Book: Змееборец



Змееборец

Арина Веста

Змееборец

Был их род старше людского, и мудрость змеиная была велика.

Пролог

В безмерных глубинах под Матерью-Землей от отца Вия родились крылатые Змии.

И был их род старше людского, и мудрость змеиная была велика.

Некогда пращурам нашим Велес являлся в облике Ящера-Змия.

Однажды восстали из пучин Чернобоговых лютые и коварные твари. Ночами, с краю Земли эти Змии выходили в наш мир и творили зло. Увидев это, Перун взял палицу и стал очищать небо молниями, покуда не загнал всех под Землю, туда же в Преисподнюю пришлось уйти и Чернобогу.

Так говорят о Змиях славянские мифы, хранящие память о первенцах Земли.

В те времена мудрым и величавым Змиям воздавали царские почести, и правители всех священных империй гордились своим происхождением от рода Змеиного и верили люди, что мир устоит на хребте спящего Дракона.

– О, раса Змиев, двуязычная, ярая и жестокая, ненасытная в наслаждениях, изобилующая богатством! Слава тебе! – пели брахманы на берегах Инда.

Реял над Андами Радужный Змей.

И даже благородные Афины провозгласили царем морского змея Эрихтония.

Так было, пока не взошло над полюсом созвездие Дракона, поколебав небесный порядок и земной закон. Откуда явились змеиные полчища, никто не ведал. Должно быть, сама Мать Сыра Земля породила их в обиде на человечий род. Над Китайской равниной простер могучие крылья Дракон Лун, а на западном берегу Великого Океана выросла империя Пернатого Змия, и эллины содрогнулись под пятой архонта Дракона с его Драконовскими законами, и вскоре крылатые пришельцы возжелали своей доли в Царстве Земном.

Волхвы и цари-волшебники прежних времен умели вершить суд над восставшим злом и заключать его в пучине времен, но из-за многих пороков ослабел их завет с Богами, и власть уходила из царских рук, как вода в песок. Мир зашатался, и люди больше не желали повиноваться бессильным правителям.

И только древние Змии знали-хранили секрет власти и тайное слово. Хладнокровные и медлительные, они не умели побеждать в открытом бою и всегда брали хитростью. Сговор был нужен обеим сторонам. Драконы получали щедрую дань пленниками и золотом, а правители – тайную власть над сердцами человеческими.

Напиток из винных ягод поначалу веселил сердце и дарил забвение, но был коварнее гадюки, свернувшейся на груди спящего.

Увы, один лишний глоток хмельного напитка превращал воина в слепое орудие ярости, философа лишал разума, а земледельца делал покорнее его вола.

С тихим шипеньем выливался из бочек пенистый хмель, и тонкими змеистыми струйками стекал в подставленные чаши, но там, где распускал Змий кольца свои, следом приходила погибель. Упившиеся дозоры пропускали вражье войско, а хмельные защитники, застигнутые врасплох, уже не могли противостоять набегу, а в мирное время бражники даже умирали с кубками в руках. Так вырвался на свободу Зеленый Змей и пошел косить направо и налево, так что не надобно было и нашествия.

В городах и селеньях жители предавались разврату невиданному, и пьяные отцы творили блуд с дочерьми, а утром не помнили о содеянном. И женщины приносили либо слабых недоносков, неспособных носить оружие, либо тяжеловесных тупиц, сокрушающих все на своем пути ради желания опохмелиться.

С той поры слова «вино» и «вина» растут из одного корня, сплетаясь с горечью горя и солью слез. И первая виноградная лоза выросла на крови, пролитой Змием. Предательство, войны и безвинная гибель нарушили хрупкое равновесие в мире стихий, и казалось, что род человеческий обречен в жертву Змею.

Но малая искра любви и надежды упала в мрачные чертоги Хель – бездны, откуда нет возврата. Светлый князь Драгомил Меровей, властелин Арконы, в одиночку встал против Змия. Боги даруют человеку лед и раны и светлое знание – знание рун, этим знанием сполна владел Драгомил. По его воле внезапная трехлетняя зима сковала Молочное море и приостановила нашествие крылатых ящеров, ибо на холоде их кровь текла медленнее.

Кони сбили копыта, мечи затупились, но победа была на стороне Драгомила! Чтобы сдержать натиск с востока, империя Дракона была огорожена высокой стеной в семьдесят локтей и длиной в тысячу дней пути c запада на восток. С этой же целью на южных окраинах княжества пленных ящеров запрягали в плуги и прокладывали глубокие Змиевы валы. Одичавшим племенам, вызволенным из-под гнета Змиева, Светлый Князь возвращал законы и грамоту. На этой древней грамоте были написаны священные заповеди Меровеев, их родословные книги и летописи прежних времен. С властью в голосе, с повелением во взгляде он исцелял безумие винопития наложением рук, и люди вспоминали, что они – Божичи! Так появилась надежда сбросить власть Змея…

Книга первая

Билет в «Валхаллу»

Заветы Ильича

Москва, Красная площадь. Наши дни.

Водну из грозовых июньских ночей, когда разгулявшийся ветер со скрипом раскачивал арбатские фонари и мял городскую сирень, как подгулявший хулиган неосторожную барышню, а его пособник дождь энергично смывал с улиц последние следы несостоявшихся преступлений… В самый бесприютный и зловещий час московской ночи по Красной площади бежал человек.

Он пересекал площадь наискосок – от угла Большой Никитской к мавзолею. Яростный ливень хлестал его по щекам, и беглец втягивал голову в плечи и выше поднимал ноги, чтобы не разбрызгивать лужи. Это был плотный крепыш лет этак пятидесяти, в коротком черном пальто и в широкой, надвинутой на глаза кепке. Его сильное, ритмичное дыхание свидетельствовало о достаточно крепком сердце, но экономное освещение и игра ночных теней превращали его знакомый и даже уютный облик в жутковатый морок, в гнетущее наваждение.

Это был дедушка Ленин, точь-в-точь такой, как на картинке старого букваря – лунно-лобастый, с узкими калмыцкими глазками и добротной бородкой без признаков седины. Но вместо всенародно известной лукавой усмешки или вдохновенного полета мысли, все его черты кривились от напряжения. С трудом переводя дыхание, он остановился и затравленно оглянулся назад. Его догоняли двое: первый – высокий, долговязый, в серой шинели без знаков отличия и в высоких кавалерийских сапогах; второй – приземистый кавказский старик в промокшем кителе и в брюках с лампасами – едва поспевал за ним на кривых подагрических ногах, а потом и вовсе отстал. С Никольской башни Кремля ударил слепящий прожектор. Известно, что яркий свет губителен для привидений: попав в пятно яркого света, Ильич заметался, как в западне. Со стороны было видно, что он потерял ориентиры: витиеватые очертания собора Василия Блаженного и растянутый в длину торговый дворец ГУМа растаяли в слепящем дожде. Первым в «солнечный круг» ворвался царственный призрак. Его холеные усыпики размокли в дожде, а ледяные выпуклые глаза, знакомые по портретам, округлились больше обычного, но даже в пылу погони этот энергичный стайер сохранял подобие величия, подобающего императорской особе. Он схватил убегавшего Ленина за фалды пальто, резким рывком развернул лицом к себе и провел подсечку. Потеряв равновесие, Ильич упал навзничь и растянулся на брусчатке. Монархический призрак насел сверху.

Прижав поверженного Ленина коленом, император наносил резкие короткие удары по ребрам: выражаясь языком позапрошлого века, тузил под микитки.

– Отпустите меня, я вам ничего не должен! – отбиваясь, выкрикнул Ленин.

– Еще как должен! Кто первый решил страну электрифицировать, ты что ли, шаромыга?

Кто-то из хорошо знавших императора однажды заметил, что у государя поверх железной руки была бархатная перчатка. Самозванец обходился безо всяких перчаток, и удары сыпались вполне боксерские. Ильич обеими ладонями прикрывал лицо – должно быть, берег уникальный труд немецкого стоматолога – и больше не сопротивлялся избиению, тогда обнаглевший монарх приступил к обыску ленинских карманов, но поверженный кумир оказался мастером неожиданных комбинаций, он вывернулся из-под наседавшего батюшки-царя и, не покидая партера, с размаху залепил в скулу царской особе:

– Получай! Это тебе за Цусиму!

Монарх, сидя на брусчатке, принялся задумчиво растирать щеку, гадая, чем заплатит за поражение столетней давности – синяком или вывихнутой челюстью.

Бодро насвистывая: «Мы с Марусенькой вдвоем в революцию идем!», Ленин поспешил покинуть алмазную от дождя арену. Но он недооценил опасности – пути к отступлению перекрыл второй нападающий: кавказский старик, в руке у него был газовый пистолет.

– Подними руки, падла! – скомандовал он.

Ленин обреченно поднял обе руки.

Старик не спеша подошел к Ильичу и вплотную приставил свой неопровержимый аргумент к вырезу ленинской жилетки.

– Гони деньги, жлобина! – прошипел он с резким акцентом.

Ленин сделал вид, что лезет за отворот пальто, но едва подагрик опустил пистолет, Ленин лягнул его в колено. Кавказец взвыл от боли, пистолет шлепнулся в лужу. Ленин отбросил его носком ботинка подальше и, задрав фалды, продемонстрировал кавказскому старику безупречную работу брючного мастера.

– Это тебе за искажение линии! – задорно выкрикнул он и быстрым шагом направился к собственному именному саркофагу, должно быть чтобы раствориться среди плит из карельского гранита, но из-под пушистых еловых лап, точно шляпки неведомых грибов, вынырнули два молодца, одинаковые, как пара фирменных кроссовок. Мгновенно оценив обстановку, они бросились наперерез Ильичу. Шаг вперед, два шага назад, проверенная тактика спасла и на этот раз, Ильич попятился за грань алмазно-сияющего круга. Сверкающая дождевая завеса скрыла его от «молодцов», но не от ряженых «Романова» и «Джугашвили». Вдвоем они завалили Ильича на брусчатку. «Романов» полез за обшлаг пальто, призрак тоталитаризма вывернул карманы брюк. На брусчатку посыпались скомканные купюры. Но молодцы-близнецы действовали бодро и слаженно: заломив руки, они оттащили грабителей от поверженного Ленина. Почуяв свободу, тот вскочил и с неожиданной резвостью бросился к подсвеченной громаде Василия Блаженного. Луч прожектора повсюду настигал его сквозь дождь, и казалось, что камни кремлевской брусчатки дымятся и жгут ленинские ступни.

От Спасской башни доносились топот сапог и резкие вопли команд, должно быть, по тревоге подняли весь комендантский дивизион Кремля, в спину Ильича завыла сирена. Бежать по крутому Васильевскому спуску вниз к набережной было значительно легче, Ленин словно скользил по панцирю гигантской черепахи. Напротив Москворецкой башни он резко повернул налево и шмыгнул под мост. Близко, совсем близко уже слышался сиплый рев мотора, в дождливой мгле обозначились фары автомобиля.

Метров за тридцать до моста водитель показал правый поворот, намереваясь вывернуть на Москворецкий мост в сторону Большой Ордынки. Ильич метнулся навстречу спасительному свету, размахивая остатками купюр. Рядом с ним притормозил довольно скромный с виду белый автомобильчик. Невидимый в темноте водитель распахнул дверцу.

– В Горки, только скорее… – прохрипел Ильич, заскакивая на переднее сиденье.

Машина резко дернулась и рванулась, набирая скорость, как щенок, спущенный с поводка.

– Спасибо, товарищ! – немного отдышавшись, прошептал Ильич. – А сознайтесь, вас прислал Феликс Эдмундович?

– Не сознаюсь! – просто и весело ответил девичий голос. – Но, похоже, я появилась вовремя. За вами кто-то гнался?

– У народной власти еще много врагов… – вздохнул Ленин и умолк, деликатно разглядывая водителя.

За рулем, вместо мордастого шофера в кожаной куртке, сидела юная привлекательная девушка, одетая не то чтобы нескромно, но весьма легкомысленно и не по погоде. Но Владимиру Ильичу не с кем было сравнивать незнакомку, разве что с пишбарышнями из машбюро. Невзирая на революционный аскетизм, они завивали «колбаски» на висках и носили розовые фильдеперсовые чулочки. Да, пожалуй, еще грациозная Инесса Арманд умела так по-французски небрежно оставлять три пуговки раскрытыми, как многоточие в конце заманчивого предложения.

Грустно вздохнув, Владимир Ильич достал из кармана крапчатый платок и вытер лоб в каплях дождя. Впереди в дождливой мгле громко и победно затрубили сирены: по Крымскому мосту шла на перехват кавалькада мигалок.

– Нет-нет, только не останавливайтесь! – решительно произнес Владимир Ильич. – Революция в опасности!

Девушка кивнула и посерьезнела. В эту отчаянную минуту она, не колеблясь, выбрала сторону затравленного и гонимого Ильича, позабыв все уроки «новой истории». «Революция в опасности!» – эти звонкие слова внезапно сложились в ее голове в вещее предзнаменование, в первый шаг ее самостоятельного пути. Она лишь на секунду растерялась перед воем сирен и напором служебных «мерсов», в следующее мгновенье она резко вывернула руль вправо, бросила машину в темный переулок и, проехав несколько старинных улочек и тревожно мигающих светофоров, вырулила на Садовое кольцо. Совершив свой обманный маневр, белая «шестерка» вырвалась из коварной петли Садового и понеслась к окраине. Минут через сорок она затормозила возле старого дома.

Бросив машину во дворе, они забежали в мрачный, отсыревший подъезд и пешком поднялись на голубиную высоту. В полном молчании, как заговорщики, вошли в темную, пропахшую кошкой квартиру и только тогда перевели дух.

– Вот мы и дома, добро пожаловать, Владимир Ильич!

Девушка щелкнула кнопкой, и Ленин невольно прищурился от ярко вспыхнувшего света. Нет, право же, иногда можно отбросить предрассудки, и пролетарские, и буржуазные. В эту грозовую ночь его спасительница была очень даже хороша. Стройная, свеженькая, с румянцем во всю щеку и длинноногая, словно в стране никогда и не было золотухи и поголовного рахита. Одета она была довольно смело, однако без вульгарности: точно так на заре технической эры одевались первые автомобилистки и летчицы. На ней были темные облегающие брюки и простая белая блузка.

– Правильным курсом идете, товарищ, – пробормотал Владимир Ильич вместо комплимента.

Как и положено опытному подпольщику, он внимательно осмотрел обстановку, заглянул за занавеску и под стол, покрытый скатертью ручного кружева.

– Конспиративная квартира? – осведомился он. – Весьма недурно…

Комната была довольно просторная и уютная, обставленная со старомодной роскошью, точно декорация провинциального театра, где решили «играть Чехова». За соседней дверью угадывалось что-то вроде рабочего кабинета.

– Располагайтесь и чувствуйте себя как дома, – улыбнулась хозяйка. – Кстати, где вы живете?

– Кремлевское общежитие, комната… Э-э-э… Запамятовал. Обратитесь к коменданту, товарищу Беленькому, он подскажет.

– Так я и сделаю, – ответила девушка. – Кстати, меня зовут Варвара.

– Варенька? – обрадовался Ленин. – Это имя вам очень к лицу. Знаете, настоящая Варенька должна быть голубоглазой и белокурой, как вы! Позвольте полюбопытствовать: вы работающая?

Варвара кивнула.

– Медичка или служащая? – настаивал Ильич.

– Скорее и то и другое. Я психолог, как… – Варвара задумалась, припоминая корифеев психиатрии начала прошлого века. – Как Чезаре Ломброзо, слыхали о таком?

– А как же? Он гостил у Толстого в Ясной Поляне, а после осматривал меня. Кстати, мы с Львом Николаевичем абсолютно сошлись во мнениях: наш итальянский доктор – пренаивнейший старичок! Представьте, уважаемая, этот великий физиогном нашел у меня все признаки будущего каторжника и определил склонность к запоям. А ведь я убежденный трезвенник, правда, пока я болел, эти «иудушки» взяли да и отменили «сухой закон».

– Вы ничего не путаете, Владимир Ильич? – усомнилась Варвара. – По-моему, сухой закон отменили гораздо раньше! – Ей вдруг стало смешно и забавно, точно она и впрямь поверила в «дедушку Ленина» настолько, что взялась с ним спорить.

Но Ильич ничего не заметил и продолжал «трибунствовать».

– Это архивозмутительно! Вчера у меня случился спор с гимназистами: эти недоросли уверяли меня, что Зимний брали пять пьяных матросов! Нет, душечка, Зимний дворец брали двадцать семь абсолютно трезвых матросов. С 1914 года они не выпили ни капли спиртного, ни маковой росинки! Представляете, какой ненавистью к угнетателям они пылали?

– Представляю! – с чувством отозвалась Варвара.

– И лишь после того как были разграблены и сожжены винные склады, революция получила новый приток сил.

– Что же получается: водка – локомотив истории?

– Вот именно, локомотив, со свистом летящий в тупик. По этому поводу выпьем-ка, Варенька, чайку.

Варвара согрела чаю с сушеной малиной, и через час сытый и успокоенный Ильич мирно посапывал на кушетке. Его пальто, пиджак и брюки сохли на спинке венского стула, а мокрые ботинки без фабричного клейма Варвара заботливо пристроила на батарее парового отопления. В ногах у спящего Ленина умостился домашний любимец Варвары – черный кот в аристократической манишке и белых буржуазных гетрах на задних лапах.



Прежде чем погасить лампу, девушка с минуту рассматривала спящего «дедушку»; его маленькие, ухоженные руки лежали поверх клетчатого пледа, на лице – ни следа грима или грубой пластической подделки. Солнечные морщины у глаз расправились, а рыжеватые усики подрагивали в улыбке, словно вождь видел сон о конечной победе своих заветных идей.

– Что же мне делать с тобой, дедушка Ленин? – пробормотала Варвара. – Отвезти на свалку истории? Но ты такой милый, у меня никогда не было такого сказочного дедушки, такого доброго, мудрого и абсолютно живого предка.

Надо сказать, что Варвара Сергеевна Варганова, оставаясь наружно безупречно современной девушкой, где-то внутри, в недоступных глубинах своего существа, хранила как тайную реликвию некий мятежный огонек. По матери Варвара происходила из старинного дворянского рода, настоящего инкубатора революционно настроенных личностей. Стоит ли удивляться, что на протяжении последних полутора столетий их горемычные косточки последовательно перемалывал государственный Молох: грозил петлей, лишал всех прав состояния и разжаловал в солдаты, посылал по этапу и приговаривал к каторге, к революционному расстрелу, к лесоповалу и бессрочной ссылке без права переписки. И это огненное наследие оживало в ней всякий раз, когда нужно было сделать трудный выбор между молчанием и криком, между верностью и предательством.

Тем удивительнее, что отец Варвары оказался среди государевых людей в чине полковника МВД. Напрямую не относясь к ФСБ или ГРУ, его спецподразделение курировало «приарбатский округ», Красную площадь и прилегающие окрестности. В эту ночь отец был на дежурстве, и Варвара по пути заглянула к нему в «контору». Они посидели минут пять на лавочке в маленьком дворе-колодце. Отец передал ей свежий талон техосмотра, ключи от дачи и немного поучил правилам вождения.

Так получилось, что с двух лет этот суровый молчаливый человек был ей и за мать и за отца. Нежно любя единственную дочь, он так и не женился, полностью посвящая себя двум святыням женского рода – дочери и Службе. По некому древнему свычаю, он с младенчества звал дочь «хозяйкой», но держал в строгости. Даже машину подарил ей старую: свой видавший виды «жигуленок», – чтобы научилась слушать сердце мотора и в любую минуту сама сумела бы подковать захромавшего «конька-горбунка». На вопросы о матери полковник всегда отвечал односложно, а став постарше, Варвара и вовсе перестала интересоваться бледным призраком московской красавицы образца начала девяностых.

Невероятное происшествие и опасная непредсказуемость завтрашнего дня толкали Варвару к действиям. Что делать? Позвонить отцу и сдать исторического бродягу, нет, теперь уже гостя, доверчиво задремавшего на ее кушетке? Разумеется, об этом не могло быть и речи.

Внезапно решившись, она набрала по мобильнику некий безотказный номер, который есть в телефонной книжке у каждой хорошенькой девушки. Звони по нему хоть ночь-полночь – любая помощь, в том числе техническая, прибудет своевременно и за один благодарный взгляд разрулит любую беду. Для Варвары таким добрым гением был бывший одноклассник Эфир Шишкин. Однако в последнее время Эфир все чаще сам нуждался в помощи и, как корабль с неудачным названием, норовил черпануть бортом придонной мути. Столь роковое имя дал своему детищу отец Эфира – учитель химии одной из московских школ. Во время долгого семейного скандала, предшествовавшего именаречению, он настаивал на имени Плутоний, Радий или, в крайнем случае, Уран.

– На что способен, Радий, ты? Ты есть источник теплоты! Угля не нужно, очень чистый шахтер идет теперь в радисты! – декламировал основатель химической династии перед измученной, но не сдающейся женой.

– Нам расскажет мама, если мы попросим, о ядре Урана двести тридцать восемь… – зачитывал он в конце семейного спора, уже безо всякой надежды.

Наконец остановились на менее энергичном, но более доходчивом и популярном имени – Этилен, но, хорошенько поразмыслив, первенца назвали Эфиром. Единственный сын остался венцом химических притязаний и вечным поводом для насмешек в школе, из которых сентиментальные стишки «Ночной зефир струил эфир» были, пожалуй, самыми безобидными, ибо внешность Эфир имел отнюдь не эфирную. Роста он был невысокого, но широк в плечах и кулаки имел тяжелые. Буйная каштановая шевелюра падала на глаза, отчего Эфир смотрел на мир немного угрюмо, по-медвежьи, но это было обманчивое впечатление. Его смуглое скуластое лицо, смешливые губы и приплюснутый нос выдавали природное добродушие, и, невзирая на общую неправильность черт, Эфир был обаятелен и даже артистичен. Он азартно играл в жизнь, не боясь заиграться, и всякому делу, чувству или человеку отдавался целиком, до донышка. К этому времени это коварное донышко уже сгубило его отца: креативный химик безвременно «выпал в осадок». Пристрастие к разбавленному этилу свело на нет все мечты и стремления этого незаурядного человека, однако он успел передать сыну любовь к поэзии и декламации, а также вкус к вакхическим возлияниям.

Эфир был не лишен и других дарований. Он закончил художественное училище и даже приватизировал у жилищной конторы небольшой подвальчик для собственной мастерской, но из-за жалоб дворника и местной общественности подвальчик вскоре опечатал участковый. Последние полгода Эфир пробавлялся случайными заработками, работал «бутербродом» у метро и раздавал рекламные плакаты в костюме «зеленого дракона». Случайные заработки немедленно превращались в винные пары, и застать Шишкина трезвым было верхом удачи. Кажется, в ту ночь Варваре повезло.

– Эфка, привет, извини, что поздно…

– Скорее рано, – пробурчал Эфир. – Что стряслось-то?

– Эф, у меня ЧП!

– Пробки перегорели?

– Гораздо хуже! У меня на кушетке спит… Ленин…

– Леннон? – спросонок недослышал Эфир, а может быть, просто решил поглумиться. – Это что, кликуха такая?

– Да нет же, Ленин! Понимаешь, настоящий Ленин!

– Ты проверяла, он живой?

– Абсолютно.

– Так… Срочный вызов! – констатировал Эфир.

– Не надо, – сжалилась Варвара, прикинув что троллейбусы уже не ходят, а ночное такси для безработного Шишкина слишком дорогое удовольствие. – Дело терпит, – успокоила она своего тяжеловесного ангела-хранителя.

– Давай по порядку: где ты нашла этот раритет?

– На набережной, рядом с Кремлем.

– Давно?

– Около полуночи.

– Ого! Романтическое путешествие?

– Балда, я к батяне заезжала!

– Слушай, Варюха, а ты звонила в московское отделение компартии? Пусть забирают свое ходячее знамя, – ехидничал Эфир. – Хотя чего проще? Позвони отцу, уж он-то наверняка все знает…

– Замолчи! – внезапно рассердилась Варвара.

– Ну ладно, попробую расколоть этого твоего самозванца, жди! – пообещал Эфка. – Только поосторожнее там, эти костюмированные маньяки самые опасные!

Шоу двойников

В ту же ночь в кабинете полковника Варганова.

Вту ночь все было как обычно. Спальные окраины столицы дремали под мерный перестук летнего дождя, а ее сторожевые центры жили своей напряженной, немного нервной жизнью, они обменивались световыми импульсами, звуковыми и радиосигналами, сводками и телефонограммами. В неприметном внутреннем дворике позади знаменитой Лубянки светились бессонные окна и щелкали клавиши компьютеров, как некогда кнопки старинных «Ундервудов», а по карнизу, как усталый пианист, постукивал летний дождь. Однако в ту ночь к этой воистину стукаческой симфонии присоединился живой звук. Он доносился из кабинета на первом этаже, где громко, как кастаньеты, потрескивали золотые челюсти «кавказского старика».

Самсон Давидович Карачуния был, пожалуй, последним из поколения «кремлевских горцев»: этот тип пожилого кряжистого грузинского крестьянина можно было смело отнести к исчезающим экзотическим видам. Это у себя в родном Гори он ничем не выделялся среди завсегдатаев «Чайной имени Сталина», но здесь, в московском муравейнике, его разительное сходство с Вождем народов прямо-таки бросалось в глаза. Дополнив его природным даром перевоплощения, Карачуния легко оттеснил рыночников-самозванцев.

Все исторические двойники состояли на особом учете в ФСБ – работа с ними требовала четкой штабной организации и регулярного смотра сил. Во дворе «конторы» для них было вкопано несколько лавочек. На них в хорошую погоду сиживали колоритные личности российской и даже мировой истории, на служебном сленге их звали «партизанами» из-за экзотического внешнего вида. Среди «партизан» попадались и переодетые «спецы» и «добровольные помощники». Аттестованные по всей форме, «спецы» имели звания и оклады и в силу этого были весьма дисциплинированны и исполнительны, а вот «добровольных помощников» частенько «дергали» для воспитательных бесед. Вольнолюбивые «партизаны» вообще никому не подчинялись, но и они были вынуждены жить по уставу и согласовывать свои разбойничьи набеги с действиями регулярной армии «спецов». Полковник Варганов был им всем и за «отца» и за «воспета», что на тюремно-блатном сленге означает радетеля и покровителя. Отцовское начало было предельно проявлено в характере Варганова, и даже его прозвище «Батя» было скорее уважительным обращением, чем необходимой этикеткой.

Добровольный помощник Самсон Карачуния пользовался особым доверием полковника и даже регулярно получал благодарности и премии. Однако в эту злополучную ночь его репутация оказалась подмоченной и в прямом и в переносном смысле. Полувоенный китель с галунами и суконный картуз с латунной звездочкой вымокли, хоть выжимай, но образ Отца народов настолько прирос к его облику, что даже вымокший и напуганный Самсон Давидович держал себя с нарочитой важностью и не выпускал из рук пустой трубки из вишневого дерева.

Рядом с ним на казенной лавочке горбился призрак помоложе, с обвисшими от дождя усами и в сырой шинелишке с оборванным хлястиком. Его знаменитые зеркально-сияющие сапоги были облеплены ливневой жижей и мокрым тополиным пухом.

– Я принял Россию с сохой, а сдал ее с атомным оружием… – говорил кремлевский горец, подняв прокуренный палец к потолку.

– Вот именно, сдали! – ядовито заметил ряженый Романов. – Чем вы гордитесь? Вы просто были вынуждены выполнить те задачи, которые мне не дали выполнить «февралисты». Если бы мой триумф в Первой мировой не был сорван предательством генералов, Россия стала бы мировым гегемоном раньше Америки! Страна была на подъеме, и на каком подъеме! Демографический взрыв, научный рывок! При мне даже БАМ заложили, в конце концов, и город за полярным кругом с незамерзающим портом… Романов-на-Мурмане!

– Мурманск, что ли? Плавали… Знаем… Я там три года лямку тянул, – проворчал Карачуния.

– И по нефтедобыче мы обогнали США, налоги были самыми низкими в мире, – не унимался монарх. – Монголы и тибетцы мечтали попасть под наше крыло! А вы говорите «тюрьма народов»! Это теперь тюрьма… для одного народа!

– Встать! – грянул резкий начальственный окрик, и в кабинет быстрым шагом вошел полковник Варганов.

Исторические призраки нехотя поднялись, даже находясь на службе во всемогущих и всезнающих структурах, они оставались людьми глубоко штатскими, в свое время откосившими от армии и в силу этого расхлябанными и пугливыми.

– Ну что, дебоширы, опять драку устроили? Где зачинщик?

– Слинял, падла, – тоном пахана ответил Самсон Давидович.

– Сбежал, сукин сын, – подтвердил император Николай.

– А теперь все по порядку! Рассказывай, Николаша, как гуманитарий и бывший педагог! – по-свойски попросил полковник.

Император выпрямил спину и подобрался: точь-в-точь примерный ученик на первой парте, он даже ладони сложил по-школьному – одна поверх другой.

– Я буду краток, – начал он свой привычный «доклад». – Заказ из «Славянского базара» пришел еще вчера: финны гуляют, стриптиз с удавами им уже наскучил, и даже русская водка надоела. На своей вечеринке они желают видеть живую русскую историю и выпить с нею на брудершафт, а Ленина они больше других уважают, даже памятник из Петрозаводска к себе в Финляндию уперли. Короче, нужен Ленин! У Самсона везде есть свои люди, он ведь в арбатской дринч-команде начинал: дайте несколько рублей на постройку кораблей!

– Это к делу не относится, – проворчал Карачуния.

– Короче, дринчеры телеграфируют: есть один Ильич – исполнитель исторических частушек.

– Частушек? – удивился полковник. – Да еще исторических?

– А как же! – оживился монарх. – Ленин Троцкому сказал: «Я мешок муки достал, мне – кулич, тебе – маца! Лампа-дрица-гоп-ца-ца!» – Отбивая ритм, он задорно похлопал себя по ляжкам. – Мы-то думали – он новенький из провинции и вроде как малость не в себе, а он оказался настоящий и боевой, как линкор на рейде!

– Как это – настоящий?

– Ну, весь при понтах, и корочки фартовые, не то что у нас, Дунькина грамота, – раздраженно бросил кавказский старик, и умолк, как проговорившийся шпион.

– Так… Откуда знаем? – оживился Варганов. – А ну-ка доставайте свои трофеи! Выкладывайте, выкладывайте…

Исторические призраки притихли.

– Я что, вас обыскивать должен? – удивленно спросил полковник.

Для силовика он был довольно мягок. Во всей его высокой статной фигуре было что-то богатырское, былинное, неподвластное духу сего времени.

Не то чтобы кавказский старик умел различать людей, но он был умудрен древней восточной хитростью, которая клонит голову и льстиво изгибает спину перед всякой силой. Кряхтя от усердия, он вынул из внутреннего кармана пачку измятой валюты и маленькую бурую книжечку-пропуск с выцветшими от старости чернилами и пулевым отверстием с правого края.

– Ого! – изумился даже видавший виды полковник. – «Пропуск за номером семь, выдан Ульянову (Ленину), Председателю СНК и СТО».

Он осмотрел опаленные края пулевого отверстия со следами засохшей крови и ошарашенно повертел в руках пропуск:

– Это что ж получается? Ильич воскрес?

– Воистину воскрес! – поддержал его Романов. – Ну, привели мы его, значит, в банкетный зал, севрюжки-белужки на тарелочку положили. Рюмочку налили, только они отвергли. Тут канкан на сцене закончился, и мы Ильича на сцену потащили. Он сначала все бежать порывался, а потом освоился немного и спел что-то из революционного репертуара. А после такую пламенную речь толкнул, что наши чухонцы валютой его засыпали.

– И еще с кепкой всех обошел: призывал на мировую революцию всем общаком скинуться, – припомнил Карачуния.

– А вас, значит, обошел и на мировую не пошел, – скаламбурил полковник.

– Это ж Ленин, он упрямый, дьявол, у него пирамидку гениальности в мозгу нашли, – подтвердил ряженый Романов.

– И что известно об этом оборотне в кепке?

– Да почти ничего… В Горки он все рвался, вроде как Наденька волнуется

– Горки… – задумчиво протянул полковник, – бывшее имение вдовы Саввы Морозова, теперь там музей. Не в музей же он хотел вернуться.

– Точно, он, наверное, про Горки-8 говорил, – предположил кавказский старик. – Это на Рублевке! Там этих Горок, как собак нерезаных.

– Должно быть, его тамошние богачи выписали вместо зебры или жирафа! – подсказал бывший монарх.

«Страна золотых унитазов» на Рублево-Успенском шоссе славилась и не такими причудами. А что, если этого шизика в ленинской кепке и вправду «выписали»? Скажем, из клиники «Горки-8»? Пусть будут «Горки-8». Наверняка на Рублевке есть какая-нибудь клиника для нуворишей, не в Москве же им лечиться…

– Как ливень-то разошелся, – мрачно заметил полковник, глядя в залитое дождем стекло. – Вот что, голубчики, по хатам вы сегодня не пойдете. Заночуете в комендантской – утро вечера мудренее.

Однако вместо спального места в комендантском дивизионе исторических персон препроводили в комфортабельный изолятор.

Не выпуская из рук ленинский пропуск, полковник сделал несколько срочных звонков. Через четверть часа в Горки Ленинские и на Рублево-Успенское шоссе был направлен усиленный наряд милиции, а в линейные отделения разослан портрет из школьного учебника, с пометкой «называет себя Ильичом».


Среди множества уголовных и административных дел попадаются мины замедленного действия, профессионалы зовут их «гнилыми» – должно быть, по аналогии с зубами. С виду такой зуб целый, крепенький и коренастый, но внутри – воспаленный нерв. Задень его, и человек лишится сна и изойдет болью. Это дело о драке на Красной площади было из разряда «гнилых».

По долгу службы полковник Варганов хорошо разбирался в расстановке сил внутри правительства и спецструктур, чья этническая и внутриклановая борьба напоминала то примитивную грызню в болоте третичного периода, то замысловатую шахматную комбинацию, но за внезапным «воскрешением» Ленина ему чуялось движение гораздо более тайной и хорошо законспирированной силы.

Затрепанную «ленинскую карту» разыгрывали столь регулярно, что по этому, слегка нервозному графику можно было изучать глубину грядущего кризиса, стабильность долларового курса, колебание цен на хлеб и бензин, результаты выборов в Америке, сейсмоустойчивость кабинета министров и многое другое, что еще волновало издерганного обывателя, ласково именуемого «избирателем», «налогоплательщиком» или просто «Ваней». Всякий раз когда «Ваню» собирались в очередной раз обмишурить, вокруг ленинского некрополя, а точнее вокруг «поля смерти», принималась водить хороводы очередная «могучая кучка». Однако каждая новая партия страдала теми же болезнями, что и предыдущая. Был ли это старческий маразм престарелой пассии или короткая «девичья память», но симптомы совпадали. Незадолго до выборов эта выгодная партия истерично призывала немедленно захоронить «красные мощи», собирала подписи и ставила пикеты, а наутро после выборов благополучно забывала о «вечно живом». С течением времени эта пляска на костях все больше обретала характер черномагического ритуала. Последний «Ильич», был вброшен в игру внезапно, вне графика, к тому же снабжен приличной «ксивой» – случай нетипичный и требующий детального изучения.



Звонок из экспертного отдела прервал размышления полковника. Удостоверение за номером семь было целиком изготовлено из материалов девяностолетней давности, наверняка идентичных тем, что находились в музеях и спецхранах. Пуля калибра 7,62 мм выпущена из револьвера системы «наган» – легендарного оружия начала прошлого века. Кровь на пропуске относилась к третьей группе резус положительный и, согласно более поздним исследованиям, совпадала с группой крови Ленина.

Следуя букве секретной инструкции, обо всех происшествиях, выходящих за рамки обыденной текучки, Варганов должен был докладывать лично по специально выделенному каналу. Кто принимал эти сообщения, можно было только догадываться, но Варганов аккуратно выполнил предписание. Похоже, его короткий доклад не на шутку заинтересовал «верхний этаж». Не прошло и получаса, как у дверей «конторы» затормозила черная иномарка класса «статус». За ней тяжело прополз груженый автобус с занавешенными стеклами, в таких обычно перевозили ОМОН к месту уличных беспорядков.

Низкие тучи еще сеяли дождем, но тьма уже начала редеть, и в сизой рассветной дымке черная колымага и «катафалк» с погашенными фарами смотрелись зловеще.

– Принесло нелегкую, – чертыхнулся Варганов, прощаясь с мыслью поскорее сдать суточное дежурство.

Куратор уверенно и быстро вошел в кабинет, он настолько спешил, что даже не снял широкий плащ в каплях дождя и зеленую фетровую шляпу с немного обвисшими полями а-ля Берия. Он не подал руки и не снял черные кожаные перчатки – особое пижонство элитных спецов как раз и выражалось в стильной отработке «образа».

Удостоверение куратора было выписано на фамилию Вибер, остальное почему-то не запомнилось, хотя Варганов изучал удостоверение чуть дольше, чем полагалось по ритуалу знакомства. Разумеется, никакого Вибера в природе не существовало; это имя было одним из псевдонимов важной птицы, а может быть, и рыбы, судя по ледяной слизи его круглых немигающих глаз. Кроме того, полковник отметил еще одну странную деталь: двуглавый орел на круглой печати выглядел довольно необычно. Его коронованные головы подозрительно походили на змеиные.

Стараясь реже смотреть в лицо куратора, Варганов еще раз изложил обстоятельства дела. Установить номер машины, умыкнувшей вождя с набережной Москвы-реки, пока не удалось, а без этого вся операция по поимке «самозванца» грозила провалом. Камеры наружного наблюдения успели сделать несколько снимков, но из-за ливня изображение получилось смазанным. Смежники из дорожной автоинспекции обещали прогнать снимки через расцифровку, но эта операция требовала времени.

– Где свидетели? – хмуро спросил куратор.

– Отдыхают до утра…

– Вы свободны, – сухо произнес Вибер.

Стараясь не смотреть в его студенистые глаза, полковник молча протянул написанный рапорт. Рядом с Вибером он чувствовал себя подавленно.

Чересчур высокий рост и костистая худоба куратора казались излишними, неуютными, нечеловеческими, хотя и сам Варганов был мужчина не маленький – богатырских кровей. Когда-то его прадед, сельский кузнец, набивал на свои каблуки вместо набоек подковы с жеребца-трехлетки.

Утро в Серебряном бору

Вту ночь Варвара так и заснула у монитора, уронив голову на загорелую руку. Тонкий литой гребень, с которым она не расставалась, выпал из ее прически на узорчатый ковер, и белокурые волосы рассыпались по клавиатуре.

– Доброе утро, Варенька! – произнес голос с симпатичной картавинкой. – Вам удобно?

В окнах сияло умытое ливнем солнце, а в дверях стоял Владимир Ильич, одетый, как всегда, в брючную тройку. Коричневый краповый галстук был повязан с изящной небрежностью, как на знаменитом портрете. В руках он держал черного кота, ласково почесывая его за ухом.

– Вполне, – Варвара потерла измятую щеку и оправила волосы. – Кстати, насчет удобств – душ направо по коридору… Вы пока располагайтесь, а я в булочную сбегаю.

– Карточка у вас рабочая? – деловито поинтересовался Ильич.

– Кредитная, – не поняла Варя, – но хлеб пока берем за наличные.

– Кстати, если вы нуждаетесь… – Ленин достал из кармана брюк пачку радужных купюр с портретом маршала Маннергейма.

– Откуда у вас столько валюты? – изумилась Варвара.

– Экспроприировал у экспроприаторов, – беспечно отозвался Ильич. – Разумеется, враги советской власти решили воспользоваться моим долгим отсутствием, и не без успеха. Как вы думаете, кого я вчера встретил в арбатских переулках? Этого хитрого выскочку Джугашвили и царишку Романова!

– Вы не удивились? Ведь царя казнили с вашего согласия!

– Ложь, ложь и еще раз ложь!!! – Ленин выпустил кота и взволнованно заходил из угла в угол, засунув большие пальцы под жилет. – Я рад был сохранить жизнь царской семье! В свое время я категорически настаивал на законном суде над бывшим императором, но, с другой стороны, Уралоблсовет поступил вполне целесообразно. Нельзя было оставлять белякам «живое знамя»!

– Дело прошлое, – тихо заметила Варвара. – И как прошла встреча с вашими оппонентами?

– О, мы абсолютно сошлись во мнениях о текущем моменте: «Нельзя без неслыханного насилия над массами уйти назад, к капитализму!», как я о том писал еще в… Впрочем, это неважно… Итак, мы решили составить политическую коалицию и для начала выступить вместе на митинге в гостинице «Националь». После выступления мы немедленно подсчитали средства. Мой вклад в историю России оказался весомей, и бумажник соответственно тоже, это им не понравилось, видите ли, они теперь самые знаменитые! – кипятился Ильич.

– Ну, это обычный флеш-моб! – утешила вождя Варвара. – Заговор против вашего имени.

– Вы так думаете? Ну да ладно…

– Вот что, Варенька! Надо срочно созвать внеочередное заседание ВЦИК. Сами понимаете, обстановка в Сибири и Поволжье архисложная. Нэпманы идут в наступление…

– Поволжье подождет, – мягко заметила Варя. – Вы еще не завтракали.

Минут через пять Ленин весело плескался в ванне, приправляя это утонченное удовольствие обрывками старинных арий. В коридоре слабо звякнул звонок, Варвара метнулась в прихожую и заглянула в глазок: в выпуклой линзе окуляра тяжеловесный Эфир выглядел еще внушительнее.

– Дорогу ОМОНу! – выкрикнул он в распахнувшуюся дверь и отодвинул Варвару литым плечом, как бывалый спецназовец.

– Тише! Ты его испугаешь! – рассердилась Варвара.

– Раньше надо было бояться! Где оно, это чудовище?

– Ну почему чудовище, он очень милый и обаятельный.

– Половина человечества оплакала его смерть, а другая половина оплакала рождение! – процитировал эрудированный Эфир.

Из ванной донесся бодрый тенорок.

– Ага, понятно… Слушай, Варька, у тебя халат есть?

Девушка недоуменно тряхнула короткими полами своего кимоно, она еще не успела переодеться.

– Да нет, белый, медицинский?

– Нет… Я же психолог, а не психиатр.

– Ладно, хватит простыни, – зловеще заметил Эфир.

– Эфка, ты тут побудь немного, а я до магазина добегу, – крикнула Варвара из соседней комнаты. Она переоделась и наскоро заколола гребнем свои длинные белокурые волосы.

– Вечно у вас, Варгановых, шаром покати! – неистовствовал Эфир, хлопая дверцами шкафов и холодильника. – Купи пряников, и к ним колбасы, что ли… А я пока в засаде посижу, то есть подежурю.


Владимир Ильич мирно покачивался в плетеном кресле-качалке, с котом на коленях, когда в кухонную дверь вломился здоровяк в белом маскхалате, распертом на его могутных плечах, как перекачанный воздушный шар.

При виде угрожающей фигуры в белом шерсть у кота встала дыбом. Как пушистое ядро, он рванулся с колен Ильича и пролетел между ног у громилы. Толчок был столь силен, что кресло с Ильичом отъехало в угол и завертелось.

– Сидеть! – рявкнул «белохалатный».

Вождь вжался в кресло и схватился за сердце.

– Так я и думал, – обреченно пробормотал он.

– О чем ты думал, шут гороховый?

– Вас ко мне приставили, чтобы следить за мной! Профессор Крофт, доктор Абрикосов, теперь вот и вы, – вы все приставлены, чтобы следить за мной!

– А вот мы сейчас настоящих следаков вызовем, – хорохорился громила. – Пусть разбираются, что тут за бомж в ленинском облике шляется.

Он вынул из кармана мобильник, явно намериваясь сдать самозванца куда следует.

– Пощадите, – взмолился Ленин, – что я вам сделал?

– Что ты нам сделал? Сейчас напомню. Ты мне сейчас за все ответишь, упырь! За раскулачивание и гладомор на Украине! За расстрелянных священников! За подаренную Хаммеру царскую корону! За гнойную коросту на теле России! Встать, кремлевский мечтатель!

Эфир кинулся с кулаками на вождя.

– Я готов, – мужественно заявил Ленин и встал с кресла, собранный и абсолютно спокойный. – Окончательная сущность моего бытия еще не взвешена на весах истории!

– Похоже, он настоящий, – обреченно выдохнул Эфка.

– Ну, как вы тут? – Вернувшаяся Варвара выложила на стол пакет с печеньем, несколько булочек и кусок колбасы.

– Кушайте, товарищ Ленин, – проворчал Эфир, – булочки «свердловские» и колбаска от товарища Микояна, помните такого?

– Спасибо, но в чужом дому хлеб горек, – едко заметил Ильич и достал из кармана круглую лепешку в целлофановой упаковке.

– Марусенька снабдила на далекую дорогу? – ехидно осведомился Эфир. Пожалуй, даже его тезка, пустынная змея эфа, не излила бы больше яда.

Ленин молча кивнул, сосредоточенно дожевывая хлеб.

Вскоре обертка опустела, и Ильич поискал глазами, куда бы ее препроводить.

– Давайте я вам помогу, – вызвался Эфир, подхватывая целлофановую кожуру.

– «Чер-ту-хин-ский хле-бо-ком-би-нат, – прочитал он по слогам, – Наименование изделия: булочка „Свежесть“». Гляди-ка, Варвара, и число вполне свежее, всего лишь поза-поза-вчерашнее.

– Это что, тот самый Чертухинск? – почти испуганно спросила Варвара.

О городке с таким названием шла худая слава, и заголовок «чертухинский маньяк» не сходил с первых полос «желтой прессы».

– А ты как думала, откуда к нам такие крендели попадают?

– Слушай, Эфир, его надо чем-то отвлечь, хотя бы ненадолго.

– А ты дай ему почитать что-нибудь из «Ленинианы». Еще не выкинули? Пусть дедушка отдохнет душой.

После завтрака Ленин снова уютно устроился в креслице-колыбели с пятым томом собственных сочинений, и черный пушистый кот сейчас же запрыгнул к нему на колени. Пользуясь минутой, Варвара бросилась искать в Интернете разгадку странного явления, беззаботно покачивающегося в плетеном кресле, и начала не с биографии, а с географии.

Чертухинск оказался заштатным городком, вблизи золотоносной Рублевки, но по странной случайности именно он значился всероссийским рекордсменом по количеству алкоголя, потребляемого на душу населения, по числу самоубийств и пропавших без вести. Не так давно городишко приобрел еще одну печальную регалию: в окрестностях городка, прежде знаменитого своими пастбищами и заливными лугами, тучными стадами и конефермами, ныне регулярно находили останки растерзанных коров и оскопленные бычьи туши. Учитывая, что убийства животных были совершены с нечеловеческой яростью и силой, предполагаемым виновником назначили медведя или волка-мутанта, вроде знаменитого чупа-кабры – «козьего вампира». Газеты нагнетали жуть, а сам городок зиял вроде «черной дыры» и маячил призраком тотального страха и грядущего произвола – изнанки нарочитого благополучия «золотого гетто».

Встрепенувшиеся уфологии и любители чудесного обвинили во всем «снежного человека», якобы огорченного ростом городов, прокладкой дорог и сокращением среды обитания. Дескать, он, как умеет, протестует против засилья «высших гоминид», а в оперативных милицейских сводках губителя коровьих душ или, скорее, туш окрестили «чертухинский маньяк». По одной из версий, некий безработный смерд, озверевший от итогов приватизации, так изощренно мстит обитателям золотого Рублевского гетто. По другой, «негласной» версии, черные метки посылались от имени самих рублевцев, предлагая нищим, вымирающим чертухинцам добровольно освободить села и нивы, не дожидаясь хазарского набега или визита земельных риелторов с их пиротехническими сюрпризами.

Невзирая на территориальную близость к «деревне миллиардеров», городок прозябал в стороне от столбовых дорог цивилизации. Попасть в Чертухинск проездом было невозможно: вокруг на многие километры раскинулись леса с проблесками озер и торфяные топи, – и на карте этот забытый Богом уголок напоминал аппендикс, уже готовый к ампутации. Ввиду этого стильный и начитанный Ильич вряд ли мог оказаться коренным жителем Чертухинска, но он вполне мог вынырнуть из трясины, как болотный пузырь, или выйти из дебрей, как лесной оборотень.


– Вот что, Владимир Ильич, сейчас чай допьем, а потом поедем… в одно заповедное местечко, – ласково пообещала Варвара, точно уговаривала проблемного пациента.

– Будем скрываться от слежки? – догадался Ильич.

– Вроде того.

Варвара была уверена, что свидание с родными местами вернет Ленину память, а может быть, кто-нибудь из местных узнает вождя и поможет пролить свет на прошлое забавного двойника.

Перед посадкой в машину Варвара провела короткое совещание с Эфиром:

– Ну, что скажешь? Это настоящий Ленин?

– Революцию ждали, и она свершилась, – загадочно ответил Эфир. – После твоего ночного звонка я, понятное дело, спать уже не мог и до утра висел в Интернете. Интересная штука получается! Сразу же после смерти Ленина с его мозгами возникла полная неразбериха; пока его выпотрошенное тело покоилось в мавзолее, за мозги шла самая настоящая битва между немцами и евреями. Немцы были главными специалистами в области нейрохирургии и архитектоники мозга, а евреи такой народ, что ни один «цимис» не упустят, даже если это мозги без косточки. С рекордной скоростью для одного лишь ленинского мозга был создан целый институт, напичканный передовыми технологиями того времени. Денег не пожалели. С мозговой коры было сделано пять тысяч срезов, то есть мудрый ленинский лоб разобрали буквально по нейронам. Так вот, в мою, пока еще целую голову пришла одна идея. При современном развитии науки ленинский мозг можно сканировать и перенести на новый носитель. Вырастить клон – не такое уж трудное дело. Перезаписать ему мозги – и новый Ильич готов!

– Зачем? – печально удивилась Варвара.

– А вот это, душечка, вам и предстоит выяснить. Вперед на Чертухинск!

Утро было ясное, как всплакнувшая от счастья невеста. Старенький мотор бодро тарахтел. Ленин удобно устроился на заднем сиденье и снова уткнулся в пыльный том.

– Подвинься, идолище большевизма, – проворчал Эфир, усаживаясь рядом с Ильичом.

* * *

Оперативная распечатка была получена около десяти часов утра, уже после того, как полковник Варганов сдал дежурство от руководства. Машина, умыкнувшая «Ильича» с Красной площади, принадлежала некой Варваре Сергеевне Варгановой, проживающей по адресу: Серебряный бор, дом 48-а, квартира 120.

Пробив «клиента» по всем возможным информационным каналам, Вибер выяснил, что Варвара Сергеевна приходится ни больше ни меньше дочерью полковнику Варганову, ведущему расследование происшествия. Это отчасти объясняло появление машины в охраняемой зоне вблизи Кремля. Все подробности еще предстояло выяснить, к тому же в кутузке томились свидетели, «живьем» видевшие Ленина, а пока полковник Варганов был отстранен от службы устным распоряжением.

К дому в Серебряном бору сейчас же были направлены наружка, служба наружного наблюдения, и целый взвод топтунов, замаскированных под таксистов, дворников и водопроводчиков, чуть позже прибыли специалисты узкого профиля. В отсутствие объекта наблюдения им было поручено обыскать квартиру, вскрыть электронную базу, скопировать файлы и переписку.


Около семи часов вечера службе космического слежения удалось засечь белую «шестерку». Все данные в режиме реального времени передавались на служебной компьютер Вибера. Автомобильчик божьей коровкой полз по шоссе – туда, где в пестрой паутине дорог обреченной мухой висел Чертухинск. Но космический наблюдатель внезапно ослеп, и машина исчезла с экрана. Похоже, в окрестностях Чертухинска располагался секретный объект, окруженный мощным защитным полем, не позволяющим сканировать местность.

Волчий пастырь

Автомобильный пробег Москва – Чертухинск оказался тяжелым испытанием для старенького «жигуленка» и его экипажа. Чем ближе они подъезжали к Чертухинску, тем беспокойнее вел себя Ленин, он прятал голову в плечи, а свою знаменитую кепку надвинул низко, на самые глаза.

Они уже преодолели две трети пути, а может, и больше, когда автомобильный движок застучал и стал работать с перебоями. Машина тряслась и глохла. Изнутри по капоту что-то надсадно стучало, точно просилось на волю. В довершение всех бед Варвара забыла дома карту и пропустила поворот на крепкую насыпную дорогу. Свечерело, а до Чертухинска они так и не добрались. Машина, чихая и кашляя, ползла по лесной просеке, укрепленной давними гатями из гнилых стволов и валежника. О том, чтобы вернуться на трассу, не могло быть и речи, к тому же кто-то еще изредка ездил по заглохшей дороге – на мягком грунте остались следы мощных протекторов.

– Ты учти, – наседал Эфир, – что ни я, ни тем более Владимир Ильич копаться в моторе не умеем, мы, скорее, теоретики и авантюристы, чем…

Варвара не слушала причитаний Эфира. Глядя на унылую вечернюю дорогу, она мечтала о ночлеге в лесном углу или на чердаке крестьянского дома. Она попробовала позвонить отцу, но телефон оказался разряжен. Солнце село, и в воздухе заметно похолодало.

– Батюшки, я у Вареньки пальто забыл! – внезапно забеспокоился Ленин.

– Не замерзнешь, дедушка, – утешил его Эфка. – Летом ночи теплые.

Дорога постепенно спустилась к озеру, и глубокие лужи превратились в скважины, полные малинового закатного неба. Впереди живописно светилась розовая полынья. Но на этот раз красота не спасла, а скорее погубила и без того незадавшуюся экспедицию. Колеса просели в болотистой хляби, несколько минут машина честно пыталась вырваться, пока окончательно не присосалась юзом к жидкому грунту, и все усилия мотора и отжатых рычагов привели только к тому, что колеса погрузились в трясину по самую ступицу. Мотор сипло кашлянул и заглох, машина стала медленно остывать.

– Ну что дальше? Высадишь «дедушку» здесь в лесу или за руку доведешь до ближайшего колхоза? – допытывался Эфир. – Самое время наведаться к аборигенам, попросить домкрат или трактор, а то и раскулачить кого-нибудь, в конце концов! Как ваше мнение, товарищ Ленин?

– Я устал от революционных фраз! – строго ответил Ильич и вышел из машины.

Варвара распахнула капот и безнадежно смотрела в сумрачный лабиринт трубок и проводов.

– Позвольте пожать вашу руку, товарищ Варя! – Ильич потряс ее перепачканную машинным маслом ладонь и направился в темные вечерние заросли.

Варвара не сразу поняла, что это прощанье. Прошло довольно много времени, вокруг густо стемнело – Ильич не возвращался.

– Владимир Ильич! Товарищ Ленин! Вернитесь! – безнадежно взывала Варвара в гулкую чащу. – Эфка, ну сделай же что-нибудь! Он ведь заблудится – тут кругом болота!

– Ты бы лучше о себе подумала! – пробурчал Эфир.

В ответ Варвара решительно сняла городские босоножки на высоких каблуках и пошла напролом, через заросли к едва видному в потемках озеру. Она все еще звала Ильича, но с каждой минутой голос ее звучал все слабее и безнадежнее.

Варвара спустилась в низину, и отблески зари погасли за черной грядой леса, но она упрямо ступала между кочек, чуя тревожный холодок между лопаток, словно за ней неслышно скользил крупный зверь. Цвет его шерсти сливался с сумерками, а мягкий бесшумный бег тонул в шорохе ее шагов. Идти становилось все труднее, колючая трава обвивалась вокруг ее ног, стерегла, не пускала к озеру. Внезапно буйную растительность сменил короткий упругий мох, но это был ненадежный путь. Почва под ногой колыхалась, словно Варвара шла по проседающему батуту. Внезапно ее правая нога ушла по колено в болотную жижу, и, потеряв равновесие, девушка упала в раскрывшуюся под ней полынью. Густой ил сомкнулся над ее головой, но Варвара вынырнула, задыхаясь и хватая ртом воздух. Судорожным рывком она дотянулась до кочки с травяной макушкой и попробовала подтянуться, но трава вышла с корнем. Она даже не поняла, что тонет. Голени и бедра сжали ледяные щупальца и поволокли в глубину, рот заливала черная, вспучившаяся вода. Вдруг резкий рывок будто приподнял ее над трясиной, но тысячи скользких пальцев ухватились за щиколотки и впились в тело. Болото упруго тянуло ее к себе, тело наливалось свинцовой тяжестью. Сильный, умелый рывок повторился, кто-то темный, незримый в ночном сумраке, вытащил ее на траву и похлопал по щекам. Варвара очнулась, приподнялась на локтях – все ее тело напоминало тинный сгусток. Позади нее раздались легкий треск и шорох ветвей.

– Не уходи, я не знаю дороги! – прохрипела Варвара, но ее спаситель уже исчез.

Она мучительно откашлялась, встала, сделала шаг к лесу и вновь провалилась, на этот раз по колено. Осторожно она выбралась на кочку и сжалась в комок.

Внезапно что-то легко коснулось ее плеча. В темноте ей показалось, что к ней тянется толстая извивающаяся гадюка. Она сорвалась с кочки и бросилась прочь, не разбирая дороги, спотыкаясь и разбрызгивая лужи голыми пятками.

– Стой! – прикрикнули на нее из темноты. – Возьми палку, если не хочешь остаться здесь!

Она вернулась, поскуливая от страха, и послушно схватилась за протянутый ей еловый комель.

Незнакомец в один рывок перетащил ее на сухую устойчивую почву. Немного отдышавшись, Варвара попробовала разглядеть своего спасителя и замерла, опустив глаза. Он был молод, скорее даже юн, и в сумерках летней ночи походил на античную статую из белого мрамора, дерзко обнаженную и столь же бесчувственную.

– Ты действительно не знаешь, куда идти? – В его ровном голосе не слышалось ни заботы, ни удивления.

Варвара виновато пожала плечами.

– Пойдем!

Он взял ее за руку и повел сквозь чащу.

– Вот дорога, по ней выедешь на трассу.

– Боюсь… Боюсь… – прошептала Варвара.

Она крупно тряслась и едва держалась на подгибающихся ногах. Незнакомец доволок ее до большого, едва различимого в сумерках камня.

– Сиди здесь! – приказал он.

Вскоре он вернулся с ворохом сухих еловых веток, нащипал тонких ленточек бересты и обернул ими небольшой осколок кремня. С силой ударив о камень, он высек искры, береста нехотя занялась, и вскоре над валежником заструился душистый дымок. Энергично орудуя широким опахалом из большого куска коры, незнакомец быстро и умело развел огонь. Его красивое, тонко прорисованное лицо окрасились в цвета пламени, и прозрачный лед глаз немного подтаял изнутри.

«В гостях у Лешего…» – улыбнулась Варвара своей догадке. Кому, как не ей, дипломированному психологу, знать, что бесплотные порождения людских фантазий полны энергии мечты и жажды воплощения и мы в любую минуту можем позвать их из лунного сумрака и наделить силою своей любви. Может быть, она слишком доверилась своим мечтам о волшебниках и магах, о витязях-оборотнях и теперь лишь смотрит в зеркало своих снов, нет еще глубже – в глаза лесного духа, Веденя, Волчьего или Змеиного царя?

В его неуловимо-изменчивой внешности не было обычного земного равновесия: густые брови казались слишком темными в сравнении с копной светлых перепутанных волос, таких длинных, что они покрывали лопатки, а вот бороды не было вовсе, что немного странно для Лешего. Не было даже пушка или щетинки над верхней губой. Варваре подумала, что Духи, Ангелы и Демоны, даже такие страстные и своевольные, как школьный Демон, похитивший Тамару, начисто лишены этой благородной растительности, должно быть для того, чтобы их природная чуждость детям Адама бросалась в глаза.

Леший зажег костер, ушел в свои владения и больше не возвращался. Варвара подбросила в огонь охапку ветвей, быстро согрелась и ощутила прилив смелости. Взошла полная луна, и в лесу стало таинственно-светло, точно в ожидании праздника. За деревьями живым серебром играло озеро. Стряхнув с плеч и живота остатки тины, Варвара решила дойти до воды и выкупаться. Осторожно ступая, она вышла к ясному лунному зеркалу, подернутому теплым туманом. Зайдя по грудь в парную воду, она легла на спину и покачивалась в упругих волнах.

Вода озера неярко светилась, играла, точно в глубинах шевелилось разноцветное пламя – рубиновое, сапфировое и изумрудное. Оглянувшись на пустой берег, Варвара освободилась от мокрого грязного платья, прополоскала его и оставила на берегу. Она медленно плыла между спящих лилий, наслаждаясь тишиной и теплом ночного озера, и внезапно снова увидела его. Он стоял по пояс в воде, подняв лицо к луне и положив руки на затылок. С его длинных, точно стеклянных волос струилась озерная вода. Он был похож на грациозного сильного змея в лунной чешуе. Варвара хотела повернуть, но, как назло, заскребла коленями об отмель и встала, прикрыв ладонями груди. Чутко повернувшись на едва слышный звук, незнакомец молча уставился на Варвару, изучая и оценивая ее.

– Не смотри, – попросила девушка.

– Чего ты боишься – своего сердца или этой ночи? Если хочешь, подойди ко мне, а не хочешь – плыви дальше.

Варвара несмело подошла и встала рядом, млея от робости и незнакомого прежде счастья.

– Посмотри, как оно играет, – незнакомец показал на яхонтовое свечение воды, – люди зовут это озеро Светень. Так бывает только одну ночь в году, в эту ночь надо загадывать желания, только осторожнее, потому что все сбывается.

– Я бы хотела еще раз увидеть тебя…

– Странное желание, но мне оно нравится, – пожал плечами незнакомец и коснулся ладонью ее щеки, и Варвара невольно ответила на эту властную ласку, точно всю жизнь ждала ее.

Незнакомец осторожно вынул из ее волос серебряный гребень, снял со стебля крупную душистую лилию и закрепил им цветок наподобие короны.

– Так красивее, – заметил он.

Варвара осторожно коснулась его руки и сквозь озерный холод ощутила упругий ток его крови. Он был живой, он был рядом, и они были совсем одни в этом теплом лунном озере, в этом ночном волхвующем лесу.

К костру они вернулись вдвоем.

– Садись поближе к огню и обопрись на мою спину, – предложил он.

Они сели молча, спина к спине, и Варвара желала лишь одного, чтобы эта светлая ночь никогда не кончалась. Вся ее жизнь, смешная и суматошная, но не лживая, была лишь подготовкой к этой странной встрече.

– Как тебя зовут?

– Анастас…

– Анастас, значит Воскресший? Можно я буду звать тебя Стас?

– Зови меня Воскресший, – подумав, предложил он.

– А я – Варвара, – сказала девушка, не дождавшись самого простого и нужного вопроса.

– Мне нравится твое имя – оно дикое, лесное, как рык волчицы, защищающей детенышей.

– Ты хорошо знаешь волков?

– Волки благороднее и честнее людей, – уклончиво ответил Воскресший.

– Волчий пастырь… – наконец нашла Варвара подходящее сравнение. – Ты не носишь одежду, чтобы быть ближе к природе?

– Ближе к природе? – насмешливо переспросил Воскресший. – Опять эта вечная человечья слабость и половинчатость! Я не хочу быть ближе к природе, я сам хочу стать природой, ее разумом, нервным сплетением, ее богом, ее птицей, ее волком, ее змеем!

– Змеем?

– Да, змеем, не все ли равно? – Он протянул руки к огню, и пламя доверчиво лизнуло его тонкие сильные пальцы. – Только не человеком, – заключил Воскресший.

– Почему? – испуганно спросила Варвара.

– Потому что вся ваша так называемая цивилизация – это затянувшаяся игра со смертью. Большинство твоих собратьев по развитию не отличаются от кролика, а по кругозору – от свиньи, самые сообразительные достигают уровня обезьяны и показывают чудеса социальной дрессировки. При этом человеческая обезьяна абсолютно зависима от своих игрушек, от множества повседневных вещей, которые она не может сделать сама. Она строит города-убийцы, она травит живую душу природы и доставляет ей невероятные страдания. Человек предал природу и тем нарушил заповеди!

– Но ведь носить одежду тоже заповедь…

– И дал им Господь одежды кожаные? – передразнил ее Воскресший. – Все было с точностью до наоборот. Сначала с обезьяны насильно сняли «одежды». Над природным существом, развивающимся по закону эволюции, была произведена революция. Его силой извлекли из природы, поселили в эдемской клетке, провели серию экспериментов над его генетикой – и вот, пожалуйста, хомо сапиенс, «раб Божий», готов!

– Это сделал Бог?

– Все боги, когда-либо воочию являвшиеся людям, были космическими пришельцами-гуманоидами, а значит, все теми же космическими обезьянами, и все они хотели лишь одного: ограбить Землю и устроить космический зоопарк с уморительной двуногой зверушкой. Поэтому еще тепленькому Адаму сразу поставили строгий запрет. Вспомни: а от древа познания добра и зла не ешь от него, – и я бросаю вызов всем вашим ложным богам!

– Поэтому ты и уходишь в природу добровольно и навсегда? – спросила Варвара.

– Ты снова ничего не поняла. Рукотворный хаос скоро уничтожит сам себя и наступит время иного закона – закона Природы и Космоса. Все живое обязано восходить к Божеству. Через тернии к звездам! А хаос, бессмысленность и слабость уничтожат сами себя. Я возвращаюсь к самому себе, к начальной простоте и первичному единству со всем миром.

– Как у раннего Платонова – братство звезд, зверей, трав и человека? – догадалась Варвара.

– Да, и человека… Заметь, этот, первый после Бога, стоит на последнем месте в этом вселенском братстве.

Варвара не слушала, что говорил Воскресший. Его голос, полный живой боли, волновал и тревожил ее. Эта ночь, полная движения, шорохов и их горячего дыханья, была необозрима, как бездонное синее озеро, как звездное небо над ним. Над лесом плыла луна, и ее тонкая пряжа окутывала мир.

– А ведь я ждал тебя, Дева, – внезапно сказал Воскресший. – Именно тебя, нагую девочку, с озерной лилией во влажных кудрях. Видишь этот камень? – Он показал на величавый валун, напополам расколотый молнией. – Если в полнолуние оставить в его расщелине белый холст и красные нитки, то через семь дней найдешь здесь вышитую свадебную рубаху.

– Ты пробовал?

Воскресший покачал головой.

– Я обязательно принесу сюда холст и нитки, – пообещала Варвара, – для двоих…

Едва касаясь ладонями, Воскресший погладил ее по распущенным волосам, и Варвара зажмурилась, чтобы это касание проникло глубже и осталось в ней. Воскресший вынул из ее волос гребень с усталым озерным цветком, и Варвара порывисто и неловко обняла его за шею, но, коснувшись затылка и выпуклого верхнего позвонка, внезапно ощутила прикосновение острых, царапающих кожу чешуек.

– Кто ты? – прошептала она сквозь внезапный нахлынувший страх, но Воскресший с мягкой силой коснулся ее рта, умоляя о молчании, и его жаркий трепещущий язык оставил на ее губах мгновенную миндальную горечь и ощущение ожога.

Пошатываясь, словно слепая, Варвара вернулась к костру. В траве блеснул выпавший гребень, Варвара подняла его и стиснула в ладони. Укус острых зубьев немного отрезвил ее. Воскресший догнал ее и сел рядом.

– Причеши мне волосы, – с внезапным чувством попросил он.

Он прилег у костра, склонив голову на ее колени. Варвара с нежностью водила гребнем по его волнистым прядям, но на зубьях раз за разом оставались ряска и водоросли, хотя волосы Воскресшего казались абсолютно чистыми.


На рассвете солнце зажгло каждую травинку. Птичье пение и свист, бурная радость летнего рассвета заполнили мир.

– А сейчас уходи. Мне надо побыть одному, – приказал Воскресший торопливо и почти раздраженно.

– Как мне найти тебя?

– Захочешь – найдешь! Здесь ближе к берегу есть тропа, по ней выйдешь к людям.

– Погоди! – Варвара протянула ему литой гребень. – Возьми на память!

Этот гребень, сделанный из неизвестного металла, по красоте не уступающий серебру, а по прочности стали, передавался в их роду незапамятно давно. Он был сотворен безо всяких украс или излишеств и служил свадебным подарком, но его остро заточенные зубцы могли превращаться в разящее оружие и, должно быть, помнили и человечью, и звериную кровь.

– Гребень? – Воскресший удивленно осмотрел подарок, похожий на острогу или маленький трезубец. – Откуда он у тебя?

– Перешел по наследству. В нашем роду было много кузнецов, кто-то сварганил. Ведь мы Варгановы… Возьми, это залог того, что мы еще встретимся.

– Пусть будет, как ты хочешь.

Воскресший сжал гребень в кулаке и бесшумно растворился в зарослях.


Варвара нескоро нашла на берегу мокрое платье, кое-как оделась, заколола волосы сосновым сучком и медленно побрела по едва намеченной тропке. Все, что случилось с нею на маковой заре, в шелковых травах Светеня, еще не стало воспоминанием, и ей было жутко и радостно возвращаться в минувшую ночь. Чтобы полюбить оборотня, лесного Веденя, нужны чистое, смелое сердце и дикая первозданная кровь. Чертухинский лес – его дом, озеро – бездонная чаша.

Чтобы расколдовать его, нужно воткнуть заговоренный нож в сухой пень и трижды перекувырнуться через голову, и она сумеет освободить его пленную душу.

Неверная, теряющаяся в осоке тропка привела ее к вчерашней стоянке. Ее родного белого «жигуленка» нигде не было видно, на его месте красовался черный внедорожник. Варвара с тревогой оглядела его лакированную броню и алого дракона, распластавшегося на капоте, и только теперь вспомнила о брошенном Эфире, но, к ее удивлению, Эфир был не один…

Лилит

Добровольное одиночество бывает целебно для сильных и взрослых душ. Вынужденное одиночество чаще воспринимается как тяжелое наказание, и Эфир сполна испытал тоску и отчаяние всеми покинутого существа. Едва скрылся в дебрях дедушка Ленин и следом за ним растворилась в зарослях Варвара, Эфиру сразу стало как-то холодно, и он забился в еще теплый салон машины. Тревога за милую недотрогу сменилась отупением и страхом. Над лесом взошла полная луна, и, глядя в ее бледный жутковатый лик, Эфир тоскливо завыл. Окончательно продрогнув, он все же решился вылезти из машины и развести костер, надеясь, что огонь будет маяком для Варвары.

Внезапно за поворотом лесного проселка взревел мотор, и по ухабам запрыгал яркий свет фар. Не выключая мощных рефлекторов, рядом с увязшим «жигуленком» притормозил японский джип. Деморализованный Эфир готовился к худшему, и это худшее не заставило себя ждать. Пленительный женский силуэт при яркой подсветке со спины выглядел еще тоньше и эффектнее. Девушка была коротко подстрижена и одета в черный облегающий костюм. Со стороны она походила на гибкую ящерку или на саму Хозяйку Медной горы, на время сбросившую изумрудную чешую.

– Что за дела? – Она уперла руки в едва намеченные бедра и угрожающе выгнулась. – Вы что! Уберите с дороги этот хлам!

Голос у нее оказался слишком низким для ее субтильного сложения. Эфир огладил кудлатую шевелюру и вежливо заметил, что сегодня «ухи не ел» и вообще еще не ужинал.

Взбешенная водительша пнула багажник «Жигулей» носком черной туфельки:

– Идиот! Быстро крепите трос!

Эфир послушно зашел по колено в черную жижу и дрожащими руками прикрепил трос к переднему бамперу. Сквозь мощное рычание внедорожника он едва расслышал жалкий треск, бампер оторвался и шлепнулся в грязь.

– Ну и что прикажите делать? И зачем вы приперлись сюда, обалдуй?!

– Пленительная, злая, неужели для вас смешно святое слово «друг»? – пробормотал оскорбленный Эфир. – И вы желаете на вашем лунном теле следить касанья только женских рук?

Незнакомка замерла.

– Почитай-ка еще, – неожиданно попросила она и подошла к Эфиру почти вплотную, а он невольно залюбовался ее точеным лицом, словно нарисованным японским художником-графиком. Лицо незнакомки и впрямь принадлежало к какому-то древнему восточному типу. Идеальные полукружья бровей удивленно приподнялись над чуть раскосыми, но безупречно большими глазами, маленький рот дрогнул и раскрылся, а лицо, только что наглое и самоуверенное, внезапно стало умоляющим, как у девочки, которая просит купить котенка.

– О, женщина! Ты книга между книг, завещанный запечатленный свиток. В твоих строках безумен каждый миг… – припомнил Эфир, чувствуя, что память впервые его подводит. – О, женщина, ты ведьмовский напиток! Он жжет уста, едва к устам приник, но пьющий пламя подавляет крик и славословит бешено средь пыток!

Эфир умолк, но зов страсти уже опалил незнакомку. Она зажала уши и отвернулась, так чтобы он не видел ее лица.

– Ладно, надо что-то делать. – Девушка посмотрела на машину. Под ее взглядом «жигуленок» еще глубже осел в болотистый грунт. Цепкие травы потянулись к дверцам и капоту и через минуту опутали автомобиль, как болотные лианы. Гибкие хищные стебли и ветвистые побеги потянулись к стеклам и обвили дворники. Живая зелень с жадностью пожирала металл, и «жигуленок» растворялся в ржавчине и стремительно уходил в землю. Вскоре от него осталась лишь жалкая кучка обломков, утопающая в пышной болотной растительности.

– Это что, гипноз? – пробормотал опешивший Эфир.

– Не переживай, она свое отбегала… Садись, дружок, подвезу, – внезапно предложила незнакомка.

– Нет-нет, я не могу уехать, я тут не один, – тряхнул шевелюрой Эфир.

– А с кем же?

– Да так, одна знакомая, у-учились вместе, – сорвалась с языка предательская правда…

– И где же она?

– В лесу… г-гуляет. – В низине роса была гуще, и Эфира уже трясло от сырости и пережитых волнений.

Девушка посмотрела на пляску зеленых стрелок на встроенном циферблате и вздохнула:

– Ладно, все равно я уже опоздала, будем тебя спасать…

Она достала из машины бутыль из черного стекла и налила в пластиковый стаканчик что-то густое и тягучее, потом протянула стаканчик Эфиру. Он покорно глотнул странный, терпко пахнущий напиток, от чего низкая утренняя звезда вдруг заплясала над верхушками елей и по-восточному влажные очи его спасительницы стали внезапно близкими.

– Ее глаза – подземные озера, покинутые царские чертоги. Отмечена касанием позора, она давно не говорит о Боге. Ее уста – пурпуровая рана от лезвия, пропитанного ядом; печальные, сомкнувшиеся рано, они зовут к непознанным усладам. И руки – бледный мрамор полнолуний. В них ужасы неснятого проклятья…

Девушка с тревогой вгляделась в его полное, покрытое испариной лицо, и когда Эфир пошатнулся под напором чувств, она дружески положила руки на его плечи, и сквозь тонкую майку Эфир ощутил острое покалывание ее коготков.

– Кто ты? Так со мною еще никто не говорил, – прошептала она.

– Я Странник, очарованный твоей красотой. Как тебя зовут?

– Лилит…

– Как первую жену Адама? – Мысли Эфира путались, но он всей душой жаждал продолжить общение. – Эта женщина была сотворена раньше Евы… Творец не стал на ней экономить и создал ее из вещества земли и звездного света.

– Но Лилит не понравилась Творцу, – вздохнула девушка, – и ее заменили другой женщиной, примитивной, как морская свинка, но каждый Адам по-прежнему тоскует о Лилит.

– Я тоже, хотя я вовсе не Адам, – признался Эфир. – У меня смешное и даже нелепое имя, меня назвали Эфиром, в честь химического соединения.

– Твое имя означает «скрытый огонь», – утешила его Лилит. – Но ты совсем продрог, давай добавим скрытого огня!

Ее дыхание пахло горьким миндалем, и чтобы этот дразнящий аромат не растаял, Эфир доверчиво обнял Лилит.

– Лилит… Лунный демон, бессмертный женский дух и неутолимая жажда, – бормотал он с нарастающим чувством.

В ответ Лилит сделала резкое короткое движение, точно открыла себя, и облегающий комбинезон с шорохом упал к ее ногам, как змеиная кожа.


Эфир очнулся от жарких солнечных лучей, весь облепленный жгучими муравьями и кровососущими насекомыми. Лилит исчезла. Он неуверенно ощупал себя и попытался собраться с мыслями, абсолютно уверенный, что после ее поцелуя просто потерял сознание и вся бесстыдная фантасмагория, в которой он принимал живейшее участие, ему приснилась.

Черный внедорожник жарился на солнце. Внезапно ветки орешника раздвинулись, из зарослей, нетвердо ступая, вышла Варвара. Ее оголенные руки и высоко открытые ноги были исхлестаны ветками и изжалены крапивой, а блуждающий взгляд не сразу остановился на Эфире.

– Где ты была? С тобою все в порядке? – Он попробовал вынуть сосновую веточку из ее перепутанных волос. – Мокрая… Холодная… Простудишься же…

– Кто это? – спросила Варвара, испуганно глядя за его плечо.

Лилит, по-видимому, возвращалась с озера, глаза ее были укрыты за стеклами солнцезащитных очков. На ней был чопорный черный купальник. Ее бледная кожа отливала на солнце оливковой желтизной, а коротко подстриженные черные волосы блестели.

– Варенька, познакомься, это Лилит, – смущенно пробормотал Эфир.

– Ага, – неопределенно бросила Варвара и отвернулась, пытаясь отыскать машину. Среди юной зелени еще белели куски коррозирующего металла со следами белого лака. – Где моя машина? Вы что, утопили ее?

– Не стоит переживать, – заметила Лилит. – В ней не было ни одной целой гайки.

– Это… подло… – Губы Варвары затряслись – жалкая, багровая, она чувствовала себя совершенно безоружной перед этой наглой, отточенной красотой. – Ну, хорошо, я дойду до Москвы пешком!

– В таком виде? – приподняв очки, Лилит окинула взглядом ее босые израненные ноги. – Не ломайся и садись в машину, пока зовут.

Плавно покачивая бедрами, она пошла к своему внедорожнику.

Варвара проводила ее взглядом и обратила внимание на странную татуировку, тянувшуюся вдоль позвоночника. На затылке Лилит, чуть ниже нежной щеточки волос, виднелись три сплетенных треугольника, от них тянулся более мелкий узор, вроде змеиной чешуи, ромбов и полосок, а на крестце вновь проступали сплетенные треугольники.

– Варюха, ты что, ревнуешь? – не то злорадствуя, не то сочувствуя, спросил Эфир.

– Нет, не ревную, но рядом с ней мне просто нечем дышать, понимаешь?

– Понимаю. Она биологически подавляет тебя. Ты привыкла безраздельно властвовать надо мною, а эта девушка ничего не требует, но дает все!

– Ах вот до чего уже дошло… А от древа познания добра и зла не ешь от него… – прошептала Варвара. – Берегись, от нее пахнет смертью, словно она не живой человек, а труп, который вынули из могилы.

– Это она-то труп?! – взорвался Эфир. – Это ты едва не заморозила меня своим холодом!

– Ладно, чего уж там… Совет вам да любовь! Но мне надо в Москву, ведь сегодня понедельник, кажется…

– Часа через три будешь в Москве, – заметила Лилит, должно быть, она слышала весь разговор от начала до конца.

Мотор победно взревел, Эфир торопливо занял переднее сиденье. Сердце Варвары словно обдали кипятком – ее верный и безупречный рыцарь покидал ее, очарованный Лилит. И внезапно изменив свое решение, словно изменив себе, Варвара запрыгнула на заднее сиденье.

Через полчаса автомобиль вырулил на московскую трассу. Лилит уверенно вела машину по пустому утреннему шоссе.

– Какими судьбами в этих краях? – километров через десять спросила она у Варвары.

– Я… бабушку навещала…

– А где пирожки? – весело спросила Лилит.

– Серый волк слопал, – буркнула Варвара. – А ты-то как в лес попала?

– Срезала угол от дома до шоссе. Я всегда так делаю.

– Ты живешь в Чертухинске? – изумился Эфир, явно желая польстить невозмутимой красавице.

– Работаю, живу, – повела острым плечиком Лилит. – На озере у нас коттеджный поселок, и работа близко.

– Какая, если не секрет?

– Элитная клиника, – на этот раз неохотно ответила Лилит.

– «Валхалла»? – спросил Эфир, выудив из «запаски» рекламный проспект какой-то шикарной клиники.

Вместо ответа Лилит прибавила скорости.

На въезде в город они удачно избежали утренних пробок, и часа через два черная лакированная машина затормозила у Варвариного подъезда. Высадив Варвару, Лилит и Эфир исчезли в дымном облаке.


Впервые в жизни Варвара ощутила полную беспомощность и растерянность. Пропавший Ленин, лесной оборотень, утонувшая машина, зловещая улыбка Лилит и предательство Эфки, хотя никакого предательства не было, не век же ему таскаться за ней безропотной тенью! Все пестрым клубком смешались в ее голове.

Отец опять уехал на службу, хотя в этот день по графику он должен был отдыхать. Что делать? Позвонить и сказать, что машина утонула в чертухинских болотах? Но тогда пришлось бы рассказать и все остальное. Нет, она сама выпутается из этой истории. Для начала она позвонила на работу и запинающимся голосом что-то наврала, потом безо всякого желания приняла ванну и долго слонялась по квартире, завернувшись в старое полотенце.

Минувшая ночь билась в ее жилах волной нервного возбуждения, спать не хотелось. Тайна требовала немедленной разгадки. Она осторожно обошла стул с висящим ленинским пальто и, стыдясь самой себя, ощупала шелковую подкладку карманов. Вся ее добыча состояла из нескольких хлебных крошек и смятой бумажки с расплывшимся телефоном. Не в силах ждать ни минуты, Варвара набрала номер, и, слушая свое часто стучащее сердце, дождалась, пока на том конце сняли трубку.

– Слушаю, – со вздохом произнес женский голос. – Пожалуйста, говорите громче, вас не слышно…

Варвара попробовала представить себе владелицу этого тихого, с невыплаканной слезой голоса: не молоденькая, лет за сорок. Судя по грудным ноткам – полная. Она чем-то расстроена или грустит постоянно.

Не справившись с волнением, Варвара сначала заявила, что она психолог и часто ведет телефонные опросы, потом заговорила о возможных общих знакомых и, окончательно перепугав свою собеседницу, сказала, что телефон вместе с пальто оставил в ее машине случайный пассажир и теперь она просто обязана его разыскать.

– Нам надо срочно увидеться, – прошептала Варвара, точно кто-то третий мог услышать ее бегущий по проводам голос.

– Хорошо, приезжайте… – Женщина назвала адрес.

– Как вас зовут? – невпопад спросила Варвара.

– Елена Петровна… фамилия – Родина, – тихо и покорно ответила женщина.

«Родина-мать» – мелькнуло в голове у Варвары, и этот случайно пришедший на ум образ оказался вещим.

Елена Петровна статью напоминала монумент Родине-матери в Волгограде, и трагически напряженное лицо лишь подчеркивало это сходство.

Варвару немного удивило, что хозяйка спросила ее паспорт, долго изучала записи и только потом пригласила девушку внутрь просто обставленной и даже бедноватой квартиры.

Варвара бочком прошла в тесную комнату и пристроилась на диване, рядом со столом, где лежали распечатанные бухгалтерские бумаги и стоял стакан давнишнего чая. Елена Петровна села напротив и вопросительно взглянула на гостью. Окончательно смешавшись, Варвара извлекла из сумочки и протянула хозяйке прозрачный файл с расправленной запиской:

– Вот, взгляните, может быть, вам знаком этот почерк?

– Откуда у вас это? – прошептала Елена Петровна, не отрывая глаз от бумажного клочка.

– Я расскажу все, что знаю, не волнуйтесь, пожалуйста. Но сначала скажите – кто, по-вашему, мог ее написать?

– Славик… – выдохнула Елена Петровна и, немного укрепившись в голосе, добавила: – Мой сын без вести пропал три года назад. Скорее скажите – откуда, откуда у вас этот телефон?!

– Я случайно подвозила одного человека, – пряча глаза, ответила Варвара. – Похоже, он потерял память…

– Что за человек, как он выглядел? – Елена Петровна схватилась ладонями за горло, точно хотела удержать рвущуюся наружу материнскую душу.

И Варвара сдалась:

– Это был Ленин! Представляете? Реальный Ленин. Он оставил у меня пальто, а в нем бумажка с телефоном. Я попробовала отвезти его в Чертухинск, откуда он, как мне показалось, прибыл, но он сбежал по дороге…

– Этот человек был от него! Он подал весточку! – воскликнула Елена Петровна со слезами в голосе. – Чертухинск? Вы сказали, Чертухинск? Надо сейчас же ехать туда!

Она была готова расцеловать Варвару, но та словно не поняла ее радости.

– Расскажите все! – попросила она.

– Пять лет назад Славик закончил биофак с красным дипломом и сразу поступил в аспирантуру. Ему прочили блестящее научное будущее. После защиты его пригласили работать в Пущино, знаете, там заповедник, биологическая база, но он отказался, и пошел работать в частную клинику…

– Как она называлась?

– Вот ведь выскочило из головы, какое-то необычное название… Похоже на женское имя…

– «Валхалла»? – подсказала Варвара.

– Да, именно в этой клинике он работал около двух лет.

– Он много получал? В смысле, зарплата была высокая? – Варвара внезапно удивилась грубости самого обычного вопроса.

– Да, очень высокая, но он пошел туда вовсе не из-за денег.

– Тогда из-за чего? – преодолевая неловкость, допытывалась Варвара.

– Бесконечная свобода экспериментов, лишенных нравственности… – так он сказал, и я до сих пор помню эти слова: так страшно они прозвучали.

– Что же случилось с ним, с вашим сыном?

– Славик пропал без вести: купался в Истринском водохранилище, нырнул и не вынырнул. Его искали, но тела так и не нашли. Я всегда знала, что этим кончится… – Елена Петровна закрыла лицо ладонями и заговорила глухо, через силу: – Все эти ночные звонки, странные встречи, переговоры, с которых он возвращался сам не свой. После того как он пропал, я много думала, анализировала. Одно время мне даже казалось, что, перед тем как исчезнуть, он говорил о самоубийстве. Он много раз повторял, что должен добровольно сделать какой-то шаг. Именно добровольно!

В комнате стало тихо, только упруго стучали ходики и далеко на шоссе выла сигнализация.

– Постойте, вы сказали – Ленин… – внезапно встрепенулась Елена Петровна. – У нас была одна семейная реликвия…

Елена Петровна долго рылась на полках, перетряхивала семейные фотографии и документы, по старинке хранившиеся в больших жестяных коробках.

– Нет, он пропал…

– Кто пропал? – спросила Варвара.

– Пропуск Ленина в Кремль… Он хранился у нас в память о моем деде-чекисте…

– Ленинский пропуск? Я была уверена, что все они в музеях!

– Это давняя и основательно позабытая история. Для нас она стала семейной тайной, но теперь я могу рассказать вам ее во всех подробностях. Это случилось в октябре 1920 года. Ленин со своей младшей сестрой Марьей Ильиничной возвращались с митинга на станции Сортировочной. Ехали на «роллс-ройсе», недавно купленном в Англии для Председателя Совнаркома. В районе Сокольников, там в те времена еще темный лес шумел, машину остановил московский бандит Яшка Косой. В потемках он принял Ленина за нэпмана Левина, отобрал у него наручные часы и снял золотое колечко у Марьи Ильиничны, а главное, забрал документы. Почти две недели во время грабежей и налетов этот бандит предъявлял документы на имя Председателя Совнаркома и действовал от имени революции! Мой прадед, тогда молодой чекист, участвовал в облаве в Марьиной роще. Косого застрелили на «хате», а в кармане нашли пробитый пулей документ. У Ленина к тому времени уже был другой, и испачканный бандитской кровью документ попросту «сактировали», но прадедушка выкупил его за три пайка и чистые портянки. С тех пор мы хранили его как реликвию.

– Скажите, а портрет вашего сына… – внезапно вспыхнула Варвара, – на него можно посмотреть?

В эту секунду ей казалось, что она знает ответы на все вопросы, еще немного и… Елена Петровна торопливо распахнула сервант и вынула большую фотографию. Святослав Родин оказался довольно красивым белокурым юношей. Надменным взглядом и пышными волнистыми волосами, откинутыми на темя, он походил на молодого лорда Байрона. На носу сидели маленькие очки, которые его вовсе не портили. Высокий лоб с ранними залысинами: похоже, красный диплом был им вполне заслужен.

От матери не укрылось, как погасло и резко осунулось лицо Варвары. Девушка рассеянно простилась с Еленой Петровной, позабыв оставить ей свой номер телефона или хоть как-то унять материнское волнение.


Дома Варвара включила компьютер и вышла в Интернет. Через полчаса она знала все о клинике с пышным и холодным названием скандинавского рая, куда уносили павших героев златокудрые нордические девы. Возможно, что стройные блондинки в белых халатах с эмблемой «Валхаллы» занимались чем-то подобным, но на этом странная символика не кончалась.

Элитная медицинская клиника располагалась на Рублево-Успенском шоссе, один прием стоил чуть больше ста тысяч рублей, а годовой абонемент – несколько меньше миллиона. У легендарной Валхаллы викингов было пятьсот сорок ворот. По преданию, в час последней битвы из каждой арки выйдут восемьсот вооруженных воинов. Число кабинетов в клинике было ровно пятьсот сорок. А что касается восьмиста воинов, то и это было вполне возможно, учитывая численность современной охраны. Возможно ли, что блаженная Валхалла обернулась мрачным царством Хель, а суперсовременный рай – технотронным адом и новым одичанием? Ответа на этот вопрос Варвара пока не знала.

До закрытия магазинов Варвара успела отыскать льняной отрез на две рубахи и к нему несколько мотков красных и черных ниток. Она торопилась, точно выкупала у судьбы свою будущую встречу с Воскресшим. До этой ночи перед ней были открыты тысячи дорог, теперь осталась одна-единственная – извилистая тропка к расколотому лесному камню.

Запрещенная археология

Вто утро полковник Варганов вышел на дежурство вне графика, но дверь его кабинета оказалась оклеена бумажками с гербовой печатью. Глядя на белые стежки «запретки», Варганов оторопел, впервые постигая власть клейменой бумаги над своей жизнью и судьбой.

– Кто распорядился? – спросил он у своего заместителя Кокошкина.

– Кто, кто? Тот самый конь в пальто, который к тебе вчера ночью приезжал. Да ты не дрейфь, считай, что ты во внеочередном отпуске, лови кайф, – утешил полковника его первый зам.

– Давай я хоть в дежурке посижу, пока удостоверение не отобрали, – невесело пошутил Варганов.

– О чем речь, сиди хоть весь день…

Чтобы ответить на темные, неразрешимые вопросы, которые ежечасно задает жизнь, одни совершают одиночные восхождения к сияющим вершинам чужого знания, другие уходят в себя, погружаясь в угрюмые пласты собственной памяти и опыта.

Полковник Варганов двинулся по второму пути, он заглянул туда, откуда начал восхождение почти два десятка лет назад и где все еще хранился отпечаток странных событий, о которых он предпочел бы забыть навсегда.


Зима, 1986 год.

Город Заполярный.

Полярная ночь уже бредила рассветом. В ясную погоду небо над заливом Врангера прозрачно светилось. В его густой синеве бессонно вращались тарелки радаров ближнего обнаружения. Обледенелые иглы антенного поля чутко «щупали» небо вблизи Северного полюса.

Ночное дежурство операторов подходило к концу. В аппаратной сухо потрескивали разряды, на экране радара сыпью новогоднего конфетти порхали помехи. Энергично рыщущий зеленоватый луч стирал с экрана случайный «мусор». На пульте прозвенел слабый сигнал, и на зеленом луче обозначилась метка, похожая на узелок на травяном стебле: радар нащупал и высветил цель. Она резко вошла в зону стационарного наблюдения, точно выпала из угольно-черного мешка ночного космоса или вырвалась из экранирующей магнитосферы Земли, ее зацепили и повели сразу несколько операторов по всему побережью.

Несколько минут цель мирно паслась в небе, точнее, лениво ползла по плавной глиссаде с северо-востока на юго-запад, в сторону советско-норвежской границы. Мощный радар так и не смог нащупать эффективную поверхность отражения. Тощая засветка говорила о том, что цель невелика. Такие объекты ПВОошники прозвали «коровами», точно эти пятнистые жвачные и впрямь умели летать.

Расстояние до цели было минимальным – порядка ста километров, высота вертикального сканирования – сверхмалая, но внезапно цель дернулась вверх, словно объект попробовал выйти из-под вертикального луча захвата и даже запустил радиопомехи, хотя точно такую картину давало северное сияние, и любой «павлиний хвост» сразу же вызывал сбой в системе дальней радиосвязи.

Как бы то ни было, само наличие цели подтвердилось, и группа слежения ПВО передала доклад на зенитные комплексы. Прибрежные части были приведены в боевую готовность, но яркий «заяц» внезапно исчез с экранов радаров. Исчезновение «метки» свидетельствовало о падении цели на землю. Примерный район падения был зафиксирован на юго-западе морской котловины.

К месту предполагаемого падения были высланы вертолет и группа обнаружения. На льду Варангер-фьорда лежали полузанесенные снегом остатки метеозонда, тем не менее вертолет все же сел на лед. Объект номер два был обнаружен случайно. В том месте, где вертолет произвел посадку на ледяной панцирь, снег был разметан и снесен в стороны, вертолетные фары ярко светили сквозь лед, и благодаря этому поисковики смогли разглядеть в пластах материкового льда нечто необычное.


Март 1986 год.

В/ч 61248 г. Заполярный

Прожектора на вышках вокруг плаца светили воспаленно и блекло, зато в солдатских снах царили яркая феерия и полный беспредел.

Сон – время волшебной свободы, и для всякого режимного человека, будь то бывалый лагерник или солдатик-срочник, это настоящий рывок, уход в самоволку. В любом случае это побег за колючку обыденности, от жестокой слежки внутреннего конвоира, поэтому в армии, в тюрьмах и монастырях время сна ограничено строгим уставом и внутренним распорядком, и лишь долгая полярная ночь если не отменяет, то заметно смягчает эту графу.

Ночной воздух в казарме был густ, как желе, и насыщен молодыми желаниями, токами голода, страха и любовной тоски. В этой терпкой атмосфере отрешенные и разреженные сны рядового Варганова и ангельская легкость его полетов были необъяснимы, странны и наказуемы в той мере, в какой наказуемы запретные сны. Пламенный ветер юности реет, где хочет, и каждую ночь рядовой Сергей Варганов исчезал из душной казармы и до побудки бродил среди незнакомых ландшафтов или парил в поднебесных высях. С высоты полета ему открывалось море с плавающими льдинами, извилистые обледенелые фьорды и острова, одиноко сияющие среди морских волн, иногда картинка переворачивалась, и тогда он видел звездную бездну и всем свои существом ощущал ее притяжение.

При этом сам Варганов был отнюдь не из городских хлюпиков, не способных к мужскому делу, а тем паче Родину любить. Парень он был рослый, статный и в любое время до отбоя подтянутый и бодрый. В движениях он был нетороплив и экономен, молчалив и сдержан в чувствах, словно берег внутреннюю тишину и силу. Странно, что при таких выдающихся данных он оказался во внутренних войсках. Но еще более странно, что даже в период первоначальной подготовки и нивелировки любых сучков и задоринок у молодого пополнения он один избежал жесткого пресса, и в дальнейшем, казалось, вовсе не вызывал хищного интереса у дедов, хотя и не ходил в любимчиках.

В задачи охранного батальона, к которому был приписан рядовой Варганов, входило сопровождение этапов – партий заключенных в испра вительно-трудовые колонии, разбросанные по всему северному побережью. Правда, охранять зеков самому Варганову так и не пришлось: его, как первостатейного отличника, перебросили в распоряжение наземной службы ВМС в роту сопровождения секретных грузов. Зимой, в связи с промерзанием гаваней и портов, на сопровождение гоняли редко. Из метеоцентра шли утешительные прогнозы: штормовые предупреждения обгоняли сообщения о морозах, в такую погоду солдаты отсыпались и нагуливали жир, тем неожиданнее был этот срочный вызов. Что за груз идет на материк, можно было только гадать. Обычно спецрейсы назначались от Мурманска до Заполярного или до Беломорска, где строились шахты для ракет, возводились бетонные бункеры, подземные доки и загадочные объекты неизвестного назначения. На этот раз путь лежал в обратном направлении: вглубь материка, прямиком в окружной госпиталь ВМС, где спецгруз обещали принять компетентные службы. В наряд назначили пятерых – четырех старослужащих и одного первогодка – Сергея Варганова.

Подробности срочного вызова долго и смачно обсуждали в курилке. Выходить на такой мороз никому не хотелось, особенно «дедам», дослуживающим последние сто дней до весеннего приказа, и лишь одного Варганова это внезапное предписание даже обрадовало. В молодости радует любая новизна, а тем более едва слышный зов грядущего. К тому же это была поездка «на юг», пусть даже в маршруте значился заметенный снегом полярный город с угрюмым вокзалом и пустым буфетом.

Завскладом выдал группе сопровождения черные нагольные тулупчики мехом внутрь и гигантские валенки, заготовленные, должно быть, впрок для чудо-богатырей. На группу из пяти человек полагалось три автомата Калашникова с запасными рожками: один – старшему наряда прапорщику Полетаеву, два других – охраняющей смене.

Прапорщика Полетаева в роте звали Кусок, не столько из-за жадности к дани, взымаемой с «сынков», сколько из-за прозвища всех прапорщиков – «кусок офицера». Первыми в охранение заступали рядовой Варганов и сержант Бегунов, по прозвищу Бегемот.

Вооруженный наряд с грохотом проследовал в ленинскую комнату. В красном углу под бумажным портретом нового генсека восседал замкомвзвода Зайцев. Его остекленевший взгляд и полыхающее лицо оттеняло светлый лик генерального секретаря, с которого предварительно были выведены все природные пятна и изъяны, но Варганову показалось, что генсек брезгливо морщится, должно быть, патологический трезвенник учуял перегар, но был вынужден терпеть с поистине бумажным терпением. В стране свирепствовал сухой закон, прозванный в народе «полусухим»; пить стали меньше, но сам процесс принятия на грудь принял более изощренные и брутальные формы. Зачем власть применила загадочный рычаг под названием «отрезвление народа», никто толком не понимал, но «время перемен» ощутили все, даже самые пропащие и беспробудно пьющие.

Во время короткого инструктажа Зайцев отчего-то нервничал и то и дело посматривал на свои «командирские», точно у него опять жена рожала или ось земная с минуты на минуту обещала передвинуться. Он привычно пробубнил что-то о сохранности пломб и печатей и особо напер на то, что груз ни в коем случае нельзя вносить в теплое помещение, и пароль дал какой-то дурацкий: «Сивка-бурка…»

– Если честно, ребята, не наша это задача. Погода нелетная, а гебистам влом на поезде трястись. Они в Мурмане груз встретят… Полкан перед Москвою корячится. А мы – отдувайся! – напутствовал наряд замкомвзвода.

– Миром правит КеГеБе, а народ ни «ме» ни «бе», – шепотом пошутил Бегемот.

– Отсюда приказ! – повысил голос замком-взвода. – В караул ставить особо надежных и исполнительных бойцов.

Варганов краем глаза оглядел «особо надежных и исполнительных» – поворачивать голову и в упор глазеть на «дедов» не полагалось неписаным уставом. В наряд было назначено трое старослужащих, а от молодых – он один. По едва приметному обмену взглядами Варганов догадался, что во время командировки сопровождение будет «оттягиваться» по полной, то есть беспробудно пить до самого Мурманска. Варганов не участвовал в сборе средств, а стоп-кадры предстоящего праздника вызывали у него чувство гадливости. Он уже понял, зачем его берут в наряд вместе со «стариками». Он будет охранять груз бессменно, в полном одиночестве и абсолютно добровольно, так как всем было известно, что Варганов не пьет, не сквернословит и не курит, а значит, не может и вкушать плоды неожиданной свободы наравне со всеми.

Неопасные странности в характере Варганова сослуживцы заметили не сразу. Сначала посмеивались, как над дурачком, что несет ложку мимо рта, но после зауважали, особенно после того, как трое пьяных дедов попробовали силой залить ему водку в рот. Первоначально операция по лишению трезвости представлялась простой и надежной. На ничего не подозревающего Варганова набросились со спины, но он ухитрился отмахнуться, видимо, еще на гражданке поднаторел в драках. Тогда его огрели обрезком трубы «по горбу» но, даже потеряв сознание, он продолжал сопротивление и, по всеобщему мнению, не только вышел за пределы отчаянной самообороны, но даже взялся «учить дедов». В той драке он потерял левый клык, но деды потеряли гораздо больше – свой непререкаемый авторитет. Прикинув все «за» и «против», Варганова записали в сектанты и оставили в покое. В конце концов, у каждого настоящего мужика есть свои заветные рубежи, но не всякому дано сохранить изначальное кристально чистое состояние духа и тела. Должно быть, Варганов и впрямь берег себя для какой-то важной жизненной задачи, вроде поступить в отряд космонавтов или стать заслуженным донором СССР… С него станет…


Вчетвером, под руководством старшего прапор щика, солдаты затолкали большой и зверски тяжелый дощатый ящик в кузов грузовика и устроились на лавочках вдоль борта. Ящик был сколочен грубо, на скорую руку, но снабжен надежным замком и сургучными пломбами-печатями, как на пакетах со штабными «секретами».

Погрузка была назначена на шесть вечера на запасной ветке, где несколько минут в сутки стоял «континентальный экспресс» – товарняк, идущий на материк.

Секретный груз дополнительно накрыли брезентом. Рядом с ящиком полагалось выставлять круглосуточное охранение из двух вооруженных бойцов, но уже на вокзале Кусок ухитрился выменять две бутыли «горбачевки» на две пары валенок нормального размера.

Для дам, если таковые найдутся, он раздобыл у знакомого буфетчика литровую бутыль «Серенады». Ввиду такой удачной охоты на пост пошел один Варганов. До Мурманска было часа четыре, это если не стоять на каждом полустанке, обратно только завтра; пары «спиритуса» успеют изрядно выветриться, но сегодня Кусок берег каждую минуту.

– Сам понимаешь, «дедушка» очень кушать хочет. На, вот, станет скучно – побалуйся. – Кусок протянул Варганову сигнальный фонарик.

Лязгнул засов, было слышно, как Кусок потопал по скрипучему снегу в теплушку, должно быть и вправду теплую от дыханья молодых глоток, от густого папиросного дыма, от ядреных шуток и ликующего гогота. Здесь, в промерзшем вагоне, воздух был, конечно, чище, но сейчас Варганов остро захотел назад, к шумному застолью, – не все там напьются до поросячьего визга. С какой радостью он бы сидел сейчас в теплушке, ржал над шутками Бегемота и лопал тушенку.

Через час Варганову была положена смена, но по степени промерзания ладоней и ступней, засунутых в огромные валенки, он догадался, что время давно прошло. Надеяться на то, что Кусок вспомнит о нем, было наивно. Скорее всего, дрогнуть придется до пункта назначения.

В мерклом свете фонарика он достал и дважды перечитал последнее письмо из дома, чтобы глубже вдохнуть родной воздух, хотя собственно семейных новостей там было немного. Все жители маленького Волина, затерянного в Архангельской глубинке, приходились дальней родней друг другу и все еще жили неделимой общинной жизнью. В конце письмо рассыпалось на приветы от знакомых и незнакомых и на пожелания к Первомаю, если письмо опоздает. От тряски и покачивания неудержимо клонило в сон. Варганов поставил автомат в сторону и в нарушение устава сел на пол, обхватив колени и прислонившись спиной к ящику. От ящика по спине полз мертвенный холод, ледяное лезвие проникало в кости, позвоночник быстро онемел и даже разогнулся с глухим скрипом. «Не спи – замерзнешь», – шептал стылый сумрак. Надо было как-то скоротать эти ледяные часы до Мурманска, и Варганов решил обследовать объект охранения для изучения его тактических и стратегических свойств.

За два часа брезентовый кожух схватился инеем и оброс алмазной щеткой. Варганов сбросил эту накидку и посветил фонариком на свежеструганные доски каркаса. В желтоватом свете подсевшей батарейки от «объекта» пополз сизый морозный туман, как летом от лотка с искусственным льдом.

Интересно, что там внутри? Пожалуй, если подпрыгнуть и налечь животом на дощатый щит, то сверху через широкие щели можно будет разглядеть «чего везем». Варганов энергично подтянулся и легко, как белка, вскарабкался на ящик. Очутившись наверху, он лег ничком на кривые доски и посветил фонариком. Внутри дощатого саркофага, как в матрешке, помещался другой, сделанный из продольно распиленной алюминиевой емкости. Он был похож на неглубокую ванну или поддон, в котором покоилась глыба льда. Лед был желтоватый, с крупными сколами по краям, по-видимому, его вырубали из материкового ледяного панциря.

Варганов попробовал прибавить яркости, фонарик вспыхнул, и желтоватый лед зажегся изнутри, заиграл янтарем. Внутри ледяной линзы проступили неясные очертания неизвестного Варганову существа. Должно быть, оно утонуло, когда на месте Арктической котловины еще плескались волны. Утопленник выгнулся колесом, выставив костистый позвоночник, похожий на гребень дракона. Переломанные кожистые крылья походили на обрывки почернелой ткани. На ледяном узнике было некое подобие ременных доспехов или упряжи, скрепленной коваными бляшками. Рядом с телом в лед была вморожена кованая острога, похожая на трезубец Посейдона или на маленькие вилы с зазубренными концами. Лед вокруг нее много раз вытаивал и снова намерзал, и острога оказалась почти на поверхности.

Варганов спрыгнул вниз, посветил в щель между боковыми досками и прижался к ним лбом, пробуя разглядеть голову «объекта». Она была повернута в профиль и показалась Варганову звериной. Теменные кости чудовища сходились острым гребнем, крупные тяжелые челюсти раздвинулись в мученическом оскале и обнажили ряд треугольных клыков. Зеленовато-бурая сморщенная кожа поблескивала едва заметными чешуйками. Большие выпуклые глаза ночного хищника были наполовину прикрыты нижним веком, как это бывает у птиц, но мозговой отдел явно преобладал над лицевым: перед Варгановым лежало, несомненно, разумное и жуткое в своей похожести на человека существо, так бывают похожи на людей медвежьи, волчьи, птичьи и даже змеиные «лица».

От движения поезда ящик покачивался и поскрипывал, словно неизвестная тварь шевелилась в своей ледяной колыбели, а может быть, забытый постовой просто сходил с ума от одиночества и заброшенности. «Летающие тарелочки – это бред, наваждение и чертовщина, – бормотал он. – Этого не может быть, потому что не может быть никогда…» Варганов быстро перебрал все известные ему заклинания, не желая сознаваться самому себе, что уже видел похожее существо; конечно, не живьем, а на иконе, в старинной Георгиевской церкви. Там на почернелой доске конный витязь разил змея, подозрительно похожего на «объект охранения». В руках у святого всадника не было копья, но между бровей у него исходил тонкий и острый луч.

Самое время было призвать на помощь силы небесные, но Варганов не был религиозен, а скорей наоборот. Он любил научную фантастику и в глубине души верил в конечную победу коммунизма в отдаленной туманности Андромеды и даже в смежных галактиках, а всякий любитель этого жанра знает, что нет ничего реальнее самой запредельной фантастики, и Варганов попробовал смириться с тем, что они везут «инопланетянина». Брезгливо касаясь досок, он аккуратно поправил брезент.

Поезд со скрежетом затормозил, сквозь зарешеченное окошко пробился тусклый электрический свет. Ветер раскачивал станционный фонарь, и по вагону метались узкие, словно змеиные, тени. Через минуту задребезжали засовы, и в вагон запрыгнул Кусок:

– Выходи, рядовой, пять минут тебе на оправку…

– Смена где? – мрачно спросил Варганов.

– Ты комсомолец, Варганов? Присягу давал? – криво улыбаясь, спросил Кусок.

– Давал, – буркнул Варганов. – Только в охранение двоих положено ставить.

– Вот и постоишь – за себя и за того парня.

– Я больше тут один не останусь, – прошептал Варганов. Вместо ледяного озноба по телу прокатилась жаркая волна. Прижав ко лбу заиндевелый рукав тулупа, он остудил лоб. Со стороны казалось, что постовой плачет.

– Ты чего нюни-то распустил? – внезапно разжалобился Кусок. – Вернемся в часть – буду ходатайствовать об отпуске. Домой поедешь, ряха рязанская, к девке, к мамке. Кто там тебе письма пишет?

– Я архангельский…

– Ну, что, Архангел, прорвемся?

– А вы не обманете? Железно?

– Это ты у меня, салажонок, спрашиваешь? Да ты знаешь, кто такой товарищ прапорщик? Первый после Бога! Вот кто он такой! – брызгал кипятком Полетаев.

Варганов прикусил язык. Если Кусок выполнит обещание, то, пожалуй, стоит потерпеть и всеми силами подавить страх. Как в гоголевском «Вие», он «очертит» вокруг себя мелом круг и как-нибудь дотерпит до пункта назначения. Вот только тут в вагоне иней такой, что пору не мелом, а углем чертить.

– На вот. Подкрепись, рядовой, мы ведь не звери какие-нибудь!

Кусок вынул из-за отворота тулупа бутылку с жидкостью на донце, растрепанную пачку сигарет и открытую банку тушенки с деревянной палочкой от мороженого, из кармана достал четверть чернушки.

Если там, в «офицерском купе», дым стоит коромыслом, то сопротивление бесполезно. Сейчас лучше уж согласиться, а после возвращения в часть напомнить, если у Куска память отшибет вместе с совестью.

– Чего везем-то, слыхал? – спросил Варганов, машинально принимая сухпаек и этим как бы давая безмолвное согласие на продолжение вахты.

Красное воспаленное лицо Куска приняло неожиданно сочувствующее и даже осмысленное выражение.

– Чуток слыхал, будто асы из Романовского сели на лед севернее Рыбачьего и во льду разглядели какую-то хреновину, вроде крокодила, ну и выпилили его. Ты-то сам туда заглядывал? Видел чего?

– Лежит какой-то… Змей Горыныч… – как можно равнодушнее подтвердил Варганов.

– Дай-ка погляжу. – Кусок сдернул брезент, с трудом вскарабкался на ящик и долго елозил, так и сяк заглядывая в щель и щелкая фонариком.

– Темно, как в сортире, не разглядеть ничего, – наконец признался он.

– А чего дальше-то было? – напомнил Варганов.

– Недели две он провалялся в самолетном ангаре. Пока суд да дело, из Москвы пришел приказ: «крокодила» доставить на базу. Теперь велено срочно поместить в госпиталь, наверно, отмораживать будут, а если криминал какой, то и расследовать… Ну бывай, через час зайду, – пообещал Кусок.

Но ни через час, ни через два прапорщик не явился. Да и что могло случиться в запертом вагоне с сытым и согретым солдатом?

Поезд шел на юг, громыхая железными костями. Варганов, морщась от боли в деснах, ел мерзлую, хрустящую на зубах тушенку. От нее вновь пробрал озноб, и чем сильнее бил колотун, тем чаще он косился на бутылку и сигареты. Может, и правда глотнуть «антифриза» и погреть сигаретой губы, но в отместку внутреннему соглашателю он сейчас же злобно пнул бутылку. Водка вылилась в щели пола. Сигареты Варганов разломал, хотя их вполне можно было выменять на сахар и галеты, но боязнь оскверниться мешала ему мыслить практично. Скверна – это больше чем грязь, всякая грязь имеет в природе свое законное место, где становится уже не грязью, а благодатью, как навоз в весеннем поле. Водке и табаку, по мысли Варганова, не было такого места, как нет места и оправдания бессмысленному душегубству какого-нибудь маньяка, даже если он при этом душит самого себя.

В Мурманск прибыли около десяти часов вечера. Ящик перегрузили в крытый военный грузовик.

Команда охранения привычно умостилась на лавочках вдоль кузова. Солдаты мрачно поглядывали на ящик и нервно дымили цигарками. В присутствии загадочного покойника кураж быстро угас и сменился мрачной апатией.

Во дворе краевого госпиталя ВМС ящик еще раз перегрузили. На этот раз в импровизированную холодильную камеру в пустом заброшенном гараже. Расположить воинское охранение в госпитале не удалось: не было свободных, отапливаемых помещений. Решено было расквартировать солдатиков тут же, рядом с холодильником, в водительской каптерке, рядом с древней буржуйкой. Это был маленький закуток, обклеенный журнальными вырезками, с шатким столиком, и едва каптерка прогрелась, в ней сейчас же ожил терпкий холостяцкий запах. Столь уютное помещение вдохновило Куска на новые подвиги. Он снова куда-то сбегал и принес маркированную бутыль медицинского этанола.

– Во дают, – изумился он. – Смотри, что написано: Постановление Государственного комитета стандарта Советов Министров СССР от 26.12.1972 года № 2329. Так-с… «Спирт этиловый, медицинский… Требования безопасности… относится к сильнодействующим наркотикам, вызывающим сначала возбуждение, а потом паралич нервной системы». Это что же за диверсия такая? – окончательно опешил Кусок. – Это чего мне «врачи-отравители» подсунули-то?

– Так это же старый ГОСТ, – успокоил его Бегемот, – от семьдесят второго года, вы, товарищ прапорщик, тогда еще пешком под стол ходили, теперь такого не пишут, хотя спиртяга он и есть спиртяга.

– Лады, тогда отравимся культурно! – Кусок раскрыл бутыль «медицинского» и вынул припасенную «Серенаду солнечной долины» – дамскую радость.

– Марухи-то придут? – плотоядно оскалившись, поинтересовался Бегемот.

– Придут… Дежурство закончится, и придут, – ответил Кусок. – Ну что, Варган, не в службу, а в дружбу – гэбэшников покараулишь? Ты у нас один на всех – огурец!

– Заметано, – кивнул головой Варганов.

В такой компании караулить «мертвяка» – одно удовольствие.

– Дверь замкни на засов и спи-отдыхай, пока не позвонят, – добродушно прогудел Кусок.

– А в туалет? – озираясь по сторонам, спросил Варганов.

– Под пальму сходишь, и все дела, – отрезал Кусок.

И вправду, в углу гаража стояла засохшая пальма, невесть какими ветрами занесенная в Заполярье.

Поджидая «марух», наряд загудел с новой силой, и Варганов быстро зарядился общим нетерпением и почти щенячьим возбуждением. Даже сердце забилось часто, словно что-то еще могло случиться в эту бесконечную зимнюю ночь. Наконец пришли «марухи» – две медички из госпиталя, из самых завалященьких. Одна – прокуренная рыжая толстуха в коротком несвежем халатике и чулках со спущенными петлями. «Где уж нам уж выйти замуж», – похохатывала она в ответ на солдафонский юмор Куска. Другая – тощая плакса – шарахалась от собственной тени. Она судорожно цеплялась за подругу и пугливо озиралась по сторонам, словно попала в пещеру к голодным людоедам.

Едва увидев «марух», Варганов ушел в охранение, на этот раз абсолютно добровольно. Он растянулся на шатком топчане у дверей «холодильника» и даже задремал, привычно удерживая в руках автомат. Во сне он вновь видел белый полярный остров, расцвеченный радугами. Знакомый белый сокол низко кружил над спящим Варгановым и, задевая крыльями, гнал по лицу свежий холод.

– Так-с, спим-с, значит… – раздался над ухом Варганова дребезжащий старческий тенорок.

Варганов резко дернулся, крепче прижал к себе автомат и только тогда проснулся.

Перед ним стоял маленький старичок в белом халатике. В кармашке с аккуратно вышитыми инициалами торчал стетоскоп. Из-под круглой накрахмаленной шапочки выбивались седые встрепанные космы, как космические протуберанцы, и это придавало ему взбалмошный и одухотворенный вид. В глазках позднего визитера играл удалой огонек, точно ему удалась какая-то рискованная, но вполне удачная операция.

– Отдыхайте! Отдыхайте, юноша, – примирительно произнес он и махнул на Варганова пухлой розовой ладошкой.

– Ваш пропуск? Документы предъявите! – пробормотал Варганов, хотя проверка документов не входила в его обязанности.

– Позвольте представиться, профессор Присыпкин, только что спецрейсом из Шестипалатинска… Хочу взглянуть на наш артефакт. – Старичок нажал на слово «наш», явно намериваясь проникнуть к объекту охранения.

Варганов загородил вход в холодильную камеру автоматом:

– Без пароля не пропущу!

Но Кусок, внезапно появившийся в дверях каптерки, заорал:

– Пропусти, пусть посмотрит! Может, скажет, что эту хрень давно пора на свалку выкинуть и неча тут автоматом махать.

Варганов и сам был не прочь послушать профессора и с удовольствием выполнил распоряжение Куска – распахнул дверь в холодильник и щелкнул кнопкой освещения. Под потолком затрещала голая, заляпанная известкой лампочка на крученом стебельке. Старичок белой мышкой прошмыгнул внутрь холодильной камеры и забегал вокруг саркофага, радостно потирая розовые ладошки. Солдаты тоже подошли послушать, что скажет профессор, похожий на сказочного доктора Айболита. Девицы, уже порядком помятые, тихонько хихикали. Рыжая толстуха жалась к Бегемоту, темненькая держалась за его рукав цепкими обезьяньими лапками. Профессор вплотную подошел к дощатому ящику, достал из кармана лупу и с минуту изучал древесину, после он пододвинул алюминиевую, измазанную краской стремянку и ловко взобрался на ящик. На ногах профессора оказались разношенные войлочные бахилы с пестрыми тесемочками на щиколотках.

Присыпкин уверенно сорвал печати, открыл засовы и заглянул внутрь. С минуту он хранил многозначительное молчание, – Все ясно… это Гвибер, – наконец произнес он упавшим голосом. – Еще один!

– А чё, другой был? – удивился Кусок.

– Первыми замороженного «Гвибера» нашли американцы, – объяснил профессор. – Это было сразу после войны, во время экспедиции адмирала Берда в Антарктиду. Разумеется, находку тут же датировали эпохой мезозоя, хотя совсем недавно, в позднем Средневековье, Гвиберы буквально кишели вокруг, но появились они гораздо раньше…

Здесь на севере, у полярного круга и на дне Арктической котловины, остались материальные следы высочайшей человеческой культуры, но никто из ученых академиков не объяснит вам, почему наши доблестные предки оказались на полюсе и от кого они прятались среди тросов и льдов.

А укрывались они от тех, кому холод был особенно опасен – от яростных драконов-истребителей! И не только прятались, но и успешно отражали натиск, а вот и доказательство!

Профессор пошурудил в ящике и с легким треском вынул изо льда кованую острогу, похожую на небольшие вилы с заостренными зубцами.

– Взгляните на это охотничье орудие, оно явно изготовлено человеческими руками! Но т-с-с… Мы вторгаемся в область запрещенной истории и погребенной археологии!

Солдаты, медички и даже пошатывающийся Кусок по очереди залезали на стремянку и осматривали «объект».

– В китайских хрониках явление дракона предвещает эпоху перемен, – вещал профессор. – Вам повезло, мальчики. Вы увидите, как растают ледяные глыбы и все незыблемые химеры обратятся в кучу студня. Все эти КГБ, ОВИРы и банковские кризисы сгинут в тартарары! Берегитесь, мы стоим у порога Царства Дракона!

– И вправду дракон, – лениво заметил Бегемот. – Может, он резиновый?

Варганов дольше всех смотрел на замороженного змея, моргая пушистыми, белесыми от инея ресницами. Несмотря на промозглый холод, из-под его ушанки выбежала капля пота. Внизу под стремянкой соловьем заливался профессор.

– Посмотрите, он совсем такой, как на полотнах Иеронима Босха. Кто-нибудь видел картины этого средневекового художника? Ая-я-яй! Какое дремучее невежество! Принято считать, что он рисовал воображаемые силы Зла, но никому и в голову не приходило, что еще лет шестьсот назад драконы встречались чаще, чем сегодня дворняги. Гвибер, как воплощение абсолютного Зла, красуется даже на гербе Москвы. И неспроста! Место сие было отмечено явлением князю Юрию Долгорукому трехголового чудища, в котором без труда можно узнать Гвибера. Накануне князь пил безмерно брагу, и три головы чудища можно смело считать за одну, а значит, встретился князь с неким ящером, которого язык не поворачивается назвать реликтовым. Причинно-следственная связь между появлением крупных чешуйчатых пресмыкающихся и употреблением хмельных напитков не нуждается в комментариях, однако княжий старец счел видение добрым знаком, но, вероятнее всего, сам он сам был в предварительном сговоре с Драконом.

Случилось это на берегу Москвы-реки, в месте «высоком и красовитом». И место это уже было занято, там стояло цветущее боярское село. Боярин Степан Кучка отказался добровольно покинуть обжитый посад, надеясь отстоять дорогое сельцо. Тогда дружинники запойного князя безжалостно вырезали мирных жителей, а само село сожгли дотла. С тех пор драконы незаметно курировали свое московское начинание, но административный центр драконьей цивилизации располагался севернее – в Новгороде и Пскове. Летописи пятисотлетней давности свидетельствуют о нашествии на эти северные города крокодилов, кои великое множество посадского люда «побиша и поядоша». А знаменитый Волхвец, давший имя новгородской реке, по преданию, был именно драконом, и в жертву ему приносили живых людей! Так-то, солдатики-касатики! Чтобы управлять историей, достаточно управлять верхним этажом власти, а место у властного кормила заняли драконы!

Солдаты слушали затаив дыхание, и только Кусок громко ритмично икал.

– За кем сила, за тем и правда! – Присыпкин кровожадно потряс острогой. – Со временем политика Московского государства обрела некоторую самостоятельность от драконов. Иван Грозный силой покорил Псков и залил кровью Новгород. В память о победе над северными змеепоклонниками был учрежден новый московский герб – конный воин-ездец, поражающий копьем дракона. Но еще долгие века драконы продолжали тайно курировать свое детище… Другим их излюбленным занятием, описанным в былинах и сказках, было воровство, но не обыденное хищение. Похищали драконы главным образом красных девушек и княжеских жен…

Догадливый Бегемот налил профессору водки в пластиковый стаканчик. Тот понюхал и просветлел лицом.

– Заметьте, драконов неудержимо влечет к человеку, и ради более близкого общения с нашим видом они идут на любой риск. Кроме того, они неравнодушны к крови.

– Почему? – выдохнул Кусок.

– Эмоции – драгоценная особенность человеческого естества, это истинное сокровище Вселенной, которого лишены и ангелы и их антиподы. Гвиберы абсолютно хладнокровны в силу своих эволюционных особенностей, на них не действуют ни алкоголь, ни наркотики. Но они нуждаются в свежей человеческой крови; она бодрит их, как бокал хорошего вина.

Профессор с чувством хлебнул из пластикового стаканчика и потешно закрутил головой.

Кусок подобострастно подлил еще, поощряя Присыпкина на новые откровения.

– В это трудно поверить, – продолжил свою лекцию профессор, – но наши предки воочию встречались и даже общались с удивительными существами – Тифоном и Гидрой, с говорящими Змеями и Золотыми Рыбками и конечно же с Драконами!

– По улицам ходила большая крокодила! – заржал Бегемот, но его никто не поддержал.

– Их становилось все больше… Ой, они меня нашли! – пискнул профессор и смешной стариковской рысцой прошмыгнул за саркофаг.

Варганов оглянулся на внезапный шум – в холодильную камеру через незапертую дверь входили два санитара.

– Вот ты где, Присыпкин, и уже и нализаться успел. – Они ласково подхватили профессора под локотки.

– Дайте мне еще пять минут, и я опрокину все ваши заблуждения! – взмолился Присыпкин.

– Пойдем, пойдем, Архимед, – добродушно посмеивались санитары.

– Помните: мы не одиноки во Вселенной! – уже издалека крикнул «профессор». – Мир совсем не то, что кажется!

– Палата номер шесть, – покрутил у виска Кусок.

– Он же сразу сказал, что прилетел из Шестипалатинска, – запоздало припомнил кто-то. – А мы, как чмо последнее, уши развесили, поверили старому пердуну.

– Как грустно, господа… – сквозь икоту заметил Кусок.

– Но ведь ящер-то остался! Стало быть, не врал профессор, – округлив глаза, напомнил Варганов.

– Да нет там никакого ящера! Я вот смотрел и ни черта не видел и сейчас не вижу! – заявил Кусок.

– Должно быть, надо еще клюкнуть, – подсказал Бегемот, но его не поддержали.

Всем сразу стало холодно и скучно. На часах уже был третий час ночи, «марухи» внезапно вспомнили об утреннем обходе, и никто не стал их отговаривать.

– Эй, Варганов, чего рот раззявил?! – внезапно вызверился на Варганова прапорщик. – Срочно восстановить пломбы: вот-вот гебисты заявятся – сердцем чую!

Сердечная чуткость прапорщика не вызывала сомнений. Варганов снова залез на колченогую стремянку и попытался приладить обратно замки и печати. Потом он крепко «задраил» дверь «холодильника», спрятал ключ в нагрудный карман и закрыл двери гаража на засов.

Наряд захрапел, задудел на разные лады, больше всех старался Кусок. Варганов вполглаза прикорнул на колченогой банкетке.


Громкий стук в двери гаража и окрик «Откройте! Комендатура!» подбросили Варганова с лежанки. Он распахнул дверь в темную каптерку. В темноте солдатские тела походили на брошенные вповалку спиленные бревна, но Варганова удивила недобрая тишина. Только прапорщик еще подавал признаки жизни; его натужное дыханье слышалось с дивана.

– Подъем!!! – крикнул Варганов, но никто не пошевелился.

Он посветил фонариком в синюшные омертвелые лица. В дверь сердито громыхали.

– Товарищ прапорщик, вставайте! – Варганов потряс Куска за плечо.

Тот вскочил, но не удержался на онемевших ногах и с грохотом упал, опрокинув столик с остатками пищи.

– Встреть, Варганов, – простонал Кусок, – скажи, что мне с животом плохо…

Варганов поспешно отпер гараж. Разыгравшаяся метель ворвалась в едва раскрытую дверь, и сильный толчок снаружи отбросил Варганова к стене. Он едва успел вскочить и козырнуть, прижав к себе автомат. В ангар вошли трое. Высокий сутулый майор сунул ему в лицо удостоверение военного коменданта, имя и фамилию Варганов не успел рассмотреть.

Двое сопровождающих быстрым шагом обошли помещения и, распахнув дверь в каптерку, оглядели «спящий» наряд и обездвиженного прапорщика, пытающегося козырнуть лежа на полу. Тем временем высокий майор решительно направился к холодильной камере. Варганов поспешно вернулся на пост номер один и встал навытяжку у дверей «холодильника».

– Пароль? – шепотом спросил он у майора, одновременно перегораживая автоматом вход.

– Какой на хрен пароль, постовой? Ты что, не видишь, кто перед тобою? Да я тебя, салага, в цифру шесть согну!

– Пароль, товарищ майор, – захлебываясь от страха, пролепетал Варганов.

Высокий майор с пустыми, как вычищенные алюминиевые донца глазами, сделал шаг к Варганову и потянулся к стволу автомата.

– Товарищ майор, я не могу вас пропустить, еще шаг – и стреляю на поражение! – прошептал Варганов, отступая к запертой двери.

Костенеющими пальцами он сдвинул флажок предохранителя, рывком отбросил затвор и прицелился в расплывающееся, как прокисший студень, лицо майора. Дульный срез огрызнулся огнем. Искаженное лицо, уже не человеческое, а злобно демоническое, исчезло, как лопнувший воздушный шар, но на звук выстрелов из каптерки выбежали еще двое.

– Стой, стрелять буду! – деревянным языком отбарабанил Варганов и дал по бегущим короткую, звонкую очередь. Цевье автомата скользнуло из рук. В глазах вспыхнули бенгальские огни, он бескостно осел на пол и, привалившись спиной к косяку запертой холодильной камеры, потерял сознание.


Варганов очнулся от того, что кто-то пробовал снять с него ремень автомата. Он потянул оружие на себя, одновременно пробуя подняться, и словно угадав его желание, Варганова неожиданно ловко и сильно подбросили и поставили на ноги. Перед ним стоял незнакомый штатский, неприметный с виду, весь какой-то сермяжный, но с лукавой хитринкой в небольших светлых глазах. На лацкане его пиджака светился значок – алый меч из рубинового стекла с тонкой золотистой окантовкой.

Варганов огляделся: дверь в холодильную камеру была распахнута… но тех, в кого он стрелял, в помещении уже не было.

– Пароль… – прошептал Варганов.

– «Сивка-Бурка, вещая каурка», – усмехнулся штатский. – Капитан Копейкин из Москвы, – не по уставу представился он.

– Я что, в людей стрелял? – с сомнением спросил Варганов, уставившись на темные зеленоватые лужицы на выщербленном бетоне гаража.

– Добро должно быть с «калашами»… – усмехнулся Копейкин. – А кто сказал, что это были люди, так видимость одна…

– А кто? Гвиберы? – спросил Варганов.

– Это что за зверь?

– Ну, драконы, как в том ящике?

– О как все запущено-то, – не то удивился, не то обрадовался Копейкин. – Ну что с тобою прикажешь делать? Мы уже рапорт написали, что никакого дракона нет.

– А что есть?

– Есть ездовая собака в кожаной сбруе, удрала от наших доблестных полярников. За полвека шерсть от оттепелей вылезла, вот и похожа незнамо на кого. Находка подлежит утилизации согласно установленным правилам.

Копейкин говорил громко и браво, так докладывают старшему по званию исполнительные служаки, но веко на правом глазу предательски дергалось, точно отбивало собственное сообщение.

– А ты молодец, рядовой! Будем ходатайствовать о представлении тебя к следующему воинскому званию, – понизив голос, пообещал Копейкин. – Только вот беда… Дружбаны твои так и не проснулись. – Он кивнул на каптерку, где вповалку лежали бойцы. – Похоже, крепко спиртом траванулись, один прапорщик живой, заранее так нализался, что пить уже не мог.

– Им же до дембеля три месяца осталось… – прошептал потрясенный Варганов.

– Ну, будет, будет… Не плачь… – похлопал его по плечу Копейкин. – В конце концов, это был их выбор. Живое думает о жизни.

Прощаясь, Копейкин протянул Варганову сухую крепкую ладонь:

– Хочешь к нам? В «Сивку-Бурку»? Мы редко кому предлагаем.

– Нет, я с армией завяжу. Не могу я в людей стрелять…

– Тогда возьми хоть это, – Копейкин взвесил в ладони небольшую кованую острогу, – и поберегись, те ребята обид не прощают.

– Да куда мне ее, я ж на срочной, а такую вещь в тумбочку не спрячешь, – смутился Варганов, но глаза блеснули мальчишеским азартом.

– А ты черкни адресок. Доставим… Эх, жаль погнулась немного – видно, удар был не слабый, – заметил Копейкин.

– Так это легко исправить, – поспешил заверить его Варганов, он даже испугался, что Копейкин вдруг передумает и не отдаст острогу. – У меня дед ковалем был, отец тоже немного кумекает, и адрес у меня простой: Архангельская область, поселок Волин…


Через полтора года кованая острога, подаренная Копейкиным, переехала из Волина в Москву, как уверял Присыпкин, тайно захваченную драконами. Сергей Варганов по лимиту оформился в московскую милицию и до поры до времени драконов не встречал, разве что обуянных зеленым змием становилось все больше и больше. В конце девяностых Варганов случайно встретил Копейкина в «горячей точке», и с тех пор они не теряли друг друга из вида.

К тому времени Варганов уже закончил академию, вырос в чинах, и по столичным меркам он мог бы жить припеваючи, если бы не явное, точнее, грубо замаскированное зло, следы которого он научился видеть и находить повсюду.


…Со стороны казалось, что полковник задумчиво листает старые подшивки телефонограмм и внимательно просматривает оперативные сводки, но это было обманчивое впечатление. В эту тихую и сосредоточенную минуту он ни больше ни меньше обнаружил еще одно доказательство заговора против человечества.

По долгу службы полковник Варганов знал тайную статистику нераскрытых преступлений. Особой статьей секретного учета были «пропавшие без вести».

В последнее время их число перевалило за все возможные границы. «Ушел из дому и не вернулся» – эта стандартная формула давно уже стала привычной. По официальной статистике в России каждый год пропадало сто тысяч человек, по неофициальной – гораздо больше. На центральном канале даже была организована душещипательная передача «Найди меня!» с радостными встречами и внезапными обретениями. Она была сконструирована столь умело, что у расстроганных зрителей возникала полная иллюзия, что пропавшие люди возвращаются… На самом деле возвращалась только десятая часть «ушедших из дома», остальные – никогда. Где все эти люди? Пропавшая армия, сгинувшая без войны!

И это может случиться с каждым. К примеру, с его дочерью. Молодая, красивая, чистая, она, как никто, близка к этой группе риска. Он с внезапной тревогой подумал о ней и торопливо набрал домашний телефон. Дочь была дома, вот только голос у нее был усталый и сконфуженный:

– Папа, я машину утопила…

– Да хрен с ней, с этой машиной. Ты-то в порядке?

– Конечно. – Она засмеялась, и дороже этого смеха у полковника не было ничего.

– Ой, папаня, я спешу, потом поговорим, ладно?

– Будь осторожней, – крикнул он в уже отключенный микрофон и вновь вернулся к своим невеселым рассуждениям о «заговоре Драконов».


Особо худая слава закрепилась за московской «подземкой» – линейными отделениями милиции на метрополитене. Они специализировались не столько на захмелевших и обездвиженных пассажирах, сколько на вполне сносно передвигающихся подростках и молодых людях призывного возраста. Следы многих пропавших без вести терялись где-то на полпути от милицейского обезьянника до спецприемника или приемного покоя детской больницы, куда задержанных желторотиков отправляли на обследование. Какое именно обследование? Все говорило о хорошо налаженной поставке живого товара, но подступов к этой тайне у полковника пока не было. Тем не менее мрачный свет в конце тоннеля все же блеснул: Вибер-Гвибер! Наконец-то он опознал его! Да, этот «объект» не шибко и прятался, даже псевдоним себе выбрал Говорящий!

В доверительных разговорах с коллегами по службе этот особый клан привычно называли «гадами». И хотя никто не знал, откуда так повелось, но образ бесчеловечной рептилии всплывал всякий раз, когда речь шла о противостоянии народа и власти, о ночных взрывах жилых домов, об алкогольном геноциде или массовом вывозе из России человеческих органов. Из разворошенного праха прежде великой страны их выползали все новые Гвиберы.

Их сплоченность и жизнестойкость временами вызывала у Варганова черную зависть. Этот клан никогда не терял из виду своих и умело вызволял их из любых передряг. Гвиберы активно обменивались информацией, держали общак и поддерживали тесные связи по всему миру. Этот экземпляр вынырнул внезапно. Всплыл, как крокодил из ряски, и его студенистый взгляд напоминал взгляд хищной рептилии.


Варганов прямо со службы отправился на охоту. До вечера он караулил в скверике, напротив дверей, откуда, по его расчетам, должен был выйти Вибер. Гад гадом, а отдыхать он когда-то должен.

Вечером, уже в сумерках, Вибер вышел и, озираясь, точно чуял слежку, сел в припаркованный автомобиль. Было жарко, и Вибер почти сразу же опустил боковое стекло, так что полковник успел сделать несколько снимков мобильником.

Дома полковник сейчас же загнал фото в компьютер и вывел на монитор серию снимков. На фотографиях Вибер был легкоузнаваем, но словно обведен мягкой ретушью. Полковник прогнал изображение через фильтр, и то, что не решался запечатлеть объектив, четко проступило на пленке. Густая тень обволакивала его лицо и фигуру, так что изображение немного двоилось, казалось наложенным, но не оставляло сомнений – за рулем «мерса» сидел дракон. Дать его словесный портрет Варганов, пожалуй, не смог бы. Это существо ничем не походило на звероподобных ящеров из палеонтологического музея. От предков у него осталась едва заметная сутулость и буровато-зеленая лягушачья кожа, покрывающая лицо и шею широкими мягкими складками. По бокам лица свисали два кожистых жгута неизвестного назначения. О том, что этот экземпляр принадлежит к хищным видам, свидетельствовала только тяжелая, выдвинутая вперед нижняя челюсть, и еще странная деталь – его лишенный всякого выражения взгляд по-прежнему казался злобным. Так смотрит из травы испуганная гадюка или голодный удав на обреченного теплокровного.

Полковник уже догадался, почему он не видел истинного лица Гвибера, даже стоя рядом с ним. Обычный человек видит только то, на что реагирует мозг, все остальное сейчас же блокируется и вышибается из памяти. Возможно, так было не всегда, но примеры из истории только убеждали Варганова в наличии такого «фильтра».

Давно известно, что простодушные индейцы времен Колумба долгое время не замечали испанских кораблей, стоящих у берега, и не видели самих пришельцев, пока «зрячие» – жрецы не приучили их к мысли, что у берега стоят удивительные «лодки», а по берегу ходят невиданные существа с белым цветом кожи, в башмаках и кирасах. За несколько столетий Гвиберам удалось приучить людей к мысли, что их нет. Несколько столетий черно-магических ритуалов с использованием человеческой крови, целые серии генетических опытов с «гуманоидным материалом» помогли им внешне слиться с титульной расой и почти полностью подчинить себе ее волю и разум.


В драке с драконами одному не сдюжить, и Варганов решился: «Сивка-Бурка, вещая каурка, – прошептал он, – встань передо мной, как лист перед травой!»

Знакомый с детства заговор принес внезапное спокойствие и ясность.

«Сивка-Бурка» была одной из самых действенных и глубоко законспирированных спецслужб, вроде тайного ордена или воинского братства, независимого от ГРУ, ФСБ и даже от президента.

Сложная аббревиатура расшифровывалась так: «Служба информационного воздействия и концептуального анализа для быстрого управления ресурсными каналами». «Сивка-Бурка» не имела четкой иерархии и строилась по принципу казачьего круга, но каждый сивкобурковец, будучи специалистом в узко определенной области, принимал на себя руководство операцией по мере необходимости. Аналитический отдел «Сивки-Бурки» со стороны представлялся собранием сбрендивших гениев, но этот чудо-конек имел стальные мышцы, невероятную мобильность и полную неуловимость в условиях тотального контроля и слежки конкурирующих мировых разведок. Секрет заключался в полном структурном рассредоточении этого подразделения. Все сивкобурковцы были связаны между собой таинственной клятвой, но редко видели друг друга в лицо. В случае удачно проведенной операции о «Сивке-Бурке» никто ничего не знал и не мог узнать, а в случае неудачи, а такие тоже бывали, когда один из бойцов пытался в одиночку предотвратить кровопролитие на Дубровке, погибший поминался на тайной вечере, в кругу соратников. Для мира его смерть и его подвиг оставались личным выбором, и даже его семья не догадывалась о тайном круге, к которому принадлежал погибший герой.


Варганов набрал по мобильнику код доступа и вызвал ресурс. Если объявлялся полный сбор, то вызов пробегал по цепи и отзывался цветными всполохами на браслетах связи, замаскированных под обычные наручные часы, а позднее под мобильные телефоны, но Варганов выбрал себе в помощники одного-единственного бойца, которого знал лучше других, капитана Копейкина, но, к его удивлению, сигнал отозвался продолжительным желтым миганьем.

Похоже, что за несколько последних лет Копейкин отошел от дел, такое бывало, если человек уставал и искал полного покоя и уединения. Бывало и так, что идеалы и заветы, ради которых создавалась «Сивка-Бурка», заменялись другими приоритетами, тогда по просьбе бывшего соратника ему с его согласия бережно подчищали память и отправляли на покой, в этом случае его позывные навсегда стирались из ресурса «Сивки-Бурки».

В коротком сообщении Варганов передал самое важное из того, что успел узнать. Дождавшись ответного звонка, он снял со стены над кроватью древнюю острогу, перенес в багажник «вольво» и выехал за город.

Живые мертвецы

Варвара потерянно слонялась по квартире, не обращая внимания на голодного мяукающего кота, не замечая внезапного беспорядка, словно этот кавардак был отражением ее перепутанных мыслей, и внезапный звонок даже обрадовал ее. Звонил Эфир:

– Варюха, слухай сюда! Намечается шикарное событие, я заеду за тобою в десять. Нужна твоя помощь.

– Нет, – ответила Варвара, – не заезжай, я не люблю ночную жизнь и вообще…

– Я же говорю – нужна твоя помощь. Психологи клятву Гиппократа дают?

– Только психиатры, – уточнила Варвара.

– Тем лучше, короче, долг платежом красен. Я тебя от Ленина освободил? То-то же, и ты меня выручай. Будь при полном параде!

Скрепя сердце Варвара согласилась.


Ночной город казался одичалыми джунглями, поэтому ощущение опасности и одиночества не покидало Варвару, хотя рядом с нею на мягком заднем сиденье вольготно расположился ее новый знакомый, студент театрального училища Эдик. Его особый стиль подчеркивали волосы, раскрашенные под пестрые перья, в основном рыжего и изумрудного оттенков. Между ним и Варварой умостился Тоб – рыжая такса Эдика. На водительском месте восседала Лилит, рядом с нею маялся мокрый от жары и волнения Эфир.

Эфир коротко объяснил Варваре, что невинные розыгрыши, которыми им предстоит заняться в эту ночь, – новое молодежное увлечение. Варвара, как психолог, будет отслеживать реакцию населения и, может быть, даже подскажет новые интермедии.

Невинный этюд, который им предстояло разыграть, назывался «живой мертвец». Подмостками для него служил безлюдный, но хорошо освещенный переулок, без офисов и скрытых камер наблюдения.

Варвара не сразу включилась в игру, и лишь когда Эдик, облившись багровой гуашью, выскочил из машины и упал на асфальт, она поняла, во что ввязалась. Раздавленный Эдик корчился под колесами джипа. Лилит и Эфир изображали виновников наезда.

Толпа собралась на удивление быстро. Первым подковылял старичок, вышедший из магазина, потом остановился подвыпивший гуляка, перебежали улицу две бабенки вредных лет, поспешно собрались случайные очевидцы. Через пять минут «умирающий» Эдик оказался в плотном кольце.

– Пустите, да пропустите же! – К пострадавшему пробилась невысокая девушка, настолько крепкая, что ее грудь казалась перекачанными бицепсами. Деловито пощупав пульс и пальпировав живот, она констатировала разрыв селезенки.

– Девушка, ну сделайте же что-нибудь, – просила Лилит, трогая безжизненную руку Эдика. – Он умирает, дыхание остановилось!

– Я, правда, пока только учусь на акушера, – внезапно засомневалась девушка, – но можно попробовать. – И она впилась долгим поцелуем в посиневшие губы «пострадавшего».

Эдик заметно вздрогнул.

– Массируйте, массируйте грудь, – прервав поцелуй, приказала она Эфиру.

– Чью? – не понял тот.

– Ну не мою же! – огрызнулась акушерка и вновь приникла к больному.

– Что она делает? – деловито совещались бабенки.

– Тише! Искусственное дыхание, – пояснил «магазинный» старичок, не замечая, что Тоб теребит его брошенную на асфальт авоську.

– Ой, что это?!! – внезапно взвизгнула акушерка и вскочила с умирающего. – Дурак! Нахал! Граждане, это надувательство!

– Надо вызвать милицию!

Под крики возмущенных сограждан окровавленный «мертвец» вскочил на переднее сиденье, где заранее разместился Тоб с огрызком докторской колбасы.

– Жулики, колбасу украли! – спохватился старичок.

– Пожалуйста, простите нас! – со слезами крикнула Варвара. – Вот возьмите. – Она протянула сто рублей старичку, но в нее сейчас же впилась одна из бабенок.

– Милиция!!! – закричала она, выкручивая Варваре руку.

Выпрыгнув из машины, Эфир освободил Варвару от захвата и силой затащил ее на заднее сиденье.

Взревел мотор, и виновники скрылись с места происшествия, оставив позади смрадное облако и гром проклятий.

– Ржачная движуха получилась! Массируйте, массируйте грудь! – кривлялся Эдик, утираясь бумажным полотенцем. – Хорошая попалась акушерочка, я под ней совсем дышать перестал!

– Останови машину, я выхожу! – крикнула Варвара.

– Чтобы тебя линчевали эти питекантропы? – возмутился Эфир. – Ну уж нет, голубушка. Ты нам живая нужна!

Лилит лишь прибавила скорости.

– Дуем в аквапарк! Обмоем «покойника»! – ликовал Эдик.

– Не думай, что нам это нравится, – подала голос Лилит, – но как иначе встряхнуть это спящее стадо?

Она обернулась к Варваре, пытаясь поймать ее взгляд.

– Вы просто нелюди! Живые мертвецы! – крикнула Варвара.

– Мы не сделали ничего плохого, – тихо возразила Лилит. – Мы всего лишь подарили людям маленький спектакль, мы разбудили в них самое дорогое – искренние чувства, страх, сочувствие, радость, разочарование, обиду, боль и чувство собственного превосходства! Разве в жизни людей есть что-то дороже и важнее, чем симфония самых разнообразных чувств? Ведь люди и живут собственно только затем, чтобы чувствовать! Чувствовать постоянно, с неослабевающим накалом, и едва эта полноводная река мелеет, они бросаются к любым заменителям, пришпоривают свой мозг и нервную систему наркотиками и алкоголем, стремятся в капкан порочных развлечений, прикипают к крайностям, потому что не умеют и не хотят существовать в мире ясного и рационального…

Варвара молчала, не зная, что возразить: тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман, – и она тоже была пленницей розового тумана и не желала, а может, и боялась смотреть в глаза голой и непривлекательной правде.

– Ой, смотри, Лилька, еще один живой мертвец! – вдруг завопил Эдуард и взъерошил свои пестрые перья на голове.

– Это же Ленин! – ахнул Эфир.

Лилит резко затормозила рядом с историческим двойником. Она вышла из машины и сделала несколько снимков. Нет, это был не тот, прежний Ильич. Этот вождь был розовый и раздобревший от хороших харчей и никак не походил на горящую совесть эпохи, потерявшуюся в чертухинских лесах.

Встреча

Это утро было похоже на тупиковый знак на пустой дороге из ниоткуда в никуда, на разорванную страницу из древней книги, с рассыпавшимися заклинаниями и наивными картинками с рыцарями и побежденными драконами.

– «Сивка-Бурка, вещая каурка», – шептал Варганов, и давний оберег его племени спешил на помощь, или это сам Варганов, сорвавшись с места, летел навстречу неумолимому року. Стального цвета «конек» полковника Варганова бодро отстегивал километры сначала по правительственной трассе, потом по Рублево-Успенскому шоссе, потом свернул в ромашковое поле и покатил по накатанной грунтовой колее.

Поместье, где коротал свои дни отошедший от дел Копейкин, располагалось поблизости от печально известного Чертухинска. Почему, выйдя на пенсию, Копейкин поселился именно здесь: купился на живописный пейзаж и близость столицы? Вряд ли… За любым раскладом людей и событий Варганов искал и находил непознанную закономерность, к примеру, он внезапно обнаружил, что служебное прозвище его друга происходило вовсе не от мелкой монеты или трогательно-примитивной «копейки» – первой отечественной модели «Жигулей», – а от копья, которое сжимал в руке всадник-копейщик, поражающий Змея. Возможно, Копейкин и теперь держал боевую вежу или засеку на подступах к Москве. А может быть, стерег зло, окопавшееся в Чертухинске, и не давал ему расползаться. В любом случае, чтобы понять тайный смысл бытия «Сивки-Бурки» и мозаику случайностей вокруг нее, нужно было прожить не одну человечью жизнь. Но в своих рассуждениях и догадках полковник давно уже шагнул за предел, отмеренный простому служаке, у которого лоб главным образом подпирает фуражку, и подошел к рубежам заветным, так что отступать ему было некуда.

Крестьянский сын Сергей Варганов в лубяных доспехах стерег свой Калинов мост, а с того берега уже плыло смрадное дыхание и щерилась пасть Юдова. Старинная сказка была откровенна – дракон хитер и безжалостен, но с ним можно сразиться в открытом бою и загнать зло туда, откуда оно выползло, – в преисподнюю, в небытие.

«Почему люди отказываются верить собственной родовой памяти и голосу предков? – думал Варганов. – Ведь та первая битва с драконами закончилась победой людей, а сколько сказок и былин осталось с той поры!» Полковник навскидку припомнил былину «Добрыня и Змей», которую читал еще в школе, и легенду о Змиевых валах вокруг Киева, и все те русские сказки, которые когда-то читал вслух маленькой Варваре. Сказочные «юды» воровали пригожих девиц и держали в подземельях пленников, возможно, именно так наши пращуры представляли себе тогдашнее «мировое зло» – рабовладельческую Хазарию, оказавшуюся в руках иудеев и, по сути, поклоняющуюся Золотому Змею. А, может быть, не так давно, всего тысячу лет назад, человечество и впрямь пережило дракономахию? Тогда после жестокой и долгой войны драконы и их пособники были вытеснены с Земли, но сегодня они решили взять реванш…


Варганов оставил машину на живописном выгоне и, разувшись, пошел босиком. Вокруг виднелись следы основательной хозяйственной деятельности – работали старательно, с огоньком, точно на долгие века обустраивался могучий, многолюдный род. Трехэтажный терем был сложен из золотистых окоренных бревен и опоясан крепким забором. В молодом саду рядком выстроились ульи. Практичный и неутомимый сивко-бурковец, выйдя на пенсию, вместо положенных ему по рангу алых и белых роз «водил пчел». На лугу хороводились копенки свежего сена, а по тропинкам бегал наглый поросенок. Глядя на это энергичное воплощенье вековечной крестьянской мечты, Варганов подумал с внезапной печалью, что уже не застанет прежнего Копейкина, которого любил и знал все эти годы. Поблизости не было других поместий, поэтому Варганов уверенно подошел к резным воротам и брякнул в кованый колоколец.

Ворота открыл хозяин, немного помятый и весь какой-то поблекший, точно его разбудили от долгого, тяжелого сна, и только крепкая военная косточка все еще держала обветшалое тело, как держит крепко вбитый в землю колышек прошлогодний стог.

Друзья обнялись по-боевому, без лишних слов, так же молча вошли в дом и поднялись по витой лестнице под крышу соснового терема.

– Один живешь? – спросил Варганов, с высоты озирая просторные «нижние» хоромы.

– А с кем мне жить? Жена укатила, детей завести не успел…

– Так ты бы за местными девками хоть бы приглядывал, – попробовал пошутить Варганов, – твой Чертухинск скоро на весь мир прославится.

– Да и хрен с ним… Я газет не читаю и тэвешку как купил, так не включал, – признался Копейкин. – Ты глянь, какая благодать-то кругом – ширь небесная и чистые воздухи!

– Сейчас тебе, товарищ боевой, это небо синее с овчинку покажется. – Варганов достал из кармана и протянул Копейкину диск с фотографиями.

Они вошли в бревенчатую светелку, где ни к селу ни к городу в красном углу темнело слепое око плазменного телевизора, там же пылился суперсовременный компьютер.

Копейкин щелкнул кнопкой и поставил кассету.

Варганову хотелось поскорее увидеть его реакцию, но тот ничего удивительного на снимке не разглядел.

– Что это? Гипноз? – поторопил его Варганов.

– Хвать тебя за нос, – невесело пошутил Копейкин. – На технику гипноз не действует. Видал я таких ребятишек… Немного, но видал. Вот ты в летающие тарелочки веришь?

– Я еще в Заполярном сказал себе – поверю, когда увижу…

– А ведь ты их каждый день наблюдаешь, только тебе невдомек: морок они напускают, по-современному – фильтры ставят. А этот экземплярчик проявил оплошность, точнее, недооценил противника, а то ты его хоть в бане фотографируй, никакого хвоста не увидишь.

– Так это Гвибер?

– Ядрена Матрена! Опять ты со своими «гвиберами»! И где слов таких нахватался? На фото представитель цивилизации драка, но не типичный гад, а вроде легионера или ихнего гестапо. У этой разновидности признаки хищных рептилий особенно заметны. Они очень разные: есть милейшие дракоши, вроде мультяшных, даже цвет у них вроде клубники в сметане, и выглядят они гладенькими и прилизанными как «Киндер-сюрпризы».

– Шерсть чиста, да рыло погано, – проворчал Варганов.

– А врага, Серега, надо знать в лицо, – поучительно продолжил Копейкин, – уметь различать форму его ушных раковин и ногтей, толщину волос, рисунок кожных папилляров и формулу прикуса, точно так же, как они изучают нас. Или мы, или они! Для нас двоих эта чудесная планета слишком мала!

Копейкин резко увеличил изображение на мониторе, продолжая комментировать:

– Обрати внимание: ушные раковины упрощенной формы и нижняя челюсть слабовата. Нет, это не чистокровный драк. Перед нами результат мутации, когда к телу человека примешивается психополевой комплекс дракона, и возникшее существо, внешне оставаясь человеком, несет в себе психику и все внешние свойства захватчика.

– Захватчика?

– Разумеется… Похоже, что эти твари все еще не могут понять, как устроены мы, настоящие люди. Они разбирают нас на части, но так и не могут приблизиться к разгадке. Это притом, что вся так называемая черная медицина сегодня в их руках. Торговля органами прибыльнее, чем нефть и наркотики, и заметь: трафик проходит через Россию, при этом беспрерывную работу конвейера смерти и поставки человеческого сырья обеспечивают тысячи пропавших без вести молодых и здоровых людей, детей, подростков и младенцев, не успевших родиться!

– И все это делается из-за денег? – недопонял Варганов.

– Драконов мало интересуют деньги. Я много думал о тайном смысле всех терактов и групповых захватов заложников – о так называемых «криминальных эпизодах борьбы чеченских сепаратистов». В серии этих мерзких опытов прослеживается тайный стержень – не мотивированный ни материальной выгодой, ни психологическими причинами. Стоит внимательно проанализировать события от первых минут захвата и до дорогостоящих реабилитационных программ, как правило заграничных, и тотчас вырисовываются контуры преступного эксперимента над человеком как биологическим видом, эксперимента, просто невыполнимого при других условиях! А наш общечеловечий позор на Дубровке и в Беслане? Кому было нужно это тотальное унижение человека? Все эти акции тянут на идеально поставленный эксперимент по воздействию экстремальных факторов на сам генотип человека. Как верно заметил наш тогдашний президент, авторы и сценаристы этих издевательств поставили себя вне человечества. На самом деле он вскользь упомянул о самой главной тайне современной политики – о состоявшемся заговоре рептилий против теплокровных.

– За что они так ненавидят нас? – спросил Варганов.

– Корень рептильного садизма кроется в зависти к полноценной человеческой жизни. Именно она толкает «драка» на изощренные издевательства над человеческим «материалом», в то время как их пособники обеспечивают информационное и правовое прикрытие.

– Гад гада блудит, гад и будет! – мрачно заключил Варганов.

– Ну да ладно, заболтал я тебя, – вздохнул Копейкин. – Пойдем помянем… Иных уж нет, а те – далече…

Копейкин привел гостя на открытую веранду, где был накрыт круглый дубовый стол, похожий на гриб на крепкой ножке. Всего здесь было вдосталь: парила в чугунке молодая картошка, пересыпанная рубленым укропчиком, из яркой зелени выглядывал копченый лещик, самодельный сыр дразнил прозрачной слезкой, а над жбаном с медом упоенно звенели пчелы. В банке теснились терпкие малосольные огурчики, а в туеске алела земляника с первого покоса, и над всем этим летним пиром царила бутылка водки.

– Глянь, какая любушка-голубушка: в стеклянном сарафанчике, в березовых сережках, в золоченой коронке, и всегда улыбается сквозь слезки родниковые… – Копейкин взял со стола хрустальную бутылку «Березовой слезы» и покачал ее, как ребенка. – Вот она, моя королевна, всех баб мне дороже. Ленка, моя бывшая, уже в дверях крикнула: или я, или она! Дура! Кто же от такой откажется?

Копейкин бережно распечатал бутылку и налил в две стопки. Не переча хозяину, Варганов прикрыл свою кусочком черного хлеба, как на поминках.

Копейкин щедро подкладывал ему яства, он был явно возбужден свиданием с «голубушкой» и хотел, чтобы друг разделил его радость и обожание.

– Ну, помянем!

Копейкин глотнул водки и поперхнулся.

Варганов едва заметно качнул головой, не осуждая, но жалея друга.

Раздался бодрый перестук копыт, и на веранду резво забежал буро-пегий конек, горбатенький и кривоногий, настоящий лошадиный Квазимодо. Карлик бодро подковылял к Копейкину и уткнулся приплюснутой мордой в его ладони, по-собачьи упруго двигая ушами.

– Лапоть, Лапоточек… – Копейкин протянул жеребчику круто присоленный ломоть хлеба. – Мамаша его у пивного заводчика жила, – объяснил он Варганову плачевное состояние конька, – так ее три года вместо воды пивом поили, вот и родилась неведома зверушка. Оказывается, алкогольный синдром Дауна даже у лошадей бывает. Оказалось, что пивко-то наше по сивушным маслам – хуже водки, а по гормонам так и вовсе – генетическая диверсия!

– Пиво делает людей ленивыми, глупыми и бессильными, – заметил Варганов. – Это не я сказал, а Адольф Алоизович. Абсолютная трезвость двигает человека в обратном направлении, это уже мое личное убеждение.

– Сухой закон тоже не приносит пользы, – сварливо возразил Копейкин. – Если ты немного знаком с историей Руси, то легко поймешь, что любое отрезвление народа всякий раз заканчивалось «кровавым вином» бунта или революции. Внезапно протрезвев, русачок всякий раз обнаруживал в своей душе силы немереные, и наведенная слепота спадала с его очей. Прояснев рассудком, он быстро находил своих врагов и спешил обрушить на их голову проснувшуюся силищу. Большевички учли эти уроки, поэтому алкоголь был признан одним из рычагов управления, а при коммунистах алкогольный вентиль и вовсе стал сродни ядерной кнопке. С благословения партии при советской власти пили много и радостно, в Новый год шампанское лилось прямо с голубого экрана, и верхи и низы пошатывались в единой сладостной эйфории. Так было до середины восьмидесятых, пока новый партийный генсек, больше похожий на польского ксендза или монаха-иезуита, не придумал загнать этого беса обратно в бутылку, прекрасно зная, что одновременно набивает пороховую бочку, а уж кому поднести фитилек – всегда найдется. Горбачев поддержал этот фитилек, пардон, «начинание», – и чем все закончилось? Взрывом!

– Кстати, первой взорвалась демография, отрезвленная нация ответила всплеском рождаемости, – напомнил Варганов: ему не нравилась логика Копейкина.

– Что с того! Дракона не обскачешь! Некие чернокнижники сейчас же прибавили к середине восьмидесятых двадцать лет и получили долгосрочный прогноз на нынешние военные потрясения. Тех, кого не успели покосить в Чечне, сейчас настойчиво гонят за «пивком». Это дешевле и тише, чем устраивать еще одну локальную войну. Ладно, хватит о грустном, предлагаю тост – за СССР!

Варганов упрямо качнул головой.

– Да не за тот, – улыбнулся собственному розыгрышу Копейкин. – Я за СССР – Совет Старейшин Славянских Родов. Неужели не уважишь? Ты что, против традиций?

– Я не знаю таких традиций.

– Ну как хочешь… Наш народ всегда пил и до сих пор не вымер, – проворчал Копейкин, но веко задергалось по давней привычке, когда он был вынужден лгать самому себе. – Просто пить надо в меру, в этом мудрость. Даже апостолы выпивкой не гнушались: «Вино веселит сердце человека!» Лучше, пожалуй, не скажешь! Мы и Гитлера одолели на спиртовой подпитке. В день по сто «наркомовских» грамм, и наш солдат просто размазал фашистскую гадину! Другой пример: в афганскую кампанию российскому солдату вменили трезвость. Водку, конечно, пили, но уже без куражу-с, а так, для дезинфекции. Итог: ту войну мы продули. В Чечне водки было слишком много, отсюда делай выводы…

– Обыкновенная алкогольная демагогия, – устало ответил Варганов. – От того наркомовского шкалика мы до сих пор не протрезвели. А что воевали дай бог, тут ты прав, только с водки ли? Давай сейчас стрельбы устроим: ты выпил, а я трезв, кто «десятку» выбьет? Так-то! Наш народ сознательно спаивали со времен первых Романовых. Все эти пивоварни, винокурни, шинки, кабачки, хоть и много их было, но до всеобщей доступности было далеко. Положение изменилось с изобретением дешевого хлебного пойла – водки, то есть только в двадцатом веке, при этом простой русский крестьянин, а таких было большинство, почитал трезвость за честь.

– А как же свадьбы, похороны? Ведь ты же деревенский мужик, Варганов!

– Да тебе эти чарки, что у нас в Волине на свадьбах пили, наперстком показались бы, а жених с невестой вообще хмельное за плечо выплескивали. Мужик при жене или при любой другой женщине так и вовсе не пил: мол, не в обычае. Только кто об этом нынче помнит и знает, даже ты, моя совесть, за рюмку агитируешь!

– В годину смуты и разврата не осудите, братья, брата, – с чувством произнес Копейкин. – Ну, глотни хоть чуть-чуть – и хозяина уважишь, и стресс снимешь, расслабишься.

– Для меня, непьющего, твоя рюмка и есть стресс, – признался Варганов.

– А я когда выпью, мне хорошо, хорошо – и все тут! А наутро хватаю косу или топор, работаю и песни ору. Силища так и прет! Она же, чертяка, калорийнее сала.

– Силища-то поначалу, может, и прет, только мозги от спирта быстро каменеют, консервируются, как в банке у патологоанатома. Одни задние бугры работают, те, что ближе к хвосту и к паху, но и то ненадолго, а лоб-то уже отключен.

– Да кому он нужен, мой лоб? Я свое оттрубил! – грустно заметил Копейкин. – Жаль память на прощание не подтер – прозябал бы сейчас в своем деревенском идиотизме.

– Видел я в детстве одну икону, – дрогнув голосом, сказал Варганов. – Там твой тезка Егорий змеюку разит, и не копьем, а лучом, изо лба исходящим, мыслью побивает.

– Есть такая икона, – нехорошо усмехаясь, сказал Копейкин. – Свят Егорий во бою колет змея в жопию. Только я свое копье за копейку продал. Ничё, мы еще повоюем! – Копейкин размашисто плесканул еще водки, опрокинул в темную воронку рта и пригрозил кому-то, затаившемуся в вечерних кустах: – Нет копья, говоришь? Возьмем дрын от забора! А, каково?

Варганов даже не улыбнулся, а Копейкин громко захрустел малосольным огурцом и подлил еще водки.

– Ладно, босоногий Минин, я пошутил, – сказал он, глядя в круглое зеркальце. – Пить брошу, на хрен эта отрава, когда впереди такие дела! Ты же знаешь, я за дело умереть готов!

– Не погибать за дело, жить – за дело, – поправил Варганов.

Водку Копейкин выплеснул в помойное ведро и бутылку со стола убрал. Вместо водки со вздохом налил кваску, и старые друзья примирились.

После жаркой баньки Копейкин принес гармонь, с видом знатока перебрал лады и потешил гостя частушками.


До поздней ночи Копейкин и Варганов, обрядившись в белые рубахи, сидели на вкопанной лавочке с видом на далекое озеро. Варганов затягивал негромкую песню, и Копейкин подхватывал тонким, трепещущим голосом, как если бы в ту минуту они прощально и навсегда роднились душами, а Варганов вдруг подумал, что такая ночь с заозерным эхом и редкими слезящимися звездочками над головой уже никогда не повторится в его жизни, но это пронзительное чувство не огорчило и не испугало Варганова. С легкой душой и воспарившим от банной благодати телом он был готов к любому повороту своей мужественной судьбы.


– Свой почтовый ящик проверяй почаще, – попросил Варганов, – пришлю «превед» – дуй на помощь, а если не пришлю – все равно дуй.

– У меня и ящика-то никакого нет, одно сарафанное радио, – удивился Копейкин. – А, ты про «копм», что ли? – Он почесал загривок. – Ладно, подежурю…

– И водки ни-ни, а то будет, как в сказке про Чудо Юдово, – проворчал Варганов, – бросил Иванушка перчатку, избушка зашаталась да по бревнышкам раскатилась, а братья спят-почивают – видно, с вечера сильно гульнули. Эх, Рассея, когда ж ты проснешься-то? На всякий случай вот мой пароль и Варькин: наши дни рождения. – Полковник протянул листок из блокнота. – Заглядывай каждый день, и если что со мной… защити дочь!

Полукровка

Около полуночи Лилит остановила машину на улице Ивана Полоза, рядом с мастерской Эфира. После удачного уличного спектакля и сеанса в аквапарке горе-художник Эфир Шишкин решился-таки пригласить свою новую знакомую в «студию». Лилит согласилась сразу, эта странная девушка была начисто лишена расчетливого кокетства или иных простительных женских слабостей. Выходя из машины, она зачем-то прихватила миниатюрный чемоданчик-кофр, похожий на раздутую серебристую косметичку. Саквояж оказался довольно тяжелым. Эфир попробовал помочь, но Лилит не позволила.

Эфир сорвал с двери пожелтевшие бумажные печати и посторонился, пропуская девушку в свой темный и затхлый приют. Нет, пахло здесь по-прежнему замечательно – свежими красками и льняным маслом, вот только воздух настоялся и казался мертвым. В темноте Лилит едва не споткнулась о сломанный багет, и только тогда Эфир припомнил ужасающий разгром, в котором застал его участковый.

Но яркая, артистичная натура выручила Эфира и на этот раз. Он наскоро что-то спрятал, что-то смахнул на пол и зажег множество свечей в подсвечниках, бутылках, в шандалах и морских раковинах. На пол в живописном беспорядке бросил алый бархат для натюрмортов и диванные подушки.

Лилит рассеянно прошла по студии, разглядывая картины. Похоже, наспех сработанные и вовсе недописанные полотна не на шутку заинтересовали ее. Она буквально застыла перед «центральным» холстом с названием «Жертвоприношение». Похоже, Эфир сполна платил дань всем художественным направлениям сразу. На фоне мрачных грозовых туч носились птеродактили и сверкающие летающие тарелки, а внизу на голой первозданной земле бородатый, первозданно обнаженный Каин заносил бедренную кость с остатками мяса над юным Авелем, одетым в лохматый передник из овечьей шкуры.

– Здесь ошибка, – сухо заметила Лилит. – Каин был без бороды.

– Откуда ты знаешь?

– Это же так просто: ведь он был не от Адама…

– Погоди, погоди, – припомнил эрудированный Эфир. – И положил Господь печать на лицо его, и Каинову печать будут вечно носить все его потомки…

– Каин – сын Змея, древнего божества земли. Его ласковый шепот и мудрая речь покорили первую женщину.

– А как же знаменитое яблоко? – окончательно растерялся Эфир.

– Невинный фрукт – первый попавшийся предлог. Кушать плоды, а также плодиться и размножаться Адаму и Еве было не только не запрещено, а даже рекомендовано. Для этого их и изолировали в Эдемском саду. А вот как это делать, никто не показал, должно быть, создателям было интересно посмотреть, как справятся с этой задачей их подопечные. Но эксперимент оказался испорчен вмешательством разумного существа – Змея, Ящера, Дракона, называйте его как хотите. Он и открыл глаза первой человеческой паре на их истинное состояние, и после короткой беседы они сполна уяснили все коварство устроителей опыта, узнали, что они не только абсолютно голые, но и полностью подконтрольны воле своих создателей. Так что же плохого сделал Змей? Он всего лишь пожалел людей и стал их первым учителем и помощником. Должно быть, от стыда устроители поспешили избавиться от последствий, отпустив своих подопечных на все четыре стороны, но еще много тысячелетий люди поклонялись добрым богам в образе Змея.

– Так вот почему Господь не захотел принять невинные дары Каина, поначалу мирного и незлобивого земледельца: ни его колосьев, ни винограда! И даже больше того, он остановил свой выбор на кровавой жертве Авеля! – Эфир был не на шутку встревожен этой давней несправедливостью.

– Нет, не поэтому, – возразила Лилит. – Дело в том, что Каин совершил роковую ошибку. От самого Сотворения боги запретили людям употреблять хмельное, но среди плодов земных, которые он принес к жертвеннику, оказалось вино, сделанное из забродивших фруктов. Каин глотнул немного вина и не совладал с собою, так кровь впервые смешалась с вином. Но боги не стали мстить Каину, ведь его жизнь тоже была частью эксперимента. Сын Змея ушел в добровольное изгнание, и его потомки воздвигли великие империи. Первой стала империя Крылатого Змея на западном берегу Атлантического океана, и ее божеством был провозглашен Пернатый змей Кецалькоатль. Другой империей стал Китай с его культом Дракона.

– Твоя версия многое объясняет, к тому же индейцы и китайцы действительно почти безбороды, – согласился Эфир. – И культ дракона у них по-прежнему на высоте! Какая же ты умница, Лилит! Ты – совершенство…

Как все чересчур робкие влюбленные, Эфир остро нуждался во вспомогательных средствах. Пока Лилит созерцала подвальную галерею, он поспешно достал из тайника за диваном заветную бутылку «Шартрез», на нее целиком ушел гонорар за два весенних пейзажа, написанных с натуры в Коломенском.

– Давай отметим нашу встречу, – предложил он, протягивая Лилит бокал.

– Я не пью вина, – девушка решительно отвела его руку, – искажать мышление при помощи яда глупо и нерационально.

– А как же порыв тонкого вдохновения и полет над бездной в волшебный мир, открытый только жрецу и суфию, едва окунувшему губы в золотой кубок? А как же китайская поэзия: и в собеседники Луну я пригласил сейчас, и тень свою позвал на пир, и трое стало нас! – Эфир поднял бокал к воображаемой Луне. – Или незабвенный Хайям…

– Типичный пример обезьяннего сознания, – заметила Лилит. – Набить брюхо, выпить перебродившей отравы, поорать при луне в компании себе подобных, выпить еще, а после поваляться с самкой…

– Прости, я прежде всего художник и романтик, и без этого допинга я не написал бы и десятой части своих картин, – не без рисовки отметил Эфир, пробуя на язык пряный «букет».

– Ты – прежде всего мужчина, – поправила Лилит его шаткие суждения. – Любовь пьянит гораздо сильнее. Должно быть, ты долгое время был лишен любви?

Она метнула в Эфира испытующий взгляд, одну из своих беспощадно-ласковых стрел с соблазном на острие, и художник принял вызов.

– Ты так необычно сложена. – Он обошел вокруг девушки с бокалом вина, точно обнес изумрудным факелом. – Позволь мне сделать несколько набросков, – пробормотал он, опустив глаза.

– Ну, если надо…

Повернувшись спиной, Лилит спокойно и несколько лениво сняла то немногое, что на ней было, и Эфир обомлел от ее полудетской трогательной наготы и от изумительной гладкости кожи. На ней не было ни волоска, ни пятнышка, ни самого малого изъяна, кроме бледного рисунка татуировки, оттеняющего изысканный оттенок ее тела – цвет зеленых испанских маслин, изредка еще встречающийся на старинных полотнах.

Эфир подхватил картон и, затаив дыхание, наметил на девственной белизне изящный поворот маленькой змеиной головки, летучий силуэт плеч и бедер, маленькие, едва развитые груди и неглубокую дышащую впадинку, продольно разделяющую ее тело… О боги! Эфир даже протер глаза и посмотрел со стороны, точно под другим углом зрения могло проявиться то, чего у Лилит не было и в помине: у нее не было пупка!

Эфир отбросил картон и грифель и рванул ворот рубахи, так что на пол, как переспелые семечки, посыпались пуговицы.

– Адам вкусил от древа познания, и добро смешалось со злом, – пряча усмешку, прошептала Лилит, опускаясь на алый бархат покрывала для натюрмортов и увлекая за собой потрясенного художника.

– Будь благословенна наша встреча! Будь благословенна… – Он гладил ладонями ее колючий и нежный затылок, ощущая свою внезапную наготу, словно эта странная девушка одним своим взглядом испепелила на нем одежду. – Ты пришла, ты настигла, ты озарила мою одинокую ночь! Ты сожгла, испепелила, разбила вдребезги то, что должно было умереть! – шептал Эфир, все глубже погружаясь в теплую обволакивающую тьму, в ее трепещущую сердцевину; еще миг – и самая темная, самая ослепительная тайна Вселенной раскроется перед ним, выталкивая волны излучений, рассыпая искры жизни, как взрыв сверхновой звезды. И он, позабыв свое имя, сбросив земное тело, снова летел в сонме бесплотных духов, рассекая миры, сквозь кольца воплощений к блистательному финалу!

– Нет-нет, – прошептала Лилит и резко высвободилась из его объятий. – Давай по-другому!

Эфир попробовал избежать неминуемой, как ему казалось, катастрофы и не сумел.

– Лилит совокупилась с Адамом, когда он еще не получил душу живую. И слюна Змея разлилась по миру, и он начал грешить, испуская свое семя впустую, – задыхаясь, шептала Лилит свой злой заговор-потвор.

Эфир не сразу почувствовал, что плачет, плачет давно, горько и безутешно. Его робкая и страстная влюбленность обернулась странным диким поступком, которого не совершают даже животные.

– А из семени, пролитого впустую, Лилит и Нешима творят тела демонов, духов и лемуров, – услышал он тусклый шепот Лилит.

Ночной ветер распахнул окно и закружил смятую бумагу, обертки и наброски картин.

– Я умер! Яворы и ставни горячий теребил Эол… – Я умер и никогда не воскресну… – произнес Эфир, глотая слезы и думая, что не заснет никогда, – он сейчас же заснул крепчайшим здоровым сном и проснулся только на рассвете.

Свежий сквозняк задул оплывшие свечи, и небо за окном налилось румянцем, как спеющее в ночи яблоко. Лилит неподвижно сидела на краю постели спиной к Эфиру, и призрачный рассвет превратил треугольный узор ее татуировки в березовый листок, прилипший к юной коже.

– Почему ты не уходишь? – тихо спросил Эфир.

– Я не могу уйти… вот так… – горестно прошептала Лилит.

Растроганный Эфир попробовал обнять ее за плечи, прощая ей постыдный подвох и радостно обвиняя во всем ту злосчастную рюмку ликера.

– Я знаю, ты оставишь меня: кому нужен бездарный неуклюжий художник без гроша за душой, – но я благодарен тебе за этот горячий толчок изнутри, в сердце, когда все исчезло и были только ты и я… За этот честный и чистый миг я твой вечный должник, Лилит. Скажи, чего ты хочешь?

– Сердце… твое сердце, – рассеянно повторила девушка.

– Оно твое, и только твое, – заверил ее Эфир.

– Ты не понял… Я не могу вернуться с пустыми руками!

Она встала, быстро и деловито оделась.

– Ну, возьми что-нибудь. – Эфир все больше терялся от ее тихого, свистящего голоса.

– Я должна принести сердце влюбленного мужчины, – после долгого молчания прошептала Лилит.

– Влюбленное сердце? Ты немного заигралась в опасную игру, тебе так не кажется? Нет, не скрою, у тебя прекрасно получалось… – Эфир осекся, встретившись с ней взглядом.

В ее зрачках все еще шевелился ночной мрак, и она больше не играла.

– Сердце, – забормотал он, – ну пусть сердце… Говорят, в лесах под Москвой частенько находят трупы с вынутыми сердцами. Стать одним из них! Пожалуйста… Но зачем тебе мое сердце? Ты высушишь его и сваришь в серебряном котле, как средневековая ведьма?

– «Валхалла» ищет особую формулу – «формулу любви», – после долгого молчания ответила Лилит. – Это особый набор ферментов, гормонов и энзимов, его нельзя получить в ходе обычного эксперимента, и наш клинический центр ведет дорогостоящие исследования, чтобы синтезировать самое обычное человеческое счастье.

– Любовь даруется только великим и чистым душам, а еще тем, кто готов жертвовать собою ради… ради… – Эфир так и не смог подобрать понятных для Лилит целей и идей.

– Это ваши человечьи бредни! – с внезапной злостью выкрикнула Лилит. – В нашем центре могут искусственно изготовить эти вещества, надо только знать формулу. Проклятие! Я не могу, просто не могу, принести тебе страдание! Должно быть, у вас, людей, это и зовется любовью.

– Так ты не человек? Кто же ты?

– Я белая ящерица Випера… – быстро проговорила Лилит. – Так зовется наш космический вид.

Эфир сел, ероша волосы и оглядываясь по сторонам, точно только что совершил жутковатое сальто-мортале.

– Випера… Обольстительная гадюка, извращенный суккуб, огненный змей-любостай?

– Не гадай. Моя истинная суть за гранью твоего понимания. Это тело я ношу только здесь. Его вырастили искусственно и дали мне так же, как мой служебный автомобиль.

– Этого не может быть, – Эфир понимал, что начинает сходить с ума, – потому что не может быть никогда!

– Ты прав, наше существование – тупик для вашего рассудка, и чтобы понять суть нашего бытия, вы, люди, должны отрешиться от многих стандартов. Это нелегко, ведь ваша природная психика была сильно изменена в сторону господства над природой и неприятия других форм разума. Наш разумный вид, в отличие от вашего, возник путем естественной эволюции и был абсолютно вписан в природу. Цивилизация Змеев обладала естественной мудростью и космическим могуществом, но при этом она не знала ни гвоздей, ни колес, ни компьютеров, ни ядерных бомб, она не нуждалась даже в топливе! Наша жизнь достигла высокой степени разумности, но именно она несла в себе заряд самоуничтожения. Рептилии не знали сильных чувств, не ощущали ни горя, ни радости, ни вражды, ни родительской привязанности. Это был скорее буддийский идеал Нирваны, чем жизнь в вашем суетном понимании. Так возникло сообщество крайних индивидуалистов, и наша бесчувственная, основанная на логике цивилизация оказалась обречена.

В огненном потопе утонул наш древний континент. Катастрофа вытеснила нас в небытие, но семена наших душ не исчезли, они жаждали нового воплощения. В мире вечных сумерек, где миг равняется тысяче лет, мы ждали свой час. Мы медленно поднимались со дна мировой пучины и когда все же поднялись, то узнали, что земля уже не принадлежит нам. У нее появился новый хозяин – человек. Биологическое существо не может эволюционировать столь стремительно, как хомо сапиенс – творение пришлых Сил.

Мы попробовали воплощаться в человеческие тела, но, втиснутые в чуждые нам оболочки, мы уже не помнили величия и благородства своих предков, их философии и любви к созерцанию, не знали мудрости и спокойной силы. Наша раса стремительно вырождается, и наши ученые спешно ищут пути спасения. Я всего лишь штатный резектор одного из научных центров, и я пришла забрать сердце врага!

Эфир завернулся в ледяную простыню, он был наг и одинок, как забытый в морге мертвец, но все еще пробовал бодриться:

– Опа-на! Я был нужен девчонке, как сахарная косточка, как мясной брикет!

– Мы не нарушаем никаких правил или космических законов и никогда не действуем насильно, – заверила Лилит. – И свое сердце ты должен отдать мне добровольно.

– Должен! Конечно же должен! – пробормотал Эфир. – «За удовольствие надо платить» – и это говоришь мне ты, космическая интердевочка, посланница великого Дракона, свернувшегося у корней нашей цивилизации. Когда вы впервые впились в Россию? Ага, припоминаю… По саду, саду зеленому ходила, гуляла молода княжна Марфа Всеславьевна, – прочитал Эфир. – Она с каменя да скочила на змея лютого… Обвивается лютый змей около чобота злат-сафьян, около чулочка шелкова, хоботом бьет по белу стегну, в те поры княгиня понесла… Понесла Русь Дракона во чреве своем! Да, ваше племя немало потрудились над русской историей! Ваши Чуды-юдищи не одно столетие опустошали наши равнины и угоняли человечий скот, который они презрительно называли гоями – говядиной. Прошла всего тысяча лет, и драконы, одетые в кожанки, залили русскую землю кровью! И на вашем драконьем языке бойня до сих пор зовется «чека», отсюда, должно быть, и «чикнуть» – убить незаметно? Чикаго с его гигантской скотобойней, и выродок Чикатило, и знаменитая «черезвычайка», где пускали кровь драконы Застенкер и Резник, – все это ваши проекты? О, Великий Змей, пустивший из пасти своей кровавые реки! Этот же Дракон, под другими личинами, развернул свои кольца в Дахау и Освенциме, где выкосил тех, кто плохо ему поклонялся. Вы всегда были там, где льется кровь и звенит золото! Вы… Что с тобою, моя девочка?

Лилит царапала лицо хрупкими заостренными пальцами, словно беззвучно рыдала, но глаза ее были сухими: драгоценный дар слез был дарован только людям, и белая ящерица была готова вырвать себе глаза, чтобы выпустить на волю свое абсолютно человеческое горе.

– Не плач, Випера, ты не виновата. – Эфир укрыл ее лицо на своей груди. – Ты – всего лишь биоробот, запрограммированный на зло своими хозяевами, но где-то там, в недо ступных глубинах, в горизонтах времени, ты тоже была созданием Бога Творца и великой и безмолвной Матери-Природы, в твоих и моих жилах плещется земной океан, и мы можем понять друг друга! Хочешь, я спою тебе одну бал ладу?

Девушка кивнула.

– Ах, иначе в былые года колдовала земля с небесами, – запел Эфир, покачивая ее на руках, как запеленутого ребенка, и в горле его перекатывалась хриплая соленая волна. – Дива дивные зрелись тогда, чуда чудные деялись сами… Позабыв Золотую орду, пестрый грохот равнины китайской, Змей крылатый в пустынном саду часто прятался полночью майской… Только девушки видеть луну выходили походкою статной. Он подхватывал быстро одну и взмывал и стремился обратно.

Випера напряженно слушала, она вся подалась вперед и ловила слова кожей, как может слушать только змея или ящерица.

– Как сверкал, как слепил и горел медный панцирь под хищной луною, как серебряным звоном летел мерный клекот над Русью лесною: «Я красавиц таких, лебедей с белизною такою молочной, не встречал никогда и нигде, ни в заморской стране, ни в восточной».

Но еще ни одна не была во дворце моем пышном в Лагоре. Умирают в пути, а тела я бросаю в Каспийское море. Спать на дне, средь чудовищ морских, почему им, безумным, дороже, чем в могучих объятьях моих, на торжественном княжеском ложе?

Смолкли последние звуки баллады.

– И что же нам теперь делать, Випера? Я люблю тебя, и если тебе нужно, возьми мои глаза и кожу. Пусть ее натянут на барабан и сыграют гимн в твою честь! Возьми и сердце… Ведь ты сможешь взять его незаметно, без боли, например, в любовном экстазе?

– Нет, – прошептала девушка, – я уже не могу причинить тебе зло. Убивать без сомнений может только чистопородный дракон, в чьих жилах течет беспощадная кровь. Я, должно быть, «гвибер», ни то ни се, промежуточная форма. Меня потянуло к твоему теплу, к жару твоего сердца, и я была искренней… Не знаю почему…

– …Потому что свивал там кольца, вековой досыпая сон, ярче звезд и светлее солнца золоточешуйный дракон, – задумчиво прочитал Эфир. – И подобной чаши священной, для первозданных сил, не носило тело Вселенной и Творец в мечтах не носил… Это снова Николай Гумилев. Почти все стихи о любви, которые я читал тебе, сочинил он. И знаешь, что я думаю? Все, что ты говоришь и думаешь, – сущие пустяки. Важнее другое: если ты наполовину дракон, то и наполовину человек, и твои гены и родословная не так важны, как твой личный выбор! Ты можешь почувствовать нутро дракона, вызнать его тайны, узнать слабости и силу и помочь уничтожить его! Вы, полукровки, можете стать лучшими воинами, когда сделаете свой единственный выбор! Если ты и вправду полюбила, никогда не предавай этой любви, Випера, другой не будет!

– Подожди меня здесь… – внезапно решилась девушка. – Не выходи и никому, кроме меня, не открывай!

Прощаясь, она коснулась губами щеки Эфира и, подхватив пустой кофр, вышла из мастерской. Через полчаса она уже гнала машину по утренней трассе, по прямой стреле Рублево-Успенского шоссе и дальше, по одному ей известному адресу.

Бунт

Вто утро все было не так: кофе убежал, на лестнице кто-то рассыпал мусор, а двери переполненного автобуса закрылись перед самым ее носом, и только в вагоне метро Варвара перевела дух и оглядела утренних пленников, точно нанизанных на одну покачивающуюся бечеву. Скользнув взглядом по сидящим пассажирам боковым зрением, она зацепилась за заголовок на развороте газеты: «Чертухинский маньяк: в лесу под Москвой обнаружены новые трупы… Русский чупакабра пока не пойман!»

– «Станция Беговая», – давясь от внутреннего смеха, объявил женский голос. – «Осторожно, двери закрываются…» Должно быть, этот подавленный хохот был прописан пассажирам как концентрированная пилюля утренней радости или вечернего отдохновения.

Голос усыпляюще булькал, но Варвара уже рванулась сквозь пневматические челюсти. Двери вагона хищно щелкнули у нее за спиной. Рассекая встречный поток пассажиров, она побежала к эскалатору.

Выскочив из метро, она стремглав бросилась к киоску и, выхватив у продавщицы последнюю газету, впилась в текст. Речь шла о происшествии в Чертухинском районе. На окраине леса нашли пару задранных овец, а в нескольких километрах – труп молодой женщины без признаков насилия или иных действий, приведших к смерти.

За неделю до этого в деревне Воробьевка пропала пятилетняя девочка, а в соседнем районе сгорел дом переселенцев с Кавказа. «Возможно, речь идет о действиях маньяка или целой группы лиц, намеренно дестабилизирующих обстановку в районе… В окрестностях озера проводится масштабный поиск… Работают кинологи с собаками…» – успокаивал читателей милицейский пресс-центр.

Как сомнамбула, Варвара вновь вошла в метро и села в обратный поезд.


В эту самую минуту полковник Варганов свернул с раскаленного Садового кольца на набережную. Впереди в жарком летнем мареве алели кремлевские звезды, еще один поворот – и он вырулит к «конторе».

– Врете, гады… шептал Варганов, припоминая прошлый вечер…

Он едва успел заглушить двигатель, как из дверей «конторы» почти выбежал Кокошкин, непривычно растерянный и без фуражки. Наверное, четко сработала «дежурка», вовремя разглядели варгановский «вольво» и стукнули куда надо.

– Случилось что? – угрюмо спросил Варганов, глядя на непривычно бледное лицо заместителя.

– Случилось, – перевел дыхание Кокошкин. – Я на мобилу тебе звонил, да без толку. Вот что, Серега, ты лучше сразу разворачивайся и дуй домой! Мне тут шепнули, что спецы машину определили – ту, что с Красной площади Ленина вывезла. Так она вроде как твоя… старая. Короче, к тебе на квартиру наряд выехал. А оттуда, – Кокошкин неопределенно мотнул головой, имея в виду высший эшелон службы, – людей в оцепление запросили. По старой дружбе тебя предупредить хотел.

– Спасибо… – попробовал улыбнуться Варганов.

Он резко дал по газам, так что жалко взвизгнули шины, и на раскаленном асфальте остался черный траурный след. Мобильный телефон дочери не отвечал, должно быть, она ехала в метро.

«Эх, Варюха, Варюха, ну и натворила ты дел… И молчала до последнего, как партизанка! И чему удивляться – моя порода… Как же тебя предупредить? Как уберечь роженое-баженое…» – билась в сердце отчаянная тревога, не находя выхода, но отцовская интуиция на этот раз толкнула его к дому.

Казалось, под шинами плавится асфальт, не сбрасывая скорости на поворотах и почти не застревая у светофоров, полковник гнал машину к Серебряному бору.

Впереди выросло оцепление. Младший лейтенант в форме сотрудника ДПС, мельком взглянув на удостоверение, пропустил полковника за первый пикет. Дальше Варганова развернули, объяснив, что проводится общегородская операция «Кольцо», но он знал, как проехать к дому наискосок, по лабиринту дворов.

Едва попадая ключом в замочную скважину, Варвара распахнула дверь, мимо ее ног черной пушистой кометой прошмыгнул испуганный кот. Варвара быстро прошла в комнату, на кухню, проверила газ, все было в порядке, должно быть, кот просто не узнал ее: задыхающуюся, непривычно растрепанную, даже подмышки от страха промокли и пахли ацетоном. Подхватив командирский компас, зажигалку, кое-что из сменного белья и белый холст с нитками, она спрятала все в заплечный рюкзачок и только тут заметила, что над кроватью отца нет старинной остроги.

Варвара тревожно осмотрелась: вроде все было на месте, но одни вещи словно одичали, а другие, наоборот, испуганно сбились в стаю. Моргал включенный компьютер, хотя она отлично помнила, что, уходя, выключила его. Она подхватила рюкзак и, хлопнув дверью, понеслась вниз.

У подъезда копался в машине какой-то горе-шофер. Не поднимая головы, он зацепил Варвару взглядом и прошептал что-то в отворот куртки.

Варвара окончательно растерялась и бросилась обратно в подъезд, стремглав взбежала вверх по лестничному пролету и замерла: с чердака послышался топот погони. Она затравленно огляделась, из распахнутого окна второго этажа было видно, как удрученный «ремонтник» спешно покинул свое распахнутое авто и побежал в подъезд. Еще секунда, и ее возьмут в кольцо! Варвара резко выдавила наружу тугое окно и, перебросив легкое тело через раму, спрыгнула на козырек подъезда, оттуда через кусты побежала дворами к шоссе.


Она не видела черную машину со светонепроницаемыми стеклами, выжидающую за углом, как притаившийся в зарослях аллигатор. Едва девушка показалась в переулке, автомобиль резко выехал из укрытия, отрезая ей путь. В переулке раздался оглушительный визг тормозов, и из-за поворота выскочил серебристый «вольво». Со смесью ужаса и счастья Варвара узнала автомобиль отца. Полковник не успел затормозить перед неожиданным препятствием, машину повело. Как нацеленный снаряд, «вольво» сплющил капот «аллигатора», от удара черный автомобиль прокрутился юлой, калеча «вольво», и, развернувшись на последнем витке, ударил в багажник. Из-под искореженной крышки со звоном выпала острога. Варганов выпрыгнул из разбитой машины и подхватил острогу.

Дверь черной иномарки распахнулась, и в первую секунду Варвара увидела только темное марево, словно за рулем сидело густое дымное облако. Но расплывчатый силуэт быстро уплотнился, меняя очертания от огромной саламандры до обыкновенного человека, пока не оформился в высокого тощего штатского с зажатым в руке пистолетом Макарова.

– Отец! – крикнула Варвара.

В боевой обстановке, когда для спасения даны сотые доли секунды, рептилии соображали медленнее людей. Будучи абсолютно бесстрашными, они страдали именно из-за этой нехватки чувств и интуиции, позволяющей человеку сработать на опережение, поэтому преимущество Варганова, даже вооруженного острогой, было абсолютным. Полковник усилил удар резким разворотом корпуса и метнул свое древнее оружие. Трехзубая острога вошла в грудь Вибера с сухим хищным хрустом.

Вибер выронил пистолет и осел на асфальт, обеими ладонями держась за острогу, как будто пробовал, крепко ли она сидит. Он сумел вырвать ее и отбросить в сторону. Отрога звякнула у ног Варвары, и она машинально подняла окровавленное оружие. Умирающий Гвибер все еще тянулся к пистолету, пробуя захватить рукоять когтистой шестипалой ладонью, больше похожей на плавник. Носком ботинка полковник отшвырнул пистолет, подхватил с асфальта и осмотрел. Патрон уже был дослан в патронник, и Варганов держал его с предосторожностями, стволом вверх. Варвара бросилась к отцу.

– Варюха, цела! Ничё, дочка, мы, Варгановы, живучие… – Последнее слово полковник выговорил тихо, точно через силу.

Он уже видел то, чего не видела дочь. За ее спиной занимали позиции пятнистые камуфляжники с автоматами наперевес.

– Давай-ка, дочка, уходи потихоньку! Да беги же! Беги!!! – Он резко оттолкнул Варвару, но та не сразу сбросила оцепенение.

Ее рука все еще сжимала острогу, ноги едва шевелились, как в кошмарном сне… Она, пошатываясь, уходила от дымящихся машин и, только услышав близкий вой сирен, пошла быстрее, потом, словно очнувшись, побежала, срывая дыхание.


Варганов не спешил укрыться за массивной тушей «вольво», прикрывая собой уходящую Варвару. По асфальту чиркнула очередь. Стреляли по ногам, значит, брать будут живым, и у него еще есть призрачная фора в несколько горячих от пороха минут. Но он ошибся: выстрел незримого снайпера раскромсал правую ногу, пуля прошла навылет и раздробила голень. От болевого шока Варганов завалился на бок, попробовал подняться, но перебитая нога не слушалась его. Полковник перекатился за «вольво» и занял позицию.

Укрывшись за машиной от снайперских «уколов», он сумел прижать погоню к асфальту, надо было удержать их хотя бы минут пять, не давая подняться, чтобы девчонка ушла подальше, и он держал нападавших экономными точными выстрелами, вынуждая к обороне. «Семечки» – пустые гильзы сыпались одна за другой с легким прощальным звоном. Во время передышки он проверил магазин, там оставался всего один патрон, и еще один был дослан в ствол.

– Ты прости-прощай, порода родовитая… – внезапно пришло на память. Это давний северный плач, он и слышал-то его всего один раз, еще мальчишкой, а вот, поди, запало в душу и всплыло в самую последнюю, самую нужную в жизни минуту.

Он сделал последний выстрел. Затвор вновь вернулся в боевое положение, последний патрон скользнул в патронник, и горячий ствол готов был вытолкнуть последнюю пулю. Полковник попробовал подняться, но не смог. Тогда он сел, прижавшись спиной к заднему колесу «вольво», приставил к ледяному виску раскаленный дульный срез и закрыл глаза. Плавно, почти невесомо, как сам учил на стрельбах, он надавил на хвост спускового крючка. Это последнее усилие не было жестом отчаяния, страха или истеричным протестом. Это было жесткое требование инстинкта свободы, право на выбор судьбы. Самое страшное из всего, что могло быть с ним на земле, уже случилось…

– Ты прости-прощай, порода родовитая, – замер вдали горестный плач.

Пуля прошла навылет и ударила в бензобак «вольво». Грянул взрыв, солнечный день померк от копоти… Густой жирный дым уходил в знойное небо, унося последние мечты, надежды и просьбы полковника Варганова в неподсудные выси. Высоко в небе его клубы распадались на пряди и ложились переменчивой строкой на пустой странице московского неба.


Варвара не слышала шума боя. Задыхаясь от бега, она выскочила на людный проспект и только здесь, ощутив движение и дыхание множества людей, немного успокоилась. Укрывшись за журнальным киоском, она убрала острогу в рюкзак, а витую ручку прикрыла газетами. Купила на остановке бутылку чистой воды и пересчитала деньги: их было в обрез. Она проскользнула под турникетом метро, доехала до вокзала и взяла входной билет в подмосковную электричку.

На станции Залазино Варвара вышла и пересела в автобус, идущий до Чертухинска. Она остановила автобус на обочине лесной дороги, не доехав до города нескольких километров, и под удивленными и даже испуганными взглядами пассажиров отправилась в лес. Вскоре она вышла на заглохший проселок, тот самый, где прополз в последний путь ее белый «жигуленок».

За те несколько дней, что она не была на озере, поляна, где утонула машина, превратилась в пышный зеленый луг, и тропинка растаяла среди густой травы. В лесу быстро стемнело, внезапно смолк птичий гам, и малахитовые лапы елей превратились в черные старушечьи лохмотья. Позабыв о растерзанных трупах и о маньяке, шатающемся по лесам, она брела вдоль берега, робко выкликая Воскресшего. К расколотому камню она вышла уже в густой тьме, сняла рюкзак и положила в глубокую расщелину полотно и нитки, а острогу закопала у корней старой раздвоенной березы, под пышной шапкой мха, и побрела по едва заметной тропе в глубину ночного леса.

В темноте вдоль тропинки белели ночные цветы, похожие на крупные ландыши. В ноздри заползал злой, дурманящий аромат, под ногами похрустывали белые камешки, точно выточенные на токарном станке, она подняла один и тут же с ужасом отшвырнула: на тропе белели рассыпанные позвонки и выветренные кости. Она пошла быстрее, потом побежала, внезапно на ее пути вырос высокий забор, обвитый поверху колючей проволокой. Тропка обрывалась у забора. От луны стало чуть светлее, и Варвара разглядела под неровной, выщербленной плитой темный лаз, прорытый каким-то зверем, может быть крупной собакой. Зачем она поднырнула под забор, она и сама толком не понимала. Но эта влажная от росы тропа, и цветы, и кости в траве, и стена с колючей проволокой поверху – все в этом лесу было связано с Воскресшим тонкими нитями, напряженными нервами, и еще позванивало, как задетые сторожевые колокольчики.

Этот лес ничем не отличался от того, что остался по другую сторону забора, но уверенная натоптанная стежка уводила в глубину березовой рощи. Метров через сто тропа уперлась в приземистое строение с распахнутыми воротами из двух сварных листов и плавно спустилась под землю. Из глубины пробивался ровный, явно не электрический свет, но Варвара решительно вошла в тоннель и почти сразу заблудилась в хитросплетении ходов и поворотов подземелья.

Здесь не было обычных ламп, казалось, светились сами стены. Изредка ей попадались таблички, похожие на указатели аварийного выхода, но вместо силуэта бегущего человека на них был изображен ящер с крыльями и длинным волочащимся хвостом. Внезапно включилась сирена, и она побежала туда, куда указывали «рептильные ангелы».

На одном из поворотов подземелья Варвара увидела распахнутый люк, она уверенно взобралась по сварной лесенке и жадно вдохнула свежий ночной воздух. Забор, отделявший зону от леса, был совсем рядом, и она побежала к слабо белеющим в темноте бетонным плитам, но яростный собачий лай настиг и оглушил ее. Огромные черные псы опрокинули девушку на мокрую от росы траву. Огнедышащие пасти впились в ее запястья и щиколотки и удерживали на земле, не давая подняться. Варвара обреченно затихла. В ее лицо посветили слепящим фонариком, безмолвные охранники оттащили псов, подняли с травы растерзанную девушку и поволокли обратно в подземелье. Через несколько минут она смогла идти, и ее повели, подталкивая в спину прикладами.

Варвару завели в широкое гулкое помещение, построенное выше поверхности земли, и оставили одну. Запущенная комната, где она оказалась, походила на офис конторы средней руки. На низких столиках пылились компьютеры, вдоль стен стояли диваны и кресла. Варвара прощально задержалась взглядом на окнах, где уже широко и вольно светлело небо. Со спины на нее накатила волна ледяного воздуха, она попыталась повернуть голову.

– Не оборачивайся! – последовал приказ.

Голос был низкий, похожий на вибрирующий рык.

Изможденная Варвара села в кресло, в ту же секунду что-то негромко щелкнуло, на стене перед нею вспыхнул широкий экран.

– Говорите, – мягко прошелестел сумрак. – Ваше имя, возраст, интересы…

Сухой, шипящий голос был пропущен сквозь звуковые фильтры, и от этого в ушах щекотало, словно там шевелилась мохнатая гусеница.

– Выпустите меня, я хочу уйти. – Внезапный страх подбросил Варвару с кресла, она бросилась к двери-люку, но безмолвный охранник «выдавил» ее обратно в зал:

– Вы уйдете, когда скажете правду. Ваше имя и фамилия?

– Варвара Варганова.

– Сколько вам лет?

– Двадцать один…

– Отлично… А мне сорок миллионов лет, но я еще не родился… – Механический голос сдавленно хмыкнул, точно нажал на кнопку «сдержанный смех».

Должно быть, это была шутка, заготовленная заранее, но Варваре было не до любезностей. Всей кожей и даже мозгом костей она чуяла власть крупного и сильного существа, с могучей волей и знаниями.

– Что вы делали на территории секретного объекта?

– Я заблудилась.

– Ложь, вы сознательно перелезли через ограду и прошли через тоннель. Вас сюда направили?

– Это не так, – качнула головой Варвара.

– Странно, но вы говорите правду, – прогудел голос.

Должно быть, у ее невидимого визави перед глазами что-то вроде детектора лжи, и любая заминка в ответе или малейшее изменение тембра сейчас же ломало плавные линии и волны.

– Итак, вы сознательно нарушили демаркационную линию. Зачем? Вы кого-то искали?

Варвара глубоко вздохнула и оглянулась на бледную зарю за окнами, словно искала единственный ответ, который приходит лишь в последнюю, смертельно опасную минуту, но убогие казенные стены, с осевшей на них бумажной скукой, и пыльная мебель хранили равнодушное молчание. В голом неоновом свете блеснула серебряная чешуйка. На сиденье кожаного дивана лежал гребень, Варвара вскочила и дрожащими пальцами подняла свой талисман, всего три, нет, уже четыре дня назад она подарила его Воскресшему.

– Стас! – закричала она, надрывая легкие. – Стас!!!

– Ах, вот вы о чем… – с едва заметной грустью произнес голос.

– Он у вас? – с безумной надеждой выкрикнула Варвара.

– Предположим…

– Я должна его увидеть!

– Зачем?

– Ты еще не понял, тупица? Я люблю его, и я разнесу весь ваш могильник по кирпичам, если не увижу его!

– Храбрый головастик, – удовлетворенно прошелестел голос, – в этом тощем, обескровленном мире мало кто отваживается любить. А ты уверена, что он также хочет видеть тебя?

– Я должна убедиться, что с ним все в порядке!

– Хорошо, ты увидишь его, но право на встречу ты должна заработать. Расскажи о себе все, от этого будет зависеть, захочу ли я спасти тебя или тебе придется стать еще одной «чертухинской находкой».

Варвара обмякла. Ее порыв быстро схлынул, и она чувствовала смертельную усталость и равнодушие к своей судьбе. Но где-то здесь, в этих стенах, жил и дышал Воскресший, и ради него, ради слабой надежды на встречу она сдалась. Не раздумывая и не прячась, она ответила на все вопросы.

– Ну что ж… Считайте, что вы выдержали предварительное собеседование. В ближайшее время вы получите работу по вашим силам и способностям. Вам не нужно возвращаться туда, откуда вы пришли. У вас будет все: просторная комната, удобная одежда, вкусная пища и даже развлечения. С завтрашнего дня вы работаете в нашем центре, по странной случайности именно сейчас нам нужен психолог.

– Я увижу его? – Варвара попыталась придать своему голосу внушительность, но получился слабый девчоночий вопль.

– Будет зависеть от вас, – пообещал невидимка.


Безмолвные охранники провели Варвару через коридор, разделенный переборками, как в подводной лодке, до лифтовой площадки. Лифт плавно провалился в глубину, именно там, на бессчетном уровне подземелья, располагалась комната-модуль, похожая на номер в дорогой гостинице. Ей принесли одежду без швов – короткие черные брюки, черную блузу и круглую черную шапочку, похожую на медицинскую. Варвара приняла душ и легла в постель, застеленную черным полотном.

«Отец… Отец. Видишь ли ты меня в эту минуту? Не осуждаешь ли?» Когда-то незапамятно давно, в той, уже навсегда потерянной жизни, когда отец был рядом, она умудрялась не замечать этого ежедневного счастья. Она жила своей собственной, легкомысленно счастливой жизнью, а когда встречалась с отцом за поздним ужином, то говорила о пустяках и бытовщине и никогда – о тайнах жизни, родства и крови. Теперь эти тайны открывались ей по наитию, и она заплакала, как в детстве, когда надолго оставалась одна, но она помнила последний приказ полковника Варганова – выжить, а приказы в их семье не обсуждались.

Узел павших

На часах, развешенных по всему подземелью, было двадцать четыре деления, поэтому часовая стрелка едва ползла, но зато не было путаницы, и семь утра нельзя было спутать с семью вечера. Ранним утром Варвару разбудил вкрадчивый стук в дверь.

– Обождите, я скоро! – пообещала она.

Она наскоро привела себя в порядок и распахнула дверь. На пороге стоял крупный черноволосый мужчина с влажными, немного навыкате глазами и черной маслянистой бородой, больше подходящей арабскому шейху, чем работнику научного концерна. Окинув Варвару взглядом, он загадочно усмехнулся:

– Здравствуйте, меня зовут Руслан Гвиадов, мне поручено проводить вас по всем отделениям нашего концерна. – В следующую секунду галантный Карабас-Барабас коснулся губами ее руки, словно поставил печать раскаленным сургучом. – Вы еще не завтракали, пожалуйте в столовую.

Варвара обреченно согласилась, хотя ей была противна сама мысль о еде. Миновав несколько колен извилистого подземелья, они вошли в обтекаемо овальный зал, похожий на перламутровую раковину моллюска.

За длинным столом сидели молодые люди в одинаковых черных одеждах и медленно, без аппетита ели из алюминиевых тарелок. Их гладко выбритые затылки были помечены одинаковыми татуировками, и Варвара не сразу уловила различие в этих знаках. Изысканные сплетения «кельтского» орнамента складывались в треугольники, у девушек они были направлены вершиной вниз, а у юношей вершиной вверх.

И Гвиадов словно угадал ее интерес:

– Эта татуировка вроде нашего фирменного клейма. У мастеров тату этот символ называется «узел павших».

– Странное название!

– Этим знаком метили себя викинги, добровольно обреченные в жертву Одину.

– Вы имеете отношение к «Валхалле»?

– К Валхалле? Не понимаю, о чем вы, но в переносном смысле все эти юноши и девушки готовятся добровольно уйти в рай, и наш долг помочь им в этом. Мы помогаем им освободиться от тягот бытия, а они оставляют нам свои молодые красивые тела. Знаете, что больше всего пугает материалистов в картине смерти? Посмертное разложение и его унизительные стадии. Они знают, что их тела не подвергнутся распаду, и даже наоборот: мы наделим их силами вечной молодости!

– Вы осуществите пересадку душ и подарите их оболочки износившимся геронтам?

– Отчасти вы правы. Мы перенесем информацию о новом владельце в прежнее тело, говоря компьютерным языком, перезапишем матрицу заказчика на новый носитель. Это лучше, чем отправлять на свалку столь совершенные орудия жизни.

Работники столовой, в основном малорослые дегенераты с плоскими «обезьяньими» лицами, принесли завтрак: клубнику, яблоки, порезанную кубиками свежую морковь и кислородный коктейль. Добровольцы «Валхаллы» должны были передать свои тела в идеальном состоянии, и сыроядение способствовало этому.

– Эти овощи и фрукты растут здесь же, в подземных оранжереях, не ведая о превратностях климата, – объяснил Гвиадов, – и наша научная база не нуждается в подвозе продуктов или подъездных путях. Изнутри на поверхность не выходит никаких коммуникаций, кроме воздухозаборников.

– Какая идиллия! – ядовито заметила Варвара. – Однако кроме воздуха вы «засасываете» еще и людей. – Она кивнула на «павших».

– Вы очень наблюдательны. – Гвиадов, казалось, не заметил ее выпада.

Ласково поглаживая свою «нейлоновую» бороду, он продолжил образовательную экскурсию:

– Еженедельно к нам поступают новые партии волонтеров. Их проводят через специальные терминалы, с выходами на подземные трассы. В основном это дороги стратегического назначения и резервные ветки метро. Они проложены на гигантской глубине, и о них не знает даже правительство. В начале пятидесятых Сталин велел запечатать выходы из верхнего Тартара и уничтожить все документы, но эти глубинные подземелья по-прежнему соединяются с правительственными бункерами под Москвой и Чеховым и сообщаются с официальными подземными городами в Ново-Огарево и на Валдае. Вы, должно быть, слышали о них? Мы хорошо платим, поэтому не испытываем нужды в поставщиках живого товара.

Бородатый гид был не просто откровенен, он явно хвастался перед гостьей могуществом и всепроникающей силой своей фирмы, точно уже наметил, когда и каким способом ей сотрут память.

– А теперь пойдемте, я покажу вам наш «зоопарк», – позвал Гвиадов, видя, что девушка не притронулась к пище.

Они медленно шествовали по замку Синей Бороды, где кровь, казалась, капала с замочных скважин. Едва волоча ноги, Варвара брела по вылощенным коридорам «фабрики смерти». За прозрачными стенками «зоопарка» обитали гибриды: человеческие существа с крыльями, с множеством ног, с лапами вместо рук, с перепончатыми ступнями. Многие плакали и взывали о помощи, другие были накачаны наркотиками и вели себя тихо.

Они спускались по кругам ада все ниже, к центру земли. Вопреки слухам о пекле, здесь располагались криогенные лаборатории, где в темноте и холоде пребывали результаты тысяч неудачных опытов.

По зеркально вылощенным коридорам сновали служащие концерна. Навстречу Варваре и Гвиадову быстрой упругой походкой шел высокий блондин. Соломенный цвет его шевелюры подчеркивали черный комбинезон, одинаковый для всех работников базы, и черная «хирургическая» шапочка. О его настоящем ранге в подземной иерархии свидетельствовали крепкий блестящий купол лба, казавшегося еще выше от ранних залысин, и неприступный блеск отполированных стеклышек, прикрывающих голубые льдистые глаза с выражением загадочной отрешенности.

– А это наш ведущий специалист в области гормональной диагностики Сванте Аррениус, – представил его Гвиадов.

– Сванте Аррениус? Он норвежец или швед? – дрогнувшим голосом спросила Варвара.

– Этот псевдоним он взял в память шведского физика, автора теории о космическом переселении семян жизни.

Сванте рассеянно поклонился Гвиадову, намереваясь проскользнуть мимо. В кармане у Гвиадова заверещал сигнал вызова.

– Лилит, какого черта? Иду…

– Сван, займите нашу новую сотрудницу, – попробовал улыбнуться Гвиадов. – Я в резекторскую…


Пользуясь своим статусом, Лилит почти ворвалась туда, куда принято было заходить только после долгого ожидания, и бросила на пол пустой кофр.

Следом за ней в кабинет вошел Гвиадов.

– Ну что случилось? Где сердце? – нетерпеливо спросил он.

– Отпусти меня, Гвиадов, я больше не хочу!

Лилит привычно прятала глаза за стеклами черных очков: у драконов, привыкших к темноте подземелья, от дневного света болели глаза. Она часто облизывала узкие сухие губы, казалось, ей не хватает воздуха.

– Жить, любить? Старая песня, – прошипел Гвиадов, – у тебя ничего не выйдет, Лилит! Я знаю все, что ты сейчас скажешь, потому что уже тысячи лет слышу эти слова: «Я выхожу из игры… Я хочу прожить простую человеческую жизнь. Хочу ребенка, человеческого ребенка, а не большое зеленое яйцо!» Я угадал? А сколько страсти и поэзии излилось на твою маленькую головку за прошедшие сутки! К счастью, это почти все, на что они способны. Сознайся, ты решила спасти одну-единственную человеческую обезьяну, приглянувшуюся тебе в этом космическом зоопарке. А может, ты думаешь изменить мир своей жертвой, своей внезапно вспыхнувшей любовью? Глупышка, ты, должно быть, забыла уроки истории? Мы много раз пытались исправить и направить человечество, и поначалу мы были готовы делиться с ними своими знанием и силой. Мы были первыми цивилизаторами этого грубого и примитивного племени, и земные женщины зачинали от нас своих богов, героев, мудрецов и вождей, но всякий раз это кончалось трагедией.

Жалкие выродки присвоили все духовные открытия и сокровища, скопленные нами, и отплатили нам презрением, называя нашу древнюю расу гадами, бесами, исчадьями ада и семенем сатанинским. Их проповедники учили с амвонов, что отец наш дьявол!

Сегодня они сжигают в своих топках и двигателях остатки древней биосферы и тела наших предков. Нефть – эта кровь и плоть допотопных драконов – в виде бензина вливается в тела новых чудовищ. Они живут за наш счет, но мы вернулись и готовы заявить свои права… Мы, пресмыкающиеся, – истинные дети земли, мы чуем ее дрожь и биение ее сердца всей кожей… Только мы способны по-настоящему любить планету. Мы почти бесполы, но мы умеем привязываться гораздо крепче, чем люди, у нас не бывает ссор и измен!

– Я ухожу… – твердо произнесла Лилит.

– Хорошо, – после долгого молчания согласился Гвиадов, – ты уйдешь, но сначала верни «Валхалле» все, что ты от нее получила! Отдай обратно свой скафандр, я говорю о твоем теле, а потом сотню-другую лет постой в очереди на воплощение, пока твою одежду будет донашивать другая душа!

Лилит метнулась к двери и попробовала открыть кодовый замок, но Гвиадов нажатием кнопки заблокировал выход. Через смежные двери в кабинет вошли охранники-клоны. Глядя на черные фигуры и угрюмые лица, похожие на рубленые маски, Випера поняла всю бессмысленность своего бунта и заплакала так, как может плакать только человек.


Сванте молча поклонился Варваре и отворил неприметную дверь. Они оказались в террариуме, по-своему живописном из-за множества подсвеченных аквариумов.

– Ферментотерапия – главное направление в наших исследованиях, – без особого энтузиазма начал Сванте, но в ходе экскурсии он постепенно зажегся интересом. – Здесь, в этих залах, мы сочиняем нашу музыку – гормональные симфонии и кантаты. Взгляните, как реагирует на введение гормонов обыкновенный головастик. Небольшая инъекция на наших глазах превращает его во взрослую лягушку. Немного ферментов, музыки и счастья, и из пузырьков на их лопатках вырастают крылья. Человека создал не унылый упорный труд, а любовь и сопутствующая ей гормональная музыка.


– Другое направление наших исследований – разработка точечных доз для воздействия на сознание. Алкоголь относится к веществам вообще враждебным жизни, но именно он вызывает эффект, который мы назвали «проклятие Каина». Оно заключается в том, что быстрая гибель клеток мозга, исчезновение тысяч нейронов сначала вызывает у человеческого существа эйфорию – состояние легкого опьянения. Это настоящая биологическая ловушка. Давайте проведем небольшой опыт.

Сванте взял чистую пробирку и налил в нее немного спирта, потом сделал скальпелем маленький надрез на среднем пальце, капнул в спирт несколько капель крови и размешал. В пробирке сейчас же образовался желтоватый гнойный осадок.

– Это, – Сванте тряхнул пробиркой, – погибшие, слипшиеся гроздьями красные кровяные шарики. Они плотно затыкают сосуды мозга, именно в этот момент у человека сладко плывет голова. Отделы мозга отключаются один за другим, первой отказывает память, отравленный организм мобилизует все силы, от этого эмоции резко усиливается, пока не выплескиваются через край.

Через алкогольные добавки можно властвовать над историей и миром, можно дирижировать народами в любом направлении. Возьмем, к примеру, этих крыс. – Сванте подошел к вольере, где резвились шустрые и любопытные грызуны. Если наша цель – снизить агрессивность мужской части крысиной стаи, в том числе полностью погасить влечение к самкам, надо добавить в их рацион пива, совсем чуть-чуть. Пиво содержит ударную дозу женского гормона, и наши мужички из захватчиков и агрессивных многоженцев превращаются в ожиревших лентяев, и как побочный эффект у них развивается нездоровый интерес к своему собственному полу.

– А как же крысихи? Они, должно быть, становятся более женственными от этого вашего гормона? – ядовито спросила Варвара.

Но Сванте не заметил ее иронии:

– Как бы не так! В ответ на пивной гормон наши дамочки на первых порах стервенели от страсти, но когда их выпускали к нормальным здоровым самцам, они буквально разрывали женихов на куски. Кстати, то же происходит и с женщинами – любительницами глотнуть пивка, сначала у них портится характер, потом пробиваются борода и усы, а после они без зазрения совести начинают ухлестывать за своими симпатичными подругами.


– Я вижу, вы устали, – Сванте строго посмотрел на Варвару поверх очков. – Я готов проводить вас до вашего модуля.

Варвара молча кивнула.

Они вошли в грузовой лифт, и кабина плавно упала вниз, но на промежуточном этаже дверцы лифта разъехались, и из коридора втолкнули носилки с наглухо закрытым телом. Из-под покрывала виднелась хрупкая женская рука с агатовым маникюром, покрытая зернистым инеем.

Резкое движение струи воздуха от вентилятора приподняло белый покров с лица «спящей», и Варвара узнала Лилит. Ее ресницы были пушистыми от инея, а лепестки губ застыли в мертвенной улыбке. На следующей остановке двое низкорослых санитаров в черных халатах увезли носилки.

– Что с ней, что с этой девушкой, куда ее поволокли эти имбецилы? – спросила Варвара у невозмутимого Сванте.

– Должно быть, этот модуль хотят перезаписать наново. Для этого их всегда немного подмораживают.

– В нее кого-то подселят? – ужаснулась Варвара.

– Не понимаю, что вас это так тревожит! – Сванте удивленно посмотрел на Варвару поверх очков.

– Я знаю… знала эту девушку, это Лилит!

– Вполне возможно. Вы хотите узнать ее дальнейшую судьбу?

Варвара кивнула. Сванте провел ее по «элитному» этажу, отличавшемуся от прочих высотой коридора и подобием «уголков отдыха», разбросанных по всей его длине. Он отпер дверь кабинета и замер в дверях, пропуская Варвару. Девушка рассеянно оглядела странное убранство этого личного музея: под потолком висел громоздкий муляж плезиозавра, внизу пылилось чучело двуносой собаки и редкого зверя – хорькобарсука, на полках стояло еще несколько подобных «шуток». Сванте включил рабочий компьютер и вызвал базу данных.

– Вы сказали Лилит? – Он пощелкал клавишами. – Да, действительно, это один из самых успешных резекторов – охотниц за сердцами… Но с ней что-то не так: агент выбыл… биологическая матрица подлежит перезаписи, – прочитал он выпрыгнувшую строку. – Так, заглянем в «золотой список» – кто у нас первый в очередь на воплощение?

Пальцы Сванте пробежали по клавиатуре, и на экране всплыло имя, написанное на латыни.

– Laserta, – прочитал Сванте. – Шикарная матрона! Судя по ее послужному списку – настоящая Мессалина. Четыреста лет назад ее звали кровавая Элизабет, княгиня Батори была родственницей Дракулы и прославилась похожими подвигами. Через двести пятьдесят лет она вернулась под именем Дарьи Салтыковой, печально известной Салтычихи. В прошлом веке эта сущность засветилась под именем Гольды Мозель, она помогала палачу Менгеле в Освенциме… казнена по приговору Нюрнбергского суда…

Внезапно стройный порядок на экране нарушился. Буквы и цифры посыпались вниз, точно дождевые струи.

– Все, подселение состоялось: Лазерта обрела новое тело.

Сванте Аррениус выключил экран и устало протер очки.

– Когда-то их звали одержимыми, – тихо произнес он. – С виду это обыкновенные люди, но в них живет душа дракона. Это святые злодеи и праведные душегубы, такие как Гитлер или граф Дракула, по легенде бывший сыном дракона. Да что Дракула! Даже Александр Македонский при небольших раскопках его генеалогии оказывается сыном Амона-Змея. Знаменитые правители Меровинги вышли из рода женщины-змеи. Куда не копнешь, везде найдешь рептильного прародителя. Оказывается, два разумных вида способны скрещиваться вопреки природным установлениям, и мы сумели доказать это в целой серии опытов.

– Бесконечная свобода экспериментов, лишенных нравственности? – припомнила Варвара.

Сванте Аррениус вздрогнул и нервно нацепил очки, точно опустил забрало шлема:

– Вы что-то сказали?

– Пыльца жизни… Пузырьки счастья. Гормоны радости… Три дня назад я говорила с вашей матерью, Святослав Родин.

– Не знаю такого, вы обознались… – холодно бросил биолог.

– Должно быть, вашу душу и память тоже подменили, оставив лишь это великолепное тренированное тело?

– Не понимаю, о чем вы… – пожал атлетическими плечами Сванте Аррениус. – Вы и вправду устали. Позвольте проводить вас до вашего модуля.


В закатном небе над Чертухинском с шумом и граем кружились черные птицы. Внезапно галдящий вихрь превратился в глубокую вращающуюся воронку, и туда, как в аэродинамическую трубу, устремилось то, что уже не принадлежало земле. Бродячие ветры несли тропическую пыльцу и ледяные вихри, густую сажу и песок африканских пустынь, и, едва коснувшись клокочущей бездны, все земное, тяжелое, плотное распадалось на свет и тьму и навсегда исчезало из земного мира. Бестелесное существо, когда-то носившее имя Лилит, беспомощно кувыркаясь, летело в мглистом облаке, похожем на клубы угольной пыли.

Остатками чувств и слабеющей памятью оно ловило едва слышный зов, и тогда в безымянном обрывке души пробуждались боль и жажда. Невероятным усилием воли этот все еще живой клочок вырвался из упругого вращения темного смерча и очутился там, откуда начал путь: в небе над чертухинской скотобойней. Судорожными рывками он преодолел притяжение пустоты и полетел над городом, выискивая первое попавшееся убежище.

Молодая ворона задумчиво чистила клюв, сидя на груде костей и отбросов. Внезапно она покатилась со своей вершины, роняя перья и заваливаясь набок, пробежала несколько метров, потом неуверенно поднялась в воздух и, описав широкий круг, полетела в сторону столицы.


Поздно вечером Варвара вернулась в свой темный пустой модуль, протянула руку к выключателю, но так и не смогла включить свет. Сильная рука пережала ей горло со спины и несколько секунд удерживала Варвару за подбородок. Девушка впилась ногтями в эту горячую сухую руку, пробуя вырваться из захвата.

– Умоляю, не кричите… – Она узнала голос Сванте Аррениуса. – Я должен вам кое-что сказать.

Варвара обмякла, и в ту же секунду Сванте выпустил ее.

– Сюда еще не провели телекамеры, и эта комната – единственное место, где мы можем поговорить. Скажите, вы видели маму? Как она?

– С ней все в порядке, она уверена, что вы живы. Счастье, что она не знает, чем вы тут занимаетесь…

– Да, я пришел в «Валхаллу» добровольно, но у меня была благородная, высокая цель. Я хотел спасти тысячи тысяч людей, отданных на заклание!

– Вы выбрали не самый короткий путь к спасению, – мстительно заметила Варвара.

– Сейчас я все объясню. – Сванте схватил ее за руку, чтобы окончательно убедить девушку в своей искренности. – Создатели концерна остро нуждаются в человеческом материале, но если они смогут выращивать для себя питательное сырье, этакие серийные клоны, вроде сосисок в одинаковой упаковке, они перестанут воровать и калечить людей!

– Так это вы создали Ленина?

– Да… У меня была надежда, что он все сделает правильно. Человечество в опасности, и ему нужны те, кто приведет к победе. Ленин оказался наиболее подходящим персонажем. Его мозг был своевременно сканирован. К тому же у меня был ленинский пропуск.

– Вы сумели воскресить его?

– Благодаря тому, что мозг его был сохранен, это была лишь часть эксперимента… Я собрал, точнее, синтезировал полноценную творческую личность и даже снабдил его подлинным документом. Создать такой шедевр – большой соблазн для любого творца…

– Я слышала, что Ленина забальзамировали по примеру египетских фараонов, чтобы он больше никогда не воплотился на земле. Вы пошли против Посвященных?

– Да, если хотите, я бросил им вызов. Ленин с плюсом или с минусом – величайший представитель человечества, именно человечества, а не коронованного драконства, и, как любой основатель государства, он совершенно уникален и нуждается в уважении и изучении.

– Драконства? Что это значит?

– Здесь, да и во всем в нашем мире уже давно заправляют драконы, разумные рептилии, которых люди ошибочно принимают за инопланетян. Мне удалось переправить Ильича через вентиляционную шахту на поверхность, и кажется, не зря… Ведь вы оказались здесь благодаря ему, а значит, мои одинокие шансы на победу удвоились. А теперь о деле. Скажите, Гвиадов предлагал вам работу?

– Да, он обещал работу по моей специальности, ведь я психолог.

– Будьте осторожны, после того как вы поработаете на драконов, перед вами останется лишь два пути. Первый – пройти через процедуру ЭлРаП, электронного разрушения памяти, и второй – умереть в яме с вонючими костями. Но есть еще один… – Сванте снял очки и отвернулся, притворившись, что протирает стекла. – Вы молоды и красивы, и ваше тело займет какая-нибудь Лазерта, заскучавшая в своей сумеречной зоне.

– Так что же нам делать?

– Бунт! И полная непредсказуемость, чтобы ваш враг не мог вас просчитать!

Снаружи донесся остервенелый собачий лай. Варвара выглянула в «окно». Во «дворе», напоминающем небольшой, ярко освещенный стадион, творилось что-то невообразимое. Огромные черные псы были спущены с поводков. Одни неистово облаивали испуганную толпу, другие волокли «обреченных» за края одежды.

– Что это? – спросила Варвара.

– Обычная выборка. Из толпы молодых, одинаково одетых людей собаки безошибочно выбирают тех, кто сегодня освободится от своей оболочки. Псы Смерти чуют тех, кто должен умереть.

На стене заморгал малиновый клоп, это Варвару вызывал Гвиадов.

– Я не оставлю вас. Вы можете на меня рассчитывать, – пообещал на прощание Сванте Аррениус.


Приметная машина с алым драконом на капоте неслась по Третьему транспортному кольцу, оставляя за собой шлейф инфернальной пустоты. На дисплее перед рулем водителя мигал и слезился маленький обреченный огонек: старый дом, точнее, подвал по улице Ивана Полоза, в последнее время известный как мастерская не слишком удачливого художника. Тот, кто сидел за рулем, хорошо чуял его притяжение и шел на запах жертвы без дисплея и карты. Там билось влюбленное сердце, оно источало божественные флюиды и космические потоки, бесценную энергию любви, самую чистую и самую редкую во Вселенной, и тогда тонкие ноздри Лазерты-Лилит напрягались, язык подрагивал от предвкушения, и узкий черный зрачок начинал пульсировать. Этот маленький приют посреди ночного города звал ее, как манит голодного странника золотое яблоко в саду или родниковый звон в летний жар.

Она двигалась все еще не вполне уверенно, используя память чужого тела. Припарковала машину во дворе, взяла из салона машины маленький кофр-холодильник, спустилась в подвал по выщербленным ступеням и тронула звонок черным лакированным коготком.

Дверь распахнулась, и потный всклокоченный человек, обладатель бесценного клада, потянулся к ней и, упав на колени, обнял ее ноги:

– Ну, наконец-то, а то я уже начал бояться за тебя. Ты совсем замерзла, девочка моя…

Голос его осекся, когда он заглянул в ее непроницаемые глаза, слишком спокойные, слишком большие для земной женщины.

– Почему ты молчишь? – спросил поникший Эфир.

Девушка покачала головой, распахнула кофр и достала из его кармашка скальпель.

– Кинжал милосердия? Так значит смерть? Ты сердцу непонятный мрак, приют отчаянья слепого

Эфир обреченно рухнул на низкий диван и прошептал:

– Все свершилось, о чем я мечтал: еще мальчиком странно влюбленным я увидел блестящий кинжал в этих милых руках обнаженным.

Лазерта встала коленями на смятое полотно, сжимая скальпель. Она возвышалась над поверженным Эфиром, неторопливая и величавая, как жрица, готовая вынуть из темного омута плоти пульсирующую светом звезду.

– Ты подаришь мне смертную дрожь, а не бледную дрожь сладострастья, и потом навсегда уведешь к островам совершенного счастья… Не медли, возьми его скорее! – Эфир умолк и закрыл глаза.

Нож коснулся его зябко вздрогнувшей шеи и провел алый росистый след от колеблющейся ямки между ключиц к солнечному сплетению и проник сначала неглубоко и почти безболезненно. Эфир закрыл глаза и задышал чаще и глубже.

Внезапно на бесстрастную алебастровую маску Лилит упала крылатая распластанная тень. Резкий удар пробил стекло и обрушил на пол стеклянный град. Среди осколков и окровавленных перьев билась большая черная птица. Молодая ворона, разевая розовый клюв с языком-кинжалом, яростно набросилась на Лилит. Она впивалась клювом в глазницы маски, била крыльями и рвала лапами шелковое личико восточной принцессы, безвозвратно калеча, разбрасывая багровые ошметки, но Лазерта все же сумела несколько раз вонзить скальпель в трепещущий комок серых перьев…

Ослепшее чудовище билось среди осколков стекла, натыкаясь на предметы и опрокидывая мебель… Эфир поднял с пола черную птицу, судорожно вытянувшуюся в его ладонях. Ее гаснущий взгляд отозвался в его глазах вспышкой режущей боли.


Гвиадов был явно расстроен и чем-то встревожен, тем не менее он приторно улыбнулся Варваре.

Она села в кресло и без страха заглянула в лицо «дракона»: если знаешь, кто перед тобой, знаешь его тайны и подноготную, бояться глупо и бессмысленно.

– Итак, мы наметили все грани вашего эксперимента. Ваша работа будет заключаться в подборе и тестировании группы. В нашем распоряжении есть сайт самоубийц и база столичной «Скорой помощи». Просмотрите их досье и составьте гармоничный коллектив, помните, что разнообразие – одно из условий устойчивости системы.

– Я полгода работала с этим контингентом, – осторожно напомнила Варвара, – у меня остались координаты нескольких человек, сохранились переписка и электронные адреса, мне нужно только выйти на мой «почтовый ящик». Скажите, я могу им воспользоваться?

– Разумеется, но должен вас предупредить, чтобы вы не предпринимали лишних шагов, вы понимаете, о чем я?.. – многозначительно заметил Гвиадов.

– Хорошо, немного отдохну и уже завтра приступлю к работе, но сначала – свидание с Воскресшим!

– Только после того, как соберете группу, – отрезал Гвиадов.

В тишине подземелья слышался далекий, едва различимый лай: черные псы Смерти стерегли узников «Валхаллы».

Книга вторая

Калинов мост

Уха по-президентски

Если хочешь покоя, не заглядывай в бездны, даже если это зеркальная гладь озера с приветливым названием, ну а коли уж заглянул – не посетуй, что с той стороны водяной амальгамы кто-то так же всматривается в тебя и мучается неодолимым барьером.

Есть среди мещерских болот озеро Светень, если смотреть с высоты – не велико оно, а знаменито тем, что изредка видят в нем чудищ незнаемых, вроде древних драконов и ископаемых ящеров. И неудивительно: тишина и сырость здешних мест манят всякую земноводную живность. Мелкие рыбешки, вроде снетка или плотицы, вымахивают с крупного карася. В траве шуршат ужи с руку толщиной, и греются на корягах крупные, тяжелые гадюки, размером никак не меньше этих коряг, оттого нет-нет да и привидится кому-нибудь из местных жителей то летающий змей, то чудовище вроде Кросненского гада.

Не так давно, всего полвека назад, озерный заповедник попал в веденье Чертухинского райсовета. Чертухинск – название относительно новое, присвоенное городку в память председателя губкома Ивана Чертухайло, а прежнее – Скотопригонь евск как-то позабылось. А ведь всего сто лет назад этот деревянный посад, затерявшийся среди заливных лугов, каждую зиму отряжал на столичные рынки мясные караваны, а в Первую мировую снабжал русскую армию говядиной и отменными кожами, да и во Вторую отличился ударным трудом.

Отгремела Великая Отечественная война, и уже начала назревать новая – алкогольно-демографическая, не в пример прежней – тихая и бескровная. Что с того что тихая, если что ни год – то один, то другой большой город, вроде Орла, Курска или Челябинска, исчезает со всеми жителями, как русская Хиросима. И рекордсменом по скорости вымирания значился злополучный Чертухинск.

Но с некоторых пор зацепился за берега Светеня чей-то приметливый глаз, и тихо за одну зиму выросли на его берегу каменные хоромы – резиденция для очень высокого лица, такого высокого, что нет необходимости называть его имя, тем более что на его месте вполне мог оказаться и другой человек, стоило ветру большой политики подуть не с севера, а с юга. Поэтому на страницах этой книги мы будем называть его просто Избранник.

Итак, кто указал главному управленцу страны на Светень – так и осталось тайной, но первая же отменная рыбалка решила судьбу чертухинского захолустья.

На болотистом берегу насыпали добротную взлетно-посадочную площадку, и с тех пор каждую субботу чертухинские обыватели наблюдали, как за дальним лесом опускался большой надежный вертолетище, дальнейшее было скрыто от глаз и пересудов. Сразу после приземления дюжие охранники чуть ли не на руках выносили из салона важное лицо. И доподлинно человек этот состоял из одного лица, точнее парадного портрета, не лишенного приятности, но несколько застывшего. Слегка вьющиеся каштановые волосы, мягко-округлые черты лица и большие, по-женски выразительные глаза создавали неожиданный эффект детскости и даже беззащитности, как у плюшевого мишки, да он и был скорее талисманом и символом либеральных реформ, чем реально действующим политиком.

Некогда в древней Спарте было два царя: Царь для мира и Царь для войны, но в современной политике эта хрупкая грань исчезла, поэтому рядом с вполне мирным Избранником остался сидеть прежний Царь, человек отчасти военный, к тому же имевший опыт маленькой, хотя и не слишком победоносной войны. И со стороны групповой портрет российской власти походил на двуглавого орла, у которого, по меткому замечанию придворного смехотворца Веселкина, одна голова смотрит на восток, другая на запад, а своей не выросло.

При таком разделении труда Избранник находил время и для увлечений. Нет, он не коллекционировал музейные вещицы или угодья на Адриатическом побережье, не скупал футбольные табуны и не отстреливал обреченную дичь. Его единственной страстью была тихая и почти бескровная охота – рыбалка, но по странной случайности рыба на золотой подарочный крючок клевала только здесь, на берегу лесного океана, и не просто клевала: она шла на гибель целыми косяками, точно охваченная жертвенным патриотизмом.

В то замечательно ласковое летнее утро выразитель народных чаяний сидел в высокой траве с японской удочкой и задумчиво смотрел в янтарные глубины Светеня. По осклизлым стеблям неспешно ползали личинки водяного скорпиона, похожие на инопланетных монстров из голливудских ужастиков. Крупные ленивые караси неподвижно стояли в тени кувшинок, по илистому дну шныряла хищная рыбья молодь.

На шелке утренних вод не было ни морщинки, и поплавок с заснувшей черно-лаковой стрекозой торчал из воды как нарисованный. В камышах посвистывали пичуги, и даже многочисленная, но надежно закамуфлированная охрана не нарушала уединения «первого рыбака страны», последовательно сменившего на своем посту и «первого каратиста», и «первого теннисиста». Рыбалка – в среднерусских водах – занятие неспешное, располагающее к философским раздумьям.

Поглядывая на яркую бусину поплавка, Избранник с ностальгической грустью вспоминал, как совсем недавно плавал в загадочных водах большой политики рядом с крупными и мелкими рыбами, между голубыми и белыми китами, но на него, именно на него, указал незримый перст с длинным перламутровым ногтем. Но, даже попав на разделочный стол большой политики и пройдя все мыслимые и немыслимые проверочно-подготовительные процедуры, новый Избранник все еще не знал, в чем заключалась тайна, которую следовало тщательно хранить от конкурентов, а в случае обнаружения немедленно уничтожить. Эта тайна вместе с заветным чемоданчиком осталась у его предшественника, умеющего хранить государственные и корпоративные секреты. Иногда Избранник как бы смутно догадывался, в чем собственно дело и почему молчат военные. Но всякий раз, на подходе к этой воистину закрытой теме, что-то негромко щелкало в его мозгу, и начинала звучать всем знакомая из детства песенка: «Пусть всегда будет солнце…»


Внезапно в мерцающей глубине озера возникло какое-то движение. В облаках придонного ила кишели мальки и, расталкивая мелюзгу, мелькала крупная рыба. Вытянув шею, Избранник до рези в глазах всматривался в озерную глубину и наконец различил предмет ожесточенной борьбы. Это была обычная бутылка. Нет, не совсем обычная! Она обладала неотразимой притягательностью для рыбьего электората: лещи и сазаны толкали бутылку, пихали ее рыльцами и вели, как лучшие футбольные форварды ведут мяч.

Давно позабытый дух неожиданности и авантюры обдул лоб Избранника освежающим ветерком. С некоторых пор в его жизни не было ни счастливых случайностей, ни досадных промахов или иных зазоров, куда судьба могла бы подбросить неожиданную приманку или зловеще погрозить перстом, и Избранник решился… Оглянувшись на дремлющих охранников, он подогнал бутылку к берегу концом удилища. На ней все еще виднелись следы какого-то хитроумного изобретения – голубоватой глины, перемешанной с размокшими сухарями. Внутри бутылки белел сложенный в восемь раз листок из школьной линованной тетрадки. Избранник осторожно отбил камнем сургуч, решительно отвинтил пробку и развернул бумагу.

Письмо было предусмотрительно выведено печатными буквами, чтобы лишний раз не трудить очи государственной важности.

«Уважаемый господин Избранник!» Славно! Хотя лучше было бы написать что-нибудь потеплее, к примеру «народный заступник» или «надежа-государь…». Ну да ладно… А дальше-то что?

«Прошу вас прочесть это послание до конца, ибо оно не бред сумасшедшего или больного белой горячкой, это ПРАВДА, которую я видел своими глазами!»

Ого… Похоже, речь пойдет вовсе не о подаче газа в отдаленную деревушку. Избранник расправил смятый листок и впился глазами в пляшущие строки:

«Я, местный зоотехник Макар Пупорезов, проживающий: поселок Чертухинск, улица нашего знаменитого земляка Ивана Чертухайло, дом 13, обладаю фактами вмешательства в нашу жизнь разумных сил неизвестного происхождения…»

Избранник вздрогнул и запнулся. Привычный трик-трак в мозгу заставил его замереть, словно кто-то переключил тумблеры, и мысль соскользнула на привычные рельсы.

Пусть всегда будет солнце…

Невероятным усилием воли он заставил себя прочитать письмо до конца:

«…рядом с местной скотобойней не раз замечали странных существ, мало похожих на человека или какое-либо известное науке животное. Тем не менее эти чужаки абсолютно разумны, если так можно сказать о жестоких и бессовестных тварях. Местные жители знают о нашествии и называют их „ненаши“ или „иньшие“.

Я не раз задавался вопросом: почему молчат военные и милиция? Дело в том, что чужаки обладают даром внушения и кажутся нам обыкновенными людьми, только с серовато-зеленым оттенком кожи. Наши алкаши к „иньшим“ уже привыкли и даже чокаются с ними, но в последнее время чужаки вовсе обнаглели. На вечерках они пристают к девкам, бывали случаи насилия. Раньше после подобных встреч они умело стирали память о случившемся, но теперь даже на это не тратятся.

Тем временем в окрестностях Чертухинска все чаще пропадают люди, все молодые парни и девки, а некоторые появляются точно из-под земли. Например, у меня на чердаке уже с месяц живет дедушка Ленин, говорит, что скрывается от жандармов.

Господин Президент, человечество в опасности! Если вам еще нужны доказательства, я готов их предоставить и даже выступить по телевидению!

Писано семнадцатого июня сего года, собственноручно мною. Макар Пупорезов».


Задумчиво глядя на письмо, Избранник не вызвал начальника охраны и не приказал доставить сбрендившего ветеринара куда следует, он спрятал послание в нагрудный карман ветровки, педантично смотал удочки и направился в сторону дачи.

Он рассеянно позавтракал, отрешенно покормил домашнего любимца – бурого мишку, подарок предшественника, большого любителя крупных млекопитающих. Косолапый умел кувыркаться, по команде крутил сальто, катался на велосипеде и нажимал на клаксон. Веселкин сейчас же пошутил насчет присвоения генералу Топтыгину внеочередного воинского звания и краткого курса дрессировки, который предстояло пройти самому Избраннику. Как все прочие, эта дерзость осталась без ответа.

Целый день Избранник был молчалив и мягко задумчив, словно в его голове зрел таинственный план. Он всполохами отражался в его больших карих глазах и играл таинственной усмешкой в уголках губ, точно он уже решился на рискованное и не вполне обдуманное путешествие в затерянный уголок Вселенной с жутковатым названием Чертухинск.

И надо сказать, что этот план был абсолютно реален. Как все правительственные сооружения, чертухинская дача была снабжена подземным тоннелем с множеством закодированных замков и буферных дверей, их сканеры были настроены на биологические параметры владельца, включая кожный рисунок и радиус радужки, а электронные замки имели индивидуальные углубления для ладони, точнее ладошки.

Включив ночник в спальне, Избранник попросил начальника охраны до утра его не беспокоить и, убедившись, что вокруг все тихо, отключил камеры внутреннего наблюдения и спустился в подземный гараж. С собою он взял только старый велосипед, на котором совершал одинокие прогулки по набережной Мойки несколько лет назад. Он последовательно отомкнул все замки, вскрыл буферные зоны и рубежи безопасности на пути к стратегической подземке и через полчаса был за пределами бетонного забора со «спиралью Бруно» поверху.

Вечер был ясный и теплый, тем не менее Избранник набросил на голову плащ-дождевик и в обход круглосуточных постов, густо понатыканных на правительственной трассе, направился в Чертухинск. Простую и по-своему живописную карту местности он успел рассмотреть с вертолета.

Соль земли

Давно замечено, что не стоит село без праведника, но и без дурака оно тоже не стоит. Бывает и так, что оба эти столпа сельского мироустройства сливаются в одном незаурядном человеке – блаженном прозорливце или святом чудаке.

Вот и Макар Пупорезов вполне мог стать таким светочем, но кого на Руси удивишь талантом, а тем паче талантом души? Другой стране или иному народу хватило бы для гордости и всенародного прославления любого нашего захолустного талантишки, а у нас народные дарования не заживаются, потому и родится их много, что васильков в хлебной ниве. От широты натуры у нас и лекари и пекари пишут стихи и звенят струнами, а вот частушечников хороших не хватает. Зоотехник Макар Пупорезов не просто сочинял частушки, он даже думал иногда частушками и даже более серьезными виршами.

Мне снился сон, что русского лица и слова русского давно в помине нету, я вышел голый поутру с крыльца, и закричал: «Ракету мне! Ракету!»

А вот насчет основного дела – ветеринарии как-то не задалось. Рука у Макара не поднималась на беззащитное животное. В первый же день практики он отказался холостить бычка и со слезами на глазах умолял оставить ему старую овчарку, которую привели на усыпление. Кому, как не ветеринару, известно, что умирающая собака даже свой последний взгляд дарит хозяину, и взгляд этот иногда круто меняет человечью жизнь. Должно быть, такое произошло и с Макаром, словно боль всех живых существ внезапно прошла сквозь его сердце, как разряд электричества, и миру явился другой Макар – милосердный брат всего живого.

Но милосердие – слишком крупная монета, ее трудно разменять, зато ею одною можно разом искупить все наше бытие, однако клиенты Пупорезова настаивали на сдаче и едва не побили бунтаря-гуманиста. Хорошо, что коренные чертухинцы – народ отходчивый, уже на следующий день они махнули на чудака рукой и пригласили другого Айболита – пенсионера Резухера, престарелого ветеринара с чертухинской скотобойни. В свое время Резухер мечтал о карьере резника – специалиста по тонкостям кошерного забоя, но так и не сумел освоить главного приема – мгновенно «отворять кровь», хотя руку набил изрядно и немало бычков за здорово живешь спровадил на тот свет. Что ни говори, а кровь, порода – та же стихия, и генетический код декодируется в режиме приказа. Резухер всю жизнь мечтал резать скот, а Пупорезов – мирно принимать роды.

Так и остался коровий доктор Макар Пупорезов без участка, а ведь ветеринар он был отменный, такой, что не только собак и кисок, но даже и людей пользовал, мог и роды принять. Но в сильно пьющем Чертухинске дети рождались все реже, а те, что все же находили дорожку, являлись на белый свет уже с похмельным синдромом и вместо мамкиной титьки с ревом требовали привычного наркотика. Горько скорбел о том Макар, всем сердцем любя человечий род, и в любви своей все прощал. Для того, кто читает жизнь, как книгу тайны вселенской, открывается иное зрение, свободное от праздной слепоты и самодовольного знания. Макар умел читать в облаках и кругах на воде, слушать озерную немоту и проникать в движение мысли животных.

Используя таинственные законы биологической индукции, он исцелял запойных одним лишь наложением рук. Единственным условием подобного чуда было полное и добровольное стремление к трезвости, а его имели далеко не все. Да за такие чудачества Макару следовало бы в ноги поклониться и украсить ветхий палисад хоть каким-нибудь памятным знаком: мол, вот жил тут ангельской доброты человек, такой, что цветы ему навстречу раскрывались, а колоски в пояс кланялись, болящих лечил бесплатно, вина вовсе не пил и от пищи грубой и смертной добровольно отказался.

Но на святого с иконы Макар походил мало, разве что лицом был по-старинному пригож, и глаза его светлые, прямо-таки солнечные, удивляли своим задумчивым выражением и непостижимою мечтою. И лишь один недостаток был заметен недоброму глазу: его светлые кудреватые волосы отдавали в рыжину, а по всему телу солнечным дождем пестрели веснушки. Но при нынешней демографической ситуации и рыжему и конопатому от девок бы ему отбоя не было. В женихе-то что главное? Сколько лет да велик ли подклет!

Было Макару уже за тридцать, возраст, что и говорить, матерый, а вот подклета он так и не нажил. Давно замечено, что простота, даже святая, намного хуже воровства, а богатый завсегда умнее бедного. Чертухинские девки пригожим и гуманным Макаром брезговали и ни в чем не отказывали тороватым гостям из города, среди которых преобладали кавказские рыночники и торговцы суррогатным спиртным. Было на пути к семейному счастью Макара и другое препятствие: его старшая сестра Маруся уродилась не совсем чтобы дурочкой, а так, межеумкой. Всякого знакомого человека она встречала нежной задумчивой улыбкой и ласковым мычанием, могла подойти поближе и запросто погладить по любому приглянувшемуся ей месту, а вот гостей из города боялась и, едва завидев смуглого чужака, закрывала лицо подолом. При этом нательного белья Маруся отродясь не носила, и чтобы не вышло какого конфуза, Макар ее в город дальше родимого проулка не пускал. Но про таких вот убогих и сказано: кривую стрелу Бог правит. Блаженная Маруся оказалась отменной рукодельницей, и под ее руками оживали древние узоры из тех, что уже давно истлели в сундуках у чертухинских бабулек. Но разве удержишь в четырех стенах девку на выданье? Вольнолюбивая Маруся повадилась бродить по лесам и к осени натаскивала целый погреб грибов, орехов и клюквы.

При двух чудаковатых внуках обитал добровольно живущий старичок – дед Меркулыч; и жить бы ему еще сто лет, ведь без его колхозной пенсии и ветеранской надбавки молодым Пупорезовым пришлось бы туговато. Так и шла жизнь, ни шатко ни валко, как удойная корова с летнего пастбища, пока не приключилось с Макаром странное происшествие… Как-то зашел он туда, куда его тезка телят не гонял, в окрестности местной скотобойни, и набрел на колодец вроде канализационного люка.

«Ага, – смекнул Макар, – это для высокого лица провели! Чтобы нужничок у него ничем от кремлевского не отличался». Так подумалось ему в сердечной простоте и даже с некоторой нежностью.

Пригляделся, а крышечко-то у люка немного сдвинуто… Не утерпел Макар, посошком поддел крышку, да и заглянул в шахту, и померещилось горемыке-бобылю, что не бычьи кости лежат во прахе и зловонии, а части человечьих тел! С трезвых глаз еще и не такое увидеть можно. Дальше больше, стали в городе мерещиться ему чудища всякие зверообразные: бродят промеж людей, ухмыляются, и люди их вовсе не замечают: гуторят, телевизор смотрят, пьют помаленьку – своими делами заняты. Как-то зашел Макар к соседской кошке, глянул в телевизор и обомлел: чудища чертухинские уже в президиуме ООН заседают! Сидят в креслицах, такие важные – в пиджаках и при галстучках, – рыбьи зенки пучат, лапищами плещут, вроде как одобряют свои драконовские законы, только гады, они и есть гады, во что ни одень!

И многие Макаровы подозрения можно было списать на вредную для здоровья трезвость, но факты – вещь упрямая. В окрестностях Чертухинска стали пропадать люди: все молодые парни и девки, то один портрет, то другой на ветру полощется, а то и сразу три. В минувшем апреле, аккурат перед Пасхой, три паренька младшего школьного возраста из дому ушли, и живыми их больше никто не видел. Только через неделю обнаружили мальцов в заброшенном коллекторе, и вся кровушка из них подчистую выпита. Только об этом случае не только мычать, но и молчать было запрещено. А если грызет тебя изнутри скорбь, пойди в темный лес, вырой ямку, встань на сыру землю коленями и выкричи в нее, как в мамкину грудь, а после не забудь, заровняй землицу-то. Вырастет на том месте почай – трава забвения с алыми ягодками на стеблях. Съешь одну ягоду, и сразу полегчает.

Но Макар забвения не искал. Он продолжал сочинять актуальные частушки.

Нам драконы врут в глаза

Вот такая «кин-дза-дза».

Мы им «ку», они нам «кю»

И ведут на барбекю.

Со своими сомнениями и несвоевременными наблюдениями Макар решился-таки пойти к участковому. Тот терпеливо выслушал и пообещал разобраться, и так зловеще это у него прозвучало, что Макар ушел, забыв кепку на лавочке, и долго потом все ждал чего-то, но обошлось…


Всего этого Избранник, конечно, не знал, когда на свой страх и риск, позванивая спицами, ехал по вечернему городку, имея в голове лишь смутно нацарапанный адрес и надежду на то, что «все будет хорошо». В обязанности любого правителя входит непосредственное общение с народом, бывало, что и халифы в рваных халатах дервишей и короли в костюмах зажиточных крестьян посещали харчевни и сельские праздники, чтобы узнать, чем дышат их подданные.

Ночь была светлая и соблазнительно теплая, должно быть, поэтому в центре Чертухинска еще продолжались народные гуляния. Светились двери ночных магазинов, горланили подвыпившие аборигены, а у запертых церковных врат рыжебородый нищий предсказывал скорый потоп и подорожание спичек. Обогнув главную площадь с пустыми рыночными стойлами, Избранник свернул на сонную улочку. Трехэтажный деловой центр городка быстро сменился старинным деревянным посадом. В густых зарослях повизгивала расстроенная гармонь:

– Во дела! Во дела! Кошка мышку родила!

А милашка Ванина – инопланетянина!

Улица Ивана Чертухайло щетинилась покосившимися «вдовьими заборами», но была довольно хорошо освещена. Коровий доктор жил в маленьком домике с застекленной верандой. Калитка оказалась заперта изнутри. Поискав звонок, Избранник неуверенно двинулся вдоль забора и нашел прореху в штакетнике. Протаскивая сквозь дыру велосипед, он оцарапал ладонь о ржавый гвоздь. Путаясь в колючках и увязая по щиколотку в мягких, влажных грядках, он подошел к веранде вплотную и некоторое время наблюдал частную жизнь аборигенов через тусклые, засиженные мухами окошки. Сквозь «плетенку» оранжево светилась керосиновая лампа. Крупные ночные бабочки обреченно липли к стеклу. На столе, покрытом цветастой клеенкой, парил самовар. Среди блюдечек с вареньем и ломтей нарезанного хлеба ходил маленький солнечный цыпленок, похожий на пушистый теннисный шарик. Избранник никогда не видел живого цыпленка и очень удивился. Рослая дородная женщина в широком сарафане на голое тело изредка выходила из-за пестрой занавески и, поправив что-то на столе, вновь уходила в темноту. За столом пил чай молодой золотисто-веснушчатый мужик, и по неуловимым приметам Избранник понял, что это и есть его корреспондент. Ничего болезненного, нервного, сомнамбулического не было в его мужественном и надежном облике, и это открытие невольно обрадовало Избранника. Его еще сильнее потянуло к уютному огоньку и горячему самовару, и, не медля ни минуты, он решительно стукнул в застекленную дверь:

– Здравствуйте, вы Макар Пупорезов?

Пупорезов вскочил, торопливо отер ладонь о спортивные брюки и протянул ее Избраннику, но тот сейчас же спрятал ладошку за спину.

– Скажите, у вас водка есть? – строго спросил он у Пупорезова.

– Я не пьющий, – упавшим голосом ответил Пупорезов. – Но если вам надо, я к соседям схожу.

– Да я не в том смысле. – Избранник показал окровавленную ладонь. – У вас в заборе гвоздь торчит.

– Так давайте перекисью прижгу, я же ветеринар!

– Не надо, на йод и перекись у меня аллергия… – признался ночной гость.

Из-за занавески выглянула миловидная великанша, чертами лица и крупной статью похожая на Пупорезова.

– Познакомьтесь, сестра моя, Маруся… – застенчиво улыбнулся Пупорезов.

– Ну-ка, Маруся, шасть к Погорелихе! Пузырь «Президентской» у нее возьми, – скомандовал с печи бодрый стариковский голос.

– Вы… это… не говорите никому, что я у вас, – попросил Избранник.

– Да вы не бойтесь, она никому не скажет. Дурочка она у меня. – Пупорезов ласково погладил сестру по косам, уложенным на висках забавными «колбасками». – Дайте-ка взгляну на вашу руку.

Он бережно взял ладошку Избранника и вгляделся в хитросплетения линий. Избранник заерзал – эти извилистые лабиринты тоже попадали в разряд государственных тайн, ибо, в отличие от лукавых характеристик и тестов, говорили правду.

– Рана неглубокая… – констатировал ветеринар.

– Да вы за угол зайдите и попрыскайте, мы на фронте так лечились, – посоветовал запечный старичок.

– Не могу, я этой рукой государственные бумаги подписываю, – с невольным сожалением признался Избранник.

– Так все одно: вот и подписайте, – настаивал дед.

– Нет, я лучше водкой. Водку-то у вас достать можно?

– А то как же! Это же наипервейшей необходимости продукт! К нам тут намедни Ильич заходил, очень он за сухой закон ратовал, все какого-то Иудушку поминал: мол Иудовым снадобьем народ травят, – заливался словоохотливый дед.

– Это он про Троцкого, – уточнил Макар. – Он всех своих идейных противников Иудушками величает.

– Это какой Ильич? – насторожился Президент.

– Тот самый, – со вздохом ответил Макар.

– Да вы не смущайтесь насчет его личности, – утешил запечный дед. – Самый он что ни на есть настоящий Ленин!

– И где же он теперь, этот ваш Ильич?

– Известно где: на озере, – охотно пояснил дед. – Шалашик себе построил, сеном покрыл, загорает, купается, рыбку помаленьку тягает… Маруся его хлебцем снабжает по мере необходимости. Места-то наши-то слыхали, как называются? Северная Швейцария… То-то!

– Значит, Ленин у вас вроде как в Цюрихе? – пошутил Избранник, кроме прочих званий он был еще и доктором исторических наук и хорошо знал ленинскую биографию.

– Так и есть.

Дед свесил с печи босые ноги и перенацелил их в валенки, стоявшие на печном полке, обулся и подсел к столу. В избе словно солнышко взошло. Тусклое золото лучилась сквозь его седину, как зимнее солнце сквозь морозный лес. Борода у деда была ярко-золотистой, цвета поделочной соломки, и отменно густая.

– Что-то рыжих у вас многовато? – заметил Избранник. – Может быть, в почве железа много?

– Почвы у нас бедные, – степенно ответил дед. – Ни железа, ни золота нет! А старики говорят, лет сто назад в нашей Скотопригоньевской слободе жил рыжий поп-расстрига; пока народ смекнул в чем тут дело, он полслободы в свой цвет перекрасил, так что все рыжие теперь вроде как родня. Плесни-ка гостю чайку, Макарушка.

Президент аккуратно размочил в чае сухарик и прикусил его, припоминая щекотливую цель своего визита.

– Ну, рассказывайте, что за странности у вас тут завелись? – степенно спросил он у Макара.

В избе повисло тягостное молчание, было видно, что ветеринар не знает, с чего начать. На помощь ему пришел находчивый дедок, он снял со стены облупившуюся от старости балалайку и затренькал:

Змей-Горыныч прилетал, девкам юбки задирал.

По такому случаю выбрал наилучшую!

– Ну-ну, – нахмурился Избранник.

– Странности и вправду есть, – смиренно начал Макар. – Помните былину про Добрыню и Змея? Тот былинный звероящер людей воровал и прятал в подземельях. Я раньше думал, что это сказки, а теперь вижу, что это самый что ни на есть реальный факт!

– Все фантасты пишут бредни,

А у нас реальный факт!

У милашки был намедни

С птеродактилем контакт, —

подтвердил дед.

Избранник задумчиво слушал домашнюю самодеятельность, и вот ведь незадача, семья-то оказалась непьющей, не спишешь на белую горячку!

– Судите сами. Места наши тихие и укромные, от столиц далекие, а потому грибные и ягодные. Я с весны до осени в лес похаживаю, кругом себя поглядываю, да все примечаю, вот и нашел лаз под землю, вроде запертого бункера, устроил я рядом схрон и стал наблюдать. Вижу, изредка выползают из-под земли какие-то сумрачные личности вроде грибников, а то и в костюмах, при галстучках, а если приглядеться, то настоящие белые ящеры, даже с хвостами. Вот по вашему лицу видно, что вы сейчас думаете, – с мягким укором заметил Пупорезов. – Сбрендил ветеринар возле своих коров, и нет у вас никакого желания дальше меня слушать. А это потому, что «иньшие» в мозгах у людей своих «замков» понаставили, как только подходит человек к запретной теме, как сейчас же у него в мозгах трик-трак – колесико поворачивается, и песенка какая-нибудь смешная идет… или реклама начинает крутиться, вроде запиленной пластинки.

– Правительство посылало запрос по этим явлениям, – осторожно заметил Избранник. – И что вы думаете – ни одного реально подтвержденного случая. Все эти ваши летающие тарелочки – типичная паранойя. Сто лет назад обыватели бесов боялись, теперь – инопланетян из цивилизации Овна, вот и вся разница.

Избранник миролюбиво улыбнулся и энергично намазал булку желтым сливочным маслом, какого давненько уже не едал из-за боязни холестерина.

– Тогда ответьте мне – куда исчезают люди? – гнул свое Макар. – В одной только Индии пропадает без вести двести тысяч человек ежегодно! В России – сто тысяч гинут! Где они, как по-вашему? – Раззадорившись, Макар хлопнул кулаком о столешницу, так что задремавший было цыпленок подпрыгнул и заметался среди посуды.

– На столе стоит бутылка,

А в бутылке лилия,

Утащила мою милку

Рожа крокодилья! —

озорно пропел старик, выпучив голубенькие глазенки.

– Жарь, дедка! – подбодрил его Макар. – Может быть, хоть так проймет!

– Да, насмешили, – Избранник вытер бисеринки пота, – пришельцы, значит, вас донимают… Драконы прохода не дают!

– Насчет пришельцев у меня уверенности нет, – не поймав иронии, ответил Пупорезов. – Возможно, что они тут коренные.

– С коренными сложнее, – заметил Избранник. – На них эмиграционные правила не распространяются, но обещаю разобраться и принять меры! – Он зевнул, прикрывая рот ладошкой.

Завтра, то есть уже сегодня, его ждали рыбачья зорька и заветное прикормленное местечко в тростниках на берегу Светеня.

Настенная кукушка со скрипом прокуковала полночь, и на веранде стало отчетливо тихо, только уныло звенели комары и цыпленок пробовал клевать из блюдца размокший сухарь.

– Да вот еще! – внезапно обрадовался Избранник. Вот ведь как бывает, самое главное едва не запамятовал! – Я ведь, собственно, за этим к вам и пришел. Скажите, Макар, что вы в приманку для карасей кладете? И ведь как хитро все придумано и рассчитано – просто рыбье помешательство какое-то!

– Приманка и впрямь безотказная, – оживился дед, – он туда сигаретной бумаги подсыпал. Это ведь только сказки, что у курящих не клюет, у нашей рыбы такой жор нападет, что только держись!

– Говорят, что сигаретную бумагу героином пропитывают, чтобы, так сказать, на крючок плотнее посадить, – добавил Макар. – Но иногда зло может и добру послужить. Используя этот наркотик, я решил организовать рыбью почту. Размочил сухари и толченых сигарет в них подсыпал. Эту кашу в печи подсушил, а после с глиной смешал и этим «тестом» обмазал пустую чекушку. Получилось что-то вроде плавучего «батискафа» с грузиком. Я ведь ваш график полгода изучал, опыты проводил с подводными течениями, ну думаю, если бутылку сразу забросить, караси не справятся. Две ночи назад до вашего прилета я ее на хлебном плотике с маленьким моторчиком с другого берега озера запустил, хлеб размок, бутылка с глиной на дно пошла и вас, в аккурат, дождалась.

– Стучат, – внезапно насторожился Избранник, – кто бы это…

– Может, Маруся? Хры-Хры… вернулась?


Макар заливисто всхрапнул и, вздрогнув всем телом, проснулся. В незанавешенные окна бил яркий солнечный свет, и как солнечные зайцы бегали по столу желтые пушистые цыплята. Изба ветеринара отличалась от прочих тем, что в ней был сооружен инкубатор, откуда появлялась на свет куриная беспризорщина. На столе стояла початая бутыль «Президентской» и дымили еще теплые оладьи. На печи мерно посапывал дед. Макар удивился: приснилось ему, что ли, это ночное свидание без галстуков?

Он вскочил и с удивлением осмотрел себя, даже спал он в эту ночь почему-то одетый. Поправив треники, он мельком заглянул в рябое облупленное зеркало, покрытое мушиной сыпью, взъерошил рыжую шевелюру, потрогал кудрявые, немного запавшие щеки и крикнул:

– Входите, не заперто!

На пороге стоял высокий, может быть даже слишком высокий, милиционер.

– Здравствуйте, я ваш новый участковый, – произнес он немного в нос, точно подул в гнусавую дудочку.

Макар рассеянно взглянул в новехонькое удостоверение – четкие каллиграфические буквы не складывались в слова, а фиолетовые штемпели расплывались перед глазами. Запомнилась только странная фамилия новенького – Цмок.

– А старого-то куда дели? – машинально спросил Пупорезов.

– Съели. – Милиционер обнажил мелкие, но с выдающимися резцами зубы.

То ли от сизо-голубой рубашки, то ли от плохого пищеварения его лицо казалось зеленовато-серым, каким-то мертвецким.

– Завтракаете? – приветливо поинтересовался он у Макара, оглядывая веранду, стол с початой литровкой, с пушистыми цыплятами и блюдечком оладий.

Закончив осмотр, участковый раскрыл портфель и вынул оттуда пустую бутылку с остатками глины и пластиковую папку с подмокшей запиской. На Макара повеяло болотной сыростью и неотвратимой тяжестью вещественного доказательства.

– Как же вы это так, Макар Васильевич? – мягко укорил он оробевшего ветеринара. – Депеши всякие посылаете первым лицам страны? Хорошо, что у нас нынче демократия, в прежние времена вас за подобную самодеятельность, знаете, куда упекли бы!

Макар знал.

– Ну да ладно, учитывая вашу отменную характеристику и отзывы соседей, на первый раз мы вас прощаем.

– Кто это мы? – спросил Макар, разглядывая странные эмблемы на пуговицах участкового, где вместо привычного герба с орлиными клювами извивались две змеиные головы, как на кадуцее античного бога Меркурия.

– Мы – представители местной власти.

Макар некоторое время тупо смотрел на латунных гадов, пытаясь совместить образ местной власти с двуглавым пресмыкающимся.

– Вот ведь как оно повернулось, – неопределенно промямлил он.

Тем временем участковый умильно оглядел стол.

– Угощайтесь, – пробормотал Макар, подвигая блюдечко с оладьями. – Вот джем земляничный летошнего сбора, сестрица варила.

Лицо участкового заметно потеплело.

– С удовольствием, я сегодня не завтракал, – признался он, осторожно присаживаясь к столу, точно боялся помять китель.

Дело, кажется, шло на поправку. Радуясь переменам в голосе участкового, Макар торопливо нарезал чернушки, открыл банку частика в томате и неуверенно, точно к уснувшей гадюке, потянулся к бутылке «Президентской». Но Цмок опередил его: плотоядно ухмыляясь, он схватил со стола резвого цыпленка с едва проклюнувшимися перьями на крылышках и проглотил…

Макар остолбенел.

– Дракон! – вывел он одними губами. – Пожиратель душ!

Лицо участкового внезапно задрожало, и под ним проступило другое, узкое, зверообразное, покрытое пятнистой чешуей.

Перед Макаром сидел один из ненашей, коварный и безжалостный чужак. Макар застонал от бессильной ненависти. Его отчаянный шаг, письмо Главному Управленцу Страны, – все было наивной и губительной ошибкой, словно он вздумал жаловаться Сатане на самоуправство его мелких дьяволосов.

Проглотив живой золотистый комок и справившись с волной животного удовольствия, дракон оправил китель и вновь вошел в привычный облик.

– Вообще-то я к вам с обыском, – негромко рыгнув, заметил Цмок, он вытер губы рукавом кителя и сделал вид, что ищет ордер. – Вы вот тут пишете, что у вас живет некий Ленин. Почему жилец до сих пор не зарегистрирован?

Макар не отвечал, он рассеянно смотрел в окно. Удобство Макарова жилья заключалось в том, что, сидя на кровати, можно было глядеть на улицу и огород.

Между укропных грядок, выпятив грудь гогольком, быстро и даже стремительно шел Ленин. Заложив пальцы обеих рук за отвороты жилетки, он по привычке о чем-то напряженно думал. Босой пяткой он наступил в куриный помет и потешно затряс ногой.

– Бегите, Владимир Ильич! – успел крикнуть Макар.

Ленин вздрогнул, замер и уже в следующее мгновение сиганул в высокие кусты рядом с дощатым нужником.

Макар схватил со стола початую бутылку и изо всей силы ударил ею по голове участкового. Он метил в темя и, кажется, не ошибся, эта точка – ахиллесова пята у высших позвоночных – место, где соединяются черепные кости. Дракон захрипел, зашатался и завалился набок в судорожном припадке. Через секунду тело его пошло зловонными бурыми пузырями, потом зашипело, как сало на сковородке, и стало понемногу исчезать в воздухе, оставляя по себе едкий запах сероводорода. Вдыхать субстат призраков для непривычного человека смертельно опасно. Макар задрожал всем телом и рухнул головой на стол.


Вернувшаяся Маруся окончательно разрушила драконьи чары: она распахнула окно, перетряхнула скатерть и выплеснула злополучную бутылку в помойное ведро. Потом по-сестрински заботливо привела в чувство Макара. Странный визитер давно испарился, свежий июльский ветерок колыхал занавеску на распахнутом окне.

– Я чё, опять спал? – удивился Макар.

Маруся только улыбнулась неопределенно чему-то тайному, чувственному внутри себя и поправила перед зеркалом выпавший завиток, не замечая, что вместо привычного отражения в покрытом патиной стекле отражаются завихрения туманностей и спиральные рукава безымянных галактик.

Макар глотнул холодного молока из глиняной кринки, и, выйдя на крыльцо, опрокинул на себя дождевую кадушку. В одиннадцатом часу утра он вышел на Светень. Шалашик на берегу, где жил Ильич, был пуст. Еще дымились угли покинутого костра и томился у берега кукан с окунями. Макар аккуратно выпустил рыбу обратно в озеро.

– Меня никто не спрашивал? – едва забежав в избу, спросил он.

– Пантелеевна заходила, – отозвался с печки дед. – Коза у нее захворала, третий день пучит.

– Так ведь Пантелевна-то… того… померла она… – обомлел Макар.

– Точно умерла! – внезапно огорчился дед. – Ишь, запамятовал, выходит.

– Так вот уже до чего дошло, – загадочно обронил Макар.

Молитва саламандр

Даже время в подземелье казалось спрессованным, как пласты каменного угля, где от живого, полного соков стебля остается лишь плоский отпечаток. Неукоснительный распорядок дня был для Варвары единственным ориентиром и счетчиком дней. Но вопреки духу мрачного подземелья, она была бодра, решительна и абсолютно бесстрашна.

Она выполнила все условия Гвиадова и полностью сформировала группу для эксперимента. Это было нелегко: бывшие самоубийцы неохотно шли на контакт, не верили в посулы, многие из них так и не простили миру обмана и равнодушия. Кого-то из бывших ей предложил Гвиадов, других она нашла самостоятельно на сайте «Скорой помощи». С последним участником вышла совсем уж невероятная история. Этот человек написал ей по электронной почте странное письмо, полное намеков, которые она не сумела разгадать, тогда он осторожно заговорил о каких-то общих знакомых и предложил любую помощь. А потом, словно угадав направление ее поисков, признался, что он бывший контрактник, воевал на Кавказе и год назад едва не покончил с собою. Варвара не удивилась странному совпадению, она некоторое время работала с группой реабилитации суицидников, и ее новый корреспондент вполне мог найти ее адрес в Сети. Едва узнав о готовящемся эксперименте, он сразу же согласился принять в нем участие, и псевдоним у него оказался подходящий – Копейкин, капитан Копейкин. Последней в списке Варвары значилась Елена Родина, мать Святослава, нынешнего Сванте Аррениуса. Для матери это была единственная, хотя и призрачная возможность повидать сына. Родина-мать и капитан Копейкин были главными козырями в непредсказуемой игре, которую вела Варвара.

Вся остальная «группа» Варвары входила в группу смертников Гвиадова, то есть питательного груза для рептилий. Людей, когда-либо пытавшихся покончить с собою, не будут искать слишком упорно, и в этом и крылся наглый расчет драконов.


Прошло несколько дней и однообразных ночей, залитых мертвенным неоновым светом, и каждые новые сутки умножали ее тревогу и тоску, и Варвара решилась на бунт.

– Вот что! Я должна увидеть Стаса! Сейчас же! Немедленно!

Она ворвалась в кабинет Гвиадова, оттолкнув охранника-клона с каменным, ничего не выражающим лицом:

– Я выполнила все условия договора и требую свидания!

Гвиадов стремительно поднялся ей навстречу, точно толстая черная гюрза развернула свои кольца:

– Хочу! Требую! А вы уверены, что объект ваших желаний также хочет видеть вас? Может быть, он не помышляет ни о каких свиданиях под конвоем?

– Если встреча не состоится, я отказываюсь от участия в проекте!

Она давила на Гвиадова в последнем отчаянии, и выходило не очень убедительно.

– Хорошо. Я попробую пробить этот вопрос, – нехотя пообещал Гвиадов. – Но если подобная выходка повторится, пеняйте на себя.

Через час в дверь ее модуля постучали. Варвара вынула из-под подушки кованый гребень, свой единственный талисман, с почернелыми от времени, но все еще острыми зубцами. «Голем», одетый в черную униформу, проводил ее на первый, самый верхний этаж подземной пирамиды: тот самый, где ее допрашивали «по телевизору».

В отличие от других помещений этот зал был выше поверхности земли. За решетками окон тлела угрюмая вечерняя заря.

Бесшумно ушла в стену внутренняя дверь. Варвара обернулась на шелест упругих полузвериных шагов и рванулась навстречу Воскресшему, едва не сбив его с ног. Она с радостным изумлением всмотрелась в его лицо, узнавая и не узнавая… На этот раз он был одет в черный костюм-спецовку, но был босой и без головного убора, обязательного для всех работников базы, и только коснувшись пальцами острого, шероховатого позвонка в основании шеи, Варвара окончательно поверила, что снова видит его.

Воскресший сделал предупреждающий жест и осторожно развел ее руки. Варвара нервно оглянулась, выискивая камеры слежения. Конечно же за ними подсматривают, а она ликует, как соскучившийся щенок. Она торопливо села на офисный диванчик и сложила руки на коленях, на языке жестов эта безмолвная фраза означала смиренное внимание и вынужденную покорность.

– Скажи, Стас, ты тоже в плену? – шепотом спросила она.

– Нет, я здесь добровольно, – сухо ответил Воскресший.

– Так ты работаешь на них? – со смесью брезгливости и удивления спросила Варвара.

– Я ни на кого не работаю и в настоящее время абсолютно свободен, заметь – абсолютно! – отрезал Воскресший.

Он сел на диван поодаль от Варвары, широко раскинул руки вдоль спинки и поднял подбородок, точно загорал под лучами невидимого солнца.

– Тогда почему ты здесь, среди этих убийц в черных халатах? – настаивала девушка.

– Просто там находиться стало опасно… – Воскресший кивнул на сумрачное вечернее окно.

– А я так боялась за тебя, искала в лесу… – Варвара попробовала придвинуться к неподвижной статуе с запрокинутым лицом. – Я даже отнесла подарок Гром-Камню – полотно и нитки на свадебную рубаху для тебя.

– Спасибо, ты, кажется, неплохо ко мне относишься, – холодно улыбнулся Воскресший.

– Неплохо отношусь? – почти крикнула Варвара. – Да я люблю, люблю тебя!

Что-то болезненно дрогнуло в лице Воскресшего, по его стройному телу прошла волна. Он резко сломался в поясе, словно от внезапного удара в живот, и, корчась от неведомой боли, сполз с дивана и сжался у ног Варвары. Его длинные, необычайно мягкие для мужчины волосы свесились на лицо, обнажив красивую крепкую шею, и Варвара похолодела, разглядев на его затылке «узел павших».

– Почему у тебя этот знак? – Подавив дрожь, она коснулась сплетенных линий и странной метки, напоминающей татуированный штрих-код. – Ты… тоже хотел покончить с собою?

– Нет, никогда. – Воскресший отнял ладони от лица. Глаза его были сухи, но странно блестели. На секунду в них отразились ненастный закат и багровые угли, тлеющие среди облаков. – Просто ты не все знаешь обо мне… Ты слишком спешила любить, так спешила, что даже не поинтересовалась моей родословной, а зря… В нашем мире все решает кровь! Посмотри на меня внимательно…

Варвара замерла, широко раскрыв глаза, и под ее испуганным взглядом Воскресший неуловимо изменился; по его стройному телу прошла продольная волна, словно под гладкой загорелой кожей шевельнулся гигантский червь.

– Я не человек! Я дракон! Белый ящер в теле человека. А ты – наивная дочка мельника из сказки, которая держала на коленях голову чудовища, думая, что ласкает сказочного принца. О, это тепло девичьих коленей…

Воскресший мечтательно закрыл глаза и улыбнулся своей тонкой, извилистой улыбкой.

Варвара отшатнулась и почти упала на диван. Она съежилась и собрала у горла широкий ворот блузки и одернула края коротких черных брюк, пряча свои предательски белеющие колени. Еще минуту назад она любовалась ими, думая, что точно так же любуется ими Воскресший.

– Почему ты убегаешь? Вот он я! Весь твой… И я хочу тебя! – Воскресший полз к ней на коленях, протягивая скрюченные ладони, но Варвара крест-накрест обхватила колени и глубже вжалась в спинку дивана.

– Дрожишь, маленькая обезьянка? Так кого же ты любила, этот жалкий мешок человечьих костей или душу древнего бессмертного Дракона? Отвечай, или умрешь!

Варвара только трясла головой, не в силах вымолвить не слова.

– Вот почему я ненавижу людей, – продолжил Воскресший. – Я ненавижу то, что любите вы, но меня тянет к вам. Должно быть, моя кровь разбавлена и я всего лишь полукровка, духовный гибрид! Моя мать или прабабка были обыкновенными человеческими самками, пойманными для опытов, и я вполне мог родиться с головой змея или черепахи. Здесь, в этих стенах, есть множество таких тупиковых форм, хочешь, познакомлю?

Варвара вскочила с дивана и с размаху влепила трескучую пощечину по запавшим скулам Воскресшего, слишком гладким, слишком голым для человека…

– Ты не змей и не дракон и тем более не человек! Ты обыкновенный подонок, вообразивший себе незнамо что!

– А вот теперь ты и вправду мне нравишься, ты не похожа на остальных. Смелая! Жестокая! Ты – я сам, только с другой кожей. Может быть, в твоей родословной тоже не обошлось без драконов? И если ты нашла в себе смелость полюбить дракона, найди силы освободиться от его чар. В любом случае, лучше беги: тебя уничтожат, как только ты отработаешь все, на что подписалась. Если хочешь, я проведу тебя к озеру…

Варвара схватила его холодную твердую руку:

– Ну, скажи, что ты придумал все это, чтобы отпустить меня, чтобы я не страдала! Или ты просто принял сон за реальность! Свой самый страшный сон!

– Мой единственный сон – девочка с лилией в мокрых волосах, и я мечтаю его вернуть… Давай уйдем вместе, туда на берег озера. Хочешь?

– Да… – прошептала Варвара.

Они прошли через несколько дверей и коридоров-отсеков, разделенных герметичными переборками, и очутились в том самом бункере вблизи забора, где Варвара не так давно совершила свой рискованный бросок на территорию «фабрики смерти».

Над озером колдовал узкий месяц. Обильная роса холодила ноги. Беззвучно, как легкие тени, они добежали до Гром-Камня и сели на хвойный подстил у его подножия. Воскресший обнял ее, пробуя укрыть от ночного холода, но его руки и грудь были стылыми и твердыми, как гранит Громового камня.

– Твоя любовь и тяга ко мне не случайны, – шептал оборотень. – Они – память твоего прошлого. Эти озеро помнит битву человека и дракона, здесь были посеяны семена зла, здесь им суждено созреть и уйти в небытие, ибо время похоже на змея, вцепившегося в собственный хвост. Кто разомкнет это кольцо, обретет знание и силу

Давно, очень давно, на заре времен, мы были мудрыми и справедливыми хозяевами Земли. Но моя раса не смогла преодолеть цикличность, развернуть ее в спираль, мы не отвратили планетарного рока… и были вынуждены оставить план проявленного бытия…

Ваши геологи часто находят гигантские кладбища древних ящеров. Под ударами оледенения они сбивались в тесные стаи, пробуя согреть друг друга, как это делали теплокровные. Но мы были холодны, слишком холодны и медлительны. Спустя миллионы лет этому выучились некоторые виды змей, видишь, мы тоже способны учиться…

Сердце Варвары сжалось от сострадания и тревоги. Грустную судьбу слишком рассудочной и созерцательной расы может повторить безрассудное и детски беспечное человечество, самонадеянно возомнившее себя венцом всякого Творения.

Воскресший подул ей в глаза с внезапной нежностью, и Варвара положила голову на его плечо, закрыла глаза.

Она дышала ровно и безмятежно, и ее волосы рассыпались, как у русалки, спящей на дне прозрачного озера, в хороводе неясных теней и мягких касаний. Сухой голос Воскресшего шуршал, как песчаный ручеек в колбе старинных часов…

– Я поведу тебя забытыми тропами в давно потерянный мир. Он канул в небытие, минуя мифы, летописи и человечью память… Но ты увидишь его таким, как видели его твои далекие предки, и твоя кровь хранит это знание.

Я помогу тебе разбудить его…

Легенда о князе-драконе

Странник

Снега на равнине было немного, и Странник легко одолевал полтора дневных перехода. Когда он вышел в путь к далекой цели, на западе еще светило солнце, но и оно взошло в последний раз: едва поднявшись, спряталось за скалы, но в синем сумраке полярной ночи яснее заблистал далекий свет. Он знал от викингов, детей седых туманов, что это свет божественной Валхаллы, она зовет игрой полярных радуг и светится за много дней пути.

То было время молодого мира… Он тоже молод был, и жар его крови боролся с холодом и побеждал седую Хель, владычицу могил.


На третий день пути впереди показались скалы, выглаженные морскими ветрами. Не так давно на этом берегу шумела богатая пристань, у причала теснились ладьи и драккары, здесь варинги перегружали добычу, чинили корабли и поправляли оружие перед новым походом. Варингом мог стать всякий, кто любит оружие и золото больше мирных трудов. Дело это было опасное, немало охотников поживиться за чужой счет развелось на берегах морей и на речных путях.

Теперь северный край опустел, земля быстро забыла человека, а его следы смыло море. Те, кто остался, уже ни на что не надеялись, но, верные какой-то давней клятве, охраняли пограничные вежи Арконы.

В ложбине среди скал шевельнулся теплый огонек. Морозный ветер донес звучные удары молота, и потянуло сладким дымком. За оградой, сложенной из крупных, прочно и крепко подогнанных валунов, яростно залаяли псы. Они вырвались через распахнувшиеся ворота и окружили Странника. Это были полукровки – помесь полярного волка и рослых белых собак, привезенных издалека. С их дымящихся пастей на снег падала окровавленная слюна. Следом вышел хозяин, крепкий и плечистый, как все варинги, и даже в старости сохранивший горделивую осанку воина. Крепкое костистое лицо когда-то было красиво, а теперь рассечено продольным шрамом, и правая рука свисала плетью. Прикрикнув на собак, он без слов пропустил Странника за ограду.

Дом старого варинга походил на каменный замок, вот только деревянная крыша почернела и прохудилась, из провалов смотрели кости стропил. В горнице жарко пылал очаг, а на стенах висели оружие и шкуры, добытые еще в те времена, когда на побережье росли буковые и дубовые рощи и в них водились благородные олени и черные рыси.

– Я соскучился по гостям, – признался варинг. – Пристань давно опустела, изредка сюда еще заходят венеды, и я меняю кованое оружие на теплую одежду и хлеб.

Хозяин наполнил кубок теплым вином и протянул гостю:

– На-ка, хлебни это доброе вино из старых запасов!

– Я не пью драконьего снадобья, – тихо и твердо сказал Странник, – и тебе не советую…

– Можно подумать, что из нас двоих ты старше лет на триста, – невесело усмехнулся варинг. – Желание гостя – желание богов. Я могу натаять тебе снега, но здешний снег давно смешан с пеплом.

– Лучше перетерпеть, чем пить грязную воду, – заметил Странник.

– Ну да что спорить, не хочешь вина – поешь хоть хлеба: он еще теплый.

Странник поцеловал хлеб и откусил теплый ломоть.

– Отчего ты не уходишь с берега, чего ждешь? – спросил он после короткой трапезы. – Ты выдержал удар драконов, и тебе не в чем себя упрекнуть, но трехлетняя зима стала вечной, и твоя рука больше не держит меч…

– Бейся, где стоишь, – усмехнулся варинг, – разве тебя учили по-другому? Год за годом я жду, что придет более сильный, чем я, с двумя ногами и двумя руками. Может, останешься здесь охранять эту вежу?

– Нет, не останусь, – покачал головою Странник.

– Вот и все так говорят, а кому я оставлю пристань и кузню? Разве что дочке… Но будь она хоть трижды моя дочь, ей не удержать последнюю вежу…

– У тебя есть дочь? – покачал головой Странник, не то жалея старого варинга, не то удивляясь, что кто-то еще выжил среди обглоданных ветром и морозом валунов.

И верно: тот звон в кузне… Однорукому Варингу не совладать с клещами и молотом.

– Возьми ее с собою, Странник, может быть, там, куда ты идешь, она найдет лучшую долю.

– Женщина – обуза в пути, и бродяге с мечом лучше вовсе не иметь семьи, чтобы некому было плакать по нему по ночам.

– Такая, как Руяна, никому не станет обузой. Ее мать была славянкой из Новетуна. Я смеялся, когда свой Ильмень, этот ковшик пресной воды, она величала морем. Эти женщины сильны и упрямы, как необъезженные кобылицы, и из них выходят самые верные и горячие жены, но если сюда нагрянут Драконы, я сам отправлю ее в Валхаллу.

– Позови дочь, – попросил Странник, – лучше увидеть один раз, чем всю ночь слушать сказки.

Дочь варинга была высока ростом, красива и величава, как все вендские девы. Ее нежный румянец казался прозрачным, как волшебное яблоко Авалона, а глаза сияли, как летнее море, и даже темные прокопченные стены помолодели, едва она вошла. Девушка чуть склонила голову и бросила на пришельца быстрый взгляд.

– Руяна, распали-ка огонь в кузне, пусть этот бродяга узнает, на что годны мы, варинги.

Странник проводил Руяну до кузнецы.

– Как тебя зовут, Странник? – по дороге спросила девушка.

– По-разному: викинги зовут меня Свен-белоголовый, венеды-мореходы кличут Свенельдом, так на их языке называют белого лебедя, готы называют Сваном…

– А как звала тебя твоя мать?

– Светень…

Странник снял медный шлем с нащечниками и погладил себя по серебристо-белой, коротко остриженной голове.

– Ты и вправду Светень, – улыбнулась девушка.

Она надела кожаный фартук, прожженный во многих местах, и глухие рукавицы. Из груды рубленых заготовок она выбрала трехгранный кусок металла и положила в еще горячий горн. Ритмично ступая ногой на деревянный рычаг, она ободряюще улыбнулась Светеню. Сжатый горн выплеснул воздух, по углям пробежали резвые искры и высоко взметнулись жаркие всполохи. Заготовка быстро накалилась и ярко порозовела.

– Возьми молот, Светень! – весело приказала Руяна.

Чуть шатнувшись, он поднял тяжелую кувалду.

– Бей!

Сжимая двумя руками молот, он попробовал приноровиться к удару. Руяна ловко поворачивала заготовку, и Странник опускал молот туда, куда приказывал ее взгляд. Через распахнутые двери в кузню задувала метель. Трехгранный гребень, похожий на острогу, выпал из волос Руяны, и солнечные пряди заплясали на ветру. Каждый удар молота впивался в металл и отдавался музыкой. Угловатая заготовка стремительно меняла свою форму.

Тяжело ступая, в кузнецу вошел однорукий варинг.

– Раньше в этой кузне ковали мечи, – объяснил он, – но их острие оказалось бессильно против драконов. Чтобы победить их, нужна острога с тремя зубцами, ибо зло многоглаво и драконы умеют отращивать отрубленную голову.

Руяна закалила острогу в снежном сугробе и протянула отцу. Тот придирчиво осмотрел вилы и проверил остроту «перьев».

– Если закалить острогу в крови дракона, она станет непобедимым оружием. – Он перебросил острогу Страннику и добавил: – Передай ее князю Драгомилу в подарок от его последней вежи.

– Твоя дочь сама передаст подарок. Я обязательно вернусь и возьму ее с собою, как взял бы сестру, но не сейчас…

Варинг нашел на берегу уцелевшую лодку, пару весел и помог Страннику поставить квадратный парус из звериных шкур.

– Ты бывал там? – спросил Странник, глядя на ясный блеск у самого горизонта.

– Нет, но я всю жизнь шел туда, – ответил однорукий воин.

Аркона

Путь воина идет от вежи к веже, и Странник повидал уже немало богатых городов, кремлей-детинцев, могучих крепостей, морских оплотов. В числе других он помнил славный Волин, где родился на свет, мужал и рос. Он знал богатый Новгород и Псков, он охранял цветущую Венету, хозяйку на Янтарном берегу. Но ясный свет манил его на север, к подножью белокаменной Арконы.

В те времена златоглавая Аркона была красивейшей из вендских крепостей. Она вставала из морских волн величавыми уступами – башня на башне, чертог на чертоге – и справедливо считалась детищем великанов. Стены крепости были сложены из белого камня с проблесками кварца, долгой полярной ночью этот камень источал тепло и сияние, и казалось, что солнце в этом полярном городе никогда не заходит.

Берега вокруг Арконы и даже крепостные валы поросли вечнозелеными садами и рощами. Издалека город казался морской скалой, и лишь вблизи можно было рассмотреть загадочные барельефы, покрывавшие стены крепости и арки ее ворот. Мастера и ваятели думали о Вечности, когда выводили эти каменные цветы и улыбающихся зверей.

Столетия мира и благоденствия отразились улыбкой мудрости на челе Арконы. О красоте ее ходили легенды. В проемы окон были вставлены частицы янтаря – «солнечного камня», и даже в пасмурную погоду в храмах и теремах Вечного города светило солнце.

Среди чудес Арконы путешественники называли стеклянную башню-маяк, где сиял неугасимый огонь. Его свет поддерживал камень Яви, ныне сгинувший в морской пучине. Остров огибали теплые течения, и зимы здесь были мягкими и белыми от пушистого снега, и уже ранней весной остров покрывался пышной зеленью.

Все, что нужно для простой и счастливой жизни: хлеб, молоко и мед, ткани и тонкие украшения из солнечного камня, – в достатке добывали жители острова, поэтому в Арконе не было даже обычных денег. Огромная монета червонного золота была отлита из сбережений всех горожан и бесценной княжьей казны. Она принадлежала всем жителям острова, но была столь тяжела, что никто из богатырей Арконы не мог даже сдвинуть ее с места.


Залогом силы и процветания Оплота был древний завет: да ни пьет ни один из ступивших на него хмельного: ни меда стоялого, ни греческого ягодного вина, ни аравийской сикеры, ни пива – «пойла для рабов».

Особый указ был написан для купцов, привозящих на остров товары, и далеко обходили его межевые знаки торговцы, развозящие мехи, и любой кметь или витязь, падкий на брагу, уходил служить к другому князю. Но службой у Драгомила дорожили и принимали добровольный обет, а если кто не сдержал зарок и тайно упился, княжий приговор был суров – изменника уводили подальше от глаз людских и снимали голову с плеч, как гнилой плод.

Даже известные своим аппетитом варинги останавливали друг друга:

– Берегись, Гуднар, не то Валькирия унесет тебя в Хель.

И учили старцы Арконы, что винная ягода выросла из крови, пролитой змеем.

От северного истока проистекали вера и знания иных народов. Всевидящее солнечное око Световида парсы-огнепоклонники звали Виджат, а египтяне – Око Ра. На алтаре посреди храма Световида стоял сноп золотистых колосьев. Его почитали как дар богов, умножающий силу и крепость духа.

Другой святыней был белый конь Святовида. На заре времен конь вырвался из Коло – времен бессмертных богов – и прибежал к человеку, а потому рано или поздно ему суждено возвратится обратно в мир богов.

Третьей святыней был дух мужества и воинской чести, его воплощением была дружина Световида: тридцать три славных витязя, ближняя свита князя в походах. Это было сильное воинство, мощное духом и хорошо вооруженное, и один воин стоил сотни. Эти храбрецы ходили в битву в белых одеждах, без щитов и доспехов, и даже смерть встречали с улыбкой на устах.

Драгомил

То было время Молодого Мира, когда воители, князья и ярлы еще не ведали о лжи чернил. Они историю писали остриями своих мечей и ставили надежные печати – укрепы и угрюмые засеки по краю завоеванных земель.

Князь Драгомил был последним из рода северных Меровеев, Князей, Рожденных Морем.[1] Многие из них носили славянские имена, таков был и Драгомил – князь венедов, властелин Арконы. Князья этого рода владели обширными янтарными приисками на побережье Варяжского моря и серебряными рудниками в глубине материка, поэтому их города славились разнообразными ремеслами и богатели без лукавства и грабежа.


Уже не молод был Светлый Князь Драгомил и многие годы вдов. Первая жена его умерла, не оставив ему детей. Долго ждал князь, пока утихнет печаль, уже и седина легла на виски, но не убавилось могучей стати. Строг был Драгомил, а временами даже жесток, за всем следил самолично и на службу воинов принимал сам.

Каждый год в начале зимы набирал он пополнение войску, и на его подворье было тесно от славных витязей. В тот год в Аркону пришел один-единственный воин, но князь не изменил воинскому правилу.

– Что умеешь? – спросил он у витязя, и тот немедля выказал свое мастерство в стрельбе из лука и во владении коротким мечом, который у греков и варягов звался русским.

Но грозно нахмурил густые брови князь: не сумел Светень удивить его ни броском булавы и ни стремительным полетом копья-сулицы.

– Что можешь ты, чего не могут другие? – спросил князь Драгомил.

– Могу добыть лебедь белую, не битую, не кровавленную, – тихо ответил витязь.

И дрогнуло сердце старого князя, как весною при зычном лебяжьем крике.

– Добро же, добудь! – молвил он и кивнул седой головой.

Люди того времени говорили куда меньше нашего, даром слов не тратили, оттого доныне полна их речь силы неизреченной и загадок для нашего разума. В тот же день отплыл витязь на далекий берег, скованный морозом. Минула седмица, месяц прошел быстро, как дыхание запаленного коня. Из-под серых туч упали и закружились перья лебяжьи, и вместе с первым снегом вернулся витязь и под плащом из рысьего меха привез в Аркону юную девицу. Веяло от нее чистотой и непорочностью первого снега и ароматом вешних цветов.

Она была одета точно так, как подобает девице высокого рода: в голубой плащ с застежкою у горла, расшитый вдоль каймы золотом и украшенный самоцветными каменьями, на руках ее были варежки из белого меха, сшитые мехом внутрь, а на ногах такие же сапожки. В распущенных волосах блестел кованый гребень, а в руке она держала маленькую трехгранную острогу.

При виде старого князя дрогнули ее ресницы, и в эту минуту увидел Драгомил, как ее сердце радугой лучится сквозь плоть.

– Должно быть, ты дитя земли и звездного неба? – спросил удивленный князь. – Как тебя зовут?

– Мой род земной, а зовут меня Руяна, – отвечала девушка.

Виду не подал князь, что очарован, позвал он гридней и велел отвести ее в гостевые палаты и в тот же вечер созвал пир в ее честь.

Немало яств перемололи воины Драгомила своими крепкими челюстями и немало пропели здравиц над котлом серебряным с родниковой водой. В те времена живая вода звалась «пево», а после пивом стали звать воду мертвую.

– Обещалась ли ты кому-нибудь? – спросил князь, когда стихли дружинные песни и они остались одни.

Покачала головой девица. В покоях князя жило звонкое эхо, и князю казалось, что его давно остывшее сердце стучит слишком громко.

– Любишь ли ты какого витязя? Если любишь, отпущу тебя восвояси и дам даров богатых, – пообещал князь.

И вновь качнула косами Руяна, глядя в суровые глаза князя и слушая иной, беззвучный голос:

«Древо жизни моей уходит корнями в голубую землю небес, его ствол – путь, предначертанный роком, его ветви – пройденные дороги. Его пурпурные листья и горькие плоды – земные уроки. На этом дереве нет поющих птиц и теплого гнезда, но у его корней свернулся побежденный змей, там же навечно укреплен щит – символ воинской чести.

Едва увидев тебя, я загорелся радостью и прежде неизведанным счастьем. Прежде я любил море, его глубины и морские ветры, любил ступать на берег, чтобы обнять мать и сестер, любил играть на гуслях, но теперь все эти земные радости исчезли. Если ответишь мне любовью, не будет под этим небом вернее друга и нежнее мужа…»

– Не посылай меня обратно, – тихо попросила Руяна и протянула ему кованую острогу, как залог будущей помолвки.

Возликовал князь – и словно три десятка лет сбросил, заходил по палатам ловким барсом, закружил хищным молодым волком. Великую требу воздал он богам за Руяну, за ее красу и чистоту, за несравненное счастье близкой свадьбы. Но раз и другой и третий не приняли боги его даров. Едва клали в огненную краду хлеб бессмертия, стремительно гас костер. И все видели, что недобрый это знак, но причины даже в мыслях назвать не осмеливались.


На свадьбе попросила Руяна позвать того, кто привез ее в крепость. Она поднесла Светеню кубок живой воды с алой жемчужиной на дне. Отпив из кубка, витязь коснулся губами плеча княгини, с этой минуты ее сват становился ее побратимом, как о том говорил давний обычай.

Жена Севера

Всему, что есть в природе, созвучно сердце человеческое. Есть в нем ответ и на ясный свет солнца и на черную ночь, ступающую мягкой походкой рыси по всему северному поморью.

Что на небе, то и на земле, полгода полярный мир пребывает в сиянии незакатного летнего солнца, а после на долгие полгода погружается в зимние сумерки, и раз в полгода менялись жрецы у трона Драгомила. Мир света и тьмы, добра и зла пребывал в равновесии, и многие были уверены, что мир устоит на спине Змея.

С тех пор, как ушел в поход Светлый князь, княгиня Руяна почти не покидала стеклянного маяка, она подолгу стояла на верхней площадке, закутанная в белый плащ из тонкой пряжи с серебряной вышивкой.

Из страны Хель наползали седые туманы. Растаял в зимнем сумраке терский берег, и погрузилась во тьму излучина Колы, прозванная Лукоморьем, и даже белый сокол Рарог больше не кружил в поднебесье.

Печально и холодно было на душе у княгини. Неужели стало слепнуть ее вещее сердце или оборвалась златая нить, связывающая ее с Драгомилом? А может быть, ее любовь сделала ее обычной земной женщиной? Нет! Княгиня тряхнула тяжелыми косами: любовь заставляет прозревать даже слепых, дело в другом…

Еще вчера Белый жрец Финист говорил ей о том, что происходит за тысячи дней пути, на другом краю земли. Крепкая связь с древними богами давала ему орлиное зрение, и боги помогали ему узнать незнаемое и узреть невидимое.


Княгиня очнулась от вкрадчивого звука шагов, рядом с нею на маяке появился Черный жрец. Руяна смутилась, в своей тоске по князю она забыла, что в эту ночь сменилась власть на острове.

– С чем ты пришел, Серпень? Что знаешь ты о светлом князе? – поспешно спросила Руяна.

– Я пришел напомнить тебе, княгиня, что уже настал месяц Стрелы. В море играют киты, на берегах ласкаются тюлени, – вкрадчиво продолжил Серпень. – В былое время в месяц Стрелы играли свадьбы в Арконе, и была она символом неукротимого желания.

Серпень протянул ей золоченую стрелу в совином оперенье.

– Зачем твои речи, Серпень, когда нет со мною светлого князя? – гневно спросила княгиня.

– Если хочешь, я помогу тебе увидеть его сегодня же ночью! – нашептал Серпень.

Княгиня, закутанная в белый плащ, казалась беззащитной и одинокой, и драконья кровь шепнула Черному жрецу, что самая красивая женщина из живущих под северным небом не доживет до солнечного восхода.

Никто не ведал, что был Серпень посланцем Змея. У Черного жреца не было связи со светлыми Богами, и свое место у полярного трона он занял благодаря иному знанию, но это была правда тьмы.

Озябшая Руяна спустилась с маяка и ушла в свои покои. В них было тепло даже в самую лютую стужу. Волшебники прежних времен разбудили спящие под землей горячие источники, их бурливые воды поднимались близко к поверхности и согревали остров Бессмертных, поэтому его благодатная земля никогда не покрывалась льдом. В крытых галереях, в ласковом паре горячих родников при свете «живых кристаллов» круглый год плодоносили зимние сады.


Детский крик вывел Руяну из задумчивости. Веселые и красивые дети Арконы, мирно игравшие в ее палатах, успели перессориться и уже готовились помериться силенками. Она торопливо образумила их и попросила старшего мальчика прислать к ней Серпеня.

Черный жрец поспешил явиться на зов и склонился перед нею в нарочитом смирении.

– Скажи мне, Серпень, что знаешь ты о князе? Не ранен ли он?

– Князь здоров и полон любви, но ум его занимает предстоящая битва, – ответил Серпень и продолжил вкрадчиво: – Решайся, княгиня, скажи «да», и ты сегодня же увидишь князя.

– Это возможно? – вспыхнула Руяна, так страстно и порывисто, что Серпень невольно удивился. Он-то был уверен, что женщины Севера не способны гореть. Ведь плотская любовь и животная открытость – удел низших рас.

– Ты сегодня же увидишь его, княгиня, – пообещал Серпень.

Расставшись с княгиней, Черный жрец поспешил в тайный чертог под городской стеной, где хранил инструменты своего ремесла и книги с обложками из человечьей кожи, написанные на древнем языке, где буквы были похожи на танцующих змей. В одной из них скрывался секрет приготовления напитка, дающего лживые силы человеческой душе.

Черный жрец истолок в ступке винный кристалл и высыпал розовую, слабо поблескивающую пыль в котел, где кипела вода. Напиток ярко порозовел и загустел. В чашу для княгини он добавил высушенные глаза змеи, толченные с аравийским ладаном. Они меняли зрение, и человек видел сладкий мираж, желанный морок.

– Горе тебе, Царь Севера, разбивший ударом молота священную скрижаль, сплавленную из семи драгоценных металлов! Горе тебе, уязвивший копьем древнего Дракона! – прошептал он над чашей и добавил: – Будь благословен и ты, Змей, ибо ты расправляешь кольца свои!


Серпень застал княгиню отходящей ко сну.

Верная служанка уже расплела ее косы и в последний раз провела гребнем по волосам.

– Распали-ка пожарче огонь, – приказал Серпень, – и оставь нас одних.

Едва девушка вышла, Серпень почтительно склонился перед княгиней и протянул чашу, наполненную теплым искрящимся вином. На миг в глазах Руяны мелькнули страх и недоверие, но в своей любви и тоске она уже давно перешла грань, дозволенную женщине высокого рода.

– Пей! – приказал Серпень, когда она все же попробовала оттолкнуть его руку. – Пей скорее! Князь тоже жаждет свиданья, – смел он последние сомнения и поднес к ее устам дымящуюся чашу.

Княгиня через силу сделала глоток. Ее румяные губы поблекли, точно покрылись пеплом, ясные глаза заволокло туманом, и больше не различала она земных путей и призрачных стезей царства мертвых.

– Уходи, оставь меня одну, – простонала княгиня.

Коснувшись губами ее атласной ладони, Серпень поспешил на маяк. Кристалл увеличивал свет лампады, но тот, кого он призывал, не нуждался в земном огне.

Едва затихли его шаги, княгиня распахнула окно и подставила лицо и грудь ночному ветру, но ледяной вихрь с крупинками льда не принес облегчения. Внезапно погасла единственная свеча рядом с ее ложем, и, отброшенная ударом урагана, она упала на постель. В распахнутое окно ворвался дымный вихрь, он быстро уплотнился и превратился в изумрудного змея. Но княгиня не видела подмены, перед нею стоял ее возлюбленный муж, князь Драгомил, в сияющих доспехах.

В ту ночь стражники, охранявшие башню, видели в княжьих покоях призрачное зеленоватое пламя и слышали сладкие стоны и звериный рык. Только когда зашла за море луна, упала пелена с глаз княгини, и очнулась она в объятиях спящего Змея. Он так и не снял кожаного ременного доспеха, точно только что покинул битву. Княгиня медленно сошла с ложа, сняла со стены маленькую острогу, свой подарок князю, и положила ее в очаг, на тлеющие угли. Перья остроги быстро раскалились.

– Открой глаза и прими смерть! – приказала княгиня и занесла над ним пылающую острогу. Чудовище зашевелилось, пробуя дотянуться до меча, но Руяна нанесла ему удар, сокрушающий кости. Зашипела драконья кровь, черная и вязкая, как смола, но раненый Дракон сумел расправить крылья и покинул башню, унося в своем теле заговоренное оружие. С той ночи княгиня затворилась в своих чертогах, и только верная служанка безотлучно была при ней.


Все кончается, и плохое, и хорошее. Кончилась долгая северная ночь, и все ближе был час, когда Серпень должен был вернуть посох и тиару Белому старцу. Каждый год на рассвете дозор из семи витязей будил спящего Финиста, но в тот год Черный жрец так и не передал посох Белому. Каждый день Серпень добавлял несколько капель снадобья в серебряный котел с питьем и вскоре опоил дружину, оставшуюся надзирать за крепостью и охранять ее жителей.

– Душа Солнца – в зерне, душа зерна – в вине… – шептал Серпень, и едва кто-нибудь трезвел, он самолично подливал еще.

Так обманом был вынут братский дух Арконы, и ее защитники привыкли искать потерянную силу на дне чарки. В оплот священной чистоты и воинской доблести пришло безумие. Хмельные дружинники шатались по улицам, размахивая мечами, и горланили хвастливые песни. Не отставали и горожане. Большую монету разбили на осколки и растащили по закоулкам, и место прежних святынь занял хмель.

День за днем пировали дружинники, и слышать не хотели о том, что уже возвратился израненный в битвах князь и что звук его серебряных горнов слышен у городских ворот.

Долго ждал Драгомил у ворот Вечного города и, потеряв терпение, повелел снести их с петель. Белый от гнева, прошел он по городу сквозь глумливые улыбки и хвастливые песни. Всего на полгода оставил он Аркону, свою прекрасную Валхаллу, осиянную светом любви и райской чистоты, а вернувшись, нашел мрачное царство Хель, похожее на болотную трясину. Говорят, что тот, кто случайно коснулся Драгомила или края его плаща, пал, пораженный молнией, так силен был его гнев. Другие тотчас же обратились в свиней, и доныне эти животные до странности похожи на людей.

В сильной тревоге светлый князь ворвался в покои княгини. Здесь царила вечная ночь, и проемы окон были занавешены драгоценными тканями из княжьих трофеев. Драгомил сорвал завесы и впустил в окна ясный солнечный свет. Княгиня лежала на смятом ложе, и ее живот возвышался под накидками и покрывалами, как чудовищная гора. Потухший взгляд Руяны остановился на муже.

– Прости, – прошептала она.

Глухо застонал Драгомил и прикрыл глаза ладонями. В эту минуту проклял он дневной свет, дарующий зрение, и из-под пальцев его потекла кровь.


Тем временем верные князю воины ворвались в чертоги Белого старца и застали его недвижно парящим в воздухе. Его седые волосы и борода сияли вокруг головы, как солнечная корона. Словно в грозу, по седым прядям бежали тонкие искры. На долгие полгода старец уходил духом в иные обители, и лишь звоном мечей о мечи разбудили его.

Узнав об измене, неистовый Драгомил приказал перебить всех пьяных и хмельных, а тела их бросить в море.

Белый старец попробовал остановить его руку:

– О мой князь, Первый после Бога! Ты ищешь виноватого в бесчестии города, и твои воины готовы истребить всякого, на кого укажешь ты? Но загляни в себя. Не там ли сидит еще худший дракон – безрассудный гнев?

Он говорил так безо всякой живой надежды, заранее зная, что самое страшное уже нельзя исправить.

– Милосердие к врагам погубило многие царства. Кровью и огнем я очищу мой город от предателей, – отвечал Драгомил.

В ответ на жестокую расправу в городе начались мятежи, привыкшие к хмелю горожане не желали отказываться от ежедневного праздника, и лишь новой волной жестокости Драгомил сумел притушить восстание, и крепость затаилась в мстительном ожидании, кляня князя-губителя. Но еще худшее горе и позор ждали князя впереди. День ото дня росло чрево княгини и зрел под сердцем страшный плод.


В день Сварога, при ясном свете высокого, незаходящего солнца, князь созвал на маяке совет из двенадцати верных витязей.

Все они плечом к плечу бились с драконами и были как братья.

Твердое лицо Драгомила казалось вырезанным из черного дуба, его длинные седые волосы раздувал морской ветер, и дрогнули воины, когда он заговорил:

– Братья, сегодня я сжег мое сердце, и пепел развеял над северным морем. Пока я воевал, мой дом постигло бесчестие, но я люблю княгиню, и по закону Световидову, пока жива она, не будет у меня другой жены. Как скажете, так и сделаю.

– Прежде женщины не зачинали от змеев, – сказал Финист. – Это признак скорого конца Арконы. Это дитя, единожды родившись, будет бессмертным Драконом в теле человека. Лучше убить его, едва он выйдет на свет.

– Женщина, однажды побывавшая с драконом, будет рождать драконов, – сказал воевода Лют, – если останешься с ней, на тебе прервется род Меровеев, великих князей-волшебников.

– Ты в ответе за жену. Сохрани ей жизнь, – сказал Светень, когда настала его очередь говорить.

Он не был столь родовит, как иные витязи, но ему князь доверял больше других.

– Я послушаюсь твоего совета, – сказал Драгомил.

– Ты выбрал путь ложного милосердия, – напомнили ему.

– Для меня – это самый тяжелый путь, а значит, пойду по нему! – ответил князь.


Утром горизонт покрыли черные лохматые паруса. Тысячи драккаров устремились к стенам Арконы. Зубастые пасти украшали их форштевни, и в каждом сидело до сорока гребцов. Звериное и человечье причудливо смешалось в их обличье. Косматые орды жаждали заполучить несметные сокровища и бьющий из-под земли источник вина, о котором пели им певцы. Они поспешно возвели стенобитные орудия, соорудили метательные машины и забросали крепость пылающими снарядами.

Еще полгода назад князь мог разметать вражеский флот силою заклятий. Он умел ковать кольчуги из воздуха и возводить крепости в небесах, но ослабел его дух, и лишь ценой большой крови удалось ему отбить натиск.

Северный оплот, обескровленный в долгих войнах и внутренних распрях, ждала горькая участь осадного города. День за днем за стенами из белого камня роилась червоточина. Многие воины и знатные дружинники жаждали отомстить за казненных во хмелю сыновей и братьев.

Предательство страшится светлого лица; отравленная стрела прилетела изнутри крепости и пронзила спину Драгомила. Так прервался сей дивный род, и траурно поникли стяги Арконы.

День за днем продолжалась осада, отчаянно бились дружинники Драгомила с несметными полчищами, но в Арконе все еще оставались великие святыни, были и люди, готовые их спасти.

Сила обретается в настоящем, если в прошлом были посеяны семена этой силы, и волхвы Арконы, собравшись в круг, заключили всю силу хлеба бессмертия в одном единственном колосе.

Душа солнца в колосе, душа колоса в зерне, душа зерна в хлебе!

В тот же день Божий конь был отпущен на волю. Он уходил из крепости поверх морских волн, и стрелы и копья, брошенные с берега, не причиняли ему вреда.

После падения Арконы ее воинский дух остался в сердце ее последнего воина Светеня, и Финист наделил это сердце несокрушимой силой.

Под прикрытием густого тумана последний воин Святовида покинул Аркону в ладье под белым холстинным парусом, с ним уходили его яростный меч и зашитый в ладанку колос жизни.

В крепости, захваченной врагом, под звон мечей княгиня Руяна родила дитя и испустила дух, ни разу не взглянув на сына. Серпень вынес младенца на площадь, и хмельные от крови толпы присягнули потомству Дракона. Вскормленный молоком семи кормилиц, он рос быстрее, чем обычные дети. Прошло немного лет, и жестокий, непобедимый враг ринулся по следам Странника, это был Князь-Дракон.

Посреди первозданных дремучих лесов, у гранитного камня-скалы он настиг Светеня. Молод и яр был Князь-Дракон, и в битве той надвое разрубил камень. Храбро бился последний воин, но силы его таяли с каждым ударом.

Взмахом меча разрубил Князь-Дракон грудь витязя, и выкатилось богатырское сердце и упало в травы. Под тяжестью его расступилась земля, и забил на том месте родник, а после разлилось озеро с именем Светень.

Раз в году в месяце июне, в самую короткую ночь, глубины озера начинают играть отблесками живого пламени – это просыпается сердце Светеня…


Зерна колоса Жизни далеко разнес по свету северный ветер…

– В каждом зерне я оживаю, я дух Жизни, я не умираю, – шептались с ветром спелые колосья.

И научились люди варить из хлебного зерна горькую брагу, и пили ее, думая что нашли путь в Сваргу. Так искали русичи великое в малом, позабыв завет последнего оплота.


Варвара очнулась на рассвете, ее голова с рассыпавшимися волосами все еще лежала на плече Воскресшего.

– Теперь ты знаешь, кто я… – дрогнув голосом, сказал Воскресший. – Поэтому, если хочешь выжить, беги! Беги прямо сейчас, я помогу тебе!

– Бежать? – почти испугалась Варвара. – Ты предлагаешь бежать? Нет, уже поздно…

– Не говори глупостей! Спасайся!

– А что будет с людьми, со всей моей группой? Я собрала их вместе, выманила их согласие на участие в эксперименте…

– Забудь о них, – приказал Воскресший. – Они вдвойне мертвецы! Первый раз, когда хотели покончить с собой. Второй, когда согласились на наши посулы. Беги, дурочка! Такого шанса больше не будет!

– Я остаюсь, – глотая слезы, прошептала Варвара.

– Ты помнишь песнь о Нибелунгах? – внезапно спросил Воскресший. – То место, где Зигфрид купается в крови поверженного дракона, чтобы стать абсолютно неуязвимым?

– Да, кажется, помню… Он забыл о маленьком березовом листке, прилипшем к его лопатке.

– Ты тоже хочешь искупаться в «крови дракона» – любимого дракона? Ничего не выйдет, ты слишком слаба, и с этой минуты я твой враг.

– Я знаю, ты честный и прямой враг, – сквозь судорогу улыбнулась Варвара. – Ты не выдашь меня своей своре.

Обратно шли молча, так же молча нырнули в терминал позади бетонной стены.

– Помни о листке… – на прощание шепнул Воскресший и скрылся за герметичной дверью-люком.

Вечеря драконов

Утром Варвару вызвал Гвиадов, чтобы дать ей заключительные инструкции перед началом операции. Он подтвердил, что все найденные ею люди дали письменное согласие на участие в эксперименте. Драконы оказались настоящими законниками, они действовали только в рамках инструкций и целого свода различных установлений и правил. Благодаря этому умению жить по букве они считали себя абсолютно непогрешимыми.

В темном душном зале, задрапированным черным бархатом, вспыхнул лазерный экран. Первой в «черном списке» оказалась немолодая женщина с трагически-напряженным лицом: Лидия Петровна Родина.

– Из досье, – негромко зачитала Варвара. – Мысли о суициде приходят регулярно. Причина депрессии – исчезновение сына, которого она считает погибшим.

– Что с сыном?

– Ушел из дому и бесследно пропал, – пожала плечами Варвара.

Лидия Петровна на экране потерянно повторяла:

– Никогда, никогда себе не прощу…

– Но ведь вы не виноваты, – мягко возразил голос за кадром.

– Виновата! – почти крикнула женщина. – Славику тогда четыре года было, когда я снова забеременела. Жили мы с мужем хорошо, ну, думаю, от добра добра не ищут, зачем еще рожать, только уродоваться, избавилась тогда от ребеночка… Если б знать… Сейчас бы у меня бы хоть кровинка осталась…

– Все понятно, – оборвал ее исповедь Гвиадов, – суицидальный синдром на почве вины. Дальше!

– Этого персонажа я назвала капитан Копейкин, – продолжила Варвара. – Кадровый офицер, воевал контрактником в Чечне. Ему не заплатили боевые за полгода, жена собрала вещи и покинула нищего вояку, тогда он поставил ультиматум – или тыловики выплачивают все не только ему, но и его боевым товарищам, или он покончит с собою. Пилаты из финчасти с радостью умыли руки, а бедняге Копейкину не осталось ничего другого, как пустить себе пулю в висок. Прощаясь с жизнью, он глотнул для храбрости водочки и промахнулся.

– Я не за себя кишки рвал, а за весь батальон, думал: поддержат. А они уже, короче, пристроились: кто в киллеры, кто в охрану…

Худощавое лицо Копейкина нервно подергивалось, под бровью дрожал тик. Чтобы усилить ощущение напряжения, камера сфокусировалась на его натруженных руках со вздутыми жилами.

– Следующий, – кивнул Гвиадов.

На экране возник хорошо знакомый типаж: преуспевающий бизнесмен в пестрой рубашке с пальмами. Как и положено преуспевающему, он стоял на палубе белоснежной яхты.

– Каким докучным, тусклым и ничтожным кажется все на свете! – сетовал бизнесмен. – Вот у меня доходов – миллионы, а иногда так и тянет застрелиться от нужды. Нет, сначала, конечно, радовало, влекло. – Он затравленно оглядел синее средиземноморское небо и пеструю мозаику крыш. – Да, быстро приелось: вся пища, как земля… Между женщинами вообще нет разницы… Хотел пойти в политику, да куда там… Человеческая ржавчина….

– Танатофилия, – заметил Гвиадов, – влечение к смерти, одетое в блестящий интеллектуальный камуфляж. Радикальный вариант анестезии – вместе с болью уничтожить источник жизни. Как вы назвали его?

– Толстяк…

– Продолжаем. Кто еще?

– Я назвала ее Бедная Лиза.

Варвара щелкнула компьютерной мышкой, на этот раз в кадре оказалась юная девушка. У нее были чуть раскосые глаза Натали Гончаровой, портретное сходство увеличивали блестящие каштановые локоны по бокам лица и розовое платье с кружевными оборками. Съемка, должно быть, была сделана перед выпускным балом. В руках девушка держала большого розового медведя.

– Ну что там с ней? – нетерпеливо спросил Гвиадов.

– Девочка возвращалась с собеседования. Было еще не поздно, какие-то приезжие подонки затащили ее в подвал. Ей все же удалось закричать, кто-то вызвал милицию, но слишком поздно. Изнасилованная девушка осталась жива, но после попыталась покончить с собой. Это интервью взято уже в больничной палате.

– Я думала, что жизнь состоит из розовых и мягких Винни-Пухов, – тихо говорила девушка. – Потом все обрушилось, и стало черным-черно, так что смерть показалась светом…

– Обычная история, дальше! – поторопил Гвиадов.

После Лизы кресло самоубийцы занял молодой наркоман, к тому же больной СПИДом. Скользнув по безрадостной натуре, камера остановилась на его пустых, запавших венах.

– Зачем жить? Мне абсолютно все равно, съем ли я две-три тысячи ваших больничных котлет или не съем, – заявил зеленовато-бледный юноша в черной футболке с мрачной символикой. – Бросился из окна, потому что ломало. – Он говорил нарочито медленно, с провисающими паузами, но вопросы, заданные в начале беседы, помнил хорошо. – Когда ломает – болит каждая клетка тела, и голова вот-вот лопнет, как граната. Вы знаете, что такое ломка? Тогда как вы можете меня лечить? Что такое алкоголь? Да, обычный наркотик… Наркотики снимают боль существования… Когда начинается приход, ты словно висишь над адом, а внизу всякие твари шевелятся, но ты для них Бог. Только с каждым уколом веревка все длиннее, а твари все ближе…

– А вы знаете, как христианская церковь относится к самоубийцам? – прорезался голос ведущего.

– Да мне Сатана ближе! Кто здесь раб, там тоже раб, я хочу быть хозяином своей жизни и своей смерти! Хотя у меня здесь ничего уже не будет, и там тоже не будет…

Последней в списке была юная красавица модель, известная всей стране по репортажам желтой прессы. Нанятый киллер плеснул ей в лицо соляной кислотой и сжег глаза. Правый глаз врачам удалось спасти, и девушка жила надеждой хотя бы частично восстановить другой глаз и контуры лица. Ее уговорили участвовать в программе, пообещав крупную сумму на операцию, и она поначалу согласилась, но в последний день перед началом эксперимента категорически отказалась. Экран погас.

– Кто следующий? – поторопил Варвару Гвиадов.

– Последняя кандидатка внезапно отказалась, и я просто не успела провести необходимую работу, – оправдывалась Варвара, втайне радуясь, что хотя бы одна живая душа нашла в себе силы и разум отказаться от драконьих посулов.

– Число участников эксперимента – это константа, оно не может меняться, – напомнил Гвиадов. – Хотя чего лучше? Ее место займете вы, и не надо голову ломать! А чтобы у группы возникло полное доверие к вам, мы превратим вас в уродину, временно, разумеется.

– Сделаете мне грим, а может быть, наденете латексную маску?

– Обойдемся без маски. Мы запишем информацию об уродстве в ваше энергоинформационное поле, ведь люди видят вовсе не то, что есть на самом деле. Ваши спутники будут воспринимать ваше лицо как изуродованное, безносое, лишенное кожи, с одним слезящимся глазом. Вам даже придется прятать лицо под платком или повязкой вроде хирургической маски, чтобы не травмировать ваших новых друзей. Я ведь тоже выгляжу несколько иначе, чем вам представляется, – доверительно признался Гвиадов.

– А что, если участники просто разбегутся?

– Им некуда бежать, – успокоил ее Гвиадов. – И не вздумайте бунтовать! Для ваших подопечных есть только один выход – уход в развоплощение, добровольный или не совсем добровольный. А вы еще нужны нам!


Начало операции было намечено на утро, и Варвара вернулась в свой модуль. С этой минуты она начинала свой одинокий предсмертный танец, опасный, угловатый и пластичный, как легендарная «Черная Рысь», от которой у врагов отнимались конечности.

Час дракона

«…И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей. Он взял Дракона, Змия древнего, который есть Диавол и Сатана. И сковал его на тысячу лет и низверг его в бездну, и заключил его, и положил над ним печать…»

Чтение редких книг и старинных переводов было любимым занятием владыки Вениамина в перерывах между службами в монастыре и поездками по епархии. Темный язык этих книг особенно нравился ему, как свидетельство недосягаемой глубины и святости. Но в тот раз древний фолиант так и не раскрыл своих тайн.

В дверь его кабинета постучали робко и деликатно, и юноша-секретарь доложил, что некий священник из отдаленного прихода настаивает на срочной встрече, хотя что срочного может стрястись в губернском захолустье, в дремотной тишине лесов и комарином гудении болот?

Настоятель чертухинского прихода отец Арсений ожидал владыку в тихой прохладной горнице, где иконы были украшены узорными полотенцами, а на окошках цвели терпкие герани и даже вместо занавесок были вывешены вышитые рушники – милая сердцу провинциальная старина. Батюшка был молодой, из московских «горящих» интеллигентов, вот только приход ему попался «едва теплый», сильно пьющий и в силу этого изрядно обнищавший. Епархиальному начальству были хорошо известны его подвижническое стояние в вере и попытки отрезвить местное население.

Подойдя под благословение, отец Арсений не стал ждать встречного вопроса и заговорил сам, горячо блестя темными глазами:

– Владыка, я сегодня видел бесов!

– Чтобы бесов или ангелов увидеть, еще сподобиться нужно, – рассудительно заметил владыка Вениамин.

Сам он постоянно видел бесов в людском обличье, и их привычный вид давно уже не пугал и не будоражил.

– Не кипятись, батюшка! Лучше припомни, ты давно обедню-то служил? – Этим своевременным вопросом владыка аккуратно умерил пыл отца Арсения, точно прикрутил газовую горелку.

– Нынче утром, а что? – опешил отец Арсений.

Владыка промолчал, полагая, что все и так ясно. По церковному уставу, священник обязан выпивать остатки причастия, а если причастников было мало, то и остатки, соответственно, бывали велики. В последнее время даже в лучшие церковные кагоры добавляли столь агрессивные вещества, что явление зеленых человечков или хвостатых «недругов» заметно участились.

Конечно, их встречали и раньше. Бесов много раз видели святые отцы и хорошенько их рассмотрели. Главный отличительный признак беса – хвост и копыта, а то и птичьи лапы… Рожки могут быть малозаметны, крылья бывают велики, но могут и вовсе отсутствовать. Но для обычного, плотского человека эти мрачные сущности незримы.

– Молись, пастырь Божий, и служи почаще – что-то мне твой график не нравится: и обедни не каждый день, и всенощных маловато.

– Так ведь приход-то вымирающий, – пролепетал священник.

– Самое время поднять рождаемость!

– Да мы с супругой уже подняли – четвертого ждем!

– А ты среди прихожан пропагандируй.

– Для начала отрезвить людей надо, – в отчаянии воскликнул батюшка. – А то они дебилов нарожают!

– На том и порешим, – попытался завершить короткую аудиенцию владыка, поглядывая на отложенную книгу с шелковой закладкой.

За воротами дачной резиденции резко и хрипло завопил клаксон. Сигнал повторился еще и еще раз.

– Что это? – недовольно спросил владыка.

– Простите, владыка, я сразу не сказал. Молитвами святых отцов мне удалось поймать одного «ворога». Сейчас он там. – Батюшка кивнул на ворота резиденции.

– Ну-ка, ну-ка… Беса поймал, говоришь? Вот с этого и надо было начинать…


А случилось вот что…

Двумя часами ранее отец Арсений вернулся домой с вечерней службы. Прихожан, как всегда, было мало. Две-три активистки из «партии белых платочков», как ласково называл их батюшка, вот и весь улов… Дома ждала его молодая матушка Таисия, она была снова беременна и измучена токсикозом, но держалась с надлежащим смирением. Дети уже поужинали, и матушка собрала на стол то немногое, что осталось в доме. Усмиряя дракона животного естества, батюшка с недавних пор старался есть как можно меньше, и это давало некоторый экономический эффект, но в этот раз батюшка не успел даже прикоснуться к пище.

– Что это? Вроде стучат, – встревожилась матушка, инстинктивно прикрывая живот прозрачной белой ладонью. Этот жест острожного чуткого материнства всегда трогал и умилял отца Арсения, но сейчас он с невольной досадой оглянулся на окно.

В стекло царапалась иссохшая старушечья рука.

– Батюшка, отец родной! – донеслось с улицы, и отец Арсений по голосу узнал свою усердную прихожанку бабку Саню.

– Хозяин кончается, соборовать бы нужно! – причитала Саня.

Муж рабы Божьей Александры, крепко пьющий скотник Самойла, уже полгода не вставал с постели. У Самойлы была белая горячка в последней стадии, от него давно отказались врачи, и только приходский батюшка заглядывал изредка.

Отец Арсений подхватил свой почти докторский чемоданчик. Внутри его саквояжа лежали небольшое плоское распятие, кадильница, псалтырь, икона и даже желтоватый, слежавшийся саван.

Самойлу давно уже перенесли из избы в дощатую пристройку, когда-то служившую душевой. Батюшка приоткрыл хлипкую дверцу и невольно шатнулся от смрада. Соломенный тюфяк под умирающим был разорван, и гнилая начинка покрывала пол истлевшим червивым ворохом.

Батюшка смиренно набросил крючок на дверь, чтобы никто не помешал таинству. В щели душевой пробивалось немного вечернего света, и видимость была сносной. Едва батюшка вошел, Самойла пуще заметался по дощатой лежанке. Выкатив глаза, он силился что-то сказать или крикнуть, его иссохшая грудь дышала со скрипом, огромная ручища в тюремных наколках царапала горло.

Внезапно глаза отца Арсения защипало, и в пристройке словно убыло света. Перед глазами батюшки колыхалось горчичное облако, и тут он увидел их! Их облик был очень точно воспроизведен на древних иконах, где когтистые, прямоходящие ящерицы язвят вилами и энергично жарят грешников в котлах с кипящей смолой. Не дожидаясь смерти раба Божьего Самойлы, бесенята пожирали его заживо. Украшенная цепями и иконами грудь умирающего поднималась и опадала с болезненным стоном, и так же покачивались присосавшиеся к ней вампиры. Одни наперебой выхватывали куски, другие кружились, едва касаясь Самойлы чешуйчатыми хвостами. Не обращая внимания на гнусные жесты и выкрики бесов, батюшка начал соборование.

Нежить забеспокоилась. Ей были невыносимы запах священного масла и смолистый дым из кадильницы. Внезапно вся стая встрепенулась и ринулась на батюшку. Мгновенно ослепнув от липкой зловонной слизи, залепившей глаза, батюшка не устоял на ногах и упал на спину. Из опрокинутой кадильницы посыпались яркие угольки, по соломе веером побежали искры, следом повалил густой дым.

– Ах вы, такие-растакие! – прогремел сквозь визг и гомон грозный глас.

Дверь с треском сорвалась с запертого крючка. Кто-то незримый во тьме, окружившей священника, энергично затоптал занявшийся пожар и стал вручную отрывать когтистые присоски от лица отца Арсения.

– Благодарю вас. – Батюшка с трудом разлепил распухшие веки.

– Кыш, нечисть! – прикрикнул неизвестный.

Один за другим мелкая злыдота отваливалась от тела Самойлы и исчезала с комариным гудением в щелях.

Юркий дракончик, размером не больше скворца, продержался на теле Самойлы дольше других.

– Т-с-с, не пугайте его, – остановил священник своего спасителя.

С внезапно пришедшим озорством он сдернул со стены рукомойник и накрыл им беса. Подпихнув крышку, он наглухо закрыл алюминиевый сосуд, перевернул его и наступил ногой, чтобы пленный не вырывался – Крепко они вас отделали. – Неузнаваемый в сумерках доброхот достал из своего саквояжа марлевую салфетку и протер лицо батюшки.

– Макар, а вы-то как сюда попали? – наконец-то признал местного чудака отец Арсений.

– Да захожу я к Митричу, когда мимо иду. Медицина-то от него давно отказалась, ну а я, скотий доктор, пользую.

Пупорезов показал позвякивающий ампулами чемоданчик – точную копию батюшкиного.

– Странно, Макар, что вы над ними такую власть имеете! – ревниво заметил отец Арсений.

– Так я же непьющий… Трезво смотрю на мир, понимаете?

Батюшка пожал плечами, он все еще попирал ногой рукомойник с бесом, не зная, чем его запечатать.

Макар вынул из кармана скотч, которым иногда пользовался, если отказывали замки в стареньком чемоданчике, и тщательно обмотал рукомойник со всех сторон. Странное дело, носик рукомойника не провалился в глубину, точно алюминиевая капсула была плотно набита.

Батюшка снова стал на молитву, в ту же минуту из рукомойника полились невыносимые для слуха звуки. Бес стучал и ругался площадной бранью.

– Скажите ему, чтобы замолчал, – попросил отец Арсений Макара.

Ветеринар цыкнул на беса, и тот умолк до конца соборования.

Умирающему заметно полегчало, отлегла синюшность с лица, и он, казалось, успокоился. Должно быть, душа парила рядом и с нежной грустью смотрела на свою когда-то красивую, а ныне ветхую и жалкую одежду.

– Ну, вот и все. – Батюшка покропил углы святой водой.

– А что с этим делать будем? – спросил Макар, присев на корточки над рукомойником.

– Получается, друг сердешный, что мы в брани духовной взяли самого настоящего «языка», а пленного полагается допросить, – весело ответил Арсений.

Он был в благостном расположении духа, как всегда после удачной и даже «духоносной» службы. Макар молча одобрил эту идею и для начала попробовал сдвинуть рукомойник с места, но тот оказался неожиданно тяжелым, точно налитым свинцом, к тому же от него исходил мертвенный холод. В довершение напастей алюминиевый снаряд начал медленно вращаться против часовой стрелки, точно в нем была заключена антиматерия, как известно, во всем супротивная нашей правосторонней Вселенной. Батюшка торопливо перекрестил рукомойник. Снаряд перестал вращаться, но заключенный сейчас же возмущенно заговорил на пяти или семи языках!

Надо сказать, что отец Арсений был истинным убежденным сторонником православной монархии и к нарочитому интернационализму беса отнесся несколько враждебно.

– Ну, рассказывай, злыдень, что вы там задумали против нас? – подначил пленника Макар.

– А ты меня выпустишь?

– Это не мне решать, сам понимаешь, твое освобождение будет дорого стоить.

– В заложники взял? – проревел бес.

– А что поделаешь, если вы среди бела дня людей жрете?

– Это правда, грешники – наше любимое лакомство, – чавкая, подтвердил бес.

Батюшка перекрестился.

– Но этого нельзя, живоглот ты вселенский! – не выдержал он.

– Почему это? Почему? – хором поинтересовались из рукомойника несколько голосов, но батюшка уже начал привыкать к подобному полтергейсту.

– Потому что душа человеческая – искра Божия…

– И бессмертный мотылек, – хихикнул бес, – похоже, вы внимательно прочли галактические правила для новичков. Действительно, живую душу даже нам кушать запрещено. Но в последнее время в этот черный список внесен ряд поправок. Прежде нам было запрещено даже приближаться к человеку. Теперь же мы имеем шанс заполучить человеческую душу при двух условиях. Первое, если нам отдаются добровольно. И второе, если душа эта ничем не отличается от души животного. При таком раскладе мы можем кушать ваши души так же, как вы, люди, поедаете жареный шашлык или котлеты. Души алкоголиков и наркоманов достаются нам тепленькими, хоть они бывают худосочны и подпорчены, вроде позеленевшего мяса, но, тем не менее, это наша обычная еда. Хотя, на мой вкус, души творческих личностей, всяких там художников-безбожников, заметно слаще и, как бы это выразиться, питательнее…

– Воистину, адское семя! – простонал батюшка.

– И нечего брезговать, – почти обиделся узник. – Вот вы, люди, не только плюете на законы Космоса, вы умудряетесь нарушать все заветы и заповеди! Вы ведь, святой отец, сами не прочь глотнуть Боженькиной кровушки и детей приучаете…

– Не стану объяснять разницу, все равно не поймешь, – строго заметил батюшка.

Бес между тем становился все наглее:

– Без просветленного знания вера пуста, не так ли, святой отец? А вы хоть раз задумались, почему Змей был хитрее всех зверей полевых и почему в канонических текстах он назван древним?

Батюшка молчал. Древнее сравнение Сатаны со Змеем всегда немного смущало его, точно все царство пресмыкающихся становилось дьявольской армией, вражеским представительством на Земле.

– А теперь выпустите меня, я и так сказал слишком много.

– Нет, по законам военного времени тебя надобно доставить в штаб, – отрезал Макар.

Пленный обиженно умолк.

– Ну, что, Макар Васильевич, давай хоть чайку хлебнем за победу над зеленым змием! – взбодрился батюшка.

Они прошли в избу Самойлы и вскипятили самовар.

– Давай споем, что ли, – предложил Макар.

Спели «Черный ворон», «Из-за острова на стрежень» и еще что-то такое же раздольно-широкое. На песню с улицы потянулся народ – друзья Самойлы. Жена, так и не ставшая вдовой, причитая, хлопотала около поверженного богатыря. Она заранее наварила самогон на похороны и поминки и теперь была в явном смущении. Друзья Самойлы тоже желали опохмелиться на исход души. Среди них затесался и тракторист, его колесный «Белорусь» стоял на ромашковой обочине, напротив двора Самойлы. При виде «стального коня» отец Арсений радостно перекрестился. Этот богатырь точно с неба свалился, должно быть, там, в неведомых высях, уже было известно, что меньшей мощностью «беса» не одолеть. Алюминиевое ядро зацепили тросом и поволокли по пыльному проселку километров за тридцать, в резиденцию владыки Вениамина.

Когда трое монахов и один бывший бомж, подвизающийся в монастыре за еду и кров, с трудом внесли маленький, но непомерно тяжелый снаряд, владыка немного оробел.

– Оставьте нас одних, – несколько нервно потребовал он.

Едва все вышли, он осторожно постучал по алюминиевой крышке:

– Эй, есть там кто?

– А ты есмь кто? – проревело запертое чудовище.

Владыка скромно представился своим мирским именем, но даже запертого дракона нелегко было обмануть.

– Сейчас же выпусти меня! У нас договор, или ты забыл, так я тебе живо напомню!

– Я лично не заключал с вами никакого договора, – осторожно заметил владыка.

– А договор с красными бесами и с гидрой революции? Вы их юридические наследники!

– Бессовестная ложь! – вскипел владыка.

– Шучу, – успокоил владыку бес. – Наш договор был заключен гораздо раньше, когда церковь обещала не вмешиваться в земную несправедливость и лишь утирать слезы. На аверсе церковных денег было написано – кесарево, а на реверсе – Богово.

– Да ты настоящий эрудит!

Владыка срезал скотч и откинул крышку. Из рукомойника показался страшный кровавый глаз, и казалось невозможным, чтобы такое объемное, как облако, чудовище, да еще с рогами и копытами, оказалось затиснуто в алюминиевую капсулу.

– Чудны дела твои, Господи, – прошептал Владыка, наблюдая извивы гигантского тела, похожие на пиротехнический дым и, кажется, не обладающие упругостью.

– Отдай попишку! – немного расправившись, потребовал дракон. – Он наш!

– Изыди, сатана, я не знаю тебя! – Владыка защитился золотым нагрудным крестом от дымного смрада.

Дракон выполз в окно, оставив по себе темный густой чад, и вскоре превратился в синюю тучку в западном окне.


Весть о том, что Самойлу уже отпели, быстро облетела окрестные дворы. В дом Александры доставили новую партию бутылей и банки с самогоном, заранее запертые в бане ради сохранности. Их деликатно сгрузили под столом, чтобы не бегать далеко, но Самойло все не умирал. Вопреки всеобщему ожиданию, ему даже становилось лучше.

Среди возбужденных, но пока вежливых земляков бродил Макар. Задумчиво глядя на желтоватый, с грязным осадком самогон, он то ли молился, то ли бредил. Потом по очереди прикоснулся к каждой банке, словно прощаясь.

– Не удалось хлебнуть за помин души, так выпьем за здравие! – провозгласил мужик по прозвищу Шафер. Когда-то он был дружкой на свадьбе у молодых тогда еще и Сани и Самойлы и с тех пор не забывал навещать их семью и в радости и в горе.

Банки вынырнули из-под стола и торопливо залетали над стаканами. Счастливое бульканье наполнило избу незадавшейся вдовы.

– Ё-мое! Да там вода! – первым завопил Шафер, и все общество, возмущенно отплевываясь, подтвердило наличие в стаканах и рюмках родниковой воды.

– Это Погорелиха, змиева душа, напиток подменила, – сообщила какая-то всезнающая бабенка.

По-трезвому резвые мужики через пять минут приволокли на расправу известную всему поселку самогонщицу. Старушонка клялась и божилась, что чистый спирт и семьдесят килограммов сахара она добросовестно перегнала в наилучший первачок.

– Отставьте ее, это я сделал! – тихо сказал Макар.

– Так что ж ты творишь, антихрист проклятый, – напустилась на него Погорелиха.

– И впрямь антихрист!

– Святой Исусе воду в вино обратил, а этот совершил обратное превращение!

– Ах ты, бесова душа! – пошла на ветеринара соломенная вдова Александра.

– Сумел продукт испоганить, сумей и вернуть! – неистовствовал Шафер.

Но Макар только головой помотал:

– Моя воля обратного хода не имеет.

– Держи его и не выпускай, пока спирт не вернет! – Погорелиха неожиданно высоко подпрыгнула и сохлыми паучьими лапками вцепилась в волосы Макара.

Кто-то ненароком пустил носом Макарушке кровавую юшку, кто-то ударом под дых перешиб дыханье.

– Я прощаю вас, люди, ибо не ведаете, что творите, – шептал Макар.

Кто первый ударил Макара пустой бутылкой по голове, так и осталось невыясненным. Не видел бившего и Макар, белый свет померк в его очах, словно захлопнулась дверь в яркий, многоцветный мир, но в последнюю секунду вместо багрового, похожего на блин лица Шафера в гаснущую «рамку» влезла ощерившаяся морда дракона.

Били Макарушку долго, он уж и не чуял.

– Стой! Кажись, не дышит! – первой опомнилась Погорелиха.

Разгоряченная стая разом отступила от измятого, окровавленного Макара.

– Что делать-то? Ведь мы его того! Порешили то есть! – подивился содеянному Шафер.

– В лес его надо снести и там оставить, может, его медведь заест, – подсказал кто-то.

– Оно бы хорошо, а вдруг как не заест, он только третьего дни мясо трогает, – встряла старая ведьма Погорелиха.

– В озеро! В озеро его! Вроде как купался и утонул. Только раздеть надо!

– Скажешь! Утонул! Вон ведь как рожу-то попортили.

– Ничё, когда найдут, на ем уже ни кожи ни рожи не останется…

Белья на Макаре не оказалось, и при бабах его срамотить не постеснялись, голяком положили на жердины и поволокли к Светеню.

Над мрачной, бредущей в потемках процессией тревожно дрогнуло и ожило небо.

– Глянь-ка, поповский дом горит!

– Пожар до неба, ох, не к добру это!

Макара доволокли-таки до берега и, раскачав, бросили лицом вниз.


В то утро батюшка Арсений возвращался в Чертухинск на старой «Ниве». Еще вчера Ангел-хранитель доверительно шепнул ему на ухо, что его визит в резиденцию владыки может иметь необратимые последствия. Поэтому уже затемно он усадил матушку и троих малых чад в салон автомобиля и отвез к семинарскому другу, настоятелю московского храма отцу Иннокентию, чтобы немного подкормились и отдохнули на сытных столичных хлебах. Приход у Иннокентия был крепкий и доходный, и он с радостью принял новое попечительство.

Прощаясь с отцом, младшенький Гриша сунул родителю свою мальчишескую драгоценность – водяной пистолет, и для пущей сохранности батюшка убрал оружие в чемоданчик для треб.

Над полями всходило розовое спросонок солнце, в низинах колыхался густой утренний туман, и батюшка свернул с большака, чтобы скоротать путь полевой дорогой. Внезапно машина скакнула и завалилась передним колесом в ливневую промоину. Батюшка попробовал дать задний ход, но автомобиль неумолимо оползал в разверзающийся под ним провал. Отец Арсений выскочил из машины и успел выхватить из салона самое важное – старенький чемоданчик. Грунт просел с глухим подземным гулом, из-под ног побежали змеистые трещины. По осыпающимся кускам почвы отец Арсений сумел добежать до твердого края, и, только стоя на безопасном берегу, он оглянулся назад, и ноги его подкосились…

– Господи, грехи наши поколебали землю…

Он с ужасом заглянул в провал: на дне его лежали истлевшие человеческие кости и побуревшие черепа.

Стоя над разверстой братской могилой, отец Арсений шептал Символ Веры:

– Верую во единого Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым…

В эту отчаянную, помрачающую ум минуту слово снова стало основанием всякого миропорядка.

– Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века! – шептал отец Арсений.

И вот ведь чудо! Кому-то уже удалось воскреснуть. Со стороны озера к батюшке уже бежал некий всемирно известный мертвец, а ныне воскресший дедушка Ленин. Он размахивал руками и что-то кричал. Он подбежал ближе и заговорил, задыхаясь и без всякого пафоса:

– Эй, уважаемый! Помогите! Там человек в воде лежит, одному не вытащить, у меня сердце слабое.

Окончательно сломленный отец Арсений покорно побрел за вождем мировой революции. «Говорит, сердце слабое, а сам такими делами ворочал!» – подумалось ему с давней обидой на внезапно воскресшего атеиста и гонителя Веры.

Вдвоем они дошли до озера. Ильич зашел по колено в воду и, раздвигая озерную воду широкими шагами, выбрался на мель. На песчаной гривке вблизи от берега ничком лежал какой-то человек, весь облепленный тиной и пиявками. Сняв тяжелые башмаки и подобрав подол рясы, отец Арсений помог донести до берега нагого, зверски избитого утопленника. Ленин по старинке прослушал его сердце, приложив ухо.

– Вроде жив еще! Только остыл очень, да еще эти кровопийцы, будь они неладны! – Он с треском оторвал от тела спасенного пиявку. – У меня тут шалашик неподалеку… – И Ильич робко предложил: – Может быть, туда перенесем?

Они кое-как доволокли умирающего до уютного убежища на берегу, где стоял шалашик, покрытый свежим сеном, и было оборудовано что-то вроде бивуака, дымил костерок и грелся на тагане чумазый чайник.

Спасенного освободили от гадов, отнесли на солнышко и растерли конечности крапивой для восстановления нормального кровообращения. В чемоданчике священника нашелся церковный саван, в него и завернули счастливо спасенного и только тогда под коростой побоев и саднящими кровоподтеками разглядели Макара.

Чертухинский ветеринар не сразу пришел в себя, и, даже выпив горячего травяного чая, он все еще не открывал глаз.

– Они не виноваты, – шептал он. – Ты прости их, Господи, ибо не ведают, что творят…

Автопортрет с драконом на коленях

Последняя запись в дневнике императрицы Александры Федоровны гласила: «Вы были правы, это Зеленый дракон».

Между последней записью в дневнике погибшей императрицы и первым визитом Избранника в Лондон в качестве официального лица лежит пропасть, но через эту пропасть перекинут тонкий мостик – «Зеленый дракон». Этот символ не давал покоя Избраннику, он преследовал его на протяжении всего недолгого срока, что он был у власти. И неудивительно: тайное общество с таким названием оставило заметный след в русской и мировой истории. Призрачный «Зеленый дракон» помогал революционерам и народовольцам. Этим же шифром была помечена кончина царской династии Романовых. В нацистской Германии с «Зеленым драконом» контактировал Гитлер; везде, где внезапно всплывало это чешуйчатое пресмыкающееся, начинался новый виток истории, и начинался вполне однообразно: с кровопролития, бойни, разрухи, голода и гибели многовековой культуры. Тем не менее присутствие в земной истории этой тайной разрушительной силы все еще оставалось незамеченным, и даже глубоко осведомленные спецслужбы только разводили руками. Хотя виновные всякий раз назывались: то исламские террористы, то масоны… «Зеленый дракон» проникал повсюду, но тайные нити заговора и пахнущие тиной следы вели в Старый Свет, точнее – в старую и добрую Англию. Должно быть, поэтому визит в эту консервативную страну оказался первым среди официальных визитов Избранника, и неудивительно, что его первый прием в Вестминстерском дворце в Лондоне с непривычки показался ему несколько затянувшимся.

В начале приема ему подали записку за подписью лорда Натаниэля, представлявшего английскую ветвь банкирского дома Ротшильдов. Неофициальный хозяин этого официального приема предупреждал Избранника о необыкновенном событии, в котором ему предстоит участвовать.

В этих предварительных обхаживаниях не было ничего значительного или таинственного, и Избранник с кротким терпением представил еще один обряд, вроде церемонии посвящения в рыцари Капитула или кавалера Креста святого Варфоломея. Претенциозный и пустой спектакль! Представители кровной аристократии с признаками неумолимого наследственного вырождения на лицах еще раз произведут над ним непонятный и даже глупый, если смотреть со стороны, обряд: поставят на одно колено, похлопают по плечам плоскими лезвиями шпаг, да еще опояшут, как кухарку, белым передником с циркулем и звездами. Избранник хорошо знал цену этим магическим ритуалам.

В последнее время звездное семейство лорда Натана через своих финансовых офицеров тянуло руки к русскому никелю и якутским алмазам и теперь жаждало личных контактов.

Приглушенный разговор гостей навевал дремоту, а провисающие паузы в речи министров и нарочито медленная смена блюд наводили на мысль, что время специально затягивают, подводя к намеченной точке на циферблате. Всепожирающая европейская скука проникала всюду. Снаружи доносились частый шорох шин и редкие команды охраны. Встреча достигла уже той фазы, когда многие правила дипломатического этикета отменялись сами собой и участники приема неспешно разъезжались по-английски. Поэтому Избранника немало удивила внезапная и бесшумная суета прислуги, которая всегда предшествует прибытию важного лица.

По знаку лорда Натана он удалил охрану и переводчиков, как этого требовала обстановка высшей дипломатической секретности. Слуги торжественно закрыли снаружи двери в зал и тщательно затворили распахнутые из-за жары рамы верхних окон. Электрический свет плавно погас, и мажордомы зажгли старинные канделябры. Свечей было немного, так что в передней половине зала царил бархатный полумрак, зона сумерек, сотканная из густых колеблющихся теней. В переменчивом пламени свечей заиграл хрусталь, и недопитое вино в бокалах приобрело зловеще алый оттенок.

В зале остались только двенадцать человек, составляющих могущественную ложу. По команде лорда Натана владыки и судьи встали и обернулись к двери. Сомкнутые половинки медленно отворились, и в темноте коридора возникло нечто расплывчатое, бесформенное, внушающее первобытный ужас. Любое самое страшное человеческое существо не казалось бы столь омерзительным и пугающим.

Огромный ящер медленно вплыл в зал и водрузил себя во главе большого овального стола. От него веяло холодом и запахом тления, тем не менее он был одет в безупречный глянцевый фрак, сшитый по его размеру и пропорциям. Благодаря удачному соотношению лицевой части и мозгового отдела его голова отчасти напоминала человеческую, дряблая шея и щеки были покрыты бурой старческой кожей с редкими, едва заметными чешуйками, похожими на хитин насекомых. По бокам головы болтались два кожистых жгута, похожих на пейсы московских хасидов.

В первую секунду Избраннику показалось, что его примитивно разыгрывают, дурят, что в покои королевского дворца приволокли экспонат из музея НЛО в Розуэлле или робота-дракона со съемок «Звездных войн». Но это были лишь жалкие уловки насмерть перепуганного человеческого разума.

Все опасения в розыгрыше рассеялись, когда члены ложи «Владыки и Судьи» по очереди подошли к важной персоне и, встав на колени, приложились губами к простому кольцу из серого железа, тускло поблескивающему на его лапе. Избранник оказался последним в ряду подобострастно согнутых спин, но страхолюдный гость отметил новое лицо и благосклонно кивнул.

К этому часу вся прислуга была отпущена, и угощение гостю подавал сам хозяин приема. На тарелку ложились крупные куски пахучего сырого мяса, он же наполнил рюмку красным густым напитком, едва ли похожим на томатный сок.

– Позвольте оставить вас наедине, – произнес лорд Натан и шепотом добавил: – Это тот самый «Зеленый дракон», которым вы интересовались. Его существование все еще держится в тайне от человечества, и личное общение с ним – большая честь.

Повинуясь беззвучной команде, «Владыки и Судьи» оставили свои места за столом и сам лорд Натан плотно притворил двери снаружи. Избранник зажал виски ледяными ладошками, сдерживая обреченный хохот над самим собой и над блудом мировой истории. Близость разумной рептилии, поедающей кровавые куски с золоченой тарелки с подлинным королевским клеймом, была непереносимой, противоестественной и абсолютно бредовой реальностью.

– Вы правы, – внезапно сказал Дракон, любуясь игрой света в бокале, – это обыкновенная кровь. А вы не задумывались, что нефть это та же кровь – кровь земли, а вы позволяете выкачивать ее и отдаете почти даром, и делаете это всего лишь за иллюзию власти, а значит, вы платите кровью за свой зыбкий трон.

– Это неправда, – пролепетал Избранник сквозь судорожный испуг, – как неправда и то, что я вижу вас и говорю с вами.

– Перестаньте! Ваши предки были гораздо более мужественными, они хорошо знали о нас и, как могли, препятствовали нашим планам. Та давняя битва людей с драконами закончилась мировой катастрофой. Тогда мы изменили тактику и ушли в тень. Мы сумели убедить людей в том, что нас не существует, и это нам удалось, однако сегодня наши представители есть везде, во всех структурах власти. И с вашей стороны большая ошибка думать, что вы избраны или возведены на ваш пост прямым голосованием народа, олигархами или вашими же спецслужбами. Расстановкой лидеров в мире двуногих давно занимаемся мы. Ложа «Владыки и Судьи» – наш административный ресурс, центр, где вырабатываются вопросы политики и пути их решения. В нем работают, даже не догадываясь об этом. Членами этой ложи становятся автоматически по достижении президентского уровня. Разумеется, через несколько лет вы можете отойти от активной деятельности, но строжайшие правила цензуры остаются действовать. Цена их нарушения – смерть.

Как и другие члены ложи «Владыки и Судьи», не вы выбрали себе эту карьеру, вы были выбраны. В грандиозной матрице нового порядка у каждого «богдыхана» будет своя отдельная роль, свой номер, свой иероглиф, своя жреческая функция. Ваша задача – умиротворять свой народ, но мы вынуждены указать, что Россия все еще не следует нашим планам. Подушное потребление алкоголя и наркотиков надлежит увеличить раза в полтора, и ваша роль в этом процессе опять-таки вполне пассивная: всего лишь не чинить препятствий пивным и табачным корпорациям.

Но есть задача и посложнее. В настоящее время мы разрабатываем новые виды наркотиков и остро нуждаемся в человеческом материале. На территории России построено около десяти баз, самые крупные в Подмосковье и на Алтае. После встречи вы можете ознакомиться с их подробнейшими аэрокосмическими картами.

Чудовище протянуло плоский планшет. Избранник наскоро пролистнул карты, в глаза бросилось знакомое название: Chertuhinsk – любимое место его рыбалки, – и сердце жалобно заныло.

– Ваша задача – обеспечить легальность существования этих баз, – продолжил Дракон. – В своей работе вы можете смело опираться на отряд землян, называемый у вас пятой колонной, они давно служат нам, и надо сказать, что они раньше других зарезервировали себе место под солнцем.

– Ну, хорошо, предположим, я соглашусь, а что взамен?

– Взамен мы предлагаем нашу помощь в улаживании конфликтов с галактической разведкой, ее представители все чаще посещают Землю. В случае контакта с их представителями вы заявите, что уже имеете договоренности с нами.

Избранник поежился – в витиеватых обещаниях рептилии проглядывала знакомая до боли схема. Его, как торговца-рыночника, будет «крышевать» драконья мафия. Вот только торговать он будет не персиками и бананами, а нефтью и человеческими органами.

– Ваша следующая задача – предоставить нам необходимое количество людей для опытов, – нажимал Дракон. – Мы сами выберем тех, кто нам нужен. Вы со своей стороны обязаны не замечать их исчезновения, скрывать истинные масштабы нашей деятельности или перекрывать их сообщениями о массовых катастрофах. Вам все понятно?

Избранник обреченно кивнул.

– Более долгосрочная задача – постепенная адаптация людей к факту нашего присутствия на Земле. Чтобы ослабить будущий стресс, необходимо заранее ввести безобидный «культ Дракона» на уровне младшего дошкольного возраста. Мультики и сказки про дракончиков, для более старших – песенки и молодежная мода. Для выросших деток – фильмы, юморески и прочие произведения популярных жанров. Помните слова вашего картавого пророка: из всех искусств для нас важнейшими являются кино и цирк!

Дракон ловко подбросил вилкой и поймал ртом сочный кусок мяса, и в разговоре возникла непредвиденная пауза. Пользуясь минутой, Избранник решился задать самый важный вопрос:

– Скажите, и каковы лично мои перспективы?

Он намеренно не докончил фразы, полагая, что собеседник уже прочитал его мысли.

– Мы гарантируем вам и вашей семье все, о чем только может мечтать человеческое существо. В числе миллиарда избранных вы переселитесь на комфортабельную планету с райскими условиями.

Дракон достал серебряную зубочистку и ковырнул в зубах так театрально, что у Избранника вновь шевельнулись подозрения в розыгрыше, но он не только не подал вида, но даже подыграл «дракону»:

– Ну что ж, недурно, недурно… А там будут возможности для рыбалки?

– Ваше желание постараемся учесть, – кивнул ящер, – хотя в настоящее время там нет озер с пресной водой. Со своей стороны обещаю организовать для вас какой-нибудь пруд с карасями или ручеек с форелью.

Избранник замер, глядя мимо тарелки и представляя себе этот жалкий ручеек среди печальных и безжизненных песков новой планеты.

– Я вижу, что мясо не очень радует вас, – заметил Дракон, тыкая вилкой в тарелку Избранника.

Избранник с ужасом посмотрел на блюдо. На драгоценном фаянсе с королевским клеймом среди каперсов лежало сырое мясо с клочком светлой кожи.

– Простите, мне надо выйти, – пролепетал он и стремглав бросился по коридору в «фаянсовую комнату».

Утренние новости подтвердили, что его ночная беседа с важным лицом была кошмарной реальностью. На окраине Чертухинска произошла просадка грунта. На дне рва обнаружились тысячи черепов и истлевших скелетов. Свалить такое количество на сталинский террор не представлялось возможным: в те годы в Чертухинск не было проложено даже дороги. Страшная находка отчасти вернула жителям память. Из-за вспыхнувших беспорядков и новой просадки грунта в магазины вовремя не подвезли спиртное. Безработные и трезвые жители вышли на улицы, это многотысячное шествие грозило перерасти в народное восстание и вызвать цепную реакцию по всей стране.

Избранник растерялся. На помощь пришло международное сообщество, в полном составе заседавшее за вчерашним столом. Минуя МЧС и неповоротливые силовые структуры, в огнеопасный район был выслан батальон «голубых касок». Секретная задача «голубых» состояла не в охране местных жителей и не в их умиротворении, а в создании рубежа охраны вокруг таинственного подземного объекта, прозванного в народе «фабрика смерти».

Территория призраков

Поздним вечером на пустой лесной дороге вблизи злополучного городка Чертухинска остановился микроавтобус с заляпанными грязью номерами. Он торопливо высадил на обочину пеструю компанию, должно быть собравшуюся на пикник или на модный психологический тренинг. В наше время, отмеченное быстрым ростом всякого индивидуального самосовершенствования и столь же сверхскоростным разрушением семейных связей, у людей остается все меньше и меньше поводов собираться вместе. На свадьбах и похоронах за столом сходятся дальние родственники, видящие друг друга впервые в жизни и говорить им обычно не о чем, и лишь совместное поедание пищи и питие алкоголя быстро примиряет и сближает самую разнообразную публику.

Небольшая группа явно городских людей, забравшихся в лесные дебри, не имела между собой ничего родственного. На первых порах их объединил маршрут маленького автобуса с занавешенными окнами, он подобрал их на условленной станции метро. Никто особо не интересовался, куда их везут, да и водитель оказался на редкость мрачный и необщительный.

Первой вышла крупная дородная женщина, лет сорока пяти. Она уронила на траву сумку и встала рядом, безучастно оглядывая вечерний лес. За ней нарочито медленно появился изжелта-бледный юноша в черной футболке и изрядно потрепанных джинсах. Вертикальное положение давалось ему с трудом, поэтому он сейчас же прислонился спиной к стволу березы и уставился на свои руки со следами уколов. Следом выпрыгнул мужчина в камуфляже и в черной пиратской бандане – невысокий, ловкий, подвижный, с видавшим виды вещевым мешком за плечами. Все выдавало в нем бывшего военного. Он успел подать руку хрупкой девушке с красивыми, немного раскосыми глазами. Она вышла из автобуса с грацией лани и трепетно вдохнула сладкий лесной воздух. Следом за нею из дверей ПАЗа вывалился загорелый раскормленный дядька в коротких бермудах и в пляжной рубахе навыпуск. Последней вышла высокая стройная девушка, бывшая модель. Ее лицо прикрывала плотная черная вуаль.

Девушка, известная по репортажам желтой прессы, была явно немного не в себе. Сначала бывшая модель попробовала испортить все начинание, заклиная пассажиров взбунтоваться и выйти из автобуса, якобы их повезут не туда, куда обещали. На подъезде к Чертухинску она горячо и сбивчиво заговорила о мировом заговоре и злобных драконах.

– Да не волнуйтесь вы, не каждый день выпадает бесплатное лечение в лучшей клинике, туда даже за бабки не всякого берут, – пробасил дядька в бермудах. – Недельку-другую отдохнете, глядишь, и полегчает.

– Нам всем вернут радость жизни! – заверила полная дама, и бедняжка в черном платке, плотно закрывающем голову, смирилась и замолчала до конца поездки.

Едва из автобуса вышла последняя пассажирка, водитель закрыл двери и поспешно нажал на газ. Через минуту только рваные раны на влажной земле напоминали о том, что где-то есть автобусы, город, добрые и злые милиционеры и такие же водители.

– Что такое? Куда он нас завез? Где принимающая сторона? Где администрация? – кипятился толстый дядька.

К его голым аппетитным конечностям немилосердно липли комары.

– Нет ни выхода, ни входа, значит, полная свобода, – мстительно улыбнулся юноша с исколотыми руками, его отравленное, иссушенное наркотиками тело комары не трогали.

– Мне говорили, что здесь есть санаторий, где мне помогут, – заволновалась полная дама.

– А мне говорили, что здесь есть бесплатная лечебница для таких, как я, – с вызовом ответил парень. – Кинули нас, как Герасим Му-Му.

Пассажиры запаниковали.

– А вы что думали, когда лезли сюда за бесплатным сыром? – глумился паренек в черной футболке.

– Надо что-то делать, ночь уже! – опомнилась дама.

– Вот что, всем подобрать вещи и построиться! – скомандовал бодрячок в бандане. – По оставшейся колее мы можем вернуться в город, но это не раньше утра. Предлагаю выбрать место и разбить лагерь.

– Вот дорога какая-то, – не унималась полная дама. – Я не хочу ночевать под елкой!

– Да по ней уже лет пятнадцать никто не ездил, – осадил ее толстяк. – Вместе попали, вместе надо и выбираться! Я вот во время цунами на Шри-Ланке был. Так первая же волна всех туристов расфигачила, кроме нас, русских. Мы тогда на крыше ресторана сидели. Видим, прет на нас волнища до неба вышиной. Кто-то из наших как заорет: «За руки! Беритесь за руки!!!» И что вы думаете: живая цепь выстояла. Мы, значит, друг друга спасли. Есть еще в нашем народе силища!

– А вы надежный, – произнесла дама, – можно я пойду рядом с вами?

Вместо ответа толстяк подхватил ее довольно увесистую сумку.

– Рельеф местности понижается к северу, – заключил бодрячок, – видите, там туман гуще лег, значит, и вода есть.

Спотыкаясь и причитая, нестроевое подразделение добрело до озера уже в густых ночных сумерках. У мрачного юноши нашлись спички, в темноте кое-как сложили и развели костер.

– Ну, выкладывайте на круг, у кого что есть, – приказал бодрячок.

Но никто не спешил выполнять его приказ. У кого-то выкладывать было нечего, а кто-то решил до времени зажухать ценный припас. В тяжелой сумке у полной дамы оказались женские романы, горели они, конечно, хорошо, но насчет всего остального оказались некалорийными.

Тем не менее, сидя в тесном кругу, путешественники быстро перезнакомились накоротке. Только девушка в черном платке молчала и как-то сторонилась общества.

– А мы вас знаем, про вас в газетах писали, – неизвестно чему обрадовалась полная дама, в кампании ее уже звали Мама Лена или запросто, Мамаша. – Да вы снимите свой хиджаб, а то как-то неуютно, – попросила она.

– Мы тут как одна семья. Стесняться не надо, – подтвердил мужик в коротких штанишках, в недавнем прошлом, как оказалось, крупный бизнесмен Крапивников.

Девушка покорно размотала платок. Рядом негромко вскрикнула робкая девушка с оленьими глазами. К ней не липло никакое прозвище, и она осталась Лизой, Бедной Лизой, учитывая ее душераздирающую историю.

– Мать честная! Пожалуй, с платком-то было лучше, – пробормотал капитан Копейкин, он, как бывший военнослужащий, автоматически принял на себя командование отрядом.

Молодой наркоман держался особняком, но имя свое все же назвал – Геннадий Воронов. Дитя городских трущоб походило на одуванчик, выросший вдали от солнечного света. Высокий рост и роковая бледность свидетельствовали, что этот сорнячок изо всех сил тянулся к свету, но силы закончились прежде, чем остановился рост.

Когда все перезнакомились накоротке, толстяк кряхтя извлек из своего баула бутылку водки.

– Эх была не была, выпьем за знакомство!

Но Копейкин перехватил бесценный раритет.

– Алкоголь – наркотический яд, – медленно и раздельно произнес он, точно читал лекцию в кругу анонимных алкоголиков. – Приятно возбуждая мозг, он вызывает гибель сотен тысяч нейронов. Тот, кто вечером выпил стакан вина или водки, утром мочится своими мозгами. Выпив всего один бокал шампанского, гениальный физик Ландау ушел на месяц в отпуск. В сложившейся обстановке у нас каждый нейрон на счету! Я понятно объясняю?

– Куда уж понятней, – прошептала Мамаша.

– Я, гвардии капитан Копейкин, приказываю использовать раствор этилового спирта исключительно в медицинских целях, для дезинфекции.

– Ты чего раскомандовался, Копейкин? – внезапно вскипел толстяк. – Ты вообще зачем сюда поперся – покомандовать?

– Так он же Копейкин – деньги пообещали, и все дела, – прокомментировал юный наркоман, и добавил, потягиваясь: – Солдафон, что с него возьмешь!

– Рядовой Воронов, вам два наряда вне очереди – собирать топливо для костра. А для остальных объясню – да, я был контрактником в Чечне и служил за деньги. Но я взял у армии гораздо больше хорошего, чем она у меня. Уволившись из ее доблестных рядов, я вынужденно пошел на конфликт с финчастью из-за невыплаченных боевых. Но на самом деле мне на них плевать! Главное для меня – справедливость!

Всякий, кто не согласен с воинской дисциплиной, может покинуть лагерь, остальные будут выполнять распоряжения командира. Первый после Бога – вот кто такой командир. Вопросы есть?

Толстяк больше не выступал. Он самостоятельно нашел на берегу озера старую консервную банку, отдраил ее песком и вскипятил травяной чай для дам.

Кое-как завернувшись в запасную одежду, люди улеглись спать под открытым небом. Свой дождевик, точнее, плащ-кроватку капитан Копейкин уступил «девушкам».


Ближе к рассвету в низине выпала обильная ледяная роса, и Копейкин, экипированный легче других, проснулся от бодрого холода, запалил костерок и с удовольствием отметил, что Бедная Лиза, должно быть, уже купается на озере. На поляне, на куче лапника, свернулась клубочком искалеченная модель и сладко посапывала Мамаша. Копейкин по-отечески заботливо поправил на них покрывало из плаща и огляделся – денек обещал быть ясным и солнечным, при такой погоде их марш-бросок до шоссе превратится в приятный поход.

В лесу раздался хруст веток, за деревьями мелькнул сарафанчик Бедной Лизы. Она выскочила на поляну и резко остановилась, явно не зная, что делать дальше. Ее прозрачное, точно фарфоровое личико было перекошено от ужаса.

– Случилось что, Лизок? – окликнул ее Копейкин.

– Война! Война! – беззвучно шептала девушка, озираясь по сторонам.

– Ты что, малышка, какая война? – Копейкин обнял ее и погладил по волосам. – Тише, радость моя, чего испугалась-то?

– Там, на берегу, солдаты! Они сюда идут!

– Т-с-с! Не поднимать панику, сестренка, – ласково приказал Копейкин. – Ты остаешься старшей по лагерю, следи за костром. Я скоро вернусь…

Копейкин осторожно двинулся к озеру, прослушивая пространство впереди и примечая каждую мелочь. Судя по звукам, в километре отсюда и впрямь велась подготовка к боевым действиям. Ревели вертолетные движки, слышались глухие удары о землю и вопли команд. Копейкин взобрался на сосну и закрепился ближе к вершине. Открывшийся обзор походил на кадры секретной кинохроники. На берегу озера шла стремительная высадка десанта, судя по флажкам, на русский берег прибыли «голубые каски».

Миротворцы десантировались крупной бригадной группировкой, они занимали высотки и сейчас же выставляли посты и развертывали лагеря.

В небе появился грузовой самолет, он сделал круг над лесом и на лету выбросил нечто огромное, опутанное парашютными стропами. Мягко и бесшумно развернулись гроздья куполов, и рядом с озером плавно опустилась гигантская самоходка.

– Вот тебе, бабушка, и танки с неба… – опешил Копейкин. – Мистер «Страйкер» пожаловал! Вот ведь египетская сила!

Копейкин слез с сосны и рысцой вернулся в лагерь.

– Буди наших, – уже без улыбки сказал он Лизе, – надо уходить.

Люди собрались молчаливо и сосредоточенно. Над озером барражировал натовский вертолет, и Копейкин зачитал задание без построения. Отряду предстоял энергичный марш-бросок до старой вырубки, куда их засветло забросил автобус.

– Может быть, вся страна уже оккупирована… – тихо скорбела Мамаша.

– А чего мне бояться, я вообще не военнообязанный. Пойду к американцам – может, жвачку дадут? – глумился Гена.

– Залет, рядовой Воронов, а вам, Мамаша, предупреждение. Разговорчики в строю во время передвижения по местности, захваченной противником, отменяются, – прикрикнул Копейкин.

Они быстро вышли к месту высадки и попробовали вернуться по автобусным следам. Но на песчаном перекрестке в сосняке следы внезапно разделились. Словно автобус передумал возвращаться в город и свернул в сосновую чащу.

Копейкин попробовал направить отряд по основной, как ему казалось, колее, но Мамаша и толстяк взбунтовались, они были уверены, что на обратном пути автобус срезал путь, и эта поросшая годовалыми елочками лесная просека обязательно приведет их куда надо. Остальные колебались, наблюдая, чья возьмет, и, чтобы не разбивать отряда, Копейкин сдался и повел отряд по «ночной» колее. Однако эта извилистая лукавая стезя вывела их прямиком на передовые позиции миротворцев. Укрыв отряд в небольшом лесном овражке, Копейкин пошел в разведку, но лесную дорогу перекрыл внезапно выросший блокпост, тем не менее капитан обследовал передний край обороны «лиловых».

На обратном пути Копейкин наскочил на передовой разъезд «миротворцев». Пятнистый джип неистово ревел на ухабах. В кузове подпрыгивали четверо чернокожих стрелков. Копейкина заметили, водитель затормозил, черные егеря вскинули автоматы и взяли на мушку белого туземца. На ломаном русском они приказали Копейкину поднять руки и положить ладони за голову, но тот не стал ждать продолжения пантомимы и нырнул в заросли орешника. Вслед ему чиркнула автоматная очередь.

Пошел в разведку – все бери на заметку. На обратном пути Копейкин разглядел на тропе японскую противопехотную мину, едва прикрытую травой. По устройству эти «ниндзя» она мало чем отличались от родимых «черепашек», поодаль нашлась еще одна. Он немного поколдовал над ними, ювелирно выкрутил взрыватели, но не бросил машинки в лесу, а взял с собою.

– Топчитесь, беси, да не в нашем лесе! – пригрозил он молчаливым елям.

Когда он спустился в овражек с «черепашками» в руках, всем стало не по себе.

– Так-то, соколики! – подбодрил свое воинство Копейкин. – Кому – война, а кому – мать родна. Здесь внутри тротил, штука, конечно, огнеопасная, но если действовать аккуратно, то можно готовить еду.

– Только еды у нас нет, – проворчал Гена.

– Добудем, – пообещал Копейкин. – Расположение противника представляет собой хорошо укрепленную охраняемую линию, местами сильно развитую в глубину. Судя по запаху, справа от нас вовсю кашеварят. Отсюда задача – снять неприятельский пост вблизи полевой кухни и раздобыть провиант.

– Как это – снять? Так мы что же теперь вроде бандитов? – впервые искренне и без ехидства обрадовался Гена. – Анархия, что ли? Круто!

– Молодец, рядовой Воронов. Правильно подметил. Член народной банды – свободная птица и летит куда захочет, действует на свой страх и риск и не подчиняется никаким установлениям. Наша первоочередная задача – проникновение в тыл противника и подрыв его военной мощи изнутри, путем нападения на полевую кухню. Оружие захватим в ходе операции!

Гена и Копейкин вернулись не скоро и выложили из вещевого мешка несколько натовских вакуумных пайков, целую груду консервов, кашу, тушенку, галеты в картонной коробке, заспиртованный белый хлеб и даже мыло.

В отряде появилось оружие – натовский пистолет-пулемет и кортик морского пехотинца, снятый с постового. Копейкин наскоро перебазировал свое подразделение в еловую чащу и объявил большой привал с варкою пищи.

– Отряд, стройся! – скомандовал он после обеда.

Вся команда на удивление быстро построилась по росту.

– Рядовой Воронов, – торжественно перед строем провозгласил Копейкин. – От имени командования операцией объявляю вам благодарность за смекалку и сообразительность! Вернемся в часть – буду ходатайствовать о присоединении вашего срока службы под моим командованием к общеармейскому стажу.

Зачинщики беспорядков внутри отряда прекратили всякое сопротивление и безмолвно признали авторитет Копейкина. Опасаясь ответного удара миротворцев, Копейкин решил еще раз сменить месторасположение лагеря.


Уже стемнело, когда отряд вышел к озеру и двинулся вдоль берега, выбирая хвойник погуще.

– Тише! – насторожился Копейкин.

Из леса доносились мерные мелодичные звуки, словно пел и одновременно читал скороговоркой молодой мужской голос.

– Вроде поп, отпевает, что ли, кого? – удивился Крапивников.

– А вдруг ловушка? Не верю я этим попам, – проворчал Гена.

– И впрямь покойник, – ужаснулся толстяк, – с детства мертвяков боюсь!

– А чего нас бояться-то? – осклабился Гена. – Живых надо бояться, дядя!

Крапивников и Гена были заметно выше Копейкина, но мириться с подобной несправедливостью природы он не собирался.

– Ну-ка, рядовой Воронов, руки в замок. Да ниже, ниже, а ты, сержант Крапивников, наклонись, как для укола, – скомандовал Копейкин и ловко вскарабкался на согнутую спину бизнесмена: ровную и крепкую, как укатанная взлетная полоса. Теперь он хорошо видел прибрежную поляну – костерок, грибы в лукошке, коса-литовка и живописный шалашик выглядели вполне мирно. Поодаль помахивал кадилом молодой батюшка в полном облачении. На куче лапника неподвижно лежал человек, завернутый в белую простыню! Глаза его были закрыты, и выглядел он не ахти как.

– Кхе-Кхе! Здравия желаю! – вежливо кашлянул Копейкин, раздвигая кустарник.

За командиром вышел весь его небольшой отряд. Батюшка испуганно оглянулся, едва не выронив кадило, и даже покойник вздрогнул и приподнялся. Увидев женщин, он попробовал бежать, прикрывшись саваном.

– Простите, не хотели вам помешать…

– Помешать вы нам не сможете, а вот помочь с решением первоочередных задач вполне! – раздался из шалаша бодрый картавый тенорок, и оттуда рачком выполз какой-то господин. Он встал, оправил жилетку, хитро прищурился на Копейкина и превратился в вождя мирового пролетариата.

– Простите, товарищ Ленин, по вас клещ ползет, – не растерялся Копейкин.

Он подергал Ленина за рыженькие усики и растерянно отпустил.

– Это что? Маскарад, а может быть, территория призраков? Вот вы зачем в простыню обернулись? – обратился он к Макару. – В баню собрались или сразу на кладбище?

– Скорее второе… Нас с тобой почти что нет, мы – танцующий скелет, – пробурчал Макар, – станет призраком народ тот, что мрет миллионом в год.

– Ага, митинг оппозиции, значит! Будем знакомы, гвардии капитан Копейкин! Очутился здесь из-за преступной жадности чиновников.

– Точно так, – обрадовался Ленин. – Гоголь про вас все подробно написал. Погодите, сейчас припомню… – Ильич задумался, пощипывая то бородку, то усики, то мочки ушей, он вообще делал много лишних движений. – Так-с-с… Вот ведь штука! Гимназистом был, а запомнил. Шум поднял такой, что всех распушил! Всех там этих секретарей начал откалывать и гвоздить: Да вы, говорит, это, говорит! Обязанностей своих не знаете! Да вы, говорит, законопродавцы, говорит! Всех отшлепал… Бунт поднял такой. Что прикажешь делать с этим чортом?

– Феноменальная у вас память, Владимир Ильич. – Копейкин подарил вождю крепкое фронтовое рукопожатие.

– Ну что ж, пожалуйте к столу! Чем богаты, тем и рады. Вы не смущайтесь, что мало. Сейчас Маруся еще пирожков принесет, да горяченьких, с пылу с жару!

– Маруся? – оживился Копейкин. – У вас есть связь с Большой землей?

– Как бы не так, – проворчал «покойник», – там уже вовсю натовцы хозяйничают.

На расширенном командирском совете решено было искать выход из окружения через заболоченный участок местности, так как противник явно считал этот участок недоступным и не выставил постов.

– Товарищи, мы в огненном кольце, – сурово напомнил Копейкин. – Поэтому предлагаю использовать фактор внезапности, стремительно преодолеть болото и выйти во фланг противнику. Если нас обнаружат, в навязанные бои не вступать, если прижмут – перейти в атаку из точки непосредственного соприкосновения и при первой возможности овладеть опорным пунктом неприятеля!

Не утерпел и Ильич:

– Товарищи, у нас в арсенале засада, налет, а также диверсионно-разведывательные действия. Мы сотрем границу между фронтом и тылом! – пообещал гениальный тактик.

Безмолвная Маруся пришла уже за полночь, развернула узелок с припасами и выложила на чистый платок мед, хлеб, пироги и кусок сала. Она же принесла спортивный костюм и старенькие кеды для голого и босого Макара.

Макар приоделся, пригладил кудри и только тогда подсел к общему дастархану, накрытому под елью, и волей или неволей оказался рядом с высокой стройной девушкой в черном платке до самых глаз, ее историю он уже узнал от сердобольной Мамаши. Немного осмелев, он протянул ей пирожок с грибами:

– Ешьте скорей, а то не достанется.

– Спасибо, – тихо сказала она.

Краем глаза Макар наблюдал, как она развязала платок, и невольно дрогнул, впервые рассмотрев ее лицо, точно снятое с костей скальпелем сумасшедшего хирурга. «Все божья плоть…» – подумалось ему, и от этой простой, праведной мысли сразу стало светло и ясно на душе.

Под защитой горбатого выворотня разложили камелек, и Макар снова постарался сесть поближе к девушке без лица, но так получилось, что место было только напротив. В ночной темноте она убрала надоевшую за день повязку и сидела, обхватив руками гибкие колени, как балетная танцовщица, позабывшая снять маску Смерти, но ее волшебно-задумчивый лик проступал сквозь пламя костра, как утраченная истина.

Макар не сводил с нее глаз. От близкого пламени лицо обдавало жаром, костер стрелял углями и плескал в глаза, и чем больше Макар смотрел на девушку, тем жарче разгорался уголек в груди, высветляя душу огненным ликованием, но алый камешек не удержался в сердце и, опалив нутро, упал ниже, в стылое гнездо, где привычно жили Макарова скорбь-гнетея об руку с одиночеством.

«Женюсь на ней! – внезапно решил Макар. – И детки у нас пойдут красивые – в маму!»

Эта мысль словно надвое расколола его судьбу, и учуял влюбленный Макар в своей душе силы необъятные. «Любовь – это жжение сердца, – с удивлением повторял он. – Вот ведь как оно бывает!»

Все было решено раз и навсегда. Куда ей такой в городе жить – только людей пугать, а здесь, в тишине лесов, все как-нибудь сладится. Уйдут они вдвоем на северный берег Светеня, облюбуют бережок, пасеку заложат, а может, светеньская вода сотворит чудо, а почай-трава если не вернет красоту, то утолит всякую печаль, вольную и невольную.

Ближе к рассвету Макар робко подсел ближе к девушке и спросил:

– Как тебя зовут? Не там, на подиуме, а по-настоящему?

– Варвара, – тихо ответила она.

– Пойдем, Варвара, я покажу тебе Гром-Камень, – позвал Макар.

Она покачала головой, но он настойчиво взял ее за руку и повел по тропе в лес. Они долго шли по перепутанным травам, обжигаясь острыми лезвиями осоки и пружинисто ступая по мягкому мху, пока не вышли к скале, расколотой молнией. Первый рассветный луч заплясал на камне, и птицы брызнули ликующим разноголосым хором.

– Это свадебный камень, – прошептал Макар, – его молния напополам разделила, как хлеб на свадьбах. Если здесь оставить нитки и полотно, то через неделю в этот самый день и час найдешь под камнем готовую рубаху со старинной вышивкой.

Девушка опустила руку между камней и вынула тонко вышитую по краю рубаху, точно разрисованную.

– Откуда приходит это волшебство? – спросила Варвара.

Макар опешил – слишком внезапно ожила древняя легенда.

– Мне дед рассказывал про добрую лешачиху, – припомнил он. – Она для всех шьет, а сама без рубахи ходит. Такой подарок – к счастью.

Он неуверенно тронул рукою прохладную ткань, но девушка положила рубаху обратно, плотнее завернулась в свой вдовий платок и ушла по лесной тропе, будто уже знала, куда идти.

Утром Копейкин вновь ходил в разведку и на утренней поверке доложил, что надежды на выход из окружения не оправдались. В километре от болота вырос натовский лагерь. Этой ночью кто-то из «лиловых» напоролся на противопехотную мину, коварно установленную возле нужника, теперь повсюду было выставлено боевое охранение. Натовцы были уверены, что против них действует неизвестное воинское соединение. Отряд снова перебазировался в лес, и вовремя, около полудня, натовцы открыли артиллерийскую стрельбу по месту ночной стоянки.


На новом месте Копейкин приказал рыть землянки и готовится к обороне. В непосредственной близости от лагеря он выставил два поста, точнее, заставы. На первой, прикрывающей лагерь с тыла, несли караульную службу рядовой Воронов, вольноопределяющийся Ленин и сержант запаса отец Арсений, в миру известный как Андрей Николаев. На другом посту круглосуточно обретались капитан Копейкин, Макар и бывший бизнесмен Крапивников.

Женщины следили за хозяйством и под прикрытием двух застав собирали грибы и ягоды. Макар, как умел, помогал Варваре, и если его долго не было рядом, она заметно грустнела и плотнее заматывалась черным платком.

Со стороны Чертухинска, осажденного миротворцами, еще можно было пробраться в лагерь, и у Копейкина возникла дерзкая мысль: проникнуть в город и смешаться с местными жителями, тем более что Маруся ежедневно просачивалась сквозь кордоны и снабжала партизан продовольствием.

Чтобы проверить свой план, Копейкин в первую же ночь перешел через линию фронта и незамеченным пересек оккупированную территорию.

«Коридора» он не нашел, но привел в прифронтовой лес маленькую чудо-лошадку. Лапоть шел, осторожно переставляя копыта, и шумно обнюхивал мох, словно искал спрятанную во мху горбушку.

– Стой. Стой. Тпр-р-ру, милый.

Копейкин рукой отстранил лошадку и осторожно раздвинул мох. На буром лесном подзоле лежала мина.

– Вот это сюрприз! – обрадовался Копейкин. – Будем с тобою, Лапоточек, теперь за грибами ходить. Мы им покажем кузькину мать!

Последняя вежа

Постовые первого поста квартировали в стогу сена, получилось тесновато, но уютно. В свободное от караула время предприимчивый Ленин вырезал перочинным ножичком деревянные шахматы, расчертил на клетки пенек и научил Гену нескольким простым комбинациям. Теперь он регулярно выигрывал у худосочного Воронова положенные ему на день три кусочка сахара и по вечерам пил чай в накладку. Экономный Копейкин выдавал каждому партизану суточный сухой паек, да и азартные игры в отряде были запрещены, но до ленинских маневров организационный гений Копейкина пока не дотянулся. В перерывах между выходами на пост Ильич откровенно барствовал, ностальгически вспоминая станцию Разлив и товарища Емельянова.

– Покаяться вам надо, Владимир Ильич, – не выдержал однажды отец Арсений. – Может быть, вам для того жизнь и вернули?

– Мне не в чем каяться! – вскипел Ильич. – Мы, большевики, спасли Россию у края гибели, а гибель России – это гибель всего мира! Мы взяли власть, когда она буквально валялась под ногами! Кто, если не мы? Ответьте мне, пустозвоны и пустосвяты!

– Это все ваши теории, – презрительно заметил Гена.

– Ленинизм – это действие, а не теория, – отчеканил очередной афоризм Ильич.

В ответ батюшка кротко перекрестился перед иконкой, укрепленной в развиле соснового ствола.

– И почем опиум для народа? – ехидно поинтересовался постовой Воронов. – Может, сегодня бесплатно выдают?

– Прискорбно, молодой человек, – вступился за батюшку Ильич. – Неверно цитируете вождей пролетариата. Я говорил иначе: «Религия – опиум народа!» А что такое опиум? Всего лишь мягкое обезболивающее средство, и оно свободно продается в аптеках.

– Уже не продается, – проворчал Гена и, глядя из-под руки на заходящее солнце, добавил: – Собирайся, Упырь, на пост пора!

Упертый ученик дорожного колледжа иначе как упырем Владимира Ильича не называл.

На этот раз Владимир Ильич не поддался на провокацию и молча повесил за плечо трофейную штурмовую винтовку. В сумеречных кустах что-то зашуршало.

– Стой, кто идет? – Ильич вскинул винтовку и направил пляшущее дуло в густой малинник.

– Да я это, я. – Из-за кустов на поляну вышел Степан Меркулович. Невзирая на теплую погоду, заслуженный партизан был одет в ушанку и валенки. На груди висел старенький дробовик, и поверх оружия на широкой алой ленте покачивалась неразлучная подруга – балалайка…

Следом за дедом подошла запыхавшаяся Маруся, на этот раз она пронесла через линию фронта банку малосольных огурчиков и корзину еще теплых ватрушек.

Меркулыч объяснил, что в Чертухинске вовсю хозяйничают натовские морпехи и жить под пятой оккупантов стало невмоготу. Кроме запаса провианта старик принес еще и свежие разведданные: оказалось, что всех местных жителей уже переписали и даже поставили на довольствие, пометив их лоб и руку какими-то безобидными для здоровья лучами. Только вот беда, все помеченные сейчас же начали заговариваться и нести какую-то чушь про американскую демократию и какого-то Хусейна, то ли Саддама, то ли Абама – нельзя было разобрать. Бдительный Меркулыч не дал себя заклеймить и подался в бега.


В честь прибытия в отряд пополнения Копейкин устроил торжественный ужин. Маруся раскладывала на пеньке домашнее печенье.

– Эх, Маруся, если б не был женат, то обязательно на тебе бы женился, – сквозь боевую раскраску блеснул зубами Копейкин.

Маруся вспыхнула, выдавая свое сильнейшее смущение перед бравым командиром.

– Невоздержанность в половой жизни буржуазна, – напомнил Владимир Ильич. – Вот я, к примеру, вдовец и могу жениться на Марусеньке!

– Вы уже были женаты, умерли и воскресли против всякого естества, – пошел в наступление Копейкин. – Может быть, Надежда Константиновна тоже здесь где-нибудь бродит?

Шутка всем понравилась, только отец Арсений строго перекрестился.

– Я женился на Наденьке, потому что она была единственной женщиной, которая понимала Карла Маркса и умела играть в шахматы, – проникновенно признался Ильич. – К вопросам семейного быта она была более чем равнодушна – революционная аскеза, понимаете ли…


В воздухе над костром просвистело, хлопнуло, с треском разломилось дерево и шумно упало на командирский шалаш. Град торфяных окатышей, взметнувшихся из воронки, засыпал костер, следом повалил густой горчичный дым.

– Драпаем!!! – заорал Гена и, размахивая руками, побежал в кусты.

Натовцы снова обнаружили отряд, и надо было срочно менять дислокацию.

– Нет, так помирать за соленый огурец и мировую революцию я не согласен, – ворчал Крапивников.

– Прорвемся, товарищи! Топчитесь, беси, да не в нашем лесе! – поддерживал боевой дух подразделения капитан Копейкин, зная, что надежды на добрый исход таят стремительнее, чем лед Антарктиды.

Первый после Бога

Ранним утром дед Меркулыч сбил из своего старого охотничьего ружьишка беспилотный летательный аппарат-разведчик. Сменившись с боевого поста, героический дед принялся ладить липовые лапотки для босоногих партизанок. Гена, сидя рядом с Меркулычем, глубокомысленно теребил полоски лыка, впитывая дедовскую науку. За последние трое суток паренек словно ожил, даже легкий крапивный румянчик появился на его выпитом недугом лице, он оставил свои шуточки и о чем-то подолгу говорил с Бедной Лизой.

Люди понемногу привыкли к боевой обстановке, освоились с оружием и походной жизнью, и каждый нашел свое незаменимое дело. В отряде появились трофейное автоматическое оружие, снайперская винтовка и пулемет, арсенал противопехотных мин и гранат. В укромных метах леса были устроены схроны боеприпасов и выкопаны землянки для безопасного отдыха. Используя проверенную тактику партизанской войны, Копейкин сосредотачивал усилия против наиболее слабого и уязвимого места, наносил удар и быстро отступал, дезориентируя противника относительно реальной численности своего подразделения и его дислокации, мастерски уклоняясь от прямого столкновения, он постоянно расширял полосу внезапных атак.

По ночам Первый после Бога подолгу сидел у костра и шаманил одному ему ведомым способом. Подбрасывал в ладони камешки, ронял на землю и смотрел, как они упали, потом надолго уходил к озеру «слушать воду», в полночь по кругу обходил спящий лагерь и оставлял на камнях и у корней деревьев пироги и курево, и его военная магия до времени охраняла отряд. Когда предстоял переход, впереди пускали Лаптя, а за ним узкой, вытянутой цепочкой шли люди. Конек чутьем обходил мины, и за ним можно было идти, не беспокоясь. В то утро он привычно вел отряд на новое место.

– На, Конек-Горбунок, ешь. – Копейкин протянул Лаптю горбушку из своей суточной раскладки.

– Свежий хлеб ему не давай, – предупредил Макар, – а то пучить будет, что ихняя канонада.

Лапоть брал добрыми губами подсоленную, высушенную на костре корку, и в глазах его светились благодарность и почти человечий разум.

– Эх, был у меня пес в Афгане, – не ко времени вспомнил Копейкин, – Индусом звали. Я за «небо» для него все предлагал, вплоть до тельняшки, выкладку выбросил к ейной матери… Нет, не взяли, не положено… Перегруз…

Расстроенный этим давним случаем, Копейкин не видел, как Гена сбежал с тропы и, петляя между стволов, бросился к большому белому грибу, едва накрытому еловыми лапами.

– Ядрена Матрена! – Предостерегающий крик Копейкина перекрыл грохот фугаса.

Мощный взрыв выворотил молодые деревца, ударной волной Гену отшвырнуло обратно к тропе. Он лежал скорчившись, зажимая ладонями развороченный живот, и спереди по синей ветровке растекалось неумолимое пятно, словно посреди океана рос материк с алыми кровянистыми берегами, он быстро менял очертания и захватывал все больше морской лазури. Жизнь стремительно покидала его вместе с больной, отравленной кровью.

– Не теки ты, кровь, из раны. Есть Христос на Иордане, – шептал полуязыческий заговор отец Арсений, понимая, что надежды на чудо нет.

Гену колотила судорога, и Варвара с силой удерживала его голову на коленях и не отирала бурую струйку, падающую в траву.

Когда первый шок от ранения прошел, Гена заговорил, захлебываясь и торопясь, боясь потерять утекающие вместе с кровью минуты. Он словно и боли-то не чувствовал, а может быть, его оглушенное наркотиками тело давно уже не реагировало на обычную боль.

– Скорей бы… Скорей… нет, стоп! Словно и не было ее, жизни-то. Все, что я помню, может уложиться в одну минуту, вот как сейчас… Небо… Бабочка желтая сидит на цветке, я лежу на траве и больше ничего… Скажи, а за мной придет Валькирия? – спросил вдруг умирающий у Варвары. – Ведь я умер в бою? Правда?

– Правда… – Варвара погладила его по волосам. – Придет…

– Какая ты красивая, и чего ты лицо-то прячешь? – Он повернулся к Лизавете, пробуя несмелую непривычную улыбку, но сейчас же в уголках его губ запенилась ядовитая кровь. – Если бы я знал, что бывают такие, как ты, я бы колоться не стал…

Лизавета взяла его за руку, через несколько минут прикрыла ему глаза.

– Через Дух сотворенное возвращается к своему Творцу, – прошептал отец Арсений.

Копейкин снял свою пиратскую косынку, и сразу его обветренное лицо со светлыми бровками и носом картошкой стало простецким, утратив все напускное геройство.

Гену похоронили в той же в воронке, отметив место тяжелым гранитным камнем.


После смерти Гены отряд заметно приуныл, хотя тяготы партизанской жизни скрашивал усиленный паек. Каждый день Маруся тайными тропами проходила через пикеты «голубых касок» и приносила в отряд хлеб, пироги, молодую картошку и молоко во фляге. Глубокое природное чутье помогало ей обходить натовские ловушки и минные поля. Война по всем правилам стратегии продолжалась. Маленький мобильный отряд стремительными вылазками выдавливал натовцев и вынуждал покидать насиженные бивуаки. В тот день у Меркулыча лопнула последняя струна на балалайке, и дед загрустил, зная, что не к добру замолкла нестареющая подруга. Копейкин напряженно припомнил свой рваный, беспокойный сон в эту ночь, но ясной картины не получилось.

Маруся… Что же случилось в ту ночь? Может быть, слишком доверилась она своей удаче и утратила осторожность? Почему не защитили ее родные деревья и камни? Или сама земля под ногой оккупантов от страха утратила разум и бережливость к своим детям? Позиции натовцев остались в стороне; ничего не опасаясь, Маруся уверенно шла к лесной скале по усыпанной хвоей тропке. В стороне от тропы хрустнули сучья. Маруся застыла, прижав к груди сумку с едой. Плотный, жарко дышащий сгусток тьмы перекрыл тропу, и на Марусю пахнуло густым звериным запахом. Натовский пехотинец настиг ее в конце пути, почти у самого Гром-Камня. Она даже не пробовала убежать или защититься, ее полудетское лицо, ярко белеющее в лесном сумраке, и беспомощное мычание взбесили насильника. Стальные клещи намертво сдавили ее шею, из-под разорванной сорочки выпал сверток с плотно уложенной свадебной рубахой, вышитой алым крестом.


– Ничего не могу поделать – сердце неспокойно, – жаловался Макар, растирая грудь. – Пойду Марусю повстречаю.

– Я с тобою. – Копейкин вскочил с расстеленного плаща и подхватил автомат.

Они стремительно прошли к озеру, оттуда по тайной Марусиной тропе до Гром-Камня.

– Что-то вроде шорох там в кустах, – насторожился Копейкин. – Ты покарауль пока, я сбегаю, посмотрю.

Легкой, бестелесной тенью он нырнул в темноту. Из зарослей раздались жесткие удары, хрястнул приклад, и белый от ненависти Копейкин выволок из кустов черную полуголую тушу. Удары нечеловеческой ярости и силы лишь слегка оглушили «миротворца».

– А-а-а-а… – тонко и тихо завыл Макар и ринулся в кусты.

– Не ходи! – коротко приказал Копейкин.

Макар поднял с травы истоптанную и измятую рубаху, вышитую заветным крестом. Маруся! Это она носила подарки Гром-Камню, убогая дурочка сумела вдохнуть жизнь в древнее чудо, и вместе с нею удалилось оно от земли, ушло легко, точно никогда и не носило одежду плоти.

Макар поцеловал выпачканную в земле вышивку и приложил рубаху к груди, словно давал беззвучную клятву.


Пленного приволокли в лагерь, разоружили и отобрали ремень.

– Назови свое имя! – приказала Варвара, она хорошо знала английский.

– Зеб Стамп, – прохрипел пленный.

– Зеб стоячий, – с ненавистью пробормотал Копейкин. – Что вы делаете на нашей земле?

– Афроамериканец, – продолжала переводить Варвара. – Осуществляем миссию ООН по поддержанию порядка и законности.

– Законность, говоришь, вот мы тебя сейчас по законам военного времени…

Копейкин перебросил автомат Макару:

– Стреляй, Макар! Пореши гниду!

Но Макар только покачал головой:

– Я не могу стрелять в безоружного…

– Ты что, спятил, Макар? Ведь он твою сеструху не пожалел! Ну, давай сейчас дуэль устроим!

– Дай-ка сюда.

Макар вынул из рук деда Меркулыча искалеченную балалайку и под корень срезал оборванную струну.

– Никогда я этого над зверьем не делал, а теперь, видно, пришла пора. – Он связал из струны петлю и приказал: – Женщины, отойдите на сто метров. А ты, командир, зажми-ка ему рот. А ты сядь на него и прижми покрепче! – кивнул он Крапивникову.

Звериный рев пленного запнулся о прикушенный язык. Потрясенный Крапивников кубарем скатился на землю. Нечленораздельно мыча, Зеб уполз в заросли.

– Я не убил его, – выдохнул Макар, – пусть живет. Пусть у него будет время раскаяться…


Марусю похоронили в чистом озерном песочке на высоком берегу Светеня.

После похорон Макар нарисовал на лице полосы зеленоватой и бурой глиной, повадками и раскраской невольно подражая Копейкину.

– Ну, понял наконец, добро должно быть с калашами, – пробурчал Копейкин. – Стой, кто идет? – окликнул он, хотя уже разглядел черный платок «девушки без лица».

– Товарищ командир, я должна сделать признание, – несмело начала она.

– Пойдем, касатка, поговорим…

Они сели на берегу, в стороне от лагеря.

– Так ты и есть Варганова? – не поверил Копейкин. Он несмело, как слепец, коснулся ее лица, и под его пальцами проступили родные черты его друга. – Что ж так долго молчала?

– Ну, рассказывай, что за проверку нам устроили?

– Цель эксперимента – выявление среди разновозрастной и разнополой группы лидера.

– Зачем? – не понял Копейкин.

– Вы слышали о теории золотого миллиарда?

– Да о ней только глухой не слышал!

– Это так, но у этого сценария есть продолжение, о котором не ведает даже сам золотой миллиард. По этому плану миллиард предателей медленно уничтожит остальные четыре миллиарда, а когда останется только один, хозяева Земли натравят на него «суперзверей» и проведут жестокую выборку. Драконы уверены, что сверхчеловек, точнее суперзверь, явится на волне страха и отчаяния: самый безжалостный, самый зубастый, готовый за кусок еще теплого мяса наступить на глотку конкуренту, как это было в эксперименте с крысами, но с нами их драконья логика оказалась бессильна.

Копейкин вернулся к костру непривычно задумчивый, на этот раз обошлось без построения.

– Есть боевая задача, – почти виновато начал он, – захватить бронетранспортер «Страйкер»!

Никто ему не ответил. Это было равнозначно предложению завтра же утром брать штурмом Пентагон.

Тем временем Копейкин задумчиво перебрал трофейное имущество. И остановился на мыле «SS» с натовской эмблемой.

– Запашистое зелье, – недобро ухмыльнулся он. – Топчитесь, беси, да не в нашем лесе!

Из всего светеньского отряда только один Макар перехватил его мысль и подивился смекалке Копейкина.


Когда стемнело, они вдвоем перешли линию фронта и ближе к рассвету вышли к пасеке Копейкина. Плотно забив летки ульев тряпицами, они вынесли две «колоды» с пчелами и оставили их вблизи позиций миротворцев.

Копейкин знал, что пост охраны и весь экипаж «Страйкера» по утрам совершает необходимые гигиенические действия, оставив одного постового. Атаку на позиции миротворцев надо было организовать так, чтобы противник сдался без единого выстрела. Случись ему подать сигнал о помощи, операция оказалась бы сорвана. Вся надежда была на «боевых пчел».

День выдался безветренный и жаркий, миротворцы с гоготом лезли в воду, ветер доносил приторный запах мыла, минута-другая – и удачная диспозиция рассыплется. Копейкин беззвучно снял постового, потом с головой завернулся в дождевик, надел мыло на палку и разворошил ульи. Разъяренные рои плотной тучей окружили бегущего «факелоносца». Пчелы опознали врага в отвратительно пахнущем куске глицерина и яростно вели его. Копейкин выбежал к лагерю, где нежились на солнышке натовцы. Вблизи стоянки «Страйкера» он окунул мыло в болотную бочажину.

Внезапное исчезновение мишени взбесило пчел, потеряв ориентир, они быстро перенацелились и тугим, воющим ядром устремились на вояк. Боевой рой капитана Копейкина рвал противника насмерть. Свежевымытый водитель «Страйкера» попытался добраться до машины, но так и остался лежать, не добежав двух метров до «платформы бесконечных возможностей».

Стерильные, практические незримые для пчел, Макар и Копейкин запрыгнули в люк «Страйкера». Копейкин занял командирское место, Макар сел вместо наводчика.

– Устройство простое, вроде отечественных «жигулей», – заключил Копейкин, ощупывая рычаги. – А пушечку они с танка «Абрамс» стибрили, и башенку для стрелка уже после пристроили. Хорошо подготовились. Ну, поехали!!!

«Страйкер» сорвался с места и дернулся напролом, утюжа молодой лес и выворачивая старые деревья. Высоко подпрыгивая и задирая острую лягушачью морду, «платформа» смела линию обороны натовцев и прорвалась к забору базы. Там бронетранспортер поджидали вооруженные партизаны. Вместимость «Страйкера» позволяла посадить в него разом все отделение.

Расстреляв бетонный забор, броневик ворвался на территорию «фабрики смерти». В кольцах порохового дыма он летел к наземным постройкам. Стена ревущего огня скрыла базу. Расстреляв замки и разворотив выходы из тоннелей, самоходка прорвалась на нижний уровень. Из открывшихся тоннелей навстречу танку выбегали наголо обритые люди в черных одеждах.

Потеряв «Страйкер» и не удержав главный объект обороны – подземный полигон, части НАТО спешно покидали театр боевых действий под победный рев Ми-8. Под неумолимым давлением обстоятельств Избранник был вынужден ввести в действие армию. Для окончательного наведения порядка в район базы были вызваны правительственные войска. Взвод морских пехотинцев приступил к зачистке подземного концентрационного лагеря.

Для окончательного наведения порядка в район базы были вызваны правительственные войска. Над базой кружили военные вертолеты, с неба торжественно, как первый снег, сыпался армейский десант. По заброшенным с пятидесятых годов дорогам к Чертухинску шли БТРы, лес прочесывали автоматчики.

Узников «Валхаллы» выводили маленькими партиями и тут же погружали на вертолеты. Среди угрюмых фигур в одинаковых черных робах металась мать Родина. Она заглядывала в сумрачные бледные лица и о чем-то горячо спрашивала молчаливых узников, и вдруг, всплеснув руками, рванулась навстречу молодому светловолосому мужчине в треснувших очках, с рукой, болтающейся на грязной перевязи.


Макар напрасно искал Варвару среди освобожденных и освободителей и, потеряв всякую надежду, побрел через лес к Гром-Камню. Он издали услышал голос Варвары, но не побежал, а пошел тише, перебегая от дерева к дереву. Он все еще не видел Варвары, хотя голос звучал совсем рядом. Макар вскарабкался на камень, лег на него плашмя и заглянул вниз. Девушка сидела у давно прогоревшего кострища, низко склонив голову с распущенными волосами. Рядом с ней свернулся в кольцо крупный изумрудный змей. По его телу струились малахитовые волны в такт его медленной чувственной речи.

– Поймите сущность зла… Не бойтесь страсти… Не противьтесь злу проникнуть в вас… Все зло Вселенной должно, приняв в себя, собой преобразить…

Всего в километре отсюда шла война, рушились стены подземной фабрики, не всем удалось спастись из взорванных лабиринтов. Девушка между тем улыбалась счастливо и печально. Голова Дракона доверчиво легла ей на колени.

– Послушай, Дева, я хочу испытать, то, что чувствует человек – всю полноту любви… Посреди смертельной войны, посреди гибнущей планеты, посреди древней вражды… Я хочу, чтобы миг примирения спас землю… – прошептал Дракон.

Он ласкался, как послушная умная собака, он пытался быть обольстительным. В своей первой неуклюжей нежности это страшное и неумолимое существо внезапно стало жалким, как влюбленный старик.

– Тысячи тысяч лет я мечтал ощутить тепло твоих коленей, и ты отдаешь мне его добровольно. Добровольно! Ты же знаешь. Мы, драконы, – страшные законники.

– Вот именно – страшные, – улыбнулась Варвара, – даже твоя красота сначала пугала меня.

Макар понял, что девушка не видит Дракона, должно быть, перед ней он явился в одном из своих самых неотразимых обликов.

Макар передвинулся, выбирая стрелковую позицию. Голова Дракона с полузакрытыми глазами оказалась в крестовине прицела, но сейчас же ладонь Варвары ласково легла на эту голову.

– Отойди от нее, Сатана! – крикнул Макар и встал во весь рост. Дракон резко отдернул голову от ног Варвары, и Макар увидел в прицел живые яхонты его глаз.

– Брось автомат! – прохрипел Дракон.

Макар попробовал сопротивляться приказу, но не смог: автомат с грохотом скатился в расщелину камня.

Воскресший мягко отстранил Варвару, подхватил оружие и вскинул автомат, целясь в Макара.

– Не делай этого! – просила девушка. – Не стреляй! Пожалуйста!

– Не унижайся перед ним, – крикнул Макар, – он победил!

Пошатываясь, он стоял на неровном краю Громового камня.

– Отпусти его, слышишь, отпусти! – просила Варвара.

– Ты защищаешь этого лузера в рваных кедах? – удивился Дракон. – Он тебе дорог? Не ожидал! Тогда тебе придется выбирать из нас двоих. Нет, этот выбор я оставляю себе.

Воскресший вскинул автомат и выстрелил почти не глядя. Макар вздрогнул от резкого толчка в грудь. Пробуя поймать равновесие, он еще секунду-другую стоял на краю, потом беззвучно скатился к корням старой раздвоенной березы и судорожно вытянулся. Подбежавшая Варвара упала на колени и попробовала приподнять его голову, но сейчас же отпустила, почуяв на руках теплую кровь. Не спуская с дракона потемневших глаз, она пыталась нащупать что-то во мху у корней березы и наконец нашла холодную витую рукоять остроги. Она неуверенно встала, сжимая старое, совсем не грозное оружие.

Дракон осуждающе покачал головой. Под мертвенным взглядом Воскресшего Варвара опустила разжавшуюся руку и выронила острогу.

– Видишь, твое заговоренное оружие бессильно… – Голос Воскресшего сливался с шумом ветра. – Дракона нельзя убить, но моя раса может подняться через любовь, ведь спасаются даже падшие ангелы… – Он говорил еще что-то, тихо, невнятно, словно издалека.

Из-за Светеня заходила широкая гроза, она гнула ветви березы и ломила тростник.

– Моя душа скорбит смертельно… Маленькое человеческое сердце победило Дракона. Я ухожу и оставляю тебе свое Евангелие, Евангелие от Змия… Зло одолимо Любовью… только Любовью… это закон…

Первые капли дождя упали на лоб Макара, и сознание ненадолго вернулось к нему. Сквозь густой розовый туман он увидел склонившийся над ним девичий лик в ореоле солнечных волос. Это лицо было красивым и печальным, как в его невесомых снах. Он хотел что-то сказать девушке, но не смог – тонкий свинцовый холод проник в его кости.

Эпилог

Прошло несколько месяцев, герои этой истории сначала стали знамениты, потом о них забыли, обо всех сразу, за исключением Ильича. Болезненный вопрос о месте последнего упокоения вождя плавно перешел в не менее болезненный: о месте его постоянного жительства. Именной гранитный саркофаг мало годился для жизни. Вдруг выяснилось, что Владимир Ильич вдохновенно играет на классическом терменвоксе, причем музыкант он был еще той, старой школы и овладел изобретением Льва Термена еще в начале прошлого века. Ввиду этого Московская консерватория могла предоставить ему отдельную комнатку в общежитии, но Ильич не планировал связывать свою дальнейшую жизнь с музыкой. В музее Горки Ленинские его вполне могли принять в качестве живого экспоната, но для жизнерадостного и полного энергии Ильича это было бы хуже могилы.

Ноябрьский ветер задорно пощипывал Варвару за щеки, и чтобы согреться, она крепко сжимала теплую руку Макара.

С трибуны Мавзолея Ленин остро и страстно говорил о текущем моменте, и он сам заряжался грозовым электричеством от радостно гудящей толпы, запрудившей площадь.

– Повторяю, я не знаю этого господина! – Ленин топнул ногой по мрачной громадине Мавзолея. – Предлагаю снести этот халдейский зиккурат вместе с мумией! Вынуть занозу из сердца России! Срыть танковыми треками до самого основания и только тогда трезво оценить текущий момент!

Народные массы отвечали восторженным ревом. В этом маленьком плотном человечке не было непостижимых тайн или магических качеств оратора, но в нем играли сила и убежденность в своей последней, абсолютно непогрешимой правоте. Стихийный митинг на Красной площади перерастал в бурное народное вече.

– Ильич воскрес! Воистину воскрес! – проносилось над площадью как заклинание.

– Идти на немедленный захват власти над алкогольными монополиями пока рано, – констатировал Ильич, – но не будем унывать! Нам срочно нужна революция снизу!

Яростный пафос ленинской речи витал над толпой, и сердца отвечали ему единой победной канонадой.

– Вся власть советам трезвости! – неистовствовал оратор. – Долой спаивающую власть! Не сухой закон, а сознательный отказ от алкоголя! Только трезвая Россия станет Великой! – выкрикнул он микрофон и выпученные зрачки телекамер. – Лимит на революции не исчерпан! Это оппортунизм нынешних лжебольшевиков! Мы за немедленный мятеж тотальной всепобеждающей трезвости! Тысячи трезвых ячеек на местах! Миллионы непьющих семей! Молодежные организации, давшие обет трезвости! А дальше, товарищи… дальше… Немедленный захват всей полноты власти в стране! Массы примкнут!

Под бодрый рев трезвых толп Ленин приступил к составлению резолюции:

– Долой курящих учителей и пьющих мастеров производственного обучения!

– Полное и немедленное упразднение ложной свободы пить и курить!

– Курильщик, ты пускаешь дымом здоровье нации!

– Пролетарий, покупая пиво, ты кормишь дракона!

– Священники, причащайте верующих свежеотжатым соком!

– Трудящиеся, повсеместно создавайте ячейки трезвости, где трое соберутся во имя трезвости, там…

Послушать речь настоящего Ленина сошлись тысячи горожан. Подобно вражеским стягам к подножию Мавзолея падали сорванные рекламные плакаты, не откупоренные бутылки пива и пачки сигарет.

На нулевом километре у дверей Иверской часовни взял старт автопробег «Трезвость стремительна!» для автомобилей, работающих на спирту. Бизнесмен Крапивников начал выпуск спиртовых двигателей как альтернативу истощенным источникам нефти. По другую сторону кремлевского плаца, на Васильевском спуске, строились в колонны участники марша абсолютной трезвости. Молодежные агитаторы выкрикивали короткие яростные речовки и размахивали плакатами. «Кто не курит и не пьет, тот России патриот!» – разносилось в морозном воздухе. Ноябрьский ветер раздувал пламя трезвеннической революции.

– Эх, от пива да от распивончика, как арбузики, растут мамончики. Как арбузики, растут мамончики, только вот беда – сохнут кончики! – выкрикивали озорные ряженые.


Копейкин разыскал в толпе Варвару и Макара. Они стояли под трибуной Мавзолея, крепко держась за руки, так что со стороны казалось, что у них даже кровообращение общее.

– Попрощаться пришел, сегодня отбываю, – улыбнулся он чуть виновато.

– А как же Лапоть? – удивилась Варвара.

– Да я, собственно, за этим вас и разыскал. Поезжайте ко мне в имение, я перед отъездом дом на Макара переписал, мне бобылю оно ни к чему. Садитесь на землю крепко, надолго – вы теперь нужнейшие в Чертухинске люди будете! Все наши уже там: народ трезвят, жизнь налаживают. Крапивников Мамаше, пардон, Елене Петровне предложение сделал, а та пока думает. А чего тут думать, он даже сынка ее великовозрастного усыновить готов. Бедный Лизок на медсестру учится, отец Арсений новый дом отстраивает с пристройкой для профилактория. Все при деле!

Копейкин вложил в ладонь Макара ключи и, прощально махнув рукой, растворился в толпе.

Ослепительная вспышка в Персидском заливе была видна даже из ближнего космоса: рукотворный остров сиял, как украшенная бриллиантами ладонь, на этой гостеприимно протянутой длани перекатывалась и играла огнями пригоршня драгоценных камней – дворцов, казино, аметистовых бассейнов, ярко подсвеченных автострад и шикарных набережных, мощенных золотыми плитами.

Этот созданный из бетона и стали Эдем двадцать первого века готовился к небывалому событию – явлению Посланника. Никто не знал, откуда он явится – с близлежащей планеты или из далекой звездной системы, из недр земного Тартара или из глубин Преисподней, – но его ожидали с восторгом и давно забытым трепетом. Задолго до знаменательного дня его дыхание колыхало моря, его сердцебиение ловили сейсмографы, а его поступь отдавалась в грохоте гроз и подземных взрывов.

С острова на материк протянулся хрустальный мост, построенный специально для Пришествия. По нему Посланник сойдет на мятущуюся землю, чтобы принять ее в царствование.

Близился заветный миг: алмазная грань времен, остро заточенный скальпель, отделяющий прошлое от грядущего. На взлетно-посадочной площадке посреди острова выстроился особый резерв человечества – платиновая тысяча, выделенная из золотого миллиарда. Среди плотно сбитых «сливок планеты» оказался Избранник. Вместе со всеми он упал на колени, как того требовал регламент, и, держа кукиш в кармане, прошептал заклинание: «Пусть всегда будет солнце!» Он все же был не злой, хотя и не добрый человек, но при других обстоятельствах принес бы больше пользы своему народу.

Приверженцы всех мировых религий в стройных песнопениях, в яростных камланиях, в зажигательных танцах и ритуальных жертвоприношениях славили Грядущего Царя и сливались в едином порыве: гремели шаманские бубны, били литавры, звонили буддийские колокольчики, церковные хоры слабыми захлебнувшимися голосами славили Пришествие.

Внезапно ясный солнечный день померк, земля дрогнула в мучительных потугах, и посреди взлетно-посадочной полосы открылась глубокая шахта. Из зияющей дыры на устланный коврами космодром вынырнуло гигантское золотое яйцо, оно сияло заревом магнитных полей и вереницами иллюминаторов. Мягко спружинив, оно выпустило серебристую треногу и с треском распалось на скорлупки, обнажив неожиданно пустую сердцевину. Из зияющей пустоты на алый бархат дорожки сошел Посланник, Грядущий Царь мира сего. На плечах его колыхалась алая мантия, подбитая мехом горностая. Она удачно скрадывала его чешуйчатый хвост, волочащийся по ступеням. У этого апокалиптического пришельца были лапы льва, крылья орла и лицо разумной рептилии. Его жабьи бородавки были присыпаны золотой пудрой, зубы и когти играли перламутром, а на выпуклом чешуйчатом темени покачивалась царская тиара. В правой лапе чудовище сжимало скипетр державного монарха, в левой – бедренную кость с остатками мяса.

Первые ряды шатнулись, вторые захлебнулись в истерике. Те, что все же прорвались за оцепление, со стенаниями ползли к Посланнику, жаждая коснуться хотя бы края алого плаща, подбитого горностаем, или радужного когтя на морщинистой лапе.


Ослепительное торжество, парады и фейерверки транслировали все телевизионные каналы планеты. Россия обморочно взирала на фантастические кадры. Дед Меркулыч, тот самый, что в сорок пятом принес на своих сапогах прах раздавленного фашистского Змея, смотрел старенький «Рубин» у соседей. Глаза старика слезились – праздничная иллюминация и салюты с Острова Везения напоминали ему пылающие развалины Сталинграда.

Милостиво оглядев замершие толпы, Царь мира сего заговорил на всех наречиях Земли. Он вещал на оксфордском диалекте, болтал на молодежном сленге, ботал по фене, изъяснялся на парижском арго, на идиш, суахили и языке архипелага Мало-Мало. Разливая яд обольщений, он клялся взнуздать кризис, остановить глобальное потепление, прекратить войны и эпидемии и спасти человечество.

Безработный художник Эфир Шишкин, последние полгода не покидавший приюта для душевнобольных, растолкал своих молчаливых и апатичных собратьев по несчастью и прорвался к экрану. На клочках бумаги он чертил молниеносные наброски и тут же разрывал их, бормоча:

– Поэт, лишь ты единый в силе

Постичь ужасный тот язык,

Которым Сфинксы говорили в кругу

Драконовых владык…

В этот день и час православный батюшка, отец Арсений из российского захолустья, раскрыл книгу древних Откровений и узрел на странице оттиск когтистой лапы.

– И пустил Змей из пасти своей воду, обольщая народы… – прошептал он.

Эта роковая для мира минута отразилась едва заметной прецессией земной оси и дрожью стрелок сейсмографов.

Под плеск оваций и грохот оркестров Дракон перегрузился в открытый автомобиль-колесницу, украшенную алмазами и обсыпанную жемчугом, словно яйцо Фаберже. Золоченый фаэтон медленно пополз по хрустальному перешейку, кавалькада автомобилей сильных мира сего струилась за ним, как пестрый хвост.

Навстречу царскому поезду, не торопясь, шел невзрачный человек в российской камуфлированной форме и выгоревшей панаме «афганке». Он был полностью экипирован для будущего боя. Ременная пряжка, натертая асидолом, зеркально блестела. Он был неуязвим для лазерных пушек и лучевого оружия, для ударов молний, и многочисленные охранники не видели даже его тени.

– Топчитесь, беси, да не в нашем лесе, – шептал он.

В руке его покачивался трезубец, выкованный в седой древности под вой северных ветров. Его металл помнил кровь Дракона, и коронованное чудовище в тиаре узнало это абсолютно непобедимое оружие…


То, что было дальше, не транслировалось ослепшими телекамерами, оно выросло в небе над Персидским заливом гигантским миражом, разноцветной голограммой, причудливой игрой фата-морганы.

Древний витязь в сияющих латах острым ясным лучом, исходящим из межбровья, разил Дракона и довершал победу трезубцем, раскаленным, как полуденное солнце. Ослепительная вспышка в Персидском заливе была видна даже из ближнего космоса…

Москва, 2009 год

Примечания

1

Легендарный Рюрик вышел из рода Венедов. Венеды – или Венеи, – выходцы из разрушенной Трои, основали сверо-западную ветвь Меровеев. Исторический князь Драгомил – последний из рода Меровеев – Длинноволосых Царей-Волшебников, по преданию, он был убит на охоте. Ранние документы Меровеев были написаны славянским письмом – глаголицей.


home | my bookshelf | | Змееборец |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу