радио.

– Что вы сказали?

Бернадетт замерла. Она что-то сделала или что-то сказала, что его взбесило. Или это выплеснулся остаток гнева после посещения церкви? Она не понимала, за что ей извиняться, так что ухватилась за самое очевидное:

– Извините. Станция – отличная. И музыка. Это ваша машина, сэр.

– Бросьте эту вашу долбежку – «сэр» да «сэр»!

– Тогда и вы бросьте долбить ваше «агент Сент-Клэр».

– Что вы сказали про Августа Маррика?

Она насупилась, сконфуженная направлением его вопросов. Он что, взъярился из-за того, что она опять упомянула Авги? Гарсиа явно одолевает какая-то странная злоба к гладиатору. Ей захотелось сменить тему разговора.

– Ничего. Поехали дальше.

– Ответьте на мой вопрос.

Отвернувшись от окошка, Бернадетт посмотрела на босса. Даже в тусклом свете приборной панели разглядела выражение его лица. Гарсиа был по-настоящему обеспокоен.

– Авги и его глупая шавка. Они врубают «Аэросмит» до поздней ночи.

– В вашем доме кто-нибудь рассказывал вам всякие гадости про Августа Маррика, так? Такое, о чем должно быть известно только полиции?

– О чем это? Вы о чем толкуете? Я ж говорила вам: я с ним случайно столкнулась. Он живет наверху.

У Гарсиа широко раскрылись глаза.

– Он когда-то жил наверху.

– И до сих пор живет. Со своей таксой-сосиской Оскаром. Они у меня над головой вечеринки устраивали. Пришлось мне попросить его убавить звук.

– Раньше вы ничего не говорили ни про собаку, ни про музыку. Это навело бы меня на мысль, что вы видели не другого Маррика. Что на самом деле вы… – Слова замерли у него на губах.

Ей не понравилось выражение ужаса на его лице, да и дрожь в голосе – тоже. Сосулька врезалась Бернадетт в позвоночник и опоясала ее по талии.

– Что на самом деле я… что? Что происходит? Вы пугаете меня, Тони.

Отвернув голову от нее, он произнес, глядя в окно водителя:

– Август Маррик мертв. И его пес тоже.

Глава 42

Удары сердца молотом отдавались у нее голове. В первую их встречу она оставалась наедине с Авги и Оскаром в холле. Никого другого, кто мог бы слышать или видеть их, не было. А как же на запруженном народом фермерском рынке? Кто-нибудь, помимо нее, как-то общался с этим мужчиной и его псом? Заметил их присутствие? Вспомнилась дама в очереди за пирожками, странно смотревшая на Бернадетт, а потом поспешившая прочь, толкая перед собой коляску. Мамаша не желала оставаться рядом с женщиной, которая вела разговор с воздухом. Предупреждение Авги насчет поминок оказалось пророческим, как будто он обладал каким-то сверхъестественным провидением. И понятно, почему в его жилище оказалось так мало мебели и так много пыли: никто в нем не жил!

«Я спала с…»

Даже мысленно она не смогла окончить фразу, не говоря уж о том, чтобы произнести ее вслух.

Все оказалось правдой. Те байки про нее в Луизиане. Сплетни, расползшиеся по Новому Орлеану, про то, что она разговаривает с мертвыми. Предупреждение от францисканца.

«Демоны выкручивают вам руки и сердце».

Она непроизвольно шевельнулась и положила руку на грудь, на то место, где под одеждой висело обручальное кольцо ее мужа, на одной цепочке с ее собственным.

– Этого не может быть!

Резко повернувшись в ее сторону, Гарсиа рявкнул:

– Это вы мне расскажите!

Она сжала в руке свой талисман. По видимости, отвергая мертвых, Бернадетт молча обращалась к ним с молитвой. Молила своего мужа, свою сестру, родителей, чтобы у нее все получилось.

– Вы не правы, или я не права, или кто-то морочит меня по-черному. Это был другой Маррик.

– Тело его нашли в подвале его же собственного дома. Вашего дома. Дома Маррика.

– Перестаньте.

– Полиция посчитала, что это произошло из-за дела о спирте, которое Авги проиграл. Дело даже не федеральное, так, пустяковое. Клиенты свалили проигрыш на него и наняли кого-то замочить и его, и его пса. По пуле в голову каждому. Киллеров полиция так и не поймала.

Бернадетт уткнулась лицом в ладони.

– Нет.

Гарсиа будто и не слышал.

– Про все это сообщалось в местных новостях, только произошло убийство несколько месяцев назад. Вы тогда еще были на юге. Сомневаюсь, чтобы в тамошних газетах хоть что-то об этом писали.

– Хватит!

– А подробности вообще в прессе не сообщались.

Она затрясла головой:

– Да хватит уже!

– Маррик был большим фанатом рок-н-ролла. На нем была рубаха «Аэросмита», когда его убили. Я знаю об этом только потому, что у меня родственник работает в убойном отделе Сент-Пола. Вообще-то забавно. На рубахе была надпись, в ней говорилось что-то про…

– Девять жизней, – выговорила она сквозь пальцы.

– Точно, – выдохнул Гарсиа.

– Боже милостивый! – молилась она, уткнувшись в ладони.

– Вы видели духов? Разговаривали с мертвецом и его мертвым псом? Вы это, мать вашу так, хотите мне сказать?

– Нет, – сказала она, не отнимая ладоней от лица. – Это все не так. – У нее недоставало духу признаться ему, что она не просто разговаривала с духом – она с ним занималась любовью.

Босс положил ей руку на плечо.

– Вам бы надо…

– Ничего мне не надо. – Бернадетт стряхнула его руку. Она слышать не желала о том, что ей надо немного отоспаться, или на какое-то время взять отпуск, или наведаться к психиатру. Развернувшись, она распахнула дверцу машины и выскочила наружу. Бернадетт не знала, где они остановились. Ей было наплевать. Она припустилась бежать к деревьям по пути, высвечиваемому светом фар «понтиака». Вскоре она услышала, как позади хлопнула дверь машины и захрустела земля под ногами Гарсиа.

– Кэт! Стойте!

Бернадетт бежала, не сводя взгляда с черного проема между двумя соснами. Она убеждала себя: если удастся проскочить между этими вечнозелеными красавицами и вбежать в лес, то по ту его сторону она окажется уже совсем другим человеком, нормальным, с двумя карими глазами, безо всяких необычайных способностей. Обычной женщиной с тихой работой и живым мужем, живым и любимым, а еще с детьми и домиком за городом. Такой женщиной, которой ей всегда хотелось быть.

– Агент Сент-Клэр! – кричал он ей вслед.

Не обращая внимания на крик, она продолжала бежать. Почти добежала. Обычная жизнь, вон она, сразу за теми деревьями.

Гарсиа обхватил ее сзади, и они оба полетели на землю.

– Нет! – закричала она, зарывшись лицом в траву.

– Вы от чего бежите-то? Куда направляетесь?

– Пустите меня! Я урод!

– Да не урод вы! – Он сел и обхватил ее руками.

Бернадетт ткнулась лицом ему в пиджак, а сама молотила кулачками по его груди.

– Я не разговариваю с мертвыми! Я не вижу мертвецов! Нет! Я не делаю этого!

Глава 43

Дамиан Куэйд нагим скользнул под одеяло на свою детскую постель. Уставившись в потолок, он принялся считать вслух:

– Одна… две… три… четыре… пять… шесть…

Когда он еще учился в школе и они проходили планеты, мама соорудила из пластика и бумаги над его кроватью целое созвездие из светившихся в темноте звезд. Их было 299. Раньше было 300, но одна, бумажная, упала давным-давно.

– Тридцать три… тридцать четыре… тридцать пять… тридцать шесть…

Счет успокаивал его и зачастую помогал уснуть.

– Пятьдесят семь… пятьдесят восемь… пятьдесят девять… шестьдесят…

Нынче ночью это упражнение не получится. Куэйд остановился на девяноста девяти и перевернулся набок. Брыкнул ногами, сбрасывая с себя одеяло, спустил ноги с кровати и сел, дотянулся до комода, взял небольшую Библию в бумажном переплете, наугад раскрыл ее и принялся читать. Выпало послание Павла к Ефесянам, глава 2, стихи 17–19:

– «И, пришед, благовествовал мир вам, дальним и близким, потому что через Него и те и другие имеем доступ к Отцу, в одном Духе. Итак вы уже не чужие и не пришельцы, но сограждане святым и свои Богу…»

Куэйд попытался вникнуть в смысл и продолжить, но слова были утешительными, а он не настроен прощать и являть милость. Захлопнув книгу, он бросил ее обратно на комод и подумал – а не спуститься ли вниз, чтобы включить телевизор и послушать последние новости. Может быть, передадут что-нибудь про две его последние казни. Глянув на часы на комоде, он понял: еще слишком рано. Местных новостей не будет часов до шести-семи, а до той поры большой стрелке придется обежать еще не один круг.

Выдвинув ящик комода, он порылся в нем, отыскивая чистые носки, трусы и футболку. Потом в гардеробе снял с вешалки фланелевую ковбойку, пару джинсов и старую куртку, в которой ходил в сарай. Застегивая рубашку, он подумал про сарай и про то, что в нем хранится, – веревки, лезвия ножей, небольшие движки. Там всегда стоял запах моторного масла, бензина, деревянных опилок и металла. Он уже потратил некоторое время на подбор веревок и заточку орудий, отложив в готовности те, что пригодятся в следующий раз. Куэйд уже сообразил, каким образом выбрать следующего изверга. Он оставит в покое свой первоначальный список и найдет новый штат, еще один, где нет смертной казни. Возможно, Айову, или Висконсин, или где-нибудь на востоке. Он уже стал читать о самых тяжких преступлениях, когда-либо совершенных в тех местах. Поиск в Интернете и газетах даст сведения о тех, кого должны выпустить, или о тех, кто вообще не попал в тюрьму. Его кандидаты никак не будут связаны с Миннесотой, или с ним, или с кем-то из его знакомых. Он казнит их безо всякого личного интереса, совершенно бескорыстно. Бог мог бы гордиться им, да и властям его никак не поймать.

Куэйд направился по коридору и вспомнил, что оставил кое-что существенное в ванной на туалетном столике. Войдя в ванную, он сгреб со столика ключи и фонарик, бросил их в карманы куртки и втиснул в задний карман джинсов бумажник. Наконец револьвер. Он взял его со столика, подержал несколько секунд в руке, наслаждаясь формой и цветом. Как и перчатки тяжеловеса, которые он надевал, револьвер давал ему ощущение силы, мужской уверенности и надежности. Оружие он положил в передний карман джинсов.

Спустившись по лестнице, Куэйд прошел на кухню, влез в сапоги для двора, которые держал возле задней двери, и вышел из дома. Запер за собой дверь, потом замер на крыльце, прислушиваясь. Ветер улегся, так что можно было расслышать лягушек в пруду. Тучи развеялись, стали видны пробивающиеся звезды. Он был дома. Щелкнув фонариком, сбежал по ступеням крыльца и направился к металлическому сараю, стоявшему на расстоянии в половину футбольного поля.

Куэйд ступил на подъездную дорожку между домом и мастерской, когда услышал в лесу какое-то шевеление. Это был не ветер. Он замер и пробежал лучом фонарика по стене деревьев, ограждавших его участок. Опять зашуршало. Переложив фонарик в левую руку, Куэйд положил ладонь правой на выпиравший передний карман джинсов и крикнул в темноту:

– У меня оружие!

Из зеленой чащи вылезла толстая самка-енот, остановилась и уставилась своими бандитскими глазками прямо на свет. За ней появились пять детенышей и тоже остановились, укрывшись за мамашу.

Сунув руку в карман, Куэйд извлек револьвер. Стрельба с одной руки кажется пустяком в телевизионных вестернах. У его револьвера сильная отдача, а потому и палить из него по-киношному ловко было трудно. Он тренировался в стрельбе по консервным банкам позади дома, а вот и представилась возможность проверить, пошли ли его занятия на пользу.

Вытянул правую руку… и передумал. А что, если вместо этого положить револьвер на руку с фонариком? Он видел, как это (или нечто очень похожее) делается на выступлении полицейских. Куэйд подвел левую кисть под правую руку.

Самка-енот не шевелилась. Она неотрывно смотрела на свет, стоя от него всего в шести-семи метрах. Позади нее копошились детеныши, устроившие игривую потасовку за лучшее место.

– Берегись, – произнес он вслух. Положил палец на спусковой крючок и прицелился прямо мамаше в мордочку, так похожую на лицо в резиновой маске. Сделал вдох и принялся считать про себя: «Раз, два…»

На «три» он выдохнул и нажал на спуск.

Животное разорвало в клочки. Детеныши повернулись и побежали в сторону леса. Довольно ухмыляясь, он освещал им дорогу к отступлению фонариком. Самка оказалась легкой мишенью. Мужчина или женщина не были бы так неподвижны, так удобны. И все же он доказал себе, что стал лучше стрелять из этой штуки. Это как с вязанием узлов: все зависит он навыка.

Опустив револьвер, Куэйд сунул его в карман куртки. Светя перед собой, продолжил путь до мастерской.

Находившаяся в сарае мастерская была похожа на самолетный ангар: половинка металлического цилиндра образовывала ее крышу и длинные стены. С того конца, что выходил на шоссе, в металлической стене были прорезаны двойные гаражные двери, обитые прочными деревянными створками. Двери гаража установил еще отец, он же расположил строение близко от подъездной дорожки, чтобы при случае можно было съезжать с гравия и направлять грузовик прямо в сарай под разгрузку. На противоположном конце цилиндра (он выходил на пруд и лес за ним) стояла еще одна металлическая стенка с прорезанной дверью, также выложенная прочными деревянными створками. С каждой стороны двери находилось по одному большому окну в деревянной раме. Сарай стоял на бетонном основании, к нему провели электрическую проводку, и здесь парой нагревателей легко поддерживалось тепло.

Куэйд прошел к дальнему концу сарая и установил предохранительную лампу на задней части строения: лампа загоралась каждую ночь с наступлением сумерек, если только хозяин не отключал ее изнутри сарая вручную. Выключив фонарик, он положил его в карман куртки и сунул ключ в замок с дверным засовом – он его дополнительно установил после того, как убили его семью, – и повернул. Он щелкнул выключателем – и флуоресцентные трубки, помигав, залили помещение белым светом. Вытащив ключ из замка, Куэйд закрыл за собой дверь, задвинул засов и нервно глянул на голые стекла по обе стороны двери. В эту ночь он был особенно настороже: эта ночь сделалась свидетельницей того, как его обманом вовлекли в свершение ошибочной казни, а затем вынудили пойти на казнь-экспромт. Ему стало не по себе от незашторенных окон – они вызывали у него ощущение уязвимости. Окна выходили на пруд и лес, а он знал, что в деревне дурное приходит из леса, особенно с наступлением темноты.

Куэйд обвел помещение взглядом и остановился на корзине для тряпья, стоявшей в дальнем углу. Он подошел к ней и стал рыться в куче дырявых носков, драных футболок, поношенных ковбоек и прочей ветоши, которую пускал на вытирание рук. Вытащив пару банных полотенец, он перекинул их через руку и, подхватив на одном из верстаков молоток и пригоршню гвоздей, направился украшать окна самодельными шторами. Полотенца были дырявыми (оттого и попали в корзину для ветоши), но их вполне хватало, чтобы помешать кому бы то ни было свободно разглядывать, что делается внутри сарая.

Прибив материю к оконным рамам, Куэйд оглядел остальную мастерскую. Помещение шириной в три гаража длиной по меньшей мере не уступало дому. Внутри металлических стен он чувствовал себя удобно и защищенно. Ребра, которые выгибались по стенам и потолку, создавали ощущение, будто он находится в пасти кита. Это было надежное, укрепленное убежище, нетронутое насилием. Хотя убийцы и украли из сарая веревки, в самой мастерской не было никакой резни. Ни единое пятнышко крови не запачкало ни одну доску, никакие призраки не таились тут по углам.

Вдоль каждой из длинных стен из конца в конец тянулись рабочие верстаки. То там, то тут возле них стояли высокие, без спинок, табуреты, на которых можно было сидеть во время работы. Когда он был мальчишкой, они с отцом сидели на этих табуретах бок о бок и молча плели веревочные поделки. Когда он стал постарше, ему разрешили помогать в работе над механизмами, которые люди приносили для ремонта. Отец вначале доверил ему ручные газонокосилки, позволив затачивать лезвия их ножей большим напильником. Эта была простая, отупляющая рутинная работа, которую Куэйд до сих пор проделывал с удовольствием. Он находил нечто пленительное в размеренных движениях напильника по кромке лезвий, пока те и по виду, и на ощупь не становились вполне опасными, чтобы исполнять предназначенную им работу. Скрежет металла о металл звучал подобно неведомой неземной музыке – словно ангелы потирали крыло о крыло.

В углу мастерской покоилась старая бензокосилка. «Идеально», – подумалось ему. Поработав некоторое время над ее ножами, он почувствовал, как успокаивается все его тело и разум. Куэйд подошел к косилке, поднял ее и поставил боком на верстак. Прежде чем дальше заниматься ремонтом, он принял меры предосторожности, которым обучил его заботливый отец, – выкрутил из движка свечу, чтобы тот не смог случайно завестись.

Верстак ему был нужен для того, чтобы извлечь ножи. На перфорированной плите над верстаком висел набор инструментов; Куэйд снял гаечный ключ, а на плите остался черный рисунок ключа. Отец его пользовался несмываемой краской, очерчивая контуры инструментов там, где им полагалось висеть, – когда инструмент снимался, сразу было видно, на какое место его следует вернуть.

К корпусу косилки нож крепился всего одной гайкой. Приложив небольшое усилие, Куэйд сумел ослабить и снять ее. Он вытащил нож и зажал его в тиски, установленные в дальнем конце верстака.

Потом снова обвел взглядом плиту и заметил пустой прямоугольник. В прошлый раз он снял кожух с десятидюймовой фрезой, да так и не вернул его на место. Отец такого бы не одобрил. Оглядывая тянувшийся вдоль всей стены верстак, он отыскал на нем кожух, забрал его и положил рядом с тисками, после этого достал защитные очки и надел их, предохраняя глаза, подтянул рукоятку тисков, еще туже затягивая нож, и принялся за работу.

Широкими, размашистыми движениями он направлял напильник под сорок пять градусов к режущей кромке лезвия. Как учил его отец, напильник он двигал не кистью, а всей рукой, от плеча. Скрежещущий звук умиротворял и расслаблял не хуже любого опуса Бетховена или Баха. Каждое движение имело свой собственный ритм, свою музыку и все же составляло единое целое и с тем, что было до него, и с тем, что за ним последует. Ритмы сонаты, написанной для металла.

Закончив с косилкой, он принялся за садовый инвентарь. Все лопаты требовалось подточить, а это занимало довольно много времени, поскольку их было пять. Каждую он зажимал в хомутик на верстаке, начинал с левой стороны полотна и двигал напильником к центру, потом переходил на правую сторону и двигался к середине. Движения его рук были широкими, плавными и согласованными. Примерно по пятьдесят на лопату. Большинство людей о заточке лопат и не думают, но отец научил его, что острыми лопатами копать куда легче. Они врезаются в землю, как в масло, и корни рубят как нечего делать. Работая, Куэйд раздумывал, а не смогут ли лопаты с той же легкостью полосовать и кое-что другое. Он отложил в памяти – на следующее дело прихватить с собой самую острую из всех.

Он прислонил к стене сарая последнюю лопату и устроил перерыв. Опершись одной рукой о край верстака, рукавом куртки отер пот со лба, а потом провел им по верхней губе и усам. Доработался до пота, и ему это нравилось. Расстегнув куртку, он сбросил ее и кинул на один из табуретов. Отыскивая на плите другие инструменты, нужные для заточки, он уткнулся взглядом в набор висевших на этой плите топоров.

Глава 44

«Я теряю разум?»

Остаток пути оба они молчали. Гарсиа слушал радио, не думая ни о чем, кроме дороги. Бернадетт сидела, отвернувшись от него и глядя в окно. Ей было стыдно, что она сорвалась на глазах у своего босса, и страшно от того, что этот срыв угрожает ее карьере больше, чем любой из ее прежних ляпов. Даже до громкой сцены отношение Гарсиа к ней и ее дару было яснее ясного: любопытство – поддержка – сомнение – возмущение. Вот и подтвердилось теперь, что его мелкая сошка видит мертвецов и мертвых псов. Ей было неизвестно, как воспримет босс эти последние новости. Она подозревала, что вряд ли это ему понравится.

«Мертвецы. Мертвые псы».

Неужели она и в самом деле разговаривала с призраком? Дотрагивалась до него? Занималась с ним сексом? Придет ли он снова к ней в постель – хоть званым, хоть незваным? От этих вопросов кружилась голова, но и от других разум туманился не меньше. Авги – добрый дух или какой-то зловредный? Откуда он столько всего про нее знает? Как смог он предостеречь ее насчет поминок? Другие призраки тоже начнут облекаться перед ней в плоть? Как ей тогда полагается распорядиться такой способностью? А эту ей дал Бог или Сатана? Она знала, как ответил бы на все эти вопросы францисканец. Едва ли не в ушах у нее стоял его порицающий голос: «Ты спишь с дьяволом, дочь моя».

Самый же большой, самый тревожный вопрос она то и дело задавала сама себе: «Я теряю разум?»

Когда они въехали в городок Дассел, она привела свои мысли в порядок и нарушила повисшее в машине молчание:

– Подъезжаем.

– Да. – Взгляд Гарсиа не отрывался от северной стороны дороги. – Двухэтажный дом в окружении деревьев по обе стороны. Крытая веранда. Я его узнаю, когда увижу.

– Он после Дассела?

– Но не доезжая Дарвина, родины самого большого клубка шпагата, намотанного одним человеком.

Почувствовав облегчение от его болтовни, Бернадетт хмыкнула:

– Что?

– Была когда-то мода на самый большой клубок шпагата, пока в победители не выбился какой-то задрипанный городишко в Канзасе. И все равно дарвинский клубок шпагата остается единственной громадиной, которую намотал всего один человек.

– Он все еще мотает? – спросила Бернадетт.

– Он умер.

– Может, он-то ко мне следующим и наведается, – неприязненно выговорила она.

Гарсиа объехал грузовик, остановившийся перед ним для левого поворота.

– Хотите поговорить?

– Нет-нет. Не беспокойтесь, – запинаясь, выпалила она, уже жалея о своей хиленькой шутке. – Все в порядке, моя голова снова в игре.

Гарсиа ткнул пальцем в окошко с ее стороны:

– Отлично, потому что мы, похоже, прибыли. Хозяйство все в огнях, как рождественская елка.

Бернадетт резко повернула голову вправо, разглядывая через плечо сельский дом, свет в котором горел едва ли не в каждом окне.

– Он боится темноты, – заметила она.

– Откуда вы знаете?

– Просто знаю.

Гарсиа замедлил ход и направил «понтиак» вправо, сводя его с автострады, чтобы его нельзя было заметить из дома. Машина ткнулась в узкую полоску бурьяна, окружавшего лес. Гарсиа выключил фары и заглушил мотор.

– Значит, мы оставляем машину здесь и пробираемся через лес. К дому подойдем сзади.

– Похоже, у вас и план готов.

Гарсиа достал пистолет и сунул его в карман куртки.

– Как только разберемся, с чем мы тут имеем дело, вызовем подкрепление.

Бернадетт достала и проверила свой «глок», потом снова убрала его в кобуру.

– Вы все еще не убеждены, что мы имеем дело с тем самым психом?

– Не уверен, что я выбрал тот самый дом. – Гарсиа открыл дверцу, выпрыгнул на землю и принялся шарить под сиденьем.

Открыв свою дверцу, Бернадетт вышла из машины.

– И это единственная загвоздка? Вы больше ничего не хотите мне сказать?

Он достал фонарик, выпрямился, щелкнул, включая.

– Я думал… и передумал. В вас определенно что-то есть. Опыт, или способности, или черт его знает что там – называйте как хотите. Мы вышли на того, на кого надо. Все это – ваша работа.

– Все это – наша работа, – поправила она, закрывая дверцу машины.


От того места, где Гарсиа поставил свой «понтиак», они зашли в лес, направляясь на север. Он шел впереди, держа перед собой фонарик и направляя луч в землю. Почва под ногами слегка чавкала, пахло дождем и мхом. Стараясь идти по прямой, они перешагивали через поваленные стволы, петляли среди хвойных и крупных лиственных деревьев. После двадцати минут утомительной прогулки почти в полной темноте они решили, что зашли достаточно далеко, и повернули на восток, к дому. Выбравшись из зарослей деревьев, вышли к небольшому водоему, берега которого поросли тростником, бурьяном и высокой травой. Оба присели на корточки рядом друг с другом. Гарсиа выключил фонарик. Они оказались на берегу пруда позади дома Куэйда. Окна задней стороны дома, сиявшие так же ярко, как и те, что на фасаде, отражались на поверхности воды. Наискосок от пруда, по левую сторону, Гарсиа и Бернадетт заметили металлический сарай, занимавший не меньше места, чем весь дом. Прилаженный в конце него огонек тоже отражался на поверхности пруда.

Бернадетт, сощурившись, всматривалась в темноту.

– Есть дверь и два окна на этой стороне хозпостройки, – шепнула она.

– Стороне чего?

– Того металлического сарая.

– «Хозпостройка»… Фермерское словечко или как?

– Забавно. – Бернадетт сощурилась еще больше. – Не могу разобрать, есть ли кто внутри сарая. Слишком яркий свет на дворе.

– Думаю, это автомобиль Куэйда, – сказал Гарсиа, указывая на «вольво», стоявшую на подъездной дорожке, пролегавшей между домом и металлическим строением.

– Что теперь? – спросила Бернадетт.

– Это вы мне скажите, – произнес Гарсиа. – Вы в этом доме уже раз побывали, а я только видел фото.

– Ага. – Она притихла, стараясь думать о чем-то еще, помимо оглушительного кваканья. – Подберемся поближе. Будем двигаться вдоль края воды в сторону задней части дома.

Пригнувшись, агенты крадучись двинулись вправо вдоль береговой линии пруда. Трава скрывала их почти целиком – только торчали головы.

За спиной чертыхнулся Гарсиа. Остановившись, Бернадетт оглянулась, убирая от лица какую-то тростинку.

– Вы в порядке?

– Чуть не упал. Поскользнулся на скользком камне.

– На лягушке, наверное. – Повернувшись, Бернадетт продолжила путь к дому. Она не сводила глаз с окон на тот случай, если Куэйд или еще кто-нибудь выглянет из-за занавесок.

Добравшись до ближайшей к дому стороны пруда, оба остановились. Присели рядышком на корточки среди тростника и травы. Лес, начинавшийся на дальнем конце пруда, подковой огибал обе стороны владения, так что деревья прикрывали и западную сторону дома, и восточную сторону металлического сарая. Но внутри подковы, во дворе, между прудом и задами зданий, и на пространстве между сараем и домом трава была коротко скошена, а деревьев не наблюдалось вовсе.

Гарсиа сунул фонарик в карман куртки.

– Можем отсюда по прямой пролететь до задней двери. Надеюсь, нас никто не увидит.

– Плохая мысль, – отозвалась Бернадетт.

– Ныряем обратно в кусты и идем по линии деревьев?

– Это получше.

– Такой маневр займет вдвое больше времени, а я уже по горло сыт природой. – Он рванулся из тростника.

– Помешанный, – бросила Бернадетт, направляясь за ним.

Оба остановились у края лестницы, ведущей на крыльцо, и присели, оглядывая заднюю часть дома. Окна первого и второго этажей были занавешены просвечивающими шторами, но разглядеть, что творится внутри, было невозможно. Единственную надежду оставляла продольная полоска между занавесками на одном окне – квадрате стекла, выходившем на крыльцо. Из того, что помнилось от ее прежнего посещения дома, и того, что было известно про расположение и отделку фермерских домов, Бернадетт сделала вывод, что вообще это окно над кухонной мойкой. Зазор образовался из-за коротковатых, как в кафе, занавесок. Она склонилась к уху Гарсиа:

– Я наверх. Попробую заглянуть внутрь.

Босс кивнул, произнеся неизменное:

– Будьте осторожны.

По-прежнему пригнувшись, Бернадетт достала пистолет и медленно одолела несколько ступеней. Дерево скрипело под ее ногами. «Чертовы лягушки», – подумала она. Именно сейчас, когда ей нужно было их заглушающее кваканье, они, похоже, вовсе замолкли. Взобравшись на крыльцо – прямоугольную площадку из грубых досок, прикрытых половиками и обрамленных стоками для воды, – она облегченно вздохнула.

Два круглых алюминиевых бака для мусора стояли под кухонным окном. Один – с банками и бутылками – был приоткрыт. Бернадетт заглянула в него и потянула носом, но не увидела и не учуяла ничего подозрительного. Свободной рукой она приподняла крышку на другом бачке и в свете, падающем из кухонного окна, увидела, что бак пуст, даже мешка для мусора внутри нет. Она опустила крышку на место и, привстав на цыпочки, заглянула в окно. Ей не хватило роста, чтобы дотянуться до зазора, да к тому же баки преграждали путь и мешали подобраться поближе. Убирать же их не было смысла – чересчур много грохота.

Бернадетт убрала пистолет в кобуру и забралась на крышку мусорного бака, встав на нее коленями, пытаясь удержать равновесие, ухватившись за подоконник. Стоило ей сесть на колени, как она почувствовала, что крышка под ней сдвинулась и пошла в сторону. Она навалилась на оконную раму, уменьшая давление на крышку. Глядя в зазор между занавесками, она увидела залитую светом кухню, где никого из людей не было, и, затаив дыхание, припала ухом к стеклу, но не расслышала ни голосов, ни музыки, ни телевизора.

Ей был виден дверной проем, ведущий в другую комнату, за ним она ничего не смогла разобрать. По прежнему осмотру внутри дома она знала, что там проход в столовую. Что-нибудь на столах? Ничего, кроме емкостей напротив раковины. Как бы ей разглядеть, что именно он припрятал такого, что едва не уничтожил? Приподнявшись повыше, Бернадетт прижалась лицом к стеклу, чтобы видеть раковину. То, что лежало в фаянсовой впадине, вызвало у нее рвотный спазм. Одно слов сразу пришло на ум: «Чудовище».

Глава 45

Отпустив оконную раму, Бернадетт соскочила с крышки бака. Едва ее ноги коснулись крыльца, как пустая бочка угрожающе наклонилась. Она ухватилась за нее, удерживая, и поставила ровно, стараясь проделать это как можно тише. Взгляд ее метнулся на кухонное окно, но никто не выглянул. Отпустив бочку, Бернадетт сделала Гарсиа знак рукой: поднимайтесь. Он медленно ступал по лестнице, морщась при каждом скрипе досок. Как только босс оказался наверху, Бернадетт сообщила ему сдавленным шепотом:

– Язык в раковине.

Гарсиа печально повел головой из стороны в сторону, потом тихо спросил:

– Куэйда нет?

– Куэйда нет, – эхом отозвалась она.

Босс указал на заднюю дверь. Бернадетт кивнула, вытащила пистолет и заняла позицию по одну сторону от входа. Он тоже вынул оружие, подошел к двери и, взявшись за ручку, повернул ее вправо и толкнул. Дверь не поддалась. Гарсиа повернул ручку влево и опять толкнул, уже посильнее, и прошептал:

– Заперто. – После чего отступил на шаг назад и внимательно осмотрел дверь сверху донизу.

Бернадетт поняла, что он собирался делать, и это ей не понравилось. Старые фермерские дома крепки, как кирпич, и, чтобы вышибить дверь, понадобится как следует долбануть по ней, причем не раз и не два. У убийцы за этой дверью будет полно времени, чтобы взяться за оружие. Поскольку Куэйд параноик (ничего удивительного: незваные гости, ворвавшись в дом, порешили всю его семью), то, несомненно, окна он тоже укрепил. Надо отыскать слабое место в его укреплении – незакрытое окно ванной комнаты или прогнившую дверь в подвал. Бернадетт схватила Гарсиа за локоть и кивком указала на ступени. Оба осторожно спустились. Внизу она прошептала:

– Надо посмотреть, нет ли тут погреба.

– А что, если спереди?

Бернадетт покачала головой:

– Видела, как он, войдя в дом, запер за собой дверь.

– Тогда ведите, – велел босс.

Они пошли вокруг отделанной деревом стороны дома. Бернадетт держала в руке пистолет, а Гарсиа свой убрал, зато достал из кармана фонарик, которым освещал стену дома. Вдвоем они прошли по периметру здания – от задней части до фасада. Полоска выкошенной травы с метр шириной позволяла им идти свободно, не продираясь сквозь ветки или кусты. С этой стороны никаких дверей, и окон тоже. Повернув обратно, они вернулись на задний двор. Присели рядышком возле угла дома, примыкающего к лесу.

– С другой стороны должны быть окна или что-то еще, – сказала Бернадетт.

Гарсиа глянул через пустой двор в конец сарая, над которым горел яркий фонарь.

– Если там кто-то и есть, то им нас видно. Между сараем и противоположной стороной дома нет никакого укрытия.

– Будем держаться пониже и работать быстро. – Ее черед лететь стрелой. Согнувшись, она побежала и остановилась у противоположного заднего угла.

Гарсиа держался за ней вплотную.

– Пошли.

Они двинулись вдоль дома, опять исследуя фундамент. Даже при том, что свет от сарая сюда долетал, приходилось пускать в ход фонарик в чернильной темени сельской ночи. Наконец они наткнулись на дверь.

– В точку, – произнесла Бернадетт. – Подвал.

Заняли ту же позицию, что и прежде: Бернадетт с пистолетом по одну сторону двери, а Гарсиа занялся ручкой.

– Заперто, – прошептал он.

Они пошли дальше.

– Стойте, – шепнула Бернадетт, когда они дошли почти до середины дома, и повела дулом в сторону.

Гарсиа осветил фонариком место, куда она указывала, – закрытое щитом окно подвала.

– Отлично. – Он положил фонарик на землю так, чтобы тот светил на щит.

Бернадетт убрала пистолет в кобуру. Агенты опустились на колени и принялись внимательно разглядывать лист фанеры. Бернадетт удалось запустить пальцы под верхний угол щита, но вытащить его из оконной рамы она не смогла.

– Застрял, – сплюнула она.

– Дайте-ка я, – отстранил ее Гарсиа и, ухватившись за угол, дернул щит на себя. Послышался скрип гвоздей, выходящих из дерева. – Почти вышло.

Бернадетт присоединилась к нему, щит треснул пополам и выскочил. Гарсиа положил кусок на землю позади них и принялся вытаскивать оставшуюся часть, крепко прибитую к низу окна.

– Подождите! – Бернадетт подобрала фонарик, навела луч на окошко и сунула туда голову, чтобы посмотреть. По ту сторону фанеры не было ничего – ни стекол, ни ставней, ни даже занавесок. Одна сплошная подвальная темень старого дома. Изнутри пахнуло плесенью.

– Дайте я докончу. – Оттеснив Бернадетт локтем в сторону, Гарсиа ухватился за край фанеры и дернул. Нижняя часть щита вышла целиком.

– Вы не пройдете, – шепнула она.

Оглядев темный прямоугольник, он вынужден был признать – она права.

– Это все энчилада.

– Я залезу и открою вам дверь, – сказала она.

Гарсиа поднял фонарик и передал его ей.

– Осмотритесь, прежде чем нырять.

Бернадетт просунула голову в дыру и прошлась лучом по подвалу. Осматривая, она придержала дыхание: от затхлого запаха было нечем дышать. Прямо под ней валялось грязное корыто. Надо будет опуститься на него. Рядом с корытом стояла старая стиральная машина с отжимными валиками. Глянув в сторону, Бернадетт увидела ступеньки, ведущие к подвальной двери. Стену напротив окна от пола до потолка занимали полки, уставленные пыльными банками. Она с ужасом ожидала увидеть в них плавающие в рассоле части человеческих тел, но разглядела только персики, горошек, помидоры да соленья. У другой стены стояли верстак и перфорированный щиток, увешанный инструментами – молотками, ручными пилами, клещами, отвертками. Задержав луч на инструментах, Бернадетт, сощурившись, внимательно их оглядела, но не заметила на них крови.

– Есть что? – спросил Гарсиа.

– Обычный подвальный хлам. – Встав на ноги, она вернула ему фонарик и решила лезть вперед ногами. Развернувшись, она принялась заползать задом в дыру, держась за низ оконной рамы, и уже влезла по пояс, когда почувствовала, как край корыта, описав дугу, ткнулся в стену. Бернадетт выпустила раму и с мягким стуком скользнула в корыто.

Гарсиа сунул голову в прямоугольный провал и глянул вниз, обращаясь к ней:

– Как вы там?

– Миленько, – тихо проговорила она, вытянула руку и взяла у него фонарик.

– Отоприте подвальную дверь и впустите меня.

– Секундочку. – Что-то шмыгнуло по полу у нее под ногами, и Бернадетт, отшатнувшись, попятилась к корыту. Проводила грызуна лучом света и дождалась, пока тот скользнет в норку в стене подвала.

Гарсиа зашептал в окно:

– Что еще? Что случилось?

– Ничего. Дурацкая мышь.

– Отоприте дверь.

– Секундочку, – повторила она. Хотелось воспользоваться случаем и осмотреться без него.

Бернадетт прошла к стиральной машине и посветила в ее чрево. Пусто. Прошлась лучом по полу и остановилась, наткнувшись на кучу одежды, образовавшуюся в углу помещения. Нацелив луч в потолок, она нашла край желоба. Прямо у нее над головой болталась футболка, Бернадетт осветила ее, но не заметила ничего красного на белом. Потом она наклонилась над кучей на полу, но и там не заметила крови. «Придется ребятам в лаборатории попотеть», – решила она.

Потом Бернадетт обошла по стенкам пропитанное сыростью помещение, дыша ртом. Почувствовав, как что-то попало ей в волосы – то ли паутина, то ли пауки, то ли и то и другое, – она помахала свободной рукой над головой. Бернадетт выискивала на стенах и полу следы свежей побелки: Куэйд, по обыкновению, должен бы избавиться от тел, так же как и от их частей. Но все же язык Крис Станнард он сохранил, значит, мог и другие сувениры приволочь в родной дом. Она посветила фонарем между банками со всякой всячиной, но ничего за ними не обнаружила. Поинтересовавшись датами на консервированных персиках, поняла, что те годятся только для музея. Куэйд хранит эти банки из сентиментальности. На ярлычках, надписанных женской рукой, возможно, почерк его матери или каракули сестер. В сознании высветилась картина, мгновенный снимок из проклятого ее видения: Куэйд прижимает к груди плюшевую игрушку. Бернадетт ощутила укол жалости, но отмахнулась от него с тем же отвращением, что и от паутины.

Глава 46

Куэйд повесил напильник на место, отряхнул руки и надел куртку. Прежде чем выключить свет, он еще раз напоследок окинул взглядом щит для инструментов. Один контур оставался пустым: он брал инструмент с собой. Это был надежный спутник во всех его предприятиях, и сейчас, покрытый кровью, лежал в багажнике машины. Пожалуй, стоит его почистить и заточить.

Открыв дверь, он переступил порог и замер в дверном проеме, держась за дверную ручку, потом шагнул обратно в сарай, мягко прикрыв дверь, выключил свет внутри мастерской и оперся плечом о дверь.

Он стоял неподвижно, пытаясь успокоиться, не в силах поверить, что видел возле дома пригнувшегося человека. Опять происходит то же самое. Из всех домов, разбросанных по всем сельским дорогам, именно его опять стал мишенью. Еще один чужак в еще одну темную ночь. А ведь он был осторожнее, чем родители, – держал на запоре все двери. Но вор решил забраться в окно, то самое разбитое окно, которое он снял, чтобы отремонтировать.

Ужас перед очередным вторжением в дом вверг его в какое-то только одному ему доступное искривление времени. Внезапно все произошедшее после бойни, которую учинили его семье – стук в дверь его комнаты в общежитии, когда явилась полиция с прискорбным известием, суд над убийцей, посвящение себя духовной жизни, побег от священничества, казни, – стерлось в его памяти. Он вернулся к тому, с чего все началось, в его семье опять устраивали резню.

Обычная молитва никак не складывалась, ему удалось лишь выдавить из себя мольбу из трех слов: «Боже, помоги мне!» Он повторял их снова и снова, с каждым разом все тише и жалостнее, привалившись всем телом к двери. «Боже, помоги мне… Боже, помоги мне… Боже, помоги мне». Наконец с губ его сорвался лишь хриплый выдох, однословное обращение к кому угодно: «Помоги».

Сползая по двери на пол мастерской, Куэйд еще пытался заключить сделку: сделай так, чтобы дурной человек смог уйти, и тогда он, Куэйд, тяжким трудом заслужит лучшее к себе отношение. Станет каждый день посещать мессу. Больше молиться. Все сделает, если Бог пощадит его, позволит ему выжить. Увлекшись выторговыванием условий, он крепко прижал колени к груди и почувствовал что-то твердое в кармане куртки. Мгновенно объятая ужасом беспомощная жертва испарилась во вспышке уверенности и гнева.

Куэйд отер со щек слезы и поднялся на ноги. Он пришел в ярость от собственной робости и сам себе прорычал приказ: «Не будь трусом на этот раз!» Он сунул руку в карман и нащупал твердые грани револьвера. Вор выбрал не ту окрестность, не тот дом, не ту жертву для ограбления. Слова Иова: «Сократятся шаги могущества его, и низложит его собственный замысел его. Ибо он попадет в сеть своими ногами, и по тенетам ходить будет… Скрытно разложены по земле силки для него и западни на дороге. Со всех сторон будут страшить его ужасы, и заставят его бросаться туда и сюда».[33]

Куэйд поклялся, что этот явившийся посреди ночи чужак познает ужас сродни тому, который выпал на долю его родным. Когда он открыл дверь, свет от наружной предохранительной лампы проник в сарай. Белая полоса легла на щит с инструментами, высветив набор топоров. Он воспринял это как знак воспользоваться тем орудием, которое было ему удобнее всего. Схватив один из топоров, он выбежал в открытую дверь и понесся через двор к темной фигуре, склонившейся возле стены дома.

Человек по-прежнему сидел на корточках лицом к окну: идиот не успел еще сообразить, что ему в него не пролезть. Куэйд не видел никакого другого движения возле дома или по ту сторону штор. Грабитель был один. Куэйд подавил в себе желание издать на бегу предупредительный клич или ругательство – захотелось застать вора врасплох, оглоушить его, оттащить в сарай и там, посреди инструментов и веревок, прикончить. Поднялся ветер, набирая силу, что радовало: шум листвы заглушал его шаги. Куэйд навалился на чужака, когда тот глянул через плечо и попытался было встать, но было уже слишком поздно. Куэйд со всего маху ударил его по лбу плоской стороной топора, и тот навзничь повалился на спину.


Бернадетт решила, что Гарсиа уже достаточно долго дожидается. Подойдя к ступенькам, ведшим к двери в подвал, она уже поставила ногу на первую из них, как вдруг услышала шум. Выключила фонарик и взглянула на потолок. Опять шум, на этот раз сдавленный вскрик… и донесся он не изнутри дома. Взгляд метнулся к сломанному окну. Сунув фонарик в карман, Бернадетт вытащила пистолет и, затаив дыхание, недвижимо застыла в полнейшей темноте.

Глава 47

Зажав в кулаках топорище, Куэйд присел возле чужака и вгляделся через небольшой прямоугольник окна в подвальную темень. Показалось, что он заметил проблеск света в погребе. Подождал, но больше ничего не увидел и не услышал. Он отмахнулся от проблеска, списав его на возбуждение. Никому туда было не забраться: даже ребенок и тот с трудом сможет пролезть в такое крохотное окошко.

Куэйд перевел взгляд на свою добычу и пнул лежавшего в бок носком сапога – никакой реакции. Он нагнулся, подхватил грабителя под мышки и потащил к мастерской. Когда вошли в полосу света предохранительной лампы, Куэйд разглядел, что мужчина ниже его ростом, но шире в груди и в плечах. И вообще он был весь как из железа отлит: понадобится много веревок. Перетащив незваного гостя через порог, Куэйд перестал его поддерживать и швырнул на пол, после чего запер дверь, включил внутренний свет и потянулся к выключателю, располагавшемуся рядом.


Бернадетт услышала, как хлопнула дверь, и сразу же распознала слабый металлический лязг, донесшийся от хозпостройки. Прыгая через ступеньку, она подбежала к двери в подвал. Свободной рукой ухватившись за дверную ручку, повернула ее и принялась толкать, тянуть, трясти. Заперто. Ощупав дверь вокруг замка, она отыскала головку запора и повернула – заперто наглухо. Обернувшись, она побежала вниз по ступенькам, на ходу убирая пистолет, снова забралась на корыто и протиснулась сквозь подвальное окошко, прыжком вскочила на ноги, и бегом пустилась через двор.

Бернадетт была на полпути к сараю, когда погасло освещение над его входной дверью. В наступившей темноте она увидела, что внутри горит свет, пробивающийся через дырявые занавески. Присев под одним из окон, Бернадетт достала оружие и сквозь дырку в занавеске заглянула в сарай. Видно было только то, что строго впереди, то есть гаражная дверь в противоположном конце сарая, и ничего больше. Повернув голову, она заметила вдоль длинной стены верстак и инструменты над ним. Наконец ей удалось разглядеть другую длинную стену.

Гарсиа лежал на полу, тело его распласталось вдоль верстака, тянувшегося у той стены. Нельзя было понять, в сознании босс или нет, – он лежал лицом вниз на цементе, руки сзади. Он не двигался, но она убеждала себя, что он жив. Куэйд стоял рядом с телом на коленях, закручивая веревку вокруг запястий пленника. Если б он уже убил Гарсиа, то не стал бы возиться, связывать ему руки. Или стал бы? Может, бывший священник уже дошел до точки? Куэйд покончил с веревками и встал на ноги. Бернадетт было видно: безумец упаковал Гарсиа надежно и прочно. Манеру вязания узлов она узнала – то же самое Куэйд проделал и с судьей.

Куэйд протянул руку к верстаку и снял с него еще один моток веревки, перебрался к ногам Гарсиа и принялся виток за витком опутывать колени. Бернадетт жалела, что не видела лица Куэйда: пока тот сидел к ней спиной, никак нельзя было судить о его намерениях. Может, он разговаривал с Гарсиа, угрожая ему? Ни револьвера, ни ножа не видно, только по стенам развешано много чего другого, что годилось бы в орудие убийства. Что Куэйд уготовил Гарсиа? Обыскал ли он его карманы? Забрал ли его табельное оружие? Рассмотрел ли удостоверение? Знает ли Куэйд, что совершает нападение на федерального агента? Или ему на это начхать? А может, это ярит Куэйда еще больше, чем если бы ему попался гражданский?

Такие постройки никогда хорошенько не конопатят: кое-что Бернадетт слышала через стену. Опустив голову, она приложила ухо к холодному рифленому металлу, и то, что удалось расслышать, поначалу ее смутило. Когда же она сообразила, во что вслушивалась, то все ее тело тревожно напряглось. Хриплым от самодовольной ярости голосом Куэйд пересказывал Священное писание. Бернадетт понятия не имела, какую часть Библии бывший священник искажал себе в угоду. Звучало как-то ветхозаветно: «Гибель твоя пришла к тебе, о, обитающий на земле. Время пришло, близок день – не празднества, но буйства в горах. Еще немного, и изолью я гнев мой на тебя, ярость мою обрушу на тебя. Буду судить тебя по содеянному тобой и покараю тебя за все мерзости твои. Глаз мой не будет знать пощады, не будет во мне жалости. Я покараю тебя по содеянному тобой, пока мерзости твои при тебе остаются. Тогда ты и узнаешь, что это я, Господь, нанес тебе удар».

Бернадетт не знала, очнулся ли Гарсиа, жив ли он. Она надеялась хоть что-то от него услышать – слово, бормотание. Слышна же была одна лишь гневная речь бывшего священника, и у нее сложилось впечатление, что тому все равно, в сознании его слушатель или нет, жив ли он еще или уже нет. Отняв ухо от стены, она, успокаиваясь, перевела дух и свободной рукой достала из кармана сотовый телефон. Подумала было позвать на помощь, но народу из Бюро понадобится слишком много времени, чтобы добраться в такую даль, а можно ли доверить местным ребятам освобождение заложника, она не знала, поэтому сунула телефон обратно в карман и поудобнее устроила рукоять пистолета в ладони. Надеяться она могла только на себя одну. Бернадетт прикинула прочность двери между двумя окнами. Слишком тяжела, чтобы она ее вышибла с одного-двух ударов, к тому же Куэйд наверняка запер ее так же крепко, как и свой защищенный не хуже Форт-Нокса[34] дом. Гаражная дверь по ту сторону сарая отпадала напрочь – через занавески было плохо видно, чтобы как следует прицелиться через окно. Нужно выманить его наружу.

Бернадетт подняла голову и снова заглянула через дырявые шторки. Куэйд уже стоял не на коленях возле пленника, а у другой длинной стены. Облик, который отложился у нее в памяти по отражению в зеркале ванной, существенно отличался от настоящего. Он был еще выше ростом, чем ей представлялось, и более кряжистый. Плечи, казалось, заполняли все длинное узкое пространство. Руки – такие же большие, как и лицо. По виду он вполне мог убить кого-то одним ударом. Было в этих руках что-то знакомое.

Куэйд принялся оглядывать инструменты, свисавшие над верстаком. На одном из них взгляд его, похоже, останавливался чаще всего. «Мерзавец», – прошептала Бернадетт и стала подниматься, готовясь к прорыву через окно – руками в кожаных перчатках она вышибет стекло. Через дырочку в занавеске она заметила, как Куэйд протянул руку, а потом отдернул ее, обернулся и, посмотрев прямо на нее, направился к двери. Бернадетт пригнулась и рванула вокруг сарая.


Он решил сходить к машине и взять оружие, которое уже успел покрыть кровью, и не важно, что оно туповато. По сути, тупой топор – это даже хорошо: пусть вор пострадает. Ему не хотелось пускать в ход только что отточенные ножи, чтобы потом снова чистить и точить их. Подойдя к двери, он откинул засов, взялся за ручку и тут услышал у себя за спиной стон.

– Вы выбрали не тот дом, мистер.

Опять стон. Больше Куэйд слушать этого не желал.

Круто развернувшись, он подошел к корзине с тряпьем, выхватил поношенную футболку в моторном масле и понес ее к пленнику. Наклонился, ухватил в кулак волосы на голове злодея и оторвал его лицо от пола. Запихнул тряпку в рот и задержался, осматривая раненый лоб.

– Тебе, приятель, к доктору бы, чтоб он на шишак твой глянул. – Даже с кляпом во рту мужчина снова издал стон. Куэйд выхватил из кармана револьвер и наставил его на чужака. – Заткнись, черт, а не то вот это на десерт слопаешь! – Куэйд выпустил волосы: голова вора шмякнулась на цемент.

С минуту он стоял над пленником, оглядывая его и гадая, есть у того при себе бумажник, нож или пистолет. Обыскивать жертву Куэйд не торопился – он подождет, пока все будет кончено, а потом пошарит у малого в карманах. Он знал имена всех, кого казнил прежде, хотелось узнать имя и этого.

Куэйд вышел из сарая, оставив дверь открытой. Страх сменился бравадой. Вынув из кармана фонарик, он включил его и зашагал, светя перед собой. Другой рукой он сжимал рукоять револьвера.


Услышав стоны Гарсиа, донесшиеся через открытую дверь, Бернадетт почувствовала, как с ее сердца упал камень. Босс жив и вполне в сознании, чтобы издавать звуки.

Из своего укрытия она смотрела в спину Куэйда, шагавшего через двор. На открытом месте, на свежем ночном воздухе казалось, что гад стал поменьше в размерах, зато шансов с ним справиться, похоже, прибавилось. В то же время она видела – у него револьвер. Похоже, гад чванится, расхаживая с ним. Мелькнула фантастическая мысль, не выстрелить ли ему в спину, только это не в ее стиле. И потом, время ночное, а даже лучшие снайперы мажут в темноте, стреляя по движущимся мишеням. Если она промахнется, это будет означать верную смерть и для нее, и для Гарсиа.

Куэйд светил фонариком в сторону подъездной дорожки, он за чем-то направлялся к машине. Времени у нее в обрез. Захотелось выманить Куэйда на свет, но подальше от Гарсиа. Перестрелка в узком сарае может выйти боком. Она перевела взгляд со двора на дом. Надо заманить гада туда и взять его.

И Бернадетт стремглав понеслась от постройки к задней части дома.


Склонившись над открытым багажником, Куэйд решал, какое наказание за вторжение будет подобающим. Чужак попытался вломиться в жилище другого человека, чтобы ограбить и убить его да еще и, наверное, надругаться над ним. Не останови его Куэйд, злодей вышиб бы дверь, пробрался в дом и совершил свои преступления.

Вышиб дверь. Вышиб и вошел в дом. Куэйда осенило. Следует его лишить ступни… Или ноги целиком. Обеих ног. Установив фонарик на дне багажника, Куэйд взял перчатки и, морщась, надел их. От высохшей крови они пожухли и жали в пальцах. Он поработал руками, разминая кожу. Теперь она обтягивала руки так же удобно, как и его перчатки для занятий тяжелой атлетикой, – и ему это нравилось.


Бернадетт добежала до ступенек и взлетела на крыльцо. Света из кухонного окна было достаточно, чтобы прицелиться. Подняв руки, она нажала на спуск, обратив замок в фонтан щепок, ударом ноги открыла дверь и зашла в дом. Пробегая через кухню, бросила взгляд на раковину и подумала о том, что увидела в окне: женский язык на белом фаянсе. Рядом с плотью Станнард в раковине мог бы оказаться и кусок Гарсиа.

«Не будет этому убийце суда», – дала она себе слово. И никуда она не станет звонить, пока все это не кончится.

Глава 48

При звуке пистолетного выстрела голова Куэйда резко дернулась в сторону. Значит, он ошибся. У вора был сообщник, и это животное только что выстрелом проложило себе дорогу в дом. Куэйд вытащил револьвер, другой рукой достал со дна багажника топор. Он побежал к задней части дома, встал на нижние ступеньки и произнес слова, больше походившие на приказ, чем на молитву: «Ныне будь со мной, Боже!» Взбегая вверх, он еще крепче сжал оружие в обеих руках, зато хватка по мере понимания того, что в действительности происходит, стала у него ослабевать. Изнутри дома ему слышались их вопли. В ушах стояли ужасные, захлебывающиеся крики и мольбы о пощаде в одно слово: «Прошу! Не надо! Прошу! Нет! Перестаньте! Боже! Помогите!»

– Иду! – заорал он, вбегая в заднюю дверь и устремляясь на кухню. – Мама, держись! Отец! Я иду! Девчонки! Иду!

И встал как вкопанный, вбежав в гостиную. Укрытая тканью мебель ожила. Души носились вокруг него, окружали, насмехались. То были бесы и дьяволы, призраки злостных грешников, которых он казнил. Они вернулись за ним, чтобы утащить его с собою в ад, помешать ему спасти своих родных. Куэйд закрыл глаза, перевел дыхание и вновь открыл. Призраки исчезли. Он тряхнул головой и дважды моргнул. Призраков не было, но он этому не верил – они попрятались, вот и все. Он должен выгнать их вон.


Бернадетт застыла посреди коридора второго этажа, слушая, как с топотом носится и кричит Куэйд. Она не знала, что он делает, и не понимала, что именно он кричит. Громкий удар заставил ее вздрогнуть. По звуку, похоже, опрокидывает мебель. Снова вопит. Она подобралась поближе к лестнице, но все равно не разбирала слов. Прежде чем сообразить, что делать дальше, нужно взглянуть, что происходит внизу.

Шмыгнув в спальню, она прикрыла дверь, оставив лишь тонюсенькую щелку, обернулась и поразилась виду запятнанного матраса, жарящегося под потолочным освещением. Только тот, у кого нелады с головой, станет хранить такой ужасный сувенир с двумя заскорузлыми пятнами, похожими на огромные печальные глаза.

Внимание ее привлекла закрытая дверь в конце комнаты, которую она уже видела в тот раз. В отличие от всего остального дома в гардеробной, видимо, темно. Сможет она сосредоточиться, когда безумец бушует прямо под ней? Получится у нее так быстро снова воспользоваться своим даром? Это дело уже заставило ее выйти за все привычные ей пределы. Она убеждала себя, что попытка не принесет вреда. Она сразу поймет, если ничего не получится. Будет полно времени отказаться от попытки, переключить скорость и помчаться вниз.

Бернадетт закрыла глаза и успокоила дыхание. В этой комнате воздух казался насыщен оставшейся болью. Еще одно ощущение: жуткий страх, не только от кровати – отовсюду.

Она вздрогнула: снизу донесся очередной удар. «Пошевеливайся», – пробормотала она про себя, прошла по комнате к гардеробной, открыла дверь… и дыхание перехватило. «Невероятно», – прошептала она. Куэйд, казалось, хранил каждый предмет одежды, которую носили его родители, в том числе и свадебный наряд матери. От висевшего на одном конце перекладины платья мурашки побежали по телу: пластик укрывал призрачные завитки атласа и шифона, словно тело в морге. Опять громыхнуло – на этот раз точно под ней. Бернадетт зашла в гардеробную, закрыла за собой дверь и скользнула между двумя колючими шерстяными блейзерами (их когда-то надевал по воскресеньям отец Куэйда). Она готова была поклясться, что улавливает запах лосьона после бритья, дешевого и терпкого. Неужели после стольких лет все еще можно различить, каким одеколоном пользовался умерший человек? Или это запах его сына? У нее кружилась голова и поднималась тошнота и от той и от другой мысли.

Бернадетт забилась прямо у задней стенки, за свадебным платьем. Ей пришлось отвести пластик от своего лица – появилось ощущение, будто платье старается удушить ее. Прижавшись спиной к стене, она сползла по ней на пол и подтянула колени к груди. Судорога сотрясла ее тело. Такая поза в гардеробе была знакома. Жуткий страх начал охватывать ее. Это чувство мутило ей разум. «Избавься от него», – пробормотала она себе.

Стянула перчатки, засунула их в карман куртки, а из другого достала резиновый шарик, помедлила, собираясь развернуть его. Внизу под ней раздался резкий треск. «Блеск». Теперь он принялся стрелять. Обязательно нужно выяснить, что у него на уме, чтобы можно было одолеть его действенно и совершенно. Бернадетт положила кольцо в правую руку и, зажав его в ладони, закрыла глаза.

Ничего не было видно, кроме мрака, за собственными, плотно сжатыми веками. Она сделала долгий глубокий вдох через нос и выпустила воздух через рот. Кусок пластика терся о ее щеку. На этот раз она не стала вступать в борьбу, а тихо произнесла те самые слова:

– Господи, помоги мне видеть ясно.

Глава 49

«Он буйствует, он вне себя от ярости, отыскивая тех, кто проник в дом, прострелив дыру в задней двери. Таково единственное разумное объяснение», – думает Бернадетт. Иначе зачем ему устраивать погром? Мечется от одного предмета мебели к другому, срывает простыни, опрокидывает столы. Внизу полный разгром, море тряпок, дерева и штор. Вот Куэйд склоняется над креслом, рвет с него сиденье и пускает подушку по комнате, как толстенную летающую тарелку, она попадает в лампу и грохается вместе с ней на пол. Но он не отстает от кресла: пинает его и переворачивает.

Останавливается передохнуть от приступа гнева, промокая пот на лбу рукавом куртки. Она замечает, что Куэйд держит что-то в правой руке, затянутой в перчатку. Что это? В длинном зеркале, укрепленном над буфетом, ей видно его отражение. В правой руке у него топор, куртка распахнута, видно что-то засунутое за пояс брюк. В подробностях предмет разглядеть нельзя, но она догадывается: револьвер.

Он отворачивается от зеркала и снова начинает буянить. Стоя на коленях, заглядывает под диван, поднимает свисающий до полу подзор и машет под ним топором. «Совсем бессмысленное занятие», – подумала Бернадетт. Куэйд поднимается с колен, присаживается на корточки лицом к дивану, хватается за него снизу свободной рукой и одним рывком переворачивает диван на спинку.

Затем встает, резко разворачивается, выискивая следующую жертву. Взгляд его останавливается на двери у подножия лестницы, он бежит к ней и распахивает настежь: на перекладине висит зимняя одежда. Он бросается в чулан, срывает с вешалок все, что попадается под руку. Швыряет пальто на пол позади себя – одно за другим. Через плечо летят куртки и пуховики. Некоторые из них розового цвета: видимо, зимняя одежда его сестер.

Чулан пуст, остается только голый штырь да пара пустых проволочных вешалок. Он протягивает руку, хватает штырь, обрывает перекладину и отбрасывает ее. Потом еще глубже заходит в чулан, обхватывает топорище обеими руками и заносит топор над головой. Он обрушивает лезвие, пробивая дыру в штукатурке. Белая пыль оседает ему на лицо. Он крошит и кромсает. Бернадетт в недоумении. Зачем он это делает? Что-то хранится за штукатуренной стеной? Деньги? Другие ценности? Чье-то тело? Вот уже за штукатуркой видны доски – там ничего не спрятано. Ничего. А он все машет и машет топором изо всех сил. Глаза его наполняются влагой. Он прислоняет топор к стене в уголке чулана, сбрасывает куртку и швыряет ее на пол, потом стягивает перчатки, утирает лицо подолом рубашки. Отлично – теперь ей гораздо лучше видно.

Он разворачивается, выходит из чулана, пробираясь через кучу зимней одежды, пинает ногами пальто, отшвыривая их со своего пути. Носок его сапога подцепляет нечто воздушное и розовое. Он падает на колени посреди груды одежды и берет в руки похожий на сладкую вату комок, баюкает и качает, как дитя. Подносит пуховичок ближе к лицу. Влажные пятнышки покрывают блестящую ткань: он плачет. Зарывается лицом в розовую куртку. Вместе с ним в нее утыкается и Бернадетт – она вынуждена вслед за Куэйдом погрузиться в его темную пуховую тайну.

Кажется, что черная пауза растянулась на целый час. Наконец он поднимает голову и опускает пуховик; пошатываясь, встает на ноги, но не в силах оторвать глаз от розового. Он не хочет расставаться со своим дитя, мертвым дитя, похожим на сладкую вату. Он отводит глаза от пола, оглядывается на чулан и, забрав оттуда топор, прокладывает себе путь среди учиненного разгрома – штукатурка, пальто, куртки, перевернутая мебель – и направляется к лестнице.

Поставив ногу на первую ступеньку, Куэйд смотрит вверх и замирает, не сводя глаз с верха лестницы. Бернадетт гадает: «Чего он ждет? Что высматривает?» Сама она вверху ничего не видит, кроме коридора второго этажа. «Очередное проявление его безумия? Может, он просто с духом собирается, готовясь к схватке с непрошеным гостем? Наверное, ярость в нем улеглась и на смену ей пришел страх. Страх и целительный здравый смысл».

Он поднимается по лестнице. Медленно, не спеша, одолевает ступеньку за ступенькой, по-прежнему не сводя взгляда с освещенного коридора наверху. Поднимаясь, свободной рукой держится за перила. На полпути прекращает свое восхождение и поворачивает голову, разглядывая низ лестницы. Может, передумал? Она не должна позволить ему выйти из дома. Он может удрать или, того хуже, прикончить Гарсиа. Бернадетт должна сделать так, чтобы безумец ни о чем, кроме второго этажа, не думал.

Бернадетт сосредоточилась, изо всех сил стараясь сохранить видение и при том оставить себе свободу движений. Силы тают. Она чувствует, как пот скапливается под мышками и капельками покрывает верхнюю губу. Удается. Она выбрасывает вперед согнутую ногу. Сработало? Ударилась ли ее нога обо что-нибудь – о стену или дверь гардеробной? Непонятно. Да. Он слышит удар, резко дергает головой и широко раскрытыми глазами смотрит на второй этаж. Подняв глаза к потолку, Куэйд перекладывает топор из левой руки в правую. Только что же он не поднимается? Удары наверху не просто интересуют его – они его пугают. Вот проклятие! Надо устроить что-то другое.

Она вспоминает, как ее крики заставили Гарсиа сломя голову броситься к ее постели. Погружение Куэйда в розовый пуховик поведало ей, что мысли его – о сестрах. К чему подтолкнет его звук женского голоса? Заставит взбежать по лестнице или стремглав спуститься с нее? Сможет ли она вообще подать голос – на сей раз сознательно, а не непроизвольно? Бернадетт открывает рот и силится издать какой-нибудь звук – слово, вопль. То, что получается, повергает ее в шок. Его имя. Ей удается выкрикнуть его имя: «Дамиан!» Или это ей только представилось? Нет. Он уже несется вверх по лестнице, прыгая через ступеньки. Такой прыти от столь крупного мужчины она не ожидала.

Он топает по коридору, бежит в комнату к девочкам. Взгляд его скользит по обеим кроватям, он подходит к гардеробу и распахивает дверь. Стена розовой одежды. Резко повернувшись, выходит обратно в коридор и бежит в свою комнату – коричневая кровать. Там никого. Падает на колени и проверяет под матрасом, потом вскакивает на ноги, резко поворачивается и в один прыжок оказывается у гардероба, распахивая настежь дверь. Плащ, ветровка и набор рубашек поло – все висит на проволочных вешалках. Он срывает их. За одеждой ничего. Он закрывает дверь и выбегает из комнаты. Теперь ванная. Бернадетт видит его в зеркале, когда он вбегает в небольшое пространство. Отражение напоминает ей, что у него за поясом по-прежнему торчит револьвер. Словно читая ее мысли, Куэйд кладет топор рядом с умывальником и достает револьвер, бросается в коридор и направляется к последней комнате на втором этаже – комнате родителей.

Он стоит в дверях и оглядывает постель. «Что-то не так», – думает Бернадетт. Догадывается: Куэйд видит сдвоенные пятна и осознает, что обеих девочек нет в живых и что голос, который он услышал, не мог принадлежать им. Бернадетт будто окатывает ледяной водой: Куэйд оборачивается на гардеробную и упирается взглядом в дверь. Проходит по комнате. Бернадетт понимает: ей нужно выпустить кольцо и взяться за оружие, но она никак не может перестать смотреть его глазами. Быть физически близко к убийце, когда видишь через его глаза, – это завораживает. Гипнотизирует. Одурманивает.

Он берется за ручку и распахивает дверь, которая ударяется о стену. Ему в глаза бросается содержимое гардеробной. Она думает: «Ему меня не видно, меня скрывает платье». Вздымающееся облако шифона и пластика стало ей защитой. Но надолго ли? Она велит себе разжать пальцы, бросить кольцо и вынуть пистолет. Ничего не получается. Кулак ее неподвижно стиснут вокруг кольца, да и все остальное в ней будто разбито параличом. Она видит, как его левая рука тянется к свадебному наряду, кончики его пальцев касаются пластикового чехла. Правой рукой он поднимает револьвер. «Вот и все», – мелькает у нее мысль. Он сейчас отодвинет платье, увидит ее и выстрелит. Она увидит, как пуля войдет в ее собственное лицо. Ей суждено умереть в чулане дома, заброшенного черт-те куда. Страха в ней нет: эта мысль успокаивает и утешает ее. И в то же время невозможно не отделаться от вопроса: то, что она делает, не равносильно ли самоубийству?

Совершенно неожиданно и безо всякой видимой причины Куэйд резко отдергивает руку. Револьвер все еще поднят, но бывший священник оборачивается и смотрит через дверь спальни в коридор. Взгляд его останавливается на револьвере, и он кладет палец на спусковой крючок, снова смотрит вверх и направляется к двери. Бернадетт догадывается: кто-то ходит внизу. Кто? Куэйд высовывает голову из двери спальни, окидывает взглядом коридор и, выскользнув за дверь, выходит в коридор, поднимает левую руку, вытягивает ее.

Гарсиа.

Гарсиа, должно быть, в доме. Пистолет еще у него или его забрал Куэйд? Понимает ли босс, что Куэйд вооружен? Гарсиа никак не может знать, что ждет его на верху лестницы.

Бернадетт с трудом проглатывает комок слюны и пытается заставить свой рот издать еще какой-нибудь звук, но губы у нее словно вместе сшиты ниткой. Все внимание она переносит на руку, сжимающую кольцо, и снова велит пальцам разжаться, и снова они не подчиняются ей. Тогда она меняет тактику и сжимает кулак еще крепче. Получается: она чувствует, как пальцы врезаются в небольшой шарик. Когда кусочек металла вдавливается в ладонь, Бернадетт заставляет себя почувствовать каждый бриллиант, впаянный в золото. Кольцо, кажется, затрепетало у нее в ладони, как будто в нем забилось собственное сердце. Она убеждает себя, что кольцо – это раскаленный кружок, прожигающий дыру в ее плоти. Еще крепче сжимает руку. Боль – и подлинная, и воображаемая – пронзает насквозь. Рефлексы берут свое: ладонь ее разжимается, драгоценность падает на пол. Бернадетт моргает, и видение коридора второго этажа пропадает.

Ви́дение у нее теперь свое, зато все чувства – Куэйда.

Глава 50

Сцепив вытянутые руки, готовый в любую минуту открыть огонь, Куэйд пошел к лестнице и остановился, пораженный звуками шагов, раздавшихся с другой стороны. Он круто развернулся, все так же держа револьвер впереди.

Невероятно! В двери спальни его родителей стояла та самая блондинка. Агент ФБР.

Она оказалась проницательнее, чем ему казалось: проследила его до самого дома. Это его собственная промашка. У него было три возможности убить ее, и он их упустил. Только на сей раз она от него не уйдет. Впервые он хорошенько рассмотрел ее глаза – странные, дьявольские. Дьявольская девчонка на пару с дьявольским мужиком в сарае. Тот, должно быть, тоже агент, только Куэйду на это наплевать. Они со своими значками вломились в его дом. Оба они – зло, и оба скоро умрут. Он нацелил револьвер ей в грудь.

– ФБР! Бросьте оружие!

– Почему это я должен слушать какую-то сумасшедшую? – рыкнул Куэйд. – Фантастическая чушь про видения и бумажный крест.

У Бернадетт от удивления открылся рот и чуть опустился пистолет. Моргнув, она закричала в ответ:

– Немедленно бросьте оружие!

Куэйд заметил, что сбил ее с толку. До этого момента она и представления не имела, что ее исповедником был человек, за которым она гонялась и которого загнала в угол. Он презрительно усмехнулся:

– Тупоголовая пигалица, психопатка.

– Бросьте револьвер, а не то я вам снесу башку!

В ее голосе звучала та же ярость, что клокотала у него в груди, – смертельная. Он постарался придать своему голосу спокойствие, вновь становясь священником на церковной скамье, ее наперсником в капюшоне:

– Вы не в себе, дочь моя, глубоко потрясены, вам нужна помощь.

– Как вы меня нашли? Говорите! – потребовала Бернадетт.

– Некто в больнице подслушал ваш разговор и указал мне на вас. Остальное – просто. Я последовал за вами в церковь. И облачился в свое одеяние.

– Вы помогли мне, – сказала она. – Я взяла неверный след, а вы направили мои поиски по другому пути. Почему?

Ответить на ее вопрос, не усомнившись в собственном здравомыслии, он не мог, а потому, выкручиваясь, сам спросил:

– Вы-то как нашли меня? Я был осторожен.

– Очень осторожен. – Голос ее успокоился, но пистолет все так же смотрел ему в грудь. – Я же рассказывала вам в церкви, как я узнаю про некоторые вещи.

Этот ответ его рассердил, и он сбился со взятого тона.

– Сатанистка! Нечестивица! Куча дерьма! Впавшая в бред фальшивая полицейская ищейка.

– Не фальшивая. Тот, кого вы связали в сарае, тоже федеральный агент.

– А мне наплевать, кто вы или где служите. – Куэйд держал ее под прицелом, однако его взгляд метнулся к лестнице – ему послышалось, будто кто-то поднимался по ступеням. Они что, вломились втроем? Три дьявола? Девчонка, тот, что в сарае, и кто-то третий шатается внизу. Он снова погрузился в свой семейный кошмар. – Вы ворвались ко мне в дом! Вы нарушили мое частное пространство!

– Мы шли за вами по следам из трупов. Мы знаем, что вы убили Крис Станнард, Ноя Станнарда, судью, еще одну женщину. Мы нашли ее руку. Кто она? Что вы сделали с ее телом?

Куэйд скривил рот. Ему захотелось убедиться, что счет был полным.

– Не забывайте нелюдя, убившего моих родных. Его я тоже предал казни. А та женщина – адвокат, Марта Юнгес. Та самая, что позволила ему так легко отделаться. Ее останки гниют где-то у реки. Корм для воронья. «Трупы людей сих будете искать по птицам в небе и по зверям на земле; и некому будет отпугнуть их». Почитайте вашего Иеремию.

– Вы убийца.

– Никого из них я не убивал. Все они казнены по Божьим законам. Жизнь за жизнь. К сожалению, должен известить вас, леди из ФБР: вы следующая.

Держа пистолет нацеленным на него, Бернадетт перешагнула через дверной проем и вышла в коридор.

– Откуда у вас такое право? Кто умер и оставил вам наказ мстить?

Когда слова эти вырвались у нее, он почувствовал, как из уголка глаза побежала слеза и покатилась вниз, к краю искривленного рта. Этой ночью двое будут преданы смерти. Мужчина в сарае и эта сумасшедшая, стоящая перед ним в коридоре. Что взять у нее? Голубой? Карий? Оба? Придется ему преподать ей урок. Заставить ее понять, прежде чем он отправит ее в ад без глаз. Откашлявшись, прочищая горло, он начал:

– «И сказал Господь Моисею, говоря: Если кто ударит кого железным орудием, так что тот умрет, – то он убийца; убийцу должно предать смерти. И если кто ударит кого из руки камнем, от которого можно умереть, и тот умрет, – то он убийца: убийцу должно придать смерти. Или, если деревянным орудием, от которого можно умереть, ударит из руки так, что тот умрет, – то он убийца: убийцу должно предать смерти».[35] – Куэйд умолк, изучающе вглядываясь в ее лицо, стараясь понять усвоены ли его слова, но ничего не смог разобрать в ее голубо-карих глазах. Странная. Демоническая. По-своему соблазнительная. Да. Придется брать оба глаза. Он спросил: – Вы слушаете? Понимаете, о чем тут идет речь?

– Вы даже не сумели преподать это как священник. С чего вы решили, что у вас есть право судить и казнить?

Он пропустил мимо ушей и ее оскорбление, и ее вопрос.

– Позвольте мне завершить ваш урок Библии. «Книга Чисел» продолжает: «Мститель за кровь сам может умертвить убийцу; лишь только встретит его, сам может умертвить его».[36] – Куэйд поудобнее взял револьвер. – Так что, понимаете ли, я мститель за кровь.

– Неудавшийся пастор.

Улыбка исчезла с его губ, лицо ожесточилось – ему надоело играть в кошки-мышки.

– Я оставил священничество по свободной воле.

– Вы удрали, не дожидаясь, пока вас погонят взашей. А ваше самодовольное чтение Библии – куча мусора.

– Замолчите! – Он отступил на шаг от нее, поближе к лестнице. В тот момент ему хотелось быть подальше от дьяволицы и ее обвинений. А ее глаза, странные, он скоро, скоро будет держать в своей руке.

Бернадетт чуть приподняла пистолет.

– Что говорит Библия о лицемерах?

Опять это слово – он ненавидел его!

– Я не лицемер!

– Трус.

Еще одно ненавистное слово: им он сам называл себя.

– Вам ничего не известно о том, через что пришлось пройти мне, через что прошли другие – люди, потерявшие матерей и отцов, дочерей и сыновей. Вы пришли за мной? Вы нацелили на меня свой пистолет? Почему вы не ловите настоящих преступников? – Куэйд поднял глаза, словно обращаясь к Всевышнему: – Пусть будут преданы позору и бесчестию те, кто посягает на мою жизнь. Пусть будут обращены вспять и рассеяны те, кто умышляет зло против меня. Пусть будут они как мякина против ветра, и ангел Господень гонит их прочь.

– Зачем Богу отвечать на молитвы убийцы… и труса? – Бернадетт шагнула еще на шаг ближе.

– Стойте на месте! – велел Куэйд.


Она застыла, ее пистолет был нацелен на этого темноволосого красивого мужчину с темной, уродливой душой. Он потряс ее, откровенно раскрыв, что был тем самым священником, к которому она приходила в церковь. Он сам тогда подсказал ей, как его отыскать. Почему ему хотелось быть пойманным? Стремился уйти в сиятельном блеске славы?

– Вы считаете себя героем? Мучеником? Вы же два абзаца на последней странице газеты. Просто еще один больной убийца. Еще один трус.

– Я не трус! Да будь я здесь, что, думаете, я бы их не защитил?! Думаете, жизнь бы свою не отдал? Думаете, я не хотел умереть вместе с ними? Крики моих сестер до сих пор стоят у меня в ушах. Я слышу, как они умоляют сохранить им жизни.

Бернадетт опешила. С чего это вдруг его понесло причитать про защиту своих родных? Как мог он слышать?..

У нее перехватило дыхание. Опять навалился тот страх, что она чувствовала в гардеробной, опять это знакомое положение тела в тесноте. Теперь она поняла – он прятался, пока зверски убивали его родных. Сидел, прижав ноги к груди, и ничего не делал.

– Вы все время находились здесь. Вы были дома, когда их убили. Вашу маму, вашего отца и ваших сестер…

– Замолчите! Я был в школе! Я ушел! Меня тут не было! Не было!

– Они вас даже по имени не звали, ведь так? Не хотели, чтобы убийцы узнали, что вы здесь. Они умерли, оберегая вас. Бог мой! И такое носить в душе!

Куэйд сделал еще шаг к лестнице.

– Меня не было дома! Ничего я не слышал! Меня не было в гардеробной! Не было!

– Лжец! – Бернадетт шагнула в его сторону.

Палец его лег на спусковой крючок.

– Стойте, где стоите! Не двигайтесь, не то я вас сразу же прикончу!

Ей надо было сделать так, чтобы он нарвался на пулю. Этого гада ничто не остановит, кроме точного выстрела в грудь. Стрелять нужно без промаха, а у нее не было особой уверенности. Голова затуманилась, руки отяжелели. Только-только удалось ей стряхнуть с себя настрой его чувств, как тут же стало ясно, что ее собственная психика нарушена и слаба. Смягчив тон, она попыталась найти между ними нечто общее.

– Думаете, вы единственный, кто страдает от утраты? Да таких множество!

– Что вы-то знаете о страданиях?

– Моя сестра. Это не выдумка. – Рассказ дался ей легче, чем она ожидала, как завершение исповеди, начатой ею на церковной скамье. – Пьяный водитель. Он ходит поблизости, живой и здоровый. Просыпается по утрам, идет на работу, приходит домой, ужинает со своей семьей. Наведывается по воскресеньям в церковь, ту самую, где отпевали Мадди. Ту же самую церковь! Мне, думаете, это нравится? Это из-за него я перестала туда ходить. Я трусиха, а он примерный прихожанин. Знаете, сколько раз я воображала себе, как сбиваю его своим грузовиком? Видела, как он летит, кувыркаясь, через капот? – Бернадетт перевела дыхание и продолжила, говоря медленнее и не так страстно: – Но он отсидел свой срок. Весь, что полагался по приговору. Он вышел, и делу конец – вот как это происходит.

Куэйд на дюйм опустил револьвер, снял палец со спускового крючка, но оставался на месте, в одном шаге от края лестницы.

– Так не должно происходить. Это не Божья справедливость, так поступают люди – неверно и нечестно. По-доброму – к преступникам и сурово – к жертвам.

В чем-то она была с ним согласна и понимала, что ее возражение хлипкое, но оно было правдой:

– Это лучшее из того, на что мы способны.

– Я способен на лучшее, и я поступаю лучше. Вам с вашим приятелем в сарае следовало бы оставить меня в покое, дать мне делать мою работу, выполнять мою миссию. Мы с вами – на одной стороне.

Ее взгляд уперся ему в грудь. Мишень крупная, только достаточно ли близко она стоит?

– Люди не могут казнить других, где и как им заблагорассудится. Нам надлежит работать в рамках системы, пусть она и несовершенна.

– Я дал этой системе шанс. Штат Миннесота отверг смертную казнь, ко всем нам повернулся спиной.

Внизу раздался тяжелый топот чьих-то ног, и обе головы повернулись к лестнице. Куэйд круто развернулся, встав лицом к ступеням. С первого этажа долетел рокочущий мужской голос:

– ФБР! Не двигаться!

– Тони, – крикнула Бернадетт, – он вооружен!

Куэйд подошел к краю лестницы и обратился к стоявшему внизу мужчине:

– Убирайтесь из моего дома!

– Бросьте оружие, отец Куэйд! – раздался голос снизу.

«Отец». При звуке голоса чужака, обратившегося к нему по прежнему его титулу, Куэйд заколебался, поудобнее перехватывая револьвер.

Бернадетт вытянула руки и нажала на спуск, одновременно прогремели два выстрела снизу. Все три пули попали в цель: две поразили Куэйда спереди, одна – сбоку. Он дернулся, словно пораженный электрическим током, выронил револьвер и прижал обе руки к груди, отвел ладони и посмотрел на красное. Повернув голову к Бернадетт, открыл рот, будто собираясь ей что-то сказать, низко согнулся и кувырком полетел по ступеням вниз.

Опустив «глок», она подбежала к краю лестницы и облегченно вздохнула: внизу стоял живой Гарсиа. У его ног распростерся на спине Куэйд, широко раскинув руки в стороны. Слезливое распятие.

– Боже милостивый, – выдохнула Бернадетт, молитву, а не проклятие.

Гарсиа сунул пистолет в кобуру, достал мобильник и вызвал подмогу, потом сунул телефон в карман и опустился на колени возле раненого. Взглянув на Бернадетт, он произнес:

– Оружие можете убирать.

Пихнув «глок» в карман, она пошла вниз по лестнице.

– Мертв?

Гарсиа печально кивнул:

– Близок к этому.

Сойдя по лестнице, она опустилась рядом с Куэйдом и тут заметила красные полосы у Гарсиа на запястьях.

– Как вы выпутались?

Он звякнул своим браслетом праведного католика.

– Отличная получается пила. Мне надо было только как-то отвлечь его, чтоб можно было ее пустить в ход. – Он опустил руку. – Вы все верно разыграли: вытащили его выстрелом в дом. Перестрелка в той консервной банке плохо бы кончилась.

Глаза Куэйда были закрыты, но губы его шевелились.

– Он что-то говорит. – Бернадетт нагнулась и приблизила ухо к губам умирающего.

Гарсиа спросил, понизив голос:

– Признание?

Бернадетт сделала рукой жест, призывая босса молчать, а сама, еще ближе наклонившись к окровавленному телу на полу, шепнула Куэйду в ухо:

– Не понимаю.

Когда губы умирающего снова задвигались, она кивнула и положила руку ему на плечо.

– Чего он хочет? Делает признание? – беспокойно повторил вопрос Гарсиа.

С губ Куэйда сорвался последний выдох, как воздух вышел из шарика. Глаза его широко раскрылись, голова упала набок.

– Он умер, – произнесла Бернадетт.

Гарсиа протянул руку и тронул шею Куэйда, отыскивая пульс, потом сложил ладонь горстью и подержал ее над его носом и ртом, проверяя, нет ли дыхания.

– Что он сказал?

– Два слова, – ответила Бернадетт, – «добрый пастырь».

Гарсиа уставился на тело и нахмурился:

– Последних почестей захотел? Захотел, чтобы мы позвали священника?

Услышав вдалеке вой сирен, Бернадетт невольно оглянулась на входную дверь, потом снова повернулась к боссу и ответила на вопрос:

– Нет. Не думаю, чтобы он это имел в виду. Ему не нужен был священник.

– Что же тогда?

– Ему нужно было, чтобы я знала, чтобы мы знали. «Добрый пастырь» – вот кем он был или кем мог бы быть, если бы это дерьмо не хлынуло в его жизнь.

– Он наплевал на свое предназначение и превратился в топорного убийцу. Тоже мне, «добрый пастырь»! Дерьмо несчастное!.. – Гарсиа встал и пошатнулся, хватаясь рукой за перила лестницы, чтобы удержаться на ногах.

– Что такое?

Отпустив перила, он тронул кончиками пальцев лоб, почувствовал шишку и поморщился:

– Голова болит так, что мама родная…

– Придется отправить вас в госпиталь.

– Это подождет. У нас тут пропасть работы. Надо рассказать нашим, что к чему. У местных появится несколько вопросов про то, что случилось у них в хозяйстве и почему эти засранцы федералы не поставили их в известность.

Снаружи завыло с полдюжины сирен разом, в окнах замелькали отблески огней полицейских машин и «скорой помощи».

– Кстати, о дьяволе… – заметила Бернадетт.

– Кстати, о дьяволе, – повторил Гарсиа. Направляясь к входной двери, заметил через плечо: – Шериф здесь. Поднимайтесь и сделайте рабочее выражение лица. Я буду говорить за нас обоих.

– У вас прямо целый план, – бросила она ему вслед и, убедившись, что он больше не обернется, перекрестилась и постаралась отыскать подобающую молитву покороче: – Да смилостивится Господь над душой твоей!

Она встала и бросила напоследок взгляд на мертвого, гадая, должна ли она сохранить тайну Куэйда – то, что он находился в доме, когда убивали его семью? И как быть с ее собственной тайной? Сможет ли она когда-нибудь рассказать боссу, как убийца обманул ее и одновременно ей помог? Следуя за Гарсиа к входной двери, она вспоминала слова из своего разговора с любовником-призраком во сне: «Тогда оставайтесь дома. Не ходите опять в церковь. Его там нет». – «Кого? Кого там нет? Бога?» – «Доброго пастыря».

Глава 51

Он прошел сквозь дверь ее квартиры, не открывая двери, когда Бернадетт, стоя на коленях, освобождала из картонной коробки бокалы для вина. С испугу она уронила фужер и вскочила на ноги.

– Эй!

– Так-таки еще не кончила распаковываться? Трогательно. Одна-одинешенька в субботний вечер? Еще более трогательно.

– Сегодня воскресенье. – Она отступила назад. – Уходи.

Он указал на разбитое стекло:

– Мне взяться за метлу?

Бернадетт выставила руки, отгораживаясь от него.

– Оседлай ее и лети вон.

– Хотел поздравить тебя с завершением дела. Слушай, если хочешь…

Она оборвала его:

– Я не хочу иметь с тобой ничего общего.

Он скрестил руки на груди.

– Не очень-то по-соседски.

Она отступала, пока ноги ее не уперлись в диван. Положив руку на передний карман джинсов, она расстроилась, не ощутив привычной выпуклости: пистолет она оставила на кухне. И тут же подумала, что ведет себя глупо – призрака ей никак не убить.

– Ты мне не сосед. Ты мертвец. Катись от меня ко всем чертям.

Правый уголок его рта приподнялся в улыбке.

– В прошлый раз, когда мы были вместе, ты не очень-то рвалась расставаться.

Сердце ее колотилось так громко, что она подумала, не заглушит ли оно ее слова:

– Я не знала, что ты…

– Настолько хорош в постели?

– Со мной такого никогда раньше не случалось, – попыталась оправдаться она. – Ничего похожего на то, чтобы я напивалась допьяна с мертвецами и прыгала к ним в постель.

Кривая улыбка исчезла с его лица.

– У меня такое тоже впервые было. Все это – внове.

Интересно, она единственная из живых, кто способен вступить с ним в контакт? Страх ее тут же был вытеснен жутким любопытством. Может, она разузнает, как все это получается? Может, это как-то связано с ее даром видения? Она села на самый краешек дивана на тот случай, если понадобится быстро бежать.

– Давай выясним начистоту. Никто-никто больше тебя не видит? Вся эта затея с привидением не твой обычный трюк?

Сунув руки в карманы штанов, он перешагнул через битое стекло и обошел коробку.

– В свое время я наделал достаточно шума, чтобы удержать одну пару от покупки дома. Риелтор свалил все на голубей и крыс или на какую-то другую ерунду. Маленький мальчик внизу видит Оскара, а меня нет. Только представь. Родители убеждают малыша не гладить странных собак. Знали б они, насколько странных!

– А почему я тебя вижу? Это как-то со мной связано? Или с тобой? Или с этим зданием? Как мы могли…

– Делать, как кролики?

Бернадетт насупилась:

– Я совсем не то хотела сказать, но… да. Как?

– Я понятия не имею, зачем или как. Зато знаю, что это было волшебно. Надеюсь, ты не отвергнешь меня. Прошу, не отталкивай меня. Я был так одинок, а теперь есть кто-то, кто меня видит, говорит со мной, дотрагивается до меня.

Она скрестила руки перед собой.

– Мы не можем… Я не могу позволить такому случиться еще раз.

Он открыл было рот, чтобы ответить, но тут же закрыл его. Указал большим пальцем на кресло справа от дивана:

– Ты позволишь?

– Валяй.

– Весьма признателен. – Он плюхнулся на сиденье.

– А что значит все это хождение сквозь дверь, или материализация, или как оно там? Было время, когда ты не считал за труд постучать.

Он дважды постучал согнутым пальцем по крышке кофейного столика.

– Нравится?

– Весело.

Он забросил ногу на ногу. На коленях появился Оскар. Авги погладил псу спинку.

– Плохая собака. Тебе следовало сначала постучать.

Бернадетт уставилась на таксу.

– Как ты заставляешь пса проделывать такое? Так вот появляться?

Авги пропустил ее вопрос мимо ушей и обвел взглядом квартиру.

– Такое впечатление, что ты обживаешься. Мило. Мотоцикл – уникальный дизайнерский штрих обстановки. Прежде я его не замечал.

– Это кроссовый мотоцикл.

– Надо было мне тоже достать для своего дома. Занимательнее, чем рояль.

– Твой дом. Что будет, когда его продадут? Куда вам с Оскаром тогда придется идти?

Он перестал гладить таксу и расцвел озорной улыбкой:

– Никто никогда ни за что не захочет покупать мою домушку. Даю гарантию.

Не хотела, а заулыбалась вместе с ним:

– Ты вредный.

– Может, как раз поэтому я и торчу тут.

Неожиданно в голове у нее зашевелилось больше десятка вопросов. Про жизнь и смерть, про ангелов и дьявола. Из общей кучи вылез один, самый-самый. Она должна была его задать, даром что страшилась ответа.

– Ты его видел?

Он сдвинул брови:

– Кого?

Бернадетт тут же пожалела, что спросила: лучше бы ей не знать вовсе.

– Забудь.

– Твоего Майкла?

У нее живот подвело – Авги знал имя ее мужа. Она подалась вперед, терзаясь жаждой подробностей.

– Ему покойно? Доволен? Как ему там? Он в месте получше?

– Откуда мне знать? Я торчу тут. Если только многое не переменилось с тех пор, когда я был в воскресной школе, пакгауз с видом на реку Миссисипи нельзя назвать раем. Я сам в ожидании этого «места получше».

– Тебе слишком много известно про меня и про дело. Ты знал, как зовут моего мужа. Откуда ты узнал его имя?

– Слушай, – зашипел он, теряя терпение от ее вопросов, – есть много того, чего я не знаю, и много того, что знаю.

– Как? Ты должен обладать видением потусторонней жизни.

– Почему это я должен?

Бернадетт соскочила с дивана.

– Потому что ты дух, ты призрак, ты полтергейст, ты… зови себя как хочешь! Как ты сам себя называешь?

– «Мертвец». Твоя терминология. Прекрасно меня устраивает.

Бернадетт обошла диван и направилась на кухню, распахнула дверцу холодильника и оперлась одной рукой о дверцу. Она молила, чтобы он пропал к тому времени, когда она обернется. Достала бутылку пива.

– Я с тремя такими управлюсь, – крикнул он ей.

– Мертвеца мучит жажда, – пробормотала она, доставая еще две бутылки и снимая открывалку-магнитик с холодильника. Все это она шваркнула на низенький столик перед диваном.

– «Сент-Польское», – прочел он этикетку, ухватив одну бутылку и откупорив ее. – Превосходно. Вот что я выбрал бы для выпивки напоследок… если бы эти кровожадные животные позволили мне напоследок выпить.

Она села на диван и смотрела, как он, пыхтя, присосался к бутылке. Через зеленое стекло ей было видно: пиво исчезает с каждым его глотком.

– Как это так получается?

Он поставил наполовину опустошенную бутылку на стол и сдержал отрыжку.

– Что?

Прежде чем ответить, она взяла бутылку, сковырнула крышку и сделала долгий глоток. Держала бутылку на коленях, сунув ее меж ног.

– Как ты пьешь, если ты мертвый, и как насчет еды? Псу твоему нужно какать. У тебя был с собой пакетик для какашек, когда мы познакомились.

Оскар глянул на бутылки на столе и заскулил. Авги взял пиво, налил себе в пригоршню и предложил четвероногому приятелю. Такса принялась лакать.

– Алкотакс.

– Август, – сказала Бернадетт. – Авги. Как это получается? Как ты такое делаешь?

Он вытер руку о штаны.

– Уточни. Что значит – «такое»?

– Как ты осветил для меня свою квартиру?

– Давай просто скажем так, что никто другой в этом здании не держал свечу в ночь нашей любви… потому что никто не смог бы отыскать у себя ни единой свечи.

– Ты их спер из других квартир!

– Я бы предпочел выразиться по-иному – их унесло святым духом.

– Игра в слова. А как же шампанское? Как ты смог его разливать? Как пить? Ты способен напиться пьяным?

Авги снова взялся за бутылку и допил пиво до конца. Поставил бутылку и потянулся за другой.

– Намереваюсь. Надеюсь, у тебя в холодильнике еще найдется.

– Черт возьми. Отвечай на мои вопросы.

Он сковырнул крышку со второй бутылки и бросил ее и открывалку на стол.

– Господи! «Способен ли ты напиться пьяным?», «Какает ли твоя дворняга?», «Видел ли ты моего муженька-самоубийцу?» Ты ничего получше не можешь придумать? Неудивительно, что Бюро в таком говне. Как насчет чего покрупнее? Святого вздора? Как насчет: «Есть ли там рай и ад?», «Есть ли Бог и писает ли он на нас?»

– А он писает?

– Откуда мне знать? – Авги поднес пиво ко рту, поднял бутылку и сделал глоток.

– Поэтому-то я и не задаю этих всех «покрупнее». – Она взяла бутылку, стоявшую у нее между ног, надолго припала к ней, потом поставила «Сент-Польское» на столик. – Ты явно не в курсе. Даже не можешь сказать мне, почему ты способен пить пиво. Для пижона-мертвеца ты очень невежествен в том, что касается потустороннего. Может, тебе нужно походить в вечернюю школу? Прочитай хотя бы одну из этих дебильных книжек, например «Жизнь после смерти для дебилов».

Он засмеялся, поперхнулся и вытер нос тыльной стороной ладони.

– Елки, до чего ж приятно!

– Что?

– Пиво в нос ударило. Мне пиво в нос не ударяло с тех пор… – Голос его дрогнул.

– Ты думаешь, ты все еще здесь… бродишь привидением по дому, или как ты там это называешь… потому что не все концы связаны в отношении твоего убийства? Я могла бы помочь. Гарсиа говорит, что тех гадов так и не поймали.

На какое-то время его лицо, казалось, потемнело.

– Гадов они так и не поймали, потому что все не так поняли. И коли на то пошло, Гарсиа все не так понял про свою жену.

Глаза ее широко раскрылись.

– Расскажи.

– То другой разговор, в другой темный и ветреный вечер. – Сделал приличный глоток пива. – Мой черед. Хотелось бы задать кое-какие вопросы по делу о безумце пастыре.

– Зачем? Ты же знал, какое дерьмо в этом деле заваривается, еще раньше меня. Тогда про поминки предупредил. Спасибо тебе за это, кстати.

– Не стоит. Я же говорю тебе: что-то я знаю, а чего-то не знаю.

– И сон еще тот. Ты и тогда пытался меня предостеречь: «добрый пастырь».

– Сон? На этот раз ты меня с кем-то спутала.

Бернадетт пристально всматривалась в его лицо и не могла понять, лжет ли он. Наверное, лучше не знать.

– Ладно, не важно, – сказала она.

Он допил пиво.

– Так как же с моими вопросами?

– Всего неделя прошла, как мы взяли нашего гада, и дело его все еще открыто. – Взяв бутылку пива, она немного отпила и отерла рот тыльной стороной ладони. – Только какого черта? Кто кому расскажет, верно?

– Вам удалось найти тело Марты?

– У реки, неподалеку от места, где нашли Арчера. Она была связана, как и остальные.

– А как этот сукин сын заманил ее обратно в Миннесоту, где и пришил?

– Ему не нужно было никак хитрить, чтобы завлечь Марту обратно в город. У нее здесь родные и друзья. Она все время моталась туда-сюда. К сожалению, как раз поэтому никто сразу не заявил о том, что она пропала. На работе думали, что она задержалась дома, а местные считали, что она возвращается в Милуоки.

– И все же как он затащил ее в заповедник? Как он всех их завлек в лес?

– Мы полагаем, что он заставлял их забираться в багажник машины, вез до края леса, а потом, держа на мушке, уводил подальше в чащу. Во всяком случае, такова наша версия. В багажнике его машины мы обнаружили следы от пинков ногами. – Авги, похоже, был по-настоящему заинтересован и вопросы задавал правильные. Сказывалась профессиональная хватка адвоката? Бернадетт вдруг поняла, что ей интересно узнать его мнение. – Правдоподобно звучит, советник?

Он улыбнулся:

– Все улики косвенные, но я не выдвину никаких возражений.

– Что еще тебе угодно знать?

– Рука Арчера отыскалась?

– Все еще нет. Закуска для енотов.

– Так ему и надо. Как жаль, что Куэйд этому извращенцу не оттяпал конец и не скормил его белкам.

У Бернадетт взметнулись брови.

– Благородный представитель защиты показывает свое истинное лицо.

– Ты же знаешь, что именно большинство из нас на самом деле думают о наших клиентах. Кстати, об уголовниках… Кто был следующим в списке священника? Вообще был ли список?

– Был. – Она сделала долгий глоток. – Наши компьютерщики нашли в его электронных файлах. Он пользовался своим положением тюремного священника для сбора сведений, на основе которых составил список тех, кого намеревался казнить после того, как они выйдут на свободу.

– Что в этом плохого? Мне нравится. Это лучше, чем игра «поймал – выпустил», в которую мы играем сейчас.

– Некоторые из его списка не были уголовниками – адвокаты-защитники.

– Поубивать всех адвокатов – и пусть с ними разбирается Господь.

Бернадетт усмехнулась:

– Ты придумал сразу две наклейки на бамперы.

– Привело все это к вторжению в жилище и убийствам?

– И к собственной его пассивности.

Авги нахмурился:

– Повтори, пожалуйста.

Она замялась. Сама не зная почему, Бернадетт готова была рассказать Авги то, о чем не сказала даже Гарсиа.

– Куэйд прятался в гардеробной в спальне своих родителей, когда прямо за дверью насиловали и резали его сестер. Представь, каково ему было слушать все это и сидеть скованному страхом.

– Это, как ни странно, понять можно.

– Только потом он сделал немыслимое, – сказала она. – Не вызвал полицию или «скорую» из дома, не побежал к соседям за помощью. Он отправился прямиком в школу и притаился под одеялом, пока полиция его не разыскала, чтобы сообщить, что вся его семья убита.

– Было ли это рассчитанным ходом? Сделал он это, чтобы к нему не прилипла кличка дешевого трусишки, или это была некая форма шока? Помнил ли он хотя бы, что видел тогда дома?

– Я не знаю. Правда не знаю.

– С другой стороны, какая разница? – задал вопрос Авги. – Куэйд мертв. Он избавил суды от хлопот процесса. Плюс, прежде чем уйти в землю, успел прихватить с собой еще одного подонка.

Бернадетт допила пиво и поставила бутылку на столик.

– На тебя нынче какой-то оправдательный стих напал.

Катая меж ладоней пустую бутылку, он угрюмо проговорил:

– А ты попробуй оказаться убитой. Весь взгляд на мир меняется. Я бы хотел вернуться к жизни электрическим стулом.

– Существует такая штука, как перевоплощение?

– Мне-то откуда это знать?

– Какая от тебя польза? Ты ничего мне не можешь рассказать.

Он поставил бутылку на столик.

– Это неправда. Совсем-совсем неправда. Одно мое присутствие тут говорит тебе, что ничего не кончается, когда мы думаем, что все кончено.

Она встала с дивана и подошла к окну взглянуть на реку. Освещавшие воду огни никогда не были такими четкими и такими яркими.

– Я и не думала, что смерть это конец. Я должна знать, что приходит следом.

– Я не могу сказать, что придет следом для тебя, – сказал он ей в спину. – Могу лишь показать, что пришло следом для меня. Какая, в сущности, разница? Тебе только нужно знать то, что мы в каком-то виде продолжаем существовать после того, как наши тела избавляются от нас.

– Не очень-то это здорово. – Отвернувшись от окна, она повернулась к нему и потерла руки у плеч поверх рукавов рубашки. Потянуло сквозняком. Может, ее гость принес его к ней в дом? – Мне нужно побольше сведений.

– Зачем? Хочешь убедиться, что поставила на ту лошадь?

– Что?

– Вера, какая надо. Бог правильный.

Она сухо рассмеялась и пошла на кухню.

– Меня мало занимает организованная религия.

– Ты католичка.

– Я была католичкой. Теперь я никто. – Открыв холодильник, она уперлась рукой в верх дверцы.

– Единожды католик всегда католик. – Он помолчал, потом прибавил: – Я же знаю, что ты до сих пор молишься.

Ей совсем не хотелось думать о том, как он про это узнал.

– Ну и что? Это не делает меня католичкой. С каких это пор, чтобы молиться, требовался членский билет церковной общины? – Сама она при этом подумала: «Это сумасшествие: я толкую про свою веру с мертвецом. А он пьет мое пиво».

– Зачем же тебе тогда знать подробности о том, что будет потом? Вот скажи мне – просто так, чтоб поддержать разговор: если бы ты знала, что и какая-то религия находится на связи с правильным богом, что бы ты сделала? Побежала присоединяться к этой церкви?

– Сомневаюсь, чтобы Всемогущий хоть в грош ставил то, где я преклоняю колени.

– Ты не ответила на мой вопрос.

Бернадетт оглядела полки холодильника. Пачка масла. Коробка с одним-единственным яйцом. Мисочка расползшейся клубники. Оторвавшись от холодильника, она посмотрела на гостя:

– Знаешь что? Не хочу я больше говорить о религии. Скучно и грустно.

– Как тебе угодно. – Авги положил ноги на столик. – Ну и каков приговор? Есть что-нибудь поесть?

– Приговор, похоже, беспощадный, советник.

Оскар дважды гавкнул и соскочил с коленей хозяина. Пес процокал ноготками по полу и присоединился к Бернадетт: встал рядом с ней, уставившись в холодильник.

– Оскар! – прикрикнул Авги. – Уйди оттуда.

Бернадетт полезла в холодильник, вытащила три зеленые бутылки «Сент-Польского» и одну коричневую. Оглядела диковину: спереди на бутылке красовалась голова быка-буффало.

– Не против слабого эля «Крепкая голова»?

– Никогда не слыхал о таком.

Захлопнув дверцу холодильника, она понесла бутылки в гостиную. Пес-сосиска следовал за ней по пятам.

– Винная лавка по дешевке распродавала бутылки. Захотелось попробовать чего-нибудь новенького. – Она поставила пиво на столик и села на диван.

Авги сел с ней рядом, взял в руки коричневую бутылку и прочитал наклейку:

– «Пивоваренная компания „Биг хоул“, Белград, штат Монтана». Рискну попробовать. – Он сковырнул крышку. – Не убьет же это меня, верно?

Она смотрела, как он пил.

– Если не понравится, можешь отдать Оскару.

Он икнул.

– Не-а. Это вкусно.

Она откупорила себе бутылку «Сент-Польского».

– В холодильнике еще полно всякого пива. В отличие от всего другого.

Он сделал второй глоток и рыгнул.

– Можем заказать пиццу.

Бернадетт глянула на часы:

– Поздновато вроде животы набивать. Мне тогда совсем не уснуть, а завтра утром рано вставать на работу.

Оскар запрыгнул на освободившееся кресло, дважды прошелся по подушке и свернулся клубком.

– Оскар, – сказал Авги, указывая на пол. – Сидеть.

– Да пусть лежит. – Бернадетт отпила «Сент-Польского». – Он же не наделает, да?

– Даже когда был жив, не позволял себе такого.

Она разделалась с пивом, поставила бутылку на столик и снова глянула на часы. Кому она вешает лапшу на уши? Спать ведь вовсе и не собиралась. Тем более опрокинув пивка чуток с мертвецом. Красавчиком мертвецом.

– Хотя… Я бы не отказалась от пиццы. Знаешь, где в центре так поздно по воскресеньям есть доставка?

– Есть одна лавочка на Западной Седьмой улице. У них там делают потрясающую мешанину в несколько слоев.

– В несколько слоев? Так они ее до скончания века будут делать.

– Чего-чего, а времени у меня – пропасть.

Глава 52

Гости ушли так же внезапно, как явились. Бернадетт встала с дивана убрать остатки пиццы в холодильник, а когда повернулась обратно, их обоих уже и след простыл. Мертвец и его мертвый пес. Чувствуя облегчение и усталость, она забралась по ступенькам к себе в спальню и рухнула поверх одеяла.

В понедельник утром Бернадетт проснулась с болью в голове и желудке, но неприятные ощущения исчезли, пока она мылась под душем. Когда стояла в ванной, вытираясь полотенцем, вдруг подумала, не следит ли он, и выбросила эту мысль из головы: если он решит шпионить за ней, то тут уж ничего не поделаешь.

Бернадетт облачилась в свой обычный наряд – темные брюки и темный блейзер поверх белой блузки, – сунула «глок» в кобуру и вышла на улицу.

По тротуарам шли толпы людей, а улицы центра были забиты легковушками, грузовиками, автобусами и фургонами доставки. Свежий весенний воздух, словно холодной водой омывший ей лицо, пропах выхлопными газами и мокрым от дождя бетоном. По пути к зданию федеральных ведомств она остановилась купить себе кофе с лепешкой. Подумала было купить две порции и того и другого на тот случай, если Гарсиа заглянет по пути в Миннеаполис, но решила, что босс сам может о себе позаботиться.

Сбегая по ступенькам в подвал, Бернадетт сняла темные очки. Вошла в кабинет – и застыла в недоумении. Один из двух пустых столов напротив ее собственного уже был занят. Оперативный сотрудник Рубен Грид, ее сотоварищ по каземату главной башни, на этой неделе вышел из отпуска. Сидел он спиной к двери. Тощий афроамериканец с коротко стриженной поседевшей головой. Видно было, что он высок ростом: склонился над компьютером, словно гигантская запятая. Вспомнилось, как Гарсиа говорил, что Грид обожает подвал в Сент-Поле и провел в нем немало лет. Бернадетт убедила себя поостеречься от насмешек над их берлогой: Грид еще обидится. Нахмурившись, она глянула на пакет в своей руке: могла бы и позаботиться о своем коллеге. Подойдя к нему, спросила, обращаясь к спине:

– Как провели время на Каймановых островах?

Коллега крутанулся на стуле и посмотрел на нее, раскрыв рот:

– А-а?

– Вы разве не там были? Как погода?

Он кивнул, не сводя с нее глаз:

– Жарко.

Бернадетт выдавила из себя улыбку и пожалела, что сняла очки. Попыталась сообразить, что бы еще такое спросить про его путешествие.

– Слышала, что вы большой любитель нырять с аквалангом. На что это похоже? Мне всегда хотелось…

Грид перебил ее:

– Даже не пытайтесь: это слишком опасно.

Ей показалось, что она уловила остатки южного выговора, и решила воспользоваться этим, чтобы чуточку рассказать о себе.

– Вы сами-то откуда родом? Меня работа порядком помотала по Луизиане. – Грид на ее вопрос не ответил, а она не знала, о чем еще говорить, а потому протянула ему свой пакет: – Не откажетесь от лепешки по случаю возвращения?

Он глянул на бумажный мешочек, потом снова на нее.

– Вы кто?

«Ничего себе приветствие», – подумала Бернадетт. Убрала пакет и протянула руку:

– Агент Бернадетт Сент-Клэр.

Он некоторое время рассматривал ее руку, потом медленно протянул свою:

– Привет.

Бернадетт показалось, что ему как-то неловко к ней прикасаться. «Уж не наслышался ли он всяких историй про меня из Нового Орлеана? – мелькнула мысль. – Думает, наверное, что стану читать его мысли, или устрою мешанину в мозгах, или еще какую пакость сделаю». Отпустив его костлявую руку, она подняла пакет.

– Точно не хотите со мной позавтракать?

– Нет, благодарю вас, – выговорил он, запинаясь и снова уставившись ей в лицо.

Бернадетт прошла к своему столу, села и достала кофе и лепешку. Сняв крышку со стаканчика, она отхлебнула и содрогнулась. Кофе был холодный и горький. Она нахлобучила крышку обратно, откусила кусочек лепешки – сухая и безвкусная, как опилки.

Гарсиа вошел, когда она убирала стаканчик с лепешкой обратно в пакет.

– Внешне выглядит вкусно.

– Внешность обманчива. – Бернадетт опустила пакет в корзину для мусора возле своего стола.

Гарсиа присел на краешек стола.

– Давайте-ка отвалим отсюда и найдем, где можно как следует пожевать. Тут, возле эстакады, есть одно местечко. Мне надо вам кое-что рассказать, а я бы предпочел делать это с горячей пищей в желудке.

Она ткнула большим пальцем через плечо на стол у себя за спиной и спросила тихонько:

– А как же?..

Гарсиа оглянулся, куда она указывала.

– Что?

Бернадетт повернулась на стуле и с удивлением обнаружила, что Грида за компьютером уже нет. Глаза ее забегали по кабинету.

– Минуту назад он здесь был. Он вам не встретился в коридоре?

Босс сдвинул брови.

– Кто?

– Агент Грид.

Гарсиа сглотнул и спросил:

– И как он выглядел?

Шепотом, чтобы Грид не услышал, если вдруг неожиданно вернется, она выговорила:

– Гороховый стручок с седеющими волосами. Южный гороховый стручок, судя по выговору. Темнокожий…

– Кэт… – Гарсиа встал со стола и застыл по стойке смирно.

Она посмотрела на босса широко раскрытыми глазами.

– Только не говорите мне, что это был не он. Что кто-то проскочил мимо охраны и…

– Никто мимо никого не проскакивал. – Гарсиа положил руку на спинку ее стула. – Ваше описание Грида превосходно, прямо в точку. Южный гороховый стручок с волосами.

Она вновь обвела взглядом кабинет.

– Тогда где же он?

Гарсиа потер ладонью лоб.

– На пути домой… в мешке для тел.

Бернадетт ощутила ледяной сквозняк и, обхватив себя руками, уставилась взглядом прямо перед собой. Ей не хотелось поворачиваться к Гарсиа лицом, не хотелось видеть страх в его глазах.

– Он погиб в эти выходные. Какой-то несчастный случай. Подробности мы выясняем. Внешне выглядит так, что он погиб…

– …ныряя с аквалангом, – оцепенело выговорила она.

Гарсиа убрал руку со спинки стула.

– А вы откуда знаете?

Низко склонив голову, она закрыла лицо руками и ответила:

– Он сам мне сказал.

– Черт! – вырвалось у Гарсиа.

Бернадетт опустила руки.

– Извините, если огорчила вас. Я знаю, что вы долго с ним работали. Извините.

– Хватит извиняться! – Босс подошел к столу Грида, взглянул на экран монитора. – В следующий раз, когда увидите его, спросите, что произошло с файлами по…

У нее вырвалось:

– Я не верю, что вы так легко к этому относитесь!

– Я привыкаю. Насколько это жутко? – Он направился к двери. – Предложение позавтракать остается в силе. Хочу послушать, что еще вам рассказал Грид.

Бернадетт встала и пошла за боссом.

– Не слишком-то много наговорил.

– Всегда был неразговорчив, мерзавец, – проворчал Гарсиа. Он остановился в дверях, обернулся и, нервно оглядев кабинет, спросил: – Думаете, он слышал это?

Она пожала плечами:

– Откуда мне знать?

– «Откуда мне знать» – это нехороший ответ. Придется нам поработать, шлифуя этот ваш особый дар, Кэт.

Надевая темные очки, Бернадетт последовала за ним из подвала и вверх по лестнице.

– Время у нас есть. Я отсюда уезжать не собираюсь.

От автора

Я всем обязана моему мужу Дэвиду и нашим сыновьям Патрику и Райану, в неизбывной любви и преданности которых я черпала вдохновение.

Мой брат Джозеф и его жена Рита, ободряя и веря, неизменно морально поддерживают меня во всех моих делах.

Я бесконечно признательна своему агенту Эстер Ньюберг и редактору Филлис Грэнн за их тяжкий труд и доверие к тому, что я пишу.

Наконец, вечно благодарна моему давнему другу и защитнику Джону Кэмпу, который в нужный момент всегда оказывается рядом.

Примечания

1

В США, как и в других странах с преобладанием западно-христианских религий, женатые и замужние носят обручальные кольца на безымянном пальце левой руки. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Вундед-Ни (Раненое Колено) – ручей на территории нынешнего штата Южная Дакота, где в 1890 г. произошло последнее сражение между индейцами племени сиу и армией США.

3

Джон Эдгар Гувер (1895–1972) – с 1924 г. и до конца жизни бессменный директор ФБР, где начал службу в качестве рядового оперативника в 1917 г.

4

Уоррен Эрл Бургер (1907–1995) – американский правовед и государственный деятель, в 1969–1986 гг. был председателем Верховного суда США.

5

Миа Фэрроу – известная американская актриса 1960–1990-х гг., снявшаяся во многих фильмах («Ребенок Розмари», «Великий Гэтсби», «Смерть на Ниле», «Ураган», «Ханна и ее сестры», «Другая женщина», «Мужья и жены», «Зелиг», и др.).

6

Минот – небольшой городок возле базы ВВС США в штате Северная Дакота.

7

Кондоминиум – распространенная в США форма владения на паях жилым комплексом с прилегающим земельным участком.

8

Гарри Конник-младший (р. 1967) – современный американский киноактер, продюсер и композитор.

9

Джонни Кэш – известный американский певец и музыкант 1950–1980-х гг. В 1970-е был более популярен в США, чем «Битлз».

10

Числа, 35:16–17.

11

Числа, 35:18–21.

12

Книга пророка Иезекииля, 32:4–6.

13

Анн Тайлер – современная американская писательница. Роман «Нежданный турист» написан в 1985 г.

14

Произвольная цитата из Библии. Во второй книге Моисеевой (Исход, 23:1–2) сказано:

«Не внимай пустому слуху, не давай руки твоей нечестивому, чтоб быть свидетелем неправды. Не следуй за большинством на зло и не решай тяжбы, отступая по большинству от правды».

15

Рой Орбисон (1936–1988) – американский поп- и рок-певец, композитор-песенник, один из отцов-основателей классического рок-н-ролла.

16

Оксиконтин – лекарственный препарат с сильным обезболивающим эффектом. Создавался для облегчения страданий раковых больных, однако стал очень популярен у наркоманов США, так как обладал наркотическим действием, подобным героину.

17

Немного меньше двух метров.

18

Мелкооптовый и оптовый рынок сельскохозяйственных продуктов, обычно работающий с утра пораньше в выходные.

19

Традиционно в китайских ресторанах подаются «предсказания судьбы», написанные на тонкой полоске рисовой бумаги и помещенные в орешек или трубочку из пресного теста.

20

Стивен Тайлер (род. 1948) – американский рок-певец и киноактер, руководитель известной группы «Аэросмит», уже упоминавшейся в романе.

21

15-16 °C.

22

4,4 °C.

23

В странах Запада врач, получивший университетский диплом, получает право прибавить к своей фамилии титул «доктор» (д-р), что, по сути, аналогично званию доктора наук.

24

Первое послание к Тимофею, 4:1–2.

25

Четвертая книга Моисеева. Числа, 1:1–3.

26

Фарра Фосетт – популярная американская теле- и киноактриса, фотомодель.

27

Чуть больше 30 см.

28

2,54 см.

29

Нельсон, Уильям Хью; Вилли Нельсон (род. 1933) – известный американский киноактер и музыкант, легенда музыки стиля кантри, обладатель множества наград, в том числе премий «Грэмми» в категориях «Музыкальная легенда» (1990) и «За жизненные достижения» (1999).

30

Около 90 кг.

31

Теннеси, Эрни Форд (1919–1991) – американский музыкант и певец, исполнявший религиозные песни. Он же спел знаменитую песню «Шестнадцать тонн», которая была популярна в 1950–60-е годы даже в нашей стране.

32

«Блюз-бразерз» – популярный американский актерский и музыкальный дуэт Джейка (1949–1982) и Элвуда Блюз (род. 1952), которые выступали одетыми во все черное: свободные костюмы, галстуки узкой ленточкой, шляпы, светонепроницаемые очки. В начале 1990-х ансамбль возродился (в ином составе) как трио, но имидж его остался прежним.

33

Книга Иова, 18:7–8, 10–11.

34

Форт-Нокс – хранилище золотого запаса США.

35

Четвертая книга Моисеева. Числа, 35:16–18.

36

Четвертая книга Моисеева. Числа, 35:19.


home | my bookshelf | | Темная зона |     цвет текста   цвет фона