Book: Письмо с которого все началось



Ковалевская Елена


Письмо с которого все началось

Аннотация: Ох, и паршивое же это дело: письма в мужские монастыри возить! Неприятностей после этого лопатой не разгребешь. Только вернулась к себе, даже передохнуть не успела, как уже новое доставить приказывают. Да мало того, еще и малохольную спутницу в дорогу подсунули. А тут, как назло, нападение по дороге, и епископ, чтоб ему пусто было, воду мутит…


Книга 1. Письмо с которого все началось.

С большой благодарностью:

Арине Алисон, Ander Kathrin

Дональду, Евгению, Kelebel, Еве,

Катерине и всем моим друзьям без

поддержки которых, не было

бы этого произведения.


Как тяжело быть пешкой в чужой игре…

Глава 1.

Паршивее, по-моему, быть не может, чем стоять праздничный молебен после десятка дней пути, распевая гимны пересохшей, саднящей от пыли глоткой, воняя при этом, как навозная куча. Вот задержалась бы в пути хоть на пару часиков, тогда б не мозолила колени о каменный пол. Ох, думать иногда полезнее, чем торопиться выполнять приказание. Все равно пакет будет вскрыт лишь после окончания службы. Вообще-то он срочный, от нашей матери настоятельницы, иначе бы я не торопилась как ненормальная. А она баба суровая, епитимью наложит – будь здоров, не кашляй. Смотри, чтобы только хребет не переломился от этой епитимьи. Уставшая, грязная, словно в Пекле побывала, и еще эти наручи трут! Интересно, какая…, взяла мои, да простит меня Господь за ругань на службе, узнаю – покалечу!

Ну когда же все кончится? Пакет-то срочный…

Ох и не люблю я в мужские монастыри ездить! Мы, дщери Господни, в состоянии управится со всеми еретиками, наставить овец заблудших на путь истинный. По-моему одной сестры Гертруды хватило бы, а если уж добавить сестру Бернадетту… Тогда берегитесь враги Господа нашего!

Наконец-то!

– In gloria Dei. Amen, (Во славе Бога. Истинно) – с облегчением произношу я вместе со всеми, и поднимаюсь с колен.

С трудом проталкиваюсь к алтарю, туда, где стоит его преосвященство епископ Констанс и благословляет после службы братьев. Ну и здоровые же они здесь! Все как на подбор – на голову выше меня и в полтора раза шире в плечах, а уж рожи у них!… Очень далеко им до благостных! Увидишь такую в темном переулке – с перепугу окочуришься.

– Ваше преосвященство, вам пакет от матери настоятельницы, – протягиваю ему большой, запечатанный бордовым сургучом конверт. Епископ берет его так, словно ждал, ни тени удивления на лице. – Благословите.

Он протягивает свою маленькую сухонькую ручку, осеняет меня знамением.

– Сейчас ступай дочь моя, – благообразный такой старичок, только взгляд у него холодный, точно у змеи. – А после вечерней трапезы зайди ко мне.

Чую, предстоит мне тяжелый разговор. Епископ известен как очень дотошный и въедливый человек, от которого ничего невозможно скрыть. Недаром его называют Старым Лисом. Что ж теперь на своей шкуре придется убедиться: прозвища в орденах просто так не дают.

– Брат Иннокентий, проводи сестру в ее келью, – тем временем распорядился Констанс.

Брат, который стоял поблизости – подпирал колонну, ни слова не говоря, смиренно поклонился, развернулся и строевым шагом двинулся по галерее. Я заторопилась следом.

– Могу ли я ополоснуться с дороги? – говорю ему в спину, а точнее в лопатки. Вот громадина!

– Безусловно, сестра, безусловно… – отвечает он. Ну и голос! Что трубы Возвестника. – Я покажу тебе келью, а там послушники проводят, – киваю, но вряд ли это ему видно; на спине у него глаз нет, или я пока их не заметила.

Монастырь у варфоломейцев огромный; мы все идем и идем по коридорам и переходам. На пути встречаются братья, спешащие по своим делам. До чего же их много стало в последнее время! И откуда только набирают?

Наконец мы пришли в гостевой флигель, где мне выделили маленькую келью размером четыре на семь шагов, куда помещался только жесткий топчан да столик с кувшином и тазом для умывания. Свет в помещение проникал через узкое окошко-бойницу. На стене над изголовьем кровати висел бронзовый крест. Ох, и богато же живут братья Варфоломея Карающего, раз Знак Божий в кельях для странствующих монахов из бронзы повесили. Хотя в остальном не видно и следа роскоши. Ведь те, кто стремится служить Господу нашему, всегда дают обеты бедности, смирения, послушания, и еще множество других, среди которых присутствует, конечно же, целибат. Впрочем, этот обет дают все, кто стремится оказаться под милостивой, но твердой рукой церковной власти.

Церковь – очень сильная и могущественная организация, чтобы с ней спорить, а уж противостоять ей – и думать нечего. Нас много, и мы слуги Господни, его карающая и милующая длань. Чаще всего карающая.

Я из единственного Боевого Женского Ордена Святой Великомученицы Софии Костелийской, и жизнь в ордене, уж у нас-то точно, сложная и трудная. Но кто мы такие чтоб сетовать на это? Всего лишь орудия, исполняющие Его волю на этой грешной земле, уж по собственному ли разумению или по принуждению… Для своего успокоения можем считать, что по собственному, а то если не выполнил задание – 'урок Господа' – то упокой Он душу – в данном случае – твою. Amen.

Упокаивая грешника, мы берем его прегрешения на себя, душу его очищаем и в Рай отправляем. Дальше нам их в свою очередь мать настоятельница отпускает. А уж ей кто? Епископ, не менее. Иначе столько грехов простому священнику нипочем, не списать и за десяток лет. Вот какие люди-то грешные, или точнее – стольких пришлось положить во имя истиной Веры. А в остальном, мы кроткие и смиренные верующие убийцы.


Уже в купальнях сидя в большой бочке с горячей водой, я сотворила короткую молитву, и принялась ожесточенно оттирать спину от недельной грязи и пота. Я благополучно нарушила первое правило – сначала позаботься о коне, затем об оружии, о душе, а уж после всего о бренном теле. У меня же все наоборот вышло, исключая коня, разумеется. Его увели на конюшни сразу, как только я прибыла сюда. Сначала тело, затем душа, а напоследок оружие. Хотя нет, душа была после коня, праздничный молебен-то я отстояла, и, причем на коленях, а пол у них, для общего сведения, очень жесткий.

Слегка обсохнув и переодевшись в выданную мне чистую рясу, я решила направиться на поиски трапезной, есть хотелось зверски. А если выразится точнее – жрать я хотела как сотня бесов! Едва переступила порог кельи, как ко мне подскочил послушник – мальчуган лет двенадцати. Низко поклонился и тихонечко поинтересовался, куда это я намылилась. Выразился он, конечно же, не таким образом, а витиевато и многословно, явно подражая кому-то из учителей. Как и он, я столь же велеречиво ответила, мол, не его собачье дело, куда собралась, но если его и приставили ко мне по недоразумению вследствие скудоумия, то пусть ведет меня в трапезную. Мальчишка от неожиданности рот раскрыл и вытаращился на меня с обалдением, словно я святой Симеон, принесший весть Господа.

– Ну, веди, веди. Не стой соляным столбом! – поторопила я его. – Мне после трапезы к его преосвященству идти, а молитва вот-вот начнется.

Послушник припустил почти бегом, путаясь в рясе и оскальзываясь на резких поворотах. Подошвы его сандалий были деревянными, поэтому невероятно скользкими, а еще смешно клацали при каждом его шаге. Тем не менее, мы быстро добрались до места.

Трапезная была поистине огромной. Из одного ее конца в другой тянулись длинные дубовые столы, с лавками по обеим сторонам, на которых восседали боевые братья. Молитва еще не началась, я подоспела вовремя.

Мальчик привел меня к одному из столов, пискнул едва слышно: 'Вам сюда…' – и унесся куда-то в глубь помещения. Я уселась межу двумя широкоплечими братьями, словно в колодец провалилась. Вообще-то для девушки я не такая уж и маленькая, на две ладони выше среднего, а здесь все братья как на подбор – один здоровее другого. Хотя чего это удивляюсь, орден Варфоломея Карающего основной кулак церкви и слуги у нее соответствующие. Но и мы тоже не слабенькие. Могу звездануть так, что долгонько лететь придется, да потом недельку поваляться. Пока я такими мыслями голову забивала, все дружно помолились и приступили к еде. Придвинув миску к себе, не удержалась и воскликнула:

– Sanctus Dominus! (Святой Господи!) Пост ведь!

В миске была каша на сале! Во время поста! Хотя чего это я… Поди-ка, прокорми этакие тела постной кашкой с водичкой. А может меня хотят проверить? У нас, между прочим, так послушниц проверяли в крепости веры. Вот подержат недельку на воде и хлебе перед самым постом, а потом в страстную неделю выставят ей на стол миску с кашей на молоке. Бедняга и так в строгости, в молитвенной келье сидела, а там один день от другого не больно-то отличишь, темень кругом, одна свечка еле теплится. Многие так попадались. А потом, ой мама!… Поэтому наученная опытом, не своим правда, покрутила головой туда сюда. Глядь, они все такое же едят. Уж и ложку почти до рта донесла, но нет, не могу я так. Одна была бы или у нас в ордене, умяла за милую душу и еще спасибо сказала, а здесь, ну словно перст Божий поперек горла. Сижу, пыль в глаза пускаю. Вот, мол, какая я правильная! Сцепила я зубы покрепче и терплю. Зря конечно, но все же. У меня там, в сумах лепешки спрятаны, вот ими и подкреплюсь попозже. Хоть и хиленькая это замена, но еда.

Трапеза подходила к концу, а я, пожевав хлеба и выпив кружку воды, глазела по сторонам. Братья вычищали миски до блеска. Когда все поднялись, за моей спиной, как по волшебству, очутился послушник, который привел меня сюда.

– Его преосвященство ожидают у себя… – он с любопытством вытянул шею, заметив мою нетронутую кашу, затем резко развернулся и, петляя, словно заяц между братьями, помчался прочь. Чтобы не отстать от него, мне пришлось поспешить. И что за манера у него носиться как ошпаренному? Ишь как торопиться. Никак мальчик на побегушках. У нас так с поручениями только самые младшие послушницы бегают.

Дверь в кабинет епископа внешне ничем не отличалась от остальных, разве что до нее пришлось долго топать узкими извилистыми коридорами. Любой орденский монастырь – это осадная крепость, где оборону можно выдержать не один год. Однако если враг и сумеет ворваться даже во внутренний двор, все равно увязнет в боях в этих тесных переходах. Тут парочку братьев на один коридор и довольно, пока не устанут, могут хоть кавалерию сдерживать. Хотя ни одна лошадь сюда не полезет, в некоторых переходах и я макушкой потолок царапаю, а уж длиннющие братья и вовсе нагибаются. Мудрые люди этот оплот веры строили.

Меж тем паренек постучал в дверь, заглянул в помещение, засунул голову, коротко, но неразборчиво о чем-то доложил, и лишь потом сделал приглашающий жест рукой. Я зашла и, опустившись на одно колено, поцеловала епископу руку, на которой красовался перстень с крупным аметистом. Затем, пружинисто поднявшись, вновь вернулась к двери и, встав перед выходом, стала потихоньку оглядывать помещение.

Кабинет епископа был роскошен. Вот тебе и обет бедности!… Стены отделаны лиловой парчой и панелями из мелкоузорчатой темной березы, потолок опирался на резные дубовые балки, тяжелая мебель украшена позолотой, а пол устлан мягким баразским ковром.

Его преосвященство обошел стол, уселся в свое кресло, а после указал мне на табурет, стоящий посреди комнаты.

– Садись, дочь моя. Разговор будет длинным.

Я осторожно присела на самый краешек. Это в обители у настоятельницы я могла позволить себе усесться свободнее, да и то не всегда.

– Трудный ли был путь? Дороги нынче не спокойны.

Отвечать пришлось так же степенно и размерено:

– Благодарю, ваше преосвященство, – склонила я голову. – Путь был легкий, препятствий на дорогах никто не чинил. Чего нельзя сказать о самих дорогах. В графстве Воринкшир и под Рябиничами они совсем отсутствуют, так что поспешать пришлось медленно.

– Поспешать следует медленно во всех случаях. Спешка, невоздержанность и необузданный нрав приводят нас на дорогу, которая стелется прямиком в Ад! – епископ изрекал очевидные богословские истины с таким видом, словно они только что стали для него очередным откровением Господа. – А ты, дочь моя, как я знаю, сегодня была очень воздержана в еде. С чего бы?

Вот мы и добрались до первого поворота. Эк его исподволь тянет разговаривать.

– Пост ведь, ваше преосвященство, грех вкушать скоромную пищу, – со всевозможным благочестием отвечаю ему, а то он и сам не знает что грешно, а что нет. Не зря я все-таки кашку есть не стала, не зря.

– Пост ведь не строгий, не обязательный, а для отшельников и святых духом, – я, что перемудрила сама себя? Ой, а ведь правда! Эта неделя для тех, кто хочет жить в строгости и радости святого бытия, да еще – для больших грешников.

– Все мы грешны на этой земле, ваше преосвященство, и стремится не преумножать грехи – наш долг перед лицом Господа и матерью Церковью, – выкручиваюсь я.

Епископ смотрит на меня эдак со значением, словно самая распоследняя мыслишка ему известна, и он видит меня насквозь. А что он там может разглядеть? Да я сама не знаю, почему эту бесовскую кашу жрать не стала! Не стала и все тут!

– Дочь моя, – грозит он мне сухоньким пальчиком. Я такие пальчики по десятку за раз ломаю. – В тебе говорит уже другой грех, гордыня, – не сдержавшись, в обалдении уставилась на него. О чем это он? – Не гордишься? Ну и хорошо, – он читает каждую эмоцию на моем лице. Я воин, а не проповедник, закулисные интрижки не для меня. Хотя не буду утверждать, что ничего в них не смыслю, иногда очень даже, особенно если от этого зависит моя жизнь. – Как поживает сестра Бернадетта? И как дела у настоятельницы? – уй, какие мы любопытные.

Битых два часа расспрашивал или точнее допрашивал меня епископ Констанс. Хотелось отделаться ничего незначащими ответами, и хотя я изворачивалась как могла, но боюсь, все же рассказала ему больше, чем следовало. Ну, как я могла сказать, что это не его ума дело! Лучше уж сразиться с двумя десятками идолопоклонников-нуриватов, чем отвечать на его простые, на первый взгляд вопросы. После того как он дважды предложил мне вина, я все поняла и мысленно погладила себя по голове. Видимо в еду подмешали что-то из трав, это должно было развязать мне язык. Зачем? Неужели разворачивается новая борьба за власть в высших церковных пределах, где даже не последние бойцы вроде меня – лишь разменные пешки? Целая картина, конечно же, известна только верхам. Но зачем нас вовлекать сюда? Боевой женский орден никогда не участвовал в сварах среди мужских, мы единственные занимаем свою нишу вот уже пару сотен лет и ничего при этом не меняется. Господь всемогущий, что же назревает? Что затевается?

Под конец беседы я украдкой попробовала старательно навяливаемый мне напиток, вино было неимоверно сладким и одновременно терпким, что отбивало все послевкусие, оставляя во рту вяжущий ком. Именно в такие, да еще в несусветную кислятину подмешивают всякую гадость. Я так и не поняла, что же именно туда добавили, но некоторые компоненты узнала. Пара глотков и я бы выболтала все свои самые сберегаемые тайны, даже если бы мне не задавали ни каких вопросов.


Из кабинета его преосвященства я выбралась на деревянных ногах и с чугунной головой, а шага через три я наткнулась на моего провожатого. Интересно он здесь все время стоял или как? Хотя нет, не похоже, вон как дышит. Значит, его позвали. Ай да епископ – старый хитрый лис! Н-да, по ордену побродить не удастся. А как бы было удобно – 'я неместная, заблудилась, а что это вы здесь делаете?'. Не получится! А жаль… С меня ведь тоже спрашивать будут, чего, мол, видела, что узнала.

– Ну и куда теперь? – спрашиваю у послушника. Он удивленно хлопает глазами и выдавливает.

– А разве вы не хотите отдохнуть у себя в келье с дороги? Разве у вас глаза не слипаются?

Та-ак! А это еще что за новости?! Да что же такое происходит!!!

– А что, должны? – отвечаю я вопросом на вопрос. Мальчишка молчит, отчаянно мотнув головой из стороны в сторону. Прижать его что ли? Да нет, опасно. Знать он ничего не знает, а вот рассказать об этом – расскажет. – Вот что, дружок, проводи-ка меня на конюшню.

– Зачем? – подозрительно спрашивает тот.

– Затем! Я хочу посмотреть как там мой верный друг.

– Какой друг? – у него что, приступ тупости?

– Конь!

– А-а. Ну, я не знаю, мне того…

– Занят, что ли? Так ничего, я сама схожу…

– Нет, нет, я провожу, – затараторил тут же он. Х-м! Видно приказали с меня глаз не спускать.

И мы пошли. Ну, расстояния тут у них! И с чего бы это? Вроде и монастырь не настолько уж гигантский, а как идти, так битый час. Похоже, меня специально ведут дальней дорогой, по периметру, чтобы успеть доложить начальству, куда мы направляемся. Ох чую, что-то здесь затевается… Ладно, душа моя, задницу в кучку, и будь наготове.

На конюшне меня ждала еще одна весьма неприятная картина. Мой жеребец громогласно ржал, и, вставая на дыбы, молотил копытами воздух. Один из конюхов привалился к стене и держался за грудь, а другой – здоровый детина в кузнечном фартуке, боязливо жался к перегородке.



– А ну, стоять! – гаркнула я во всю мощь легких. Кузнец вздрогнул и дернулся. Конь же, наоборот, чуть успокоился, услышав знакомый голос, но все же продолжал прижимать уши к голове и скалить зубы. – Что здесь творится?!

– Бесовская скотина! – сплюнул кузнец. – Расковался он у тебя, красавица, но никого к себе не подпускает!

– Да-а? А на какую ногу?

– Ну, так это… На правую, только не подпускает он к себе…

Ой, заливает он мне! Я на подступах к монастырю подкову заднюю левую меняла, остальные же проверяла, и точно могу сказать, что все было в порядке. – И что? Тебе то, какое дело, твой конь что ли?

– Дык, непорядок это… – как-то неуверенно протянул мужик. – Перековать бы полностью надо… – и снова потянулся к узде. Жеребец захрипел и взвился на дыбы. Кузнец отшатнулся. – Вот бестия!

– Пятый! Стоять! – рявкнула я снова. Конь рухнул двумя копытами на пол. Конюшня содрогнулась. – Слушай, малый, меня внимательно! – обратилась я к кузнецу. – Если еще раз подойдешь к коню, пеняй на себя! Он у меня дурной, никого не подпускает, и если зашибет – не моя забота. А сотворишь что-нибудь с ним, будешь иметь дело со мной, а потом и Господом Богом, но уже там, на небе! Ясно?! – под конец я практически орала, тыкая пальцем в потолок.

– Дык мне… – проблеял мужик.

Но я уже не слушала никого. Подошла к жеребцу, тот как послушная собака ткнулся мне мордой в руку, ища ласки и поощрения. Я похлопала его по носу, потрепала по шее.

– Хороший ты мой. Молодец мальчик! Сторожи. Нельзя трогать. Нельзя, – я указала ему на седло. Во время борьбы Пятый сбросил его с бревна на землю. И указав на кормушку с овсом, произнесла – Ни! – потянула за повод и еще раз сказала – Ни! – то же самое сделала и с водой. Теперь я была спокойна, его не отравят, он не подойдет ни к тому, ни к другому. Голодать ему недолго, сегодня перед вечерей ноги моей здесь не будет.

– А почему вы назвали его Пятый? – это первое что я услышала от мальчишки, когда мы вышли из конюшни. Перед уходом я осмотрела подковы жеребца, они были в полном порядке. Интересно, какую байку мне собирались скормить?

– Что?

– Почему вы назвали его Пятый?

– Потому что я была пятой из наездников, кто оседлал его и после этого остался в живых, – зачем-то ляпнула я. На самом деле стойло в ордене у жеребца было пятым по счету. Однако всю обратную дорогу паренек уважительно косился на меня, больше ничего не решаясь спросить.


Братья пели. Чистые голоса взмывали в высь к сводам собора, отражались от красивейших витражей и рассыпались серебряными искрами в окружающем мире. Молитва неслась вверх, лилась из сердца и, казалось, что достигает престола Господа. И было от этого так хорошо, так прекрасно, хотелось, чтобы мгновение длилось вечно, чтобы молитва никогда не кончалась. От всей души, до полного растворения себя в слове, я молилась. Руки сложены в молитвенном жесте, пальцы сцеплены так крепко, словно от этого зависит жизнь. И верилось что Бог здесь. Он присутствует тут, в этом храме, и смотрит на нас, чад своих неразумных. И было от этого так хорошо, так прекрасно. Хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно, чтобы никогда не кончалась молитва. Лишь в такой миг я понимала, зачем я здесь, зачем все это, к чему мое служение Ему. За этот миг я готова была отдать свою жизнь, все сокровища мира, все на свете. И сейчас, в этот самый момент, не бывает, наверное, более ревностного служителя для Него, чем я. Потому что Бог есть Все, и он всегда с нами.

В разноцветные витражи собора светило закатное солнце, лучи его преломлялись и причудливыми цветными узорами падали на нас, стоящих в низу на коленях. От этой величественной красоты захватывало дух.

– Benedictus, in nomine Domine. Amen, (Благословен, во имя Господа. Истинно) – вечерняя молитва закончилась. Солнце спряталось за облако, и свет в соборе слегка померк, от этого я очнулась, словно вернулась назад. Словно меня столкнули оттуда, из прекрасного, обратно в нашу мирскую грязь.

Братья стали подходить к алтарю для благословения. Пора было подумать о том, как бы поумнее смыться отсюда. Но нет, не удастся, епископ уже вцепился в меня взглядом и не отпускает. Что ж делать нечего, пристраиваюсь в очередь с остальными.

– Благословите ваше преосвященство, – прошу его, когда дело доходит до меня.

Он делает освящающий жест рукой, и протягивает для поцелуя.

– Что ты сейчас собираешься делать, дочь моя? – спрашивает он тем временем.

– Отправлюсь к себе в келью, день был сложный, неплохо бы отдохнуть.

– Ну что ж, хорошо, ступай, – мой ответ, похоже, его удовлетворил. Уф, выкрутилась, лживые слова в храме не были произнесены. Теперь так и сделаю: направлюсь в свою келью, но только вот у себя в монастыре. Да простится мне эта хитрость.

Уезжать из обители следовало сразу же, после молитвы. С заходом солнца ворота закроют, тогда мне уже не выбраться. А завтрашнего дня дожидаться здесь никак не хочется, мало ли что еще придумают.

Седельные сумки я заранее припрятала у входа в храм. Все что могла, одела на себя. Шлем, оружие и прочие необходимые в походе вещи спрятала. Даже кольчугу на себя нацепила, правда под поддоспешник, и она неприятно терла тело. Мне еще повезло, что местный кастелян выдал мне рясу здоровую не по размеру, и она много чего скрывала.

Меж тем, епископ слегка шевельнул рукой и от колонн отлипают два здоровенных брата. У меня душа рухнула в пятки. Но нет, еще один нетерпеливый жест и появился знакомый мне послушник.

– Проводи сестру в ее келью.

'Спасибо тебе Боже за твой дар!' – пронеслось у меня в голове. С двумя дуболомами я бы не справилась.

В храме уже почти никого не осталось. Паренек мне неуверенно кивнул, смущенно улыбнулся и потопал вперед, я двинулась следом.

'Прокололся ты Лис, ох прокололся! Тебе во что бы то ни стало нужно меня задержать в этих стенах, но вот огласки ты не хочешь. Что же происходит? Не сейчас!!! Об этом можно подумать потом! Хорошо, что лишь юный послушник провожает меня. Благодарю тебя Господи за спасение!'

Храм был настолько большой, что вид на алтарь от дверей бокового нефа полностью закрывали колонны, поддерживающие его своды. Мы беспрепятственно вышли.

По бокам от аллеи, ведущей к храму, росли пышные кусты жасмина и барбариса. Ох, и колючие! Брошенного взгляда в сторону было достаточно, чтобы убедиться – вещи на месте, а рядом никого. Сделав вид, что запнулась, я окликнула мальца, тот подошел поближе.

– Да вот подошва оторвалась, – я поставила левую ногу на пятку, показывая, где именно, заставив его невольно наклониться. Легкий удар по затылку, и паренек обмяк у меня в руках.

А теперь быстро-быстро, нельзя терять ни мгновения.

Я ужом скользнула в просвет между большим кустом жасмина и барбарисом, проход между ними еще не затянулся, мне сильно повезло, что ягоды недавно собирали. Так же шустро втянула за собой послушника. Достала веревку, что была у меня наготове, растянула мальчишку меж кустов за руки и за ноги, чтобы шумел поменьше, когда очнется, и воткнула кляп. Переметные сумки и шлем в них, я подвязала на грудь и живот; надо сказать, приличное брюшко получилось. Все остальное, увы, придется нести в руках. Слегка закидав паренька травой, чтобы не так бросался в глаза, я вылезла из кустов, одернула рясу, опустила пониже капюшон, еще больше ссутулилась, и, прижав сумки к себе, семенящим шагом заспешила в сторону хозяйственных строений.

Добралась я до конюшен благополучно, никто даже не окликнул. Слава Всевышнему, конюхов на месте не оказалось. Я тихонько свистнула. Пятый радостно заржал, ткнулся мне мордой в грудь.

– Тише, малыш, тише! – шикнула я на него. Торопливо оседлала, закрепила сумки, и, взяв под уздцы, повела к выходу. За воротами послышались шаги, я, вооружившись приличной оглоблей, встала чуть в стороне. Вошел конюх с ведрами полными воды, я легонько замахнулась, и оглобля быстро подружилась с его затылком. Мужчина рухнул как подкошенный. Затащив его за охапки сена, я выглянула во двор, там никого не было. Замечательно, теперь можно убираться отсюда.

– Тишь! – выдохнула я коню в ухо, выводя его из конюшни. Пятый знал и эту команду. Теперь он, понурив голову, будет тащиться за мной как покорная водовозная кляча.

Миновали двор, внутренние ворота, внешние, подошли к барбакану, где маячила стража. Братья стояли у ворот и недобро посматривали на меня.

Лишь бы получилось!

Я кинула повод на седло и крепко двумя руками ухватилась за луку. Братья нерешительно потянулись к алебардам, отставленным в сторону. А я шла, сокращая расстояние между нами. И резко!

– Ий-я-а-а-а! – конь понесся. Рывком, взвалив себя поперек седла, я пролетела мимо стражников, отоварив одного из них сапогами по лицу.

Ворота пронеслись мимо. Подъемный мост. Еще рывок и я уже в седле. Подстегнув коня, я понеслась прочь.


Главный тракт вился серой лентой, и по нему пришлось рысить часа четыре. Не уверена, что за мной была погоня, но со счетов сбрасывать не стоило. Солнце село, но небо еще розовело на западе, давая достаточно света. Я не знала что делать: опасно было оставаться на дороге, но в темноте полем или рощей далеко не уедешь, можно коню все ноги переломать. Расположиться на ночлег я тоже не решалась, если меня так хотели задержать в ордене, то поутру точно кого-нибудь вышлют вдогонку. Значит, чем больше нас разделит миль, тем лучше.

Остановиться пришлось лишь в самую темень. Луна была в ущербе, и разглядеть даже собственную руку было сложно. Последний час я вела жеребца под уздцы в надежде найти стояночный колодец, их иногда выкапывали вдоль главных трактов, но не повезло. Плюнув на все, я решила расположиться тут же на обочине. На ощупь переседлала коня, а после слила всю имеющуюся воду в походный котелок, чтоб напоить его, сама же как-нибудь перебьюсь, не впервой. Все равно, едва только забрезжит рассвет, и в серых сумерках можно будет хоть что-нибудь разглядеть, снова тронусь в путь.

Усевшись недалеко от дороги, я стала ждать утра. В голову полезли разные мысли, не давая задремать. Они крутились вокруг одних и тех же вопросов, прогоняя сон. В итоге промучилась всю ночь, для себя так ничего и не решила. Что ж, настоятельнице о поездке буду докладывать как придется – как Бог на душу положит.


Лишь только стала видна дорога, я тронулась дальше. А едва подсохла роса, и вовсе свернула с главного тракта и углубилась в поля.

Кстати, погони за мной не было, а может мы разминулись.


До монастыря я добралась за полторы седмицы. Торопиться было опасно, но и излишняя задержка могла вызвать подозрение. Возвращалась я через крупные города, надеясь в случае чего затеряться в толпе. Ночевала на постоялых дворах, а не в госпиталях, как того требовали правила. (Госпиталь – единый комплекс, включающий в себя гостиницу для паломников и служителей церкви, лечебницу, лавки с беспошлинной торговлей для приближенных к церкви купцов).

Однако особой суеты мой приезд не вызвал. Ополоснувшись с дороги, я быстро отчиталась о доставленном пакете перед секретарем матери настоятельницы – старшей сестрой Иеофилией, и, стараясь более не попадаться ей на глаза, занялась своими повседневными обязанностями. Правда, избежать вызова к матушке все же не удалось. На следующее утро, когда я проводила разминку после заутрени, мне было приказано явиться к ней. Пришлось прерваться.

Поскольку матушка ждать не любит, я коротко поклонилась другим сестрам, что рядом отрабатывали бой в парах, а затем поспешила к краю площадки, где меня уже ждала юная послушница с тазом в руках. Наскоро ополоснула вспотевшее лицо, промокнула поданным полотенцем, и заторопилась к настоятельнице.

Путь от учебной площадки до кабинетных покоев неблизкий, мне даже пришлось пробежаться. Уже на бегу поправила малый покров, заправив выбившиеся во время тренировки пряди волос. (Малый покров – головной убор в виде платка, концы которого соединяются сзади, довольно короткий, чтобы не мешать во время тренировки.) Наша настоятельница не терпит нерях и поэтому неустанно нам вдалбливает: 'Сестра должна быть всегда опрятна, собрана, тем самым, давая пример окружающим к благочестию!' Пытаться быть на тренировке опрятной, с благочестивым выражением лица колоть соломенное чучело, это выше моего понимания. Хотя скажу честно, я все время стараюсь так делать, но мне ни разу не удалось. Сестры шутят, что послушницы со страху разбегаются, видя мою остервенелую морду. Хотя, похоже, больше со смеху.

Пролетев по аллее ведущей к жилому корпусу, я едва преклонила колени перед входом, осенила себя святым знамением, и рысцой поспешила до кабинета. Перед дверью еще раз одернула пурпуэн, глубоко дважды вздохнула и постучала. Была – не была! Все равно влетит за тренировочный вид, но переодеваться в рясу времени попросту не было. (Пурпуэн – прочная одежда из плотной натуральной ткани, подобной нашему брезенту, без рукавов, притален по фигуре, одевается на рубашку.)

– Входи! – раздалось из-за двери; я преступила порог, как в ледяную воду прыгнула.

– Слава Господу нашему.

– Во веки веков. Входи, дочь моя, – поприветствовала меня мать, сидя у окна в своем любимом кресле и перебирая в руках розарий. (Розарий – четки, состоящие из заключённых в кольцо пяти наборов из десяти малых бусин, чередующихся с одной большой, и конца из трех малых, затем одной большой бусины и креста.)

Кабинет был небольшой и аскетичный. В высоких шкафах стояли фолианты со святыми писаниями, какие-то папки лежали вперемешку со свитками. Но во всем этом наблюдалась своя гармония и порядок. Посередине комнаты стоял огромный стол, заваленный стопками бумаг, по обе стороны от него – жесткие стулья. На полу и стенах никаких ковров или панелей из драгоценных пород деревьев, лишь простой серый камень. Единственное послабление – большое мягкое кресло перед узким окном, в котором матушка любила сидеть в часы размышлений.

Я аккуратно присела на краешек стула.

– Ну, рассказывай! – велела настоятельница, продолжая смотреть в окно.

– Я отчиталась о доставленном пакете старшей сестре Иеофилии, матушка, – сдавленно начала я, склонив голову и глядя в пол.

– Об этом мне уже доложили! – в голосе настоятельницы прорезались стальные нотки.- А теперь хочу услышать от тебя, дочь моя! – начинается…

Мне хотелось быть как обычно невозмутимой, но, душа ушла в пятки, и никак не хотела возвращаться на место. Я подняла глаза, теперь настоятельница смотрела на меня. Наша матушка – женщина весьма крупная, немалого роста и телосложения, облачена в рясу коричневого цвета, подпоясанную черным ремнем, на котором с боку висел положенный ей по сану чекан. На голове у нее белый горжет, а поверх – покров того же цвета что и ряса, но с белой каймой по контуру. (Чекан – некое подобие кирки, малый топор с узким вытянутым лезвием, предназначенный для пробивания доспехов за счет малой площади ударной поверхности. Горжет – головной убор, закрывающий плечи, оставляет открытым только лицо, одевается под покров. Покров – головной убор в виде платка длиной по колено).

– Благополучно добралась до монастыря ордена, передала пакет лично в руки его преосвященству. После обедни имела с ним продолжительную беседу, смысл коей сводился к выяснению вашего здоровья, а так же положению дел в нашей обители. Епископ расспросил меня о качестве местных дорог, моем смирении и крепости в вере, – на одном дыхании протараторила я, слово в слово, повторив то, что сказала секретарю.

– И все? – грозно.

– Все, матушка.

– А его преосвященство велел что-нибудь передать?

– Нет, матушка.

– Ни письменно, ни устно? – да что ж она на меня так наседает? Он просто не успел ничего, я смылась раньше. И что было в том пакете?! Во что меня на сей раз пытаются втравить? – Что напоследок сказал?

– Велел к себе отправляться…

– Не смей мне врать! – и как стукнет кулаком по столу, чуть не проломила. Могучие руки у нашей настоятельницы, она и на старости лет подкову согнуть может.

– Правду говорю, Матушка, – блею я сперепугу. Ох сейчас точно в бараний рог скручивать начнет…

– Не врешь, не врешь, – скривилась та. – Но и всей правды не говоришь. Ну, чего молчишь?

А чего сказать-то? Правду я не решаюсь, потому что надоело отдуваться за ее интриги. Вечно мною из-за происхождения все дыры заткнуть пытаются. Словно я не знаю, что настоятельница меня себе на смену готовит, приучает так сказать. Только радости с того?! Лучше б я уж простой крестьянкой родилась, так хоть не трогали бы, а теперь…

– Ох и дурында ты, девка! – тянет настоятельница, грузно вставая с кресла. – Простого дела выполнить не смогла. А дела-то – на комариный чих!

– Простите меня, матушка, грешную, что не уразумела вашего приказания, – затянула я, бухнувшись на колени. Чтоб лишний раз не влетело, я стараюсь покаяться, к тому же это хороший способ выкрутиться из положения, раз не понимала, что происходит.

– Встань, встань, – не любит она, когда так ныть начинаю, сразу душой отходит. Я хоть и старалась этим не злоупотреблять, а все ж приходилось иногда на коленях поползать. Я снова села, а мать, обойдя стол кругом, вновь стала смотреть в окно. – Вот что! – сказала она пару минут спустя. – Поезжай-ка ты вместе с сестрами в монастырь ордена Святого Августина, в тот, что неподалеку от Горличей расположен, пакет отвезете, – в задумчивости настоятельница принялась постукивать себя пальцем по губам. – С тобой поедут старшая сестра Гертруда, сестра Юозапа и младшая сестра Агнесс. Вчетвером поедите, а то ты одна еще чего умудришься выкинуть.



– Спаси Господи вас, Матушка – я собралась было встать.

– Куда?! – плюхнулась обратно. – Думаешь, я не догадываюсь, что у августинцев что-то было? Еще раз спрашиваю. Епископ ничего не передавал?

– Нет, Матушка, – меня аж в пот прошибло.

– Смотри у меня, – она погрозила мне пальцем. – А чтоб впредь была более искренна, прочтешь за седмицу сто раз 'Верую', да до отъезда поститься будешь. И ко мне в тренировочных облачениях являться не смей! Ну а для полного смирения отработай с послушницами полосу препятствий. Поняла?

– Как есть, все поняла, Матушка, – выдохнула я с облегчением.

– Ну ступай. С Богом.

– Благословите.

Она, не глядя, ткнула рукой в мою сторону, перекрестила.

– Все, ступай, ступай…

Я вышла в коридор. Фух! Можно сказать – легко отделалась, к тому же епитимья мизерная, по сравнению с прошлым разом. Интересно, а что я на сей раз не так сделала? Последний раз чуть шкуру со спины не спустили, что из-за спешки не стала ждать, когда граф оставшуюся сумму привезет. А теперь то что? Мне нужно было чего-то дожидаться в ордене? Чего? Двух братьев дуболомов в сопровождение?! Может, я обратно должна была привезти что-то важное, и братья должны были стать моей охраной. Ага, будто я сама слабенькая да хиленькая! Угу, и коня, так для улучшения боевых качеств перековать решили?! И пакостью всякой опоить собирались, тоже для улучшения мысленного процесса! И кашка эта! А может, настоятельница чего-то ждала? Надоели, все надоели! Нет, ну наверняка чего-то в верхах не поделили, в своем вечном гадючнике! Теперь тягают туда-сюда, всех кто под руку подвернется. Ладно, по-быстрому смотаемся в очередной монастырь, а там, дай Бог, до зимы в дальнюю комендатерию сбегу чуток отдохнуть. (Комендатерия – земельный участок со строениями и сервами (безземельными крестьянами) – собственностью монастыря, или лендерами (владеющими землей))

Я возвращалась обратно на тренировочную площадку, начальственный втык занял немного времени, можно продолжать упражняться. Сестер, с которыми вместе поеду, извещать не буду, Иеофилия им и так пять раз все подробно объяснит. Очень уж она дотошная, к тому же большая зануда.


После обедни решила заглянуть в арсенал, заранее подобрать себе что-нибудь по руке. Помещение было просторным, сухим и хорошо проветриваемым, здесь хранили все вооружение сестер ордена. Чего тут только не было! Стойки с мечами всех видов и размеров, под любую руку, разномастные топоры, пики, арбалеты, и прочее оружие. Половину помещения занимала броня: каждая кольчуга или доспех были свернуты, и лежали в промасленном парусиновом мешке. Все мешки были подписаны. Я, кстати, так и не нашла ту заразу, что взяла мои наручи. Вернулась, а они уже на месте лежали. Кому-то крупно повезло.

Я, погрузившись в раздумья, бродила среди стоек и стеллажей, когда кто-то со всего маху хлопнул меня по плечу. Покачнулась, чуть не упала.

– Почетному пакетоносцу всея обители привет! – я узнала голос, поэтому спокойно обернулась.

– И тебе не хворать, Герта. Издеваешься? Вот останусь однажды заикой. Что делать будете?

– В два раза дольше молитву читать, – улыбнулась та. – В дорогу собираешься?

– Тебе уже сказали?

– Ага, успели обрадовать, – она присела на единственную скамью в арсенале.

Сестра Гертруда была на полголовы выше меня и шире в плечах. Лет пять назад стала старшей сестрой, но вот дальше ей ходу не было. Она была из лендеров, и лишь благодаря своей мощи стала полноправной боевой сестрой, а не подметала дворы в прислужницах. Красотой Герта не блистала, нос у нее был сломан, левую щеку от внешнего угла глаза до подбородка пересекал шрам. Хотя мы все здесь не красавицы при таком служении Богу. Да нам это и ни к чему.

– Прежним составом поедем? – как бы между прочим спросила она.

– Нет, нам Берну новенькой сестрой заменили, – я отрицательно мотнула головой. Обычно в боевые патрули и дальние рейды мы ездили слаженной четверкой.

– Значит, на легком молоденькую обкатывать будем, – фыркнула она.

– Не сказала бы, – протянула я рассеяно, взяв со стойки клевец, чтоб прикинуть его к руке. В дорогу мне хотелось взять что-нибудь основательно убойное. (Клевец – топор с треугольным загнутым к низу клювообразным лезвием, отдаленно напоминающим кирку, с ребристой поверхностью, с обратной стороны имеет молотообразное утолщение обуха, имеет большую длинную ручку. Нанесенные клевцом раны практически не заживают, но им очень сложно отразить удар. Вес 1- 1,5 кг. В народе называется киркой или тяпкой.).

– А не сочиняешь? – непохоже, что я ее взволновала.

– Мне так кажется… – так клевец точно возьму, он поудобнее в бою для меня будет. Секира больно тяжела.

– Ой, Фиря, если кажется, ты знаешь что делать надо, – отмахнулась сестра.

– Считай, что мне было озарение, – я пристально посмотрела Герте в глаза, намекая, что все не просто так.

Она поднялась и выглянула в коридор, посмотрела по сторонам, плотно закрыла дверь и снова села.

– Рассказывай!

– Нечего!

– Брешешь?!

– Совершенно нечего, но все так гадостно складывается. Хотя нет, не складывается… – я отложила выбранный клевец в сторону, и стала ходить из угла в угол.

– Не мельтеши ты! Так не бывает, чтобы совсем ничего! Рассказывай уже, не томи!

– Сама ничего не понимаю. Съездила к варфоломейцам, один пакет отвезла, теперь второй по приказу повезу. И все, знаешь ли, по маршальским орденам. В монастыре Святого Варфоломея ко мне епископ Констанс прицепился, суету непонятную вокруг развел. Еле от него смылась, – я не боялась рассказывать сестре Гертруде свои тайны, мы с ней давно в боевой четверке. Мы подруги, в конце концов. – Приехала, а тут матушка пытать стала: что, да как! Однако ничего при этом ясного не сказала. Не нравится мне все это. (Во главе орденов Святого Августина и Святого Варфоломея Карающего стоит Командор Главный Маршал, в руках которого сосредоточена основная военная сила. В военное время один из Главных Маршалов является главнокомандующим.)

– И все? Сестра, по-моему, ты пуганая ворона, – ехидно заметила Герта.

– Меня опоить пытались…

– Уже серьезней, – согласилась та. – Но все же недостаточно.

– Давай к августинцам в полном облачении съездим?! – я решила ей предложить, то, что в принципе никогда в таких поездках не делалось. Мы ж не в рейд собрались.

– Ага, сейчас! Может эту дурбеть с собой тоже потащим? – она ткнула куда-то за спину. Я проследила, куда она указывала. – Ты в своем уме?

– Ну нет, пики все же не попрем, – я решила совсем уж над сестрами не издеваться. – Надеюсь, что конной сшибки не будет, да и мотаться туда-сюда с этой ахальшиной как-то не с руки, – и тут же заискивающе спросила: – Ты Юзу обо всем предупредишь?

Я знала, сестра Юозапа будет дико возмущаться, когда узнает, что заставляю ехать в доспехах. Поэтому сообщить ей такую неприятную новость я попросила Гертруду.

– Предупрежу, куда ж я денусь! – нехотя согласилась та. Хоть Герта и была старше годами, и военный опыт имела гораздо больший, но я по старшинству стояла выше. Сказывалось дворянское происхождение. – А что с новенькой будем делать? Тоже по-полной нагрузим?

– Тоже.

– Слушай, жарко будет, в стегачах запаримся, – сентябрь на дворе стоял слишком теплый и в стеганом поддоспешнике можно было заживо свариться.

– А ты льняной, потоньше возьми.

– Все одно взмокнем.

– Знаешь, как говорят наемники: лучше переб…

– Знаю, – перебила та, зная мою любовь к поговоркам и прочим бородатым перлам народной мудрости. – В общем так: ставлю всех перед фактом, пусть пыхтят, но едут. Но если что, ты виноватая! – крайней быть Герта никогда не хотела. – Когда в дорогу?

– Иеофилия не сказала? – меня сестра секретарь отчего-то не любит.

– Ответила, что скоро, но не уточнила когда.

Я пожала плечами.

– Юзе сегодня же все расскажи, чтоб готова была. И Герта, секиру любимую свою возьми. (Секира – выглядит как топор с не очень широким лезвием, вверх у которого торчит длинный пиковидный или копьевидный клин. Обух снабжен крюкообразным или молотковидным выступом.)

– Ну ты уж прям совсем… – она покрутила пальцем у виска, но обреченно кивнула. – Ладно, шут с тобой!

Теперь мне можно быть относительно спокойной, старшая сестра Гертруда предупредит Юозапу, и мы будем во всеоружии. А младшую сестру Агнесс можно вообще не принимать в расчет, на то она и младшая.

Глава 2.

Мы выехали сразу после заутрени, через четыре дня после моего разговора с матерью. Настоятельница передала мне запечатанный красным сургучом и лентами пакет, наказав отдать лично в руки настоятелю монастыря Святого Августина. Правда при этом загадочно добавила, что если там окажется епископ Бернар, то будет еще лучше, а паче всего вообще отдать командору ордена главному маршалу его высокопреосвященству Урбану. Только вот я не знаю, зачем маршалу сидеть в этой глуши под Горличами, а не как обычно в ауберге у Святого Престола. Не спорю, места там красивые, дороги не плохие… Но ведь это совсем на окраине, да и еще в другом государстве. (Ауберг – главное представительство (замок, крепость) ордена в котором почти всегда находится кардинал или командор (глава ордена). Расположен он (ауберг) в городе Святого Престола (Solus Sanctus Urbs – Единственный Святой Город). Государство, на территории которого находится город Святого Престола – Альтисия. Монастырь Ордена Святого Августина расположен на территории другого государства – Канкул, по соседству с вольным городом – Горличами.) Сейчас хорошо – церковь все объединила. Прошел небольшой пост на границе, записали тебя в книгу регистрации, и можешь быть свободен. Ну может еще денежку заплатишь, если не церковник, но не большую – подорожный налог. А раньше, еще лет триста тому назад, ужас что творилось. На границе обдерут, разденут, разуют, если вообще по дороге живым доедешь. Нынче же все спокойно – постоянные орденские разъезды Бедных Братьев Святого Симеона. Ни банд тебе разбойничьих, ни грабежа, разве что на окраинах пошумят немного. Церковь много стран верой объединила, многим мир и процветание принесла. А что некоторые про нас говорят, то верить не след, потому как церковь – есть вера, благоденствие и спокойствие на границах. Ну а с говорливыми теми братья из орденов Слушающих и Ответственных беседуют, потому как люди эти отступники веры. (Орден Слушающих и орден Ответственных – инквизиторские и дознавательные ордена) Но это все так, лирика…

Если матушка столько наказов перед отъездом дала, то правильно я сестер по-походному облачиться заставила, не все нам налегке бегать. Интересно, почему меня, как обозвала Герта, почетным пакетоносцем назначили? Боевых сестер по мелочам не гоняют. Для этого вестовые сестры имеются.


Вдоль дороги тянулись орденские угодья: ржаные и пшеничные поля, разделенные небольшими рощами, разнотравные луга с пасущимся на них скотом, небольшие чистенькие деревеньки монастырских сервов, одинокие подворья лендеров. Владения у нашего ордена не малые: больше десятка комендатерий с полусотней деревень и огромная ремесленная слобода. Хотя если сравнивать с другими орденами матери Церкви, то мы будем стоять чуть ли не в конце списка. Самые большие по угодьям – это ордена госпитальеров, за ними маршальские ордена и туркапольерские. (Туркаполь (Turcopol)- наемные солдаты из местного населения. Туркопольер (Turcopolier) – командор боевого ордена, командующий туркаполями. Эти ордена отвечают за охрану береговых и сухопутных границ, внутритерриториальную охрану.) Меньше наших только территории Ордена Святого Георга, но зато там все рубаки отчаянные, все-таки Святой Престол охраняют. Не приведи Господь на них в бою нарваться! Костей не соберешь!

Сестра Юозапа недовольно поджимала губы. Верно, солнце припекать начинает. Жеребца своего пятками едва под брюхо понукает. Оба обленились, что Юза, что конь ее. А младшенькая молчит, правда бледновата слегка, украдкой пот над губой вытирает, в седле как-то странно покачивается. Какая же она молоденькая! Ни единого шрамика, не то что мы – битые волки. О! Герта улыбается. Еще чуть дальше от монастыря отъедем, балагурить начнет, над Юозапой подшучивать, да к новенькой потихоньку присматриваться.

– Все! Не могу я больше! – Юозапа не выдержала, спеклась. – Упарилась! Фиря, ты как хочешь, а я разоблачаюсь!

– Сестричка, милая, ну потерпи а? Ты у меня такая сильная, такая выносливая, – стала я подлизываться. Иначе, если ее не умаслить, Юза мне потом неделю спуску не даст. Характер демонстрировать станет так, что будь здоров, не кашляй! – Ты же знаешь, что просто так я ничего не прошу. На все есть основания, и поэтому нам лучше быть вонючими, но живыми…

– Не выражайся при мне как закостенелый салдофон! – сразу же рявкнула та. Юозапа терпеть не может, когда кто-нибудь из нас – а это я и Герта – начинаем говорить чуть менее пристойно, чем полагается.

– Я Юзу поддерживаю, – вставила свое веское слово Гертруда. И эта туда же! – По-моему ты перегрелась на солнце, сестра, или головой обо что ударилась. На нас же все как на умалишенных смотрели, когда мы в полном доспехе поехали.

Та-ак! Бунт в четверке?! Ох, как же мне их уговорить? Попробую…

– Сестры, мне настоятельница столько указаний напоследок надавала, что в пору в цельнокроеном железе ехать. И будь моя воля, то так бы и сделала.

На мои слова, старшая сестра только скептически сощурилась, а Юозапа так вовсе демонстративно фыркнула и отвернулась.

Хотя может сестры и правы – действительно, становилось жарковато, а ведь еще не полдень. Сентябрь выдался чересчур теплым, осень не думала вступать в свои права, листва по-прежнему зеленела на деревьях. К тому же бригантина давила на плечи до невозможности (Бригантина – доспех из пластин около 30-40 штук, вшитых в карманы матерчатой куртки стык встык, или из мелких пластин, наклёпанных под суконную основу, в которой пластины располагаются с нахлёстом. Вес 10 кг. Бригантина закрывает корпус и достигает до бедра. Одевается сверху на хауберк. К ней добавляются латные элементы в виде наручей и поножей.)

– Ладно уж, – согласилась я немного подумав. – Бог с вами, снимайте свое железо, но только до границы влияния ордена, а там, хоть заживо сваритесь, одоспешеные поедем.

– А сразу нельзя было? – ворчливо сказала Юза, тут же поворачивая коня к обочине. – Вон к той рощице поехали, там и поскидаем все.

– Младшая сестра Агнесс, ты как, живая еще? – Герта не забыла про нашу новенькую.

– Да, старшая сестра Гертруда.

– Оставь полные именования для монастырей да госпиталей. В бою пока прокричишь все это, десять раз прибить могут. Так что привыкай. В поле меня Гретой зови, Сестру Юозапу – Юзой, а эту сестру – Фирей, ясно?

– Да, стар… Ой, да Герта, – а голосок-то какой тихий, едва слышно лепечет. Малохольная она что ли? Да ей, похоже, только семнадцать стукнуло, а уже младшая сестра. Что творится! Скоро совсем соплюх в рейды посылать начнут.

– Вот и замечательно, – подвела итог Герта и пришпорила коня, направив его через луг.

Мы подъехали к небольшой роще с густым подлеском, где могли с удобством, не попадаясь никому на глаза, переодеться.

Спешились.

– Ох, Фиря, – прошипела Юозапа, тут же начав расстегивать пряжки у ламелляра. (Ламелляр или ламеллярный доспех – доспех из сплетённых между собой кожаным шнуром пластин, обычно в форме жилетки, надеваемой поверх кольчуги.) – Прибить тебя мало за эти издевательства. Заставить париться на солнце в доспехах. На такое даже инквизиторы Слушающих неспособны! – ну все, завела нескончаемую песню: то это плохо, то другое нехорошо. В нашей боевой четверке Юза исполняет роль совести и благочестия, но иногда ее начинает заносить, и тогда она устраивает многочасовые нотации вперемешку со стенаниями об измученной душе или теле.

– Ладно, перестань, – отмахнулась я, чувствуя себя немного виноватой за излишнюю мнительность. – Не делай из меня садистку.

– Никто из тебя ее не делает, ты ею являешься.

– Что-о? – отыграться решили? Ну хорошо. – Сейчас как заставлю все обратно на себя поназдевать и рядом с лошадьми часа два побегать! В конце концов, кто здесь командир вы или я? (поназдевать – сленговое выражение применимое к доспехам, вроде как – одеть тяжелый доспех, имея при этом в виду ассоциативный ряд одевания одного элемента за другим)

– Юза, родная, – вмешалась в нашу уже нешуточную перепалку Герта. – Ты же оговорилась, называя нашу добрую и любимую сестру таким нехорошим словом? Ну подтверди. – Гертруда приобняла сестру за плечи, и громко зашептала на ухо – А то ведь правда заставит!

Я от этих слов сначала в ступор впала – неужели поверили? Я ж не зверь в самом-то деле! У меня уже и брови от изумления чуть не до середины лба доползли, гляжу, а Герта мне подмигивает, косясь на новенькую. Снова придуриваются! Насидятся с постными рожами в монастыре, а потом неделю окружающим страдать приходиться от их забав и поддевок. Тоже мне, шутницы выискались!

Под такие вот незатейливые подтрунивания мы быстро посбрасывали свою амуницию; ведь можем, когда припечет без помощников обходиться. Увязали все по переметным сумкам.

– А ты что стоишь как статуя? – голос Гертруды оторвал меня от шнурования сапога. Я подняла голову. Агнесс с мученическим выражением лица пыталась справиться с ремнем плечевого щитка. Эта копуша толком ничего не сняла, только мелочевку расстегнула. – Иди сюда, помогу.

Да, досталась нам юная неумеха. И где таких воспитывают?

Герта споро выпотрошила ее из защитных накладок и кольчуги. Броня наздевана на нее не ахти какая, а уже падает – хлипкая спутница. Одоспешь чуть посерьезней, не поднимется.

– Агнесс, как давно ты стала младшей сестрой? – мне, дуре, расспросами раньше заняться следовало, еще в ордене. Глядишь, отвязалась бы от такой обузы.

– Полгода… – чего она там шепчет?

– Громче! Тебя же совсем не слышно.

– Полгода, старшая сестра.

– Сколько? У тебя же новициат не закончен! (Новициат – этап в 1-2 года для молодой сестры, когда она не имеет права выезжать за пределы монастыря.)

Теперь мы все оторвались от своих дел, и уставились на новенькую.

– Ну, я не знаю… – смутилась Агнесс.

– То есть, как это не знаешь? – у меня аж сумка из рук выпала. – Ты где обучалась? Из какой комендатерии?

– Из дальней…

– Из дальней, девочка, понятие растяжимое! – Ничего себе! Еще и говорить не хочет откуда она. – Короче! – подводить итог придется мне. Сестры смотрели в ожидании. Хоть взять ее в дорогу был приказ настоятельницы, я не имела права таскать ее за собой, пока положенный срок не вышел. – Живо собирай свои вещички, и чехом в монастырь! И моли бога, чтобы не заметили твое отсутствие!

– Не могу, – Агнесс втянула голову в плечи. – Мне мать настоятельница приказала с вами ехать.

– Да чтоб тебя… – вовремя осеклась я. – Возвращайся обратно!

– Не могу, – продолжала упираться та. – Мне сказано с вами ехать, куда бы вы ни направлялись. И письмо приказное на то есть.

– Приказ сюда!

– Лишь в монастыре Святого Августина его велено отдать, – ты смотри какая упертая.

О Боже! Навязали на мою голову это наказание!

– Тогда живо собирайся!

Да, думаю, что быстро съездить не получится! Сестры Гертруда и Юозапа поглядывали на меня с осуждением, смешанным пополам с неудовольствием. А я что могу сделать? Не по своей же прихоти я эту доходяжку тащу. Что меня особенно убивает в роли командира среди своих подруг: если решение им нравится – они его с радостью выполняют, если же нет – от разобиженных взглядов неделю отделаться невозможно.

Я отошла к Пятому, поправила подсумки, проверила подпругу, села в седло, только собралась тронуться…

– Ты что творишь, бесстыжая! – нет, меня точно с ними сегодня кондрашка хватит! Ну чего Юза опять разоралась?! – Да как же ты посмела волосищи свои напоказ выставить!

Оглянулась. Та-ак! Еще не легче! Агнесс взялась сегодня нас добить! Мало того, что она сидела в седле точно в поговорке у кавалеристов: как собака на заборе, так и ехать собралась в поддоспешнике нараспашку, с непокрытой головой. Неудивительно, что Юозапа завопила как резаная. Без боевого облачения верхом сестрам полагается путешествовать в рясе, с разрезами по бокам. Под нее одеваются широкие кальцони и высокие сапоги по колено, на голове горжет, а поверх него не очень длинный покров. Эта же ворона только кольчугу в мешок упихала и сразу в седло полезла. (Кальцони – разъемные, широкие штаны-чулки.)

– Бегом переоделась! – рявкнула я на Агнесс, злясь на ее дурость. И что за недоразумение настоятельница нам в четверку подсунула?!

В итоге мы сидели верхами с кислыми лицами, смотрели за суетными раскопками младшей сестры в своих сумках и тихо переговаривались.

– Герта, скажи. Неужели и я такая беспомощная была, когда меня определили в четверку? – я начинала под присмотром Гертруды.

– Не все так печально, как здесь, но ты полчаса блевала после своего первого трупа и потом два дня зеленая ходила, – услужливо напомнила мне та.

– Если после боя ее будет тошнить меньше, скажешь, и я поставлю самую толстую свечу апостолу Фальку.

– Если она вообще кого-нибудь сможет прикончить, – выразила наше общее сомнение Юозапа.

Прошло не менее получаса, прежде чем мы снова могли тронуться в путь. Гертруда сразу же принялась исправлять огрехи в обучении Агнесс. Она прирожденный наставник, многому научила меня и Юзу.

– Спину держи прямо! Коленями бока сожми!

Такими темпами девочка к вечеру света белого невзвидит, через неделю нас проклянет, а через две чему-нибудь научится.


До города мы добрались к самому закату, из-за Агнесс приходилось ехать медленно. Под вечер она едва не выпадала из седла. Ворота пока были распахнуты, десяток стражников сидевших возле них, лениво посматривали по сторонам: места спокойные, да и народа желающего попасть в город к ночи становилось маловато. Проводив нас лишенными интереса, пустыми взглядами, поскольку с церковников-то налог содрать нельзя, они продолжили созерцать засыпающие окрестности. А мы, миновав арку ворот, направились к небольшому навесу, притулившемуся недалеко от них. Поскольку Витрия находилась в ведении нашего ордена, там расположилась пара боевых сестер, в обязанности которых входило фиксировать въезжающих в город церковников, проверяя у них проездную бирку – металлическую пластину с названием ордена и именами путешествующих священнослужителей.

– Господь посреди нас, сестры, – поприветствовала я их, предъявляя пластинку.

– Есть и будет, – последовало в ответ. – Госпиталь неподалеку от северных ворот.

– Благодарю, – я и так знала, где он расположен, но таковы были правила.

Если б я не показала бирку, нашу четверку должны были задержать до выяснения цели поездки. А посмей мы воспротивиться, из неприметной калиточки появились бы еще шестеро сестер, и две из них с арбалетами. В церкви все серьезно, нечего болтаться без дела. Если нужно куда-то съездить, проси у начальства подорожную и отправляйся куда хочешь, вернее куда отпустят. Беглых таким способом разыскать тоже просто: при первом же въезде в город без бирки поймают.

Проплутав с полчаса по кривым и узким городским улочкам, мы наконец-то добрались до госпиталя. Перед его воротами, обшитыми металлическими листами, во всеоружии стояли два брата ордена Святого Жофре Благочестивого, поскольку в их подчинении тот и находился.

В Единой Церкви лишь два ордена заведуют госпиталями и паломниками: этот и Святого Бенедикта Путешествующего. Братья вели себя отлично от городских стражников: были собраны, внимательны, зорко следили за проезжающими.

– Господь среди нас! – поприветствовала я их.

– Есть и будет. Проезжайте сестры.

Один из братьев распахнул створку ворот, мы спешились, и, ведя коней в поводу, попали во двор. Госпиталь оказался небольшим: угрюмый трехэтажный корпус гостиницы, приземистое здание больницы, трапезная и часовня. Все эти строения по периметру были окружены стенами, вдоль которых расположились с десяток торговых лавок, уже закрытых к этому времени.

Едва мы успели осмотреться, как к нам сразу подскочили мальчишки, чтобы увести лошадей в конюшню. Я отвязала сумки и взвалила на плечо, сняла скатку с оружием, хлопнула Пятого по крупу, разрешая: 'Иди, можно', а то не доверяет он чужим. Оглянулась: все ли на месте? Герта подхватила вещи младшей сестры, та стояла на нетвердых ногах, слегка покачиваясь. Да, сама бы себя до кельи донесла, и хорошо.

Не успели войти в гостиничное здание, как к нам подлетел невысокий, круглый, с большой лысиной монах из братьев-прислуживающих.

– Общую комнату на четверых, – попросила я.

– Как скажете. Вас проводить? А то трапеза скоро.

– Веди, – кивнула я согласно.

Брат подхватил фонарь и заспешил впереди. По узкой лестнице поднялись на второй этаж, прошли в глубь коридора. Распахнув одну из дверей, он показал нам узкую келью с единственным окном, вдоль стен которой, стояли пять топчанов, а также табурет с большим тазом и кувшином в нем. Положив вещи тут же у порога, мы вышли.

– Больше никого не подселяй, – распорядилась я.

– Как скажете, – брат ловко отцепил от связки, висевшей у пояса, нужный ключ, закрыл дверь и протянул его мне.

– Идемте. Молитва вот-вот начнется, – с этими словами он развернулся и заспешил обратно, подняв повыше фонарь, чтобы не споткнуться в потемках коридора.

Мы торопливо спустились вниз, пересекли двор и вошли в трапезную. Хотя она и была небольшой, однако многие места пустовали. Едва расположились за накрытым столом, как прозвонил колокол. Настоятель госпиталя встал со скамьи, и возблагодарил за хлеб насущный. Мы помолились и приступили к еде.

На столе стояли плошки с пшенной кашей, горкой лежал редис и лук, ржаной хлеб был нарезан крупными ломтями, в кувшинах вода. Сегодня пятница – постный день.

Еду в госпиталях подавали всегда скромную до безобразия. Конечно, можно было отправиться на постой в какой-нибудь трактир или харчевню и поесть нормально, но какие-нибудь доброхоты могут донести настоятельнице, поскольку мы еще не достаточно далеко уехали от монастыря. Но это еще не так страшно. Самое главное – за ночевку в городе пришлось бы платить свои кровные. А я, между прочим, за прошедший год и так сильно поиздержалась.

Несмотря на то, что все мы даем обет бедности, выжить в этом мире небедным гораздо проще, поэтому приходиться крутиться, как можем. Я имею небольшой доход от одной ткацкой мануфактурки, кузни, пары торговых лавок в Триплисе и нескольких вкладов в банках на разные имена. (Триплис – вольный город) Основную часть денег я перевожу в капитал, а оставшуюся мелочь пускаю на прожитие. Известно, что стяжательство грех, но если мой доход сравнить, например, с епископскими средствами, то я так, мелкий лавочник супротив негоцианта. Ныне большинство братьев и сестер имеют свою маленькую денежку, покровительствуя либо состоя в доле у торговцев или ремесленников. А епископат с бейлифатом на это смотрят сквозь пальцы, зная, что в любой момент могут взять нас за горло, и повода искать не нужно. Впрочем, такие вещи имеют и обратную сторону: случись что, и зависимые от священнослужителей люди с большим рвением поддержат Мать Церковь. Подобное положение устраивает всех: от Папы до последнего золотаря. (Епископат (авт.) – священнослужители высших степеней церковной иерархии входящие в управляющий аппарат духовной части Единой церкви. Бейлифат (авт.) – священнослужители высших степеней церковной иерархии входящие в управляющий аппарат боевой части Единой церкви)

На протяжении всей трапезы я чувствовала на себе чей-то взгляд. Пыталась определить, кто бы это мог быть, даже оглядывалась украдкой, но так и не смогла. За столами сидели около десятка паломников, трое братьев из непонятно какого ордена, несколько путешествующих монахов из духовенства и сопровождающие их беллаторы из ордена Святого Георга, четверо из братьев-прислуживающих. (Беллатор (bellator) – воин (лат.)) Кто из них – неизвестно. Ели в молчании. Под конец я настолько извелась от сверлящего меня взгляда, что едва сдерживала желание выскочить отсюда. Но вот вечеря практически закончилась, и настоятель поднялся со своего места, ознаменовав ее завершение. Мы тоже встали, и только направились к выходу, чтоб пойти к себе, как Агнесс обратилась ко мне с вопросом.

Герта тут же оборвала ее:

– Рот закрой! – так яростно прошипела она, что Агнесс прикусила язык. Та-ак! Похоже, и старшей сестре что-то не понравилось во время трапезы.

Мы в полном молчании поднялись в келью, только начали распаковывать вещи, как Гертруда обратилась к девочке:

– Еще раз чего-нибудь спросишь при посторонних – месяц заставлю молчать! – да-а, старшая сестра не на шутку рассвирепела.

Агнесс сникла и нахохлилась, вроде как собираясь заплакать. Я же, не обращая внимания на ее понурый вид, тихо спросила у Герты:

– Тоже почувствовала?

– Тут бревно только не заметит… – так же тихо ответила та. – Но кто это был, я так и не определила. А ты? – обратилась она к Юзе, которая на своем топчане расстилала постель.

– Да вы обе дурью маетесь! Мерещится вам, что ни попадя.

– Ничего нам не мерещится, – немного возмущенно ответила я сестре, отрываясь от разбора сумки. – За нами наблюдали. Значит я была права, когда заставила всех напялить на себя доспехи.

– Чего права-то?! – возмутилась Юозапа, бросив расправлять одеяло и подходя ко мне. – Теперь будем таскаться с ними за спинами, ни к уму, ни к сердцу.

– Вот и хорошо, – из ее фразы я умудрилась сделать немного нелогичный вывод. – Зато эти загадочные соглядатаи не знают, что они у нас есть. Только как бы нам поступить, чтоб они и дальше не знали?

– Да кому мы нужны?! – возмущенно возразила Юза.

– Может сделать вид, что мы ничего не заметили? Выедем так, а потом переоденемся за городом, – предложила Герта, не обращая внимания на последнюю реплику сестры. Когда Гертруда чувствовала даже смутную угрозу, она предпочитала встречать ее во всеоружии.

– А я не собираюсь опять туда-сюда с одеждой бултыхаться! – меж тем продолжила сопротивляться Юозапа. – Надоело! Сначала Фиря чудит, а теперь ты тоже! И вообще…

Мы встали тесным кругом посреди кельи, и продолжили тихо обсуждать сложившуюся ситуацию между собой, хотя все наши разговоры больше походили на шипение клубка рассерженных змей. Старшая сестра поддерживала мою сторону, начиная понимать, что все мои подозрения имеют под собой основу. Юозапа наоборот крутила пальцем у виска, утверждая, что у нас крыша поехала. Агнесс сиротливо уселась на дальнем топчане и молча плакала, пытаясь подавить всхлипы. Все же довели младшую сестру до слез. С одной стороны жаль ее, девчонка совсем, с другой – быстрее всему научится, легче в пути будет и ей, и нам. Если такая нежная, чего к нам пришла? Отправлялась бы куда-нибудь к элиониткам и молилась себе по-тихому, не покидая стен монастыря.

– Рясу сверху накинем, покровом прикроем, а как отъедем, снимем, – волевым решением я поставила точку в споре, и дала распоряжение по келье: – А сейчас все спать! Дверь свободным топчаном подпереть, сумки перепаковать, чтоб завтра с утра не мешкая уехать.


Поднялись по темноте, еще до заутрени. По-тихому собрались, и спустились в конюшни, чтобы оседлать лошадей. Агнесс встала с опухшими глазами, видимо всю ночь проплакала. Лучше бы спала, честное слово! Теперь половину дня носом клевать будет. Что-то совсем мы девочку затюкали, даже жалко становится… Хотя будет сожалеть, это для ее же пользы. А то, ну в самом то деле, какая из нее боевая сестра? Пока сплошная размазня.

Из госпиталя выехали без проблем: один из братьев, стоявших в ночном карауле, открыл ворота и выпустил нас. Быстро добравшись по пустынным улочкам до выезда из города, мы махнули на прощанье сестрам из караула и покинули Витрию, а потом, направив коней на восток, зарысили в сторону Битунской дороги.

Солнце медленно выплыло из-за несжатых полей, окрашивая их в золотисто розовый цвет. Тинькали и свистели утренние птахи. Мы проехали городское предместье, его аккуратные и не очень пригородные усадьбы, ее кожевенные и гончарные слободки. Едва лишь из виду скрылись последние строения, скинули рясы и бодрой рысью припустили по прямой как палка дороге в сторону Каменцов – майората герцогов Рибургов. А после них и до границы с Канкулом будет рукой подать.

Агнесс кулем болталась в седле, но на ее неловкость никто внимания не обращал. Не может – научится, не хочет – заставим научиться. И зачем нам ее настоятельница навязала? Ведь ясно же как божий день, что девочка ничего не умеет. Да еще таинственность странную с пакетами и приказными письмами развела. Неужели Агнесс доверенное лицо матери? А может кого из епископата? Тогда с ней надо держать ухо востро. Только шпионов и доносчиков мне в четверке не хватало! Ладно, поживем – пожуем, и видно будет! Кстати, где-нибудь к обеду надо будет остановиться, дать лошадям отдых, ведь без вьючных едем, а у нас вес довольно приличный. Орденские кони хоть и выносливые, но не настолько же.

Ближе к полудню нас стал настигать орденский разъезд. Вот только чей? Видно, что орденский – амуниция и кони справные, а вельможные столь малым числом не ездят. Отсюда цветов одежд не видно, да и не все обязаны их в дороге носить. Тройками разъезжают многие: орден Святого Кристобаля Сподвижника – братья защищающие все земли с севера от набегов Гугритов – варварских племен, многобожников поганых, орден Святого Жофре Благочестивого, орден Святого Бенедикта путешествующего, орден Тишайших – нашей разведки на границах Церковного союза, орден Святого Варфоломея Карающего в том числе. Кто из них – гадать можно до бесконечности. Я старалась как можно реже оборачиваться назад, чтобы не вызвать подозрения. С другой стороны не буду же я шарахаться от каждого куста? Может Юозапа права, я сдуру переполошилась, а на самом деле пугаться здесь нечего. Эка невидаль – второй пакет доставить! Да у меня в жизни события покруче оборот принимали! Гораздо круче. Если впредь я начну вздрагивать от каждого неизвестного мне чиха, то следует бросать служение, отправляться в дальний скит и не казать оттуда носа. Вот ведь пропадь! Не могу отделаться от неприятных ощущений. Бывает же так: вроде все хорошо, а у тебя на душе неспокойно, ровно гадость какую-то ждешь, и никуда от этого деться не можешь. Все, хватит бабские сопли разводить! Будет реальная опасность – буду дергаться. И нечего над сестрами издеваться, после привала предложу основные тяжести поснимать. Мотыляюсь из стороны в сторону, позорище! Мне аж стыдно стало за свое малодушие.

Разъезд потихоньку нагонял нас. Трое братьев: двое впереди в ширину дороги едут, один сзади. Одоспешены как обычно, копья уперты в стремена, из-за спин выглядывают легкие щиты.

Все ближе раздавался лошадиный топот, всадники приближались. Мы с сестрами попарно сместились к краю дороги, пропуская разъезд. Герта впереди с младшей сестрой, я с Юозапой сзади.

Вдруг Юза вскрикнула, покачнулась в седле и приникла к гриве коня. Из ее правого плеча торчал арбалетный болт. Я обернулась. Два брата опустив копья наперевес и крепко прижав их к боку локтями, что есть мочи неслись на нас.

– Hostis! Rapide! Porro! (Враг! Быстро! Вперед! (лат.)) – прокричала я.

Гертруда ударила пятками коня, посылая его в галоп, я следом. Несмотря на ранение Юза, держалась рядом. Мы с предельной скоростью понеслись вперед, ведь нам не выстоять при копейной атаке. При скачке Агнесс тряслась и подпрыгивала в седле, и оставалось лишь молиться – чтобы она не вывалилась под ноги лошадям. Девочка, сильно удивленная нашими маневрами, рискнула оглянуться. Боже! Как она завизжала! Ее конь шарахнулся в сторону, чудом не скинув наездницу. Скакун Гертруды взвился на дыбы. Наши лошади сбились с галопа, смешались в кучу и ринулись прочь с дороги, чудом не переломав себе ноги. Это и оказалось спасением: свернувшие скакуны попросту выдернули нас из-под атаки братьев. Те не успели среагировать и пронеслись мимо. Но отъехали они не далеко, и уже разворачивали коней в нашу сторону. Мы с Гертой, стараясь не терять ни секунды, с трудом справились с ошалевшими лошадьми, и нещадно раздирая им губы трензельным железом, вылетели обратно на дорогу. Я вытянула из петли клевец, отцеплять и подхватывать щит времени не было, все слишком быстро. За полуторник я даже хвататься не стала, буду полагаться на один удар, иначе сшибка затянется, и братья нас сомнут. Я проскочила мимо нападающего, сжимая двумя руками свою тяпочку. С трудом увернулась от нового удара копьем, которым вблизи шибко не поорудуешь, и со всего размаха ударила клевцом ему в спину, глубоко пробив пластины доспеха. Противник недвижимо уткнулся в гриву своего скакуна. Чтобы освободить застрявшее оружие я дернула оное на себя. От сильного рывка тело упало на землю. Я покрутила головой: Гертруда уже расправлялась со своим противником. Она ловким движением зацепила крючковатым обухом край щита, дернула на себя, заставляя противника открыть лицо, а затем быстро и резко ткнула вперед. Раз, и перо секиры попало тому в лицо. Есть! И этот не жилец! Щелкнула тетива арбалета. Я совсем забыла про третьего!!! Но нет, вот он, все в порядке – зацепился за стремя и волочится за лошадью. О нем позаботилась Юозапа, даром что ранена. Пока мы с Гертой схватились с братьями, она спешилась, отцепила от седла арбалет, взвела его, ведь левая рука и ноги не отказали. Уж как она целилась, не знаю, но брату, которому пришлось остановиться, чтобы подстрелить Юзу – нашего единственного в четверке арбалетчика, не повезло. Едва он догнал своих, как сестра оказала ему теплый прием в виде железного болта в голову. (Из седла можно стрелять только из специальных маленьких, следовательно очень слабых арбалетов, а такие редко встречались, ведь они требовали тщательной и умелой сборки мастера, т.е. были чересчур дороги. Из обычного арбалета с козьей ногой из седла стрелять невозможно.)

– И кого мы теперь будем спрашивать?! – горячка боя еще не схлынула, и я была чересчур резка в своих словах.

– Сейчас тела осмотрим и узнаем кто такие, – бросила мне Герта. Она осталась посреди дороги и посматривала по сторонам: не видно ли кого. – Отъедем к перелеску и разберемся что к чему.

Я поискала глазами нашу младшую.

– Агнесс, ну где ты там? – позвала я ее, но не услышав ответа направила Пятого к обочине. С высоты седла увидела, как девочка, лежа в высокой траве, закрыла голову руками, и нервно вздрагивала. Спешившись, я подошла к ней поближе. Оказывается, дело было еще хуже: Агнесс еще и скулила на одной ноте. Так! Похоже, нужно принимать срочные меры. – Да заткнись ты! Встать! Живо! Кому сказано! – если девочку сейчас не встряхнуть, например, наорав на нее, то истерика может продолжиться еще долго. А чем скорей она придет в себя, тем лучше. Хорошее средство пара оплеух, но я рисковать не стала, латная перчатка может разворотить лицо. Впрочем, та меня не слышала. Попробую еще раз: – Подъем! Встать! – бесполезно.

Ко мне подошла Юза, баюкая руку, чтобы не бередить рану.

– Истерика, – сухо прокомментировала она состояние девочки, а потом, сделав еще пару шагов приблизилась к ней и несильно поддала ногой в бок.

Агнесс свернулась в комок и запричитала; да, дело серьезно. Неужели повредилась умом? Нервно выдохнув я передала поводья Пятого Юозапе. Что ж, видимо девочку придется приводить в чувство методом Гертруды. Покопавшись в седельной сумке, я достала фляжку с крепкой настойкой и, подойдя к Агнесс, с размаха пнула ее в спину, а когда та развернулась, еще добавила пару раз под дых. Серьезно повредить я бы ей не смогла, толстый поддоспешник – неплохая защита от ударов. Потом вздернула на подгибающиеся ноги и сунула фляжку в губы.

– Пей! – Агнесс невольно сделала пару глотков, подавилась, закашлялась, но в ее глазах появилось осмысленное выражение. – Ну вот и молодец! Умница.

Что-то нам слишком приходится с ней нянчиться. У меня стали закрадываться мысли, что девочка вообще не боевая сестра. Ни одна из ордена при виде мчащегося на нее всадника визжать не станет. У нас этому специально тренируют. Ладно, все потом…

Когда Агнесс самостоятельно смогла стоять на ногах, я развернулась к сестре.

– Юза, ты как? Серьезно?

– Да нет, всего на пару пальцев зацепило. Пошло как-то вскользь или арбалетик слабый и изношенный, – поморщилась та.

– Сильно кровит?

– Дотерплю.

Тем временем Гертруда поймала бесхозных лошадей, подвела к нам и сунула все еще бледной Агнесс поводья. А потом мы вместе со старшей сестрой подтащили тела нападавших и взвалили поперек седел, зацепив их же собственными поясами за луки. От вида крови и изуродованных лиц Агнесс перегнулась пополам, и ее стошнило. Но рук не разжала и коней не выпустила. Молодец! Уже что-то!

Отобрав у нее поводья, я отвела нервно вздрагивающих от запаха крови лошадей в сторону, а Гертруда, когда девочка утерлась и кое-как выпрямилась, чуть ли не волоком дотащила до ее жеребца и, спросив:

– В седло сядешь? Ну, давай! – словно пушинку закинула наверх.

Потом мы прицепили коней с убитыми братьями как заводных и направились в сторону деревьев маячивших в стороне.

– Вот что, Есфирь, – обратилась ко мне Герта. – Нам серьезно придется обо всем этом поговорить.

– Еще бы! Ой как серьезно придется. Агнесс, ты меня слышишь?

Глава 3.

Ее высокопреподобие Серафима мать настоятельница Боевого Женского Ордена Святой Великомученицы Софии Костелийской поздним вечером, почти что ночью, заканчивала обход монастыря. Теперь, когда все свечи в коридорах были погашены, погрузив обитель в темноту, а сестры и послушницы, кроме часовых на стенах, разошлись по своим кельям, чтоб прочесть последнюю молитву перед сном, матушка могла спокойно уйти к себе в кабинет для размышлений.

Неспешным шагом она вошла в комнату, тихо притворила за собой дверь, и тяжело вздохнув, опустилась в любимое кресло. В распахнутое, из-за не по-осеннему теплого сентября, окно заглядывало черно-синее небо. Искорки звезд подмигивали одиноко горящей свечке, стоявшей на столе. Настоятельница еще раз глубоко вздохнула и привычным движением пальцев передвинула бусину в розарии, ей требовалось основательно подумать.

Сегодня утром был отправлен еще один пакет с письмом в другой маршальский орден. Верно ли она поступила, приказав доставить послание командору ордена его высокопреосвященству Урбану? Может – не стоило? Вдруг следовало сообщать такие вещи сразу не обоим военным орденам, а дождаться ответа от варфоломейцев? Неизвестно. В этой жизни все настолько ненадежно. Всякий власть имущий так и норовит извлечь выгоду из любой крупицы информации, стремится подсидеть вышестоящего, напакостить равному, и подгадить подчиненным… Курятник право слово!

Нет, раньше Единая Церковь была другой. На заре образования союза вера крепла в людях, и каждый церковник стремился помочь ближнему. В течение сотни лет один за другим семь государств объединились под знаменем единого исповедания. Духовенство заботилось о своей пастве. Монастыри становились центрами земледелия, ремесел, врачевания и торговли. Любой путешественник мог найти здесь приют, помощь и охрану от инаковерующих. Одни братья взяли на себя заботу о духовном состоянии мирян, другие о телесном. Для помощи в паломничестве истово верующим появились госпиталя и боевые ордена для защиты оных. Прочие оружные братья взяли на себя охрану границ и подвластных союзу территорий. Постепенно исчезли разбойничьи банды; ведь монахам нет никакой разницы, на чьей земле те творят разбой, лишь бы бесчинства прекратились. Наладилась торговля, люди безбоязненно стали пересекать границы. Идолопоклонников и многобожцев с их жертвоприношениями извели под корень: кого смогли – обратили в истинную веру, сопротивляющихся – истребили. В народе стало считаться почетным, если кто-нибудь в семье был церковным лицом или оказывался как-то связан с духовенством. Апостолат (Апостолат – проверенные миряне.) принялся жертвовать немалые суммы на нужды церкви и строительство храмов. Правители стремились привлечь как можно больше эмиссаров веры в свои государства, даря им земли под монастыри и приорства. (Приорство – земельный участок со строениями и сервами, или лендерами, состоит из нескольких комендатерий объединенных по территориальному признаку) Другие страны, видя, как хорошо живется соседям, тоже потихоньку перебрались под сень единой веры. Земли росли, территории ширились, увеличивалось благосостояние людей. Многие государи сочли излишним расточительством содержать большие армии. Зачем? Это же слишком дорого. Под боком есть добрые, отзывчивые и умелые братья, готовые, пусть и не совсем бескорыстно, бросится на врага. Так дешевле. Да и врагов становилось все меньше, ведь тех, кто не захотел присоединиться добровольно, постепенно завоевали. Ну а если тебе сосед не по нутру, но самому связываться с ним неохота, то на него можно нажаловаться Папе и пусть с ним разбираются. А чтобы дело шло быстрее и к разбирательству отнеслись с большим вниманием, следовало послать с жалобой мешочек поувесистее, да не мешочек – сундучок, еще лучше штук шесть и дарственную на земли с парой – тройкой деревень.

Территории церкви ширились и росли столь быстро, как и тяжелела ее мошна. Обленилось духовенство, разжирело. Пусть не сразу, не за один век, но привыкло к богатой жизни и не хотело ее терять. Прикажи Папа и полетит у неугодного правителя голова с плеч. Поздно стало что-либо менять, да и страшно. Жить с оглядкой гораздо привычнее и спокойнее. Вот и стали церковники всемогущими, истинно наместники Бога на этой грешной земле. Всемогущими, но уже не едиными. Принялись перетягивать одеяло друг у дружки. Из-за каждой малости всяк на себя стал тащить.

Вот и приходится в нынешние времена депеши с оглядкой посылать. А кому – решать самой, недаром настоятельница. Но не отправлять нельзя, ведь это единственное, что остается сделать в память о брате Ансельме, заплатившему своей жизнью за столь секретные сведения.

Матушка все гадала, почему его преосвященство не отправил весточки о полученном письме, почему промолчал. От подобных размышлений начинала болеть голова. Не замечая своих действий, она принялась потирать правый висок.

'Есфирь, корова пугливая! Чуть что не так, сразу замыкается. Слово клещами не вытянешь. Что же такого могло произойти у варфоломейцев, что она молчит, как в рот воды набравши. И не припугнешь ведь, еще сильней упрется. Что за натура такая! Ах, Констанс, хитрый лис, чего же ты удумал? Как некстати! И еще у Ирены такое несчастье! Бедная девочка!'

Настоятельница перекладывала кусочки разрозненной мозаики и так, и эдак, но целой картины сложить не удавалось. Окончательно сбившись с толку, она решила еще раз перечесть все депеши направленные из Нурбана, но тщетно, яснее так и не стало. В письмах не встречалась ни единого слова о надвигающейся опасности.

'Как же тогда сведения от Ансельма? Неужели фальшивка? Да нет, глупости, источник верный. К тому же из-за пустых слухов люди в имперских подвалах не исчезают. Нурбанский глава безопасности просто так свой хлеб не ест. Значит в письме истина. Ох, Есфирь, коровушка! Все еще больше напутала. К тому же и с Иреной пришлось решать в спешном порядке. Ох, глупо было все сливать в одно, но с другой стороны, она теперь под надежной охраной. Раз сестры взялись за дело, то костьми лягут, но выполнят'.

Было уже за полночь, когда матушка поднялась из кресла; следовало лечь и хоть немного поспать. До заутрени оставалось часа четыре. Она взяла со стола свечку и, прикрывая пламя рукой, отправилась в спальню. Ее келья не отличалась от келий прочих сестер, лишь полный доспех на подставке серебристо посверкивал в углу. Хороший доспех, добротный, и в деле не раз побывал, только хозяйке уже в нем не ходить, поскольку не втиснуться. Сильно раздобрела матушка от неспешной, но чересчур головоломной жизни. Имелось у нее еще одно послабление кроме мягкого кресла: хорошая кухня и вкусная еда. Старшая сестра Иеофилия, зная слабость настоятельницы, всегда старалась порадовать застольным разнообразием.

– Завтра, все завтра… – произнесла мать Серафима и задула свечу.


Утро началось со звона колоколов созывающих на молебен. Сестры и послушницы торопились в монастырский храм. Чуть опоздаешь и можешь смело отправляться в молитвенную келью учиться смирению и упражняться в чтении псалмов. Настоятельница лично встречала спешащих женщин у огромных ворот храма. Когда последняя послушница прошмыгнула мимо, схлопотав положенный подзатыльник, матушка зашла внутрь и с натугой затворила массивную окованную металлом створку. В полной тишине прошла к покрытому синим бархатом алтарю, и встала на колени, сложив руки в молитвенном жесте. Собравшиеся опустились следом.

– Laudamus te. (Восхваляем тебя) – громко запела хорошо поставленным голосом настоятельница.

– Benedicimus te. (Благословляем тебя) – подхватил многоголосый хор.

Солнце поднималось, расцвечивая своды причудливыми красками сквозь высокие стрельчатые окна. Суровые, но добрые лики святых взирали на молящихся. Великомученица София внимательно, с бесконечным терпением смотрела с витражного окна на своих верных дочерей.

– Glorificamus te. (Прославляем тебя) – продолжали петь сестры.

Голос преподобной выводил дальше, но мысли витали далеко от восхваления Господа. Голову занимали множество проблем, которые требовали скорейшего рассмотрения. Необходимо было принять просителей из дальних подворий, распорядиться насчет передачи еще двух акров земли в пользование лендерам, проинспектировать строительство новой конюшни, и обсудить вопрос о дополнительной закупке бруса и кирпича. Да многое еще предстояло упомнить и решить. Тяжела доля настоятельницы. Старшая сестра Иеофилия – преданный и верный друг – помогала во многом, но основные тяготы ложились все же на плечи матери.

Час молитвы подошел к концу, за это время удалось определить дела, которые требовали первоочередного внимания. Хор смолк, и ее высокопреподобие Серафима, поднявшись с колен, принялась благословлять подходящих к ней женщин.

– Останься, дочь моя, и отойди в сторонку, – сказала мать одной из сестер, и лишь когда остальные вышли, вновь обратилась к ней. – Пойдем Бернадетта, присядем.

Женщины подошли к стоящим у стены деревянным скамьям.

– Разговор, дочь моя, у нас будет важным, – неспешно начала настоятельница. – Будет для тебя поручение. Необходимо отвезти письмо адмиралу в ауберг ордена Святого Иеронима, но так, чтоб ни одна живая душа не догадалась, что и куда ты везешь. Поедешь явно, не тайно…

– Но… – Серафима подняла руку, прерывая заговорившую. Бернадетта благочестиво опустила голову. Сестра была высокой, статной и отличалась особой грацией движений. Лицо имела очень красивое, но строгое, словно списанное с образов святых.

– Для этого я тебе дам пару других посланий, но и их тоже придется доставить по назначению. Знаю, что ты не вестовая сестра, – мать сразу отмела все возражения. – Но на благо ордена трудиться любым способом не зазорно. Одно из писем будет секретарю Святого Престола, а другое, главному госпитальеру ордена Святого Жофре Благочестивого. Попеняю ему на состояние госпиталя в Витрии, а то совсем забросил. Своими силами я поднимать его не намерена. Послания будут слабо запечатанными, вскрыть их можно легко. По первому требованию их не предъявляй, поупрямься немного, но смотри – до мордобоя доводить не смей! А то знаю я тебя: чуть что – лекарей звать замучаешься, – несмотря на красивую внешность и кажущуюся хрупкость Берна была одним из лучших бойцов монастыря. – Раз на лицо нежна, изволь соответствовать. Мне же нужно, чтобы тайное письмо было передано адмиралу лично в руки, а уж как ты к нему попадешь, это твоего ума дело. Извернись, но доставь по назначению. Послание спрячь так, чтобы при обыске не обнаружили. Я его малого размера сделаю. Вскрывать и читать его не смей ни под каким видом! Одна не езди, сестру себе в пару подбери помолчаливее. Направитесь неспешно, ни от кого не скрываясь, как положено через госпиталя. Тайну из поездки не делай, но и языком не трепи. Хотя не мне тебя учить… Еще что? Как письма доставишь – без промедлений обратно. Денег в дорогу я дам, а то ты у нас одна такая принципиальная, дохода никакого. Благо хоть убытка нет. Ладно, все ступай! Выезжайте завтра, еще до заутрени. За письмами к вечеру ко мне зайди.

– Благословите матушка. – Бернадетта опустилась на колени.

– Ступай с Господом! – настоятельница протянула руку для поцелуя, встала со скамьи и направилась к выходу из храма.

Сестра осталась и продолжила молиться.


***


Брат Боклерк шел к епископу с не очень приятным известием: сестра, доставившая сегодня пакет, сбежала из обители после вечерней молитвы. Ему даже было немного страшновато докладывать об этом, поскольку время, чтобы отправить вслед за ней погоню безвозвратно упущено. Часовые на воротах не сразу рискнули сообщить непосредственному начальству, что проворонили ее. Старший брат, заведующий охраной барбакана, в свою очередь не поторопился оповестить настоятеля. В итоге: на дворе глубокая ночь – хоть глаз выколи, какая уж тут погоня! Тем не менее, на орехи может достаться именно ему – Боклерку, секретарю его преосвященства. Опять-таки и будить епископа Констанса, сообщая сию 'радостную' новость тоже ему. А что делать? Обязанность такая. Попробуй, скажи с утра, вообще греха не оберешься! Вот и приходится спешным образом идти по пустынным коридорам монастыря, зябко кутаясь в не полагавшийся по уставу шелковый пелиссон, наброшенный прямо на ночную рубашку. (Пелиссон – плащ на меховой подкладке с застежкой спереди и прорезями для рук.) Трепещущий огонек лампиона так и норовил погаснуть, поэтому требовалось прикрывать его рукой, и одновременно держать подальше, чтобы не заляпать горячим воском нарядный плащ. (Лампион (авт.) – переносной светильник, подсвечник с прикрепленной к нему с одного бока отполированной металлической пластиной. На подставку устанавливается свечка, ее свет отражался от металлической пластины, тем самым, увеличивая интенсивность освещения.) Сквозняк леденил голые ноги, обутые в домашние туфли без задников.

Келья, что в этот раз выделили брату Боклерку, в нарушение правил располагалась в другом конце жилого флигеля. Обыкновенно она была смежной с епископскими покоями, дабы личный секретарь был всегда под рукой. Однако по каким-то причинам его не поселили рядом, и теперь приходилось спешить по темным извилистым коридорам, рискуя в любой момент споткнуться и расшибить себе голову.

Наконец брат добрался до комнат, где находились покои его преосвященства. Немного покопавшись, он снял со шнурка на шее ключ, аккуратно повернул его в замке и медленно стал открывать дверь, а то не приведи Господь, скрипнет. Войдя в кабинет, прошел по ковру, густой и мягкий ворс которого скрыл звук его шагов, обогнул массивный стол, и, нащупав между шкафом и большим напольным подсвечником сливающуюся с панелями дверь, вошел в спальню. Епископ спал на большой и высокой кровати, стоявшей в нише, сейчас скрытой темными занавесями из расшитой парчи. Едва секретарь затеплил пару свечей стоящих на комоде, как блики света заиграли на резных деталях украшенных благородным металлом, стало заметно светлей. Поправив распахнувшиеся при ходьбе полы плаща, он прошептал: 'Господи прости!', – отодвинул портьеру.

Едва его рука коснулась сухонького плеча спящего, епископ открыл глаза. Взгляд у него был ясный, как у бодрствующего человека.

– Боклерк?

– Ваше преосвященство, сестра, что доставила сегодня письмо, покинула монастырь, – напряженным шепотом сообщил тот.

– Послали кого? – тут же спросил епископ.

– Братья вовремя не доложили, – виновато начал оправдываться Боклерк.

Констанс откинул одеяло, и сел на кровати, свесив худые с шишковатыми ступнями ноги. Брат отошел к камину и разворошил рдеющие угли, пламя взметнулось маленькими язычками. И хотя еще было лето, ночью камин приходилось топить, поскольку епископ, привыкший к теплу, царившему в Святом Городе, здесь в Интерии постоянно мерз. Подхватив домашние туфли стоявшие подле кровати, секретарь поднес их к огню, слегка подогрел, и поставил перед его преосвященством. Тот всунул ноги и встал, тонкая ночная рубашка, доходившая до лодыжек, не могла скрыть сухощавого тела. Боклерк взял с кресла, что стояло возле камина, длинный подбитый мехом халат и накинул его на плечи епископа. Констанс запахнулся поплотнее, вмиг став похожим на взъерошенного филина, поскольку седые волосы топорщились в разные стороны и смешивались с оторочкой одеяния из чернобурок. Усевшись в освободившееся кресло, он сухо приказал:

– Рассказывай.

– Вечером, перед закрытием врат, сестра в спешке покинула монастырь, о чем сразу не было доложено. Настоятель узнал слишком поздно и только что сообщил мне.

– Ясно, – еще суше произнес епископ. – Простых вещей поручить нельзя. Что-нибудь известно об этой девице?

– Нет, ваше преосвященство, о ней у нас ничего.

– А о настоятельнице этого ордена?

– Так сразу сказать не могу, мы же не в ауберге. А здесь я полную подборку не держу. Опасно, – развел руками секретарь. Констанс недовольно поджал губы. В представительстве в Святом Городе, в личных покоях у епископа был собран внушительный архив на основные фигуры церковной власти. Здесь же в главном монастыре епархии, где помимо его преосвященства мог остановиться другой епископ ордена и воспользоваться оставленными без присмотра сведениями, заводить такую подборку не имело смысла и даже являлось бы большой глупостью.

– Плохо, – одним словом выразил он положение дел, а заодно и свое отношение к ним.

Когда Боклерк слышал данное слово, ему невольно хотелось находиться подальше, и ни как не быть связанным с теми людьми, о которых так мог отзываться епископ.

– Кому еще может быть доставлено подобное послание? – с содержанием письма его преосвященство ознакомил брата сегодня вечером, поскольку тот был доверенным лицом и ходячим кладезем нужных сведений.

Секретарь немного подумал, а затем осторожно предположил:

– Полагаю, что в орден августинцев, как к еще одному из основных военных орденов, и возможно к Святому Иерониму. Но к ним вероятность меньше, поскольку большинство их обителей сосредоточены в прибрежных государствах.

– Подкинь еще дров и сядь, – неожиданно предложил епископ.

Боклерк взял с подставки изящную кочергу, и, положив на угли пару небольших полешек, разворошил вновь угасшее пламя, затем сел, подтащив стул поближе к креслу. Епископ вытянул ноги к разгорающемуся огню. Некоторое время он молчал, глядя на игру оживших язычков, которые жадно принялись за сосновые поленья.

– Ладно, – неожиданно произнес он. – Где сейчас могут находиться командоры этих орденов?

Секретарь задумался.

– Когда мы уезжали от Святого Престола, – начал он. – Адмирал иеронимцев находился у себя в крепости и снова лечил подагру. По моим сведениям он довольно сильно страдает ею больше пары лет, но тщательным образом старается скрывать этот факт, так как его заместители, страстно рвущиеся наверх, не преминут этим воспользоваться. Маршал августинцев отправился с посольством к нашим возможным союзникам в Бувин, и застрянет там надолго. Местные свободолюбивые бароны и князьки не желают над собой власти Святого Престола, а их беспомощный король страстно мечтает их утихомирить. Переговоры могут продлиться до начала зимы, и потом добираться делегации придется довольно долго по высоким сугробам.

– Какой ближайший к сестрам монастырь августинцев?

– Их несколько, один возле соленых озер, другой близ Горличей, правда, до озер путь дальше.

– Кто там настоятели? – уточнил епископ.

– У озер преподобный Клижес, а у Горличей – Жофруа, – сразу же ответил Боклерк. – На Клижеса собирать что-либо бесполезно, он почти святой и законченный аскет, с детских лет посвятил себя религии и неукоснительно соблюдает все предписания. Я думаю, что настоятельница вряд ли направит кого-нибудь из сестер к озерам, Клижес на дух не переносит весь женский род. А вот к преподобному Жофруа запросто. Насколько мне помнится, тот в молодости особой правильностью не отличался; более подробно нужно посмотреть в заметках, у нас что-то на него есть.

– Упущенного не вернешь, – нехорошо усмехнувшись заметил епископ. Непонятно к кому это относилось: то ли к уехавшей сестре, то ли к настоятелю Жофруа. – Подготовь письмо для настоятеля августинцев близ Горличей. Препятствовать распространению сведений мы не в силах, но можем попытаться замедлить их продвижение хотя бы в самом вероятном из направлений. В послании настоятельно 'попроси' его лично пакет не вскрывать, ссылаясь на возможную опасность изложенных в нем сведений. Пусть его куда-нибудь дальше везут. Надеюсь, мы не опоздали с этим решением и известия не были отправлены во все монастыри маршальских орденов одновременно. Впрочем, подобное маловероятно. Пакет отправить немедля. Для смягчения 'просьбы' передай необходимое вознаграждение, пусть дважды подумает. Насколько я знаю, августинцы в последнее время весьма стеснены в средствах. Утром собирай вещи, мы возвращаемся в Святой Город. Марк поедет со мной, он показал себя расторопным мальчиком. Повозку пусть подадут после завтрака, не хочу трястись на пустой желудок.

Брат Боклерк встал, поклонился его преосвященству.

– Подожди, – епископ с трудом выбрался из глубокого кресла, поднялся и направился за ширму; зажурчало. Потом вернулся, приподнимая длиннополый халат повыше, а то, не дай Бог, запнуться в потемках. Скинул его перед кроватью на заботливо подставленные руки секретаря и, забравшись обратно в постель, приказал: – Свечи не забудь погасить перед уходом и кабинет закрой.

Боклерк сложил халат в кресло, аккуратно поправил портьеру, скрывшую епископскую постель, и, затушив свечи, вышел.

После натопленной спальни в коридоре монастыря показалось очень холодно. Запахнувшись поплотней в пелиссон, он стремительным шагом поспешил до своей комнаты. Туфли норовили свалиться с ног, и что за мода на подобную обувь? От быстрой ходьбы перед его дверью свечка в лампионе не выдержала и потухла. Выругавшись про себя в сердцах, он снял с шеи шнурок с ключами, долго возился в темноте, отыскивая свой, и только потом, нащупав замочную скважину, отпер келью. В помещении было не теплей, чем в коридоре; брат с тоской оглянулся на камин, растапливать нечем, для него дров никто не припас. Поскольку из-за дальнейших дел возможности поспать больше не представлялось, Боклерк запалил все свечи, имевшиеся в наличии и сразу стал переодеваться по-дорожному: в черную сутану, теплые кальцони и удобные башмаки. (Сутана – черное разрезное платье с застежками до пола.) Потом выложил из сундука, стоявшего у стены, свои вещи и переложил в сумки. Нарядный пелиссон убрал туда же, взамен его достал коричневый походный, подбитый заячьим мехом. Застелил разобранную постель, а уж после преступил к чтению своих записей в поисках компромата на настоятеля монастыря Святого Августина.

Походные записки были небольшого размера, всего пара томов, их возили с собой на случай срочно узнать что-то важное о некоторых людях.

Констанс всегда находился в центре политических и религиозных событий, всегда старался располагать информацией об интригах, которые непрестанно затевались возле папского престола. К тому же он разительно отличался от своих собратьев: епископы ордена были все как на подбор, высокие и крепкие мужчины, ведь начинать приходилось с простых боевых братьев, тогда как Констанс – невысок и сухопар. Каким образом он поднялся до такого поста, оставалось загадкой, ведь представить его на могучем боевом скакуне не хватит воображения даже у самого искусного сказочника. Однако, несмотря ни на что, его преосвященство являлся главой со своей резиденцией в этом монастыре, официальным представителем командора, а так же его первым достойным доверия во многих вопросах ордена и церковной политики.

Пролистав необходимые документы, секретарь выяснил, что в юности у настоятеля и ныне покойной девицы Орман была связь, вследствие которой у нее родился сын. Девица померла родами, но она была горячо любимой младшей дочерью графини д`Эрнес, а та в свою очередь была любимой сестрой своего брата, нынешнего кардинала братьев адмонитианцев. Мальчика оставил при себе отец, и он в настоящее время тот служит в монастыре архивариусом.

Боклерк составил витиеватое послание, в коем намекал на возможные неприятности со стороны кардинала, если настоятель ордена надумает вскрыть послание, прибывшее от настоятельницы монастыря Святой Великомученицы Софии Костелийской. А так же аккуратно порекомендовал отправить письмо дальше, например кому-нибудь из епископов, находящихся в ауберге ордена, а еще лучше самому командору. Перечитав написанное, он убрал слова, содержащие явную угрозу, вдруг настоятель вздумает упереться, добавил еще пару размытых пожеланий о процветании, и переписал его набело. Утром нужно будет показать епископу, а после отправить с вестовым.

Зазвонили колокола, созывая на утреннюю службу. Секретарь убрал в небольшой, окованный железом переносной сундук походные записи, уложил туда же большую чернильницу-непроливайку и связку перьев. Закрыл его на висячий замок, а ключ повесил на отдельный шнурок на шее, и спрятал под сутану. Теперь можно было идти к его преосвященству, помогать собрать вещи. От бессонной ночи глаза покраснели, а ощущение было такое, что словно под веки песка насыпали. Чтобы взбодриться и скинуть сонливость, перед выходом лицо пришлось ополоснуть холодной водой. Хотя это мало помогло – спать все равно хотелось; а сегодня в путь. К тому же в повозке особо не выспишься: несмотря на мягкую внутреннюю обивку и неспешный ход, в ней здорово мотало из стороны в сторону. Пересаживаться на лошадь тоже не было смысла, с непривычки весь зад отбить можно. Но потакать усталому телу нельзя – дела превыше всего.

Самостоятельно сделать карьеру на церковном поприще Боклерк бы не смог, однако, поднимаясь совместно с его преосвященством по должностной лестнице, сумел достичь почти тех же высот. Оказавшись на службе у епископа, брат старался быть полезным, стремился стать его незаметным, но верным помощником, всегда готовым пожертвовать личными нуждами по первому требованию. Где бы он был, если б потворствовал своим слабостям? Так и мог остаться младшим подавальщиком старшего подметальщика, а не личным секретарем.

Еще раз окинув взором келью и проверив – все ли собрано, Боклерк поспешил в покои к его преосвященству. На пороге он столкнулся с братом-прислужником, выносившим ночной горшок, значит – епископ уже проснулся.

Констанс встретил секретаря в спальне, восседая за накрытым столом, только что подали завтрак. Трапеза была не по-монастырски богатой и радовала обилием мясных блюд.

– Доброе утро, ваше преосвященство! – поприветствовал Боклерк, кладя на край стола пару исписанных листов. Епископ, не отрываясь от еды, вопросительно изогнул бровь, и брат поспешил пояснить: – Это вариант письма для настоятеля Жофруа, – епископ сделал знак рукой – читай, секретарь вновь взяв листы, и начал.

Констанс внимательно выслушал послание, даже перестал жевать и хмыкнул, когда речь зашла о сыне.

– Хорошо, – одобрил он написанное. – Отправляй спешно. Деньги вон там возьми, – указав зажатой в руке двузубой вилкой на дорожный сундучок, в котором перевозилась походная казна. Секретарь подошел, достал оттуда небольшой, но все же довольно увесистый кошель и продемонстрировал епископу. – Подойдет, – согласно махнул тот.

Закончив завтрак, Констанс встал, и, приглашающе кивнув на стол Боклерку, направился мыть руки в серебряном тазу. Наскоро перекусив, секретарь поспешил начать укладывать епископские вещи.

– Можешь завернуть с собой, – великодушно разрешил тот, наблюдая за жующим на ходу братом. Столь хорошего и исполнительного помощника, которому к тому же можно доверить многие тайные сведения, у его преосвященства прежде не было.

Он нашел его в одном из монастырей Бремула, когда останавливался у настоятеля торкунитов. Юноша был там младшим переписчиком. Когда прежний секретарь, разболтав пару секретов, 'нечаянно' отравившись в дороге, заболел и умер, епископу в спешном порядке потребовался новый. Тогда никого лучше не нашлось, и Констанс согласился на предложенную замену, в дальнейшем предполагая отыскать в дальнейшем более опытного помощника. Однако Боклерк с таким рвением взялся за работу, выказывая при этом полную преданность, что после нескольких проверок, епископ решил оставить брата при себе. И вот уже более семнадцати лет имел в своем распоряжении отличного помощника, даже в решении щекотливых вопросов.

Собрав все вещи, секретарь поспешил известить настоятеля монастыря, что они немедленно выезжают. Настоятель, сделал вид, что сильно опечален их отъездом, но, несмотря на его скорбное лицо становилось ясно: он весьма рад избавится от столь почетных гостей, и вновь стать полноправным хозяином в обители. Боклерк попросил собрать в дорогу послушника Марка, предупредить братьев-сопровождающих о скорейшем отъезде и, дабы не огорчать епископа, приказать подать в дорогу корзины с лучшей едой. Распорядился он и об отправке письма, выразив при этом, как бы невзначай, сомнение в скорости его доставки. Поскольку сомнение личного секретаря его преосвященства будет рассматриваться как сомнение самого епископа, то письмо отошлют адресату с максимально возможной быстротой. Что ж еще одна прелесть его нынешнего положения была в том, что он, будучи всего лишь простым братом по Вере, мог приказывать настоятелю оогромного монастыря. Раздав все необходимые распоряжения, Боклерк вернулся в кабинет к его преосвященству.


Часам к десяти во внутренний двор подали каррусу, запряженную четырьмя мохноногими тяжеловозами цугом. (Карруса – повозка – представляет собой громоздкое деревянное сооружение в виде комнаты на колесах, обитая снаружи перекрещивающимися металлическими полосами, и укрепленная большими щитами на случай опасности. Изнутри стены, пол и потолок покрыты мягкой обивкой) Впереди на неширокой скамейке сидел возница, у него спиной разместились корзины с провизией и сундуки с вещами, не требующимися в пути. Шестеро братьев-сопровождающих уже были в седлах, а послушник Марк крутился подле них. Настоятель и старшие боевые братья вышедшие проводить в дорогу его преосвященство, терпеливо ждали его появления.

Наконец где-то через четверть часа вниз спустился епископ Констанс, следом за ним, отставая на пару шагов, вышел его секретарь. Придерживая расшитый пелиссон, его преосвященство торопливо пересек мощеный двор, и ни с кем не прощаясь, тут же забрался внутрь. Едва он удобно расположился на мягких подушках, как Боклерк указав мальчику на место рядом с возницей и сделав знак рукой, что можно трогаться, нырнул следом. Один из братьев-прислужников, провожавших епископа, поспешил поднять часть борта, что служил входом. Едва он закрепил его на месте, как щелкнул кнут, раздалось протяжное 'Но-о-о!' и, скрипнув, повозка тронулась в путь.


***


Через скошенный луг и убранные поля мы добрались до небольшого перелеска, где благополучно спешились, и, поручив все еще зеленой Агнесс переседлать наших лошадей, вдвоем со старшей сестрой занялись переноской трупов. Пока мы оттаскивали их в сторонку, Юозапа подхватила снятые с ее жеребца сумки, а потом, отойдя подальше от девочки занявшейся скакунами, начала самостоятельно снимать доспехи.

Гертруда присев на корточки, принялась внимательно разглядывать нападавших.

– Ты Юзой занимайся, а я этих осмотрю, – бросила она мне, не поворачиваясь. Что ж пойду к раненой, все одно я лучше остальных в нашей четверке в медицине разбираюсь.

Подойдя к сестре, которая уже успела расстегнуть мелочь вроде наручей, помогла снять ей ламелляр.

– Пластину нужно будет поменять, – сказала я, откладывая его в сторону. – Потом Герту попросишь.

– Я сама.

– Сиди уж, сама! Сейчас посмотрим что у тебя там, – цыкнула я на нее, помогая выскользнуть из кольчуги.

Положив ее рядом с другими частями доспеха, я принялась шустро сбрасывать свое железо, которое могло помешать мне при осмотре ранения. Едва Юозапа начала теребить одной рукой завязки подшлемника, как я подскочила к ней, ослабила шнурки и сдернула тот с головы. После расстегнула поддоспешник, и, заставив подняться, аккуратно сняла его. С внутренней стороны стегач оказался изрядно подмочен кровью. Нужно положить его на солнышко – пусть подсохнет, а потом отдать на штопку Агнесс. Авось у нее получится, поскольку шитье не было нашей сильной стороной. Затем осторожно сняла промокшую рубашку и принялась осматривать рану. Действительно зацепила несильно, болт вошел под углом чуть в сторону над лопаткой, и ранение оказалось не тяжелым. Повезло.

Заставив сестру вновь сесть, я достала из ее сумки чистую тряпочку, смочила ее из баклажки и принялась протирать спину. Юозапа зашипела, но ни разу не дернулась. В воздухе разлился едкий запах уксуса. Во фляжке была вода, смешанная с крепким винным уксусом пополам, чтобы обеззаразить раны. Кровь уже почти не текла, зашивать тоже было нечего, поэтому я решила ограничиться тугой повязкой. Когда закончила, Юза надела запасную рубашку и привалилась к дереву.

– Больно? – участливо поинтересовалась подошедшая к нам Агнесс.

– Жить буду, – буркнула Юза. Сестра всегда терпеть не могла, когда ее начинали жалеть.

– Дитя уйди отсюда. Возьми поддоспешник и разложи где-нибудь на солнцепеке, – мягко попросила я, складывая бинты и фляжку обратно в сумку. Я поспешила спровадить девочку подальше, пока Юозапа в конец не разозлилась.

– Может постирать? – робко заикнулась та, явно не понимая, что сестру лучше сейчас не сердить.

– Ты что совсем дура? Кто их стирает, и где? – рявкнула Юза.

– Иди, погуляй пока, – я сунула куртку ей в руки, развернула за плечи и несильным толчком направила прочь. – Успокойся! – это уже Юзе.

К нам подошла Гертруда.

– Чего вы ее? – спросила она, видя удаляющуюся Агнесс.

– Дура, потому что! – пока не снимем повязки Юозапа будет походить на разбуженного зимой медведя: такая же злая и раздраженная.

– Да неопытная еще, и обсудить кое-что надо без лишних ушей – пояснила я.

– Давай за разговором поменяю, – предложила Герта, рассматривая пробитый ламелляр. Не обращая внимания на недовольную мину сестры, она достала из ее сумки запасные пластины, тщательно завернутые в промасленную тряпицу и длинные кожаные шнуры. За столько лет мы уже знали, где что друг у друга лежит. Подхватив доспех, она села рядом, разложила все это у себя на коленях и стала перебирать кожаные полоски в поисках наиболее подходящей. – А кольчужку я тебе в первом же госпитале залатаю, – пообещала она. Старшая сестра была не самым плохим кузнецом, меч путевый не выковала бы, а кольца заклепать ей было по силам.

Я тоже плюхнулась на землю рядом с брошенными вещами. Не спеша расшнуровала и стянула подшлемник, затем кале; ветерок принялся нежно перебирать влажные, неровно подстриженные волосы. (Кале – мужской чепец, одевался в повседневной жизни и так же под подшлемник.) Подставила лицо ласковому солнышку, пробивавшемуся сквозь негустую чуть желтеющую листву. Тихо, хорошо, не нужно никуда спешить…

– И долго ты будешь молчать как еретик на допросе? – Юозапа! Теперь такое настроение у нее теперь надолго.

– Ладно, – вздохнула я. – Герта что у тебя там?

– Сейчас будет готово, только узел затяну…

– Да я про трупы.

– А-а, там?! Да ничего особенного.

– В смысле?

– Ничего. Ни на оружии, ни на доспехах клейма нет. На лошадях тавро тоже нет. Знаков на одежде не обнаружила. Ребята появились как бы ниоткуда.

– А тела смотрела?

– Я их что, раздевать должна? Нательные кресты у них есть – я проверяла, а портки спускать не заставите, что я там не видела?

– У северных братьев рисунок особый на спине бывает, – решила я блеснуть знанием.

– Парни из Кристобаля Сподвижника все на медведей похожи, их даже впотьмах не спутаешь. А эти так: хрен поймешь, два разберешь! Инквизицию или 'тишайших' ты ни за что не отличишь, пока они сами не представятся. Ты давай не умничай, а колись что происходит.

– Что происходит, я еще в монастыре рассказала. Если ты Юзе передала, то это все.

– Передала, передала, – подтвердила та. – Только если всё правда, а не твои страхи, то дело дрянь! – если уж Юза начинает выражаться, то дело не просто дрянь; но она продолжила: – Ты знаешь, что за пакет отвезла?

– Понятия не имею.

– А почему не вскрыла?

– Я что, с дуба рухнула, пакеты настоятельницы вскрывать? Заметили бы, голову оторвали. Да и без некоторых тайн мне спится как-то спокойней.

– Пакет сюда давай, – приказным тоном бросила Юозапа.

– Сейчас, спешу – тороплюся! – ехидно ответила я. – Там четыре печати, и одна из них – ленты сквозь лист пропущены и сургучом склеены. И это только конверт. Думаешь одна такая умная? Другие варианты тоже могут быть. Например, виной всему эта юная сестричка, – я указала на Агнесс, с удрученным видом слонявшуюся неподалеку.

– Возможно, – согласилась со мной сестра.

– Все закончила! – Гертруда спрятала последний кончик шнура в узлах доспеха.

– Ты не слышишь, о чем мы говорим? – желчно выдала Юозапа.

– Не за что благодарить Юзенька! Носи с удовольствием! – Герта привычно пропустила колкость сестры мимо ушей. – Я прекрасно поняла, что ты имеешь в виду, и поэтому отвечаю – не может быть, а – скорее всего. Она же верхом едва сидит, а по-дамски боком ей, похоже, было бы привычнее. Я это заметила, пока по дороге обучала. Сдается мне, что она не боевая сестра, и даже может быть совсем не сестра.

– Ты не одна такая догадливая, – вздохнула я, озвучив, наконец, свои мысли.

– Как тебе ее мать поручила? – с таким тоном Юзе бы в допросной работать, еретики за пять минут в грехах каялись.

– Да ни как. Сказала, что со мной поедут те-то и те-то. Взяла и перечислила. Про нее ни полслова.

– А может Серафима сама не знает, кто эта девочка? – предположила Гертруда.

– Если настоятельница не знает, что у нее за люди по монастырю болтаются, то я завтра же пойду требы божку Карипоков класть, – изрекла Юозапа, исподлобья глядя на старшую сестру. – Чтобы мать за пол года о ней ничего не узнала? Быть того не может.

– Агнесс у нас пол года? – удивилась я.

– Да. Когда она появилась, ты с Гертой в комендатерию к сестре Беруте ездила. Настоятельница лично сестрам представила, сказала, что та очень слаба после болезни, и на тренировки ходить не будет. А эта слабая как коза по аллее скакала, когда думала, что ее никто не видит.

– А что Серафиме не доложила? – удивленно спросила Гертруда.

– Мне больше всех надо? – саркастически ответила вопросом на вопрос сестра.

– Так, ладно, – я прервала болтовню, хлопнув себя по коленям. – Нечего рассиживаться. Лучше убраться подальше от места побоища, а ну как этих неизвестных скоро искать начнут? Агнесс вечером допросим, по темноте все равно никуда не денется.

– Уверена? – вдруг засомневалась Юза, став махом собранной и деловой, вмиг растеряв прежнюю язвительность.

– На нее раз крикнешь и уже слезы в три ручья. Куда она побежит? – махнула рукой Герта, соглашаясь со мной. – С телами что делать?

– А доспехи на них как? – поинтересовалась я.

– Средней паршивости. Не самые плохие, но я бы такие носить не стала.

– Тогда бросим все здесь, – решила я. – Закапывать много чести, да и время нет. Их рано или поздно хватятся, вот пусть тогда и хоронят что останется. Лошадей подальше отведем и отпустим, скотине-то за что маяться.

– А может себе заберем? Тавро все равно на них нет, – предложила Юза, известная своей скуповатостью.

– Ага. На наших есть, а на других нет. Вопросы возникнут. Оно тебе надо? – возразила Гертруда, а потом резонно добавила: – Мы, между прочим, еще неизвестно кого положили.

– Да я так спросила.

– Так! Все, хорош! Подъем! – я пружинисто поднялась, подавая пример сестрам. – Агнесс, пойди сюда! Да с поддоспешником! Юза, а ты рубашку не забудь, потом отстираешь и зашьешь.

– Ишь, раскомандовалась… – фыркнула та, просто так, лишь ради протеста, но рубашку аккуратно сложила и спрятала в свои сумки.

Потом я стала помогать ей одевать в куртку, стараясь, чтобы сестра поменьше шевелила правым плечом.

– Может все-таки не стоит доспех надевать и бередить рану? – обеспокоено предложила я, боясь, чтобы кровавое пятно не проступило сквозь повязку.

– А если там еще одна такая троица?

– Ну смотри…

Одела ей на голову чепец, потом подшлемник. Сестра сама заправила выбившиеся кудрявые золотисто-русые прядки. Я плотно затянула ей все шнурки, потом помогла осторожно нырнуть в кольчугу, чтоб от резких движений повязка не соскочила. Продела через голову ламелляр, и слегка повозившись с пряжками, застегнула ремни по бокам. Подпоясала.

– Все, все. Я сама, не маленькая, – заворчала она. Юза принимала только минимально необходимую помощь.

Гертруда тем временем подошла к лошадям, проверила работу нашей младшей сестры и, поискав ее, громко позвала:

– Агнесс, давай сюда! – похоже, Гертруда решила не спускать глаз с младшей сестры.

Едва девочка подошла к ней, как она, не давая времени на раздумья, вновь затащила ее в седло. Я отвязала поводья чужих лошадей от деревьев, подвела скакунов к нашим, и только одного передала Герте – все-таки за Агнесс следить; а двух взяла себе. От седел мы их уже избавили, бросив тут же, незачем лишние следы для будущих хозяев оставлять. Напоследок проверила, чтобы ничего не забыли, и только потом уселась верхом.

– И как поедем? – задала самый главный вопрос Юозапа, утвердившись на своем жеребце.

Я озадаченно почесала кончик носа, а потом, припомнив окрестности предложила:

– Вы втроем прежним путем вернетесь на дорогу, а я сделаю небольшой крюк. Состыкуемся ближе к вечеру. За Кривым Холмом есть ручеек, неподалеку и заночуем. Герта ты найдешь? Мы пару раз там останавливались.

Старшая сестра недовольно скривилась, и предложила свой вариант:

– Может лучше в 'Трех крепнях'? Трактирчик неплохой.

– Герта, ну какие нам 'крепни'. Березняки деревня здоровая. Не приведи Бог, там нас кто-нибудь дожидается! – возразила я. – Пара ночей в поле еще ни кого не убили.

Гертруда пожала плечами и бросила:

– Смотри, мое дело предложить. Давай, мы поехали, – и первой развернув коня, возглавила кавалькаду в сторону дороги.

– Лошадь отпустите подальше отсюда, – спохватившись, прокричала я им в след, на что сестра только махнула рукой.

Я дождалась, пока сестры пересекут поле, а потом тронулась направо, вдоль кромки деревьев.

День выдался ясным и солнечным. На всякий случай я попетляла, закладывая невероятные виражи с двумя лошадьми в поводу, пускалась вскачь через поля и лесные опушки, то, возвращаясь на дорогу, и проезжала обратно. Я оставляла за собой как можно больше отметин, чтоб направить возможную погоню по ложному следу. Конечно, если этих братьев хватятся, скажем, через неделю, то все мои труды выеденного яйца не будут стоить, но предосторожность превыше всего. Лошадей отпустила возле глухой и бедной деревеньки. Хотя 'глухой' – громко сказано. Эта часть страны была довольно густо заселена и невозделанной земли практически неосталось, центральные области. Вдруг, коняшки пригодятся в хозяйстве? Правда, из приученной к седлу лошади никудышная тягловая сила. Скорее всего, их продадут по-тихому или поменяют на что-нибудь нужное, но это уже не мои заботы. Потом вновь выбралась на одну из проселочных дорог и постаралась держаться направления намеченного для сестер.


Лишь когда солнце коснулось земли, собираясь уйти на покой, я добралась до кривобокого холма, и, обогнув его с левой почти что отвесной стороны, стала искать сестер. Светило быстро опустилось за горизонт, так что стоянку, хитро устроенную Гертрудой в густом березняке, я нашла по чистой случайности, буквально свалившись им на головы.

– И где тебя носило? – первое, что я услышала от Юозапы.

– Да так, болталась то тут, то там, – ответила немного смутившись.

– Оно и видно.

– Как твое плечо? – поинтересовалась я у нее.

– Нормально, обойдется без твоего внимания, – похоже, сестра еще злится из-за ранения. – Уже пару часов тебя дожидаемся.

– Там все в полном порядке. Я посмотрела: слегка кровит, но, думаю, что к утру перестанет, – сообщила мне вышедшая из темноты Герта. В руке она несла котелок полный воды. – Агнесс, лошадь прими!

– А что сразу…

– Я сказала, лошадь прими!

Следом появилась Агнесс в рубашке, к подолу которой были привязаны кальцони, закатанные до колен. Ноги босые, а в руке связка из четырех рыбин. На голове у нее красовался съехавший набок горжет, видимо урок Юозапы пошел впрок. Девочка аккуратно положила выловленную рыбу на лопух, тяжело вздохнула и протянула руку.

– Давайте…

Я передала поводья и она увела Пятого в темноту, где пофыркивали остальные лошади. Уже привык к ней, зараза, дается в руки. Сестры сняли доспехи, я решила последовать их примеру. Болтаться круглые сутки, имея на плечах около трех стоунов, удовольствие ниже среднего. (1 стоун – 6,35 кг.) Обычно свое снаряжение мы возим увязанное в тюки и притороченное к седлам, и лишь во время боевых действий облачаемся. В данной же ситуации моя мнительность избавила нас от возможных ранений, а Юозапе сохранила плечо. Не будь на ней положенной амуниции, болт прошил бы ее насквозь, и неизвестно как могло тогда дело обернуться.

– Завтра как поедем? – я задала свой коварный вопрос, стягивая бригантину, мелочь типа перчаток и прочей ерунды уже успела сложить в аккуратную металлическую кучу.

– Одоспешенными.

– Юза, ты ли это? Что я слышу? – но та моей шутки не поддержала, глядя на меня с нехорошим прищуром.

Герта разворошила угли прогоревшего костра, спрятанного так, что со стороны его почти невозможно было обнаружить. Обмазала рыбу глиной, которую накопала рядом у ручья и зарыла в малиновые головни. Суббота, праздничный день, можно полакомиться! М-м-м! Обожаю!

– Действительно, где ты так долго? – поинтересовалась она, пристраивая котелок с водой прямо на угли. Потом уселась на притащенный откуда-то ствол поваленного дерева и протянула озябшие ноги к теплу. Как и Агнесс, она была босая.

– Носилась, где ни попадя. Проверяла, нет ли где таких же злобных братьев, – ответила я.

– И как? Не было 'злобных братьев'?

– Не-а.

– А почему мы уверены, что это братья? – неожиданно спросила Юозапа.

– Действительно! Почему? – подняла голову Герта и посмотрела на нас.

– А кто еще? – я удивленно выгнула бровь, расстегивая стегач.

– Это могли быть кто угодно: солдаты, туркаполи, наемники на худой конец, – предложила варианты Юза.

На эти слова Гертруда отрицательно мотнула головой.

– Не наемники – это точно. Первое – у них доспехи слишком похожие были, а наймиты вечно одеваются кто во что горазд. Здесь же сразу в глаза бросалось, что броня из единой мастерской вышла. Второе – какие наемники в центральных областях союза? Они стараются здесь не появляться, чтобы не нарваться на орденский патруль. К тому же какой наймит бросится на орденских в полутора днях езды от головного монастыря?

– Стоп, стоп! – вскинула я руки, останавливая рассуждение сестры. – Тогда согласно твоим рассуждениям это были и не солдаты и не туркополи. Иначе будь это они, то нападение было случайным.

– Почему случайным?! – возразила Юза.

– А ты считаешь, что сидели эти молодцы и ждали, когда же мы такие красивые поедем именно в сторону Каменцов? – я изумленно посмотрела на сестру. – Сама подумай! Да и зачем солдатам нас цеплять?

– К тому же не забывайте, что уже в госпитале за нами наблюдали, – напомнила нам Герта. – Так что этот 'кто-то' так или иначе связан с церковью.

– Сейчас мы можем спорить без конца, – поддержала ее Юозапа. – Но давайте придерживаться фактов. Во-первых: мы не знаем, кто были нападавшие. Во-вторых: хорошо, признаю, в госпитале за нами наблюдали, а может быть еще и до госпиталя. Ты подорожную при въезде в город показывала.

– Сестры? Да ну, полный бред сивой кобылы!

– Может и не сестры, но ты что, каждой в душу заглядывала?

– Так стоп! – прервала нас Гертруда. – А то знаете, до чего мы сейчас договоримся?!

– Хорошо, сестер опустим, – миролюбиво согласилась Юозапа. – Но до полной ясности картины знаний маловато. Короче: напал кто-то, зачем – непонятно. Так что давайте бросим ковыряться попусту…

– Ничего себе попусту! – фыркнула я, усаживаясь к костру. – Юза, тебя чуть болтом насквозь не продырявили, а ты попусту…

– Смысл переливать из пустого в порожнее, – резонно заметила та. – Сейчас девочка придет, что делать будем?

– Есть, – твердо сказала Герта. – Сначала поедим, а потом хоть всю ночь болтайте.

Я вздохнула; все ясно, снова проснулся наш доморощенный тиран. Если старшая сестра сказала: есть и только после болтать, то так оно и будет. Гертруда воспитывалась в крестьянской семье, где царили жесткие патриархальные нравы, и за едой не разрешалось разговаривать о посторонних вещах. Такой порядок, подкрепленный орденскими правилами, она, будучи боевой сестрой в четверке, заставляла нас неукоснительно соблюдать.

Вернулась Агнесс, и старшая сестра подвинулась, предлагая сесть рядом.

– Ноги к теплу вытяни, – посоветовала ей Герта. – А то, не дай Бог, простудишься. Рыба запечется, и поужинаем, а как закипит вода, я травяной завар сделаю. (Завар – травяной сбор, или по-современному травяной чай)

– Здорово, – неподдельно обрадовалась та.

Все неловко замолчали, не зная с чего начать. Я подобрала палочку и поворошила угли, взметнулись искры.

– Осторожней! Золы в воду не наспускай! – одернула меня Гертруда, веточку пришлось отбросить. Мы опять замолчали.

– Ладно, шут с вами! – махнула она рукой, разрешая. – Давайте, до еды разбирайтесь.

Ну, наконец-то можно, а то попробуй, скажи что-нибудь без ее ведома. Та-ак прилетит!

– Агнесс, девочка моя, – осторожно начала я, разница между нами в возрасте была более десяти лет, так что подобное обращение казалось уместным. – Скажи, откуда ты такая взялась на наши головы? – та молчала, уставившись на закопченный бок котелка. – Ну?

Младшая сестра сначала, помялась, повздыхала, надеясь вызвать наше сочувствие, но не дождалась. Не выдержав молчаливого давления с моей стороны, она поднялась, подошла к сложенным в стороне сумкам, и, откапав в них что-то, принесла к огню. Им оказался сложенный вчетверо лист.

– Вот, – она протянула его мне. Я прочла.

– И что? Поверь, я безмерно рада, что придется оставить тебя у августинцев, но ты не находишь – подобного объяснения как-то маловато.

– Я племянница матери настоятельницы, – выдала Агнесс с неохотой.

– Дальше! Мне каждое слово из тебя клещами тянуть?

– Все.

– Все? А откуда ты? Из какого монастыря? Только сказки про боевой мне не рассказывай! – я принялась забрасывать ее вопросами. Нужно было немедленно выяснить, кого же навязали на нашу голову.

– Мне тетка Серафима рассказывать не велела, – уперлась та.

– Да мне как-то плевать, что велела тебе Серафима! – вмешалась в допрос Гертруда. – Ты не находишь, девочка, мы не в той ситуации, чтобы скрытничать, и, возможно, из-за тебя попали в переделку. Рассказывай давай! А если будешь молчать – отправлю на все четыре стороны, и чихать мне на материн гнев! – ну это уже Герта блефовала вчистую. Случись что с этой девочкой, с нас шкуру с живых спустят и скажут: что так и было! Мы периодически слышали от настоятельницы: моя сестра то, моя племянница се! Теперь придется ее на руках носить и пылинки сдувать.

– Меня матушка к тетушке отправила…

– Так, стоп. Во-первых: какая матушка? – уточнила Гертруда.

– Моя родная мать, ну которая родила меня, отправила в монастырь. Тетя представила как сестру, зачем, правда не знаю.

– Не заливай! – вставила Юозапа, внимательно прислушивающаяся к разговору.

– Я, честно, не знаю! – чуть не заплакала Агнесс.

– И выходит, ты ни какая не сестра? – уточнила я.

– Да. Ой, я не знаю, почему меня так назвали.

– Уж повезло, так повезло! – вздохнула Герта. – Наплачемся мы с ней! А ты хоть что-нибудь из воинской науки знаешь? – похоже, сестра решила точно установить: с чем мы вынуждены иметь дело.

– Ничего, – сдавленно всхлипнула та.

– Не реви! – только слез мне здесь не хватало.

– А что ты умеешь? – продолжала допытываться Гертруда.

– Читать, писать, считать…

– Это мы и сами умеем.

– Вышивать, теперь еще лошадей чистить…

– Шить умеешь? – неожиданно поинтересовалась Юза. Та-ак, понятно, откуда ветер дует. Рубашку, похоже, еще никто не стирал и не штопал. – А стирать? – нет, ну я точно оказалась права! Девочка кивнула. – Замечательно!

– Это все лирика, – оборвала я их. – То есть ты понятия не имеешь, зачем тебя отправили к тетке, и не знаешь, что это были за братья, напавшие на нас?

– Нет.

– Врать не смей. Узнаю, шкуру спущу, – пообещала я, а сама в голове лихорадочно прикидывала: могли ли эти неизвестные нападавшие нацеливаться именно на племянницу настоятельницы. Только этого до кучи не хватало!

А Агнесс тем временем утерла слезы с лица, и, шмыгнув носом, сказала:

– Я не знаю их, правда-правда, не знаю. Может съездим к нам домой, и тогда станет все понятно?!

– Ага, сейчас! Все бросила и побежала! Сказано: к августинцам доставить, значит к августинцам! А будешь сопротивляться, свяжу и так довезу! – только не хватало мне еще по всем округам мотаться. И так твориться не пойми что, и она еще неизвестно куда стаскаться предлагает…

– Все, хватит трепаться! – прервала нас Гертруда.

За это время, пока мы пытались выжать из девочки сведения, вода успела вскипеть и старшая сестра принялась заваривать травы, значит и рыба должна быть готова. Пока Герта возилась с заваром, я отгребла почти остывшие угли – пригодилась палочка – и выкатила запекшиеся рыбины. Глина нигде не треснула. Замечательно! Затолкала на заранее приготовленные листья лопуха и раздала сестрам.

Агнесс с недоумением уставилась на поданное ей нечто в золе.

– Не знаешь как есть? – спросила Юозапа, девочка помотала головой, мол, не знает. – Смотри. – Юза проворным движением ножа проковыряла с боку дырочку, подцепила, и глиняная корка с легкостью отошла, обнажив дымящийся рыбий бок. – Готово. Только соль возьми. Ой, ладно, дай сюда, – смилостивилась она, видя неуверенные движения. Отдала ей свою вскрытую порцию, и принялась проделывать тоже с другой.

Пока моя рыбина немного остывала, я озвучила давно интересовавший вопрос:

– Тебя на самом деле как зовут?

– Ирена. – ответила мне девочка, дуя на горячий кусок.

– Все равно будешь Агнесс, ты у меня в подорожной так записана.

– А на кой пень тогда спрашивала? – полюбопытствовала у меня Герта.

– За потому что! – нелогично ответила ей, на самом деле я однажды слышала, как настоятельница называла Иеофилии имя своей племянницы. Это был последний кусочек проверки подлинности Агнесс, которая Ирена.

Быстренько умяв всю рыбу, мы сидели у вновь разожженного огня и неспешно потягивали горячий завар, пахнущий мятой и бессмертником. Гертруда всегда возила с собой мешочек, наполненный различными травами, меняя сбор в зависимости от времени года. Я очень любила посидеть вот так, неспешно попивая из оловянных кружек, любоваться звездным небом и никуда не спешить: ни в бой, ни на молитву. Холодало. Несмотря на теплые дни, ночи уже стали по-осеннему зябкими. Еще немного и могут зарядить затяжные дожди, что висят противной моросью в воздухе, от которой не спасает ни пропитанный жиром кожаный плащ, ни многослойная куртка. Тогда воздух становиться влажным, облака медленно проплывают, бесконечно извергая из себя все новые порции воды, и царапают свою брюшину о пожелтевшие и обтрепанные верхушки деревьев.

Сейчас же хотелось просто сидеть и наслаждаться последними теплыми деньками.

– Давайте решим, как дальше поедем, – предложила Юозапа, когда завар был допит. Она всегда рациональна и старается не растрачиваться по пустякам. – Пока осень позволяет, я считаю, что нужно ехать с ночевками в поле.

– Неплохой вариант, – согласилась я, мало удовольствия спать в клоповнике под названием 'дешевый постоялый двор'.

– А я против! – возразила Герта. – Я хочу, в конце концов, нормально поесть! Мне надоело питаться одним хлебом и водой, мясо еще никому не помешало! Я устала вечно постовать! – кто про что, а вшивый про баню! В монастыре наесться вдоволь еще никому не удавалось, вот она и наверстывала упущенное по трактирам, харчевням и гостиницам, за свой счет, разумеется.

– Успеешь ты еще! – осадила ее Юза. – Не через госпиталя же нам ехать, когда погода испортиться.

– На меня сильно не рассчитывайте, – предупредила их. – Я на мели, и новых вливаний раньше зимы не предвидится.

– У меня деньги есть, – неожиданно предложила Агнесс.

– О, живем!

– Герта, побойся Бога! – одернула я ее. – Девочке еще у августинцев оставаться, а у них, сама знаешь после потери Сгарры – не перекреститься, не зарезаться. От местной кормежки она ноги в два счета протянет.

Старшая сестра смутилась, но мысли своей ни оставила.

– По сколько мы можем скинуться? – стала определяться она. – Фиря у тебя что?

– Не больше трех золотых.

– Двойных?

– Ага, сейчас! Держи карман шире, одинарных!

– Хреново! С такими суммами нам бы лошадей прокормить, а самим попрошайничать что ли?!

– Я тебе пятьдесят серебряных должна, – напомнила мне Юозапа. – В общий счет пойдут.

– Не пятьдесят, а сорок девять, – уточнила я.

– Мне для сестры серебрушку не жалко, – гордо заявила Юза.

– Короче, по пять с половиной на брата, ну на сестру естественно, – поправилась Гертруда.

– А у тебя самой с деньгами что? – поинтересовалась я.

– Пусто! – рыкнула та, явно недовольная моим вопросом. – Мои торгаши на весеннем потопе баржу с зерном потеряли.

– А не надо было Аделаиде на слово верить! – как-то мстительно произнесла Юза.

– А я и не буду! Монеты, сказала, весной вернет, как только у нее лавочники расторгуются. После этой истории, я ее деньги обязала выплатить. Ей впредь наука, чтоб других неповадно было под расход подводить.

– И у тебя все в перспективе, – подытожила я. – Н-да-а! Паршиво получается, други мои! Придется на подножном корму до последнего чирикать.

– Да кто же думал, что нам вход в госпиталя теперь заказан?! Я прикидывала, что где-нибудь на границе с Канкулом попировать маленько, а на обратную дорогу у вас занять, – призналась Герта.

– Отзанималась. А у тебя Юза как с наличными? – коварный вопрос, выцыганить у нее лишнюю монетку не проще чем воду из камня выжать.

– Терпимо, но больше пяти не сброшусь, скажи спасибо, что я тебе долг возвращаю.

– Тогда завтра напрямки поедем, незачем петли по дороге наматывать.

– Кто бы говорил, – буркнула Юза

– Так все девочки, успокоились! Завтра направление на Малые Багрянцы. У кого-нибудь на сеновале заночуем, чуть выше брод есть, заодно и на пароме через Вихлястую сэкономим, – определилась Герта.

Вихлястой в народе именовали реку Аркана за неимоверные петли на всей ее протяженности. В районе деревни Малые Багрянцы, река сильно раздавалась вширь и мелела, что делало возможным перейти ее в брод. Этим многие пользовались, от чего Малые Багрянцы давно уже следовало переименовать в Большие Багрянцы, настолько они разрослись.

– Ладушки. Кто первым дежурит?

– Кто первым спросил, тот последним и дежурит.

– Юозапа! Ты что сегодня, словно с цепи сорвалась! – не выдержала я, на что та надулась, встала и отправилась за одеялом.

– Хорошо, я последняя.

– Только одолжения мне не делай! Тебе как раненой сегодня спать полагается. Вот и спи. Герта ты последняя, я первая, – определилась я.

Гертруда была ранней пташкой, и по крестьянской особенности ложилась и вставала с петухами. Я же предпочитала подольше поспать по утрам. Представляете, какая пытка подниматься каждый раз на молитву в пять утра? Выспаться я могла только в 'поле', то есть когда куда-нибудь отправлялась в одиночестве и не спешила, а это удавалось сделать всего лишь пару-тройку раз в год. За семнадцать лет нахождения в ордене я так и не смогла привыкнуть к ранним побудкам.

На мой демарш Юза никак не прореагировала, просто отошла в сторонку и улеглась, завернувшись в одеяло и положив седло под голову. Гертруда устроила Агнесс поближе к костру, заставив предварительно одеться и натянуть сапоги; утренник обещал быть холодным. Не дожидаясь пока Гертруда ляжет, я затянула поддоспешник, прицепила к поясу небольшой хозяйственный топорик – мало ли что, и пошла проверить лошадей. Их удобно расположили неподалеку в лощине, стреножили и отпустили пастись на больших поводьях. Кони ученые, так что не сбегут, даже если перерезать им путы. Возвращаться в лагерь не стала, Гертруда хорошее место выбрала с одной засидкой, которая все подступы перекрывает. Если неприятель станет пробираться с другой стороны врасплох не застанет, шуму все равно наделает. Устроившись поудобней, я принялась разглядывать окружающий пейзаж. На черном небе нарождалась новая луна, тонкий рожок смотрел влево, молочная дорога сверкала мириадами капелек звезд. Где-то скрипел сверчок, кузнечики и прочая живность вроде комаров, давно отзвенелись, и сидеть в дозоре было одно удовольствие. Весной и летом ни какой возможности нет: комарье сожрет заживо, особенно вблизи ручья. На горизонте ни облачка, значит, дождей не предвидится, закат сегодня был красный – завтра ветрено, но ясно. Благодать, одним словом!

Часа через четыре Герта встала и сменила меня. Я шепнула: 'Все спокойно', – на что она махнула рукой, и смачно зевнув, потянулась до хруста.

– Давай, – так же шепотом произнесла она. – Начнет светать – разбужу.

Я, стараясь не шуметь, направилась к стоянке. Когда подошла, Юза приоткрыла один глаз, проверить: свои ли. Мы чутко спали. Агнесс сладко посапывала, высунув лишь кончик носа из-под одеяла. Я легла на нагретое старшей сестрой место, и, замотавшись в одеяло, словно гусеница в кокон, мгновенно провалилась в сон.

Глава 4.

Рассвет выдался зябким с обильной росой, так что долго рассиживаться не стали. Наскоро перекусив простым хлебом, попрыгали в седла и уже третий час ходко продвигались по проселочным дорогам в северо-восточном направлении. Думаю, что если в пути ничего не случится, то мы успеем добраться до Малых Багрянцев засветло. Правда, уже к обеду дорог ведущих в нужном направлении не нашлось, поэтому мы с осторожностью направили коней по травяному раздолью.

Лендеры, что жили здесь, возили товары по Битунской дороге, но она проходила далековато от Багрянцев, в половине дня пути. Правда от тракта к ним тоже была накатана неплохая колея, но нам не было смысла забирать углом, раз представлялась возможность срезать в пути. Тем более время сейчас не зимнее – о наст ноги лошадям не попортим. Лишь бы кроличьи норы не попались.

До деревни мы добрались раньше, чем рассчитывали. Солнцу еще предстояло часа три висеть на небосклоне, когда показались первые делянки с репой и зимней капустой. Несмотря на горячую для крестьян пору, на полях никого не было. Странно.

Все прояснилось, когда мы въехали на центральную улицу. Вся деревня гуляла, поскольку кто-то из местных богачей справлял свадьбу. Столы, выставленные вдоль улицы, ломились от блюд, самогонка и пиво лились рекой. Перед трактиром на свободном месте вовсю наяривал оркестрик, музыканты которого нещадно фальшивили, однако окружающим было на это наплевать. Молодежь дружно и весело танцевала джигу. Парни и девушки выстроились в две линии, на четыре счета танцующие сходились и расходились, то приливая друг к другу волной, то вновь отступая. Танец был в самом разгаре, парочки с залихватским: 'Хей!' – подпрыгивали на месте, а потом сходились, хлопая руками над головой, и менялись местами.

– Погуляем! – обрадовано бросила Гертруда. Естественно, нам бесплатно и уксус – что мед!

Когда нас заметили, накал пиршества слегка поутих, и сидящие за столами люди возбужденно зашушукались меж собой. С почетного места во главе застолья неспешно встал осанистый дородный мужичина в расшитом таперте, и вышел нам навстречу. (Таперт – длинный жакет, достигающий по длине коленей, украшен по всем краям зубцами, фестонами, туго стягивающий талию, нижняя часть имела складки.) Он не слишком глубоко поклонился, прижимая правую руку к сердцу, и не спуская при этом с нас внимательного взгляда. Мы, не слезая с лошадей, кивнули в ответ. Возникла неловкая пауза. Неужели у него хватит наглости не пригласить нас к столу? Или не хватит? Но хозяин, решив, что мы не представляем для гуляющих угрозы, широким жестом указал на накрытые столы.

– Прошу! Вы оказали нам честь, почтив сей скромный праздник своим присутствием, – уж выдал, так выдал! Сразу видно что он не из простых лендеров: либо староста, либо местный купчина.

А мужчина-то не зря волновался: ну как заявим, что за дочкой или за невесткой приехали? Между прочим, такие случаи бывали, правда, девицы сами с радостью рвались из-за свадебных столов, поскольку по их весточке за ними являлись. А как еще прикажете орден пополнять? У нас никто никого не неволит: хочешь – молись, а не хочешь – иди замуж, и делов-то!

– Благодарю, – я за старшую, значит, мне за всех и отвечать.

Мы с сестрами спешились, а какой-то паренек сразу подхватил поводья.

– Уй, зараза! – раздалось тут же, едва я сделала пару шагов в сторону. Я Пятого по крупу хлопнуть забыла, условный знак не подала, вот он и цапнул конюха. Пришлось вернуться и проделать полагающийся ритуал, иначе в ход пойдут копыта.

Нас проводили к накрытым столам и усадили на почетное место. Я оказалась права, приветствовавший нас оказался местным купцом, это его дочь выдавали сегодня замуж за старшего сына старосты. Еще бы не гулять всей округе, такое событие один раз в жизни! Нас усадили рядом с местным священником, что повенчал молодых. Сами молодожены кружились где-то в танце; музыканты играли айриш-польку.

– Господь посреди нас, – поприветствовал нас святой отец: маленький пузатый старичок с плешью на голове.

– Есть и будет, – отозвались мы хором.

– С самого ордена?

– С самого, – подтвердила я немногословно.

– А я, знаете ли… – и понеслось!

За пол часа мы выслушали все проблемы его прихода, нравственные терзания паствы, про урожай на брюкву в этом году, и отел коров в прошлом. Соскучился старичок по родной церковной душе. Заметив наши постные лица, купец занервничал: вдруг встанем и уйдем, тогда позора не оберешься! Он попытался было побольше подливать святому отцу. Куда там! Священник тотчас замахал руками: 'Мне нельзя, в боку колоть будет', – и устроил экскурс в историю его болячек. Часа через полтора остервенев от его болтовни, мы готовы были разнести здесь все по камушку. Агнесс от скуки даже порывалась пойти потанцевать, но, увидев бешеное лицо Юозапы, плюхнулась на место.

– С ума сошла! – зашипела та на нее. – Монашки не танцуют! Совсем спятила!

А святой отец вцепился в нас как клещ. Мне приходилось совсем туго, я сидела непосредственно рядом с ним. Наконец хозяева нашли выход: к нему с другой стороны подсадили какого-то почтенного старика, и они о чем-то увлечено заспорили. Пока священник отвлекся, нас увели на другой конец стола, где сидела вся молодежь, и усадили недалеко от жениха и невесты. Но и тут хрен редьки оказался не слаще! Молодые уже вернулись с танцев и теперь переводили дыхание. Едва мы опустились на новые места, как девушка начала ужасно краснеть и смущаться, а жених заметно нервничая, принялся нас разглядывать.

– Я не статуя, чтобы на меня таращится, – не выдержала Гертруда его пристального внимания. Н-да-а. Конфуз может быть!

– Идите, опять потанцуйте, что ли, – посоветовала я им, а то когда так глазеют, кусок в горло не лезет.

Пара, облегченно вздохнув, снялась с места. Слава Богу! Нас оставили в покое! Теперь можно основательно приняться за еду. Что ж всего два часа мучений и ужин задарма состоялся.


Поздно вечером гуляющие разбредались кто куда, половина деревни уползала со свадьбы на бровях. Вот похмелье у народа будет завтра! Мы же не могли позволить себе пить, поскольку нельзя – устав запрещает. Когда более или менее трезвые почетные жители Багрянцев плавно переместились в трактир, мы с сестрами подтянулись туда и теперь сидели вместе со всеми. Уставшая подавальщица наравне с остальными обнесла нас пивом, выставила на стол подкопченное сало и жареные колбаски. Пара музыкантов из оркестра, что перекочевала сюда с улицы, выводила что-то печальное, девушка менестрель милым голоском пела о вечной любви. А пиво оказалось замечательным и очень вкусным: мы с Юзой предпочли светлое, а Гертруда темное. Агнесс налили ягодного компота, мала еще спиртное хлебать. Интересно получается у народа: замуж в пятнадцать выходить это нормально – не маленькая, а если пиво пить незамужней в семнадцать, то рано еще. Так, похоже, меня развозит. Надо на сало налечь – протрезвею. А где Юозапа? Только же была здесь. А вот она! Договаривается с кем-то о провизии, ее с верного пути не собьешь, запасется так, что мы до самой границы с едой будем.

Рядом с нами сидел отец невесты Тревор Борк, ничего компанейский оказался мужик. Как он сам признался, когда нас увидал, так душа, говорит, в пятки ушла. Неужели его Марика не захотела замуж?! А потом ничего, успокоился, вспомнил, как он ее с сеновала гонял. Знает, хитрец, что порченых девок мы не берем.

Агнесс было невесело: танцевать нельзя, пить нельзя, петь тоже нельзя. Юза быстро разъяснила ей, что пусть она и не настоящая боевая сестра, но позорить одеяние ей никто не позволит. Теперь сидит куксится. Гертруда наелась вволю. За столько лет все ни как не перестану удивляться: куда столько в нее помещается? А мне просто было хорошо; копченое сало, вкусное пиво, теплая компания. Ну что еще надо для счастья? Ничего!


Проснулись мы у старосты на сеновале, похоже на том знаменитом, с которого Борк свою ненаглядную дочурку гонял. Ночевать нас к себе зазывали чуть не половина сидевших в трактире, но мы отказались. Скажите на милость, какая радость в том, чтобы остаток ночи провести, слушая храп хозяев или дышать перегарными ароматами. Дома в деревне были сплошь большие и справные, но отдельную комнату нам вряд ли бы предложили.

Встали поздно, потому что легли далеко заполночь, можно сказать почти утром. Солнце успело пройти уже половину небосвода.

– Славно посидели, – выдала Герта, сладко потягиваясь на душистом сене.

– Ты хотела сказать: сильно погрешили? – поправила ее Юозапа.

– Юза, вот что ты за человек такой?! – вяло отмахнулась та. – Две кружки пива в год, разве это грех?

– Нам по уставу не положено, – похоже, совесть по имени 'боевая сестра Юозапа' заговорила вовсю.

– Ты что хочешь стать как сестра Бернадетта? По-моему только она способна соблюдать все заповеди Я же не такая! – ну началось…

Пока ссора не успела начаться, я постаралась перевести разговор в иную плоскость:

– Юза, родная, у нас только Берна после строгого месячного поста способна мечом махать, а если меня и Гертруду не кормить нормально, то мы через неделю в своих железках на коня не влезем.

На мою отповедь сестра только фыркнула. Что ж все как обычно! Эта дискуссия ведется между нами уже много лет. После очередного застолья, а подобное действительно бывает не больше пары раз в год, Юза начинает читать нам проповедь: какие же мы грешные. Сами прекрасно осознавая, что она права, мы соглашаемся и начинаем каяться, но хватает нас буквально на четыре-шесть месяцев, а потом все по новой. К тому же столь малое прегрешение как кружка пива или пара бокалов вина раз в полугодие не являются смертным грехом. Да и жить без таких редких дней отдохновения будет очень скучно. А вот отправься с нами сестра Бернадетта, мы бы обломились со вчерашними посиделками, ведь такой праведницы как она еще поискать. Что удивительно: Берна непрестанно изнуряет себя постами и молитвами, но при этом сильна и вынослива, как Гертруда на усиленном питании. Воистину чудо!

– Юозапа, я тебе обязуюсь праздничный молебен на коленях отстоять, – меж тем пообещала ей Герта.

– А куда ты денешься! Не отсидишь же. У нас все службы на коленях проводятся.

– Хорошо, я самую толстую свечу поставлю…

– У тебя денег нет.

– А чего ж ты хочешь? – не выдержала старшая сестра.

– Ничего.

– То есть как это?

– Ты не мне должна обещать, я вчера с вами грешила. Ты Ему должна обещать, и у Него покаяния просить, – указала та пальцем вверх. – Мы уже три дня утренние молитвы не проводим.

– А я читала, правда про себя, – как нашкодившая девочка призналась я. – Позавчера пол ночи твердила, чтоб не заснуть. И вчера утром тоже.

– Сестры, ну как вы не можете понять! – возмутилась Юозапа. Она встала, отряхнула сюркот от налипших соломинок.- Не надо ничего мне объяснять и доказывать. Вы для себя должны решить служите ли Ему или нет. Нельзя же быть немного мертвым или чуть-чуть беременной. (Сюркот – одежда в виде туники, расшитая герольдическими знаками одевается поверх доспеха.)

– Я служу Ему, верую, но не могу себя переделать. Стараюсь изо всех сил, но не получается! – резко ответила ей Герта, она тоже поднялась и начала приводить одежду в порядок.

Ну все, начали с утра… И что Юозапе спокойно-то не живется?!

– Так все, хватит! Заканчивайте свой теологический диспут! Не веруй мы, нас бы сегодня здесь не было. У всех свои слабости и мы с ними боремся, но у каждого свой путь. И закрыли тему! – постаралась я закруглить их разговор. – Вы лучше скажите, где Агнесс?

– А она не спит? – удивилась Герта.

– Она, в отличие от нас, не пила, поэтому давно встала. Слоняется, поди, где-нибудь поблизости, – язвительно ответила Юза.

– Сестра, сбавь тон! – жестко сказала я; если сейчас это не прекратить, то перессоримся. – Герта извинись перед Юзой и мной, я перед тобой и Юозапой, а ты передо мной и Гертой. Ну, живо! Мы сестры, а не склочные торговки на базаре!

Если сейчас кто-нибудь зашел на сеновал, он стал бы свидетелем удивительной сцены. Три взрослых женщины стоят друг против друга, каются, просят прощения, а после обнимаются со словами: 'Прощаю тебя сестра, как Господь прощает'.

Позже мы разыскали Агнесс, та сидела, привалившись спиной к стене, и гладила разомлевшую кошку. Серая мурлыка прищурив глаза, улеглась у нее на коленях, и благосклонно принимала свалившиеся на нее ласки.

– Поехали? – спросила она, когда мы вышли из ворот сеновала. Я кивнула. – Лошади на конюшне у купца Борка, можем хоть сейчас забирать, сумки там же.

Лихо наша тихоня управляться научилась! Все успела.

Мы пошли следом за Агнесс. На улице было пусто, деревня отсыпалась после вчерашнего. Девочка привела нас к большущему двухэтажному дому, обнесенному высоким забором, и проскользнула в створку ворот. Едва мы зашли во двор, как пара цепных собак зашлась хриплым лаем и рванулась к нам. Откуда-то из дворовых построек вышел мальчишка лет девяти, оглушительно свистнул, псы умолкли.

– Здравствуйте тетеньки. Вам лошадок, да?

– Лошадок, – подтвердила Герта.

– А поможете мне их заседлать, а то одному подойти боязно, уж больно злющие. Вчерась вот Корка покусал один, а вдруг и меня покусает.

– Пойдем, – согласилась я; собаки заворчали нам в след, но кидаться уже не посмели.

Конюшня у купца была большой и чистой. В паре стойл были привязаны наши кони. Пятый радостно всхрапнул, и потянулся ко мне, прося угощения. Вытянула загодя припасенные ломти хлеба, он мягкими губами аккуратно взял с ладони поданное лакомство. Потрепав его по шее, я принялась пристраивать на спине потник, потом накинула седло и затянула подпругу. Вставила трензельное железо и застегнула оголовье. Жеребец начал перекатывать грызло, пристраивая его поудобнее.

– Кто-нибудь о провизии договаривался? – спросила Герта, когда мы вывели лошадей со двора.

– Сейчас в трактир заедем, там сумки дадут, – ответила Юза и села в седло.

На улицу выбежал пацан, что помогал седлать лошадей.

– Тетеньки, тетеньки, а меч дайте подержать?

– Во-первых: не тетеньки, а сестры. Во-вторых: ты его не удержишь, – ответила ему Герта.

– Ну пожалуйста-а-а. – заныл он.

– Это девчачий меч, – давать в руки оружие, кому не попадя, я не собиралась, поэтому на такой случай имела идеальную отговорку: – Настоящие воины с такими не ходят. Ты же не девочка? – мальчишка помотал головой. – Вот и незачем.

Когда мы тронулись к трактиру парнишка, ковыряя грязным пальцем в носу, смотрел вслед. Получив сумки с провизией, направились к броду. В этом месте Вихлястая раскинулась вширь, и неспешно перекатывала свои серебристые воды. Ее пологие песчаные берега поросли травой и осокой. Весной, когда таяли снега, река разливалась, они скрывались под серебристо-синей гладью, осенью же русло мелело, и вода местами доходила коню до брюха.

Чтобы попасть на другой берег мы втроем с сестрами разделись до исподнего, упаковав всю одежду по сумкам. Вода оказалась холодной, но вполне терпимой, для того чтобы плыть рядом с лошадьми. Заставлять окунаться Агнесс не рискнули, она не была закаленной как мы, и запросто могла простудиться. Пришлось усаживать ее верхом, заставляя скрестить ноги на луке седла, для страховки заставив покрепче ухватиться за невысокую спинку. Девочка покачивалась на спине своей лошади как индюшка на насесте, оставалось надеяться, что она не свалиться при переправе. Ухватив своего и коня старшей сестры за уздечки, я первой вошла в воду, следом Герта с Агнесс, Юозапа замыкающей. В этом году река сильно обмелела и была неглубокой, мы больше брели, чем плыли. Однако когда перебрались, уже зуб на зуб не попадал. Все-таки не лето. В зарослях негустого ивняка, переоделись в сухое белье и покрепче отжали мокрое, ничего – вечером высушим. Гертруда глядя на мои синие губы, велела отхлебнуть из своей фляжки. А что, дельный совет. Сделала пару глотков, и настойка огненной дорожкой побежала в желудок. Протянув фляжку звонко стучащей зубами Юзе, я спросила:

– Будешь?

– Д-давай. – согласилась она не думая.

После недолгих споров как лучше ехать, мы направились дальше, держа путь на Каменцы.


В майорат Рибургов мы въехали по Битунской дороге, вновь вернувшись на нее недалеко от границы. Полями удалось срезать довольно большой кусок пути, сэкономив при этом едва ли не полтора дня. Ленные владения герцогов с разбросанными тут и там скромными деревушками особым богатством не отличались. Да и земля была здесь каменистой и скудной на урожай.

Стоило только пересечь границу, как в первой же убогой деревне, где располагался приграничный контроль, у нас дважды проверили проездную бирку: один раз орденские и тут же герцогские служаки. Даже невооруженным глазом было видно, что они терпеть не могут друг друга и в любой момент готовы подложить противнику свинью, но, тем не менее, с вежливыми оскалами общаются друг с другом. Несмотря на церковные разъезды бедных братьев Святого Симеона, Рибурги дополнительно охраняли свои владения, содержа на службе наемных солдат. Хотя чего там охранять-то? Громадина замка на господствующей высоте, с которого просматривались окрестности, пять плешивых коз на каждое селенье и непролазные буреломы еловых лесов, в которые ни один нормальный человек не сунется.

Мы заявились ближе к вечеру, предполагая остаться в деревне на ночлег. В доме, где велся приграничный учет въезжающих, орденским предъявили проездную бирку, и им оказалось этого достаточно. А вот служивые Рибургов хоть и не посмели расспрашивать нас, кто мы и откуда, потому что вид четырех сестер в боевом облачении вызывал уважение, но, тем не менее, тщательнейшим образом записали все сведения. Пока наши имена вносились во въездную книгу, Юозапа отправилась раздобыть чего-нибудь съестного, выполняя как всегда роль главного снабжающего. За четыре дня пути все, что брали из Багрянцев, мы подъели подчистую.

Сестра вернулась смурная и заметно нервничавшая. Не пожелав ничего нам объяснять, и не слушая причитаний Агнесс, она чуть ли ни пинками загнала нас обратно в седла. На недоуменный вопрос Гертруды страшно прошипела: 'Все потом', и с места рванула в галоп.

Остановились мы минут через пять.

– В конце-концов, ты можешь объяснить, что случилось? – взвилась Герта, едва спешились. Мы шли пешком, ведя коней в поводу, чтоб, не дай Бог, не запалить. – Тебя кто за зад укусил, что ты дернула из деревни как ошпаренная? Ладно бы по дороге, так заперла нас в какую-то глушь! Чудом лошадям ноги не переломали. Подобное я только за Фирей замечала!

– Герта, охолони маленько, – перебила я старшую сестру, привычно не замечая шпильки в свою сторону. – Дай отдышаться. Прекрасно знаешь, что Юза не паникер, без причины бы оттуда не сорвалась. Чего разворчалась?

– Да я задом, с размаха запрыгивая, на край седла рухнула!

– Тебе не привыкать! – огрызнулась Юза, но потом совершенно другим тоном продолжила. – Там в деревне я наткнулась на двойной разъезд варфоломейцев: вестовой и пять братьев сопровождающих. Все с заводными конями. У вестового перевязь со 'срочной лентой'. Направляются к августинцам. Никому ничего не напоминает?

– Погоди, ты точно уверена, что к ним? – переспросила ее Герта, напрочь забыв о своем возмущении.

– Своими ушами слышала, как тебя сейчас.

– Они тебя видели? – тревожно спросила я, а то ничего себе картиночка вырисовывается!

– Нет. Я у одной бабки сыр покупала, а там корзины высокие, так что не заметили.

– Точно? – продолжала допытываться я.

– Да точно, точно! Это же с поездки к ним в монастырь все проблемы начались, поэтому я и решила убраться по-быстрому. К тому же у нас довесок за спиной, – сестра кивнула в сторону Агнесс, которая ковыляла позади с мученическим выражением лица. – Так что сцепляться с ними я бы не рискнула.

– Да с Агнесс это становится проблематично, – согласилась я. – Милочка это точно не по твою душу? – решила напоследок уточнить у девочки; та испуганно замотала головой. – Из-за чего весь сыр-бор?! Сиди, думай, голову ломай! Бродим словно с завязанными глазами, ни хрена не понятно!

– Не ругайся, – по привычке одернула меня Юза. – Лучше давайте решать, что делать? Дальше по дороге поедем или для безопасности дальним путем попробуем?

– Сталкиваться с ними я совершенно не желаю, – определилась я.

– А кто ж хочет! – веско бросила старшая сестра, а потом, глянув на небо, обеспокоено сказала: – Похоже, к ночи тучи натянет, может дождь пойти. Юза ты не слышала, они там на всю ночь останутся или дальше поедут?

– Кто их знает! – пожала плечами та. – Проще нам в поле заночевать, чем гадать, где они остановились. Если мы здесь останемся, то точно не пересечемся, – и, вздохнув, обрадовала нас: – Но в монастырь они первые прибудут, с ними нам бесполезно в скорости тягаться.

– Ясен пень, что первые! – согласилась Герта, а после предложила: – Может к Измальцу выйти, а там на Канкул?

– Не далековато в пути будет? – усомнилась Юза.

– А ты хочешь с ними нос к носу столкнуться? Мне не горит.

– Ладно, сестры, все это мелочи где пограничную метку ставить, – прервала я их, и высказала то, что больше всего беспокоило. – Меня другое волнует: что нас по приезду в монастыре ордена Святого Августина ждет? Мне не особенно охота туда соваться, не понимая чего ожидать.

– И что ты предлагаешь? Весточку Матери слать, что мы в монастырь боимся ехать!? Что страшно, аж жуть берет?! – едко поинтересовалась старшая сестра.

– Герта не ерничай!

– А ты не умничай! Сейчас бесполезно мозги напрягать! Дорога теперь длинная предстоит, вот заодно и подумаем.

– А мне что делать? – вдруг подала голос молчавшая доселе Агнесс.

– Тебе? – улыбнулась Гертруда. – Держаться нас и исполнять что велено. Так что не переживай малышка.

Тоже мне жизнелюбка нашлась!


Мы добирались до Горличей целую неделю, и все семь дней шел непрерывный моросящий дождь. В единый миг осень решила вступить в свои права. Листва разом пожелтела и наметилась опадать. Чахлые березы и осины обреченно повесили ветки, и лишь могучий ельник темнел суровой стеной. Дороги развезло, и они превратились в мешанину цепкой грязи, в которой вязли как кони, так и люди.

Добираясь до приграничного Измальца, конь Гертруды потерял подкову, и мы вынуждены были потратить день на поиски кузнеца. Под непрекращающимся дождем мы вымокали до нитки, плащи положения не спасали. Агнесс плакала от холода и хлюпала покрасневшим носом. Чтобы девочка окончательно не разболелась, мы старались ночевать под крышей, но это не улучшало ее состояния. Одежда за ночь не успевала просыхать, и по утрам приходилось натягивать ее сырой.

Чтобы доспехи не заржавели, мы сняли их и увязали в промасленные мешки. От полагающейся уставной рясы тоже были вынуждены отказаться, потому что длинный подол сразу же намокал, и на него налипали фунтовые комья грязи. Мы то ехали, то брели радом с лошадьми, завернувшись в плащи с капюшонами, так что наружу торчал лишь нос, с кончика которого каплями стекала дождевая вода.

Вдобавок я предложила сестрам сделать еще дополнительный крюк и оставить Агнесс в Горличах. Раз уж мы петляли, словно подстреленные зайцы, милей больше – милей меньше, какая разница. Глупо было переться наобум к августинцам с племянницей настоятельницы, лучше уж потом ее к ним отвезти. Долго спорили, кого с ней оставить, наконец решили что Юозапу, как самую изворотливую. Случись непредвиденное – и девочку сбережет и обратно вернуться сумеет. А в орден поедем я и Герта, как два самых сильных бойца в четверке. Мы уговорились, что оставшиеся ждут нас пару недель, а после оседают где-нибудь и шлют весточку матери в монастырь.

Очертания городских строений появились неожиданно, словно нарисованные на небе они вынырнули из серых дождевых сумерек.

Горличи – большой вольный город, населенный торгашами и сомнительными личностями всех мастей, свободно раскинулся в излучине реки. Огромные крепостные стены были уже не в силах вместить желающих жить здесь, и небогатые дома бурным потоком выплескивались за его пределы. Всегда шумный и суетный город замирал глубоко заполночь, и оживал с рассветом. Рукотворный залив, в котором устроили порт – основную золотоносную жилу, был расположен под присмотром городских укреплений, и не затихал круглые сутки. Соединенный каналом-пуповиной с руслом Арканы, он принимал у своих причалов бесконечные швартующиеся речные суда. Те в спешном порядке разгружались и вновь загружались, а потом уходили по торговым делам. Пара фортов ощетинившихся баллистами и катапультами с обоих берегов взирали на его бесконечную суету. Каменные крепостные стены скрывали за собой кривые и узкие улочки, в которых так удобно сдерживать неприятеля. Чудовищно высокие, соединенные многочисленными башнями с устроенными над ними галереями, они совсем не радовали глаз и создавали гнетущее впечатление. Перед укреплениями мог селиться любой желающий, а под защитой стен только люди состоятельные – богатые торговцы, купцы, управляющие городским советом и их приближенные.

Внутрь за крепостные стены мы въезжать не стали, чтобы остановиться там наших денег не хватит. Решили снять на ночь небольшую комнату в средней паршивости постоялом дворе, самое главное: чтоб была возможность согреться.

Уже завтра Юза найдет жилье в другом месте, так чтобы мы не знали. Излишней предосторожности в таких делах не бывает, а то еще неизвестно как дело обернуться может. С тех пор как мне поручили отвести это письмо, сплошь возникают непредвиденные ситуации. Встретиться же договорились на площади перед эшафотом, там всегда людно. Юозапа должна будет приходить через день к послеобеденной молитве и сама разыскать меня или Герту.

На постоялом дворе 'У Покарта', где мы решили остановиться, было многолюдно и все столы оказались заняты посетителями. Вид у них, конечно, был еще тот, но – по заведению и публика. Слава Господу, на нас, похоже, никто не обратил внимания. Да и сложновато разглядеть лицо в сумрачном зале под грязными разводами. К тому же мало ли кого принесло: осень в разгаре, скоро зима, лед на реке встанет. Вот и мотаются разные люди туда-сюда, торопятся – навигация-то к концу подходит.

Герта протолкалась к стойке, а мы с Юзой зажали Агнесс в угол и прикрыли спинами, чтоб не светила. С нами связываться поостерегутся, но при виде хрупкой и маленькой девушки мало ли у кого что в голову стукнуть может – местечко-то не самое благополучное. Но вот сестра махнула нам рукой: айда, мол. Юозапа тронулась первой, следом я направила Агнесс, сама прикрываю; бодигарды, ни дать ни взять. Какой-то му… мужик все же ухватил девочку за плащ, рывком разворачивая к себе.

– О! – только и успел произнести он, как Гертруда оказалась рядом и, положив руку на плечо, вкрадчиво поинтересовалась.

– Паря, тебе, что жить не весело? – хватка у сестры железная, захочешь, не вырвешься. – Тряпочку отпусти! – и сжала пальцы. Не слишком приятное ощущение, когда в захвате плечо над ключицей оказывается, руку от боли чувствовать перестаешь.

А я повернулась лицом к сидящим в зале, недвусмысленно показывая перекрестие меча, чтоб лишних движений не намечалось. Агнесс тоже умница, стояла молча и не паниковала. А то только заварушки нам здесь и не хватало!

– Вот и молодец, – так же тихо прошептала на ухо мужику Гертруда, когда тот выпустил полу плаща. И уже нам: – За мной.

Мы отконвоировали девочку наверх. Не спутница, а все тридцать три несчастья.

Комната что удалось снять Гертруде, была небольшой, вмещала лишь пару нешироких кроватей и колченогий стул возле мутного оконца.

– Скромненько, – входя, прокомментировала Юозапа.

– Сколько денег было, на то и дали, – ответила, словно бы оправдываясь, старшая сестра. – Спать по двое будем, – и захлопнула за нами дверь.

Все, можно расслабиться, сегодня никуда не спешим.

– Камин здесь или печка есть? – спросила продрогшая Агнесс, выбившая зубами отчетливо слышную дробь. В комнате было холодно, вдобавок от окна сильно сквозило.

– Окстись! Кто тебе печку принесет? Не зима ведь. Так согреемся, – сказала я, снимая переметные сумки с плеча и бросая их на пол, чтоб ничего ими не испачкать. Сами все грязные с ног до головы, и вещи тоже.

– А если я еще денег дам? – предложила она.

– Деньгами светить, когда я так отчаянно торговалась? Ты в своем уме? – постучала пальцем по лбу Гертруда. – Чем меньше нас запомнят, тем лучше. Это заведение не того пошиба. Твой заказ переносной печки станет большим событием для прислуги. А оно нам надо?! Раздевайся и лезь под одеяло, отойдешь. Я за едой вниз пошла.

– Может лучше я? – предложила свою кандидатуру Юозапа.

– У меня быстрее выйдет. Ко мне, знаешь ли, точно не привяжутся, – хмыкнула Герта, потирая пальцем шрам на щеке. – Даже оружие доставать не понадобится, а тебе в случае чего помахать придется.

Действительно полезть к старшей сестре мог бы только умалишенный, со статью и размерами першерона она у любого отбивала желание цепляться. Гертруда спустилась вниз, а мы принялись раздеваться. На спинки кроватей развесили сырые плащи и куртки, стянули напрочь мокрющие сапоги. Да, переносная печка или на худой конец жаровня оказались бы сейчас истинным удовольствием!

В дверь постучали. Мы с Юзой как были в исподнем и босые, единым движением схватились за клинки.

– Да? – громко спросила я.

– Это Герта, со мной прислужник.

Мы расслабленно выдохнули. Махнув Агнесс рукой на дальний угол, мол, давай туда, я дождалась пока Юза встанет за дверью, и уже только после этого повернула ключ в замке. Подперев коленом, чтоб не распахнули рывком, стала неспешно открывать вовнутрь. В образовавшемся проеме стояла Гертруда и какой-то мужичок сомнительного вида с двумя ведрами в руках.

– Держи, – старшая сестра сунула мне поднос, заставленный мисками с едой, и вновь повернулась к нему. Стараясь удержать поднос одной рукой, я передала его Юзе, и тут же встала как прежде. А Герта отобрала у мужика ведра и бросила: – Свободен!

Прислужник замялся, норовя заглянуть внутрь, однако сестра закрывала ему весь обзор, второй преградой была я, тоже с не очень ласковым взглядом. Догадавшись, что тот просто-напросто хочет получить маленькую монетку за труды, я завела руку за спину и пошевелила пальцами; наш условный знак. Юозапа положила мне в ладонь какую-то мелочь. Я высунула руку в дверь, и поманила его к себе.

– Держи.

Мужик бочком подскочил, ловким движением ухватил медную монету, и шустро вернулся обратно. Похоже, припугнула его сестра изрядно.

– Благодарствую. Ежели что, зовите, – он коротко поклонился, а потом припустил по коридору и горохом скатился по лестнице.

Я забрала Гертруды одно ведро, и отойдя от двери, пропустила ее в комнату.

– Водичка! – оптимистично воскликнула Юза, увидевшая ведра. – Хоть сполоснемся чуток.

От воды поднимался легкий парок: горячая, благодать. Мы наскоро умылись, обтерлись от двухнедельной грязи, не до роскошеств хорошей купальни сейчас, и приступили к ужину. Еда была немудреная: вареное мясо большими кусками, каша со шкварками, поджаренный на смальце лук золотисто-рыжей горкой, здоровые ломти хлеба и горячая варенуха в кувшине. Правда, не та, которую я пила в детстве – с корицей и гвоздикой. Такую подают только в богатом доме, и для простого люда она слишком дорога. Здесь же был обычный травяной завар из мяты и зверобоя, смешанный наполовину с ягодным самодельным вином и приправленный большим количеством меда. Но, выпив его тоже можно согреться. (Смалец – вытопленное нутряное свиное сало, еду на нем готовили только самые бедные. Варенуха – глинтвейн)

Мы заканчивали ужинать, как вдруг Агнесс, уже клюющая носом, заерзала, недвусмысленно намекая, что ей надо на двор.

– Сейчас, все бросили и повели тебя строем, – буркнула недовольная Юза, – Вон в углу пустое ведро, вперед, – девочка замялась, похоже, ей были непривычны подобные удобства. – Давай, если хочешь, мы отвернемся, застенчивая ты наша.

В походах мы не обращали на подобные мелочи никакого внимания; просто удивительная двойственность поведения. В монастырях мы были само смирение и образец добродетели, ну хотя бы старались принять подобный вид, а в 'поле' сквернословили, ругались между собой, справляли нужду друг перед другом без малейшего смущения. Думаю, что настоятельница прекрасно знала о нашем поведении, поскольку сама была когда-то боевой сестрой, и теперь не пыталась что-либо изменить. А вот в духовных орденах было все по-другому. Там что в монастыре, что за его стенами – сплошная скромность и следование всем обетам; проще заставить свинью летать, чем монашку непристойно выражаться. Возможно все дело в войне: мы же боевой орден, не до сантиментов бывает, когда кому-нибудь голову сносишь. А уж братья! Те скажут, так скажут: иной раз просто заслушиваешься, как и кого они склоняют!

Когда девочка закончила свои дела, плотно прикрыв крышку на ведре, я решила поподробнее расспросить об ее прежней жизни.

– Агнесс, ты ведь у нас из благородных, можно сказать белая кость, – начала я издалека.

– С чего вы взяли? – насторожилась она.

– Хгм-м. Уж за дур нас совсем не держи, – посоветовала я. – Во-первых: ты племянница настоятельницы, а во-вторых – по тебе же сразу видать, где воспитывалась. Скажи, чья ты дочь? – сразу решила отбросить все политесы, не люблю, когда меня норовят поводить за нос.

– Это как?

– У тебя отца как зовут? – продолжила допытываться я.

– А вам зачем? Мне тетка строго-настрого запретила что-либо о себе рассказывать. Вы даже не должны были знать, что я – ее племянница.

От удивления я аж опешила, но быстро справившись с собой, возмущенно выдала:

– Зашибись себе таинственность! Слушай ты, ларчик с потайным дном! Может мы из-за тебя в нехорошую историю влипли, сидим – знать, ничего не знаем! Нам о тебе что-то в монастыре Святого Августина говорить надо? Надо. Тебя же там оставлять придется, вот и давай рассказывай, – продолжила давить я на нее.

– Мне тетка еще одно письмо дала, я его настоятелю должна передать, – наконец выдавила из себя Агнесс.

– Так, красавица! Для меня у тебя все письма? Или может быть стоит хорошенько поискать?! – терпеть не могу подобную таинственность! Нам ведь неизвестно из-за чего на нас тогда напали, то ли из-за письма, то ли из-за нее?

– Нет это все, – мотнула головой девочка. – Вы должны меня оставить там, а дальше это не ваши заботы.

Я взбеленилась. Никто, кроме настоятельницы не смел разговаривать со мной подобным образом. А тут эта сопля позволила себе подобный тон!

– Смотрите, как мы заговорили! Как от холода рыдать или от стертой задницы, это мы завсегда, пожалуйста, бедная малышка! А тут чисто герцогиня!

Агнесс тут же смутилась:

– Я не в этом смысле, просто тетя сказала, что чем вы меньше знаете, тем для вас лучше, – сразу же поправилась она, и виновато добавила. – А чтобы я вам ничего не разболтала, она и мне не рассказала.

– Но назвать имя отца ты все же можешь, – я так просто не сдамся!

– Давайте не надо… – как-то нелогично попросила она. – Вы все равно скоро от меня избавитесь.

– Есфирь, да отстань ты от девочки, – попросила меня Юозапа. – Что за мания у тебя такая – вечно все выспрашивать?! Мало по шапке за свое любопытство получала?!

– Про письмо я ничего не знала, а что в итоге?!

– Да ничего в итоге. Констансу, поди, что-то узнать надо было помимо этого, вот и пытался опоить. А коня перековать собирались, так чтобы побольше времени дать старику подумать, или письмо там какое написать. Думаешь ты одна такая невезучая? Меня вон тоже однажды опоили, так оказалось, что пытались урожай овса в наших комендатериях заранее выяснить, чтоб свой по низкой цене не отдать, а то вдруг продешевят! Он, наверное, и матери собирался что-нибудь передать, а ты смылась как чокнутая! – поведала мне сестра.

Я скривилась. Если то, что сказала мне Юза – правда, то я, конечно же, выгляжу дура-дурой, но чует мое сердце, что здесь не все так просто.

– Ладно, давайте спать, – бросила я к облегчению Агнесс, все одно толком сегодня у нее допытать не получится. – Нам завтра вставать рано.

Мы улеглись на кровати по двое – Гертруда с мелкой Агнесс, а я с Юозапой. Хоть вышло тесно, но спать вместе гораздо теплее. Правда, поворачиваться будем, как в той шутке 'по команде', иначе попадаем.


Утро выдалось холодным и пасмурным. За ночь комната так выстыла, что при дыхании с губ срывался едва заметный пар. Мы лежали с Юзой ложечкой: спина к груди, Агнесс закопалась Герте под бок, и укрылась с головой. Я осторожно толкнула сестру пяткой и шепотом добавила:

– Подъем.

– Уже полдень? – раздалось из-за спины. А когда я повернулась, Юозапа лениво приоткрыла один глаз.

– Почему полдень? – удивилась я.

– Потому что ты сама проснулась, – едко прокомментировала она.

– Язва.

– Вы, засони! С добрым утром! – в полный голос сказала Гертруда. – Я на вас уже час смотрю. Па-адъем! – гаркнула она и ухватила спящую Агнесс за бока.

Вы видели, чтобы с кровати выпрыгивали, оттолкнувшись от нее всем телом? Редкое зрелище! Просто чудо, что после невероятного скачка наша красотка устояла на ногах и не убилась. Она хватала воздух открытым ртом, и очумело оглядывалась по сторонам.

– Утро доброе! – поприветствовала ее Юза, и, потягиваясь, поднялась с постели.

– А? Что? Доброе… – девочка, наконец, проморгалась, выдохнула, обретая дар речи.

Вот так выглядит знаменитая побудка Гертруды в чужом исполнении, если смотреть на это со стороны. В данном случае ее устроили Агнесс. С нами же подобным образом уже не пошутишь, в ответ прилетит – не отмашешься.

– Ну что, быстренько позавтракали и по коням?! – предложила я, начиная одеваться. Поддоспешник был чуть влажный, а сапоги совершенно не высохли в холодной комнате.

– Три тебе завтрака. Здесь жратву подают только после обеда, – обрадовала нас старшая сестра.

– Вчера предупредить не могла?! – раздраженно заметила Юза, натягивая стегач. – Все бы не съели.

– Сегодня пятница, постный день, – начала выкручиваться Герта.

– А ты головой нигде не ударялась? Обычно посты за тобой не наблюдаются, – выгнула бровь Юозапа, перестав застегивать поддоспешник.

– Ну хорошо, я просто-напросто забыла об этом сказать! – наконец созналась та. – Ничего страшного, можно подумать, нам привыкать.

Ох-хо-хо! Тоскливо будет отправляться в дорогу на голодный желудок. Настроение махом скисло. Мы споро собрались, надвинули капюшоны пониже, и гуськом вышли за дверь. Быстро прошли по коридору, спустились вниз в залу. При свете дня постоялый двор предстал перед нами во всем своем убожестве. Нет, мы ночевали в местах и похуже, но тут тоже изрядный клоповник. Лавки лежали на столах кверху ножками. Ну надо же! Здесь даже пытаются убираться или хотя бы подметать пол. За стойкой никого не было, у входа на голой лавке вытянулся какой-то бугай самого бандитского вида. Когда мы подошли к дверям, он, не вставая с лежбища, вытянул руку, преградив нам путь, и гаркнул.

– Верус!

На вопль вышел заспанный хозяин, почесал большой живот, и, бросив на нас хмурый взгляд, выдал.

– Оплачено, отпускай, – потом громогласно зевнул, развернулся и утопал прочь.

Здоровяк убрал руку. Мы вышли. Ну и обслуга здесь, ишь как пасут клиентов, а то вдруг смоются не заплатив.

Под небольшим навесом стояли наши лошади, других не было. Свели что ли? Это наши чужому в руки не дадутся. А вот седла отсутствовали. Вот гады! Но нет зря наговариваю: вон давешний мужичек тянет Гертрудино.

Мы оседлали коней и выехали за ограду.

– Ну что, сестры, с Богом! – попрощалась с нами Юозапа.

– Давай, с Господом! – махнула я в ответ рукой. – Если все сложится удачно – встретимся.

Гертруда тоже махнула им на прощанье и мы, направились вниз по улице, прочь от городских стен. Ехали не оборачиваясь, потому что оглядываться плохая примета.

Глава 5.

К обеду небо прояснело, воздух потеплел, и лужи стали подсыхать на глазах. Лошади уже не вязли в грязи, и мы довольно быстро продвигались в сторону монастыря. Если мы удержим такой темп всю дорогу, то к вечеру будем в монастыре у августинцев.

В пути я любовалась окружающим меня природным великолепием. Вообще места близь Горличей очень красивые, такие редко где встретишь. Это и необозримые просторы разнотравных лугов, и серебристая лента Вихлястой сверкающая в лучах солнца… Дорога все петляет меж холмов; по обе стороны от нее то тут, то там огромные каменные валуны. Начало предгорий. Вот невероятно прозрачное голубое небо разорвал пронзительный клекот пустельги. А далеко на горизонте, словно бы нарисованные на небосводе с белоснежными шапками снегов притягивали взгляд горы…


Ближе к вечеру, когда от голода начало подводить живот, мы наконец-то добрались до монастырского бастида. Кони тоже устали, и с нашей стороны было бы жестоко их подгонять. Еще четверть часа пришлось трястись по перепаханному орденскими лошадями ристалищу, прежде чем доехали до барбакана. Решетка оказалась опущена, за ней в глубине караульного помещения стояли трое братьев с алебардами. Никак не отреагировав на наше неспешное появление, они увлеченно о чем-то разговаривали.

Чуть подождав для верности, старшая сестра прокричала:

– Герсу поднимите! – голос у нее был весьма зычный, такой, что докрикиваться милое дело. (Герса – решетка)

– Зачем? – раздалось в ответ.

– Пакет срочный! – продолжила надрывать горло Гертруда.

– Откуда?

– Я что, так и буду ор… кричать? Сюда подойдите! – и тише добавила. – Уроды, всю глотку с ними сорвешь.

Один из братьев не торопясь, подошел к прутьям решетки.

– Откуда? – с ленцой в голосе повторил он.

– Боевой Женский Орден Святой Великомученицы Софии Костелийской, – заученно протараторила я. – Срочный пакет его высокопреподобию настоятелю Жофруа.

– Видели мы, как вы срочно от ворот ехали, – так же вяло ответил брат.

– Слушай. Ты, – чтобы не сорваться на грубость Герта четко по отдельности выговаривала слова. – Кони у нас не железные. Раз говорят срочный, значит срочный!

Брат-охранник в раздумье чуть помолчал, а после выдал:

– Может, завтра приедете?

От подобных слов, я чуть с коня не свалилась. Ничего себе предложение?! Таким образом нас еще никогда не встречали.

У Гертруды поначалу даже чуть челюсть отвисла, но, кое-как справившись с собой, она выдавила:

– Ты что, ополоумел? – и уже увереннее продолжила: – Герсу подними, придурок! Мы не для того сюда две с лишним недели задницы мозолили, чтоб с тобой в воротах препираться! – так! Похоже сестра начала закипать…

– Ладно, – ответил охранник и ушел куда-то в глубь помещения.

Минут десять мы стояли и просто ждали, когда поднимут решетку, перегораживающую въезд. Наконец чудо свершилось, и она плавно поползла вверх. Я пришпорила жеребца и, пригнув голову, следом за сестрой въехала вовнутрь. Там никого не оказалось, похоже, браться убрались от греха подальше в караулку. Прежде чем попасть к подъемному мосту, ведущему за внешние стены монастыря, мы пересекли круглый двор барбакана. Звук лязгающих подков по брусчатке гулким эхом отражался от стен. Крутанув головой по сторонам, я невольно для себя отметила, что у августинцев тоже все серьезно построено, не хуже чем у варфоломейцев.

Когда мы замерли перед рвом – мост был поднят – позади нас из неприметной дверцы вышел старший брат, начальник караула ворот. Он окрикнул нас, заставляя развернуться к нему, и, неспешно дойдя до нас, бросил:

– Письмо давайте.

'Ага, сейчас!', – зло подумала я, даже не собираясь доставать конверт. И уже в слух ответила:

– Приказано лично в руки.

Брат задумчиво стал рассматривать нас, заставляя меня невольно подобраться, как перед схваткой. Если я чего-то не понимаю, то начинаю напрягаться и готовится к неприятностям.

'Да что ж у них такое происходит?!', – мелькали мысли у меня в голове. – 'Сколько не ездила по другим орденам, отродясь подобного не случалось! А здесь, ну прямо сонное царство. Так не должно быть! Неправильно! Это боевой орден или буренки на выпасе?!'

– Настоятель сегодня не сможет вас принять, – наконец небрежно и с показным безразличием выдал начальник караула.

Теперь мы с Гертой уставились на него во все глаза. Вроде нормальный, на солнышке не перегрелся, не лето – конец сентября все-таки. И на шлеме вмятин тоже не видно, значит, не ударялся. Может это у нас с головой не все в порядке? С какого перепуга настоятель будет докладываться старшему брату у ворот, что он не может принимать?! Хотя…

Если присмотреться внимательнее, можно заметить – начальник караула слегка нервничает и, похоже, не знает чего б такого еще нам ответить, лишь бы спровадить отсюда. Ну что ж!

– Внутрь пропустите. Сестры по Вере крова и отдохновения просят, – произнесла я положенную фразу, после которой нам уже не могли отказать.

Сержант вздохнул, зачем-то поправил перевязь с мечом, одернул сюркот, и совершенно другим тоном выдал, словно воротами лязгнул:

– Проезжайте, – затем махнул рукой кому-то из наблюдающих в бретеше и мост опустился. (Бретешь – надвратный выступ с бойницами для ведения обстрела противника, находящегося непосредственно перед и под воротами замка.)

Проезжая по деревянному настилу, я подумала, что и в этом монастыре меня ждет весьма странный прием. И точно! Едва мы попали во внешний двор монастыря, как увидели, что братья по-обычному деловиты: один спешил по своим надобностям, другой отчитывал нерадивого послушника, третий – подметал брусчатку. В итоге: спящая охрана и деловитая суета внутри, утвердили меня в мысли, что творится непонятное.

У конюшен расторопные конюхи приняли уставших коней, а брат из прислуги тотчас проводил нас в гостевые кельи. Покои что нам отвели, не отличалась от предоставленных мне в ордене Варфоломея, разве были победнее: крест на стене деревянный и умывальная лохань – чуть треснутое корыто. Правда нам обеспечили все удобства в виде мытья и стирки, даже сытно накормили, несмотря на постный день, однако с ответом на просьбу: срочно передать пакет, странно тянули. А потом и вовсе сообщили, что настоятель сильно занят, и сегодня принять уже не сможет. Когда зазвонили колокола, созывая всех на общую вечернюю молитву, мы с сестрой направились было к выходу, но два дюжих брата настойчиво порекомендовали нам пройти в часовню для приезжих, и помолиться там в гордом одиночестве. Возмущаться мы не стали, но подобное положение вещей стало очень настораживать, поскольку не допускать гостивших церковников на общую молитву не полагалось.

Утро началось еще веселее. Сначала нас не пустили на утреннюю молитву, потом мы позавтракали в своих кельях. К обеду нас посетил один из старших братьев и сообщил, что и сегодня настоятель не сможет принять. К тому же как-то пространно заметил, чтобы мы ограничили свои передвижения флигелем для гостей, внешним двором и конюшнями, однако если неожиданно захотим уехать, то препятствовать никто не будет. Теперь уже у Гертруды, несмотря на ее безразличие к загадочным и непонятным вещам, начали появляться нехорошие подозрения. К вечеру, когда нас вновь не позвали ни в рефекториум, ни в собор, эти подозрения усилились. (Рефекториум – столовая в монастыре)

– Ничего не понимаю! – возмущалась Гертруда, сидя перед сном в моей келье. – Такое ощущение, что нас специально не хотят принять.

– Специально, – подтвердила я, и, опустившись на краешек топчана, принялась затачивать клинок фальшиона. – Вся эта история кем-то сочинена, очень хорошо продумана и закручена. И мы в ней, надеюсь, имеем только малюсенькое значение. Иначе плохи наши дела. (Фальшион – короткий широкий, однолезвийный, слегка искривленный и расширяющийся к концу меч. Длина клинка 650 – 800 мм, вес 2,3- 3 кг. Имеет крестообразную гарду. Из-за малой длины удобен в пешей массовой схватке.)

– Извини.

– За что? – удивилась я столь необычному поведению старшей сестры; обычно извинения для нее не характерны.

– Я считала, что ты паникерша, всегда из воробья как минимум орла пытаешься сделать, – простодушно начала она. Ну спасибо! Никогда не знала, каким мое поведение выглядит со стороны, надеялась что осторожным, а вона как оказалось! – А теперь думаю, что по незначительным деталям умудряешься видеть всю картину целиком.

– Спасибо тебе Герта на добром слове, но я не настолько мудра, как ты сейчас меня изобразила. Сейчас, допустим, я совершенно не понимаю, что здесь происходит, и что это за письмо такое загадочное, из-за которого все так суетятся. А еще не знаю, каким боком приходятся сюда те пятеро братьев и гонец, – точильный брусок скользил по лезвию с верху вниз, равномерно, плавно, как мои слова и мысли. Из-за моей высокородности и образования полученного в детстве, мать настоятельница уже углядела во мне свою возможную замену в будущем и теперь постоянно стремилась запихнуть меня в самую гущу политического водоворота. Хотя видала я эту политику в гробу и белых тапках! В ней же вечно приходиться держать ушки на макушке и на тысячу раз перестраховываться. Иначе, чуть что не так, и моментально найдутся желающие спровадить тебя к братьям Ответственным. Так пусть лучше я буду казаться истеричкой, чем украшать собой какой-нибудь очистительный костер.

– Может, Юза что-то напутала, и они ехали не сюда? – меж тем продолжила рассуждать Гертруда.

– Не думаю, – отрицательно качнула я головой. – Сестра говорит всегда только проверенные вещи, а значит, она была уверена в своих выводах. Просто мы не видим всей картины, и если честно, я бы не стремилась ее обозреть целиком.

Закончив править фальшион, я отложила его в сторону и принялась за меч – все едино делать нечего, кроме как разговаривать, да точить оружие. Герта потянулась и поинтересовалась:

– Интересно, нас долго здесь на полном пансионе держать будут?

– Пока мы второй день сидим, но завтра я попытаюсь что-нибудь придумать, – пообещала я.

Но и завтра ничего не получилось, и послезавтра тоже, и на следующий день. Настоятель то болел, то оказывался с инспекцией в комендатерии, или попросту был занят. В итоге мы уже пять дней безвылазно торчали в монастыре и за это время отъелись, отоспались, умудрились отлежать все бока. Юозапа, наверное, совсем извелась в неведении о нашей судьбе.

Наконец я не выдержала, и, уговорившись с Гертрудой, решила вечером по темноте предпринять вылазку во внутренний двор монастыря. Оглушив охранника, что стоял на выходе из гостевого корпуса, мы, прижимаясь к стене, осторожно пересекли внешний двор и практически подобрались к главным воротам. Задачу нам облегчила растущая луна, да и ночи в октябре весьма темные. Конечно, мы не считали, что нам удастся попасть внутрь, но и сидеть в бездействии было глупо – время поджимало. Естественно у ворот нас обнаружили; хотя герса была поднята, часовые все равно никуда не делись, и грозный окрик заставил остановиться. Однако именно на такой вариант я и рассчитывала. Подлетев к охраннику практически на расстоянии удара алебардой, я затараторила.

– У меня срочное письмо! Очень срочное!

Брат тот час развернул оружие поперек входа, преградив мне дорогу.

– Не велено! – пробасил он.

– Это очень, очень важно! – зачастила я еще больше, пытаясь сбить его с толку. – Вопрос жизни и смерти! Безумно срочное письмо для преподобного! Он его очень ждет! Его обязательно надо передать! Это письмо очень важное и для его преосвященства епископа Бернара, для его высокопреосвященства главного маршала Урбана. Если ты нас не пропустишь, все пропало, его высокопреосвященство главный маршал Урбан об этом узнает! – я старалась сыпать именами высокопоставленного духовенства как можно больше, в надежде что брат запутается, и вынужден будет пропустить нас.

– Не могу я… – видя, что он колеблется, я поднажала.

– Его высокопреосвященство главный маршал ордена Варфоломея Карающего Сикст уже давно в курсе происходящего. А дражайший настоятель просто не знает о нависшей опасности! Ты знаешь, чем грозит промедление?! Великие наказания настигнут тех, кто хоть на миг замедлил появление этого послания пред светлые очи его высокопреподобия! – я несла подобную чушь, только чудом не сбиваясь при титуловании пресвитерия. (Пресвитерий – высшее духовенство)

Брат дрогнул. Конечно же, его никто не посвятил, почему именно нас пропускать не положено. На это я и рассчитывала. У нас был один-единственный шанс впихнуть настоятелю злосчастное письмо, иначе можно будет просидеть с ним здесь до скончания века. Сложилось более чем благополучно: брат, охранявший ворота, которого я окончательно заморочила, сам решил провести нас к преподобному Жофруа. Мы торопливо пересекли внутренний двор, вошли в неприметную дверцу и принялись плутать по извилистым коридорам главной монастырской обители. По дороге нас никто не окликнул, поскольку решили: раз нас ведет брат, то так и полагается. Под конец наш сопровождающий чуть ли не бегом бежал, видимо страшился, что его отсутствие на посту будет обнаружено.

– Сюда, – он указал на большую двустворчатую дверь, которой нас привел. – Обратно как?

– Отведут, – уверенным шепотом заявила я, и тут же пообещала: – Я расскажу о тебе его высокопреподобию… А он точно там?

Брат закивал.

– Точно, точно. Они с секретарем в зале Капитула сегодня свитки пересматривают.

Удивительная вещь! Любой брат или сестра в монастыре четко знают, где находится настоятель. Такое чувство, что подобное дается нам свыше: знать где начальство, чтобы не попасться ему на глаза.

Наш провожатый убежал обратно.

– Ну ты даешь! – восхищенно прошептала мне Герта. – Такой отборной бредятины я никогда не слышала!

– Ш-ш! – зашипела я на нее. – Тихо! Сейчас войдем, стой рядом, делай хмурое лицо и ничего не говори, – проинструктировала я и потянула дверь на себя. – Господь помоги!

В главном зале ордена, в этот час пустынном и слабоосвещенном, у края огромного стола сидели двое: настоятель и его секретарь. Настоятель высокий, здоровый, слегка расплывшийся мужчина лет сорока в длинной рясе и белом скапулире развернул перед собой большой пергаментный свиток, быстро пробежал по нему взглядом и с недовольством отшвырнул. Его секретарь, столь же высокий, но поджарый, чем-то похожий на журавля, с хрустом начал его сворачивать. Понятия не имею, что они искали, но когда отворенная мною дверь скрипнула, как по команде обернулись, прервав свое занятие. (Скапулир – "наплечник", туника, с капюшоном сшитая из двух прямоугольных кусков ткани с оставленным в одном шве отверстием для лица.)

– Кто позволил? – медведем взревел настоятель, увидев нас в проеме.

Стараясь не упустить инициативу, я, почти что вбежала в зал и зачастила, проглатывая окончание слов.

– Ваше высокопреподобие вам, наверное, не доложили, но у нас спешное письмо от матери настоятельницы Боевого Женского Ордена Святой Великомученицы Софии Костелийской, – я протягивала ему сохранивший последствия нашей путаной дороги слегка помятый пакет.

Настоятель сначала замер, помолчал немного, а потом произнес совершенно неожиданную вещь:

– Кретьен выйди!

Секретарь бросил недоуменный взгляд на настоятеля, но не посмел возразить и торопливо покинул зал. Я еще раз набрала полную грудь воздуха и вновь начала:

– Это очень срочный…

– Я слышал! – оборвал меня преподобный Жофруа. – Кто вас сюда пустил?

– Ваше высокопреподобие, – не сдавалась я, окрики от чужого начальства на меня давно перестали действовать. – Прошу примите пакет, он действительно очень важный.

– Ах, он очень важный? – вдруг как-то обрадовано вскинулся настоятель. – Замечательно! У меня нет подобных полномочий, чтобы принять письмо. Посмотрите на нем четыре печати, это означает особую секретность. Послания такой важности я даже брать не буду! – теперь уже я растерялась, ведь подобных вывертов не ожидалось. Мы уже догадались, что у нас не хотят его принимать, и просто тянут время, но подобное… – Нет, нет, я не посмею.

– Но это вам! – я продолжала с глупым видом протягивать ему пакет.

– Ни в коем случае! Письмо должен получить его высокопреосвященство главный маршал Урбан, никак не меньше! – в свою очередь как-то странно уперся преподобный. До этого момента я не могла себе представить большого и очень сильного мужчину, облеченного немалой властью, столь глупым образом отказывающегося принять пакет. И даже прячущего за спиной руки, чтобы, не дай Бог его, не коснуться! – Вы должны немедленно к нему отправиться! Все ступайте!

– Погодите, – аж опешила я. – Где я его должна искать?

– Маршал сейчас с посольством в Бувине по приказу Святого Престола, – сразу же ответил преподобный Жофруа. – Вам необходимо поехать к нему.

– Позвольте высокопреподобный?!- я чуть не сорвалась на крик. – Это же за территорией Церковного Союза, я прав не имею! Я оставляю его у вас.

Мы как два идиота пытались друг другу спихнуть злополучный пакет. Я мелкими шагами наступала на настоятеля, а он пятился от меня. Гертруда как ей и было велено, просто стояла и молчала для предания солидности.

– Не смейте! – едва не взвизгнул преподобный. Вот орет! Словно это не письмо, а змея какая-то! – Тогда везите его преосвященству епископу Бернару. Эй, кто-нибудь проводите сестер!

– Я сейчас его здесь оставлю! – от бессилия что-либо сделать, я принялась угрожать настоятелю. – И никуда не повезу! У меня приказ!

– Не оставите!

– Тогда на пол брошу и уйду!

– Вы не посмеете, – почти ласково произнес он, резко сменив тональность. – Если вы его бросите, я прикажу своим братьям не прикасаться к нему. И оно будет лежать здесь до тех пор, пока я не отпишу вашей настоятельнице, как вы справляетесь с поручениями, и она взашей не вытолкает вас обратно за ним! И тогда вы вдвоем вернетесь, поднимете его и повезете дальше, куда я вам сказал!

Тут он меня уел. Подобный фортель я выкинуть не могла, мать с меня три шкуры спустит, если узнает! Я обязана передать пакет из рук в руки в буквальном смысле этих слов, таковы правила. И если преподобный не собирается его принимать, и перенаправляет дальше, мне придется ехать с посланием к следующему адресату, названному настоятельницей.

Я, стояла в растерянности – в подобное положение попадать еще не доводилось – и все пыталась подобрать аргумент повесомей, как Гертруда подала голос, обратившись настоятелю:

– Ваше высокопреподобие! Есть еще одно письмо для вас, личное. Оно о сестре Агнесс.

– Нет! Никаких писем! – с жаром воскликнул настоятель, разве что руками не взмахнул.

– Но ваше высокопреподобие! Сестра Агнесс, должна вот-вот прибыть к вам в монастырь, это сопроводительное письмо, – попыталась пояснить старшая сестра.

– Ни каких сестер я не приму, и писем тоже! Все я сказал! Эй, кто там?! Проводите вестовых!

На наше несчастье появились четыре брата, сопротивляться смысла не имело. Да это было бы верхом кретинизма пытаться поднять оружие против братьев по вере, тем более у них в ордене! Пришлось выйти с сопровождающими. Нас отконвоировали обратно до келий, охрану непосредственно у дверей ставить не стали, лишь заперли гостевое крыло.

– И что теперь будем делать? – спросила у меня Гертруда, едва мы оказались одни.

– Честно? Понятие не имею, – я устало опустилась на аккуратно заправленный топчан. Сумбурная аудиенция меня сильно вымотала. – Наверное, обратно поедем, и уже втроем будем решать.

– А как же Агнесс? Ей же здесь остаться надо!

– Почем я знаю! – не выдержала я, невольно начиная повышать голос. С подобным раскладом до конца поездки ни каких нервов не хватит.

– Может ее обратно к Серафиме отправить? – видя, что меня сейчас лучше не злить, примирительно предложила сестра.

– Каким образом? Она у меня в подорожную вписана. Мы или все вместе или никак!

– Успокойся, – сказала мне Герта. – А то ты на меня кидаться начнешь. Сейчас отдохнем, а завтра заедем за Юзой и что-нибудь придумаем. Утром голова свежее будет.

– Завтра шестой день, – прикинула я, соображая как нам лучше поступить. – Чтобы нам не терять еще два дня, нужно до послеобеденной молитвы добраться до города… Как бы завтра нам еды в дорогу пораньше получить?

– Сделаю, – пообещала Гертруда. – Добуду, и тебя разбужу. А сейчас ложись.

Боевая сестра для меня как настоящая старшая сестра, которая была у меня когда-то. Всегда позаботится если плохо, и поможет в трудную минуту. Так все. Спать, спать! Все завтра! Будет день и будет пища, как говаривала моя нянька.


Восход солнца мы встретили в седлах. Из ордена уехали беспрепятственно. Стоило только Герте заикнуться о провизии, как ее тут же принесли. Любая просьба выполнялась моментально. Августинцы так спешили от нас избавиться, что даже лошадей оседлали. Братья чуть ли не на перегонки торопились исполнить наши требования, лишь бы поскорее убрались. А когда мы выехали за ворота, разве что ручкой в дорогу не помахали.

Под шумок старшая сестра вытрясла у них теплые плащи; ведь скоро первые заморозки. После такой неслыханной для их положения щедрости, стало окончательно ясно, что нас просто мечтают выпроводить отсюда.

– Жаль денег не дали… – сокрушенно вздохнула Герта, когда монастырские стены скрылись вдали.

– Ты б еще луну с неба затребовала. То, что дали уже само по себе чудо!

– Знаю, но мало ли…


Мы ускоренной рысью добрались до города. Юозапа нашла нас, едва только колокол на соборной башне возвестил о конце молебна.

– Хвала Господу! – воскликнула она и обняла по очереди. – Я уж и не знала что думать!

– Сейчас расскажем, вообще голову свернешь, – фыркнула Гертруда.

– Все потом, – прервала я их. – Пошли туда, где вы остановились, и уже на месте поговорим.

Юза повела нас в противоположную от порта часть внешнего города, где улицы были чище и спокойнее, нежели чем в портовом районе. Дом, в котором она сняла комнату, располагался в укромном переулке, туда же находились и небольшие хозяйственные постройки. Лошадей мы оставили в конюшне, а сами поднялись по шаткой наружной лестнице на второй этаж. Комнатка была крошечной, с единственным окошком. В одном углу располагался маленький очаг, в противоположном кровать, аккуратно застеленная стеганым одеялом, а подле нее на тщательно выскобленном деревянном полу лежал свернутый матрас. У окошка на стуле сидела Агнесс и читала какую-то потрепанную книжицу.

– Ой, как здорово, что вы приехали! – девочка вскочила со стула, прижав чтиво к груди, когда мы вошли.

Она была одета в рясу и белоснежный горжет без покрова. Если бы не одежда, то ее можно было принять за обыкновенную хорошенькую девушку на выданье.

– Сестра Юозапа меня никуда не выпускала, – тут же поделилась она своим горем.

– Этого еще не хватало, – отрезала та. – Проголодались?

– Нет, мы в дороге перекусили, – качнула головой Герта.

Окинув нас внимательным взглядом, Юозапа спросила:

– Что-то случилось?

– Да уж случилось! – стянув сюркот, буркнула Герта и принялась расстегивать поддоспешник. Обратно мы ехали налегке, не став одевать броню.

Я рассказала о наших приключениях в ордене Святого Августина.

– Значит письмо осталось у нас и Агнесс тоже, – подвела итог услышанному Юозапа.

– Истинно, – подтвердила старшая сестра.

– И что теперь? – удивленно спросила девочка, переводя взгляд с меня на Гертруду.

– Думать будем, – ответила ей Герта, ставя свои сапоги поближе к очагу. – Лучше посмотрите, что я из них вытрясла! – ни мгновения не утерпела, решила похвастаться. Простодушная наша!

Она развязала скатку и перед нами предстали совершенно новые двусторонние шерстяные плащи-шапероны немаркого коричневого цвета.

– Частично проблема с одеждой решена. Уже легче, – сказала я, пощупав плащ, чтоб определить насколько он теплый, а затем перевела разговор в нужное русло. – Теперь давайте все обсудим. Сестры у нас два варианта: либо мы доставляем пакет в ауберг, либо отвозим Агнесс обратно в монастырь, и уже после везем пакет.

– А ты как считаешь? – спросила меня Гертруда.

Видимо после истории с настоятелем она на какое-то время будет спрашивать у меня советов. Хотя пройдет день другой, и, как пить дать, все вернется на круги своя. Ведь подобное происходит не в первый раз.

Юозапа промолчала.

– Как? – в раздумье произнесла я. – Таскаться с письмом как дурень с писаной торбой в наш монастырь, и только потом дальше, мне не хочется. Известия устаревают в нем со страшной силой, и, боюсь что, еще через месяц будут нужны всем как прошлогодний снег. Мать за это нас по головке не погладит. Но и возить за собой ее племянницу тоже чревато последствиями. Поэтому нам надо решить: что более важно и менее опасно. Пока согласны? – сестры дружно кивнули. – Вдобавок мы связаны между собой проездной биркой при пересечении границы как путами: куда один, туда и остальные. Так? Так. Предлагаю для начала прочесть письмо, что настоятельница адресовала преподобному Жофруа лично, то которое должна была передать Агнесс, а потом уже определяться.

Герта кивнула сразу, Юозапа же чуть помедлила. Сначала ее подбородок пошел в сторону, но все же и она согласилась с моим мнением.

– Хорошо, читаем, – подвела я итог.

Я достала из-за пазухи сверток из промасленной кожи, в нем лежали два письма, одно непонятно кем проклятое, с которого началась вся эта история, другое Агнесс. Сломала простую сургучную печать, развернула и приступила к чтению.

– Куда? – мне не удалось сдержать удивления по мере прочтения текста.

– Что там? – обеспокоено спросила Юозапа.

– Сейчас, – я дочитала его до конца и передала, как полагается по старшинству Гертруде. – Держи.

Юозапа подсела к ней на краешек кровати, и они вдвоем склонились над бумагой.

– Ну что там? – принялась теребить меня Агнесс.

– А ты не знаешь?

– Нет. Мне тетушка его так, уже запечатанным отдала. Что там написано?

– Ничего себе, ближний свет! Это ж почти север! Край союза! – выдала Юза, закончив чтение.

– Да что там?! – девочка уже вся извелась. – Это же меня касается, а вы не говорите!

– Успокойся! – осадила ее старшая сестра. – Тебя от августинцев велено переправить к сподвижникам.

– Зачем? – ее удивление было не меньше нашего, а даже, пожалуй, и больше. – К каким движникам? Я не хочу ничего двигать.

– Балда! – расхохоталась Герта. – Не к движникам, а в орден Святого Кристобаля Сподвижника.

– Зачем? – от волнения девочка начала икать. Сестра подала ей кувшин с водой. Когда ее отпустило, еще раз переспросила. – Так зачем?

– А там не написано, – сообщила ей Юза, отбирая кувшин, чтобы она от волнения ненароком не пролила.

Агнесс выхватила письмо из рук Гертруды и быстро пробежала глазами по строчкам.

– Ничего не понимаю… – призналась она и в бессилии опустилась обратно на стул.

– Да здесь все ясно, как Божий день, – выдохнула я, поскольку мне стало все понятно. – Настоятельница не хочет, чтобы кто-нибудь знал, куда направили ее племянницу. Чем запутаннее нить, тем сложнее размотать клубок. Это очевидно как два плюс два. Мы, не зная кто такая Агнесс на самом деле, довозим ее до монастыря. Все первая ниточка обрывается. Абсолютно другие люди отправляют ее дальше – еще один обрыв. Агнесс, последний раз спрашиваю, у тебя больше нет писем, адресованных еще кому-нибудь? Нет? – она отрицательно покачала головой. – Что еще дала тебе настоятельница в дорогу?

– Двести двойных монет золотом, – тихо ответила она.

– Сколько?! – воскликнула Гертруда оторопев. – Да это же целое состояние!!!

У нас после двухнедельной дороги осталось еще по три золотых на нос. И это притом, что наши кони не простые верховые, а кавалеристские, и питаться должны, чтобы не потерять своих качеств высококлассным фуражом. А стоит он, ох как не дешево. На пять золотых семья ремесленника может безбедно жить до полугода, а если поэкономят, то и целый год. (Хорошая кавалеристская лошадь может пройти в день 80- 100 км, находясь под седлом часов по пять-шесть)

– Девочку просто-напросто решили качественно спрятать, так, чтобы концов не нашли, – продолжала объяснять я. – А теперь мы возвращаемся к вопросу: кто твои родители.

– Если меня хотели спрятать, может тогда не стоит их называть? – неуверенно предложила Агнесс.

– Вот сейчас как раз и следует.

– Погодите, – прервала нас Юозапа. – Пока никто ничего не сказал, может нам не нужно в это ввязываться? Отвезем девочку обратно к настоятельнице. Будь на самом деле проблемы, ее бы не отправили одновременно с опасным письмом.

– А здесь сестры уже я сглупила! – что делать, придется сознаться. – Думала, что мать что-то затеяла и не стала рассказывать о странностях своей поездки. Отчиталась, словно все прошло как обычно. Она понятия не имеет об этой кутерьме, и даже не знает, что епископ что-то замышлял. Вот поэтому и решила, что мы самый безопасный вариант.

– В следующий раз будешь откровенна с настоятельницей, – поучительно произнесла Юозапа. Сестра всегда категорична в оценке действий.

– В следующий раз за свою откровенность я могу попасть в лапы к Слушающим, – отрезала я. Терпеть не могу, когда Юза лезет в дела, в которых ничего не понимает. – Одной тайной больше, одной меньше, уже не страшно. Агнесс кто твои родители?

– Герцог Амт, – наконец-то сдалась она.

– А ты?

– А я их единственная дочь.

– Вот все и встало на свои места, – подытожила я. Мне до конца стало ясно к чему эти тайны.

– У тебя, может быть, и встало! Но ты уж просвети нас убогих, – язвительно потребовала Юза. – Мы же не бла-агародные, этикетам не обученные, в политиках не понимаем!

– Юза, перестань кривляться, – одернула ее я. – Тут только глухой не слышал об Амтах и политической ситуации в Винете.

– А ты сделай милость, потрудись, расскажи нам, – продолжала та. Юозапа, мягко говоря, недолюбливала аристократию из-за возможности более легкой жизни в Единой Церкви.

Сложилось так, что если ты знатен, то можешь достичь большего, даже если глупее всех окружающих на порядок. И не будь она дочерью поморского рыбака из глухого селенья, то давно стала бы старшей боевой и, может быть, имела бы свою боевую четверку, а не просиживала до сих пор в простых сестрах. Большинство ее родовитых сверстниц уже получили повышение, а ей тридцатидвухлетней, будучи обыкновенной сестрой, до сих пор приходится подчиняться более младшей, но рожденной у титулованных богачей. Воистину у всех нас есть свои маленькие слабости и амбиции.

– Хорошо, – согласилась я с обреченностью. Если Юозапе сейчас не рассказать, она меня вновь издевками про голубую кровь достанет. Не знаю, правда, как эти известия воспримет Агнесс, но… – Герта встань-ка возле двери, – мой тон не терпел возражений, и старшая сестра послушалась. Пришлось рассказывать.

Винет – государство очень богатое: плодородные земли, свинцовые и медные рудники, выход к морю – все способствовало процветанию. Монарх, что правил им, отличался особо резкими взглядами на отношение церковной и государственной власти. Он считал, что церковь сильно влияет на положение дел в стране, берет слишком большие налоги, сокращая поступления в казну; спорил со Святым Престолом, прижимал госпиталя. В своих действиях он находил поддержку у приближенных, знатных и верных ему людей Винета. Среди них был герцог Амт, отец Агнесс. Поскольку государи не вечны, то сын должен являться продолжателем дел отца. Однако вышло по-другому – церковники нашли лазейку к принцу, и хоть он не был истовым ревнителем веры, но по существу стал марионеткой в руках Единой Церкви. Государь, по горло занятый заботами о благе страны попросту проморгал своего сына и наследника престола.

– Король Гюстав II умер месяц назад. Нам живущим в Интерии подобное событие побоку, тем более что похороны прошли скромно, без массовых 'гуляний'. Но уже в то время, пока правитель был в предсмертной горячке, начались гонения на его приближенных. А когда он отбыл в мир иной, принц, а ныне Гюстав III взялся за чистку рядов основательно. Мать Агнесс – герцогиня Амт – умнейшая женщина, похоже, уже тогда понимала, что скоро запахнет паленым, и поэтому отправила дочь к сестре в орден, в надежде спрятать ее у нас. А как только известия о смерти короля достигли настоятельницы, та отправила племянницу в дальнюю дорогу. Теперь всем ясно?

Юозапа пристыжено молчала. Агнесс сначала сидела точно громом пораженная, затем начала тихонько плакать, потом разразилась бурными рыданиями. Вдруг вскочила, заметалась, начала хвататься за вещи, но тут же их бросала. В конце концов, кинулась к двери, где была перехвачена Гертрудой. Она отбивалась, брыкалась, но так и не смогла вырваться из медвежьих объятий старшей сестры. Под конец девочка горько заплакала, прижавшись к ней в поисках утешения.

– Вот этого я и опасалась, – спокойно прокомментировала я ее действия. Я не черствая эгоистка, но вряд ли стала бы сильно убиваться из-за своей бывшей семьи.

Агнесс еще долго плакала, пока не выбилась из сил и не заснула. Слезы и сон, порою, лучшее лекарство: и теперь она тихо посапывала, отвернувшись к стенке.

Уже поздно вечером мы втроем решили, что наш дальнейший путь лежит в ауберг ордена Святого Августина – это единственно возможная дорога. Обратно везти Агнесс мы не рискнули, ведь не просто так настоятельница убрала ее из ордена. Скорее всего, была очень веская причина в лице братьев Слушающих, чтоб отправить девочку в такие дали. И хоть светить ее лицом перед Святым Престолом не следует, но письмо нам просто необходимо доставить, раз столько вокруг него суеты. А путешествие на север может подождать. К тому же, как известно – самое темное место под свечкой – и думаю, что мало кому придет в голову искать девочку в Святом городе.

Еще одним плюсом в выборе дороги стало загадочное нападение. После того как мы узнали, что девочка является единственной дочерью опального герцога Амта, а значит его единственной наследницей, то наши прежние рассуждения – что все только из-за письма – были подставлены под сомнение. Возможно, всему виной была именно Агнесс, и если нападавшие были церковники, то ей заинтересовалась инквизиция, а если нет, то кто-то другой. Ждали нас возле монастыря, следовательно, могли и дальше быть в курсе, куда мы направляемся. А теперь коль нам волей-неволей придется ехать в Святой город, причем самой короткой дорогой, думаю, нам удастся сбить возможных нападающих со следа.

В дорогу необходимо было хорошенько подготовиться: не дело в такие путешествия пускаться с наскока. Предстояло пересечь три границы – расстояния не маленькие, чуть ли не месяц потеряем. Чтобы быстрее добраться до города Святого Престола мы постараемся срезать большинство петель выделываемых наезженными трактами. Добираться придется глухими местами, малонаселенными. Нашей основной проблемой, как это не странно звучит, будут лошади, а точнее их кормежка. Наши жеребцы, слава Богу, не дестриэ, но на травке, как мелкие степные лошадки далеко не уйдут. А кривоногие степняки нас самих далеко не увезут, поскольку вес имеем неслабый. Самая тяжелая – старшая сестра Гертруда: при росте больше шести футов, вес у нее ну ни как не меньше шестнадцати стоунов с амуницией. Я тоже не крошка – вторая после нее по размерам буду. Юза, правда, ни так, ни сяк, по росту не особо боец, но зато она хорошим арбалетчиком числится. Агнесс как всегда не считаем. Так вот, даже если мы сядем на степных малюток, то ногами землю будем царапать, словно на осликах едем. Еще у малорослых лошадок масса небольшая, пробивной способности никакой, то есть она никого не затопчет, и чтобы вступить в схватку нам придется спешиваться. А на наших здоровяках, которые в холке до пяти с половиной футов мы за двенадцать, ой, Агнесс не берем, за девять бойцов пойдем. А теперь прикинем: сколько для четырех неслабых скакунов нужно фуража?! Придется брать еще минимум две вьючных лошади, да и то запасы пополнять не реже чем раз в шесть дней, плюс наше питание и снаряжение. Это вам не пару недель по обжитым местам неспешно смотаться – все серьезно. (Дестриэ – боевая лошадь, ее рост в холке колебался между 175 и 200 см, вес до 800кг, (внешне тяжеловоз) отличались медленным ходом, передвигается по относительно ровной местности. В день переход не превышал 30 километров, но обычно меньше, такие лошади на марше существовали только за счет усиленного потребления фуража. 1 фут – 0,305 м)

Юозапа нам прочла лекцию о расточительности, припомнив отпущенных скакунов убитых братьев. Бесполезно ее увещевать, что те были верховые, а вьючная лошадь она тоже свою особенность имеет, тут просто так одно под другое не поставишь. И ведь сама все прекрасно знает: кто и куда должен быть применен, но чуть плешь нам этим не проела. Но, не смотря ни на что, мы все равно ее любим и ценим.

На деньги растрясли Агнесс, с обещанием вернуть если не на обратной дороге, то в следующем году через тетку передать. Кстати, девочка все порывалась отправиться в семейные владения; как известно Амтам принадлежит часть провинции Фурток, там же их родовой замок. Реши мы тогда заехать, крюк перед Багрянцами получился бы небольшой, всего дней на пять. А теперь дураков нет. Мало того, что не по пути, так и отец ее, поди, давно на том свете. Как ей в лоб заявила Юза: 'В подвалах Слушающих долго не живут. Помер, и весь сказ! За его душу мы помолимся'. Иногда она бывает такой жестокосердной стервой! Узнала что Агнесс высокородная, перестала с ней церемониться и начала все как есть в лоб говорить. Про матушку заявила, что наверно ее в какой-нибудь дальний монастырь сослали – через год другой отыщется; а если вместе с супругом упокоилась, то и по ее душе молитвы отчитаем. Мы мол, и так из-за девчонки все головой рискуем, нечего к себе лишнее внимание привлекать. После такой отповеди девочка еще пол дня рыдала.

В итоге сборы заняли пару дней, и на рассвете в воскресный день второго осеннего месяца мы покинули Горличи.

Глава 6.

Около четырех сотен лет назад, в год 7324 от сотворения мира и 120-й от создания Церковного союза Папа Декстер II повелел заложить город. Как записано в Скрижалях, которые хранятся в Главном Соборе: 'Дабы могли собираться пастыри Веры и говорить о чаяниях душ людских'.

Тысячи мастеров более шестидесяти лет трудились над его возведением. Небывалый по величине, с широкими улицами, мощенными красным гранитом, где с легкостью могли разъехаться, не зацепив друг друга повозки, с домами не ниже двух этажей и фигурно постриженными деревьями возле них, он потрясал воображение людей. Длинная белоснежная набережная, триумфальные арки на въездах, стелы и храмы, часовни, молельни, маленькие алтари, которые по сей день продолжают строиться наряду с обычными домами.

На площади Всех Соборов расположились храмы десяти Боевых Орденов и одиннадцати духовных, каждый из них был непохож на другой. Все стремились перещеголять соседей пышностью отделки фасада и сложностью резьбы. Их шпили взмывали вверх на добрые четыре сотни футов, где каждый фрагмент, несмотря на высоту, столь же тщательно прорабатывался и украшался. Многоцветные витражные порталы, стрельчатые арки, бестиарий на карнизах…(Ордена Слушающих и Ответственных считаются тайными и храмов не имеют. Боевой Женский Орден Святой Великомученицы Софии Костелийской к тому моменту не был основан, он представлен небольшой часовней в восточном конце площади.)

Единственный Святой Город или Solus Sanctus Urbs, как называли его все служители церкви, действительно поражал своим великолепием и царственностью, а так же грандиозными размерами. Он раскинулся на берегу Аплийского залива в одном из живописнейших мест, где берег полого опускался к морю. Защищенный с запада от холодных осенних ветров невысокими в зеленоватой дымке лесов горами, он долго нежился в тепле уходящего лета.

Люди, привыкшие жить в тесноте обычных городов, где во главу угла поставлена безопасность, а не красота, однажды побывав здесь, навсегда оставались покоренными его величественностью.

Большинство спешивших по своим делам, были облачены в рясы и сутаны священнослужителей, потому как Sanctus Urbs – центр религиозной жизни союза. Здесь на одного обычного человека приходилось по три, а то и четыре духовных лица. Каждое утро начиналось с плывущего над домами многоголосого колокольного звона созывающего на молитву, и горожане от мала до велика шли либо в храмы, либо в ближайшие часовни, чтоб прочесть ее, начав день праведно.

Повозок на дорогах практически не было, потому что транспортом разрешалось пользоваться только верховному духовенству. Крестьяне и торговцы, доставлявшие продовольствие на телегах и тачках проезжали по малым узким проулкам, прячущимся за домами параллельно основным улицам. Там у черного входа или хозяйственных дверей продуктовых лавок они разгружались, а затем незаметно спешили обратно. Рынка, который обычно найдешь в любом городе, тут не было. Лавочники, закупающие товар оптом, раз в неделю собирались на базарной площади ближе к окраине города, и без ругани и громких споров договаривались с поставщиками. Выражения их, пусть и тихие, отличались цветистой заковыристостью.

– О, если ты, неблагочестивый Карипок, еще раз привезешь мне увядшую зелень, то ниспошлет тебе Пресвятой Риарио дожди на три недели и гусениц на огороды! – с достоинством тихо выговаривал один.

– Да простит меня Святая Витеге! Если бы твой плешивый помощник меньше копался, протирая свои неосвященные утренней молитвой глаза, и вовремя поставил ее в воду, то моя чудеснейшая петрушка не поникла бы как кающийся Ивон! – столь же неспешно раздавалось ему в ответ.

Знание всех святых и грешников было обязательным залогом успешного ведения дел.


Марк, впервые приехавший в город Святого Престола, вертел головой по сторонам, стараясь узреть как можно больше. Домов и зданий такой красоты он прежде не видел, от величия многочисленных соборов захватывало дух. Даже брат Боклерк постоянно сопровождающий епископа в поездках, каждый раз возвращаясь сюда, не оставался равнодушным.

Погода была теплая и мальчик, сидя радом с возницей смотрел как они неспешно, все ближе и ближе подъезжают к высокой арке, на барельефе которой многочисленные всадники на длинногривых лошадях салютуют своему полководцу. Каменные фигуры словно бы застыли на мгновение, и чудилось, что с их губ вот-вот сорвется победный кличь.

– Пос-тав-ле-но сие в честь Глав-но-го Бей-ли-фа Эппо, при-сое-ди-нив-шего в год 288 Пре-а-тию… – вслух прочел он надпись, выполненную футовыми буквами под копытами лошади, на которой восседал запечатленный в камне главнокомандующий. – Ух ты! Здорово!

Повозка втянулась в проезд, и Марк закинул голову, рассматривая густо орнаментированный сводчатый потолок.

– Красотища! – ща-ща-ща… покатилось отраженное от стен эхо, перекрывая небольшой шум толпы.

Секретарь высунул свою кислую физиономию в окошко и недовольно глянул на виновника безобразия. Парнишка стушевался и слегка присмирел. Но вы попробуйте утихомирить двенадцатилетнего ребенка, увидевшего единым махом столько нового и необычного. Это не возможно!

Карруса проехала триумфальную арку, и Марк с прежним интересом и энергией принялся рассматривать все вокруг, то привставал на сиденье, то восклицал удивленно, благо его возгласов не было слышно из-за гула спешивших по своим делам людей.

Двадцать дней проведенных в дороге непоседливому мальчишке дались тяжело, пока шли дожди, приходилось сидеть в тряской повозке, которая подпрыгивала на каждой кочке или выбоине. Епископ, привычный к подобному способу передвижения, дремал или читал книгу, не обращая внимания на неудобства. Брат Боклерк с постным лицом сидел напротив его преосвященства и глядел на медленно проплывающие за окном пейзажи. Изредка Констанс задавал ему вопросы, а тот отвечал на них ровным, не выражающим ни толики эмоций голосом. Робкие расспросы мальчика или редкие попытки затеять разговор, заканчивались ничем. Ни епископ, ни его секретарь не удостаивали мальчика своим вниманием. И если выдавался погожий день, ему приносило гораздо большее удовольствие сидеть рядом с возницей, задавать кучу 'отчего' и 'почему', весело болтая на разные темы, чем безучастно созерцать потолок каррусы.

Его преосвященство епископ Констанс возвращался обратно спустя полтора месяца. Въехав в северные ворота, повозка пересекла центр города – площадь Всех Соборов и повернула на запад к замку ордена Святого Варфоломея Карающего. Ворота аубергов всех орденов были обращены внутрь города, в сторону Главного Собора. Sanctus Urbs не нужны были крепостные стены, его защитой служили орденские цитадели, замкнутые вокруг него в кольцо, оставляя лишь небольшой промежуток для набережной и четырех врат сориентированных по сторонам света. Двадцать три ауберга – двадцать три неприступных крепости на пути сумасшедшего; если ли таковой отыщется и рискнет захватить город и Паласт Святого Престола, расположенный внутри города. (Паласт – неукрепленный дворец)

Проезжая по улицам епископ Констанс решал, какие действия перво-наперво необходимо предпринять, ведь против него играло время – самый неумолимый соперник. Он не знал, с как быстро распространяются сведения, сообщенные в письме, неважно правдивые или ложные, однако использовать их собирался себе во благо. Если допустить: что данные верны, то исполнение задуманной интриги, которую он планировал и выстраивал в течение нескольких лет, придется отложить.

Продемонстрировав герб ордена изображенный на бортовых щитах, тем самым заявив всем любопытным, кто именно прибыл в Sanctus Urbs, карруса неспешно подкатила к воротам ауберга ордена Святого Варфоломея. Перед ними в карауле в парадных доспехах с гвизармами в руках застыла тройка боевых братьев. Их обязанностью была не столько охрана, сколько демонстрация богатства и силы ордена. Солнечные лучи, слепя глаза, играли на начищенных до зеркального блеска нагрудниках кирас, избегая красного простеганного жупона, они перескакивали на наголенники, отражались от сабатонов и вновь взмывали вверх к шапелям. Попасть сюда в стражники считалось почетным, и при желании можно было сделать неплохую карьеру. Правда, после такой синекуры многие седели раньше положенного срока, да на старости лет просили о переводе куда подальше, а не в фирмари при ауберге. (Гвизарма – вид алебарды с длинным узким, слегка изогнутым наконечником, имеющим прямое, заостренное на конце ответвление. Первый клинок, прямой и длинный, служил для поражения врага, а вторым искривленным клинком перерезали сухожилия у лошади противника. Жупон – простеганная шерстью или льном куртка приталенная по фигуре, достигает середины бедра, может быть расклешена от талии, к нему на плетеных шнурах крепились части доспеха. Жупон так же служил повседневной одеждой. Сабатон – латный ботинок. Шапель – шапель-де-фер – шлем пехотинца с полями по форме напоминающий шляпу. Синекура – (без заботы (лат.)) должность, дающая хороший доход, но не требующая труда. Фирмари – больница в орденском замке, служившая одновременно приютом для престарелых боевых братьев.)

Повозка, миновав внешний двор, въехала во внутренний, и едва успела остановиться, как к ней подбежали двое братьев-прислужников и опустили борт. Епископ, кряхтя и опираясь на протянутые руки, спустился на мощеный плитами двор. Утвердившись на ногах, с трудом выпрямил согнутую спину и расправил плечи. Растрясло в дороге – все-таки не молодой юноша.

Брат Болерк выбрался следом, держа в руках оставленные внутри книги и походный сундучок, а помощники, что помогали епископу выбраться из каррусы, принялись за разгрузку вещей.

Его преосвященство Констанс хозяйским взором окинул двор – как ни крути второй человек в ордене после командора – и неторопливо направился в свои апартаменты, расположенные в правом крыле. Марк не зная, что делать, потянулся, было за ним следом. Но секретарь, подозвав одного из братьев вышедших поглядеть на прибытие, перепоручил заботу о мальчике, а потом устремился за Констансом.

Двор крепости был чрезвычайно просторен. Посреди него, притягивая к себе взгляды, возвышался белоснежный каменный исполин – бергфрид – главная башня замка, которая должна была служить последним оплотом для обороняющихся на случай захвата. Однако при отсутствии военной опасности на протяжении нескольких веков, она была перестроена и дополнена всеми удобствами для проживания командора. Справа и слева от башни, во флигелях располагались апартаменты епархиальных епископов и их свиты. Несмотря на кажущуюся простоту отделки фасадов, все говорило о достатке, непрозрачно намекая на финансовые возможности его обитателей. Вход в апартаменты его преосвященства епископа Констанса ничем не отличался от прочих: лестница из белого мрамора, перила и надвратная арка, покрытые резьбой из перевитых виноградных листьев и лоз, дверь из мореного дуба с бронзовой головой льва посередине, держащая в пасти кольцо с молоточком.

Брат Боклерк, опередив епископа, спешно поднялся по лестнице и коротко постучал. Дверь почти сразу пошла вовнутрь, ее с натугой открывал прислужник. Он был облачен в серую рясу, подпоясанную широким ремнем, поверх был одет скалипур того же цвета, только капюшон оказался откинутым на плечи, что по уставу разрешалось лишь старшим братьям.

– Слава Господу! – произнес он, явно обрадованный приездом главы своей епархии.

– Во веки веков! – сухо ответил секретарь.

– Аминь, – Констанс поднялся и подставил руку для поцелуя. Брат коснулся губами аметистового перстня и отступил в сторону, продолжая удерживать массивную дверь.

– С приездом ваше преосвященство, – поприветствовал прислужник, не спеша более выражать свою радость, поскольку прекрасно знал – епископ не любит словоохотливых.

– Спасибо, Эжен, – поблагодарил тот брата отворившего дверь и, войдя в холл, отдал распоряжения: – Как можно скорее подготовь купальню, и воду сделай погорячее, я весьма устал в дороге. А после подай легкий ужин в мой кабинет. Предай брату Джарвису, чтоб тот поспешил доложить Боклерку о произошедшем за мое отсутствие. Командор сейчас в ауберге?

Вот так, сей же миг разговор пошел о делах. Брат-прислужник привычный к особенности епископа озадачивать массой дел сразу, ответил на все разом.

– Купальня будет готова через пол часа. Рулады из кроликов в имбирно-клюквеном соусе с зеленым горошком, печеные перепелиные яйца, сдобные хлебцы с паштетом из гусиной печени, галеты из устриц и буженину с медово-коричной корочкой подадут, как только вы пожелаете. Командор в Паласте Святого Престола и неизвестно когда прибудет.

Изнутри апартаменты выглядели не столь сдержано, как снаружи: затянутые цветными шпалерами стены, мебель из торинского розового дерева, мозаичный пол. На второй этаж, непосредственно в епископские покои вела лестница, покрытая яшмовыми плитками. Брат-прислужник еще раз поклонился и пошел на кухню. Констанс начал подниматься к себе, секретарь двинулся следом, зная, что теперь последуют приказания для него; верно – они посыпались как из рога изобилия.

– Боклерк, к утру собери сведения о матери настоятельнице боевого женского ордена, появившейся так некстати с этим посланием. Выясни, по-прежнему ли наше высокопреосвященство Сикст и Папа на ножах, это обязательно сделать до того, как мне придется явиться к нему на аудиенцию. Узнай как дела у нашего 'непримиримого епископата', не слишком ли сильно они продвинулись в своих намерениях, и что предпринял по этому поводу командор. А то опять мне придется в этом… – он слегка шевельнул кистью, будто бы стараясь подобрать слово помягче. – В этом серпентарии наводить порядок. Как там наш secundus fidem merens (второй достойный доверия)? Я ему не слишком доверяю, – епископ слегка приподнял уголки губ, улыбнувшись своему каламбуру. – Жду тебя после завтрака. Когда командор прибудет, сообщи ему, что я прошу принять меня завтра, после вечерней молитвы. Так что еще?

Пока его преосвященство отдавал распоряжения, они поднялись по лестнице, прошли по коридору. Секретарь отворил дверь, и они вошли в личный кабинет епископа, смежный со спальней и купальной комнатой. Интерьер помещения, выдержанный в светлых тонах, столь модных в этом десятилетии, радовал глаз своей изысканностью. Небесного цвета портьеры на окнах гармонировали с серо-голубой обивкой кресел и стульев. Тончайшая резьба на мебели из розового дерева повторяла сложный узор ковра на полу.

Боклерк положил сундучок в кресло, стоявшее подле двери.

– И узнай так же: внес ли Сисварий положенную для него мзду, и насколько велики были эти поступления. Уж слишком часто он вновь замелькал возле Святого Престола. Теперь все, можешь идти.

Секретарь коротко поклонился и вышел, закрыв за собой дверь. Епископ Констанс выглянул в узкое окно – каррусу уже убрали. Внизу хлопнула дверь, значит, скоро принесут его вещи. Что ж, здравствуй омут церковной жизни, полной скрытых страстей! Кто бы тогда в его молодости мог подумать, что он четвертый сын, пусть и очень знатного рода д'Гем, несмотря на субтильное телосложение и малый рост станет епископом, а затем и primus fidem merens (первый достойный доверия) в одном из самых больших и могущественных боевых орденов. Правда, его уже не устраивало, что он на протяжении двенадцати лет остается епископом. Что ж пора бы исправить подобное упущение.


Главой боевого ордена Святого Варфоломея Карающего являлся командор Сикст, в его непосредственном подчинении находилось двадцать епископов, распоряжающихся делами епархии. Среди них выделялись трое – fidem merens – достойные доверия, имеющие право вместе с главой ордена заседать в совете при папском престоле – конвенте. Впрочем, иерархия священнослужителей любого другого ордена, боевого или духовного, не разнилась между собой. Отличие было лишь в том, что во главе духовников стоял кардинал, а не командор. И во всех тоже было по двадцать епархиальных епископов, чтобы ни один из орденов не имел перевеса в количестве сановников высшего духовенства. Так же три достойных доверия и около сотни епископов-суффраганов – не входящих в совет, подчиняющихся лично епископу своей провинции и не имеющих апартаментов в ауберге. А уж им в свою очередь были подконтрольны настоятели монастырей, а духовным еще и священнослужители приходов. (Епископ-суффраган – (автор)- епископ не входящий в конвент и подчиняющийся епископу своего ордена. У епископа в подчинении может быть до четырех-пяти епископов-суффраганов, не имеет личных апартаментов в ауберге. На самом деле структура управленческого аппарата гораздо запутаннее и я распишу ее для любопытных читателей в терминах более подробно)

Констанс сидел в кресле на протяжении часа и ожидал, когда маршал Сикст соизволит его принять. Епископ, имеющий немалый сан вынужден томиться в библиотеке, словно аббат из захудалого прихода. Возможно, ему следовало бы возмутиться или дать выход своему раздражению, позволить чувству собственного достоинства взять верх. Но как человек опытный в делах церковных, он счел, что поступать подобным образом было бы опрометчиво, и даже глупо. Констанс прекрасно понимал, почему командор держит его здесь – это прямой и непрозрачный намек на его неподчинение, ведь он не явился 'засвидетельствовать свое почтение' вчера вечером, или на худой конец сегодня утром. И заодно решили напомнить о его положении в иерархической лестнице – ведь он первый ПОСЛЕ, а не просто первый. Впрочем, ничего страшного в этом нет. Неприятно – да. Своеобразный щелчок по носу, досадная мелочь.

В последние пару лет отношения между ним и командором сильно накалились, разговоры приобрели двойной смысл, скрывая в каждой фразе завуалированный выпад. Со временем их пикировки не ослабели, а лишь приобретали еще большую ярость и глубину. И приди ныне епископ на аудиенцию неподготовленный, без нужных сведений о произошедшем в ауберге, он совершил бы большую глупость. А Констанс был отнюдь не глуп.

Но вот двери открылись, и командор вошел в комнату. Его высокопреосвященство главный маршал ордена Командор Сикст, как и большинство варфоломейцев был высок и крепко сложен. Ширококостная фигура, мощные руки делали его похожим на кузнеца. Короткая шея и мутноватый взгляд светлых глаз исподлобья, придавали вид угрюмого и недалекого человека. Если подобные выводы принять за истину, то можно сделать крупную ошибку. Во-первых: маршал был умен и изворотлив, а значит опасен. Во-вторых: глядя на его плечи и дышащий силой торс, опытному человеку становилось ясно – его высокопреосвященство Сикст не перестал браться за оружие, и мог доставить сопернику неприятности как в церковно-политическом, так и физическом плане.

Едва командор успел сделать пару шагов, как епископ с видимым усилием поднялся и пошел ему навстречу, при этом нарочито сутулясь и горбя спину. Поскольку ложь на словах – это грех, неправда тела совсем другая история.

– Слава Господу нашему, – учтиво произнес он, целуя руку маршалу Сиксту.

– Во веки веков, сын мой, – в устах более молодого командора подобное выглядело слегка неуместно, но что поделаешь, таковы правила.

– Я рад, что вы смогли прийти именно сегодня, – между словами проглядывало: 'наконец-то вы соизволили прийти', а если копнуть еще глубже, то: 'вы обязаны были явиться еще вчера, а имели наглость тянуть до сегодняшнего вечера!'.

– Ваше высокопреосвященство, я тоже безмерно рад, что вы наконец-то можете уделить мне малую толику своего времени, – 'Вы заставили меня ждать!'. Главный маршал и его fidem merens обменялись приветствиями и первыми словесными уколами. – Надеюсь, что мое отсутствие при заседании конвента не принесло НЕПРИЯТНЫХ РЕЗУЛЬТАТОВ.

– Вы правильно НАДЕЯТЕСЬ, сын мой. Должен сообщить вам, что наши пять рьяных епископов и два поддерживающих их монастыря, теперь занимают НЕ СТОЛЬ устойчивую позицию.

– Из ВАШИХ уст я слышу благие вести, – снова обмен ударами. Констанс прекрасно знал – заверение командора прозвучало для отвода глаз. Оно было призвано скрыть реальное положение дел, потому что старания отколовшихся епископов в любой момент могли увенчаться успехом. – Но увы, ваше высокопреосвященство, сегодня мне придется выступить посланцем дурных известий, – продолжил он, изобразив на лице мировую скорбь, хотя приносить своему сопернику любые плохие новости было делом весьма приятным.

– Что ж, это печально. Известия сии интересны всему конвенту, или…

– Всему конвенту, ваше высокопреосвященство, – печально подтвердил епископ, но тайно злорадствуя.

Командор подошел к одному из столов, находящихся в библиотеке, опустился в кресло, неторопливо поправил полы сутаны и тщательно расправил складки на мантии. Несмотря на столь позднее время, маршал Сикст был в полном облачении, даже биретта присутствовала. (На плечах поверх сутаны епархиальные епископы и прочие вышестоящие священнослужители носят пелерину, именуемую мантией. Биретта – квадратная в плане шапка с помпоном посередине для кардиналов и командоров.)

– Сын мой, присаживайтесь, я ВИЖУ, что дорога далась вам нелегко, – язвительно заметил маршал, намекая на сгорбленную спину его преосвященства.

– Я всеми силами стремился добраться в ауберг как можно скорее, – словно бы не заметил поддевки Констанс. – Прежде всего, я хотел передать письмо. Вот с него список, само послание пришло нам в неприглядном виде.

Епископ шаркающей походкой приблизился к командору и протянул копию письма, в котором он приказал внести небольшие изменения. Если уж новости стали известны первому, то почему не воспользоваться ими, и не подтолкнуть командора в удобном для него направлении. Оригинал же Констанс оставил у себя, к тому же тот действительно неблагопристойно выглядел – слегка измялся у сестры в дороге. Усевшись напротив Сикста, епископ стал внимательно следить за тем как тот небрежным движением руки, развернул лист, поднес поближе к свечам и принялся читать. Закончив, маршал резким движением бросил лист на стол, и о чем-то задумался. А Констанс терпеливо ждал.

– Вот как?! Нурбан готовится к войне с нами?! – наконец произнес Сикст. – И, я так понимаю, вы доверяете этим сведениям?!

– Ваше высокопреосвященство, – осторожно начал епископ, сложив руки на коленях. – Мать настоятельница Ордена Софии Костелийской ее высокопреподобие Серафима женщина прямолинейная, отличающаяся особым неуемным правдолюбием, но всегда была верной дочерью Церкви. Подозреваю, что без веских на то оснований, она не стала бы посылать столь… – он замолчал, подбирая подходящее слово. – Столь странных известий. Осмелюсь даже предположить, что ей известно более чем пишется в этом послании, – его преосвященство очень аккуратно строил фразы, стараясь не вызвать у командора и тени подозрения в свою сторону. Чтобы у того и мысли не возникло, что Констанс причастен к небольшому сгущению красок и усугублению содержания послания.

Командор Сикст прочитав письмо, прекрасно понял, чем грозят подобные новости для него лично. В случае начала военных действий, он как Главный Маршал самого многочисленного боевого ордена в единый миг должен будет отправиться на место возможных сражений. Сейчас, когда оппозиция из пяти епископов и двух настоятелей вместе со своими монастырями в Винете стремятся отколоться от ордена и основать собственный, это равносильно политическому самоубийству. Впрочем, на отказ ехать Папа прореагирует соответственно, и такой вариант тоже будет для него лично весьма неудобоварим. Вдобавок положение обострялось тем, что другой главный маршал второго по силе и величине боевого ордена Святого Августина, находился сейчас с папским посольством в Бувине.

Епископ же прекрасно отдавал себе отчет, что едва маршалу поступит приказ выдвинуться на позиции, его захватят с собой, ведь Сикст ни за что не оставит его без присмотра. А это уже не устраивало его преосвященство. И чтоб такого наверняка не произошло, Констанс намеренно переправил послание от настоятельницы, расписав вероятность начала войны в более мрачных тонах. Тем самым епископ добавил себе лишний шанс, когда известие будет оглашено на конвенте, командору станет не до интриг, и в суматохе предвоенной подготовки ему удастся выкрутиться и остаться в Святом Городе.

– Когда было доставлено послание, и кому оно еще было отправлено? – наконец Сикст озвучил вопрос, который его больше всего интересовал.

– Письмо прибыло в последний день лета, и я тотчас же отбыл из монастыря, чтобы доставить его вам лично. А отправлено, я подозреваю, еще в ордена Иеронима и Августина, но я не знаю, как скоро их доставят. Возможно в ближайшее время, а возможно… – епископ многозначительно замолчал, предоставляя командору самому ломать голову над скоростью и направлением развития ситуации.

– Замечательно, – маршал выдохнул с явным облегчением. А Констанс едва не выдал себя улыбкой, командор поступал именно так, как ожидалось, как и рассчитывалось. И теперь епископ не спускал взгляда с лица Сикста, стараясь не пропустить и толику нужной ему реакции. А маршал тем временем продолжал: – Я попрошу братьев из 'тишайших' проверить сведения. В случае неприятного развития ситуации, я извещу вас, сын мой, и мы вместе понесем это тяжкое бремя, – все же в бочке меда, оказалась ложка дегтя. В последней фразе командор не преминул указать, что все же не оставит епископа без своего внимания.

Сделав столь недвусмысленный намек, Сикст встал и направился к выходу, давая тем самым понять – аудиенция завершена.

Его преподобие поклонился вслед уходящему командору, стремясь всеми силами удержать на своем лице безмятежное выражение, хотя у него скулы сводило судорогой от раздражения на прозвучавшее замечание.


С раннего утра епископ активно приступил к делам. В этот день он запланировал многочисленные встречи: одни должны были состояться с представителями своего ордена, другие с церковниками из прочих. Но самая важная из них, была назначена после обеда возле паласта Святого Престола, с епископом ордена Святого Иеронима. Лабиринты дворцового парка с затейливо постриженными туями, где полным полно укромных уголков, являлись самым лучшим местом для беседы без опасения быть подслушанными.

На встречи его преосвященство прихватил с собой послушника Марка. Шустрому парнишке всегда можно поручить сбегать за кем или чем-либо, а так же попросить последить не вызвав подозрения. И теперь четверо крепких братьев несли паланкин с сидящим в нем Констансом, а мальчик шел справа, украдкой поглядывая по сторонам: любопытно же, уж слишком необычным и красивым был город.

Сначала они посетили книжную лавку, где епископ пробыл около часа, затем лекаря – там застряли на полтора, потом к портному. Примерка длилась тоже не меньше двух часов. На самом деле епископ Констанс под видом совершено невинных дел встретился со своими осведомителями, для дальнейшего прояснения нынешнего политического положения в Sanctus Urbs. У него была большая и разветвленная сеть информаторов и доносчиков. И все: портной, продавец книг, лекарь были обязаны ему, и поэтому предоставляли для тайных встреч задние комнаты своих лавок и магазинчиков. Проследить с кем произойдет встреча, было практически невозможно. Каждый дом имел две двери: одна из них вела на главную улицу, откуда заходил епископ, другая в тесный проулок, отсюда приходил информатор.

Первая и самая короткая была с мелким клириком из ордена Святого Георга. Епископ со всеми удобствами расположился в личном кабинете торговца книг, потягивая из тонкостенной чашки новомодный напиток каффее, завезенный из-за моря в позапрошлом году. Его преосвященству нравилось пить его по утрам, так как казалось, что он дает бодрость и особую ясность мысли. Торговец, зная о подобной слабости, стремился угодить епископу, несмотря на безумную дороговизну продукта. Нередкие визиты столь высокопоставленного лица служили рекламой его лавке, и в свою очередь приносили ощутимый доход.

Клирик не замедлил явиться, едва Констанс выпил половину чашечки. Это была серая ничем непримечательная и невзрачная личность, в темно синей сутане положенной служителям ордена охраны Святого Престола. Невысокого роста мужчина с обыкновенным незапоминающимся лицом, подходящим для шпиона, поклонился епископу и опустился на предложенный стул.

– Рад нашей встречи, Гийом, надеюсь, ты получил повышение, и тебя назначили старшим ризничным, – первым начал разговор его преосвященство.

Он всегда выражал радость встречи с мелкими служителями и интересовался делами, создавая ощущение их собственной значимости, хоть на самом деле это было не так. Однако такой простой ход приносил немалую пользу: люди охотнее выбалтывали чужие тайны, причем за гораздо меньшие суммы. И не стремились найти нового покровителя, словно не замечая прицепленного к ним поводка.

– Я безмерно счастлив, ваше преосвященство, что моя скромная персона интересует вас на протяжении столь длительного времени, – голос был столь же сер и бесцветен, под стать внешности.

– Полно, полно Гийом, не будем… – махнул рукой епископ и достал из-за широкого пояса небольшой тихо звякнувший мешочек. Он аккуратно положил кошелек на край столика, на котором стоял поднос с недопитой чашкой и маленькими сахарными печеньицами. – Думается мне, что и эти скромные средства пойдут на благие дела.

– Благодарствую, – клирик склонил голову, но не прикоснулся к деньгам. – Мои знания не столь велики как в прошлый раз, но надеюсь, и они принесут вам хоть какую-то пользу. – Констанс молчал, ожидая, когда ризничий продолжит. – Две недели тому назад, на день покровителя Святого Георга Его Святейшество Папа Геласий IX лично присутствовали в соборе ордена, без dominus vocis. (dominus vocis (обладатель голоса) – титул доверенного лица Папы, заменяющего его при случае, его 'правая рука', решения которого равносильны решениям главы Единой Церкви; второй человек в церковной политике)

Констанс припомнил, что в последнее время все отчетливее слышались разговоры о размолвке между кардиналом Джованне – обладателем голоса и Папой, на почве решения о присоединении свободного княжества Приолонь к Лукерму.

При Папе Геласии VII за особые заслуги владение побережным районом Приолонь было передано князьям Бурфелидам. Свободолюбивые князья в отсутствие войны, а с Нурбаном мир длился уже на протяжении ста пятидесяти лет, откололись от Лукерма – государства одного из первых вошедшего в союз. Мощные крепости княжества являлись неприступным клином, о который разбивалась не одна военная компания империи. Его преосвященство кардинал Джованне противился возвращению княжества в прежние границы, видимо надеясь на предоставление личного протектората для этого района. Что ж, контроль над проливом Мирмиот – это весьма соблазнительный кусок.

Теперь в свете предполагаемых военных действий многое выглядело по-другому. Вопрос по объединению территорий, который прежде обсуждался ни шатко, ни валко, будет решен в два счета и далеко не в пользу амбициозного кардинала.

– Кардинал Джованне отбыл в Винет, как было озвучено, по приказу его святейшества, но поговаривают, папа очень гневались, узнав о его самовольном отъезде, – продолжал рассказывать Гийом. – Наш командор за последние четыре недели уже девять раз был приглашен в Паласт Святого Престола, а Его Святейшество Геласий трижды почтил своим присутствием праздничные службы в соборе. Это было на день святых апостолов Фалька и Мартина, день основания ордена и последний раз в день покровителя Святого Георга. И дважды на дни ордена он был без dominus vocis.

Клирик замолчал, ожидая замечаний или расспросов от епископа, но тот задумался о своем.

– Хорошо Гийом, если подобной важности сведения появятся у тебя еще, извещай меня о них немедленно, – после непродолжительного размышления выдал его преосвященство. – Скажи мне, тепло ли Его Святейшество приветствовал бейлифа Цемпа на последней службе? (Бейлиф – титул главы ордена Святого Георга)

– Довольно тепло, ваше преосвященство, – подтвердил ризничий. – Папа Геласий возложил руку на голову его высокопреосвященства, при целовании перстня. А командор Цемп приложился не только губами, но и лбом.

– Замечательно, – кивнул своим мыслям епископ. – Гийом все твои труды, что ты совершаешь, служат только благим делам и на пользу Церкви. Думается мне, что в дальнейшем, ты достигнешь значительных высот.

– Благодарю за столь лестную оценку, – с этими словами клирик встал, поклонился Констансу, и, взяв со столика кошелек, тихо вышел.

Старший ризничий ушел, а епископ продолжал сидеть в кабинете торговца. Прошло четверть часа, прежде чем хозяин заглянул в комнату. Он старался никогда не видеть, с кем встречается его преосвященство Констанс. Как говорится: меньше знаешь – крепче сон, да и у братьев Ответственных в чрезвычайном случае вопросов лишних не будет.

– Ваше преосвященство? – осторожно подал голос тот

– Заходи, – разрешил епископ, поднимаясь с кресла. – Ты еще обещал показать мне старинную книгу с гравюрами двухсотого года от образования.

– Сею секунду, ваше преосвященство, сею секунду!

Книготорговец подошел к одному из шкафов, открыл дверцу и достал старинный фолиант, переплетенный в деревянные пластины, соединенные между собой широкими серебряными скобами. С видимым усилием положил его на рабочий стол и отступил на два шага.

– Вот! – с пиететом провозгласил он. Но затем вновь метнулся к столу, достал из висящего на поясе кошеля ключ, открыл замок скрепляющий книгу и опять отошел. – Прошу!

Епископ провел пальцем по переплету, а затем поднес его к носу и вдохнул.

– Вальмитовое? – торговец кивнул. – Хм-м.

Вальмитовое дерево обладало множеством достоинств, среди которых были стойкий в течение многих веков аромат и сохранность проложенного между его дощечками любого материала, будь то бумага, пергамент, ткань или даже редчайший в этих местах папирус. В футлярах из вальмита хранили дневники Святого Симеона, мощи апостолов, и оригиналы святых писаний дошедших со дней возникновения Единой Церкви. Это было очень редкое и ценное дерево, чтобы растрачивать его по пустякам. Констанс поднял драгоценную обложку, под ней на пергаментном листе было выведено Оmnis aetas sanctus Benedict (Вся жизнь святого Бенедикта). Пролистал пару страниц, пока не натолкнулся на первую гравюру, слегка выцветшую, отчего чернила, которыми ее выполнили, приобрели коричневатый оттенок. Он внимательно принялся рассматривать рисунок. Спустя пять или семь минут пролистнул еще с десяток листов и дошел до второй гравюры, так же внимательно изучил, а затем обратился к хозяину.

– Это действительно подлинник? А то мне не хотелось бы… – он не закончил фразу, но книготорговец все прекрасно понял, чего именно не хотелось бы его преосвященству.

– Безусловно! – жарко и без колебаний заверил тот. – Достоверность гарантирована! Она перекуплена мною у младшего сына барона Кроке, тот в свою очередь был племянником маршала Бонифация, которому эту книгу подарил папа Филипп VII. Барон разорился и распродает ценнейшие вещи, собранные многими поколениями его семьи! Это такой ужас!

Хотя Констанс являлся ценителем и коллекционером старинных рукописей и книг, все же проигнорировал столь соблазнительную информацию, и равнодушно произнес:

– Я беру ее. Книгу переправишь в ауберг, моему секретарю, там же и получишь деньги или вексель, на твое усмотрение. А теперь проводи меня.

Все то время, пока его преосвященство разговаривал с клириком, братья и послушник Марк постояли снаружи на улице. Наконец дверь открылась, и появился епископ. Хозяин вышел следом, чтобы попрощаться со столь почетным гостем.

– Ваше преосвященство, прошу вас, загляните на следующей неделе, у меня должен появиться редчайший экземпляр жизнеописания Святого Руассара, датированный еще шесть тысяч девятьсот сороковыми годами!

– Постараюсь, – суховато ответил тот, делая знак рукой братьям, чтобы подошли к нему.

Носильщики, ухватившись за ручки, подняли резной паланкин с тротуара и поднесли к дверям. Торговец приложился к епископскому перстню губами, затем лбом, выражая великое почтение, и остался стоять в поклоне, пока тот, подобрав серый шелковый плащ, опускался на сидение. Марк задвинул бархатные занавеси, скрывая Констанса, и братья двинулись к другому запланированному на сегодня месту встречи. Мальчик держался рядом.

Они прошли пару длинных улиц и пересекли площадь с шестью часовнями, прежде чем добрались до дома, на жестяной вывеске которого гордо красовались ланцет и клистир. Послушник подергал за шнур, который вел к повешенному где-то внутри колокольчику. Раздавшийся звон было слышно, несмотря на закрытую дверь. Отворил сам лекарь, облаченный в белую хламиду с тремя зелеными полосами по краю подола, положенную ему по роду занятий.

– Ваше преосвященство, неужели?! Прошу вас, – он суетливо отступил вглубь прихожей.

Епископ неспешно выбрался, опираясь на плечо подошедшего к паланкину Марка. Встал, расправил складки подбитого мехом пелиссона, и неспешно зашел внутрь.

Довольно частое посещение лекаря у епископского окружения вызывало ложное чувство его немощности, а может быть даже скорой кончины. На самом деле Констанс был довольно крепок в свою вторую половину шестого десятка, и не собирался на тот свет еще как минимум лет двадцать. Вселять ложные надежды о своем здоровье было для него любимой шуткой, а так же хорошим подспорьем в делах. Кто будет принимать тебя за серьезного соперника, если все думают, что ты стоишь одной ногой в могиле.


Дом лекаря епископ покидал в приподнятом расположении духа. Он бодрым шагом спустился с крыльца, нетерпеливым жестом подозвал к себе носильщиков, и приказав: 'На улицу Урсулы Заступницы!' шустро забрался во внутрь и даже самостоятельно задернул занавес.

Марк устало поплелся следом. Время еще не перевалило за полдень, а он бедный уже был измотан от непрестанного хождения по улицам и утомительного стояния возле закрытых дверей. Красоты города перестали интересовать его, любопытство было сведено 'на нет' долгим однообразным ожиданием. По утру, он обращал внимание на разодетых дам и кавалеров. У некоторых особо богатых женщин на руках были милые зверьки с блестящим мехом – хорьки, других дам несли в открытых портшезах. Вот по улице промаршировал отряд из ордена Бедных Братьев Святого Симеона в сверкающих доспехах с корсеками на плечах. (Корсека(рунка) – древковое оружие с длинным колющим наконечником, от основания которого отходят два уса в форме полумесяца) Но до этого ему не было ни какого дела, хотелось одного – куда-нибудь сесть. Братья, что носили паланкин епископа, были молчаливы, стояли в стороне и даже словом не перекидывались между собой, на мальчика они совсем не обращали внимания. То, что по началу казалось радостным приключением, теперь обернулось невыносимой скукой и бесконечным ожиданием. У дверей портного Марк, было, не выдержал и хотел уже опуститься на мостовую, но ему не позволили. Один из носильщиков не слова ни говоря, вздернул его за шкирку и поставил на гудящие ноги.

Когда его преосвященство Констанс вышел, повторился прежний ритуал. Портной, как и хозяева прочих заведений, раскланялся, поцеловал руку, заверяя про следующую неделю. После епископ вновь уселся в паланкин, дав новое приказание направляться к паласту Святого Престола.


Дворец папы находился в стороне от центра города, ближе к крепостям боевых орденов и добираться до него пришлось около часа. Даже дюжие братья начали выказывать признаки усталости, чего уж говорить о мальчике: он плелся, позади процессии, едва переставляя ноги.

Дворец Святого Престола казался необыкновенно изящным и воздушным, четырех этажное здание с тремя парадными входами под высокими ажурными арками. Самый большой срединный – для Его Святейшества Папы, два других по бокам поменьше: левый для лиц духовных орденов, правый для представителей боевых. Перед правой аркой его преосвященство приказал остановиться и выбрался из паланкина. Братья подхватили его и быстро ушли куда-то в сторону, а Марк остался рядом с епископом.

– Пойдем, не отставай, – бросил он и неспешным шагом двинулся, огибая здание с правой стороны.

Негласные традиции, устоявшиеся веками, не позволяли церковникам бейлифата входить или обходить паласт с левой стороны, а епископата соответственно с правой. Сделать подобное означало выказать дурной тон. В жизни Sanctus Urbs всегда было много условностей и неписаных правил, соблюдать которые требовалось неукоснительно.

Миновав дворец, его преосвященство Констанс направился по дорожке посыпанной розовым песком вдоль разноцветных клумб, через аллею уже отцветших олеандров и магнолий, туда, где парк переходил в рукотворные лабиринты из туи, при входе в который стояли стражами вечнозеленые кипарисы.

На пути им встречались пары и тройки, степенно прогуливающихся церковников, с одними из них епископ поздоровался, другим только кивнул головой, на третьих не обратил никакого внимания. Перед входом в лабиринт он сказал Марку:

– Следуй за мной не ближе чем на двадцать шагов, смотри не потеряйся. Когда я стану беседовать с одним человеком, начнешь читать молитву Dies irae (день гнева). Говори громко, так чтобы я тебя слышал, как закончишь, начнешь снова. Понятно?!

– Да ваше преосвященство, понятно, но только зачем…

– Раз понятно, пойдем! – оборвал его Констанс и, развернувшись, направился по дорожке ведущей к первому повороту.

Прошло совсем немного времени, епископ еще не успел, как следует углубиться в парковый лабиринт, как навстречу ему вышел широкоплечий мужчина в черной сутане. Он был довольно молод, высок и подтянут. На черноволосой голове, без единого намека на седину, красовалась круглая епископская шапочка. Отсутствие мантии и перстня указывало на его звание – епископ-суффраган. (Епископская шапочка – небольшой круглый головной убор одевается на макушку)

– Ваше преосвященство, Господь посреди нас, – поприветствовал Констанса более молодой церковник, слегка поклонившись.

– Есть и будет, ваше преосвященство, – ответил тот, лишь слегка наклонив голову. Все-таки степень у епископа Констанса была выше. Повернувшись к послушнику, он повелел: – Начинай.

Марк произнес первые строки.

– Dies irae, dies ilia solvet saeclum in favilla… (День гнева, день тот обратит столетия в прах…)

Молодой епископ улыбнулся, указывая на мальчика:

– У вас замечательный способ быть услышанным, но не подслушанным, ваше преосвященство.

– Рад, что вам понравилось, епископ Герран, но к делу: чем меньше нас видят вместе, тем лучше.

– Как угодно, ваше преосвященство, как вам будет угодно.

– Несмотря на довольно юный возраст, вы имеете значительную должность, но не останавливаетесь на этом и стремитесь занять степень повыше, – начал Констанс.

– Я не столь юн, как многим кажется, – более резко, чем следовало бы, отозвался собеседник.

– Мало кто может похвастаться, что занимает должность епископа-суффрагана в тридцать четыре, – прервал его Констанс. – Не собираюсь льстить вам, но вы не за счет знатности рода забрались столь высоко, а благодаря своему уму. И занимаете этот пост по праву. Еще знаю, что стремитесь выше, но места в конвенте пока нет, хоть вы и находитесь в числе первых в списке на повышение.

– Несмотря на то, что вас не было в городе больше месяца, вы прекрасно обо всем осведомлены епископ, – позволил себе легкую улыбку Герран.

За беседой они двигались по дорожке к центру насаждений. Говоривших не было слышно, все перекрывали слова молитвы, произносимые послушником.

– И так, скажите же мне, наконец, зачем я вам понадобился? – спросил епископ-суффраган после небольшой паузы. – Ведь не для того чтобы услышать строки из воскресной мессы?

– Не для того, – согласился Констанс. – Я сообщу информацию, которой вы можете воспользоваться на свое усмотрение. За эти сведения вы не будете мне ничем обязаны.

– Так не бывает, всем что-нибудь нужно. Ничего не хотят только блаженные или мертвые, – тонко заметил собеседник.

– И все же не будем об этом. Думаю что уже ни для кого не секрет, что командор вашего ордена, адмирал Форсин уже более двух лет страдает подагрой.

– Это не секрет, – кивнул мужчина.

– Боюсь, что эти сведения ложны.

– Вот как? Вы хотите сказать, что адмирал здоров как бык? – молодой церковник выгнул бровь, демонстрируя свое неверие.

– Я хочу сказать, что подагра это такая же ложь, как обещания Искусителя. Сахарная гангрена или проще говоря у вашего замечательного командора гниют ноги и на них отпадают пальцы. Он болен, но при должном уходе может прожить еще пару лет. ((авт) – подразумевается гангрена при сахарном диабете)

– Откуда подобная информация и насколько она точна? – сразу же деловым тоном осведомился Герран.

– Пять дней назад в ауберг пригласили очень надежного лекаря, тому пришлось отнять у адмирала часть пальцев на левой ноге и все на правой, – пояснил Констанс.

На что суффраган едко ухмыльнулся:

– Теперь мне думается, что надежных лекарей не бывает.

– Ну почему же, для меня он очень надежный, – мягко заметил епископ.

– Ваши сведения подтвердятся?

– Командор не сможет прибыть в конвент, если вы это имеете в виду, – по законам военных орденов физически неспособный лично возглавить командование на месте боевых действий не может быть командором ордена. – Любой малограмотный лекарь по решению совета сможет все засвидетельствовать, – заверил собеседника Констанс.

– Ну что ж! Это любопытно, и наша встреча была не напрасной, – согласился Герран. – Но все же скажите мне, любезный епископ, зачем вам служителю совершенно другого ордена сообщать мне подобные новости? Что вам с того? Чего вы добьетесь, сообщив мне подобный секрет? – напор суффрагана был весьма ощутим, недаром он слыл одним из самых целеустремленных священнослужителей ордена Святого Иеронима.

– Молодой человек, позвольте дать вам один совет, – после недолгого молчания произнес епископ. – Это не очень уместный вопрос, и не следует на нем настаивать. Я бы рекомендовал вам впредь стараться задавать вопросы, ответ на которые возможно услышать. С подобным умением вы можете далеко пойти. А если беспокоитесь, что я использую вас, как это говорится у смердов, в темную, то напрасно. Я слишком стар, чтобы играть на несколько фронтов.

– Умение и похвалить и указать на место в одном ответе. Браво! Это достойно! Недаром вас зовут 'хитрым варфоломейским лисом' – ухмыльнулся Герран.

– А вас 'молодым морским волком' за цепкую хватку, – не остался в долгу Констанс.

– Значит, ответа не последует?! – уточнил суффраган.

– И еще вас считают слишком настойчивым в решении некоторых вопросов. Постарайтесь сдерживать порывы, епископ, пока ваши зубы не станут достаточно остры.

– Для вас еще недостаточно?

– Пока нет, но вижу, что вам осталось немного, – заверил того Констанс. – Желаю вам удачных трудов, и позвольте откланяться, а то мой послушник охрипнет, читая молитву в четвертый раз.

– Всего доброго, ваше преосвященство, – молодой мужчина слегка склонил голову и направился в противоположную от епископа сторону.

Измученный, с пересохшим горлом, Марк подошел к Констансу.

– Возвращаемся в ауберг, – услышал он долгожданные слова.

Глава 7.

Последующие четыре дня епископа прошли в обыденных хлопотах. Так было всегда: после приезда его высокопреосвященства в ауберг церковники, принадлежащие епархии Констанса около недели занимались только бумажными делами. Он как глава самолично разбирался в распределении денежных средств на нужды монастырей, читал отчеты суффраганов о положении в их провинциях. К тому же необходимо было обратить внимание на различные доклады, доносы, рапорта и прочую волокиту, за которой нужен пригляд рачительного хозяина. А ведь никто не отменял заботы о личных ленных владениях, в которых тоже нужен постоянный надзор за управляющими. Со многими бумагами Констанс предпочитал разбираться сам, не перекладывая эту обязанность на подчиненных.

Львиную долю документов брал на себя старший брат Джарвис, заведующий всеми делами епархии в ауберге в отсутствие епископа, после этого они попадали на стол к Боклерку, который приводил их в удобоваримый вид, а после все отчеты попадали пред светлые очи его преосвященства.

Наконец дней через пять в вале бумаг и пергаментов забрезжил просвет, и епископ вновь готов был позволить себе заняться внутрицерковными проблемами и политикой, а проще говоря – продолжить интриговать, стремясь упрочить свои позиции и пошатнуть чужие. Всем известно: политика – эта игра, которая не надоедает.


В среду у его преосвященства была запланирована встреча с нужным человеком в окружении самого Папы Геласия IX. В преддверии войны с Нурбаном Констансу необходимо было в спешно предпринять какие-то шаги, чтоб остаться в Святом городе, а не отправиться на места сражений вместе с командором. То, что она будет, он уже не сомневался, хотя в доставленном письме, сие описывалось весьма размыто. Епископ, сгустив краски, невольно более четко обрисовал картину, нежели чем отражалось в послании. Такой вывод он сделал из продолжительного разговора, состоявшегося в лавке портного с предстоятелем ордена Тишайших. Почему разведка до сих пор не свела все имеющиеся факты воедино и не подняла на дыбы бейлифат, оставалось только догадываться. Впрочем, такое нынешнее промедление Констансу было на руку. При планомерном развитии событий, когда подготовка к войне протекала бы явно, без лишней суеты и спешки, маршал Сикст ни за что не позволил бы епископу остаться в ауберге, тем более что он уже предупредил Констанса, что не отпустит его далеко от себя. А для его преосвященства совместная поездка с командором означала крушение всех его прежних планов. Епископ медленно, но верно карабкался вверх, шаг за шагом стремясь к своей цели. Занимая позицию, он уже не отступал, а прочно закреплялся на ней. Последним препятствием стал командор Сикст, брат короля Халистийского государства – вершина невероятной величины, но его преосвященству Констансу упорства и терпения тоже не занимать. Уже восемь лет длилось противостояние, он все ближе был к заветной мечте – посту главы ордена. Но теперь вся тщательно выверенная интрига рушились, и чтобы хоть как-то спасти ее, епископу, во что бы то ни стало, требовалось остаться в ауберге на время боевых действий, чтобы, постоянно держа руку на пульсе, успеть скомпрометировать командора.

Впрочем, последний разговор с клириком из Святого Георга натолкнул его преосвященство на весьма интересные мысли, заставив задуматься о выборе другой, более высокой цели, чем должность командора ордена. Пока Констанс не мог определиться в своем предпочтении, однако и попытаться усидеть на двух стульях стоящих в разных углах комнаты – задача невыполнимая. Однако бросать старые замыслы и хвататься за новые, тоже было не самой лучшей идеей. Поэтому он решил – пока занять выжидательную позицию, но за оставшееся время до начала военных действий постараться приблизится к окружению Святого Престола.

Первым шагом на этом пути являлась сегодняшняя встреча с младшим прокуратором Геласия IX. Она была намечена в небольшой капелле на улице 'Третьего Дня Возвещения'. (Прокуратор – управляющий)

Его преосвященство Констанс прибыл за четверть часа до назначенного времени, и был этим весьма недоволен. Равномерно распределив злость на послушнике и братьях, что несли паланкин, оставшиеся до встречи минуты он заставил гулять их по соседней улице. Положение складывалось двоякое, с одной стороны: звание младший прокуратор на пару позиций ниже, чем целый епархиальный епископ, с другой – предстоящий разговор очень важен, и опоздать на него – означало проявить неуважение к собеседнику. В идеале Констанс должен был появиться в четко оговоренное время, не уронив своего достоинства. Поэтому за несоблюдение требуемых условий поплатились Марк и носильщики.

Когда же положенный срок настал, паланкин опустился перед входом в часовню. С лица его преосвященства в миг сошло недовольное выражение, и оно приобрело благостное радушие. Перед дверью он осенил себя знамением, а затем вошел.

Внутри капеллы стоял полумрак, слегка разгоняемый горящими свечами. Над алтарем, чуть наклоненный вперед располагался резной, увитый терниями и розами символ Веры – большой крест из торинского дерева. Под ним ниже на позолоченной подставке находилась статуя Великомученицы Кудруны, в простых одеждах и покрывалом на склоненной голове.

Едва его преосвященство оказался возле алтаря, как навстречу ему из ризницы вышел худой высокий мужчина, в светло-серой сутане с тонкой алой оторочкой по низу, указывающей на служащего среднего ранга при Святом Престоле. Из-за слегка вытянутой формы головы лицо его имело довольно сухое и, можно даже сказать, строгое выражение. Впечатление дополнительно усиливали впалые щеки и острый подбородок.

– Господь посреди нас, – первым вступил в разговор мужчина, являвшийся младшим прокуратором.

– Во веки веков. Аминь, – отозвался Констанс, как будто не замечая, что к нему обратились как к равному, а не вышестоящему по положению. – Благостного дня вам прокуратор, – епископ даже опустил полное титулование собеседника.

Когда было необходимо, он смирял гордыню, позволяя небольшое умаление занимаемого им сана. Впрочем, как только надобность в таком человеке исчезала, епископ моментально вспоминал допущенные в свою сторону выпады, и наносил оскорбившему стремительный удар. Прощать, пусть даже мелкие нападки, в Sanctus Urbs было не в чести.

– И вам того же, – отозвался прокуратор с ленцой в голосе. – Вы что-то хотели ваше преосвященство?

– Всего лишь короткую встречу ваше преподобие, – поскольку, его наглость начала переходить все мыслимые границы, епископу пришлось указать на степень при помощи титулования, ведь обращение 'преосвященство' находится на две ступени выше 'преподобия'. – Насколько я знаю, в пятницу Папа Геласий IX дает открытый завтрак в честь дня Святого Бенедикта, и мне бы хотелось в этот праздничный день преподнести Его Святейшеству подарок.

– Епископ, – весьма сухо начал прокуратор. – Распределение приглашений на трапезу Его Святейшества находятся вне моей компетенции.

– Ну что ж, жаль, очень жаль! – как-то неожиданно легко согласился Констанс, от чего непроницаемая маска строгого высокомерия, нацепленная на лицо мужчины, потрескалась, и теперь тот выглядел слегка растерянным. – Видимо, мне придется обратиться к младшему прокуратору Эрманериху.

Мужчину перекосило, едва он услышал имя соперника.

– Я постараюсь что-нибудь для вас сделать, – поспешил туманно заметить он.

– Увы, мне необходимо знать наверняка, – твердо произнес его преосвященство, продолжая давить на собеседника. – А если я буду знать точно, то моя благодарность будет иметь вес, и немалый. Надеюсь, вы понимаете меня?

– Я постараюсь сделать все от меня зависящее, но… – прокуратор заметно оживился, но давать полного согласия пока не решался.

– Я буду ОЧЕНЬ благодарен! А вам подобное содействие не доставит неприятностей, – заверил его Констанс, видя, что лишь неуверенность в собственной безопасности удерживает собеседника от безоговорочной капитуляции.

– Хорошо, – наконец решился прокуратор. – Сегодня же вечером у меня будет требуемое приглашение, правда на место за столом вы можете не рассчитывать, будете лишь только как наблюдающий.

– Этого достаточно, – заверил его епископ.

– Тогда необходимо что бы кто-нибудь забрал бумагу у меня прямиком из паласта. После окончания ночной службы, я буду ждать вашего человека у третьего кипариса слева возле входа в парковый лабиринт.

– Замечательно, – его преподобие позволил себе скупую улыбку. – К вам подойдет кто-нибудь из моих братьев, а чтобы вы не ошиблись, скажет 'Святая Витеге, будь милостива к моему урожаю', заодно и передаст вам мою благодарность. После чего вы поймете, что сотрудничать со мной одно удовольствие.

На подобное замечание мужчина ничего не ответил, но слегка склонил голову в знак согласия, а затем решил распрощаться.

– Спаси вас Господи.

– И вас, – кивнул ему в ответ Констанс.

Прокуратор развернулся и ушел в ризницу. Епископ постоял еще немного, подняв глаза к Божьему знаку, потом, склонив седую голову с круглой шапочкой на макушке подобно Великомученице Кудруне, осенил себя знамением, и вышел на улицу. Едва он показался в дверях капеллы, как с его лица слетело все благодушие, на скулах заходили желваки, до того крепко он стиснул зубы. Нетерпеливый взмах рукой, и носильщики чуть ли не бегом сорвались с места, поспешив опустить паланкин перед его преподобием.

– Зарвавшийся щенок! – бросил он со злостью, и, выдохнув, добавил. – В ауберг! Живо!


За присутствие на открытом завтраке Его Святейшества Папы Геласия IX епископу Констансу пришлось выложить крупную сумму в 30 золотых. Единственным оправданием такой расточительности служило то, что место, доставшееся его высокопреосвященству, было внизу на стуле, а не на балконе, как у многих.

Открытые завтраки, обеды или ужины были самым привычным делом у пресвитерия в Sanctus Urbs. В просторном зале с узкими внутренними балконами по двум сторонам устанавливался большой стол, за которым трапезничали глава мероприятия и его гости. За этим процессом могли наблюдать приглашенные зрители. Попасть на такое застолье считалось очень почетным. Конечно же, верхом важности было оказаться за одним столом с хозяином, но и стать наблюдающим было не менее престижно. Среди зрителей, первые по степени значимости, являлись посаженные на стулья непосредственно в зале, вдоль одной из его стен. Вторыми – люди, стоящие на балконах и смотрящие вниз на накрытый стол.

Утренний зал, в котором давал открытый завтрак Его Святейшество, был очень большим и светлым. В окна, выходившие на восток, уже вовсю заглядывало солнце, переливаясь на стенах забранных белой парчой расшитой золотыми узорами из роз, которые так любил нынешний глава престола.

До начала открытого завтрака первыми провели приглашенных на балконы, вторыми тех, кому предназначались стулья. Констанс пришел на завтрак, облаченный в полагающуюся ему по сану фиолетовую сутану с широким полотняным поясом малинового цвета с белой окантовкой, указывающей на степень primus fidem merens. С собой он принес завернутую в шелковый плат книгу, приобретенную за баснословную стоимость у книготорговца в прошлую пятницу. Оказалось, что рядом с ним будут сидеть еще двое: епископ адмонитианцев и недавний собеседник епископ-суффраган Герран. Едва войдя в зал, они легким кивком поприветствовали друг друга, и более ни единым жестом или действием не показали, что знакомы.

Слегка затянув паузу, к столу прошествовали четверо гостей. Последним в зал вошел сам Папа Геласий IX – весьма бодрый старец, сильнейший глава Единой Церкви за последние шестьдесят лет. Он с подслеповатым прищуром окинул всех собравшихся, желчно усмехнулся: 'Полна шкатулка…' – и уселся в кресло. Следом на сиденья опустились гости, потом епископы, прочие же остались стоять.

Его Святейшество Геласий IX был приблизительно одного возраста с Констансом. Небольшого роста, сухой старец со смуглой кожей и черными глазами урожденного халисийца. Белоснежные от седины волосы пушистым облаком вились вокруг лица, и солнце, что падало со спины, заставляло светиться их, образуя ореол над головой.

За накрытым столом с двух сторон от Геласия IX сидели четверо гостей: Командор ордена Святого Георга главный бейлиф его высокопреосвященство Цемп, кардинал ордена Слушающих главный инквизитор его высокопреосвященство Тамасин де Метус, командор ордена Святого Жофре Благочестивого главный госпитальер его высокопреосвященство Ортфрид и ее благочестие или главная надзирающая за женскими орденами при Святом Престоле ее высокопреподобие Саския – единственная женщина в паласте.

Со всеми сидящими за столом Констанс был шапочно знаком, но более тесного общения до этого момента старался избегать. Самым безобидным из присутствующих являлся главный бейлиф Цемп – верный пес Папы, готовый в любой момент сложить за него голову. Епископа усадили лицом как раз к нему; бейлиф если узнал его, то не подал вида. Остальные же были людьми опасными, на пути у которых вставать никому не рекомендовалось. Главный госпитальер был завзятым интриганом, идущим к намеченной цели по головам, а точнее по трупам. Инквизитор Тамасин де Метус – единственный кому дозволили оставить за собой право именоваться фамилией семьи – слыл человеком страшным, фанатиком своего дела, но безмерно преданным главе Святого Престола. Ее благочестие Саския – родная сестра Геласия IX, была единственной женщиной, допущенной в паласт за последние семьдесят лет. Маленькая, всегда закутанная с ног до головы в черное, она являлась обладательницей несгибаемой воли и гадючьего нрава. А в крепости и стойкости веры могла потягаться с сидевшим напротив ее кардиналом Тамасином. В общем, теплая компания.

Его высокопреподобие Констанс опасался из присутствующих на завтраке лишь одного человека, а точнее одну – благочестивую Саскию. Если он, как епископ боевого ордена, для кардинала Тамасина не был подчиненным, то для сестры Его Святейшества не существовало подобных препятствий. Разделения на духовные и боевые ветви Единой Церкви она попросту игнорировала. Впрочем, из-за возможного пристального внимания со стороны этой дьяволицы он не собирался отказываться от своего нового намерения – занять одинаковое с ними положение. Как говориться: уравняем силы, а потом посмотрим кто кого.

Личный брат-прислужник положил Папе на тарелку порцию приготовленной на пару луфари и маленький похгутский хлебец. В бокал налил белой малвазии. Его Святейшество отправил первый кусочек в рот, немного пожевал, проглотил и запил вином.

– Сносно. Братец положи-ка мне вон того соусу, желтого, – приказал он, замершему за его спиной прислужнику. Тот поспешил исполнить.

После того как глава Святого Престола попробовал первое блюдо к трапезе уже могли приступать все присутствующие за столом. Командоры и кардинал накладывали себе разнообразные явства, благочестивая Саския положила себе маленький кусочек от карпа с раковым кулисом и вяло без аппетита в нем ковырялась.

Безусловно, стол был впечатляющим и радовал разносолами: терины с крылами в пуре зеленом, крыла в пармезане, котлеты из вепря в сливовом соусе, тешка из северной рыбы, кальмары с ветчиною, пулярды с трюфелями, тартелеты, соленые персики и гато из зеленого винограда.

Епископ не был особо удивлен разнообразием поданных блюд, он сам мог позволить себе не менее грандиозный завтрак, обед или ужин. Однако выбрасывать такие деньги на удовлетворение своих прихотей считал чрезмерным расточительством.

– Сегодня весьма погожий день, не так ли?! – обратился главный бейлиф Цемп к сидящей рядом с ним Саскии.

– Не так, – буркнула та, не поднимая на него глаз. Цемп немало не смутившись, продолжил.

– Вы считаете, что день Святого Бенедикта должен быть дождливым?

– Я считаю, что день Святого Бенедикта должен быть, – последовал ответ.

– Саския, душа моя, вы сегодня не в настроении? – осведомился Папа со своего места во главе стола.

– Когда я вижу большие суммы, выбрасываемые, чтобы пустить пыль в глаза, то испытываю крайнее недовольство. Такие деньги могли бы расходоваться более целесообразно! – едко ответила благочестивая.

– Вы всегда слыли экономной, душа моя, – заметил Геласий IX, нисколько не смущенный резкой отповедью сестры. – Однако этот завтрак оплачивает кардинал Тамасин.

– Лучше бы он построил себе новый каземат, – тихо прошипела она.

– Спасибо, ваше высокопреподобие, у меня достаточно, – равнодушно ответил инквизитор Тамасин, прекрасно расслышав задавленное шипение с противоположного края стола. Он неспешно намазывал серебряным ножом на похгутский хлебец паштет из языков. – В день покровителя всех паломников, думается мне, можно потратить небольшую сумму, чтобы угостить завтраком столь преданную дочь веры и нашей Матери Церкви.

На последовавшую за тем четверть часа за столом воцарилось молчание, прерываемое лишь звяканьем столовых приборов о фарфоровую посуду. Но вот Папа, утолив первый голод, принялся оглядывать зал.

– Я смотрю, у приглашенного нами…- обратил он внимание на сидящих возле стены. – Епископ Констанс из ордена Варфоломея Карающего, если я не ошибаюсь?!

– Ни в коей мере, Ваше Святейшество, – подтвердил тот, деликатно склонив голову.

– Я смотрю у вас какой-то сверток в руках?

– Да, Ваше Святейшество, это подарок сей светлый день Бенедикта.

– Вот как? Интересно. Сын мой, подойдите-ка сюда. Кто-нибудь поставьте стул и приборы для епископа. Насколько я помню, вы не просто епископ, а primus fidem merens?

– И это истинно, Ваше Святейшество, – согласился Констанс, подходя к Папе и еще раз кланяясь.

– Вот сюда, – указал Геласий на место рядом с собой брату, который принес стул. – Мне любопытно, что у вас?

К епископу подошел личный прислужник Папы принял у того завернутый фолиант и поднес к Его Святейшеству.

– Посмотрим… – Геласий лично принялся разворачивать шелковый плат, добираясь до содержимого. – Великолепно!

– Ключ, Ваше Святейшество, – епископ протянул главе Единой Церкви футляр, внутри которого на бархатной подкладке лежал маленький ключик. Тот слегка шевельнул рукой, брат-прислужник опустил фолиант на подставленный стул, и, забрав из рук его преосвященства коробочку, открыл ее. Потом достал серебряный ключ и раскрыл книгу на первой странице.

– Что ж символично! – произнес Папа, прочтя название. – Где вы ее нашли? Эти жизнеописания считались давно утерянными.

– Папа Филипп VII подарил эту книгу маршалу Бонифацию, после чего она долгое время хранилась у рода Кроке. Зная, что вы ищите подобные вещи, я поспешил выкупить ее у младшего сына барона, – пояснил Констанс, стоя рядом с братом-прислужником.

– Это замечательно, что есть столь верные сыны у Церкви. Прошу, сын мой, – книгу унесли, и Констанс аккуратно опустился на подставленный стул.

– Благодарю вас, Ваше Святейшество, – он положил на тарелку немного паровой луфари и приступил к еде.

Все! Можно сказать – взлет сделан стремительный, теперь самое главное – не упасть.

– Скажите, епископ, – обратился к нему главный госпитальер Ортфрид, подаваясь вперед, чтобы ему было лучше видно из-за сидящего рядом кардинала Тамасина. – А что бы вы сказали ее благочестию Саскии на замечание об излишней трате средств?

Казалось, что все сидящие за столом затаили дыхание. Вот оно, началось! Главный госпитальер Ортфрид, как прожженный интриган первым решил прощупать вновь-прибывшего. Естественно он был наслышан о хитром варфоломейском Лисе, и хотя не сталкивался с ним нос к носу, но краем уха уловил слухи об его коварности.

– В какой-то мере я разделяю осуждение ее высокопреподобия о напрасном расходе денег на столь пышный завтрак, – осторожно начал Констанс. – Хотя стол и выше всех похвал. Но я бы израсходовал эти суммы на другие цели.

– Вот как? – улыбнулся командор, предвкушая возможную атаку инквизитора на дерзновенного.

– Именно так, – подтвердил епископ. – У меня бы были немного другие способы потратить эти деньги.

– И куда бы вы их потратили? – холодно поинтересовался кардинал Тамасин, повернув голову к сидящему рядом епископу.

– Я ценю старинные книги и рукописи, кои стремлюсь собирать и возвращать в ведения Церкви и ордена в частности.

– Это похвально, сын мой, – благодушно заметил Его Святейшество, откидываясь в кресле.

Констанс, зная заранее о слабости Папы, с легкостью выкрутился из пробной ловушки, которую ему устроил главный госпитальер. Теперь после одобрения его занятий Геласием, никто из присутствующих кроме Саскии не посмеет высказать своего неудовольствия. Сестра Его Святейшества промолчала, не обращая внимания на подковерную возню Ортфрида.

Завтрак шел своим чередом, после основных блюд подали, сладкое и разнообразные вина. На протяжении всей трапезы сидящие за столом, исключая Папу и его сестру, постоянно устраивали епископу словесные ловушки, наносили слабо завуалированные выпады, всячески старались вывести из равновесия, дабы тот очернил себя перед Святым Престолом. Но его преосвященство был весьма опытным бойцом, отточившим мастерство за многие десятилетия. Он с легкостью выворачивался из клещей, в которые его стремились загнать главный госпитальер Ортфрид и подключившийся к нему Инквизитор Тамасин, отвечал на каверзные вопросы главного бейлифа Цемпа. И с непринужденной, отработанной годами грацией сам умудрялся раз за разом усаживать сотрапезников в подготовленную ими же яму. По окончании застолья Констансу был сделан роскошный подарок, которого он не ожидал, но тайно на него надеялся – Папа Геласий IX пригласил его преосвященство на молебен в Главный Собор, который должен был состояться в это воскресенье.


Известие о созыве внеочередного конвента для многих грянуло как гром среди ясного неба. Командор ордена Варфоломея Карающего главный маршал его высокопреосвященство Сикст срочно вызвал епископа к себе в бергфрид. Когда Констанс вошел к командору, тот расхаживал по кабинету из угла в угол, нервно перебирая четки в руках.

– Вы знаете, по какому поводу собирают внеочередной конвент?! – опустив положенное приветствие, маршал сразу перешел к делу.

– Нет, ваше высокопреосвященство, ни в малейшей степени, – заверил его Констанс понимая, что это звучит довольно неискренне. Последние дни в ордене Святого Иеронима то и дело вспыхивали ссоры и скандалы, которые не удавалось удержать в стенах их резиденции. Наиболее активным участником, как слышал его преосвященство, был епископ-суффраган Герран.

– Предстоит смещение адмирала Форсина, и заменой его зеленым сопляком! – с негодованием рычал командор Сикст.

– Но это же замечательно, – наигранно произнес епископ. – Вам это только на руку. На возможную войну отправится молодой полководец, который будет стремиться покрыть себя в боях неувядаемой славой.

– Брехня! – рявкнул маршал. – Не стройте из себя идиота, Констанс! Я прекрасно знаю, что вы не настолько глупы, как пытаетесь казаться! Эти кретины в понедельник на конвенте собираются снять с адмирала все полномочия и не более того! И вы как никто другой об этом знаете! Эти безмозглые дураки еще пол года будут рядить между собой, кого поставить на его место! А пока во главе ордена будет стоять слюнявый безвольный тупица Козимо! На войну поеду я! Я-а! – кричал на епископа Сикст, стуча себя кулаком в грудь. – И не делайте такие невинные глаза, будто не знаете, что она будет! Учтите, епископ, если я отправлюсь в Приолонь, то вы поедете со мной! И вас ничто не спасет от этого! Ни заступничество змеищи Саскии, ни даже самого Папы!

Сикст абсолютно не доверял своему первому 'доверенному' лицу, зная о стремлении того занять место главы ордена. Однако старался держать его поблизости, соблюдая поговорку о необходимости не выпускать врага из виду. Известия о готовящейся войне, сообщенные настоятельницей женского боевого ордена, оказались для командора весьма неожиданными и представляли собой немалые проблемы, настолько немалые, что тот пока не рискнул озвучить письмо на конвенте. Маршал прекрасно понимал, что епископ, зная об этом, постарается извлечь из ситуации наибольшую выгоду, но при данных обстоятельствах ничего не мог с этим поделать.

– Ваше высокопреосвященство, – осторожно начал Констанс, едва командор собрался перевести дух. – Я всегда был верным сыном Церкви, и со смирением понесу любое бремя, выпавшее на долю нашего ордена…

– Прежде всего, вы верны самому себе! – перебил его Сикст. – Думаете, я не знаю, что вы спите и видите, как бы занять мое место! Нынче вы вертитесь вокруг Святого Престола, как будто там медом намазано, если не чем другим! Единственный раз предупреждаю, Констанс, если я доподлинно узнаю, что это вы причастны к смещению адмирала Форсина, то вас не спасет даже заступничество Самого! – он указал пальцем в потолок. – Можете быть свободны, епископ!

Его преосвященство ничего не ответил на обличительную речь командора, слегка поклонился и вышел из кабинета, где ему только что был устроен 'начальственный разнос'. Естественно, он знал – все его заигрывания со Святым Престолом рано или поздно будут замечены, но не ожидал, что маршал в столь резкой форме выскажет свое возмущение по этому поводу. На памяти епископа, Сикст ни разу не позволял себе в столь явно демонстрировать обуревавшие его эмоции. В замечании о причастности Констанса к смещению адмирала Форсина, маршал ясно дал понять, что и в этом усматривает руку епископа. Но его преосвященству просто необходимо было усугубить условия для командора ордена. Ведь устранив с арены сражений адмирала, тем самым он увеличил неразбериху, которая должна будет возникнуть после объявления войны. Хоть сложив все эти факты вместе, Сикст может в приказном порядке отправить епископа в Приолонь, но бурное переизбрание адмирала, отсутствие второго главного маршала, и наличие поддержки со стороны Святого Престола, сильно повышают шансы Констанса остаться в ауберге.

Епископ являлся хорошим политиком и опытным интриганом, но совсем не был силен в искусстве обороны городов и крепостей. Своим уделом он считал сложнейшие многоходовые партии с рокировкой фигур, с множеством обманных ходов, над которыми можно было подумать хотя бы пару часов. Констанс совсем не разбирался когда следует начинать стремительные атаки по фронтам, а когда устраивать прорывы на флангах.

При отправке его на войну в любом качестве – хоть епископом, хоть командором, сложнейшая интрига, которую он выстраивал многие и многие месяцы, может полететь в тартары. Если рассматривать первый вариант: то есть отправляться туда как помощник Сикста – ему шагу не дадут сделать без уведомления маршала, при этом существует реальная угроза потерять все договоренности, достигнутые на данный момент в управлении при Святом Престоле. При рассмотрении второго варианта получается еще хуже – должность главного маршала будет смертельна для его церковной карьеры, ведь как полководец Констанс из себя ничего не представляет, а значит, подняться после позорного поражения будет невозможно. Впрочем, после столь 'доверительной' беседы, произошедшей в кабинете командора, епископ, наконец-то принял решение – нужно всеми силами постараться занять пост dominus vocis, а проще говоря – стать голосом самого Папы.

После того как станет известно о начале военных действий, свободное княжество Приолонь перестанет существовать на карте, став одной из провинций Лукерма. Горячий и темпераментный кардинал Джованне насовсем рассорится с Папой Геласием IX из-за вожделенных земель, а Констанс постарается ему в этом сильно помочь. Потом, ему предстоит устранить еще пару-тройку препятствий, и дорога к долгожданному возвышению будет свободна.


Последующие три дня маршал и епископ старательно делали вид, что разговора на повышенных тонах между ними не было. Но после столь 'задушевной' беседы каждый из них принял меры относительно другого. Маршал, сорвавший свою злость на Констансе, тщательнейшим образом принялся контролировать его действия, не позволяя никакой самостоятельности. Епископ и раньше весьма осторожно планировавший встречи со священнослужителями из окружения Святого Престола, чтобы не вызвать излишние подозрения у командора Сикста, теперь вынужден был еще тщательнее их скрывать. А общение со своими информаторами и вовсе поддерживать через брата Боклерка.

Вечером в кабинете епископ Констанс вместе с секретарем разбирали скопившиеся бумаги, попутно Боклерк докладывал о собранных сведениях и событиях произошедших в последние дни.

– Ваше преосвященство, сегодня днем, когда вы были в Главном Соборе, принесли записку от ее благочестия Саскии. Я имел смелость ее прочесть из-за необходимости дать немедленный ответ, – осторожно начал докладывать Боклерк, даже через столько лет помня об участи постигшей предыдущего секретаря.

– Все в порядке, ты в курсе основных моих дел, и ничего страшного не произошло, – заверил его епископ. – Ее благочестие лучше не заставлять ждать. Что она хотела?

– Ее благочестие Саския…

– Боклерк, нас здесь никто не слышит, и ничего страшного не произойдет, если ты опустишь полное титулование сестры Геласия. – махнул Констанс.

– Она просила о встрече с вами, завтра перед конвентом. Вы должны были подтвердить, что сможете прийти к ней. От вашего лица я выразил согласие.

– Все правильно, – кивнул тот. – Где состоится встреча?

– В дальней оранжерее, после заутрени. Время назначал не я, – сразу же предупредил секретарь.

– Естественно не ты! – фыркнул епископ. – Ты никогда не пожертвуешь моим удобством. За что ты мне нравишься Боклерк, так это за твою предусмотрительность во всех мелочах. Однако за последнее время ты не справился с одним заданием – не раздобыл сведения, о которых я просил тебя. Прошло уже семнадцать дней, а доклада я так и не услышал.

– Осмелюсь признаться, ваше преосвященство, человек на которого мне пришлось собирать информацию, не так прост, как кажется, – тяжело вздохнул секретарь. – Вроде бы все на поверхности, и грехов за ним воз и маленькая тележка, но действительно стоящее найти невозможно! Всем общедоступна информация о его болезни, и каким образом он ее получил, но дальше начинается темная история.

– Все равно рассказывай, что накопал, – приказал Констанс. – Но сначала, сходи и распорядись, чтобы через пол часа принесли ужин. Пусть подадут чего-нибудь не пряного и легкого, а то сегодняшний обед у старшего прокуратора был чересчур тяжел для живота. Что у него за манера такая – кормить похгутской кухней?! Там все острое, словно трезубец искусителя.

– Как скажите, – секретарь поклонился и вышел из комнаты.

Пока тот отсутствовал, епископ успел закончить читать последние донесения и пересел из-за стола в кресло, что стояло подле камина. Рядом с ним стоял изящный столик с напитками. Устроившись поудобнее, он принялся ждать обещанного доклада.

Боклерк вернулся буквально через четверть часа, и аккуратно опустившись на край стула, стоящего недалеко от кресла, в котором сидел его преосвященство, начал.

– Епископ ордена дилуритов Сисварий – человек очень скрытный, и найти концы, как и откуда приходят средства, вливаемые в казну Престола, мне так и не удалось. И хоть я поднял на ноги осведомителей в казначейском управлении, мне ничего не смогли сообщить. Всем известно, за что он платит Папе, и даже если тщательно покопаться, можно найти точные суммы, но вот где он их берет – это сплошная тайна. Правда мне кое-что удалось нарыть: есть какие-то секреты, связывающие между собой Сисвария и кардинала Джованне. Наши люди их видели несколько раз вместе, в весьма укромных уголках. Они постоянно о чем-то спорили, кардинал всегда был разгневан, но, тем не менее, соглашался с епископом. При расставании Сисварий неизменно выглядел довольным, а Джованне злым или прибывающем в бешенстве. Но если они пересекались где-нибудь на людях, то всегда учтиво раскланивались друг с другом.

– М-да… Не густо, – выдохнул епископ. – То, что Джованне постоянно взбешен, будто его укусили за такое место, название которого и произнести неприлично, никого уже не удивляет. А вот то, что он соглашается с Сисварием… – Констанс поднял вверх указательный палец, привлекая внимание к этому известию. – Оч-чень интересно! Плохо только, что не удается найти источники его финансирования. Но хоть в каком направлении искать – ты выяснил?

– Тоже не удалось… – покаянно сообщил секретарь.

– Очень плохо! Ясно одно – пока Сисварий платит деньги в казну Престола, Джованне ни за что не отступиться от Папы, – начал рассуждать Констанс.

– Ваше преосвященство, позвольте уточнить, – удивленно поднял брови Боклерк. – Почему вы считаете, что кардинал ни за что не отступится от Его Святейшества, именно пока епископ Сисварий платит деньги?

– Джованне не отступится от Папы, до тех пор, пока идут большие финансовые вливания, и не важно кто их делает, – пояснил Констанс. Он достал письмо из папки лежащей на столике, и подал секретарю, тот поспешно поднялся и взял протянутый лист. – А почему он такого не сделает, написано вот в этом донесении, – Боклерк быстро пробежал по нему глазами, и выжидательно посмотрел на епископа. – Здесь отчет о тратах кардинала за истекший год. Двенадцать цифр – двенадцать месяцев. И заметь, столбец 'доход' намного меньше, чем 'расход', намного меньше. Отсюда следуют два вопроса. Первый – почему такая большая разница между доходом и расходом, и второй – почему столь мизерный доход?

– У меня появился еще один, Ваше Преосвященство, – обратился Боклерк к епископу, стоя рядом. – Куда тратит настолько большие деньги кардинал Джованне?

– В этом то, как раз, ничего неизвестного нет, – саркастически улыбнулся Констанс, посмотрев на секретаря снизу вверх. – Кардинал всегда любил жить на широкую ногу. Да и подарки купленные благочестивой Саскии стоят, ой как, дорого. Сестра Геласия страшно невзлюбила кардинала в последнее время, и он всеми силами пытается купить ее расположение. Как любой житель Салмины, он считает, что женщину могут интересовать только побрякушки и красивые наряды! Самовлюбленный идиот! Во-первых: благочестивую не возможно купить таким способом, несмотря на ее принадлежность к слабому полу. А во-вторых – стоило б ей только захотеть, все богатства мира были бы у ее ног. Как ни крути, но она родная сестра главы Святого Престола. Неплохо бы узнать, за что она его невзлюбила. Но Бог с ней! Согласно другому донесению у нас имеется ответ на второй вопрос, – Констанс вытащил новый лист из папки и протянул его Боклерку. – Все личные имения кардинала пришли в полный упадок и не приносят и сотой доли своего дохода. Он полностью обескровил земли постоянным оттоком средств. Дурак! Надо ведь не только брать, но еще и вкладывать! Сейчас Джованне беден, как церковная крыса! – епископ рассмеялся своей шутке. – Воистину, и крыса, и церковная, и бедная!

Брат позволил себе осторожную улыбку.

– Боклерк, – отсмеявшись, Констанс продолжил. – Приценись, через третьи лица, за какую сумму кардинал готов продать свои владения. Насколько я знаю, сейчас ему очень нужны деньги. Можно провернуть неплохое дело, убивая сразу двух зайцев. И приличное вложение средств сделаем, с последующей немалой прибылью, и в дальнейшем отрежем его от еще одного источника финансирования.

Епископ до того загорелся этой идеей, что даже подался вперед, словно прибывал в нетерпении, и принялся неосознанным движением потирать руки, как перед подсчетом прибыли.

– Хорошо, ваше преосвященство, – кивнул секретарь. – Предстоятель ордена торкунитов, ваш большой должник, и он на протяжении пары лет стремиться каким-нибудь образом, отблагодарить вас. Предоставить ему эту возможность?

– Это преподобный Игнатий?

– Да.

– Ну что ж, он мне действительно задолжал. И к тому же он не из болтливых. Подойдет! – согласился Констанс. – А теперь перейдем к первому вопросу – почему доход намного ниже, чем расход.

– Это же понятно, – удивился секретарь. – Дохода у него нет, а подарки, что он покупает, стоят дорого. Вот и разница.

– А откуда у него эти деньги, на которые все покупается? В донесении не указано ни одного поступления.

Секретарь бегло просмотрел лист, который держал в руках.

– Но это же укрупненный вариант, – заметил он.

– А сделан, сей укрупненный вариант с личной расходной книги кардинала, куда он заносит все пришедшие поступления, вплоть до медного грошика! Но почему-то кроме этих! – со своеобразной значительностью произнес епископ, заостряя внимание Боклерка на данном моменте. Его щеки залил румянец, глаза горели как у гончей перед охотой. – А деньги, тем не менее, у него берутся, словно из воздуха?! Откуда?

– Я постараюсь узнать, ваше преосвященство, – пообещал секретарь.

– Не стоит, – отказался Констанс, слегка поостыв. – Здесь тоже все более или менее понятно. Не следует привлекать к себе излишнее внимание.

– Извините, что перебиваю, ваше преосвященство, – извинился Боклерк, словно вспомнив что-то и от этого резко переменившись в лице. – Но у нас есть одна маленькая неприятность, о которой вы только что мне напомнили.

– Вот как?! – удивился Констанс.

– Вами начали интересоваться, но очень осторожно. А вот кто? Пока неизвестно, – пояснил секретарь, отступая назад на пару шагов.

– А поподробней?! – попросил объяснения епископ, вставая с кресла. Он взял со столика небольшой кувшинчик, налил себе немного белой малвазии в изящный серебряный бокал и отпил.

Секретарь с заметным облегчением выдохнул, и начал объяснять:

– Подробностей немного. Кто-то аккуратно начал расспрашивать наших людей: братьев-прислужников и сопровождающих. До информаторов еще не добрались, но некоторые уже нервничают. Говорят, им кажется, что за ними кто-то ходит.

– А что за личности их расспрашивали? – Констанс стремительно развернулся, и пристально посмотрел на секретаря. – Описать могут?

– Уже опросили. К ним подходили всегда разные люди, от простолюдинов до клириков. Внешность не совпадает.

– Та-ак! Кому-то я дорожку перешел! Знать бы еще кому именно! – он отвернулся, поставил бокал на столик и подошел к окну.

Солнце садилось, окрашивая белые крепостные стены ауберга в золотисто-розовый цвет. В задумчивости епископ побарабанил пальцами по свинцовому оконному переплету. От подобных известий хорошее настроение в миг улетучилось.

А Боклерк терпеливо ждал.

– Плохо, конечно, – наконец произнес Констанс. – Но не неожиданно. Отправь послания во все поместья, если кто будет интересоваться хоть чуточку мной или моими средствами, пусть сразу же извещают. Предупреди братьев, чтобы с посторонними не болтали, и обязательно постарались захватить мне хоть одного любопытного. А уж там допытаем.

Он вернулся и снова сел в кресло, тщательно расправив складки сутаны на коленях. Секретарь сложил донесения, поданные ему епископом обратно в папку, и опустился на стул, на котором сидел прежде.

– Так теперь вернемся к нашим баранам, – как-то устало предложил его преосвященство, после недолгого молчания. – Деньги, скорее всего, у кардинала появляются от Сисвария, но почему-то тот не записывает их в расходную книгу.

– А может у него есть еще одна? – предложил Боклерк.

– Возможно, конечно, но тогда бы умнее было не только приход не записывать, но и расход. Ты знаешь, как это бывает. Но мой человек делавший списки служит непосредственно у кардинала, и чтобы он не нашел ее при тщательном обыске… Подобное маловероятно. Похоже, Джованне боязно разглашать источник средств, а вот траты он записывает туда по привычке. Наверное, как-то так, – рассудил епископ, и опять задумался. – Попробуем пойти другим путем! – определился он после пятиминутной паузы. – Здесь все дело в Сисварии. Собери все сведения о молодости этого резвого козла. Думается мне, что корень всех его денег скрыт там. Ты не помнишь, почему скандал с его болячкой не был сильно раздут?

– Сейчас посмотрю, ваше преосвященство, – сказал Боклерк, встал и направился к большому шкафу, стоящему у стены слева. Открыл дверцу, вынул какую-то книгу и тот отъехал в сторону, открывая потайную комнату. Секретарь зашел во внутрь, достал большой растрепанный, распухший от вложенных записок том, и положил его на епископский рабочий стол. – Вот, здесь собрана вся подшивка церковных дел за 487-ой год, – Констанс поднялся и пересел на кресло, что стояло у стола. – Из-за того, что епископ Сисварий прежде не попадал в сферу интересов вашего преосвященства, то четкой подборки на него нет. Скорее всего, здесь имеются разрозненные заметки.

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в кабинет зашел брат-прислужник с подносом, уставленным тарелками с несколькими блюдами и кувшином вина.

– Ужин его преосвященству, – негромко произнес он, ставя поднос с краю на рабочий стол. Это был невысокий, субтильного телосложения мужчина, в положенной рясе и скалипуре, откинутом на плечи, как носят все старшие братья ордена Святого Варфоломея.

Прислужник поклонился и собрался, было, выйти, как его окликнул Боклерк.

– А почему брат Эжен сам не подал ужин?

– Он немного занят, боится, что ростбиф из ягненка подгорит, и попросил подать меня, – смиренно объяснил тот, не поднимая на секретаря глаз.

– Постой! – Констанс оторвался от чтения записей и теперь внимательно рассматривал принесшего поднос. – Подойди-ка сюда.

Брат подошел к рабочему столу.

– Налей и выпей, – приказал епископ, указывая на кувшин с вином.

– Ваше преосвященство, я же не могу пить из вашего кубка, я недостоин…

– Пей!

Брат взял с подноса кубок, слегка дрогнувшей рукой налил в него вина из кувшина, и уже было поднес ко рту, как неожиданным резким движением выплеснул содержимое Констансу в лицо. Следом запустил кубок, метясь в голову, а после, сорвавшись с места, кинулся к двери. Секретарь быстро сориентировавшись, постарался загородить ему дорогу и с криком бросился на перерез. Прислужник вытащил откуда-то из складок рясы недлинный нож и, не глядя, отмахнулся от Боклерка. Тот с неожиданным проворством нырнул в сторону и вниз, все же стараясь при этом сбить беглеца своим телом с ног.

Констанс, несмотря на свою старческую слабость и медлительность, сумел увернуться от выплеснутой на него жидкости и метко брошенного кубка, попросту рухнув на пол вместе с креслом под защиту массивного стола. Как только прислужник рванул к двери, епископ шустро выбрался из-под тяжелого кресла, и, метнувшись к себе в спальню, захлопнул дверь.

Убегающий, не обращая никакого внимания на маневры епископа, перепрыгнул через падающего Боклерка, и выскочил вон. Впрочем, далеко уйти ему не удалось, уже на лестнице его встретили два брата-сопровождающих с обнаженными фальшионами. С трудом затормозив на скользкой лестнице, он вынужден был ринуться обратно в кабинет. Секретарь начавший подниматься с пола, оказался вновь сбитым, отчего придушенно охнул и осел сбоку у распахнутой двери. Однако при падении ему каким-то чудом удалось выбить нож из рук прислужника; тот улетел рыбкой в сторону. Следом за беглецом ворвались два дюжих брата-сопровождающих.

– Живым! – сдавленно выкрикнул Боклерк, стараясь отползти в угол, подальше от места возможной драки.

Братья не спеша, начали наступать на мужчину, слегка разойдясь в стороны, чтобы взять его в клещи. Тот в ужасе заметался перед большим столом, к которому пытались прижать его братья; вырваться не представлялось никакой возможности. Тогда он схватил с подноса чудом не упавший кувшин, сделал из него пару больших глотков, а оставшуюся жидкость выплеснул в лица наступающим. Братья проворно закрылись руками. Секунда, другая – ничего не происходило. Затем беглец как-то странно вздрогнул всем телом, схватился рукой за скалипур возле горла, словно пытаясь оттянуть, но почти сразу свалился на пол, дернулся пару раз и затих. Однако братья-сопровождающие не спешили подходить к нему, настороженно поглядывая на распростертое тело.

– Что стоите, дурни! – прохрипел Боклерк из угла. – Окно откройте! Все уже! Не встанет он!

Один из братьев подошел к окошку и распахнул настежь, другой постучал в дверь спальни епископа.

– Ваше преосвященство, – пробасил он, – Можно выходить! Безопасно!

Спустя полминуты дверь открылась, и епископ вышел из комнаты. На нем, прямо на сутану, была одета короткая до бедер безрукавная кольчуга (хоубергеон), с полами, запахнутыми одна на другую, из-за чего на груди образовывался двойной слой. В руке он сжимал кинжал.

Окинув комнату быстрым взглядом и слегка задержавшись на распростертом теле, Констанс немного нервно поинтересовался:

– Сам, или вы постарались?

– Сам, ваше преосвященство, – ответил один из братьев.

– Боклерк? – спросил епископ, выходя на середину кабинета.

В комнате царил приличный разгром: перевернутое при падении кресло и стул, сбитый рухнувшим на пол секретарем, валялись кверху ножками, собранный волнами ковер был залит вином и засыпан останками трапезы с упавшего подноса. Маленький столик тоже оказался опрокинутым, его хрупкая столешница не выдержала и разломилась пополам. Поверх всего этого лежали рассыпавшиеся по всей комнате листы из сброшенной со стола книги.

– Со мной все в порядке, ваше преосвященство, – прохрипел секретарь из своего угла, до сих пор так и не вставший на ноги, слишком крепко его приложил вернувшийся убийца.

Братья принялись осматривать тело прислужника. Епископ брезгливо обошел лежащий на полу труп по широкой дуге и направился к окошку вдохнуть свежего воздуха, от ядовитых испарений сильно разболелась голова. К тому же запах смешавшихся блюд и опрокинутого на пол вина вызывал дурноту. Наконец Боклерк поднялся и, ссутулившись, тоже проковылял к телу. Присев он осторожно, двумя пальцами повернул голову лежащего туда-сюда в надежде опознать, вдруг он уже видел его и узнает, кому же тот служил. Не удалось, в памяти ничего не всплывало.

Дюжие братья шустро стянули скалипур и распахнули рясу на его груди – никаких отметин указывающих на принадлежность к наемникам не было, только простой нательный крест.

– Ну, что там? – нетерпеливо спросил Констанс, не оборачиваясь.

– Пока ничего не ясно, ваше преосвященство, – ответил секретарь, и протянул руку одному из братьев. – Дай-ка сюда нож, и поднос тоже.

Тот протянул ему клинок со своего пояса, другой подал серебряный поднос, на котором убийца принес ужин. Боклерк обнажил руку покойника, задрав широкий рукав рясы, подложил по нее поднос и ловким движением полоснул по сгибу локтя, перерезая вены. На светлый металл нехотя полилась алая кровь.

– Что и требовалось доказать, – как бы для себя произнес секретарь, а затем уже громче обращаясь к епископу добавил: – Ваше преосвященство вас хотели отравить синильной кислотой. (Синильная кислота – цианистый калий, при отравлении цианидами организм перестает усваивать растворенный в крови кислород, отчего даже венозная кровь становится ярко алой.)

– То, что хотели отравить, я уже сам понял, – ворчливо выдавил из себя тот. – И то, что это была синильная, тоже много не дает… Круг желающих поквитаться со мной широк до невозможности!

На столь очевидное высказывание Боклерк отвечать не стал.

В дверь кабинета заглянул послушник Марк. Лицо его было белее мела, а сине-серые губы дрожали.

– Т-т-там… Т-т-там… – судорожно силился произнести он.

– Ну что там? – недовольно рявкнул епископ.

Но мальчик не отвечал, он большими глазами смотрел на распростертое на полу тело, вокруг которого копошились пара братьев и секретарь с окровавленным ножом в руках. Следом за парнишкой в дверях показался еще один брат-сопровождающий.

– Ваше преосвященство, – начал он спокойным и деловым тоном. – На кухне старшего брата Эжена и его прислужника зарезали. Лично осматривать будете?

– Боклерк?

– Буду, ваше преосвященство, – кивнул тот, вставая с колен и отряхивая сутану, оказавшуюся разрезанной в паре мест нападавшим. – Может хоть что-то разъясниться.

– Пошли, – Констанс отошел от окна и направился к двери. – Этого, если уже закончили, унесите куда-нибудь, и избавьтесь по-тихому, чтобы никто не знал. А после, прикажите навести порядок. И смотрите, чтобы за эти стены ни одного слова не просочилось!

Секретарь вышел из кабинета первым, сдвинув с дороги так и не пришедшего в себя Марка, за ним епископ, отвесивший мальчику подзатыльник.

– Живо к себе! И чтобы до завтрашнего утра не появлялся! – послушник словно бы очнулся, оторвав взгляд от трупа, судорожно сглотнул и дернул что есть силы по коридору к узкой лесенке, которая вела на третий этаж, где ему выделили маленькую каморку.

Возглавляемые братом они спустились на первый этаж, прошли по неширокому коридору и попали в жаркую кухню. Противоположную от двери стену почти полностью занимал очаг, на огне которого уже обуглилась тушка небольшого поросенка, отчего по кухне плыл горелый запах, перебивая все остальные. На большом столе, стоящим поперек помещения, лежал молоденький парнишка лет пятнадцати с неестественно вывернутой головой. На лавке стоявшей перед столом ничком лежало второе тело – брат Эжен. Из-под него натекла приличная кровяная лужа. Брат-сопровождающий, нимало не смутившись, прошел до очага, снял вместе с вертелом сгоревшего поросенка и отставил его в сторону. Боклерк, стараясь не испачкать обувь, вошел следом. Епископ застыл на пороге, брезгливо прикрывая нос вышитым платком. Секретарь подозвал брата-сопровождающего, и они вдвоем перевернули тело Эжена. Вся ряса и скалипур были пропитаны кровью. Боклерк осторожно, стараясь не замараться, оттянул ткань и обнажил неширокую рану слева у основания шеи, ставшую причиной почти мгновенной смерти.

– Удар профессиональный, – заметил он, обращаясь к епископу, и продолжил осмотр. – Бил через одежды, так чтобы не обрызгало, мальчику же попросту, как куренку, свернули шею. Однако во всем случившемся я не вижу хорошо подготовленного покушения, – сделал он вывод из всего увиденного. – Похоже, кто-то в сильной спешке отправил к вам наемника, не знакомого с внутренними порядками ордена. Наверное тот, кто подослал убийцу, сильно торопился или хотел все решить с наскока.

Находясь на службе у епископа, Боклерк выучился распознавать множество ядов и симптомы отравления ими, разбираться в манерах и методах работы наемных убийц, усвоил несколько способов и приемов защиты от них. Обучился многим вещам, о которых большинство церковников следующих заповедям Господа и не знало.

– Упокой, Господи, душу раба твоего… – выдохнул Констанс, осеняя себя знамением, и распорядился. – Окажите брату Эжену и его помощнику полагающиеся соборования. Боклерк, проследишь. При похоронах посторонним сообщите, что умерли они от естественных причин, да простит меня Господь за эту ложь! Не нужно, чтоб об этом все языком трепали.

С этими словами он развернулся и ушел к себе.

– Ишь, стервец, орудовал мастерски! – замелит брат-сопровождающий, как только епископ скрылся. – Кровищи словно на бойне натекло! А на самом убивце, поди, не пятнышка?

– Не пятнышка! – подтвердил секретарь, оттирая испачканные пальцы о кухонное полотенце.

– Ну, надо ж!

– Вот что Тиас, – обратился Боклерк к брату-сопровождающему. – Ты же в своей тройки за ведущего?

– Ну!

– Сейчас ваша очередь дежурить? – тот опять кивнул. – Тогда поднимай другую, пусть прочешут все помещения с верху донизу, мало ли что. Необходимо усилить охрану апартаментов нашей епархии, но так чтобы другие не пронюхали. Старшим назначаю тебя, если кто-то будет роптать, направляй ко мне, я лично поговорю с недовольными! Предупреди всех боевых братьев, прислужников и помощников, нечего им прохлаждаться! Переводи на осадное положение, за пределы помещений ходить только по двое, всем вооружиться, но скрытно. Когда приславший убийцу поймет, что затея с отравлением провалилась, то следом могут попытаться убрать его преосвященство при помощи чего-нибудь колюще-режущего. Так, что еще… – секретарь невольно копировал манеру речи и интонации епископа. – Завтра его преосвященство должен будет сразу после заутреней быть в Паласте, сопровождающими будете шестеро разом! Не приведи Господь, что случится с епископом, сам знаешь, где всем скопом оказаться можем! – он указал пальцем вниз, намекая на подвалы Ответственных.

Глава 8.

Оранжереи в Sanctus Urbs давно славились своим разнообразием сортов растущих в них растений и деревьев. К папскому столу круглый год подавались то северная лесная ягода, то прихотливая южная алыча или персики, заботливо выращенные трудолюбивыми монахами. А залы и комнаты в зависимости от сезона украшались ароматными нарциссами, разноцветными нежными ирисами, капризными розами или пламенеющими георгинами.

Утро еще разгоралось розовой ленточкой на востоке, когда его преосвященство епископ Констанс прибыл на назначенную встречу. Он явился, предприняв всевозможные меры предосторожности: с усиленной охраной, одев под сутану свой хоубергеон. Брат Боклерк сопровождавший епископа снарядился не худшим образом, захватив с собой спрятанный в одежде длинный боевой нож.

В оранжерее, что предпочла для укромной беседы ее благочестие Саския, выращивали гладиолусы, и куда ни кинь взгляд, повсюду пестрели длинные колосья цветов, к этому времени в природе уже отцветших, и с тщательной искусностью задержанных в росте здесь, в саду Его Святейшества. Ее благочестие пришла на встречу как всегда облаченная в черное с ног до головы. Монотонность ее одеяний нарушал лишь небольшой серебряный крест на длинной цепочке увитый терниями и розами – символами трудностей и радостей духовной жизни. Саския была женщиной невысокого роста, слегка сутулящейся, с цепким взглядом агатовых глаз. Как большинство халисиек в молодости она блистала красотой, но быстро увяла и теперь походила на сморщенный урюк с немного торчащим вперед носом. К тому же чертами лица она совершенно не походила на своего брата.

– Рад приветствовать вас, ваше высокопреподобие в столь чудесный, уже освященный первой молитвой, утренний час, – куртуазно начал Констанс, слегка поклонившись.

– Вы всегда слыли искусным собеседником, умеющим поддержать разговор любой сложности, – кивнула она в ответ. Голос у Саскии оказался весьма глубокий, ласкающий слух бархатными обертонами. – Но полно упражняться в словоблудии епископ. Пусть ваш сопровождающий выйдет, ничего интересного для него здесь нет.

Констанс махнул рукой секретарю, подтверждая распоряжение благочестивой. Боклерк поклонился и произнеся: 'Я буду у входа, ваше преосвященство. Ваше высокопреподобие…' – вышел из влажной оранжереи.

– Какой преданный и воспитанный мальчик! – фыркнула Саския, пряча руки в рукава черной хламиды. – Говорят, все ваши люди вам преданны?!

– Не жалуюсь, ваше высокопреподобие.

– Теперь мы здесь одни, так что я даю вам разрешение называть меня благочестивой, – милостиво кивнула она и, повернувшись, пошла по дорожке между цветами. Торопливые и мелкие движения ее ног едва угадывались под бесформенным одеянием. Епископ последовал за ней. – Меня, знаете ли, утомляют все эти расшаркивания лизоблюдов и подхалимов, стремящихся выдоить как можно больше денег из папской казны. Святой Престол – это вершина Единой Церкви, а не кормушка для свиней! Давайте присядем вон на ту скамью, еще успеем набегаться за весь день.

Ее благочестие направилась к мраморной скамейке установленной в живописных зарослях цветов, где высокие колосья цветоносов достигали ярдовой длины.

– И что вы думаете о моих рассуждениях, о предназначении Святого Престола? – спросила она, повернувшись лицом к Констансу, когда тот опустился на другой край скамьи.

– Благочестивая что вы хотите от меня? Чтобы я подтвердил: является или не является Святой Престол свиным корытом? – смело произнес епископ. Если в подобной манере с ним заговорила сестра Геласия, то и ему в данный момент не стоит опасаться подобных фраз.

Саския отличалась иногда излишне шокирующей прямотой и могла говорить провокационные вещи, которые не решался произнести ни один из священнослужителей. Статус родной сестры главы Единой Церкви многое ей позволял. Однако ее резкость в суждениях не раз приносила свои положительные плоды для брата. Но вот если благочестивая начинала разговаривать с кем-нибудь с нарочитой мягкостью и любезностью, то это служило явным сигналом для собеседника – жди беды. Гадюка тоже негромко шипит перед броском.

– Так вы подтвердите или опровергните? – продолжала настаивать она.

– Для начала давайте определимся – кто свиньи?

Благочестивая высвободила руки из складок одеяния и зааплодировала. Хлопки недалеко разнеслись во влажном воздухе сада.

– Perfecte euge! (Великолепно! – превосходная степень) Достойно Лиса!

– Каков вопрос, таков ответ, – сухо заметил Констанс. Он не любил, когда при нем упоминали это глупое прозвище, прицепившееся, когда его шевелюра не была снежно белой, а отдавала на солнце золотом и рыжиной.

– Ну что ж! Давайте назначим свиней сами, – предложила Саския после небольшого раздумья. – Ваши пожелания?

– Боюсь, благочестивая, мои свиньи могут отличаться от ваших, – выкрутился епископ. Называть мешавших ему людей он пока не решался, но подозревал, что пара позиций в их списках все же совпадут.

– Вот как? А я надеялась, что ваши звери и мои одного имени и породы! Ох уж мне эти опасения в закулисных интригах и подковерных дрязгах! Епископ, я знаю кое-что про вас, а вы знаете кое-что про меня, так что давайте не будем играть словами, – похоже благочестивая начала раздражаться и терять терпение. Как все халисийцы она была горяча нравом. – Даю вам последний шанс, не разочаруйте меня!

Констанс был вынужден сдаться. Когда тебя просит, а если быть точным и назвать все своими именами, приказывает родная сестра главы Престола – не подчиниться будет полным идиотизмом, тем более что он действительно 'кое-что' знает.

– В моем хлеву имеются два поросенка, Благочестивая, одного из них зовут Джованне, а второго возможно Сисварий…

– Какие знакомые имена! Это даже не поросята, а целые хряки! А вот третьего поросеночка по имени Сикст в вашем хлеву не значится? – Саския поддержала шуточную манеру епископа, но продолжала выпытывать всю требующуюся ей информацию.

Констанс на пару мгновений задумался, как бы получше ответить.

– Боюсь, благочестивая, я недавно вывел его из хлева и переопределил в другое место, – верно или неверно ответил? Женщина продолжала пытливо вглядываться в его лицо. Прошли несколько томительных минут, показавшиеся вечностью, прежде чем она изрекла:

– Это мудрое решение, епископ! Очень мудрое! Не дело держать в хлеву единственную боевую лошадь, которая может вывезти нас из беды.

Констанс в момент покрылся холодным потом: 'Неужели она знает о надвигающейся войне?! Откуда?! Мать настоятельница отписала и ей?!', – но благочестивая после легкой паузы продолжила.

– Вижу по вашему слегка изменившемуся лицу, и вы в курсе основной ситуации. Но я одобряю ваше молчание. Да и десять-двадцать дней большой погоды не сделают. Перед посадкой нового урожая крестьяне всегда выжигают старую солому оставшуюся на полях. А теперь давайте поговорим без вихляний, мы же с вами не маркитантская лодка. Я знаю, что сведения, просочившиеся об адмирале Форсине – это ваших рук дело. Правильные действия. У руля всего флота не может стоять больной калека, который к тому же является напыщенным дуралеем. Тем более к весне успеют избрать нового. Там много умных и талантливых мальчиков, кто-нибудь да подойдет. Но вот ваших действий относительно командора ордена я принять не могу. Сикст нам нужен, как верная скаковая лошадь, которая приведет всех к победе.

– Ваше благочестие, смею заметить, я не предпринимаю ни каких действий относительно командора, только лишь в его пользу, – аккуратно возразил Констанс, мысленно возблагодарив Бога за своевременную беседу с клириком из ордена Святого Георга.

– Это радует, – кивнула женщина. – Теперь вернемся к сегодняшнему заседанию конвента. Вы должны проголосовать за снятие адмирала Форсина с его должности.

– Увы, ваше высокопреподобие, я не могу пойти против воли своего командора, – притворно выдохнул епископ.

– Жаль, очень жаль. Вы знаете, как опытный наездник иногда приучает норовистую лошадь к повиновению кнутом? Здесь как раз такой случай.

– Благочестивая, я очень ценю вашу аллегорию, но пойти против решения командора – это значит, открыто объявить ему войну. Максимум что я могу сделать – воздержаться. Решение все равно будет принято не в пользу нынешнего адмирала. Мой голос не будет решающим.

– А как остальные ваши доверенные? Как проголосуют они?

– Противоположно моему решению.

– Так вы в меньшинстве?

– Увы, увы… Высокий рост и наличие громких побед считается в боевом ордене большей благодетелью, нежели чем светлый ум и ясность взгляда.

– Ладно, придется довольствоваться малым, – вздохнула Саския. Поджав губы, она немного помолчала и продолжила: – А теперь обсудим ваш хлев. Свинки Джованне и Сисварий в последнее время меня весьма раздражают. Первый своей неуемной жадностью, которая может спорить лишь с его глупостью. А второй – лишь одним фактом своего существования! Я не потерплю, чтобы подобные люди имели хоть какое-нибудь отношение к Единой Церкви! – теперь женщина почти кричала, распалившись от темы разговора.

– Здесь я с вами заодно, благочестивая, – поддержал Констанс, видя в какое негодование приводят ее рассуждения о них, и делая себе легкую пометку об этом в уме.

– Значит, в вас я не ошиблась и верно разгадала ваши маневры, – Саския тут же успокоилась и продолжила прежним тоном. – Так что даю вам полную свободу выбора методов борьбы с этими НЕ людьми. И я на многое закрою глаза, заодно и прикрою их Слушающим, дабы они вам активно не досаждали. Насколько знаю – и у того, и у другого, есть прикормленные люди в этом ордене. Но смотрите епископ, времени у вас до весны, а там сами знаете, что начнется. Я бы предпочла видеть возле Престола верных, преданных и умных людей, а не скопище безмозглых идиотов. К тому же если удастся сместить Джованне – место будет свободным. Вы меня понимаете?

– Превосходно, ваше благочестие, – заверил ее Констанс.

– Вот и отлично! Я помогаю вам, а вы помогаете мне. Церковь перед лицом грядущих бед должна быть сильна, как никогда! Кстати, в некоторых вещах вы можете ссылаться на меня, но постарайтесь этим пользоваться только в случае крайней необходимости и не злоупотреблять понапрасну, – резко оборвав разговор, Саския поднялась со скамьи, расправила бесформенную хламиду и подошла поближе к участку, засаженному красными гладиолусами. – Посмотрите, разве они не прекрасны? Кровь, что течет у нас в жилах, и та не может быть краснее, чем эти цветы. Полюбуйтесь ими еще некоторое время епископ, – выдав неожиданное пространное замечание, она развернулась и быстрым шагом покинула оранжерею.

Констанс же остался сидеть и размышлять о нежданно свалившейся на него удаче. Заполучить в союзники родную сестру Папы счастье, о котором можно только мечтать, но это же и большое горе. Обращаться с ней придется как с красивейшей, но оч-чень ядовитой змеей.

При воспоминании о том, как Саския непрозрачно намекнула, что ей все известно о надвигающейся войне, его снова прошиб холодный пот. Подобного поворота событий он не ожидал. Этим знанием благочестивая держала его на крючке, сорваться с которого было практически невозможно. И чтобы в дальнейшем иметь влияние на свою судьбу, а не быть игрушкой в чужих руках, зависящей от любой прихоти, ему просто жизненно необходимо стать голосом Папы.


Внеочередное собрание конвента прошло в точности, как и предполагал Констанс. Когда больной адмирал Форсин не смог присутствовать на совете, его большинством голосов заочно сняли с занимаемой должности. За свое долгое правление глава ордена Святого Иеронима нажил себе множество врагов, и его смещение было обусловлено скорее не политическими, а в большинстве своем личными мотивами заседающих. Командор ордена Святого Варфоломея Карающего главный маршал Сикст был недоволен позицией, которую занял епископ, но ничего с этим поделать не смог. И де-юре и де-факто первый достойный доверия был прав – калека не может стоять у руля, но от осознания этого, злость на его преосвященство не уменьшалась.

Выходя из зала заседания конвента, Констанс шел позади маршала, стараясь лишний раз с ним не пересекаться. Епископа сопровождал брат Боклерк. Впрочем, только стоило им выйти в соседнюю галерею, ведущую к главному выходу, как командор Сикст обернулся и обратился к епископу.

– Сын мой, раз вы все еще здесь, то чтоб не утруждать вас вызовом в мой кабинет, нам не мешало бы перемолвиться парой фраз.

– Раз вы настаиваете, ваше высокопреосвященство… – нехотя ответил епископ.

– Настаиваю. Я имею на это право, поскольку являюсь вашим командором! Потрудитесь следовать за мной! – безапелляционно заявил он и, развернувшись, направился через анфиладу залов.

Констанс скрипнул зубами и, сделав знак рукой секретарю – не отставать, двинулся за маршалом.

Они шли по залам дворца, который изнутри был не менее роскошен, чем снаружи. В его многочисленные узкие, но высокие окна лился свет, и, преломляясь в разноцветных стеклах, создавал причудливые узоры на каменном полу. Стены из зеленоватого мрамора то тут, то там были украшены мозаичными медальонами с изображенным на них белым флагом с золотыми крестом, посохом и митрой – символом главы Единой Церкви. Потом прошли по длинной открытой галерее, свод которой поддерживался ажурными арками. В каменных цветочных вазонах, что стояли у подножия аркадных колонн цвели гайлардии и карликовые хризантемы. Затем пересекли еще пару коридоров, и вышли на веранду, с которой можно было спуститься в замковый парк. Маршал Сикст сел на одну из скамеек, расположенных у невысоких перил, наконец-то соизволив обратить свое внимание на епископа. Ему, похоже, приносило удовольствие доводить Констанса до бешенства, игнорируя его. Впрочем, его преосвященство не собирался доставлять подобного наслаждения командору и показывать свои эмоции.

– И так, сын мой, я весьма недоволен вашими действиями на сегодняшнем заседании конвента, – без предисловий начал Сикст. – Вы как primus fidem merens обязаны поддерживать решения главы своего ордена, а вы что вытворяете? В последнее время мы совсем не понимаем друг друга. Поэтому я предлагаю вам оставить пост доверенного лица!

Вот так, без обиняков, маршал сразу взял быка за рога. Но на подобное заявление Констанс никак не прореагировал, разве только что слегка изогнул бровь, как бы спрашивая – а не ошибся ли он. Затем преспокойно уселся на скамью рядом с маршалом, с издевательской тщательностью расправив складки сутаны на коленях. И лишь спустя пару минут переспросил тихим, слегка шипящим голосом.

– А вы уверены? В подобном случае вы можете многое потерять.

– Не смейте мне угрожать! Я тверд в своем решении! – мгновенно взвился маршал.

– Ну что ж! – как-то ехидно улыбнулся епископ. – Требовать – это ваше право, но, увы, оно не осуществимо.

– Да как…

– Конвент будет не в восторге, когда узнает, что вы скрыли от него сведения о возможных военных действиях, – перебил своего командора Констанс. – Я как верный сын ордена, доложил вам об этом, а вы в свою очередь не озаботились поставить в известность конвент в течение почти что трех недель.

– Ты, п… Вы… Ты смеешь меня шантажировать? Меня? – маршала аж перекосило от злости. – Я туда все равно поеду! Днем раньше днем позже, не играет ни какой роли! Но прежде чем уехать, я отправлю тебя, паскуда, в самое дальнее захолустье, которое мне удастся отыскать!

Командор шипел и плевался ядом. Будь они у себя в ауберге, он бы уже орал во весь голос, но в людном месте приходилось сдерживаться.

– Правда? – издевка со стороны епископа была уже неприкрытой. – А как же наш непримиримый епископат? Вы плюнете на него и позволите ордену расколоться? Или вы мечтаете войти в историю как командор, разваливший самый могущественный орден из-за собственных амбиций?

– Никуда эта пузатая мелочь не денется!

– Да неужели? Я ведь могу поддержать их в случае моего смещения, совместно со всей своей епархией. Как вам такая перспектива?!

Лицо маршала налилось кровью, став почти багровым, и казалось, что его вот-вот хватит удар. Он часто дышал и беззвучно разевал рот. А Констанс продолжал тем временем его добивать, не брезгуя явным блефом. Когда горят пятки, средств для их тушения особо не выбирают.

– Ваше высокопреосвященство, те сведения, о которых вы так громко собирались рассказать на совете для самого верха уже не секрет, просто для их оглашения срок еще не пришел. И ваше грандиозное разоблачение может оказаться весьма пагубным делом. И я здесь буду совсем не причем. Только вот с поста полечу уже не я, а вы! Подумайте о таком варианте на досуге.

– Искуситель бы вас побрал, Констанс! – выдохнул командор, разом растеряв свой боевой задор. – Вы хуже главного госпитальера Ортфрида! Такая же гадина!

– Я ценю ваше мнение, Командор, но не разделяю.

– Спелись с благочестивой, и считаете что вам все можно!

– Не совсем все, но многое, – кивнул Констанс, собираясь вставать.

– Сядьте, я еще не закончил! – епископ опустился обратно и выжидательно посмотрел на командора. Однако тот не выглядел сломленным после проигранной схватки, а имел вид человека обладающего козырем в рукаве. – Теперь давайте поговорим о послушнике, что вертится вокруг вас в последнее время, – епископ молчал. Сикст еще более обнадеженный тишиной, продолжил развивать тему. – Насколько я знаю, мальчик – сын вашего покойного младшего брата и приходится вам племянником?!

– Вы не ошиблись, – как-то недовольно и очень сухо проронил Констанс. Теперь они с маршалом поменялись местами. Сикст наступал, а епископ держал оборону.

– Замечательно! Я обратил на него внимание – парнишка очень смышлен и расторопен! У него может быть большое будущее. Предлагаю вам перевести его на обучение прямо в ауберг. Здесь он может получить самое лучшее образование.

– Мне бы не хотелось, расставаться с племянником, ваше высокопреосвященство, – с кислым выражением лица отозвался епископ, прекрасно понимая, куда клонит командор.

– А я считаю, ЧТО ИМЕННО ЗДЕСЬ ему будет гораздо лучше, и под МОИМ личным присмотром. Надеюсь, я ясно выразился?

– Более чем, – подтвердил Констанс, обреченно склонив седую голову. – Но мне нужно будет что-то отписать его матери.

– С вашей богатой фантазией такая мелочь не составит труда, – впервые за весь разговор маршал позволил себе торжествующую улыбку. – С завтрашнего дня я перевожу его из ведомства вашей епархии, непосредственно в свое подчинение. И дальнейшее благополучие мальчика будет зависеть исключительно от вас.

– Я прекрасно вас понял, ваше высокопреосвященство, – с тяжелым вздохом согласился епископ. – Я могу идти?

– Ступайте, – разрешил тот.

Констанс встал и, ссутулившись, спустился с веранды и вышел на парковую дорожку. Брат Боклерк двинулся следом. Как только они повернули, и сидящий мраморной на лавке командор скрылся из виду, он сказал тихим и печальным голосом.

– Мне очень жаль, ваше преосвященство, что так получилось с мальчиком.

– С мальчиком? – епископ выпрямился и вздернул подбородок. – Боклерк, оставь эти глупости! Стал бы я из-за подобной ерунды расстраиваться! Главное, чтобы Сикст поверил, что держит меня за глотку. Ради этого я готов пожертвовать десятком мальчиков! Марк нахлебник и отродясь никому не был нужен! Чтобы он не путался под ногами у наследных братьев, его сплавили в монастырь. Я думал сделать из него мальчишку на побегушках, да Бог с ним! Он пригодится и в виде приманки! Пусть о нем заботится наш драгоценный командор, а заодно считает, что я у него на коротком поводке.


К середине октября, в природе в Sanctus Urbs начала чувствоваться осень. Первые листья стали наливаться багрянцем. Цветы пытались насладиться последними теплыми днями и распускались, радуя окружающим буйством красок. Хризантемы стремились перещеголять рудбекии, те в свою очередь старались затмить своей яркостью астры и гацании, а те превзойти пеларгонии. Город был красив как никогда. С укрепленных стен ауберга ордена Святого Варфоломея Карающего открывался прекрасный вид на находящийся невдалеке Паласт Святого Престола, точнее его внутренний фасад, и соответственно все его многочисленные клумбы. Замковые садовники все лето трудившиеся в парке могли гордиться своим композиционным шедевром. Епископ Констанс не чуждый эстетическому наслаждению в безветренный день с огромным удовольствием ужинал на верхней площадке одной из башен, с которой можно было любоваться пестрым цветочным ковром. Мелких деталей, конечно же, было не разглядеть, но цельная картина просматривалась великолепно. Компанию епископу неизменно составлял брат Боклерк. После того как послушник Марк был определен под надзор командора ордена, они находились, в основном, в обществе друг друга. Шестеро плечистых братьев-сопровождающих незримо охраняли персону его преосвященства от возможных посягательств. Взамен убитого Эжена на кухню был выписан новый брат-прислужник, ничуть не худший повар, и теперь Констанс мог наслаждаться доступными ему жизненными удовольствиями в полном объеме. Как всегда, за процессом поглощения аппетитных яств обсуждались вопросы церковно-политического, а так же личного характера. Впрочем, епископ считал, что его дела: как церковные, так и личные являются единым целым. Основным неразрешенным вопросом в последние дни был епископ Сисварий.

Стол, накрытый белой скатертью, был заставлен разнообразными яствами, которые по изобилию и изысканности не уступали поданным на открытом завтраке у Его Святейшества. На двух переносных креслицах друг напротив друга сидели епископ и секретарь, они ужинали, одновременно рассуждая о тревожащих их вещах. Также Боклерк докладывал епископу о текущем положении дел. Прислужники, что накрывали стол, удалились, так что за столом его преосвященству все блюда подавал брат Боклерк.

На площадку поднялся кто-то из священнослужителей, но, увидев, что место занято епископом Констансом сразу же поспешил удалиться. Другие епископы ордена, видя возникшее напряжение между командором и Констансом, старались не поддерживать общение с ним, опасаясь вызвать гнев Сикста.

– Ты видишь, все эти трусливые шакалы поджали хвосты и прячутся от меня как от чумного! – презрительно сказал его преосвященство, как только показавшийся быстро скрылся. – Страшатся! Выжидают, что же будет дальше! Если я вновь буду облагодетельствован командором, они с радостью кинутся мне на шею, а если я рухну вниз, то с удовольствием спляшут на моей могиле. Не дождутся! Мне как можно скорее необходимо решить проблему с постом dominus vocis. Иначе мы с командором попросту придушим друг друга! Нам вдвоем в ордене слишком тесно.

– А если вы займете этот пост, то Папа утвердит? – осторожно спросил секретарь, понимая, что сейчас решается и его судьба тоже. После случая с Марком, он стал еще тщательнее исполнять свои обязанности, в надежде, что его преосвященство будет нуждаться в его службе. Хоть он и понимал, что незаменимых людей не бывает, но все же рассчитывал на некоторую зависимость от своей персоны.

– Утвердит, – кивнул епископ, подцепляя двузубой вилкой кусочек фазана запеченного с фисташками. – Джованне нынче нагл сверх меры и его последний демарш, вывел Геласия из себя. К тому же мою кандидатуру пока поддерживает Саския. Пока мы совместно играем с благочестивой – многие вещи нам не страшны.

– А вы не боитесь, что она в один прекрасный день может повернуться против вас? – Боклерк задавал свои вопросы аккуратно, стараясь узнать максимально возможные сведения из первых уст.

– Естественно я опасаюсь, она может это сделать в любой момент, – ответил Констанс, отпивая из бокала налитое секретарем вино. – Но пытаться контролировать благочестивую, все равно что пытаться обуздать ураган. Также бесполезно, и заранее можно записывать себя в проигравшие. Мне придется смириться с подобным неудобством, тут выхода нет.

Они немного помолчали, отдав дань мастерству нового повара. Епископ задумчиво поглядывал вдаль. Там на самом высоком шпиле паласта от безветрия поник бело-золотой флаг Святого Престола.

– Ваше преосвященство, можно еще вопрос? – вновь подал голос секретарь. Констанс милостиво кивнул и перевел взгляд на Боклерка. – Почему благочестивая не рассказала своему брату о надвигающийся войне?

Епископ задумался, и, помолчав немного, он ответил:

– Саския, по-видимому, преследует свои цели, и разглашение тайны ей мешает. К тому же она права: день – другой погоды не сделают, а до весны еще далеко. Скорее всего, она как слепой приверженец идеалов веры вычищает всех, кто не вписывается в рамки. Отделяет так сказать зерна от плевел.

– Надеюсь, вас она не считает плевелом?! – с испугом вскинулся Боклерк. – Подобное было бы неправильным!

– Пока я дерусь в рамках заповедей Господа, она закроет глаза на любые мои амбиции, – едко усмехнулся Констанс. – И к тому же безвольный смиренный кретин у власти ей не нужен! Не волнуйся Боклерк, ее благочестие далеко неглупа, она понимает, какие люди должны стоять у правила Единой Церкви. Она подбирает, если можно так сказать, новых приближенных для трудных времен. Но я вижу, ты хочешь еще что-то узнать?! – спросил он, видя нерешительность и немой вопрос, написанный на лице своего секретаря. Протягивая ему тарелку, епископ попросил. – Положи мне немного молодой зайчатины. И спрашивай все, что тебе требуется.

– Ваше преосвященство, поверьте, я не из праздного любопытства интересуюсь…

– Знаю, знаю!

– По какой причине благочестивая столь отчаянно борется с кардиналом Джованне и ненавидит епископа Сисвария, ведь он платит большие деньги в казну?

– Благочестивая Саския раньше была настоятельницей одного из самых закрытых женских духовных монастырей ордена Святого Экзилия Чудотворца, – лениво начал рассказывать Констанс, аккуратными кусочками нарезая снятое с кости мясо. – Ты знаешь этих фанатиков. Там особо непримиримая борьба даже с простыми мирскими слабостями, не то что с грехами. Полная аскеза и усмирение плоти. А теперь представь, у престола отирается такой грешник как Сисварий?! Он ее раздражает больше чем… Чем… Я не знаю, даже сравнить не с чем!

– Н-да! Чудны дела твои господи! – удивленно выдохнул Боклерк. – Про Сисвария понятно, а вот Джованне ей чем не угодил?

– Темна вода в облацех! Кто поймет женскую душу?! Возможно тем, что связался с Сисварием, а может тем, что не помолился вечером! У нее какая-то своя логика! Женская! – фыркнул епископ.

– А почему она не отдаст приказ Тамасину де Метусу? Ведь власти у нее хватает.

– Ну, во-первых: Тамасин слушается только Папу, а Геласий не отдаст такой приказ, пока Сисварий платит деньги. Папа человек практичный и не захочет резать курицу, несущую золотые яйца. А во-вторых: инквизитор терпеть не может Саскию и находится с ней в состоянии молчаливой войны. И пока Папа, как минимум пару раз не повторит приказание, он и пальцем не пошевельнет. Возможно так же что Сисварий и ему отчисляет деньги. Кстати, что мы имеем на епископа? – Констанс вопросительно посмотрел на секретаря. – Ты что-нибудь еще раскопал?

Боклерк отложил вилку и с готовностью принялся докладывать.

– О нем мы знаем: первое – весь скандал с его болезнью разразился в Винете 18 лет назад. На самом деле, когда он заболел, мы никогда не узнаем, но первые признаки заболевания как раз обнаружились в этом году. Проболтался об этом его личный лекарь. Что случилось с ним после этого, мы тоже не узнаем, да и не важно, но скандал замять не удалось. Уже тогда Сисварию прочили кардинальскую биретту, но после обнародования сведений подобного рода ему уже ничего не светило. Его хотели даже с позором лишить сана священнослужителя, но вот тут в ход пошли его деньги, и деньги немалые. Его Святейшество Папа Геласий IX тогда только взошедший на престол был очень стеснен в средствах, и епископа оставили на церковной службе, – секретарь сделал глоток вина, чтобы смочить горло, и продолжил. – Второе – через пару лет суммы отчислений увеличились, и ему даже был возвращен сан епископа. Тогда-то и появилась эта красивая сказочка о богоугодном деянии из сострадания и принятии чужой болезни из любви к ближнему, дабы его от оной избавить. Тех, кто наградил его подобной 'прелестью', сожгли за колдовство на костре, но вот сами заведения где он это подцепил остались, и до сих пор благополучно работают. Подробнее узнать, пока не удалось. Третье – на сегодняшний момент, когда все признаки болезни уже видны на лице, потребность в Сисварии у Святого Престола значительно уменьшилась. Папа, по-видимому, не хочет запятнать себя порочащими связями, но, тем не менее, деньги получать все же любит. Сисварий, чтобы восстановить свое прежнее влияние, и обратился к кардиналу Джованне. Однако ему это пока не сильно помогло. Джованне мот, но идиотом его назвать сложно.

– Если он связался с Сисварием, то он не идиот, а анацефал! – обозвал его епископ, беря с маленькой тарелочки марципановое печенье. (Анацефал – урод, лишенный головного мозга и черепной коробки, умирает при рождении или несколько часов спустя.)

– Кем бы он ни был, но он не торопиться выполнять просьбу о восстановлении епископа на прежних позициях влияния.

Констанс на мгновение задумался припоминая.

– А почему тогда при разговорах с Сисварием Джованне всегда в бешенстве, а тот доволен как кот на сметане? Ты же мне сам докладывал.

Секретарь смутился.

– Вот это я затрудняюсь сказать, ваше преосвященство. Возможно, что-то пошло не так, или мои предпосылки ложны, и Сисварий не стремится занять прежние позиции. Здесь все сугубо мои догадки.

– Так ладно, оставим твои загадки на потом. Ты ешь, а то зайчатина остынет, она сегодня особенно удалась, – Боклерк послушно положил себе в тарелку кусок мяса и цветную капусту. А епископ тем временем продолжал рассуждать. – Нам во что бы то ни стало необходимо найти источник денег Сисвария, отрезать его от этой пуповины. После прекращения поступлений к Святому Престолу, Джованне отпадет как пиявка. Это и есть наша первоочередная задача. А где ты говоришь, весь этот скандал разразился?

– В Винете, – ответил секретарь спешно проглатывая.

– Ешь не торопись, – махнул Констанс. – А где епископ находился все это время, пока не был приближен к Святому Престолу? Тоже в Винете? – брат кивнул. – И после пребывания в Винете, у Сисвария появились большие деньги?

– Выходит что так, – подтвердил тот, запивая проглоченный кусок.

– А куда у нас уехал кардинал Джованне? – он неспешно продолжил рассуждать дальше.

– В Винет.

– Какое чудесное место этот Винет, там словно медом намазано! – ухмылка у его преосвященства вышла особо желчная и саркастичная. – Нам бы тоже неплохо туда наведаться, чтобы узнать все поточнее, прямо на месте, но сейчас недосуг. Слишком много других дел. Командор Сикст чуть кипятком не п… Нервничает очень, и наши отношения с ним накалились. Уехать сейчас – это вызвать его дикий гнев, он тогда точно снимет меня с должности. Буду сидеть здесь, изображая полное смирение, до тех пор, пока не придет очередное письмо из женского монастыря. Терпеть не могу этих прытких баб! – неожиданно вспылил епископ, словно ему наступили на больную мозоль. – Вечно лезут, куда не просят! Интересно, вот почему им первым пришли сведения о надвигающейся войне?! Не разведке, ни пограничникам, а именно им?! Что Серафиме этой, что Саскии?! Ну ладно, Саския умная, и молчит! А эта куда?! Привыкла у себя оглоблей махать, и командовать своими бабищами, которых если нормальный мужик при свете увидит, так навсегда калекой на это дело останется! И давай орать на весь свет! Кстати, от Августинцев ничего не приходило? А то может быть, никому больше и не посылала, чем искуситель не шутит?!

– Сегодня днем прибыл голубь из-под Горличей, – хлопнул себя по лбу Боклерк, опасливо поглядывая на его преосвященство, а ну как рассердится! – Отписался тамошний настоятель – Жофруа. К нему прибыло две сестры из женского боевого ордена, так он отправил их со сведениями дальше. Скорее всего, они едут в ауберг ордена Святого Августина. Будут здесь не раньше чем через две, а то и три недели.

– Что же, неплохо он перепугался за своего сыночка! Вечно так – натворят дел в молодости, а потом всю жизнь расхлебывают последствия! Ужасная недальновидность! – презрительно заметил Констанс, искривив губы.

– Когда прибудет письмо, что мы будем делать? – уточнил секретарь, видя, что епископ не сердится.

– Немедленно уедем. Я не собираюсь протирать сутану в Приолоне, под обстрелами требюше! Наш командор сразу же окажется сильно занят вызовами к начальству. К тому же и непримиримый епископат не останется в долгу и задаст жару! Ему точно будет не до нас!

Констанс откинулся на спинку креслица, сцепив руки на животе. Он сидел в задумчивости какое-то время припоминая, какие же еще вопросы они не обсудили.

– Боклерк?

– Да, ваше преосвященство? – секретарь расправился с зайчатиной, и теперь попивал вино маленькими глоточками, закусывая его марципановыми печеньицами.

– Тебе удалось что-нибудь выяснить о том отравителе? – епископ знал, что особых подвижек в этом вопросе не было, но для порядка спросить все же стоило.

– Нет, ваше преосвященство, – отрицательно качнул головой брат. – О нем ничего узнать не удалось, поскольку со смертью наемника оборвались все ниточки ведущие к нанимателю. Ничего не удалось также раскопать о том, кто подослал убийцу. Однако случились кое-какие вещи, точнее сказать не случились, – Констанс вопросительно изогнул бровь. – После столь топорного покушения, перестали появляться любопытные, которые интересовались вами в последнее время. Как отрезало.

– Плохо, – выдохнул епископ. – Противник затаился, и теперь будет хитрее. Если он попытается что-нибудь предпринять, то уже будет действовать какими-нибудь другими способами, а мы к сожалению не знаем, с какой стороны его ждать.

На башню, пыхтя, поднялся брат-прислужник. На его небольшой залысине поблескивали капельки пота. Он трясущейся рукой оттер лоб и щеки, отдышался, перестав издавать хрипяще-булькающие звуки, и лишь затем сказал:

– Ваше преосвященство, к вам пришли.

– Кто? – раздраженно поинтересовался Констанс. Ему не хотелось сразу же покидать башню после плотного ужина.

– Он не представился, но посетитель облачен в одежды положенные священнослужителям немалого сана, – поспешил объяснить прислужник, вновь вытирая лоб.

– Какого 'немалого'?! – не выдержал епископ. – Толком сказать можешь?!

– Нет, ваше преосвященство. Пришедший не снял пелиссон, так что точнее сказать не могу, но ткань пошедшая на одежду очень хорошего качества…

– О Господи! Иди, а то замучаешь меня своими объяснениями! Скажи, что я сейчас буду, отведи его в гостиную, а за дверями поставь охрану! А то неизвестно кого там еще нелегкая принесла!

Брат прислужник судорожно кивнул, подхватил полы рясы и со страдальческим стоном нырнул обратно в дверь, ведущую на лестницу.

Епископ нехотя поднялся с кресла, подошел к парапету и посмотрел вниз. До земли было ярдов пятьдесят. В связи с предстоящим спуском на сытый желудок, ужин здесь уже не казался столь прелестным времяпрепровождением.

– Ну что ж, пойдем Боклерк! – позвал секретаря Констанс и с недовольным видом направился к небольшой двери, что вела на площадку.

Однако первыми на лестницу нырнула пара братьев-сопровождающих, а уже за ними стал спускаться епископ. По витой лестнице, преодолев около пятидесяти ступеней, они спустились до уровня фортификационной стены и по закрытой галерее прошли до башни наиболее близко расположенной к жилому флигелю. После этого Констанс вынужден был осилить еще не меньше сотни ступенек, прежде чем смог оказаться у выхода в свои апартаменты. Под конец пути он тяжело дышал, но останавливаться, тем не менее, не пожелал. Ведь быть епископом боевого ордена, и проявлять при этом телесную немочь… В данных обстоятельствах это являлось недопустимым.

Прежде чем выйти к посетителю епископ привел себя в порядок, сполоснул лицо в поданном ему тазу, чтобы остудить раскрасневшиеся щеки, застегнул все пуговицы на сутане, все-таки преодолеть сто пятьдесят ступеней на шестом десятке лет занятие не шуточное, поправил съехавшую на бок шапочку.

В гостиной сидя на стуле, его дожидался не кто иной, как епископ-суффраган Герран.

– Ваше преосвященство, какой внезапный визит?! Чем обязан? – удивился Констанс, увидев столь неожиданного гостя. – Может быть, пройдем ко мне в кабинет?

– Не стоит. Я тут же уйду. Чем нас меньше вместе видят, тем лучше?! Кажется, вы тогда именно так мне и сказали?! – таинственно улыбнулся Герран.

– У вас превосходная память, – кивнул ему епископ. – Но в этот раз инициатором встречи являетесь вы, и уже вам решать, что требуется – тайна или повсеместная известность.

– Думаю, что и здесь уместнее всего соблюсти скрытность, – определился молодой церковник. – Однажды вы мне сообщили интересную информацию, которой я мог распорядиться по собственному усмотрению.

– Было такое дело, – согласился Констанс, присаживаясь в одно из кресел стоявших в гостиной.

– И за эти сведения я не был ничем вам обязан?! Так?!

– Истинно, – вновь согласился епископ, пока не понимая, куда клонит собеседник. – И вы мне до сих пор ничего не должны.

– Однако я так не считаю, и решил сделать вам ответный жест доброй воли, – суффраган поднялся со стула на котором сидел, и принялся расхаживать по комнате. – Но для начала я хочу поведать вам небольшую предысторию. На протяжении трех недель я ломал голову: зачем же вы рассказали мне про адмирала Форсина, и никак не находил ответа. Но сегодня, в первой половине дня к нам в ауберг прибыл посланец. Внимание, теперь я думаю, история напрямую касается вас! – он выдержал эффектную паузу и продолжил. – Итак, прибыл посланец из Боевого Женского ордена Святой Великомученицы Софии Костелийской с очень интересным письмом. И о чудо! Все сведения, сообщенные вами, вдруг выстроились в строгую логическую цепочку! – епископ Констанс пристально глянул на разглагольствующего суффрагана из полуприкрытых век. – Я не знаю, зачем вам понадобилось утаивать подобные сведения, однако ничем вас не выдам.

– Молодой человек, – холодным тоном начал Констанс. – С чего вы решили, что я знаю, какие именно сведения принесла вам сестра?

– Хорошо, не хотите говорить – не надо, оставим это как мои домыслы, – покладисто согласился Герран. – С адмиралом вы все-таки нам очень помогли. И я решил на всякий случай известить вас о визите сестры в ауберг.

– И что, прибыла только одна сестра? – уточнил Констанс.

– Да, сестра Бернадетта. Очень красивая девушка. С ее лица впору лики святых писать, – парой фраз обрисовал приехавшую суффраган.

– Насколько я помню, в женском боевом ордене есть такая Бернадетта, – поделился с ним епископ. – Только смотрите осторожнее, она истинная дочь Церкви во всех смыслах этого слова. А то были уже предпосылки…

– Я ничего такого и не думал, – от этих слов, словно от назойливой мухи, отмахнулся Герран. – Содержание письма, которое она привезла, заслуживает гораздо большего внимания, чем ее красота. Увы, пересказать его я вам не могу, поскольку завтра о его содержании будет доложено на внеочередном конвенте. А вот предупредить о его наличии – запросто! – тут молодой церковник сложил пальцы домиком и повернулся к епископу. – Надеюсь, вам столь малые известия будут полезны.

– Я подумаю, где возможно их применить, – с прежним холодом в голосе ответил ему Констанс, даже не шелохнувшись в кресле. – Ненужных сведений не бывает. Благодарю вас, епископ.

– Ну что ж! – видя, что Констанс ни как не прореагировал на его монолог и не выдал своих намерений, Герран поспешил откланяться. – Тогда всего доброго, епископ! С Богом!

– И вам того же! – пожелал ему Констанс.

Епископ-суффраган стремительно вышел. Едва только за ним закрылась входная дверь, Констанс сбросил с себя напускную неторопливость и немедленно позвал секретаря. Брат заглянул в гостиную.

– Ваше преосвященство?

– Только что в орден Святого Иеронима прибыло послание, отправленное настоятельницей монастыря женского боевого ордена. Завтра о нем будет доложено на конвенте!

– Те сестры не могли так быстро добраться, – возразил ему Боклерк.

– Это известие привезла сестра Бернадетта, так что собирай вещи, мы немедленно уезжаем!

– Куда и как надолго? – уточнил секретарь, соображая, что же ему брать с собой в дорогу.

– В Винет и почти на всю зиму!

Глава 9.

Начало октября выдалось погожим, но, несмотря на яркое солнце днем, по ночам лужи уже начало прихватывать ледком. Выехав ранним утром, мы свернули на юго-запад, к дороге ведущей в Корч. В путь мы подготовились основательно, у меня и Юозапы в поводу было по вьючному неказистому мерину. Коней мы выбирали не по красоте, а по выносливости, потому как собрались добраться до ауберга как можно скорее. Доставшиеся нам на халяву теплые плащи пришлись кстати, правда, для Агнесс мы его подрезали покороче и подшили, ведь орденская одежка была рассчитана на людей не столь мелких. Весь вчерашний день девочка с нами не разговаривала, просьбы выполняла молча, а на Юзу даже глаз не поднимала, впрочем, на такое поведение сестра никак не реагировала. В итоге, настроение было у всех подавленное, никто не болтал. Мы чувствовали себя паршиво, словно были виноваты в случившемся с ее родителями. Ну, во всяком случае, я и Герта точно.

Весь день мы расчетливо гнали лошадей по мощеному тракту, останавливаясь лишь для небольшого отдыха, и к вечеру, отмахав миль шестьдесят, уже сами готовы были выпасть из седел. На ночлег решили расположиться у стояночного колодца, на расстоянии где-то полуторадневного перегона от Горличей. Поскольку за Агнесс негласно закрепили чистку лошадей, то едва мы остановились, она ни слова не говоря, принялась за работу. Как только запалили костер, к месту стоянки подошел небольшой купеческий караван. Разглядев, кто именно расположился у огня, торговец очень хмурый до этого, махом повеселел и даже залихватски подмигнул старшей сестре. Сначала мы не поняли причин его столь внезапного счастья, но когда узнали, чем собирался расторговываться купец, моментально смекнули, почему он обрадовался нам как родным. На подводах везлись весьма ценные грузы: соль, листья вайды и сушеный кермес для покраски тканей, а так же оливковое масло. Хотя на дорогах сейчас было относительно спокойно, но случись нападение лихих людей, наличие трех боевых церковников могло стать весомым подспорьем. На вопрос Гертруды о малочисленности охраны каравана, купец сознался, что пожадничал, и теперь трясся как осиновый лист, стараясь ночевать в караванных домах прямо на своем товаре. Обычно отправляясь с таким ассортиментом на восток или на север, в сопровождение торговцы стараются взять, чуть ли не по пятерке бойцов на каждую телегу, все одно окупится сполна. Его подручные, пятеро заросших черной бородой до самых глаз уроженцев Похгута, были угрюмы и молчаливы. Жители этого жаркого края, славившиеся разговорчивостью и веселым нравом, оказались сильно измучены переправой через покосившийся мост у Сторыни – узкой, но глубокой речушки – притоке Вихлястой. Из-за того что купец захотел срезать в пути, сэкономив тем самым два дня, мужчинам пришлось разгрузить все телеги и на себе переносить товар на другую сторону, а потом практически на руках и умудриться переправить через хлипкий мост здоровые телеги. По-быстрому съев походную похлебку и распределив караул, они растянулись прямо на подводах с товаром и провалились в сон, а купца, довольного нашим соседством, прямо-таки прорвало на разговор. Хозяин каравана попался до того словоохотливый, что сам себе исполнял роль собеседника, и наше участие в его монологе было бессмысленным. Иногда ему поддакивала Герта, почему-то вызвавшая к себе особое расположение. Мы же трое, молча съели предложенный караванщиками ужин и тихо сидели в сторонке. Агнесс, уперев подбородок в согнутые колени, смотрела на прогорающий костер. Юозапа тоже молчала, и ей, похоже, было безразлично, что за настроение царит в нашей четверке. Во всяком случае, девочку она тоже демонстративно игнорировала, так что, по крайней мере, в этом они были взаимны. В последнее время я стала замечать странности, происходящие с характером нашей сестры. Она сделалась чересчур резкой и язвительной, можно даже сказать циничной. Но пытаться вытянуть ее на разговор, докапываясь в чем суть, было бессмысленно, если захочет сама расскажет, а нет – пошлет куда подальше и еще больше замкнется. Ладно, поживем – пожуем…

Костер прогорел, наш торговец наконец-то угомонился, и стоянка погрузилась в сон.

Первое дежурство, как всегда досталось мне, последнее Гертруде.


Ночью ударил мороз, и по утру на пожухлой траве выпал иней. Мы поднялись и с восходом солнца продолжили свой путь. Очередной день тоже прошел в молчании.


Мы все дальше удалялись на юго-запад. Скоро дорога должна повернуть строго на юг, делая петлю к Триполью и дальше на Гарунь, нам же требовалось кратчайшим путем добраться до Корча.

Третьего дня во вторник мы свернули направо и поехали по бездорожью. Впрочем, поля и перелески, лежавшие на нашем пути, были довольно ровными без оврагов и колдобин. Кони могли скакать хорошей рысью, не рискуя повредить ноги. За день нам удалось покрыть приличное расстояние, лишь немногим меньше чем по накатанному тракту. Мы рысили на приличной дистанции друг от друга.

К полдню, когда вновь потеплело, между нами в пути завязался нормальный разговор, в который оказались вовлечены все. Первой, как всегда, подала голос Гертруда, скакавшая на два корпуса впереди, ее мощный голос без труда покрывал разделявшее нас расстояние:

– А чего мы просто так едем?

– Почему просто так? – спросила я громко, не понимая сути вопроса. – Мы с конкретной целью едем в Sanctus Urbs.

– Да я не про то! Мы едем без заделья, а Агнесс у нас неученая. Ее ведь на раз-два вычислят.

– Как это вычислят?

– Девочка в нашем деле ничего не смыслит! Ни в воинском, ни в церковном! При нынешнем положении ей одна дорога – в монастырь. Так хоть она при тетке останется, а не в какой-нибудь глуши грядки полоть будет, – пояснила всем старшая сестра, оборачиваясь в седле. Мы с Агнесс направили лошадей поближе к ней, чтоб не приходилось сильно напрягать горло.

– В принципе эта идея! – поддержала ее я, но не забыла предупредить. – Но из нее толкового бойца не получится, а тем более за столь короткий срок. Ты глянь, какая она маленькая, чуть выше пяти футов.

– А нам толкового бойца и не надо, – отмахнулась Герта. – Суетится под ногами и визжать не будет, уже хорошо. Агнесс ты как, согласна?

– Делайте что хотите, – ответила та с безучастным видом, даже не поворачивая головы в нашу сторону. – Мне все равно.

– Все равно, не все равно, а учиться будешь. На лошади уже сидишь, не валишься, и тут так же, – бодро заявила ей Герта.

– Девочки, не заставляйте ее, – неожиданно возразила Юозапа. Она, понукая пятками своего жеребца, подъехала к нам, чтоб слова не уносило в сторону, и было лучше слышно. – Если человек не хочет, то не нужно. К Богу так не приходят.

– Юза, дорогая, это ты у нас осознанно пришла, – я обрадованная ее внезапно прерванным молчанием, постаралась не упустить возможность вовлечь в разговор. – Некоторые вынуждены были к нам податься от безысходности, здесь именно такой случай. Ее все равно не сразу в сестры определят: пока постулат, то да се… Может положение еще выправится, а лишними эти умения не будут. (Постулат – начальный этап послушницы для принятия в сестры)

– Возможно, конечно, – с сомнением протянула она, задумчиво глядя вперед. – Но если уж вы собрались тянуть ее на Божий путь, то делать это следует полностью, а не только физически.

– То есть – полностью?

– Нужно чтобы она и в духовном плане захотела, – разъяснила мне Юозапа.

– Ничего я не хочу! И никуда не собираюсь! – вдруг выкрикнула Агнесс, дала шенкеля лошади и поскакала вперед.

Мы, не обращая на ее демарш никакого внимания, продолжили наши рассуждения.

– Юза, ну какой ей духовный план?! – Герта придержала своего жеребца, и теперь наши кони рысили рядом морда к морде. – У нее же в голове одни куклы!

– Когда я решила уйти в монастырь, – менторским тоном начала Юза, повернувшись к нам. – То решила это сделать в гораздо более юном возрасте, нежели Агнесс.

– Мы знаем! – хором отозвались мы с Гертрудой. – Тебе было четырнадцать лет!

– Вот именно! – со значительностью подтвердила та, довольная нашим знанием ее прошлого. – Я с детства поняла, что буду служить Господу нашему! И когда укрепилась в своем решении, то пришла в Костелийскую обитель. – Гертруда закатила глаза, подняв их к небу.

Эту историю мы выслушивали в тысячный раз. Про то, как Юозапа собралась уйти в монастырь, мы знали с первого дня нашего совместного нахождения в боевой четверке. Правда, когда с нами была Бернадетта, то единоличный рассказ Юзы превращался в спор двух сестер – кто же из них раньше понял свое предназначение. И всегда после их препирательства, о том кто круче, мы со старшей сестрой чувствовали себя белыми воронами, потому что такой упертости в вере не испытывали. Верили, конечно же, но считали это как само собой разумеющимся.

– Хорошо, Юза, – вставила свое слово Герта, едва она окончила рассказ. – Тогда твоей святой обязанностью будет рассказать девочке, как правильно ей следует уверовать.

– А чего это я то? – подозрительно спросила та, косясь на старшую сестру. – Возьми и сама расскажи.

– Не-е, мне нельзя! – уверенно заявила Гертруда. – Я же не осознано, не как ты! Ей такой способ не подойдет!

– Да, не подойдет, – сразу же согласилась Юза, припоминая историю старшей сестры. – Тогда давай, ты Фиря, подай пример!

– Моим путем, я вообще не советую, куда бы то ни было, приходить! – отбрила я резким тоном, как всегда, стремясь отбить желание расспрашивать о моем прошлом. – Ты у нас Юза самый положительный пример – тебе и флаг в руки! – та поджала губы, понимая, что от обязанности главного проповедника ей не отвертеться. Хотя сама виновата, никто не настаивал на душеспасительных беседах, первая разговор о них завела.

– Ой, сестры, – перевела разговор в другую плоскость Гертруда. – Вера конечно хорошо, но у нас и в другом деле непочатый край работы! Нам надо научить ее основным навыкам боя, чтобы она не махала, как ни попадя.

– Чтобы она в принципе махала, – хмыкнула Юозапа.

– Это точно! – согласилась я, и с трудом начала припоминать с чего же нас начинали обучать в ордене. – Ты дыханье для начала ей поставь, а то побежит десяток ярдов и сипит как удавленник. Ведь благородным девицам полагается пару шагов сделать и уже запыхаться.

– Н-да… – похоже, теперь и Гертруда осознала всю глубину добровольно взваленной на нас работы. – Что-то я не подумала, за что мы собираемся взяться. Тяжелый случай!

– Вот, вот! – подтвердила я. – Но для начала нам самим надо будет вспомнить: как и чему нас первым делом учить начали. Предлагаю до вечера подумать, а потом определиться.

– А что тут думать! Пусть распевки устраивает! – неожиданно подала идею Юозапа. – Ты же сама сказала, что ей воздуха не хватает. Так пусть поет, – и тут же позвала девочку сюда. – Эй, Агнесс! А ну давай сюда! – та подъехала с недовольным видом. – Повторяй за мной! А-а-а-а-ли-и-и-лу-у-у-я-а-а! А-а, а-а, а-а-а-а-а, а-а-а, а-а, а-а-а! – пропела на одном дыхании сестра. Голос был у нее высокий красивый и хорошо поставленный, как у большинства сестер в ордене.

– Зачем? – удивленно спросила Агнесс, явно не понимая для чего это надо.

– За надом! – отрезала Юза и повторила. – А-а-а-а-ли-и-и-лу-у-у-я-а-а! А-а, а-а, а-а-а-а-а, а-а-а, а-а, а-а-а! Поняла?! Давай, давай!

Девочка пропела тихим голоском 'аллилуйя' и посмотрела вопросительно на нас.

– Чего замолчала? – спросила ее Герта. – Дальше!

– Да зачем?

– Учиться будешь! – ответила старшая сестра, хватаясь за возможность увильнуть от сворота головы насчет метода учебы.

– Я умею петь.

– А ты не поешь, ты распеваешься, – пояснила ей я, то же стремясь проехаться за чужой счет и не истязать воспоминаниями собственные мозги. К тому же я с послушницами всегда терпеть не могла возиться. – Легкие разрабатываешь, чтобы через пять минут после начала тренировки не хрипеть от нехватки воздуха. Так что давай, раз двадцать без перерыва 'аллилуйя', потом пять минут отдышалась и заново. И не менее пяти раз за сегодняшний день. Только не пищи как комар, а пой так, чтобы тебя вся округа слышала, во всю мощь своего горла. Ну?!

– Я не буду, – заупрямилась Агнесс.

– Бего-ом! – рявкнула на нее Гертруда. – Иначе ты неумелым действием или словом там где не надо, всю поездку завалишь и подведешь всех нас под монастырь!

– Под чей? – под нос пробурчала девочка. – Можно подумать, вы уже не в нем…

– Под Ответственных! И поговори мне еще! А ну, живо пой, да погромче! – старшая сестра, похоже, рассердилась. Да в принципе, кто бы на ее месте не начал злиться?! Стараемся ведь как лучше! Из-за неумелости Агнесс мы все можем загреметь в тартары.

Девочка горько вздохнула и запела, но на третьем повторении она сбилась и закашлялась. Да-а, воздуха ей действительно не хватало. Она обернулась, вопросительно глядя на нас, но я, крутанув в воздухе рукой, давай, мол, еще, заставила упражняться ее дальше. К обеду голос у Агнесс охрип и лишь тогда мы сжалились. Хоть со стороны весь процесс и выглядел сущим издевательством над безвольной жертвой, но это было для ее же блага. Как говорится – тяжело в учении… Продолжение и так все знаем. А еще я надеялась, что боя не будет.


В октябре смеркалось стремительно, словно кто свечу задул. Темнота обступила кругом – хоть глаза выколи. Вдобавок небо затянуло тучами, и луну совсем не стало видно. К концу первой декады месяца листья с деревьев почти облетели, устлав землю шелестящим золотисто-багряным ковром, и лишь десяток самых стойких продолжал трепетать на осеннем ветру.

Решив переночевать в небольшом лесочке, мы расседлали лошадей, развели костер и даже собрались варить кашу, но так и продолжали спорить между собой, с чего же следует начинать учить Агнесс. Юозапа попыталась было продемонстрировать ей пару простых на ее взгляд ударов, Гертруда же стала возражать, что для начала ей следует укрепить кисти, а уже потом отрабатывать приемы. Видя, как девочка мается от наших бестолковых указаний, разрываясь между противоречивыми командами, я решила прекратить этот балаган.

– Сестры так не пойдет, – остановила я Юозапу, все же пытающуюся заставить Агнесс отразить удар первой попавшейся палкой. – Она же ничего не знает. А при нашем бездарном обучении еще вернее голову сложит, чем без него.

– Почему это? – поинтересовалась Гертруда. Возвратившись к костру, она насыпала из мешочка крупу в котелок. – Нас же таким способом и учили.

Да совсем не таким! – возразила я горячо, начав аккуратно складывать принесенный хворост, чтоб его удобнее было брать и подкидывать в огонь. – Ну, вспомните же! Нас же в ордене почти пол года подготавливали, укрепляли телесно!

– Каким же образом? – наморщила лоб старшая сестра, бросая в будущую кашу горсть чего-то мелко резанного, а потом залила все принесенной водой из бежавшего неподалеку ручья.

Я оторвалась от своего занятия и позвала Юозапу и девочку:

– Юза, да бросай ты палку и иди сюда! Агнесс, ты тоже давай! Может, что полезное услышишь.

Сестра подошла к костру, и уселась на принесенный ствол поваленного дерева, следом за ней неохотно приблизилась Агнесс и присела на безопасном от нее расстоянии. Но Юозапа наклонившись, протянула руку и дернула ее за штанину, вынуждая пересесть ближе.

– Сначала мы где-то пол года одни гимны пели и с камнями на разминке бегали. Вспомнили? – тем временем продолжала я.

– В перерывах между прополкой огорода? – уточнила у меня Герта, пристраивая котелок на огонь.

– И между подметанием двора, и между чисткой конюшен. Да мы много еще чего делали, – подтвердила я. – Здесь у нас время нет, чтобы заставлять ее всей этой ненужной ерундой заниматься.

– Не скажи! Метла знаешь, как мышцы накачивает! Три полных дня и вот! – старшая сестра продемонстрировала нам могучий бицепс, согнув руку в локте. В обхвате он был приличный, две ладони не сойдутся.

– Можно подумать, что ты такое тело получила от одних упражнений с метлой, – едко прокомментировала Юза.

– Почему только с метлой?! – Герта на ее провокацию не поддалась. – Грядки копать тоже не плохо!

– Так, сестры! Мы сейчас не о нашем обучении разговор ведем! – прервала я пустую болтовню. – С девочкой, что делать будем?

– Учить! – твердо заявила Юозапа, Гертруда согласно кивнула.

– А как? Каким образом? – ехидно поинтересовалась я у них. – Идеи есть?

– Я уже предложила, – с гордостью произнесла Юза. – Теперь ваша очередь.

– Петь не вариант, – отмела ее прежнее предложение Герта. – Распеваться надо долго и умеючи. Здесь же она только голос сорвет и ничего больше.

– Ну почему же, – возразила Юза пакостным таким тоном. – От ее воплей нападающие сперепугу разбегутся.

– Ты еще скажи – со смеху перемрут! – фыркнула я. – Девочки, я же серьезно! Нам надо либо оставлять все как есть, либо по-путевому с ней заниматься. Посмотрите на нее, – мы все дружно уставились на Агнесс, от чего та смутилась и уткнулась взглядом в землю. – Доспех на ней абы какой – плохонькая кольчужка! Из оружия – одноручный меч! И так уже потенциальная жертва, а если еще неумеючи в драку полезет, то все, пиши – пропало!

– Ты шибко умными словами-то не бросайся. Тоже мне потенциальная! Я ить таких и не знаю! – тут же поддела меня старшая сестра, едва я попыталась поумничать. – Никто и не спорит, что учить ее надо. Только как? Ты вроде у нас самая грамотная, вот и подскажи! – так, похоже, мой авторитет, приобретенный в монастыре у августинцев, приказал долго жить. Правда, этого следовало ожидать, поскольку время моего беспрекословного командования в четверке долгим никогда не бывает.

– Давай, давай! – поддержала ее Юза, довольная, что такую обузу можно переложить на чужие плечи. – Ты у нас за старшую, вот и крутись!

– Ой, язвы! – протянула я, понимая, мне не отвертеться. – Переложили со здоровой головы на больную, и довольнехоньки!

– Это кто еще больной, а кто здоровый?! – мгновенно вскинулась Юозапа.

– Так, ладно! – прервала нашу назревающую перепалку Гертруда. – Определись чему и как ее учим, и все дружно приступаем с завтрашнего утра.

– Для начала укрепить ее действительно не помешает, – начала прикидывать вслух необходимые этапы. – А там и удар поставить не плохо бы. Помните, как нас учили? Левая рука в кулак – это щит, прямая правая – меч. Ударил, закрылся. Ударил, вновь ударил, опять закрылся, – я продемонстрировала руками и корпусом начало движений.

– Слушай, а ведь и такое было! – удивленно протянула старшая сестра. – Это ж, сколько времени прошло?! Лет двадцать?! У меня все начисто из головы стерло!

– Не у тебя одной, – махнула я. – Не сбивай! Дальше… Нет сначала надо решить как ее посильнее сделать, повыносливее…

– Может пусть рядом с конем бежит? – полувопросительно, полуутвердительно предложила Юза. – Возьмется за стремя и чешет рядом?!

– И когда мы в ауберг к августинцам прибудем? К нурбанским колядкам? – поинтересовалась у нее Гертруда.

– Вообще то это мысль! – поддержала я Юозапу. – Мы же лошадей не все время на рысях гоним. Как только на шаг переходим, пусть она мелкой трусцой рядом бежит. Тоже неплохая тренировка. А к концу недели или на следующей с распевками совместить можно.

– Ага, а еще пусть по щиту удары отрабатывает, – предложила свой вариант тренировок старшая сестра, включаясь во всеобщий мозговой штурм. – Помните у нас старый щит толстым слоем тряпок и кожи обматывали, и мы учились – лупцевали что есть силы?

– Да, было, – покивала я задумчиво.

– Я свой щит поганить не дам! – сразу заявила Юозапа.

– В смысле? – не поняла я.

– Вы же сразу начнете искать, из чьего тренировочный снаряд сделать. Так вот предупреждаю сразу – я свой щит поганить не дам! – разъяснила мне свою позицию сестра.

– Дерево какое-нибудь приспособим для начала, все одно по лесистой местности едем, – отмахнулась я.

– И нас найдут по зарубкам, оставленным на стволах! – засмеялась Герта. Мы тоже расхохотались.

– Да-а! – протянула я, вытирая набежавшие слезы. – Останется только подпись сделать 'здесь были мы' для завершения полной картины!

– Кажись, чего-то горит, – заметила Юозапа, потянув носом.

– Каша! – хором воскликнули мы с Гертой.

Старшая сестра, как ответственная сегодня по кухне усиленно принялась перемешивать готовящееся блюдо. В воздухе отчетливо поплыл аромат подгоревшего. Юозапа недовольно скривилась.

– Ну чего ты сквасилась? – обиделась Гертруда, заметив ее гримасу. – Мы все хороши, вместе проворонили, а не одна я! Ничего, сейчас сухой морковки кину, лучком приправлю, еще посолю и пойдет!

– Лука не надо! – запротестовала Юза. – Терпеть не могу, когда он недоваренный на зубах хрустит! Лучше просто посоли и хватит!

– Было бы сказано, – пожала плечами старшая сестра. – Тогда все готово, налетай!

Я достала из поясного кошеля ложку и подвинулась поближе к снятому с огня котелку. Гречиха разварилась в коричневое непонятное месиво, с загадочными комочками чего-то рыже-белого. От варева попахивало гарью, но меня это не остановило, потому что есть хотелось сильнее, нежели размышлять о съедобности кушанья. Я зачерпнула полную ложку и осторожно на нее подула. Аккуратно отправила в рот – язык тут же опалило. Я, стараясь остудить кашу, принялась со свистом втягивать воздух. Когда во рту перестало жечь, слегка пожевала и проглотила.

– Вкусно, – авторитетно заявила я сестрам. – Есть можно.

– А что это? – сморщилась Агнесс, недоверчиво разглядывая подозрительный белесый комочек на своей ложке.

– Не боись, это сало, – пояснила я, дуя на вторую порцию. – Ешь, давай, тебе сил надо теперь будет много. С завтрашнего дня тренировки начнем.

– А может, я не хочу, – недовольно и очень тихо прошептала она.

– Есть?

– Тренироваться! Вы все никак определиться не можете, что мне делать. Ставьте опыты на других, на мне не надо. У меня горло после ваших песен болит.

– Ну, потом у тебя не только горло, но еще и все остальное болеть будет, – обнадежила ее Герта. – Но хочешь – не хочешь, а придется.

– Агнесс, ну ты пойми, – сказала я, проглотив кашу. – Мы же для тебя стараемся, и ничего дурного тебе не желаем! Так у тебя больше шансов живой до сподвижников добраться.

– А я и так доеду, без ваших этих тренировок, – продолжила отпираться она, несмело подцепляя зубами мягкий комочек.

– Ты не забывай, что по дороге на нас нападение уже было. И мы так и не знаем, зачем и кто им был нужен. Просто так, знаешь ли, на боевых сестер не нападают! – напомнила я ей тот случай.

– Это давно было, – буркнула она, уже вовсю уплетая из котелка, и не обращая внимания на странный вид содержимого. – Может больше не будет.

– Будет – не будет! Только гадать не надо, – отрезала я. Мне уже до печенок надоели свои раздумья, о том, что может случиться и мозги набекрень свернулись оттого, что произошло; а теперь еще и Агнесс взялась предположения делать. Такие пустопорожние рассуждения мне давно оскомину набили и вызывали только раздражение. – Девочка, мы не в бирюльки играем, а странное, и может быть, опасное письмо везем. В дороге всякое случиться может. К тому же оставить тебя негде, чтобы самим без помех смотаться. Ты, похоже, являешься сейчас лакомым кусочком для инквизиции и просто так тебя отпустить – это отправить на верную смерть. Так что учти, дорога у тебя одна: либо к слушающим, либо в монастырь поближе к тетке. Я тебя не пугаю, просто прошу подумать, но на твоем бы месте я выбрала второй вариант. С утра мы или начинаем тренировки, или прощаемся, и ты можешь отправляться на все четыре стороны. А настоятельнице скажем, что ты сбежала, мы тебя, мол, поискали, поискали, но не нашли. Решили что ты сестра боевая, сама о себе позаботиться сможешь, и не переживали понапрасну. Про то, что ты ее племянница и знать, ничего не знаем. Ну, так что?

– Шантажистки, – угрюмо ответила она, на мою тираду, обреченно опустив голову.

– Есть малехо! – кивнула я с кривой улыбкой. – Определилась?

– Куда я от вас денусь, – вздохнула она тяжело.

– Ну и замечательно! – обняла за плечи сидевшая рядом с ней Гертруда, и потрясла ее как куль с мукой, улыбаясь во всю ширь. – Только давай без халтуры, и на полную силу?! Договорились?

Девочка кивнула. Старшая сестра, обрадованная согласием, хлопнула ее по плечу, отчего та упала навзничь. Мы снова расхохотались. Мир в четверке был налажен, даже Юозапа, похоже, оставила свое предвзятое отношение к благородному происхождению Агнесс, и довольно смеялась вместе со всеми. Девочка села, отряхнулась от приставших листьев, робко улыбнулась, но затем сама присоединилась к нам. На небольшой полянке стоял веселый гогот.


На следующий день после того, как между нами были восстановлены прежние хорошие отношения, мне показалось, что и день стал солнечнее и дорога ровнее начала стелиться под ноги коням. К полудню опять потеплело. Хорошо бы весь октябрь стоял таким же погожим, как и прошедшие дни, тогда оставшийся путь покажется более легким.

Я задрала голову вверх, откинувшись назад в седле. Небо, раскинувшееся над нами, такое невероятно голубое и высокое, такое бесконечное и чистое, без единого облачка… Ах, если бы можно было просто упасть на землю и смотреть, смотреть в него… Обожаю вот так куда-нибудь ехать, ни о чем не думать, и просто любоваться небом, горами, лугами – всей этой красотой. Я заметила, чем старше становлюсь, тем больше мне нравится природа и меньше люди. Наверное, правы отшельники, живущие в восточных горах, что природа – есть Бог, и когда ты с ней наедине – ты наедине с Господом. Потому что только Он мог создать такое великолепие, но только мы – люди – венец его творения, умудряемся все испакостить в угоду своим желаниям. Нет точно, вот закончится эта поездка, я на всю зиму уеду в дальнюю комендатерию, стану растрепанные мысли в порядок приводить. Последнее время в голове какой-то раздрай, сама не пойму что со мной происходит. Вроде все как обычно, а что-то гнетет, не дает покоя, и названия этому состоянию дать не могу. Возможно во мне что-нибудь не так. Как приеду обратно в орден, нужно будет сходить побеседовать с преподобным Винсентом. Он пресвитер прихода расположенного недалеко от нас, ветхий такой старичок, но бесконечно терпеливый и мудрый – священник по призванию, таких называют – от Бога. Души врачует лучше всех и советы дельные дает. Обязательно к нему загляну. Юзу что ли к нему стаскать? У нее тоже на сердце в последнее время неспокойно. Боюсь только, пошлет она меня, поскольку не любит, когда к ней лезут и советы дают. Это не я, готовая чуть ли не у всех подряд спрашивать что хорошо, а что плохо… Ладно, чего раньше времени мозги напрягать, дней еще впереди много, там видно будет. А может, сама в себе разберусь, длинный путь он к размышлениям и самокопанию очень даже располагает.

Скоро полдень, опять коней нужно шагом пускать, чтобы раньше срока не устали, а вот Агнесс вновь бегать заставим. Каким она нас взглядом одарила, когда в первый раз пробежалась! Даже Юозапе фору на сто шагов вперед смогла бы дать, хотя та артистка, каких еще поискать надо. А девочка то ничего, осваивается помаленьку. Раньше все больше молчала, ну плакала еще. Теперь же пререкается, в спор вступает, шутит даже. Чего ни попадя от нас нахваталась, стала на язык остра. К концу пути мы совсем девку испортим, ей точно только в наш монастырь дорога останется. Куда ж еще ее с такими речами-то возьмут?!

– Агнесс, с коня! – скомандовала Гертруда. – Шевелись! Да не кривись ты! Можно подумать тебя полностью одоспешеную бегать заставляем! Одна кольчуга не считается!

Сами мы ехали налегке, упаковав доспехи по мешкам. Места спокойные, видимость хорошая, засад устраивать негде. Зачем себя лишний раз мордовать?! А вот на девочку кольчужку напялили, пусть привыкает к ее постоянному весу. Хотя она и так притерпелась, но одно дело в ней на лошади сидеть, другое дело на собственных ногах вес таскать. Разница сразу ощущается.

Агнесс спешилась, перекинула поводья через голову лошади и подала их старшей сестре.

– Теперь с правой стороны встань, чтобы левой рукой держаться, – посоветовала я ей, улегшись на шее у Пятого. Мне до того было лениво, что я вынула ноги из стремян и почти что валялась на лошадиной спине. – Нагрузка равномернее ложится будет. Под конец ты все равно на стремени весишь, так хоть руки разно-тренированными не будут.

Девочка покорно обошла коня и ухватилась за правое. Конь недовольно всхрапнул и покосился на нее.

– Ты то хоть мне нервы не мотай! – с безысходностью произнесла она, похлопав его по боку, и громче уже для нас добавила. – Все, я готова!

Мы тронули лошадей. Скорость была не ахти какая, так легкая трусца, но через пятнадцать минут девочка уже держалась за правый бок, забывая утирать льющий со лба пот. Теперь только смотри – как только начнет запинаться и норовить упасть, так остановимся, а пока пусть терпит. Хороший результат только через ''не могу'' получается. Еще минут через десять наступил ожидаемый финал – Агнесс упала на одно колено, но поднялась на шатающиеся ноги с готовностью продолжить дальше.

– Все! Стой! – прокричала я Гертруде, усаживаясь ровно в седле. Сестра обернулась. – Хорош, можно и отдохнуть. Давай вон к тем деревьям.

Я указала рукой направление. В ярдах трехстах от нас росла пара вязов. Мы ехали в большинстве своем по разнотравным лугам, по бездорожью, срезая петлю тракта и экономя на этом почти три дня. То тут то там на нашем пути встречались рощицы или одинокие деревья, вымахавшие до исполинских размеров, и мы предпочитали останавливаться возле них, а не посреди поля. Все приятнее сидеть, прислонившись спиной к стволу, да и коня есть куда привязать, чем заваливаться на спину посреди необъятных просторов.

Мы доплелись до деревьев, слезли с коней и сразу же блаженно растянулись на сухой траве. Надо бы переседлать лошадей, но вставать совершенно не хотелось. Я начала задумываться, а права ли я, задав такой темп? Ведь через пяток дней кони начнут быстро уставать, мы то не в счет, вытерпим как-нибудь не в первый раз. Животины находятся под седлом почти семь часов, а это чересчур много для них. Ладно, уменьшим время перегона, устроив двухчасовой привал посреди дня.

Я, кряхтя поднявшись, принялась отстегивать покров, чтобы после стянуть надоевшую походную рясу. Дурь, конечно, все эти положенные уставные облачения, но куда ж деваться – вдруг в пути кого встретим. Сервам все равно как боевые сестры одеваются, лишь бы церковный знак был, а вот свои, если увидят – так насядут, что ничем не отбрешешься. Под рясу поддет стеганый поддоспешник, без него ехать было бы уже прохладно, а с ним жарко, спина взмокает и чешется. Все, долой неудовольствие и ворчание! Как там в правилах сказано? Сначала позаботься о коне… Вот и надо позаботится, скотинка она же ни в чем не виновата.

– Сестры па-адъем! – скомандовала я, аккуратно стягивая рясу, и складывая ее на свернутый покров. – Давай! Давай! Не разлеживаемся! Быстро обиходим лошадей и пару часов отдохнем!

– Чего ты разоралась, – лениво спросила меня Герта, приоткрыв один глаз. – Сейчас, только чуток полежим…

– Ничего не знаю! Вставай давай! Твой конь больше всех устал, ты у нас самая тяжелая! – не унималась я, уже расстегивая и скидывая поддоспешник, чтобы рубашка на ветерке просохла. – Юза! Агнесс!

– Фиря, тебя кто за зад укусил? – проворчала Юозапа, лениво вставая. – Скачешь как ужаленная!

Сестры нехотя поднялись, разделись и принялись расседлывать каждая свою лошадь.

Я стянула с Пятого седло, потник, затем сорвав пук сухой травы скрутила ее в жгут и принялась тереть ему спину. Жеребец блаженно прикрыв глаза, подрагивал шкурой, пофыркивал и переступал с ноги на ногу, как бы пританцовывая.

– Хороший мальчик, – ласково нашептывала я ему, усиленно скребя, и стараясь захватить шею и даже грудь. – Стой спокойно, умный мой.

– Ты его еще поцелуй! – фыркнула Юза, яростно растирая своего гнедого. Ее жеребец тоже подставлял бока под травяную скрутку.

– Надо будет, поцелую, – усмехнулась я. – Для такого хорошего мальчика мне ничего не жалко!

– Угу, – кивнула сестра. – Только ты не забудь, что на тебе сегодня и одна из вьючных, так что долго со своим красавцем не милуйся.

Ой, и правда!

Я по-быстрому закончила возиться с Пятым и принялась за привязную лошадь. Небольшой, но выносливый каурый мерин спокойно стоял и дожидался, пока я разгружу его.

– Девочки, – обратилась я к сестрам, прикидывая вес снимаемых мешков. – А овса то у нас на два дня осталось, не больше.

– До Корча не хватит? – поинтересовалась у меня Гертруда.

– Да Бог его знает, – пожала я плечами. – Если темп не сбавим, то хватит, но на границе фураж гораздо дороже. Неплохо бы в одной из деревень закупить.

– Каких деревень? – удивилась Юза. – Здесь же на двадцать миль точно ни одной!

– Не похоже, – отрицательно махнула я головой. – То здесь, то там, на пути я натыкалась на признаки не очень далекого жилья.

– Ага, только ты их хрен найдешь! – убила все мои надежды старшая сестра. – Если до ближайшего торгового тракта пара дней пути, и где-то здесь есть деревня, то живущие в ней явно позаботились, чтобы их отыскали не сразу. Эти два дня ты будешь плутать на оставшемся корме, выискивая их, чтоб в конце выяснить, что живут там пять баб да трое стариков с малолетками, и на все поселение у них одна коза и дохлая лошаденка. И что овса у них отродясь не водилось. Фиря, оставь ты эти глупые мысли! Доедим до Корча, а там затаримся. Может, в госпитале чего урвать сможем!

– В госпитале?! – я покрутила пальцем у виска. – Там мы только вшами запастись с избытком сможем! В Корче самый нищенский госпиталь, который я видела! Хоть городок и пограничный, но церковники там не прижились, больше всякий сброд. Ордена Бенедикта и Жофруа который год поделить не могут, чья территория, поэтому один другому не дают нормальный госпиталь открыть. А мы страдаем! Если не хотите поселение искать, не надо – так поедем, но я вас предупредила. Пеняйте на себя, если раскошеливаться придется.

– Един перец, придется! – согласилась со мной Герта, и вздохнула. – Вся эта поездка сплошные траты, а куда ж деваться! Сначала премся до Sanctus Urbs, потом обратно на другой конец света!

– Не напоминай мне о дороге на север, – передернула плечами Юозапа, отбрасывая ненужную траву. – Как представлю, так в дрожь кидает!

– Зато обратно от сподвижников легче пойдет, – попыталась я обнадежить ее. – Две с половиной недели и мы дома.

– Если ты только сможешь отрастить крылья и полететь аки сокол над горами! – она и здесь не упустила шанс съязвить. – А кто до перевала топать будет? А кто по окружной дороге плестись? Вся эта поездка одна сплошная…

– Хрень! – закончила за Юзу Гертруда, наконец, управившись со своими двумя лошадями. Сегодня была наша с ней очередь следить за вьючными. Забота о них возложенная на Агнесс, была снята, потому что мы приняли решение гонять девочку как сидорову козу. Ей и так бы с непривычки не надорваться, куда ж еще трех лошадей обихаживать! Если о своем жеребце позаботится и не упадет от переутомления после тренировки, то уже хорошо.

Старшая сестра подхватила с земли фляжку и вместе с поясом, к которому она была прицеплена, вытащила из нее пробку и надолго приникла к горлышку. Это показалось мне заманчивым.

– Не будь жадиной, а?! Поделись! Тем более что это моя фляжка! – попыталась я урезонить присосавшуюся к воде Гертруду. Не добившись результата, я наглым образом подошла и взяла ее фляжку. Ага, сейчас! Та была пустая. – Герта! Экономь воду!

– Ой, да на ты, на! – сунула она полупустую емкость мне в руки. – У нас еще три полнехоньких меха!

– А лошади?!

– Блин! Вроде бы Юзе над всем трястись полагается, а не тебе.

– У меня сегодня праздничный день, и я сегодня отдыхаю, так что пусть Фиря пыхтит, – томно ответила Юозапа, вновь разлегшись на траве и закинув руки за голову.

– И что за праздник? – поинтересовалась я, присаживаясь рядом с ней.

– А что сегодня за день? – спросила она, не открывая глаз.

– Среда.

– Значит день поста. Чем тебе не повод?

– Да ну вас! – я махнула рукой, и, опершись спиной о ствол дерева, полулежала, наблюдая за окрестностями.

Агнесс все шебуршилась, не в состоянии улечься на отдых. Она принялась отряхивать поддоспешник, затем перестегнула пряжки на сапогах, поправила косу под горжетом… Косу? Косу?! Косу!!!

– Агнесс! – девочка подскочила, встав на колени, и посмотрела на меня вопросительно, что, мол, еще не так сделала. – Горжет долой!

– Зачем?!

– А ну сними!

Она стащила убор, обнажая голову.

– Ну чего ты? – Юозапа приподнялась и посмотрела на меня недовольно. – Чего голосишь, спать не даешь?!

– Ты только посмотри на нее! – я указала на девочку.

– Ну…

– А теперь на меня! – я тоже сдернула горжет. – Видишь разницу!

– Герта! – теперь и у Юзы прорезался голос.

– Обалдеть! – выдала свой вердикт старшая сестра. – Ничего себе проморгали!

С плеча у Агнесс свисала толстенная туго заплетенная каштановая коса длинной до пояса, переливаясь на полуденном солнце оттенками начищенной меди и бронзы. У меня же на голове красовались серого мышиного цвета мною же неровно стриженные, можно даже сказать клоками выкусанные короткие волосы, длиной в три-четыре пальца.

– Надо стричь! – твердо сказала Герта.

– Не дам! – истерично взвизгнула девочка, вцепляясь двумя руками в косу. Пожалуй, все бы так поступили же, увидев убожество на моей голове. – Только через мой труп! Не позволю! Мне же замуж идти! А обстриженную никто не возьмет! Это позор! – ее глаза подозрительно начали наполняться влагой.

– Какой замуж?! Ты что? Какой теперь тебе замуж? – заголосили мы хором с сестрами.

– Ты что с дуба рухнула? – брякнула я свою любимую присказку, маленько отдышавшись от потрясения, которое вызвало ее заявление.

– Меня должен по весне герцог д'Амастис сватать! – расплакалась она. – Он такой красивый и добрый! Зачем я ему буду нужна страшная, с обрезанными волосами!

Тут Агнесс не на шутку разрыдалась, принявшись размазывать ладонями слезы по лицу. Гертруда встала и, подойдя к ней, подняла на руки словно маленького ребенка, а потом перенесла под деревья и усадила рядом с нами.

– Ну не плачь, не плачь, – утешала она ее, гладя по голове. – Волосы не зубы – отрастут.

– Н-е-ет, – захлебывалась девочка. – Они лет десять до прежней длины расти ста-а-анут! Герцог меня ждать не бу-у-удет! На дугой женится-а-а! Я к тому времени буду старая-а-а!

– Герцог, поди, теперь рад радешенек, что на тебе не женился, – тихонечко проворчала себе под нос Юза, но Агнесс все равно ее услышала и зарыдала еще сильнее.

– Не реви! Кому сказала, не реви! – рявкнула я, в надежде, что окрик заставит ее поубавить плачь. Подействовало, во всяком случае всхлипы стали пореже и потише. – Во-первых! Ты слышишь меня?! – она кивнула, не отлипая от груди Гертруды. – Так вот, во-первых: Юза права. Герцог просто счастлив, что не успел жениться на тебе. Это ясно?!

– Не-е-ет!

– Ты лишена всего имущества, а значит и приданного. Следовательно, этот д'Амастис к тебе больше не посватается. Во-вторых: если и посватается к тебе, то уж ни как не герцог, а скажем какой-нибудь уродливый купчина, и то из-за твоего знатного рождения. И в-третьих: тебя тетка укрывает от Слушающих, какая вообще может быть свадьба?! Тебе теперь одна дорога – в монастырь! Это то хоть понятно?! – я пыталась всеми силами достучаться до ее убитого горем разума. Попытка надо сказать не из легких!

Девочка кивнула, но вновь заплакала. Через ее всхлипы мы кое-как разобрали, что: 'Я так мечтала выйти за-а-амуж за краси-и-ивого! Я так хотела сва-а-адьбу! Теперь все пропа-а-ало!' Старшая сестра вновь принялась гладить ее по голове, приговаривая и увещевая:

– Ну зачем тебе свадьба?! Нафиг сдался тебе этот муж?! Ничего хорошего в том нет.

– Тебе то откуда знать?! – донеслось сдавленное.

– А я со своей свадьбы в монастырь сбежала, – поделилась с ней Герта.

– Правда? – девочка подняла голову и недоверчиво посмотрела на нее. Лицо у нее было зареванное, нос распух и покраснел. – Зачем?

– А чего я там забыла в замужестве этом?! Сватали меня двое, – начала свой рассказ Гертруда. Агнесс перестала плакать и прислушалась. – Сын владельца харчевни, точнее не сын, а его отец за своего сына, и мельник. И тому и другому потребовались и жена в дом, и рабочая сила по хозяйству. Я тогда уже здоровая да справная девка вымахала…

– А сколько тебе лет было? – прервала ее заинтересованная Агнесс.

– Пятнадцать по весне стукнуло. Так вот, мельнику понадобилась крепкая жена. Он вдовый был. Две прежние жены у него померли. Первая родами, когда четвертого рожала, а вторая сама повесилась. У мельника детишек шестеро по дому бегало, правда, той же весной, пока он ко мне сватался, двое примерли, но четверо все же осталось. И подумала я, что не хочу идти за мельника, он и меня в могилу сведет, как двух первых жен. Ведь не от хорошей же жизни вторая сама на себя руки наложила? Хозяину харчевни нужна была дюжая невестка в услужение, тоже жизнь не сахар с утра до ночи на кухне батрачить, да пьяных клиентов обносить. А тут еще по ночи, с поздних посиделок шла и увидала, как сын хозяина харчевни, одну из ихних подавальщиц загнул и охаживает. Та бедная пищит, кричит что больно, а вырваться не смеет, да и куда денешься от хозяйского сына.

– Что он делает? – не поняв, переспросила девочка.

– Ох, и дитя ты еще! Вроде семнадцать, а сущее дитя! – вздохнула Гертруда, покрепче прижав ее к себе, та только пискнула. – Блуд он творил нехороший!

– Как это?

– Да неважно, – отмахнулась я от ее глупых вопросов. Эту историю полностью я слышала впервые. Знала раньше, что Герта со свадьбы сбежала, но вот от чего, понятия не имела. – Рассказывай дальше.

Старшая сестра посмотрела на меня с благодарностью и продолжила.

– И прикинула я: ни тот, ни другой меня не устраивают, ни с тем, ни с другим весь век коротать не хочется, взяла да и сбежала за два дня до назначенной свадьбы. За кого уж собирался выдать меня отец я так и не прознала, но не жалею что смылась оттуда. Сказала родным, что вечером с подругами гадать пойду на всю ночь, у нас в деревнях такой обычай был…

– Грешный обычай! – выдала молчавшая доселе Юза. – Гадать страшный грех!

– Сейчас то я знаю что грех! – согласилась с ней Герта. Она, придерживая оной рукой Агнесс, освободила другую и попыталась отвесить Юзе щелбан. Та проворно откатилась на пол ярда в сторону, чтобы оказаться в недосягаемости от Гертиных пальцев. – Ты пойди это молоденьким селянкам объясни! Страшно, боязно, но жуть как интересно. Отговорилась я от родных, а сама припустила что есть мочи до первого госпиталя. Бухнулась в ноги тамошнему настоятелю, говорю ему, хочу, мол, служить Богу. Он посмотрел на меня, посмотрел, да и позвал остановившихся там сестер. Повезло, ночевавшие сестры были как раз из нашего ордена. Они посмотрели на меня, покрутили, обо всем подробненько расспросили, и взяли к себе. А что: я здоровая, высокая, для боевых сестер самое то! Вот так и оказалась в монастыре.

– Ясно, – вздохнула Агнесс. – А я бы все равно хотела замуж выйти.

– Не судьба! – припечатала ее Юозапа, вставая и вновь укладываясь ближе к нам. – Человек предполагает, а Господь располагает!

– Да, – она скорбно кивнула, соглашаясь с ней. Поерзала немного, утерла лицо и посмотрела вопросительно на меня.

– Что? – я догадалась, о чем она хочет меня спросить, но прикинулась дурочкой.

– А ты как попала в орден? – озвучила девочка свой вопрос.

– Да ни как, просто пришла и все, – как можно спокойнее ответила я. Рассказывать мне не хотелось совершенно. Терпеть не могу тревожить призраков прошлого.

– Совсем просто-просто? – продолжила допытывать она.

– Совсем просто-просто, – кивнула я. – Ты лучше лицо умой.

– И ты совсем ничего не расскажешь?

– Да, нечего, – отмазалась я. – Просто решала и пришла в орден.

– Ясно, – еще раз вздохнула она, встала и принялась мыть из поясной фляжки раскрасневшееся лицо.

Я же невольно принялась ворошить прошлое.


Не люблю вспоминать свое детство, не слишком оно было радостным. После того как умер отец, и ленными владениями управлять стало некому, точнее мать не захотела, ее родня решила вопрос просто – вдову с двумя дочерьми выдали замуж. Быстро сговорились с ближайшим соседом, приличного рода, барона, и тоже вдовца. Мать радовалась свадьбе. Она была из тех женщин, которые не могли обходиться без мужского плеча, всегда требовала, чтобы кто-нибудь о ней заботился. Ее призвание, как и у многих женщин нашего времени – хлопать красивыми глазами, вздыхать, краснеть, бледнеть да падать в обморок. Сосед оказался мужчина видный, властный, нетерпимый к непослушанию других, но мать ему пришлась по нраву. Свадьбу сыграли той же весной, едва закончился положенный траур. Нам с сестрой он не нравился, но кто нас тогда спрашивал?! Да и спрашивали когда-нибудь детей – хотят ли они нового отчима или мачеху? Взгляд у него был тяжелый такой, ощупывающий и оценивающий. Мы старались не показываться отчиму на глаза, а он не торопился выказывать нам свою любовь и заботу. Мать вновь расцвела с новым мужем, она была не так уж и стара – всего тридцать. Лиане же тогда было двенадцать, а мне восемь лет.

Так продолжалось года три. Сестра уже в пятнадцать выглядела как взрослая девушка, я же в свои лета как была доской, мосластым и костлявым жеребенком, так и осталась, только вытянулась сильно вверх.

Я не помню, как и что развивалось, но постепенно стала замечать, что сестра все реже начала выходить из комнаты, и чаще стала сидеть и играть со мной. Мать же больше и больше становилась ею недовольна, злилась, но я не понимала от чего. Почти сразу же пошли разговоры о ее скором замужестве с младшим сыном графа д'Эбове, мол, засиделась девица.

Все случилось в один из вечеров, когда мать поехала навещать троюродную тетку, отчим, сославшись на подагру, остался дома. Услышав непонятный грохот, я побежала в комнату к Лиане, но ее дверь оказалась заперта. Я кричала, билась, стучала, но никто так и не открыл. Слуги на шум никак не отреагировали, и не пришли посмотреть, что же случилось. Я же довольно долго стояла, уткнувшись в запертую дверь, все плакала и звала сестру.

Неожиданно ключ в замке провернулся, и дверь распахнулась; оттуда вышел отчим с расцарапанной щекой. Я испуганно отшатнулась в сторону, прижавшись к стене.

– И ты, маленькая сучонка здесь! – он оттер кровь с лица. – Прибежала! Попробуй вякнуть что-нибудь матери, и с тобой придется познакомиться так же близко, как с твоей сестрой! – и, выдав мне оплеуху, пошел прочь.

Я залетела в комнату, стулья были опрокинуты, посуда и подсвечники сброшены со стола. Лиана сидела в углу, и невидящими глазами смотрела на меня, почему-то держась руками за горло. Платье все было разорвано, на шее красовались синяки, а нижняя юбка в пятнах крови.

– Ли… Ли-и, – я подбежала к ней, крепко обняла. – Ли, он тебя бил?

– Нет, – прошептала она искусанными губами, так тихо, что я едва разобрала. – Другое… – потом с силой оттолкнув меня от себя, крикнула: – Уходи! Уходи отсюда! Убирайся из этого дома! Как можно скорее убирайся из этого дома! – я вылетела как ошпаренная.

Ночью Лиана повесилась, запершись у себя в комнате. Ее обнаружили, когда вернулась мать, после обеда. Когда я вся в слезах попыталась рассказать ей, что произошло, она отвесила мне оглушительную пощечину.

– Не ври! Ты всегда мне врешь! Завидуешь моему счастью, и она завидовала! Всегда на него заглядывалась! Беситесь, что у меня скоро будет наследник, не чета вам, девкам! – и так далее все в таком же духе. Много я тогда могла понять?! Лишь плакала и смотрела на нее большими глазами.

Меня на неделю заперли в своей комнате. Только от няньки я узнала, что в смерти Лианы обвинили сына конюха. Будто бы он это сделал, потому она и повесилась. Мальчишку запороли до смерти на конюшне. Отец, которого заставили смотреть на изуверство, творимое с его ребенком, не выдержал и умер там же на месте.

Спустя месяц, живот матери стал заметен, отчим почему-то принялся оценивающе посматривать на меня. Нянька начала одевать меня как можно страшнее, старалась сделать более неуклюжей, но это мало помогало. Тогда няня предложила мне, чтобы я носила крест и всем рассказывала, что собираюсь в монастырь, замаливать грехи за сестру и служить Богу. Доброй она была женщиной и всегда хотела как лучше. Сначала это действовало, но все же мать стала косо поглядывать и на меня. Впрочем, тут же заговорили о свадьбе, опять-таки с сыном графа д'Эбове, раз не вышла одна, выйдет другая. Было странно, но ни граф, ни его младший сын вовсе не противились. И почему-то никого не волновало, что мне еще только двенадцать. Отчим стал просто невыносим. Он так и норовил прижать меня к стене, где-нибудь в темном коридоре. Говорил, что мне теперь все равно не уйти в монастырь, блядей туда не пускают, и что раз мне замуж, то никто и не заметит, что я не девственница. Лишь тогда я поняла, что он сделал с Лианой. Нас, девиц благородного происхождения, очень оберегали от знаний, что происходит между мужчиной и женщиной, но некоторые вещи мне все же стали известны. В последнее время барон уже не считал нужным прятаться по углам от любопытных глаз домочадцев. В тот день я прошипела ему: если он коснется меня хоть пальцем, то зарежу его. Отчим навешал мне затрещин, но зажимать по углам стал чуть реже. С того дня мне запретили выходить за пределы дома, и даже посещать семейную часовню не дозволили. Я вновь сильно испугалась, и уже с истинным усердием принялась молиться об избавлении от ожидающего кошмара.

Получилось так, что пару недель спустя к нам на ночлег попросились сестры из Ордена Святой Великомученицы Софии Костелийской. Мои отказать не посмели, с церковью ссориться не хотелось, поскольку эта пара теток могла разнести пол дома, если рассвирепеет. Мне удалось каким-то чудом пробраться в столовую залу, где они трапезничали вместе с отчимом. Я влетела, рухнула на колени. На мне было платье – скромное котарди серого цвета, с массивным крестом на худющей шее. (Котарди – полуприлегающее платье-туника с застежкой спереди по центру или без нее, со съемными или переменными рукавами.) Меня попытались вытащить оттуда, но одна из сестер рявкнула, и слуги отстали.

– Спасите мою душу, мне запретили ходить в часовню и молится! – я быстро сообразила, что следует говорить. – Мне не разрешают служить Господу нашему!

– Она помешанная и развратница! – отчим нашелся мгновенно. Он раскраснелся от злости, и, сжимая руки в кулаки, принялся обличать меня. – Сестра ее такая же, втянула ее в блуд, да к тому же заразившись дурной болезнью, повесилась!

Мать на сносях страдала страшной дурнотой и сидела у себя в комнате, так что защищать меня в столовой было некому. Да и не стала бы она за меня заступаться.

– Он лжет! – я обвинительно ткнула пальцем в его сторону, не вставая с колен. – Я девственна и невинна! Это он опорочил Лиану! Я сама видела! И то же самое он собирается сделать и со мной! Это он не дает служить мне Богу! Не дает замолить грех сестры! Она поступила не по ученью Веры, не смогла пережить позора и надругательства! Помогите мне! Позвольте замолить грех сестры! Я могу поклясться на писании, я невинна!

– Шлюха! – отчим не выдержал, и, подскочив ко мне, ударил по лицу, его трясло. Я упала на пол, носом и из разбитой губы пошла кровь.

Сестры даже бровью не повели.

– Ты дочь графа Чезре? – спокойно поинтересовалась старшая из них – мощная, рослая женщина лет сорока.

– Да, – я даже не пыталась подняться, боясь нового удара.

– Хорошо. А ты можешь доказать свою невинность? Дочери Бога не должны знать мужчины.

– Да!

– Нет!

Мы крикнули с отчимом одновременно. А монахиня, как ни в чем не бывало, продолжала.

– Ты сможешь пройти проверку?

– Да!

– Нет!

– Помолчите барон, не о вашей душе и теле идет сейчас речь!

– Зато о моих деньгах, – прошипел тот в бессильной злобе.

– Ну, так как дитя мое?

– Да! Клянусь Господом Богом, да!

– Встань с пола, и иди сюда. Мужчины выйдете вон и закройте двери.

Проверка была не самой приятной вещью в моей жизни, но я ее пережила. Когда сестра ополоснула руки, двери распахнулись, и вошел отчим.

– Ну что я вам говорил?! – начал он уже с порога. – Эта грязная тварь не заслуживает прощения! – он был уверен в своей правоте, я любила ездить на лошади по-мужски.

– Помолчите, сын мой! Это дитя поедет с нами.

– Вы не можете забрать ее! Скоро свадьба! Мы пытаемся пристроить ее, чтобы разорвать этот порочный круг блуда!

– Этот ребенок невинен. И он поедет с нами, раз желает служить Богу. Или вы думаете, барон, что в лоне Церкви девочка не будет охранена от блуда? Что Мать Церковь не способна побороть порочные страсти Искусителя?

Отчим ничего не ответил. Спорить с церковниками было бы себе дороже.

– Граф Чезре что-нибудь завещал своим дочерям? – спросила другая монахиня, разглядывая узоры на вышитой скатерти.

– Нет! Ничего он не оставлял! Они нищие! Все по праву принадлежит мне! А я этой шлюхе и копейки не выделю! – отчим просто бесновался.

– Мы проверим, барон, проверим… – спокойно покивала старшая из сестер. – Скоро время вечерней молитвы, и ты дитя мое, – она указала на меня. – Пойдешь с нами, и ночевать тоже будешь с нами. Вещей тебе собирать не надо, незачем брать мирское в Божью обитель.

Наутро я уехала с сестрами и оказалась в монастыре. Так я стала послушницей Ордена Святой Великомученицы Софии Костелийской. Орден в ближайшие пол года, отсудил и забрал у отчима причитающиеся мне наследство, приписав его во благо Церкви. Моя мать благополучно разродилась сыном, а потом и еще двумя дочерьми. Отчим унаследовал титул графа Майренского, и теперь преспокойно живет с моей матерью в новом поместье. Я же стала сестрой Ордена. Мать никогда не навещала меня. Я тоже с ней не встречалась.

Глава 10.

– Эй, Фиря! Па-адъем! Чего замечталась?! – оклик Гертруды выдернул меня из глубин памяти. – Зову тебя, зову, а она сидит, уставившись в одну точку, и ухом не ведет! Вставай давай, ехать пора!

Я с трудом поднялась на затекшие ноги. Ого! Уже пролетели мною же отведенные два часа, а я и не заметила… Верно говорят, что от прошлого не убежишь, а чем сильнее от него стараешься избавиться, тем реже, но сильнее оно тебя накрывает. Все, забыли! Забыли, забыли…

– О чем ты так задумалась? – спросила Юза, проходя мимо меня, и неся седло на животе, поскольку таскать его на руках сестре было неудобно. – Поделишься с нами?

– Да так, – отмахнулась я. – Мелочи всякие. Соображала, что еще надо будет по пути в ауберг сделать. Мать нас всяко пытать будет: что да как было. Чего увидели, чего узнали…

Такой простенький прием не раз отбивал у людей охоту выспрашивать. Надо сразу же много и обстоятельно начинать объяснять ход своих мыслей, забивая их головы ненужными сведениями, помогает на раз-два! Правда, я вообще ни о чем таком на самом деле и не думала, но дурить мозги за свою жизнь научилась, дай Бог каждому. Не хочу я, чтобы сестры знали о моем детстве, не хочу и все! И прекрасно понимаю, что врать грешно, но пусть лучше такой грех на душе, чем выносить позор семьи на всеобщее обозрение. Девочки, наверное, меня бы поняли, расскажи я им, но не могу. Язык не поворачивается.

– Ну ты зануда! Похлеще Юозапы! – протянула старшая сестра, слушая мою отчаянную ложь. Что ж, пусть так. – Смотри, ум на бок свернешь. Слышь, Юза?! Вот помяни мое слово: лет через семь Серафима из нее полноценную замену для себя сделает, а к сорока годам Фиря настоятельницей станет! Я не я буду, если это не так выйдет!

– Ага, станет она, как же! – фыркнула та, оставаясь как всегда в своем репертуаре. – А Серафиму… Уф! – она взвалила на своего жеребца седло и принялась застегивать подпругу. – Да стой ты! А Серафиму ты куда денешь? Она еще, между прочим, нас всех вместе взятых переживет!

– Ну, если Серафимы не станет, то точно она этот пост займет! Вишь какая ответственная, о благе поездки печется!

Ой, блин, язвы! Ой язвы! Но настроение от их издевок у меня все же поднялось. Я принялась оседлывать Пятого. Сестры уже справившиеся со своей задачей, начали взнуздывать одну из вьючных лошадей и жеребца Агнесс, которая, свернувшись в клубочек, мирно спала под все наши выкрики. Мы не стали будить девочку раньше времени, ведь ей еще придется сегодня и побегать и потренироваться, пусть отдохнет, пока есть время. Мы ж не садисты в самом деле, кто бы что не думал! Я, управилась со своим конем и принялась за давешнего каурого мерина, до чего ж флегматичная скотинка! А Юозапа тем временем все же растрясла Агнесс, та нехотя поднималась. Ну да, после слез всегда спится крепко.

Заседлав лошадей, мы натянули на себя скинутые поддоспешники, поскольку без них было уже зябко путешествовать, а поверх напялили рясы и горжеты. Несмотря на яркое и веселое солнце, в воздухе чувствовалось приближение холодов. Поздняя осень наступала на пятки, и нас спасало лишь то, что мы ехали на юг к морю. У нас в монастыре, поди, и первый снег пробовал выпасть, ну по ночам вода в лужах замерзала точно. А здесь ничего, только листья все пообсыпались.

Одевшись и прицепив по местам оружие, дружно попрыгали в седла и вновь пустились в дорогу.


Когда начало темнеть мы стали располагаться на ночлег. Вечер нам предстоял сложный: нужно было сломить сопротивление Агнесс и остричь ей волосы, как того требовал устав, а еще начать обучать ее азам боя на мечах. И в том и в другом случае работа предстояла не из легких. Как мы умудрились проморгать ее косу?! До сих пор ума приложить не могу! Хотя чего это я! Иногда бываю жутко невнимательной к обыденным вещам: передо мной можно розового индюка таскать и я его не замечу, главное чтобы это делали каждый день. Видимо так получилось и с Агнесс. В начале дороги к ней шибко никто не приглядывался, а потом как узнали, что она племянница настоятельницы, так и вовсе из головы выкинули все ее странности. И только теперь, когда выяснили реальное положение дел, мы обратили внимание на несуразицу и принялись приводить ее внешность в соответствие с видом сестры нашего ордена. К тому же, мы всегда, как положено по правилам, ходим в одежде, даже спать ложимся в камизе, бре и горжете. А еще девочке в первый же день нагоняй за непокрытую голову дали. Так чего мы хотим?! В общем, вечерок сегодня будет не из легких! (Брэ – неширокие семейники до колена, с ластовицей и швами на боках из шелка или льна. Камиза – рубашка до середины бедра, расклешенная из льна или шёлка, с длинными рукавами, зауженными к низу.)

Остановились в ложбинке, где кряжистые столетние ивы опускали свои ветки до земли. Их могучие стволы с изрезанной временем корой, должны были послужить нам неплохой защитой от пронизывающего ветерка, что задул ближе к вечеру. Небо еще рдело на западе, но с востока уже наползали темные ночные облака. В наступающих сумерках мы быстренько насобирали хвороста, валявшегося здесь в избытке, и запалили приличный костер, чтобы было теплей; низина все-таки, ивняк ведь по сухим местам не очень-то растет. Сегодня кашеварить поочередности должна была я. Пошарившись в мешках, я извлекла на свет божий кулек с незабвенной гречневой крупой.

– Опять?! – завопила Юза, увидев у меня в руках мешочек знакомой расцветки. – Только не гречка! Четвертый день ее есть я не в состоянии! Готовь что-нибудь другое!

– А что, например? – флегматично спросила я.

Мне лично было побоку, чем сегодня ужинать, можно гречкой, можно не гречкой. Я не гурман, могу хоть месяц на одном и том же блюде сидеть, лишь бы было сытно. К еде я вообще отношусь как к дровам, пища – топливо для печи, и выбирать – то я буду, а это нет, по-моему, глупо. Поел, бегать можешь? Хо-ро-шо!

– Свари сечку, – попросила меня старшая сестра, принося новую порцию хвороста.

– Долго! – скривилась я. Эта крупа действительно долго варится. – Может пшено?

– Можно подумать оно не дольше! – вставила свое слово Юозапа. – Пшеном нас караванщики подчивали, давай сечку. Тем более, пока Агнесс обстрижем, пока потренируемся, каша как раз сварится и даже еще остыть успеет.

– Ладно, было бы сказано, – пожала я плечами, вновь принимаясь за раскопки.

Мешок с сеченой пшеницей я обнаружила, словно по закону подлости, на самом дне, и мне пришлось заново перекладывать всю сумку, чтобы в ней впоследствии можно было хоть что-то найти. Пока я занималась поисками крупы и нарезанием стратегического запаса круто-соленого сала для каши, Гертруда принялась натачивать нож, проверяя его остроту сухой травинкой. К свету вышла Агнесс, неся полный котелок воды.

– Вот, воду достала, – продемонстрировала она свою находку.

– Где? – поинтересовалась у нее старшая сестра, водя оселком по лезвию.

– Там озерцо небольшое, вот и набрала, – она махнула рукой куда-то за спину.

Юозапа подошла, наклонилась к воде и принюхалась. Раздраженно глянув на девочку исподлобья, она отобрала котелок и выплеснула его содержимое. На лице Агнесс появилось растерянное выражение.

– Ты не чуешь, что от воды тиной несет?! – недовольно пояснила она. – Теперь еще и нормальную воду тратить, мыть его после. Тебе же ясно было сказано, что брать воду только из ручьев! Ни мелкие озера, а уж тем более болота для этого не подходят! – девочка сникла. – Иди к огню, а я сама схожу, поищу. Тебя же только за смертью посылать! – продолжала добивать сестра.

– Юза, да хватит уже! – прикрикнула я на нее. – Раз такая умная, сама бы и сделала! Неужели не понимаешь, что девочка ни в чем подобном не разбирается? Сходила бы сразу.

– Вот и пойду!

– Куда?! Котелок один! Ходить она будет! Поутру найдем и ладно, а сейчас пора кашу ставить, – высказала я ей свои претензии. Нет, ну действительно! Нашла кого посылать?! Агнесс девочка из благородных, ничему не обученная.

– Можно подумать! – фыркнула она мне в ответ, подавая котелок.

– А помыть?

– Ты по кухне главная, вот и действуй! – блин, вот… Вот… Даже слов иногда подобрать не удается!

Гертруда удовлетворившись остротой ножа, закончила его точить и встала.

– Ну? Горжет долой, – обратилась она к Агнесс, похлопывая лезвием по ладони.

Девочка схватилась за одеяние двумя руками, в страхе смотря на старшую сестру.

– Может не надо?!

– Надо, надо! – закивала Герта, едва сдерживая улыбку; уж до того комично выглядела Агнесс, обхватившая голову. – Раздевайся, давай!

Девочка в надежде посмотрела на меня. Я-то тут причем?! Если так полагается, то какие могут быть сожаления?! Я тоже помахала ей рукой, снимай, мол. Та отчаянно замотала головой.

– Агнесс! – весомо произнесла Гертруда. – Давай без детских глупостей!

– Нет! Ни за что! – уперлась та. – Вот объясните мне, зачем меня нужно стричь? Почему я не могу ходить с косой? Где сказано, что у сестры не может быть длинных волос?

– В писании! – подала голос Юозапа. – В писании сказано, что первый муж, залюбовавшись прекрасными волосами первой девы, пошел за ней. А потом деву увлек сладкоголосыми речами Искуситель, из-за чего они оба были изгнаны из Рая. Можно подумать ты не слышала ни одной проповеди!

– И что? Из-за этого надо меня стричь? – не сдавалась Агнесс.

– В уставе сказано, – продолжила прежним менторским тоном сестра. – Дабы женщина, греховный сосуд, не завлекала честных мужей своей красотой, следует ей, стремящейся к благочестию в услужении Богу, длинных волос не носить, а уши покрывать, дабы Искуситель не нашептывал ей скверных и смущающих душу речей! Ясно?!

Про греховный сосуд она загнула конечно! Но в остальном так в нашем уставе и сказано.

– Правда, правда! – покивала я. – И если носить горжет, то в уши не дует.

– Есфирь! – завопила Юза, понимая, что вся ее поучительная речь пошла насмарку.

– А я что? Истину, между прочим, сказала. Ни у одной из нас воспаления уха пока не было.

– Все равно не дамся! – уперлась девочка, наотрез отказываясь резать волосы. М-да, каламбур, однако. – Я замуж хочу выйти! И все ваши отговорки на меня не действуют! Вот встречу самого красивого и доброго, так сразу за него и выйду! И вас не спрошу!

– Встретишь, встретишь, – участливо покивала Герта, глядя на Агнесс, как на блаженную. – Как встретишь своего принца с золотыми яйцами, так и выйдешь, но не в этой жизни!

Девочка покраснела, да и чего греха таить, я тоже! Старшая сестра чего-нибудь как отчебучит, так отчебучит! Даже я, любитель подобных прибауток, иногда теряюсь.

– Герта! – взвизгнула Юозапа, сорвавшись на фальцет. – За языком следи!

– Короче, мы ее стрижем или я просто так нож правила? – старшая сестра даже ухом не повела, игнорируя Юзин вопль.

– Стрижем, конечно, – отозвалась я, прокашлявшись от смеха. – Агнесс хватит уже! В писании сказано, в уставе сказано. Хватит комедию ломать! Посмеялись и будет, ведь не в игры играем!

Девочка обреченно принялась откалывать с головы покров, с ужасающей медленностью она свернула его и положила рядом. Затем так же неспешно, она принялась выправлять концы горжета из ворота рясы. Гертруда, не выдержав ее похоронного темпа, подошла к ней и по-быстрому сдернула с головы некогда белый колпак. Ох, после долгой дороги чистота одежды оставляет желать лучшего…

– Перед смертью не надышишься! – прокомментировала она свои действия.

– У Сестры Юозапы тоже коса есть! – предприняла последнюю попытку девочка.

– Значит, и ей срежем, – выдала Герта.

– Да идите вы! – теперь уже взвыла дурниной Юза. – Она у меня крошечная! Всего на три пальца! Без нее волосы во все стороны лезут! Они ж кудрявые, не причешешь ни запихнешь зимой под кале!

– А ну обнажи голову, – потребовала я у нее. У нас с этим строго, чуть зазевалась, обросла больше нормы и все, могут чего-нибудь нехорошее приписать, доказывай потом что не ослица. Я вот для верности вообще предпочитала стричься как можно короче, оставляя лишь минимально необходимую длину для смягчения под шлем. Да и чем короче волосы, тем меньше с ними мороки.

Юозапа сердитым рывком сдернула с головы горжет и повернулась к нам спиной. На затылке у нее действительно красовалась куцая косица в три пальца длинной. Большая часть волос из нее выбилась, и теперь упругими завитками торчала в разные стороны.

– Удостоверились? – едко поинтересовалась она.

– Эт можно! – махнула рукой Гертруда, самым внимательным образом оглядев Юзину прическу.

– А у тебя? – обратилась она к старшей сестре. Похоже, Агнесс решила биться до последнего. Лучше бы в чем-нибудь другом проявляла такую же настойчивость.

– У меня тоже косы нет! – Герта начала заводиться. Она со зверским выражением лица сняла с себя уставное облачение; и правда у нее оказалась стрижка под горшок, как у большинства мужчин лендеров. – Довольна?!

Девочка кивнула с убитым видом и покорно подставила голову. Гертруда ухватила за косу у основания головы и одним ловким движением срезала волосы. Не даром сестра нож точила, прошел как сквозь масло. В левой руке у нее осталась метровая каштановая коса.

– Держи, – она сунула ее в руки девочке и принялась ровнять пряди, которые теперь свободно падали на лицо. В три приема она укоротила их с одной стороны, и так же споро с другой, быстро соорудив Агнесс прическу похожую на свою. – Все, готово!

Она отошла на два шага, любуясь результатом. Агнесс нерешительно тряхнула головой, затем, заведя руку назад, осторожно ощупала затылок. Еще раз встряхнула волосы, отчего те взвились пушистым облаком, и опали мягкими локонами вокруг ее лица.

– Легко, – удивленно заметила она, прислушиваясь к необычным ощущениям. – Голове так легко! А посмотреться в зеркало можно?

– Нельзя! – отрезала Юозапа, заправляя свои растрепанные волосы под горжет.

– Почему? – даже обиделась та.

– Нам нельзя смотреться в зеркало, ведь оно создано для того чтобы женщина могла прихорашиваться, – принялась пояснять я. – Мы не должны никому нравиться кроме Бога – а Ему мы любые хороши – значит и зеркал нам не нужно. Если у какой-нибудь сестры его в келье найдут, то ту ждет суровая епитимия.

– А если в глаз что-нибудь попало, или лицо поранила? – оторопело спросила девочка. Похоже, с такими сторонами монастырской жизни она столкнулась впервые.

– Для этого надо лишь попросить другую сестру, и она тебе поможет, здесь все просто, – ответила я. – Но довольно заниматься самолюбованием, покрывай голову и дуй тренироваться с Юзой.

Первое буйное пламя на костре уже опало, и большинство веток теперь равномерно прогорали. Наконец можно ставить вариться кашу, а то есть хочется, прямо сил нет.

– А чего это со мной? – вновь подскочила возмущенная донельзя сестра. Можно подумать она забыла давешний уговор!

– Есть другой вариант? – ответила я вопросом на вопрос, устанавливая котелок с боку у огня. – Или ты мне предложишь с ней заняться? Девочка ростом три фута с шапкой в прыжке! Ты хотя бы ростом пять с половиной, более или мене с ней одинаковая, а я выше пять и восемь. Ну и каким образом мне ее обучать? Ты же привычная к бою на свою высоту, я на свою!

– Ладно, ладно, – замахала руками сестра. – Только не зуди, я согласна! Эй Агнесс, чего столбом стоишь?

Я оглянулась, та действительно стояла с обрезанной косой в одной руке, другой перебирая срезанные волосы. Заинтригованная новыми ощущениями она, кажется, забыла обо всем на свете. Ох ворона!

– А ну иди сюда! – девочка оглянулась и вопросительно уставилась на сестру. – Чего смотришь?! Тренировку пора начинать!

– А косу куда? – протянула она вперед руку с зажатыми в ней волосами.

– Брось в костер, – последовал ответ.

Агнесс нерешительно направилась к огню.

– Куда?! – теперь уже раненым буйволом взревела я. Похоже сегодня у нас вечер заполошных криков. – Я только что жратву на огонь поставила! А ты со своими космами! Положи вон к мешкам, после сожгу!

Девочка сложила ее где-то там и, вытащив из общей кучи вещей свой меч, направилась за деревья вслед за Юозапой. Минут пять стояла обычная тишина, затем ее вспорол истошный Юзин вопль. Нет, ну я же говорила, что сегодня вечер криков! Мы со старшей сестрой кинулись к ним, не забыв прихватить клинки. В отличие от Агнесс мы свое оружие держали всегда под рукой, например фальшион я с пояса почти не снимала, еще и полуторник всегда был в районе досягаемости, да и клевец в принципе тоже. Примчались мы с Гертой как сумасшедшие. Открывшаяся картина, оказалась достойна Бенедиктинских полотен. Юозапа стояла с мечом Агнесс в руках, и таращилась на него как на оскверненную святыню. Впрочем, было от чего так на него пялиться. Клинок одноручника покрывали большие пятна ржавчины, а на режущую кромку казалось, можно было сесть, и доехать до ауберга, не порезавшись!

– Агнесс, – простонала я, едва не хватаясь за сердце. – Горе наше луковое! За что ж ты его так?!

На девочку было одновременно и жалко и смешно смотреть, такую уж умильную рожицу она сквасила.

Гертруда отобрала у Юзы меч и понесла обратно к огню, чтобы повнимательнее рассмотреть. При свете костра весь ужас произошедшего с оружием предстал в полной мере. Так запустить клинок не удавалось еще никому на моей памяти! Даже у последнего бандита с глухой дороги, он находился бы в гораздо лучшем состоянии.

– Ты хоть раз его чистила или точила? – тихим и напряженным голосом поинтересовалась у нее Герта.

– Нет, а надо было? – неуверенно уточнила та. Этим она нас сразила на повал! Все! Слов нет!

– Ну а ты как думаешь?! – простонала я, обретя дар речи, минут через пять. Мы, конечно, все неидеальны, но не до такой же степени! – Господь всемогущий! – проникновенно начала я, задрав голову к небесам и сложив руки в молитвенном жесте. – За что ж ты нас так наградил? За какие такие деяния?

– Перестань, – одернула меня Юозапа. – Не поминай всуе!

Старшая же сестра, рассердившись на отношение Агнесс к оружию, сплюнула в огонь, и, забрав клинок, пошла за точильным камнем. Теперь она будет сидеть и править его, пока не доведет до идеального состояния.

– Только лезвие ей не затачивай, а то порежется! – крикнула ей в след Юза. – Или еще чего доброго, меня покалечит!

– Не учи дедушку кашлять! – раздалось ей в ответ.

Да, умудриться довести Гертруду до состояния разозленного медведя очень не просто, но девочке похоже это удалось. Все, сегодняшняя тренировка откладывается, из-за отсутствия оружия, да и пока мы тут препирались и охали над мечом Агнесс, как Солминки над куском испорченного бархата, сечка почти сварилась. Еще четверть часа и ужин будет готов, пойду только помешаю, чтобы как вчера не пригорело. (Солминки – жительница страны Солмины. Так как страна богатая и плодородная, достаток в ней высокий… Объяснять долго, но в переводе на современность это должно пониматься примерно так: 'Охали как гламурные дамочки над испорченной вещью от Шанель' – или какого-нибудь еще известного модельера)


Следующие два дня по вечерам мы в основном занимались тем, что пытались научить Агнесс более или менее удерживать оружие в руках. Ох, и намучались мы с ней, но и нахохотались тоже! Для начала мы принялись учить ее крутить меч, чтобы девочка ощутила его вес, да к тому же заодно кисть разработала и укрепила. Первыми попробовали объяснить, как вертеть так называемые восьмерки. Сперва дело пошло с трудом, но потом худо-бедно у нее все же получилось. Правда синяков она себе понаставила, будь здоров! Потом заставили ее подбрасывать и ловить клинок, перекидывать из руки в руку. Проку от этого особо никакого, но с одной стороны – выглядит эффектно, а с другой – баланс даст почувствовать. Ох, куда он только у нее не летал: и в сторону, и вперед. Один раз девочка даже умудрилась закинуть его за спину! После этого случая Гертруда обозвала Агнесс клешеручкой. Ну а уж когда мы показали, как прокрутить клинок вокруг руки, когда рукоятка проскальзывает по тыльной стороне ладони и по инерции возвращается обратно, совершая круг; то тут вообще начались настоящие чудеса! Прилетело всем, кто стоял поблизости. Поэтому мы теперь старались держаться подальше, когда она выполняла это упражнение. Но больше всех конечно досталось Юзе, как ее непосредственной напарнице по тренировкам. Для учебного боя мы изготовили из толстого куска древесины подобие щита и вручили его сестре, чтобы Агнесс могла молотить по нему вволю, не рискуя испортить нормальное снаряжение. Юозапа закрывалась этим выкидышем плотницкого искусства, имитируя нападающего. В итоге, вместо того чтобы рубить по условному щиту, девочка постоянно попадала сестре по голове. И после каждого учебного боя, разозленная Юза спрашивала у нее, хотя спрашивала это мягко сказано! Так вот, она примерно так задавала вопрос: 'Агнесс! Долго ты мне еще шлем рихтовать собираешься?!'. На нем у сестры образовалось приличное количество зарубок, которые потом довольно долго придется выправлять нашим оружейникам. А еще при атаке девочка сбивалась с шага и не успевала отступить, вся как-то сжималась, сворачивалась. В конечном итоге она или падала, или оттаптывала Юозапе все ноги. Мы старательно втолковывали ей: 'Агнесс будь внимательна! При нападении ты совершенно не смотришь на противника. Ты вся скукоживаешься и замираешь! А отбиваться, кто будет? Если ты и дальше будешь такой растяпой, из тебя ничего путного не получится!' Но пока все было бесполезно. Правда Юза обозвала девочку еще и клешеножкой, и теперь по-другому ее не называла. Более сложные элементы мы ей не рискнули показывать, пусть для начала с этими освоится.


К середине октября в аккурат в субботу мы, наконец-то добрались до Корча. Это был небольшой грязный пограничный городишко, где полным-полно сомнительных личностей и всяких дельцов низкого пошиба. Его улочки, подчас настолько узкие, что не представлялось возможным открыть окна, не зацепив дома напротив, были неимоверно грязны. К тому же город, похоже, умирал. Лачуги вокруг крепостных стен, которые когда-то сразу бы обзавелись новыми жильцами, теперь стояли заброшенными, и горожане победнее приспособились растаскивать их на дрова. Впрочем, что вы хотите?! Без нормального госпиталя в городе, а значит без нормальной обстановки в округе ни один добропорядочный купец или ремесленник сюда не сунется. А если нет торговли, то нет и хорошей жизни – все очень просто и закономерно.

У ворот стражники, не взирая на церковное облачение, попытались содрать с нас как с прочих проезжающих положенную мзду, и только громкая ругань Гертруды спасла нас от растрясания без того тощего кошелька. И так путешествуем на заемные деньги, а тут еще эти хапуги!

Едва въехав, мы принялись спорить: Юозапа настаивала поселиться в госпитале, я же ее отговаривала. Экономность, конечно же, дело хорошее, но если не идет в ущерб себе. Герта молчаливо склонялась в пользу сестры. В итоге, так и не переубедив их, я мысленно плюнула и согласилась. 'Ничего, еще увидим, чья возьмет!' – ехидно думала я, первой направляя коня в паутину узких и кривых улочек. В Корче я побывала года три тому назад, не думаю, что он изменился в лучшую сторону, вот в худшую – сколько угодно. Пока мы ехали верхом, торговцы и прохожие прижимаясь к стенам обшарпанных домов, поливали нас площадной бранью. С трудом, преодолев пару улиц верхом, мы вынуждены были спешиться из-за низко свисающих веревок или распахнутых створок окон, и уже дальше добираться до госпиталя, ведя коней в поводу. Нашу импровизированную колонну замыкала старшая сестра Гертруда, как самая высокая, ведь стоит здесь чуть зазеваться, обязательно что-нибудь слямзят.

Пока мы добрались до госпиталя, находившегося практически на другой стороне города, раз двадцать успели переругаться с местным населением. А когда наконец-то добрались, то открывшаяся картина никого не оставила равнодушной. Госпиталь был до того крошечный и убогий, что представшие перед нами ветхие строения одноэтажного жилого корпуса и покосившейся часовни, проняли до печенок даже скуповатую Юзу. Забора, который должен был окружать все эти постройки, не существовало в помине. У входа в гостиничное здание, на колченогой лавочке привалившись к стене, дремал старичок в застиранной сутане. Он был такой же ветхий и замшелый, как все здешние постройки, с лицом похожим на сморщенное и высушенное зеленое яблоко.

– Ну?! – требовательно посмотрела я на сестер. – Убедились?! Вот зачем, спрашивается, нужно было добрый час ноги сбивать? Поселились сразу бы где-нибудь у ворот, а рано по утру уехали!

– Да ладно, не гунди, – отмахнулась от меня Гертруда, обреченным взором окидывая госпитальные постройки, но, похоже, все еще не собиралась сдаваться. – Может внутри ничего страшного.

– Ну, ну! Успехов! – многообещающе выдала я, и, указав на дверь, скомандовала. – Вперед! Действуйте!

Юозапа с самым решительным видом направилась к дедушке, теперь проснувшемуся и разглядывавшему нас с не меньшим интересом. Она остановилась рядом с ним и принялась что-то ему втолковывать, что именно расслышать из-за орущих на соседней улице мальчишек не представлялось возможным. Покричав ему минут пяток, сестра в сердцах махнула рукой и потопала к нам обратно.

– И? – вопросительно приподняла бровь Герта.

– Жуть полная! – неохотно подвела итого Юозапа только что состоявшейся беседе. – Он тут самый главный прислужник, с ним еще парочка таких же Божьих одуванчиков. В госпитале действительно шаром покати. Еда должна быть своя, постель своя, а конюшни нет и в помине.

Я стояла, закатив глаза к небу, и демонстративно постукивала ногой по пыльной укатанной до каменного состояния земле. Девочки, недовольно глянув на мое показное: 'Ну что я вам говорила?!' принялись между собой перепираться. Опять заголосили дети на соседней улице, и сквозь их крики я расслышала:

– Оться где скажет! – это Гертруда.

Еще один дружный вопль и:

– Есь статься?! – теперь Юозапа.

Снова гвалт и я разобрала:

– Иты а фиг! Я на нормальных простынях ночевать хочу! – так, похоже удача повернулась сегодня ко мне хотя бы боком, и сестры если и не признают свою ошибку, то согласятся, и сегодня все будет по-моему.

Я преспокойно стояла и дожидалась когда они дойдут до кондиции, созрев с нормальным решением, а сама меж делом прикидывала, где бы лучше остановиться. В прошлый раз я здесь была проездом и недолго. Тоже по дурости поперлась сначала в госпиталь, но после первой же ночевки в продуваемой всеми ветрами келье смылась на постоялый двор. Плохо конечно, что от нужных нам ворот так далеко забрались, но плюсы все же есть, до рынка ближе. Хотя его близость означает для нас повышение стоимости гостиничных услуг. 'Куда бы нам пойти, куда податься, кого б найти?' – невольно вертелось у меня в голове. В принципе есть тут неподалеку одна небольшая харчевня, с приемлемыми ценами, можно туда, но до нее еще пару кварталов топать.

Ну вот, сестры дозрели, и теперь принялись размахивать руками, указывая каждая в свою сторону. Ох уж это мое номинальное главенство! Сплошная зубная боль! И толку никакого, подруги ведь все-таки, и сейчас меня крайней сделают за неудачное заселение.

– Куда теперь? – едко поинтересовалась у меня Юза, напрочь игнорируя осторожные Гертрудины тычки в бок. – Предложения есть?

– Куча! Целых два, – не упустила я возможность поддеть их. – Мы или назад топаем и снимаем комнату поплоше у ворот, или отмахиваем еще пару кварталов и селимся в не самом паршивом местечке, но недалеко от рынка. Какой больше устраивает?

– Второй, – выбрала Герта.

– А сразу предложить не могла?! – Это уже Юозапа. Ну что я говорила?! Так и есть – я крайняя!

– Пошли за мной. А на лошадей не садитесь – там улицы узкие и ставни низкие, – сразу же предупредила я их, видя, как старшая сестра намеревается взобраться на коня.

Мы тронулись в путь прежним порядком, я возглавляю, Герта замыкает. До меня доносилось раздраженное Юзино сопение: 'Город дурацкий, на лошадь не сесть, улицы узкие и грязные, сильно воняет…'. Ну что правда, то правда! Я едва успела отскочить в сторону, чтобы мне с криком: 'Поберегись!' – не выплеснули на ноги помои, но с другой стороны спасибо, в этот раз хоть предупредили. В прошлый мой визит просто так вылили, две недели потом сапоги от ароматов ночного горшка промывала. И ведь что обидно, сапоги-то новые были, выкинуть жалко, а носить – моченьки нет.

Протопав пару улиц, я свернула в проулок. Ну что ж, еще пара поворотов и мы почти на месте. О! Вон вывеска, кажись, добрались.

Я остановилась перед небольшой доской, на которой было изображено какое-то странное бело-черное нечто с кружкой в лапах, а ниже корявыми буквами красовалась название 'Пьяный барсук'. Это барсук?! Второй раз в жизни вижу такой рисунок, и второй раз сомневаюсь, что именно это животное хотел изобразить рисовальщик.

– Сестры, нам сюда, – указала я на неприметные ворота в заборе, что сразу начинался за зданием харчевни. – Только сходите кто-нибудь вовнутрь, свисните, чтобы открыли, – и увидев как Юозапа собралась возмутится, тут же попросила ее так, чтоб она не смогла отказаться: – Юзонька, дорогая, сходи, а?

В ответ на мою просьбу сестра недовольно фыркнула, но развернулась и, кинув поводья мне в руки, нырнула в добротную дверь харчевни, я же, подхватив брошенные концы, потянула коней к воротам. За мной последовали Гертруда и Агнесс. Перед ними мы простояли не больше пары минут, как их распахнул рябой парень в замурзанной котте и залатанных шоссах. Бросив взгляд на его ноги, я с удивлением на них обнаружила драные башмаки. Ничего себе! Это как же хорошо должны идти дела в этом заведении, если у него конюхи обувь носят?! Обычно прислуга вся ходит босая. Ну все, сейчас как заломят цену! (Котта – нечто среднее между курткой и рубашкой, может служить домашней одеждой. Шоссы – поверх брэ и рубашки надеты обтягивающие чулки из шерсти, льна или другой прочной ткани, подвязывающиеся к нижней рубашке.)

– Идите, – замахал нам рукой парень, держа створку ворот.

Я первая ввела внутрь лошадей, девочки за мной. Двор харчевни был небольшой, можно даже сказать маленький, вмещал в себя немного: лишь пару кособоких строений, да крытую поленницу вдоль свободной стены, полную свеженаколотых дров. Из задней двери вышла невысокая девушка, в длинном переднике, наверное, подавальщица или кухарка, и, уперев руки в боки, стала наблюдать за нашими действиями. Парень же закрыл ворота, заложив их изнутри приличным брусом, а затем направился к одной из сараюшек.

– Коников сюда поставить надоть, токма сами, а то вдруг че пропадеть, а на меня думать будетя. Да. – Он что блаженный?! Только этого не хватало!

Мы с Гертрудой переглянулись и принялись стаскивать полупустые сумки, складывая их прямо на землю, Агнесс посмотрела на нас и решила не отставать. А девушка все стояла и наблюдала за нами. Мы закончили разгружать коней, и, оставив Агнесс приглядывать за сумками, повели лошадей в конюшню. Придурковатый конюх двинулся за нами.

– Тапереча я сам, – заулыбался он, едва мы потянулись к подпругам. – Вот поставили, а тута я сам.

Мы, неуверенно кивнув, вышли. Тут наблюдавшая за нами девушка сказала:

– Пойдемте, можете не волноваться, Курт все прекрасно сделает, – заверила она нас, видя, как мы настороженно посматриваем на парня.

– Точно? – усомнилась Гертруда, с подозрением косясь на блаженного, шустро расседлывавшего лошадей.

– Можете не сомневаться, – мягко подтвердила она и, развернувшись, скрылась за дверью.

Мы подошли к Агнесс которая стояла рядом с приличной кучей наших вещей. Ой, я и не думала что у нас так много всяких пожитков!

– Ты куда нас приперла?! – тихо прошипела Гертруда, пока мы навьючивали на себя все сумки.

– Раньше его здесь не было, – так же тихо ответила я. – Почем я знаю, почему они этого слабоумного пригрели. Если что не так, шкуру мы с них всегда спустить сможем.

– Надеюсь, – выдохнула сестра.

Подобрав все баулы, мы втроем поднялись на крыльцо и, пройдя недлинный темный коридор, вошли в саму харчевню. Внутри она была чистенькая и опрятная: гладкие стены из аккуратно обструганных досок, в центре невысокого немного закопченного потолка подвешено колесо с оплавившимися свечами. Вдоль стен, торцами к ним стояли десяток недлинных выскобленных начисто столов, а напротив входной двери, прямо по проходу образованному столами располагался большой очаг. Однако! А у хозяина дела-то действительно пошли в гору!

– Эй, где все? – негромко позвала я, сваливая свои сумки на пол.

Хлопнула дверь, и откуда-то сверху спустился круглый невысокий плотный мужичок в белом кале и таком же белом переднике.

– День, добгрый, – програссировал он, забавно перекатывая звук 'р'. – А я как граз, показывал вашей дграгоценной сестгре комнаты, как только мы договогримся о сумме они ваши, – начало мне уже что-то не понравилось.

Тут появилась Юозапа. Только теперь я разглядела, что лестница тугой спиралью поднимающаяся наверх, хитро спрятана за небольшим выступом стены. Я вопросительно посмотрела на сестру, ну что, мол? Юза чуть кивнула, а потом медленно согнула раскрытую ладонь, соединив ее с большим пальцем, на нашем языке условных жестов это означало – нормально, но следует постараться уменьшить плату. Я прочистила горло.

– Хг-м! Ну что ж уважаемый, давайте попробуем договориться, – первой начала я. Раз уж эту харчевню привела, мне и торговаться.

– А что тут договагриваться! – всплеснул руками хозяин. – Вы я вижу, не пегрвый граз у меня останавливаетесь, лицо ваше мне тогда запомнилось, так что все как обычно!

– Как обычно – это сколько? – осторожно поинтересовалась я. Знаем мы такое 'как обычно' потом последние бре снимут!

– С вас всего лишь сегребгряник, и эти замечательные покои ваши, – торжественно объявил картавый хозяин, суетливо потирая руки о белоснежный передник.

– Сколько?! – мы с Юзой аж взвизгнули на два голоса.

– Побойся Бога, стяжательство это грех! – постерегла его я, и обратилась к Юозапе. – Сестра ответь мне, неужели у него наверху там все баразскими коврами выстелено? – начиналась наша обычная игра – 'додави жадного трактирщика'. Иногда мы с Юозапой такие показательные выступления устраивали! Просто загляденье! Здесь тоже должно прокатить, а нет, так пустим в ход доводы поубедительнее.

– Нет, сестра, – со скорбной миной ответила мне Юза.

– А может, у него пуховые перины по кроватям разложены?

– Нет, сестра, – печально вздохнула та.

– Или гости с золотых тарелок едят?

– И в этом я сомневаюсь, сестра, – с этими словами она сложила руки в молитвенном жесте, подняла очи к небу и хорошо поставленным голосом начала. – Requiem aeternam dona eis, Domine. In memoria aetema erit Justus. Quantus tremor est futurus, quando judex est venturus, cuncta stricte discussurus! Tuba mirum spargens sonum per sepulchra regionum…(Покой вечный даруй им, Господи. В память вечную воздается справедливо. Какой ужас настанет, когда явится Судья, бесстрастно каждого осудить! Трубы удивительный звук пронесется над кладбищенскими странами…)

– Что она делает?! – занервничал хозяин.

– Молитву читает, чтобы Господь простил тебе все грехи, когда ты предстанешь перед ним, – таким же заунывным голосом пояснила я. – Ведь тебе надлежит упокоиться с миром. Продолжай сестра.

И Юза продолжила:

– Quidquid latet apparebit, nil inultum remanebit… (Все тайное станет явным, ничто не останется безнаказанным…)

– Так я ведь еще пожить собираюсь, – побледнел хозяин.

– А это только одному Богу ведомо, – пространно заметила я, поднимая глаза к потолку.

Хозяин потоптался на месте, скорбно повздыхал, слушая размеренно роняемые сестрой слова, и выдавил из себя:

– Пол сегребгряника с четвегртиной, и две комнаты ваши.

– Пол серебряника, и две комнаты и бочки с горячей водой в счет, – выдвинула я свое контр предложение.

– Это ггабеж! – чуть не подпрыгнул он.

– Грабеж – это то, что ты предложил, – подала голос Гертруда. – Соглашайся на то, что дают, а то у тебя конюх блаженный, вдруг он нам лошадей попортит. Что тогда?

– Кугрт, он хоть и дуграк, а лошадей еще ни гразу не обидел, – отмахнулся от ее слов хозяин. – Пол сегребгряника с четвегртиной!

– Продолжай сестра, – выдохнула я скорбно. – Похоже, мы не договоримся. А тебе старшая сестра все же придется идти за секирой. Сознаю теперь, что ты была права, и я ошиблась в добропорядочности хозяина здешнего заведения. Придется все-таки наставлять его на путь истинный.

Гертруда демонстративно потянулась за оружием. Едва мужичок увидал этакую махину в ее руках, то судорожно сглотнул, покрылся обильным потом, а затем простонал:

– Шут с вами, пол сегребгряника…

Вот! Я же говорила, что если не помогут наши доводы, то аргументы Герты подействуют наверняка. Хотя большинство все же ломалось на 'кладбищенских странах'.

Подхватив свои сумки, мы принялись подниматься наверх. Узкая и крутая лестница привела нас в небольшой коридор, из которого выходило четыре двери. Юозапа протиснулась вперед, и, хлопнув по одной из них, что это тоже наша, распахнула другую. Расселяться стали как обычно, ну если бы была Бернадетта, то как обычно, а так я с Гертрудой, а Юза с Агнесс. Снятые нами комнаты были небольшие, но опрятненькие, как и вся харчевня. Кровати уже стояли заправленные с чистым бельем, на высоком табурете таз и большой глиняный кувшин в нем, за ширмой ночной горшок с плотной крышкой. Ну, надо же! Вот это обслуживание! В прошлый раз, когда я здесь жила, то это была довольно средняя забегаловка, а не приличная гостиница. Я опустила свои пожитки в сторонке от двери и по привычке принялась проверять: насколько легко распахиваются окна, и можно ли заложить их с нашей стороны. Потом открыла и закрыла дверь, вроде не скрипит. А то в жизни по-всякому случается, иной раз так припечет, что не знаешь, куда бежать.

К нам заглянула знакомая девушка и поинтересовалась, не надо ли чего. Гертруда принялась уточнять, когда можно будет помыться. Мы в дороге вроде всего чуть-чуть, дней семь не больше, но лошадьми от нас уже разило изрядно, да и к тому же едкий запах вощеной кожи и металла от доспехов не добавлял воздуху свежести. В небольшом помещении это чувствовалось особенно сильно. Я в принципе не ханжа, но если есть возможность сполоснуться, то я предпочитаю это делать до появления устойчивого амбре от тела, нежели после.

– А что за парень у вас на конюшне служит? – принялась я выспрашивать у девушки, когда старшая сестра узнала все, что хотела. Этот блаженный внушал мне смутные опасения, и лучше уж уточнить возможность опасности заранее, чем потом расхлебывать пущенное на самотек.

Она, похоже, была не прочь поболтать, поэтому прислонилась к косяку двери, и, сложив руки на груди, начала рассказывать:

– Курт, он сын отцовской родной сестры, с детства был слаб на голову. Когда тетка померла, то отписала все свое имущество отцу, с условием что он будет заботиться о нем. Не бросать же родную кровь! Вот он и живет теперь у нас.

– Надо же, – покивала я, участливо. – А лошадей он хорошо обиходит?

– Ой, да вы не сомневайтесь! – махнула она ладошкой и задорно улыбнулась. – Курт только с ними общий язык и находит! Кони ваши будут и вычищены и накормлены, ей-ей правда!

– Это хорошо, – выразила я наше с Гертой общее мнение. А то действительно, Бог его знает! – Значит, вы харчевню заново отстроили? А то когда я здесь была, она похуже стояла.

– Отстроили, – подтвердила девушка. – Это все тому года два назад случилось. Отец, как только деньги получил, так решил, что нечего здесь всяким сомнительным личностям есть да пить, а надо, чтобы приличный люд шел. Вот сегодня вечером и посмотрите. Это сейчас никого нет, а вот часа через два подходить начнут, но люди все порядочные, побогаче чем прежде.

– Ясненько. А комнаты у вас часто снимают? Ваш отец такую нам цену заломил, что едва с ним сторговались.

– А сколько он с вас спросил? – уточнила она.

– Договорились за пол серебряника.

– Обычная цена, с ним обычно на столько все и сторговываются.

Вот шельмец! Еще комедию ломал, что мы ему руки выкручиваем! Оказывается у него это обычная уступка. А нам весь вечер придется терпеть гундеж Юозапы, что мы богохульствовали, и молитву не к тому делу приставили. И хоть каждый раз таким способом сторговываемся, причем с ее же одобрения, нотацию потом она нам читает обязательно.

– Зачем же он сначала такие суммы называет? – спросила у нее Гертруда, аккуратно складывая снятую рясу на кровати.

– Дак ведь есть такие, что и не торгуются, – пояснила та. – А другие если цену меньше услышат, так вообще нос воротят. Нам марку держать надо.

– Угу, – согласилась я с ней. Вроде все, что хотела узнать, узнала и можно перестать беспокоиться.

– Раз вы такие солидные, чего ж вы хозяев заставляете самих лошадей в конюшни вести? – подметила еще одно несоответствие старшая сестра.

– Люди ведь всякие бывают, – вздохнула девушка. – Комнаты то у нас снимают не часто, больше ходят поесть да поговорить, но все же бывают постояльцы. Увидят что Курт немножко того, и начинают крутить, что мол, из сумки у него пропало или еще какая-нибудь оказия. Отец и наказал ему: чтобы сам сумок не снимал, чужого руками не трогал. В общем, повода давать не велел.

'Марта!' – закричал снизу хозяин. Хотя в его исполнении это звучало как – Магрта: 'Где тебя Искуситель носит?!'.

– Ой ладно, побежала, а то меня отец зовет, – девушка выпрямилась и мазнув подолом котарди по полу проворно спустилась по лестнице.

Я затворила за ней дверь и принялась раздеваться.


Часа через два, после того как привели себя в порядок, мы сидели внизу, ужинали, а заодно еще и решали, как поступить дальше. Я предлагала сестрам несмотря уже на довольно позднее для торговли время, закупить овес и требуемые товары, а завтра с самого утра продолжить путь. Не то чтобы я стремилась как можно лучше исполнить поручение настоятельницы, просто мне хотелось поскорее сбыть письмо с рук. К тому же, его сведения действительно могут сильно устареть к тому времени, как мы доставим его адресату. И если получится, что мы привезли его слишком поздно, то мне как главной в четверке не просто влетит от матери, а достанется так, что шкура клоками полезет. Из-за таких перспектив я готова была торопить сестер изо всех сил. Вот только девочки не очень-то рвались в дорогу, они хотели немного отдохнуть от походной жизни. В этом я их тоже понимала, и даже в какой-то мере желала бы поддержать, но приказ – есть приказ, никуда нам от него не деться. Вдобавок неизвестно к чему может привести промедление.

Итак, мы сидели в чистом уютном зале харчевни и ужинали. На стол хозяин подал тертую редьку со сметаной, пшенную кашу с подливой, ароматную поджаренную кровяную колбасу, гору жареных на масле пампушек и два кувшина варенухи. У всех трещало за ушами, давно мы нормально не ели, да еще столь пристойную пищу. Естественно, что сестры были со мной не согласны.

– Нет, Фиря, – отвечала мне Гертруда с набитым ртом. – И не уговаривай! Какого хрена мы, на ночь глядя, попремся на торжище, чтобы потом ни свет, ни заря вскакивать и мчаться в ауберг?! Завтра неспешненько встанем, закупимся и в путь.

– Юза, ну хоть ты меня поддержи?! – обратилась я к ней в надежде на помощь.

– Сестра, что с тобой?! На тебя это не похоже. Ты никогда первой не мчалась выполнять приказы, – выгнула она бровь и пристально посмотрела на меня. – Не трясись, мы все успеем! Судя по вашим рассказам виноват в том, что послание не было доставлено вовремя только настоятель августинцев, а не мы.

– Угу, – язвительно подтвердила я. – Тогда ты настоятельнице отчитываться и пойдешь! Вот там за одно подробно все и объяснишь, что да почему.

– Фиря, да успокойся ты! – не выдержала старшая сестра. – Перестань трепать нам нервы за едой! Ничего не случится за один день, мы везде успеем!

– Девочки, поймите, у меня предчувствие, что нам надо спешить…

– Да задолбала ты со своими дурацкими предчувствиями! – перебила меня Гертруда. – Сейчас как дам ложкой по лбу, в мах забудешь о своих необоснованных страхах! Взяла моду – за едой о делах разговаривать! – так, похоже, наш доморощенный тиран проснулся. Ох уж это деревенское воспитание!

– Между прочим, мое дурацкое предчувствие в последний раз кому-то плечо спасло! – я решила не сдаваться и продолжила давить на сестер.

– Один раз не считается, – буркнула Юозапа, макая румяную пампушку в масло.

– А еще…

– Ты еще вспомни, что в младенчестве тебе показалось и сбылось, – вновь перебила меня старшая сестра. – Есфирь дай нам хоть немного отдохнуть! Нам же потом больше двух недель в седле трястись! И за все это время только одна остановка в нормальном месте будет!

– Не одна, а две, – уточнила я. – Про госпиталь в Зморыне не забывай. А вот в Робату мы можем вообще не останавливаться.

– Сейчас, все бросила и проехала мимо! – возмутилась всерьез Гертруда. – В твоем разлюбезном госпитале кормят, знаешь ли, не очень. К тому же нам в Робату волей не волей стопориться придется, фураж для лошадей подойдет к концу.

– Ой, ладно, – замахала я руками на них. – Сдаюсь! Шут с вами! Что хотите то и делайте! Как скажите, так и поедем! С вами спорить никаких нервов не хватит.

– А с нами спорить и не надо, – улыбнулась Герта. – Ты слушай, что старшие говорят, и соглашайся.

– Можно подумать, что я маленькая девочка, – фыркнула я скорее весело, чем недовольно. Обычно сестра никогда не намекала на разницу в возрасте, ведь пять лет между нами это не то же самое, чем более полутора десятилетия с Агнесс, но здесь видимо, не удержалась.

Наверное, я и вправду слишком взвинтила темп, ведь не девочки уже, жизнь на вторую половину поворачивает, пора начинать уставать, а не как ранее без продыху в седлах болтаться. Да Бог с ним с этим письмом, можно и чуток отдохнуть. Но время, время… Оно уходит.

Глава 11.

Утро выдалось солнечным и ясным, осень вообще в этом году пока радовала нас необычайно хорошей погодой. Не было затяжных дождей и промозглой хмари на весь день, только по ночам подмораживало.

Встали мы поздно, по монастырским меркам поздно, часов в девять. Неспешно позавтракали и отправились втроем на рынок, оставив Агнесс в комнате с вещами. Решили что вернемся, соберем свои баулы, и где-нибудь к обеду пустимся в путь.

На улице, когда мы вышли, наблюдалась какая-то непонятная толчея, все спешили, суетились. Хотя Бог их знает, сегодня же воскресенье, может что намечается, месса какая-нибудь или казнь. И в том и в другом случае народ бурлит одинаково. С трудом, проталкиваясь сквозь толпу, с парой вьючных меринов в поводу, мы наконец-то добрались до базара. Здесь тоже наблюдался какой-то нездоровый ажиотаж, люди скупали провизию, вино в большущем количестве. Из-за этого цены подскочили на порядок, и нам пришлось изрядно поторговаться, даже больше не поторговаться, а погрозить орденской расправой, чтобы нам продали нужные меры овса и провианта за более или менее нормальные деньги. А к вину и вовсе приценяться не стали, ведь его стоимость отчего-то возросла до небес. В итоге, плюнув на все непонятки, что творились на рынке, мы отправились назад в харчевню собираться в дорогу. На обратном ходу нам повстречался какой-то явно свихнувшийся или юродивый, который забрался на моровой столб на одной из улиц и верещал оттуда. Он вопил, что все обрушившееся на них – это есть расплата за грехи жителей города, что люди неусердно молятся и не почитают святых. Полный бред! Корчь, конечно, не может претендовать на место Святого города, но чтобы устраивать из этого воскресные проповеди с базальтовых глыб, знаменующих число умерших за какой-то там мохнатый год, все же перебор! Когда мы принялись проталкиваться через толпу, которая намертво запрудила улицу, крикун, зашедшийся в проповедническом экстазе, увидел нас и заорал с новой силой:

– Люди внемлите знаку Господа нашего и праведников его! Он явил нам трех непорочных дочерей своих, чтобы они спасли нас и оградили от соблазнов Искусителя! Коснитесь же, о девы, чистотой своей всех неразумных чад!

Что тут началось! Ошалевшие от его речей люди развернулись и уставились на нас, как удавы на кроликов. Мы замерли. Несколько томительных мгновений и к нам со всех сторон потянулись руки, чтобы прикоснуться. Мамочки! Ни мощь старшей сестры, когда она первая попыталась вырваться, ни потом уже наша совместная, нам не помогали. Мы барахтались в напирающей толпе как мухи в смоле, боясь, что вот-вот, и нас попросту сомнут. Но тут свихнувшийся пророк завопил снова:

– Сестры, благословите, отпуская все грехи! – это нас и спасло.

Мы принялись, крутясь вокруг себя, со словами: 'Domine Deus, fac benigne, miserere omnium. Benedictus, in nomine Domine.' – осенять горожан святым знамением. (Господь Бог, сделай милость, помилуй всех. Благословен, во имя Господа.)

Люди попадали на колени и, закатив глаза, принялись читать молитвы, а мы же по-шустрому стали пробираться через коленопреклоненных горожан. Кое-как продравшись через них, вышли на соседнюю улицу, а сразу же оттуда припустили что есть духу в харчевню.

– Дурной город, – начала возмущаться Юозапа, едва мы свернули в проулок, где было относительно спокойно. – Сумасшедшие люди, спятившие все как один! Вот зачем, скажите мне, им понадобилось это представление? Вцепились в нас, отпущения потребовали. Мы же не священники, чтобы грехи отпускать и благословления раздавать. Мы прав на это не имеем…

– Имеем права мы или нет – фигня собачья! – рявкнула на нее еще не отошедшая от недавнего сумасшествия Гертруда. – Но только откажись мы на этой улице устраивать, как ты обозвала 'представление', то нас бы порвали на крошечные кусочки!

– Все, сестры, все! – прервала я их, заворачивая за очередной угол, на той стороне улицы в ярдах тридцати впереди показалась вывеска нашей харчевни. – Надо как можно скорее выбираться из города. Сейчас живо покидаем все шмотки, и по коням.

– Десяток фанатиков на улице это еще не повод чтобы нестись сломя голову, – едко бросила Юза, как бы ни к кому не обращаясь.

– Да что ж это такое! – не сдержалась я. Ну вот, снова поцапались! – Если сказано быстро, значит быстро!

– Ладно, как скажешь, – неохотно кивнула мне старшая сестра.

Вот тут чаша моего терпения переполнилась, и меня прорвало. В последнее время мы только и делаем, что собачимся. Пора расставить все по своим местам.

– Герта, между прочем, это не просьба, это приказ. И сейчас давайте договоримся, раз и навсегда: если я настаиваю на чем-либо, значит это, нужно мне не просто так, а для дела. Ясно?! И если впредь я говорю, что мы убираемся откуда-нибудь рано поутру, то мы так и делаем, а не препираемся битый час! Это тоже, надеюсь ясно?!

– Тоже мне командирша… – фыркнула Юозапа. Мы добрались до ворот, постучали, и теперь стояли в ожидании, когда же нам откроют.

– Юза, я серьезно! – грозно произнесла я. – Мы не в бирюльки играем! Пусть вы и считаете меня номинальным начальством, но настоятельница спрашивать с меня будет как с настоящего командира боевой четверки. И оправдание, что мы подруги, у нее в кабинете не пройдет!

– Слушаю и повинуюсь, о великая и мудрая…

– Юозапа, перестань! И так нелегко! – мне впервые за много лет захотелось плакать. Хуже нет, чем ссориться с подругами. – Если хочешь, то, как приедем обратно, я пойду к Серафиме и скажу, чтобы тебя в нашей четверке назначили за старшую, и вот тогда мудохайся со всем этим сколько влезет! А сейчас я очень тебя прошу, не начинай!

Тут открыли ворота, и мы почти что ворвались внутрь. Я, кинув поводья груженого мерина Курту, с глупой улыбкой наблюдающему за приездом, взлетела на крыльцо и скрылась за дверью. Сестры догонять меня не стали, видимо принялись обсуждать мою выходку. Что ж понимаю, с одной стороны – так не делается, раз мы подруги, то я не должна ставить условия, но с другой – сил моих больше нет цапаться по каждому поводу и без. Мы похожи уже не на боевых сестер, а на солминок спорящих по каждой мелочи. Что с нами твориться?! Последний год злимся, шпилькой друг другу в бок норовим ткнуть… Нет я права, так дальше продолжаться не может. Или сестры принимают мое главенство, или я снимаю с себя полномочия. И плевать, что Серафима скажет! Ей Богу, плевать! Наигралась я в командиры во как, по самое не хочу! Отпрошусь у нее подальше, в самую глухую комендатерию и останусь там старшей сестрой. Буду лучше грядки полоть, да сервов гонять, чем нервы мотать себе и окружающим.

С этими мыслями я белкой взлетела по лестнице, едва не сбив по пути Марту. Та что-то хотела мне сказать, но, увидев мое перекошенное лицо, пискнула и нырнула в боковой коридор. Я просунула голову в приоткрытую дверь в комнату к Агнесс, и рявкнув: 'Складывай сумки! Немедленно уезжаем!' – ворвалась к себе. Вещи были собраны мною еще с вечера, так что упаковывать особо было нечего. Правда в последний момент перед выходом, я вспомнила, что произошло с нами на улице, и решила обрядиться в доспехи. Если опять навалятся всем скопом, то так проще будет отбиваться.

Когда я пристегивала второй наруч в комнату вошла Гертруда.

– Решила в доспехах ехать? – уточнила она, демонстративно не глядя в мою сторону.

– Да, – ответила я сухо.

– И мне тоже?

– Во всяком случае, я бы рекомендовала тебе натянуть свою чешую. Если толпа снова подпирать будет, легче выбраться. К тому же на облаченных в броню так активно не полезут. (Чешуя – доспех из пластин, накладывающихся друг на друга как рыбья чешуя, собранных на матерчатой или кожаной основе. Пластины доспеха крепятся за счёт шнуровки (пришивания) к основе по верхнему краю и заклёпок. Тяжелый, но очень удобный, не сковывающий движений, надежный и прочный доспех для крупных и сильных людей.)

– Ну да, ну да, – покивала она, распутывая тесемки на промасленном мешке. – Ты Юзе скажешь?

– Да. Она у себя?

– Угу, тоже пошла собираться.


Я, наконец, справилась с непослушными пряжками, прицепила к перевязи ножны с бастардом, поудобней поправила на поясе кинжал, сдвинула с левого бока чуть назад фальшион и потянулась за латными перчатками. Вдела руку в кожаную основу, прикрепила ее металлическую часть к наручу, зацепила ремнями к кисти, затем тоже проделала с другой. Закончив одеваться, я еще раз перепроверила, надежно зафиксирован ли клевец в петле, а потом подняла с пола две сумки, вскинула их себе на плечо. Последним я пристроила шлем на сгиб левого локтя, правой рукой подхватила щит, и, подцепив ногой двери, вышла вон.

В коридоре я плечом толкнула дверь сестер и, бросив им: 'Едем одоспешенные' – начала спускаться вниз.

Во дворе нас уже поджидал Курт с оседланными лошадями. Я похлопала Пятого по морде, и скормив ему припасенную корку, принялась навьючивать. На крыльцо вышел хозяин харчевни, как-то хитро на меня посмотрел и спросил:

– Вы точно собгрались сегодня уехать?! Остаться не хотите? Цены для вас я буду дегржать по-божески, один сегребгряник с комнаты.

Я зыкнула на него исподлобья и весьма холодно выдала:

– Если хочешь что-то сказать, говори прямо. Нечего путаные намеки делать. Ну?!

– Нет, нет, совсем ничего, – таинственно ухмыльнулся он, но добавил: – И все же вы имейте в виду, если что, то я возьму по-божески!

Дверь открылась, вышли груженые сестры, они обогнули хозяина и направились к своим коням. Все в молчании закрепили сумки, элементы боевого снаряжения на них, последний раз проверили подпруги и вскочили в седла. Конюх распахнул перед нами ворота, и мы одна за одной выехали на улицу.

Сутолоки в городе прибавилось, люди спешили куда-то, но вот бегающей ребятни на улице почему-то не было видно. Странно. Я направила Пятого к ближайшему выезду из города, сестры последовали за мной. Народ в молчании расступался в стороны, давая дорогу. Провожали они нас странными взглядами, смотрели в след с надеждой что ли или с завистью. Непонятно… Происходящее в Корче становилось все страннее и страннее. Мы уже держались плотной группой, и с опаской поглядывали по сторонам. Пока добрались до ворот, я успела, Искуситель знает что, передумать. А вот перед ними нам и открылась вся картина: на сторожевых башнях развивались желтые полотнища – знак заразной болезни. Сами ворота изнутри заложили двумя массивными брусьями, а для верности еще и завалили перевернутыми телегами. Выезд из города был закрыт.

Ругнувшись в душе, а заодно вспомнив всех святых, я спешилась и пошла к завалу. Навстречу мне с угрожающим видом двинулась пара стражников из городской гвардии с глефами на перевес. (Глефа – рубящее-колющее оружие в виде насаженного на древко наконечника, имеющего форму клинка меча или ножа (обычно с волнистым или зазубренным лезвием) отличались большим разнообразием конфигурации форм и размеров. В наличии у глефы в верхней части наконечника имеется серповидный отросток, предназначенный как для отражения неприятельских ударов, так и для захвата вражеского клинка с целью последующего обезоруживания противника.) Они шли неспешно и уверенно, оружие держали твердо; в общем, не мандражировали, по ухваткам сразу видно – матерые ветераны.

– Город закрыт! – прокричал один из них мне с приличного расстояния. – Ближе не подходи, будут стрелять из арбалетов!

Я подняла руки вверх, показывая, что они пустые и прошла еще пару шагов вперед, срывать голос я не собиралась.

– Почему?

– Глухие что ли?! – вновь проорал тот. – Холера! Управляющий городом, Баронет Брюн приказал закрыть ворота. Карантин.

– Заболевшие есть?

– Да, прилично!

– Да твою жешь мать! – негромко ругнулась я, и громче продолжила: – Давно закрыли?

– Сегодня часов в десять.

– Етить твою за ногу, перекинув через забор! – уже во весь голос выдала я. – А с чего решили что холера?

– Личный врач Сера Персиваля Брюна сказал.

– У нас срочное письмо в ауберг к его преосвященству епископу Бернару, пропустите нас.

– Ничем не могу помочь, – прокричал мне служивый. – У меня приказ никого не выпускать! А попытаетесь прорваться силой, вас болтами утыкают так, что за ежей сойдете!

Я оглянулась: ко мне, одев на голову шлем, направлялась старшая сестра, и ласково покачивала секиру в руках.

– Герта не дури! – рявкнула я на нее. – А ну марш к лошадям! – она неохотно остановилась и нерешительно замерла на месте. – Это приказ старшая сестра! Жопу в кучу и пошла отсюда! – если она сейчас меня ослушается, ее с легкостью превратят в подушку для иголок.

На двух невысоких башнях засели по пятерке арбалетчиков и если они решат, что сестра надумала пробиваться сквозь охрану, то увидимся мы с ней в следующий раз только в Раю. Но она передумала и потопала прочь. Слава Богу! Я повернулась к стражникам и продолжила переговоры.

– А карантин когда снимут?

– Как достопочтимый Гулд разрешит, так и откроем!

– А может достопочтимый Гулд ошибается, и это не холера?! Ведь середина осени на дворе!

– Ничем помочь не могу! У меня приказ!

Та-ак, со стражниками не договорится, их дело маленькое, что сказано, то и выполняют. Похоже, придется топать к градоправителю, к этому Серу Персивалю Брюну, и уже там вправлять ему мозги. Нет ну какая холера?! Осень сухая, и по ночам уже морозец основательно прихватывает. А они холера! Ладно бы еще дождями местное кладбище размыло или весна, жара неимоверная, тогда б все понятно было. А так! С кондачка они там все, что ли попадали?!

Я развернулась и несолоно хлебавши, отправилась к сестрам. Взобралась на коня и, дав шпоры в бока, направилась в центр, к дому баронета.

Горожане все так же жались по сторонам и молча уступали нам дорогу. Так вот что имел в виду этот хитрый жук, хозяин харчевни, потихоньку намекая на цену?! Ах, он гад брюхоногий, поползень облезлый! Ведь знал паразит, и ни слова не сказал! Ну еще бы, с какой радости ему нам что-то сообщать! Хрена бы мы тогда съехали, и цену за комнаты пришлось бы оставить прежней, а так на новое заселение и новые расценки! Скотина мохнозадая! Нет, ну каков гусь?! И я тоже хороша! Нет, чтобы настоять на своем! Ехали бы сейчас себе и горя не знали. А что теперь?! Что теперь делать я спрашиваю?! Мы же застряли здесь до морковкиного заговенья!

С мыслями скачущими, словно зяблики, с одного на другое я доехала до дома градоправителя. Слезла с Пятого и принялась долбить латным кулаком в двери. Выходило звучно. На стук мне открыла служанка с зареванным лицом.

– Баронет дома? – грозно спросила я у нее. В сложившейся ситуации, когда время убегало как песок сквозь пальцы, я готова была голыми руками порвать любого, кто встанет у меня на пути.

– Дома, – сообщила она между всхлипами. – Но он не примет, его сын заболел. Единственная кровиночка… – служанка зарыдала вновь.

– Холера?! – уточнила я, уже заранее подозревая, что она мне выдаст. Та закивала, слезы побежали еще сильнее.

Такой ответ погасил мой пыл. Да, хреново дело складывается! Если бы сынуля баронета был здоров, я бы его еще уломала, а так он упрется рогами, но ворота не откроет, будет следовать правилам до-последнего.

Во всех странах Церковного Союза был издан указ: при обнаружении таких болезней как тиф, холера, чума, оспа и другие, та область, где находили заболевших, объявлялась карантинной, и оттуда был запрещен выезд, впрочем, как и въезд в оную. Если это город, то крепостные ворота запирались изнутри, и их не отворяли до тех пор, пока не перестанут появляться новые заболевшие. Если же это была деревня, то ее окружали церковными постами и отлавливали всякого, кто пытался оттуда сбежать. В монастырях такая зараза почти что не появлялась, поскольку чистоту не только духовную, но и телесную мы соблюдали неукоснительно. В основном люди болели в маленьких тесных городах, где на улицу вываливались помои и все отходы, где большинство были нищие и бродяги всех мастей. Короче в таком месте как Корчь. Ох, и попали же мы в передрягу!

Делать было нечего, видимо придется возвращаться обратно в харчевню, не в госпиталь же нам переться. Только вот с хозяином оной я поговорю по-свойски, в конце-концов мы боевые сестры, а не элионитки на прогулке в монастырском саду. Все, хватит миндальничать!

Я повернула Пятого в нужную сторону, сестры молча последовали со мной. Это хорошо, меня лучше сейчас не трогать. Мы вновь поплутали по уличным лабиринтам, прежде чем добрались харчевни. Я лишь один раз успела садануть кулаком по створке ворот, как их тут же распахнул Курт. Он как всегда радостно заулыбался и замахал рукой, приглашая нас. Едва мы въехали, я спрыгнула с коня, и, бросив поводья конюху, поспешила вовнутрь. Ну, сейчас я буду договариваться! Ох, как я сейчас буду договариваться!

Обычно меня трудно по-настоящему разозлить, как правило, я покиплю сама в себе, спущу пар, и только. Но вот сейчас, когда я нахожусь в бешенстве, лучше на дороге у меня не вставать, сомну как дестриэ пехоту. Девочки вывели меня из себя, на воротах добавили и обозлили, а у дома градоправителя окончательно довели до белого каления. И если теперь трактирщик не примет мои условия, я его просто-напросто пришибу, и заведение поменяет хозяина.

Стоит только помянуть, и он тут как тут. Когда я влетела через заднюю дверь в зал, трактирщик стоял за стойкой и что-то писал в большой амбарной книге, видимо проверял счета. На шум он оторвался от дел, поднял голову, подслеповато прищурившись. Разглядев, что это я, он приветливо заулыбался.

– А очень град, что вы грешили остановиться у меня, – прокартавил он, и захлопнул счетную книгу. – Цена, пгредложенная мной утгром, остается в силе.

– В силе?! – яростно прошипела я и, сделав пару широких шагов, обогнула стойку. – В силе говоришь?! Ах ты сучий потрох! Гнида ты недодавленная! – от этих слов и моих резких движений хозяин принялся пятиться к дальней стене, откуда торчали вмурованные в нее краники для бочкового пива. Я наступала. – Курвин ты сын! – тот уперся спиной в стену, отступать дальше было некуда. Недолго думая, я схватила его двумя руками за грудки и скрутила ворот коты у горла. – Ты, почему сволочь такая, не предупредил нас, что в городе холера?! Почему я тебя спрашиваю?!

– В-вы б-бы не зап-платили б-больше… – с трудом выдавил он. Из-за того, что я была выше его на пол головы, ему приходилось смотреть на меня снизу вверх. Лицо его покраснело, налилось кровью, по роже обильно потек пот, губы затряслись.

– Не заплатили бы больше?! – взбешенно уточнила я, сильнее прижимая его к стене, все туже затягивая ворот на горле. – Легких денег захотелось?!

Хозяин теперь даже не мог моргнуть от испуга, лишь судорожно хватал губами воздух. Тут в зал ввалились сестры, груженные сумками с нашим барахлом. Увидев такую картину, они оторопело остановились. Юза даже попыталась что-то сказать, но я рявкнула, не оборачиваясь: 'Молчать! Не видите, мы торгуемся?!' – и вновь занялась трактирщиком. Для верности процесса, приподняла его вверх, несчастному пришлось встать на цыпочки. В запале я даже веса его не чувствовала.

– Халявы захотелось?! Плата тебе будет пол серебряника как прежде, и не грошиком больше! Ну?! – трактирщик захрипел. Я чуть ослабила хватку и позволила встать на ноги.

– Я пожа…

– Ты что?! Пожалуешься?! – я вновь приподняла его, но на сей раз повыше, так что теперь только длинные носы пигашей доставали до пола. – Кому ты пожалуешься?! Только вякни, и я самолично развешаю твои кишки по забору! Пусть на ветерке полощутся. (Пигаш – обувь с острыми носами.)

Я опустила его вниз, для верности стукнула головой о стену и только лишь после этого чуть отпустила ворот.

– Пожалуйста, – пробормотал он, с трудом переводя дух. – Я согласен, согласен…

– Вот и чудненько! – я полностью отпустила его одежду и даже одернула подол коты. – Комнаты прежние?! – хозяин кивнул, прокашливаясь.

Я развернулась к сестрам, наблюдавшим за устроенным мною представлением.

– Ну что стоим?! Расселяемся, – и, подавая пример, первой подхватила свою сумку и двинулась наверх по винтовой лестнице.


Я ходила по комнате из угла в угол, металась как дикий зверь, запертый в клетке. Гертруда даже не снимая доспеха, забросила свои пожитки и сразу же ушла к Юзе с Агнесс, оставив меня одну. Нужно было подумать и решить, как выбраться из этой большой кучи дер… большой кучи навоза, в которой мы оказались по самую макушку. На ум ничего не приходило. Нет, приходило же конечно, но те мысли, которые делу ни как не могли помочь. В голове просто не укладывалось, что мы застряли здесь надолго. Все зудело, вертелось, что не может быть эпидемии холеры просто так, с бухты-барахты! Осень, прохладно, по ночам мороз, сухо – дождей нет… Не может быть! Ну бывает конечно и при таких условиях, но редко! Но не в нашем же случае! Не в нашем!!! Больших эпидемий вообще давно по союзу не было, лет десять точно. Так очаги небольшие… Неужели мы оказались в таком очаге?! Не верю! О Господи, за что же ты меня так?! Чем я Тебя прогневила?! Месяц, если заболевших немного… Придется сидеть здесь целый месяц! Что мне делать?! Целый месяц! Мать меня потом на ленточки распустит! Коз пасти отправит, или выгребные ямы чистить! И это будет еще наименьшим из наказаний. Так, подобные мысли к делу не относятся! Думай, девочка, думай! Выход должен быть! Завтра еще раз нужно будет сходить к градоправителю. Довольно странно, что его сын одним из первых подцепил эту заразу. Они ж богатые, что попало не едят и не пьют, с кем попало не знаются. Не может быть, чтобы он заболел холерой. Как-то невероятно. Может лекарь дурак, полный кретин и маразматик? Шут его знает! Завтра… А сегодня?! Нет сегодня рано! Если предположить, что их драгоценная деточка обкушалось чего-нибудь, и теперь ее полощет с двух сторон, то за сегодня улучшения не будет. А завтра может полегчает… Эх, это так все мои догадки и предположения! А если холера?! Как?! Будем надеяться, что у сынка просто банальный понос. Завтра… День теряем! Мысли в голове разбегаются, словно двухвостки из-под сапога. Ничего путного придумать не могу…

В дверь коротко постучали, и в комнату заглянула Герта.

– Фирь, ты не сильно занята? – осторожно поинтересовалась она.

– Да нет, – выдохнула я. Все едино не знаю что делать, хоть с сестрами поговорю. – А что?

– Вот, – она аккуратно вошла в комнату, следом за ней с кислым видом появилась Юза. – Поговорить пришли.

– Заходите, – махнула я приглашающе рукой, и устало опустилась на кровать. – Только о чем?

Юозапа прошла и села на вторую койку, старшая сестра осталась стоять, переминаясь с ноги на ногу. Одна повздыхала, другая попыхтела, но, наконец, они начали:

– Мы… Как бы тебе сказать. Мы… В общем, мы хотели бы извиниться, – кое как выдавила из себя Гертруда. Она стояла у дверей такая большая, такая смущенная.

– Да именно, извиниться, – подхватила Юза. – Мы понимаем, что это по нашей вине мы застряли тут на неизвестное время.

– Ну хорошо хоть понимаете, – голос у меня был какой-то обреченный, впрочем каким же ему быть, при таких-то обстоятельствах. – Еще бы вы придумали что делать…

Сестры молчали, похоже, идей не было. Герта рассматривала носки своих сапог, Юозапа выводила указательным пальцем на покрывале кровати какие-то замысловатые вензеля, и не отрывала от этого занятия взгляда.

– Ладно, – выдохнула я. Похоже, каяться гораздо проще, чем предложить что-нибудь путное. – Но вы хоть впредь признаете за мной право командовать? – дожимать, так дожимать. – Девочки поймите, я не рвусь в начальники, просто кому-то это надо взять на себя. Иначе мы далеко не уедем. И, увы, еще раз повторюсь, спрашивать потом, будут с меня, как с главной.

– Эт ясен пень, – протянула старшая сестра, не поднимая глаз.

– Так вот, если четко не можем определиться: кто, куда и зачем, снова где-нибудь умудримся застрять. И только ради этого нам нужно единоначалие. В этом-то хоть вы со мной согласны?

– Да, – сухо кивнула Юза, и посмотрела на меня, вид у нее был как у обреченного.

– То есть решающий голос остается за мной, и если я говорю 'Мы едем туда-то', вы слушаетесь?!

– Угу, – подтвердила Герта.

– Слава Богу! – протянула я чуть веселее. – Хоть до чего-то договорились.

– Но если ты не права, мы все равно тебе выскажем, – сразу же добавила Юза.

– Куда же я от вас денусь! – фыркнула я. – Вы мне потом всю плешь проедите, если что не так! Единственное, чтобы ваши высказывания были по делу, а не просто, что это неправильно, или мы, мол, устали… Лениво там…

– Хорошо, – не очень довольным тоном согласилась Гертруда, видно поняла, в чей огород камень. Обычно под предлогом ее усталости, мы пару дней торчали в приличной гостинице, потихоньку объедались, и до сих пор это проходило. В Робату я ей точно долго рассиживаться не дам!

– Да ясно, ясно, – немного раздраженно выдала Юза, ага и ей камешек попал куда надо.

Мы неловко замолчали.

Решив подвести итог под нашим разговором, я сказала:

– Короче, я так понимаю, мы разобрались, все друг другу высказали, и теперь можем спокойно решать: как нам быть дальше.

– Может нам не стоит так торопиться? Ведь это события так сложились, – осторожно предположила Юозапа, а после чего заключила: – Посудите сами, мы жертвы обстоятельств.

– Мы будем жертвами гнева настоятельницы, – обреченно пообещала я ей. – Ты представь, что с нами сделает мать, если мы уже должны были, как максимум вчера обратно вернуться?!

– Может, дороги развезло, и мы задержались… – начала искать оправдания Юза.

– Да?! Ты хочешь сказать, что на дорогу сроком в две с половиной – три недели в оба конца, ушло три с половиной месяца?! – я аж задохнулась от возмущения.

– Почему три с половиной? – так, похоже сестры не понимают.

– А когда, по-вашему, мы обратно вернемся? Дай бог к середине декабря допилим! Сначала до Sanctus Urbs, затем до монастыря сподвижников Агнесс довезем, потом назад. Сколько получается? А ведь сегодня уже ни много, ни мало пятнадцатое октября! И тут, наверное, на месяц застряли! Так вообще выходит, что не раньше, чем к новому году!

– М-да, как-то не задумывались, – растерянно протянула Гертруда и присела на кровать рядом с сестрой.

– Вот вам и не задумывались! А теперь представьте, что нам устроят, когда мы в середине зимы обратно в орден заявимся?!

– Трындец полный! – озвучила наши мысли Герта.

– То-то и оно, что полный! А вы мне еще говорите, чтобы я не дергалась. Тут в пору как ужаленному бегать! – выплеснула я свои эмоции. Затем выдохнула, попыталась успокоиться, чтобы вернуть разговор в нужное русло. – Так короче, надо решать что делать. Идеи есть?

– Может, через стену переберемся? – бросила первую же пришедшую на ум мысль Юза.

– Ага, и как ты себе это представляешь? – спросила я у нее. – Мы сами через стену, а лошадей что в карманах или за пазухой проносить станем? А может быть Герта как самая сильная их через стену перебросит?! Или может нам пёхом до Альтисии добираться? Чушь не пори! Дельное предложение надо.

– Надо бы с местными поговорить, – в раздумье старшая сестра принялась теребить прядь волос, выбившуюся из по кале. – Понять, что и от чего. Много ли заболевших. А то так, ни с того ни с сего… Странно.

– Ты думаешь, что нам горожане точную информацию скажут. Поди, все слухами заросло, и правды никогда не узнаем, – с сомнением произнесла я.

– Да нет, здесь как и в любой деревне, слухов конечно тьма будет, но если расспросить трех четырех, да потом поделить число больных пополам, то приблизительно получим.

– Ну что, вариант, – согласилась я. Лучше-то все равно нет. – Можно сегодня начать, что день терять. Ох, выбираться нам отсюда надо!

– Кто ж спорит, – прошептала Гертруда, и тут же громче добавила. – Доспехи я могу обратно заносить?

– Заноси, конечно, – оторопело выдавила я.

– Лады, а то кто тебя знает! Когда ты злишься к тебе подойти страшно.

– Герта, да Бог с тобой, я ж ничего такого не сделаю.

– А по твоему виду не скажешь.


С обеда мы решили начать расспросы населения, а к вечеру собраться и сопоставить услышанное. Я, обученная великосветскому политесу, пошла потолковать в ратушу с местной знатью, Гертруда с мужичьем на базар, Юзе достались завсегдатае харчевни. Со мной в ратуше никто разговаривать не стал, меня вообще в нее не пустили. Когда я туда подошла, на двери висел амбарный замок, а служащие оказались разогнаны по домам. Попробовала вновь подступиться к дому градоправителя, но куда там! Проще штурмом Святой город взять, чем сквозь кордон его слуг пробиться. Проплутала часа три, и все почти без толку. Только с одной бабкой на улице переговорила, да и то больше вынуждена была слушать ее причитания, чем толковые сведения. Выходило странно: получалось, что все напуганы, но заболевших она назвать не может. Сначала сказала, что у соседки мальчонка заболел, с позавчерашнего дня крючит; потом – у шорника вся семья полегла. А уж в конце разговора вовсе несуразицу выдала, мол, улицами пластом валяются, вроде помершие есть. Но все же из ее рассказа я кое-что выудила: похоже, заболевших не так уж и много, а если поделить на два, как советовала Гертруда, а лучше на три, то и вовсе человек десять пятнадцать, вдобавок все то ли дети, то ли подростки. В итоге, я решила положиться на счастье сестер, может у них будет больше сведений, и отправилась обратно в харчевню, ведь там у нас с вещами сидела Агнесс. Мы ей запретили выходить, еще случится что-нибудь, греха потом не оберешься; племянница настоятельницы как ни как. Мало того, что мы запретили ей выходить, так еще есть без нас или пить чего-либо, даже простую воду. Мы ж теперь с ней обречены, как с малым дитем возиться.

Вернулась я обратно, если не считать разговора с бабкой, с пустыми руками. В нашей комнате меня дожидались Юозапа и Агнесс, старшей сестры пока не было. На лице у девочки была написана мировая обида и скорбь, видите ли, ее никуда с собой не берут. Юза же стояла и бездумно смотрела в окно.

– Ну как? – спросила она не оборачиваясь.

– Пусто, – выдала я, и прежде чем сесть на свою кровать, принялась стягивать с себя рясу. Как же меня достали все эти тридцать три одежки! В помещении в поддоспешнике жарко, на улице без него холодно, а надевать его поверх не моги, не полагается. – В ратушу не попала, до баронета этого идиотского не добралась. Лишь с одной бабкой поговорила, но после ее рассказа в голове полная сумятица. А у тебя как?

– Тоже ничего не пойму, – призналась сестра. – Посетителей конечно же нет, растрясти некого. С одной Мартой только и поболтала.

– А хозяин?

– А что хозяин?! Он теперь нас до заикания боится, похоже, рад бы сбегать пожаловаться, и на нас всех собак спустить, только вот некуда. Да и потом нажалуется он, не известно еще, чью сторону примут, мы ж дщери Господне.

– Но хоть что-нибудь ты вызнала? – спросила я, справившись с верхней одеждой. Так осталось еще кальцони переподвязать к подолу рубахи и все: можно заново напяливать рясу.

– Давай Герту дождемся, чтобы на пять рядов не пересказывать, – предложила мне сестра, отходя от окна, затем не к месту добавила: – Похоже, к вечеру может дождь начаться, – а после вышла.

– Только этого не хватало, – вяло выдохнула я. Нервничать или расстраиваться по данному поводу сил просто не было, все поутру растратила.

Я рухнула на кровать, вытянувшись во весь рост и заложила руки за голову. Что ж будем вынужденно отдыхать. Агнесс пересела ко мне.

– Есфирь, а Есфирь, – тоненьким и жалобным голоском начала она. – Мне скучно.

– Займись чем-нибудь, – о Господи! Только молоденьких герцогинь я не развлекала.

– Можно я погуляю? А то я взаперти второй день сижу.

– Вот и сиди.

– Вы меня в Горличах держали, и здесь держите, – продолжила ныть она. – А я так хочу посмотреть обычный город.

– Насмотришься еще, успеешь. У тебя теперь для этого вся жизнь впереди.

– А я хочу сейчас.

– Агнесс ты маленькая что ли?! Хоть немного-то понимать должна, что такое город, и что такое холера в нем.

– Вечно вы так! – она резко встала с кровати.

Я неохотно села.

– Если нечем заняться, надень кольчугу и поприседай, а лучше от пола отожмись. Все полезней будет, чем ныть попусту. Хотя погоди. Юза! Сестра Юозапа! – прокричала я вовсю мочь.

Та почти сразу заглянула в комнату и с недовольным видом поинтересовалась:

– Ну что?

– Девочка у нас томится, займи чем-нибудь полезным.

– Чем, например?

– Тренируется пусть, силу нарабатывает. Как стало скучно, пусть отжимается или еще чего. Как говорится – добрый труд всю дурь вон выбивает.

– Где я тебе тут тренировку устрою? Места мало.

– А вы сходите с ней во дворе помашите, там места хватит. Мельницу ей покажи и ту и другую.

– Ага! – Юза покрутила пальцем у виска. – Мельницу ей! Она и так удар простенький через раз отбивает, а ты мельницу. Либо она себе чего-нибудь отшибет, либо я калекой останусь.

– Ну, пойди просто потренируйся, а заодно и вправь ребенку мозги на место. Лучше тебя этого никто не сделает. Все одно Гертруду ждем, так хоть время убьешь.

– Вот спасибо! Наградила, – скривилась сестра, и, посмотрев на Агнесс, выдала: – А ты что стоишь, смотришь?! Марш одеваться!

– Какие же вы злые! – выкрикнула девочка, но вышла. Было слышно, как хлопнула соседняя дверь – послушалась. Впрочем, куда ж она денется: оденется и пойдет.

Я вновь растянулась на кровати и закрыла глаза. Если ничего не могу сделать, то остается просто ждать, а ожидание лучше проводить во сне.


Мы с Юзой и Агнесс сидели внизу и после ужина пили завар, когда возвратилась Гертруда. Было уже довольно поздно, на дворе стемнело, принялся накрапывать противный осенний дождь. Вернулась она уставшая, но с весьма довольным видом. Не переодеваясь, подсела к нам, заговорщицки подмигнула, взяла со стола ломоть ржаного хлеба, бросила на него приличный кусок мяса и впилась в него зубами.

– Ну?! – мы с Юозапой едва не взвыли с надеждой. Неужели она что-то узнала?

– Угу, – промычала она, делая знак рукой, что сейчас, мол, все скажу.

Она быстро прожевала откушенное, отобрала у меня кружку из рук, сделала большой глоток, утерла губы и только после того сказала:

– Жрать хочу как собака!

– Что-нибудь узнала? – не выдержала Юза.

– Да узнала, узнала, – отмахнулась она. – Дайте только червяка заморить, и я вам такое расскажу – со скамей попадаете!

– А по ходу рассказа не получится? – мне не терпелось услышать, что же она накопала.

Она замотала головой и выдала с набитым ртом:

– Ум-у, не фавутитца…

Мы терпеливо стали ждать, когда же она доест и примется за рассказ. Наконец старшая сестра дожевала, взяла кувшин с горячим заваром, налила в мою кружку до краев, сделала первый глоток, и только после того начала:

– Пошла я на базар, послушать, что говорит местное население, и в одном месте набрела на один интересный разговор. Стояли с пяток здоровых серьезных мужиков, видимо не последние люди в этом убогом месте, и обсуждали между собой этот неожиданный карантин. Он им тоже как кость в горле. Уж не знаю я, кто они там были, местные негоцианты или бандюги большого пошиба, но вот ворота им точно открытые нужны, – сестра сделала большой глоток, и продолжила: – Так вот, стояли они и обсуждали, с какого это перепуга ворота закрыли. И если действительно в городе холера, то заболевших почему-то никто в глаза не видел. Тут я ушки навострила и принялась слушать дальше. А они тем временем продолжили свои рассуждения: с чего слухи-то такие поползли, почему паника в городе началась. И вышло у них, что опять же по слухам болящими оказались только детки здешних богатеев. А от чего – тут уж они сразу смекнули. Вся эта золотая молодежь повадилась в местных лесах охоту устраивать. Но на кого бы вы думали? – Герта подняла кружку, заостряя наше внимание на этом моменте, и, сделав из нее новый глоток, выдала: – Они здешних бродяг на лошадях загоняют. Развлечение у них, у паскуд такое! Так вот вчера, по словам одного из мужиков, они забили какого-то очередного приблудного нищего, то ли из Веслы, то ли из Табоха. А что там, что там, по лету холера недолго была. В принципе все городские об этом увлечении знали, да помалкивали от греха подальше, потому как нормальная власть фиг знает где, а тутошняя – под боком. Но вот незадача, по словам все тех же мужиков, скоро в этот вшивый городишко пообещали направить то ли викария, то ли диакона, для оценки госпитального имущества. Естественно по приезду этот церковник узнал бы, что здесь творится, полетели бы чьи-то головы, ан нет. Если в городе холера, то кто ж сюда сунется? Извините, но психов нет. Поэтому какой-то прислужник, видевший, что творили эти говнюки, пошел по приказу языком чесать: холера мол, холера. К тому же личный медик Брюна подтвердил. И понеслось! Мельница слухов заработала на полную мощь. А на самом деле-то за этим скрывается только страх за собственных деточек, потому как бояться они до дрожи в коленях того, что могут сделать с ними церковники, когда сюда нагрянут. Вот воспитывают уродов, а потом не знают куда бежать! Короче, верховодит этой шайкой-лейкой ни кто иной, как деточка дражайшего градоправителя Сера Персиваля Брюна, вот папочка из-за опасения за сыночку ворота-то и закрыл. Вот такие вот пироги с котятами получаются!

Сестра закончила свою речь и надолго приникла к кружке. Мы молчали. Я лично была слегка потрясена услышанным. Вообще-то я не невротичная девица, не в тепличных условиях выращена, и знаю, что иногда господа своих холопов по полям гоняют для развлечения, или нападают на соседские владенья, грабят, жгут, баб портят. Но творят подобные вещи только законченные самодуры, а их по всему Церковному союзу раз, два и обчелся. Да и к тому же стоит пострадавшей стороне, то бишь соседу, утратившему свое имущество, будь то корова или пяток порушенных деревень, пожаловаться в местный церковный магистрат, то все. С соседом быстренько разберутся Бедные Братья Святого Симеона, штраф там назначат, или с его территории что-либо заберут, в общем, восстановят справедливость. А вдогонку еще и накостылять могут, чтобы в памяти закрепил, да на чужие земли больше не совался. Мы ж все-таки в союзе живем – закон на всех единый. А тут богатенькие детки ради развлечения забивали людей?! И остаются безнаказанными?! Это уж, ни в какие ворота не лезет. Да! Вот к чему приводит отсутствие нормальной власти. Обнаглели вконец, распоясались, а как жареным потянуло, так принялись вертеться как ужи на сковородке. Решил Сер Брюн обезопасить своего отпрыска таким способом, взяв при этом целый городок в заложники. Приедут проверяющие, увидят желтые полотнища, и повернут обратно. А может достаточно будет и слов проезжающих через эти места торгашей, чтобы отложился приезд священнослужителя на неопределенный срок, ведь в свежий послехолерный городок никого калачом не заманишь. Теперь понятно, откуда у местной болячки уши растут.

Тем временем старшая сестра уплела еще один такой же кусок хлеба с мясом и сказала:

– И решили все эти мужички, пойти завтра с самого утра вправлять мозги здешнему градоправителю, чтобы он по-хорошему ворота открыл. Иначе они бунт в городе устраивать собрались.

– Серьезно тут дела заворачиваются, – выдохнула я. – Только в центре пожара народного мятежа я не оказывалась! – и тут меня осенило: – Так это что получается: завтра мы сможем отсюда уехать?!

– Выходит что так, – согласилась со мной Герта. – Вот только точнее сказать не могу: завтра ли, нет. Бог его знает, сколько они там провозятся! Баронет-то будет упираться до последнего.

– Это понятно, но у нас хоть надежда есть, и то ладно, – обрадовано заявила я.

К нам подошел хозяин и, не поднимая глаз, угодливо поинтересовался, не нужно ли нам чего-нибудь еще. Мы ответили, что нет и он все так же, не глядя на нас, торопливо убрал со стола. Эк я его!

– А вы сами-то чего разузнали? – спросила у нас Гертруда, как только хозяин убрался прочь.

– После твоих известий, наши ничего не стоят, да и вообще глупостью полной являются, – резонно заметила я.

– Ну лады. Давайте определимся, будем ли мы сами в этом участвовать? – осведомилась старшая сестра.

– Ни в коем случае! – замахала руками Юозапа. – С ума сошла?! Где ж это видано, чтобы мы, дочери Господа нашего, против законной власти шли?

– Где ж ты тут закон-то видишь? – вскинула брови Гертруда

– Как это где? – удивилась Юза. – Ведь подозрение на болячку есть? Есть. Доктор подтвердил? Подтвердил.

– Но это ж неправда! – воскликнула старшая сестра.

– А кто докажет что неправда? – продолжала упираться Юозапа.

– Так больных нет! – уже негодовала Герта.

– И что? По бумагам есть. Может, сыночка баронета простой понос прохватил, пережрал он там чего-то, а запишут все как холера. Врач свой, на сто рядов перекупленный. Градоправитель все по правилам сделал. Так что здесь не прикопаешься.

– И что ты нам предлагаешь? Сидеть тут и киснуть?! А вдруг у них ничего не получится?! – не сдавалась Гертруда. – Есфирь, ты что предложишь? Ты ж у нас теперь самая главная. Вот и давай решай! Как скажешь, так мы и поступим!

– Что скажу, что скажу, – я в раздумье почесала кончик носа. – Лезть нам, конечно же, на-рожна не надо. Опасно просто. Однажды припомнят такое восстание – мало не покажется. Но и сидеть как квочки на насесте тоже не дело. Для начала мы с Гертой, завтра с утра сходим, посмотрим, как у народа дело пойдет. Если не очень, и будет ясно, что даже к вечеру город нам не покинуть, то уже сами полезем брать за грудки пресловутого баронета. Нам лишь бы до него добраться, а уж там я придумаю, чем и как его пугануть, – пообещала я многозначительно.


И на другой день мы тоже поздно проснулись, уже рассвело. Вдумчиво и толково размялись, сменяя друг друга в тренировочном бою одна против двоих. Ох и глаза были у Агнесс, когда она смотрела, как мы гоняем друг дружку по двору, и восхищенные и перепуганные одновременно. По окончании поединков, она восторженно выдала нам: 'Никогда бы не подумала, что так можно! Вы прям, как настоящие рубились! Жуть как страшно!' – на что Юза фыркнула, а Гертруда долго смеялась приговаривая: 'Можно подумать мы не всамделишные!'. Потом неспешно позавтракали, и как договорились вчера, оставив как всегда Агнесс под присмотром Юозапы в харчевне, мы со старшей сестрой отправились в город разузнать, что к чему. На улицах было неспокойно, похоже, что виденные Гертрудой вечером мужики потихонечку начали раскочегаривать народ. Хоть с дрекольем еще никто не бегал, но напряженная атмосфера уже ощущалась вовсю. Мы неспешно дотопали до главной площади, где стоял дом баронета Сера Персиваля Брюна. Вот тут-то и было основное скопление людей. В основном здесь собралось мужское население, но все же то тут, то там мелькали калоты или платки; видимо дамочки побойчей тоже решили поучаствовать. (Калотт – дамский чепец с загнутыми краями) Дом градоправителя сегодня походил на крепость, окна первого этажа заколочены изнутри деревянными щитами, второго наглухо притворены ставнями: да, ребята решили держать оборону всерьез. Непосредственно перед закрытыми дверями стояли четверо осанистых мужчин, крупных таких и о чем-то разговаривали, изредка махая руками в разные стороны.

– Они? – спросила я у Герты, указывая на них взглядом.

– Ага, они самые, – подтвердила она, и спросила: – Присоединяться будем?

– Для начала просто поговорим, – ответила я и направилась в их сторону.

Люди перед нами расступались как по мановению волшебной палочки. Еще бы! Мы ж вместо ряс сюркоты орденские на поддоспешники надели, у Герты вдобавок за поясом матово поблескивала секира, а у меня фальшион. Мы уверенно дошли до них, и я обратилась к одному, прикинув на глаз что именно он за старшего, и поосанестей будет и таперт побогаче.

– День добрый, сестры, – учтиво протянул он. Надо ж, а не ошиблась!

– И вам добрый, – кивнула я вежливо. – Вы собрались тут выяснить, отчего ворота закрыли?

– Так ить… – неуверенно подал голос другой, с окладистой такой бородой с проседью. – А что?

– Да ничего, ничего, – постаралась сказать я как можно мягче. – Ничего особенного, даже можно сказать правильно, что вы тут собрались, – мужчины расслабились. Конечно, мы произвели на них впечатление; во-первых: подошли орденские и к тому же с оружием, а во-вторых: стоим вровень с ними ростом. Тут есть от чего беспокоиться и напрягаться. – Нужно обязательно выяснить по всем ли правилам был объявлен карантин, все ли соблюдено.

От таких слов они, конечно же, приуныли. Ну а что они хотели, чтобы мы с гиканьем сразу же врубились в баронетские двери? Мне в этом городе торчать тоже не слаще редьки, но закон есть закон, и если мы, представители церкви будем его попирать, то ни к чему хорошему это не приведет. В случае чего всем достанется: и нам и горожанам. Были случаи: шел народ против власти, и что в итоге?! Виновников колесовали да жгли на кострах, а оставшихся в живых жителей принуждали вскладчину выплачивать огромные штрафы. Короче, мало никому не казалось. Так вот и здесь чего на рожон переть? Может удастся так договориться. К тому же, если баронет поймет, что дело совсем труба, он городскую гвардию и стражу со стен отзовет, и на народ спустит. Попрут они против своих, не попрут, дело десятое, но все равно заваруха начнется – будь здоров, не кашляй!

– Вы с градоначальником уже говорили? – спросила я у них.

– Так ить, нет еще, – ответил тот, что с окладистой бородой. – Не выходят, на стук не отзываются.

Ну я бы на месте баронета, тоже из дома пока носа не казала.

– Угу, – кивнула я значительно, и принялась расспрашивать их дальше. – А заболевшие-то в городе вообще есть?

– Нету, – ответил старший. – Поговаривают, что полегли лишь богатые деточки, но, по-моему, это вранье.

– Это те, которые на охоту выезжали? – решила уточнить у них Гертруда. От ее голоса мужчины вздрогнули. Поди тут, не вздрогни! Голос у старшей сестры низкий, грудной вдобавок немного надтреснутый.

– Те самые, – опасливо глядя на нее, подтвердил третий, на кузнеца похожий мужик.

– Ясненько, – выдохнула я и почесала кончик носа. Потом подхватила Гертруду под локоть и потянула в сторону. – Пойдем, обговорим.

Мы отошли.

– Ну что решим? – первой спросила она.

– Влезать нам в народный бунт, конечно же, идиотизм, но и дожидаться когда же все само растрясется, у нас нет времени. Они здесь сегодня могут просто потолкаться, потом взять да и уйти. Настоящее восстание начнется, когда в городе вся провизия к концу подойдет, а до этого пока еще ой как далеко. Надо, как мы и решили, с самим Брюном потолковать.

– А он тебя послушает? – с сомнением в голосе осведомилась у меня Гертруда.

– Надеюсь что да, – ответила я. – Для начала я у него спрошу: отправил ли он гонца, сообщить властям, что в городе холера. Потом еще парочку каверзных вопросиков задам.

– А если не поможет?

– Ну на крайний случай, я постараюсь сослаться на одну дамочку в Sanctus Urbs, авось подействует.

– Это почему?

– Да ее все в союзе боятся до заикания. Думается мне, что и баронет не исключение.

– Тогда пойдем, – махнула головой старшая сестра и двинулась в сторону осажденного дома, а я за ней следом.

Мы подошли к дверям, и Гертруда принялась стучаться в дверь рукояткой секиры. Грохот стоял на всю улицу. Народ, толпившийся на площади, принялся с интересом наблюдать за нашими действиями. Однако от простой долбежки не было никакого толку. Тогда я, набрав побольше воздуха в грудь, прокричала:

– Именем Господа Единого и Матери Церкви откройте! – конечно, я не имела права так говорить, не было у меня полномочий, но с другой стороны кто об этом кроме сестер это знает? К тому же подобная формулировка убийственно действует на окружающих. Вон даже толпа стихла и отпрянула подальше от дома.

Нам пришлось колотиться и голосить на всю округу минут десять, прежде чем на втором этаже приоткрылось окно, и из него осторожно высунулся мужичок затрапезного вида: похоже послали, кого не жалко. На лице у него был написан страх смешанный пополам с возмущением: кто посмел пользоваться столь громкими словами. Но, увидев, что стучаться именно те, кому не возбраняется, махом скис и нырнул обратно. Мы выжидательно уставились на приоткрытое окно. Минут пять ничего не происходило, но вот из него выглянул седой старик с надменным выражением на породистом лице, важно откашлялся и зычно произнес:

– Сер Персиваль Брюн сегодня не принимают! Приходите завтра!

И уже собирался, было, захлопнуть ставни как я на всю площадь выдала:

– Если Сер Персиваль Брюн не примет нас немедленно, то мы заявимся сюда всей боевой четверкой, и начнем разносить этот дом по камушку, пока он не соизволит оторвать свою задницу от кресла и не выйдет к нам!

Вот тут я не блефовала, не про четверку естественно. Если мы втроем заявимся сюда и начнем рубить его двери, нам никто даже слова против сказать не посмеет. Мы боевые церковники, а значит городская стража нам не указ, духовенство тоже, а другой бейлифатской ветви здесь что-то не наблюдается. Вдобавок, если мы только не будем пытаться прорваться за ворота, против нас стражники даже пальцем не шевельнут, ведь уличенный в нанесении оскорбления словом или действием любому священнослужителю подлежит наказанию в виде отрезания языка – если словом, или повешением – если делом. Нет, естественно нас костерили в лицо, и это сходило с рук; мы ж простые люди, а вот если бы кто-нибудь принародно оскорбил Папу, то все – хана, языком не отделаешься. Тут молись, чтобы смерть была не слишком мучительная. Нельзя было так же ругать кардиналов, командоров, даже епископов весьма нежелательно, могло в ответ прилететь серьезно; но вот вступить в схватку прилюдно даже с рядовыми бойцами, то смертный приговор. Тут Церковь карала строго. А с 'неприлюдно', я думаю, мы сами разберемся.

Не меняя интонации, старик произнес:

– Я так и передам, – и исчез внутри дома.

Мы снова вынуждены были стоять и ждать, когда еще кто-нибудь выглянет к нам.

– Слушай, может, поторопим их, – предложила я старшей сестре.

– Да запросто!

Герта шагнула, встала чуть сбоку от двери, перевернула секиру лезвием вверх, замахнулась и со всей мочи саданула обухом. Железко ушло в дерево пальца на три. Блин! Я думала, она просто постучит. Сестра тем временем чуть качнула застрявший крюк, выдернула и еще раз с размаху долбанула.

– Хорош! – замахала я рукой. – Достаточно.

Мне пришлось сделать вид, что все так и задумывалось. На этот раз Герте потребовалось большее усилие, чтобы извлечь секиру из дверного полотна. Н-да! Дури ж до хрена, вот и пользуемся. Однако ее действия возымели успех, в окошко вновь высунулся старик и немного нервно произнес:

– Сер Персиваль Брюн примет вас немедленно! – и весьма поспешно скрылся.

Почти тут же дверь немного приоткрылась, и на улицу выглянул тот самый затрапезный мужичонка, которого первым заставляли выглядывать из окна, бросил боязливый взгляд на повреждения и почтительно поклонился нам.

– Прошу, – все так же оставаясь склоненным, он шире распахнул дверь и, пятясь задом, отступил в сторону. Х-м! Однако?! В такой позе двери мне еще никогда не открывали!

Я сделала важное лицо и первой двинулась вовнутрь, Гертруда топала за мной, дыша в спину.

Нас провели на второй этаж, где в комнате с опущенными шторами, которые видимо должны были скрыть затворенные окна, сидел баронет. Антураж, конечно, они создали соответствующий: полумрак, едва разгоняемый десятком маленьких свечей, темные стены и обивка мебели, вуаль, накинутая на большое напольное зеркало. Интересно, где ж они его в такой глуши откапали и сколько оно стоит? А посреди этого мрачного интерьера, в кресле смахивающим на тронное, облокотившись на стол и рукой прикрывая глаза, сидел Сер Персиваль Брюн. Весь его вид выражал мировую скорбь и вселенскую трагедию. Ну что ж, мы знавали и более лучших комедиантов! Нас на мякине не проведешь! Уж слишком показательно, слишком наигранно вел себя барон. Мне ж видно: под этой нарочитой наигранностью скрывается обычный страх. Не ожидал баронет, совсем не ожидал, что в его городе вместе со всеми окажутся запертыми и боевые церковники.

Мы вошли, грохоча сапогами по голому полу – а ковры-то постелить жаба задавила; и остановились посреди комнаты. Стульев для нас предусмотрено не было. Ага! Знаем мы и этот приемчик. Окинув помещение взглядом, Гертруда сразу же отошла обратно к двери и со скучающим видом, прислонилась к косяку, а я принялась разгуливать по комнате. Боронет молчал и продолжал сидеть неизменной позе. Подойдя к зеркалу, я сдернула с него тончайшую ткань и кинула на пол. Так вот в чем финт ушами! А зеркало составное, то есть собранное из небольших прямоугольных стеклянных пластин, закрепленных малюсенькими шпеньками в общей раме. Я внимательно принялась его разглядывать, провела пальцами по поверхности. Баронет положения не поменял. Ну что ж пойдем дальше. Подошла к окну, отдернула занавесь – точно закрыты. Короче, я принялась разгуливать по комнате с совершенно невозмутимым видом и рассматривать все, что мне попадалось на глаза: поковыряла узоры пальцем на мебели, простучала стены, вытворяла все, что мне вздумается. Баронет, так и сидевший неподвижно с трагической миной на лице, при всех моих действиях, выглядел по-идиотски.

Тут Гертруда откашлялась, и хрипло спросила:

– Ну? Долго здесь еще драма века разыгрываться будет?

Сер Персиваль Брюн словно ждал этого момента. Он отнял руку от лица, тяжело и прерывисто вздохнул и поднял глаза на нас.

– У меня сын болен, можно даже сказать умирает, – с трагедией в голосе выдал он. Н-да, переигрывает.

– Угу, угу, – рассеяно покивала я, старательно пытаясь отковырять кусочек штукатурки от стены. – А зеркальце вон то, – я указала большим пальцем себе за спину. – Где брали?

– Вы что не понимаете?! – вот тут баронета перекосило. Неужели он думал, что его глупый спектакль меня обманет? – У меня сын умирает, а вы про какое-то зеркало спрашиваете!

– А что? – я повернулась и пристально посмотрела на Брюна. – По-моему мой вопрос гораздо важнее и интереснее, чем мнимая холера вашего чада.

– Почему мнимая?! – баронет вскочил из кресла. Эк его! Значит точно, болячка не настоящая, иначе он бы так не суетился. Если б его дитё болело на самом деле, он бы злился, а не возмущался, что я де посмела усомниться в его словах. – Вы… Как вы можете так говорить?!

– Сидеть! – рявкнула я, резко поменяв манеру общения.

– Что вы себе позволяете?! – взвизгнул он.

– Сидеть! – я добавила в голос еще больше металла. – Когда твой выродок народ по лесам гонял, он был здоров как лось! А сейчас почему-то решил заболеть?!

Я принялась давить на него. Мне просто необходимо было выбить почву у Брюна из-под ног, поскольку по закону он пока прав: раз есть подозрение на холеру – ворота должны быть на запоре. И точка!

А баронет тем временем с недовольным видом плюхнулся обратно в кресло, от чего, оно отчаянно заскрипело. Ничего себе ряшку отъел! И принялся теребить руками подола жупона, ерзать в кресле, выдавая тем самым, что нервничает.

– Разожрались тут невмеру без нормальной власти, распоясались! Страх потеряли! – я вновь принялась расхаживать по комнате, демонстративно положив руку на висящий у пояса фальшион.

Однако простые мои угрозы на него не подействовали, помнит скотина – кто в доме хозяин. Приняв надменную позу, баронет попытался насколько возможно грозно мне возражать:

– Как вы смеете необоснованно меня оскорблять?! В городе заразная болезнь, эпидемия холеры, от которой вдобавок пострадал мой родной сын. Я, несмотря на это, неукоснительно выполнил все требования и предписания Церковных властей. А вы?!

Задолбал уже, ей Богу, со своей патетикой! Думает, что если так будет себя вести, то я куплюсь на его байки? А быть может не смогу его дожать? Наивный. Засиделся ты в своей глуши, баронет ох засиделся! Забыл: что грозный вид и громкие окрики на таких как мы не действуют.

– А как насчет гонца? – продолжила гнуть я свою заранее спланированную линию разговора.

– А что гонец? Причем здесь гонец? – чего он так засуетился? Вопрос-то прост дальше некуда.

– Как причем?! – произнесла с самым грозным видом. – Отсюда должен был поехать гонец. И я вас спрашиваю про гонца, того самого гонца! – ой, как бредово звучит!

Чего ж он так взволновался, казалось бы, из-за простого факта? Отправь послание, что в городе холера, подержи пару недель ворота на запоре и все, больше ничего не нужно. Все равно глушь…

Однако Сер Брюн спал с лица, и даже щека у него дернулась от нервного тика.

– Ну?

– Ну…А… Он поехал дальше… – промямлил тот.

На мгновение я впала в ступор, не понимая, что же такое выдал мне сейчас баронет. Но разговор все же следовало продолжать, чтобы он не успел перехватить инициативу в свои руки.

– Правда? – с издевкой поинтересовалась я; надо же мне было хоть что-то сказать. Однако меня тут же осенило: и я продолжила разговор уже в прежней манере, то есть холодно и жестко: – А может быть, он никуда и не поехал?

Похоже, Сер Брюн не соблюл все правила. Уже хоть что-то! Похоже я на правильном пути. Однако у баронета задрожали руки, и чтобы не выдать себя он сцепил их в замок. Странная реакция, по идее он не должен так сильно дергаться. Я бы на его месте тут же сказала, что гонец отправляется сей миг, а не пыталась справиться с дрожащими пальцами.

– Нет, нет, – принялся уверять меня он, причем чересчур уж яро. – Совершенно точно, он поехал дальше.

Так речь точно идет не о сообщении в магистрат. А о чем? Интересный разговорчик вырисовывается!

Знать бы мне, что имеет в виду Брюн, когда произносит такие странные речи. Но раздумывать некогда, продолжим.

– Ой ли? – я изогнула бровь. Надо его еще чем-нибудь давануть. – А как отнесутся там, – я указала в потолок. – Наверху, когда я сообщу им о гонце? – я принялась совершенно в слепую тыкать пальцем, в надежде попасть в нужную точку. – Такое важное сообщение, такой срочный пакет.

Неожиданно баронет рухнул на колени, подполз ко мне и попытался обнять за ноги. Ничего себе номер! Похоже, решил, что мне все известно, вот и кидается об пол. Но ведь из-за простых бедолаг я ему сейчас ничего не сделаю. Зачем этот спектакль? Я отступила назад, чтобы Брюн чего доброго не ухватился за меня, а тот пополз за мной следом и запричитал:

– Пощадите, дитя глупое, неразумное, не соображал что творит! Он вообще не виноват, его заставили!

На меня словно озарение снизошло! О-о-о! Да тут, все куда круче, чем кажется! Похоже, деточки завалили в лесу не приблудного нищего, а государственного посыльного. Оттого-то и уверял меня Брюн, что гонец поехал дальше. Вроде как уехал, но на самом деле, теперь нигде и никогда не объявится, потому как зарвавшиеся от безнаказанности малолетние подлецы, наткнулись на него в лесу и решили покуражиться.

В раздумьях я села в баронетское кресло, а тот все так же на коленях двинулся ко мне, сцепил руки просительно и проскулил:

– Не губите, единственный наследник ведь…

Я молчала и думала, как мне быть. С моей последней догадкой все становилось на свои места: если поначалу я недоумевала, почему же баронет так поспешно затворил ворота. Конечно, в случае приезда священнослужителя Сэра Персиваля Брюна за поведение его сыночка по головке не погладят, но и смертельного ничего не случилось бы. Дал бы на лапу и откупился, ведь диаконы и викарии тоже люди. А вот если деточки порезвились с гонцом, везшим какие-то важные бумаги, то гипотетический приезд проверяющего, превращается в практический приезд дознавателей. Есть тут от чего занервничать. Холера – это прекрасный повод закрыть ворота, не пустив тех вовнутрь, и наилучший способ избежать расспросов. Умно, ничего не скажешь. Так народ пока бы раскочегарился, глядишь бы или слухи сработали, или церковники приехали и несолоно хлебавши уехали. Прокол получился в одном – мы оказались запертыми в городе! Теперь же мне надо все провернуть так, чтобы баронет ворота открыл. Так как он считает, что все подробности происшествия мне известны, то мне следует по максимуму этим воспользоваться. Пообещаю-ка я ему закрыть глаза на все это дело, прикинувшись, что ничего страшного его сынуля не натворил, глядишь выгорит, и он откроет город. Может и сработать, а может быть и нет. Если и сработает, то немалые шансы получить от баронета вдогонку пяток арбалетчиков, которые положат нас на первом же привале, во избежание распространения ненужной информации. Все сложно. Н-да! Ситуация складывается как в притче про тигра, которого держат за уши!.

– Во что Сер Брюн, – сказала я, поразмышляв минут пять над положением, в котором мы оказались. – Мы очень торопимся в Sanctus Urbs, нас благочестивая Саския ждет, – тут я врала, конечно, Благочестивая знать о нас ничего не знает, и ждать не ждет, но сильнее страшилки, чем ее имя пока не придумано. И упоминание в разговоре о ней, во-первых: подтолкнет баронета к открытию врат, а во-вторых: заставит раз пятнадцать подумать, прежде чем посылать кого-то вслед за нами. – Времени возится с вашим гонцом, попросту нет, да это и не так важно. Мы и так по вашей вине тут на два дня застряли. Так что давайте поступим следующим образом: я забуду про творящееся в вашем городе, а вы доставите бумаги, которые вез посланец, до места. Надеюсь, сохранить их ума хватило? – Брюн судорожно мотнул головой в знак согласия. – Как вы будете объяснять, почему послание доставил не официальный гонец, не моя проблема. Но все известия должны быть на месте – это раз. Ворота города должны быть открыты немедленно – это два. И третье: каким угодно чудом заманивайте сюда госпитальеров, но чтобы через полтора месяца, когда я поеду обратно, в городе был нормальный госпиталь и прочная церковная власть. Ясно?

Конечно, я лгала напропалую; никуда я не поеду через полтора месяца, но творящееся в Корче действительно следовало прекратить. А то прознают бандюги про развлечения местной молодежи, поймут, что власти здесь нет, и получим мы в итоге приличный гнойник на теле союза. Оно надо? А так, поугрожала только, а жизнь глядишь и наладится. Может мне еще раз доведется через эти места мотаться, так хоть в доспехах спать не придется, ожидая нападения из-под каждого куста. А вот забирать бумаги, которые вез гонец, и соображать что куда, я не собиралась, мне своего письмеца хватало выше крыши.

Баронет согласно кивал, обрадованный моим решением, все норовил поцеловать руки и называл спасительницей. И вот тут до меня окончательно дошло: 'Ой-ей-ей! А гонец-то, похоже, был церковный'. Теперь уж точно понятно, отчего так срочно ворота захлопнули. Ведь за такие дела, могли и всех участвовавших колесовать, а семьи виновников, включая стариков и грудных младенцев сослать куда-нибудь к сподвижникам, фьорды от Гугритов помогать защищать. Ладно! Сделаю вид, что не поняла. Глядишь, где-нибудь в Робату или Зморыне, стукну кому надо, пусть проверки и расследования проводят, все-таки здесь нужны умельцы из ордена Ответственных.

Я встала, и мы уже со старшей сестрой собрались уходить, как, обернувшись напоследок, сказала:

– Мой вам совет, Сэр Брюн, вправьте своему ребенку мозги на место, и чем скорее, тем лучше, пока за вас этого не сделал кто-нибудь другой, причем с возможным для него смертельным исходом.


Ворота по приказу баронета открыли в тот же день, часа через два, после нашей с ним беседы. А мы с Гертрудой, вернувшись в харчевню, рассказали все Юзе, и дружно собрав вещи после обеда покинули Корчь от греха подальше. Уж лучше ночевать где-нибудь под кустом, чем еще раз оказаться запертыми в городе. Этим же вечером мы пересекли границу Канкула и на ночевку расположились уже в Гридвеле, другом государстве Союза.

Глава 12.

Во второй половине октября осень решила вступить в свои права, и теперь наверстывала упущенное в виде обложных дождей, моросивших почти круглые сутки. Естественно мы промокали, мерзли, и даже плащи-шапероны, которые вытребовала Гертруда на прощание у августинцев, не особо спасали положение. Хотя мокрая шерсть и грела, но промозглый северо-восточный ветер, который задул со среды, умудрялся неожиданными порывами проникать под плащи и выстуживать сберегаемое тепло. Агнесс вновь начала жаловаться, что ей холодно и сыро, и мы то уговаривали ее потерпеть, то угрожали, что если она продолжит ныть, вновь заставим заняться бегом, держась за стремя. С того момента, когда начались дожди, мы прекратили забеги, боясь, что она промочит ноги и, не приведи Господь, сляжет с простудой. Однако тренировки с мечом все же не оставили, правда, путного у девочки получалось мало: клинок продолжал улетать в разные стороны. Юозапа получала новые вмятины на шлеме, и от этого уже не просто бесилась, а зверела самым настоящим образом. Уговаривать ее заниматься с девочкой удавалось все реже, так что теперь и я, и старшая сестра по вечерам тоже стали обучать Агнесс. Нам с Гертой из-за большой разницы в росте прилетало, конечно же, не в голову, а куда-нибудь в грудь или подбородок, но все едино доставалось. После первой же тренировки, когда старшая сестра, отмахнувшись от моих слов про шлем, получила мечом в челюсть, хорошо хоть плашмя, и едва не потеряла передние зубы, мы стали выходить против девочки, словно собирались в бой, напяливая на себя хотя бы обязательный минимум доспехов.

Впрочем, несмотря на плохую погоду, мы продвигались довольно ходко, и уже к следующему понедельнику почти полностью пересекли территорию Гридвела. И теперь в дне пути от границы с Сонкарой заехали закупаться провизией и фуражом в Робату.

Робату – очень большой город. Говорят: братья ордена Святого Теодора Заступника посчитали, что в нем живет где-то около двухсот тысяч жителей, по меркам Церковного Союза огромное количество. Рассказывали, правда, что в Нурбане были города, где жило даже в два раза больше народа, но мне в это не верилось. (Теодорианцы (Орден Святого Теодора Заступника) – духовное братство; в основном монахи этого ордена занимались различными бумажными видами деятельности, т.е. переписывали книги, следили за архивами, в том же числе и переправляли церковные книги согласно требованиям веры, а не исторической правдивости событий.)

В город мы приехали уже вечером. Смеркалось, к тому же небо было напрочь затянуто низкими тучами, которые вновь угрожали начать поливать нас противным мелким дождем.

Разница между Рообату и пресловутым Корчем была видна даже слепому, да простится мне такой оксюморон. Булыжные мостовые, аккуратные домики, никто не толкался, ничем особым не пахло, что говорить город хоть и сутолочный, но чистый. Поскольку приключения на границе Канкула с Гридвелом нам все еще аукались, единогласно было решено остановиться в ближайшей приличной гостинице, которую встретим сразу после въезда.

Подходящий постоялый двор нашелся сразу же, едва мы проехали пару широких улиц. Над дверями красовалась вывеска с затейливо прописанными буквами 'Резвая лань', и для неграмотных совсем правдоподобно была нарисована олешка бегущая по зеленой траве. Я спешилась и, кинув поводья Гертруде, быстрым шагом вошла внутрь. Мнение о гостиницах и постоялых дворах я всегда составляла по первому впечатлению и давно уже не ошибалась. Это, наверное, оттого, что в последние годы постоянно находилась в дороге. Редкий месяц за последние пять лет удавалось провести на одном месте, и теперь я уже навскидку определяла качество услуг, которые могла ожидать.

Остановившись на пороге, я стала внимательно рассматривать залу, где в этот час сидело немало посетителей. По залу проворно сновала дородная подавальщица и разносила по столам то поднос с заказанной едой, то десяток глиняных кружек за раз, прижав их двумя руками к объемной груди. За длинной деревянной стойкой на другом конце залы румяный парень неспешно наливал пиво, да так умело, что белоснежная пенная шапка еще долго стояла над напитком. Высокие мужики, что облокотились на отполированную бесчисленными рукавами столешницу, с видимым удовольствием ее сдули, а потом, зажмурившись, стали отхлебывать из запотевших пузатых кружек. Ну что ж, опрятно, мне нравится; остается только выловить хозяина, узнать цену и можно будет заселяться.

Тут из распахнувшейся на кухню двери, пахнуло мясом, копченостями и тушеной капустой. Ох! В животе у меня заурчало, напоминая, что есть один раз в день все же маловато. Мгновенно откинув оставшиеся сомнения, я быстрым шагом пересекла зал и подошла к стойке.

– Постояльцев принимаете? – поинтересовалась я у парня.

– А то ж! – он залихватски подмигнул мне, но я не обратила на это никакого внимания. – Вам на день или на неделю?

– Нас четверо, лошадей шестеро, и через сутки мы уедем, – обрубила я все потуги со мной позаигрывать. Блин! Еще молоко на губах не обсохло, а туда же!

Но парень, не меняя веселого выражения лица, выдал мне: 'Сей момент' – шустро нырнул за дверь, ведущую на кухню. Хг-м, а может, я поторопилась, считая, что тот пытается ухлестнуть за мной? Возможно, он просто так со всеми постояльцами общается, или вообще у него настроение хорошее. Ну не люблю я, когда мужчины проявляют излишнюю любезность в мой адрес, всегда негативно воспринимаю. Хотя с моей-то рожей давно пора бы перестать обольщаться и принимать любую вольность в поведении на свой счет. Моя внешность, которая и от рождения была так себе, из-за травм в бою под Лоэном, когда мне основательно сломали нос и разворотили лобешник, оказалась напрочь испорчена.

Парень появился уже через пару мгновений, ведя за собой пацаненка лет двенадцати.

– Вот, Ив отведет вас.

– А стоимость? – запоздало спросила я.

– По восемь грошей с лошади, если вы на сутки останавливаетесь, – принялся перечислять он, уточнив: – У вас же боевые? – я кивнула. – Тогда еще три медяка сверху, а то они овса много выжрут. Комнату на всех? – я снова кивнула. – Еще шесть. Если с дороги помыться желаете, то все семь. И того с вас пол серебряника с четвертиной, не считая двух грошиков.

Надо ж как быстро считает!

– А еда? – после ароматов с кухни у меня кишка за кишкой по всему брюху гонялась.

– В стоимость входит обильный ужин каждый день, а если что сверху, то за свой счет, – так же шустро ответил он с прежней улыбкой, а потом повернулся и прокричал в кухонные двери. – Риська! Комнату на четверых перестели! – и снова ко мне. – Еще что-нибудь?

– Нет, спасибо, – устало отмахнулась я, торговаться с ним не было никакого желания.

Да и вряд ли бы он уступил, ведь чем ближе к сердцу союза, тем цены выше. Если в том же самом Корче я готова была удавить хозяина харчевни за четвертину серебряного, то здесь мне на это пришлось закрыть глаза.

Я развернулась и пошла к выходу, сестры наверняка уже заждались; пацаненок потопал за мной следом. Естественно девочки встретили меня недовольными взглядами, Юза даже буркнула, что если меня за смертью послать, то мы будем жить вечно.

Мальчик, выделенный в провожатые, нырнул за угол здания и распахнул незамеченные нами ворота. Въезд во внутренний двор был хитро спрятан, я даже и подумать не могла, что ворота могут выглядеть как и довольно высокий, но обыкновенный забор. Двор располагался позади постоялого двора, и вмещал в себя все необходимые строения. Мы с сестрами, практически не задумываясь, поснимали сумки, и, спровадив лошадей на конюшню, скоро пошагали внутрь.

Есть хотелось зверски, и от этого у меня непрестанно бурчало в животе. Сестры тоже были голодные, потому что мы, не сговариваясь, направились прямо в залу, и вместе со всеми баулами уселись за стол. Нам тут же подали запеченную свиную ножку с тушеной кислой капустой и мятым горохом каждой, половину подового ржаного хлеба и два кувшина варенухи. Со стола смели все чуть ли не за четверть часа и уже после сытые и довольные поднялись к себе.


На следующий день мы встали не очень рано, ну это для нас не очень рано, а многие постояльцы наверное только-только начали продирать глаза. Агнесс естественно тоже спала, будить мы ее не стали, сегодня все одно спешить некуда. За неделю дороги мы умудрились почти полностью нагнать потерянные в Корче дни, и теперь просто обязаны были дать роздых не только лошадям, но и себе. Поэтому пусть девочка сегодня подольше поспит, заодно сил наберется; любой с нами с непривычки умается, а тут тем более. Ее ж никто под клинок специально не растил.

Завтракали без нее. Однако, несмотря на столь раннее время народа в зале все же хватало. Оказалось, что местные постояльцы тоже ранние пташки и в большинстве своем спустились в залу. Ох, зря мне думается, мы здесь остановились, уж больно место людное, а с нами возможно разыскиваемая попутчица. Нам бы ее следовало светить поменьше, да прятать получше…

– Вот что девочки, – обратилась я к сестрам, стараясь говорить как можно тише. – Пойду-ка я сейчас к ратуше и узнаю: вдруг нашу красотку в розыск объявили?

– Какую красотку? – не поняла сначала меня Юозапа. – Ты про Агнесс что ли?! – я кивнула, подтверждая, что именно ее. – А зачем?

– А затем, чтобы мне спокойнее было, – пояснила я.

Обычно сестры в церковно-политические дела не вмешивались, а вот я на этом почти собаку съела, ну если уж и не съела, так понадкусала всласть, и точно знала, что излишней предосторожности в них не бывает. По идее ее бы действительно запихнуть куда-нибудь к сподвижникам, а не волочь с собой через весь Союз, демонстрируя направо и налево. Ведь только недавно я сообразила, что проблема Агнесс серьезней, чем мне представлялось ранее. Девочка – дочь герцога Амта, единственная наследница! Да она лакомый кусочек для любого мало-мальски сообразительного интригана. Несмотря на признание ее отца святотатцем или кем-нибудь еще, девочка все равно могла остаться единственной носительницей знатной фамилии. Нашелся ли кто-нибудь по мужской линии и прибрал титул, а так же все что осталось после конфискации к рукам – неизвестно. Да и что-то я в этом сильно сомневалась. А вот если бы посторонний, непричастный человек на ней женился, то-то было бы счастье его наследникам: прямо-таки из грязи на верхушку аристократической лестницы. Поэтому-то мне и хотелось узнать: объявлена ли девушка в розыск. Если нет, то нам следовало опасаться только людей несвязанных с церковью, а если да, то все – пиши 'пропало'! Это будет означать, что верхушка имеет на нее немалые интересы. А какие? Здесь простор для размышлений неограничен.

– Ой, Фиря, – скривилась старшая сестра. – Вечно ты со своими инициативами лезешь, придумываешь себе разное. Ищут или не ищут… Какая разница! Мы везем письмо. Ты этим в Корче, между прочим, сама всю плешь проела, а сейчас опять суешься, куда не просят, и новые проблемы себе и нам находишь.

– Да ладно, ладно, – принялась отмахиваться я. – Я по-быстрому гляну, а как вернусь, мы сразу на базар пойдем.

– Твои ноги, ты и бегай, – ворчливым тоном высказала свое мнение Юозапа. – Только нам на уши не приседай, ладно. Вечно накрутишь, а потом мы страдаем.

– Юза-а, – протянула я.

– Ой, иди ты, иди! – махнула она рукой и встала из-за стола.

– Я мигом, – бросила сестрам вставая, и направилась к выходу.


Я бодро топала к центру города, направляясь к розыскной, или как еще ее называют – позорной доске, установленной перед ратушей, где любой желающий мог посмотреть, кого же в данный момент срочно ищут Слушающие или местная власть. Различных мелких преступников там не вывешивали, только сплошь важных и очень опасных персон. А на самых важных даже портреты были, и хочу заметить очень правдоподобные, схожие с оригиналом. Вот на такой-то портрет я и не хотела бы полюбоваться. Если там весит просто описание Агнесс, то это так мелочи, в сестренском ее никто не узнает, а если там ее личико красуется… Это страшно, а для нас еще и вдвойне опасно.

Шагать мне пришлось довольно долго, Робату очень уж большой город. Точно брешут, когда говорят что в Нурбане якобы и побольше города есть. Нет, ей Богу, брешут.

С такими размышлениями я и подошла к ратуше. Позорная доска была огромная, даже не доска, а стена целая, и на ней бумажек разных было вывешено великое множество. А вот портретов было мало – всего с пяток. Ох ты ж! Глянь! Это что эрцгерцога Жерара Вийо бывшего маршала и двоюродного брата короля Гюстава II разыскивают? Я думала, его первого в расход списали, а он, оказывается, сбежать успел. Так, кто тут у нас еще? Лжепророк… Ну этого давненько ищут, но похоже фиг найдут. Еще какой-то крендель… Кто таков? Да Бог с ним! Не то, не то… Да чтоб тебя!

Мне захотелось плюнуть, но я не стала привлекать к себе излишнего внимания. Нашу девушку, действительно объявили в розыск. Хоть с длинной косой уложенной по последней моде и богатых одеждах, ее трудно было узнать с первого взгляда; не иначе как список с какого-то парадного портрета делали, но сходство все же имелось – будь здоров. Если к ней начнут приглядываться те, у кого память на лица хорошая, то заметут проще простого. Ой, блин! Еще одна проблема на наши головы! Если б я знала что дело так обернуться может, ни за что бы ее с нами не поперла, точно бы обратно настоятельнице свезла. А теперь что? Возвращаться в орден в два раза дальше, чем до Sanctus Urbs тащится. Остается уповать на то, что в самом сердце союза ее никто искать не будет. Не станут под носом у себя смотреть, и поэтому, Бог даст, проскочим.

Мне хотелось плеваться, материться, короче хоть каким-нибудь способом снять нервное напряжение, которое испытала, увидев портрет Агнесс на позорной доске. Только усилием воли заставила себя остаться и заинтересованно продолжить рассматривать прочие вывески и надписи, будто бы увиденное меня вовсе не касалось. И только простояв еще минут десять, повернулась и направилась обратно на постоялый двор 'порадовать' сестер своими сведениями.


Я скорым шагом влетела в двери 'Резвой лани', и уже собиралась подняться к себе, как мой взгляд упал на дальний столик, за которым сидела наша разыскиваемая красотка, беззаботно хихикала и строила глазки какому-то юнцу лет восемнадцати. Чуть не взвыв от досады, я развернулась и поспешила к парочке. Юнец, немного развязно обращался с Агнесс, пытаясь положить руку ей на плечо. Наша клуша краснела, делала вид что стесняется, но все же давала понять, что не против этого. Я с суровым видом, на какой только была способна, остановилась перед столом. Парочка подняла головы на звук шагов. Парень в растерянности уставился на меня, а вот Агнесс немного побледнела, однако гордо вздернула свой носик вверх: мол, ничего серьезного не происходит.

Я откашлялась, и как можно более холодно, чтобы ни у кого не возникло желания со мной спорить, спросила:

– Сестра, тебе не кажется, что пришло время продолжительной молитвы?

Девочка, открыла рот, попыталась что-то сказать, но так ничего не выдав, продолжила смотреть на меня.

– Сестра, нам следует пойти к себе и помолиться! – жестко повторила я.

– Стар… – но я перебила ее; и что за дурацкая манера пользоваться именами при посторонних!

– Я сказала, нам следует пойти к себе и помолиться! – с этими словами я обогнула стол, вздернула Агнесс за локоть на ноги, и потянула за собой.

Когда я вытаскивала ее из-за стола, мой взгляд упал на их руки, соединенные под столом. Зло зыркнула на парня и он поспешно разжал ладонь, будто обжегся.

– Я пойду… – неуверенно выдавил он.

– Рекомендую, – процедила я, и волоком потащила девочку прочь.

Я была зла, неимоверно зла на Агнесс. Нашла время шашни крутить! Особенно в облике сестры!

Первой запихнула ее в комнату, зашла сама следом и закрыла за собой дверь.

– Ну? – грозно начала я, глядя в упор на сестер. – А вы, какого хрена сидите?! За ней не смотрите?!

– Есфирь, ты чего? – совсем не понимая ситуации, спросила у меня старшая сестра. Она сидела за столом и очищала от начинающейся ржавчины свои латные перчатки.

– А ничего! – начала я. – Сидите ушами хлопаете, когда эта… Эта… Кокетничает напропалую!

– Она что? – недоверчиво уточнила у меня Юозапа, отрываясь от маленькой книжечки псалмов.

– Что слышали! Она сидит с посторонними языком чешет, а вы тут кукуете!

– Фирь, ты чего взвилась-то так? – попыталась успокоить меня Герта, но я не желала униматься. Еще бы! Они ж не знают, то, что знаю я!

– Да ничего! Ее, – я ткнула пальцем в девочку. – В розыск объявили, а она треплется с кем ни попадя – это раз. А во-вторых: она ж в одежде сестер, какие вообще могут быть разговоры с мужчинами, тем более подобным образом?!

Сестры дружно посмотрели на Агнесс опустившую голову, и с недовольным видом смотрящую в пол.

– Агнесс, – менторским тоном, начала Юозапа. – В твоем положении слишком опасно пускаться с какие-либо разговоры с посторонними людьми. Этим ты можешь навредить не только себе, но и нам. И если ты впредь продолжишь свои необдуманные действия, то…

– То я ее выдеру, как сидорову козу! – закончила я за сестру. – Сниму свой ремень и выдеру!

– Вы не посмеете, – тихо, но гордо произнесла девочка.

– Я что-о? – уточнила я у нее, не веря своим ушам. – Что я не посмею? – но та молчала. – Знаешь, что моя хорошая?! Ты уже давно не ребенок, и тебе скоро будет восемнадцать…

– Семнадцать, – все так же тихо поправила меня Агнесс. – Не надо из меня старуху делать.

Мы дружно поперхнулись от такой реплики.

– Так тебе еще и семнадцати нет?! – в обалдении переспросила я. – Так какого ж тогда хрена ты нам все время головы морочила?!

– Я вам не морочила. Вы сами решили, что мне семнадцать.

Н-да! Сами. Привыкли, что боевыми сестрами раньше чем в семнадцать не становятся, оттого то и посчитали. А она, правда, ни разу возраст не называла.

– Так ладно, – выдохнула я примирительно. – Сколько бы тебе ни было семнадцать или шестнадцать, но в следующий раз думай что творишь. Чтобы я возле тебя ни одного парня больше не видела. Ясно?! – девочка промолчала. – Я спросила – ясно?!

– Да, – нехотя выдавила она из себя.

– Сейчас мы оправляемся на базар, а ты останешься тут, – начала я раздавать распоряжения.

– Можно я с вами? – тут же перебила меня Агнесс, будто бы напрочь забыв, о чем я здесь говорила.

– Нет! – рявкнула я раздраженно, пересчитывая монеты, которые хотела взять для закупок. – Сиди в комнате.

– Вечно вы так! Это мне нельзя, то мне не можно! Это вы специально меня не берете, из вредности! Вам лишь бы покомандовать над кем!

– Ты смотри: говори, да не заговаривайся, – предупредила я ее. В последние недели девочка все больше и больше начала демонстрировать свой настоящий характер. Похоже, избаловали ее родители вседозволенностью без меры, а нам теперь расхлебывай.

– Я не заговариваюсь, – попыталась пререкаться она. – Вы специально не хотите ничего мне показывать!

– Агнесс, что за детский лепет?! – вскинула брови Гертруда, прикалывая к горжету покров. – Тебе же только что старшая сестра Есфирь объяснила: почему мы заставляем тебя здесь сидеть.

Девочка недовольно фыркнула, а потом сменила тон с обиженного на просящий.

– А вдруг вы не правы? Ну, хоть одним глазком посмотреть-то я могу?

– Нет, – отрезала я категорично. Если сестры могли поддаться на уговоры, то я пропускала ее слова мимо ушей. Слава Богу, я только понаслышке знакома, как работает система инквизиторов, но мне и этого хватило по самое горло. Была б моя воля, я бы ей теперь при въезде в большие города мешок на голову натягивала, только боюсь, спутница с подобным украшением вызовет чересчур много любопытства.

– Да вы! Да вы! Вам совсем все равно, что я чувствую, оставаясь одна! – выкрикнула она разозленная моим отказом.

– Так, заканчивай представление. Мы ушли, – я махнула ей рукой, мысленно плюнув на ее бесконечные стенания, и открыла дверь, чтобы выйти.

– Ну и пожалуйста! – надулась она.

С этими словами девочка улеглась на кровать, демонстративно отвернувшись лицом к стенке.


Мы стали спускаться по лестнице.

– Фирь, а ее серьезно ищут? – тихо переспросила у меня Гертруда.

– Серьезней некуда, – кивнула я. – С портретом и вознаграждением.

Юозапа втянула воздух сквозь сжатые зубы, зашипев как змея.

– То-то и оно, – весомо подтвердила я. – Я возвращаюсь, а она тут глазки какому-то хмырю строит. Да меня чуть удар не хватил!

– Ой, мать твою за ногу… – выдохнула Герта. – Не было печали – купила баба порося! Что делать-то будем?

– На авось положимся, все одно выхода нет, – ответила ей я. – Ладно, все, закрыли вопрос. Покупать из провианта что будем?


Проходили мы по базару долго, часа три, а когда вернулись, то Агнесс не оказалось в комнате. Решив, что она, наверное, пошла на двор, принялись раскладывать, перераспределяя все купленное по разным сумкам. В основном мы набрали провизию: крупы разной, мясо сушеное и почти окаменелый сыр, из-за того, что он в дороге меньше портится. Провозились с этим делом прилично, с пол часа как минимум, и тут Юозапа, начавшая вписывать все траты в расходную книжицу, поинтересовалась:

– А Агнесс у нас где?

Мы как бы очнулись от своих занятий и с нехорошими подозрениями посмотрели друг на друга. В связи с последними известиями всем на ум пришли одинаковые и не очень приятные мысли. Я, ни слова не говоря, бросила перебирать всякую необходимую в походе мелочь и вылетела из комнаты. Гоня прочь дурные предчувствия, на всякий случай решила проверить ту самую заветную часть двора за деревянной загородочкой, где располагалась выгребная яма. А вдруг у девочки живот прихватило, и она засела там надолго? Однако за загородкой было пусто. Тогда я поспешила проверить еще и конюшню: мало ли, вдруг ей приспичило наших лошадей проведать? Но ее и там не оказалось. Вот тогда я уже запаниковала, понимая, что с ней случилось только самое страшное.

Первым делом бросилась искать хозяина, ведь он должен знать, что творится у него на постоялом дворе. Слуг расспрашивать я не рискнула, а вдруг среди них были те, кто признал в Агнесс разыскиваемую с портрета? Других вариантов я уже просто не допускала, прекрасно понимая, что иной расклад событий вряд возможен.

От подавальщицы я узнала, что хозяин где-то на кухне, вернее даже не на кухне, а в кладовке, которая примыкала к ней, он должен бал там что-то пересчитывать или перепроверять. Я, не обращая внимания на недовольное ворчание поварихи и недоуменные взгляды ее помощников, быстро пронеслась по кухне и остановилась на пороге. Хозяин вздрогнул, замер, а потом проворно обернулся ко мне с уже готовой сорваться с губ резкой отповедью, но, разглядев, кто застит ему свет, осекся и вежливо осведомился:

– Сестре что-то угодно?

– Угодно, – резко ответила я. – Вы знаете, где наша спутница?

– Какая из достопочтимых сестер? – осторожно уточнил он.

– Та, которая осталась у вас в заведении, пока мы на базар ходили.

– Не имею ни малейшего представления, – хозяин развел перед собой руками, как бы наглядно демонстрируя свое неведение.

О Искуситель! Попытаюсь зайти с другого бока.

– В наше отсутствие, то есть пока мы с сестрами были на базаре, ничего странного или подозрительного не произошло?

Хозяин недоуменно посмотрел на меня, явно не понимая, что же я от него хочу. Я провела рукой по лицу, в надежде немного успокоиться и решить, что мне следует делать.

– Вы сейчас пойдете со мной, и для начала при вас я расспрошу прислужников из залы, – я в упор посмотрела на мужчину. Тон, которым я с ним заговорила, был сухим и не допускал возражений.

Ох, теперь уже не до скрытности! Если хозяин ничего не знает, то мне следует допросить всех слуг в его присутствии, ведь без него те могут соврать, а разбираться с ними, выпытывая правду, мне некогда.

Прежде всего, я поспешила в зал, ведь именно через него все входят и выходят. Быстрым шагом прошла к стойке, туда, где все тот же румяный парень – кстати, старший сын хозяина постоялого двора – снова разливал по кружкам пиво для многочисленных посетителей. Сам хозяин прилетел за мной следом, точно собачка на поводке. Парень оторвался от своего занятия и выжидательно уставился на запыхавшегося родителя, искоса бросая на меня вопросительные взгляды.

– Вы видели нашу сестру, ту, что хрупкая такая и невысокого роста? – тут же задала я свой вопрос.

Парень посмотрел на отца, и лишь после того, как тот утвердительно кивнул, произнес:

– Она ушла.

– Куда? – от интонации, с которой был задан столь простой вопрос, парень поежился.

– Она съехала… Я сперва неправильно сказал, она заплатила свою часть за постой и съехала…

Меня прошиб холодный пот.

– Что?! – в одновременном гневе и ужасе вскрикнула я. – Как?! Когда?!

– Ну, да вот с час как вышла, – парень явно не понимал, с чего я так всполошилась.

– Куда?

– Да я то почем знаю?! – пожал он плечами.

Меня же затрясло с нервов, как, наверное, не колотило даже в первом бою. Эмоции перехлестывали через край, отчего я не могла ни говорить, ни двигаться. Ведь я всего ожидала, но чтобы она сама ушла?!

– Да, вот еще, – продолжал меж тем парень, доставая откуда-то из-под стойки вчетверо сложенный лист бумаги. – Она вам письмо какое-то оставила. Я не читал.

Я слегка подрагивающей рукой взяла протянутое послание, развернула и вцепилась взглядом в текст. Быстро пробежав глазами по четырем строкам, все-таки не выдержала и со всей мочи саданула кулаком по деревянной столешнице. Отчего пара кружек поставленных на стойку подскочили, и пенная шапка, всколыхнувшись, принялась оплывать по пузатым стенкам.

– Твою ж мать! – парень испуганно отскочил от стойки. – Дрянь малолетняя! Курица безмозглая!

Теперь переполнявшие меня чувства прорвались наружу, изливаясь потоком площадной брани. Однако я постаралась как можно быстрее взять себя в руки, а то уже половина зала начала прислушиваться, как сквернословит дочь Господня. Чтобы прервать извергаемый фонтан, я взяла стоявшую рядом кружку пива, сделала приличный глоток, и только после того как смогла более или менее нормально разговаривать, приступила к расспросу парня:

– Рассказывай все по порядку, – попросила я его, и тут же добавила: – Но только коротко и по делу.

– Так и… – тот посмотрел на меня, словно не зная с чего начать. – Спустилась ваша сестра, с небольшой сумкой. Отдала мне это письмо, расплатилась и вышла.

– Что прямо так и вышла? – тупо переспросила я.

– Ну, так и вышла, – утвердительно кивнул он, но явно что-то вспомнив, продолжил: – Она у Карины ее самое лучшее котарди купила, так что в нем была. Ее еще парень какой-то на пороге встретил, вот с ним ваша сестра и ушла.

Чтобы вновь не заматюкаться, я припала к кружке и осушила ее в четыре исполинских глотка. Выдохнула, и только после этого обратилась непосредственно к хозяину постоялого двора:

– Мы сейчас с сестрами уедем, оставив у вас все вещи в залог, возьмем только лошадей. Вернемся самое позднее завтра, и уже тогда с вами нормально расплатимся. Пойдет? – мужчина кивнул, и я снова спросила его сына: – Сможешь описать парня, с которым ушла наша сестра?

– Некрупный такой, чуть пониже вас будет, жупон на нем ладный, видно, что с хорошего достатка пошит…

– Ты мне его внешность и цвет одежды опиши, – прервала я его рассуждения.

– Лицо как лицо, симпатичное, волосы темные, точнее отсюда не разглядеть было. Жупон кажется темно-зеленый, а может быть серый. Больше ничего и не помню. Все.

После этих слов, я бросилась к сестрам, чтобы обрадовать их новостью об Агнесс. Просто 'здорово' все получается, дальше некуда! Смылась наша краля, а с кем непонятно, куда – еще более неизвестный вопрос.

Влетев в комнату, я с порога 'порадовала' девочек:

– Наша красотка сбежала!

– …!…!…! – реакция Гертруды была такой же, как у меня.

Юза смолчала, но по ее лицу стало видно, что она полностью согласна со старшей сестрой.

– Но это еще пол беды, – продолжила я, едва старшая сестра прервалась, чтобы набирать в грудь воздуха для новой словесной конструкции. – Ее на выходе крендель какой-то ждал! И на основании оставленной ею записки могу сказать – эта дура замуж собралась!

– Куда?! – просипела Юозапа, поперхнувшись от неожиданности.

– Как куда?! Замуж! – пояснила ей я, разворачивая уже изрядно измятый мною лист. – Вот ты послушай, что она пишет: 'Сестры, теперь я сама буду распоряжаться своей судьбой, и поэтому сейчас поступаю, как считаю нужным. Не ищите меня, а тетушке передайте, что я ей отпишу при первом же удобном случае' – и все!

– С чего ты взяла, что она собирается…

Но я перебила старшую сестру:

– Герта, ты сама то хорошенько подумай! – я постучала двумя пальцами себя по лбу. – Что она собирается делать при наличии какого-то хмыря, пары закаченных нам истерик про замужество, и после слов 'сама буду распоряжаться своей судьбой'? Только вот одна проблема: эта скудоумная дура, у которой хотелка проснулась, даже и не представляет, что может оказаться не в церкви на венчании, а в пыточной, куда ее сдаст новоявленный дружок! Причем за очень приличную сумму!

– И где мы будем ее искать? – Юозапа как всегда была рациональна.

– А хрен его знает! – я нервно плечами пожала, опускаясь на ближайшую кровать. – Может этот жених ее сразу к ратуше попрет, а может, чем Искуситель не шутит, и к венцу потащит.

– Из какого предположения будем исходить? – поинтересовалась Юза, похоже, ей гнев в голову не ударил, и она задавала точные вопросы.

– Для начала нужно смотаться к ближайшим воротам и спросить стражников, вдруг какая монашка выходила, – предложила Гертруда.

– Она переоделась, – сообщила я. – Так что фокус не пройдет, – и, видя вскинутые в немом вопросе брови старшей сестры, пояснила: – Она платье купила.

– Ну по платью опознают, да и к тому же она теперь стриженная, а такое сразу не забывается.

– Ой, бляха муха! Я ж забыла спросить: какого цвета оно было! – я хлопнула себя по лбу и пружинисто поднялась на ноги. – Так все! Сейчас одеваемся, спускаемся и по коням!

– Оружие брать? – уточнила Юозапа, собираясь натягивать рясу.

– Да, на всякий случай, а то шут его знает… И тогда уж поддоспешники с сюркотами, а рясы долой, – определилась я, начав застегивать на талии перевязь с фальшионом.

Лошади ждали нас уже оседланные. Мимоходом поинтересовавшись у сына хозяина о цвете нового наряда Агнесс, я птицей взлетела в седло, дала шенкеля, и, возглавив кавалькаду, вылетела со двора. Герта была права, когда посоветовала: перво-наперво направится к ближайшему выезду из города. Наша дурында без документов, значит: если ее дружок все-таки потянет ее к алтарю, то их обвенчают только в какой-нибудь захолустной церквушке, а не в Робату. Здесь шиш им, а не венчание. Для записи в регистрационной книге нужны бумаги, а где их взять? Это в глубинке верят на слово, в больших городах не тут-то было. Дай Бог, чтобы он ее к алтарю все-таки попер, а не на закланье, иначе, где ее искать я не представляю. Вернее представляю, но мы туда ни за что не доберемся, как бы ни старались.

Мы ураганом пронеслись по мощеным улицам и осадили коней лишь только перед двумя караулками, стоявшими возле ворот. К стражникам я обращаться не стала, перед ними народа много, так что вряд ли они чего запомнили или увидели, а сразу поспешила к небольшому строеньицу, где сидели братья ордена Святого Симеона, дополнительно охраняющие въезд в подведомственный город. Церковники, несущие службу у ворот, никогда на посту ворон не считали, так что оставалась надежда, что они обратили внимание на девушку с обрезанными волосами.

– Господь посреди нас братья, – первой поприветствовала я их, и едва дождавшись ответного: 'Есть и будет', – принялась расспрашивать о нашей потере.

Естественно я не стала говорить, почему мы разыскиваем Агнесс, а выдала красивую сказочку, о якобы сбежавшей будущей послушнице, которую мы везли к Элиониткам. Вроде как состоятельная девочка, родители которой почили, была отправлена своим дядюшкой в монастырь, а мы ее сопровождающие. Да вот незадача, увлек наивную девочку бесчестный соблазнитель, от коего мы теперь ее и должны спасти. Приметы Агнесс им быстро пересказала. Пятеро братьев, посовещавшись между собой, вспомнили: они видели парочку, выезжавшую на гнедой лошади, и у спутницы, что сидела позади парня, как раз из-под платка во все стороны торчали короткие пряди. Внешность вроде бы тоже совпала, так что я обрадованная бросилась обратно к сестрам.

– Есть! – крикнула я, на ходу запрыгивая в седло. – Не более часа назад! Так что у нас неплохие шансы нагнать!

Едва миновали ворота, как пустили коней в галоп, не обращая внимания ни на медленно ползущие телеги, ни на путников, что выскакивали почти из-под копыт на обочины. Дорога здесь пока одна, развилок еще пару миль точно не будет, так что дай нам Господь удачу, и мы настигнем их. А уж там я мозги Агнесс на место поставлю, причем самым проверенным орденским методом.


Две мили мы пролетели не больше чем за десять минут, но нашу парочку не встретили. Дальше начиналась развилка, одна поворачивала на юг, а другая так и шла прямо на юго-запад. Обе дороги были наезженными, широкими, только одна вела к границе с Сонакрой, а другая поворачивала на Присп: небольшой городок в двух часах неспешной езды от Робату.

– Куда? – спросила меня Герта, с трудом удерживая разгоряченного скачкой коня на месте.

– Я думаю, что в Присп, – махнула я, указывая направление. – На границе должен быть въезно-выездной контроль, а наша курица без документов.

Юозапа ни слова не говоря, первой повернула своего жеребца на южную дорогу и пустилась с места в галоп. Мы ринулись за ней. Почти тридцать минут продолжалась скачку в прежнем темпе, а после начали чуть придерживать лошадей: не хватало загнать. Вдруг нам придется помотаться, а они бедные уже будут в мыле. Перейдя с кентера на рысь, мы проехали так еще минут десять, когда впереди я заметила одиноко сидящую фигуру и направила Пятого прямо к ней. Когда поровнялись, то оказалось, что на обочине у дороги сидел разыскиваемый нами парень, только вот Агнесс рядом с ним не было и в помине. Выглядел он не ахти, потому как избили его крепко, настолько, что он на ноги пока встать не мог, и похоже сидел с трудом. Половина лица заплыла сплошным синяком, жупон разодран, один рукав так вообще висел на нитках, а руки сбиты в кровь. Надо же, а парень пытался отбиваться! Но на нас это особого впечатления не произвело, и вообще не задело. Нам важнее всего было узнать, где Агнесс. Гертруда подъехала к нему вплотную и, наклонившись в седле, одной рукой вздернула за шкирку, поставив на нетвердые ноги.

– Ну? – грозно начала я расспрос. – И где наша сестра?

Паренек, которому ворот жупона почти передавил горло, только судорожно махнул рукой в сторону.

– Да отпусти ты его, – попросила я старшую сестру. Та разжала кулак, и он кулем рухнул обратно на землю.

Я наклонилась вниз и, опершись рукой о луку седла, обратилась к нему:

– А теперь давай говори, кто, где и что случилось? Только не вздумай темнить, а то добавлю.

Парень прокашлялся, утер с губы выступившую кровь и хрипло выдавил из себя:

– Там… Четверо… Увезли…

– Содержательно, – во мне начал закипать холодный гнев. – А теперь подробней!

Но вместо того чтобы продолжить, паренек уперся обеими руками в землю, встал на четвереньки, и уже из этого положения кое-как утвердился на ногах. Его тут же повело и чтобы снова не упасть, он уцепился за мое стремя. Поняв, что толкового рассказа не предвидится, пока мы не дадим ему хоть чуточку прийти в себя, я сняла с пояса чудом захваченную фляжку с водой и протянула. Парень качнул головой в благодарность, сделал несколько глотков.

– Спасибо, – и протянул мне фляжку обратно.

– А теперь выкладывай, как все было, – потребовала у него Гертруда.

– Мы ехали в Присп, – начал он. – К нам по дороге пристроились эти четверо. Напали, меня вот, а Агнесс увезли с собой.

– Ясно, – кивнула я. – И что никто не помог? – я мотнула головой себе за спину, где на дороге по небольшой дуге народ с опаской объезжал нашу группу. Сейчас-то понятно, боятся впутаться в церковные разборки. А тогда вполне могли помочь: разбой на дорогах дело редкое.

Парень отрицательно мотнул головой.

– Не-а. К нам сунулись было, но один из них заголосил, что блудную дочь домой возвращают, вот и не полез никто.

– А сестра наша не стала кричать? – не поверила я.

– Ей что-то сказали, так она в сторонке стояла и молчала.

– Описать ту четверку можешь?

– Не очень…

– А в лицо узнаешь?

– О да!

– Тогда поедешь с нами, – определилась я. – Лошадь твоя где?

– Да они же и забрали, – парень сплюнул, слюна еще была розовая. Н-да, хорошо ему досталось.

– Куда поехали? – решила уточнить у него Юозапа.

– В Присп, кажись, и поехали, во всяком случаи туда, – он махнул в сторону городка.

Я посмотрела на сестер, Юозапа уже разворачивала коня, направляя его на дорогу: ну да, она ни за что себе мужика за спину не посадит, а Гертрудин конь двоих далеко не унесет. Ох! Вечно мне достается!

– Старшая сестра подсоби, – попросила я Герту, мотнув головой в сторону парня.

Та спешилась, подошла к нему и, крякнув с натуги, закинула ко мне за спину. Паренек судорожно вцепился в пояс, затем заерзал, пристраиваясь поудобнее, и начал перебирать руками по талии.

– Слышь, ты, герой, – обратилась я к нему. – Поосторожней, не за те места ухватишься: руки вырву, воткну в задницу и скажу, что так и было!

После моего обещания он замер, а затем взялся за мечевую перевязь.

– Вот и молодец, – похвалила я его, пятками тронула Пятого под брюхо и направила его вслед выехавшим на дорогу сестрам.

Теперь мы ехали неспеша и поглядывали по сторонам, а вдруг преследуемая нами кавалькада куда-нибудь свернула. То, что главная дорога к Приспу, была одна, еще ничего не определяло, ведь существовали и проселочные, ветвившиеся в разные стороны. Хотя следопыты и егеря из нас были никакие, но съезд с основного пути на второстепенный на влажной земле смогли бы заметить.

– Тебя хоть как зовут? – поинтересовалась я у парня, спустя какое-то время.

– Андре, – ответил тот.

Все это время он держался только за пояс, особо не ерзал и лишь шипел, когда Пятый делал особо неудачный шаг.

– Вот и скажи мне Андре, за каким бесом ты к монашке полез? – мне стало интересно, а чего же это парень сунулся к нашей Агнесс.

На злодея с коварными замыслами он никак не походил, а настоящий охотник за беглецами так не лопухнулся бы. Это ж надо умудриться тащить разыскиваемую девчонку через главные ворота, да еще и в другую сторону от места выдачи денег?!

– Жениться хотел, – тихо и как-то неуверенно выдавил тот.

– Ты мне сказки-то не рассказывай, герой-любовник! – фыркнула я. Ага, так я и поверила во внезапно вспыхнувшие чувства. – Про салминские страсти ты кому-нибудь другому втирай, в особенности тем, кто помоложе.

Паренек помолчал немного, а потом видимо собравшись с духом начал:

– Мне приятели все уши прожужжали, что мол, монашку в особенности молодую, очень легко уломать. Ну вроде они все чистые, а потом она никому и не скажет… – и замолчал. Я слышала только его сопение из-за спины.

Мне было смешно, противно и грустно одновременно. Естественно мы знали, что не бывает вот таких вот слухов без дела. И существуют монашки, которые дают, и монахи которые под юбки лезут… Есть даже один епископ, которого в народе Святым Сифилитиком кличут, и между прочим не за просто так. И от того мне было противно и грустно. А смешно от обломившейся жертвы, которой уже прилетело за одно лишь хотение неположенного, пусть сие было и не наших рук дело, вернее ног. Потому как поймай мы его первыми, то отдубасили бы исключительно ногами.

– Дружок, что я тебе скажу, – обратилась я к сопящему за спиной парню. – От своих приятелей я бы порекомендовала тебе избавиться как можно скорее, а то неровен час, поймают на горячем, и пойдете все евнухами куда-нибудь на галеры. Это надо ж до такого додуматься: к монашкам приставать! Как у тебя только тяму хватило?! И куда твои глаза смотрели, когда я к вам в первый раз подошла? Ведь и ежу было ясно, что я боевая сестра.

– А при вас оружия не было, – тихо донеслось из-за спины.

– Угу, – кивнула я насмешливо. – И ростом была меньше… Вот дурень! Разве бывают такой вышины, а в особенности разворота плеч простые монашки?

– Ну я не думал…

– Вот именно не думал! – передразнила я его. – Впредь не мешало бы хоть иногда этим полезным делом заниматься!

Глава 13.

Так внимательно оглядывая обочины, на наличие возможного съезда похитителей, мы за полчаса добрались до ворот Приспа. Городок был небольшой, всего минут за десять можно из конца в конец пересечь, но вот искать в нем нашу потерю занятие будет нелегкое. Стражников на воротах к этому делу привлекать я не рискнула, ведь чем меньше народу нас запомнит, тем лучше. Церковников расспрашивать тоже идея не особо, вдруг признают в Агнесс беглую? Наша разношерстная компания и так обращает на себя слишком много внимания, не следует еще сильнее его заострять.

Миновав контроль и предъявив бирку, мы остановились на площади перед развилкой улиц.

– Что делать будем? – спросила, подъехавшая ко мне вплотную, Гертруда. – Думаю, стоит охрану расспросить, так точно знать будем: здесь они или нет.

– Не надо, – отрицательно мотнула я головой. – Лучше сами. Сейчас предлагаю поделиться, вы вдвоем возьмете на себя северную часть города, а я с Андре южную.

– И чего мы делиться будем? – недовольно спросила у меня Юозапа.- Мы в рожу их знать – не знаем. Зачем глупостями заниматься? Старшая сестра права, надо охранников расспрашивать!

– Не горячитесь, – попыталась успокоить я сестер. – Нечего лишний раз мельтешить перед городской стражей, и особенно перед церковной. Если всем скопом полезем с расспросами, то пересуды на неделю нам будут обеспечены. Сейчас вы вдвоем проедите к северным воротам и поинтересуетесь: не выезжали ли пять человек? – я знала этот трюк: чтобы сбить возможную погоню со следа, убегающие отрывались от преследователей, проезжали город насквозь, и пока те усердно их искали по путаным улицам, успевали смыться в нужном направлении. – Кстати они все были верхами? – обратилась я к Андре.

– Все, к тому же мою свели, – со скорбным вздохом подтвердил он.

– Ну вот расспросите про пятерых человек на пятерых лошадях. А заодно и посмотрите, вдруг где эта пятерка у коновязи стоит. Тогда нам вообще полное счастье будет.

– Мудришь старшая сестра, ох мудришь! – скривилась Герта. Хм! А девочки при Андре тоже ни разу никого по именам не назвали; все же привила я им осторожность. – Мало того, что мы в рожу их не знаем, так еще и лошадей описать не можем.

– А про лошадок нам поведает Андре. Правда? – обратилась я к парню, смирно сидящему за спиной.

– Да вы что издеваетесь? – едва не взвыл тот. – Пока меня избивали, я еще их лошадей должен был разглядывать?

– Не кипятись, – бросила я ему примирительно. – Вдруг ты все же обратил внимание. Нет? Ну какая хоть у тебя, скажи.

– Гнедая кобыла, с белыми носочками и белым же пятном на лбу, откликается на Звездочку, – ответил парень.

– Значит, ищем пять лошадей, среди которых одна Звездочка.

– А если они их куда-нибудь в стойло поставили? – саркастически поинтересовалась у меня Юозапа. – Тогда мы понапрасну будем круги нарезать. Ты о таком раскладе не подумала?

– Подумала, – сообщила я столь же едко в ответ. – Для этого случая у нас есть другой план. Видите, там сорванцы играют? – я ткнула пальцем влево, где на улочке в большой луже мальчишки запускали деревянные кораблики и веточками толкали их, чтобы те быстрее пристали к противоположному берегу. – Сейчас вы отъедите, я у них все выспрошу, от их цепких глаз навряд-ли что укрылось.

– И думаешь, это поможет? – скептически заметила Юозапа.

– А пообещаю им пару монет, если они найдут место, где пятерка лошадей стоит. После этого пацаны мне не только нужную пятерку, но и Искусителя под землей разыщут.

– Так сразу и пообещай, чего ноги лошадям бить, – бросила мне Гертруда.

– Сестра не будь ленивой, – я посмотрела на нее исподлобья в упор. – Чем больше народа ищет, тем больше шансов на успех. Короче, хорош болтать: на нас юг, на вас север. Встречаемся через час вон в том трактирчике, – я указала на вывеску видневшуюся невдалеке.

Девочки ничего не сказали, лишь недовольно глянули на меня и направили своих коней бодрой рысцой в путаницу улиц. А я, заставив парня слезть с крупа, спешилась сама и, взяв под уздцы Пятого, пошла к играющей детворе.

Едва я подошла к ним, мальчишки прекратили игру и уставились на меня настороженными взглядами, в глубине которых все же нет-нет, да проскальзывало любопытство.

– Добрый день ребята, – поприветствовала я их. После того как парнишки в ответ нестройно протянули, что и мне, мол, того же, принялась их аккуратно расспрашивать. – Вы здесь давно играете?

Мой вопрос озадачил мальчишек, они зашептались между собой, захихикали, но вот один из них видимо заводила всей ватаги ответил:

– С полудня, – и тут же подозрительно уточнил: – А что?

– Просто место у вас для игры такое удачное, видно всех кто въезжал в ворота, – издалека начала я. – Сюда в город час или полтора назад должны были приехать наши попутчики, мы собирались встретиться. Вы случайно не видели, въезжали ли сюда пять человек верхами, четыре мужчины и одна девушка?

Пацаны принялись совещаться, припоминая всех въезжавших.

– Ум-у, – наконец мотнул головой заводила. – Таких не было, точно-точно.

Я расстроено вздохнула, едва удержавшись чтобы не застонать. Но тут к мальчишкам обратился Андре:

– Парни, а не было ли вообще среди проезжавших через ворота мужчин в компании с одной девушкой и так чтобы одна лошадь непременно гнедая кобыла, с белым пятном на лбу и такими же носочками?

Заводила в задумчивости поскреб затылок, запустив пятерню в спутанные волосы. А тем временем к нему бочком из-за стоявших впереди ребят протиснулся мальчонка лет шести и что-то зашептал ему на ухо, после чего тот постарался принять важный вид и поинтересовался у меня:

– А если и видели, что нам за это будет?

Я сразу поняла: разыскиваемые нами похитители в городе, но информацию все же следовало разузнать до конца. Поэтому полезла за пазуху и вытащила кошелек.

– Один медяк, – предложила я. – Один медяк за рассказ.

Пацаны оживились, начали обрадовано переговариваться между собой, ведь по их меркам я предлагала большие деньги.

– Ага, проезжали, – начал отвечать старший. – Только их было четверо: одна девушка и трое мужчин, и лошадей тоже стока же. Одна кобыла такая, как вы сказали.

– Замечательно, – я открыла кошелек и извлекла оттуда медную монету и протянула ему. – Держи. А скажи мне еще, – продолжила я.

– Ну? – вопросительно изогнул бровь тот, видимо подражая кому-то из взрослых.

– Если я попрошу вас найти их, вы найдете?

– Зачем это? – подозрительно уточнил заводила.

– Понимаешь, у одного из них здесь дом, но он забыл нам сказать на какой улице. Теперь мы их ищем. Вы ведь в этом городе знаете все дома и улицы…

– Допустим, знаем, – кивнул он важничая.

– Ну так вот, если я вы найдете где они остановились, то я дам вам три медных монеты, – пообещала я. – Единственное что вы не должны говорить им, что мы их ищем.

Заводила посмотрел на меня внимательно, затем, хитро прищурившись, произнес:

– Четыре.

– Ну уж нет! – с улыбкой протянула я. – Четыре это ты загнул! Три и так большущая сумма.

– Не хотите, как хотите, – пожал он плечами с нарочитым равнодушием.

– Тогда пойду, найду другую ватагу и их попрошу, – как бы, между прочим, бросила я, разворачиваясь чтобы уйти. Мальчишки заголосили, а их заводила подскочил ко мне и ухватил за подол сюркота, останавливая.

– Ладно, за три, так за три, – сообщил он, стараясь сохранить прежний важный вид.

– Замечательно, – я повернулась к нему и уже весьма серьезно добавила: – Единственное: прошу, не показывайтесь им на глаза, а то поймают и так холку намнут, что мало не покажется.

– Да не в жисть они нас не поймают! – с гордостью сообщил пацан.

– Ну хорошо, смотрите, – кивнула я. – Как найдете, приходите вон в тот трактир, – указала ему на вывеску. – Я там вас ждать буду, – и уже собравшись уходить, бросила: – А если меня там не будет, значит, мы сами нашли, и тогда плакали ваши денежки.

После моих слов мальчишки собрались в кучу, обсудили что-то и прыснули со всех ног, раскатившись как горох в разные стороны.

Я же снова села в седло, и уже направила было коня вдоль улицы, как молчавший доселе спутник подал голос:

– А я? Меня куда?

Я тяжело вздохнула, и, протянув левую руку, бросила:

– Давай сюда.

Андре ухватился, оттолкнулся ногами от земли и, неловко взобравшись позади меня, вновь осторожно ухватился за пояс.


Мы осматривали свою часть города не долго, с пол часа не больше, как встретились с Гертрудой и Юозапой.

– Ну как? – это первое, я что спросила у них.

– Нифига, – отрицательно мотнула головой старшая сестра. – А у вас?

– Та же история, – сообщила я. – Но пацанов на поиски разослала. На воротах что сказали?

– Не выезжали такие, – ответила Юза. – Кстати, вы выяснили: они здесь? А то может мотыляемся напрасно.

– Здесь, – кивнула я. – Так что найдем, никуда они не денутся.

– Ну хорошо, – подвела итог Герта. – Тогда пошли, поедим что ли, чего понапрасну зады об седла стирать.

– Тебе бы только поесть, – недовольно фыркнула Юозапа, но неожиданно для меня добавила: – Слушай, поехали в тот самый трактир, что ты показывала, а то действительно, чего попусту болтаться.

– Девочки, я вам поражаюсь, – протянула я удивленно, хотя мое удивление было весьма неискренним. – У нас сестра пропала, а вы ленитесь ее искать.

– Ой, можно подумать, что если мы будем болтаться по улицам туда-сюда, она найдется быстрее, – скривилась в ответ Юза. – Девчонка сама нашла на свою голову приключений, а мы теперь бегай. К тому же старшая сестра, – обратилась она ко мне. – Ты тоже не особо нервничаешь.

В принципе да. В Приспе я была более или менее спокойна, оттого, что супериор Слушающих со своими прихвостнями находятся в Робату, а не здесь. Поэтому чтобы Агнесс оказалась в руках инквизиции: ее для начала нужно доставить обратно в город или кого-то из аппариторов привезти сюда. (Супериор (superior) (старший) – должность главного инквизитора города (орден Слушающих), который присматривал за порядком во вверенном ему районе, вылавливал разыскиваемых еретиков и отступников, следил за чистотой веры у местных священнослужителей, говоря современным языком – сотрудник службы собственной безопасности и просто службы безопасности в одном лице. При нем находились подчиненные ему аппариторы (apparitor) – служители. Супериоры были только в крупных городах, в захолустье типа Корча или Приспе он отсутствовал.)

Мы все так же, виляя по улицам и проверяя в многочисленные дворы на наличие четверки лошадей, добрались до искомого трактира. Только привязали лошадей к коновязи и расположились на лавках, как внутрь вбежал заводила. Ловко увернувшись от рук проходившего мимо слуги, он подлетел к нам.

– Деньги давайте, – первым делом протянул он руку.

– А вы нашли? – спросила я, скептически поглядывая на него.

– Спрашиваете! Конечно нашли!

– Вот и хорошо, – кивнула я. – Сейчас ты нас проводишь, а как мы убедимся, что это те, кого мы ищем, так я сразу отдам вам монеты.

– А не обманите? – недоверчиво переспросил он.

– Слово сестры.

– Ну тогда пойдемте, – пацан развернулся и побежал к выходу.

Мы с сестрами встали, вновь накидывая на плечи плащи.

– Сиди здесь, – бросила я Андре. – Жди, мы за тобой вернемся.

– А чего я буду ждать? – удивленно вскинулся парень. – Вы же сами никого не видели, а вдруг это не те, кто нам нужны?

– Тогда пошли, – кивнула Гертруда и первой направилась на улицу.

Перед входом в трактир нас ждали пятеро мальчишек, чуть не приплясывающих от нетерпения. Едва мы вышли, как они пустили вдоль улицы, причем так, что мы вынуждены были едва ли не бежать, чтобы не упустить их из виду. Пацаны привели нас на край города к приземистому двухэтажному зданию, с трех сторон окруженному забором, так что только один фасад с входной дверью смотрел на улицу. После небольшой пробежки мы даже не запыхались, а вот с Андре дело было плохо: он дышал хрипло с присвистами. Едва остановившись, он согнулся пополам, упер руки в колени, и теперь пытался перевести дыхание.

– Здесь, – махнул рукой заводила. – Во дворе лошади стоят.

– А не врешь? – усомнилась я в его словах. Было похоже, что мальчишка говорит правду, но чем Искуситель не шутит. Больше всего мне бы не хотелось ошибиться, ведь входить мы будем не завар пить.

– Вот те крест, не вру! – мальчишка с возмущенным видом быстро мазнул рукой на уровне живота, как бы в доказательство правдивости своих слов. – Да вы сами посмотрите.

– А ну-ка, – я подошла к Гертруде, и мы, сцепив руки крест-накрест, замерли возле забора.

Юозапа понимая нас без слов, подошла и, наступив одной ногой на руки, другой оттолкнулась от земли и подпрыгнула, подтянувшись на заборе. Мы выпрямились, стараясь поднять ее повыше.

– Ну? – спросила я у нее нетерпеливо, сестра все-таки не пушинка и ноги в сапогах каблуками пребольно давили на сцепленные кисти.

– Четыре, – бросила она, повернувшись к нам. Затем снова заглянула во внутрь, тихо посвистела и позвала: – Звездочка, звездочка… Эй! Скажите этому олуху, чтобы он тоже позвал свою кобылу!

Андре, негромко и мелодично просвистел, в ответ ему раздалось радостное всхрапывание.

– Все, опускайте, – махнула нам Юза, и мы чуть наклонились. Сестра оттолкнулась руками от забора и спрыгнула спиной назад. – Есть, четыре там, и одна реагирует на нужное имя.

Я отряхинула руки от земли, что обсыпалась с Юзиных сапог, и, вытащила из кошеля монеты.

– Держите, – я протянула их ребятне; те довольные собой шустро схватили их и побежали прочь.

Когда мальчишки скрылись за поворотом, я поинтересовалась у сестер:

– Ну что, как обычно? – Гертруда пожала плечами, а как, мол, еще в таком случае. А вот Юозапа скривилась, будто бы ей уксуса дали хлебнуть. Конечно! Это опять ей умильное личико придется строить, ведь она и ростом поменьше и симпатичней.

– А я? – как прежде влез в разговор Андре.

– А что ты? – удивилась старшая сестра.

– Может мне с вами пойти, я ж все-таки мужчина, и…- с этими словами парень расправил плечи, стараясь придать себе воинственный вид.

– Так, слушай ты – мужчина, – перебила его Гертруда, недовольная, что приходится терять время. – На этом твоя роль заканчивается, так что топай обратно в трактир и дожидайся нас там.

– Но…

– Сказано в трактир, значит в трактир! – еще более грозно, чем старшая сестра, произнесла я. – Ты нам только под ногами мешаться будешь, – и, видя, как парень покраснел от злости, чуть сбавила тон и пояснила: – Мы уже двенадцать лет слаженной командой работаем, а ты будешь выбиваться из общей картины. Так что шагай обратно, и жди нас. Ясно?

– А…

– Ясно?!

– Да ясно, ясно, – плечи у Андре поникли, и он нехотя направился в сторону, откуда мы пришли.

А мы стали готовиться: Гертруда встала слева от двери, я справа. Юозапа вынула из кошеля пару золотых монет, затем основательно закуталась в плащ, а то не дай Бог не вовремя распахнется, и, оставив снаружи лишь левую руку, постучала. Сначала ничего не происходило, и только после того, как сестра постучала второй раз, в окошечке появилось чье-то лицо.

– Что надо? – неприветливо поинтересовались с той стороны.

– Редженальд Токус здесь проживает? – медовым голосом осведомилась она.

– Нет, – последовал грубый ответ.

– Но ка