Book: Анжелика в Квебеке



Анжелика в Квебеке

Анн Голон, Серж Голон

Анжелика в Квебеке

Купить книгу "Анжелика в Квебеке" Голон Анн + Голон Серж

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПРИБЫТИЕ

Она выбрала платье цвета лазури. Это было платье из плотного атласа, почти белого цвета, но в его складках при малейшем движении играли то бледно-голубые, то нежно-розовые отблески, неуловимые, как цвет зари.

Глядя на окна замка с корабля «Голдсборо», стоявшего на якоре вблизи Квебека, Анжелика сравнивала это платье с тем холодным утром, которое ожидало их, отражаясь теми же перламутровыми оттенками в тихих водах реки Святого Лаврентия, протянувшейся подобно спокойному озеру у подножия Квебека.

Город был также розоватого цвета. Стояла полная тишина. Сонный маленький колониальный город, затерянный посреди диких просторов Канады, казалось, выжидал, затаив дыхание.

Анжелике чудилось, что город наблюдает за ней, подстерегает ее, в то время как она, Анжелика де Сансе де Монтелу, графиня де Пейрак, стояла перед зеркалом в большом салоне «Голдсборо»; она, изгнанная из Французского королевства, заканчивала свой туалет перед приемом у господина де Фронтенака, губернатора Новой Франции, представляющего на Американском континенте все того же Людовика XIV, которого она когда-то оскорбила своей непокорностью.

Вот почему легкое беспокойство сжимало ей сердце, несмотря на то, что она делала вид, что всецело поглощена своим туалетом.

Ни за что на свете молодая женщина не хотела бы обнаружить малейшую тревогу перед теми, кто ее окружал и кто помогал ей одеваться: ее горничные, портной, Куасси-Ба — великан негр, носивший ее ящик с драгоценностями.

Но по мере того, как приближался час высадки на землю, становились все более очевидными те препятствия, которые делали эту затею безумной. Король Франции когда-то изгнал их, ее и ее мужа, графа де Пейрака. Они провели долгие годы в борьбе с этим монархом, несправедливо осужденные им из-за ревности и боязни более сильного соперника.

Даже в Новом Свете многие французы из Канады считали их союзниками Новой Англии, а следовательно, своими врагами.

Итак, пренебрегая всей этой политикой, Жоффрей де Пейрак со своим флотом, состоящим из пяти кораблей, только что прибыл к берегам Квебека, чтобы встретиться там с господином де Фронтенаком и заключить с ним добрососедский дружественный союз. Это был первый шаг на пути возвращения во Францию, и, кто знает, может быть, возвращения тех имен и званий, которых он был когда-то несправедливо лишен. Ближайшие часы должны будут решить их дальнейшую судьбу.

Анжелика думала о том, насколько по-разному ощущают себя мужчина и женщина в подобной ситуации. Ей было гораздо тяжелее переносить несправедливую враждебность, чем этому человеку, который, преодолевая наихудшие испытания, находил для себя в этом — нечто вроде удовольствия.

Он появился тотчас же вслед за внесенными для Анжелики платьями и украшениями и воскликнул: «Скорей бы начался праздник!»

Он стоял позади нее в очень нарядном атласном камзоле цвета слоновой кости, с жабо, украшенным маленькими жемчужинами. Взгляд Жоффрея де Пейрака, прикованный к отражению Анжелики в зеркале, блестел от удовольствия и восхищения. Он, казалось, был полностью поглощен последними деталями приготовления его жены перед выходом в Квебек. Но она не сомневалась, что на самом деле ему не терпелось поскорее начать «праздник», и она чувствовала себя в этот момент слегка отчужденной и даже далекой ему.

Эта попытка возвращения во Францию, пусть даже с порога маленькой канадской столицы, пробудила в ней воспоминание о ее личной борьбе с королем Франции; неумолимый монарх никогда не простит ей то, что она его отвергла.

ЖЬффрей с его флотом, его богатством, с его поселениями в Мэне был в более надежном положении.

Этим летом ему удалось привлечь на свою сторону двух влиятельных союзников из Новой Франции: господина де Виль д'Аврэя, губернатора Акадии, и интенданта Карлона.

Рассчитывая на поддержку г-на де Фронтенака, губернатора, имея уверенность в том, что главнокомандующий г-н де Кастель-Моржа не будет вмешиваться, а архиепископ останется нейтральным, можно было надеяться на доброжелательный прием в Квебеке.

Тем не менее не следовало забывать об иезуите д'Оржевале, победившем их в Акадии и имевшем большое влияние на индейские племена абенаков и алгонкинов, союзников Франции, а также на многочисленных верующих, жаждущих доказать свою преданность. Этот иезуит создал организацию, враждебно настроенную к вновь прибывшему Жоффрею де Пейраку, которые беспрепятственно обосновался в окрестностях Акадии, принадлежащей к владениям французского короля, и к тому же торговал с англичанами. Положение осложнялось еще и тем, что в прошлом году одной из верующих Квебека было видение; ей явилась очень красивая женщина, которая должна была принести многочисленные несчастья для Новой Франции.

В народе был пущен слух, что необычайная красота жены графа де Пейрака дьявольского происхождения. Можно было над этим посмеяться. Но подобный фанатизм часто приводит к войнам. Необходимо было немедленно прояснить ситуацию, чтобы избежать кровопролития.

В этой неспокойной колонии было столько партий, что поддержка одних тут же вызывала неприязнь других. Так, например, среди сторонников иезуита называли Кастель-Моржа, державшего в своих руках армию, и особенно его жену, Сабину де Кастель-Моржа, властную и сварливую, и в то же время некую Жанин Гонфарель, имевшую влияние в бедных кварталах Нижнего города. Появление Анжелики в этом чудесном платье по последней парижской моде могло бы возбудить зависть и злобу этих дам.

— Не лучше ли будет, если я оденусь скромно и незаметно, как это было в Тадуссаке? — спросила она.

— Нет, — ответил Пейрак. — Вы должны их очаровать, покорить… Народ ожидает явления. Надо ему его дать. Дама Серебряного Озера… Образ из легенды…

Итак, Анжелика понимала всю важность самых первых мгновений, важность того впечатления, которое она должна произвести на противоречиво настроенную толпу, собравшуюся на нее посмотреть.

Этим вечером Жоффрей де Пейрак и его люди либо переночуют в стенах Квебека, либо будут вынуждены убраться, их флот будет разбит и к тому же попадет в ловушку реки, скованной льдами надвигающейся зимы. Жоффрей де Пейрак все это хорошо понимал. И именно Анжелике он предназначил главную роль в своей игре. Его дерзкий план, о котором она ничего не знала, был рассчитан на то чарующее впечатление, которое Анжелика производила на всех, кто ее видел.

— Вы первая сойдете на землю, одна, притягивая к себе все взгляды. Господин де Виль д'Аврэй будет вас сопровождать. Он уже предупрежден. Вас будут также, сопровождать вооруженные люди на двух лодках: ваша охрана. Таким образом, ступив на берег, вы предстанете перед народом одна, и, видя вашу сияющую красоту, они застынут от изумления. Вы воспользуетесь этим, чтобы поставить вашу очаровательную ножку на берег Квебека подобно богине, вернувшейся из Цитеры.

Г-н де Фронтенак, губернатор, этот галантный мужчина, подаст вам руку, и, таким образом, толпа поймет, что вы являетесь всего лишь одной из самых прелестных женщин, существом абсолютно безопасным, самим воплощением женственности и очарования. И они окажут прием именно вам, а не супруге Жоффрея де Пейрака, находящейся под защитой его оружия.

И он добавил:

— Вы согласны?

Но ему не надо было ждать ответа. Сверкающие глаза Анжелики говорили ему, насколько этот план казался ей удачным и прекрасно соответствовал ее пылкой и отважной натуре.

— Мы ведь знаем уроженцев Франции, не так ли? Во Франции могут держаться неприветливо, когда вам угрожают оружием. Но никогда не оттолкнут женщину, прибывшую одну.

— А вы, что в это время будете делать вы?

— Я! В это время я… я околдую город!

Платье было очень красивым. Анжелика, несмотря на все заботы, не могла налюбоваться на свое отражение в зеркале. В этом новом платье, только что прибывшем из Парижа, она заметила некоторые новые детали. Так, например, казалось, уже больше не носят или, по крайней мере, носят гораздо меньше платье, надевающееся поверх многочисленных юбок по фасону «панье»: с приподнятым вверх подолом. Новое платье свободно спадало поверх юбки того же цвета, слегка приоткрывая ее спереди. Ткань была великолепна. Самый изысканный взгляд мог бы любоваться тончайшими переливами оттенков. Корсаж, с короткими оборками по талии, был расшит розами, а пластрон был того же муарового цвета. Декольте было отделано кружевами, закрывающими шею со спины до затылка и обрамляющими ее как драгоценность.

В этом волшебном платье Анжелика казалась сказочным существом. Ее смуглая кожа как бы излучала свет. Можно было подумать, что она светится изнутри. Она особенно тщательно подкрасила глаза, четко очертила брови. Немного румян — смесь бледной охры со слегка оранжевым тоном — едва заметно подчеркивали линию щек. С самого рассвета она провела не один час за этим занятием, и, несмотря на холод в каюте, ей было тепло от усердия. С тех пор, как ей пришлось вести жизнь, полную приключений, она слегка растеряла тот опыт, который был у нее, когда ей приходилось краситься каждый день перед появлением при дворе короля…

Наконец она закончила, и, судя по тому взгляду, который устремил на нее Жоффрей де Пейрак, результат был вполне успешным. Темные глаза графа сверкали от удовольствия, а на губах его появилась нежная полуулыбка.

Это была вновь та самая Анжелика, встреченная им в Версале светская придворная дама, которую возжелал король. Но это не огорчило его. С тех пор как он вновь обрел Анжелику, он узнал и полюбил все стороны ее характера. Она часто удивляла его, иногда тревожила, но еще чаще очаровывала своей изменчивой натурой, не бывшей, однако, в противоречии с самой собой.

Он протянул руку и легонько коснулся пальцами ее обнаженной шеи.

— Это восхитительное декольте прекрасно дополнили бы бриллианты. — Но затем возразил:

— Нет! Жемчуг. Он более нежный.

Повернувшись к ларцу с драгоценностями, который держал негр Куасси-Ба, он выбрал ожерелье из трех нитей жемчуга.

Эта сцена, отраженная в большом зеркале, напомнила им подобную же сцену, которая происходила много лет тому назад во дворце в Тулузе. Они были уверены, что обоим пришло на память одно и то же: Тулуза,

— Тогда вы еще не любили меня, — сказал Пейрак. — Как это было давно. Вы заставляли меня так сильно страдать. Но, черт возьми, я все равно добился бы, в конце концов, вашей любви. И я хотел, чтобы вы полюбили меня сами, а не потому, что я был вашим мужем. Да и теперь я хочу того же.

Они смотрели на город, и у обоих было предчувствие, что эта попытка возвращения во Францию, может быть, предоставит им возможность восстановить все то, что они потеряли. Наконец-то они смогут прекратить блуждания по морям и лесам. Они вновь смогут занять свое место в обществе, среди равных себе.

Обняв ее за плечи, граф тихо спросил:

— Вы боитесь?

— Немного.

И так как она слегка вздрогнула, он добавил:

— Вы замерзли. Я прикажу подать ваш плащ.

Внести плащ было не таким простым делом. Дельфина, юная камеристка, позвала на помощь Генриетту и Иоланту, а также портного и Куасси-Ба. Плащ был сделан из белого меха на подкладке из тонкой шерсти и белого атласа с широким капюшоном, вышитым по краям золотом и серебром. Они внесли его, стараясь не касаться половиц, так как пол корабля нельзя было назвать абсолютно чистым.

Жоффрей де Пейрак разглядывал Анжелику, стоящую перед зеркалом.

— Чего вы страшитесь, любовь моя? Неудачи? Неужели вы не знаете, до какой степени вы очаровываете всех, кто с вами встречается? Неужели вы не осознаете, какими чарами вы обладаете? Поверьте мне, они сильны, как никогда. Я испытал их на себе. Пытаясь понять, в чем состоит их секрет, я пришел к выводу, что вы в самом деле владеете магическим даром овладевать сердцами. О! моя дорогая, моя прекрасная! Вы, которая сумела покорить меня, будьте же уверены в своей победе над всеми остальными…

В этой тираде, произнесенной на манер трубадуров Лангедока, чувствовалась столь сильная страсть, что Анжелика невольно улыбнулась. В самом деле, она не могла не признать, что обладает тем даром, который она столько раз испытывала на мужчинах и который она то благословляла, то проклинала.

Жоффрей был прав, что напомнил ей об этом. Пришло время опять стать той Анжеликой, которая, несмотря ни на что, всегда одерживала победу.

Она выйдет навстречу этой толпе, и она не разочарует ее. При виде ее красоты улягутся страхи и успокоится ненависть.

Она коснулась одной из сережек, чтобы увидеть, как заиграют бриллианты у ее лица. Это было очень красиво. Она поправила несколько прядей своей прически тем обычным жестом, который бывает почти у всех женщин перед тем, как они должны предстать перед взорами публики. Магический жест. Знак самосозидания, самовоплощения, уверенности в себе самой, в своей красоте.

Улыбнувшись своему отражению в зеркале, Анжелика почувствовала, что успех несомненен.

Слуги внесли ее белый плащ, держа его как знамя, за четыре конца. Граф де Пейрак сам накинул его на плечи Анжелики, расправив складки и надев капюшон на ее блестящие волосы. Можно было подумать, что он готовит ее к военным действиям, главным оружием в которых будет женское очарование. И это оружие должно будет сегодня завоевать для него Квебек.

Дельфина поднесла Анжелике гребенку и заколки.

— Мадам, должна ли я сопровождать вас? — спросила девушка. — У меня шкатулка с вашими туалетными принадлежностями.

— Нет, не нужно. Я не хочу, чтобы вы подвергались опасности.

Жоффрей вмешался в их беседу:

— Мадемуазель, ваша забота заслуживает похвалы. Но сейчас я бы не хотел, чтобы вы были на… передовых позициях. Вы отправитесь на «Рошле», где находятся также дети, с Иолантой. Там вы получите все указания и в нужный момент сможете присоединиться к нам, чтобы принять участие в празднике.

Покорившись, девушки оставили все предметы, забота о которых была им поручена, и покинули Анжелику, сопровождаемые одним из матросов с «Голдсборо», который должен был их охранять.

Анжелика услышала, как граф шепнул Куасси-Ба:

— Приведи сюда господина де Кастель-Моржа.

Она вздрогнула. Г-н де Кастель-Моржа, полковник, главнокомандующий войсками Новой Франции, который, несмотря на свое гасконское происхождение, был их заклятым врагом, находился на борту корабля? Что это означало ?

Она все поняла, увидев на пороге вместо вспыльчивого, неотесанного, с дурными манерами и дурным характером полковника-губернатора его сына, молодого Анн-Франсуа, обладающего прямо противоположными качествами. Гасконская кровь, текущая в его жилах, проявлялась лишь в живости его характера, во вкусе к любовным приключениям, к поэзии, к радостям жизни. Худощавый и высокий, с черными глазами, смуглым цветом лица и сияющей улыбкой, он был похож на Флоримона, как родной брат, и неудивительно, что они подружились, когда случай свел их на берегах Нежных Матушек, как тогда называли Большие озера.

С индейской повязкой на лбу, расшитой жемчугом, в одежде из замши, но дополненной кружевным жабо, завязанным кое-как, что было, по его мнению, достаточно, чтобы выглядеть элегантно, он являлся ярким примером той пользующейся полной свободой молодежи, которая вырастала в колониях подобно еще невиданным плодам.

Он поклонился с вежливостью молодого сеньора и склонился в еще более глубоком поклоне перед Анжеликой. Его горящие глаза не скрывали восхищения, произведенного ее видом. Он замер перед ней и, казалось, с трудом оторвал от нее взгляд, чтобы вновь повернуться к Пейраку в ожидании объяснения причины его приглашения на корабль.

Граф рассматривал его с симпатией и снисходительностью. Глядя на них, стоящих друг перед другом, юнца и авантюриста с седеющими висками, было удивительно и даже трогательно видеть, как много общего было у людей, рожденных Аквитанией.

— Милостивый государь, — сказал Пейрак, — я слышал, что вы были пажом при французском дворе в течение нескольких лет…

— Это правда. Я состоял на службе у госпожи Валансьен, подруги моей матери, я носил ее шлейф. А затем, когда мои родители уехали в Новую Францию, я поступил на службу к госпоже де Тоннэ-Шаранте. Но когда три года тому назад господин де Виль д'Аврэй, приехав в Сен-Клу, чтобы передать мне весточку от родителей, увидел, как я скучаю без моей матери, он добился того, чтобы я уехал с ним в Квебек. И я не жалею об этом! — с жаром воскликнул молодой человек. — Жизнь гораздо интереснее, когда можешь разгуливать на свободе, чем когда ты должен прислуживать знатным дамам, будь то хоть сама принцесса.

— Ах, да, все это хорошо. Но сейчас настал момент вспомнить то, чему вас обучили. Госпоже Пейрак нужен паж, чтобы сопровождать ее сегодня и оказывать многочисленные услуги во время приема, который, возможно, будет весьма утомительным. Я еще могу добавить, что выбрал вас, так как вы известны своей храбростью, ловкостью и любезным обхождением. Вы также хорошо знаете жителей Квебека. Вы сможете, если понадобится, оказать помощь той, которую сопровождаете. Чувствуете ли вы себя готовым выполнить эту миссию?



Выражение лица Анн-Франсуа показывало, сколь счастлив он был, получив столь неожиданный шанс сыграть свою роль в судьбе Анжелики, которой он восхищался все более и более с того момента, когда высадился в Тадуссаке.

Не заботясь особенно о своем костюме, подходящем более для охоты в лесу, Анн-Франсуа подробно осведомился о том, кто будет сопровождать Анжелику, тщательно изучил содержимое ящика для драгоценностей, который был сделан из черепахи и инкрустирован золотом, а в крышке было встроено зеркало. Он проверил наличие всех гребней и щеток, коробочек с румянами. Достаточно ли было булавок? Имелся ли флакон с ароматическими солями на случай обморока, кружевные надушенные платки и так далее.

По всему было видно, что он прошел хорошую школу пажа у знатных французских дам. В сочетании с его красивыми глазами, его грацией, его индейским костюмом, та серьезность, с которой он принялся за свои новые обязанности, производила очаровательное впечатление. Он сказал, что должен дать указания Нильсу и Тимоти; которые будут поддерживать края плаща Анжелики, и, что если г-н и г-жа де Пейрак больше не нуждаются в нем, он будет их ждать на мосту. И он вышел, унося с собой черепаховую шкатулку. Анжелика хотела взглянуть на ожерелье Вампума, которое весной подарил ей Уттаке, вождь племени ирокезов, в знак союза между ними. Она верила, что оно принесет ей удачу.

Чтобы открыть шкатулку, где оно лежало, пришлось потревожить кота, устроившегося на ней. Этот кот, сопровождающий ее в плавании на «Голдсборо», неодобрительно относился ко всей этой суете, нарушившей спокойное течение его дней. Он притворялся, будто крепко спит. Разбуженный, он потягивался с недовольным видом, глядя, как Анжелика вынула из шкатулки ожерелье из маленьких белых и голубых раковин, предмет, которому традиции индейцев приписывают силу талисмана.

Ожерелье Вампум считалось равноценным золоту и серебру. То, которое вождь ирокезов подарил Анжелике, было неоценимо. Оно символизировало истинный мирный договор.

Уттаке, вождь пяти ирокезских племен, считался самым свирепым врагом Новой Франции. Но его союз с Жоффреем де Пейраком и Анжеликой, которые также были французами, слегка смягчил его нетерпимость по отношению к белым людям в Канаде.

Воодушевленная новой уверенностью в победе, Анжелика положила Вампум на место. Она сказала коту:

— Радуйся, малыш, этим вечером ты будешь в Квебеке и сможешь побродить по улицам настоящего города.

Приключение начиналось.

Она еще раз взглянула на Жоффрея де Пейрака, ее любовь, ее супруга, который в очередной раз затевал немыслимое, шел на тот крайний риск, который мог привести либо к победе, либо к поражению.

— Как он велик! — сказала она себе. — И почти непонятен, так он отличается от всех других. Но он не может не победить… Всегда и во всем.

Сегодняшний день был днем возрождения. Анжелика оперлась на предложенную им руку.

— А теперь вперед, мадам, вперед! Квебек ждет нас.

Ее охватил холод, как только она вышла на палубу. Вокруг все шумело. Звуки корабля смешивались с шумом города и усиливались эхом в скалах.

Почему в салоне «Голдсборо» ей казалось, что повсюду царит тишина? Гул звонивших колоколов был подобен дыханию океана из приложенной к уху раковины.

Туман сгущался, и в нем скрывалась часть берега, но все равно было видно, что повсюду у причала стояло множество самых разнообразных судов, рыбачьих лодок, пробковых и деревянных.

Жоффрей де Пейрак сопровождал Анжелику по верхней палубе. Он вел ее под руку, и ей вдруг пришла в голову мысль, что ему пришлось выдержать жестокую борьбу с самим собой, чтобы поручить ей выполнить эту миссию, где она будет подвергаться опасности вдали от него.

Они остановились возле большого серебряного подноса, приготовленного метрдотелем и его помощниками. Он был уставлен серебряными и хрустальными кубками, в которых был либо ром, либо тот душистый и прозрачный крепкий напиток, изготовляемый голландцами из плодов можжевельника.

— Прощальный бокал! — объяснил Жоффрей де Пейрак. — Пусть выпьет каждый из моих сподвижников, начиная юнгой и кончая самой прекрасной посланницей на землях Америки.

— Я предпочла бы стакан воды, — сказала Анжелика, обнаружив, что у нее пересохло горло и что она не может произнести и двух слов.

Ей тут же принесли воды. Она жадно выпила ее и вздохнула с облегчением.

— Теперь мне лучше. Что же вы хотите, я стала похожа на индейцев. Лишь ключевая вода возвращает мне силы.

Она поняла по взгляду Жоффрея, что ему страстно хотелось заключить ее в объятия и покрыть поцелуями.

— Вы прекрасны! Это будет триумф! Они не смогут стрелять в женщину, которая выступает как королева в своих самых лучших одеяниях. В самый первый момент они будут поглощены разглядыванием вашего туалета, драгоценностей, прически, и… партия будет выиграна! Спектакль будет развиваться и продолжаться по нашему сценарию. Ничто не сможет его нарушить. В этой маленькой столице Новой Франции не такой уж большой выбор развлечений.

— Да, мне тоже радостно. Игра будет трудной, но я не чувствую больше никакого страха.

— Несомненно! Страх останется со мной, — сказал граф и одним глотком опорожнил кубок с ромом.

Она снова почувствовала, что он тревожится за нее, но тем не менее не сомневается в ее успехе.

Затем он надел на свои развевающиеся по ветру волосы черную фетровую шляпу с белым пером, прикрепленным бриллиантовой пряжкой, и старательно натянул кожаные перчатки с крагами, отделанными кружевом.

— Я сейчас покину вас, мадам, и начну те обходные маневры, о которых я вам говорил. Благодаря туману, закрывающему устье реки, я высажусь на берег и, пройдя вдоль него, достигну кварталов Нижнего города и вскоре присоединюсь к вам в порту с флейтами, барабанами и трубами. Не беспокойтесь о детях, они в безопасности на «Рошле». Он плавает вдали от берега и приблизится, как только все наши войска высадятся. Сигналом «Голдсборо» будет предупрежден о том, что опасность миновала, и в этот момент вы сядете в специальную лодку, которая доставит вас в Квебек.

В то время как они разговаривали, их глаза продолжали спрашивать и отвечать. Их сердца продолжали свой диалог:

— Я тебя люблю… ты существуешь… ты прекрасна…

— Я тебя люблю… ты существуешь, я чувствую себя более красивой, более сильной…

— А выигрыш, — прошептала она, — каков выигрыш в этой игре, смысл всего этого риска? Добиться справедливости от короля Франции? Или же взбунтовать против него преданный ему народ? Это безумие, это нереально. Мы боремся, бьемся, но скажи мне, каков смысл всего этого?

— Тот же, что и для всех, — ответил он весело, — жить, побеждать на этой проклятой земле, где существует так много чудесного. Жить как можно лучше. Бороться, чтобы жить. Беречь не силы, но оберегать людей от кровопролития и жестокости. Конечно, то, что нас примут в Новой Франции, это абсолютно незаконно. Но приближается зима. В течение долгих месяцев с Францией не будет никакой связи. Нас поддерживают миролюбивые силы. Моя переписка с Фронтенаком приносит свои плоды.

— Но у вас ведь есть еще один союзник, вы мне говорили об этом?

— Тише! — сказал Пейрак. — Мой союзник тем сильнее, чем меньше о нем знают. Но мало-помалу все раскроется. Сейчас уже достаточно того, что губернатор открыто выступает на нашей стороне. Он рискует, что король узнает об этом. А каково отношение короля к нам? Мы еще этого не знаем.

— Ну пока что, во всяком случае, наш выигрыш уже в том, что мы, изгнанники и бродяги, сможем провести зиму в Квебеке, на земле Франции, среди своих соотечественников. Что может быть чудеснее?

Поцеловав ей руку, он сказал:

— Не беспокойтесь обо мне, речь идет только о ВАС, о ВАШЕМ триумфе, Маркиза Ангелов.

Она рассмеялась, услышав вновь этот ее прежний титул — Маркиза Ангелов. Ее удивило и обрадовало то, что он назвал ее тем именем, которое ей дали в парижском преступном мире. Маркиза Ангелов!

Глядя на город, который издали походил на какой-нибудь маленький французский городок в Нормандии или Бретани, она почувствовала связь между своим прошлым и настоящим.

Игра началась. Каждому была отведена его роль. Анжелика ждала прибытия маркиза де Виль д'Аврэя.

Вблизи Квебека находился только их флот. Пять хорошо оснащенных кораблей, с бортовыми ограждениями на каждой палубе; отверстия в бортах скрывали черные глаза пушек. Город был беззащитен перед этим флотом. Наступающая зима отрезала его от окружающего мира и оставляла их вдвоем, друг против друга: французов из Квебека и французов, которыми командовал Пейрак. Квебек возвышался перед ними, весь состоящий из высоких белых домов с островерхими крышами, теснящих друг друга, карабкающихся вверх и громоздящихся до самой вершины горы Рок.

В нем было много зелени; деревьев, фруктовых садов, расположенных террасами на разной высоте, соединенных лестницами, узкими тропинками, едва заметными дорогами.

На самой вершине, возвышаясь над остальными домами и дворцами, располагались собор, семинария, иезуитский колледж, монастырь урсулинок, замок Св. Людовика. Их островерхие колокольни, шпили и кресты как бы венчали город ажурной короной.

Было нечто совершенно особенное в этом городе на краю земли.

Три или четыре маленькие ветряные мельницы, видневшиеся то здесь, то там, придавали общему ансамблю некоторую простоту и уют. Одинокий силуэт большого деревянного креста четко вырисовывался над мысом Диамант.

***

Маркиз де Виль д'Аврэй возник перед Анжеликой совершенно неожиданно.

— Не хотите ли посмотреть в мою подзорную трубу? — спросил он и добавил, поворачиваясь во все стороны:

— Как вы находите мой костюм? Он великолепен, не правда ли?

— Он превосходен. Но я также жду от вас комплиментов моему платью… Вы мне ничего не говорите.

— Что тут говорить! Вы восхитительны… нет слов. Я так взволнован, так рад, что буду сопровождать вас. Вы будете встречены овациями. Посмотрите на эту толпу. Она уже не может сдерживать свое возбуждение, ожидая вас.

Действительно, город сверху донизу был заполнен людьми и походил на гигантский муравейник.

Анжелика настроила подзорную трубу и разглядела набережную, черную от заполнявшей ее толпы, и на переднем плане силуэты офицеров в парадных мундирах, дамы в придворных туалетах с веерами в руках.

Ее ждали, несомненно, вместе со всеми почестями и торжеством, с каким ждут самых высокопоставленных гостей, а не врагов или каких-нибудь подозрительных иностранцев.

Анжелика была крайне взволнованна. Она уже давно не видела такого большого собрания людей, состоящего исключительно из французов.

— Они, кажется, довольны.

— Они счастливы. Можете мне поверить.

— А как же военный губернатор, господин де Кастель-Моржа? — осведомилась она.

— Он смирился. Губернатор взял с него обещание, что он ничего не предпримет против вас. Смотрите, я вижу его в мою подзорную трубу! Вот он, рядом с господином де Фронтенаком. Он раздражен, но не подает виду.

— А… отец д'Оржеваль? Его вы видите?

Среди толпы было множество черных сутан. Виль д'Аврэй принялся внимательно их рассматривать, затем покачал головой,

— Нет! Я не вижу его. Он, должно быть, где-то позади.

Виль д'Аврэй продолжал рассматривать толпу и, наконец, воскликнул:

— А, вот он! Вот он! Я же знал, я говорил вам! Посмотрите вон туда, справа, возле группы офицеров. Я вижу его… Этот священник в черном. Помните, я говорил вам, что он доберется раньше меня и будет ждать меня на молу.

— Кто же? Отец д'Оржеваль?

— Да нет, что вы. Мой капеллан, — торжествующе заявил маркиз. — Вы помните его. Это господин Дажене, который был со мной на «Голдсборо», но отказался следовать в глубь французской бухты, предпочтя добраться до Квебека по земле. Ах, я же говорил вам, что он способен добраться сюда раньше меня. Ха-ха! Вот что делает Акадия с сорокалетним человеком, привыкшим лишь к книгам и молитвам, лесного путешественника, с каноэ за спиной. Я же говорил вам: эта страна превращает людей в безумцев.

Анжелика рассмотрела в подзорную трубу силуэт величественно стоящего священника и вспомнила, что мельком видела его на «Голдсборо». Он дожидался своего покровителя, стоя в толпе на набережной, и трудно было представить, что этот человек прошел пешком почти триста лье сквозь труднопроходимые и опасные места.

Квебек походил теперь на дерево, увешанное плодами. Не было ни одного окна, из которого не выглядывала бы чья-нибудь голова.

На стенах крепостного вала сидело множество людей. За пределами города простиралась широкая зеленая долина, которая теперь была рыжеватого оттенка и, казалось, шевелилась. Это были племена индейцев, союзников и друзей Франции.

Виль д'Аврэй вновь обратился к Анжелике:

— Безусловно, я предоставлю в ваше распоряжение мой портшез, когда вам нужно будет подниматься в собор на торжественную мессу. Мой портшез самый комфортабельный в Квебеке.

И добавил:

— Не опасайтесь ничего, под моей защитой вы неприкосновенны. Вот увидите.

И он удалился, прокладывая себе дорогу среди снующих взад-вперед людей на палубе «Голдсборо». Матросы выглядели великолепно в своей нарядной форме из белой ткани, в голубых с золотом головных уборах.

Нильс Аббаль, светловолосый швед, и Тимоти, маленький негр, подошли к Анжелике, готовые нести шлейф ее плаща. Оба были одеты в сюртуки из красной ткани, украшенные вышивкой, белые чулки и туфли с атласными бантами и серебряными пряжками.

Виль д'Аврэй снова подошел к ним, бледный и взволнованный.

— Одна вещь разбита, это ужасно.

— О какой вещи шла речь? Может быть, о пушке?

— Моя фаянсовая походная печь!

Его досада еще усилилась, когда он увидел Тимоти в его багряной ливрее.

— Как! Вы отказались отдать мне в пажи этого негритенка, а себе вы его взяли!

Анжелика начала ему объяснять, что это лишь временно, чтобы доставить удовольствие маленькому негру, но Виль д'Аврэй уже снова был занят другим. Беседуя через борт с жителями Квебека, он узнал более приятную для него новость.

— Я только что узнал, что моя служанка вернулась из своей хижины в Сан-Жозефе. Она видела сон о моем скором возвращении в Квебек и поспешила приготовить дом к моему приезду. Держу пари, она приготовила нам жаркое из куропаток, какое вы никогда не пробовали. Ах, Анжелика! Уже этим вечером вы будете ужинать в моем доме в Верхнем городе и смотреть, как ночь спускается на Св. Лаврентия. Я надеюсь, что вы меня будете часто приглашать ко мне домой?

— Может быть, ваша служанка будет разочарована, узнав, что вы уступаете нам ваш дом, а сами отправляетесь в Нижний город?

— Она сделает все, как я прикажу. — Он вновь посмотрел в подзорную трубу.

— Я хотел бы показать вам отсюда мое жилище, но деревья соседнего сада закрывают его. Но, во всяком случае, я вижу часть крыши и трубу, из которой идет дым. Жизнь прекрасна.

Время от времени маркиз де Виль д'Аврэй и Анжелика бросали тревожные взгляды в сторону устья реки в том направлении, куда скрылись лодки графа де Пейрака. Легкий туман по-прежнему мешал видеть все, что там происходило.

— Чего мы ждем? — спросила Анжелика.

— Сигнала, который они должны нам дать. Но пока, возможно, они считают, что туман слишком плотный.

Почти в этот самый момент туман начал понемногу рассеиваться, и в устье реки стал виден затонувший корабль.

— Что это за жалкое сооружение?

— Это «Сан-Жан-Баптист», старая калоша, которую мы не раз спасали во время разлива Св. Лаврентия. Было сделано все возможное, но он в слишком плачевном состоянии, и вчера вечером почти развалился, дал течь и теперь торчит в устье. Но этот инцидент нам на руку. Наши яхты «Дезерэ» и «Рошле» помогали спасать пассажиров. Они приняли на борт тех, кто особенно промок, и среди них господина де Барданя, посланника короля, и его офицеров. Теперь все они являются нашими заложниками. Но г-н де Пейрак не воспользуется этим. Я восхищаюсь его политической мудростью. Эта история со спасением утопающих позволила ему укрепить позиции в Квебеке. И когда он прибудет и присоединится к нам, в его свите будут почетные гости, спасенные им, и среди прочих — посланник короля Франции.

В это время молодой человек с длинными волосами, перехваченными на индейский манер повязкой с жемчугом, в куртке с бахромой, стремительно приблизился к ним и встал рядом с Анжеликой. Он был выше ее на голову. В руках он держал черепаховую шкатулку, инкрустированную золотом с видом волхва, приносящего дары.

— Анн-Франсуа! — вскричал Виль д'Аврэй. — Что вы здесь делаете, друг мой?

— Господин де Пейрак поручил мне сопровождать мадам де Пейрак, — гордо произнес юноша.

— Как! Сопровождать ее! Но это мне было поручено ее сопровождать!

— Не слишком ли это много, двое защитников?

— Что за вздор! Я один способен защитить ее. Вы, несомненно, лжете. Вам ничего не поручали. И вы выглядите нелепо в ваших индейских лохмотьях.

— Мне поручено нести ларец с украшениями госпожи де Пейрак.



— В подобном одеянии! Что за маскарад! Вы не в состоянии одеться так, как подобает человеку вашего положения, и вы осмеливаетесь находиться рядом с самой прекрасной в мире женщиной… Это невозможно!

— Сигнал! — вскричала Анжелика, которая только что увидела, как в небе прочертила след ракета, подобно падающей звезде.

— Сигнал! — повторил Виль д'Аврэй. — Это знак для нас.

И тотчас же, сознавая всю важность момента, он забыл о ссоре.

— Садимся в лодки! Идемте, Анжелика. Пажи, вы готовы? Придерживайте края плаща. Вот так… Что же касается тебя, Анн-Франсуа, отодвинься на задний план и не пытайся занять мое место, иначе я сверну тебе шею.

Выпятив грудь, привстав на каблуки, маркиз де Виль д'Аврэй взял Анжелику за руку, вытянув ее вперед и так высоко, как если бы он собирался танцевать павану на балу во дворце, и так они пересекли палубу и подошли к трапу.

Внизу, ожидая их, качалась лодка. Сначала в нее переправили обоих пажей. Затем шевалье де Вовенар, извинившись за то, что он идет впереди нее, подал Анжелике руку, чтобы помочь ей спуститься в лодку. Корабль слегка качало, платье и плащ цеплялись за поручни, и Анжелика была рада, что может опереться на надежную руку акадийского сеньора. Ее ободряло и согревало то, что она окружена канадскими и акадийскими друзьями, которые не боятся на глазах у всех оказывать ей высочайшее уважение.

В лодке она предпочла стоять, так как вода была спокойная, а ее слишком пышный туалет не позволял ей устроиться поудобнее.

Она благодарила небо за то, что погода стояла благоприятная. Все было бы совсем иначе, начнись в это время дождь или снежная буря, ветер и большие волны. Под этим ясным небосводом все, казалось, способствовало ее удаче. Посмотрев на небо, она увидела стаю летящих диких гусей. Последние… Выделяясь четким кликом на фоне ясного неба, они летели, вытянув шеи и пронзительно крича, и в этих криках Анжелике почудилось приветствие. Она подумала, что это знак удачи. Но тут же у нее в памяти возник мягкий голос, который ей шептал: «Я научилась ненавидеть море, потому что вы его любите, а также полет птиц, из-за того, что вы находите его красивым…»

Эти слова, полные ненависти и безумия, произнесенные когда-то Амбруазиной-Демоном, напомнили ей, что, кроме друзей, существуют и враги, которые еще не сложили оружия.

Неужели даже мертвая, эта женщина может ее преследовать и приносить несчастье?

Г-н де Виль д'Аврэй спустился в лодку вслед за Анжеликой и занял свое место рядом с ней. Гребцы подняли свои тяжелые весла. Как и весь экипаж корабля, они были одеты в белое и голубое с золотом, с пистолетом у пояса. В соседней лодке, которая должна была следовать за ними, шесть матросов, вооруженных мушкетами, дополняли охрану.

Анжелика, стоя впереди, смотрела на Квебек. Теперь ей уже хотелось поскорей начать действовать, завоевывать новых друзей, испытывать силу своего очарования на тех, кто был настроен против нее. И именно она первая увидела, как над вершиной Рока, подобно гигантскому цветку, заклубился белый дым.

— Тревога! — вскричала она.

Затем они услышали глухой звук пушечного выстрела. И одновременно совсем рядом просвистел снаряд.

Они ощутили страшный толчок. Гигантский водяной столб возник, как по волшебству, у носа «Голдсборо», достиг своей высочайшей точки и низвергнулся с шумом водопада. Подхваченный этой страшною волной, юный Анн-Франсуа, стоявший у трапа, был сорван со своего места и, пролетев над их головами, упал невдалеке от лодки в воды Св. Лаврентия, прижимая по-прежнему к груди черепаховый ларец с драгоценностями.

Бушприт был сорван. Совсем немного не хватило снаряду, пущенному с высот Квебека, чтобы уничтожить и корабль, и лодку со всеми, кто там находился.

«Голдсборо» с необычайной скоростью уходил от линии огня.

Лодка была поднята громадной волной, и матросы отчаянно гребли, чтобы уйти подальше от корабля.

С шумом и скрежетом приоткрылись бортовые люки «Голдсборо», обнаруживая черные дула пушек.

— Ну вот и все! Это война, — подумала Анжелика, вне себя от гнева и досады. — О! Как это глупо!

Ее качнуло назад, потом вперед, и, едва не упав, она вцепилась в борта лодки. Виль д'Аврэй, напротив, выпрямившись, кричал господину д'Урвилю, командующему боевыми действиями на «Голдсборо»:

— Не стреляйте в этом направлении! Вы разрушите мой дом. Цельтесь левее, по дому Кастель-Моржа, военного губернатора, этого подлеца и предателя. Видите, вон там, там! В том углу над часовней Семинарии. Дом с шиферной крышей. Стреляйте! Разрушьте его!

Покрывая шум криков и приказов, раздался голос графа д'Урвиля:

— Огонь!

Оглушительный залп загрохотал в скалах, и воздух наполнился едким дымом. «Голдсборо» маневрировал с развернутыми парусами. Другие суда флота приблизились к нему, чтобы выстроиться рядом. Желтоватый дым, наполненный громыханием орудий и криками людей, пришел на смену прекрасному и тихому утру, и стая диких гусей повернула в испуге назад. Тревожась за юного Анн-Франсуа де Кастель-Моржа, Анжелика высматривала его на поверхности воды. Умел ли он плавать? Наконец она заметила его и крикнула, чтобы ему оказали помощь. Плавать он умел, но ему мешала тяжелая замшевая одежда. Наконец индейское каноэ подобрало его, а затем он был пересажен в рыбацкую лодку.

Ждали других выстрелов, других залпов, но эхо смолкло, и больше ничего не последовало. Все, что произошло, было подобно короткой и безумной конвульсии. Медленно рассеялся дым, вновь появилось солнце и осветило город, как никогда кипящий от возбуждения.

И тогда они заметили, что их шлюпка, сбившись с курса, отдалилась от лодки с вооруженной охраной. Подхваченные сильным течением, они неумолимо приближались к набережным Нижнего города, немного выше Королевской площади, где их ждали официальные лица.

Люди, стоявшие на набережной, глядели на них во все глаза, разинув рты от изумления. Слышались возгласы:

— Вот так да…

Гребцы тщетно пытались развернуться, сильное течение несло их вперед.

— Тем хуже, надо причаливать, — решила Анжелика.

— Но это квартал складов и сараев, — сказал Виль д'Аврэй.

— Это Квебек! И я приехала, чтобы высадиться в нем.

Она выпрямилась в своем королевском наряде. Солнце переливалось в ее драгоценностях. Шлюпка очень быстро приближалась к причалу. Анжелика уже могла различать лица. По большей части они выражали глубокое изумление. Анжелика поняла, что эти бедные люди из кварталов Нижнего города надеялись лишь мельком увидеть то зрелище, которое предназначалось для официальных лиц. Теперь же они не могли поверить, что вдруг очутились в ложах на лучших местах. Ко всему, в этом захолустном углу Нижнего города должны были находиться те, кто относился к ним враждебно, не одобряя политику губернатора, кто готов был видеть в них пособников дьявола и союзников их злейших врагов — англичан.

Вот почему Виль д'Аврэй был взбешен. Вместо того, чтобы участвовать в торжественном спектакле, где ему была отведена прекрасная роль, он вынужден высаживаться среди врагов, в жалком и опасном захолустье.

— Плебеи! Плебеи! — ворчал он. — Что за несчастье!

Но Анжелика была счастлива видеть, как быстро они приближаются к причалу Квебека, с удовольствием разглядывала плотную толпу на набережной, которая, вытаращив глаза, смотрела на подплывающую лодку. Напрасно Вовенар, стоя впереди, кричал:

— Ловите трос! Сборище идиотов! Ловите Трос!

Никто не пошевельнулся.

В конце концов кто-то подхватил пеньковый трос, брошенный с лодки, и они причалили.

Лодка слегка ударилась о сваи маленького подгнившего мола, увязнувшего в тине. Виль д'Аврэй выпрыгнул из лодки, и как только кончик его атласного башмака коснулся сырого дерева дебаркадера, к нему вернулся весь его энтузиазм.

Он протянул руку Анжелике, и с помощью пажей, придерживающих ее плащ и ее прекрасный переливающийся наряд, она, в свою очередь, ступила на берег. Чувство победы и счастья тут же овладело ею. Она достигла Квебека. Она наконец-то в нем. В Тадуссаке они вновь ступили на землю Франции.

Но в Квебеке, столице колонии Новой Франции, они вновь обретали Королевство и почти что Версаль, и за фасадами этих каменных домов, возведенных на земле Америки, был облик вездесущего короля Франции, того короля, который любил ее, которого она отвергла, который ее изгнал, Людовика XIV, Короля-Солнца, который был, несомненно, самым великим королем во всей вселенной.

Кто бы ни были эти люди: мошенники или честные, плебеи или знатные сеньоры, те, кто ждал ее здесь на набережной, были французы, как и она, той же расы, тех же корней, говорящие на том же языке, и более того, большинство из них были уроженцами западной Франции, куда входила и ее родная провинция Пуату.

Все эти чувства и мысли о том, что она в своей стране, среди своих, наполняли ее огромной радостью.

И эта радость сияла у нее на лице.

Виль д'Аврэй, входя в ситуацию, встал рядом с Анжеликой, вытащил шпагу и, взмахнув ею театральным жестом, воскликнул:

— Друзья мои, я, маркиз де Виль д'Аврэй, возвращаясь в наш славный город, приветствую вас. Я имею честь представить вам графиню де Пейрак. По воле случая она посетила вас раньше, чем губернатора. Выкажите ей вашу признательность за то, что судьба сделала вам такой подарок, и поприветствуйте ее, а затем я провожу графиню к тем неудачникам, которые ждут не дождутся ее прибытия.

Смех и приветствия раздались со всех сторон.

— Вперед и смелее! — скомандовал Виль д'Аврэй. Он опустил вниз свою шпагу, держа ее на отлете, другую руку протянул Анжелике и начал подниматься по набережной, выходящей на широкую площадь.

— Нам нужна музыка, — решил Виль д'Аврэй. Маленький паж Нильс Аббаль, услышав его, вынул свою флейту. Оставив плащ, который он поддерживал вместе с Тимоти, он вышел вперед и поднес инструмент к губам. Раздалась нежная и легкая музыка, и они продвигались вперед в такт ей.

Они старались идти медленно, чтобы их продвижение не походило на бегство. Люди аплодировали и расступались перед ними. Музыка маленькой тростниковой флейты придавала этому кортежу особое очарование.

Анжелика вспоминала города Пуату и Ванден, куда ей доводилось въезжать с триумфом. Ей навстречу, как и тогда, неслись приветствия, и ей хотелось всех обнять и расцеловать. И люди, должно быть, почувствовали это, так как мало-помалу их лица осветились улыбками. Вдруг Анжелика услышала громкий смех. Смеялись, глядя на что-то позади нее. Обернувшись, Анжелика увидела своего кота, который следовал за кортежем.

Задрав свой пушистый хвост, он выступал медленно и важно в такт звукам флейты.

Всем своим видом он как бы говорил:

— Ну что ж, я тоже, нравится вам или нет, вступаю в Квебек.

Анжелика была так удивлена, увидев своего кота, что остановилась. Как ему удалось последовать за ней? Должно быть, он пробрался в шлюпку незамеченным. Она видела в присутствии кота хорошее предзнаменование. Он всегда приносил ей удачу.

Видимо считая, что, раз он обнаружен, он может занять подобающее ему место, кот в несколько прыжков обогнал Кортеж и устроился рядом с Нильсом Аббалем, чтобы идти впереди.

Это происшествие окончательно разбило лед. Аплодисменты усилились, улыбки стали еще более теплыми.

Толпа становилась все гуще. Слух о том, что графиня де Пейрак, Дама Серебряного Озера, мифический персонаж, в который верили лишь наполовину, действительно высадилась в бухте Кюль-де-Сак и движется через квартал Сулефор, распространялся мгновенно и опустошил улочки и соседние дома.

Казалось, они выиграли: но в тот момент, когда они достигли края площади и собирались вступить на улицу, шедшую параллельно реке и выходящую на Королевскую площадь, группа людей преградила им путь с криками:

— Предатели, продались англичанам!

— Сами предатели! Дайте им пройти! Не суйтесь в наш квартал. Вы сами продались! Вам заплатили! Кто вам заплатил? Иезуит?

— Заткнись, богохульник!

В начинающейся потасовке обитатели квартала встали на сторону Анжелики. Полетели камни. Один из них угодил в кота.

Кот издал пронзительное мяуканье, подпрыгнул, упал я остался лежать неподвижно.

— Мой кот! — вскричала Анжелика и, не заботясь о своем роскошном наряде, опустилась перед ним на колени. Все пришло в беспорядок. Люди кричали. Матросы немедленно встали вокруг Анжелики. Она же, подобрав бедного кота, пыталась выяснить, ранен он или лишь оглушен. К счастью, камень отскочил рикошетом, и удар был не такой уж сильный. Виль д'Аврэй, обнажив шпагу, держал толпу на расстоянии. Он не хотел никого ранить и убеждал всех успокоиться. Но его не слушали.

Вдруг хриплый голос рыбной торговки перекрыл шум толпы.

— Остановитесь же, идиоты! Болваны! Недоумки! И вам не стыдно? Сражаться с животным! Да я вас в порошок сотру!

В несколько мгновений ситуация прояснилась. Как кегли, сбитые мячом, несколько человек, враждебно настроенных, полетели вниз на мостовую, и в расчистившемся пространстве появилась толстая женщина, очень сильная, с растрепанными волосами, которая щедро раздавала направо и налево пощечины и пинки, быстро прокладывая себе путь. Наконец она приблизилась к Анжелике.

— Не горюй о своем коте, милая, — сказала она более мягким голосом. И совсем тихо и доверительно добавила:

— С ним ничего страшного. Я видела, как в него попал камень. Гляди, видишь, он шевельнулся. Я его вылечу, отдай его мне. Сейчас тебе не до кота. Продолжай свой путь. Лучше тебе не задерживаться здесь. Я отправила своего человека предупредить этих знатных господ, и вскоре прибудет охрана, которая проводит тебя к губернатору. Ничего не бойся и доверься мне. Я вылечу твоего кота.

Осторожно принимая из рук Анжелики кота, она заговорщицки подмигнула ей и скрылась в толпе, которая охотно перед ней расступилась. Казалось, ее все здесь знали, и она пользовалась большим влиянием.

Виль д'Аврэй отряхнул свои манжеты и поправил свой парик. Тимоти протянул ему его упавшую шляпу.

— Ну что за нравы, что за обычаи, — ворчал маркиз. — Я не узнаю мой славный город. Я кое-кого узнал из этих негодяев, и наказание не заставит себя ждать. Они дорого заплатят за свою наглость. Лейтенант криминальной полиции мой лучший друг.

Анжелика огляделась. Теперь возле нее остались лишь доброжелатели. Но случай с котом ее сильно обеспокоил. Было что-то непонятное во вмешательстве этой толстой женщины. Однако, несмотря на свою фамильярность, она внушала ей доверие.

Она взглянула на Виль д'Аврэя и сказала ему:

— Нужно, чтобы мы добрались до господина Фронтенака.

В этот момент толпа расступилась и пропустила человека, приближавшегося к ней быстрыми шагами.

Он также нес свою шпагу обнаженной, как бы готовый, если нужно, пустить ее в ход. В черных сапогах и черной шляпе, он носил под камзолом короткую сутану, также черного цвета, в центре которой был вышит большой серебряный крест.

Она узнала кавалера Клода де Ломени-Шамбора, одетого в парадную форму Мальтийского ордена.

Лицо его выражало беспокойство.

— Мы были так встревожены, — воскликнул он. — Слава Богу, вы живы и здоровы. Какое невероятное приключение! Мы пытались угадать, где вы могли причалить… И вот находим вас здесь…

Он улыбнулся. Анжелика была рада снова увидеться с ним, его присутствие ее успокаивало и обнадеживало. Мальтийский рыцарь имел большое влияниечм население Квебека.

— Кто стрелял? — спросил Виль д'Аврэй.

— Мы до сих пор не знаем… К счастью, господин де Фронтенак действовал быстро и энергично. Он был вне себя от ярости, узнав, что нарушили его приказ. Он сам поднялся на самый верх, откуда стреляли, чтобы лично вмешаться, если это понадобится… Но, оказалось, все вновь шло до порядку, как будто ничего не произошло. Пойдемте, я провожу вас к Королевской площади, вас там ждут. Я беру вас под свою защиту.

Вдруг его глаза расширились от восхищения. Он только что заметил ее наряд.

— Боже! Мадам! Как вы прекрасны! — Анжелика весело рассмеялась. Ему доводилось видеть ее в форте Вапассу либо всю укутанную в меха, либо в грубой льняной одежде и в сапогах. Ей доставляло удовольствие то, что сейчас он видит ее в более выгодном свете.

— Я хотела оказать честь Квебеку, — сказала она. — Это такой счастливый день для меня.

Ей много раз говорили, что целомудренный рыцарь пылко в нее влюблен, и она не могла не позволить себе внести некоторую долю кокетства в их отношения.

Одно было несомненно, то, что он был ей предан до такой степени, что некоторые думали, что он околдован или потерял рассудок.

— А я? — вмешался Виль д'Аврэй.

Он нахмурился, услышав, как граф де Ломени объявил:

«Я вас беру под свою защиту!»

— Как! Нас обстреляли. Мы потеряли свой эскорт. Мы пристаем в тенистой бухте нижних кварталов без всякой охраны, и никто не спешит к нам на помощь. Мы сражаемся со всяким сбродом, чтобы с великим трудом пробиться к вам. Я защищаю госпожу де Пейрак, рискуя жизнью. Благодаря мне господин де Фронтенак избегает серьезного дипломатического скандала, и, кто знает, может быть, даже войны? И что же? Это не я, а вы будете иметь честь представить госпожу де Пейрак губернатору? Не думаете ли вы, господин де Ломени, что вы хотите занять то место, которое по праву принадлежит мне?

— Успокойтесь, маркиз, — сказал удивленный рыцарь. — И примите мои искренние извинения. Я не ожидал увидеть вас здесь.

— Ну, это уже слишком!

— Я вас не видел.

— Однако я сказал вам несколько слов, и вы мне ответили! Но, конечно, вы ничего не замечали вокруг, вы были ослеплены! ЕЮ, конечно. Заметьте, что я понимаю ваше состояние и даже могу вас простить, но… я не уступлю вам свое место.

— Ну что ж! Тогда я уступлю вам свое, — смеясь, согласился граф де Ломени-Шамбор. Однако он не выпустил руку Анжелики. Он лишь встал по левую сторону от нее, тогда как маркиз встал справа.

Именно так они и вошли на Королевскую площадь, которая была одновременно и рынком для Нижнего города. Площадь была полна народу. При ее появлении все стихло, затем раздались возгласы приветствия и овации. Отсутствие господина Фронтенака нарушало ход церемонии.

Знатные господа, собравшиеся в глубине площади возле возвышения, одетые в парадные туалеты, окружили Анжелику, заботливо предлагая ей присесть утолить жажду, делали ей всевозможные комплименты, выражали свое восхищение.

На возвышении стояли столы, покрытые белыми скатертями и уставленные множеством кубков и бокалов, сверкавших на зимнем солнце.

Достаточно было одной-единственной детали, чтобы напомнить Анжелике, что она находится в Новой Франции, а не в Новой Англии Королевская площадь служила одновременно и рыночной площадью для жителей Нижнего города, а возвышение в центре было не чем иным, как местом, где совершались казни и экзекуции, правда, достаточно редко. Сейчас эшафот был закрыт красивыми коврами, а цепи позорного столба и скамья подсудимых убраны.

Четыре бочонка с вином и впечатляющее количество фляжек с ромом с Антильских островов были выставлены для угощения.

— Господин де Пейрак преподнес нам в подарок это превосходное вино, — объяснила Анжелике очень любезная и оживленная дама. — Он прислал его рано утром, а также этот чудесный пламенный ром и ликеры для дам.

Вот чем объяснялось такое необычное, бьющее через край веселье, царившее на площади. Анжелика подумала, уж не намеренно ли граф де Пейрак с самого раннего утра угощал жителей Квебека.

Его щедрость способствовала хорошему настроению, вот почему, видимо, так легко отнеслись к тем нескольким пушечным выстрелам с «Голдсборо».

Долговязый верзила бегом спускался к ним по дороге из Верхнего города, задыхаясь и прихрамывая. Багровое от холода и заросшее щетиной, его лицо казалось почти черным. Он внезапно остановился перед Анжеликой, как лошадь, почуявшая препятствие.

— Вы мадам де Пейрак? — спросил он, тяжело дыша. — Вам не причинили никакого вреда? Вас не ранили?

Узнав, что все в порядке и Анжелике был оказан достойный прием, он повернулся, чтобы отдать приказание:

— Нужно предупредить дикарей. Великий Нарангасетт собирается вести их сюда через равнину Абрахама, узнав, что стреляли в его друзей. Отправляйтесь немедленно предупредить его…

Один из гонцов, в котором Анжелика узнала Ромэна де Лобиньера, бегом отправился выполнять поручение.

Офицер, заросший черной бородой, продолжал стоять перед Анжеликой в нерешительности.

Он подобрал свой плащ, пытаясь отвесить ей галантный поклон.

— Господин де Кастель-Моржа, — представил его граф де Ломени.

— Господин де Кастель-Моржа, — вскричала Анжелика, — это вы отдали приказ стрелять по нашему флоту?

— Нет, черт побери! Даю мое честное слово! А я умею его держать.

Он облокотился о помост.

— Ай! Ай! Моя нога!

— Вы ранены?

— Нет, это я заработал после зимней кампании против ирокезов.

И он также внезапно покинул ее, бросившись навстречу господину, который появился в окружении двенадцати солдат, одетых в форму пехотинцев, с мушкетами на плечах. Он принялся вполголоса давать ему какие-то объяснения Анжелика догадалась, что этот вновь прибывший и есть губернатор Фронтенак. Он сразу же ей понравился. В этом крепком пятидесятилетнем человеке было что-то простое и добродушное, что создавало ощущение, будто знаком с ним уже много лет. Когда он хмурил свои густые брови, его взгляд блестел подобно стальному клинку. Но чаще его глаза смеялись, а в складке его рта с толстыми губами было что-то доброе. Было видно, что он прежде всего военный и что весь этот элегантный костюм, надетый сегодня утром, тщательно завязанное жабо, чулки с золотыми стрелками потребовали от его слуг много ловкости и даже героизма. Его седой парик был надет слегка криво. Он слушал Кастель-Моржа внимательно, но с явным нетерпением.

— Все это по вашей вине! — бросил он военному губернатору. — Вы позволили провести себя. И из-за вашего легкомыслия я нахожусь перед лицом серьезных дипломатических осложнений. Я знаком уже очень давно с господином де Пейраком, и в течение года мы ведем переговоры, имеющие целью заключить союз между нами. И вот теперь его флот отплыл. Что он задумал? Он так просто не простит нам это оскорбление, которое едва не стоило ему его лучшего корабля. Я хочу немедленно отправить ему послание. И я поручаю это вам. Отправляйтесь немедленно, и тем хуже для вас, если они начнут стрелять.

Тем временем господину де Фронтенаку сообщили, что мадам де Пейрак находится здесь. Обернувшись и увидев ее, он вскрикнул от радости и бросился к ней с распростертыми объятиями.

— Мадам де Пейрак! Какое чудо! Жива и невредима! А где же ваш супруг? Я надеюсь, он не очень сердится на нас?

Не дожидаясь ответов на свои вопросы, он целовал ее руки и смотрел на нее так, будто не мог поверить своим глазам. Затем он вновь встревожено спросил:

— Где же ваш супруг? Что он делает?

— Я не знаю…

Она быстро рассказала ему обо всем, что с ней произошло.

— Господин де Пейрак должен с ума сходить от беспокойства за вас Необходимо срочно его успокоить.

Он продиктовал своему секретарю послание, полное извинений и объяснений, и вручил его одному из своих людей.

— Нет, только не вы! — сказал он Кастель-Моржа, — вы только все портите Офицер занял место в лодке. Потребовалось некоторое время, чтобы найти белый флаг: его соорудили из белого шарфа одного из офицеров. Гребцы налегли на весла, и лодка начала быстро удаляться туда, где, размытые легким туманом, виднелись силуэты кораблей де Пейрака. Г-н де Фронтенак следил за ней встревожено и нетерпеливо.

— Теперь нам остается только ждать…

Анжелика подумала, что ожидание обещает быть долгим. Ей было трудно предположить, что предпримет Жоффрей де Пейрак после этого обмена пушечными ядрами. Когда она сходила с корабля, он и его люди были уже на суше ниже по течению от Квебека. Вернулся ли он на корабль? Или же приближался с воинственными намерениями к городу-предателю? Знал ли он хотя бы, что с ней произошло?

Оставалось лишь ждать результата письма г-на де Фронтенака, если оно достигнет цели.

Анжелике хотелось спросить губернатора, что это за враждебная партия, которая осмелилась нарушить главные приказы губернатора. Было очевидно, что г-н де Фронтенак вне себя от гнева и с трудом сдерживает негодование, которое время от времени прорывалось наружу.

— Какая жалость! Такой прекрасный прием! Я все организовал по высочайшему этикету. Вас должны были встретить торжественно, как королеву, под звуки труб и барабанов. А теперь, взгляните, что за ярмарочный балаган! Люди пьют, и смеются, и ведут себя так развязно, как будто ничего не произошло.

— А может быть, это мое появление их успокоило? При виде меня они поняли, что переговоры не прерваны.

— А если господин де Пейрак откажется их продолжить?

— Ну что же! Разве я не являюсь вашей заложницей? Вы можете обменять меня и получить его прощение.

— А господин де Пейрак, со своей стороны, может объявить заложниками господина Карлона и господина де Барданя, которые находятся в его власти, — весело вскричал Виль д'Аврэй.

— Фу! Что за отвратительный шантаж, подлые угрозы, — удрученно произнес де Фронтенак. — Ах, я мечтал совсем о другом.

Анжелика хотела его утешить.

— Мессир, мы шутили.

— Мадам, вы смеетесь.

— Ну да! Ведь пока что ничего серьезного не произошло. Со своей стороны, я считаю, что нахожусь в прекрасной компании. А ваши вина очень бодрят.

— Ну что ж! Я последую вашему примеру, — решил Фронтенак, схватив с подноса бокал. — Мне это сейчас необходимо.

Он поднял свой бокал.

— За наш союз! — сказал Фронтенак.

Губернатор, казалось, был весьма растроган. Анжелика вспомнила, что он тоже из Аквитании, и, возможно, он знал о ней и о Жоффрее то, что не знали или забыли другие. Глядя ей в глаза, мессир де Фронтенак, казалось, вспоминал о многом.

— Прекрасная, как легенда, — прошептал он. — Мадам, все это не для официального приема, но простите мне понятное волнение после столь долгого ожидания и таких происшествий. Видя то, как дружба, соединяющая меня с вами и вашим супругом, победила непреодолимые препятствия, я был невыразимо взволнован. Казалось, еще немного, и все рухнет, что пришел час крушения всех наших надежд… А потом мне сообщили, что вы уже здесь, я слышу радостные крики и приветствия… И вот я вижу вас…

Одним глотком он осушил свой бокал, и наполнил его снова.

Время от времени Фронтенак с нетерпением всматривался в водную даль.

— Что там происходит? Что он делает?

Но Анжелика, зная, что Жоффрей уже давно высадился ниже Квебека, не ожидала увидеть его так скоро, в особенности, если его продвижение было нарушено выстрелами пушек. Он, во всяком случае, должен был получить сведения о состоянии его флота и о настроениях в городе. И только тогда он мог получить послание Фронтенака.

В толпе появились разносчики пирожных с большими коробами, доверху наполненными бриошами и булочками. Маленькие мальчики, одетые в черные костюмы с белыми воротничками, оказывали им должное внимание. Группа священников присматривала за ними. Дети, которых привели сюда рано утром, были румяными, их глаза весело блестели. Им дали выпить пива, и теперь с ними не было сладу. Это были воспитанники семинарии Квебека.

Невдалеке другая группа черных сутан привлекла внимание Анжелики, она поняла, что это иезуиты, пришедшие, мягко говоря, по просьбе, а фактически по требованию губернатора. Их участие в церемонии, должно было продемонстрировать отсутствие какой-либо враждебности. Сердце ее учащенно забилось, и она обратилась к рыцарю Мальтийского ордена Ломени-Шамбору, стоявшему несколько в стороне от нее.

— Мессир де Ломени, — сказала она ему совсем тихо, — не могли бы вы указать мне среди этих господ из компании иезуитов отца Себастьяна д'Оржеваля. Я знаю, что он ваш друг, а что вы — наш, но и не менее верно то, что он вел себя как враг по отношению к нам и что и теперь он замышляет недоброе против нас. Я крайне взволнована при мысли, что нахожусь невдалеке от него, и хотела бы подготовиться к встрече…

Граф де Ломени-Шамбор нахмурился, а затем грустно улыбнулся. Он снисходительно посмотрел на молодую женщину, обратившую к нему свое лицо. Робость придавала богине трогательный вид.

— Вы его не увидите, — сказал он. — Вот уже три дня, как он исчез

— Исчез?

Анжелика еще не могла понять, радует ее эта новость или разочаровывает. Она повторила:

— Исчез? Что вы хотите этим сказать?

— Еще три дня тому назад Себастьян д'Оржеваль был в Квебеке. Много раз при встрече с ним я пытался уговорить его подчиниться решению господина губернатора оказать вам прием в Квебеке. Однажды вечером я пришел повидать его в монастырь иезуитов, где он назначил мне свидание. Мне сказали, что он отправился к губернатору, который вызвал его к себе. Я пошел вслед за ним. Но господин де Фронтенак его не видел. Мы напрасно прождали его. С этого времени он не появлялся в Квебеке.

Анжелика слушала в замешательстве, не находя собственной оценки этой новости. После некоторых раздумий в душу ей закралось беспокойство. Что же за всем этим скрывалось? Не для того ли иезуит ушел в тень, чтобы приготовить ловушку?

— Со дня своего прибытия в Квебек он начал собирать индейцев абенаков и гуронов в долинах Абрахама и подстрекал их встретить вас с оружием в руках. Странное явление, которое называют здесь «ход охотничьих лодок», подтвердило его пророчество о страшных бедствиях, ожидающих нас. Некий ясновидящий видел, как в небе появились эти огоньки, которые иногда пересекают наши широты

— Я их тоже видела, — прошептала Анжелика, но как бы про себя.

— Слабые и робкие души видят в этих огнях пылающие лодки, на борту которых находятся миссионеры и трапперы, умершие, замученные ирокезами. Это знак несчастья, призыв к бдительности… Было очень легко использовать эту атмосферу страха. Вождь племени патсуикеттов явился в это время и стал призывать всех до единого абенаков встретить вас. Еще немного, и разгорелась бы война между сторонниками Нарангасетта и теми, кто был на стороне Себастьяна д'Оржеваля.

Отдаленный шум поднимался в верхней части города, и его эхо докатилось до них и, подобно раскату грома, прервало их разговор «Может быть, это приближаются люди Жоффрея?» — подумала встревоженная Анжелика.

Шум все нарастал, как бы перекатываясь с этажа на этаж по скалам Затем на узкой улочке появился бегущий солдат. Указывая рукой на вершину, он кричал:

— Господин губернатор, индейцы! Они подходят! Сотни индейцев, издавая временами громкие вопли, заполняли улицы, сады, перескакивали через изгороди. Звук, издаваемый их ракушечными ожерельями, встряхиваемыми на бегу, придавал общему шуму странный ритм.

Фронтенак, упершись в бока, повернулся в направлении этого шумового потока

— Что это с ними?

И повернувшись к Кастель-Моржа:

— Вы не могли оставаться наверху, черт возьми, со всеми вашими людьми?

— Но ведь это именно вы, господин губернатор, потребовали, чтобы я спустился вниз к дебаркадеру.

— Кто возглавляет индейцев?

— Пиксаретт!

— Ну, тогда можно надеяться, что они лишь хотят выразить приветствие на свой манер.

Однако его тревога не улеглась. От этих дикарей можно было всего ожидать.

— Великий сагамор Пиксаретт перешел явно на вашу сторону, — сказал он Анжелике. — Он объявил себя вашим другом, что, по меньшей мере, удивительно.

— Мы оказали друг другу военную помощь, — ответила она, — и я его глубоко уважаю.

В последний раз она встречалась с верховным вождем индейцев три месяца тому назад в заливе Лорэтник после трагических событий в Акадии. Перед тем как скрыться в лесу, унося с собой окровавленные скальпы людей Амбруазины де Модрибур, он крикнул ей:

— Иди! Я встречусь с тобой в Квебеке. Там тебе еще понадобится моя помощь Он сдержал слово.

Он появился на самом верху улицы Эспарж.

Один.

Величественным жестом он остановил поток своих воинов, остановившихся позади него в своем безумном и стремительном спуске.

Воцарилась тишина. И в то же время края крепостного вала и парапеты украсились головами в перьях.

Пиксаретта можно было узнать по его высокому росту. Но если обычно его привыкли видеть либо полуголым, либо в костюме из шкуры черного медведя, в этот день его наряд был великолепен. Весь, с ног до головы, он был покрыт боевою раскраской: красными и белыми узорами, которые, следуя сложному ритуалу, подчеркивали его превосходство над остальными индейцами, вырисовывали каждый его мускул, груди и мышцы, пупок, коленные чашечки, украшенные подвязками из перьев.

Его голову венчала огромная, расшитая раковинами тиара, увенчанная великолепным убором из разноцветных перьев.

Долгое время он стоял неподвижно, как бы позволяя налюбоваться своим великолепием, а затем медленным и торжественным шагом направился к Анжелике, стоявшей в окружении французской знати. Явное удовольствие сверкало в его черных и хитрых глазах.

Он обратил к ней взгляд соучастника. Их отношения имели долгую историю: им приходилось быть и врагами, и врагами-союзниками, и соперниками, равными по силе.

Желая напомнить ей о своих правах, он положил руку ей на плечо и сказал:

— Моя пленница!

И повернувшись к Фронтенаку:

— Это так, ты должен это знать. Эта женщина моя пленница, а не твоя. Она была захвачена мной в деревне Невехеваник, но она сказала мне, что она француженка и что уже крещена. Что мне было делать? Однако, ты видишь, я привел ее к тебе в Квебек, и ее супруг скоро явится сюда, чтобы заплатить мне выкуп. Я хорошо знаком с этими чужеземцами из От-Кеннебека. И могу тебя уверить, они не замышляют ничего враждебного. И вот я прошу тебя принять моих гостей с подобающими почестями и доверием.

— Ты своими собственными глазами можешь убедиться в почестях, которые я им оказываю. Прием, который они получают в стенах моего города, должен успокоить твое сердце. Наши дружеские чувства совпадают, у нас общие союзники, и те, кого ты удостоил своей дружбы, достойны сидеть на празднике рядом со мной, под знаменами французского короля, после того, как мы раскурим трубку мира. Я разделяю твое убеждение, что сегодняшний день — это великий день перемирия между народами.

Пиксаретт, довольный, повернулся к жителям и начал торжественную речь.

Анжелика поняла, что он перечисляет все ее великие достоинства, среди которых он особенно выделял то, что казалось ему наиболее важным: умение вызывать духов и оживлять умерших прикосновением руки.

К счастью, эта речь была не столь уж длинной, и она надеялась, что ее слушали не слишком внимательно.

Царственным жестом Пиксаретт указал на свою пленницу, приглашая толпу поприветствовать ее.

Народ начал от души аплодировать, и на этот раз шум и возбуждение, в которых приняли участие и индейцы, были настолько сильными, что они заглушили звуки приближающихся со стороны реки флейт и барабанов.

Внезапно в начале площади показалась шеренга музыкантов, затем вооруженных людей, чьи кирасы и каски из черной стали сверкали на солнце.

Это был Жоффрей де Пейрак со своим войском.

***

Анжелика с бьющимся сердцем должна была признать, что двойная шеренга барабанщиков, затем флейтистов, смело идущих вперед в ослепительно белых костюмах, в поясах с золотою бахромой, в голубых с золотом шляпах, которые, не переставая играть, выстроились четкими движениями на площади, производили удивительное впечатление красоты и мощи.

Еще более впечатляющими были испанцы де Пейрака в кирасах и черных касках, с копьями в руках. Это была гвардия графа де Пейрака. Дон Алварес, их капитан, со своим строгим и высокомерным лицом выглядел как идальго, входящий во фламандский город.

Развевались на ветру знамена и орифламмы, носящие армейские гербы каждого из капитанов пяти кораблей, стоящих на рейде, и впереди всех герб де Пейрака: серебряный четырехугольный щит на лазурном фоне.

— Вот как! — воскликнул кто-то, — когда он плавал в Средиземном море, его серебряный щит был на красном фоне…

Анжелика быстро обернулась, пытаясь высмотреть в толпе того, кто произнес эти слова насмешливым и пренебрежительным тоном. Значит, был в толпе некто, кто знал, что под именем графа де Пейрака скрывается бывший Рескатор со Средиземного моря. Она не видела в толпе ни одного знакомого лица. Была ли это опасность? Что ж, надо было ожидать встречи такого рода.

Желая проникнуть в этот тесный круг людей, правящих Новой Францией, нужно быть готовым к появлению призраков из прошлого.

Боялась ли она этого?

Она еще не успела понять, не успела ощутить страх.

Испанцы также выстроились на площади в две шеренги лицом друг к другу и, вытянув свои копья, скрестили их, образуя почетный коридор. И вслед за этим появился граф Жоффрей де Пейрак де Моран д'Иристрю.

Рокот послышался в толпе. Это был глухой шум, в котором можно было различить и страх, и некоторую враждебность, но также и удивление.

Так как он шел вперед, держа за руку Онорину.

Странное очарование было в этом высоком силуэте завоевателя, с лицом, покрытым шрамами, носящим следы жестоких сражений и как бы смягченным присутствием ребенка.

Безусловно, у него были темные глаза сарацина, черные непокорные волосы, не знавшие парика. Всем своим обликом, в сапогах с высокими ботфортами, в перчатках с крагами, с двумя кожаными перевязями, на которых висели пистолеты с серебряными рукоятями, он являл собой образ пирата.

Но у него была обезоруживающая улыбка, и он спокойно и просто вел к губернатору маленькую девочку.

Казалось, именно ее он хочет представить губернатору.

Онорина, державшаяся за руку Жоффрея де Пейрака, была очаровательна. Ее голубое с зеленоватыми оттенками платье подчеркивало блеск ее прекрасных волос, отливающих медью. Она, так любившая свободные движения, безропотно терпела высокий кружевной воротник, заставляющий ее держать шею прямо. Она терпеливо сносила и корсаж из зеленой узорчатой ткани «да массе», и банты розового цвета, которыми были собраны у запястий ее широкие рукава из тончайшей ткани, выпущенные из-под более коротких рукавов казакина. В левой руке она держала свою шляпу с зелеными я розовыми перьями.

Было бы уж слишком требовать, чтобы она ее надела, но могло сойти и так; многие дамы, сооружавшие все более и более замысловатые прически, ввели постепенно моду носить шляпу в руке.

У Онорины был вид царственного ребенка. Со всей серьезностью она выступала рядом со своим отцом.

В то время, как все взгляды были обращены на нее, матросы с «Голдсборо» быстро расположились вокруг площади Этого никто не заметил. Все смотрели, как вслед за Жоффреем и Онориною выступили вперед оба сына графа, Флоримон и Кантор, красивые юноши шестнадцати и восемнадцати лет, и группа весьма важных лиц, среди которых Квебек мог узнать, по крайней мере, двоих своих почетных граждан: интенданта Новой Франции мессира де Карлона, возвращающегося из своей поездки в Акадию и мессира д'Арребуста, которого считали уехавшим в Европу. Третий человек, красивый и представительный мужчина, был им незнаком, но прошел слух, что это особый посланник короля, прибывший на корабле, потерпевшем крушение, и который был затем спасен флотом г-на де Пейрака.

Их присутствие, а также присутствие тех, кого подобрали с тонувшего «Сан-Жан-Баптиста», окончательно превратило этого сомнительного корсара в могущественного союзника, желающего установить дружественные отношения.

Выпустив руку отца, Онорина сделала глубокий реверанс мессиру де Фронтенаку, затем, подумав мгновение, сделала второй реверанс Пиксаретту, а затем, выполнив свою задачу, убежала.

Анжелика думала, что она побежит к ней, но Онорина высмотрела мессира де Ломени-Шамбора. Мальтийский рыцарь, растроганный, высоко поднял Онорину на руки и прижал к своему серебряному кресту.

— Вы приготовили мне мой нож для скальпов? — спросила у него Онорина, после того как он расцеловал ее в обе щеки. — Вы и господин д'Арребуст обещали мне его, когда приезжали в Вапассу.

Рыцарь был удивлен, так как это обещание совершенно вылетело у него из головы.

К счастью, множество знатных дам и мессиров окружили Онорину и завладели ею. Они находили ее прелестной и хотели ее поздравить и обнять В Квебеке, несмотря на усилия губернатора, официальный протокол никогда долго не соблюдался. Присутствие ребенка «разбило лед» официальной встречи, и все принялись знакомиться, узнавать друг друга, представлять своих друзей. Г-н д'Арребуст был окружен друзьями, которые были счастливы его вновь увидеть, так как многие полагали, что его отправят в Бастилию, и эта немилость всколыхнула миролюбивые силы в колонии. Тем временем Фронтенак все же пытался осуществить некоторые официальные церемонии. По крайней мере, те, что касались его гражданской и военной администрации.

После военного губернатора и его офицеров были представлены члены Высшего Совета, мессиры Гобер де ла Меллуаз, Мэгри де Сен-Шамон, Обур де Лонгшон, Базиль, Голэн, прокурор Ноэль Тардье де ла Водьер, Никола Карбонель.

Жоффрей де Пейрак приветствовал каждого из них. Анжелика старалась и в этот раз удержать в памяти хоть какие-нибудь имена.

В свою очередь, граф представил своих сыновей, лейтенантов, офицеров и особенно мессира де Барданя, посланника короля, который терпеливо ждал своей очереди.

Анжелика, стоявшая справа от губернатора, находилась совсем рядом от мессира де Барданя, когда он представлял свои звания и доверительные грамоты, в то время как граф де Пейрак в нескольких словах объяснял, при каких обстоятельствах он имел удовольствие познакомиться с представителем Его Величества.

Наконец-то Анжелике удалось приблизиться к Жоффрею. Она смотрела на него, ее глаза сияли. Он взял ее за руку и украдкой поцеловал кончики пальцев.

— Что я вам говорил! — прошептал он. — Они победили!

— Кто это?

— Ваши зеленые глаза…

— О, Жоффрей! Я думала, что все пропало. Что это был за пушечный выстрел?

— Я еще не знаю. Может быть, отчаянная атака вашего друга, отца д'Оржеваля?

— Его нет в Квебеке. Он исчез. Мессир де Ломени мне только что сообщил…

— А! В самом деле!

Он подумал и улыбнулся. Анжелика могла поклясться, что он не слишком удивлен этой новостью.

— Ну вот и прекрасно! Одним противником меньше…

Он был очень спокоен, даже весел.

«Что еще он замыслил? — спрашивала она себя. — Кто устроил это… бегство отца д'Оржеваля? Не намекал ли Жоффрей на некоего секретного шпиона, с которым он поддерживает связь в самом Квебеке?»

Она посмотрела вокруг, вглядываясь в незнакомые лица, такие разные, но все радостные и оживленные. Повсюду царило веселье.

— Я так тревожился за вас, — продолжал Пейрак. — Этот пушечный выстрел мог иметь самые ужасные последствия. К счастью, я получил послание господина де Фронтенака, в котором он меня уведомил, что произошла всего лишь печальная ошибка, что теперь все идет хорошо, несмотря на то, что ответ «Голдсборо» был суров.

— Да, да, ваш ответ был суров, — подхватил Фронтенак, услышав эти последние слова. — Слава Богу, убитых нет… разрушен один-единственный дом, это дом… А впрочем, все правильно… Я вам потом объясню.

Город был охвачен сказочным весельем. Дети бегали повсюду, пили, ели, пытались вовлечь индейцев в соревнования по бегу или в стрельбу. Люди Пейрака знакомились с жителями города, девушки угощали их кружкой пива или бокалом вина. Анжелика была удивлена, увидев, как Онорина подошла обнять маленького мальчика среди воспитанников семинарии. Они стояли, взявшись за руки, и важно смотрели друг на друга.

Анжелика подошла к ним.

— Почему ты поцеловала этого мальчика? Откуда ты его знаешь?

Онорина покачала головой.

— Ты сама хорошо помнишь, что я дала ему кусочек сахара в прошлом году, когда он приехал к нам, перед тем как все сгорело.

У Онорины была удивительная память на лица и на основные события. Анжелика не впервые в этом убеждалась.

Теперь и она узнала маленького Марселэна, племянника г-на де Лобиньера, которого ирокезы держали три года в плену, а потом отдали канадцам, разгромившим их под Кеннебеком, в обмен на свободу.

Мальчик не произносил ни слова.

— Ты сохранял шарики, которые тебе дал Томас? Отвечай мне. Ты же говоришь по-французски теперь?

Но мальчик стоял молча. Анжелика, однако, поняла, что он ее узнал, по тому мимолетному выражению хитрости и недоверия, которое промелькнуло в его голубых глазах. Видя ее на коленях перед одним из воспитанников семинарии, удивленные и растроганные тем зрелищем, которое она представляла в своем роскошном плаще из белого меха и в ореоле ее сверкающего голубого наряда, люди столпились вокруг нее.

Прибытие множества жителей Акадии, которые также были пассажирами «Голдсборо», вызвало новый обмен приветствиями.

— Несомненно, граф, вы привезли нам самых последних, запоздалых пассажиров, — сказал губернатор Пейраку. — Без вашего флота, и я начинаю теперь это понимать, многие из наших жителей столкнулись бы? с трудностями при переправке в Квебек. Англичане все меньше и меньше принимают участие в навигации во Французской бухте. С другой стороны, я также буду очень рад узнать новости о «дочерях короля», о которых меня летом извещало общество «Святого Причастия». Их покровительница, герцогиня де Модрибур, наняла на свои деньги корабль, чтобы их сопровождать.

Он прервал свою речь, с удивлением глядя на кого-то позади Анжелики и графа Пейрака.

— Почему ты крестишься, солдат?

— Это потому, что вы произнесли имя этой презренной, — пробормотал смущенный голос Адемара, который, стоя за Анжеликой, осенял себя крестом. — Де Модрибур! О, Господь, сжалься над нами! Все знают, что она была дочерью дьявола.

Жоффрей наконец решил воспользоваться ситуацией и рассказать Фронтенаку о судьбе герцогини де Модрибур.

— Действительно, мессир губернатор, ваши предчувствия оправдались. «Единорог», корабль этой дамы-благодетельницы, затонул возле берегов Акадии. Находясь поблизости, я смог помочь некоторым из этих несчастных девушек, но увы! Герцогиня погибла при кораблекрушении.

— Черт возьми! — воскликнул Фронтенак, — общество «Святого Причастия» будет меня попрекать!

— Мы привезли с собой некоторых из этих спасенных девушек…

— Что я буду теперь с ними делать, если их благодетельница уже больше не может оказывать им поддержку? Губернатор обвел глазами стоявших вокруг него.

— Я посоветуюсь с мадам де Меркувиль. Это весьма благоразумная особа и очень деятельная! Она возглавляет братство «Святого Семейства». Она обязательно что-нибудь придумает. Во всяком случае, завтра я должен созвать Большой Совет, нет, послезавтра, так как я хочу, чтобы вы отдохнули после столь длительного путешествия. У меня было предчувствие… Зная, что в этом сезоне у меня уже не будет никаких гостей, я приготовил в ваше распоряжение замок, который предназначался для герцогини де Модрибур, это одно из самых прекрасных зданий…

Всякий раз, когда Адемар слышал имя герцогини де Модрибур, он начинал неистово креститься. Старший матрос Ванно отодвинул его, в конце концов, за спины матросов «Голдсборо».

Как бы вызванный упоминанием о герцогине, наступил момент представить гостям иезуитов. Удостоверившись, что отца д'Оржеваля нет среди них, Анжелика подошла к ним без боязни. Она даже не могла скрыть некоторого разочарования. Этот иезуит, их враг, которого они никогда не видела и который исчезал всегда именно в тот момент, когда они должны были столкнуться, оставался всегда очень опасным противником. Было бы хорошо скрестить наконец с ним шпаги и встретить этот «голубой взгляд, жесткий, как сапфир», о котором говорила Амбруазина.

Лишенная его присутствия, группа иезуитов не вызывала страха.

Их было около дюжины.

Главный среди них, достопочтенный отец Мобеж, предстал перед Анжеликой как загадочный персонаж. Говорили, что он провел долгие годы в Китае, среди ученых, основавших обсерваторию в Пекине! Было ли это результатом его репутации, но в этом священнике, родом из Пикардии, находили необъяснимое сходство с азиатами, среди которых он так долго жил.

Ему было приблизительно лет шестьдесят, может быть, больше, среднего роста, почти лысый, с лицом гладким, как слоновая кость, с медленными жестами. Выражение его лица, обычно бесстрастное, освещалось временами юмором. Он носил короткую, острую бороду, уже начинавшую седеть. Отец Мобеж обменялся несколькими словами приветствия с графом де Пейраком. Его манера вежливо кивать головой во время беседы дополняла впечатление, будто вы имеете дело с китайским мандарином, с человеком совершенно иной расы , сильно отличающейся от шумливых и подвижных французов, собравшихся вокруг.

Он бросил на Анжелику быстрый косой взгляд из-под морщинистых век, и у Анжелики сложилось впечатление, что это на нее смотрел представитель иного мира, таинственного в недоступного. Но, однако, она не ощутила страха.

— Мы не забыли, что один из наших братьев обязан вам жизнью, мадам, — сказал он спокойно.

И так как она была удивлена, он повернулся к стоявшему рядом иезуиту, коренастому, с густой черной бородой, в котором Анжелика узнала отца Массера, добродушно улыбающегося ей.

— Это вы, отец мой? Как я рада вновь повстречаться с вами! Извините, что я сразу не узнала вас…

— Это я должен просить у вас прощения. Я таращил глаза и не узнавал в этой великолепной даме нашу добрую хозяйку форта Вапассу, которой я обязан тем, что не погиб, превратившись в ледяную статую. Я слишком поздно подошел приветствовать вас.

Они принялись обмениваться воспоминаниями о той ужасной зиме, когда отец Массера помогал ей ухаживать за больными.

Прибыли «дочери короля» и целая вереница пассажиров, спасенных с «Сан-Жан-Баптиста».

Анжелика видела издалека, как любезные канадцы знакомились с девушками, угощали их и старались ободрить и развеселить.

Они были в Квебеке! И теперь настал момент решать многочисленные маленькие проблемы, часто совсем непростые. Что делать, например, с этим бедным англичанином из Коннектикута, подобранным капитаном «Сан-Жан-Баптиста»? В настоящий момент его необходимо было прятать, чтобы его не посадили в тюрьму как врага Франции и не продали в рабство индейцам.

Анжелика вдруг вспомнила о своем коте.

— Ничего не бойтесь, — уверил ее Виль д'Аврэй. — Я вас уверяю, он в хороших руках. На Жанин Гонфарель можно положиться, когда она на вашей стороне.

— Жанин Гонфарель! — повторила Анжелика. — Не хотите ли вы сказать, что эта толстая женщина… но мне говорили, что она нам враг и что она очень предана иезуитам…

— Это так… Но она любит животных. Она хотела, чтобы камни летели в вас, а не в кота. Успокойтесь! Успокойтесь! — настаивал маркиз, видя, как Анжелика побледнела. — Дня не проходит, чтобы она не посещала замок Сан-Луи или интенданта, чтобы потребовать того или иного. Но будьте спокойны за вашего кота. Он выздоровеет и получит хороший уход. К тому же, знаете ли вы, что она хозяйка таверны «Корабль Франции»? А это место, где кормят божественно! Это славная женщина, и я люблю ее как сестру.

Но, несмотря на заверения маркиза, Анжелика снова почувствовала в сердце смутную тревогу. Что бы он там ни говорил, вмешательство этой мужеподобной женщины ее озадачило, а теперь, когда она узнала, Что речь идет о Жанин де Гонфарель, ее беспокойство усилилось, а не улеглось.

Вдруг с вершины раздался перезвон колоколов и, разносимый эхом скал, смешался с шумом уличной толпы.

— Торжественная месса! — воскликнул губернатор. — И господин епископ уже давно ожидает нас у паперти собора!

— Я привез подарок для монсеньера де Лаваля, который, как я надеюсь, придется ему по душе, — объявил Пейрак.

— Что же это?

— Святые мощи.

Шесть матросов с «Голдсборо» приблизились к ним, держа на своих плечах носилки, на которых была установлена небольшая серебряная рака.

— Узнав, что в базилике собора Квебекской Богоматери содержатся мощи святого Сатурнуса и святой Фелициты, я захотел добавить к этим сокровищам мощи святой Перепетуи, которая, как вы, несомненно, знаете, разделила ту же мученическую участь возле Карфагена на заре христианской эры.

Г-н де Фронтенак, может быть, и не знал этого, но он с почтением снял шляпу и перекрестился.

— Святые мощи! Епископ будет очень доволен. Он разместил более восьмидесяти рак со святыми мощами под плитами алтарей наших церквей. Наш город — это город святых.

Все выстроились в кортеж. Впереди шли Музыканты, за ними несли знамена.

Рака, окруженная иезуитами, охраняющими ее от уличной толпы, следовала за ними на плечах людей из экипажа.

Анжелика отказалась от портшеза, который ей так настойчиво предлагал Виль д'Аврэй. Куда приятнее было подниматься пешком, медленно продвигаясь к собору этим чудесным золотистым днем поздней осени. Солнце, еще высоко стоявшее в небе, дарило свое последнее тепло.

Улица, ведущая к вершине города, где располагался собор, была в начале очень узкой, и в связи с этим возникли некоторые затруднения церемониального характера: кто будет идти справа от губернатора — де Пейрак или де Бардане? Но господин де Фронтенак разрешил эту проблему на французский манер. Он принял галантное решение поставить справа от себя Анжелику, и вдвоем они возглавили процессию. Уже потом, когда улица стала несколько шире, слева от губернатора оказался господин де Бардане. Господина де Барданя приняли вначале за офицера из эскорта Жоффрея де Пейрака, ведь он не был никому известен, и никто не обращал на него внимания. Сам Жоффрей шел сразу вслед за губернатором, и его высокая фигура и величественный вид притягивали все взгляды и вызывали такой же восторг, как и красота Анжелики.

Шум оваций и приветствий сопровождали кортеж.

Вот наконец Анжелика и Жоффрей де Пейрак пересекли подъем, который вел от набережных Квебека к аристократическим кварталам города. Этот подъем был довольно крутым и каменистым, таким же, вероятно, как дорога в Рай, и подобно ей открывающим постепенно перспективы удивительной красоты.

***

Наконец они достигли самой высокой точки подъема. Анжелика, слегка запыхавшись, пыталась охватить взглядом великолепную панораму города, красота которой все возрастала по мере подъема, подобно гимну, звучащему все новыми и новыми аккордами.

С выступа скалы, на котором они находились, река казалась огромным серебристым зеркалом. Небо и вода слились в оттенках розового и голубого, и вдали можно было различить корабли маленького флота де Пейрака, выстроившихся полукругом перед городом, подобно игрушкам на зеркале.

Они возобновили свой путь, и на одном из поворотов повстречались со священником, облаченным в белый стихарь поверх черной сутаны, с лиловой епитрахилью вокруг шеи. Его сопровождали два мальчика в деревянных башмаках, но также одетые в длинные черные сюртуки и белые стихари поверх них. Один из них нес колокольчик, другой — высокий серебряный крест, который он держал двумя руками. Их сопровождал дог.

Священник взирал на процессию с видом пророка, пришедшего напомнить заблудшему человечеству, что жизнь есть страдание и что служение Богу должно быть на первом месте.

Но присутствие собаки сводило на нет всю его скорбную торжественность. Как бы строго и гневно он ни смотрел, собака, сидя на своем хвосте, свесив язык и глядя на процессию весело и дружелюбно, придавала всей этой сцене нечто ребячливое и забавное. Стараясь не замечать Анжелику, священник обратился к губернатору с надменным видом:

— Разве сейчас время для торжественной мессы? Уже скоро вечерня, и вы останетесь ни с чем. Мы ждем вас уже целую вечность, в соборе израсходовали недельный запас ладана, и Монсеньер уже собирается возвращаться домой.

— Ах, аббат, неужели вы полагаете, что дипломатические проблемы можно так быстро решить? Особенно, когда вмешивается пушка… А вы-то что здесь делаете, в то время как должны бы быть среди певчих?

— Я послан, чтобы отнести миро и елей жертвам бомбардировки.

— Как! Эта нелепая канонада принесла жертвы? Что, есть и погибшие?

— Двое. Но их успели исповедать до того, как они испустили дух.

Господин де Фронтенак был в сильном замешательстве и снял шляпу, на этот раз чтобы озабоченно потереть лоб под париком.

— Черт побери! А что говорят их родственники, соседи?

— Это были два негодяя, — сухо заявил викарий. — Никому до них нет дела. Пользуясь отсутствием владельцев, они пытались ограбить дом господина де Кастель-Моржа после того, как в него угодил снаряд.

— Браво, — раздался в толпе голос Виль д'Аврэя. И военный губернатор, рассвирепев, попытался локтями проложить дорогу к нему.

— Но я покорнейше напоминаю вам, — продолжал священник, — что все давно ждут вас на паперти собора. Я прошу вас поторопиться, ваше опоздание недопустимо.

После этого гневного напоминания он приказал своим маленьким спутникам продолжать путь, что они и сделали, громко стуча башмаками и шагая впереди него. Один нес крест, стараясь держать его как можно выше, другой звенел колокольчиком. Большой пес замыкал их шествие с глубокомысленным видом.

Подъем продолжался. Теперь река была у них за спиной.

Подъем был уже менее крут, и дорога расширялась. Дома Верхнего города были просторные, окруженные красивыми садами. Некоторые из них были похожи на маленькие деревенские замки среди лугов и фруктовых деревьев. Они миновали кладбище, расположенное террасами на спуске к реке.

Мощный запах медвежьего сала и дыма донесся до них, когда они достигли перекрестка четырех улиц. Одновременно они увидели, как все обитатели маленького лагеря гуронов, расположившегося позади собора, женщины, дети, собаки поднялись им навстречу. Индейцы выскочили с радостными воплями, танцуя и хлопая в ладоши.

Процессия приближалась к собору, стоявшему на площади, образованной пересечением четырех улиц и имевшей вид звезды.

Собор находился в глубине площади, которая была окружена домами и деревьями и имела небольшой уклон, как и все расчищенные пространства в Квебеке. На паперти собора, очень просторной и далеко выступающей вперед широкими ступенями, находилось впечатляющее собрание священников в парадных облачениях.

Цвет одежды и количество кружев варьировались в зависимости от сана. Самые маленькие дети, поющие в хоре, были одеты в красные сутаны, те, что постарше, в черные. Помахивая кадильницами с ладаном и неся большие подсвечники с зажженными свечами, они окружали епископа, стоявшего на верхней ступени перед распахнутой дверью храма.

Монсеньер де Лаваль был красивый представительный мужчина пятидесяти лет. Митра, венчавшая его голову, делала его еще выше. Он держал в руке епископский посох, отличительный знак его могущества, делающий его пастырем и наставником человеческих душ.

Когда он приблизился, драгоценные камни, украшающие завиток его жезла, вспыхнули на солнце. Его рука в лиловой перчатке, украшенная кольцами, лежала на эмалевой рукояти.

Граф де Пейрак вышел вперед, отвесил придворный поклон и, встав на одно колено, поцеловал перстень, который протянул ему Монсеньер де Монморанси-Лаваль. В тот момент, когда он отделился от кортежа, глухой ропот пробежал по толпе. Не был ли это тот самый «человек в черном», о котором говорила матушка Магдалина? Но он не был одет ни в черное, ни даже в темное, и это вызвало первое замешательство в народе.

Жоффрей де Пейрак разговаривал с епископом и, несомненно, говорил ему о мощах, привезенных в подарок, так как все увидели, как выражение лица епископа, бывшее до того нарочито бесстрастным, наподобие мрамора, вдруг как бы осветилось внезапно пробудившимся интересом.

Анжелике казалось, что слишком долго не представляют епископу Никола де Бардане. Ее несчастный друг по Ля Рошели, прибыв после столь утомительного путешествия, обремененный многочисленными документами и посланиями исключительной важности, был лишен того внимания, которое должны были бы ему уделить. Любой другой на его месте был бы вправе рассердиться.

Анжелика с облегчением увидела, что Фронтенак, возможно по подсказке одного из своих людей, казалось, вспомнил о существовании королевского посланника и объявил о нем со всей торжественностью. Мессир де Бардане, в свою очередь, преклонил колено, набожно поцеловал перстень, но когда епископ начал расспрашивать его о том, как он добрался, господин де Бардане весьма уклончиво отвечал на его вопросы, сказав, что ему, как и всем, не терпится отдать почести святым мощам.

Анжелика, слышавшая лишь обрывки их беседы, была рада, что ему с таким так-том удалось избежать разговора о той малоприятной для него истории со спасением утопающих.

Но вот мессир де Бардане повернулся к ней и сказал:

— Однако, Монсеньер, находясь все-таки на земле Франции, которая слывет самой галантной страной в мире, я хотел бы сам представить вам в первую очередь мадам де Пейрак, чья красота делает честь вашему городу и которая не может не радовать человека с утонченным вкусом, каковым, как мне известно, вы являетесь.

Теперь была очередь Анжелики преклонить колени и поцеловать перстень, который епископ протянул ей достаточно сдержанно. Она почувствовала, что он, как и встретившийся им аббат, старался не замечать ее, и вмешательство господина де Бардане было для всех достаточно неожиданным. Все решили, что посланнику короля не подобало брать на себя роль представления ее епископу и что он превысил свои полномочия, но не могли понять почему.

— Конечно же, я не забыл бы представить графиню де Пейрак, — возмущался Фронтенак, — во что вмешивается этот болван? Хорошенькое начало!

Очень быстро кумушки разнесли слух о необычайной страсти посланника короля к мадам де Пейрак. Таким образом пытались объяснить его странное поведение. Говорили, что еще в форте Тадуссак он влюбился в нее с первого взгляда и теперь не может жить без нее.

Анжелика увидела, что епископ де Лаваль слегка удивлен, и тут же поняла, чем вызвано его удивление: Мессир де Бардане собирался предложить ей руку. Но в этот момент Виль д'Аврэй в который раз «не дал обойти себя» и быстро увел ее за собой.

Матросы внесли раку с мощами святой Перепетуи. Это появление было встречено гулом восторга, любопытства и мистических чувств.

Серебряная рака была поднята высоко над толпой, чтобы все могли ее разглядеть, а затем поставлена перед епископом.

— Какая гениальная и невероятная идея! — прошептал Виль д'Аврэй Анжелике.

— Ваш супруг не мог придумать ничего лучшего, чтобы заставить епископа отнестись благожелательно к переговорам между Новой Францией и вами. Как этому поразительному человеку всегда удается меня удивить? Я ему завидую!

Анжелика была согласна с мнением маркиза, что Жоффрей не устает удивлять их.

Его действия всегда заставали ее врасплох, его идеи и проекты возникали неожиданно и постоянно. Она спрашивала себя, когда это он успел раздобыть и привезти эти подлинные реликвии, эти бесценные рукописи?

Но они в самом деле были здесь.

Они стояли на паперти.

— Становится холодно, — сказал Виль д'Аврэй. — Солнце заходят. Мы не на Востоке, накиньте капюшон!

И чтобы продемонстрировать всем, что именно ему поручено ее опекать, маркиз помог ей расправить складки ее атласного капюшона, подбитого мехом, и эта услужливость вызвала ревнивый взгляд Никола де Бардане.

— Как вы очаровательны, моя дорогая! Никто не мог устоять перед вами, вы заметили? Победа по всем направлениям.

В это время епископ в скупых, изысканных выражениях, но в его устах звучащих тепло и искренне, благодарил за принесенные в дар мощи.

Затем он пригласил всю свою дорогую паству войти в храм, чтобы отслужить торжественную мессу…

— Победа! Победа на всех фронтах, — повторял Виль д'Аврэй, ведя под руку Анжелику к широко распахнутым воротам собора, откуда неслись торжественные звуки органа.

— Кстати, — сказал он, — я знаю, кто стрелял из пушки по вашим кораблям… Да, мне только что сообщили… Это совершенно неожиданно… Вы мне не поверите… спорю на сто… сворю на тысячу.

— Но говорите же… я умираю от любопытства.

— Так вот! Это МАДАМ ДЕ КАСТЕЛЬ-МОРЖА!

***

— Мадам де Кастель-Моржа! — повторила Анжелика. — Женщина! Стреляла из пушки! Но она сумасшедшая! Она же могла убить собственного сына…

— Она не знала, что он находится на борту.

Виль д'Аврэй прыснул со смеху.

— Она была вне себя от злости, узнав, что Квебек не собираются защищать от вас и что ее муж уступил Фронтенаку. И она, решила сама пробраться на редут, и, накинувшись на солдат и офицеров, находившихся там, приказала им потопить ваш флот. Говорят, она собственноручно поместила мешок с порохом в жерло пушки и проткнула его штыком. Солдат-артиллерист выстрелил, так как испугался, что она, размахивая штыком, выколет ему глаза или подожжет порох и взорвет всех и вся… Однако, надо признать, что за неистовая женщина!

— Лучше скажите, что за сумасшедшая!

Слушая эту, по меньшей мере, удивительную новость, Анжелика пропустила тот момент, когда они миновали вход в собор.

Она внезапно очутилась в глубине храма в первом ряду перед скамейкой для молитвы, сделанной из резного дерева, с бархатной подушечкой цвета граната с золотой бахромой.

Анжелика преклонила колени. Перед ней в полутьме блестел золотом алтарь, по обе стороны от него стояли колонны из черного мрамора, а над ними деревянная скульптура голубки — символ Святого Духа.

Тем временем позади нее церковь наполнилась шумом входящих.

Одно казалось в Квебеке главным: занять место, соответствующее рангу.

Иерархия званий, служебных должностей, богатства создавала в этой маленькой столице множество споров о превосходстве одних над другими, каждый считал, что защищая собственную честь и достоинство, он защищает одновременно честь и достоинство короля, Новой Франции и даже Господа Бога.

И при любых обстоятельствах проявлялся этот дух жесткого соперничества и соблюдения табели о рангах.

В этом лихорадочном стремлении каждого занять подобающее ему место, не дать сопернику опередить себя, люди совершенно не отдавали себе отчета в том, что они находятся в храме, рядом со Святым распятием. Возникло даже что-то вроде потасовки, и еще немного, и посланник короля господин де Бардане остался бы без молитвенной скамейки или же оказался бы во втором ряду.

Чтобы выправить положение, господин де Фронтенак вынужден был уступить ему свою скамейку, находящуюся немного впереди мест, отведенных для графа и графини де Пейрак. При этом он бросил недовольный взгляд на интенданта Карлона, занявшего место справа от Виль д'Аврэя. Маркиз же в своем непреклонном стремлении находиться рядом с Анжеликой занял как раз то место, которое предназначалось де Барданю.

Губернатору удалось урегулировать эту путаницу с местами, но при этом ему пришлось поставить свою скамеечку совсем рядом с балюстрадой, ограждающей алтарь. Епископ, направляясь к ступенькам алтаря, заметил это и нахмурился. Между тем месса началась. Дети, поющие в хоре, заняла свои места.

Певчие начали гимн Богу:

Воздаем хвалу тебе, о Боже, Ты наш Всемогущий Господь Святой, святой, святой Отче!

Небеса и земля наполнены Твоей Благодатью и Славой.

Анжелика уже много лет не присутствовала на торжественной католической мессе. Она скиталась по лесам и морям, вела жизнь искательницы приключений, отвергнутая обществом, к которому принадлежала когда-то.

«Как это странно», — говорила она себе.

Приглушенные звуки органа, запах ладана, монотонные голоса певчих — все это повергло Анжелику в некоторое оцепенение. В ее памяти вдруг стали всплывать забытые лица, обрывки событий. Воспоминания наплывали, казалось, из этого теплого, душистого воздуха, дрожащего от тысячи свечей, в мерцании которых как бы двигались и шевелились деревянные резные скульптуры, щедро украшающие внутренность храма.

Вдруг ей на память пришли слова проклятий, изрыгаемые пастором Новой Англии, преподобным отцом Патриджем:

«Папская церковь проповедует религию распутников и фанатиков!» Это именно от его руки погиб отец де Вернон.

Анжелика подняла голову, чтобы разглядеть иезуитов, стоявших двумя рядами наверху возле хоров.

Как всегда в черном, но с надетыми поверх белыми стихарями по случаю торжеств. Их гладко выбритые или бородатые лица были одинаково холодны и безмятежны. Белые жесткие воротники с округлыми краями придавали им сходство с испанскими грандами, одному из которых, великому Игнатию Лойоле, они и обязаны были своим возникновением. Их собрание показалось ей похожим на Совет волчьей стаи. Осторожные и сдержанные, всегда и ко всем подозрительные и связанные каким-то общим уставом, они были не врагами, а силой. И эта сила, возможно, могла присоединиться к ним.

Она обратила внимание на руки молодого иезуита, державшего свой молитвенник. На левой руке не хватало большого пальца, и еще два других были отрезаны на уровне первой фаланги. На другой руке не хватало указательного пальца. Его остроконечная, короткая темная борода, тщательно подстриженная, окаймляла совсем еще юное лицо. Но он уже был лысым. Его природная лысина увеличивалась за счет следов от раны, покрывавшей половину черепа. Приглядевшись, можно было заметить, что у него была отрублена половина левого уха. Подвергшийся совсем недавно истязаниям, ныне он служил торжественную мессу в соборе Квебека и, казалось, не помнил о тех пытках, которые изуродовали его. У него было нежное и невинное лицо. Анжелика вспомнила его имя: отец Жоррас.

Анжелика вновь вспомнила об отце Верноне, с которым она плавала на «Белой Птице» и который погиб от руки английского пастора.

«О, мой друг! Почему вы умерли? Вы видите, я в Квебеке, как вы и просили…»

Она обхватила голову руками, стараясь восстановить в памяти уже забытые черты его лица и разгадать ту тайну, которую она читала в его глазах.

«Он любил меня!» — подумала она. — Я уверена, что он меня любил».

Анжелика была настолько поглощена этим немым диалогом с призраком, что забыла, где она находится и сколько прошло времени.

Со стороны казалось, что она полностью погружена в молитву, и та сосредоточенность, с которой она предавалась медитации, поразила всех присутствующих в храме.

Все взгляды были прикованы к белокурому затылку этой знатной дамы, которая в такой униженной позе распростерлась перед алтарем.

— Неужели она так набожна? — прошептала мадам де Меркувиль на ухо соседке, мадам Дюперэн. — Ну, это уж слишком! Уверяю вас, я уже больше ничего не понимаю… после всего, что нам рассказали об этих людях! Что они безбожники, враги Церкви… Что они даже не воздвигли у себя в колонии Крест! Ах, моя дорогая, кому же верить после этого…

Звон колоколов прервал размышления Анжелики и вернул ее к действительности. Она обернулась, чтобы еще раз посмотреть на тех, среди кого ей придется прожить некоторое время.

Возле нее, откинув голову назад и скрестив на груди руки, стоял Жоффрей. Какие мысли одолевали его? Были ли его чувства подобны тем, что испытывала она? Он казался удовлетворенным, но по тем ли причинам, что и она?

Справа от нее — Виль д'Аврэй, очень похожий на набожного петуха. Так как он в самом деле любил бывать в церкви и молиться. Позади находились Пискаретт и еще два индейских вождя: гуронов и алгонкинов. А за ними — причудливое смешение пестрой толпы. Тут было великое множество индейцев в индианок, одни — полуголые, другие — завернутые в одеяла. Бок о бок с ними стояли элегантные господа: дамы в корсетах, офицеры в парадных мундирах, трапперы, обросшие к бородатые, в одежде из замши. Многие француженки носили крестьянские головные уборы из своих родных мест, другие — белые чепцы.

Повсюду были дети, один — светловолосые и светлоглазые, другие — смуглые, с блестящими черными глазами индейцев.

Справа стояла матушка Буржуа, окруженная своими «дочерьми». Их бледные лица выражали искреннюю радость от того, что, наконец, они добрались до Квебека. В толпе легко было распознать новых иммигрантов, прибывших в этот самый день, по их худобе, бледному цвету лица, покрасневшим векам и общему жалкому и затравленному виду, привезенному из Старого Света. Все это пройдет, достаточно им будет получить несколько арпанов земли или же начать охотиться.

Для этих вновь прибывших людей сегодняшняя церемония была едновременно началом и концом.

Для них, приехавших в Канаду в поисках лучшей жизни, старое королевство отдалялось подобно тяжелогруженому кораблю, увозящему их прошлое.

Маргарита Буржуа подняла голову, встретилась взглядом с Анжеликой и заговорщицки улыбнулась ей. В последний раз они виделись в Тадуссаке. «Ну вот, видите! Все устроилось наилучшим образом», — казалось, говорила эта улыбка.

Анжелика улыбнулась ей в ответ и почувствовала общее дружелюбие и теплоту окружавших ее людей.

И лишь одна женщина свирепо взглянула в ее сторону.

Она стояла немного позади, с правой стороны, на коленях. Вся ее напряженная поза, с резко выпрямленной спиной, выражала гнев и непреклонность.

Очень высокая, одетая как бы в глубокий траур, но с пышностью, подобающей самой знатной даме. Ее взгляд, брошенный на Анжелику, был подобен острой бритве. Затем она отвернулась и подчеркнуто сосредоточенно стала созерцать витраж. Всем своим видом она хотела показать, что не замечает окружающих. Полумрак базилики освещал острые черты ее бледного, как мел, лица. «Маска смерти», — подумала Анжелика. Опущенные вниз углы ее узкого, ярко накрашенного рта, похожего на шрам, придавали выражение глубокой скорби ее мертвенно-бледному лицу. Ее руки так сильно дрожали, что казалось, объемистый молитвенник вот-вот выпадет из них.

Одного взгляда было достаточно Анжелике, чтобы понять, что перед ней воинственная Сабина де Кастель-Моржа.

***

Одну за другой Анжелика отстегивала булавки, которыми был прикреплен жемчужный пластрон к ее голубому платью, и складывала их в чашу из оникса. Зеркало в деревянной золоченой раме отражало ее лицо, подобное распускающемуся цветку утренней зари, на котором сияли зеленые глаза, блеском своим спорящие со сверканием алмазов в ее ушах. Но почему ее отражение было хотя и ослепительным, но слегка замутненным? Причиной этого, несомненно, был горячий пар, поднимающийся из приготовленной для нее ванны. Она попыталась протереть зеркало, но это ни к чему не привело.

Из этого Анжелика сделала вывод, что она немного пьяна. Но это было и неудивительно, после всех событий сегодняшнего дня и после всего выпитого.

Лишь глубоко за полночь ей удалось наконец остаться одной. И теперь она даже находила некоторое расслабляющее удовольствие в таком скучном занятии, как отстегивание булавок.

Это чудесное платье ее не предало. Они с ним оба соблюдали тот договор, который заключает Женщина и ее Наряд, тот секретный договор, который помогает им взаимодействовать в их красоте.

Теперь она была счастлива, оставшись одна. За долгие годы ее свободной жизни она отвыкла от светского этикета, и ей показалось, что она уже не сможет снова стать придворной дамой, окруженной слугами и лакеями. Во всяком случае, не так сразу… К тому же существовала проблема с цветком лилии на ее плече — этим позорным клеймом, из-за которого она могла довериться только самым преданным служанкам.

Тем хуже! Она предпочитала уколоть себе пальцы булавками, но зато наслаждаться какое-то время одиночеством.

Она наконец сняла пластрон, расстегнула корсаж и, отбросив их подальше, вздохнула с облегчением. Затем она распустила волосы. Зеркало, покрытое по-прежнему облаком пара, отражало ее, стоявшую в тончайшем прозрачном белье, сквозь которое просвечивала белизна ее кожи и двумя более темными пятнами обозначились кончики груди.

Над зеркалом висело громадное распятие из серебра и слоновой кости. В доме Виль д'Аврэя распятия были повсюду, но они были так искусно выполнены, что казались украшениями, а не предметами культа.

Сняв рубашку, Анжелика осталась обнаженной. Она подобрала волосы лентой и приблизилась к ванне. Еще раз вздохнув, она вступила в теплую воду. Дневная усталость исчезла. Ее охватило блаженство, все мысли ушли, и, опершись головой о край ванны, она погрузилась в мечтания.

Она была в Квебеке.

И для нее это звучало почти столь же торжественно, как в тогда, когда она осознала, что ОНА БЫЛА В ВЕРСАЛЕ.

Важно было оценить, какой путь ей пришлось преодолеть, чтобы сейчас праздновать эту победу.

Она была в Квебеке, и после жизни, полной блужданий, он показался ей гаванью, полной чудес.

Она была в городе. В городе французской провинции с его домами, церквами, садами, лавками.

Она была здесь, в ванне, наполненной горячей водой, а вокруг нее — молчание тихой ночи. Зеркала отражали ее лежащее тело. Висящие повсюду, они увеличивали, раздвигали пространство этой маленькой комнатушки, в которой маркиз соорудил роскошную ванную комнату.

Они смогли попасть в дом маркиза де Виль д'Аврэя еще до наступления темноты, что было почти так же трудно, как и сама высадка в Квебеке. Каким чудом им удалось в конце концов закончить всю эту церемонию приветствий и поздравлений и отправиться в дом маркиза, которым он так гордился?

— Но он совсем маленький, — вскричала Анжелика при виде дома.

— Но он очарователен, — возразил маркиз.

С этим нельзя было не согласиться. Несмотря на свои скромные размеры, дом был уютным и приветливым.

Маркиз сказал Анжелике, что она испорчена воспоминаниями о королевских замках. Для Квебека этот дом был достаточно просторным.

Он был двухэтажным, к нему примыкал широкий двор со службами, крытым гумном, дровяным сараем, пристройками, и Виль д'Аврэй заявил, что вскоре он приобретет соседнее поле, чтобы построить там конюшни, ферму, держать скот и выращивать овощи.

Войдя в дом, они очутились в большой низкой комнате, в глубине которой приветливо горел камин, а посредине стоял стол, покрытый белой дамасской скатертью и уставленный серебряной посудой; справа была видна гостиная, обставленная мебелью, покрытой коврами.

— Я привез большинство своей мебели из Франции, — заявил Виль д'Аврэй.

Как он и предупреждал, служанка ждала их, стоя возле стола, застывшая, как деревянная статуя, и сама казавшаяся частью декора.

Это была высокая полная женщина, со спокойным лицом, с робким взглядом из-под бретонского чепца. Она прижимала к груди, как ребенка, свою знаменитую фаянсовую «гусятницу», над которой возвышалась золотистая корочка паштета из дичи.

— Моя дорогая! Ты неповторима! — вскричал маркиз, целуя ее в обе щеки. — Ах, более того, ты фея! Я всегда это говорил!

Виль д'Аврэй хотел повести Анжелику на второй этаж, чтобы показать ей расположение комнат.

Но Анжелика, глядя вокруг, спрашивала себя, каким образом они смогут все здесь поместиться. Она хотела подождать прихода мужа, чтобы решить этот вопрос.

Слуги и люди, сопровождавшие их, начинали собираться у порога: конюхи, метрдотель и его помощники, несущие корзины с посудой и бельем; затем «дочери короля» и некоторые музыканты, флейтисты и барабанщики, уставшие целый день дуть в свои инструменты или стучать своими палочками. Эти люди желали выпить что-нибудь, так как весь день они провели за работой.

Тем временем произошло именно то, что Анжелика предвидела. Служанка маркиза, узнав, что ее хозяин не собирается оставаться в доме и что он не только покинет его, но и предоставит в распоряжение этой чужой женщины, к которой он, казалось, питает неумеренную страсть, собралась уходить, унося из дома свое достоинство и свою «гусятницу».

Ей было невыносимо видеть, как ее хозяин собирается оставить Анжелике этот дом, так заботливо приготовленный ею, его преданной служанкой, для него, а сам перебирается в какую-то лачугу в Нижний город, даже не предложив ей сопровождать его, после того как она так долго его верно ждала.

Виль д'Аврэй разразился негодованием:

— Ты что, принимаешь себя за королеву Франции? Посмотрите на эту нахалку! Эти слуги из колонии не имеют стыда! Ах, если бы ты была по другую сторону океана, в Старом Свете, ты бы не посмела себя так вести, негодная! Ты отведаешь палки!

Вне себя, он отвесил ей несколько чувствительных ударов тростью.

Служанка, согнувшись от ударов, тем не менее ушла, унося свою стряпню.

— Что же мы будем есть сегодня вечером? — вздыхал маркиз.

Но метрдотель с «Голдсборо» сообщил, что он готов приготовить им все, что они пожелают, и вместе с Флоримоном они отправились на кухню. Флоримон научился готовить, когда служил юнгой на корабле.

Продолжали вносить сундуки, узлы, кофры.

Толпа все росла. Люди столпились у дверей, желая скорее обрести пристанище, так как с каждым часом становилось холоднее. Большая кухонная зала уже не могла всех вместить.

В это время кто-то сообщил, что поместье, высокие трубы и часть белого фасада которого виднелись неподалеку, было тем самым жилищем, которое губернатор Фронтенак отдал в распоряжение господина де Пейрака, его семьи и всех его людей и которое, по всей видимости, было очень просторным и удобным.

Люди экипажа уже перенесли туда часть их имущества.

Был отдан приказ, и собравшиеся у дома маркиза поспешили отправиться в указанном направлении.

В это самое время прибыли две дамы из братства «Святого Семейства», готовые приютить «дочерей короля». Анжелика отправила девушек с ними.

Неожиданно появился Анн-Франсуа де Кастель-Моржа и начал в отчаянии причитать:

— Мадам! Мадам! Простите меня, то что произошло — это ужасно!

— Да, да! Я вас прощаю… я вам все прощаю, — повторяла Анжелика, чувствуя, что дневная усталость валит ее с ног.

В это время Виль д'Аврэй повел ее показать свой дом. Он демонстрировал Анжелике свое жилище так, будто собирался его ей продать.

— И еще, моя дорогая, я хочу вам сообщить то, что вы не знаете… Вы слышали о том поместье, которое Фронтенак приготовил для мадам де Модрибур… Это тот самый замок де Монтиньи, который вам сегодня предложили. Вы же не поселитесь там, где некогда обитала она?

Наконец он ее покинул, сказав, что о нем не стоит беспокоиться. Он сумеет устроиться в Нижнем городе.

Ближе к вечеру, после ухода Виль д'Аврэя, явился толстый мальчуган лет двенадцати передать им новости о коте. Он сообщил, что кот себя чувствует хорошо и, кажется, подружился с кухаркой из харчевни «Корабль Франции», где он получает все, что ему нужно. Мальчика сопровождали двое слуг, принесшие горшки и кастрюли, в которых были рагу и бланманже, овощной суп, булочки — все это в подарок от хозяйки.

Могли ли они мечтать о такой любезности? Мальчик сообщил, что он сын мадам Гонфарель, что ему девять лет. Он выглядел настоящим крепышом. Анжелика хотела сделать ему маленький подарок, но он отказался. Тогда она расцеловала его в круглые щеки и попросила передать его матушке, что она завтра придет навестить ее, как только сможет, чтобы поблагодарить и забрать кота.

И вот наконец Анжелика осталась одна с Иолантой.

Дети спали в комнате на первом этаже, позади кухни. Близость очага делала эту комнату самой теплой.

В доме стоял нежный, приятный запах, так как мебель была начищена воском, содержащим благовония, повсюду стояли и висели многочисленные изящные безделушки, блестели серебром распятия. Какое счастье было находиться в этом уютном, опрятном доме в столице Новой Франции, бывшей для них еще недавно недоступной вражеской крепостью.

Внезапно ее мысли омрачились, в памяти возникли слова, услышанные недавно. Вопросы, на которые она не могла ответить, кружились перед ней, как стая черных птиц…

Отсутствие отца д' Оржеваля! Загадочно… Безумие мадам де Кастель-Моржа… Бессмысленно… И кем мог быть спрятавшийся в толпе человек, бросивший фразу при виде Жоффрея де Пейрака со знаменем: «Послушайте! На Средиземном море его серебряный щит был на красном фоне!»

Человек, несомненно, знавший, что Жоффрей — это Рескатор.

И что он был когда-то на галерах короля.

***

Анжелика вновь открыла глаза. Какое-то предчувствие угнетало ее. Вода в ванной была все еще теплой. Она поняла, что, должно быть, уснула. Одна свеча погасла, другие догорали.

Анжелика вновь увидела в зеркале, висевшем над ней, свое отражение. Обнаженная женщина, лежащая в мерцающей воде, чьи глаза испуганно блестели в полумраке.

Почему Жоффрея до сих пор не было?

Того короткого мгновения, на который она заснула, было достаточно, чтобы изменить ее отношение к окружающей обстановке.

Тишина показалась ей полной тревоги.

Снаружи башенные часы пробили три удара. Это был голос спящего города. Города-ловушки.

Она едва дышала. Ей не хотелось, чтобы страх проникал в нее.

Где был Жоффрей? Где были его солдаты? Люди его экипажа? Его испанцы? Офицеры?

Она воображала самое худшее. Она начинала опасаться, что тот восторженный прием, который им оказали, был лишь мираж, ужасная комедия, предназначенная усыпить их бдительность.

Ей почудилось, что истина проступает на зеркале горящими буквами: «Они его арестовали…»

Живое воображение Анжелики рисовало ей этот момент, когда он входит в замок Святого Людовика, и его тут же окружают люди со шпагами в руках.

«Господин де Пейрак, у нас приказ арестовать вас. Именем короля!»

Все начинается сначала…

И когда она услышала какой-то шум внизу, в темном и уснувшем доме, она не сомневалась, что все опять будет как тогда, когда несчастный Куасси-Ба стонал и звал ее: «Мадам! Мадам!.. Они забрали мою саблю!»

Она вскочила, сопровождаемая всплеском, и, накинув простыню, кинулась из ванной комнаты к лестнице.

Крик замер у ее горла.

Внизу, у лестницы, стоял человек.

Человек, одетый в черное.

***

Это был Жоффрей де Пейрак.

Он был одет весь в черное.

Подняв голову, он смотрел на Анжелику.

Он был одет в широкий плащ с короткими рукавами, с высоко поднятым воротником из медвежьего меха.

Анжелика, опершись о перила, застыв, смотрела на него, как на привидение.

А Жоффрей, очарованный ее появлением, но удивленный трагическим выражением ее лица, с недоумением поднял брови.

Она стояла полуголая, с распущенными волосами, с нее струйками стекала вода. Она была очаровательна.

Увидев чудесную улыбку на обращенном к ней лице, Анжелика не могла в это поверить.

Вполголоса она сказала:

— Итак? Вам удалось от них ускользнуть?

— Ускользнуть?

— Что произошло? Я ждала вас так долго… Я заснула и…

— И… вы еще не пришли в себя, моя дорогая, как мне кажется… Я же предупреждал вас о Большом Совете в замке Святого Людовика… В самом деле, мне действительно, в конце концов, удалось оттуда ускользнуть. Все это тянулось так долго… Но все закончилось наилучшим образом.

Вздох облегчения вырвался у Анжелики.

Слетев со ступенек, она бросилась в его объятия, повторяя:

— О, как это глупо! Боже, как это глупо.

Она зарылась лицом в складках его одежды и потерлась о нее щекой.

— Нас опять начинают посещать злые духи? — шутливо спросил де Пейрак. — Какое событие могло превратить блестящую королеву Квебека в эту испуганную нимфу?

— Я подумала, что вас арестовали!

— Что за глупости! Неужели вы не поняли сегодня, что это не так просто? Я надежно защищен, и у меня верные союзники. К тому же ветер удачи дует в нашем направлении. Вы должны в это поверить.

— Это могла быть уловка.

— Нет! Французы из Канады слишком прямодушны для этого.

—  — Но вы меня очень напугали, — сказала она. — И особенно, когда я заметила вас, стоящего у лестницы во всем черном.

— Я хотел именно в таком виде присутствовать на этом ночном собрания.

— Почему?

— Черный человек, — сказал Жоффрей. — Вы помните черного человека, стоящего позади демонической женщины, из видения матушки Магдалины? Я знал, что меня охотно за него признавали. Разместив своих людей в поместье, я переоделся и в таком виде отправился на совет в сопровождении моих испанцев.

Анжелика была поражена.

— Жоффрей, это так неразумно, — сказала она, волнуясь. — Мы находимся в осином гнезде, любое недоразумение может обернуться против нас, а вы развлекаетесь тем, что напоминаете им о предсказании, о котором, может быть, некоторые и забыли, но другие хорошо помнят и боятся.

— Это еще один повод для того, чтобы увидеть все в истинном свете. Мне хотелось понаблюдать за их реакцией, и я ее увидел. Меня обвиняли в том, что я и есть этот человек в черном, равно как и вы — женщина-демон. Чтобы разрушить этот миф, я предстал перед ними, как реальный живой человек. Но, с другой стороны, я вижу, вы тоже не боитесь явиться как «голая женщина, выходящая из вод».

— Но я же не явилась в таком виде на Большой Совет…

— Слава Богу! Анжелика, любовь моя, вы слишком серьезно относитесь к жизни, и вы опять становитесь той очаровательной маленькой канонницей, которую я когда-то отправил к свирепым протестантам в Ля Рошель. Но поверьте, после всех талантов, которые в вас обнаружились, эта роль вам вовсе не к лицу.

Он прижал ее к груди и начал осыпать поцелуями, и именно это могло сейчас наилучшим образом развеять ее тревогу.

Она подняла голову, чтобы еще раз посмотреть на него и убедиться в его присутствии.

Из ее груди вырвался крик.

За его спиной, в глубине залы, она увидела череп с двумя маленькими блестящими глазами и растянутый в насмешливом оскале рот.

Пейрак обернулся.

— Добрый вечер, господин Маколле, извините за то, что потревожил ваш сон.

— Ничего страшного, — проскрипел голос старого траппера. — Чего же мне жаловаться на такое приятное зрелище.

Зрелище действительно было необычное.

Граф де Пейрак, в сапогах и в тяжелой меховой одежде, сжимал в своих объятиях Анжелику в костюме наяды. Старый Элуа вытащил из сумки красный колпак и напялил его на свою оскальпированную голову. Затем широко зевнул и пробормотал что-то насчет медведя, которого он убил на королевской ферме и из-за которого господин ле Башуа его преследует, и вот почему он вынужден теперь скрываться в их доме.

— Я подумал, что у вас я буду в безопасности… как в Вапассу.

— Вы правильно подумали.

— Но где же вы спали? — спросила Анжелика, кутаясь в соскальзывающую с нее простыню.

— На складной кровати, «кровати нищего», как говорят у вас. Там есть немного соломы и покрывало… Если это вам не помешает, мадам.

И он ушел устраиваться на ночлег.

Из погреба донеслось блеяние козы.

Никаких сомнений. Они были в Канаде.

Обняв Анжелику, граф де Пейрак медленно повел ее по лестнице. Поднявшись, они остановились, затаив дыхание. Справа от них открывалась комната, где находилось огромное роскошное ложе, уже упомянутое Виль д'Аврэем. Оно было поистине королевским и занимало все пространство от стены до стены.

— Наш маркиз — несравнимый хозяин, — сказала Анжелика.

Но они не сразу вошли в комнату, а остановились у высокого окна, находившегося в центре лестничкой площадки, по обе стороны которого стояли друг против друга две банкетки.

Привлеченные лунным светом, струившимся через квадратики оконного переплета, они уселись рядом, и Жоффрей, откинув полу своего плаща, накрыл им плечи Анжелики и прижал ее к себе.

— Что это за одежда? — спросила Анжелика. — Ткань плотная, но такая грубая.

— Это подарок одного купца из этого города. Он мне понадобился для сегодняшнего переодевания. Я надеюсь, он войдет в моду в здешних краях, а возможно, и в Париже.

— Это одежда крестьянина!

— Но очень удобная для свиданий с красавицами ледяной ночью.

Обнявшись, они любовались лунным пейзажем.

На другой стороне улицы можно было разглядеть деревья фруктового сада. В ночной темноте вырисовывались неясные очертания ближайших домов. Но вдали виднелся четкий силуэт колокольни собора. Луна, вышедшая из облаков, сияла позади собора, и в ее ажурном свете были видны перила и колоннада башни, и высокий крест, уносящий далеко в ночное небо маленький флюгер, прикрепленный на самом его конце. На фоне мутно-молочных облаков он казался рисунком тушью, выполненным гигантским пером. Вокруг него виднелись башни и колокольни семинарии, монастыри урсулинок, иезуитской церкви и прочих маленьких церквей.

Жоффрей говорил вполголоса.

Он вспоминал о событиях сегодняшнего дня, которые, Слава Богу, закончились для них столь удачно. Безумный поступок мадам де Кастель-Моржа, казалось, его скорее развеселил.

— Я признаю, что питаю некоторую слабость по отношению к таким неистовым и дерзким женщинам, идущим до конца в том, что они задумали. Преданная своему духовнику, отцу д'Оржевалю, она, несмотря на его бегство, продолжала осуществлять его план. Ну и, кроме того, это женщина из Аквитании. А мы, гасконцы, можем друг друга понять и простить.

— Я считаю, что вы слишком легкомысленно воспринимаете поступок, который мог повлечь гибель «Голдсборо», — возразила Анжелика. — Вообразите, что было бы, если бы снаряд попал в цель: этот великолепный, корабль потонул бы, а вместе с ним все богатства и оружие, бывшие на борту. И, возможно, были бы человеческие жертвы.

— Жизнь редко делает нам столько зла, сколько могла бы… Что касается меня, то когда опасность миновала, я не пугаюсь того, что могло бы произойти, а радуюсь, что все так хорошо закончилось…

— Мне кажется, вы сегодня выпили слишком много французского вина, — сказала Анжелика.

— Но кто же выиграл, в конце концов? «Голдсборо» по-прежнему качается на якоре у подножия скалы Рок, тогда как дом Кастель-Моржа сильно поврежден.

И он добавил, что Фронтенак был вынужден поместить семейство Кастель-Моржа в крыле замка Святого Людовика.

Все это время он держал Анжелику в своих объятиях и время от времени целовал ее в лоб или в висок так, как будто ее лицо непреодолимо его притягивало.

Она догадалась, в конце концов, что он говорил так беспечно, чтобы успокоить ее, чтобы передать ей свою уверенность, так как на самом деле, несомненно, он не был так уж радостно настроен.

— Жоффрей, — сказала она покорно, — я признаюсь, что поддалась панике. Передо мной вдруг выросли все те препятствия, которые нам могут помешать. Мне внезапно почудилось, что в этом доме есть сходство с тем самым, куда нас поместили, когда мы должны были присутствовать на свадьбе короля в Сан-Жан-де-Луце. Вы помните? Было сплошное ликование, но король воспользовался этим весельем и суматохой, чтобы арестовать вас.

— Забудьте же ваши воспоминания о прошлом, дорогая. Времена изменились. Ничто не повторяется в точности, как это было раньше, поскольку жизнь — это движение. Сейчас король уже не тот юный монарх, озабоченный прежде всего тем, чтобы уменьшить влияние принцев, которые вместе с Фрондой угрожали его трону. Теперь его могущество несомненно. Ни один сильный вассал уже не сможет стать королем в своей провинции. А именно в этом подозревал он меня в те времена. Теперь времена иные.

— Король стал другим.

— А вы, вы теперь другая женщина. И вы сегодня доказали это, и с каким блеском! Я сегодня смотрел на вас, и мне казалось, что ту, что приближается ко мне, я не совсем хорошо знаю. Как мне объяснить вам, что я ощутил, видя, что вы притягиваете все восхищенные взоры? Я видел вас во всех ваших обличиях: ослепительную в Версале, уверенную в себе и бесстрашную перед ирокезами, непоколебимую перед Амбруазиной-Демоном. Все это не сулит мне спокойной жизни… Но я люблю риск и новизну.

— Это так! Вы слишком любите риск. Я права, когда волнуюсь за вас. Помните, когда вы отправились на свидание с этим Варанжем в бухту Благодарения, поверив лишь записке, подписанной Фронтенаком. Вы отправились туда совершенно один, и он ждал вас там, чтобы убить.

— Я, должно быть, предчувствовал, что ангел-спаситель встретится мне на пути. Все, что замышляется вокруг нас, не всегда нам понятно. Без вас я был бы мертв. Но вы явились, и вы убили его.

Анжелика вздрогнула.

— Что замышлял этот человек? Он оставил у меня странное впечатление. Как некий дух он растворился в вашей жизни, злой дух из видений. Я уверена, что он был одним из сообщников Амбруазины, одним из тех, кто ожидал ее и знал, что она из себя представляет.

— Она мертва, вы победили ее. Она не сможет больше нам навредить. Ее адское воинство отступило и скрылось во тьме.

И он поднял руку к окну, как бы производя заклинание, но при этом он улыбался.

У подножия Рока Святой Лаврентий нес свои воды в море, огибая мысы, острова и бухты.

В этот час уже несколько индейских каноэ прочертили поверхность реки, подобно черным насекомым.

Ему удалось рассеять ее тревоги и сомнения и вернуть ей чувство уверенности.

— Мы ушли уже слишком далеко, чтобы «они» могли нас настигнуть, — снова сказал Пейрак. — Разве вы этого не чувствуете? Все, что может еще с нами произойти опасного или трагического, уже не будет столь серьезно.

— А злопамятство отца д'Оржеваля? Когда я увидела кого-то в черном у подножия лестницы, я решила, что это он.

Жоффрей де Пейрак разразился смехом. — Что за идея! Я плохо себе представляю иезуита, даже этого, который мог бы прийти к даме посреди ночи.

— Он мог решить изгнать из меня злых духов.

— У вас слишком богатое воображение, моя дорогая. — И, помолчав немного, добавил:

— Не бойтесь его. Он больше не придет.

— Где же он? — прошептала Анжелика.

— Он покинул город… Так говорят.

— Но он, однако, был в нем за несколько дней до нашего приезда.

— А теперь его больше нет.

Анжелика вспомнила, что Жоффрей воспринял новость об отсутствии отца д'Оржеваля с удивлением, но так, будто он это предвидел. Она спрашивала себя, что он замыслил такое, чего она не знала, во что он ее не посвящал… У него был тайный шпион в Квебеке. Он ее как-то поддразнил по этому поводу: «Я же не сказал, что это мужчина…»

— А если он вернется?

— Он не вернется.

— Может быть, он умер?

— Нет, он не умер.

Он сжал ее в своих объятиях, его рука ласкала ее плечи. Она почувствовала, как вышивка его камзола царапает ее обнаженную кожу, и это пробудило в ней тайное сладострастие.

— Почему он скрывается? Почему отказывается он встретиться с нами открыто? Я хочу знать.

Жоффрей де Пейрак сказал:

— Какое это имеет значение!

Она видела его улыбку и чувствовала его желание.

— Тем хуже, мадам! Вы не узнаете тайну зеленых свечей.

Его глаза весело блестели. И Анжелика рассердилась:

— Нет, все это не так просто. Мне было слишком страшно.

— Когда же, любовь моя?

— Только что.

— Я уже говорил: страх вам не идет.

— В прошлом году мы едва не умерли от голода… Если бы ирокезы не подоспели вовремя…

— Но они пришли… Я их позвал.

Анжелика высвободилась из его объятий.

— И вы мне об этом не сказали?

— Я не знал, смогут ли они ответить на этот зов. А иногда напрасные ожидания отнимают последние силы…

— Вы меня плохо знаете.

— Сбывается лишь то, что держится в тайне.

Сжимая друг друга в объятиях, они растягивали эту сладостную ссору, сопровождая ее ласками, долгими поцелуями, фразы начинались и обрывались на полуслове, уступая место молчанию, тогда как их губы продолжали узнавать друг друга и друг другу отвечать.

Город лежал у их ног, узкий и зажатый со всех сторон, как остров посреди океана лесов, и в этот час цвета олова, свинца, серебра, стали синеватые, едва различимые струйки дыма медленно поднимались вверх, смешиваясь с утренним туманом. Опасаясь пожара больше, чем холода, жители Квебека предпочитали гасить огонь в очагах, прежде чем ложиться спать.

Некоторые жители этого города знали их прошлое. Одни помнили о мадам дю Плесси-Бельер, другие — о Рескаторе или о знатном тулузском сеньоре.

Но у всех этих спящих людей были и собственные секреты, собственные страхи и воспоминания. И, находясь среди них, Жоффрей де Пейрак и Анжелика могли, наконец, отдохнуть и под покровом ночи вернуться к другому предназначению судьбы: быть мужчиной и женщиной, которые любят друг друга.

Все было забыто. Они перестали быть изгнанниками, чтобы стать избранными того королевства без имени, завоевание которого зависело только от их влюбленных сердец и от дрожи их переплетенных тел.

Пальцы Жоффрея погрузились в волосы Анжелики, скользили по ее гладкой коже, ласкали ее нежные формы.

— Вы совсем другая женщина в своей красоте, в своей силе, — говорил он ей совсем тихо. — И та же самая… так как мы всегда остаемся тем, что мы есть. Но ваша душа блуждала, подобно звездам, по опасным и темным местам и, подобно звездам, приобрела еще более ослепительное сияние, лучи которого уходят за пределы видимых границ. Та же самая… но вышедшая из очистительных вод, обновленная, подобно Афродите, рожденной из перламутра раковины и дыхания весны.

— Вы навсегда останетесь поэтом из Лангедока.

— И я всегда буду воспевать Даму моих грез. А вы слушаете меня, глядя так, что будите во мне нетерпеливое и страстное желание сражаться с драконом.

— Это от того, что ваши слова приводят меня в состояние блаженства. С тех пор, как я вас узнала, мне кажется, что всякое слово из ваших уст вдыхает жизнь в мою душу.

— О! Но и у вас вполне достаточно поэтического вдохновения, мадам! Какой прекрасный образ! А ваше божественное тело?

Анжелика смеялась под его поцелуями.

— ВЫ неисправимый распутник! Вы хорошо знаете, что вы с ним сделали.

Жоффрей де Пейрак взял в руки это прекрасное, чистое лицо, которое как бы светилось от счастья, нежности и любви к нему.

Он прошептал:

— Демоны скрылись в складках ночи.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. НОЧЬ В КВЕБЕКЕ

Глубокой ночью мадемуазель Клео д'Уредан пишет письмо своей далекой подруге, Мари-Габриель, вдове польского короля Казимира V, прозванной Прекрасной Садовницей.

Время навигации прошло.

Послание не уйдет раньше, чем кончится зима и весна освободит реку ото льда. Но м-ль д'Уредан обманет долгое ожидание, сочиняя послания, которые станут для нее беседами через океан.

Одно за другим, она будет их складывать в шкатулку, предназначенную специально для их хранения.

«Моя дорогая, Я поставила свою кровать в другое место.

Теперь из моего угла я очень хорошо вижу новый дом, который Виль д'Аврэй построил на границе с владениями Куна-Банистеров; так как начиная с сегодняшнего дня у меня появился более интересный объект для наблюдений, чем мой сад и река, которые я уже знаю наизусть.

Роскошный пират причалил у наших стен, и так как он заранее позаботился о том, чтобы взять в плен господина д'Аребуста и господина интенданта, не оставалось ничего другого, как устроить ему такой же роскошный прием.

Вот счастливая развязка того дела, о котором я уже вам рассказывала.

Речь идет о том французском дворянине, союзнике Новой Англии, чьи поселения находятся на юге наших владений, на границе между Акадией и Канадой, и который доставил нам столько хлопот. Его считали врагом, и против него проводилось несколько кампаний.

Стало известно, что его жена — женщина необычайной красоты. И эмоции достигли предела, когда одна из наших урсулинок, матушка Магдалина (а она ясновидящая) сделала по этому поводу предсказание, где прямо связывала их появление с вмешательством дьявола. Были посланы люди для проведения расследования, и они привезли вполне утешительные сведения. Страсти улеглись.

Но вот было объявлено об их прибытии в Квебек для заключения мирного договора, и споры вспыхнули вновь.

Отец д'Оржеваль, вершащий все религиозные дела в Акадии, обвинил их в том, что они мешали ему бороться с еретиками Новой Англии.

Это произвело большой шум, и мнения разделились. Приближение их флота было расценено как катастрофа, и речь шла уже о том, чтобы водружать знамя на Нотр-Дам и спасать город.

Колдун из Нижнего города рассказал, что он видел, как в небе проходила вереница горящих лодок. Это легенда, в которую охотно верят все, кто приезжает из западных провинций Франции; Такое знамение предвещает близкое несчастье.

Затем, по непонятным причинам, этот злобный иезуит исчез, что привело в совершенную растерянность его сторонников.

Что касается Фронтенака, то он вел себя правильно. Он всегда был на их стороне. Он принимал настолько активное участие в этом деле, что даже отправил этим летом множество посланий королю, в которых старался ему доказать, что для Франции очень выгодно установление добрососедских отношений с таким сильным соседом, который к тому же, говорят, сказочно богат.

В ожидании ответа, который, как надеялся губернатор, будет одобрительным и благожелательным, губернатор разыгрывал карту дружелюбия и гостеприимства. К тому же, господин де Пейрак и он — земляки. Они из провинции Лангедок, а все знают, как гасконцы поддерживают своих.

Вот так все происходит на свете!.. У нас в Канаде народ очень падок до новых событий и развлечений.

Тех, кто был недоволен, отодвинули в сторону, и народ начал готовиться к встрече господина де Пейрака и его жены.

Дорогая моя, мне трудно описать, какую радость испытал народ от их прибытия, которого так боялись.

Я ничего не преувеличиваю. Мадам де Пейрак обладает способностью завораживать толпу.

С раннего утра весь город ожидал ее прибытия, и они готовы были бы прождать ее всю жизнь, если бы она не приехала.

Если верить господину де Мэгри, это женщина ослепительной красоты. Несомненно, она — колдунья. Она не переступит порога моего дома».

М-ль д'Уредан подчеркнула эту фразу.

Она поудобнее устроилась на своих кружевных подушках. Перед тем как установить у себя на коленях письменный прибор, она слегка надушила мочки ушей своими любимыми духами. Она проверила, взглянув в зеркало, как на ней сидит наколка из малинских кружев, покрывающая ее седые волосы. Велела принести новые свечи. Решила не сердиться на свою английскую служанку, глупую, скучную и вдобавок ко всему еретичку, и попросила ее всего лишь убрать с постели шкатулку и пачки писем, перевязанные лентами, которые она еще не успела разобрать.

Их принес ей маркиз де Виль д'Аврэй, но он так спешил, занятый лишь тем, что произошло сегодня и что должно будет произойти завтра, и убежал, неизвестно куда. Она поняла причину его спешки, когда увидела, как их тихая улица заполнилась толпой иностранцев, которых Виль д'Аврэй, вел к своему дому.

Именно в этом, и она не скрывала это от себя, крылась причина ее неприязни к той, которую она про себя называла не «Демоном», но «Соблазнительницей».

«Карлон также не пришел меня навестить, а ведь он уже вернулся в наш город. Но я ему прощаю, так как, вы же знаете, я питаю к нему слабость.

Весь город был на улице.

Джесси, моя англичанка, бежала до самого луга, чтобы посмотреть на корабли, которые, как решила эта дурочка, приехали, чтобы ее освободить. В результате она упустила собаку, и стоило громадных усилий поймать ее и вернуть в дом, тем более, что нам никто не помогал. Я могла бы умереть у себя в постели, никто бы этого не заметил. К счастью, я пью сейчас отвар из кореньев, который очень подкрепляет мои силы.

Господин советник Мэгри де Сен-Шамон сжалился над моим одиночеством и нанес мне визит.

Во всяком случае, вы же меня знаете. Я ничего не видела, но я все знала.

Я слышала всего лишь один пушечный выстрел. Казалось, это ни о чем не говорит.

Этот выстрел сделала Сабина де Кастель-Моржа, обезумев, видя, как в Квебеке принимают тех, кого она считала врагами Новой Франции и особенно ее дорогого духовника, отца д'Оржеваля. Этот иезуит, которому она полностью подчиняется, заставляет ее причащаться каждый день. Бог мой! Какая нелепость! Но я умолкаю, так как говорят, что король все еще не примирился с Пор-Руаялем и янсенистами…»

Клео д'Уредан прервала свой рассказ, и перо замерло в ее руке. Она не будет продолжать рассуждения о Пор-Руаяле. Иначе она никогда не закончит.

«Господин де Пейрак привез в подарок епископу мощи святой Перепетуи. И тому ничего не оставалось делать, как принять де Пейрака со всей торжественностью.

Еще я должна вам рассказать о том стыде, который испытали наши дамы из-за Сабины де Кастель-Моржа. Не столько из-за пушечного выстрела, что было явным фанфаронством, но затем, принуждаемая своим мужем присутствовать на торжественной мессе, она оделась в черное, дабы подчеркнуть траур этого дня, покрыла лицо свинцовыми белилами и выкрасила губы в кроваво-красный цвет. Лицо ее стало отвратительным, как ярмарочная маска. Настоящий скандал! Мадам Добрэн, такая добрая и ласковая, даже плакала из-за этого. Сабина считает, что ей все позволено. Своим нелепым поведением она, наоборот, только усилила симпатии всех к той, которую хотела унизить, к прекрасной Мадам де Пейрак, которая не обращала на нее внимание и вела себя очень любезно». М-ль д'Уредан остановилась. Стояла глубокая ночь. Все было спокойно. Черно-белая собачка лежала у подножия ее кровати на ступеньках алькова.

Дама раздвинула занавески, так как она хотела видеть в окно дом маркиза де Виль д'Аврэя.

Там, на другой стороне улицы, также все улеглось. Полная темнота. Можно различить приглушенный свет, но это либо ночники, либо догорающие угли в очаге кухни. Однако Клео д'Уредан показалось, что она различает два силуэта на фоне высокого окна. Мужчину и женщину, глядящих в ночь. Это видение оставило у нее странное ощущение тревоги, смешанное с интересом, причину которого она не могла объяснить. Одно было несомненно — ночь стояла необычно теплая, такая же теплая, как и ее маленький дом, в котором отчетливо было слышно тиканье часов.

«Я слышала, что им предоставили дом у подножия холма, предназначавшийся когда-то для герцогини де Модрибур. Герцогиню ждали летом… Но она так и не приехала. Ходят слухи, что она утонула…

Но пока что «они» остановились у Виль д'Аврзя. Ну его-то вы знаете. Он всегда старается захватить то, что всех интересует, будь то вещь или человек.

Он умер бы от зависти, если бы ему кого-нибудь предпочли!

Останутся ли они в доме маркиза? Я бы этого хотела, так как из моего окна видно все, что там происходит.

Но смогут ли они жить в соседстве с Юсташем Банистером, это другой вопрос. С тех пор, как он вышел в отставку и начал спекулировать пушниной, и после того как епископ отлучил его от церкви за то, что он носил водку индейцам, он зол на весь белый свет. Дети его сорванцы, которые без конца шалят и мучают свою собаку. Вы знаете, как я люблю животных, как мне это неприятно.

Простите мне, моя дорогая, что я никак не могу взяться за чтение ваших писем, один вид которых переполняет меня радостью.

Между нами говоря, я очень довольна, что эти гости с юга принесли в нашу жизнь столько оживления. Мне будет о чем вам писать. В этот раз я вам все описала в общих чертах. Но есть еще множество мелких подробностей, о которых я сообщу вам позже.

Сделаем заключение: «Соблазнительница» в нашем городе. Она покинет нас не скоро.

Красноватые оттенки в небе навели меня на мысль, что зима уже не за горами, несмотря на то, что стая диких гусей не решается пока лететь на юг.

Отныне ни один корабль не покинет порт. Наши гости проведут с нами всю нашу канадскую зиму. А за это время все выяснится. У нас все вопросы решаются весной, когда река становится судоходной и первые корабли приносят нам первые новости, и тогда мы будем знать, какой выбор сделал король…»

Если покинуть скромное жилище м-ль д'Уредан и, подобно ночной птице, совершить полет над колокольнями и крышами Верхнего города, мы попадем в замок Святого Людовика. резиденцию губернатора, крепость на самом конце мыса.

В правом крыле замка светится одно окно.

Господин де Кастель-Моржа бьет свою жену. Он вне себя от гнева.

Вполголоса, чтобы не поднимать шума в замке, где его приютил господин губернатор, он изливает свою злобу и негодование.

— Неужели недостаточно, мадам, того, что вы презираете меня в моем собственном доме, что в течение тех долгих лет, что я на вас женат, вы даете все время мне почувствовать, насколько вам тяжко мое присутствие; вы демонстративно отвергаете все мои ухаживания, делая меня посмешищем в глазах идиотов. И вам еще надо было заставить меня нарушить слово, поставить меня в дурацкое положение перед моими солдатами и перед индейцами, меня, королевского наместника в Америке…

Спина Сабины де Кастель-Моржа согнулась. Удары застали ее врасплох.

Уже давно ее муж не давал волю своему гневу.

Она не отрицала его права быть в ярости, но она не могла ему простить то, что он так легко изменил своим убеждениям.

На протяжении всего времени он был на стороне отца д'Оржеваля, поддерживая его намерение убрать с земель Акадии этого опасного захватчика, бывшего к тому же приспешником дьявола. Это было одним из тех редких исключений, когда их взгляды и женой совпадали.

И оказалось достаточно… чего же? Чтобы Фронтенак убедил его поддержать союз между гасконцами? Чтобы отец д'Оржеваль так внезапно исчез, как бы признавая свое поражение? ….

Оказалось достаточно объявить о приближении к Квебеку кораблей этого человека, у которого слава колдуна, человека, уверенного в победе своего дерзкого флота, нагруженного деньгами и подарками, уверенного, что он победит без единого пушечного выстрела.

Ну что ж! Один выстрел был. Тот, который произвела она сама, как когда-то м-ль де Монпансье, стрелявшая в своего кузена короля. Какое опьяняющее блаженство для женщины почувствовать, что пушка в твоих руках и в твоей власти заставить ее зазвучать! Могла ли она знать, что ее сын, Анн-Франсуа, был на борту этого корабля? Все, что она предпринимает, оборачивается против нее!

Но раз Анн-Франсуа жив и здоров, она нисколько не сожалеет о своем поступке.

Этот жест открытой вражды уравновесил общее малодушие.

Мадам де Кастель-Моржа показала таким образом свою приверженность тому, кого все поддерживали вчера, но отвернулись сегодня. К тому же она смогла излить всю свою ненависть, всю ту горечь, которые накопились в ее душе за долгие годы, и причиной которых являлась эта, ожидаемая всеми, супружеская пара. Пара, олицетворяющая саму любовь и удачу. А ей ненавистно все, что напоминает о том, что она, Сабина де Кастель-Моржа, никогда не знала в жизни ни счастья, ни радости любви.

О! Какая боль, какая невыразимая боль видеть эту пару, прекрасную и счастливую, входящую в собор под приветствия толпы. Вся ее собственная жизнь, полная горечи и разочарований, показалась еще более невыносимой. Никогда еще ее брак с этим Кастель-Моржа, которого она никогда не любила, не казался ей таким тяжким. Перед ней встала вся ее загубленная жизнь. А эта женщина торжествовала, весь город подобострастно приветствовал ее, даже не зная ничего о ней, просто потому что она явилась, потому что достаточно было лишь ее увидеть, потому что в ней было очарование, тогда как у нее, Сабины, его не было, ее не любили, она не нравилась.

Ее заставили присутствовать на торжественной мессе. Она предпочла бы утопиться в сточной канаве.

Никому не было дела до ее унижения, никто не сказал ей ни слова сочувствия.

Единственный, кто был к ней добр и снисходителен, кто ее уважал — ее духовник, исчез.

Ее горе усиливалось еще и тревогой.

Он, Себастьян д'Оржеваль, такой сильный, неужели он мог поддаться страху? Нет, это невозможно. Может быть, он попал в ловушку? Но его необычайная интуиция предостерегла бы его. Тогда что же предполагать? Что он скрывается в каком-то убежище, чтобы потом нанести неожиданный удар? Но какая необходимость заставила его так действовать? Ситуация была в их руках.

Он покинул ее. Теперь она осталась одна, без помощи, окруженная осуждением и ненавистью.

Слезы текли по ее оплывшему лицу, ставшему еще уродливее из-за белил.

Граф де Кастель-Моржа почувствовал еще больший гнев. Эта проклятая бабенка вечно делает так, что он во всем виноват… Он метался, как тигр в клетке, по единственной комнате, которую им предоставили. Он бросил свирепый взгляд на кровать, достаточно широкую и удобную, с белоснежным бельем.

— Никогда я не лягу с вами в эту постель, — вскричал он.

— А я тем более. Идите спать к Жанин Гонфарель, к потаскухе! Вы ведь уже привыкли находить там нежный прием.

Кастель-Моржа грубо выругался, бросился на кровать и зарылся в простыни прямо в сапогах и плаще.

Сабина выскочила из комнаты.

Слуга мессира де Фронтенака, спавший возле двери своего господина, услышал шум разбитой посуды. Этот шум его заинтересовал.

Замок мал, и в этот час все должны бы спать. Часовые стоят на карауле снаружи, и этого достаточно. Двигаясь в направлении шума, он пришел на кухню.

Господин де Кастель-Моржа тоже слышал шум. Он всего лишь дремал. «Она опять что-то разбила», — подумал он. Хромая, так как к утру его нога всегда начинала ныть, он спустился по лестнице.

Он увидел фигуру в черном, пересекающую прихожую с корзинкой в руках, под изумленными взглядами лакея и поваренка.

Это была мадам де Кастель-Моржа, в плаще с капюшоном. Она направлялась к выходу.

Он настиг ее в тот момент, когда она собиралась открыть дверь, и схватил ее за руку

— Куда это вы еще собрались, сумасшедшая? Куда вас несет в такое время?

Она ответила с видом мученицы.

— Я собираюсь отнести кое-какую еду папаше Лубетту. Никто сегодня не вспомнил о нем.

Глаза ее внезапно сверкнули.

— Да, весь город потерял голову! До такой степени, что забыли о немощных, забыли о первейших долгах милосердия. И все это из-за женщины, чья опасная красота служит лишь для того, чтобы уничтожить всех ее соперниц, привлечь к ее ногам всех мужчин, чтобы сеять зло и уничтожать добро…

Она говорила с такой яростью, ее губы так кривились от ненависти, что Кастель-Моржа, привыкший к ее припадкам злобы, был поражен. Такого он еще не видел! Выло нечто в ее безумном гневе такое, чего он не понимал.

Изумленный, он смотрел, как она переступает порог с видом оскорбленной королевы.

Он сказал:

— Почему же вы ее так сильно ненавидите?

Костлявой и дрожащей рукой старому Пьеру-Мари Лубетту с трудом удалось дотянуться до табакерки из белой жести, стоявшей на табуретке у его изголовья.

Проклятье! Табакерка была пуста.

Он откинулся на подушки и зябко натянул одеяло до самого подбородка. Одеяло скользило, и ему не удавалось поправить его как следует. Его так трясло от лихорадки, что он не накрывался, а раскрывался.

Проклятая жизнь! Что бы он сделал с табаком, если его было бы хоть самую малость? Он бы его немного пожевал. Курить? Это исключено.

Как только он начинал курить свою старую трубку, почти такую же старую, как и он, с первой же затяжкой он заходился таким кашлем, что начинал задыхаться и плевать кровью.

Жевать? Это он еще мог. Он сохранил все свои зубы, почти такие же хорошие, как у индейцев, здоровые, прочные. Это приблизительно все, что у него осталось. Все остальное утекло: силы, деньги, друзья. Так случается. Особенно со старыми жителями этой проклятой колонии. Старики здесь больше не нужны. Их слишком долго видели. Им слишком много должны. Их предпочитают забыть. Целый день трезвонили сегодня эти проклятые колокола. Бам! Бум! И снова! А после: динь-дон, динь-дон! И вы думаете, нашлась хоть одна милосердная душа, чтобы прийти к нему и рассказать о том, что происходит и что означал этот пушечный выстрел? Потому что… ему это не померещилось! Стреляли из пушки.

Но его любопытство так с ним и осталось. Все разбежались, как стая куропаток.

Все кинулись на набережную, встречать чужеземцев. Он остался один на этой проклятой скале, как в те времена, когда он был ребенком и взбирался на нее по козьей тропе. Кто бы поверил, что эта широкая мощеная площадь Верхнего города, по которой теперь разъезжают дамы в каретах, была когда-то поляной, окаймленной высокими деревьями, где он, шестилетний мальчуган, бродил с маленьким складным ножом в поисках дикой спаржи или папоротника, растущих на влажной земле, чтобы принести их матери для семейного супа.

Этот ручей, пересекающий площадь, прятался среди высоких трав. Он окунал в него свои ноги маленького нормандца, глядя в кроны высоких деревьев американской земли.

Он вырезал себе дудочку, сидя меж корней старого дуба, на том месте, где теперь возвышается собор. От этого девственного леса остались лишь изгороди и парки, окружающие владения: монастырь урсулинок, колледж иезуитов, семинарию и кафедральный собор. Повсюду большие дома, окруженные островками зелени, повсюду улицы с каретами и повозками, трясущимися по мостовой, цокот подков.

В те времена (времена его детства), пятьдесят лет тому назад, у подножия скалы Рок обосновались всего две-три семьи колонистов. Их дети росли подобно диким травам на берегу затерянной реки.

Было всего лишь шесть или семь женщин, и среди них Элен Булле, двадцати лет, супруга господина де Шамплэна, и трое их детей.

Все колонисты жили в доме, который господин де Шамплэн построил на берегу.

Это был настоящий маленький замок из прочного дерева, с тремя корпусами, просторным амбаром, маленькой голубятней и со смотровой площадкой на втором этаже, позволяющей часовым наблюдать за огромным пространством вокруг. Дом был опоясан широким рвом с подъемным мостом, а в стратегически важных точках стояли пушки. В самом начале в этом доме ютились все, когда наступала зима или угрожали ирокезы. Колонисты, врачи, переводчики, солдаты. В доме было тепло. Скала, у подножия которой он стоял, нависала над ним гигантской ледяной бахромой.

Осенние дожди подтачивали сваи.

Зимой питались лишь хлебом и сельдью, сидром и какой-нибудь дичью, которую приносили индейцы.

В доме стоял тяжелый запах меховых шкур. Цинга делала тело дряблым, кожу бледной, десна кровоточащими.

Луи Эбер, аптекарь, лечил ее отварами из сушеной черники. Алгонкины приносили свои таинственные снадобья.

Каждый вечер все вместе читали молитвы, а по воскресеньям Житие Святых.

В тот год, когда корабль с провизией, идущий из Франции, был захвачен англичанами, наступил голод. Урожай колонистов, едва умеющих держать в руках мотыгу, был ничтожным. На зиму не было никаких запасов. Их ждала неминуемая смерть.

Тогда господин де Шамплэн разместил своих колонистов на трех лодках, и они отправились по великой реке Святого Лаврентия искать милости у дикарей.

Именно так была спасена маленькая колония. Милосердием дикарей. Алгонкины, горные индейцы, племена-кочевники или оседлые гуроны — все они соглашались принять либо мужчину, либо ребенка, или же семью с младенцем, чтобы разделить с этим лишним ртом свою чашку риса, маисовую кашу или запасы сушеной рыбы и вяленого мяса.

Это было беспримерное милосердие, так как суровой зимой лишний рот становился бременем, особенно — если весна запаздывала.

Мало-помалу все поселенцы были размещены вдоль реки.

Оставалась лишь одна лодка, та, в которой находился он сам, одиннадцатилетний мальчик, его друг Танкред Божар, тринадцати лет, и его десятилетняя сестра Элизабет. Все трое, сжавшись под одеялом, сидели, не смея даже пошевелиться от голода и холода.

Правивший лодкой Юсташ Булле, двоюродный брат господина де Шамплэна, был настолько слаб, что едва держал руль, и у него уже не было сил поставить парус.

Подобно призраку, лодка двигалась вниз по реке по направлению к полюсу, между берегами Лабрадора и Гаспе.

Уже появились первые льды. В тумане они мерцали зеленовато-голубыми отсветами. Высокие скалы из льда, казалось, были населены демонами. День ото дня дети становились все более печальными. Они уже думали, что навсегда обречены блуждать по изгибам реки. Когда они временами приставали к берегу, все было пустынно вокруг, и у них не было сил отправиться на поиски деревни. Они сосали корки и делились последним сухарем.

На берегу Гаспе вождь алгонкинов согласился принять троих детей. Юсташ Булле уехал один.

Детей привели в хижины, полные дыма и насекомых, но теплые. Жизнь индейской деревни, погребенной под снегом всю долгую зиму, была не чем иным, как жизнью животных, забившихся в нору, чтобы пережить время ненастий. Нору, в которой спят, едят, занимаются множеством приятных вещей, позволяющих забыть непогоду снаружи. Вспоминая об этом периоде своей жизни, Пьер Лубетт улыбался.

Не слишком стыдливые от природы, эти дикарки, подростки и даже молодые женщины, сразу же заинтересовались двумя красивыми молодыми чужестранцами.

При этом воспоминании он смеется, и хохот его переходит в кашель. Он кашляет долго, и на платке, поднесенном к губам, появляется пятно крови.

Проклятая жизнь! Этот дым, которым он дышал в хижине всю зиму, и этот нечеловеческий холод сожгли его легкие. Но он не жалеет.

На какой-то момент он вновь увидел себя молодым крепким парнем, удивленным от неожиданного удовольствия, барахтающимся под меховыми одеялами с красивой индианкой. У нее гладкая кожа, она смеется, щиплет его, ласкает, щекочет, дразнит, облизывает, тормошит его, как щенка, и он тоже смеется от удовольствия.

Счастливые времена!

И после такого детства что же ему делать в этом городе, полном домами, лавчонками, складами, церквами и борделями, что ему делать со всякими приезжими из Старого Света, проходимцами, которые вас обманывают; или священниками, которые ни за что отлучают вас от церкви, знатными сеньорами, приехавшими со всем своим барахлом, коврами, картинами и статуями святых, изнеженными эмигрантами, олухами солдатами, офицерами, ходившими по военным тропам будто медведи, со всеми этими людьми, которых объединяло одно жадное стремление: урвать свой кусок в торговле пушниной.

В те далекие времена дубы в американских лесах еще не принадлежали королю Франции, как это было объявлено позже, и славные канадские колонисты могли сделать себе из них красивую мебель, как его буфет для посуды, украшенный тончайшей резьбой. Это все, что у него осталось, но маркиз де Виль д'Аврэй, который так и вьется вокруг, его не получит.

Кажется, те чужеземцы, что прибыли сегодня, остановились в доме маркиза, в верхней части той же улицы, где живет он, Пьер Лубетт. Он слышал, как они проходили мимо. Шум! Крики! Целая толпа.

В те далекие времена, когда он был ребенком, можно ли было представить, чтобы среди ночи раздавались голоса и по улице бродили пьяные недалеко от его дома; луч света только что скользнул по переплету его окна.

Это открылась дверь в трактире «Восходящее солнце», чтобы впустить спотыкающегося пьянчугу, а затем снова закрылась.

В самом начале улицы Клозери, как раз напротив того дома, где старый Лубетт, забытый всеми с его дубовым буфетом и трубкой из красного камня, лежал, вспоминая времена мессира де Шамплэна, находится трактир «Восходящее солнце». К его двери ведут три ступеньки, такие предательские для пьяниц во время гололедицы, а над входом — красивая вывеска, с которой сияет золотыми лучами улыбающееся солнце.

Герцог де ла Ферте, встревоженный и огорченный, нашел здесь ночное пристанище. Как тяжко скрываться под чужим именем в то время, когда прошлое вновь возникает перед вами в образе чарующей женщины и ваше инкогнито не мешает ей вас узнать.

Он отодвинул свой оловянный кубок, заскользивший по поверхности стола, отполированной несколькими поколениями посетителей. В отчаянии он сидел, положив на стол руки. Кружева его манжет были измяты, его пальцы дрожали.

Он пробормотал:

— Тот, кто не обладал ею… не знает, что это за женщина…

Трое его собутыльников разразились громким смехом.

— Смейтесь сколько угодно, — сказал он, — тот, кто не держал ее в объятиях, кто не ласкал ее божественное тело, не проникал во все его сладострастные капканы, тот не знает, что такое любовь.

И внезапно он вскричал:

— Налей, кабатчик! Ты что ждешь, пока я засохну на корню?

Антонэн Буавит бросил презрительный взгляд на этого грубияна. Вот уже тридцать лет, как он установил вывеску над своим трактиром «Восходящее солнце» и получил разрешение королевского судьи содержать питейное заведение и иметь лицензию на изготовление и продажу пива, всяких крепких ликеров, вин и сиропов, и он не забыл, что он был первым трактирщиком в Новой Франции. Находясь на равном расстоянии от собора, семинарии, от иезуитов и урсулинок, он закрывает свои двери во время службы и воскресной мессы, и в его заведении дамы всегда могут посидеть днем, чтобы выпить капельку малаги, или сидра, или воды с апельсиновым сиропом.

Все это говорит о том, что его заведение не заслуживает названия «кабак». И ему вовсе не нравится, когда знатные сеньоры, чужие в этих краях, забывают, что находятся не на какой-нибудь парижской улочке, где могут выражать свое презрение беззащитному хозяину. Этим летом корабль привез много неприятных людей, С каждым годом их приезжает все больше и больше. Неужели Новая Франция становится чем-то вроде свалки?

— Засохнуть на корню? Как бы не так! Он слишком часто смачивал свою глотку, чтобы такое могло случиться.

Вокруг него послышался смех, и, довольный тем, что отомстил, Антонэн подошел к столу этих господ со своим глиняным кувшином.

Он им сейчас нальет чего-нибудь покрепче. Тогда они быстрее опьянеют, и он сможет позвать их слуг, чтобы те их подобрали и отвели домой.

С тех пор, как они приехали в августе, эти четверо проводят все свое время за выпивкой и игрой в компании распутных женщин. У него с ними полно хлопот, да к тому же он сомневается в их платежеспособности. По правилам ему запрещается открывать кредит отпрыскам знатных семейств, солдатам и слугам.

Должен ли он считать их «отпрысками семейств», несмотря на то, что им лет сорок-пятьдесят? Они иногда бывают щедрыми, бросая на стол экю. Тот, кто выглядит самым знатным из них, похож на военного, но, когда он сидит целыми днями, лениво развалясь на деревянной скамье, Антонэну кажется, что он похож на придворного, на «куртизана».

Он никогда не видел вблизи этих вельмож, которыми, говорят, наполнен Версаль, и мысль о том, что он принимает в своем заведении таких редких пока в Канаде гостей, немного компенсирует ему то высокомерное и бесцеремонное обращение, от которого он уже успел отвыкнуть с тех пор, как высадился на этих берегах, будучи подмастерьем кузнеца, без единого су в кармане, имея вместо багажа лишь клещи да молоток.

Наливая им вина, Антонэн исподтишка рассматривает их краем глаза.

Самый старший из них накрашен, как женщина, даже хуже — как старая потаскуха. Кокетство, предназначенное для того, чтобы скрыть признаки старости, слишком бледный цвет лица, придать блеск глазам, выпуклость слишком узким губам. Но остается только удивляться, как монсеньер епископ терпит это в своем городе.

У самого молодого красивые руки, затянутые в узкие красные перчатки, которые он то и дело снимает и вновь надевает, будто для того, чтобы размять пальцы.

Четвертый, самого плотного сложения, кажется, единственный из них, кто ни при каких обстоятельствах не теряет голову. Взгляд его тверд и непреклонен. Обращаясь к. нему, они называют его «барон», и Антонэн Буавит подозревает, что именно он распоряжается деньгами господина де ла Ферте и именно к нему нужно будет обращаться, если кредит окажется непомерно большим.

Все они носят шпаги, и у них вид дуэлянтов.

Антонэн Буанит отходит от них и спешит на зов другого достойного клиента, который почтил его своим присутствием сегодня вечером. Это посланник короля, и он кажется человеком любезным и благопристойным.

Сняв шляпу, трактирщик кланяется ему очень низко.

— Скажи мне, кто эти господа? — спрашивает Николя де Бардане.

Антонэн Буавит называет: господин де ла Ферте и его друзья: граф де Сент-Эдм, господин де Бессар и Мартен д'Аржантейль. И он добавляет уверенно:

— Эти господа придворные из окружения короля.

Несмотря, на это заявление, насторожившее бы его в другом месте и в другое время, Николя де Бардане продолжает испытывать к этим господам острую неприязнь. Вне всякого сомнения, этот фат с красивыми голубыми глазами, чье лицо благородно и привлекательно, несмотря на то, что отмечено уже пьянством и развратом, имеет в виду Анжелику, когда намекает на какую-то женщину, которую любил. И это приводит де Барданя в негодование, окончательно испортив и без того нелегкий для него сегодняшний день.

Его поселили черт знает как далеко, правда, в красивом доме, но затерянном среди деревьев на самом краю плато, заросшего травой, которое здесь зовут «Равнины Абрахама». Предоставив своим слугам размещать кофры и сундуки, он вернулся в город, желая узнать, где остановились господин и госпожа де Пейрак.

Если он оказался в «Восходящем солнце», то только потому, что это заведение находится в конце улицы, где находится тот дом, в котором они поселились. И вновь этот Виль д'Аврэй сумел устроить так, что они достались ему.

И в довершение всего теперь ему приходится выслушивать, по меньшей мере, наглые излияния этого де ла Ферте.

Вот он снова поднялся и воскликнул, поднимая стакан:

— Я пью за богиню всех морей и океанов, ту, что посетила нас сегодня и которая принадлежала мне когда-то.

На этот раз де Бардане не смог сдержаться.

Он решил встать и прекратить эти недопустимые измышления.

Де Бардане подошел к четверым гостям.

— Господин, — сказал он вполголоса, — извольте заметить, что ваши слова могут оскорбить достоинство весьма уважаемой дамы. Будьте столь любезны прекратить говорить о ней во всеуслышание.

Господин де ла Ферте был высок и хорошо сложен. Затуманенным взглядом он изучал того, кто его прерывал.

— …Кто вы такой? — спросил он, сдерживая икоту.

— Я посланник короля, — ответил де Бардане оскорбление. — Вы что, меня не узнаете?

— Конечно, конечно… ну что ж, а я… я брат короля! Что вы об этом скажете? Одно другого стоит!

Де Бардане отодвинулся подальше от перегара, которым дышал ему в лицо его собеседник.

— Что за чушь! У короля есть только один брат, и слава Богу, это не вы.

— Ну ладно! Так и быть, — продолжал насмехаться де ла Ферте. — Я ему не брат… но, можно сказать… родственник… побочный родственник… Поэтому берегитесь, мессир королевский посланник… существуют семейные дела, в которые лучше чужим не соваться.

Господин де Бардане едва сдерживался, чтобы не швырнуть ему в лицо свою перчатку. Но он не мог именно таким образом начинать свою деятельность в столице Новой Франции. Он внезапно пожалел о той ответственности, которая не позволяла ему чувствовать себя совершенно свободным и подобающим образом проучить этого наглеца, ведущего себя так презрительно и дерзко.

— Да, — продолжал пьяный заплетающимся языком, — она прекрасна, не правда ли, эта новая королева Квебека, графиня де Пейрак.

— Прекратите, мессир, трепать имя мадам де Пейрак в ваших разглагольствованиях.

— Она мне принадлежала, — повторил де ла Ферте с вызовом. — И ее глаза подобны затуманенному кристаллу.

Оскорбленный Николя де Бардане вернулся к своему столу, где стояла кружка пива, которую он едва пригубил. Слова этого господина «побочный родственник» не выходили у него; из головы. Он вдруг вспомнил, что брат одной из фавориток короля Луизы де ла Вальер был отправлен в Америку и получал в Канаде большие доходы.

Может быть, это был он? Но что означали его слова в адрес Анжелики? Что еще ему придется узнать о той, которую он любит так страстно и безрассудно?

Николя де Бардане вздохнул.

После циничных признаний полицейского теперь признания этого подвыпившего господина. Где бы он ни был, ему, видно, всегда придется страдать.

Однако его вмешательство слегка отрезвило господина де ла Ферте. Ему вновь стало невыносимо горько. Он — герцог. А эти ничтожества позволяют себе обращаться с ним свысока… Черт побери! Как низко он пал!

Он почувствовал себя плохо.

— Эй, кабатчик! У тебя не найдется немного турецкого кофе?

Человек с армейской выправкой, пьющий и курящий неподалеку, предложил:

— Если вы хотите турецкого кофе, я могу пригласить вас к себе. Я к нему пристрастился в Будапеште, сражаясь с турками на стороне германского императора.

Он назвался Мельхиором Сабанаком, бывшим лейтенантом, прибывшим в Канаду с полком Кариньян-Сальера и осевшим в Канаде после зимней кампании против ирокезов и пяти племен.

— Конечно, жизнь в Квебеке не такая роскошная, как в Версале, — сказал он, разглядывая богатую одежду этих четверых.

Тот, с которым он разговаривал, усмехнулся:

— Да, вы так считаете? После такого дня, как сегодняшний, вы считаете, что Квебек не может сравниться с Версалем? Вы принимали сегодня одну из его королев, господа, одну из королев Версаля, знаете ли вы об этом? Королеву всех сердец!

И он вновь забормотал.

— Стоит только подумать! Королю наставил рога этот пират и мне самому…

Тот, кого называли «барон», прервал его:

— Мессир, говорите тише… Ваши заявления могут доставить нам неприятности. Тут все друг друга знают, и молва распространяется весьма быстро…

— Еще бы! Как же может быть иначе? Ведь мы тут в ловушке!

И с досадой он вновь начал повторять то, что его друзья слышали каждый день с тех пор, как высадились в Квебеке. Зачем он приехал сюда, в этот маленький, скучный, глупый провинциальный городишко, населенный неотесанными мужланами, принимающими себя за сеньоров только потому, что получили права на охоту и ловлю рыбы.

— Мессир, на что вы жалуетесь? — настаивал тот, чье имя было Бессар и который был как бы наставником в этой группе. — Вы только что сами сказали, что сегодня этот город предложил нам такие развлечения, которых мы не могли желать даже в самых своих дерзких мечтах.

Граф де Сент-Эдм, старик с накрашенным лицом, наклонился вперед:

— Мессир, я вижу, вы огорчены, но я согласен с бароном де Бессаром. Зима обещает быть интересной. Когда мы отплывали из Гавра, то готовы были пережить тысячи невзгод, лишь бы запутать наши следы. Полиция шла за нами по пятам, пришлось даже оставить эти несколько флаконов с ядом матушки Монвуазен…

— Не произносите имен… — прервал его де Бессар.

— Ба! Мы ведь далеко… Возблагодарим ад за то, что мы попали в эти края, где никто не будет искать нас долгое время. И кому придет в голову, что мы в Канаде? Вдобавок ко всему я предчувствую, что мы узнаем здесь много изысканных удовольствий.

И, нагнувшись еще ниже, он продолжал шепотом:

— Я уже говорил вам это, братья мои! Надо было уезжать не только, чтобы ускользнуть от врагов, но и чтобы собраться с силами, чтобы обрести новые знания и избавиться от ошибок, совершаемых непосвященными. Ныне в Париже все хвастаются тем, что умеют вызывать Дьявола. Однако все это детские забавы. Мы найдем здесь, в Канаде, новое поле для нашей деятельности, мы сможем углубиться в нашу тайную науку, и наши действия обретут новую силу. Поверьте мне…

Он говорил шепотом, с горящими глазами, с безумной улыбкой.

Герцог де ла Ферте смотрел на него со скептическим выражением лица, В его взгляде можно было прочесть сомнение, смешанное с отвращением.

— Я очень рад приезду этих иностранцев, которые, кажется, вам знакомы, — продолжал старик, облизнувшись с видом гурмана. — Красота этой женщины и личность этого мужчины отмечены Знаком. И не случайно они прибыли в те края, где мы находимся. Это веление звезд. Внешне эти люди кажутся блестящими авантюристами, которых так много на берегах Америки. Но за этим скрывается значительно больше, значительно больше.

— Да, конечно! Я это знаю, — воскликнул герцог де ла Ферте, разразившись смехом, горечь которого была понятна только ему.

— Если они вас узнают, может ли это нам повредить, господин герцог? — спросил юноша в красных перчатках.

— Нам ничто не может навредить, — заверил старик, опережая ответ герцога,

— я повторяю вам, мы сильнее всех, так как имеем связь с владыкой земли: Сатаной. Меня беспокоит только одно: граф де Варанж, приютивший нас в этом городе, вот уже месяц как исчез. К счастью, у меня есть способ узнать, что с ним произошло.

Но молодой человек в красных перчатках продолжал смотреть в сторону господина де ла Ферте, ожидая его ответа.

Тот медленно покачал головой.

— Нет… Я не знаю… Может быть, даже встреча с ней поможет мне уладить дела, по меньшей мере… Да, вы правы, Сент-Эдм, у нас не будет неприятностей.

И он глухо добавил:

— Там, где появляется она, жизнь принимает другой вкус… Король кое-что об этом знает… Куда вы идете, Сент-Эдм? — спросил он, видя, что старик поднялся.

Обернув вокруг себя плащ, тот ответил:

— Некто должен вернуть мне талисман, благодаря которому мы сможем яснее увидеть то, что нас ждет и что произошло с Варанжем. Тот, которого я сегодня вызову, сможет нам все разъяснить.

Герцог де ла Ферте насмешливо посмотрел на него. По правде говоря, этот Сент-Эдм с его пристрастием к оккультизму его немного пугал. Но это был человек ловкий и деятельный. Лучше было его оставить при себе.

— Кого же вы будете вызывать? — спросил он. Холодная улыбка вновь тронула накрашенный рот.

— Я уже вам это сказал… Сатану!

Граф де Сент-Эдм покинул трактир «Восходящее солнце», закутанный в плащ по самые глаза. Предосторожность эта была совершенно излишня, так как в этом городе лунной ночью всякого можно было узнать лишь по одной походке.

Улицы были пустынны. Лунная ночь дышала ледяным холодом. Здесь не то, что в Париже, город был беззащитен перед окружающей его со всех сторон девственной природой. Это нравилось графу де Сент-Эдму. Он не зря только что говорил о необходимости удалиться от суетного двора. Только здесь, где еще царили теллургические силы и свободно струился эфир, великие духи инкубы и суккубы могли свободно перемещаться. В этой стране частыми бывали всякие видения, небесные знамения и чудеса. Все это как нельзя лучше подходило для занятий науками.

Город был окутан пепельно-серым сиянием луны. Крыши высоких каменных домов, кресты на узорчатых колокольнях отливали жемчужным блеском. Сент-Эдму этот город казался воплощением его мечты о столице Империи Мрака, где он, как некое божество, как властелин, проходит, облаченный могуществом своих потусторонних знаний.

Он вышел на площадь собора, и из-за угла дома навстречу ему выступила какая-то фигура.

Тот, кто приближался к нему, безошибочно напомнил графу, что он находится в Канаде, так как силуэт этого человека походил скорее на очертания серого медведя, которые когда-то забредали в город. Сейчас это бывало крайне редко.

Высокого роста, мощный, широкоплечий, он подходил к нему тяжелым, но быстрым шагом. Одетый, подобно трапперу, в одежду из замши, в шляпе, надвинутой на самые глаза так, что из-под нее видна была лишь черная щетина восьмидневной давности, он производил скорее отпугивающее впечатление.

— Принесли ли вы мне то, что я у вас просил, Юсташ Банистер? — осведомился граф де Сент-Эдм.

Тот утвердительно кивнул и протянул маленькую жестяную коробочку прямоугольной формы.

— Где вы это достали?

— В монастыре урсулинок. Через мой подвал я могу проникнуть в их подвалы.

Граф удовлетворенно закивал.

— Урсулинки… Это прекрасно! Святые девы… Девственницы… Руки праведниц… Дайте-ка сюда!

Но великан отдернул руку, держащую коробку, и протянул другую, раскрыв свою громадную ладонь.

Граф извлек из своего плаща объемистый кошелек и положил его в протянутую руку.

Маленькая коробочка перешла к нему.

Пробормотав что-то на прощание, великан удалился.

Граф де Сент-Эдм пересек соборную площадь и начал спускаться вниз.

Он приподнял крышку коробочки, и беглая улыбка скользнула по его тонким накрашенным губам: облатки!

Это обязательно поможет ему «увидеть», что случилось с его другом графом де Варанжем, который так таинственно исчез уже в течение нескольких недель, когда он направился навстречу флоту этого неукротимого графа и его слишком красивой жены.

В то время как граф де Сент-Эдм спускался в Нижний город, Юсташ Банистер стучал в дверь низенького домика, притаившегося между высокими стенами сада монастыря урсулинок и домом семейства де Меркувиль.

Это была мастерская Франсуа ле Бассера, мастера-краснодеревщика, бывшего судебного исполнителя Большого Совета. Несмотря на то, что он столяр и занимается, резьбой по дереву, выполняя заказы для церкви, к нему все еще обращаются с просьбой помочь составить официальные бумаги в этом городе, где нотариусы запрещены, с целью излечить французов от их любви к тяжбам.

Но это не помогло! Жители города довольствовались услугами столяра-краснодеревщика, умеющего составлять жалобы.

Франсуа ле Бассер не спал еще в тот поздний час, когда кулак Юсташа Банистера колотил в его дверь, так как он работал над эскизом ковчега, который заказал ему епископ Канады мессир де Лаваль, для обретения мощей святой Перепетуи-мученицу, прибывших сегодня в Квебек.

Этот ковчег должен находиться над алтарем в центральной нише.

Ле Бассер задумал сделать его из красивого орехового дерева, в форме восточной курительницы для благовоний, с коленопреклоненными ангелами по обе стороны, держащими над ней мученический венец.

Стекло овальной формы закроет отверстие, позволяющее видеть алое сердце, содержащее мощи. Цоколь будет в форме раковины или короны, инкрустированной драгоценными камнями. Но что касается этой последней детали, о ней еще надо будет поговорить с епископом.

Сильный стук в дверь заставил мастера вздрогнуть. С масляной лампой в руках он пошел к выходу, осторожно пробираясь между чертежами, кусками дерева, которые только что начали обрабатывать его подмастерья и сыновья — различными деталями большой дарохранительницы для нового храма Святой Анны на берегу Бопре.

Пробираясь по целому морю стружки, Франсуа внимательно следил за тем, чтобы ни одной капли не упало на пол. Какой беспорядок! Вся работа остановилась из-за приезда этих иностранцев, перевернувших весь город вверх дном. Приоткрыв дверь, он увидел громадного Банистера, протягивающего ему тяжелый кошелек.

— Юсташ Банистер, почему ты бродишь по улицам в столь поздний час?

— Вот деньги, ты поможешь написать мне бумаги по моим судебным делам. Я подаю в суд на прокурора Совета, потому что он не занимался моими документами, подтверждающими право на дворянство. Я подаю в суд на урсулинок, потому что они ведут строительство на моих землях. Я подаю в суд на маркиза де Виль д'Аврэя, потому что он копал под моей землей и потому что он хочет присоединить к своим владениям ту мою землю, которая с ними соседствует.

— Банистер, твоя мстительность тебя погубит. Ты живешь только для того, чтобы сутяжничать.

— Это не я начал. Епископ отлучил меня от церкви, так как я носил спиртное индейцам. Как будто только я один! У меня отняли мое разрешение на добычу пушнины! Я не имею права покинуть город… Ну что ж! Раз так, я остаюсь в нем, и я буду отстаивать свои права. Денег-то на тяжбу я найду… Ты судебный исполнитель или нет? Я плачу тебе или нет?

Его маленькие злобные глаза оглядели мастерскую.

— Давай-ка, бумагомаратель, царапай то, что я тебе сказал, или же я подожгу твою лачугу, и эти украшения для алтаря Святой Анны сгорят еще до того, как ты отнесешь их урсулинкам для золочения…

***

Мать Магдалина, молодая урсулинка, ясновидящая, не может уснуть.

Напрасно покинула она свое неудобное ложе.

Напрасно она преклонила в молитве колени на холодном каменном полу своей кельи.

Тогда, взяв свечу, она направилась в золотильную мастерскую.

Где-то вдалеке, в дальнем крыле монастыря, слышался плач ребенка — одной из воспитанниц-урсулинок. Ночь действует так угнетающе, даже дети это чувствуют.

Теперь, стоя посреди мастерской, она немного успокоилась, глядя на ту привычную обстановку, среди которой сестры проводят целые дни.

В конце коридора показался свет лампы. Пожилая монахиня появилась на пороге мастерской.

— Сестра Магдалина, что вы здесь делаете? Вы нарушаете режим монастыря, которой предписывает отдыхать в ночные часы, дабы восполнить наши столь слабые силы, необходимые для исполнения тяжкого долга, возложенного на нас.

— Матушка, простите меня! Этот день был тяжелым испытанием для нас. Несмотря на то, что мы провели его в стенах монастыря, его отзвук проник и сюда. Что принесет нам приезд этих людей? Тревогу или покой? Ведь я должна буду встретиться с этой женщиной, столь прекрасной, в которой, кажется, никто не узнал черты той, что явилась мне в облике демона-суккуба. Я холодею лишь при воспоминании об этом. Узнаю ли я ее? Какая тяжкая ответственность ложится на меня! И отца д'Оржеваля нет здесь, чтобы поддержать меня и защитить.

И еще одно меня тревожит. Этой ночью мне явился во сне отец Бребеф, замученный ирокезами. Он умолял меня встать и начать молиться об обращении в истинную веру одного колдуна, который действует в нашем городе.

— Он назвал вам его имя?

Мать Магдалина отрицательно покачала головой.

— Нет! Он лишь просил меня неустанно молиться и обещал мне, что все это время демоны не посмеют меня тревожить.

— Да благословит вас Господь, дитя мое! А теперь идемте, сестра. Наденьте ваше певческое облачение. Уже пора отправляться в капеллу на заутреню. Я так люблю эту службу, когда наши молитвы, звучащие в ночи, помогают бороться с силами таящегося в ней зла. Этой ночью наши молитвы особенно нужны Квебеку.

Освещая себе путь высоко поднятыми светильниками, обе монахини вышли из мастерской и по холодному коридору отправились в церковь.

В ночи раздалось молитвенное песнопение, поднимающееся из капеллы монастыря урсулинок. Оно было слышно в стенах большего и красивого дома Меркувилей, находящегося по соседству.

Маленький ребенок-сладкоежка внезапно проснулся в своей колыбели.

Луна заглядывала в окно. Ребенку казалось, что это конфета. Блестящий кусочек сахара. Эрмелина де Меркувиль, двух с половиной лет, маленькое дитя колонии семнадцатого века, рожденная в Квебеке, громко засмеялась.

Она смеется! Смеется!

Ее смех, как маленький колокольчик, звенит и будит домашних.

Ее братья и сестры, спящие по трое и по четверо в громадных просторных кроватях, недовольно заворочались. Смех Эрмелины проникает сквозь самые толстые стены.

Она никогда не была так счастлива.

Завтра снова появится солнце. Она это знает. Оно ждет ее там, снаружи, и в его руках полно лакомств. От такого радостного видения она вздрагивает веем телом. Ее маленькие ножки бегут навстречу утру. Ее смех становится все звонче.

Господин судья, ее отец, надвигает плотнее на уши свой ночной колпак и вздыхает.

— У ребенка опять приступ веселья! Не понимаю, право, почему врачи считают ее ослабленной.

— Но ведь ей уже почти три года, а она еще не ходит! — горестно вздыхает госпожа де Меркувиль, — и она даже не пытается стоять на ногах! В отчаянии я уже поставила свечку в храме Святой Анны и дала девятидневный молитвенный обет, который кончается завтра.

— Но малышка такая радостная.

— Это правда. Она всегда весела.

Черная кормилица Перрина подходит к колыбели Эрмелины. Мадам де Меркувиль, воспитавшая ее еще на Мартинике, взяла ее с собой в Канаду, когда вышла замуж. Перрина напевает и укачивает ребенка. Смех постепенно умолкает, и слышно только пение негритянки. В соседних комнатах дети ворочаются во сне. Громкий храп судьи заглушает колыбельную.

И лишь госпожа де Меркувиль, возглавляющая братство «Святое Семейство», не может уснуть. Она вспоминает все события сегодняшнего дня. Все было прекрасно, несмотря на глупые выходки Сабины де Кастель-Моржа… Может быть, следует исключить ее из братства?

Но она уже не думает об этом. Мадам де Меркувиль вспоминает о том, как она сегодня прекрасно выглядела в своем туалете, ее платье было ей очень к лицу. А мадам де Пейрак так любезна, активна, деятельна. Они сразу же поняли друг друга. Может быть, стоит принять ее в братство?

Госпожа де Меркувиль счастлива. Ей так же весело, как и Эрмелине, она перебирает в уме все те занятия, которые ее ожидают. Теперь, когда господин де Карлон вернулся, она сможет реализовать многие свои планы. Она покажет ему ткацкий станок, модель которого ей привезли этим летом из Франции. По заказу Карлона плотники сделают еще несколько таких же, их раздадут по домам, и женщины смогут приняться за работу. Таким образом, все зимние месяцы они будут заняты полезным делом, вместо того чтобы сплетничать, играть в кости, а порой и пить.

Госпоже де Меркувиль уже слышится веселое жужжание ткацких станков.

Под этот звук она засыпает с радостной улыбкой на губах.

***

Если мы спустимся вслед за графом де Сент-Эдмом по узкой извилистой улочке, называемой Склоном Горы, мы попадем в Нижний город с его домами под высокими островерхими крышами с тесными рядами каминных труб.

Три длинные улицы, идущие вдоль реки, отделяют кварталы, ютящиеся прямо на самой скале, от красивых отелей, расположенных на побережье и принадлежащих сеньорам и богатым коммерсантам, таким, как господин ле Башуа, господин Базиль, господин Гобер де ла Меллуаз. Во времена разлива реки вода плещется прямо о ступени их домов.

Сейчас здесь почти совсем темно. С приходом ночи деятельные обитатели Нижнего города сидят по домам. Кто спит, кто играет в карты, кто пьет.

Спустившись по белой дороге, которая вела его с продуваемых высот Верхнего города к этому темному и зловонному лабиринту, граф де Сент-Эдм как бы пересек границу света и очутился во тьме улицы Су-ле-Фор.

В темноте он увидел, как рука в красной перчатке легла ему на плечо.

— Я пойду вместе с вами, — послышался голос Мартена д'Аржантейля. — Я хотел бы присутствовать на черной мессе в Канаде.

В доме господина ле Башуа собрались гости на маленький домашний концерт. У мсье ле Башуа было четыре дочери, три сына и толстая, краснолицая жена с невероятно голубыми глазами, которая нравилась всем мужчинам и которая наставляла ему рога чаще, чем он ей.

По правде говоря, представлять ситуацию подобным образом не означало давать ей правильную оценку. Так как в данном случае обманутый муж считал себя в выигрыше. Ведь именно ему принадлежало право обладать этой женщиной, бывшей столь желанной для множества мужчин, право, которым он пользовался тогда, когда ему этого хотелось, а значит, гораздо чаще, чем большинство его соперников. Отсюда и ревность, которую они к нему испытывали, и та безмятежность, с которой он носил свои рога. И так как он считал себя в выигрыше в этом деле, у всех уже давно пропала охота над ним насмехаться, а его престиж и влияние только от этого возросли.

В данный момент он играл в бильярд с господином Мэгри де Сен-Шамоном. В те времена игра в бильярд была еще очень похожа на обыкновенную игру в шары, перенесенную в гостиную.

Ле Башуа бросил задумчивый взгляд на своих гостей. Среди них были господин Гобер де ла Меллуаз, седой и элегантный, Ромэн де Лобиньер, ухаживающий за его младшей дочерью, Мари-Адель. Это она сидела перед вирджиналом, музыкальным инструментом, похожим на клавесин, но с более нежным звучанием. В оркестре были также две скрипки и флейта.

Его старшей дочери нет в гостиной. Весь день она не выходила из своей комнаты. Долгое время она считалась невестой лейтенанта де Пон-Бриана, который был, как говорят, убит на дуэли этим прибывшим с юга господином де Пейраком. С тех пор она решила не выходить замуж.

Будем надеяться, что младшей больше повезет.

Время от времени Мари-Адель поворачивалась к Ромэну де Лобиньеру и пыталась привлечь его внимание.

Но юноша был рассеян. Сегодня произошло так много событий. Ромэн, опытный траппер, воинственный фанатик. всегда готовый следовать за отцом д'Оржевалем в его карательных экспедициях, испытывал беспокойство при мысли о встрече с мсье и мадам де Пейрак. Он был рад, что все закончилось так удачно и для него, и для всех остальных.

Когда в городе распространился слух о «веренице лодок», виденных над Квебеком, дело приезжих из Мэна казалось проигранным. Население было объято страхом Паника быстро распространялась по городу. Женщины впали в неистовство. Они превратились в покорные орудия в руках священников, и отец д'Оржеваль, казалось, победил. И вдруг он исчез.

И тут же злая лихорадка утихла как по волшебству.

И вот теперь Три-Пальца с Трех-Рек — таково было прозвище Ромэна де Лобиньера из-за его увечья и оттого, что его поместье находилось недалеко от города Трех Рек — мучился от бесконечных вопросов.

«Где он? Что с ним стало? Какая сила могла заставить иезуита покинуть город в самый ответственный момент, в тот самый момент, когда город был готов следовать за ним и оказать „захватчикам“ ожесточенное сопротивление? Господни Кастель-Моржа повторял, что его пороховые склады полны и орудия готовы. Уже начали рыть траншеи и строить оградительные бастионы.

«Он исчез… Может быть, его похитили? Убили? Куда он ушел? В каком направлении? Скрыться перед боем — это так не похоже на него!.. Или, может быть, он готовит месть?»

Однако среди трапперов прошел слух, что иезуит вернулся в миссии ирокезов.

Если это так, тогда это настоящее безумие!

Господин де Лобиньер смотрит на свои руки с отрубленными и сожженными пальцами. Большой палец превратился в пепел в индейской трубке. Указательный был медленно перепилен зазубренным осколком ракушки. При этом дикари еще не считали его своим худшим врагом.

Если отец д'Оржеваль вернулся к ирокезам, он погиб. Они замучают его самыми страшными пытками.

Удобно устроившись в глубоком кресле, соединив кончики пальцев в перчатках, господин Гобер де ла Меллуаз спрашивал себя под убаюкивающие звуки приятной музыки, что он должен думать о событиях сегодняшнего дня.

Не будучи беззаветно преданным иезуитам, он тем не менее не мог не сожалеть об их поражении. Вторжение в город этих дерзких французов не пошатнет ли моральное и экономическое равновесие, и без того уже непрочное в этом городе? Об этих авантюристах, находящихся, без сомнения, вне закона, ходят разные слухи, и надо бы эти слухи проверить.

Господин де ла Меллуаз набожен. Он принадлежит к братству «Святой Девы» и к братству «Святого Семейства», и на него сильно повлияло то, что раньше он был членом общества «Святого Причастия».

Итак, он считает, что господин де Фронтенак в данном случае превысил свои политические полномочия и что он слишком легко переложил тяжкий груз ответственности на плечи своей администрации.

Господин де ла Меллуаз дает себе обещание выяснить многое. Так, например, что делать с этими «дочерями короля», чья благодетельница исчезла, как говорят, утонула. Но чутье, выработанное у него за долгие годы шпионской деятельности во славу добродетели, практикуемой среди членов общества «Святого Причастия», подсказывает ему, что за всем этим скрывается какая-то тайна. Он горько сожалеет о том, что госпожа де Модрибур не прибыла в Квебек, так как ему очень рекомендовали ее в посланиях из Парижа, о ней говорили, что она очень богата, и он принял участие в подготовке к ее приему в Квебеке.

Эта дама должна была стать весьма ценным членом общества. В замке Монтиньи, расположенном на северном склоне холма Святой Женевьевы, все лето работали плотники и кровельщики, обойщики мебели.

И вот богатая благодетельница не приезжает, и, будто по иронии, туда помещают господина де Пейрака.

Такой оборот событий не нравится господину Гоберу, и он принимает решение быть очень бдительным, так как добро должно восторжествовать.

Привычным жестом он разглаживает перчатки на своих холеных руках. Это перчатки сиреневого цвета, пахнущие фиалками. Они плотно обтягивают пальцы и ладонь.

Перчатки — это особое пристрастие господина Гобера. У него их множество, и все разного оттенка и с различным ароматом. Индеец-эскимос из «Красного плута» выделывает для него птичью кожу, галантерейщик с улицы Святой Анны шьет из нее перчатки, а двое его пленных англичан, похищенных у гуронов и знающих секреты красильного мастерства, окрашивают. Одну такую пару, самого красивого красного цвета, он подарил господину Мартену д'Аржантейлю после того, как узнал, что этот блестящий дворянин играл в лапту с самим королем. По своему качеству его перчатки могут сравниться с шелковыми, но они лучше защищают.

…Ощипав птицу, осторожно сняв кожу, эскимос хватает то, что от нее осталось, и жует клюв, кости и лапки своими острыми зубами. Ведь, кажется, «эскимос» — означает «питающийся сырым мясом»?..

Несмотря на то, что уже поздняя ночь, в гостиной продолжают играть в карты и кости, толкать бильярдные шары. Благодаря музыкантам и их ритурнелям можно не разговаривать. Курят свернутые листья табака, щедро розданные господином де Пейраком. Эти «сигары», как их называют, имеют вкус табака из Новой Англии — то есть вкус запретного плода.

Пользуясь тем, что скрипачи настраивают свои инструменты, господин де Мэгри говорит, качая головой:

— Все же их табак лучше нашего…

— Не должны ли мы считать его товаром, импортируемым из-за границы? — осведомляется прокурор Ноэль Тардье де ла Водьер.

Бросают украдкой взгляд на господина ле Башуа, но так как тот занят лишь своей партией и курит с явным наслаждением инкриминируемый табак, успокаиваются.

Несколько позже господин Гобер де ла Меллуаз говорит:

— Присутствие этих авантюристов, многие из которых без совести и чести, вызовет волнение среди наших жителей, которые и так достаточно беспокойные по своей природе. Достаточно лишь финансовой проблемы. Как мы будем оплачивать их расходы? Наш и без того непрочный бюджет окончательно пошатнется…

Ле Башуа отвечает, не отрываясь от своего шара:

— Не волнуйтесь… Базиль все устроит.

***

В доме господина Базиля граф д'Урвиль сидит напротив самого хозяина — одного из самых богатых коммерсантов Квебека. Здесь тоже курят «сигары» из Вирджинии, что не мешает господину Базилю активно работать. Он заканчивает взвешивать на маленьких весах жетоны из чистого серебра, которые его приказчик складывает затем в кожаный кошелек.

— Вы можете заверить господина де Пейрака, что с хождением этих монет не возникнет никаких затруднений. Я служу вам гарантом. Кроме того, с завтрашнего утра я вручу вам определенное количество билетов с моей подписью, которыми вы сможете расплачиваться с различными лицами или предприятиями города. Как только они будут парафированы, мой приказчик вам их передаст.

Господин д'Урвиль встает и благодарит от имени господина де Пейрака.

Из вежливости он не показывает своего удивления. Но никогда еще ему не приходилось видеть столь непохожих хозяина и приказчика. Насколько у хозяина внешность респектабельного буржуа, настолько его приказчик — худой, бледный, с быстрым, настороженным взглядом, производит впечатление человека с постоянно пустым желудком, существующего лишь воровством. Конечно же, это не так. У него вполне прочное положение в доме влиятельного господина Базиля, который, представляя своего приказчика, сказал:

— Поль-ле-Фоль или Поль-ле-Фолле… Как вам будет угодно.

В самом деле, в его внешности есть что-то, что напоминает Пьерро из итальянских комедий. Он может казаться то забавным, то мрачным, зловещим. А впрочем, он быстр, понятлив, с умом столь же гибким, как и тело. Он ведет себя настолько свободно, что не удивляет то, что он иногда обращается на «ты» к своему хозяину.

Положив руку на эфес шпаги, граф д'Урвиль раскланивается и уходит.

Как только он выходит, приказчик открывает окно, и холодный воздух тотчас же наполняет комнату, прогоняя табачный дым.

Поль-ле-Фоль выглядывает из окна. К шуму реки, плещущей о скалы и сваи причала, примешивались приглушенные звуки музыки из дома господина ле Башуа. Аккорды скрипок и вирджинала, растворяясь в воздухе, казалось, убаюкивал индейца, сидящего на пороге дома, который, несомненно, обменял недавно шкуру выдры на полбутылки алкоголя.

Он сидел неподвижно, не чувствуя холода. А тем не менее мороз усилился этой лунной ночью.

Приказчик слушал шум бегущей реки, которая уже вскоре должна будет умолкнуть.

— Когда же мы вернемся на берега Сены? — спросил он. — Всякий раз, когда я слышу эту песню воды, меня охватывает тоска…

Господин Базиль покачал головой, раскладывая по местам гири, пинцеты и весы.

— Что касается меня, я никогда не вернусь туда. Меня там ничто не привлекает. Я погибну с тоски или взбунтуюсь.

Приказчик закрыл окно и уселся рядом с купцом. Привычным жестом он обхватил его за плечи, в то время как на лице его появилось выражение грусти и одновременно насмешки.

— Ну что ж, значит, я умру, не повидав Парижа… Так как ничто ведь не сможет нас разлучить, не так ли, брат?

***

— Отправляйся и принеси мне поросячьи ножки, — сказала Жанин де Гонфарель, хозяйка харчевни «Корабль Франции» своему слуге. — Я хочу сделать из них рагу.

— Поросячьи ножки? В такой час? Где же их искать?! Рождество еще не скоро. А потом… вы же знаете, хозяйка, мелкие торговцы и трактирщики не имеют права покупать товар до девяти часов утра.

— До восьми часов! Зима еще не наступила…

— …И не раньше того, как товар будет выставлен на продажу в течение часа на рынках Верхнего или Нижнего города.

— Заткнись! Оставь меня в покое с этими указами олуха Тардье. Не для этого я добиралась так далеко в Канаду, чтобы снова подчиняться этим полицейским. Принеси мне поросячьи ножки, говорю я тебе! Это вопрос жизни и смерти! Попроси приказчика господина Базиля, Поля-ле-Фолле. Для меня он готов будет даже разбудить мясника. Чтоб к утру ты был здесь с тем, что я тебе приказала.

Подчинившись, парень уходит в темноту.

Удовлетворенная, Жанин Гонфарель поворачивается к коту, удобно устроившемуся на мягкой подушке. Кончиками пальцев она почесывает его под подбородком. Кот лениво принимает ласку, щуря глаза.

— Ты мне нравишься, — говорит Жанин. — Послушай, разве у матушки Гонфарель тебе хуже, чем у этой шлюхи, увешанной роскошными побрякушками?.. Знатные дамы, должна я тебе сказать, вовсе не подходящая компания для кота… Ты же видел, чем это для тебя обернулось. Поверь мне, малыш, оставайся лучше у матушки Жанин.

Кот мурлычет Она смотрит на него, и на ее круглом лице появляется огорченная гримаса:

— Да, конечно, я все понимаю, ты такой же, как все мужчины, котяра… Если надо выбирать между доброй женщиной и шлюхой, ты выберешь последнюю. Что ж! Я не строю иллюзий, иди к ней! Ты снова предпочтешь ее. Как всегда!

Со вздохом смирения она смотрит в окно на площадь, по которой сегодня проходила та женщина, одетая в голубое, с бриллиантами в ушах… Та женщина… Настоящее чудо.

В этот час площадь пустынна. В темноте Жанин различает два силуэта, которые переходят площадь и скрываются за углом. Это граф де Сент-Эдм и Мартен д'Аржантейль.

— Интересно! Что делают эти благородные господа в нашем захолустье? Держу пари, они направляются к Красному Плуту, колдуну из Нижнего города.

***

Притон Красного Плута находится в том жалком квартале, который образовался на месте бывшего деревянного форта, построенного господином Шамплэном у подножия скалы; теперь от него остались лишь следы защитного рва, превратившегося в канаву, в которой запоздалые пьяницы принимают иногда ледяную ванну.

В этом квартале изобретательные иммигранты, стремящиеся использовать каждый кусок свободного пространства, соорудили великое множество домов, хижин, лачуг, теснящихся буквально друг на друге.

Этот квартал, с его примитивными жилищами, с крышами из соломы или дранки, взбирающимися по склону скалы Рок, подобно плющу, часто посещает прокурора Тардье в его кошмарных снах, так как он отвечает за чистоту и противопожарную защиту города.

Пробираясь между убогими строениями к вертепу Николя Мариэля, прознанного Красным Плутом, а также Колдуном, они добрались к самому верхнему участку квартала, где, подобно сорочьему гнезду, примостился дом Красного Плута. За ним уже начиналась голая каменная стена скалы Рок.

— Кто здесь? — окликнул их голос старухи из-за двери.

Они вошли в комнату, наполненную самыми противоречивыми запахами: запахом рыбы, различных растений — корней и листьев, развешанных под балками потолка для просушки, и неожиданным запахом книг в кожаных переплетах, больших и маленьких, тонких и объемистых, в огромном количестве лежащих в углу.

В другом углу можно было различить странную фигуру, сидящую на корточках и ловко плетущую сеть. Круглая голова цвета полированного красного дерева, с узкими глазами, казалась слишком большой для его маленького коренастого тела. Это был индеец-эскимос.

Под лампой из клюва ворона, на меховых шкурах, брошенных на пол, в позе индейца сидел человек, писавший что-то на портативном письменном приборе.

Мартен д'Аржантейль с удивлением разглядывал его одежду из замши с бахромой, меховой колпак, надвинутый на глаза. Трудно было определить его возраст.

— Кто вы? — спросил он, неприветливо глядя на них из-под меховой шапки — Я вас не знаю.

— Знаете, — возразил ему Сент-Эдм, — я уже приходил к вам с графом де Варанжем.

— Где он?

— Это именно то, что я хотел бы узнать, и вы один можете мне в этом помочь.

— Я не прорицатель.

— Нет, вы именно он. Я видел ваши действия, Николя Мариэль.

— Ничего вы не видели. Я занимаюсь толкованием Большого и Малого Альбера, изготовлением снадобий и талисманов против несчастий.

— Вы умеете гораздо больше. Среди ваших книг не только Большой и Малый Альбер. Из ваших книг вы узнали то, что Джон Ди увидел в черном зеркале. И я знаю, что вы умеете общаться с духами и вызывать их. Повторяю, не так давно я видел ваши действия.

— Времена изменились.

— И что же нового?

— Плохие предсказания.

— Какие же?

— Я видел, как в ночном небе над лесом прошла вереница лодок…

— Об этом всем известно… вы об этом уже давно рассказали.

— Но то, о чем я не рассказал, это то, что в вашем спутнике я узнаю одного из сидящих в горящей лодке. Я его видел.

— Меня! — в ужасе вскричал Мартен д'Аржантейль.

Это откровение ему вовсе не понравилось. Означает ли это, что он скоро умрет? Он пожалел о том, что последовал за графом Сент-Эдмом. Мартен д'Аржантейль и сам интересовался магией, но ему вовсе не нравится слушать разглагольствования этого низкопробного колдуна.

Чего еще мог он ожидать в темной и невежественной Канаде? В Париже он был на сеансах магии Лезажа и аббата Гибура, в их салонах, пропитанных запахом ладана и дурманящих трав. У него сохранились об этом неописуемые воспоминания. Как в тумане перед ним возникало нежное лицо странной и воздушной Мари-Магдалины д'Обрей, маркизы де Бринвильер, которая, должно быть, его околдовала. Но она его не замечала. Она жила, полностью подчиняясь воле своего любовника, шевалье де Сент-Круа. Вспоминая об этом, Мартен д'Аржантейль горько сожалел о своей теперешней участи.

Граф де Сент-Эдм попытался задобрить колдуна.

— Вы должны нам помочь. Я принес вам то, что вам нужно.

— Что же?

— Прежде всего вот это, — сказал граф, показывая кошелек, набитый экю, — а затем — это.

И он достал маленькую жестяную коробочку, которую ему недавно передал Юсташ Банистер. Откинув крышку, он показал хранящиеся там белые пастилки пресного хлеба.

— Облатки!

Но колдун не шевельнулся. Уставившись невидящим взором на то, что принес ему граф, ой медленно встал и покачал головой.

— Берегитесь, господа, — пробормотал он наконец. — Оставьте в покое эту женщину, прибывшую сегодня в Квебек.

— Мадам де Пейрак?

— Не произносите ее имени, — вскричал колдун гневно. — Тише! — произнес он затем таинственным шепотом. — Вы погубите себя. Она сильнее вас и ваших колдовских штучек. Сила ее такова, что она избежит все ловушки, пройдет сквозь огонь, который ее не коснется, отведет занесенный над нею меч, заставит дрогнуть руку с поднятым на нее камнем, я знаю это, я видел ее сегодня, выходящую из воды. Это она убрала ту женщину, которую вы ждали.

— Мадам де Модрибур?

— Я повторяю, не произносите имен.

— Значит, видение монахини-урсулинки было правильным?

— Меня не касаются видения монахинь. Каждому свое. То, что видела мать Магдалина, знает она одна. Что же до меня, то больше я вам ничего не скажу, и я повторяю вам: забирайте ваши облатки. Я не желаю участвовать в ваших святотатственных ухищрениях. У меня есть мои книги, мои формулы и провидческий дар, полученный от рождения и усиленный наукой. Вот почему я говорю вам: я не хочу ничего предпринимать против этой женщины, так как мое предчувствие говорит мне, что это бесполезно. Ее чары делают ее неуязвимой.

— Но, по крайней мере, вы поможете нам отыскать мессира де Варанжа. Вы сами признали его умение в области магии. А уж он-то будет против нее, за это я вам ручаюсь.

Едва он успел закончить фразу, как вскочил, оглядываясь вокруг и пытаясь понять, откуда исходит этот звук трещотки, так внезапно возникший.

Ему понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что это смеется их хозяин. Красный Плут раскачивался, сотрясаемый смехом, растянув рот в глумливом оскале и хлопая себя по ляжкам, настолько смешным ему показалось то, что он только что услышал.

— Надо уходить, — прошептал Мартен д'Аржантейль. — Он пьян.

— Почему вы смеетесь? — спросил граф. Красный Плут с видимым трудом перестал смеяться и внезапно протянул свою костлявую ладонь.

— Дайте мне ваши экю, добрые господа, и я вам скажу почему…

Его пальцы сомкнулись на кошельке, который тут же исчез в складках одежды. Затем он вытер со своих губ слюну, коричневую от табака.

— Я смеюсь над тем, что вы только что сказали, добрые господа… Какой вздор! Мессир де Варанж никогда не победит эту женщину…

Глаза его лихорадочно блестели. Он вполголоса добавил:

— Потому что именно она его убила, своей собственной рукой.

***

Юсташ Банистер вернулся в свой дом в Верхнем городе.

Это была старая лачуга, построенная еще его отцом во времена первых колонистов.

Тощий пес, привязанный к большому дереву во дворе, поднялся, звеня цепью, ему навстречу. Юсташ сильно пнул его ногой и направился в другой конец двора.

С этой стороны его участок примыкал к дому ближайшего соседа, маркиза Виль д'Аврэя. Фасад этого дома выходит на улицу де ла Клозери, а большой двор позади дома простирается до границы с участком Банистера. Банистер прекрасно знает, что маркиз, как крот, роет землю под его участком, чтобы устроить там погреба для своих вин, провизии, чтобы хранить летом лед.

Вокруг полным-полно естественных погребов. Нет никакой надобности залезать со своей лопатой на участок соседа.

А теперь еще маркиз пригласил в свой дом такое множество гостей. Такая куча народу! Наверняка они доставят ему неприятности.

С этого места далеко виден речной простор, острова, мысы, заливы. Белые облака застилают небо, а там вдали — в серо-голубой дымке — линии гор, уходящие в бесконечность.

В городе человек, как в тюрьме. Он не может больше ходить в лес. Если он уходит, у него забирают его имущество.

Самые страшные ругательства, самые ужасные богохульства прозвучали в голове Банистера. Но вслух он остерегается их произносить. Не хватало еще, чтобы вдобавок ко всему ему отрезали язык…

То, что из-за боязни он не может выругаться вслух, еще больше озлобляет его сердце. Человек, доведенный до предела, и если при этом он не может выругаться вслух, подобен надутому пузырю, который вот-вот лопнет.

Когда-нибудь у него будет золото, много золота, и он отомстит всем, даже епископу.

Своей медвежьей походкой Юсташ Банистер возвращается в свою лачугу.

Тощий пес, лежащий у подножия красного бука, остается один в ночи.

***

Тощий пес Юсташа Банистера лежит у подножия красного бука, его мучает голод. Ночь сменила день. И за все это время он получил лишь удар ногой. Каждый момент его ожидания наполнен тяжестью разочарования.

Бедный пес, побитый, голодный, посаженный на цепь, не отрываясь смотрит в одну сторону — туда, где стоит жалкий домишко.

Оттуда придут четверо детей, его хозяева. Он увидит, как они идут к нему, одетые в коричневое, серое, черное, ковыляя и спотыкаясь. Их лица похожи на толстые розовые луны. Когда они наклоняются к нему, он видит, как горят их глаза и смеются их белые зубы.

Тогда взгляд собаки взывает к их безграничному могуществу.

Чувство, охватившее его и влекущее его к ним, так велико, так полно, что он чувствует, как его хвост начинает шевелиться сам собой.

Из их рук приходит жизнь. Кость, кусочек свиной кожи. Он на лету хватает все, что они ему бросают, грызет, глотает и млеет от счастья. Иногда, правда, неприятный сюрприз: гвоздь или камень…

Однажды они бросили ему горящий уголь. У него до сих пор обожжена морда.

Сегодня они не принесли ничего. Он их не видел. Луна выходит из-за облаков и освещает крышу хижины, в которой спят люди. На темной стене выделяется прямоугольник двери.

Дверь откроется… дети выйдут.

Дети, которых он любит!

***

У подножия Квебека река Сен-Шарль несет серебристые воды среди прекрасных лугов прихода церкви Нотр-Дам-Дезанж. В устье реки вода плещется о борта корабля, потонувшего здесь. В прогнившем трюме заброшенного «Сан-Жан-Баптиста» медведь Виллагби устроил себе зимнюю берлогу.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ДОМ МАРКИЗА ДЕ ВИЛЬ Д'АВРЭЯ

В самую первую ночь, проведенную в доме маркиза де Виль д'Аврэя, Анжелике снился Пуату, прелестный французский город, где она провела свои отроческие годы, воспитываясь в монастыре урсулинок. Она видела себя идущей по узким улочкам, поднимающимся по склонам холма над тихой речкой Клэн.

Ей было пятнадцать или шестнадцать лет, и душа ее была полна грусти и тревоги.

Она шла к церкви Нотр-Дам-ла-Гранд. Войдя в нее, она удивилась тишине и полумраку, в то время как она ожидала услышать звучание органа и увидеть сияние свечей. В замешательстве она хотела выйти, но вдруг очутилась в объятиях смеющегося молодого пажа, жадно и неловко целующего и обнимающего ее. Внезапно она проснулась.

Анжелика приподнялась, опершись на локоть. Нежность простыней, мягкость подушек, запах лимона и лаванды, которым были пропитаны ткани, напомнили ей, что она находится в роскошной кровати с балдахином, возвышающейся на трех ступеньках, и что сама эта кровать находится в солидном каменном доме, стоящем среди других, подобных ему, домов, и постепенно все эти детали восстановили реальность: она была в Квебеке, в Новой Франции.

Рядом с ней спал Жоффрей. Она пошевелилась, чтобы быть поближе к нему и ощутить тепло его тела.

Сон, от которого она только что пробудилась, придавал необъяснимую глубину тем чудесным моментам, которые она переживала.

Когда она проснулась уже окончательно, колокола всех церквей, ближних и дальних, звонили вовсю.

Жоффрей стоял у окна. Он был уже наполовину одет. Белизна его рубашки со множеством складок, отделанная кружевами, резко контрастировала со смуглой кожей.

В утреннем свете был виден его резко очерченный профиль, нос с горбинкой, выпуклый рот, в складке которого таились нежность и насмешка, даже когда он был спокоен.

Граф де Пейрак приоткрыл створки окна. Холодный воздух проник в комнату, и свет стал ярче. Комната была так мала, что, не вставая с кровати, можно было увидеть то, что происходило на улице. Напротив окна, за фруктовым садом, виднелась в отдалении река.

Солнце медленно поднималось из-за красноватых, с багровыми оттенками облаков, застилающих горизонт, и его розовое сияние то меркло, то вновь загоралось по мере того, как оно становилось все выше.

Святой Лаврентий был зеленоватого цвета. Контуры большого острова Орлеан были едва различимы. На севере виднелась красиво изогнутая линия побережья Бопре, с отдельно стоящими большими домами и несколькими хижинами вокруг колокольни.

Анжелика мечтала о том, чтобы много раз наблюдать из этого окна восход солнца. Она откинула одеяла и, надев домашнее платье, нечто вроде «душегрейки» из плотного шелка, отделанное мехом по воротнику и рукавам, присела на край кровати, разглядывая мебель, собранную на этом маленьком пространстве. Флорентийское зеркало висело над туалетным столиком из орехового дерева, на котором лежали восхитительные предметы дамского туалета: расчески, щетки, гребня, так удачно заменившие ей ее личные вещи, потерянные накануне.

В углу монументальная молитвенная скамья из эбенового дерева, инкрустированная драгоценными камнями и миниатюрами на эмали, также во флорентийском стиле, служила одновременно книжным шкафом. Кровать с четырьмя колоннами, с балдахином, с сундуком для вещей у изголовья и с переносными консолями, являлась как бы сама по себе комнатой.

Анжелика подошла к графу де Пейраку, стоявшему у окна. Он обернулся и улыбнулся ей. Она подумала, что впервые после долгих лет они находятся вдвоем в городском доме, имеющем все удобства и несомненную элегантность.

После скольких лет? О! Бог мой, со времен Тулузы! Пятнадцать лет? Двадцать?

Она не могла поверить, что наконец это произошло.

Итак, конец блужданиям? Конец ненадежным пристанищам, скрипящим кораблям, пропитанным соленым воздухом, деревянным фортам в лесной глуши или на пустынном берегу, где вас подстерегают голод, цинга, насильственная смерть.

— Я хотела бы жить в этом маленьком доме, — сказала она себе, — и встречать каждый день восход солнца…

Как бы угадав ее мысли, Жоффрей заговорил о замке Монтиньи, отданном в их распоряжение.

— Это красивый дом, крепкий, прекрасно обставленный, но я понимаю, что вам не хочется жить в нем, так как вы будете постоянно вспоминать о том, что он предназначался для герцогини де Модрибур…

Украдкой он насмешливо взглянул на нее.

— В самом деле, вы угадали… Я знаю, что вы, Жоффрей, значительно менее чувствительны к такого рода вещам.

— Разумеется!

— Я слишком боюсь повстречаться там с ее злосчастной тенью… Я не перестаю думать о том, что Амбруазина готовилась к своему приезду в Квебек, а это, вне всякого сомнения, означает, что у нее здесь есть друзья, соучастники… Хотя самый опасный, самый влиятельный из них — ее друг детства, отец д'Оржеваль, исчез, остается еще много других… Кто они? Мало-помалу, они обнаружатся и…

— И… вы будете лучше себя чувствовать, живя в этом доме, — заключил Пейрак, обнимая ее, — я понимаю… Этот дом сделан как будто специально для вас… Я полагаю, что это именно то, о чем вы мечтали той долгой и суровой зимой, с которой мы боролись в прошлом году в Вапассу.

И вы заслужили спокойной и счастливой жизни, такой, какая вам по душе. Вы пережили столько невзгод и волнений. Ну что ж, тогда часть наших людей мы разместим в замке де Монтиньи. Правда, в результате он станет похож на военную казарму. Там будут жить наши офицеры, и в нем мы поместим больных и раненых из нашего экипажа, а также небольшой оборонительный гарнизон. Однако в этом замке есть большие гостиные, которые мы сможем использовать для официальных приемов. А в одном из помещений я устрою свой командный пост.

А этот маленький дом, возвышающийся над веем городом, будет ваш. Отсюда город будет под наблюдением ваших зеленых глаз. Отсюда вы раскинете ваши сети, и город, опутанный ими, покорится вашей мудрой стратегии. Ведь таковы ваши планы, мой прекрасный военачальник?

Он поцеловал Анжелику.

— …Но никакой войны не будет, — продолжал он. — Мы победили свою злую судьбу. Наша стратегия отныне будет заключаться в том, чтобы организовать развлечения по своему вкусу, устраивать наше будущее, заводить себе друзей в Новой Франции.

Слушая его, Анжелика чувствовала, как в ней просыпаются внутренние силы и вкус к счастливой и безмятежной жизни В их вкусах было так много общего: они любили жизнь, приключения, успех, борьбу за гармонию и красоту существования.

Скрытность Анжелики, ее стремление утаить некоторые эпизоды из прошлой жизни иногда раздражали слишком свободолюбивую и независимую натуру аквитанского дворянина, привыкшего к доверчивости женских сердец. Но затем он понял, что и у мужчины, и у женщины должны быть свои тайны, секретные глубины, недоступные никому. Богатство внутренней жизни сближало их сильнее и делало их чувство более изысканным.

Все это выразилось в том поцелуе, который стал для них самым блаженным моментом сегодняшнего утра.

Как бы хорошо им ни было вместе, приходилось думать о том, как организовать встречи и приемы, с кем необходимо было встретиться в первую очередь.

— Я собираюсь попросить губернатора Фронтенака созвать как можно раньше экстренный Большой Совет, чтобы обсудить на нем наше положение и утвердить статус нашего присутствия в городе.

Анжелика помнила о тех нескольких «особых» случаях: что делать с Аристидом, с Жюльеной, с англичанином из Коннектикута — Элией Кемптоном, которые незамедлительно будут сочтены «нежелательными лицами», несмотря на то, что они находятся в Квебеке не по своей воле. И что делать с Адемаром, дезертиром, который рисковал быть выставленным к позорному столбу или даже вздернутым на дыбу или повешенным.

Однако первое, что она собиралась сделать, это добиться аудиенции у епископа. С его помощью она хотела встретиться с матерью Магдалиной, ясновидящей монахиней-урсулинкой, чье видение легло на нее тяжким обвинением в том, что она демон.

Урсулинка должна как можно скорее засвидетельствовать, что Анжелика совершенно не похожа на ту женщину, которую она видела во сне.

Да, теперь она отчетливо понимала, какие неожиданности могут подстерегать их в Квебеке.

Вначале она воспринимала эту экспедицию в Новую Францию как чисто дипломатическую, касающуюся только лишь их положения в Америке. Но Квебек — это было королевство в миниатюре, квинтэссенция Дворца и королевской администрации. Прошлое! Им мог оказаться этот господин из толпы, крикнувший при виде де Пейрака, входящего со знаменами на площадь: «Слушайте, на Средиземном море его серебряный щит был на красном фоне…»

Она встала и позвала Иоланту:

— Прежде всего надо встретиться с епископом. А затем я должна пойти поблагодарить эту милую женщину, вставшую на мою защиту вчера в Нижнем городе и взявшую на себя заботу о моем коте, эту даму Жанин Гонфарель. Наши религиозные пристрастия различны, но она сама мне очень нравится, и я охотно с нею познакомлюсь. Виль д'Аврэй относится к ней с большим уважением. И напомните мне, пожалуйста, что сегодня же я должна раздать подарки самым влиятельным дамам этого города.

***

Итак, это было их первое утро в Квебеке.

Прежде всего они вместе отправились в поместье Монтиньи, чью крышу и трубы можно было различить из-за холма.

Их сопровождали испанские солдаты де Пейрака и Жан ле Куеннак.

Именно так, как и предполагал Жоффрей де Пейрак, замок превратился в некий бивуак, в котором царило оживление и беспорядок.

Де Пейрак отдал приказы и распоряжения своим офицерам, и они покинули Монтиньи, сопровождаемые своей гвардией, но на этот раз менее многочисленною.

Все улицы Квебека вели в собор.

Направляясь из замка Монтиньи по дороге Сент-Фуа, Анжелика с мужем и их эскорт вышли на соборную площадь в тот момент, когда там заканчивалась служба.

Их прибытие, хоть и несравненно менее пышное, чем накануне, произвело тем не менее сенсацию.

С ними любезно раскланивались, и многие дамы обступили их со всех сторон. Впереди всех была мадам де Меркувиль. Еще вчера Анжелика обратила внимание на эту красивую, энергичную даму. Высокая, элегантно одетая, со свежим цветом лица, она пришла слушать мессу в сопровождении двух старших дочерей, четырнадцати и пятнадцати лет.

Поздоровавшись и произнеся любезности в адрес каждой из присутствующих дам, де Пейрак ушел. Его ожидал губернатор в замке Св. Людовика. Он удалился, уводя с собой своих испанцев, и тут же все обступили Анжелику.

Из всех любопытствующих мадам де Меркувиль была самая любезная и приветливая. Она осведомилась о здоровье Анжелики, о том, как она отдохнула, нравится ли ей дом, и заверила, что она находится в ее полном распоряжении и готова помочь ей во всем, что может сделать ее жизнь в Квебеке наиболее приятной.

Она предложила Анжелике найти служанку для грязной работы, а пока она пришлет ей своего раба-индейца, купленного за 15 ливров. Она не гарантировала безупречность его работы, так как он был ленивым и мечтательным.

Если же мадам де Пейрак захочет осмотреть город, мадам де Меркувиль пришлет ей свой портшез и своих лакеев. И она готова дать ей советы по заготовке продуктов на зиму. Вскоре начнутся холода, и уже поздно будет закладывать на хранение коренья, морковь, репу и т. д. Ведь зима в Канаде длится долго. Даже в Квебеке им приходилось голодать, если весна задерживалась.

Дамы, стоящие вокруг, начали вспоминать те годы, когда им приходилось варить кусочки кожи, чтобы придать крепость супу и примешивать к муке опилки.

Анжелика попыталась объяснить, что ей пришлось уже пережить зиму на американской земле и что она знакома с некоторыми ее неудобствами, но напрасно. Жительницы колонии, гордящиеся своим опытом, очень любили наставлять вновь прибывших. Анжелике стоило больших усилий прекратить их рассказы о голоде и о многочисленных рецептах по заготовке на зиму продовольственных запасов.

Обратясь к мадам де Меркувиль, Анжелика сказала, что была бы ей очень признательна, если та поможет ей как можно скорее встретиться с епископом. Не знает ли она, к кому ей нужно обратиться?

Мадам де Меркувиль посоветовала поговорить с господином де Верньером, директором семинарии.

И дамы принялись высказывать свое мнение относительно всемогущего прелата, мессира Франсуа де Монморанси-Лаваля, епископа апостольской церкви Новой Франции. Мнения эти были весьма различны: одни обожали епископа, другие, казалось, откровенно его ненавидели.

Анжелика внимательно прислушивалась ко всем этим противоречивым суждениям, но вдруг неожиданно раздался пронзительный радостный крик, похожий на птичий, и крохотное дитя, одетое в белое, буквально полетело к Анжелике.

Дитя было такое легкое и маленькое, что его ножки едва касались круглых камней, которыми была вымощена площадь.

Его чепчик и кружевной фартук, развевающийся на ветру, усиливали сходство с маленькой летящей птичкой.

Девочка бежала прямо к Анжелике, заливисто смеясь от всей души, протянув вперед руки, и Анжелике оставалось лишь наклониться и подхватить ее.

— Эрмелина! — вскричала мадам де Меркувиль, узнав свою младшую дочь.

Присутствующие застыли в изумлении. Затем послышались восклицания:

— Она ходит! Она ходит!

— Она убежала от Перрины!

— Но еще вчера она не ходила!

— Она не просто ходит, — сказал господин де Лонгшон торжественно, — она бегает!

Держа ребенка на руках, Анжелика искала в своей сумочке конфету или какое-нибудь другое лакомство, которые были у нее всегда припасены для Онорины или Керубина.

— Не давайте ей ничего! — воскликнула мадам де Меркувиль. — Она такая сладкоежка!

— Но она прелестна!

Анжелика не понимала, почему приход этой девочки вызвал столько эмоций. Вслед за ней прибежала кормилица-негритянка, плача и всплескивая руками:

— Чудо! Произошло Чудо!

Она бросилась на колени перед Анжеликой и принялась целовать подол ее платья.

— Я сейчас объясню вам, что произошло, дорогая мадам де Пейрак, — сказала мадам Гобер де ла Меллуаз, утирая платком залитое слезами лицо, — этот трехлетний ребенок не ходил, девочка даже сидела с трудом в своей кроватке, и вдруг сегодня так сразу…

Маленькое создание, такое легкое и веселое, устроившись у нее на руках, грызло конфеты с торжествующим видом, будто радуясь тому, как здорово ей удалось провести своих родителей. Анжелика передала девочку одной из ее старших сестер, а та — кормилице. Вокруг них люди смеялись и плакали. Послышались слова:

— Маленькая Эрмелина чудодейственно исцелилась!

Несмотря на то, что событие касалось ее в первую очередь, мадам де Меркувиль не теряла времени. Эта здравомыслящая женщина, креолка по происхождению, привыкла ко всяким неожиданностям жизни в колонии, так же как и к разрушительным тайфунам на островах, где она провела детство, и к голоду и ирокезам в Канаде. Она решила позже поблагодарить небеса за чудесное излечение ее дочери и представила госпоже де Пейрак директора семинарии господина де Верньера, которому она передала просьбу Анжелики. Монсеньер де Лаваль предполагал встретиться с ней либо сегодня же во второй половине дня, либо завтра утром.

Анжелика, восхищенная тем, как быстро дела подобного рода решаются в этой стране, подумав, решила назначить встречу на завтра.

Сегодня же она сможет воспользоваться предложенным ей портшезом мадам де Меркувиль и спуститься в Нижний город, чтобы забрать своего кота и поблагодарить мадам Гонфарель.

***

Двое лакеев мадам де Меркувиль осторожно несли портшез, куда уселась Анжелика, по обрывистой тропе, ведущей в порт.

По мере того, как они спускались, их окружала все более плотная толпа.

Анжелика с любопытством смотрела из-за занавесок.

В Нижнем городе царило оживление. Тут можно было увидеть трапперов, сколотивших себе состояние. В одежде из замши с бахромой, с ружьем через плечо и со скучающим видом, они входили в лавки портных, чтобы заказать себе приличную одежду. Индейцы, еще не выпившие всю полученную в обмен водку, бродили по городу, расставившему им соблазнительные ловушки. Их неторопливость и мечтательность контрастировали с деловитостью, царившей в порту и в прилегающих к нему улицах.

Готовились к приближению зимы. Привозили дрова, разгружали их во дворах, и повсюду слышен был звук кидаемых поленьев, и видны дети, укладывающие их в аккуратные поленницы.

Лошади, запряженные в повозки, терпеливо ждали перед воротами. Это были тихие, покорные лошади, привыкшие тянуть тяжести. Весной их запрягут в плуг вместо быков. То, что этих лошадей развели в большом количестве, было одним из достижений Канады, так как все они произошли от тех двенадцати лошадей, присланных когда-то французским королем.

В Квебеке дети в деревянных башмаках бегали совершенно свободно по городу, играя, устраивая драки. Анжелика заметила нескольких мальчиков десяти-двенадцати лет, курящих трубку с видом заправских трапперов. В этой стране курили все, дворяне и крестьяне, торговцы н искатели приключений, и даже некоторые женщины, сидя на пороге своих домов. Это была привычка и удовольствие, глубоко укоренившиеся в здешних местах, помогающие летом бороться с комарами, зимой коротать долгие скучные вечера. Привычка, заимствованная, безусловно, у индейцев, которые не начинали ни малейшего дела, не раскурив трубки.

Табак выращивали на каждой улице, у порога каждого дома, и его запахом были пропитаны все углы и закоулки.

С запахом табака смешивался запах навоза, горячей смолы, жареной дичи, пушнины и тина.

Повсюду бродили свиньи, семеня на своих коротеньких ножках и с любопытством глядя на проезжающие экипажи. Их совершенно не волновали лай собак и многочисленные запреты полиции.

Анжелика медленно продвигалась среди многоликой толпы, в которой мелькали белые чепцы разных фасонов: из Нормандии, Бретани, Шампани, Ониса, Сентонжа…

Мужчины носили широкополые деревенские шляпы или цветные колпаки.

Наконец-то она видела этих самых канадцев в стенах их родного города, тех, с которыми ей приходилось встречаться в прошлом году во время жестокой войны в Катарунке и Новой Англии.

Теперь она видела их в окружении их жен и детей. Но они казались ей такими же: смеющиеся, с резкими движениями, с особенным блеском в глазах. Она узнала в них французов, но французов иных, похожих на них самих — Пейрака, Анжелику, и их людей, познавших опасность, борьбу с ирокезами, зимовку, угрозу голода и цинги, и это делало их ближе и понятнее.

В центре площади, по которой они проезжали, она увидела бронзовый бюст Его Величества короля Франции Людовика XIV.

Жанин Гонфарель жила в конце улицы Су-ле-Фор. Ее приветливая харчевня, где кормили вкусно и недорого, располагалась в весьма удобном месте, недалеко от причала лодок и кораблей.

Над входом висела «пробка» из ели, знак, необходимый для подобных заведений, и великолепная вывеска, полностью позолоченная, на которой сияли буквы «Король Франции».

Внутри было уютно и спокойно.

Во время вчерашней потасовки Анжелика не обращала внимания на те красивые постройки, мимо которых проходил их кортеж.

Выйдя из портшеза, она некоторое время колебалась. В самом ли деле здесь жила Жанин Гонфарель? Правильно ли ей сказали, что это хозяйка «Корабля Франции» приютила ее кота? Но тут она заметила толстощекого мальчика, приходившего к ней вчера с новостями о коте.

Как только она вошла в залу, полную табачного дыма, всякий шум прекратился: замерли кости игроков в шашки и в трик-трак, застыли в воздухе кружки. Тишина была настолько полная, что слышно было, как трещат дрова в камине.

Анжелика поискала глазами хозяйку, но не различила ее в той полутьме, которая характерна для подобных мест даже днем. Она ожидала, что кот выскочит ей навстречу. Но ничто не шевельнулось. Она пожалела, что ее никто не сопровождал. Носильщики портшеза мадам де Меркувиль остались на улице. Они не имели права входить в кабаки без специального разрешения с подписью их хозяев.

Вдруг, как бы возникнув из облака табачного дыма, рядом с Анжеликой очутился сагамор Пиксаретт, в своем наряде из перьев, со всеми своими знаками отличия и в одеяле, накинутом поверх великолепного костюма из красного драпа с золотом, который он надевал, когда отправлялся в Квебек, и который был не чем иным, как плащом взятого в плен английского офицера.

Он торжественно произнес:

— Не бойся ничего и смело иди вперед, моя пленница. Здесь ты среди друзей. Я знаю их и отвечаю за них всех, за исключением нескольких плохих христиан. Но мой топор и мой томагавк достигнут их еще до того, как какая-нибудь дурная мысль появится в их головах. Иди! Я охраняю тебя.

В глубине приоткрылась дверь, и Анжелика увидела хозяйку, входящую с приветливой улыбкой. Она, должно быть, очень спешила, прихорашиваясь, так как ее высокий кружевной чепец несколько криво сидел на пышно завитых волосах. Тяжелые коралловые серьги обрамляли ее круглое лицо.

Кружевной воротничок был ей немного узок, а три юбки, надетые в соответствии с модой одна на другую, еще более увеличивали ее объем.

На пышной груди хозяйки сверкали драгоценности, которые казались выставленными напоказ для любителей украшений, а не служащими для большей элегантности их обладательницы. В одной руке она держала кружевной платок, а в другой — испанский веер, раскрытый с такой неловкостью, что непонятно было, что она собирается с ним делать. Но Анжелика, которой она нравилась, подумала, что она стоит всех испанских инфант и даже королевы Франции, которые держались всегда так чопорно, нелюбезно.

— Мадам, я пришла поблагодарить вас.

— Какая честь для меня, маркиза! — вскричала мадам Гонфарель, изобразив при этом нечто вроде реверанса, что едва не стоило ей падения. — Не хотите ли последовать за мной, маркиза…

Она указала на дверь, из-за которой появилась. По мере того как они проходили в глубь дома, дразнящий аромат из кухни усиливался.

— Ваше жаркое пахнет так вкусно, мадам, — не удержалась Анжелика.

— Еще бы! Я и не сомневаюсь! — радостно ответила хозяйка.

С заговорщицким видом она плотно закрыла за ними дверь.

Они оказались в просторной, хорошо обставленной комнате. Слева был виден очаг, на котором стоял огромный котел. С таинственным видом Жанин Гонфарель приподняла крышку.

— Гляди! Я приготовила для тебя поросячьи ножки! Это ведь твое любимое блюдо?

Она вновь обращалась к ней на «ты», как накануне. Было видно, что ее непосредственная и пылкая натура не позволяет ей слишком долго церемониться.

Анжелика не могла объяснить почему, но ей было очень хорошо в этой комнате в компании этой женщины. Со времени ее прибытия и даже раньше… вот уже несколько лет, может быть, она не испытывала такого блаженного ощущения полного покоя, полной безопасности. Единственное, что ее немного тревожило, это отсутствие ее кота.

— Это ведь твое любимое блюдо? — повторила трактирщица.

Анжелика склонилась над котлом, стоящим на медленном огне, из которого доносился вкуснейший запах.

— Конечно! Я всегда обожала поросячьи ножки!

— О! Я это знаю!

Удивленная, Анжелика подняла голову. Выражение лица ее хозяйки изменилось. В тоне ее голоса были одновременно торжество и горечь, и лицо ее вдруг показалось враждебным.

Встревоженная, Анжелика почувствовала, что ее доверие поколебалось, и, как вчера в ванной, ее вдруг охватила паника.

Она бросила испуганный взгляд на котелок. Ею овладел страх. Эти лукавые улыбки, это радушие, что за ними таилось? Какая участь постигла ее кота? Ей почудилось, что толстый мальчишка вбежит, гримасничая и напевая:

Матушка Мишель Потеряла своего кота…

Между тем на лице мадам Гонфарель можно было прочесть самое жестокое разочарование.

Уголки ее рта горестно опустились вниз, а нижняя губа задрожала так, как будто она собиралась заплакать.

— Так это правда? Ты меня не узнаешь? — вскричала она вдруг.

И так как Анжелика замерла в изумлении, эта поза, казалось, была последней каплей переполнявшей ее горечи.

— Неужели мне нужно было ехать на край света, — жаловалась она, — наживать морщины, отвисший подбородок, стареть год за годом, чтобы в конце концов она меня не узнала, меня, Польку, ее сестренку по Двору Чудес! А! Ты всегда останешься такой… Разбивательница сердец, вот кем ты всегда будешь, Маркиза Ангелов!

***

— О, моя Полька! — воскликнула Анжелика, обнимая пухлые плечи мадам Гонфарель. — Никогда не думала, что когда-нибудь снова увижусь с тобой.

— А я? Неужели ты думаешь, что я считала тебя живой? После того, что произошло на ярмарке в Сен-Жермен… Всякий раз, когда я произносила имя «Маркиза Ангелов», я проливала слезы. Такая красивая девушка, и полицейским ищейкам удалось ее схватить.

— И я встречаюсь с тобой в Квебеке! И ты — хозяйка самой лучшей харчевни в городе. Знаменитая, уважаемая.

— А ты? Ты, бывшая, грубо говоря, оборванкой, приведенной стражниками в тюрьму… И вот ты — почти королева Франции.

— В Квебеке! Кто бы мог подумать! Это немыслимо!

— Нет, все как раз разумно! Если уж им не удалось нас убить, где же нам и встретиться, как не на краю света. В этом городе есть все… Все, поверь мне. Ну, идем же, я приготовила тебе свиные ножки. Ты ведь любила их в те далекие времена на Нельской Башне, когда мы с тобой оспаривали благосклонность этого проходимца Никола Каламбредена.

Они уселись друг против друга возле камина, и, воздав должное кулинарному таланту мадам Гонфарель, Анжелика услышала рассказ о тех приключениях, которые пришлось пережить бывшей нищенке, прежде чем она попала в Новую Францию.

Жанин Гонфарель подмигнула.

— Меня отправили как «женщину для колонистов» на острова. Но по пути мой маршрут изменился. Все-таки Канада — это более достойно.

И, понизив голос, она продолжала:

— Мое везение заключалось в том, что я встретила Гонфареля в порту, где нас должны были отправлять. Он влюбился в меня, а так как он плыл в Канаду, то он устроил так, что я оказалась вместе с ним. Послушай, милая! Мы можем столько друг другу рассказать! Мы не успеем даже к утру закончить. Главное — то, что теперь я богата и держу в руках город, а также и Гонфареля. С каждым годом мое богатство растет, мои владения увеличиваются. Там магазин, там склад, надстраиваем этаж. И ты знаешь, я решила построить часовню, молельню, как здесь говорят. Почему бы и нет? Ведь я такое же божье создание, как и другие. Я имею право славить моего Господа на мои деньги, если мне так хочется. Пойдем, я покажу тебе. Это будет красиво.

Она встала, но вернулась с полдороги, захватив с собой кувшин с превосходной водкой.

Усевшись рядом с Анжеликой перед камином, она до краев наполнила оловянные кубки.

— Представь себе, тут есть такие, кто поднимет целый скандал из-за моей молельни. Я ведь не такая уж добродетельная, и они это знают. Но покажи мне истинную добродетель. Разве в любом городе церковь не соседствует с борделем? Поверь мне, так было задумано, и в этом есть своя правда… Помнишь, я начинала свои первые шаги позади собора Парижской Богоматери. Если бы не это дело на ярмарке Сен-Жермен, уничтожившее всю нашу работенку… Что ж, прошлое не зачеркнешь, и я хотя бы могу сказать про себя, что хорошо пожила. Я не теряла времени зря. Сейчас уже не так весело, но во всем есть свой вкус. И потом, я люблю холода, это напоминает мне мое детство в Оверни.

Она задумчиво вспоминала прошлое.

— Нет, я ошиблась. Последний раз я видела тебя не на ярмарке Сен-Жермен, а тогда, когда мы отправились искать твоего малыша. Ты помнишь, совсем маленького, его похитили цыгане. Да, именно тогда я видела тебя стриженую note 1. Значит, это было после потасовки на ярмарке Сен-Жермен после того, как по твоей голове прошлись ножницы полицейских. Ты помнишь?

— Я помню.

— Вчера я его видела, твоего Кантора. Как он красив, как греческий бог… Нам повезло, что этих цыган, укравших твоего ребенка, нашли возле Шарантона. Этот бег под дождем! Ты помнишь? Ах! Что нам стоило скакать галопом в те времена… Сейчас я бы так не смогла… Выпьем! Он здесь, твой Кантор, спасенный от всех этих прислужников дьявола, желавших нашей смерти. Да благословит Бог Канаду! А у меня тоже есть сын. Не такой красивый, как твой, но…

— Он великолепен, я его видела. Ему можно дать лет двенадцать.

— Ему только девять! Черт возьми, его отец крепкий малый. Гонфареля нынче нет дома, он отправился за сыром на Орлеанский остров. Но ты его увидишь, моего мужа. Именно ширина плеч его и спасла и позволила приехать в Канаду. Его выбрали палачом…

Жанин Гонфарель вновь понизила голос:

— Теперь это уже в прошлом. Но ты знаешь, я не отказываюсь от удачи, откуда бы она ни приходила. Удаче нельзя лгать. Эти господа не могли найти палача для колонии. Все отказывались. Быть палачом в Канаде никого не устраивало. Поэтому, когда им надо было привести приговор в исполнение, приходилось пользоваться услугами тщедушных, не имеющих достаточно сил, чтобы поднять топор или натянуть веревку виселицы. Чего тебе нужно, болван?!

— вскричала она, заметив, что в комнату вошел слуга из трактира. — Ты что, не видишь, что я беседую с дамой из Верхнего города?

— Хозяйка, там их двое на улице, и они говорят, что замерзли.

— Он говорит о слугах мадам де Меркувиль, носильщиках моего портшеза, — вспомнила Анжелика,

— Но мы не имеем права впустить их без разрешения с подписью хозяина.

— Я плачу и распоряжаюсь, — решила Анжелика.

Но затем она все же решила отпустить слуг, так как неизвестно было, когда они закончат предаваться воспоминаниям.

Между тем мадам Гонфарель забыла о своих обязанностях трактирщицы и, когда ее помощник вышел, предложила Анжелике перебраться вместе с ней на ее «наблюдательный пост», где они могли продолжать болтать, есть и пить.

Они уселись на небольшом возвышении за перегородкой, в которой были два потайных окошка, через них можно было наблюдать за тем, что происходит в зале, оставаясь невидимыми.

Полька знала всех своих посетителей. Тех же, кого она видела впервые, ей удавалось очень быстро раскусить и определить, к какому сорту людей они относятся.

— Могу поспорить, что те люди, вон там в углу, приехали из Акадии. Почему я так решила? Они не похожи на наших, но они также и не из Европы.

Следя за ее взглядом, Анжелика в самом деле обнаружила в глубине зала сидящих отдельно ото всех и играющих в шашки барона де Вовенара, Гран-Буа и одного из братьев Иоланты, сына Марселины, Телефора, прибывшего вместе с ними.

— Они все немного пираты, эти ребята из Акадии, — заключила хозяйка «Корабля Франции». — А вон те, в голубых колпаках, — это люди из Виль-Мари, из Монреаля, как его называют теперь. Большие плуты, они ведут споры о том, что следует поклоняться лишь Богу и Деве Марии. Они прибыли в Квебек с последними кораблями.

— А вон тот, в том углу? — спросила Анжелика, указывая на человека, пьющего в одиночестве возле камина.

— О, этот! Это Красный Плут.

— Какое отвратительное имя, — вздрогнув, сказала Анжелика. [Красный Плут

— в просторечии означает дьявола.] Полька понизила голос:

— Это он видел в небе процессию горящих охотничьих лодок. Незадолго до приезда ваших кораблей.

— Не он ли бросил камень в моего кота?

— Возможно. У нас тут полно колдунов и заклинателей. Он живет на скале в верхней части улицы Су-ле-Фор. Но самые лучшие колдуны на острове Орлеан. У меня есть подруга-колдунья, она научила меня всяким вещам. Поэтому я очень рада, что ты приехала в пятницу, в день Венеры, это хорошо для дружбы.

— Какая ты ученая, моя Полька!

— Да, я посвященная, — сказала важно Жанин Гонфарель.

Она взяла одну из книг, стоявших на полке.

— Слушай, посмотри-ка… это ученая книга.

— У тебя есть книги?

— Ну, конечно! Здесь у всех есть книги.

— Ты научилась читать?

— Да, меня выучил Иезуит. Ты понимаешь теперь, почему я ему так предана. Но больше всего книг и всяких колдовских рукописей у Красного Плута. Он знает магию, этот колдун, он дал мне зубы волка и кости совы, чтобы защититься от несчастий. В Канаде человек нуждается в защите. Здесь у каждого есть талисман против дьявола… или против полиции.

— А какова здесь полиция?

— Надоедливая, придирчивая. Впрочем, как и везде.

Начальника полиции звали Гарро д'Антремон. Полька называла его Ворчун. У него был нелегкий нрав, но он был незлой человек.

— Он честный полицейский. Ты же знаешь таких. На него невозможно повлиять ни улыбкой, ни подарком. Если ты ни в чем не виновен, все будет в порядке. Если же нет, то он тебя не выпустит. Но самый опасный здесь — это Ноэль Тардье де ла Водьер, королевский прокурор. Вчера ты его, должно быть, видела среди знатных господ. Высокий, с завитыми волосами, красивый парень с манерами фанфарона.

— Этот молодой человек? Но он очарователен!

— Остерегайся его очарования! Ты скоро узнаешь этого паразита, я тебя уверяю.

Она вновь посмотрела в потайное окошко и жестом поманила Анжелику.

— О! Посмотри, кто к нам пожаловал. Высший свет!

В дверь входили несколько превосходно одетых мужчин с видом гордым и пренебрежительным.

Но весь этот великолепный эффект потонул в табачном дыму уже на пороге харчевни.

Впереди них был господин де Бардане.

— Ведь это посланник короля, приехавший вчера с вами, — прошептала Полька. — Говорят, он приехал с очень важным известием, не то речь идет об объявлении войны Англии, не то об уничтожении фортов на Больших Озерах или запрещении продажи бобровых шкур, и даже о том, что всем придется отсюда уезжать, потому что будет война с Испанией и Голландией.

— Господин де Бардане действительно получил от короля большие полномочия, но не стоит впадать в панику. Это человек разумный и осторожный. Я его хорошо знаю.

— Меня удивило бы, если бы ты его не знала, — усмехнулась Полька. — Как ты думаешь, что привело такого знатного сеньора в таверну в Нижнем городе? Кажется, он кого-то ищет?

Анжелика вздохнула.

Она видела, что Никола де Бардане остался стоять, несмотря на то, что его спутники уселись за стол, и внимательно оглядывал все помещение. В выражении его лица было что-то драматическое, как бывало всегда, когда он думал об Анжелике. Видно, кто-то сказал ему, что Анжелика направилась в харчевню «Корабль Франции».

Полька все поняла.

— Эй! Уж не тебя ли он ищет?

— Боюсь, что так.

— А что я тебе говорила! Ты нисколько не изменилась, Маркиза Ангелов!

Когда речь заходила о власти Анжелики над мужскими сердцами, у Польки всегда портилось настроение.

Трактирщица резко захлопнула окошечко и уселась в свое кресло.

— Где же все-таки мой кот? — спросила Анжелика, вспомнив, зачем она сюда пришла.

— Ха! Откуда мне знать, — раздраженно ответила Полька. — Он там, где ему нравится. Он похож на тебя, этот маленький бродяга. Единственное, что могу тебе сказать, это то, что он не в моем котле, как ты только что заподозрила… Я тогда сразу поняла, о чем ты думаешь. За кого ты меня принимаешь? Ты вся в этом! Ты всегда была такая подозрительная, недоверчивая, да!

— Прости меня, Полька! — пыталась помириться Анжелика. — Эта наша суровая жизнь делает нас такими.

— Почему бы тебе не оставить твоего кота у меня? Он мне нравится. Что ему делать в Верхнем городе? Здесь, в порту, полно крыс и мышей.

— Нет, мы слишком с ним привязаны друг к другу.

— Везет же мне! Всегда мне нравится то же, что и тебе. И выигрываешь всегда ты, выбирают тебя. Еще в Нельской Башне ты украла у меня Николя. До твоего появления он был моим любовником, и я его крепко держала. Но, как только он привел тебя, я все сразу поняла. И так всегда.

В гневе она швырнула свой веер прямо в огонь. Это, кажется, ее слегка успокоило. С довольным видом она смотрела, как он горит. Анжелика с улыбкой узнавала в ней ту прежнюю Польку, вспыльчивую и неистовую, несмотря на ее внешность и одежду респектабельной хозяйки трактира, собирающейся строить молельню.

От сильных ударов в дверь мадам Гонфарель вскочила со своего места.

— Кто идет?

— Конная стража!

Что бы Полька ни говорила, не так уж она была теперь смела и независима. Как бы ни окружала она себя красивой мебелью, ценными вещами, тугими кошельками, есть вещи, от которых невозможно избавиться, если они прошли через всю твою жизнь. Среди них был и страх перед полицией, перед конной стражей.

Она подбежала к окну и выглянула наружу.

— Стражники! Я тебе говорила!

Но Анжелика узнала в людях, стоящих у входа в трактир, лейтенанта де Барсемпью, сопровождаемого тремя людьми с «Голдсборо». Они в самом деле были вооружены, но без каких-либо дурных намерений. Напротив, Барсемпью приветливо улыбался. Это была официальная делегация, и Анжелика не сомневалась, кто ее послал.

— Впусти их и ничего не бойся. Это посланники моего мужа. Должно быть, они принесли тебе подарок от него…

— Мне? — опросила Полька почти испуганно.

— Каждая влиятельная дама города получит подарок.

— Входи, — крикнула Полька мальчику, начавшему вновь стучать в дверь.

— Хозяйка, там господин спрашивает вас лично от имени мессира графа де Пейрака.

— Сколько раз я говорила тебе, олух ты эдакий! Когда ты стучишься в приличный дом, надо не барабанить, а легонько поскрестись, ты понял: поскрестись!

Анжелика, не желая встретиться с Николя де Барданем, осталась ее ждать. Вскоре Полька вернулась, растерянная, неся в вытянутых руках маленький ларчик красного бархата, с золотой монограммой Аньо Паскаля. Крышка ларчика была откинута, и можно было видеть золотой ковчег, в центре которого в шкатулке из стекла лежала восковая пластинка. Эти пластинки имели величайшую ценность. Они защищали от злых сил, так как были сделаны и освящены руками самого Папы римского на ежегодной пасхальной мессе.

— Агнус Деи, — изумленно шептала Полька, — но как он догадался, что я мечтала об этом?

— Он всегда угадывает.

— Этот Меченый, что за мужчина! — вздохнула она. Она упала на колени, как бы сраженная восторгом и почтением перед папским амулетом.

— Нет, это необыкновенный человек! Послушай меня, Маркиза Ангелов, ты достойна такого мужчины? Ты, такая дерзкая и безумная! Он знает, какой опасности подвергается, женившись на тебе?

— Не бойся! Мне с ним тоже не так уж легко. Становилось уже темно.

— Тебе нужно возвращаться в Верхний город, — сказала Полька. — Теперь твое место там, среди таких же знатных дам.

Позади харчевни находился широкий двор с многочисленными постройками из камня и дерева, в которых хранились запасы продовольствия и напитков. С наступлением вечера от земли поднимался легкий туман.

Анжелика, не желавшая встречаться с Николя де Барданем, который, несомненно, начал бы ее расспрашивать о причинах посещения таверны «Корабль Франции», решила пройти через задний двор.

— Послушай, Маркиза Ангелов, — сказала мадам Гонфарель, — сохраним нашу тайну. Мужчину не интересует прошлое женщины, которую он любит. Они всегда хотят думать, что они были первыми и другие не в счет. Поверь мне, то, что мы пережили в те времена, принадлежит только нам. Священный союз женщин остается в силе.

Она скрестила два пальца и плюнула в очаг.

— А мой кот? — напомнила Анжелика.

— Выбор остается за ним, — важно произнесла Полька Анжелика вышла за ворота и очутилась в темноте. Она поплотнее закуталась в свой плащ и надвинула на лицо капюшон. Радостное чувство не покидало ее. Она сожалела, что не сможет рассказать Жоффрею о встрече с той, кто скрывался под именем мадам Гонфарель. Но Полька была права: рассказывать нужно было либо все, либо ничего.

Итак, она поднималась по склону де ла Монтань. Навстречу ей попадались редкие прохожие, не узнававшие ее. Она шла одна, и ее переполняло чувство новой, полной свободы.

Обернувшись, чтобы полюбоваться чудесным видом реки, она заметила своего кота, следовавшего за ней.

***

Вечером, во время ужина, кот прыгнул на стол и осторожно прошелся, между приборами.

— Господин Кот, как вас теперь зовут? — осведомился Жоффрей де Пейрак.

— Отец, ты уже дал ему имя, — вскричала Онорина. — Господин Кот! Какое красивое имя! Мы приветствуем вас, Господин Кот!

Серебряная посуда мерцала в блеске множества свечей. Как и вчера, стол был накрыт посреди большой залы.

Сидя за столом, Анжелика с удовольствием смотрела на своих сыновей Флоримона и Кантора.

Флоримон помогал метрдотелю, господину Тиссо, накрывать на стол. Он всегда был очень деятельный и серьезно относился к своим обязанностям, а его служба пажом при дворе развила его природные способности. Он любил самые различные занятия и всегда в них преуспевал. То, что он провел многие месяцы на Севере, научившись убивать медведя ударом ножа и бегать наравне с индейцами, не помешало ему с ловкостью выполнять все то, что требовал этикет. Он быстро поменял свою одежду траппера на костюм знатного сеньора.

Кантор был совсем другой.

«Неужели я никогда не рассказывала тебе, — говорила себе Анжелика, — как я бежала, босоногая, по дороге Шарантона, чтобы спасти тебя от цыган».

Пришел маркиз, сообщив, что он нашел себе пристанище в Нижнем городе и ходит обедать в «Корабль Франции», хозяйка которого прекрасно готовит. Он надеялся, что его служанка вернется и тогда он воспользуется ее услугами, но он рассчитывал также и на приглашения своих дорогих друзей, графа и графини де Пейрак.

— Когда я закончу некоторые дела, я помогу вам устроиться. Я покажу вам дом и все его удобства.

— Он по-прежнему носит свою маленькую серебряную шпагу? — спросил Флоримон.

Эта таинственная фраза заинтересовала Анжелику, и она потребовала у сына объяснений.

— Как, матушка, разве вы не знаете, что господин Тиссо был офицером Королевского Рта в Версале? Третий подавальщик жаркого, мне часто приходилось присутствовать, когда он подавал соус. В Тадуссаке я его сразу же узнал. И иногда он сообщал мне новости из Версаля, откуда он так недавно прибыл. И среди прочего, я поинтересовался, носит ли Монсеньер Дофин слою маленькую серебряную шпагу, которую господин Кольбер при посредничестве своего брата интенданта Альзаса заказал у мастеров Огсбурга и Нюрнберга.

До сих пор господин Тиссо ничего не рассказывал о своем прошлом.

Анжелика жестом подозвала его к себе.

— Мессир, я уверена, что лишь большие неприятности заставили вас покинуть столь блестящий и завидный пост возле Его Величества.

— Вы правы, мадам.

— Что же это за неприятности?

— Те самые, мадам, которые и вас когда-то вынудили покинуть Версаль в то время, как ваша звезда была в зените…

— Яд? — наклонилась она к Тиссо.

— При дворе все пользуются ядом. С его помощью легко устраиваются многие дела, и это одна из дорог, среди прочих, к славе и успеху.

— Но вы не хотели следовать по этой дороге?

— Жизнь — драгоценный дар, — ответил он, — и я был слишком предан королю.

— Мадам де Монтеспан по-прежнему пользуется благосклонностью короля?

— Его благосклонность больше, чем когда-либо.

— А праздники?.. Скажите, господин Тиссо, праздники такие же красивые и пышные?

— Ни один двор Европы не знает равных. Его Величество со всей страстью посвящает себя устройству великолепных дворцов и парков, и это делает их самыми прекрасными и изысканными в мире. Празднества не уступают декору: великолепные и изящные.

«Итак, — думала Анжелика, машинально вертя в руках стакан малаги и наблюдая за нежными переливами то золотого, то пурпурного вина, — итак, ничего не изменилось при дворе. Там продолжали убивать и отравлять среди веселого шума очаровательных праздников».

***

Корабль под зимним небом на волнах океана. Одна за другой они несли его к берегам Европы Письмо, написанное Анжеликой в Тадуссаке полицейскому Дегре, которое слуга господина д'Арребуста увозил с собой на «Мирабеле», скоро прибудет в порт. Слуга постучится в дверь дома Дегре… Он передаст ему послание, прибывшее из такой далекой страны, и Дегре, взглянув на него, узнает почерк Маркизы Ангелов. Насмешливая улыбка появится на его губах… В который раз она снова с ним…

Анжелика посмотрела на свою руку, державшую предательское перо.

Языки пламени, весело пляшущие в большом камине, бросали отблески на оживленные лица ее родных, она слышала смех Онорины, шутки Флоримона, тихую музыку, звучащую под пальцами Кантора…

Она знала в этот момент, что написала это письмо, чтобы добраться до короля и чтобы добиться справедливости.

***

Сон вновь стер все воспоминания, и звон колоколов прервал ночной покой. Шесть часов утра… начался их второй день в Квебеке.

Жоффрсй уже встал. Анжелика не слышала, как он ушел, таким глубоким и спокойным сном она спала. Пробудившись, она ощутила легкость тела и ясность мыслей. Она вспомнила о вчерашнем сюрпризе: Полька была в этом городе.

Она встала, преисполненная желания действовать. Сегодня она должна встретиться с епископом.

Анжелика слышала, как внизу в большой зале кто-то ходит. Слышен был треск сухих поленьев и запах дыма.

Одевшись, Анжелика спустилась вниз и увидела старого Маколле, который подвешивал на крюк котел с водой. Он был не один. Два малыша, босые, в ночных рубашках, растрепанные, с еще сонными глазами, с интересом наблюдали за ним. Он обещал им дать попробовать сушеного мяса, которое он достал у индейцев. Иоланта поднималась из погреба, неся ведро с молоком козы, которую она только что подоила.

Оказалось, что в этом маленьком домике гораздо больше народу, чем можно было предположить, судя по утренней тишине. Кантор, например, выскочивший неизвестно откуда своим неслышным шагом индейца, Адемар, производивший, правда, больше шума, так как он нес дрова. Нилъс Аббаль и негритенок Тимоти, с утра одетые в костюмы пажа, еще не совсем проснувшиеся, сидели на скамейке возле камина и болтали ногами, обутыми в башмаки с пряжками. Они еще не пришли в себя от усталости.

Жизнь начиналась так, как она когда-то мечтала.

Со двора постучали. Это был лейтенант Барсемпью с двумя помощниками, принесшие горячий паштет и бланманже, бисквиты и серебряный кувшин с кофе, восточным напитком, который Анжелика обожала. Онорина и Керубин не обращали никакого внимания на эти вкусные вещи. Они были заняты тем, что наблюдали, как Элуа Маколле растирает пальцем в ладони, наподобие индейцев, какой-то коричневый порошок, сильно пахнущий копченым мясом, и небольшое количество воды. Иоланта сказала, что не будет завтракать, так как, если мадам де Пейрак ей позволит, она хотела бы пойти к причастию.

Господин де Барсемпью спросил Анжелику, знает ли она о серебряных жетонах.

Анжелика удивленно вскинула ресницы.

— Серебряные жетоны? Нет… Объясните мне.

Ее непонимающий вид тронул молодого человека. «Она так еще красивее, — подумал он. — Казалось, ее все здесь радует». Он грустно и снисходительно улыбнулся, так как вновь вспомнил о Мари-ла-Дус, его недавно умершей невесте. Вздохнув, он вернулся к тому поручению, ради которого прибыл.

Он передал Анжелике от графа кошелек с серебряными жетонами, отчеканенными в Вапассу и поэтому не имевшими никакого клейма. Такими деньгами она не смогла бы расплачиваться в Квебеке. Верховный Совет города должен будет принять специальный указ, делающий хождение этих монет легальным на территории Новой Франции. А пока будет произведена оценка их достоинства.

У всех коммерсантов города были специальные весы, определяющие ценность монет, и Большой Совет торжественно уведомил их об одобрении принятия решения по выпуску новых монет из благородного металла, не имевших до сего времени хождения на рынках Квебека. Об этом решении будет специально объявлено на всех перекрестках и площадях города. Кроме того, Барсемпью передал ей кредитный билет с подписью некоего Базиля, который предоставлял ей возможность тратить деньги в пределах пятисот ливров, что значительно превышало ту сумму расходов, которую она наметила на ближайшее время. Анжелика поблагодарила посланника.

С улицы постучали. Анжелика пошла открывать и обнаружила бородатого мужчину в меховой шапке, с топором на плече.

— Не нужно ли вам наколоть дров?

— Да это Никола Эртебиз, — воскликнул Элуа Маколле, появляясь на пороге,

— ты что, уже начал свою торговлю водкой?

— Нет, я займусь этим не раньше, чем выпадет снег и замерзнет Святой Лаврентий.

Он занимался всем понемножку, и среди прочего — торговал водкой, ходя от двери к двери холодными зимними утрами и предлагая «бодрящий глоток» тем, кто собирался на тяжелую работу.

Этой ночью выпал снег, но это был тот ранний, легкий снег, который тает при первых лучах солнца. Белые крыши выделялись на фоне темной реки, которая все еще не замерзла и по-прежнему катила свои бурные воды.

Рассеянно слушая разговор обоих приятелей о достоинствах зимы и водки, Анжелика разглядывала окрестности того квартала, в котором ей предстояло жить. Их дом был последним на улице, ведущей к собору. За ним мощеная улица кончалась, и начиналась дорога, ведущая к поляне, на которой рос огромный вяз. У подножия этого вяза был разбит небольшой лагерь индейцев: два-три вигвама вокруг дерева, желтые собаки, полуголые малыши, возившиеся на сырой земле. Женщина, завернутая в одеяло, вышла из хижины, чтобы помешать угли почти погаснувшего костра.

Чуть подальше в том же направлении протянулась рощица, служившая изгородью довольно красивому дому, крыша которого, крытая шифером, с высокими основательными трубами, виднелась из-за верхушек деревьев.

Напротив дома маркиза де Виль д'Аврэя находился забор, отделяющий фруктовый сад мадемуазель д'Уредан и ее небольшой одноэтажный дом. В одном из чердачных окошек виден был свет. Кто-то ходил взад-вперед с подсвечником в руках. Анжелика видела чье-то лицо, приникшее к стеклу. Должно быть, это английская служанка наблюдала за ними. В другом окошке была видна собачка, которая также с любопытством смотрела в их сторону.

За домом м-ль д'Уредан улица, ведущая к собору, становилась настоящей, хорошо мощенной улицей, по обе стороны которой возвышались более или менее богатые дома и лавки.

Никола Эртебиз и Маколле продолжали беседовать об алкоголе.

— Самые лучшие дрожжи у Эфрозины Дельпеш, — говорил Эртебиз. — Сама-то она хуже отравы, согласен. Но она вам приготовит лучшую выпивку, и неважно из чего: из бузины, ячменя, выжимки из корней…

В то время как они разглагольствовали об изготовлении спиртного, появилась дрожащая фигура, укутанная с ног до головы так, что виден был лишь бледный нос. Для карибского пирата Аристида Бомаршана канадский климат был слишком суров. Но этот флибустьер быстро нашел общий язык с крестьянами и трапперами, жившими по колено в снегу на просторах от Сен-Мартина до Сен-Антуана. Их объединяла любовь к крепким напиткам.

— Не вздумай обменивать твой ром, — говорил ему Маколле, — для индейцев он слишком слаб, им подавай что-нибудь покрепче.

— Есть хороший способ придать крепость твоему рому, — уверял Эртебиз, — это древесная щелочь. Такой напиток даже индейца поднимет с земли. Но надо быть осторожным, две капли, не более. Третья — уже смертельна.

Он начал перечислять ингредиенты:

— Солома… древесный уголь или сожженная кожа… чистая вода.

Анжелика рассеянно смотрела на улицу. Человек, поднимавшийся по ней, казался ей знакомым.

— …самое главное — это древесный уголь, лучше всего сосна или кедр.

Действительно, к дому подходил господин де Бардане.

Поздоровавшись с Анжеликой, он сообщил ей, что его, как нарочно, поселили на другом конце города.

Вчера ему не удалось ее увидеть, хотя он повсюду ее искал. И он сказал Анжелике, что его тревожило.

— В городе есть человек, который на Библии клянется, что он вас знает.

Анжелика рассмеялась.

— Кто бы он ни был, он хвастается.

— А в прошлом?

— В прошлом… все возможно… и тем не менее я не представляю, кто бы это мог быть…

В то время как де Бардане страдающими глазами смотрел на Анжелику, перед ее мысленным взором промелькнули лица любивших ее, и она решила, что они не настолько многочисленны, чтобы быть повсюду.

— Что он из себя представляет?

— Знатный сеньор.

Анжелика была искренне удивлена.

— Он, должно быть, был сильно пьян?

— Несомненно.

— И вы приняли его слова всерьез? Мой бедный друг, вы все время ищете повод разжечь вашу ревность.

— Мое страдание, вы хотите сказать.

— Пусть так. Но куда это вас приведет?

— Город очарован вами, — мрачно сказал де Бардане. — Только и слышно, что о вас и вашем супруге. Все, что вы сказали в тот памятный день прибытия, расположило к вам самых предубежденные и околдовало народ.

— А вы бы хотели, чтобы мы проиграли? Лицо королевского посланника приняло разочарованное выражение.

— Нет… Но я хотел бы вас защищать, вас охранять.

— Вы можете это и теперь. Ваше влияние, как королевского посланника, огромно. Вы можете добиться того, чтобы наши пэры нас признали, а позже повлиять на защиту нашего дела в Версале. Разве это не чудо, что именно вас назначили для выяснения обстоятельств, связанных с положением моего мужа?

Николя де Бардане не ответил. Все, что касалось де Пейрака, было для него крайне тяжко. В нем боролись неприязнь по отношению к мужу Анжелики и чувство справедливости.

— Я должен вам кое в чем признаться, — сказал он, — я воспользовался тем, что «Мирабель» проплывала через Тадуссак, чтобы направить экстренный рапорт Его Величеству.

Его слова были прерваны лаем собаки. Из небольшого парка, окружавшего дом их хозяина, появился человек, сопровождаемый огромным красавцем догом. Когда они проходили мимо вигвамов гуронов, мощное животное одним прыжком кинулось на одну из индейских собак, ударом челюстей перегрызло ей глотку, отбросило в кусты и, победоносно глядя на ее разбежавшихся желтых собратьев, неторопливо вернулось к своему хозяину.

Господин де Шамбли-Монтобан представился как главный дорожный смотритель Канады и их сосед. Приветствуя компанию, он снял свою шапку из меха норки. Это был очень красивый мужчина, такой же красивый, как и его собака, во всяком случае, не уступающий ей в чувстве собственного достоинства и независимости. Его титул Главного дорожного смотрителя Канады был одним из самых почетных в этом краю.

Он обратился со множеством почтительных приветствий к господину де Барданю, но при этом он не отрываясь глядел на Анжелику.

Он был одет весьма элегантно, носил шпагу, и на ногах у него были кавалерийские сапоги из тонкой кожи. Ему было приблизительно сорок лет, его взгляд светился умом, чувственный рот в улыбке обнажал белые зубы.

— Хорошо ли вы устроились? — небрежно спросил он у де Барданя.

— Гораздо хуже, чем вы, — ответил тот, указывая на маленький замок, чьи каменные трубы виднелись из-за верхушек деревьев.

Этот дом представлял в его глазах неоспоримое преимущество, так как находился вблизи от дома маркиза де Видь д'Аврэя, а следовательно, от мадам де Пейрак. Господин де Шамбли бросил на него взгляд и подумал о той очевидной выгоде, которую он сможет извлечь из знакомства с посланником короля.

— В этом году король крайне несправедливо обошелся со мной, — пожаловался он. — Он заставил меня продать часть моих земель за ничтожную сумму. Я хотел бы сохранить хотя бы то, что у меня осталось. Не могли ли вы сделать что-нибудь для меня?

— Вы, несомненно, плохо обрабатывали принадлежащие вам владения. Но… согласен, я поговорю об этом с королем.

Вслед за господином де Шамбли явились две индианки, требовавшие водки за убитую собаку. Не расставаясь со своей сияющей улыбкой, Главный дорожный смотритель ответил им на языке дикарей. Анжелика поняла, что он ругал их за пьянство, напомнил им о законах, запрещающих продавать спиртное индейцам, и посоветовал им вместо этого пойти на мессу. Что же касается собаки, им не остается ничего другого, как сварить из нее суп.

— Но ваш дог и в самом деле настоящий хищник, господин де Шамбли, — вмешался Элуа Маколле. — Не то что дог аббата Морийо, тот такой смирный и добродушный.

— Доги часто спасали наблюдательные посты, вынюхивая ирокезов, — заметил де Шамбли.

— А вот и индеец собственной персоной, — роковым тоном произнес де Бардане.

Величественный силуэт Пиксаретта появился на вершине холма. Он спускался к ним с гордым видом, с копьем в руках и одетый в зимнюю медвежью шкуру.

Он поддержал господина де Шамбли, упрекая индианок за пристрастие к спиртному, развращающему их души и разрушающему их тела.

На пороге появилась Иоланта, держа за руку Керубина. Она была одета в платье, подаренное ей матерью для торжественных случаев. Их сопровождал Адемар, держа в руке свою военную шляпу. Марселнна, мать Иоланты, дала своей дочери тысячи наставлений по поводу сомнительного климата Квебека. Это не то, что климат Французской бухты, где, конечно, бывали и бури, и разрушительные приливы, но где цвели повсюду розовые, голубые и белые люпинусы, и море никогда не замерзало.

Анжелика взяла за руку Онорину и Тимоти.

— Ты прав, великий сагамор, — сказала она, — напомнив нам о наших обязанностях перед Богом. Мы идем причащаться.

***

То, что в Квебеке носило название семинарии, было на самом деле резиденцией епископа. Здесь Монсеньер де Лаваль сгруппировал все подчинявшееся ему духовенство. В этих больших зданиях в два и даже три этажа священники из самых различных приходов находили приют и средства к существованию.

Здесь также располагалась школа для мальчиков, среди которых было немало пансионеров: несколько маленьких индейцев, дети из далеких поместий и концессий, сироты. Преподавали в ней как священники, так и иезуиты, обучающие детей математике, грамматике, естественным наукам.

Юноши, готовящиеся стать священниками, также обучались здесь, перед тем как получить назначение епископа.

Большой двор, выходящий на соборную площадь, был огорожен высокой чугунной оградой, на воротах которой красовался герб Монморанси-Лавалей из позолоченного металла, и герб, на котором переплелись буквы И. М. И. — Инсус-Мария-Иосиф.

Решительным шагом Анжелика пересекла двор. На звон колокольчика появился один из семинаристов.

Дамы представили ему Анжелику. Он провел ее сначала по длинному коридору, вымощенному плиткой, затем они поднялись по ступеням каменной лестницы.

Вдали слышны были детские голоса, распевавшие молитвы и псалмы, и звуки органа.

Поднявшись наверх, семинарист посторонился перед посетительницей и пропустил ее в дверь, которая вела в просторную приемную, где находилось большое количество ожидавших.

Эти господа из семинарии имели, должно быть, отменное здоровье, так как комната не только не отапливалась, но и одно из высоких окон было открыто, несомненно, для того, чтобы проникавшие лучи солнца нагрели помещение.

Достаточно было одного взгляда в распахнутое окно, чтобы увидеть прекрасное побережье Бопре, бледное от изморози.

Анжелика взглянула на рейд и заметила, что там остались лишь два корабля их флота: «Рошле» и «Мон-Дезер».

Когда ее глаза привыкли к полумраку, она узнала среди многочисленных посетителей Маргариту Буржуа и ее спутниц и, обрадованная, направилась к ним. Одна из девушек тотчас же встала, уступив ей свое кресло с высокой прямой спинкой, и уселась рядом на ковровом пуфе. Должно быть, те, кто здесь находился, привыкли к долгому ожиданию перед аудиенцией Монсеньера Епископа, так как почти у всех было какое-нибудь занятие: кто-то читал молитвенник, кто-то перебирал четки, некоторые вязали или плели кружева «фри-волите».

М-ль Буржуа и ее девушки держали в руках маленькие деревянные инструменты, утыканные гвоздями, на которых они сплетали черные и коричневые нитки: «Мы делаем тесьму. Когда мы будем в Монреале, мы научим новообращенных плести на индейский манер разноцветные нитки, чтобы изготовлять потом очень удобные пояса, которые канадцы так любят обворачивать вокруг живота, чтобы защитить себя от сильных холодов».

— Послезавтра мы отплываем в Виль-Мари, — сообщила начальница общины. — Самое время. Большие осенние разливы уже прошли, скоро все покроется льдом.

Перед тем как покинуть Квебек, м-ль Буржуа хотела посоветоваться с Монсеньером.

— Он так ревностно относится к своей роли пастора в Новой Франции, что мы в Виль-Мари должны учитывать его щепетильность, хотя наш город с самого начала был независимым и свободным. Лишь господа из Сан-Сюльпис, владельцы острова Монреаль, имеют юридические права духовных лиц. Мы могли бы обойтись без одобрения епископа, но это вопрос вежливости.

Уточнив свою позицию в этом вопросе, она охотно признала Монсеньера де Лаваля человеком прямым, деятельным, преданным делу спасения души вверенной ему паствы, но затем м-ль Буржуа, потянув нить, вздохнула и сказала :

— В этих краях все не так просто. В мое отсутствие Монсеньор узнал о том, что уже три года я одеваю моих сподвижниц вопреки предписанию. Но на этот раз ему придется это одобрить.

Сложности возникли с тем, что м-ль Буржуа отказывалась строить монастырскую ограду, а также одевать своих монахинь в одеяния с покрывалами и нагрудниками, что слишком выделяло их среди других жителей. Она хотела, чтобы члены ее ордена были одеты, как скромные горожанки, в такие же черные платья с белыми воротничками и с черными косынками поверх обычных чепцов. «Мы такие же женщины, служащие людям», — говорила она.

Она рассказывала о знатных дамах из Франции, поддерживающих своей помощью религиозные общины в Канаде, такие, как мадам де ла Пелтри, которая сопровождала урсулинок до самого Квебека, или мадам де Гайон, помогавшая Жанне Мане основать госпиталь в Монреале.

Анжелика, мысленно включившая в эту когорту «благодетельниц» и герцогиню де Модрибур, без особого восторга слушала этот панегирик. Она представила себе Амбруазину, высаживающуюся в Квебеке, нежнейшую, погруженную в благочестие, привлекающую своей набожностью самых лучших людей, с ее богатством и умением очаровывать. При единственной мысли о тех возможных тайных разрушениях, которые ее приезд мог спровоцировать в этом маленьком доверчивом городе, она вздрогнула, как бы предчувствуя, что Квебек вовсе не так уж защищен от ядовитой заразы Старого Света.

Дверь в глубине залы открылась, и оттуда вышел человек лет тридцати, горячо благодаря и все время кланяясь, прижимая к животу свою большую шляпу. Затем дверь снова закрылась.

Этот человек подошел поздороваться с м-ль Буржуа. Она была очень известна, и ее все любили. Он поделился своей радостью, так как, зная, что он собирается жениться на юной жительнице Шато-Рише, Монсеньер де Лаваль разрешил ему взять в аренду сроком на пять лет две мельницы, принадлежащие общине и находящиеся во владениях епископа. В обмен на это он должен будет ежегодно платить шестьсот ливров, а также подарить шесть каплунов и пирог.

— А какого размера должен быть пирог? — воскликнула Анжелика, которой этот новый вид налога показался очень забавным.

— О размерах мы еще договоримся, — ответил молодой человек, — но пирог должен быть преподнесен в мае, ко дню Святого Бонифация.

Он был очень доволен, так как перед тем как эмигрировать в Новую Францию, он был помощником пекаря. Какое-то время он работал в пекарнях на военных фортах. Теперь же он решил осесть и завести свое дело. Этот налог в виде пирога ему поможет.

Небольшая семья иммигрантов, ожидающая приема, внимательно слушала их беседу. Они подошли к ним все вместе — родители и четверо детей.

Маргарита Буржуа их знала по плаванию на «Сан-Жан-Баптисте». То, что они иммигранты, можно было определить уже по их бледным лицам и поношенной одежде. Они были встревожены. Прибывшие накануне, они присутствовали на торжественной мессе, которая ошеломила их, хотя они ничего не поняли. Они переночевали на задворках бывшего магазина Компании Западной Индии. Во Франции они записались в число рекрутов для заселения земель между Квебеком и Монреалем, и они не очень хорошо помнили название этой территории.

Вчера по приезде никто их не встретил. В конце концов их направили к епископу. Они были в совершенной растерянности. Выехав из Гавра, они добирались до Квебека почти четыре месяца.

— В самом деле, это путешествие было одним из самых тяжелых, что я знала,

— подтвердила м-ль Буржуа.

— Конечно, нам заранее было известно об опасностях, которые нас поджидали в плавании по этому громадному океану, одному из самых труднопроходимых, — не потому, что в нем гибнет много судов, но потому, что приходится сталкиваться со множеством неудобств, начинаются эпидемии тяжелых болезней, есть опасность повстречаться с англичанами, с турками… И кроме того, на «Сан-Жан-Баптисте» нам пришлось иметь дело с жульничеством капитана и экипажа.

Женщина достала из своего залатанного плаща маленький серебряный кубок.

— Мы продали кое-какие тряпки и вещи перед отъездом, и на эти деньги я купила вот этот кубок.

— Вы поступили мудро, дочь моя, — одобрила Маргарита Буржуа. — Имея эту небольшую гарантию, вы сможете взять в долг какую-то сумму или же расплавить и сделать из него деньги.

Анжелика помнила, что за переплавку серебра и изготовление из него денег парижский суд приговаривал к каторге на галерах или же к смертной казни.

Но в колониях, кажется, никто об этом не вспоминал. Она узнала, что здесь этим занимался всякий, кто только мог. Серебряные изделия были единственной надежной валютой.

— Тот, кто имел серебро, имел доверие торговца, — заверила м-ль Буржуа.

Человек в грубых башмаках быстро вошел в зал, оставляя за собой грязные следы. Он огляделся и устремился к маленькой иммигрантской семье.

— А! Вот вы где! Я ваш сеньор, Арно де ла Портьер. Я смог приплыть лишь сегодня утром и уже два часа ищу вас по городу. Нам нужно быстро уладить все дела, так как большая баржа вскоре отплывает.

Он проверил список, который он извлек из кармана своего кожаного плаща.

— Вы действительно являетесь Гастоном Бернаром и его женой Изабель урожденной Кандель, оба уроженцы Шартра?

Стоя перед ним, они робко кивнули. Господин де ла Портьер глазами пересчитал их.

— Вас должно было быть семь…

— Во время плавания мы потеряли нашего малыша, — ответила женщина, поднося платок к глазам.

— Понятно, — сказал господин де ла Портьер, складывая свои бумаги.

Потом, поняв, что необходимо выразить сочувствие, он снял свою бобровую шляпу и торжественно произнес:

— Да успокойся с миром душа этого ребенка! Бог принял первые плоды, урожай будет хорошим. Да защитит нас Дева Мария!

— Аминь, — ответили все хором.

— Мы должны пойти в канцелярию Верховного Совета, — продолжал он, — чтобы подписать ваш акт о концессии. Вы получите три арпана в ширину на двадцать в длину. Этого будет достаточно, чтобы в этом году вы смогли там устроиться, иметь дом и очаг и внести арендную плату, а также двух живых каплунов в мой замок к празднику Святого Мартина зимой. Вы умеете обрабатывать землю? Ну, ничего, научитесь, — заключил он, видя их неопределенный жест.

Он посмотрел на их жалкие лохмотья.

— Для начала необходимо приобрести плащи и сапоги. У меня есть запас в моем магазине в Нижнем городе. Следуйте за мной.

— Позвольте им хотя бы поздороваться с епископом, — вмешалась м-ль д'Уредан.

— Зачем? Епископу некогда заниматься моими арендаторами. У него будет достаточно времени пообщаться с ними летом, во время его поездок по стране.

Они ушли, и м-ль Буржуа неодобрительно покачала головой.

— Господин де ла Портьер не имеет права держать склад товаров в городе. Сеньорам, владеющим землями, это запрещено. Но все здесь, за исключением духовенства, занимаются торговлей. И в самом деле, надо признать, что доходы с земли приносят ее владельцу так мало, что едва ли хватит на одну курицу в год. Арендная плата крайне мала, а сеньор ведь должен заниматься устройством тех, кто к нему приехал. Забот у него полно, а помощи от короля по заселению колонии очень мало. И сеньор может умереть разоренным, но его земля будет обрабатываться. И, возможно, лишь его сын получит хороший доход.

Слушая ее, Анжелика рассматривала убранство приемной. На стенах были красивые ковры, изображавшие сцены на библейские сюжеты. Потолки высокие, а полы блестели, как зеркало.

В нише напротив них стояла статуя младенца Иисуса в золотой короне, одетая в красный бархат и держащая в руке шар, увенчанный крестом. Картины на стенах также изображали младенца Иисуса, окруженного ангелами, а одна из них — ангела, протягивающего новорожденного Людовика XIV Богоматери из Лоретта.

Большая статуя Святого Иосифа, также держащего на руках божественного ребенка, возвышалась возле двери.

М-ль Буржуа сообщила Анжелике, что Святой Иосиф является покровителем Новой Франции, в то время как младенец Иисус — покровитель семинарии.

Анжелика могла бы часами слушать Маргариту Буржуа. Как и в Тадуссаке, она замечала, что в ее компании время лечит как ветер. Общаясь, м-ль Маргарита умела передавать собеседнику покой своей души, и сколько бы она ни рассказывала о своих злоключениях, на сердце у нее всегда было легко.

— Вы пройдете впереди нас на прием к епископу, — заявила она вдруг Анжелике. — Ведь вам очень важно увидеться с ним, а ваши светские обязанности, отнимающие столько времени, не позволяют вам долго ждать. Мы же никуда особенно не спешим.

Анжелика вспомнила, что действительно она должна была встретиться с Жоффреем в замке Святого Людовика на приеме у губернатора. Встреча назначена была на час дня.

Она горячо поблагодарила м-ль Буржуа.

Дверь кабинета вновь открылась, и оттуда, как черт из табакерки, появился маркиз Виль д'Аврэй. Стоя вполоборота, он говорил прелату, чья высокая фигура в лиловом облачении виднелась позади него в дверном проеме:

— …Таким образом, Монсеньер, вы видите, что вам нечего опасаться за верность наших вновь обращенных в Акадии. Доказательством служит то количество скальпов еретиков-англичан, которые я привез господину губернатору и которые свидетельствуют о преданности этих бедных дикарей Богу и истинной Церкви, о которой они узнали от нас, преданность, которую они выражают на свой манер привычными им способами, объявив войну нашим врагам в Новой Англии.

Он встал торжественно на одно колено, чтобы поцеловать перстень епископа, а затем уверенным шагом направился к выходу, не замечая Анжелику.

Она же бросилась вслед за ним и с высоты лестницы, по которой он уже почти спустился, окликнула его:

— Господин де Виль д'Аврэй!

Он обернулся и при виде ее радостно заулыбался.

— О! Моя дорогая!..

Однако она охладила его порыв.

— Что это вы тут рассказываете епископу? О скальпах англичан? Вы присваиваете себе тот ящик, который барон де Сан-Кастель отправил в Квебек, дабы засвидетельствовать свое усердие перед властями…

— А почему бы и нет? — спросил он с игривой улыбкой.

— Ну уж дудки! Этого я не допущу. Хоть все это мне отвратительно, но я позабочусь о том, чтобы стало известно о его истинном происхождении. Не хватало еще, чтобы наш бедный Сан-Кастель был наказан и, может быть, даже потерял свое место за то, что не поддержал воинственные кампании отца д'Оржеваля.

Видя, что она не шутит, маркиз рассердился.

— Все головы в Акадии принадлежат мне, — заявил он свысока.

— Ну это мы посмотрим. Я собираюсь предупредить людей с «Голдсборо», чтобы они не отдавали вам этот ящик, если вы потребуете.

— А он уже у меня…

Обменявшись с Анжеликой довольно горячими выражениями, маркиз, разозленный, ушел.

Вернувшись в приемную, Анжелика обнаружила, что за это время та очередь, которую ей любезно уступила м-ль Буржуа, уже прошла. Маргарита Буржуа и ее девушки уже были приглашены в кабинет епископа.

Пробило полдень.

Люди, ожидавшие приема, все вместе прочли молитву, славящую Деву Марию:

Ангел известил Марию, И она понесла От святого Духа…

К Анжелике подошел семинарист и, принося ей извинения, сказал, что Монсеньер де Лаваль сможет принять ее лишь во второй половине дня, так как сейчас у него будет общая аудиенция для собравшихся во дворе, а затем легкий завтрак.

Анжелика ни в коем случае не хотела пропустить свидание с Жоффреем у губернатора.

Выйдя на площадь, она в нерешительности остановилась. Что предпочесть? Портшез? Карету?

Надежнее всего было идти пешком: почти бегом, она очень быстро добралась до замка Святого Людовика и уже в вестибюле заметила Жоффрея, увлеченно беседовавшего с очаровательной черноглазой брюнеткой, Беранжер-Эме де ла Водьер, супругой прокурора Ноэля Тардье. В ожидании губернатора разговор шел исключительно о той неслыханной щедрости, которую проявил господин де Пейрак, одаривая накануне всех дам различными драгоценными безделушками.

У Беранжер де ла Водьер даже слезы стояли на глазах, так она была растрогана. Но от этого ее прекрасные глаза казались еще ярче и чернее.

Все взгляды, обращенные на Жоффрея, выражали полный восторг. Он, улыбаясь, объяснял, что это всего-навсего естественный жест благодарности очаровательным дамам за столь любезный прием.

Анжелика, раскрасневшись от быстрой ходьбы, рассеянно ответила на приветствия и поспешила к Жоффрею. Ей казалось, что они не виделись уже очень давно.

— Ну, как вы проводили время? — спросила она, испытывая непреодолимое желание сжать его в своих объятиях.

— А вы, мадам?

— Я была с визитом у епископа.

— И как протекала ваша беседа?

Анжелика призналась, что она все утро с увлечением разговаривала с Маргаритой Буржуа, но что ей так и не удалось увидеться с епископом.

Прибывший господин де Фронтенак поцеловал одну за другой обе руки Анжелики, а затем усадил ее справа от себя. С левой стороны находилась мадам де Кастель-Моржа. Никто не осмеливался смотреть на ее опухшее лицо.

После обеда губернатор предложил собравшимся прогуляться по саду, но Анжелика, покинув компанию, поспешила в резиденцию епископа.

Монсеньер де Лаваль был похож на Босюэ. Пастор Новой Франции имел такую же статную фигуру, приветливое обхождение и быстрый ум, воспитанный обширным и разносторонним образованием.

Тонкие усики и едва заметная бородка подчеркивали его красивый властный рот. Нос с горбинкой, высокий лоб под величественным епископским убором придавали бы его облику высокомерие, если бы не доброжелательный и даже несколько мечтательный взгляд, блестевший из-под слегка усталых век.

Так же, как и главный художник двора Его Величества, он являл собой одновременно простоту и величие.

Это сходство помогло Анжелике обрести некоторую уверенность перед ее августейшим собеседником.

Она уже собиралась начать первой, но в тот же самый момент заговорил епископ. Они оба улыбнулись.

Анжелика выразила то восхищение, которое произвели на нее сам собор и торжественная месса. Епископ не скрывал, что ее восторг ему приятен. Когда он впервые прибыл в Квебек, город насчитывал всего лишь двадцать четыре семейства, около шестисот человек. Но иезуиты уже и тогда заботились о том, чтобы придать богослужению возвышенный н торжественный характер, и с тех пор этим духом проникнуто состояние умов в этой стране.

Благодаря их заботам и стараниям урсулинок подрастающее поколение умело читать, писать, петь на латыни. Это побудило его основать малую и большую семинарии для подготовки молодых священнослужителей из детей, живущих в этом краю. Надо было отвлечь их от пагубной склонности болтаться по лесам с пятнадцатилетнего возраста.

Он дал понять, что считает необходимым для колонистов Новой Франция учреждение епископата, так как иезуиты, бывшие в первую очередь миссионерами, занимались обращением индейцев, и первые колонисты не чувствовали строгой руки. Иезуиты больше интересовались завоеванием душ дикарей, чем своих собственных сограждан. Они призывали всех участвовать в миссионерских экспедициях, в то время как истинный послушный христианин должен находиться под сенью своей колокольни и жезла своего пастора, дабы принимать участие в таинствах и богослужениях, без которых он легко может впасть в соблазн, в том числе в соблазн язычества, подстерегающий его повсюду в этих краях.

Эта речь показалась Анжелике подходящим вступлением к ее разговору о матери Магдалине. Лицо епископа стало более суровым. Но Анжелика уже поняла, что он не на стороне отца д'Оржеваля, а следовательно, он может ей помочь.

— Дело очень серьезное. Оно всколыхнуло столько страстей.

— Тем более надо скорее с ним покончить. Матушка Магдалина должна убедить всех тех, кто еще сомневается на мой счет.

— Вы, кажется, совершенно уверены, что ваша встреча с ней будет для вас благоприятна?

— Вы хотите сказать, уверена, что она не примет меня за «демона»? Да, я уверена, если, конечно, это монахиня честная. И вы также в этом уверены, Монсеньер. Иначе вы не приняли бы меня.

Епископ слегка улыбнулся, но затем вновь нахмурился.

— Увы! — вздохнул он.

— Что вы хотите этим сказать? — встревожено спросила Анжелика.

— Вам придется подождать. По правде говоря, я хотел бы без промедления удовлетворить вашу просьбу. Ваша затея мне по душе. Но произошло неприятное, даже драматическое событие, из-за которого вам придется подождать. Позавчера, как раз в ночь после вашего приезда, из монастыря урсулинок была похищена коробка с облатками.

Вначале Анжелика не поняла, почему это событие мешает ее встрече с матерью Магдалиной и почему епископ произнес эти слова таким мрачным голосом. Затем интуитивно она вспомнила разговор, бывший у нее накануне с метрдотелем Тиссо, и поняла причину глубокой тревоги епископа.

— Вы опасаетесь, Монсеньер, что эти облатки украдены для того, чтобы использовать их в магических обрядах?

— Облатки похищают всегда именно с этими целями, — сказал епископ с грустью.

— Но разве в Квебеке это возможно? Это же девственная земля, набожная, строгая… столь глубокое развращение нравов не могло еще здесь распространиться.

— Увы! — повторил епископ. — Времена изменились. Когда-то порок в этой стране был почти неизвестен. Повсюду царили набожность, благочестие, милосердие и согласие. Но коварство и обман торговцев противостояли искренности и прямоте миссионеров. К тому же за последнее время у нас здесь появилось слишком много заблудших овец, всяких скандальных личностей…

— Монсеньер, не для того ли, чтобы мне навредить, мешают моему свиданию с матерью Магдалиной?

Он покачал головой.

— Ваша встреча только перенесена. Обнаружив пропажу, сестры урсулинки сразу же начали девятидневный пост, чтобы таким образом защититься от зла, которое, по-видимому, должно совершиться с помощью украденных облаток. Нужно дождаться конца этого срока. И я не забуду о вашей просьбе.

Анжелика горячо поблагодарила его. Она была права, обратившись в первую очередь за помощью к нему. Он относился к ситуации справедливо и здравомысляще Епископ показался Анжелике интересной и необычной личностью. Честный, добродетельный, истинный человек Церкви, рожденный быть им. Говорили, что уже в девять лет у него была тонзура.

Анжелика вновь заговорила о том незабываемом впечатлении, которое произвела на нее церемония в соборе. Это тронуло епископа. Он говорил с ней теперь более откровенно. Одним из главных его огорчений было видеть, как скорняки носят спиртное индейцам в обмен на пушнину, а те смертельно напиваются.

— К сожалению, индейцы хотят обменивать шкурки только на алкоголь, — сказала Анжелика. — Они говорят, что с его помощью они общаются с потусторонним миром. Очень трудно объяснить им, какой вред они себе наносят.

Но епископ придерживался других взглядов. По его мнению, в этом деле и индейцы, и белые были в равной степени виновны и все должны были нести наказание.

— Самое простое было бы не носить им выпивку, — отрезал он.

Когда речь заходила об употреблении водки, он терял всякий юмор и готов был весь белый свет отлучить от Церкви

— Но разве Новая Франция смогла бы существовать без пушнины? — спросила Анжелика.

— Вы, случайно, не последовательница молинистов ? — подозрительно осведомился епископ.

Анжелика слегка смутилась. К счастью, некогда в парижских салонах она познакомилась с модными философскими и богословскими идеями, о которых она кстати вспомнила, и она ответила, что некоторое снисхождение к слабостям ближнего не означает безграничной свободы и, тем более, пренебрежения к спасению его души.

Такой ответ, видимо, очень понравился епископу, так как лицо Монсеньера де Лаваля прояснилось. Он казался удовлетворенным и даже обрадованным тем, что не смог привести ее в замешательство.

— У вас нет намерения вступить в братство «Святого Семейства»? — спросил он.

То, что такое предложение исходило от него, означало, что отныне он считал ее достойной быть членом этой организации Анжелика уклонилась от прямого ответа.

— Мадам де Меркувиль мне о нем рассказывала.

— Благочестию братства колония обязана многими божьими милостями.

Он пояснил, почему благочестие столь необходимо в Канаде.

— Со всех сторон нас подстерегают бесчисленные опасности, мы вынуждены тяжко трудиться в этой стране, где все предстоит делать заново и где само выживание под вопросом. Вот почему так важно получить помощь божественных сил при содействии святого покровителя, соединяющего нас, бедных смертных, со Всевышним, созерцающим нас в лучах своей славы.

Святое Семейство: Иисус, Мария, Иосиф — бедные труженики, являют собой идеальный образ для народа Канады, одинокого среди врагов и иноверцев.

Святой Иоахим и Святая Анна, дедушка и бабушка младенца Иисуса, также глубоко почитаемы в этом краю.

Монсеньер де Лаваль рассказал затем о культе младенца Иисуса, которого он называл Маленьким Королем Милосердия или Маленьким Королем Славы.

Братство «Святого Причастия» также имело своих приверженцев. Возможно, они были самыми многочисленными, но никто в точности не мог этого знать, так как это сообщество было тайным и очень влиятельным. Можно было предположить, что многие видные жители города входили в него, и все помнили, что душой этого братства был Гастон де Мери, один из первых колонистов Канады, прекрасно знающий ее таинственный климат.

— Посоветуйтесь с вашим духовником, — сказал епископ, вставая, — он вам подскажет. Мы все должны иметь заступника на небесах.

Анжелика встала на колени, чтобы поцеловать пасторское кольцо. Епископ, кажется, был доволен этой беседой. Ему нравились собеседники, не испытывавшие страха перед ним и свободно вступающие в спор Он проводил ее до двери.

Оказавшись на дворе семинарии, Анжелика наконец-то свободно вздохнула Воздух был холодным и бодрящим Она подумала, что если разговор с епископом до такой степени утомил ее, то что же с ней было бы, если бы ей пришлось встретиться с отцом д'Оржевалем. Слава Богу! Небеса посылают нам испытания по нашим силам. Принимая во внимание все затронутые темы и те, что удалось обойти: возникшие вопросы, расставленные ловушки, то, если не считать «молинизма», на котором она чуть было не споткнулась, можно было считать, что она справилась неплохо.

Нужно было «признать некоторые промахи», как говорила Маргарита Буржуа, и согласиться с тем, что скитания по лесам и морям не обогатили ее знания в области философии и риторики.

Дамы в Новой Франции в большинстве своем были очень образованны. Она попросит у них книги и узнает все, что нужно для того, чтобы посещать религиозные собрания и таинства.

Кроме того, ей надо как можно скорее выбрать духовника и братство.

***

Начинался третий день.

На это утро был назначен Большой Совет, на котором Анжелика должна была присутствовать.

Сегодня был рыночный день. На побережье Левиса зажигались первые огни в жилищах, и видно было, как крестьяне с зажженными фонарями в руках направлялись к причалу. Они переплывут реку и направятся в Квебек с овощами, яйцами, молоком, маслом, свежей и копченой рыбой, мясом и колбасами.

День обещал быть пасмурным. Никакого сияния солнца, как накануне. В сером утреннем свете город выглядел будничным и скучным.

Анжелика, обозрев с порога дома окрестности, спускалась по улице Птит-Шапель, сопровождаемая господином де Барсемпью и Пиксареттом. Она отправилась на Большой Совет, созванный в их честь.

Это было особое собрание, имеющее целью решить вопросы, связанные с их прибытием в город. Она и мадам де Меркувиль будут единственными женщинами на этом собрании. Компетенция мадам де Меркувиль в области благотворительности считалась весьма ценной, так как она являлась помощницей и заместительницей интенданта Карлона в его деятельности по развитию торговли и ремесел в колонии.

Прибыв на соборную площадь, Анжелика встретилась с Жоффреем де Пейраком, прибывшим из замка Монтиньи вместе с графом д'Урвилем, Куасси-Ба, четырьмя испанцами и его бретонским конюхом, Жаном Куеннаком, нагруженными сумками с бумагами и документами, которые, возможно, понадобятся сегодня.

Два факельщика и два молодых барабанщика шли впереди этой группы. Барабаны сопровождали продвижение негромкими раскатами, но этого было достаточно, чтобы из всех окон высовывались люди уже в рабочей одежде, несмотря на очень ранний час. В Квебеке вставали рано.

Выйдя из ворот семинарии, маленькие мальчики и подростки в черных униформах строем и держась за руки перешли площадь, направляясь к иезуитам, где их ожидало изучение грамматики, математики, богословия и механики. Их сопровождал служитель семинарии и его подручный.

Все вместе, Анжелика, граф де Пейрак и их свита поднялись по улице Дю Фор и вышли на площадь Оружейников, за которой на берегу реки возвышался замок Святого Людовика, резиденция губернатора. Замок был построен на самом крутом участке горы, как раз над Нижним городом.

Это было большое двухэтажное здание, протянувшееся с севера на юг вдоль скалы, с высокими крышами, покрытыми привезенным из Франции шифером, и многочисленными трубами. Ворота были с западной стороны. За ними начинался просторный двор, с одной стороны которого была стена, с другой — казармы.

В центре площади Оружейников, обсаженной вязами и кленами, было свободное место, специально отведенное для солдатских учений. Со всех сторон на площадь прибывали люди. Их силуэты были пока едва различимы в утренней полутьме. Со стороны улицы, носящей название Большая Аллея, прибыли два всадника. Спешившись, они привязали своих коней на углу здания суда, откуда появилась коренастая фигура лейтенанта полиции господина Гарро д'Антремона. Обменявшись приветствиями, все трое направились в сторону замка Святого Людовика. По дороге их обогнала карета, прибывшая из города; она скрипела на рессорах, а копыта лошадей скользили по мостовой, отполированной инеем. Это господин Фронтенак возвращался после утренней мессы. Поскольку он втайне враждовал с иезуитами и недолюбливал епископа, он ходил на исповедь и слушать мессу в маленький монастырь на окраине города на реке Сан-Шарль, возле Нотр-Дам-Дезанж.

Почти все уважаемые люди в Квебеке начинали свой день с посещения мессы и с причастия. Во всякое время года, даже холодными и темными зимними ночами, эти господа спешили к своим пастырям. У каждого был свой покровитель, которого они почитали верно и ревностно.

Интендант Карлон раз в неделю посещал маленькую часовню Святой Веры, стоящую в отдалении на пересечении нескольких улиц и тропинок, между монастырем урсулинок и церковью Святой Анны.

Гарро д'Антремон каждую вторую пятницу месяца посещал часовню, примыкающую к собору, посвященную Святому Михаилу Архангелу, и служил там торжественную мессу с помощью трех священников, неизвестно по какому поводу, но, по всей вероятности, очень важному, так как глава гражданской и уголовной полиции ни разу не пропустил ни одной службы.

Фронтенак выскочил из кареты и подошел к графу и графине де Пейрак.

Румяный от холодного воздуха, он поцеловал руку Анжелике.

— Мадам, простите за то, что я вынужден был назначить Совет на столь ранний час. Нам придется обсудить так много вопросов, что с трудом хватит целого дня. Но ваше присутствие необходимо… Ах! что я говорю? Я не искренен. Я настойчиво добивался вашего присутствия среди нас по многим причинам. Нам будет необходимо прибегнуть к вашей компетенции при определении дальнейшей участи этих молодых девушек с затонувшего корабля, которых вы привезли с собой, и при решении многих других вопросов, но, по правде говоря, и такого же мнения придерживаются все остальные господа, я полагаю, что мы уже не можем больше обходиться без вас.

Его любезность вызвала у Анжелики улыбку. Она подтвердила, что будет очень рада принять участие в Совете, так как уже в течение многих месяцев Квебек был средоточием всех ее мыслей.

Они вошли во двор замка через большие ворота, увенчанные гербом и мальтийским крестом в каменном изгибе свода. По обе стороны ворот стояли часовые. Они приветственно обнажили шпаги. Пиксаретт ответил им, величественным жестом подняв руку. Он был одет в свой знаменитый красный камзол английского офицера, что не помешало ему в то же время обуться в мокасины. Его волосы были заботливо смазаны медвежьим жиром и заплетены в косы, убранные в чехлы из лапок лисы, а на голове красовалась бобровая шляпа с двумя черными страусовыми перьями — подарок губернатора. Он сам себя пригласил на Совет, и это никого не смущало. Он первым войдет в дом.

Носильщики факелов потушили свои светильники в бочках с песком. Стало уже совсем светло.

Господин де Фронтенак увлек Анжелику на террасу, выходящую На реку. Это была галерея, вымощенная плитками и огражденная чугунной балюстрадой, идущей вдоль всего восточного фасада.

Отсюда открывался великолепный вид на Святой Лаврентий и горы. Снизу поднимались и таяли в воздухе дымки из труб Нижнего города.

Фронтенак был счастлив. Встающее солнце затопило своими лучами террасу и освещало фасад замка Святого Людовика. Огромная темная туча повисла над ним, и оттого его лучи казались еще более ослепительными. Выглядывая из-за багровых облаков, солнце, казалось, смотрело прямо на них. Перед тем как спрятаться под низким сводом бледно-серого неба, дневное светило блеснуло ярким пучком лучей и угасло.

— Я не удивлюсь, если пойдет снег, — сказал губернатор.

Он открыл двери террасы, выходящие прямо в зал Совета. Лакеи закрыли их за ними.

В конце громадного зала находился камин, пламя которого грело и освещало комнату. Над мраморной доской камина висело большое аллегорическое полотно, прославляющее подвиги короля Франции и принадлежащее, как говорили, перу ученика знаменитого ле Брюна. На другой стене, напротив, был портрет графини де Фронтенак в военном облачении и блестящей каске с перьями, при этом, однако, в ее ушах сверкали бриллиантовые серьги с жемчугом. В руках ее был лук, а за спиной угадывался колчан со стрелами. Общий темный фон картины выгодно оттенял перламутровый цвет ее лица и пухлых плеч. Анжелика, знавшая о красоте мадам де Фронтенак, подумала, что художник не льстил ей. Говорили, что к ней вожделел сам король, и это было одной из причин того, что граф Фронтенак получил пост губернатора Канады.

По обе стороны камина стояли знамена.

Этот большой зал выглядел очень торжественно. Конечно, это не был Версаль, но что-то напомнило о нем, когда губернатор величественным шагом приблизился к столу, стоящему посредине, за которым он должен был председательствовать.

Фронтенак усадил справа от себя Анжелику, слева — господина де Барданя.

Взгляд Анжелики встретился со взглядом посланника короля, и она не смогла сдержать улыбку.

Между тем господа все продолжали прибывать, иные, входя, звенели шпорами, другие — высокими каблуками своих туфель с пряжками. Наконец сопровождаемый шуршанием ткани величественного облачения, появился епископ в придворной сутане и лиловой мантии.

Монсеньер де Лаваль занял место в центре стола, напротив интенданта Карлона. Другие члены Совета и приглашенные участвовать в этом чрезвычайном собрании уселись по своим местам. Большинство были одеты в шляпы и плащи и носили шпаги.

Небезызвестный господин Базиль явился в меховой шапке и широкой меховой накидке. Сняв их, он остался в жилете с роговыми пуговицами и в бриджах из простого полотна Маркиз де Виль д'Аврэй, напудренный и надушенный, усевшись справа от Анжелики, поведал ей о том, что господин Базиль в течение двадцати лет столько раз принимал участие в заседаниях Большого Совета, что ему прощали его пренебрежение к костюму и даже смирились с присутствием его приказчика, Поля-ле-Фолле, стоявшего всегда рядом с ним либо за спинкой его кресла . Писарь канцелярии Карбонель пытался записать его в свои списки под именем Лефоллс, но приказчик исправил на ле Фолле или ле Фу note 2 . По истечении времени все смирились с его именем, присутствием в Совете и насмешливым видом.

Базиль один стоил всех письмоводителей, нотариусов, законодателей. У него была своя рука на рынках Верхнего и Нижнего города, на складах и причалах, он принимал участие в самых разнообразных невидимых операциях, которые благодаря его ловкости и знанию закона проходили всегда успешно.

Индеец Пиксаретт втиснулся между Анжеликой и Фронтенаком, который, видя это, предложил ему председательствовать вместе с ним. Пиксаретт считал, что его долг возглавлять Совет, на котором будет обсуждаться судьба Акадии. Он представлял объединенные племена абенаков — союзников французов, и часть алгонкинов с юго-запада, с побережий океана и рек Пенобскот и Кеннебек, куда входили значительные этнические группы: мик-максы, этчемины, малеситы, песмакодиксы, пентагуеты… Он начал раскладывать на столе целую серию деревянных палочек.

Участники заседания, рассаживающиеся по местам, смотрели на него с беспокойством. Они уже были знакомы с индейским красноречием и знали, что те способны были говорить часами. Когда индейцы собирались произнести длинную речь, они пользовались специально заготовленными маленькими четырехугольными деревянными палочками, напоминавшими им об отдельных пунктах их речи. Каждая палочка представляла собой отдельный параграф их доклада. Они раскладывали их перед собой на столе и по мере надобности одни убирали, а другие добавляли. Судя по всему, Пиксаретт собирался говорить долго. И так как все остальные участники имели те же самые намерения, можно было предположить, что за право выступить развернется ожесточенная борьба.

Появилась мадам де Меркувиль, сопровождаемая рабом-индейцем, купленным у «путешественника», возвращающегося с Больших Озер. Его правая щека была обезображена ожогом недавнего клейма, изображающего цветок лилии. Но это не мешало ему с гордым видом нести сумку из ковровой ткани, куда деятельная дама поместила целую кипу бумаг.

— Мы не сможем решить все вопросы на этом Совете, — заявила она, приветствуя Анжелику, — но мы непременно должны прояснить ситуацию с вашими «дочерями короля». Вы уже внесли вашу долю милосердного участия в их судьбе. Теперь дело за нами. Прокурор и интендант затеют спор, когда встанет вопрос о кредитах, но интендант всегда бывает на моей стороне, так как я оказала ему большую помощь в его торговле с Антильскими островами.

Она была креолка, рожденная на этих солнечных островах, где губернатором был ее отец. С детства она приобрела любовь и вкус к многочисленным торговым операциям, которыми так знамениты карибские порты: зерно меняли на сахар, лес — на изделия из шелка, рабов — на табак, военное снаряжение — на ром и т. д.

Перед началом заседания она успела шепнуть Анжелике, что у нее есть важные связи в Париже и что одна из них будет для Анжелики весьма ценной. Речь шла об одной даме, подруге детства, с которой они вместе росли под ярким небом Мартиники, а затем воспитывались в пансионе во Франции.

Вернувшись на Антилы, мадам де Меркувиль не прекратила переписываться со своей подругой, которая нынче находилась в Версале в окружении короля и сумела привлечь его внимание. Уже начинали произносить, ее имя как будущей фаворитки Его Величества.

— Как же зовут вашу подругу? — спросила Анжелика, любопытствуя узнать имя соперницы Атенаис де Монтеспан.

— Маркиза де Ментенон.

Анжелика порылась в памяти, но это имя ей ничего не говорило. Мадам де Меркувиль скромно уселась рядом с Пьером Голленом, который был самым незаметным из пяти членов Совета.

Она не хотела всем показывать, что занимает место среди них, но на нынешнем собрании было больше приглашенных, чем обычных заседателей.

Анжелика увидела господина ла Водьера, уверенным шагом вошедшего в зал. Молодой человек остановился возле господина Карлона и, обменявшись с ним несколькими фразами, уселся рядом, обведя медленным неприязненным взглядом всех собравшихся. Непримиримое выражение его лица контрастировало с нежно-голубым цветом его глаз. Анжелика не могла не восхититься еще раз красотой этого молодого человека. Она вспомнила, что его жена — очаровательная Беранжер-Эме, чьи живость и любезность покорили ее накануне.

— Эта семейка с амбициями, — пробормотал Виль д'Аврэй едва слышно. — Жаль, что его жена так прелестна, а он — так красив…

Граф де Ломени-Шамбор был одет в скромный серый костюм военного покроя. В мягком свете, проникавшем сквозь стекла витражей, его лицо с тонкими чертами было задумчивым и, как показалось Анжелике, печальным.

Интендант Карлон, несмотря на то, что оживленно беседовал со всеми, также казался поглощенным какими-то мрачными раздумьями, и Анжелика, знавшая, что оба этих человека связаны узами дружбы, почувствовала, что они удручены каким-то личным горем. Ломени поймал на себе ее взгляд и, удостоверившись, что она смотрит на него, удивленно улыбнулся.

Интендант же, напротив, нахмурился. Он и Анжелика находились слишком далеко друг от друга, чтобы обмениваться словами, но одна и та же мысль пришла им в голову: история с приездом, а точнее — с неприездом герцогини де Модрнбур доставит им сегодня много неприятных моментов.

Жоффрей сидел в конце стола, одетый в камзол из красного бархата с серебряным шитьем. Его грудь украшала бриллиантовая звезда на муаровой ленте. Обводя взглядом всех присутствующих за столом, Анжелика пыталась угадать, был ли среди них «шпион» Жоффрея.

Пользуясь указаниями этого шпиона, Жоффрей выбирал подарки для знатных жителей Квебека. И, по всей видимости, ему удалось угодить всем, так как восторженный шум по этому поводу до сих пор не утихал. Лишь мадам де Кастель-Моржа не получила предназначавшуюся ей безделушку из золота с изумрудами.

Где же была она сейчас, эта воинственная Сабина де Кастель-Моржа? Должно быть, она укрылась наверху в своей квартире в замке Святого Людовика, в отчаянии от того, что в ее собственном доме зияла дыра, а те, кого она так стремилась не допустить в Квебек, находились сейчас в зале заседания Большого Совета.

Перед тем как открыть заседание, губернатор попросил епископа благословить собравшихся и прочесть короткую молитву. После того, как трижды было произнесено: «Святой Иосиф, покровитель Новой Франции, молитесь за нас», — все уселись, и заседание началось.

***

Все знали, что главной темой собрания Большого Совета было рассмотрение всех тех вопросов, которые касались пребывания господина де Пейрака и его людей в городе. Следовало рассматривать это событие по всем аспектам; подвести итоги и сделать выводы, то есть проделать все то, что не успели во время экстренного ночного собрания в день прибытия. Каждый присутствующий, составил свой доклад или список вопросов по интересующим его проблемам. Но атака господина Тардье и те обвинения, которые он выдвигал, были настолько неожиданными, что если его целью было удивить всех собравшихся, то он в этом весьма преуспел, Юный Тардье де ла Водьер со свойственной ему непреклонностью обвинил господина де Пейрака в незаконных действиях, заключавшихся в том, что он провез в Новую Францию иностранные товары без уплаты таможенной пошлины.

— Какие товары? — осведомился интендант.

— Самые всевозможные.

— Но какие же?

Ноэль Тардье сделал знак своему канцеляристу, и тот передал ему лист бумаги, исписанный сверху донизу.

— Картины религиозного содержания, имеющие большую ценность, церковные украшения, предметы культа, предметы ив золота, серебра, слоновой кости, драгоценные камни, ткани, шелка, бархат, ковры, эмали, изделия из перламутра, из черного и палиссандрового дерева, каррарский мрамор и так далее. Кроме того, парфюмерия, табак из Вирджинии и Мэриленда, вина и различные спиртные напитки и прочее, и прочее. Все эти товары подлежат двойному налогообложению, так как они не только иностранного происхождения, но и являются предметами роскоши. Даже при приблизительной оценке эта сумма весьма значительна, и, не получив ее, колония потерпит ощутимый убыток. Некоторые же предметы требуют тщательной экспертизы, например рака с мощами, так как чтобы определить ее ценность, надо сначала убедиться в ее подлинности.

— Но ведь речь идет о подарках, — вскричал Монсеньер де Лаваль, оскорбленный всем услышанным.

— Нет, извините, о товарах, — смело возразил молодой прокурор.

— А военное снаряжение вы не посчитали? — насмешливо спросил Виль д'Аврэй. — Два иностранных ядра, пробившие дыру в стене дома господина де Кастель-Моржа?

— Я не считаю военное снаряжение, — возразил прокурор. — Но вот корабль, да… на него стоит обратить внимание… Я имею в виду ваш корабль, господин де Виль д'Аврэй.

И поскольку маркиз молчал от изумления, тот продолжал:

— Разве вы сами не говорили, что один из кораблей, стоящих в бухте, принадлежит вам и что это подарок господина де Пейрака?

Виль д'Аврэй побагровел от негодования. В течение некоторого времени Ноэль Тардье мог разглагольствовать в полной тишине, и его звучный и хорошо поставленный голос разносился эхом под сводами, большого зала замка Святого Людовика. Его речь повергла присутствующих в гробовое молчание.

Епископ, обескураженный, спрашивал себя, не является ли все сказанное нападками на церковь и лично на него.

Фронтенак не знал, что и сказать. С того самого времени, как в Канаду прибыл этот многообещающий юный администратор, он не переставал удивлять и тревожить губернатора.

Нахмурившись, купцы размышляли о тех трудностях, с которыми им пришлось столкнуться из-за фанатичного рвения прокурора, и о тех, которые им еще предстоит узнать.

— Но этот корабль я получил в обмен на моего несчастного «Асмодея», потопленного бандитами, — взорвался наконец Виль д'Аврэй, обретя дар речи. — Берегитесь! Если вы ищете со мной ссоры, я потребую возместить мне убытки, которые я понес на службе королю. И, поверьте, это вам обойдется гораздо дороже, чем тот налог, который вы пытаетесь с меня содрать, кровопийца…

— Не хотите ли вы сказать; что речь идет о военной добыче? — спросил прокурор, презрительно выпятив губы.

— Военная добыча! — воскликнул Базиль, ударив обеими ладонями по столу.

С самого начала всех этих пререканий он оставался спокойным, поглаживая подбородок и задумчиво рассматривая Ноэля Тардье, как некое неизвестное животное, причины поведения которого необходимо понять, чтобы сделать его как можно менее опасным.

— Военная добыча! Вот и решение, мой мальчик, — сказал он, похлопав по плечу прокурора, который явно не оценил этот фамильярный жест. — Я не ошибусь, предполагая, что вы не столь озабочены налогами для пополнения государственной казны, как юридическим обоснованием свободного хождения этих товаров, без которого вас могут обвинять в пренебрежении вашими обязанностями и даже в соучастии с нарушителями. Ваше положение не из легких, и мы на вас не в обиде. Мы знаем, что вы такой же, как мы все, и что вам не так уж хочется платить налог за те восхитительные золотые часы, украшенные эмалью, которые так радуют вашу супругу со вчерашнего дня и ставят ее в ряды виновных. Ваше замечание относительно корабля господина де Виль д'Аврэя доказывает, что вы выбрали путь компромисса, устраивающий всех: «Военная добыча считается трофеем и не подлежит налогообложению».

И Виль д'Аврэй, поняв намерение делового человека, пустился в драматическое повествование, желая показать, сколько битв с пиратами пришлось выдержать его кораблю. Он говорил на редкость убедительно. Трагические события происходили этим летом и были еще свежи в памяти. «Еще немного, и это стоило бы мне жизни…» — что было правдой. Во всяком случае, он потерял свой корабль «Асмодей». Маркиз начал описывать мрачную картину ситуации во Французской бухте, осаждаемой со всех сторон англичанами и пиратами. Но дела Акадии мало интересовали Фронтенака…

— …Что касается вашего губернаторства в Акадии, то у нас будет специальное заседание по этому поводу, — сказал он Виль д'Аврэю. — Сегодня же наша цель — начать переговоры с мессиром де Пейраком, а мы теряем время понапрасну. Господин де ла Водьер, я вас прошу и я вам советую согласиться с определением, данным господином Базилем, которое, насколько я понимаю, отвечает вашему стремлению снять с себя всякую ответственность и позволяет нам сохранить наши подарки: военную добычу.

— Значит, этот корабль, бесспорно, принадлежит мне? — осведомился Виль д'Аврэй.

— Он является вашей законной собственностью.

И в этой разрядившейся атмосфере интендант Карлон произнес вдруг злополучную фразу. В то время как маркиз начал перечислять те работы, которые он намерен произвести, чтобы украсить свою «военную добычу», Карлон бросил насмешливо:

— Начните с изгнания злых духов с вашего корабля…

— При чем здесь изгнание злых духов? — заинтересовался удивленный Монсеньер де Лаваль.

Жан Карлон прикусил язык. Разговоры о корабле напомнили ему о тех дьявольских событиях, свидетелем которых он был помимо своей воли, и он произнес эти слова, не думая. Интендант выкрутился из положения, сказав, «что он пошутил», что еще более всех удивило, так как он был человеком суровым, и редко кому удавалось слышать, как он шутит. Маркиз выручил его, сказав, что экипаж корабля состоял из разбойников, бывших, несомненно, нечестивцами.

Епископ воспользовался случаем, чтобы сделать сообщение, которое со вчерашнего дня не давало ему покоя. Он заявил, что с каждым годом в Новую Францию приезжает все больше негодяев обоего пола, учиняющих многочисленные безобразия: разврат, насилие, кражи, убийства, занятия магией и колдовством. Крепкая вера являлась лучшей защитой от этой опасности. Тем не менее для большей надежности он решил в этом году прибегнуть к изгнанию бесов.

Трое членов Совета, бывших людьми набожными, отнеслись к этому одобрительно. Господин де Фронтенак, недовольный, заявил, что епископ мог бы дождаться воскресенья, чтобы сделать это заявление с кафедры. Но Монсеньер де Лаваль, предвидя это, объяснил, что он счел предпочтительным предупредить заранее Большой Совет о своих намерениях, Кроме того, он хотел заявить об этом в присутствии господина де Пейрака, чтобы тот знал, что его действия ни в коей мере не направлены ни против него, ни против его супруги, что это решение было уже давно принято церковными властями. Зло, подобно проказе, распространялось в Квебеке с неслыханной быстротой. Мужество и стойкость не могли противостоять этой скорости. В последнее время в Квебек, прибыло немало людей, которые, несмотря на их достойное обличие, следовали вредной и извращенной моде и, насаждая ее в Квебеке, пагубно влияли на умы и души. Необходимо было противопоставить этому тлетворному влиянию то оружие, которое традиционно применялось для борьбы с ним.

Граф де Пейрак поблагодарил Монсеньера де Лаваля за его учтивость. Он же, в свою очередь, гарантировал, что все люди, находящиеся под его знаменами, соблюдали как гражданские, так и религиозные законы. Если же они их нарушат, они будут наказаны с той же строгостью, что и на борту корабля.

В заключение епископ сказал, что церемония изгнания бесов будет назначена на субботу, день, отведенный для посвящения в сан молодых семинаристов.

— Ну хорошо! Перейдем же наконец к делу мадам де Модрибур, — заявил Фронтенак, не подозревая, какое смятение вызвали его слова у некоторых присутствующих, заставив биться сильнее их сердца.

Он заговорил об этом непреднамеренно. Ход его мыслей вел от корабля маркиза де Виль д'Аврэя к тому кораблю, что затонул, а затем к мадам де Модрибур, также утонувшей и оставившей на его попечение этих девиц на выданье.

Не подозревая о тех эмоциях, которые он невольно вызвал, Фронтенак продолжал:

— Что же произошло? Когда потонул этот корабль? «Еди…»

— «Единорог», — сказал Гобер де ла Меллуаз.

— Вы в курсе этих событий? — спросил Фронтенак.

— Я в курсе постольку, поскольку мне было сообщено, что прибытие этого судна, зафрахтованного богатой дамой-благотворительницей, герцогиней де Модрибур, ожидается осенью, и члены общества «Святого Причастия» просили господ де Лонгшона, де Варанжа и меня заняться устройством этой дамы в Квебеке. Больше я не знаю ничего.

Итак, оказывается, Амбруазина предполагала отправиться в Квебек, завершив свою разрушительную миссию в Акадии. Она всегда находила людей, готовых предоставить в ее распоряжение деньги и корабли.

— Ну, и?.. — губернатор вопросительным взглядом обвел присутствующих.

Интендант Карлон хладнокровно начал. Он рассказал, как во время своей поездки по Акадии он встретился с графом в графиней де Пейрак, которые готовились к отплытию в Квебек. Они только что подобрали тех, кто уцелел после крушения «Единорога».

— Я был свидетелем тех лишений, которые терпели эти несчастные. Их участь всецело зависела от общества, учрежденного их благодетельницей, мадам де Модрибур. С ее исчезновением, с гибелью корабля, всех вещей и документов они оставались совершенно беспомощными. Они называли себя «дочери короля»…

— Должно быть, есть способ узнать, с кем мадам Модрибур была связана в Париже?

— Каким образом? Остается ждать прихода корабля из Франции весной…

— Одна из девушек, Дельфина, кажется очень разумной, я попытаюсь ее расспросить, — сказала госпожа де Меркувиль.

Господин Обур де Лонгшон взял свою табакерку и начал задумчиво забивать табак в ноздри. Он был так занят своими мыслями, что даже забыл извиниться за это перед губернатором. Действительно, он был крайне озабочен. Имя де Модрибур не было ему незнакомо. Во время своей последней поездки во Францию он слышал кое-какие нелестные отзывы об этой даме, слывшей несколько экзальтированной и преследовавшей экстравагантные цели.

— Вы хотите сказать, что у мадам де Модрибур не хватало средств для поддержки своих начинаний? — обеспокоено спросил Тардье де ла Водьер.

— Однако граф де Варанж, немного знавший ее в Париже, уверял меня, что мадам де Модрибур унаследовала от своего мужа огромное состояние, — заверил Гобер де ла Меллуаз.

— Но, говорят, семья покойного хотела опротестовать завещание в пользу вдовы?

Гобер не мог ничего точно сказать. Он согласился предоставить свою помощь в устройстве этой дамы в Квебеке, потому что его попросил об этом господин ле Шарье, ведущий дела братства «Святого Причастия» в Париже, человек больших достоинств, член францисканского ордена, заверивший его, что мадам Модрибур поддерживают иезуиты. Не называя имен, он дал понять, что речь шла об очень влиятельных иезуитах, из окружения короля.

Анжелика, беря пример со своего мужа, держалась очень спокойно. Карлону было не по себе, но он старался этого не показывать.

— То, что произошло с мертвыми, нам уже неподвластно, — заключил он. — Нужно решать судьбу живых, то есть этих девушек, прибывших к нам без всяких средств к существованию, без контрактов, без приданого! И мы даже не можем отправить, их назад во Францию, так как время навигации закончилось, и, кроме того, у нас нет уверенности, что там, найдется общество, которое возместит наши расходы.

Последовало несколько весьма неопределенных предложений.

— А почему бы не выдать их замуж, как это было задумано?

— Но ведь у них нет теперь приданого! И где взять на него денег?

Мадам де Меркувиль взяла дело в свои руки. Она предложила выделить из бюджета колонии сто ливров на приданое каждой девушке, не внося этот расход в государственную смету.

Кроме того, необходимо было собрать вещи, необходимые для каждого приданого. Мадам де Меркувиль заявила, что она обратится за помощью к обществам милосердия и в конгрегации.

Канадские женщины не имели слишком много лишнего в своем гардеробе, но тем не менее, каждая могла бы найти какие-нибудь поношенные вещи.

Оставалось найти самое трудное: мужа.

Уроженцы Канады, жизнерадостные бездельники, предпочитали свободу. Чтобы помешать им уходить в леса на промысел пушнины и принудить их создавать семейный очаг, были приняты, суровые законы Если молодой человек, достигший возраста двадцати лет, и девушка — шестнадцати лет, не вступали в брак, их родители должны, были явиться с объяснениями к властям, и их строптивое потомство платило внушительный штраф. В то время, когда «дочери короля» начали прибывать многочисленными партиями, каждый холостяк, не женившийся в двухнедельный срок, лишался права на охоту и рыбную ловлю, а также права выменивать у индейцев бобровые шкуры. Короче говоря, они лишались средств к существованию…

Вспомнив об этих санкциях, мадам де Меркувиль, обладавшая быстрым и изобретательным умом, смекнула, что она может извлечь выгоду из этой ситуации и пополнить свадебную шкатулку каждой невесты, в которой должны быть в соответствии с правилами сотня иголок и тысяча булавок, за счет скобяного товара, конфискованного у трапперов, нарушивших брачные указы. У них же они возьмут кухонную утварь, и другие предметы, необходимые для молодых супругов: котлы, котелки, ножницы, топоры для рубки дров, ножи, одеяла…

Господин Фронтенак из вежливости долго не перебивал мадам де Меркувиль, но когда та стала перечислять иголки и булавки, Анжелика почувствовала, что он вот-вот взорвется.

— Оставим все эти мелочи, которые так утомляют мужчин, — предложила она деятельной президентше, возглавлявшей дам из братства «Святого Семейства». — Я навещу вас, и мы вместе обсудим все детали. Сейчас самое главное, чтобы Большой Совет одобрил решение о поддержке этих девушек.

Казалось, Совет собирался одобрить постановление. Ноэль де ла Водьер внес последнюю поправку.

— А все ли они «барышни»? — осведомился он. — Приданое в сто ливров предусмотрено только для молодых особ из благородных семейств, бедных, но получивших хорошее воспитание, выдаваемых замуж за офицеров или служащих колонии. Для сирот и воспитанниц Главного госпиталя предусмотрена сумма лишь в пятьдесят ливров…

— Вы способны утонуть и в луже! — вскричал, потеряв терпение, Фронтенак.

— Закончим же, наконец! Секретарь, пишите!

Секретарю начали диктовать условия контракта, обязывающего государство обеспечить приданым девушек на выданье.

Вдруг раздался голос:

— И все же нам необходимо знать больше подробностей о затонувшем «Единороге». Действительно ли эта дама умерла? Мы должны быть в этом абсолютно уверены, на тот случай, если ее наследники или друзья явятся к нам, чтобы получить сведения о ней.

Это вмешался лейтенант полиции Гарро д'Антремон. Этот вопрос находился в его компетенции, и он хотел знать, какая ответственность на него возложена.

Воцарилось, тяжкое молчание.

— Кто был свидетелем смерти мадам де Модрибур? — спросил он.

— Я, — ответил Карлон.

И он продолжал, глядя своему собеседнику прямо в глаза:

— Я видел ее труп, и я могу указать вам ее могилу. Но это нисколько не влияет на то решение, которое мы должны принять относительно устройства ее несчастных спутниц.

Его заявление положило конец обсуждению этой проблемы. Лишь господин Гобер де ла Меллуаз несколько позднее вновь вернулся к этой теме, предложив своим слащавым голосом:

— Скоро мы будем праздновать день Святой Амбруазины. Я предлагаю по этому случаю отслужить мессу за упокой души этой благочестивой дамы, заплатившей столь дорогую цену за свое преданное служение Канаде.

— Алтарь может воспламениться, — шепнул Виль д'Аврэй Анжелике.

Предложение было принято. Члены общества «Святого Причастия» должны будут оплатить расходы на елей и лампады, а также внести свою лепту в приход и на помощь бедным. Никто, казалось, не знал, что герцогиня де Модрибур была связана с отцом д'Оржевалем. Он предоставил другим готовиться к приему той, которая была проклятием его души.

Анжелика вновь была охвачена дрожью, когда услышала, вопрос Гарро д'Антремона: «Действительно ли она умерла?»

Она вздохнула так глубоко, что это было слышно. Все повернулись к ней, и Фронтенак воскликнул:

— Мадам, мы вас утомили. Простите нам все эти пререкания. Но ваше присутствие было необходимо…

— Я ни о чем не сожалею. Я смогла оценить тот груз ответственности, который лежит на ваших плечах…

— О, вы понимаете? Эта ответственность неизмерима…

— Но, по правде говоря, я умираю от жажды…

Тотчас же лакеи принесли стаканы. Большинство членов Совета предпочли пиво, которое в большом количестве производилось на пивоварне с побережья Абрахама. Анжелика попросила лишь стакан воды.

Кто-то произнес: «Здесь можно задохнуться!», и слуги открыли окна, выходящие на террасу. За окном кружились редкие хлопья снега, но повсюду в небе, покрытом облаками, были видны синие просветы. И вдруг горизонт осветился.

Анжелика, пившая маленькими глотками ледяную воду, чувствовала, как силы возвращаются к ней. Индейцы научили ее ценить вкус воды — сока земли, эликсира жизни.

— Вода в Квебеке особенно хороша, — сказал мэтр Базиль, глядя, с каким наслаждением она пьет.

— Вот поэтому и пиво у нас отличное, — вставил Карлон. Он очень гордился своей пивоварней, которую он построил, чтобы не пропадали остатки зерна. Его бочки с пивом экспортировались до самых Антильских островов. Интендант Карлон повеселел, зная, что тяжкое испытание осталось позади. Он выдержал его превосходно.

***

Заседание Совета продолжалось в более спокойной обстановке. Принесли карты, и Фронтенак наметил ближайшие перспективы на будущее Канады и Акадии, объединенных под общим названием Новая Франция. Это были обширнейшие земли, на которых как бы затерялось то небольшое число французов, объединенных под знаменем с цветком липни. Шевалье де ла Саль продвигался в сторону Миссисипи. Граф де Пейрак поддержал эту экспедицию. Его флот у берегов Акадии служил охраной во Французской бухте, защищая ее от английских мародеров. Во владениях де Пейрака находились серебряные рудники. Ему достались сокровища с затонувших испанских кораблей. Его состояние было огромно.

— К тому же он гасконец, как и вы, — добавил Пьер Голэн ехидно.

Фронтенак не обратил на эту реплику никакого внимания.

В заключение он сказал, что каким-то чудом королевства Франции и Англии в настоящее время не находятся в состоянии войны. Существует опасность, что постоянные распри между французской колонией и государствами Новой Англии приведут к неминуемой войне.

— Подобными действиями мы как бы призываем наших принцев взяться за оружие, — сказал он.

Но члены Совета были гораздо менее заинтересованы этим аспектом проблемы. Их больше волновала опасность установить дипломатические отношения с авантюристом, который, возможно, считался врагом короля.

Господин Обур де Лонгшон, поддерживающий отца д'Оржеваля, взял слово:

— Вам, однако, небезызвестно, господа, что отец д'Оржеваль пользуется доверием короля. Во время своего последнего визита во Францию он имел с ним беседу, и ходят слухи, что он добился тайного согласия нашего монарха продолжать войну с английскими колониями…

— Несмотря на то, что Англия и Франция не воюют в данный момент…

— Возможно, но это не мешает сотням кораблей из Новой Англии мародерствовать во Французской бухте, угрожая благополучию Акадии, как вы сами недавно заметили, маркиз де Виль д'Аврэй.

— Это служит еще одним поводом для заключения отношений с господином де Пейраком, который решил помогать нам поддерживать порядок в этих краях.

— А если отец д'Оржеваль получил приказ короля вести там войну, как я слышал…

— Мессир, — перебил его епископ, — слухи являются слишком зыбкой почвой, чтобы основывать на них принятие наших решений. Излишне будет вам напоминать то, о чем вы знаете. Достопочтенный отец д'Оржеваль взял в свои руки не только Акадию, но и Канаду, то есть целиком всю Новую Францию. Его призыв к войне перешел границы того обычного совета или напутствия, которые вправе давать духовное лицо своим прихожанам. И я получил полномочия епископа именно для того, чтобы снять с господ иезуитов ту временную духовную ношу, которую они сами на себя нагрузили, и предоставить им более свободно заниматься их миссионерской деятельностью.

Сейчас все стало на свои места. Уже с давнего времени они не имеют права ни заседать в Совете, ни вмешиваться в политику правительства колонии.

Моего присутствия достаточно, чтобы представлять здесь Церковь и ее требования. Говоря все это, я ни в коей мере не пытаюсь умалить достоинство тех, кому я обязан своим воспитанием и образованием и с кем я нахожусь в прекрасных отношениях.

Столь четкая и ясная позиция, занятая епископом, заставила на некоторое время зал затихнуть. Никому не хотелось иметь его своим врагом, так как он был способен на самые коварные интриги, когда оспаривалась его абсолютная власть в делах Церкви. К тому же отсутствие отца д'Оржеваля делало его хозяином положения.

Пиксаретт счел момент подходящим, чтобы начать свою длинную торжественную речь, ради которой он, чтобы выказать уважение к губернатору, надел все эти европейские тряпки, нарядные и красивые, но, по его мнению, совершенно неудобные.

Но ради своих друзей он мог и пострадать. Он собирался сообщить им слова разума и мудрости. После всего, что он услышал здесь, они явно в них нуждались.

Именно это он и объявил присутствующим после того, как встал и поприветствовал всех собравшихся в зале в пышных и витиеватых выражениях, столь свойственных стилю индейцев.

Красноречие аборигенов весьма умиляло французов своей естественностью, патетикой и многочисленными образными выражениями. Отсутствие интонации делало их речь монотонной и в то же время звучащей подобно щебетанию птиц в глубине лесов; говоря по-французски, они употребляли множество индейских выражений, знакомых белым людям.

Вот в кратком изложении то, что он сказал:

— Солнце не перестает вращаться в небе. Наступил час, когда мудрые люди, взявшие на себя ответственность за свой народ, должны прекратить долгие разговоры и заняться воссоединением своих сил, иначе они увязнут в своих собственных рассуждениях, как в тине на дне пруда, и не смогут никогда найти разумное решение.

Вы, белые люди, совершаете ошибку, не куря табак во время ваших собраний. Вы лишаете себя божественной помощи, которую оказывает табачный дым, проясняя ваши мысли и восстанавливая ваши силы, израсходованные в жарких спорах. Вы пренебрегаете отдыхом, который получаете, раскуривая трубку и передавая ее друг другу по кругу. То молчание, которое сопровождает эти две затяжки, можно использовать для внутренних размышлений, для подготовки к ответам на неожиданные вопросы, которые непременно должны возникнуть.

Вы не понимаете, какое состояние покоя и миролюбия охватывает вас, когда вы протягиваете трубку своему врагу, противнику или даже своему другу. Этот простой жест приносит вам облегчение и располагает к союзничеству. Вы не пользуетесь никакой поддержкой во время ваших советов, если не считать водку и вино, приводящих к безумию. Как же после этого не удивляться тому, что вы вскакиваете и начинаете говорить, хотя вам не предоставляли слова, что вы перебиваете друг друга, что вы излагаете свои мысли так, будто они единственно верные.

Я слышал сегодня много глупого и смешного, что заставило меня подумать о болтовне кумушек на городской площади. Но я слишком долго жил среди моих друзей-французов и знаю, что таким странным способом они приближаются к тому главному вопросу, ради которого собрались. Это напоминает тактику одного малочисленного племени индейцев, которые неизвестно почему, собираясь окружить вражескую деревню, начинают пятиться и даже поворачиваются спиной.

Итак, зная вас, я понимаю, что вы не забыли «деревню», которая занимает главное место в ваших мыслях, то есть что мы собрались здесь, чтобы заключить мирный договор с Тикондерогой note 3 — человеком, взорвавшим гору, человеком, чья тень легла от океана до восточного побережья, куда ходят промышлять треску. Он встал между нами и англичанами, между нами и ирокезами. У нас впереди либо мир и процветание, либо новые войны.

Я не боюсь войны. Она уничтожит ирокезов, убивших многих моих соплеменников, или этих проклятых англичан, распявших Господа нашего, Иисуса Христа и замучивших столько моих братьев-французов.

Но я знаю, какие разрушения несет война, сколько храбрых воинов погибнет, какая угроза нависнет над нашими племенами из-за свирепой мстительности ирокезов. И еще одно страшное бедствие несет нам война — голод и холод, так как пока идут сражения, мы не можем засеять наши поля и собрать урожай, достаточный, чтобы перезимовать, а также запасти дров.

Поэтому те несчастья, которыми мы расплачиваемся за летние кампании, также побуждают меня содействовать тому, чтобы вы заключили союз с Тикондерогой.

Я не буду долго говорить. Я хотел бы предупредить вас еще только об одном.

Он и его жена обладают бесценными вампумами, которые гарантируют мир с ирокезами на долгие годы. Где бы они ни находились, они или их люди, даже самый свирепый из этих ирокезских собак, встретив их, запоет песнь мира.

Этот договор уже принес свои плоды. Разве хоть один француз, работающий на полях этим летом, жаловался на нападение ирокезов? Этим летом вы могли спокойно трудиться. На улицах Квебека я слышал разговоры о том, что в этом году было такое милосердное лето, какое и не знали в Новой Франции, когда урожаи не были сожжены и ни один пленник не был угнан ирокезами в рабство.

И я хочу, чтобы вы поняли это. Уттаке, этот кровожадный койот, не отправился воевать, как он это делает каждый год, стремясь собрать урожай скальпов французов, гуронов или же наших абенаков, детей зари, только потому, что Тикондерога встал между ними и вами.

Я закончил.

Он уселся, очень довольный тем почтительным молчанием, которое вызвала его речь, собрал свои деревянные дощечки, порылся в карманах английского сюртука и вытащил оттуда маленькую копченую змею, которую принялся резать на кусочки на краю стола. Затем он покинул свое неудобное место — жесткий трон с прямой спинкой, называемый стулом, на котором он промучился так долго, не имея даже возможности согнуть ноги, чтобы отдохнуть.

Он подошел к камину и уселся возле него на каменном полу, скрестив ноги. После чего принялся есть кусочки змеи, наблюдая краем глаза за тем, какой эффект произвела его речь. Его хитрый взгляд пытался высмотреть того, кто начнет говорить первым, но по опыту он уже догадывался, что они начнут все разом.

Однако его заявление произвело сильное впечатление на собравшихся. Приведенные им факты вместе с тем, что уже было сказано в пользу мирного договора, явно перевесили чашу весов в пользу союза с Жоффреем.

— Твои слова подобны золоту, Сагамор, — начал губернатор, повернувшись к Пиксаретту. — Ты был прав, напомнив нам, зачем мы сюда собрались. Неужели нам нужно было приглашать индейца, — обратился он к своим советникам, — чтобы подойти наконец к обсуждению главного вопроса?

Советники молчали, и губернатор счел момент благоприятным для того, чтобы начать наступление.

— Я написал королю, — объявил он, — и отправил корреспонденцию с кораблем, отплывшим во Францию в июле. Я постарался как можно яснее описать те события, которые происходят у нас, и те решения, которые я намерен принять. Я упомянул о господине де Пейраке, дабы не оставалось никаких неясностей, и чтобы Его Величество мог правильно все понять.

— Не преждевременно ли было упоминание имени господина де Пейрака? — возразил Обур де Лонгшоф.

Господин Мэгри де Сен-Шамон кашлянул и, не глядя на Пейрака, обратился к нему;

— Мы слышали, мессир, что вы были организатором восстания, в Аквитании приблизительно пятнадцать лет тому назад, и это причинило королю немало хлопот?

— Какая провинция не знала восстаний в те времена? — возразил граф.

Он встал, серьезно и внимательно вглядываясь в лица присутствующих:

— Не являемся ли мы все здесь, в той или иной мере, жертвами немилости короля? — спросил он. — Немилости, которую мало кто действительно заслужил. Но приходится терпеть, так как те смутные времена, так или иначе, всем нанесли урон, который нам не возместили. Король, окруженный меньшинством, тяжело страдал, видя, как против него поднимаются знатные сеньоры, и притом большинство из них — его родственники, такие, как его собственный дядя, Гастон Орлеанский, брат его отца Людовика XIII. Поэтому нас не должно удивлять то, что он затаил глубокое недоверие к могущественной знати из провинции и ко всем тем, кто по его мнений, угрожал трону и единству Франции. Я, как и многие, испытал на себе тяжесть этого недоверия, хотя оно было абсолютно беспочвенно. Господа, хотел бы вам напомнить, что во времена Фронды я был еще слишком молод, чтобы принимать участие в заговорах. Лишь позже волнения в Аквитании действительно были связаны с моим именем. Я был отстранен от управления этой провинцией, и она, желая быть мне верной, поднялась на мятеж. Но оставим в стороне историю и не будем преувеличивать ее значение. Времена изменились. Кардинал Мазарини, бывший наставником короля в его молодые годы и помогший ему выйти победителем в борьбе с Фрондой, был последним первым министром. Ныне король правит один. Никто не оспаривает его власть. И мы видим, что в Версале он окружил себя теми, кто когда-то поднимал на него оружие. Сегодня же они осыпаны милостями и наградами, так как король забывает то, что он хочет забыть, и даже больше того, что можно было бы ожидать.

Анжелика была восхищена тем, как ловко Жоффрей представил свою защиту в таком свете, что обвинявшие его почувствовали себя в затруднительном положении.

Он подчеркивал очевидный факт: великодушие короля.

Всем было известно, что король столь же безгранично щедр, как и злопамятен. Если он хотел помиловать, то забывал все и осыпал своими щедротами тех, кого недавно принижал.

Глядя на этого дворянина в костюме из красного бархата с алмазной звездой, сверкавшей на его груди, который говорил с ними властно и в то же время сдержанно, все собравшиеся понимали, что Жоффрей де Пейрак оставался последним из тех знатных сеньоров, величие которых король хотел когда-то уничтожить.

Что ж, изгнанный и понесший суровое наказание когда-то, он был теперь более могуществен и свободен, чем другие, те, которые там, в Версале, окованные золотыми цепями, вдалеке от своих родовых поместий, существовали лишь за счет своих титулов и службы при блистательном дворе, где Людовик XIV собрал их, чтобы они были под его присмотром и зависели от его милости.

Господин Мэгри де Сен-Шамон подал голос:

— Ваше послание королю, господин губернатор, открывает совершенно новые перспективы. Увы! Мы узнаем мнение короля лишь по возвращении корабля.

— Мнение короля самое положительное.

Эти слова были произнесены королевским посланником Никола де Бардане, не проронившим до этого ни единого слова.

Собрание замерло. Господин де Фронтенак, казалось, был удивлен больше всех. В недоумении он крутил свои усы. Но он первый понял, что означало это заявление.

— Вы хотите сказать, что ваша миссия в Канаде имеет целью рассмотреть возможности того союза с господином де Пейраком, о котором мы только что говорили?

— В том числе и это, — несколько сухо ответил посланник короля.

Но Фронтенак настаивал:

— Его Величество просило вас информировать его об изменении ситуации в Акадии в связи с присутствием там господина де Пейрака?

— В том числе и это, — повторил де Бардане, который желал оставить некоторую неясность относительно целей своего визита. — По правде говоря, — продолжал он после короткой паузы, — Его Величество больше всего интересует, кто такой господин де Пейрак, короче, мне поручено собрать точные сведения о нем, о его действиях и его намерениях.

— Ну что ж, — радостно воскликнул Фронтенак, — ну что ж… надо полагать, король уже ознакомился с моим письмом? Ваш отъезд в Новую Францию предопределен тем, что я изложил ему в моем послании?

Члены Совета лихорадочно подсчитывали про себя, сколько времени прошло с момента отправки письма и прибытием королевского посланника.

— …Как бы то ни было, король в курсе дела. Та поспешность, с которой он ответил на мои письма, доказывает, насколько он в нем заинтересован. Господин посланник, что вам сказал король?

— Государственная тайна. Но тем не менее я могу вам сказать, что Его Величество с симпатией отнесся к вашему проекту. Уже из Тадуссака я написал ему письмо, где изложил мою точку зрения.

— Положительную, я надеюсь, — живо заметил Фронтенак.

Он ликовал.

— …Вот видите, господа, больше нет сомнений. Его Величество одобряет ту дружественную политику, которую я провожу относительно господина де Пейрака.

— …Одобрит, может быть… — поправил первый советник Мэгри де Сен-Шамон.

Но его пессимизм никто не поддержал.

Посланник короля дал понять, что монарх относится благосклонно к политике мирной экспансии. «Почему бы этому Никола де Бардане не сказать об этом раньше?» — думали члены Совета. Им бы не пришлось терять так много времени.

Господин де Шабли-Монтобан, чей изощренный нюх сразу же чувствовал малейшую любовную или чувственную подоплеку, подумал, что красота мадам де Пейрак такова, что, увидев ее однажды, вряд ли любвеобильный Людовик XIV мог остаться безразличным.

Итак, они выиграли. Де Бардане почти невольно помог им в этом.

В том, что он сказал, прозвучала воля короля. А для этих людей это было единственное, что имело значение, — воля короля. Анжелика посмотрела на большую картину, висевшую над камином и изображавшую монарха.

Для нее он стал чем-то вроде мифа, каким-то смутным воспоминанием.

Постепенно она забыла его человеческую сущность. И здесь, в замке Святого Людовика, он вновь вернулся к ней, она вспомнила его темные глаза, которые по его желанию могли казаться тусклыми, но блеск которых был так красноречив, когда король сгорал от желания.

Когда-то он хотел сделать ее королевой Версаля. Мадам де Меркувиль, решив, что главные дебаты остались позади, сочла момент весьма благоприятным для того, чтобы поговорить о своих проектах развития ткацкого ремесла. В стране сеяли лен и выращивали овец. Женщины, не имеющие зимой никаких занятий, могли бы ткать простыни и одежду для семьи. У нее была просьба к Совету относительно двух пленных англичан, находящихся в деревне у гуронов. Ей сказали, что эти два пленника из Бостона знали секрет окраски ткани. Она хотела, чтобы интендант Карлон дал приказ, позволяющий этим людям прибыть в Квебек, чтобы научить своему искусству местных жительниц.

— Господин Гобер де ла Меллуаз, — сказала она, — часто пользуется их услугами.

Но Гобер де ла Меллуаз, скрестив свои пальцы, обтянутые на этот раз перчатками цвета зеленого миндаля, заметил, что эти люди весьма глупые и неразговорчивые, как и все представители низших слоев англосаксонской расы, никогда не выдадут свой секрет и что она ничего не добьется.

— Они не знают ни слова по-французски.

— Но я знаю английский.

— Будьте уверены, что их хозяева индейцы добровольно не расстанутся с ними даже на неделю.

— Господин интендант Карлон пошлет им приказ.

Гобер де ла Меллуаз снисходительно улыбнулся. Он заверил, что ему одному известен способ уговорить индейцев и заставить время от времени их английских рабов изготовлять краску, состав которой они никому не откроют.

— Вы просто-напросто хотите оставить их для себя! — негодующе воскликнула мадам де Меркувиль.

Видя, какой оборот начинает принимать этот разговор, Фронтенак решил объявить заседание закрытым.

Сегодня они хорошо потрудились.

Он встал, и остальные последовали его примеру.

— А! Моя нога, — вскричал господин де Кастель-Моржа. Никто уже не обращал внимания на эти восклицания, которые время от времени боль вынуждала делать несчастного военного губернатора.

Он извинился перед дамами.

— Это ваши старые раны причиняют вам такие страдания? — спросила Анжелика.

— Нет, если бы так! Это было бы более почетно. Это болезнь, которую я нажил во время зимней кампании против ирокезов.

Анжелика уже собиралась посоветовать ему мазь, рецепт которой она знала — плоды рябины, ароматическая смола и козье масло смешиваются с настоем травы безвременника. Применяемое в правильных дозах, это лекарство было чудодейственным. Но Анжелика промолчала. Не без сожаления оставила она бедного Кастель-Моржа с его страданиями.

Она дала себе слово из осторожности не обнаруживать свои знахарские способности. От знахарки до колдуньи один шаг.

Решив изображать в Квебеке знатную даму, модную и изысканную горожанку, она старательно стремилась стереть тот наивный и опасный образ, который помимо ее воли сложился в воображении людей и проявление которого могло ей дорого обойтись.

***

Пробило полдень. Монсеньер де Лаваль прочел молитву и на этом Большой Совет торжественно закрылся. Его участники небольшими группами направились в вестибюль.

Анжелика подошла к Никола де Бардане.

— Я хочу поблагодарить вас за ваше сегодняшнее выступление, — сказала она ему.

Он ответил ей долгим взглядом. Выражение его лица растрогало Анжелику, она поняла, что уже одной этой фразой она отблагодарила его стократ.

— Сколько в вас жизни! — сказал де Бардане. — Я смотрю на вас, и мне кажется, что это именно то качество, которое так понравилось мне еще в Ла Рошели. Ваш азарт, тот пыл, который сопровождает все, что бы вы ни делали, ваше умение найти правильное решение. В Ла Рошели я был поражен тем, с какой страстью и отвагой вы защищали гугенотов, не думая, какие это будет иметь для вас последствия.

В те времена мне очень хотелось знать, какого цвета ваши волосы, которые вы так тщательно прятали под чепцом служанки. Теперь я знаю, — сказал он, останавливаясь на пороге и глядя на нее. — Вы похожи на прекрасную фею…

Робким движением он слегка прикоснулся к ее светлым золотистым волосам. На какой-то момент ему показалось, что они одни на всем белом свете. Но к ним приближался граф де Ломени, и де Бардане, поцеловав руку Анжелике, отошел в сторону.

Жоффрей де Пейрак задержался, беседуя с губернатором и с неким Морийоном, заместителем интенданта.

Виль д'Аврэй, покидая замок, рассказывал трем первым советникам о том, как он собирается обновить и украсить свой новый корабль.

— Я надеюсь, вы дадите ему не такое языческое название, как вашему первому кораблю, — вздохнул господин де Сен-Шамон.

— Я назову его «Афродита»… И я собираюсь попросить столяра ле Бассера сделать скульптуру для носовой части корабля: Афродиту, выходящую из пены морской… Это хоть немного отвлечет его от дарохранительницы.

Во дворе солдаты гвардейского корпуса, поставив в угол свои ружья, собрались вокруг костра, над которым висел котелок. Его содержимое распространяло аппетитный запах. В этот час из всех домов вкусно пахло приготавливаемым обедом. К запаху жаркого из дичи, рагу или свежевыпеченного хлеба примешивался запах горящих дров, и хотя все двери и окна были наглухо закрыты, звук оловянных ложек проникал на улицу.

Члены Большого Совета торопливо расходились по домам, так как после долгих дискуссий у них пробудился отменный аппетит.

Мадам де Меркувиль по дороге продолжала спорить с господином Робером де Меллуазом, решив во что бы то ни стало заполучить этих двух пленных англичан.

Шедшая позади нее Анжелика услышала, как Жоффрей говорил господину Базилю: «Я вам очень признателен. Мне известно, что ничего не происходит без вашего участия».

Купец обогнал их, приветственно приподняв свою меховую шапку, и удалился, держа руки в карманах сюртука из тяжелого коричневого драпа, отделанного по воротнику, манжетам и краям карманов мехом норки. Обутый в индейские сапоги, он шел, ступая одновременно тяжело и быстро, походкой, характерной для жителей этого края. Выходя за ворота, его приказчик обернулся и заговорщицки им подмигнул.

Жоффрей взял Анжелику под руку. Испанцы, ожидавшие их во дворе, пошли впереди них.

Монсеньер де Лаваль, чья величественная фигура в лиловом облачении возвышалась среди окруживших его черных сутан, поглядывал в сторону семинарии, где его ждал вкусный обед.

Во время сегодняшнего заседания Анжелика была поражена одним обстоятельством, показавшимся ей весьма примечательным, а именно: каждый из этих господ претендовал на абсолютную власть в Квебеке.

Губернатор? Интендант? Епископ? Базиль, тайный советник? Иезуиты, державшиеся в тени? Королевский прокурор? Приказчик?

— Кто же правит здесь? — спросила она Жоффрея.

— Они правят все… — ответил он.

***

Анжелике надо было выбрать по совету епископа святого покровителя. Она отправилась в «Корабль Франции» и рассказала Польке о своем визите к Монсеньеру де Лавалю.

— Выбери Всевышнего, — посоветовала та. — Помнишь, как наши в Париже молились той статуе Всевышнего, что стояла на углу улицы Пьер-о-Беф, в предместье Сен-Дени? Ха-ха-ха! Проклятия и богохульства…

Но тотчас же после этой вспышки грубоватого веселья она перекрестилась и вновь стала серьезной.

— Над такими вещами не смеются! Нет, с этим покончено! Да простит меня Бог! Прошлое забито. Теперь я часто хожу на исповедь. Ведь я не хочу гореть в аду.

Иногда Анжелика с изумлением глядела на свою бывшую подругу, ей казалось, что это не та Полька, с которой они пережили вместе так много ужасного.

Анжелика поинтересовалась, когда же она сможет познакомиться с господином Гонфарелем, чье имя она так часто повсюду слышала.

В это время какой-то неожиданный шум в порту привлек их внимание, и они вышли на порог.

На улице мало-помалу собиралась толпа. Люди смотрели в сторону реки, где две огромные баржи тащили за собой корабль, который был без мачт и накренился в сторону так, что казалось, вот-вот его поглотят воды реки

— Но это же «Сан-Жан-Баптист»! — вскричала Жанин Гонфарель.

— Его собираются потопить, — сказал кто-то из толпы. Ужасная мысль, как молния, пронзила Анжелику — медведь, мистер Виллагби, бывший на борту!

В недрах корабля ученый медведь Элии Кемптона устроил себе берлогу для зимней спячки, и вот теперь эту негодную посудину отправляли в открытое море, чтобы там потопить.

Так же, как и Полька, но по совсем другой причине она застыла в молчании.

Затем хозяйка «Корабля Франции» начала призывать собравшихся людей помешать происходящему. Из ее возмущенных слов, сопровождавшихся потоком ругательств, становилось понятно, что ока и ее муж были частично владельцами «Сан-Жан-Баптиста», что для них это было целое состояние и теперь они будут разорены…

Жанин Гонфарель сорвала с себя чепец и, размахивая им, побежала по набережной, подавая сигналы кораблю. Среди любопытных, собравшихся на площади, одни усмехались, другие не слишком сочувственно покачивали головами.

— Это чума, а не корабль, — говорили одни.

— Но он принадлежал мне, — возражала Жанин Гонфарель.

— Его решили потопить.

— Кто это решил? Какой еще ублюдок сыграл со мной такую дурную шутку? Это прокурор, я уверена… Или майор. Нет, это ле Башуа, очень на него похоже… Если бы иезуит был здесь… Маркиза, сделай же что-нибудь, прошу тебя, — сказала она вполголоса, подходя к подруге. — Я не могу пойти к губернатору, но, может быть, твой Меченый вмешается? Они все у него в руках. Это нельзя так оставить.

— Да, ты права. Это нельзя так оставить, — повторила Анжелика в полном отчаянии.

Она огляделась, ища кого-нибудь, кто мог бы ей помочь. К счастью, она заметила, как к берегу причалила большая лодка с «Голдсборо» с людьми под командованием старшего матроса Ванно. Анжелика поспешила им навстречу. Ванно сообщил ей, что граф де Пейрак должен был находиться в городе.

— Я попробую его найти, — сказала она матросу, — но пока что сделайте все, что в ваших силах, чтобы не допустить затопления «Сан-Жан-Баптиста». Выиграйте время! Кто бы ни дал приказ потопить корабль, будь то хоть сам губернатор, я беру ответственность на себя. Я уверена, что это недоразумение.

И она побежала по направлению к замку Монтиньи, теперь расстояние до него казалось ей далеким, к тому же Анжелика вовсе не была уверена, что найдет там своего мужа. Поднимаясь по улице Склон Горы, она смотрела во все стороны, пытаясь увидеть Пиксаретта, быстрые ноги которого ей бы так пригодились сейчас.

Карета, не без труда взбиравшаяся позади нее по улице, поравнялась с Анжеликой. Это был очень нарядный экипаж. На дверце кареты красовался вензель, а на окнах были атласные занавески с золотой бахромой.

Когда экипаж обогнал ее, очаровательное личико Беранжер-Эме Тардье де ла Водьер показалось из-за бахромы занавесок.

— Мадам, что случилось? Отчего вы так встревожены?

— Я разыскиваю моего мужа, — ответила Анжелика, упрекнув себя за то, что выглядит озабоченной, так как это делало ее смешной. Ей все время казалось, что в глазах мадам де ла Водьер она видит какой-то насмешливый блеск.

— Господина де Пейрака? Я думаю, что знаю, где его можно найти, — сказала она со значительным видом.

Лакей, соскочивший на землю, уже открывал перед Анжеликой дверцу кареты. Анжелика уселась, и экипаж, скрипя всеми рессорами, продолжил свой путь. Копыта лошадей скользили по булыжной мостовой.

Мадам де ла Водьер краем глаза рассматривала Анжелику, не скрывая того удовольствия, которое она испытывала, находясь с ней рядом. Беранжер-Эме была в самом деле очаровательная женщина, скорее хорошенькая, чем красивая. Ее манера держаться с некоторым вызовом позволяла предполагать, что она была не робкого десятка и что жизнь не пугала ее своими трудностями.

Она приложила известное старание, добиваясь того, чтобы ее называли ее полным именем: Беранжер-Эме. У нее был серебристый смех, которым она смеялась часто невпопад. Это была ее манера обезоруживать собеседника. С ней не осмеливались разговаривать о серьезных вещах из боязни, что неожиданный смех превратит все сказанное в нелепость. Но в то же время это создавало вокруг нее атмосферу легкости и непринужденности. Зато она была мастерицей задавать вопросы. Они еще не успели проехать и полпути, как Анжелика рассказала ей, зачем она так срочно разыскивает своего мужа

— Но почему вас так беспокоит судьба этого корабля? — удивилась Беранжер.

— Ведь он принадлежит Жанин Гонфарель, — ответила Анжелика. Этот ответ еще больше удивил мадам де ла Водьер.

— Но какое вам дело до этой вульгарной женщины?

Она так наивно поднимала свои тонкие брови и округляла темные простодушные глаза, что тут же хотелось дать ей подробные объяснения.

Анжелике с великим трудом удалось сдержаться и не раскрыть ей свою тайну, а также тот страх, который внушала ей участь мистера Виллагби. Она сумела ограничиться тем, что повторила о необходимости поставить в известность господина де Пейрака.

— Не беспокойтесь, он будет поставлен в известность, — заявила Беранжер покровительственным тоном. — Но нужно признать, что наш граф не из тех, кого можно легко застать дома. Чтобы встретиться с ним, мне приходится вертеться, как флюгер. Мне говорят: «Он там». Я бегу туда — его и след простыл.

Анжелика отметила про себя, что менее чем за три дня Жоффрей стал уже для этих дам «нашим дорогим графом» и что по наивности или преднамеренно мадам прокурорша не скрывала, что она бегает за ним.

— …Ваш супруг так любезен! Посмотрите, вот часы, которые он мне подарил.

Кончиками пальцев она указала на драгоценную безделушку, висевшую у нее на шее на черной бархотке и лежащую как раз между приподнятыми очень высоким корсажем округлостями ее груди. Тонкий прозрачный шарф, накинутый сверху, не скрывал ее прелестной полноты.

Разговаривая, молодая женщина не переставала внимательно разглядывать встречающихся им прохожих. Вдруг она воскликнула:

— Ах! Вот кто наверняка сможет нам помочь.

Она позвала, и перед окошком кареты возникло лицо раба-индейца мадам де Меркувиль. Шрам, оставленный цветком лилии, идущий от угла рта, придавал его лицу постоянно улыбающееся выражение.

— Этот мальчик знает все о каждом, — сказала мадам де ла Водьер. — Но он очень своенравный. Надо знать, как к нему подойти.

Последовал обмен вопросами и ответами, из которых Анжелика ничего не поняла. Затем мальчик прыгнул на козлы рядом с кучером. Мадам де ла Водьер с решительным видом приказала трогать и ободряюще кивнула Анжелике.

По дороге она рассказывала Анжелике о племени панисов, единственном среди индейцев Новой Франции, которых брали в рабство. Они жили в очень дальних, труднодоступных районах, и индейцы, захватив их в плен, продавали затем белым людям.

Анжелика, рассеянно слушая ее, думала о мистере Виллагби, с трудом сдерживая нетерпение.

Через Фабричную улицу карета выехала на Соборную площадь.

Индеец спрыгнул на землю, убежал и вскоре появился, подпрыгивая в военном танце. Таким образом он давал понять, что они нашли то, что искали. Мадам де ла Водьер ликовала:

— Все именно так, как я и думала! Господин де Пейрак у иезуитов.

— У иезуитов!

Но Беранжер-Эме уже выходила из кареты.

Чтобы подойти к зданиям, где размещались отцы иезуиты, находившимся напротив собора, но с другой стороны площади, необходимо было перейти ручей.

Таким образом, попадая во владения иезуитов, вы будто переходили границу иностранного государства. Большие красивые деревья охраняли вход на территорию, где находились каменные строения, принадлежащие обществу иезуитов: церковь, колледж, монастырь, дом для гостей, фермы, коровники и конюшни. Только что было закончено строительства новой церкви, примыкающей к колледжу.

Епископ давно хотел увеличить собор, красивый и просторный, но имеющий лишь одну башню, в то время как новая церковь иезуитов, с двумя замечательными по своей архитектуре башнями, гордо возвышалась над деревьями, окружавшими ручей, и как бы бросала вызов, глядя на собор стрельчатыми окнами, похожими на широка распахнутые спокойные глаза.

Мадам де ла Водьер быстро вела за собой Анжелику и предпочла войти не через главные ворота, а через маленькую боковую дверь, ведущую во внутренний двор.

— Мы ищем господина де Пейрака, — бросила она на ходу одному из братьев, вышедшему из коровника с двумя ведрами молока. Из-под его длинной черной монашеской одежды виднелись деревянные башмаки.

Это «мы» раздражало Анжелику.

Мадам да ла Вольер, казалось, хорошо знакома с этими местами. Она не испытывала ни малейшей робости. В отличие от нее, Анжелика с некоторой неуверенностью переступила порог вестибюля, вымощенного плитами, в котором находилось лишь одно большое распятие у стены и кропильница у входа.

Беранжер окунула в нее кончики пальцев с тем покаянным и одновременно игривым видом, который был верхом женской грации и лицемерия. Она обладала бесспорным очарованием, в котором сочетались набожность и шаловливость. Такими изображали некоторых ангелов, окружающих трон Всевышнего.

Глядя на нее, Анжелика вспомнили, что мадам де ла Водьер тоже была гасконского происхождения, родом из Окситании, той части Аквитании, солнечной и мятежной, где люди часто имеют свое представление о религии и относятся совсем иначе к обрядам и верованиям.

Когда-то, когда Анжелика впервые приехала в Тулузу из своего родного Пуату, она была ошеломлена пылким нравом этих людей, чьи характерные черты так ярко воплотились в благородной натуре Жоффрея де Пейрака: изящество, ум, независимость, страстность. И в то же время вспыльчивость сочеталась в них с нежностью и тонкой иронией.

В то время ей показалось, что прекрасные дамы Лангедока, с черными глазами, дерзким смехом и огненными страстями, насмехаются над ней — белокурой и сдержанной. Ей стоило немалого труда завоевать свое место среди них.

И вот, не смешно ли, эта сумасбродная Беранжер пробудила в ней те давние и полузабытые ощущения.

Ученик, одетый в черное, проводил обеих дам в просторную приемную. Зная о цели их визита, он удалился, чтобы узнать, действительно ли господин де Пейрак находился здесь.

Комнату согревала печь, привезенная из Англии. На стенах висело множество картин, и среди прочих — портрет Игнатия Лойолы, испанского офицера, который почти столетие тому назад основал свое знаменитое воинство Христовых солдат. В нише, где мерцала лампада, находилась его посмертная маска.

Беранжер расхаживала по комнате и с интересом рассматривала картины, написанные с религиозным вдохновением и большим талантом.

На одной из них была изображена смерть Георгия Ваза, проповедника из Африки, в тот момент, когда, собрав последние силы, он благословляет негров из Конго, собравшихся у его смертного одра. Другая изображала отца Франсуа-Ксавье, стоящего среди китайцев в Сан-Шеу и оживляющего утонувшего ребенка. Этот священник был одним из первых шести иезуитов, сподвижников Лойолы, и так же, как и он, канонизирован Папой Грегуаром XV. Его праздник недавно отмечался, и потому перед картиной стояли серебряные вазы с большими букетами бумажных цветов. В комнате царила особенная тишина. Атмосфера была здесь совсем иная, чем в семинарии. Более углубленная. Удивительный покой, несмотря на присутствие детей в классных комнатах. Закрыв двери, вы ощущали себя будто в крепости. Здесь странствующие миссионеры находили отдых, вернувшись после опасных и утомительных экспедиций. После бесконечного путешествия в лодках-каноэ, дыма и насекомых в индейских хижинах, они обретали покой в своих побеленных известью кельях, наслаждались общением со своими братьями по вере. Здесь они писали свои знаменитые донесения, столь ожидаемые во Франции.

Здесь бывали неординарные личности, способные к левитации, передаче мыслей на расстоянии, обладающие даром предвидения.

Анжелике пришло в голову, что отец д'Оржеваль вполне мог бы спрятаться в этих стенах, выжидая, когда наступит его час.

Именно в этот момент она услышала тихие шаги за спиной и, обернувшись, увидела, что в дверь, скрытую ковром, вошел иезуит.

Несмотря на полумрак, она сразу же узнала его светлую бороду и слишком белую кожу.

Поскольку он стоял неподвижно и молча, Анжелика обратилась к нему с приветствием:

— Я полагаю, что мы уже встречались в Акадии? Вы — отец Филипп де Геранд, не так ли? Коадъютер отца д'Оржеваля?

Он утвердительно кивнул в ответ. Взгляд его слишком светлых глаз стал жестким. Наконец его губы зашевелились, и он как бы выдохнул:

— Из-за вас он должен умереть.

Он отступил назад и, будто призрак, растаял в полутьме.

Вернулся семинарист, сказав им, что действительно господин де Пейрак находится здесь.

Они прошли по длинному коридору, и их провожатый постучал в самую последнюю дверь из массивного дерева. Они очутились в просторной комнате, которая, судя по обилию книг, была библиотекой. Повсюду стояли сотни книг самой разной величины. Некоторые из них были высотой с пятилетнего ребенка. В тот момент, когда они вошли, один из этих гигантских томов в кожаном переплете был только что возложен на деревянную подставку, и над ним склонились граф де Пейрак и несколько отцов иезуитов.

Они взглянули на вошедших, и Анжелика узнала в одном из них отца Мобежа.

Комната поражала обилием находившихся в ней научных приборов и инструментов большой ценности. Медные астролябии и астрономические циферблаты, небесные и земные глобусы, тригонометрии… На маленьком столике среди луп и компасов стоял раскрытый астрономический несессер, представляющий собой восьмиугольную шкатулку из дерева, инкрустированного позолоченным серебром.

На его откинутой крышке была изображена миниатюрная географическая карта, выполненная яркими красками по эмали. Множество различных предметов: маленькие солнечные часы и лунный циферблат, таблица широты и долготы и так далее находились вокруг несессера. Анжелика вспомнила его среди подарков, которые граф де Пейрак привез в Квебек.

Только в Квебеке можно было допустить вторжение двух дам в этот храм науки: но, вдали от метрополии, дистанция между отдельными классами и слоями общества соблюдалась не так строго.

— Простите мне, достопочтенные отцы, — весело заговорила мадам де ла Водьер, — но я вынуждена прервать ваши ученые беседы, так как моя подруга, мадам де Пейрак, разыскивала своего супруга по всему городу…

Выразив свое сожаление по поводу причиненного беспокойства, Анжелика быстро изложила суть происшедшего, объяснив, что требуется вмешательство графа де Пейрака, чтобы спасти корабль от затопления. Жоффрей был слегка удивлен.

— Эту дырявую калошу? — спросил он. — Но какое это имеет значение, ведь она мне не принадлежит.

— Но там медведь, — воскликнула Анжелика. — О! Жоффрей, нужно спасти мистера Виллагби.

***

И медведь был спасен!

«Сан-Жан-Баптист» пригнали к берегу, и он нашел свое пристанище в заброшенной гавани.

Несчастный Элие Кемптон, прятавшийся в замке Монтиньи, испугался, решив, что его, пуританина из Коннектикута, заменили в ловушку в этом папистском городе, когда люди с «Голдсборо» повели его навестить его незадачливого друга.

Медведь спал непробудным сном, и его нисколько не потревожила прогулка по реке. Элие Кемптон оставил для него коренья и клубни, чтобы он мог подкрепиться, когда проснется.

Этим вечером в дверь дома маркиза де Виль д'Аврэя постучался широкоплечий, крепко сбитый человек. В одной руке он держал свою шапку, в другой — плетеную корзинку с тремя головками сыра.

Ужин подходил к концу, и Господин Кот, как всегда, устроился среди блюд с остатками кушаний.

Анжелика уселась на том знаменитом канапе, все секреты которого ей еще не были известны. Рядом с ней находился граф де Пейрак.

Этот вечер напоминал Анжелике то, как они собирались прошлой зимой в форте Вапассу. Жоффрей был рядом, их окружали друзья, зимовавшие вместе с ними, — граф де Ломени и господин д'Арребуст; звонкие голоса детей врывались временами в шум их беседы. Пиксаретт курил свою трубку, усевшись на полу на расстеленной возле камина шкуре.

Человек, стоявший на пороге, представился как Бонифас Гонфарель.

Большинство присутствующих его давно знали, но Анжелика с интересом рассматривала человека, связавшего свою судьбу с Полькой и помогшего ей выбраться из нищеты.

Если когда-то он и сидел в тюрьмах Руана и какое-то время выполнял позорные обязанности палача, то теперь благодаря воздуху Канады и своему общественному благополучию он приобрел вид наичестнейшего человека в мире.

Он был одет как зажиточный горожанин, но его грубые башмаки и колпак, который он держал в руке, выдавали его простую душу, не испорченную нажитыми деньгами.

— Мессир, — сказал он, обращаясь к де Пейраку почтительно, но с достоинством. — Я пришел поблагодарить вас за то, что вы спасли мое имущество. Без вас я понес бы ощутимые убытки. Я и так потерял уже часть тех товаров, что были на атом несчастном корабле. Однако те, кто хочет меня разорить, решили довести это дело до конца и потопить его, даже меня не предупредив. Вы помешали им сыграть со мной эту злую шутку. Смею вас уверить, я никогда этого не забуду. Мессир, отныне я — ваш преданный слуга, так же как и все мои друзья и родные. Я буду счастлив, если представится возможность доказать вам мою преданность.

Пейрак поблагодарил его. Он был рад, что обстоятельства позволили ему оказать услугу одному из самых уважаемых граждан города.

— Ну что ж, в конце концов «Сан-Жан-Баптист» вполне может обрести вторую молодость. Если вы согласны, мы поступим следующим образом. Завтра я пошлю туда насосы, и, откачав воду, мы отбуксируем его с помощью моих двух яхт «Рошле» и «Мон-Дезер» вверх по течению реки до Силлери, где я начал строительство сухого дока и помещения для экипажа охраны тех судов, что будут там зимовать. Пока что он продержится во льду, а весной мы посмотрим, что с ним можно сделать…

Анжелика рассеянно слушала эту беседу, подводя итог прошедшего дня. Большой Совет утром, затем визит к Польке, поездка к иезуитам с Беранжер, спасение медведя — все это заканчивалось тремя головками сыра с Орлеанских островов, принесенных в подарок бывшим палачом.

***

Последние отъезжающие из Квебека в Монреаль собирались в бухте Со-О-Матело у подножия высокой горы на улице, носящей то же имя. Уже скоро лед сжует реки и сделает невозможным плавание по водному пути, соединяющему три города Новой Франции: Три-Реки, Монреаль и Квебек. Река Святой Лаврентий

— единственная дорога, пролегающая между ними.

Итак, жители Канады прощались друг с другом на долгие месяцы.

Путешественники группами собирались на набережной. Ярко светило солнце, и сильный ветер гнал по небу свинцовые тучи. Святой Лаврентий, отражая переливы облаков, все еще свободный, упрямо катил свои воды на юго-запад.

«Дорога, которая идет сама» — называли индейцы эту реку-море.

Бурная, с подводными течениями, с коварными скалами, погубившая множество кораблей и унесшая несчетное количество человеческих жизней, она была тем не менее любима всеми, и путешественники, ожидающие отплытия, радостно и оживленно переговаривались на набережной.

Анжелика, сопровождаемая господином Тиссо и его помощниками, несшими корзины с провизией, пришла сюда, чтобы попрощаться с м-ль Буржуа и ее девушками.

Дети также пришли с ней, как и Иоланта с Адемаром, оба юных пажа, Элуа Маколле и Пиксаретт, вновь одетый в свою медвежью шкуру, с томагавком и луком. В толпе провожающих, как всегда, было много индейцев.

Здесь был и маркиз Виль д'Аврэй, которого всегда можно было увидеть там, где происходило что-либо интересное. Он подошел к Анжелике, показывая ей тех, с кем она еще не была знакома. Маркиз указал ей на мадам ле Башуа, о которой ей приходилось слышать как о женщине, замечательной со всех точек зрения. Она пришла в сопровождении обеих дочерей и зятьев, а также их детей. Рядом с ними стояли господа де Шабли-Монтобан и Ромэн де Лобиньер, первый, имевший виды на старшую, почти достигшую возраста старой девы, что было редкостью в Канаде, второй, ухаживающий за младшей — очаровательной брюнеткой лет восемнадцати. Мадам ле Башуа смеялась, отпускала остроты, и вокруг нее сразу же собралась толпа поклонников.

Господин д'Арребуст пробрался к м-ль Буржуа, чтобы вручить ей письма для его жены, Камиллы д'Арребуст, посвятившей свою жизнь Богу, ушедшей в монастырь и жившей в затворничестве в Виль-Мари, проводя все свои дни в молитвах и умерщвлении плоти.

Две большие лодки подошли к набережной. На корме каждой из них был натянут тент, защищающий детей и женщин в случае плохой погоды.

Анжелика увидела семью новых иммигрантов, с которыми она вместе дожидалась аудиенции в приемной епископа. Одетые в удобные плащи и сапоги, они имели уже более жизнерадостный вид. Они высадятся на берег, недалеко от того прихода, где находится поместье их сеньора. Зиму они проведут в доме какого-нибудь местного жителя, осваиваясь с трудностями канадского быта, а с приходом весны начнут обрабатывать землю и строить свой собственный дом.

Возвращался в свое поместье на берегу реки и молодой сеньор, лет двадцати на вид, в сопровождении своей супруги, которой едва ли минуло семнадцать. Они горячо благодарили господина де Берньер, бывшего директором семинарии и кюре в Квебеке, который удостоил их чести, крестив их новорожденную дочь.

Молодая женщина приезжала летом рожать в Отель-Дье в Квебеке.

В течение всего времени, пока на лодки грузили всевозможные ящики, сундуки, бочки, этот симпатичный сорокалетний священник держал с материнской заботой младенца на руках.

Нежно глядя на дитя, он давал его молодой матери многочисленные советы. Молодая чета приходилась ему дальней родней — они были потомками одной из самых известных семей в Нормандии. Он хотел, чтобы дитя назвали Журдэной, как одну из его тетушек, сестру его дяди, Жана де Берньера, друга мадам де ла Петри, одной из основательниц Канады.

Виль д'Аврэй долго не отпускал м-ль Буржуа. Анжелика уже решила, что ей не удастся сказать ей хоть несколько слов на прощание. Держа за руку Керубина, маркиз болтал без умолку, не обращая внимания на остальных .

— Я не хочу отдавать его на воспитание ни к иезуитам, — говорил он, — ни даже к этим господам из семинарии…

— В любом случае он еще слишком мал, чтобы браться за учебу, — отвечала м-ль Буржуа.

— Это правда. Я хотел бы отдать его такой воспитательнице, как вы, матушка Буржуа, ведь ему нужно сделать карьеру.

— Что значит «нужно»? И какую карьеру? — прямо спросила м-ль Буржуа.

— Королевского пажа. Ни о какой другой не может быть и речи. Но я хотел бы отправить его во Францию, когда ему исполнится восемь-девять лет. А до того времени предоставить его Марселине, его матери? Ни за что! Она прекрасная женщина, я ее обожаю, но ведь она не имеет никакого понятия о воспитании, живя в глуши Французской бухты. Я не могу допустить, чтобы из него вырос такой же неотесанный олух, как все остальные братья Дефур… Ни за что!

Барон Вовенар, житель Акадии, так же как и Гран Буа, также находились здесь. Оба воспользовались своим пребыванием в Квебеке, чтобы найти себе жен.

Вовенар ухаживал за богатой и привлекательной вдовой, прозванной Кружевницей, так как она была из Фландрии и занималась этим тонким ремеслом. Она жила на той же улице, что и маркиз де Виль д'Аврэй, и Анжелике часто приходилось видеть ее за плетением кружев, когда она проходила мимо ее окна.

— Итак, вы перед всем миром объявили Керубина вашим сыном? — спросила Анжелика маркиза, когда тот подошел к ней.

— Ну, с матушкой Буржуа бесполезно притворяться. Она с первого взгляда все поняла… И он ведь в самом деле так на меня похож… — сказал он, разглядывая Керубина.

— Ну и что она вам посоветовала, чтобы успокоить вашу отцовскую тревогу?

— Предоставить его вашим заботам… что я и собираюсь сделать.

Теперь с Маргаритой Буржуа разговаривал Элуа Маколле. Видно было, как она его наставляла вполголоса, а он покорно кивал своей красной шапкой.

Затем господин д'Арребуст вручил м-ль Буржуа приготовленное письмо. Анжелика слышала, как он попросил:

— Скажите ей, что я ее люблю…

— А почему бы вам самому не поехать и сказать ей это? — возразила монахиня.

Из-за шума Анжелика не расслышала его ответа, но вдруг она увидела, как д'Арребуст возвращается, крича: «Я уезжаю!»

Он отправил своих слуг за несколькими самыми необходимыми вещами, и те побежали к его дому.

Начался прилив, и было объявлено о начале посадки. Толпа оживленно задвигалась, зашумела.

В это время две кареты, украшенные бахромой и перьями, скрипя и раскачиваясь после спуска из Верхнего города, подъехали к набережной. Их прибытие привлекло всеобщее внимание. Вышедшие оттуда люди держались в стороне, не смешиваясь с толпой. Среди них были ярко накрашенные и разряженные дамы и не менее пестро наряженные мужчины. Их костюмы были безвкусны и кричащи.

Дамы играли веерами, мужчины опирались на высокие трости с рукоятями из золота и слоновой кости. Вся эта группа проследовала в самый конец набережной, пристально глядя в направлении Орлеанского острова, словно ожидая оттуда чьего-то прибытия.

Впереди всех стояла немолодая женщина, весьма элегантная и говорящая очень громко. Виль д'Аврэй и Шабли-Монтобан были единственными, кто подошел поздороваться с ними и обменяться несколькими словами.

— Это мадам де Кампвер, — сообщил маркиз Анжелике, вернувшись. — Король отправил ее в изгнание за то, что она слишком часто плутовала во время игры. Она последовала за своим молодым любовником, офицером из Канады, возглавлявшим одну из военных кампаний. Она постоянно играет, она играет столько, что от этого у нее уже стерлись пальцы. Но она устраивает иногда прекрасные приемы.

— О! Могли ли мы встретить кого-нибудь из этих людей в день нашего прибытия?

— Некоторых… Я не со всеми знаком. У мадам де Кампвер свое общество, и они держатся особняком, предпочитая таким образом забывать, что они и в самом деле находятся в изгнании. Кое-кто из них приехал в мое отсутствие. Но вскоре я все о них разузнаю.

Парусник, шедший с Орлеанского острова, причалил к берегу. Пожилой мужчина, закутанный в плащ, полы которого тащились по земле, так как он шел согнувшись, вышел на набережную. Его тут же окружила пестрая толпа ожидавших, похожая на стаю попугаев.

Виль д'Аврэй пошел разузнать о прибывшем.

— Это некий граф де Сент-Эдм, один из сопровождающих герцога де ла Ферте. Говорят, что этот старик занимается магией и что он ездил на Орлеанский остров, чтобы встретиться там с одной колдуньей. Вот уж действительно странная компания. Надеюсь, они не испортят нам нашу зиму.

Светское общество возвращалось, демонстративно не замечая толпу канадцев, занятых посадкой.

Один из этих господ, проходя мимо Анжелики, повернулся к ней и поздоровался, приветственно приподняв свою шляпу с перьями. Она не ответила, делая вид, что не заметила его жеста. Она была счастлива и почти гордилась тем, что находится рядом с такими людьми, как м-ль Буржуа, Ломени или Вовенар, среди всех этих красных, голубых и белых колпаков канадской толпы.

Пока ожидали прибытия багажа господина д'Арребуста, Анжелика смогла наконец подойти к Маргарите Буржуа, чтобы передать ей корзинку с пирожными, приготовленными метрдотелем «Голдсборо» специально для них.

— Спасибо, моя дорогая, вы нас так балуете. Мы не едим сладкого, но эти лакомства порадуют детей и женщин во время нашего долгого путешествия. Вы так любезны!

Несмотря на то, что объявили об отправлении, она не торопилась. М-ль Буржуа продолжала рассматривать Анжелику тем долгим испытующим взглядом, который Анжелика помнила еще по их встречам в Тадуссаке. Не выдержав, она шутливо спросила:

— Вы смотрите так, будто хотите узнать, как устроена женщина-демон?

Монахиня вздрогнула, но тут же добродушно рассмеялась:

— Нет, это не совсем то, что меня интересует. Еще с нашей первой встречи я пытаюсь понять, кого вы мне напоминаете. И знаете, что любопытно? То ли это случайное сверхъестественное совпадение, то ли предупреждение на будущее, откуда мне знать? Но вы невероятно напоминаете мне одну девочку, которая воспитывалась у нас в нашей школе в Виль-Мари и которую прозвали «маленькая чертовка»… Ну и перец была она! За все те годы, пока мы бились с этим ребенком, мы так ничего и не достигли.

— Она была индианка?

— Вовсе нет! Дочь одного из наших колонистов. Ее старшие сестры также прошли нашу школу, но это были совсем другие дети — добрые, послушные, но она… Как бы вам ее описать? Бесенок! Эльф! И иногда, когда я смотрю на вас, иные ваши жесты, ваша речь мгновенно напоминают мне эту девочку. Это, несомненно, из-за ваших глаз. У нее были такие же зеленые глаза, а это не совсем обычный цвет…

— А звали ее также Анжеликой?

— Нет!

— Ну, хоть это…

— Но…

М-ль Буржуа хитро посмотрела на нее.

— …Ее звали Мари-Анж.

Анжелика рассмеялась.

— Это действительно интересно.

— Вы считаете нас тут слишком суеверными, не так ли? Всюду мы видим приметы, предзнаменования. Не скрою, я верю в них. Вероятно, это объясняется тем, что мы живем в постоянной опасности и порой чудом выживаем. Вы сами это заметите, пожив хоть немного в Канаде… Малейшее событие может ничего и не означать, но в то же время указывать на что-то важное, на предупреждение свыше, иметь тайный смысл…

Приезжайте к нам в Виль-Мари осенью, на пушную ярмарку, я вас познакомлю с исключительными личностями… Ах, да! Я разговаривала о ваших «дочерях короля» с дамами из «Святого Семейства»… Они займутся ими.

— Да, я виделась с мадам де Меркувиль вчера на Большом Совете: Я вам очень благодарна.

— Матушка Буржуа! Матушка Буржуа!

Все хотели с ней проститься. Ей с трудом удалось вырваться из объятий, напутствий, пожеланий. Она поднялась на борт. Выделяясь на фоне серой воды, ее строгий черный силуэт, казалось, неразделимо слит с самой природой. — Она была частью Канады. И прощаясь с ней, многие чувствовали себя осиротевшими.

Подняли паруса, и лодки отплыли от берега. Какое-то время они лавировали между Квебеком и Левисом, ища попутного ветра, и, наконец, стали удаляться. Люди на набережной кричали им вслед и махали платками. Со всех соседних пляжей индейские каноэ устремились за ними вслед по оставляемым на воде бороздам. Оставшиеся на берегу грустно расходились.

— Они вовремя подняли парус, — заметил господин де Верньер, священник. — Посмотрите!

Он указал пальцем в направлении острова на нечто, очень напоминавшее белую пену. Но она не рассыпалась, а оставалась неподвижной.

— Это льдины… — сказал он. — Скоро зима!

***

На вопрос, который Анжелика постоянно задавала себе: кто был тот человек, поздоровавшийся с ней на набережной и кто отпустил замечание относительно Рескатора в день их прибытия, она получила ответ неожиданно быстро, и принес ей его Виль д'Аврэй.

После полудня он пришел, как и обещал, чтобы ближе познакомить Анжелику со своим домом, в который он вложил столько денег и забот.

Шифер для кровли его возлюбленного жилища ему доставили из Анжу — превосходный черный шифер, наилучшего качества, из Италии — все необходимые скобяные изделия, мраморные плиты, а также стекла — роскошь, которую могли себе позволить лишь самые знатные господа.

— Если бы вы знали, как я горжусь тем, что вы поселились в стенах моего дома. Моя репутация человека со вкусом от этого сильно укрепится. Идемте, присядем на это канапе, — говорил он, обняв Анжелику за талию, изо всех сил стараясь отвлечь ее от разговора о присвоенных им скальпах. Анжелика возразила:

— Но вы же собирались показать мне дом. Сейчас не время отдыхать.

— Пусть будет так.

Маркиз бросил томный взгляд на канапе, затем, все так же обнимая ее за талию, легким поцелуем коснулся ее виска.

— Я люблю женщин, — сказал он мечтательно. — Я слишком влюблен в красоту, чтобы не любить женщин, когда они поистине красивы. И вообразите себе, я очень хорошо умею целовать. Я хотел бы, чтобы вы об этом узнали.

И, поскольку она засмеялась, продолжал:

— …Ах! Это именно то, чего я добивался! Ваш смех… Я всегда умел обращаться с женщинами. Они меня любят, потому что я их люблю. Они умны и интересуются жизнью, не то что мужчины. Боже!.. Мужчины — как это скучно!

И с этим восклицанием, довольно неожиданным с его стороны, он увлек ее в погреба, показывая множество всяческих припасов, заготовленных «для нее». Тут были и бочки с бургундским вином, и бисквиты из Италии, горох, бобы, сахарный тростник, не говоря уже о многочисленных соленьях и банках с пряностями.

Благодаря овцам и козам в доме всегда имелось свежее молоко.

Под сводами, беленными известью, глиняный пол был устлан соломой и царила приятная сухая прохлада, предохраняющая продукты от порчи и плесени. В других подземных помещениях, менее проветриваемых и более холодных, хранились вина.

Виль д'Аврэй устроил также ледник, позволяющий во время летней жары охлаждать напитки.

— Что бы мы делали без наших погребов и наших запасов? Это наши наилучшие союзники, в этом суровом климате. Зимой благодаря запасам мороженого мяса мы можем не ходить в лес на охоту. Наши погреба защищают провизию и от жары, и от холода. А вы знаете, что по большей части — это естественные гроты, только лишь обустроенные. У нас тут в Верхнем городе существует целый подземный город, в котором мы могли бы жить, подобно кротам. Вот было бы забавно!

Он подмигнул.

— В наших подвалах существуют тайные ходы. Они повсюду, и некоторые из них сообщаются между собой. Они хранят множество секретов… Знаете ли вы, что существует подземный ход, ведущий от иезуитов к подвалам под монастырем урсулинок? Таким образом, эти благочестивые господа могут наносить друг другу визиты. Хе-хе! Так, что никто об этом и не узнает!

Он не мог не позлословить.

Из подвалов они поднялись на чердак. Маркиз взял свой лорнет. Глядя из чердачного окошка, он сказал:

— Вот что! Я устрою комнату на чердаке, как Клео д'Уредан, так как вы считаете, что мой дом слишком мал.

— Вовсе нет! Я же сказала вам, что он мне очень нравится и вполне подходит.

Лорнет маркиза был направлен вовсе не на чудесную панораму, открывающуюся с чердака его дома, а на убогую хижину с соломенной крышей, которая как гриб торчала у подножия другого дома, стоявшего несколько левее. В этой лачуге проживал его сосед, Юсташ Банистер. С горестной гримасой маркиз объяснил Анжелике, что этот невзрачный домишко был позором всего квартала и занозой лично для него, Виль д'Аврэя.

Стремясь расширить свои владения, построить конюшни, коровники, пекарню, он сталкивался с препятствием, заключавшимся в нежелании хозяина этой развалюхи продать ему хоть клочок земли. По наследству Банистеру досталась большая часть холма, на котором находились оба их дома. Но на территории Банистера не было ничего, кроме полусгнившей хижины, построенной еще его родителями, приехавшими в Канаду из Нормандии в 1635 году. Юсташ Банистер, по прозвищу «стукач», в ней родился и, возвращаясь после путешествий на Большие Озера, недолгое время жил в ней.

Он был переводчиком у индейцев, траппером. Соседи видели его очень редко. Но после того, как епископ отлучил его от церкви за продажу спиртного индейцам и он потерял дворянский титул, так как вовремя не зарегистрировал бумаги в Высшем Совете, он начал бесконечные тяжбы со всеми и уже два года жил в Квебеке в своем доме с крышей из гнилой соломы.

Он жил не один, а с вялой белокурой женщиной, носившей странное имя Немецкая Жанна, и с четырьмя детьми, дикими, как койоты.

По истечении двух лет жители улицы Клозери готовы были подать прошение об отмене «отлучения от церкви» и о том, чтобы ему вернули его право на охоту, лишь бы только как-нибудь от него избавиться.

Но этот сорокалетний молчаливый гигант, пьяница и грубиян, решив отомстить всему городу, прекрасно понимал, что наилучшей местью будет то, что он откажется продавать свой участок и останется жить в жалкой хижине, недостойной даже угольщика, которую все достопочтенные жители Верхнего города мечтали снести. Его двор, заваленный всяческими отбросами и рухлядью, был подобен бельму в этом респектабельном и живописном районе. В дальнем конце его участка рос красивый красный дуб, поднимающий свои узловатые ветки наподобие канделябра. У его подножия был привязан тощий пес.

Виль д'Аврэй горестно поведал Анжелике, что это единственное пятно на этой идиллической картине, единственный штрих, нарушавший гармонию этого красивейшего квартала в Квебеке, в котором он построил свой дом. Живя в городе, невозможно чувствовать себя хозяином, так как всегда зависишь от соседей!

Анжелика возразила, что до сих пор это соседство не доставляло ей никаких неприятностей, за исключением двух-трех случаев, когда дети Банистера запрягали в деревянную тележку свою несчастную собаку и мчались вниз по улице с адским грохотом. В страшном негодовании, Онорина вопила от возмущения…

— Настоящие койоты, я же ваш говорил, ~ вздохнул Виль д'Аврэй. — И это только начало.

— А ведь вашей соседкой могла стать мадам де Модрибур! Вы обратили внимание на Большом Совете, какого сорта «друзья» ожидали герцогиню в Квебеке?.. Этот граф де Варанж, о котором они упоминали…

Маркиз Виль д'Аврэй понизил голос и огляделся по сторонам, как будто в его доме мог прятаться шпион.

— …Это член очень влиятельного общества «Святого Причастия», но, несмотря на это, он был отправлен в Канаду из-за одной безнравственной истории.

Когда Виль д'Аврэй рассказывал что-нибудь скандальное, у него всегда был такой вид, будто он и сам принимал в том участие. Так уж он был воспитан, и такова была его натура — непосредственная и жизнерадостная. На самом деле, что бы он ни делал, его совесть всегда была чиста. Но, следуя светским привычкам, он, рассказывая о чем-нибудь непристойном, всегда многозначительно улыбался и опускал глаза.

— Мне рассказали, что этот престарелый ханжа был опекуном одного мальчика, наследника громадного состояния. Говорят, что он обманул его, сумев перевести на свое имя все его имущество, затем удавил мальчика и бросил его тело в колодец… В Париже он был любовником герцогини де Модрибур. Вы представляете себе этого потасканного подонка рядом с изысканной, подобной танагрской статуэтке, красавицей? Она любила развратных стариков, наша женщина-демон!

Они вернулись в большую залу и уселись на канапе.

Сгущались сумерки, и на улице заметно похолодало. Виль д'Аврэй подкинул в огонь охапку дрока.

— Ах! Как чудесно! — воскликнула Анжелика, поудобнее устраиваясь на канапе. — Я все никак не могу насладиться теплом. На корабле бывало так холодно.

Маркиз пододвинул к ней маленький шкафчик с ликерами.

Они были одни в доме.

— А в самом деле, вы никогда не рассказывали мне, что вас заставило перебраться в Новую Францию? — заинтересовалась Анжелика. — Вас, истинного придворного, окруженного влиятельными друзьями и знакомого со всеми великими мира сего… Я не могу понять… Вам это так не подходит. Даже если вы будете уверять меня в обратном, я все же буду считать, что ваше назначение на пост губернатора Акадии явилось лишь предлогом. За этим скрывается нечто другое. Так в чем же дело? Что же вы натворили?

— То же, что и все остальные, — отвечал Виль д'Аврэй. — Я разонравился. А когда ты берешь на себя смелость разонравиться Его Величеству королю Франции, это Может иметь далекие последствия, такие далекие… что доведут даже до Канады.

Он пододвинул поближе столик с ликерами, налил Анжелике немного малаги в бокал из богемского хрусталя и придвинулся к ней поближе.

Затем маркиз поведал, что когда-то давно он был смотрителем художественной коллекции Монсеньера, брата короля, в его дворце в Сен-Клу.

— Мне удалось отыскать для Монсеньера редчайший китайский фарфор. Вы же знаете, он любит роскошь не менее своего брата.

Виль д'Аврэй вздохнул, пригубил свой бокал россоли, и рука его обвилась вокруг талии Анжелики.

— Король никогда не отказывал своему брату в средствах, необходимых для его пышного образа жизни, — продолжал маркиз. — Но за этой щедростью скрывалась ловушка. Вовлеченный в значительные расходы, Монсеньер становился все более и более зависимым от короля. Кроме того, и об этом я не раз предупреждал Его Высочество, король был озабочен тем, чтобы его не превзошли в роскоши и элегантности и чтобы празднества в Сен-Клу не были более пышными и веселыми, чем в Версале. Этот китайский фарфор, привезенный с Востока одним венецианским купцом, вызвал у короля жгучую ревность. Он пригласил меня в Версаль, похвалил за проявленную ловкость и подарил мне землю и аббатство, что меня весьма обрадовало, так как они приносили прекрасные доходы. Затем же он назначил меня на должность губернатора Акадии в Новой Франции с приказанием отправляться туда немедленно. Я даже не знал, где это находится, но почтительно его поблагодарил. Я все понял.

Таков наш монарх, моя дорогая.

Анжелика проглотила налитую ей малагу, даже того не заметив. Воспоминания о королевском дворе вскружили ей голову. Сияющий летний день во дворце Сен-Клу, очаровательный беспорядок его английских парков возникли перед ней в этой комнате, освещенной последними лучами низкого северного солнца. Внезапно она вскрикнула, так как ей показалось, что не то она теряет сознание, не то земля дрогнула под ней. Ее качнуло назад, и она очутилась лежащей навзничь, а на ней, обнимая ее, лежал Виль д'Аврэй, радостно смеясь.

— Вот он, секрет моего канапе, — воскликнул он, довольный своей шуткой. — Я ведь говорил вам, что покажу все его маленькие хитрости. В нужный момент вы нажимаете на рычаг, скрытый в подлокотниках, и спинка, откидываясь назад, превращает это канапе в прекрасное ложе.

Анжелика находилась в таком положении, из которого ей было весьма трудно выбраться. Для этого ей нужно было обхватить маркиза за шею, что еще больше усугубляло, сложность ситуации.

— Не сердитесь, сказал ей маркиз, — я сообщу вам сейчас имя того господина, который обратился к вам с приветствиями и который, будучи пьяным, рассказывал, что пользовался вашей благосклонностью.

Анжелика замерла, сраженная любопытством.

— Кто же он?

Виль д'Аврэй краем глаза рассматривал лежащую Анжелику, чьи волосы разметались на фоне ковра с мифологическим сюжетом. У него был вид кота, только что поймавшего мышь.

— Вы не станете на меня сердиться?

— Нет, но говорите же.

— Этот господин принадлежит к королевскому окружению.

— Ну, в этом я сомневаюсь… Что еще?

— Он находится здесь под фальшивым именем. Он хочет дать понять, что его инкогнито вызвано порученной ему важной миссией, но держу пари, он был скомпрометирован в результате каких-то шалостей, и теперь у него есть основания держаться подальше от интриг и не участвовать в их развязке. Но я тем не менее его узнал.

— Кто он?

Виль д'Аврэй, воспользовавшись важностью того, что он собирался ей сообщить, привлек Анжелику к себе и между двумя поцелуями прошептал:

— Это брат фаворитки!

— Какой фаворитки?

— Но существует всего лишь одна, — вскричал маркиз слегка обиженно. — Несмотря на все королевские капризы, это все та же самая, наш общий враг, Атенаис, маркиза де Монтеспан.

Целая вереница лиц промелькнула в памяти Анжелики, будто она торопливо перелистала книгу.

— Брат Атенаис… герцог, де Вивонн…

И перед ней возникло четкое воспоминание: синее море, галера, где на носу, среди разбросанных шелковых подушек двое, сжимающие друг друга в страстных объятиях. Это было не в Версале. Это было в Марселе! На Средиземном море! И красавец адмирал флотилии королевских галер, брат любовницы короля, держал ее в своих объятиях.

«Боже! Ведь… я была его любовницей», — подумала Анжелика.

Тут она обнаружила, что маркиз, воспользовавшись тем, что она погрузилась в воспоминания, завладел ее губами и целовал их с большим знанием дела. Он и в самом деле умел целоваться, этот сибарит!

— Пре… прекратите, — сумела пробормотать она, вырываясь на этот раз достаточно энергично, — я вам запрещаю.

— Но вы мне только что казались такой доступной…

— Это вовсе не так… — протестовала Анжелика, пытаясь выбраться с этого канапе-ловушки. — Вы меня так поразили вашим открытием, что я думала совсем о другом.

— Как же умеют женщины разочаровывать! — жаловался маркиз. — А вы, Анжелика, умеете это лучше всех! Я от вас такого не ожидал.

— Но я же вам ничего не обещала.

— Разве вы приехали в Квебек не для того, чтобы…

— Чтобы грызть карамель и есть яблоки, сидя с вами у камина… ничего другого.

— Я вам в тягость?

— Иногда, — подтвердила она.

Она выпрямилась и села, приводя в порядок прическу и разглаживая складки платья. Герцог де Вивонн… Ей было крайне неприятно узнать, что где-то рядом находится тот, кто знал так много о ее прошлом. Без сомнения, это он бросил те слова в день их приезда, когда Жоффрей выходил на площадь со своими знаменами… «На Средиземном море его серебряный щит был на красном фоне».

«Какое невезение! Это катастрофа! — говорила она себе в отчаянии. — Он нас узнал… Он может нам навредить…» Но затем она подумала, что если он скрывается под фальшивым именем, он не хочет, чтобы о нем самом узнали в Канаде. Однако то, что он так уверенно поздоровался с ней, было очень тревожно.

— Вы меня так огорчаете, — вздыхал Виль д'Аврэй.

— Ах! уж вы-то, по крайней мере, не теряйте голову, — отмахнулась от него Анжелика.

Но, видя, как он расстроен, и подумав, что благодаря ему она живет в этом замечательном месте, она запечатлела на его щеке братский поцелуй.

— …Перестаньте же дуться, мой дорогой, вы ведь знаете, как я вас люблю, и предпочитаю вас всем остальным. Зима еще только начинается. Если мы поссоримся с самого начала, то что же будет дальше. Ну, будьте же благоразумны, маркиз!

Виль д'Аврэй заявил, что, искренне обожая ее, он не хотел причинять ей никаких неприятностей, что ему просто хотелось внести некоторую легкость в ее жизнь, а его поцелуи должны были излечить ее от излишней серьезности и дать ей почувствовать, что жизнь прекрасна и не стоит все превращать в трагедию. Ведь все эти любезности не ведут ни к каким последствиям, не так ли? Анжелика согласилась. Они рассмеялись, по-родственному поцеловали друг друга и оба поклялись в верности и поддержке, как в те славные времена, когда они вместе были против Амбруазины-демона.

Анжелика охотно признала, что без помощи Виль д'Аврэя она не смогла бы узнать о скрытой стороне жизни в Квебеке, о тех тайных делах, которые ее пугали. Но он знал все, и это помогало ей избавиться от страха.

Детские голоса и смех вернули ее к реальности. Онорина и Керубин вошли во двор и приближались к дому. Анжелика попросила Виль д'Аврэя возвратить канапе его приличный вид.

— Покажите мне все-таки, как действует эта ваша дьявольская система?

Но маркиз отказался.

— Чтобы вы потом могли им пользоваться с кем-нибудь другим? Ни за что.

***

«Я постараюсь избежать встречи с ним», — решила Анжелика. Она думала о герцоге де Вивонне, брате Атенаис де Монтеспан, которого, к несчастью, судьба привела в Квебек именно тогда, когда в нем находилась Анжелика.

Но последние дни этой первой недели принесли ей столько различных дел и хлопот, что она на какое-то время перестала об этом думать.

Можно было подумать, что она всегда жила в Квебеке, так быстро она освоилась с тем образом жизни, которому всегда отдавала предпочтение. Так, например, что могло быть приятнее, чем начинать день с утренней мессы, вставая каждый день на заре и встречая восход солнца.

Она выходила на порог своего дома, чтобы идти на службу в церковь, сопровождаемая, как обычно, Пиксареттом и Адемаром, которого она спасла, обратившись за помощью к Кастель-Моржа, и несчастный солдат был восстановлен в армии. В качестве часового ему было поручено охранять дом мадам де Пейрак и, следуя за ней повсюду, обеспечивать ее личную охрану.

М-ль д'Уредан, ее соседка напротив, все еще отказывалась ее принять. Когда Анжелика появлялась на пороге ее дома, английская служанка тут же захлопывала дверь перед ее носом.

Зато индейцы из маленького лагеря всякий раз окружали ее, когда она выходила на улицу, и вместе со своими собаками провожали Анжелику до самой церкви. Анжелика навещала нуждающихся бедняков, и среди них старого папашу Лубетта, жившего в конце их улицы, о котором ей рассказал Виль д'Аврэй.

— Представьте себе, что в день вашего приезда о нем все забыли. А ведь он немощен и одинок, и если бы не я, он бы умер. Я вспомнил о нем утром и поспешил ему на помощь. Это старый медведь, очень вспыльчивый, но интересный. У него есть прекрасная индейская трубка и восхитительный дубовый буфет.

Мадам де Меркувиль предложила Анжелике для грязной работы своего раба-индейца из племени панисов — единственного из индейских племен, дающего рабов для их же собратьев-индейцев. Но затем она внезапно передумала.

— Нет! С тех пор, как его клеймили цветком лилии, я не могу с ним управиться. Я боюсь, что он вас разочарует…

Она объяснила, что вначале она не могла нахвалиться на этого прекрасного мальчика, купленного ею у «путешественника», возвращающегося с Больших Озер, за пятнадцать ливров и затем крещенного ею.

Но однажды он украл во время пожара топор, и за эту кражу, считавшуюся очень тяжким преступлением, его клеймили в соответствии с французским законом. Но в результате он лишь возгордился этим, говоря, что теперь он не принадлежит никому иному, как королю Франции, и будет выполнять только его приказания.

— Логика этих индейцев зачастую нам недоступна! Вы это скоро сами увидите, моя дорогая.

Многие разговаривали с Анжеликой так, будто она только что приехала из Франции и впервые ступила на землю Канады.

Анжелика наняла одну молодую женщину в помощь Иоланте, так как той приходилось большую часть времени находиться с детьми.

Этой женщине было двадцать три года, и звали ее Сюзанна Легань. Она была высокая, крепкого сложения, проворная и довольно разбитная — истинная дочь своей страны. Четырнадцати лет она вышла замуж за солдата из кариньянского полка. По окончании военной кампании он остался в Канаде и взял землю в аренду. У них уже было четверо детей, все мальчики, и они жили недалеко от города со стороны побережья Сент-Женевьев. Сюзанна рассказала, что в этом году ее муж ходил в леса в сторону Больших Озер, был там ранен, в результате чего вынужден был остаться на зимовку в форте Фортенак, вблизи озера Онтарио. Ранение не было опасным, но поскольку он не привез в Квебек шкуры, то ничего не заработал. Вот почему она с большой охотой взялась подзаработать несколько экю.

Их дела на ферме шли хорошо. Они наняли работников, мужа и жену, делавших тяжелую работу, и еще одну женщину для присмотра за младшими детьми.

Рассказывая обо всем этом, Сюзанна давала понять, что она очень рада была выбраться в город и устроиться на работу в доме у тех, о ком только и говорили повсюду.

По утрам она приносила со своей фермы молоко, масло, яйца. Она сразу же подружилась с Иолантой, которая хоть и жила в Акадии, но была также уроженка этой страны.

В пятницу их сосед из хижины объявил войну, вывалив, навоз из своего коровника прямо перед дверью дома маркиза, так что даже невозможно было ее открыть, чтобы выйти на улицу.

Виль д'Аврэй был взбешен. Тем более, что когда он пришел за Анжеликой, чтобы сопровождать ее в церковь, возле дома его поджидал сержант канцелярии королевского суда, весьма решительно настроенный, который потребовал от него уплаты штрафа за «нарушение указа, провозглашенного господином смотрителем дорог Канады и утвержденного прокурором Высшего Совета от 6 мая 1640 года, предусматривающего наказание в виде штрафа за загрязнение отходами и нечистотами общественных дорог, а особенно улиц перед частными владениями граждан».

— Но это не мой навоз! — вскричал Виль д'Аврэй. — Я не буду платить.

Анжелика, видя, что он отказывается платить штраф, предложила пойти к самому Главному смотрителю, господину де Шамбли-Монтобану, жившему, в двух шагах от них.

Сопровождаемые уже довольно многочисленной толпой, они подошли к дому хозяина дога. Этот дом вызывал зависть у многих. Спрятанный от посторонних взглядов за высокими деревьями с легкими кронами, такими, как береза, вяз, бук с небольшими вкраплениями черной ели, его дом был идеальным местом для устройства веселых и галантных приемов.

Каково же было удивление Анжелики и маркиза, обнаруживших там Никола де Барданя и офицеров его свиты, а также его слуг, повара и конюшего. Господин де Шамбли-Монтобан, имевший не столь многочисленное окружение, перебрался жить в другое место, с радостью оказав услугу королевскому посланнику, вынужденному жить в отдаленном месте возле равнин Абрахама.

— Дорогая моя! Вот и вы!.. Как я счастлив!.. Теперь я ваш сосед.

— Вы неисправимы, — прошептала Анжелика.

— Красавица моя, — возразил Никола де Бардане также шепотом, — разве смог бы я вынести это зимнее заточение в Квебеке, если бы жил вдали от вас? Господин де Шамбли-Монтобан оказал мне великую услугу, и я сумею ему быть признательным.

В неожиданном визите Анжелики он видел счастливое предзнаменование для развития их любовных отношений.

— На самом деле мы пришли к господину Главному смотрителю дорог, — поспешила его разуверить Анжелика.

— Он здесь больше не живет. Конечно, я предоставлю ему угол в его собственном жилище. Но в Квебеке повсюду можно себя чувствовать, как дома. Анжелика, милая моя соседка, отныне я каждое утро буду иметь счастье видеть, как вы появляетесь на пороге вашего дома. Я еще не закончил перевозить и расставлять мои вещи и должен сейчас идти помогать моему секретарю распаковывать ящики с книгами для библиотеки. Но вы ведь вернетесь ко мне с визитом, не правда ли? Теперь, когда мы так близки друг от друга.

Рассерженный, Виль д'Аврэй увел Анжелику. Он предпочел теперь заплатить штраф.

И вот среди всей этой суеты мысль о герцоге де Вивонне постепенно выветрилась у нее из головы. К тому же вдруг Виль д'Аврэй все же ошибся?

Каждой день она посещала Польку. Если верить той, то Анжелика все эти годы была средоточием ее мыслей.

— Ты всегда как бы была у меня перед глазами, — уверяла она, несомненно, слегка преувеличивая, — так как именно ты научила меня стольким полезным вещам, Маркиза. Ты и иезуит.

Анжелика не ожидала очутиться в одной компании с иезуитом в таком деле, как воспитание.

Слыша то там, то здесь обрывки разговоров об отце д'Оржевале, она должна была признать, что этот опасный иезуит был любим простыми людьми и именно поэтому имел над ними власть.

В большинстве своем все же жители Квебека восприняли его исчезновение с облегчением. Но его участь вызывала искреннюю тревогу. Казалось, в самом деле никто не знал, что с ним приключилось. И так как никто не мог предположить, что он исчез по своей доброй воле, стали распространяться самые невероятные слухи. Говорили, что при виде приближающихся кораблей де Пейрака он вознесся в небо и исчез в облаках или же что он, подобно пророку Илие, мчащемуся на огненной колеснице, унесся на одной из лодок из «пылающей вереницы охотничьих каноэ». Другие намекали на то, что его убили. Говорили, что он был убит с помощью магии и что именно его тень встречалась иногда в верховьях реки возле города Трех-Рек.

Анжелика уже сомневалась, действительно ли она слышала, как отец Геранд прошептал ей: «Из-за вас он умрет!»

Не был ли он сам призраком? Нет! Однажды она увидела его в соборе среди других иезуитов…

Она встретила мадам де Меркувиль, которая начала жаловаться ей на «дочерей короля».

— С ними совсем не легко.

Анжелика обеспокоилась, думая, что они слишком много болтают о том, что приключилось с ними у берегов Голдсборо. Но оказалось, что мадам де Меркувиль имеет в виду их претенциозность.

— Они уже заранее капризничают в выборе своих будущих супругов и делают недовольные гримасы, когда я им предлагаю ту или иную работу. Одна из них — мулатка из Мавритании. Я думала, что оказываю ей честь, предложив помогать Перрине, моей кормилице-негритянке. Но эта девушка мне возразила, что ее крестная была знатного происхождения, что она получила прекрасное воспитание не для того, чтобы приехать в Канаду в качестве рабыни, а чтобы выйти замуж за офицера. Единственная из этих девушек, кто мне нравится, — это Дельфина де Розуа. Но вот она-то как раз и не хочет выходить замуж.

Анжелика решила навестить мадам де Меркувиль, дом которой всегда был полон детей и разных посетителей.

Уже в вестибюле маленькая Эрмелина кинулась ей навстречу. Ее няня пожаловалась Анжелике, что девочка все время стремится убежать к ней. Ее чудесное исцеление дало даже чуть-чуть излишние результаты: если раньше боялись, что она не будет ходить, то теперь приходилось весь день за ней бегать.

Поцеловав девочку, Анжелика принялась слегка журить «дочерей короля»:

— Вы должны соглашаться на ту работу, которую вам предлагают, пока Большой Совет занят утверждением вашего вопроса. Мы восстановим ваше приданое, но вы должны показать также, на что вы способны, продемонстрировать ваши таланты, ваш добрый нрав, хорошее воспитание, если вы хотите понравиться молодым людям из этой страны и выйти за них замуж.

Скоро Рождество, и многие молодые люди, одиноко живущие на дальних фермах, съедутся в Квебек, чтобы присутствовать на праздничных службах в церкви.

Мы воспользуемся этими торжественными днями, чтобы дать большой бал. Господин губернатор предоставит для этого свои гостиные в замке Святого Людовика. Вы прибудете туда и сможете познакомиться с вашими будущими женихами.

Сироты и воспитанницы Главного госпиталя с широко раскрытыми от восторга глазами захлопали в ладоши. Они, видевшие в своей жизни лишь толстые монастырские стены и суровых воспитательниц, не верили своим ушам.

— Мы поедем на бал? Во дворец губернатора? Даже мы, мадам?..

— Да, даже вы! Мы находимся в Канаде, и не забывайте, здесь людей оценивают не по титулам и званиям, а по их истинным качествам и достоинствам… Я позабочусь о том, чтобы вы были хорошо одеты и причесаны, но вы, со своей стороны, должны будете вспомнить все, чему вас учили.

Вы явитесь на бал красивыми, скромными, любезными, и, смею вас уверить, вы не останетесь без внимания.

Она оставила их погруженными в розовые мечты. Дельфина де Розуа имела с ней отдельную беседу:

— Мадам, если бы я знала, что не останусь при вас, я бы не уехала из Акадии. Я так жалею, что не осталась в Голдсборо, как некоторые из наших товарок, сумевших скрыться в момент отъезда мадам де Модрибур.

Господин Патюрель обещал им позаботиться об их судьбе. Конечно, Акадия — немного страшное место, там столько еретиков и пиратов, но теплота ее жителей покоряет очень быстро. Мадам, могу ли я обратиться к вам с просьбой взять меня с собой, когда вы будете возвращаться в Голдсборо?

— Но пока мы об этом и не думаем… — возразила Анжелика. — Святой Лаврентий скоро оденется льдом, и мы не сможем покинуть Квебек раньше, чем весной. За это время ваши желания могут измениться.

Про себя она думала: «Кто знает, вернемся ли мы когда-нибудь в Голдсборо? И куда повлечет нас судьба будущей весной?»

Уже начинало смеркаться, когда она покинула дом мадам де Меркувиль.

В темном небе кружились легкие, маленькие снежинки и, не ложась на землю, исчезали в легкомысленном, танце.

Анжелика чувствовала себя подавленной, как бывало всякий раз, когда ей приходилось вспоминать события минувшего лета: Амбруазину-демона, ее давнюю связь с отцом д'Оржевалем. «Нас было трое детей, несущих на себе проклятие: он, 3алил и я. Невозможно разорвать тот магический круг, куда ты попадаешь в детстве».

Неяркое пламя свечей горело за окнами часовни урсулинок. Оттуда доносилось тихое пение женских голосов. Монахини замаливали грех, совершенный при похищении облаток.

Покой вновь вернулся в душу Анжелики. Звон колоколов над Квебеком, казалось, уносил все тревожные и мрачные мысли, а на их место возвращались обычные повседневные думы и заботы: о спасении души, о церкви, о светских обязанностях, о приближающейся зиме, о заготовке продуктов в погребе и на чердаке и вновь о молитвах, о церкви и т. д.

Когда пришло воскресенье и Анжелика отправилась в церковь, она вдруг вспомнила, что прошла всего лишь неделя с того дня, когда она слушала торжественную мессу в этом самом соборе.

***

«Вот уже неделя, как чужеземцы с „Голдсборо“ приехали в Квебек, — писала м-ль д'Уредан, опершись на свои кружевные подушки и бросая время от времени взгляд в сторону дома, стоящего напротив. — И я могу сказать вам без обиняков: эти люди взволновали весь город, как и ожидалось, но совсем не так, как того опасались, и я это прекрасно ощущаю, хотя не имею даже возможности поговорить с кем-нибудь об этом, так как мои друзья меня, в некотором роде, покинули, переметнувшись на сторону мсье и мадам де Пейрак, пользующихся всеобщим вниманием.

Интендант Карлон навестил меня всего лишь раз после своего приезда. ОН явился крайне возбужденный после экстренного заседания Большого Совета и сообщил мне, что они с господином де Пейраком собираются обмениваться поставками свиного сала, изготавливать поташ и производить шерстяные ткани… Вы ведь его знаете, ему не надо ничего иного, чтобы чувствовать себя счастливым… Но вам известно также, что я питаю к нему слабость, и поэтому вы догадываетесь, как я страдаю от его невнимательности.

Зато соседство с этой очень красивой дамой, о которой многие говорят как о колдунье, привело в мой дом людей, без которых я прекрасно бы обошлась. Эти люди хотят удовлетворить свое любопытство, следя за ней из моего окна, которое, как я вам уже говорила, является прекрасным наблюдательным постом. Напрасно эти несносные люди делают вид, что пришли ко мне из-за дружеского расположения. Я себе не льщу.

Среди прочих меня посетила мадам де Кампвер… Мадам де Кампвер я вижу не чаще одного раза в году, когда она не может найти партнеров, помогающих ей разориться в игре, и тогда она приходит ко мне сразиться в «тридцать один» — игра, в которую я достаточно ловко играю. Вчера она явилась ко мне, всячески демонстрируя свои дружеские чувства, в сопровождении четырех мужчин из своего окружения, которые, спешу вам сообщить, мне сразу же не понравились. Речь идет о господах де ла Ферте, Бессаре, де Сент-Эдме и д'Аржантейле. По тому, как они уселись, уставившись в окно на дом Виль д'Аврэя, я поняла, что они пришли подсматривать за нашими гостями. Стараясь что-нибудь увидеть, они чуть не свернули себе шеи, и все это время выспрашивали у меня множество деталей, касающихся прекрасной мадам де Пейрак. Эти четверо имеют вид негодяев, у каждого из них своя роль в этой банде разбойников.

Тот, которого зовут Бессар, распоряжается деньгами. Это финансист. По-видимому, он ограбил множество людей, потому и сбежал в Канаду.

Самого молодого из них зовут Мартен д'Аржантейль. По всей вероятности, он сопровождает господина де ла Ферте, который, несомненно, высокого происхождения. У этого д'Аржантейля красивое лицо, но какой-то мутный взгляд. Он носит красные перчатки, заказанные для него де ла Мелуазом, и у него привычка то и дело сгибать и разгибать пальцы так, как будто он собирается кого-нибудь задушить. Я слышала, что у него было звание «главного игрока в лапту», что когда-то он был компаньоном Его Величества. Но вот уже несколько лет, как король предпочитает охоту, как пожаловался мне он. Д'Аржантейль также увлечен магией и алхимией. Он был влюблен в эту Бренвильер, отравительницу, которую недавно обезглавили на Гревской площади. Он ее оплакивал и называл «святой». Лучше бы уж он поменьше об этом рассказывал. Это, без сомнения, причина его пребывания вдали от Парижа.

Если уж говорить откровенно, я боюсь, что тот или иной из этих месье, а может быть, и все четверо, страдают «венецианской болезнью», этой страшной гангреной, происходящей из-за плотской любви, которую войска короля Карла VIII принесли во Францию после слишком галантной войны в Италии, куда ее занесли испанцы, побывавшие в Америке.

Эта страшная болезнь, которая приводит к тому, что у мужчин может отвалиться как сгнивший плод их мужской орган, а женщина становится отвратительной из-за проказы, разъедающей все самое сокровенное, драгоценное, самое вожделенное и очаровательное.

Я не переставала думать об этом на протяжении всего их визита, и вы меня поймете, когда я скажу, что вовсе не была обрадована, видя их сидящими на моих креслах, обитых вышитым шелком.

Господин де Сент-Эдм спросил меня, считаю ли я, что мадам де Пейрак колдунья, как об этом говорят. Именно в этот момент мы увидели, как она вышла из дома в сопровождении господина де Барданя, посланника короля, который также все время бродит в наших краях.

Эти господа замолкли, а господин де ла Ферте высунулся из окна. Я видела, как заблестели его глаза, и хотя они голубого цвета, мне они совсем не понравились…»

***

Вторая неделя началась плохо. Хотя можно было бы ожидать обратного, так как, открыв рано утром в понедельник дверь своего дома, Анжелика увидела на пороге красивого молодого человека. В лучах восходящего солнца его мужественная и элегантная фигура, столь неожиданно возникшая, приобретала сходство с явлением архангела.

Из-за этого солнечного сияния Анжелике понадобилось несколько секунд, чтобы узнать прокурора Большого Совета, Ноэля Тардье де ла Водьера, своей собственной персоной.

Она улыбнулась ему, приглашая войти, и осведомилась о здоровье его очаровательной жены. Но он отверг приглашение, сразу же дав понять, что он явился не для того, чтобы болтать, а с жалобой по поводу одного англичанина, взятого господином де Пейраком к себе на службу. Эта жалоба была подана семью городскими сапожниками.

Кроме того, этого приспешника извращенной религии, именуемой протестантизмом, видели идущим по городу в его высокой черной шляпе с металлической пряжкой спереди — головном уборе, который носили эти слуги дьявола, называющие себя пуритане, дошедшие у себя в Англии до такого святотатства, что отрубили голову своему законному королю.

Без всякого стыда, не заботясь о том, какой ужас вызывает у населения его фигура в женевской накидке, подобной той, которую носил этот отвратительный Кальвин, мэтр-реформатор с берегов Лемана, он спустился в порт, прогуливаясь, как у себя дома, и поднялся на борт корабля, поставленного на ремонт в доке.

Анжелика объяснила, что этот англичанин был их другом, а вовсе не состоял на службе у Пейрака, и что не по своей воле он попал в Квебек.

И она рассказала историю Элие Кемптона, бродячего торговца из штата Коннектикут в Новой Англии, которого его коммерция привела к берегам залива Святого Лаврентия, где его лодка была подвергнута досмотру экипажем корабля «Сан-Жан-Баптист», которые — и господину де ла Водьер это небезызвестно — были настоящими разбойниками. Они захватили его в плен для того, чтобы завладеть принадлежащими ему товарами.

— А что делал этот враг в заливе Святого Лаврентия? Берега Акадии находятся во владении Новой Франции, а следовательно, там могут находиться лишь лодки нормандцев, бретонцев или басков. Всякое же английское судно должно быть незамедлительно потоплено. Вашему коннектикутскому торговцу еще сильно повезло.

К тому же он сильно сомневается, что этот Элие Кемптон не находится на службе у Пейрака, так как он шел по городу в окружении матросов с «Голдсборо», которых все без труда узнают по их форме. И что он собирался делать в доке?

— Он принес корм для своего ученого медведя, заснувшего на зиму в трюме «Сан-Жан-Баптиста».

— Для медведя?

Господин де ла Водьер скривил свои красивые губы, которые, казалось, были созданы для поцелуев, а не для презрительных гримас. Медведь? Это не давало ему никакой стоящей информации. Но Анжелика так горячо защищала Элие Кемптона, говоря о нем как о самом безобидном существе, которое когда-либо жило на свете, что прокурор, принимая во внимание тот факт, что он стал жертвой капитана Фелона, находящегося в данный момент в тюрьме, позволил англичанину оставаться на свободе. Он мог бы даже разрешить ему заниматься его ремеслом при условии, что он будет заниматься только торговлей высококачественной обувью, которая еще не производилась в Канаде.

— И ему необходимо будет заплатить за патент.

— Он за него заплатит.

— И пускай не выходит за пределы Верхнего города, чтобы его не видели разгуливающим по городу, особенно в этой омерзительной шляпе.

— Его не увидят!

Она уже готова была горячо поблагодарить господина де ла Водьера, но тот остановил ее:

— Да, вот еще что… Существует специальный указ, касающийся содержания английских пленных в Новой Франции. Я вам его сейчас прочту, чтобы вы знали, за что вы беретесь.

Королевский прокурор пришел в сопровождении маленького барабанщика и городского глашатая, держащего железное копье, украшенное у основания лентами, повторяющими цвета городского флага. На плече у него была сумка, в которой находились свитки пергамента с объявлениями.

Развернув свиток и дав знак барабанщику выбить первую дробь, муниципальный служащий начал монотонно читать красивым низким голосом:

«Доводим до вашего сведения, что полицейским указом от 26 марта 1673 года, касающегося скопления пленных англичан, предусматриваются правила, несоблюдение которых влечет за собой наказание в виде штрафа…»

— Что вы называете «скоплением»? спросила Анжелика у прокурора.

— Два, три человека и более…

— Разве в Квебеке найдется столько англичан? Если не считать нашего пуританина из Коннектикута?

— Найдется, — подтвердил он. — Взять хотя бы служанку м-ль д'Уредан, — сказал он, показывая в сторону дома, стоящего на другой стороне улицы, — именуемую Джесси, эту ненормальную, которая отказывается обратиться в истинную веру и которую мы вынуждены терпеть в нашем городе вместо того, чтобы отправить ее назад к абенакам, которыми она была захвачена в плен.

Анжелика начинала понимать, что Полька была права, когда сказала о нем: «Это зараза!»

Кроткого в нем было лишь одно его имя: Ноэль note 4.

— Кроме того, еще имеются два англичанина, плененных гуронами, которых ежедневно навещает мадам де Меркувиль, пытаясь выведать у них секрет окраски шерсти и льна… Итак, я вас предупреждаю…

— Я уже поняла, — перебила его Анжелика.

Но он еще не закончил. Отодвинувшись немного назад, он оглядел критическим взглядом кровлю дома маркиза де Виль д'Аврэя. Его навязчивой идеей были пожары, которые в несколько минут могли бы посреди зимы разрушить часть города, особенно кварталы Нижнего города, так как дома там стояли крайне тесно и были по большей части деревянными с соломенными крышами. Он издал драконовские правила противопожарной безопасности, но здесь как раз его уже нельзя было упрекнуть.

— На крыше нет противопожарной полосы.

Речь шла о небольших перегородках, отделяющих крыши соседствующих домов и препятствующих распространению пламени во время пожара.

— Но дом не соприкасается ни с каким другим зданием и стоит даже в стороне от других домов.

— Какое это имеет значение? Закон существует для всех. Предписания должны выполняться, и каждый новый дом должен иметь противопожарную полосу. Господин де Виль д'Аврэй заплатит штраф размером в пять ливров за допущенное нарушение.

Он приказал глашатаю и барабанщику идти на перекресток и объявить об указах, касающихся англичан, и о многочисленных мерах противопожарной безопасности.

Все же это было так досадно! Он был так хорош собой! И чем выше поднималось солнце, тем красивее он становился, и тем отвратительнее, по контрасту, он казался Анжелике.

Ей вдруг захотелось шутливо ущипнуть его за кончик носа и сказать: «Вы, сударь, грубиян».

Чтобы он понял, наконец, что, даже находясь при исполнении своих служебных обязанностей, красивый молодой человек не должен до такой степени забывать о вежливости, не говоря уже о снисходительности, которую женщина вправе от него ждать. Увы! Он, казалось, забыл правила игры… если когда-нибудь и знал их. Пытаясь понять причину его поведения, Анжелика задавала себе вопрос: злодей он или просто-напросто дурак?

С претензиями, это уж точно. Он продержал ее просто так на пороге дома, даже не извинившись. Прибежавшие Онорина и Керубин стояли рядом, подняв на господина Тардье свои недовольные мордочки. Анжелика уже предвидела тот момент, когда Онорина убежит, чтобы вернуться с палкой в руках и с криком: «Я его сейчас убью».

— Не впутывайте в это дело господина де Виль д'Аврэя, — попросила Анжелика. — Он так великодушно отдал в мое распоряжение свой дом, что мне не хотелось бы его беспокоить по пустякам. Куда я должна заплатить?

— А, так вы заплатите? За противопожарную полосу?

— Да, это вам я должна заплатить эти пять ливров, господин судебный исполнитель?

— Нет! Господину Карбонелю. Он должен зарегистрировать вашу уплату.

— А где мне его найти?

— В канцелярии суда Большого Совета.

— Я сейчас же туда отправлюсь… Вам теперь придется искупить тяжкую вину. Вы явились препятствием на пути моей вечной души.

— Что… что вы хотите этим сказать? — пробормотал он, заикаясь, ошеломленный и на этот раз потерявший свою самоуверенность.

— Из-за вас я пропустила утреннюю службу. В соборе.

— Мадам, не могли бы мы быть вам полезны? — услышала она позади себя голос господина де Барданя. Вместе с господином де Шамбли-Монтобаном они только что вышли из своего особняка, где накануне пировали до глубокой ночи.

— Нет, нет, прошу вас… Пойдите лучше в церковь, замаливать ваши грехи. А я иду платить пять ливров штрафа, к великой радости господина Тардье.

И она побежала вниз по улице, держа за руку Онорину, которая не пожелала остаться дома.

Ее сопровождал лишь Пиксаретт в своей шкуре черного медведя, и на некотором расстоянии индейцы из лагеря со своими собаками, которые, едва завидев дога господина де Шамбли-Монтобана, как блохи прыгали в разные стороны. По правде говоря, Анжелика радовалась любой возможности познакомиться с неизвестными ей сторонами жизни в Квебеке.

Здание канцелярии королевского суда находилось позади собора, на полдороги от площади Оружейников и резиденции губернатора. Окна канцелярии выходили на реку и находились как раз над расположившимся внизу лагерем гуронов. Лет десять-двенадцать тому назад в этом месте был устроен постоянный лагерь, где собрались те индейцы-гуроны, которым удалось спастись от постоянных кровавых расправ, учиняемых ирокезами. В этом лагере остатки племени гуронов находились под защитой Ононцио — так они называли всех губернаторов, являющихся представителями французского короля.

На этом клочке земли, находившемся одновременно вблизи и от резиденции епископа, и от собора, и от замка Святого Людовика, они чувствовали себя под защитой и молитв, и пушек.

Вот почему внутри помещения канцелярии стоял странный запах, состоящий из запаха костра, медвежьего жира и кукурузной похлебки и в то же время привычного для этих мест запаха чернил и бумажной пыли. И лишь благодаря этому аромату индейского лагеря, проникавшему через окна внутрь помещения, сразу становилось ясно, что вы находитесь в Канаде, а не во Франции. Во всем остальном обстановка в точности воспроизводила ту мрачную казенную атмосферу, которая царила в подобных канцеляриях, расположенных вокруг Дворца Правосудия на берегах Сены.

Никола Карбонель, секретарь канцелярии, с глубочайшим уважением относился к той должности, которую он занимал, и с почти религиозным рвением выполнял все распоряжения королевского прокурора Ноэля Тардье, как то: собирал налоги, штрафы и прочие денежные сборы, пополняя тем самым государственную казну и способствуя строгой финансовой дисциплине, необходимой в каждом респектабельном и процветающем обществе.

Его деятельность наложила на его поведение и внешность особый отпечаток: он носил всегда строгий темный костюм, несмотря на то, что он и не начинал лысеть, его голову прикрывала ермолка, он всегда сутулился, как бы согнувшись под тяжестью, и, наконец, в зависимости от того разговора, который он вел, он мог то казаться глуховатым, то вдруг начинал все хорошо слышать.

Жесты его были медлительны, и он казался рассеянным, но очень быстро обнаруживалось, что он мгновенно становился весьма ловким и расторопным, как только необходимо было составить протокол или подписать разрешение на обыск.

— Итак, вы платите? — осведомился он, принимаясь затачивать одно из десяти гусиных перьев, лежащих перед ним на столе.

— Да, — сказала Анжелика, доставая кошелек. Но внимательно ознакомившись с делом, мэтр Карбонель заявил, что так просто все не получится, что она должна заплатить только два с половиной ливра, а Виль д'Аврэй, будучи владельцем дома, остальную сумму и, кроме того, дать письменное объяснение по поводу отсутствия противопожарной полосы.

Анжелика вышла на Соборную площадь как раз в то время, когда кончилась утренняя месса. Подошедший к ней Виль д'Аврэй был уже, конечно, в курсе всех событий и, разумеется, вне себя от возмущения.

— Я ничего не заплачу и ничего не поставлю на крыше. Пойдемте к Базилю, он нам посоветует, что делать. Лишь он один может образумить этих хищников.

Видя, что все собираются отправляться в Нижний город, маленькая Онорина начала внезапно плакать и цепляться за платье Анжелики.

— Хватит с меня, я тебя больше совсем не вижу, — кричала она. — Ты все время куда-то уходишь. Ты больше не играешь ни со мной, ни с Керубином. Ты занимаешься только этой маленькой сладкоежкой… Я хочу вернуться в Вапассу.

Все недовольство, накопившееся за это время в ее душе, внезапно прорвалось наружу. Последней каплей, переполнившей ее терпение, было то, что сегодня с самого утра ей пообещали к обеду напечь блины, и теперь, видя, что этот момент все отдаляется, она пришла в страшное негодование.

К тому же они находились рядом с домом Меркувилей, из распахнутых ворот которого в любой момент могла выскочить эта крошечная Эрмелина, этот гномик, которого никогда не наказывали, постоянно ищущая конфеты и сладости и особенно Анжелику.

И в самом деле, она появилась, приближаясь стремительно, как маленький эльф, не касаясь земли своими крошечными ножками, крича и смеясь, как ликующая птица.

Это уже было слишком!

Онорина завопила еще сильнее, закрыв глаза, широко разинув рот. Слезы рекой струились по ее щекам. На этот раз она, по-видимому, решила покорить Квебек, так же, как и ее мать в день приезда, но несколько иными средствами.

Ее отчаянные вопли заставили наконец взрослых замолчать.

— Я тебя теперь совсем не вижу, — повторяла Онорина сквозь слезы и начала ни с того ни с сего шепелявить, как в раннем детстве. — Ты плиходись, ты уходись! Ты все влемя в длугих домах, а я? Сто мне делить одной с этим Келубином?.. Я хотю велнуться в Вапассу. Я хотю к Балтоломью и к Тому! Посему они не плиехали с нами?

— Ты же прекрасно знаешь, что мы не могли их взять с собой сюда. Они ведь протестанты.

— Я хотю велнуться к плотестантам! — что было сил закричала Онорина.

Кричать подобное в самом центре этого папистского города было, по крайней мере, неосторожно. Они поскорее вернулись домой, закрыли все окна и двери на задвижки и засовы и, наконец успокоившись, достали большую, сковороду для блинов, смазали ее жиром и поставили на угли очага.

Чтобы, как-то развлечь свою дочь, Анжелика поднялась с ней на чердак, под самую крышу, куда вела короткая лестница. Из чердачного окошка открывалась очень далекая перспектива.

Прямо под ними находился монастырь урсулинок. Окруженный высоким забором, теперь он был у них как на ладони. Обозревая двор монастыря, где жили эти трудолюбивые женщины, проводящие все свои дни в молитвах и в работе, Анжелика и Онорина видели маленьких воспитанниц монастыря, водящих хоровод. Анжелика заметила, что танцы, по-видимому, были любимым развлечением этих детей. По большей части это были крестьянские танцы, привезенные из их родных мест: бурре, ригодон.

Держась за руки, девочки водили хоровод сначала в одну сторону, затем в другую, вставали друг против друга, то сближаясь, то расходясь, приседая, хлопая в ладоши… Их детские голоса, звенящие в морозном воздухе, повторяли простые слова припева.

На мосту в Нанте Танцует Марион.

На мосту в Нанте Марион танцует.

Пастухи, танцуйте Вместе с Марион, Прыгайте, танцуйте, Тех, кто нравится, Целуйте!

Среди танцующих было несколько индейских девочек, которым позволили сохранить их одежду с бахромой, мокасины и единственное маленькое перышко, красующееся на вышитой жемчугом ленте, которой были схвачены их длинные черные волосы. Они выглядели такими же веселыми и шаловливыми, как и другие воспитанницы, и вместе со всеми пели и танцевали.

В одном из углов двора находилось несколько индейских хижин, расположенных вокруг постоянно горящего костра. Этот маленький лагерь нашел убежище под благословенной сенью смиренных урсулинок. Возле очага весь день сидела старая индианка, следящая за котелком; она то поднимала крышку, то убавляла огонь, подливала кружку воды и бросала горсть кукурузы или кусочек сала. Как стайки воробьев, время от времени к ней подбегали девочки и, усаживаясь вокруг, слушали какую-нибудь историю, не забывая полакомиться кусочками сагамита, вытаскивая его двумя пальцами прямо из котла.

Затем они вновь разбегались, гонялись друг за другом, карабкались на деревья, на те приземистые яблони, чьи корявые стволы с обрубленными ветвями свидетельствовали о том, как тяжело им было прививаться и расти.

Девочки, забравшись в своих цветастых юбочках на ветви деревьев, были похожи на птиц в ярком оперении.

— Как они весело играют! — заметила Анжелика. — Тебе не хотелось бы поиграть вместе с ними?

Онорина, с интересом наблюдавшая за девочками, тем не менее ответила: «Нет».

«А ведь ей уже пора учиться читать», — подумала Анжелика.

Но она знала, что не отважится оставить Онорину на пороге школы, если та сама не изъявит желания. Онорина все время проводила одна. Одна со своей матерью. Она испытывала страх и недоверие перед обществом, будто инстинктивно чувствовала, что это общество отвергло ее с самого момента ее рождения. День, когда она станет играть с маленькими веселыми жительницами Канады, станет переломным в ее судьбе.

— Но пока что Онорина говорила: «Нет».

— А маленькие мальчики из семинарии так же весело играют, как девочки из монастыря урсулинок? — спрашивала она.

Анжелике рассказывали, что мальчики особенно любили играть с клюшками в игру, придуманную ирокезами.

Как и все мальчишки, они с удовольствием играли в снежки. Эти маленькие канадцы были шумливы и непоседливы, однако более смышленые и любознательные, чем их сверстники во Франции. Они также любили танцевать, но это опять-таки были танцы индейцев, которым они обучались у своих друзей — мальчиков из индейских племен. Но танцевать им было запрещено, так как после этого дети-индейцы начинали тосковать и пытались убежать из стен семинарии в лес к своим родным племенам.

Однажды Анжелика решила провести небольшое расследование по поводу того, что ей сообщил Виль д'Аврэй. Разговаривая как-то с метрдотелем Тиссо, она неожиданно спросила его напрямик:

— Вы ведь служили при дворе. Скажите, не узнали ли вы того, кто скрывается под именем де ла Ферте?

Он мельком взглянул на нее и утвердительно кивнул головой.

— Но ведь это так странно! — сказала Анжелика. — Что могло вынудить этого молодого человека, занимающего благодаря своей сестре столь высокое положение, бежать и скрываться…

— Причин, по которым знатный дворянин, служащий при дворе, хотел бы на какое-то время исчезнуть, предостаточно. В отношении некоторых преступлений правосудие столь же беспощадно, как и в былые времена.

Он понизил голос.

— …Его Величество был серьезно болен в прошлом году, до такой степени, что уже боялись, что он не выздоровеет. Врачи в конце концов начали подозревать, что его отравили. Нас, служащих на кухне, долго допрашивали. Нам-то ведь все было ясно: мадам де Монтеспан немного переусердствовала, подсыпая королю порошок, который должен был воспламенить его угасающую любовь к ней. Очень может быть, что герцог… де ла Ферте ей в этом помогал. Заметив, что следствие им заинтересовалось, что начали допрашивать его слуг, он, вероятно, решил, что ему лучше избежать их нездорового любопытства, и как можно скорее. Если бы король умер, его могли бы обвинить в покушении на Его королевское Величество.

— И именно из-за этой самой истории вам также пришлось покинуть королевство.

— Офицер Рта Его Величества, сам того не желая, знает слишком много. И вследствие этого попадает как бы меж двух огней: ему угрожают и те, и другие. Одни заинтересованы в том, чтобы он молчал, другие — в том, чтобы он говорил.

— А вы не боитесь, что «он» вас узнает здесь, в Квебеке? Что он может испугаться и попытаться вас убрать?

— Не более чем вы, мадам. Вы ведь не ожидали встретить «его» здесь. Но не стоит этому удивляться, удивительно, если было бы наоборот. Ведь что бы там ни говорили, мир тесен. В определенных местах вы встречаетесь всегда с определенным сортом людей. Я нахожусь на службе у господина де Пейрака и стараюсь по мере возможности не выходить за пределы замка Монтиньи, стоящего несколько в стороне от города. Проявляя разумную осторожность, я могу и не встретиться с этим господином.

— Вашими устами да мед бы пить! Что ж, я от души желаю вам этого. Но придется быть очень осмотрительным. Мы ведь заперты в этом маленьком городе, где все друг друга знают и откуда невозможно убежать.

— Но поверьте мне, мадам, в Версале приходится быть в такой же степени осмотрительным, там вас подстерегают не меньшие опасности. Размышлять и действовать надо только тогда, когда для этого есть достаточные основания. Оставьте ваши опасения — теперешняя ситуация их не заслуживает. Чуть-чуть беспечности и побольше философии — так можно все преодолеть. Держу пари, мадам, вы это и сами прекрасно знаете…

***

Дикие гуси улетали. Это означало, что зима приближается неминуемо.

Пока их стаи, насчитывающие более двухсот тысяч птиц, паслись у подножия мыса Бури, осень, казалось, будет длиться еще долго.

Вот уже почти два месяца, прилетев из Арктики, где они гнездились летом, большие белые гуси посещали заболоченные «пастбища», протянувшиеся вдоль побережья Бопре. Всю осень их оживленные крики раздавались в скалах.

И вот теперь, когда всем уже казалось, что хорошая, погода будет стоять вечно, они вдруг собрались улетать.

Глядя в небо, люди наблюдали, как они пролетают над городом, вытянув шеи, широко взмахивая крыльями, и в их криках слышалось веселье отваги, страстная любовь к путешествиям, которая без остановки поведет их на юг, до самых Каролинских островов.

Они покидали людей, оставляя им непогоду, реку, покрытую льдом, бесплодную, занесенную снегом землю. Многим становилось грустно, и они говорили печально:

— Гуси улетают!

Но когда они вернутся, все будут радостно восклицать:

— Гуси прилетели!

Ведь вместе с ними вернется весна.

***

Преодолев отвращение и страх, внушаемые ей жилищем, которое было приготовлено для Амбруазины, Анжелика решила посетить замок, находившийся за холмом. Она была движима некоторым любопытством и необходимостью сообщить де Пейраку о деле Элие Кемптона.

Подойдя к замку, Анжелика увидела, что это было действительно весьма просторное здание. Восемь окон второго этажа выходили во двор. На первом этаже Жоффрей разместил свой генеральный штаб. Здесь решались все насущные проблемы, принимались безотлагательные решения. Де Пейраку надо было срочно разместить на зиму пять кораблей своего флота, а это требовало много усилий и забот.

Часть имущества с корабля «Голдсборо» была перенесена в замок, и среди прочего — пушечное снаряжение и оружие. Поэтому здесь царила атмосфера, напоминающая скорее казарму, чем дом хозяина.

— Нет, — сказал Жоффрей, глядя на Анжелику, — тень Амбруазины не посещает меня в этих стенах…

— А чем вы занимаетесь днем? — спросила Анжелика, осознав, что она не имеет ни малейшего представления о его делах и заботах.

— Как и вы, моя дорогая, я посещаю моих друзей.

— Вашего «тайного союзника»?

— Почему бы и нет?

Она озадаченно посмотрела на него. И внезапно смутная догадка промелькнула у нее в голове. Еще чуть-чуть, и она бы догадалась, кто был этот таинственный шпион Жоффрея. Анжелика была уверена, что среди того множества людей, с которыми ей пришлось встречаться, она видела и этого человека. Но чувство было слишком неопределенным.

А Жоффрей все еще молчал.

— Вы мне не доверяете, — сказала она.

Смеясь, он покачал головой.

— Всему свое время. Не будьте так ревнивы.

Он взял ее за руку и повел через березовую рощу. Деревья стояли уже обнаженные, лишь несколько темных елей зеленели среди них. Эти небольшие островки леса отделяли различные кварталы города. Вначале на их месте были изолированные друг от друга концессии. Квебек не был окружен городской стеной, и никакая граница не отделяла город от дикой природы.

Теперь эти небольшие леса и опушки внутри города превратились в подобие парков, превращающихся по вечерам в удобное убежище для влюбленных.

По дороге Жоффрей пытался успокоить Анжелику, объясняя, что весь день он занят множеством мелких и незначительных дел, без которых не обходится жизнь в городе.

— Действительно, я ведь по-настоящему никогда и нежила в городе, — согласилась Анжелика. — Я всегда вела бродячую жизнь. Жоффрей, первый раз за всю нашу жизнь мы вместе живем в городе.

И она снова посмотрела на него, будто боясь поверить в чудо. Так, шагая бок о бок, они пересекли Главную аллею и пошли в сторону обширных прерий, именуемых долинами Абрахама.

Таких естественных пространств, не покрытых лесами, в Канаде было очень мало. Обычно здесь проводили военные учения, а летом пасли скот. На отдельных холмах стояли несколько домов, окруженных небольшими рощицами, и Анжелика, вспомнив, что в одном таком доме поселили господина де Барданя, подумала, что он был прав, жалуясь на отдаленность своего жилища.

Увидев своими глазами тот шумный беспорядок, который царил в замке Монтиньи, Анжелика обрадовалась тому, что она и Жоффрей решили разделить свои «командные посты».

Никогда бы она не смогла почувствовать себя как дома в этом слишком большом поместье, приютившем на зиму всех членов экипажей и флота. В этой казарменной обстановке она не смогла бы должным образом подготовиться к встрече с матерью Магдалиной. А ведь девятидневный пост уже подходил к концу.

Анжелика и Жоффрей стояли у края плато над скалистым обрывом. У их ног Святой Лаврентий нес свои воды к городу Трех-рек и Монреалю. Стаи диких гусей, летевших на юг, оглашали белесое небо пронзительными криками: «Прощайте! Прощайте!»

И в том же направлении, на юг, указал Жоффрей. В полулье отсюда с южной стороны открывается устье реки Ла Шодьер. Поднимаясь по ней, можно достичь озера Мигантик, а из него вытекает Кеннебек. Именно этим путем канадцы попадают в Новую Англию.

— И откуда можно также попасть в Катарунк, в Вапассу…

Жоффрей согласно кивнул. Обняв Анжелику за талию, он привлек ее еще ближе к краю скалы.

— Мы стоим на Красном Мысе. У подножия скалы находится Силлери, заброшенная миссия иезуитов, покинутая ими несколько лет тому назад, после того как ее разрушили ирокезы. Я начал здесь восстановительные работы и собираюсь построить небольшой форт, в котором перезимуют часть моих людей и три корабля.

Не хотел ли он дать понять, что строит этот пост в Силлери, потому что он находится почти напротив устья Ла Шодьер, откуда прямая дорога на юг в их владения в Вапассу и Голдсборо?

Сложный, почти непроходимый, но все же это был единственный путь, по которому они могли ускользнуть из ловушки, если им придется спасаться бегством.

Жоффрей добавил, что, кроме того, чтобы занять людей, он приказал строить маленькие деревянные бастионы у впадения реки Сен-Шарль.

Она слушала, всматриваясь в его энергичное лицо, обрамленное высоким меховым воротником плаща.

Она слушала его голос, звук которого всегда волновал ее, И в его словах, уносимых временами порывами ветра, она чувствовала ту кипучую энергию мыслей и страстей, которая постоянно переполняла его ; желание жить, творить, строить — вот что было главным в натуре великого Жоффрея де Пейрака и что побуждало его оставить свой след на земле — не из гордости и тщеславия, а потому, что он обладал тем высоким духом созидания, который сама жизнь сеет в сердце каждого мужчины.

— Итак, если я правильно поняла, — вздохнула Анжелика, когда он кончил говорить, — вы продолжаете окружать город?

Жоффрей улыбнулся, но не стал отрицать.

— …Почему?

Обернувшись, он бросил взгляд на город, на его высокие колокольни, видневшиеся за краем плато на фоне розовеющих сумерек.

— Потому что никогда нельзя быть полностью уверенным, — ответил он.

Затем, обнявшись, они отправились назад через долины Абрахама.

Жоффрей поднял голову и посмотрел на небосвод, от прозрачности которого кружилась голова.

— Посмотри-ка на луну! Она в красном сиянии, — сказал он.

Когда на следующее утро Анжелика вышла на порог своего дома, она не узнала привычный пейзаж. Прошло несколько секунд, прежде чем она поняла: Святой Лаврентий исчез.

Вместо темно-зеленой, черной, серой, временами желтой воды, сверкающей и бегущей, с островками пены, простиралась бесконечная белая равнина, как бы покрытая алебастром.

Всякое движение замерло. Святой Лаврентий оделся льдом.

Холод железными тисками сдавил лицо Анжелики. Она поняла, что теперь они отрезаны от всего остального мира.

Она вернулась в дом, и ей показалось, что за то короткое время, пока она стояла на пороге, кровь застыла у нее в жилах.

В доме все только и говорили, что о холоде. Холод казался тем, кто явился внезапно, когда его уже перестали ждать. Явился, со своими стальными зубами и глазами из льда.

Из всех высоких труб города яростно валил дым. Он был таким плотным, что, раздуваемый холодным ветром, налетавшим на него подобно ледяному дыханию, свивал свои серые и черные клубы, как гигантский шарф, накинутый на город. Клубящееся облако все разрасталось, и к середине дня многие уже забеспокоились и заговорили о пожаре.

Пожары и эпидемии были страшными бедствиями для горожан, отрезанных от всего мира ледяной пустыней. В несколько мгновений огонь мог уничтожить целый квартал, оставив людей без жилья, без продовольствия, без всего, что они накопили на всю свою жизнь.

Прокурор Тардье, воспользовавшись паникой, направил своих инспекторов проверить, есть ли в каждом доме багры и крюки, а также железные тараны на чердаках и шесты, с помощью которых сбивали языки пламени на крышах. В домах, не имевших чердачного окна, должны были быть установлены постоянные лестницы, ведущие на крышу. Отсутствие снега позволяло легко осуществить эту проверку.

***

Анжелика стояла, оперевшись на шелковый полог алькова. Перед ней на кровати среди кружевных подушек лежало маленькое хрупкое создание, которое смотрело на нее поверх больших круглых очков в металлической оправе.

— Итак, это вы! — сказала маленькая женщина.

— Это я, — ответила Анжелика, — ваша соседка, так как мне выпало счастье жить в доме господина де Виль д'Аврэя, почти напротив вас. И мне так хотелось поскорее познакомиться с вами, дорогая Клео д'Уредан.

— А мне нет.

Дама сняла очки, отчего стала казаться еще более беззащитной.

Анжелика улыбнулась. Виль д'Аврэй ее предупредил, что у м-ль Клео д'Уредан нелегкий характер.

Пожилая дама прищурилась и долго разглядывала Анжелику, стоявшую в нескольких шагах от нее у подножия ее кровати. Та, которую она столько раз видела в окно, стояла наконец перед ней.

— Вы совсем не так красивы, как я думала, видя вас издали, — сказала она.

— Расстояние часто создает иллюзии. Мне очень жаль, что я вас разочаровала. Что касается меня, то я счастлива, найдя вас столь похожей на то восторженное описание, которое мне дали ваши друзья.

— Какие друзья? Вы имеете в виду вашего воздыхателя?

— Моего воздыхателя? Кого же?

М-ль д'Уредан рассмеялась.

— Действительно, ведь у вас большой выбор! Но мне нравится ваша откровенность, и то, как смело вы отвечаете.

Слегка вздернутый нос, брови, поднятые в виде запятых, делали ее похожей на наивную юную девушку. У нее была удивительно белая, полупрозрачная кожа. Гладкий лоб оттеняли кружева маленькой наколки, кокетливо прикрепленной к ее седым волосам. Лишь морщинистые руки выдавали ее возраст.

Анжелика слышала, что она была когда-то замужем, однако ее по-прежнему называли «мадемуазель». Может быть, из-за ее юного вида. Но довольно часто так принято было обращаться к вдовам и женщинам, не имеющим детей.

Она отбросила свои очки подальше, на столик, стоящий у кровати.

— Чтобы видеть вас, я в них не нуждаюсь. Я надеваю очки, только когда пишу. Мне приходится очень много писать.

— Я знаю.

Кровать была завалена бумагами, рукописями, раскрытыми книгами.

На коленях у нее стоял маленький письменный прибор на коротких ножках с наклонной доской и углублением для чернильницы. В полураскрытой шкатулке виднелись пачки писем, перевязанных разноцветными лентами.

Онорина, пришедшая вместе с матерью, спряталась в складках ее юбки и, робко оттуда выглядывая, не отрываясь, рассматривала м-ль д'Уредан.

Ей казалось, что эта шестидесятилетняя дама похожа на птицу, сидящую в гнезде. В гнезде из бумаги, ловко и добротно устроенном, как и все птичьи гнезда. Она спрашивала себя, почему эта дама предпочла укрыться бумагой, а не теплым каталонским одеялом, которое Онорине нынешней холодной ночью принес Элуа Маколле. Разве все эти бумаги защищают ее от холода?

Непредвиденное обстоятельство привело сегодня Анжелику и Онорину в эту обитую коврами комнату, украшенную красивой мебелью и картинами, где протекала жизнь невидимой квебекской писательницы.

Из глубины комнаты сквозь большое окно был виден сад, и вдали, среди яблоневых деревьев, бегущие со всех сторон и размахивающие руками люди.

Ручная росомаха Кантора, вернувшись, забралась к соседям, и теперь ее пытались поймать.

Английская служанка, неторопливо ощипывающая в кухне каплуна, увидев что-то среди деревьев, открыла дверь, ведущую в сад. Собака, только того и ждущая, выскочила, громко лая.

Видя из своего окна весь этот переполох, Анжелика решила воспользоваться случаем, чтобы, придя с объяснениями и извинениями, познакомиться наконец с соседкой.

Англичанка, совершенно потерявшая голову в этой суматохе, позволила ей войти.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Анжелика. — Господин де Виль д'Аврэй сказал мне, что вы страдаете от ревматизма!

М-ль д'Уредан держалась не слишком приветливо, но вполне возможно, что это была защитная реакция пожилой женщины, ревновавшей своих друзей и вынужденной из-за болезни проводить жизнь вдали от светского общества.

— Господин де Виль д'Аврэй ничего не знает ни обо мне, ни о моих болезнях. Он слишком занят своими делами. Со времени вашего приезда он не часто бывал у меня. Вы стали причиной множества событий, мадам…

Анжелика рассказала о том, что привело ее в дом соседки

— Рысь! — воскликнула м-ль д'Уредан. — Кар-ка-фу!.. И так уже моя собака стала нервной из-за вашего кота. Да ведь дог господина де Шамбли-Монтобана проглотит ее. — Именно этого я и боюсь. Вот почему я позволила себе…

Как и большинство людей, которым приходится много времени молчать, обретя собеседника, м-ль д'Уредан продолжала произносить вслух свои внутренние монологи.

За несколько минут она успела узнать мнение Анжелики и высказать свое по поводу множества людей, посетовала на характер Сабины де Кастель-Моржа, чьи роскошные формы так не соответствовали ее враждебному отношению ко всему, что касалось любви; м-ль д'Уредан сожалела также, что дам, объединившихся в братстве «Святого Семейства», возглавляла мадам де Меркувиль, а не мадам де Бомон, бывшая более набожной.

— Вы были у урсулинок? Виделись с матушкой Магдалиной?

— Пока еще нет!

— Девятидневный пост закончился. Скоро вас позовут.

— Я надеюсь.

Из глубины сада выскочил темный шар и, как снаряд, полетел к дому. Анжелика кинулась ему навстречу, чтобы загородить вход, испугавшись, что рысь ворвется в этот дом, заполненный изящной мебелью и хрупкими безделушками.

Зверь остановился в нескольких шагах от нее.

Это в самом деле был Вольверин.

Он узнал Анжелику, его круглые черные глаза внимательно ее разглядывали «Как он умен, — подумала Анжелика, — почти как человеческое существо».

Можно было понять, почему рысь внушает такой суеверный ужас индейцам. Этот опасный враг обходит их ловушки, расхищает их запасы и мстит им с поразительной хитростью. Это странное животное, похожее одновременно на медведя и на огромного барсука, с очень темным животом, головой, лапами и мордой. У него маленькая, по сравнению с туловищем, голова, маленькие глаза и уши, толстый и пушистый хвост. Его мех темно-коричневого цвета и зимой, и летом, и лишь на спине и у основания хвоста шерсть светлее. Такого же светло-каштанового оттенка его лоб и щеки, контрастирующие с темной маской вокруг глаз, что придает ему вид столь свирепый и дикий, что наводит ужас. Под коротким носом с широкими ноздрями маленький рот показывает в приоткрытом оскале четыре острых и белых клыка.

Не этот ли демонический оскал видела та проклятая женщина перед смертью?

Не он ли разодрал ее красивое лицо своими острыми зубами и когтями?

…"И я увидел, как мохнатое чудовище выскочило из кустов, набросилось на женщину-демона и сожрало ее…»

— Вольверин… Что ты делал? — прошептала Анжелика.

Одним прыжком ловкий зверь вскочил на стену и с гибкостью ужа соскользнул вниз по другую сторону ограды. С перекрестка раздались крики индейцев.

В саду было пусто.

Анжелика закрыла дверь, через которую проникала стужа. В это самое время прибежала собака, успевшая нарезвиться в самых дальних уголках участка. Пришлось вновь открыть дверь, чтобы впустить ее.

— Эта собака принадлежит к той породе, которая еще во времена древних римлян была приручена людьми. Мне ее привезла одна моя подруга. Мы ее повязали с догом господина де Шамбли-Монтобана. У нее были превосходные щенки.

Она вздохнула, перебирая связки писем.

— Ваш наглый кот… свирепый Кар-ка-фу… все эти создания будут, гулять по моей изгороди… Лучше бы я оставила тот забор из острых кольев, который тут был раньше.

Служанка в съехавшем набок чепце, громко ругаясь по-английски, вернулась на кухню. Чуть позже она вошла в комнату, неся на серебряном подносе мисочку овсяной каши. Должно быть, ее стряпня, брошенная на плите, пока повариха бегала за рысью, сильно пострадала, так как в комнате отчетливо запахло горелым. Однако ни служанка, ни хозяйка не придали этому никакого значения

— Поставьте сюда, — сказала м-ль д'Уредан, указывая на столик у изголовья. — А, вот то, что я ищу!

И, очень довольная, она показала Анжелике перевязанную лентой рукопись.

— Если бы вы знали, о каком сокровище идет речь. Это роман, чести напечатать который был удостоен издатель Барден в прошлом году. Но он пока еще не опубликован, и по рукам ходят несколько копий. «Принцесса Клевская». Его написала мадам де ла Файетт.

Она замолчала и внимательно посмотрела на Анжелику.

— А вы бы заинтересовали мадам де ла Фаветт… Ваша любовная жизнь, должно быть, была очень бурной?

— Я не совсем понимаю, что вы в точности имеете в виду под словом «бурная», — сказала Анжелика, смеясь.

Она напомнила м-ль д'Уредан, что ее ужин совсем остынет. Анжелике так хотелось немного навести порядок в этой кровати заваленной бумагами, и она предпочла бы напоить эту хрупкую женщину хорошим гоголем-моголем.

Анжелика подошла к камину, кочергой помешала угли и подбросила еще несколько поленьев. Огонь весело затрещал.

— Я принимала некоего господина де ла Ферте, который вами очень интересуется, — продолжала старая мадемуазель. — Он приходил лишь затем, чтобы наблюдать за вами из моего дома.

Анжелика вздрогнула. Ей и в самом деле показалось, что Вивонн и его приятели бродили в окрестностях.

— Он и его спутники мне крайне неприятны. Я опасаюсь, нет ли у них неаполитанской болезни, как почти у всех этих придворных. Говорят, что очень хорошим средством против этой заразы, разносимой отравленными стрелами Венеры, является перец. Но от него чихают…

И она настойчиво попросила Анжелику найти ей лекарство от этой ужасной болезни.

Анжелика не могла понять, почему старая мадемуазель так опасается неаполитанской болезни — ведь она не покидала своей постели, вела жизнь затворницы, и сам возраст уже должен был защищать ее от пагубных страстей.

Но Анжелика все же обещала ей принести всевозможные целебные травы.

— Хорошо, договорились, вы придете! И когда все покроется глубоким снегом, однажды вечером вы выйдете из дома, пересечете улицу, войдете ко мне, и я вам прочту эту чудесную историю — роман «Принцесса Клевская». Мадам де ла Файетт пишет божественно. Ее стиль — это подлинное наслаждение. Вы будете довольны.

И она добавила.

— …Я читала самой королеве.

«Это произошло! Я видела обольстительницу, — писала м-ль д'Уредан. — Она стояла в двух шагах от меня.

Наш разговор начался довольно бессвязно. Мне хотелось заставить ее обнаружить те недостатки, которые должны быть свойственны такой опасной женщине, какой мне ее описали. Я пыталась уличить ее, заставить хмуриться, злиться, быть заносчивой, эгоистичной, властной. Я потерпела полный провал. Весь мой сарказм был растрачен впустую.

Короче, она меня очаровала. И даже не могу понять, в чем заключается ее шарм. Красота ее волнующа, это правда. Мы всегда чувствуем себя безоружными перед неким совершенством лица и тела, перед гармонией жестов, движений Красота нас утешает и утоляет нашу тоску по земному раю. Но одной красоты было бы недостаточно. Может быть, ее взгляд? Мне не удалось определить оттенок ее глаз, о которых столько говорят. Она смотрела на меня так внимательно, и я почувствовала, что она действительно рада со мной познакомиться, и не только для того, чтобы завоевать мое расположение.

Я почувствовала, что она озабочена моим здоровьем, и это меня тронуло.

Это так не похоже на то, что мне приходится слышать от моих друзей, которые слишком легко воспринимают мои болезни и от которых я постоянно слышу: «Вставайте! Вставайте!» Как будто есть необходимость в том, чтобы на улицах Квебека стало одной болтливой женщиной больше.

Ребенок, ее дочь, мне не понравился. Она слишком над ней дрожит, слишком для женщины, которая не должна была бы иметь слабости такого сорта.

Девочка тоже к ней очень привязана, но она совсем иная.

Можно подумать, что это не их дочь.

Боже! Как я люблю философствовать и рассуждать о сложностях и противоречиях человеческой натуры. Как мадам де ла Файетт в своем прекрасном повествовании, рукопись которого вы мне прислали.

Мы скоро погрузимся во льды и тьму. Погода испортилась. Вот почему я не покидаю моей постели. На улице сверкает иней, скоро начнутся зимние бури.

Внезапно я подумала о мадам де Пейрак, и меня охватило беспокойство. Лишь бы мать Магдалина не узнала в ней ту зловещую женщину из своего видения!

Мадам де Пейрак сильная. Но, может быть, иезуиты еще сильнее?

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. МОНАСТЫРЬ УРСУЛИНОК

Дул сильный ветер, и Анжелике по пути к монастырю урсулинок, куда она шла на встречу с матерью Магдалиной, приходилось нагибаться, вцепившись в полы своего плаща, он вздувался как парус. Небо, однако, казалось совсем чистым, почти безоблачным, хотя спокойствия не было; угадывалось, что там, в недоступных взору заоблачных высях, происходят какие-то стихийные бедствия. Прозрачный, тронутый золотом небосвод напоминал о недоступных человеку пространствах, где царит ад, худший, чем описанный теологами, ад ледяного холода.

Анжелика быстро шла по опустевшим улицам. Она торопилась, подгоняемая ветром и внутренней лихорадкой, успокаивая себя мыслью, что она в силах разрушить все обвинения матери Магдалины.

Извещение ей принес епископский писец. Монсеньер де Лаваль извещал, что встреча для расследования состоится после окончания девятидневного поста. Монахини сообщили, что они в этот день охотно примут у себя мадам де Пейрак в удобное для нее время, желательно между обедней и вечерней службой.

Анжелика была у себя, обучая Сюзанну работам по дому, чистке медных, оловянных и хрупких ценных предметов.

Даже если мать Магдалина начнет ее обвинять, падать в конвульсиях в обморок, Анжелика будет сохранять хладнокровие, и это будет наилучшим ответом на всю эту комедию. Она внимательно посмотрела на свое отражение в зеркале, изучая свое лицо, которое будет видеть ясновидящая — глаза, пожалуй, чересчур сильно блестели, — и поправила кружевной воротник. Потом, под влиянием импульса, она выбрала пару сережек — золотые шарики с жемчужинами — и вдела их в уши.

Она не хотела выглядеть ни чересчур смиренной, ни легкомысленной. Выглядеть собой. Женщиной. Знатной дамой.

На туалетном столике у нее была коробочка с украшениями и косметикой. Она слегка подрумянилась и подкрасила губы.

Сюзанна, молодая канадка, стояла в нескольким шагах от нее, не сводя темных глаз с этого лица, на котором была видна внутренняя борьба.

Когда мадам де Пейрак повернулась, Сюзанна протянула ей плащ, помогла его надеть и опустить капюшон.

Анжелика ушла быстрым шагом, не дожидаясь епископского писца. Будет ли Монсеньер де Лаваль присутствовать при встрече? Ей не хотелось этого, она предпочитала быть наедине с монахиней. Она не пошла Соборной площадью, а прошла немощеной дорожкой, которая шла мимо мельницы Иезуитов, вышла на Оружейную площадь, на другом конце которой высились укрепления замка Св. Людовика. Ветер превращался в колючий вихрь.

Анжелика увидела солдат, которые бегали, окликая друг друга. Обернувшись на повороте, она чуть не вскрикнула. Гигантское лиловое облако двигалось с невероятной скоростью. Казалось, что армия Бога Мрака устремилась на землю.

Но после поворота за угол стены здания суда все изменилось. Можно было подумать, что ей приснилась эта туча. Ветер стих, и в конце застроенной домами улицы, которая по старой памяти с времен первой дороги, проложенной в канадском лесу, по-прежнему называлась Большой Аллеей, на западе слабо сияло солнце, в бледном свете которого сверкали мокрые черепичные крыши.

Когда она приближалась к монастырю урсулинок, навстречу ей из тени стены появился силуэт иезуита. Анжелика узнала монаха, который в день благодарственного молебна привлек ее внимание своими искалеченными руками и выражением высокомерной невинности.

— Я — отец Жоррас, — представился он, — духовник монастыря урсулинок и исповедник матери Магдалины де ля Круа, которая пожелала сегодня встретиться с вами, мадам.

Очевидно, он будет присутствовать при беседе. Иезуит обменялся несколькими словами приветствия с семинаристом, который присоединился к ним. Она поняла, что он также по просьбе епископа будет присутствовать при беседе, которую вежливые и осторожные священнослужители не называли очной ставкой. По его имени она поняла о причинах, по которым епископ прислал его. Его имя было Дидас Морильо Он был не семинаристом, а молодым священником, которого Монсеньер определил как будущего экзорциста (изгоняющего бесов) епископата.

«Встреча» с матерью Магдалиной впервые давала ему возможность провести исследование этого сомнительного случая демонологии. Дидас Морильо объяснил: «Монсеньер просил меня находиться здесь, чтобы дать ему отчет о беседе. Я должен составить протокол», — добавил он, указывая на пакет, в котором, очевидно, находились бумага и перья Мысль о навязанных свидетелях начала беспокоить Анжелику.

— Кого мы ожидаем? — спросила она.

— Настоятеля де Мобежа.

В этот момент из-за угла здания появился и сам настоятель, придерживая рукой свою широкополую шляпу. Ветер внезапно стих, шляпа и священнические облачения, не раздуваемые ветром, приобрели более торжественный вид, и взаимные приветствия прошли с подобающим достоинством.

Видя себя окруженной черными сутанами, Анжелика начала опасаться, что внезапно появится отец д'Оржеваль. Она не переставала ожидать этого со времени своего прибытия. Она пожалела, что не попросила Жоффрея сопровождать ее, — ведь, в конце концов, отец д'Оржеваль был их общим противником. До того, как он объявил ее приспешницей дьявола, он уже обнажил свою шлагу и поднял свое знамя против Жоффрея де Пейрака, которого считал узурпатором Акадии.

Несмотря на всю ее решимость, когда она посмотрела на высокие стены монастыря, ее охватила тревога.

Но в Квебеке из-за вмешательства пронырливых, веселых, надоедливых, важничающих индейцев ничто не могло быть полностью торжественным и трагическим.

В момент, когда отец де Мобеж собирался поднять бронзовый дверной молоток главных ворот, появился вождь алгонкинов из племени горных индейцев со своей маленькой дочерью. Он пришел передать ребенка монахиням-урсулинкам, чтобы они воспитали ее истинной христианкой. Их сопровождал месье Луи Жолье, который знал их язык.

Жолье представил вождя, которого звали Мистангуш и который носил титул сагамора. Маленькой индианке было пять лет. В глубине лесов ее окрестил миссионер и дал ей красивое имя Жаклина. Ее, похожую на маленькую белочку с черными, как ночь глазами, вел за руку ее отец, татуированный гигант с луком и колчаном за плечами. На, лохматую шевелюру, тщательно смазанную медвежьим жиром, была надета повязка, вышитая жемчугом и щетиной кабана. Края его кожаной туники были вышиты тем же любимым дикарями рисунком, а тонкие ноги были одеты в мокасины с бахромой.

На Большой Аллее появился всадник. Месье де Ломени-Шамбор сошел с лошади и направился к ним. Его прибытие не было случайным. Он просил иезуитов известить его о дне, когда мадам де Пейрак будет в монастыре урсулинок.

— Я был послан в Вапассу, чтобы прояснить данное предсказание и судить о его достоверности. Я хочу сегодня быть рядом с вами, — сказал он.

Он привязал поводья своего коня к одному из колец в стене. Она отвела его в сторону.

— Вы пришли, чтобы мне помочь? — спросила она.

Мальтийский рыцарь улыбнулся.

— Нет! У вас нет нужды в моей помощи, дорогой друг. Но я пришел потому, что, может быть, вам нужен друг? Войдем.

В толстой стене открылась дверь. Все вошли и спустились вниз по нескольким каменным ступеням, которые вели в вымощенный плитами вестибюль. Неожиданно там оказался интендант Карлон, который иногда навещал монахиню, с которой вел оживленную переписку, даже когда находился в Квебеке. Все обменялись приветствиями. Из-за решетки слева голос невидимой сестры осведомился об имени монахини, которую хотели видеть. Затем через другую дверь, механически открываемую изнутри, их ввели в приемную с хорошо натертым паркетом.

Господина Карлона повели в маленькую приемную, где он, сидя перед закрытым решеткой окошком, мог обсуждать со своей благочестивой наставницей вопросы спасения души. Мать Магдалина была оповещена, но предварительно надо было заняться дикарем и его ребенком, из-за чего начало беседы задерживалось.

На вождя произвела впечатление эта обстановка, новая ему и странная. Он смотрел вокруг с робкими жестами и заискивающей улыбкой, странными при его гигантском росте. Горные индейцы обитали от окрестностей Сагена до Лабрадора. Мистангуш проделал длительное путешествие, чтобы добраться до этого монастыря, где обитали белые. Восхищенный, рассматривал он развешанные по стенам картины, на которых были изображены сердца, пронзенные мечами, увенчанные терниями, окруженные языками пламени.

Направо от двери находилась фаянсовая кропильница, из которой каждый брал кончиками пальцев немного святой воды и крестился.

В глубине монастыря прозвенел колокол. Вошла молодая монахиня, послушница, которая приняла неполные обеты, благодаря чему имела возможность принимать у порога учеников. Она нежно обняла ребенка, прижала к сердцу, заговорила с ней на языке индейцев гуронов, который маленькая горянка не очень хорошо понимала, но который был ей знаком. Монахиня целовала и гладила ее грязные щечки, ласкала, чтобы преодолеть ее страх. Она показала ей сушеные сливы и красный мяч.

Пламенное призвание, которое подвигнуло эту девушку знатной фамилии пересечь моря для спасения душ этих бедных дикарей, сияло на лице молодой сестры, и она вела себя как мать, обретшая свое дитя.

Она уверила отца Жаклины, что монахини будут заботиться о ней, любить ее, что у нее не отнимут ее амулета, который она носила на шее для охраны от злых духов, что не забудут смазывать ее каждый день жиром, чтобы предохранить ее от холода зимой и от мошкары летом, хотя часть последних утверждений была, возможно, благочестивой не правдой.

Во всяком случае, Жаклина не будет ни в чем нуждаться и будет всегда сыта.

Господин Жолье переводил.

Послушница удалилась с прижавшейся к ней девочкой, продолжая разговаривать с ней, чтобы отвлечь ее от разлуки с отцом. Он, который был на голову выше всех окружающих, обратился к каждому с небольшой, очевидно, вежливой речью. Встав на колени, он вынул из своего вещевого мешка две шкурки выдры и куски лисьей шкуры, положил их на пол и попросил водки. Лица иезуитов стали суровыми. Луи Жолье резко ответил дикарю.

— Они неисправимы, — сказал граф де Ломени. — В прошлом году сагаморы горных индейцев пришли делегацией в Квебек, прося прекратить продажу водки, которая делает их убийцами: они, в помрачении рассудка, убивают собственных жен и детей. Но смотрите, этот уже позабыл собственные жалобы и клятвы.

Сагамор обратился к Анжелике и возобновил с помощью жестов свою просьбу. Только четверть кружки, казалось, умолял он, показывая мерку в помощью большого и указательного пальцев.

— Он знает, что мы ему не дадим. Он пробует уговорить вас, новенькую в Квебеке.

Дневной свет убывал. Появилось темное облако, и в полутьме вырисовывались только неясные силуэты лиц и рук. Луи Жолье вышел, говоря, что он попросит светильники.

Индеец тихо положил в угол свой лук, колчан и деревянный щит. Он не отчаялся и надеялся в конце концов получить немного алкоголя в обмен на свои меха и за дочь, которую он привел в дар монахиням, В глубине монастыря колокол продолжал призывно звонить короткими тихими ударами.

Переводчик вернулся с двумя серебряными трехсвечными подсвечниками. Он хотел уйти и забрать с собой своего дикаря. Но Мистангуш надеялся смягчить Анжелику и пытался своей мимикой позабавить ее и внушить ей жалость. Но она не поддавалась этому, зная, сколько скрывается упорства, наглости и хитрости за любезными улыбками туземцев, когда дело касается получения водки.

В конце концов месье Жолье ушел, он торопился на репетицию рождественских песнопений в хором маленьких учеников.

Сагамор уселся на пол, спиной к стене, под большим распятием. Он был неподвижен, как статуя, — и ждал. Светлело. Между туч прорезался луч солнца. Оба иезуита и священник беседовали в углу комнаты.

Анжелика слишком горела нетерпением, чтобы спокойно занять место на одном из стульев, расположенных вдоль стен. Она ходила взад и вперед, рассматривая картины.

Дверь тихо приотворилась, и в дверях появился похожий на ласку профиль Пиксаретта. Он широко улыбался, показывая все свои острые зубы, восхищенный, что ему удалось ее удивить. Осмотревшись кругом, с отвращением посмотрев на горного, индейца, он вошел в комнату и, взяв святой воды, перекрестился.

— Привет, Сагамор, почему ты пришел? — спросила Анжелика.

— Надо торопиться, — ответил загадочно Пиксаретт.

Так же благоговейно, как перед этим Мистангуш, он положил свое оружие, свой длинноствольный мушкет в угол и снял свой меховой плащ из черного медведя. Обнаженный, без всякой одежды, кроме кожаной набедренной повязки, медальонов и бус на шее, он никогда еще не казался таким нескладным со своими длинными, как ходули, тонкими ногами. Он вынул из-за пояса свою трубку, набил ее черным табаком, закурил и после нескольких затяжек передал ее горцу, который поторопился последовать его примеру. Они курили каждый трубку другого, знак мира. Пиксаретт, абенак наррангассет, сын прекрасных высоких лесов Юга, глубоко презирал эти северные племена, которые блуждают среди чахлых деревьев, но правила индейского гостеприимства и христианского милосердия принуждали его быть вежливым. Раз дело не касалось врага Бога…

Выполнив свой долг, он вернулся на свое место и уселся на медвежьей шкуре с другой стороны двери.

Становилось все темнее, только золотистые блики освещали предметы и блестящий паркет.

Анжелика, которую отвлекло от ожидания появление новообращенного, снова начала ходить взад и вперед по приемной.

— Почему ты мечешься, как худой волк в западне? — спросил Пиксаретт, который провожал ее насмешливым взглядом.

— Потому что я жду с нетерпением. Я хочу, чтобы все скорее кончилось. Ты сам сказал, что надо торопиться.

— Кого ты ждешь?

— Мать Магдалину.

— Она здесь.

Анжелика вздрогнула. Сколько же времени был отдернут Занавес у деревянной решетки, и монахиня, которая была за ней, могла незаметно наблюдать за той, которую ей представили как Анжелику де Пейрак, Даму Серебристого Озера?

Анжелика удивилась, что не почувствовала на себе этого угрожающего взгляда. Приблизившись к решетке, она подумала, что стала жертвой ошибки, настолько внешность маленькой урсулинки показалась ей безобидной и неподходящей для ясновидящей.

У матери Магдалины была детская физиономия, которую белый чепец, обрамляющий, ее лицо, делал немного кукольной. Посты, которыми она себя изнуряла, казалось, не отразились на ее внешности, хотя были дни, когда она питалась только воздухом. У нее был матово-белый цвет лица, как у людей, которые редко бывают на солнце. Цветок в тени. Она носила круглые очки в металлической оправе, и если бы не это, она походила бы на прелестную Царицу Небесную с фарфоровым цветом лица в изображении фламандских художников.

В глубине кельи, рядом со столом, где горела масляная лампа, был виден силуэт другой монахини под черной вуалью, видимо настоятельницы.

Анжелика приблизилась на расстояние шага от решетки, из-за которой на нее смотрела мать Магдалина.

— Что же, — спросила Анжелика, — разве я — женщина-демон?

Неожиданно молодая монахиня рассмеялась.

— Нет! — воскликнула она, — и вы это отлично знаете!

Тогда присутствующие придвинули стулья и расположились перед решеткой.

Анжелика села посередине, напротив матери Магдалины, отец Жоррас справа от нее, отец Мобеж слева, а Ломени позади. Аббат Морильо сел на табурет и положил принадлежности для письма на колени. Вверху страницы он нарисовал крест, а затем написал имена присутствующих.

Протокол этой беседы, который он составил для епископата и иезуитов, начинался следующими словами:

Первая заговорила представшая перед обществом вышеназванная дама де Пейрак, обратившись к нашей сестре урсулинке матери Магдалине де ля Круа.

Вопрос: Что же? Разве я — женщина-демон?

Ответ: Нет! И вы это отлично знаете!

Молодая монахиня говорила тихим голосом. Она казалась удивленной, и по мере того, как она изучала лицо Анжелики, счастливой, даже восхищенной и испытывающей чувство облегчения. То же чувствовала и Анжелика. Таким образом, с первых минут дело было улажено. К несчастью, им не дали закончить на этом.

Настоятель де Мобеж продолжил то, что аббат Морильо назвал в протоколе допросом. Своим спокойным глуховатым голосом он предложил изложить все факты в хронологическом порядке. Он перечислил даты, когда молодая монахиня рассказала настоятельнице о своем видении, которое случилось два года тому назад, дату, когда она снова рассказала об этом своему исповеднику, затем — различные даты прослушивания ее в разных духовных судах, в которых принимали участие епископ, отец д'Оржеваль, настоятель семинарии месье де Берньер и он сам, настоятель иезуитов.

Он прочел, что это было за видение. Анжелике еще раз пришлось выслушать этот текст, который первый раз показался ей странным, затем оскорбительным, когда она поняла, что в описываемом пейзаже стремились узнать «Голдсборо» и ее самое в появившемся демоне-суккубе. Теперь она слушала с безразличием привычки.

«Я была на берегу моря. Деревья доходили до самого песчаного берега. Песок имел розоватый оттенок… Слева был построен деревянный мост с высоким забором и башней, на которой развевалось знамя… Повсюду в бухте много островов, похожих на лежащие чудовища. В глубине пляжа под обрывистым берегом дома из светлого дерева. В бухте стоят на якоре два корабля. На другой стороне пляжа на расстоянии примерно одной-двух миль стоял еще один поселок с хижинами, увитыми розами. Я слышала крики чаек и бакланов…

…Внезапно из воды поднялась прекрасная женщина, и я поняла, что это женщина-демон. Она стояла над водой, в которой отражалось ее тело, и мне был непереносим ее вид, ибо она была женщиной… и я видела в ней символ моего греха. Внезапно из-за горизонта появилось существо, которое показалось мне крылатым демоном, оно приблизилось быстрым галопом — и я увидела, что это — единорог, длинный рог которого сверкал в лучах заходящего солнца, как хрусталь. Женщина-демон села на него верхом и помчалась в пространство…

…Тогда, как с высоты небес, я увидела Акадию, ее необозримую равнину. Я знала, что это Акадия. С четырех сторон демоны держали ее как покрывало и сотрясали. Женщина-демон промчалась по ней в крылатых сандалиях и зажгла ее. Все время, пока продолжалось видение, я чувствовала, что в углу этой картины находится черный, гримасничающий демон, который смотрел на это сверкающее демоническое существо, и иногда мне в ужасе казалось, что это — сам Люцифер… Я приходила в отчаяние, потому что я видела, что это гибель для этой милой страны, которую мы взяли под свое покровительство, когда внезапно показалось, что все успокоилось. Другая женщина появилась на небе. Не знаю, была ли это Дева Мария или какая-нибудь святая покровительница наших общин. Однако показалось, что ее появление усмирило демона. Она отступала в ужасе. И я увидела, как из лесной чащи вышло какое-то мохнатое чудовище, которое растерзало ее, а из облаков появился молодой архангел со сверкающим мечом…»

После того, как было изложено содержание видения, допрос снова возобновился, а перо экзорциста аббата Морильо заскрипело по бумаге.

Настоятель де Мобеж начал с того, что монахиня много раз утверждала — в своем видении она не могла ясно видеть лицо демона, а лишь его обнаженный силуэт, освещенный сзади солнцем. Как могла она утверждать, видя перед собой мадам де Пейрак одетую и узнать которую можно только по лицу, что не она являлась ей в видении?

Вопрос действительно мог ввести в смущение с различных точек зрения.

Этот вопрос, видимо, занимал всех духовных лиц, которые принимали участие в обсуждении истинности и значения этого видения.

Попросят ли Анжелику раздеться, как Сусанну в купальне?

Совсем несвоевременный приступ веселья охватил Анжелику, она закусила губы и втихомолку посмотрела на шевалье де Ломени. Угадал ли он ее святотатственные мысли?

Однако мать Магдалина, которая сначала казалась обескураженной этой придиркой, покачала головой.

— Какое это имеет значение? Это была не она, — сказала она кротко, но тоном, не допускающим возражения.

Вопрос монахине настоятеля де Мобеж:

— Вы уверены в деталях вашего видения? Вы считаете, что четко видели указанные детали?

Ответ: Да.

Вопрос: При разговоре с матерью-настоятельницей вам не внушили добавить какие-нибудь детали для того, чтобы яснее толковать видение?

Ответ: Нет.

Вопрос: А при ваших беседах с отцом Жоррасом?

Ответ: Нет.

Вопрос: А при беседах с отцом д'Оржевалем?

Ответ: Нет! Нет! — энергично отвечала маленькая монахиня. — Я ничего не добавила, ничего не убавила. В ту ночь я видела эту местность так ясно, как на картине брата Луки. Мне очень понравился розовый цвет песка на этом берегу — я никогда не видела такого цвета.

Вопрос: Вы узнали поселение Голдсборо?

Ответ: Я не знаю поселения Голдсборо. Я не знаю, где оно находится.

Вопрос: Уверены ли вы, что не называли Голдсборо?

Ответ: Я в этом уверена.

Вопрос: Какое же название вы произносили?

Ответ: Я говорила об Акадии. Я была уверена только в том, что это место находилось в Акадии и что Акадии угрожает опасность.

Отец де Мобеж повернулся к Анжелике. При свете масляной лампы в этом полумраке его лицо еще больше напоминало старого китайского ученого.

— А вам, мадам, описание этой местности не кажется ли описанием вашего поселка Голдсборо?

— По правде говоря, это может быть описанием любого поселка во Французской Бухте, — ответила она безразличным тоном.

— Но это могло быть Голдсборо?

— Могло быть, — согласилась она, — а могло и не быть.

— Нет ли какой-нибудь детали в этом описании, по которой вы по совести могли бы сказать, что это было именно Голдсборо?

В этот момент Анжелика встретилась взглядом с маленькой. монахиней.

«Я сказала правду, — говорил этот взгляд, — теперь и ты должна сказать правду»!

И внезапно она поняла смысл этого придирчивого допроса. Она поняла, какую цель преследовали иезуиты и другие духовные лица, устраивая эту очную ставку ее с матерью Магдалиной.

Целью была истина.

Иезуиты не были инквизиторами. Их орден не стремился уподобиться доминиканцам с их мрачными трибуналами. Они были здесь не для того, чтобы, как в страшные времена инквизиции, вырвать ложное признание в колдовстве и отправить жертву на костер…

Они были здесь, чтобы добиться правды. Им надо было определить, истинными ли были эти сверхъестественные явления, и исследовать их в свете их глубоких эзотерических познаний.

Она вспомнила, что главный, экзорцист Парижа, который обследовал Жоффрея, когда его обвиняли в колдовстве, был иезуитом и был убит, чтобы он не мог свидетельствовать на суде о его невинности.

А ее брат Раймонд, иезуит, сделал все, что было в его силах, чтобы спасти Жоффрея от костра.

Все это промелькнуло в ее уме за те несколько мгновений, когда она переводила взгляд с двух суровых лиц монахов на лицо монахини за решеткой.

«Скажи правду», — умоляли глаза. Смолчать — это значило подписать приговор матери Магдалине. Ее уже много раз допрашивали, долго терзали. В конце концов ее могли счесть симулянткой, истеричкой, которая недостойным образом стремилась привлечь к себе внимание.

Итак, могла ли Анжелика отрицать существование Амбруазины? Теперь перед ней была эта ни в чем не повинная монахиня, которая таинственным, пока необъяснимом образом первая «увидела» ее и с трепетом рассказала об этом.

Могла ли Анжелика отрицать эти страшные сцены, ужасные преступления, свидетелями которых она была жарким летом на каменистом побережье залива Святого Лаврентия?

Могла ли она отрицать, что был единорог из позолоченного дерева, выброшенный волнами на розовые пески Голдсборо, и его рог, который блестел «как хрусталь»?

Она признала поражение.

— Да, это правда: было в Голдсборо время, когда все было как в видении. Дома светлого дерева под обрывом, которые были еще недостроены, когда было пророчество… Два корабля в порту. Я должна признать, что картина точная, и что мать Магдалина не могла ее заранее придумать. Но это вовсе не означает, что я обязательно являюсь демоном в обличье женщины только потому, что я жила там и находилась там в это время…

Отец де Мобеж прервал ее резким жестом, который оэначал, что от нее не требовалось ни более полной информации, ни даже ее мнения по этому вопросу.

Но, начиная с этого заявления, допрос принял форму… сотрудничества, которое Анжелика приняла из чувства лояльности по отношению к матери Магдалине. Выдержки из допроса:

Вопрос: К какому периоду времени может относиться вид местности, описанный в «видении»?

Ответ: К началу прошедшего лета.

Вопрос: Были ли вы в это время свидетельницей демонологических явлений, которые происходили в этих местах?

Ответ: Вышеназванная дама де Пейрак отвечает, что она не может ответить на этот вопрос, она не считает себя способной отличить демонические явления от каких-либо дурных явлений, которые могли случиться.

На это настоятель де Мобеж возразил, что, наоборот, он уверен, что у нее есть некие способности увидеть то, что недоступно взору, о чем ему сообщили лица понимающие и достойные доверия, а именно, отец Массера, отец де Вернон в предсмертном письме, а также отец Жанрусс, один из иезуитов Акадии.

При этом перечислении Анжелика почувствовала себя загнанной, как лань, в кругу этих черных сутан. Они кончат тем, что узнают все о ней и Амбруазине, если уже не знают все.

Она признала, что действительно в это время в Голдсборо происходили явления, которые можно признать «демоническими», но затем она сжала губы и решила про себя, что им не удастся больше ничего у нее вырвать. Нет, она никогда не расскажет об Амбруазнне, воплощенном демоне, она слишком хорошо и близко «видела», она не будет говорить ни о ее преступлениях, ни о ее смерти. Есть вещи, о которых лучше не говорить после того, как их пережили, и они в прошедшем. Не нужно их увековечивать ни в камне, ни на бумаге. Это сказал ей эпикуреец Виль д'Аврэй. Давно уже на песках побережья Акадии не сохранилось никаких следов. Она считала, что сказала достаточно, чтобы подтвердить утверждения матери Магдалины и даже отца д'Оржеваля, когда он указал на Голдсборо. Дальше она не пойдет.

Возможно, отец де Мобеж прочел на ее лице эту решимость, и он не настаивал. Повернувшись к матери Магдалине, он спросил таким тоном, как будто речь идет о дополнительном вопросе.

— Сестра, вы говорили недавно настоятельнице о другом сне, в котором вам явился отец Бребеф, заклиная вас молиться об обращении колдуна. Существует ли связь между этим новым сверхъестественным посланцем и не касается ли это того, чем мы занимаемся сейчас — Голдсборо, мадам де Пейрак и ее супруга?

— Нет! Нет! — поспешно сказала мать Магдалина. — Этот сон был послан мне в ночь их приезда, но они были ни при чем. Отец Бребеф известил меня, что будет вызван колдун, чтобы совершить святотатство, и что надо обязательно помешать этой гнусности. Я бросилась на пол у постели и долго молилась…

«Бедная мать Магдалина», — думала Анжелика. И дни ее, и особенно ее ночи не соответствовали представлению Анжелики о мирной, ангельской жизни монахини-затворницы.

Настоятель де Мобеж спросил:

— Значит, это не был колдун из вашего видения?

— Какой колдун? — спросила монахиня растерянно.

— Это темное существо, которое было рядом с дьявольской женщиной, и вы боялись что это сам сатана.

— Нет! Нет! Это был не сатана, я потом это отрицала.

— В самом деле. Значит, это был колдун?

— Нет, это был не колдун.

— Так кто же это был?

— Черный человек, — прошептала она дрожащим голосом.

— Вы не думаете, что это мог быть господин де Пейрак?

Анжелика слегка вскрикнула, протестуя, и ей ответил такой же вскрик матери Магдалины.

На отца де Мобежа не произвела впечатления эта реакция слишком чувствительных женщин, и он повторил свой вопрос.

— Я не знаю господина де Пейрака, — сказала маленькая монахиня с несчастным видом.

— Желаете ли вы удостовериться в этом в его присутствии?

— Нет, это не нужно. Бесполезно беспокоить этого знатного господина. Это не он.

— Почему вы уверены, что это не он?

Она не отвечала.

— Значит ли это, сестра, что вы знаете, кто этот черный человек?

— Сестра, можете ли вы назвать нам его?

— Нет! Нет! Я не могу! — вскрикнула мать Магдалина и закрыла руками свое измученное лицо.

— Но оставьте наконец ее в покое, бедняжку! — вмешалась Анжелика. — Достаточно ей, да и всем нам этих историй. К чему нужны все эти детали, которые вы выпытываете у нее? Почему не ограничиться только тем, что может причинить зло? Разве обязательно записывать все свидетельства слабостей, падений, разрушений? Буря должна пройти, ее не нужно силой удерживать, иначе она разрушит все. Поверьте мне, есть вещи, которые должны пронестись как ветер… Но что это? — вздрогнула она, когда раздался с грозной силой один из глухих ударов, которые были слышны все это время.

— Это приближается буря, — ответил отец де Мобеж. — Бушует ветер. Что вы говорили, мадам?

— Что не надо вызывать дух зла, имена и знаки могут дать ему власть…

Она вздрогнула, вспомнив почерк записки, которую нашли в плаще человека, убитого Пиксареттом.

«Я приду сегодня, если ты будешь послушна». При виде этого почерка ужас охватил ее. Почерк Амбруазины…

— Перо иногда может передать яд, — сказала она. В ответ на свое вмешательство она ожидала новых вопросов. К ее удивлению, отец де Мобеж, как китаец, покачал головой и, не настаивая более, поднялся, за ним отец Жоррас, затем аббат Морильо.

— Я должен закончить этими последними словами? — спросил аббат.

— Какими?

— Перо иногда может передать яд, — медленно прочел он.

Настоятель иезуитов улыбнулся.

— Мне кажется, это совершенно правильно.

На его лице появилось выражение удовлетворения.

— Прочесть протокол? — спросил аббат Морильо.

— Нет, потому что буря приближается. Будем подписывать.

Передавали из рук в руки, матери Магдалине передали его для подписи за решетку.

Потом аббат Морильо взял все и спрятал в свой кожаный мешочек.

«Сестра, я вернусь навестить вас!» — закричала Анжелика до того, как на решетку опустилась черная завеса, скрывшая мать Магдалину. Анжелике пришлось кричать из-за шума ветра, который сотрясал двери и продолжал усиливаться.

— Да, возвращайтесь навестить нас, милая дама, — ответил кроткий голос из-за занавеса. — Мы вам покажем наши семь алтарей.

Подошли Пиксаретт и вождь горцев. О них забыли.

Граф де Ломени взял Анжелику под руку:

— Я провожу вас, мадам.

Теперь, когда все было кончено, все они Анжелике показались очень приятными.

— Признаюсь вам, отец мой, я чувствую себя очищенной, как водой нового крещения.

— Вам нечего было бояться, мадам, — ответил отец де Мобеж. — Эта очная ставка, как вы это заметили сами, имела целью только подтвердить то, что мы все уже знали.

Однако, несмотря на необходимость всем скорее вернуться по домам, отец де Мобеж хотел еще сделать важное сообщение. Он обратился к графу де Ломени:

— Я обращаюсь к вам, рыцарю Мальтийского ордена, и знаю, что вы давно питаете чувство дружбы к отцу Себастьяну д'Оржевалю. Я знаю также, что вы спрашивали о нем и беспокоитесь о его участи. До этого дня, пока в свете Святого Духа не был разъяснен вопрос, которым мы занимались сегодня, я говорить не мог. Теперь я могу вас успокоить насчет участи вашего друга. Я разрешаю вам, брат мои, если ваши сограждане будут спрашивать о нем, сообщить о тех решениях, которые были приняты нами совместно с отцом д'Оржевалем. Вы знаете, что наши миссии, заброшенные после великого побоища ирокезами пяти племен гуронов и наших миссионеров, в настоящее время поднимаются из пепла. Уже несколько лет окрещенные катешумены, племена, родственные ирокезам, просят о возвращении Черных Сутан, чтобы поддержать их в вере, в которую они были крещены. Я счел, что пришло время прислать в эту лишенную пастыря страну самого влиятельного, самого храброго из наших миссионеров; я назвал Себастьяна д'Оржеваля. Разве не сумел он почти в одиночку обратить в истинную веру огромную территорию западной Акадии, граничащую с еретиками Новой Англии? В области ирокезов он сумел поддержать и защитить эти заброшенные народности, которым непрерывно угрожают окружающие их язычники. Все указывало на него, ибо он знает много абенакских наречий, он бегло говорит на языке гуронов и ирокезов. Он отправился в путь, когда ваш флот приближался к Квебеку, мадам. Вот почему вы и ваш супруг не нашли его здесь. Он сам понимал, что это — к лучшему. Он не остановится ни в Трехречье, ни в Виль-Мари. Если он не сможет до наступления снежных бурь достигнуть территории ирокезов, он перезимует в форте Катарак на озере Фронтенак.

Настоятель говорил спокойно, не спеша, а ему вторили все более сильные порывы ветра. Анжелика чувствовала, как напряжены ее нервы.

— Как вы видите, нет ничего таинственного в этом решении. Желательно было только подождать, пока успокоятся страсти, перед тем как сообщить об этом в нашем городе, болтливом и склонном к преувеличениям, о шаге, который совершенно сознательно совершил отец д'Оржеваль. Он удалился, понимая, что так он идет по пути исполнения Божьей Воли и верности своим обетам.

В этот момент страшный шум, производимый порывами ветра, усилился, казалось, двери не выдержат напора, и своды рухнут.

Анжелике показалось, что она жертва галлюцинации.

— Что это такое? — вскричала она, хватаясь за руку де Ломени.

— Это буря, — ответили ей спокойно.

Дверь с грохотом открылась, и вошел интендант Карлон, подгоняемый в спину сквозняком. Позади него виднелись силуэт послушницы с подсвечником и старика с факелом. Завывания ветра оглушали.

— Это ничего, — прокричал Карлон, — это только небольшая буря. Мы сможем вовремя добраться до наших домов. Но вас нужно сопровождать, мадам, и уходить надо сейчас же.

— Оставьте ваших лошадей в конюшне, господа, — посоветовала послушница, — снег уже слишком глубок, они будут падать.

При выходе, хотя дверь была закрыта, приходилось двигаться согнувшись. Через все щели задувало снег. двери сотрясались как от кулаков безумца. Послушница настояла,' и Анжелика повязала шарф, чтобы не спадал капюшон.

Когда открыли дверь на улицу, перед ними возникло серое пространство, клокочущее, разрываемое горизонтальными полосами крутящегося мелкого колючего снега. Свечу послушницы и факел старого служителя задуло. Он нашел лошадей, когда снег уже достигал колен их ног, и повел их в монастырский двор. Странно, но снаружи, в сердце самой бури, ее шум казался менее ужасающим, чем внутри монастыря, потому что он усиливался так, что его уже не замечали.

С первых же шагов им пришлось бороться со стеной северного ветра, казалось, что они имеют дело с невидимым силачом, который яростно сопротивляется их продвижению.

Не видно было уже ничего — ни зданий, ни улицы, ни дороги.

Вцепившись в своих спутников, которые поддерживали ее, Анжелика продвигалась вперед, надеясь на их знание города и северных бурь. В Вапассу она не помнила подобных бурь. Правда, когда была плохая погода, из дома не выходили. Никогда ярость северного ветра не казалась ей такой свирепой.

Они шли, низко согнувшись. Ветер бил по ногам, по лицу. Время от времени все успокаивалось, и снег начинал падать мягким, обильным водопадом, казалось, он тут же совсем все заметет. Они споткнулись и упали в сугроб. Потребовалась помощь двух индейцев, которые следовали за ними, чтобы вытащить их. Ее спутники с трудом находили дорогу. Внезапно впереди замаячил мерцающий огонек. К ним приближался человек с потайным фонарем в руке и лопатой на плече. Это был слуга иезуитов, который шел остановить ветряную мельницу. Он предложил свою помощь, благодаря которой остальной путь они прошли без особых трудностей. Около двора соседей, у дерева, они увидели движущийся темный сугроб.

— Это собака, — сказал Ломени.

Анжелика хотела сказать «бедное животное», но ее лицо и губы застыли и не двигались.

Ей показалось, что она падает в колодец, где снег достигал ей до пояса. Но они подошли уже к дому Виль д'Аврэя. Дверь широко открылась, за ней были лица, смех, радостные восклицания.

Был виден огонь очага.

— Мама, мама!

Дети приветствовали ее с восторгом. Иоланта, Адемар, старый Элуа, Кантор.

— Матушка! Я хотел пойти вас встречать. Мессир кот, благоразумно свернувшийся клубком возле очага, казалось, тоже был доволен ее приходом, Клод де Ломени и Жак Карлон отказались войти.

— Не из-за чего волноваться, — говорили они. — Это еще не «большая» буря, при которой приходится сидеть три дня там, где она вас застанет.

Превращенные волшебством бури в подвыпивших гуляк, мальтийский рыцарь и важный интендант Новой Франции пустились в путь, спотыкаясь и держась друг за друга.

***

Она сидела одна среди ночи с горящим перед ней очагом и держала на своем плече кота, его тепло помогало ей размышлять; кот смотрел на нее своими большими, внимательными глазами и как свидетель помогал понять все до конца.

— Теперь я уверена, что знаю, кто был тайным союзником Жоффрея. Ты-то это знал, месье Кот, с самого начала. Я могла бы давно догадаться об этом. Это был вопрос логики.

Она дожидалась Жоффрея.

Буря продолжала свирепствовать, и дорога между жилищами стала почти непроходимой, но Анжелика надеялась, что он воспользуется малейшим затишьем, чтобы пересечь расстояние от усадьбы Монтиньи до дома Виль д'Аврэя. Если только в этот вечер он не находился в Силлери или на борту «Святого Карла», в тех местах, где он начал воздвигать свои форты, чтобы окружать города. Анжелика понимающе улыбнулась себе и коту.

Все же она его ожидала, радуясь заранее возможности воспользоваться бурей, которая изолирует их в этих стенах, чтобы заставить его «признаться». Она отправила спать весь дом, сказав, что она сама присмотрит за огнем.

— Он признается, ему придется признаться.

В полумраке маленький огонек свечи, которую Сюзанна зажгла перед тем, как уйти на ферму, напоминал, что Бог бодрствует над людьми, которых застигла непогода. Существовал обычай зажигать свечу в каждом доме во время бури. Сюзанна, которая помнила обо всем, чувствовала, что буря приближается. Она нашла время добежать до церкви, достать свечу, даже освятить ее и принести для охраны дома мадам де Пейрак. Это не была свеча, специально предназначенная для этой цели и освященная в соборе Сретения, но это было лучше, чем ничего. Сюзанна также позаботилась о том, чтобы принести продукты старому Лубетту. Потом, борясь с первыми порывами ветра, она добралась до своей фермы и тоже зажгла освященную свечу для своих.

Снаружи продолжала свирепствовать буря, сгибая деревья, она нападала на дома. Но дома Квебека сопротивлялись ярости врага рода человеческого, жестокого ветра норд-оста. Они стояли на прочных фундаментах, их невозможно было разрушить; уничтожить их мог только пожар.

В Вапассу, где низкий деревянный форт был почти доверху засыпан снегом, у Анжелики во время урагана не было такого ощущения поединка, яростной борьбы за выживание с жестокой и беспощадной природой. Здесь же был недалеко Северный полюс.

Вечером все в доме были веселы, с примесью легкого волнения. Все с аппетитом поели. Потом пошли спать, захватив с собой в постели медные грелки, больше по привычке, так как печи топились вовсю, и было очень жарко. Когда все разбрелись по своим углам и заснули, ей захотелось обойти весь этот уютный дом.

Обходя дом со следующим за ней по пятам котом, она вновь вспоминала встречу с матерью Магдалиной. На душе у Анжелики стало легче после того, как была установлена ее невиновность, но это чувство заслонялось тем, что последовало далее — сообщением о том, что отец д'Оржеваль покинул город и отправился в миссию к ирокезам. Она заметила, что, когда заговорил отец де Мобеж, Ломени вздрогнул и на лице его появилось выражение ужаса. Она поняла, что отец д'Оржеваль покинул город не по своей воле. Его заставили поехать к ирокезам. Этим объяснялось обвинение отца Геранда: «Он умрет по вашей вине».

Бесшумно она обходила дом из кухни в салон, в будуар, в библиотеку. Дом Виль д'Аврэя был полон сокровищ, как пещера Али-Бабы.

Анжелика приоткрыла дверь комнаты, где спали Онорина и Керубин под охраной Иоланты, комнаты, где в одной постели спали Онорина и Тимоти. Пиксаретт и Мистангуш выбрали себе пристанище в уголке за кухней, где хранились кастрюли и инструменты. Завтра или позже горец, надев свои снегоступы, пойдет в свой фиорд Саген, высокие берега которого достигают облаков.

Он посасывал свою, наконец полученную «четвертушку» алкоголя, а Пиксаретт между двумя затяжками табака отчитывал его за пьянство. Их не было видно. В темноте слышны были только их голоса, да дымок их трубок поднимался к потолку как туман.

Анжелика спустилась в погреб. Она чувствовала запах фруктов: яблок, груш, различных видов орехов, запах сидра и вина, связок лука и чеснока, заплетенных как косы флорентийской принцессы. Запах хорошо устроенного любимого дома. В погребах овечки посмотрели на нее своими кроткими глазами. Лежа на сене, они ожидали ночи, спокойные, уверенные в своем теплом убежище. Коза стоя жевала с храбрым и веселым видом.

Поднявшись наверх, Анжелика остановилась у комнаты Кантора. Он спал. Ей нравилось со времени, когда он был совсем ребенком, садиться на край его постели и смотреть, как он спит.

Как когда-то, она думала, глядя на него: «чудный маленький Кантор».

Ей хотелось прикоснуться кончиками пальцев к его тонкий бровям, к его губам, над которыми вырисовывался светлый пушок. Кантор такой красивый… и его росомаха со страшным оскалом.

Настанет день, когда она вновь навестит мать Магдалину и спросит ее: «Какое лицо было у архангела? Как выглядело мохнатое чудовище?» Но сейчас летопись женщины-демона была закрыта.

Потом она вернулась к камину и села с котом на плече.

Она вспоминала день, когда она вошла в большую комнату, заставленную научными приборами.

Отец де Мобеж, настоятель иезуитов в Канаде, и граф де Пейрак вместе наклонились над страницами толстой книги, лежащей на конторке.

Смех этой светской идиотки Беранжер прогнал впечатление, которое возникло тогда у нее — они беседовали как люди, которые давно знакомы.

Должна ли она предполагать, что отец де Мобеж и Жоффрей де Пейрак уже когда-то встречались?

В то время, когда Жоффрей, совсем молодой, блуждал по азиатским морям или позднее в Европе, в Средиземноморье, в Палермо или Кандии? В Египте или в Персии? Иезуиты были повсюду, пересекая пути всех авантюристов мира.

И встреча их продолжилась здесь, в Канаде?

Тогда все делалось понятным, даже внезапное загадочное исчезновение отца д'Оржеваля. Ему нанесли удар, когда он торжествовал. И кто мог нанести этот удар? Только тот, кто имел над ним власть. Только отец де Мобеж, настоятель иезуитов в Канаде, его настоятель, имел власть подчинить себе Себастьяна д'Оржеваля, так как отцу де Мобежу не уступавший никому миссионер был обязан послушанием. Только он мог его заставить, дать ему приказание, которого он не мог ослушаться. У иезуитов больше, чем где бы то ни было, строгая дисциплина. Это — армия. Разве глава ордена в Риме не имеет звание генерала?

Анжелике казалось, что она без труда может вообразить себе следующую картину:

Через дверь кельи с белыми стенами, на которых выделяется суровый крест ордена иезуитов, входит миссионер. На груди его крест с рубином, символизирующим кровь, пролитую во славу Господа.

У того, кто его призвал, загадочный взгляд азиата. Между ними мало сходства, нет близости.

«На колени, сын мой! Завтра вы покинете Квебек и отправитесь в миссию к ирокезам».

Связанный своим обетом, иезуит д'Оржеваль должен выполнить приказ без возражений, без отсрочки. Он бессилен против этого внезапного распоряжения, которое вынуждает его покинуть город, удалиться в эти бесплодные пространства, где его, быть может, ожидает смерть.

Чем больше она размышляла, тем более она была уверена, что дело происходило именно таким образом. За два дня до прибытия флота де Пейрака, отец де Мобеж приказал удалиться своему чересчур могущественному подчиненному. И дал он это приказание потому, что был тайным союзником Жоффрея де Пейрака.

Со стороны двора послышался шум бури, раздались глухие удары в дверь.

— Я не мог провести нашу первую снежную бурю в Квебеке вдали от своей дамы, — сказал Жоффрей, когда Анжелике удалось открыть дверь, уже засыпанную снегом, с помощью Маколле, который покинул свою, похожую на гроб постель.

Дверь хлопнула, как будто ее сорвали с петель, в нее ворвался снежный вихрь и вместе с ним граф де Пейрак и его конюший Жан ле Куеннак. Они поставили свои снегоступы к стене. Преодолеть путь от усадьбы до дома в эту бурю было опасной экспедицией.

С их одежды сыпались комья снега. Им пришлось согнуться, чтобы закрыть дверь и запереть ее на деревянный засов.

Жан ле Куеннак пошел спать на чердак, где были постели с занавесками против сквозняков.

Элуа Маколле подбросил в очаг огромные поленья и сказал, что он будет стеречь огонь, как в Вапассу.

Вокруг дома, защищенного от всякого вторжения, гигантский орган ветра звучал все сильнее. В комнате с просторной кроватью было уютно.

«Он признается в своем предательстве, — думала Анжелика, глядя на Жоффрея де Пейрака, — но не сейчас», — уточнила она, покоренная его улыбкой, когда он наклонился к ней. В этой улыбке для нее заключалось все счастье мира.

Ночь будет долгой, такой же долгой, как буря. И когда буря стихнет, они проснутся в белом, бархатном молчании. Они обнялись и с восторгом прижались друг к другу…

Долгая ночь Любви — долгая, как жизнь. Кажется, в ней все заканчивается, всему подводится итог, она является концом всего, хотя она — начало всего, она затмевает все, что было до этого и может быть потом.

Все кажется не имеющим значения: слава, опасности, богатство, зависть, опасения, страх перед нищетой и страх унижений, подъем или падение, болезнь или смерть. Торжествует тело. Бьется сердце.

Все исчезает, и «нездешнее» принимает вас в тайном святилище любви.

Их «нездешнее» в эту ночь была тесная комната и буря снаружи, в диком месте, в городе, более похожем на росток потерянного семени, городе, который этот адский ветер мог ежеминутно смести со скалы.

Вселенная, в которую они были перенесены, была — кольцо их объятий и земной огонь, сжигавший их.

Они долго стояли не раздеваясь в этой темной комнате, и светильник освещал только звездный блеск их глаз, когда они, счастливые, смотрели друг на друга.

Все ушло, любимое, лицо заслоняло все. Они молча обнимали и целовали друг друга.

Наконец холод вернул их к реальной жизни, и в лихорадке желания они, обнаженные, укрылись под одеялом большой теплой постели, отгороженной от окружающей тьмы.

Их тела искали друг друга, стараясь вновь найти себя, вновь постичь невыразимое. Это был призыв плоти. Дар, против которого не устоит ничто. Взаимное влечение одной плоти к другой. Это то, что дарит блаженство. У них это влечение было всегда и сметало взаимный гнев, ссоры и разлуку.

«В твоих объятиях я счастлива, — думала она, — из всех моих любовников ты

— самый незабываемый. И это будет продолжаться всю нашу жизнь. Всегда, пока мы живы и можем касаться друг друга, встретиться глазами и губами. Поэтому мы свободны. Потому что связаны единственной связью, которую мы не смогли разорвать, — взаимным влечением. Где бы мы ни были, это всегда с нами».

И это волшебство плоти всегда помогало сблизиться их противоположным сущностям — мужчины и женщины.

Начиная с их первой встречи в Тулузе, они понимали, что одинаково смотрят на жизнь.

Они любили любовь, они любили жизнь, они любили смеяться, они не страшились Божьего гнева, они любили гармонию и созидание, они стремились к торжеству всего этого на земле, и они жили полным счастьем любви в эту ночь, когда кругом бушевала буря.

В вое ветра исчезали все мелкие шорохи обычного домашнего существования. Его порывы, которые, казалось, с яростью стремились прервать волшебство этой ночи, только добавляли чувство исчезновения всего, кроме них самих. Они чувствовали только свое наслаждение, свою радость, которые выражались короткими словами, нежными жестами.

Счастье, получаемое и даваемое, освобождение от всего в жизни, забвение всего, потому что Он — здесь, потому что Она — здесь. Час любви, украденный у времени, у ночи, у зла. Это — право, и это — всегда чудо.

Такие мысли пролетали в голове у Анжелики среди восторгов этой ночи.

И, как каждый раз, ей казалось, что они никогда не были так счастливы, как в этот раз. Она говорила себе, что никогда губы Жоффрея не были такими нежными, его руки такими ласковыми, его объятия такими властными.

Что он никогда не был так смугл, так силен, так жесток, его зубы никогда не были такими белыми, когда он улыбался своей улыбкой фавна, его лицо, покрытое шрамами, не было таким устрашающим и чарующим, его взгляд таким насмешливым, что она никогда не была так околдована запахом его волос, его гладкой кожей, телом, которое казалось таким смуглым по контрасту с ее белой кожей и белизной простыней.

Ей нравилась его смелость в любви, его горячая жадность.

Он предавался любви, не допуская, что может быть предел разнообразию разделяемого желания. Он стремился достичь источника жизни, он искал ее, то, что было самым неуловимым в ней, как терпеливый алхимик — неизвестный металл.

Ей нравился также его эгоизм, когда он переживал собственное удовлетворение. Любовь была для него земным наслаждением, и он погружался в нее с полной отдачей сил своего тела и ума. В этом был он весь.

Он владел любовью. Он был сам собой в полноте эротических ощущений, которым он предавался весь, иногда — радостный, иногда — мрачный, но всегда умелый и страстный. Женщина увлекала и покоряла его, а потом все же исчезала. Он оставался наедине с любовью. И тогда благодаря его свободе она тоже оказывалась свободной. Свободной, без стеснения, подчиняясь всем безумствам, увлекаемая к звездам и его присутствием и его отсутствием. Присутствие, которое зажигало ее, и отсутствие, которое ее освобождало.

Руки Жоффрея, его ласки, его дыхание, нежные и страстные проявления его любви давали жизнь ее телу. Иногда он так владел ею, что ей казалось, что это тело ей не принадлежит. Потом он возвращал ей это тело, оставаясь сам с собой. Тогда она чувствовала себя обновленной, освещенной нездешним светом.

Она избавлялась от слабостей женского тела, более слабого, чем мужское, тела, которое желали и отталкивали, обожали и оскверняли. Она находила истинное могущество в теле женщины, нежного и лучезарного, как в первые дни творения, могущество Евы.

Она была свободна и могущественна. Следуя за ним, она разделяла его порывы, давала увлечь себя этому ветру свободы и торжества, который увлекал ее и внезапно опрокидывал в одинокий и чудесный мир экстаза.

В полутьме Анжелика грезила. Она думала, что неистовство бури только удлиняло ночь наслаждения. Свет зари не прервет счастливого сна и объятий, и Анжелике казалось, что наступила пора лени и беззаботности, которая бывает так нужна и о чем иногда напрасно мечтаешь.

В полутьме она чувствовала, что покой ее души уже никогда не будет нарушен. Это чувство появилось не только из-за, этих блаженных часов, но и благодаря признанию ее невиновности в глазах общества и уверенности, что отец де Мобеж был «шпионом» Жоффрея.

Она спросила себя, не было ли это нелепой идеей, но затем подробности вчерашней, казалось, уже такой далекой сцены под звуки органа снежной бури стали вновь возвращаться к ней.

Она была уверена: он признается.

Она смотрела на него, спящего. Зная, что он легко просыпается, как все люди, привыкшие к опасностям, удержалась от стремления погладить его темные брови, шрамы на его лице.

Почему он был таким скрытным, если они так хорошо понимали друг друга?

Он открыл глаза, обернулся к ней, зажег свечу у изголовья и опершись, на локоть, посмотрел вопросительно.

— О чем вы думаете? Или о ком?

— Об отце де Мобеже.

— И что нужно этому достойному иезуиту на нашем грешном ложе?

— Он для меня загадка.

Она коротко рассказала ему о допросе в монастыре и о последнем сообщении настоятеля иезуитов.

В том, что он удалил отца д'Оржеваля в миссию к ирокезам, она увидела знак союза, более того, сотрудничества с ним, Жоффреем, графом де Пейраком. Сотрудничества, которое казалось необъяснимым. Он не был гасконцем и был духовным лицом, а южане, к которым, принадлежал Жоффрей, не любили тех, кто напоминал им об ужасах инквизиции. И все же, когда она первый раз вошла в библиотеку иезуитов, она почувствовала, что между аквитанским графом и иезуитом существует глубинная связь.

Тогда она спросила себя: что это за сотрудничество? Что могло внезапно сблизить вас с человеком, таким, казалось, далеким от вас?

Он слушал ее сначала невозмутимо. Потом он улыбнулся, и она поняла, что ее догадка была правильной.

Теперь ему придется признать, что именно отец де Мобеж был тем неизвестным сообщником, который помог подготовить их прибытие в Квебек.

Однако то, как он сделал это признание, привело ее в смущение.

— Что нас сближает? Скажем, это очень напоминает то, что сближает вас с мадам Гонфарель, не скрою, женщиной очень приятной, но от которой, казалось бы, вы должны быть очень далеки… если бы между вами не существовали узы прошедшего, узы, которые ничто не может разорвать, ни время, ни разлука, — узы старой дружбы.

Анжелика сначала была озадачена, услышав имя Польки Жанины Гонфарель. Потом она поняла. Ее тоже разгадали. Она расхохоталась и обняла его.

— О, месье де Пейрак, месье де Пейрак! Ненавижу вас! Вы всегда берете верх надо мной!

Она спрятала лицо у него на плече. Но когда она подняла голову, он увидел, что ее глаза полны слез.

Он обнял ее.

— Храните ваш секрет, — сказал он. — Я расскажу вам о своем.

***

Назавтра по-прежнему нельзя было высунуть нос на улицу, и они провели день, сидя рядом на уютном диване около красивой фаянсовой печки.

Под рев этой свирепой бури они разговаривали вполголоса.

— Я познакомился с отцом де Мобежем уже очень давно, когда был совсем молодым человеком и ездил по свету по следам Марко Поло. Мать моя была еще жива и управляла нашими поместьями под Тулузой, а я, ее наследник, мог быть покорителем земель; мне хотелось все видеть, все знать, хотелось наверстать все, что я не мог видеть в детстве, когда был болен. Был я и в Китае. Отец де Мобеж приехал туда как помощник достопочтенных отцов иезуитов, которых Великий Могол призвал для устройства в Пекине астрономической обсерватории. Несмотря на молодость, де Мобежу благодаря его учености и знанию языков — он знал китайский — этот пост был доверен.

Иезуиты, в соответствии со своим методом, для того чтобы понять тех людей, которых они были призваны обратить в христианскую веру, жили как китайцы, одевались как мандарины. Когда первый раз я заговорил с ним на пыльной улице Пекина, он восседал в паланкине, на голове его была красная квадратная шапочка, и он был одет в белое, вышитое драконами одеяние. На его необычайно длинных ногтях были надеты золотые футляры. Я с трудом обратился к нему с несколькими китайскими словами. К моему удивлению, он рассмеялся и ответил мне по-французски.

С этой первой встречи мы подружились и продолжали переписываться, даже когда я вернулся в Тулузу. В продолжение долгих лет мы сообщали друг другу о результатах наших научных исследований.

Но Папа посчитал, что католические догмы будут искажены из-за контактов с буддийской религией и могут стараниями иезуитов, смешать христианство с восточными верованиями.

Ведь орден иезуитов был создан для защиты католической апостольской римской церкви от ересей. На обете покорности Папе держалось все здание ордена, потому что армия эта была в распоряжении наследника святого Петра, наместника Христа на земле.

Папа вызвал иезуитов из Китая и разослал их по разным странам.

— Это была опала.

— Это был конец великой мечты иезуитов обратить Китай в христианскую веру.

— На отца де Мобежа это очень подействовало?

— Иезуиты — большие философы, — сказал де Пейрак с улыбкой. — Прежде всего — воля Божья, следование своим обетам.

В это же время графа де Пейрака постигла собственная катастрофа: он был приговорен к казни за колдовство.

Только позже, когда он плавал по Средиземному морю под именем Рескатора, де Пейрак вновь услышал об отце де Мобеже от иезуитов в Палермо в Сицилии и узнал, что он послан настоятелем иезуитов в Канаде. Это назначение, как всем было ясно, было понижением для блестящего мандарина и ученого астронома в Пекине.

Когда граф де Пейрак прибыл в Америку, он тайно отправил ему послание. Обмен письмами был не частым, но достаточным для установления контакта. Оба поняли, что доверяют друг другу.

— Чтобы быть действенным, этот союз должен был оставаться тайной. Приближаясь к Квебеку, я не знал, что он предпримет и как он мне поможет. Но я знал, что он сделает все возможное, чтобы поддержать нашу политику. Мы обязаны ему удалением отца д'Оржеваля, который стал в конце концов считать себя настоятелем иезуитов Канады.

Со своей стороны Анжелика не стала скрывать, что ее дружба с Жаниной Гонфарель была давней и относилась ко времени их расставания после его приговора.

Она не вдавалась в подробности и он не настаивал. Он сказал только, что его изумила столь тесная дружба между хозяйкой таверны и Анжеликой. Их почти сестринские и откровенные взаимоотношения сразу же его поразили.

— Это только доказывает, что мы не умели так притворяться, как вы и ваш иезуит.

— Становишься чутким ко всему, что касается любимого существа, — сказал де Пейрак.

— Однако мне кажется, что я вас люблю, но мне понадобилось больше времени, чтобы обнаружить связь между вами и этим невозмутимым китайцем.

Они рассмеялись.

«Боже, как я его люблю», — повторила себе Анжелика.

И она чувствовала себя счастливой, что может сидеть рядом с ним, слушать его рассказы, чувствовать его тело рядом со своим, обмениваться с ним нежными, влюбленными взглядами.

День тихо прошел под аккомпанемент снежной бури, при радостном потрескивании огня, под тикание часов, и незаметно этот день перешел в ночь. ***

Буря продолжалась два дня и три ночи. «Это были пустяки» — так говорил Элуа Маколле, единственный, кто выходил из дома и был хранителем огня. Огонь горел день и ночь в комнате и в кухне, где пекли хлеб и готовили пищу. Ставни приходилось держать закрытыми, снег и ветер с яростью пытались ворваться в окна.

Норд-ост выл, свистел, превращался в снежный вихрь, яростно бросался на стены дома.

Анжелика и ее муж долго разговаривали, сидя в удобных креслах в маленьком салоне-будуаре, где Виль д'Аврэй расположил все свои самые ценные вещи и безделушки. Месье Кот составлял им компанию, по достоинству оценив мягкую, покрытую шелком мебель. Из этой комнаты был виден освещенный большой зал, где дети, индейцы Пиксаретт и Мистангуш, друзья и слуги собирались около очага или большого стола, ели, смеялись и беседовали. Кантор играл в триктрак с Адемаром. Вечером он брал свою гитару.

Иногда ветру удавалось найти маленькую щель, и тогда пламя ламп и свечей начинало колебаться. Вода, которую поднимали из внутреннего колодца рядом с камином, казалась живым другом по сравнению со льдом, царящим снаружи.

Под крышами, покрытыми дранкой или черепицей, за прочными стенами продолжалась обычная жизнь города под охраной собора Сретения.

Без сомнения, у урсулинок маленькие пансионерки продолжали вышивать. В больнице сестра-аптекарь приготавливала свои лекарства. В Нижнем городе Жанина Гонфарель царствовала среди своих веселых клиентов, довольная, что находится в таком гостеприимном месте. По кругу шли напитки, а на вертелах жарилось мясо.

Но добрая Онорина беспокоилась об участи собачки Банистеров, сидящей на цепи у дерева в погоду, когда «хозяин на двор собаку не выгонит».

Чтобы утешить ее, Элуа Маколле уверил ее, что эти собаки могут зимовать под снегом, выкапывая себе в снегу пещеру, согревая ее своим дыханием и выходя из нее, когда утихнет буря и вернется солнце. Собаки эскимосов могут выдерживать самые низкие температуры. Но собаки эскимосов очень умны. Собаки местных индейцев выродились, а помесь их с европейскими собаками была еще хуже. «Они не лают… они не годятся ни для чего… ни для охоты, ни для охраны. Эта просто собака, которую держат при доме. Может тянуть сани, но даже не сможет найти дорогу домой. В доме они полезны только для одного: они чуют пожар. Стоит вылететь искре или зажженная свеча подожжет кусочек материала, эта собака начинает метаться как безумная. Она бросается на стены, на двери. Когда увидят или услышат, что глупая собака мечется, надо тут же искать, где горит».

— Но это же очень ценная собака! — заметила Анжелика. — Если бы у нас была такая в Вапассу, мы бы меньше тревожились, не боялись бы заснуть ночью из страха перед пожаром, когда мы были все больны и такие усталые в конце зимовки…

Ее мысли вернулись в Вапассу. Тогда, как и в эту зиму, рассказам старого Маколле аккомпанировал свист ветра.

На третий день воцарилась тишина. Открыли ставни. Перед глазами предстал белоснежный хаос. Домов, улиц, деревьев не было, только крыши выглядывали из снежных холмов.

Над всей этой белизной из плотного тумана медленно выплывала небесная лазурь. \ Квебек казался покрытым бархатным покровом, колокольни высились над крышами. Он походил на гигантскую кадильницу при богослужении благодаря многочисленным струйкам дыма, поднимавшимся вертикально к небу и окрашенным лучами солнца в золотистые и серебристые тона.

Первым знаком возвращения к жизни этого квартала Верхнего города был бульдог де Шамбли-Монтобана, резвившийся, как дельфин в волнах. В вихре снежной пыли росомаха кинулась к дому, в котором находились Анжелика и Кантор, и животные подняли веселую возню.

С радостными криками вышли дети, и, катаясь в пушистом снегу, они стали возиться вместе с животными. Первым убежал бульдог. Мадемуазель д'Уредан, погребенная в полумраке своего дома, слышала все, но не могла ничего видеть. Ее служанка, закутанная в шаль, вышла через окошко мансарды с лопатой в руках и стала разгребать снег перед окном. Это было самой срочной работой. С дверью можно справиться потом.

Из сугроба, как из пены морской, появилась глупая собака на цепи. Она взгромоздилась на опрокинутую бочку и смотрела на дом Виль д'Аврэя, как утопающий смотрит на корабль.

Жизнь возобновлялась.

Индейцы из маленького лагеря проделали себе выход и вышли, как кроты, один за другим из своих вигвамов, грибообразные формы которых едва угадывались под сенью вяза, засыпанного до ветвей.

Во время бури одна из индейских женщин родила ребенка. Она пришла в дом Виль д'Аврэя попросить белого хлеба и немного водки для себя и корпии для новорожденного.

Она несла его за спиной на маленькой доске, пестро разрисованной, запеленутого в красные и лиловые ленты, вышитые жемчугом и щетиной кабана. Он походил на кокон, откуда едва виднелась его круглая, цвета красного дерева мордочка. Он спокойно спал.

Бардане из своего дома проделал траншею по самому короткому пути к дому мадам де Пейрак. Он пришел сразу же за рабочими с лопатами. Обеспокоенный, он хотел ее навестить, справиться о ее здоровье. Его пригласили обедать. Во время бури он все время играл в карты с де Шамбли-Монтобаном.

Анжелика увидела, что Онорина, пробравшись по пояс в снегу, беседует со служанкой-англичанкой, которая энергично работала перед дверью с лопатой и веником. Маленькая Онорина знала несколько слов по-английски и успешно разговаривала.

— Чего ты хочешь от Джесси? — спросила Анжелика.

— Она сказала, что, когда будет большой снег, она нам прочтет историю одной принцессы. Все скоро будут справлять Рождество.

В городе одновременно распространились два известия. Мать Магдалина встретилась с мадам де Пейрак и решительно отмела все сомнения по поводу ее. Все были очень этим довольны. Но известие об отъезде отца д'Оржеваля к ирокезам было принято не без волнения. Мадам де Кастель-Моржа говорила об этом в драматических тонах. Она не скрывала своего отчаяния и заявляла, что была допущена преступная несправедливость. Отец д'Оржеваль уже был однажды в плену у ирокезов, и его пытали. Если он опять попадется им в руки, то на этот раз ему не будет пощады.

«У нас будет новый Бребеф», — говорил месье де Лаваль, возможно, с легким оттенком удовлетворения в голосе.

Чтобы напомнить верующим, в тени каких великих мучеников возникала Канада, он прочел с кафедры свидетельство Кристофера Маньо, первого канадца, которому показали тело известного иезуита, свидетельство ужасной казни, которая остается одной из самых страшных во всех анналах христианской мартирологии.

«Прибыв в миссию Святого Игнатия, откуда ушли ирокезы, я нашел тела мучеников.

У отца Бребефа ноги, ляжка и руки были все ободраны до костей. Ему вырезали мускулы, чтобы их зажарить и съесть.

Я видел и трогал на его теле большое количество пузырей от ожогов от кипящей воды, которой эти варвары поливали его в насмешку над святым крещением.

Я видел и трогал раны от горячей смолы по всему его телу.

Я видел и трогал ожоги от раскаленных топоров на его плечах и животе.

Я видел и трогал его губы, которые ему обрезали, потому что во время своих страданий он говорил о Боге.

Я видел и трогал все части его тела, по которым было нанесено палками более двухсот ударов.

Я видел и трогал верх его головы, с которой была содрана кожа и на которую сыпали горячий песок, также в насмешку над святым крещением.

Я видел и трогал раны его отрезанного носа и отрезанного языка.

Я видел и трогал его рот, который ему разрезали до ушей, и видел рану в его горле от раскаленного железа, которое ему вонзили.

Я видел и трогал его глазницы, из которых вырвали глаза и вставили горящие угли.

Я видел и трогал отверстие, которое вождь варваров проделал, чтобы вырвать и пожрать его сердце, в то время как остальные индейцы пили кровь, текшую из этой раны.

Итак, я видел и трогал все раны на его теле, о которых нам рассказали индейцы».

Затем епископ напомнил одиссею гуронов и нескольких французов, которые, несмотря на тысячи опасностей, перенесли тело мученика в миссию Святой Марии, а затем его голову в Квебек.

«Я перенес его голову в Квебек, держа во время пути ее обеими руками у сердца, как дорогого малого ребенка.

В настоящее время голова отца де Бребефа хранится у сестер в монастырской больнице в серебряной раке с его изображением, установленной на восьмиугольной подставке из эбена. Туда ежедневно приходят ему поклоняться».

После этой впечатляющей проповеди Анжелика захотела поговорить с графом де Ломени-Шамбером, другом отца д'Оржеваля. Она знала, что он живет в Верхнем городе. Она узнала, где его дом. Она не видела его с того вечера, когда поднялась буря и произошла ее встреча с матерью Магдалиной, при которой он присутствовал.

Он жил около здания суда, занимая скромную комнату, которую предоставил в его распоряжение его друг д'Арребуст, который уехал в Монреаль, и де Ломени мог пользоваться его гостиной и библиотекой. Но он довольствовался своей маленькой, как монастырская келья, комнатой и принимал помощь слуги только для ухода за этой комнатой и одеждой. Когда он не был приглашен к друзьям, он обедал в маленьком кафе, рядом с Плас д'Арм, которое держал старый солдат, бывший когда-то пленником у турок. Это было единственное место в городе, где бывшие средиземноморцы могли иногда выпить турецкого кофе, напитка, который большинство людей не ценило и считало за лекарство.

Он привел туда Анжелику. Пришлось спуститься на несколько ступенек. Было довольно темно, так как толстые и зеленоватые стекла пропускали мало света. Эта полутемнота и приятный запах кофе ободрили Анжелику.

— Мы не встречались с вами после дня начала бури. Теперь мадам де Кастель-Моржа пытается поднять общественное мнение против меня. Говорят, что отцу д'Оржевалю грозит большая опасность, — и это из-за меня Мне хотелось бы знать, де Ломени, считаете ли вы меня виновной? Если это так, я буду очень огорчена. В чем я виновата?

Шевалье положил свою руку на ее руку. Он ласково посмотрел и покачал головой.

— Вы повинны только в том, что вы — женщина и кажетесь ему привлекательной. Вы рассказали сами: он видел вас выходящей из воды. Он вам никогда этого не простит, — добавил он с запинкой, — потому что, возможно, в это мгновение он понял, что у него есть слабость, из-за которой он рискует стать беззащитным и даже потерять веру.

— Поколебать веру иезуита? Мой дорогой друг, ваш пессимизм вводит вас в заблуждение. Есть выбор, который изменить нельзя.

— Увы, но не у него, — вздохнул де Ломени. — Я знаю его со школы. У него всегда был страх, даже, я бы сказал, ненависть. Страх, ненависть к женщине. Не знаю почему. Но, возможно, что ваша встреча открыла ему глаза на некоторые вещи. Например, что его влечение к духовному званию и то, что он захотел стать иезуитом, было стремлением найти убежище от зла. От женщины, воплощенного зла, пришедшего, чтобы развратить мужчину, Лилит каббалы, женского демона — суккуба, более способного похитить душу человеческую, чем инкуб — демон мужской, ибо суккуб более хитер.

Анжелика побледнела, слушая его. Она понимала, что Ломени-Шамбор не знал о существовании в жизни Себастьяна д'Оржеваля с раннего детства этого адского существа, Амбруазины. «Как демон, идущий следом», — подумала она. Но он был близок к истине. Он изобразил силуэт ребенка-убийцы, который беспрестанно колебался на грани добра и зла и который всю жизнь пытался определить эту грань. Это соответствовало бредовым воплям женщины-демона.

«О, мое прекрасное детство! Он, Себастьян, его голубые глаза и руки в крови. Он и Залил, обагренные человеческой кровью… Мы были трое проклятых детей в руках Сатаны!..

Никогда не было таких исполненных силы детей… там в Дофине. Мы были вместилищем тысяч пламенных духов… Почему он предал нас? Почему он присоединился к этой армии черных людей с крестом на сердце?»

Анжелика схватила де Ломени-Шамбора за руку.

— Но это же не я, Клод, это не я, Лилит.

— Я это знаю.

— Вы слышали, что тогда сказала мать Магдалина?

— Мне не нужно было ее слушать, чтобы знать это.

И он добавил с нежностью, стараясь успокоить ее:

— Как только я увидел вас в Катарунке, я понял, что предубеждение против вас было нелепым. Помните, что между нами сразу установилась симпатия.

— Это правда.

Она хотела сказать ему: «Вы мне всегда нравились», но, найдя это выражение суховатым, сказала: «Вы мне понравились с первого взгляда, де Ломени-Шамбор».

Что было не лучше. Слова выдавали их намерение оставаться в рамках простой дружбы, и они оба рассмеялись.

Ей хотелось облегчить его горе. Она сказала, чтобы его ободрить:

— Раз он так силен, он сможет справиться с Уттаке, вождем ирокезов.

— Уттаке тоже очень силен, и он — ваш союзник.

Она была в сомнении. Могла ли она сказать ему, что «черный человек», просматривавшийся за женщиной-демоном, был отец д'Оржеваль, что мать Магдалина это знала, что отец де Мобеж также это знал?

Решение настоятеля иезуитов спасло город от большой беды.

***

Человек уходит в ледяную пустыню, хотя начинаются недели рождественского поста.

Приближается Рождество.

Рождество! Рождество!

И в то время, как звонят колокола, из всех труб возносится, как ладан, дым, всюду праздник, радость богослужения и зажженных свечей, напоминающих Создателю, что здесь люди, в это время, в этой бесчеловечной пустыне, человек, связанный обетом послушания, тяжелыми шагами уходит от своих друзей, от любящих его, от святилища его дела, его работ.

И в нем самом ледяная пустыня, а не огонь жизни. Все разрушено…

Дыхание бури роздало кругом смерть. Он идет, зная эти места, но ему тревожно, он насторожен, как если бы пришел на неизвестную ему землю. Потому что его лишили всего. И это чувство так давит на него, что он вынужден остановиться.

Он отчаянно взывает к небу: «Отец мой! Почему ты оставил меня?» И лес, белая тюрьма, где виднеются скрюченные, измученные деревья, отзываются эхом в бесконечном пространстве.

Над вершинами Аппалачей клубится, как пучки перьев, морозный туман. Его дыхание замерзает. Он вновь кричит:

«Если ты — истина, почему ты меня оставил?»

Они привяжут его к пыточному столбу.

Ему кажется, это раскаленный топор, красный как рубин, приближается к нему, и виднеется лицо Уттаке, вождя могауков, который его ненавидит.

О, милые индейцы абенаки, его набожные дети! Пиксаретт и его пылкое стремление новообращенного истребить врага Бога, Уттаке, предназначенного быть великим вождем. Хатскон Онтси — вот имя, которое они ему дали, — и первый раз он воспринимает это имя не так, как раньше, и оно звучит обвинением. Хатскон Онтси: Черный Человек.

Вокруг него все всегда было черным, и он едва может вспомнить, что он долгие годы жил в свете духовного мира человека, преданного своему делу. Он вспоминает свое темное детство. Эти темные ночи в Дофине, освещенные только факелами в руках всадников, и крики убиваемых гугенотов, насилуемых женщин… Удовлетворение от пролитой крови. Крови, которая искупает. Красные отсветы пожаров, горящие деревни, огонь, подложенный под соломенные крыши, огонь, который очищает.

Наставления его отца, сильного и справедливого гиганта, когда они скакали ночью, чтобы исполнить Божью справедливость над теми, кто присоединился к еретической доктрине Реформы.

Черными были те ущелья, где он занимался темными играми, где речь шла о колдовстве и демонах, с Амбруазиной, золотоглазой девочкой из соседнего замка. Говорили, что хозяйка замка прижила ее со своим духовником. В этих странных играх участвовал Залил, молочный брат Амбруазины.

Амбруазина, ставшая мадам де Модрибур, приходила к нему исповедоваться. Ему нравилось, что благодаря своему высокому посту исповедника он мог унизить ее, подчинить себе, хотя она и пыталась соблазнить его, как в прежние времена; она продолжала грешить с Залйлом, со всеми мужчинами и даже женщинами.

В детстве он был окружен красивыми и порочными женщинами. Самой худшей, хуже чем дочь, была мать Амбруазины, великолепная высокая блестящая колдунья, которая пыталась соблазнить его, совсем юного. Он убежал в духовное училище. Даже там, в этом убежище, появились женщины-искусительницы. Красивые благотворительницы, соблазненные прелестью юности.

Он победил в битве со своей плотью. Покаяние, дисциплина, умерщвление плоти. Его тело стало послушным инструментом, нечувствительным к холоду, жаре, усталости, вожделению. Господней силой он научился подчинять себе все свои страхи, свою плоть, человеческие существа и даже самую неуловимую, самую ловкую дочь колдуньи и проклятого священника. Ей не удавалось поймать его в свои сети. И все те же лица возвращаются и кружатся, как в застывшем аду.

Он знал Амбруазину, он укрощал ее, как дикого зверя.

Странно, почему он никогда ее не боялся, хоть и знал глубину ее коварства и ее порочность. Он всегда чувствовал, что они наделены силами противоположными, но равными. Белая магия и магия черная.

Та, которая оказалась между ними, не принадлежала ни белой, ни черной магии. Она появилась одинокая и лучезарная, — такой он видел ее, выходящей из озера среди красноватых осенних листьев.

Предчувствовал ли он, что эта магия носила другое имя и была сильнее, чем их магии: Любовь. Разве в ней тоже — магическая сила? Он решил бороться с ней без пощады, ибо это преступно — разрушать установленный порядок, зародить сомнение.

Он противопоставил друг другу этих двух женщин. Только зло может обмануть зло. «В их столкновении никто не может одержать победу, — думал он. — Они нанесут друг другу смертельные раны, ибо обе нечисты. Они уничтожат друг друга. Их красота, которая скрывает порочную душу, не спасет их. Они окажутся побежденными, проявят свою истинную сущность, мелкую, эгоистичную и жестокую». Но какое-то предчувствие подсказало ему, что он опоздал, что Амбруазина была побеждена. Произошло нечто, разрушившее его планы. Он вернулся в Квебек и узнал, что «они» приближаются — мужчина и женщина, вместе, как и ранее. И он вступил в борьбу — проповедями и заклинаниями.

Войдя в белую келью отца де Мобежа, он понял, что его жизнь опять перевернется и что он напрасно боролся с властью Ночи. И больше всего его мучило, что проницательный де Мобеж разгадал его скрытую слабость.

«Вы согрешили против Господнего творения. Вы согрешили против Женщины. Из духа гордости и стремления подчинить себе. Из-за Мстительности. Против Женщины…»

Женщина — неискоренимое бедствие, о котором говорил его отец. Всегда! Всегда! Между ним и жизнью, между ним и покоем! Между ним и Богом!

Он начинает размышлять и успокаивается. Есть еще возможность прояснить умы — это если Жоссеран, его посланец, который приехал на юг, в гавань Пенобекот дожидаться корабля, вернется с распоряжением отвергнуть территориальные претензии Жоффрея де Пейрака. Но не будет ли слишком поздно? И эти ослепленные люди не испугаются?

Во всякой случае, слишком поздно для него, Себастьяна д'Оржеваля, идущего в страну ирокезов.

Одиночество, окружающее его, предвосхищает одиночество смерти и мученичества.

А там, в Квебеке, женщина, которую он видел выходящей из воды, и рядом с ней победитель, который ее любит, говорит это, держит ее в алькове в объятиях, оба презирают его и насмехаются над ним!

Ненависть овладевает путешественником, он скрежещет зубами и вспоминает то нечистое наслаждение, которое он некогда испытывал, поражая еретиков своим карающим мечом!

«Пусть она умрет! Пусть она тоже умрет!»

Его борода покрылась инеем. Холод пронизывает его, как ледяное лезвие клинка. Он отдал бы все золото мира, чтобы почувствовать запах горящего дерева, дыма, выдающего присутствие человека. Но страх перед ирокезами уже овладел им. В своих толстых перчатках он чувствует свои изуродованные, бесформенные пальцы.

Он думает: «Только не второй раз! Только не второй раз!» Его наполняет страх перед ирокезами, перед мученичеством. Он думает с ужасом, что это из-за нее, женщины, которую он увидел в тот осенний день, его сила оставила его.

«Пусть умрет, пусть умрет», — повторял он.

Пылающая ненависть клокочет в нем. Ведь через эту открытую брешь уходят его силы, его могущество.

Его наполняет ужас перед предстоящим мученичеством. Воспоминания о пережитых муках преследуют его.

В ужасе он умоляет: «Только не второй раз, только не второй раз».

***

В Квебеке без перерыва продолжались религиозные торжества. В первый вторник декабря ежегодная месса иезуитов.

3 декабря — месса в честь святого Франциска, второго покровителя страны.

6 декабря — праздник святого Николая.

Во вторую субботу — торжественная служба. В этот день производилось посвящение в сан священников.

В эти дни на улицах не было видно играющих юных канадцев. Они участвовали в богослужениях, репетировали рождественские песнопения.

Горожане, хотя и часто посещали церковь, находили время готовить припасы для рождественского ужина; этот семейный праздник справлялся в полночь, после богослужения.

Незадолго до рождества священник пришел за маленьким шведом Нильсом Аббалем. Иезуиты, которые знали, что его усыновил отец Вернон, умерший в Акадии, попросили его отправить в свой пансион.

Анжелика помогала Иоланте сложить в маленький сундучок одежду ребенка, его костюм пажа. Но аббат отказался взять его вещи, которые не подходили для семинарии. Детей там обували и одевали.

Нильс Аббаль послушно покинул дом, несмотря на отчаянные крики Онорины и Керубина, которые не хотели его отпускать.

Мадемуазель д'Уредан следила из окна за этой маленькой драмой.

Анжелика поцеловала ребенка, шепнула ему на ухо по-английски слова одобрения. Он казался равнодушным.

Он вернулся в тот же вечер, одетый в свою старую рубашку и штаны, с флейтой под мышкой. Он вошел и занял свое место у очага как ни в чем не бывало.

Немного погодя прибежал, задыхаясь, старший семинарист. Он сделал ему выговор. Мальчик согласился с ним пойти.

Он вернулся на следующий день вечером, но на этот раз вместе с Марселэном, племянником Ромэна де Лобиньера, который воспитывался у ирокезов.

В этот раз была темная ночь, и шел густой снег.

— Малыши, что я буду с вами делать? — спросила Анжелика, глядя на них, сидящих бок о бок у очага в компании с негритенком Тимоти, который, одетый в свой красный кафтан, дополнял этот образ странствующего детства.

Вечером, несмотря на то, что снег продолжал идти и улицы были почти непроходимы, семинария послала молодого шестнадцатилетнего парня по имени Эммануил Лабор.

Анжелика его видела, когда он ежедневно сопровождал юных семинаристов через Соборную площадь к иезуитам. Он был по происхождению нормандец, блондин с располагающей физиономией, всегда улыбающийся. Он собирался стать священником и оплачивал свои уроки, занимаясь с детьми. В возрасте от восьми до десяти лет он был пленником ирокезов. Поэтому он понимал бунт Марселэна, ребенка, который страдал от того, что его запирали.

Его питомец сидел у очага с книгой на коленях и читал вслух «Мученичество святых Туниса: святого Сатурнина, святой Перепетуи и святой Фелиции».

Он не только говорил, не только читал, но он читал даже по-латыни.

— Этот малыш всех обманул, — сказал Элуа Маколле. — Господа в семинарии не могут справиться с частичкой ирокеза в этом блондинчике.

Тут опять постучали в двери, и входящий снежный ком оказался Ромэном де Лобиньером, которого духовные отцы заставили проявить родственные обязанности и отправиться на поиски племянника.

На следующее утро под эскортом трех энергичных людей, яростно работавших лопатами, Анжелика вместе с Ромэном де Лобиньером, Марселэном и Нильсом Аббалем отправились в монастырь иезуитов, куда их призвали.

Она не была там после столкновения по поводу медведя Виллобая. Она возвращалась как друг. Ее предубеждение против отца де Мобежа рассеялось.

При встрече присутствовал Ломени-Шамбор. Отец де Мобеж изложил суть дела. По всей вероятности, отец де Вернон окрестил маленького шведа, когда усыновил его, но, поскольку это не было твердо установлено, решили повторить над ним этот обряд и дать ему христианское имя. Шевалье де Ломени предложил быть крестным отцом. Если мадам де Пейрак согласится стать крестной матерью, она может принять участие в судьбе мальчика. Ребенок уже относился к ней, как к матери. Если он не будет чувствовать себя брошенным, он легче согласится остаться в семинарии и стать набожным Божьим слугой.

Что касается молодого Марселэна, поскольку мадам де Пейрак сказала, что она охотно возьмет его к себе, он может зимой приходить к ней ночевать, как другие дети, родители которых живут в городе; у него не будет тогда чувства, что он безвыходно заперт в четырех стенах. В конце мая все семинаристы переедут в Бопре, где находится летняя резиденция епископа, названная Большой Фермой. Вокруг нее расположены строения, где содержатся животные.

До осени дети будут жить на свежем воздухе, совершая прогулки, занимаясь сельскохозяйственными работами, а также ремеслами — работами по металлу и дереву, скульптурой и рисованием. Епископ основал там, настоящую академию художеств, и все воспитанники ожидали с нетерпением отъезда на Большую Ферму у подножия Скалы Мучеников.

Обратившись к Нильсу и Марселэну, отец де Мобеж прочел им краткое наставление. Он пояснил, какие решения были приняты на их счет, рассказал, как о них позаботились и как им будет хорошо и привольно на Большой Ферме, и попросил их быть послушными и хорошо учиться.

Они ушли вместе с де Ломени и де Лобиньером. Настоятель иезуитов хотел сказать мадам де Пейрак несколько слов наедине.

Она спросила себя, не будет ли он говорить о своей прошлой дружбе с графом де Пейраком.

Но это было не в характере иезуитов, их усилия были в основном направлены на спасение душ.

— Во время Рождества, — сказал он, — мы часто молимся у алтарей. Не хотите ли вы получить отпущение грехов, чтобы вы могли присутствовать при богослужении с миром в душе.

Анжелика, сначала изумленная этим предложением, поспешила принять его с благодарностью.

Она опустилась на колени и прочла покаянную молитву, а отец де Мобеж перекрестил ее и дал ей отпущение грехов.

— Это — до начала поста, — уточнил он.

Анжелика была благодарна отцу де Мобежу. Если бы были только такие пастыри, как он, наверно, весь Китай признал бы Христа, его проповедь любви, терпимости и высшей мудрости.

— Отец мой, — попросила она, — Монсеньер епископ советовал мне найти себе исповедника. Мне бы хотелось ему сказать, что я ваша кающаяся.

— Скажите это Монсеньеру, мадам, — ответил настоятель иезуитов, кивнув по-китайски головой, — я в вашем распоряжении.

***

Пришло Рождество. Закат этого святого дня угасал в голубоватой морозной дымке. Во всех окнах зажигались свечи, а над дверями заканчивали приколачивать в форме звезды еловые ветви.

На улице стояли запахи рождественского ужина. Десять часов вечера. В храмы идут семьями, неся с собой фонари. Скорее по традиции, чем по необходимости. Эта зимняя ночь в Канаде сияла. Серебряный диск луны посылал свои лучи на чистейший снежный покров, на котором чернели островерхие крыши домов и храмов.

Из освещенного собора доносились звуки органа. Казалось, они доносились из молчаливых просторов, стремящихся соединиться с людьми во всемирном ликовании. Казалось, что светлые ангелы поют небесными голосами.

Весь город и все поселения вдоль по реке были на улицах.

На санях, на снегоступах, пешком — все обитатели поселений выходили из лесов и прибывали либо по Большой Аллее, либо по улице Святого Иоанна или Святого Людовика.

Они шли в сопровождении музыкантов, которые, войдя в город, начали играть на различных народных бретанских инструментах. Прийти послушать торжественную рождественскую мессу в соборе Нотр-Дам Квебека — это был праздник, который могла отменить только снежная буря.

Пришли и обитатели Орлеанского острова. Обычно они мало общались с «континентом». Они неохотно покидали свой остров, даже свои жилища, где они жили семейными кланами. Их остров был их королевством. У них была репутация колдунов, потому что в разных сторонах острова люди сообщались между собой при помощи индейских дымов и потому что летом на берегу виднелись блуждающие огни. Их главной представительницей была Элеонора де Сан-Дамьен, владетельная дама, у которой был уже четвертый муж. Очень красивая, черноглазая, говорили, что она происходит из Аквитании, и гасконцы, которые не были еще с ней знакомы, пришли ей представиться, в том числе и граф де Пейрак, которого представил де Фронтенак.

В эту рождественскую ночь жители, приехавшие из разных провинций Франции, показывали свои традиционные наряды. Многие женщины надели костюмы местности, из которой они происходили, — самые красивые наряды своих бабушек и матерей — их свадебные вещи, вышитые передники, броши, юбки и кофты. И Сюзанна, молодая женщина, родившаяся в Канаде, была одета в плащ из красного сукна толщиной в экю, традиционный подарок для новобрачной со времени средневековья, для приобретения которого иногда разорялись. Ее муж, эмигрировавший из Франции, когда он был молодым холостяком, привез для своей будущей жены это красивое старинное одеяние. Много поколений оно переходило к старшему сыну в роду.

Не сговариваясь, люди собирались «землячествами», узнавая друг друга по говору, по акценту. Аквитанцы, нормандцы, бретонцы, вандейцы и жители других прибрежных областей, из которых вышло много иммигрантов, а также и парижане, очень различные по характеру, но сближенные большим городом — Парижем, в тени которого они родились.

Рыцари Мальтийского ордена, четыре или пять его собратьев, которые жили в Квебеке, собрали вокруг себя военных и старых солдат, которые воевали в Средиземноморье. После третьей мессы они собирались пойти выпить турецкого кофе в заведении Левантинца. Члены знатных семей, происходивших от первых поселенцев, из которых многие еще были живы, с важностью патриархов заняли свои скамьи.

Так, лицом к алтарю, расположилось общество Квебека. Восковые ангелы в шелковых одеяниях и больших завитых париках парили на концах нитей над младенцем Иисусом в колыбели, над одетыми в великолепные облачения Девой Марией и Святым Иосифом. На шесть дней позже туда поместят царей волхвов. Осел и бык были вырезаны из дерева и покрашены один в серый, другой в рыже-коричневый цвет. Это были произведения столяра ле Бассера и художника брата Луки Две скрипки и флейта играли менуэты в то время, когда не звучали орган и хор.

В полночь красивый голос городского геральда пропел: «Родился божественный младенец, играйте, гобои, пойте, волынки», и всем этот голос понравился больше, чем когда он оглашал приказы, стоя на своем перевернутом бочонке.

С подобающей торжественностью отслужили три мессы.

Однако несколько раз участникам мессы приходилось греть руки у маленькой жаровни, выполненной в форме кадильницы и расположенной сбоку от алтаря.

Холод был жесток, но благочестие его превозмогало. На последнюю мессу мадемуазель д'Уредан принесли в портшезе. Мадам де Меркувиль прислала его ей со своими лакеями. Она оставалась в портшезе, который поставили слева перед статуей Св. Иосифа. Ей завидовали, она поставила туда грелку с кипятком, что спасало ее от ледяного холода церкви, с которым напрасно боролись несколько печей и множество горящих свечей. Мадемуазель д'Уредан видела всех, весь спектакль. Она собирала воспоминания на целый год.

После последнего благословения верующие, замерзшие, усталые, жаждущие обрести теплые дома и полные столы, бросились к выходу. Вскоре стало невозможно пройти.

Над толпой было слышно ржанье лошадей, которые ожидали на площади.

Анжелика потеряла из виду своих спутников. Онорина и Керубин, которых несли Иоланта и Адемар, уже спускались по лестнице и шли домой.

Анжелику оттеснили к боковой двери. Духовенство, сняв облачения, также, вышло.

Епископ хотел пройти до семинарии вместе с толпой верующих. Анжелика терпеливо ждала, опершись о косяк двери, разглядывая при свете фонарей лица знакомых, красные и закутанные. Они весело переговаривались.

В этот момент она почувствовала, что ее крепко обняли за талию. Она подняла глаза, готовая наказать наглеца, и узнала взгляд голубых глаз герцога де Вивонна.

— Соизволите ли вы наконец узнать меня, прекрасная богиня Средиземноморья?

Он наклонился к ней с улыбкой, наполовину вкрадчивой; наполовину насмешливой.

Он воспользовался толчеей этой ночи, толпой, подгоняв. мой холодом и увлеченной другими развлечениями, чтобы подойти к ней, что он не решался ранее сделать публично.

Она молчала, он настаивал.

— Я знаю, вы меня узнали. Я был бы в отчаянии, если бы нет.

Анжелика была недовольна тем, что она сначала застыла и онемела.

Крики и смех вокруг заглушали слова, которые шептал герцог.

— Кажется, вы боитесь меня, — сказал он, — вы дрожите.

— Это от неожиданности.

— Может быть, от волнения?

— Вы очень самоуверенны.

— А вы очень забывчивы. Вы не вспоминаете наши милые забавы, когда мы были вместе в Средиземноморье?

— С трудом!

— Значит, вы неблагодарны? Исполняя ваш каприз, я взял вас на борт своей галеры, и мне это обошлось очень дорого у короля. Без вмешательства Атенаис мне не удалось бы избежать последствий этой оплошности. Его Величество продержал меня больше часа в своем кабинете, жестоко упрекая меня за участие в вашем бегстве.

— Это был хороший поступок, герцог.

Но внезапно Анжелику охватило волнение. За этим знакомым красивым, немного отекшим лицом, освещенным неверным светом факелов, был Версаль, был король, такие близкие, что, казалось, обернувшись, она увидит не маленькую площадь, уставленную санями, а аллеи королевских садов, где бежали курьеры, оповещая о прибытии короля.

Заметил ли герцог это смятение, которое Анжелика не могла скрыть? Он сильнее обнял ее, и она поняла, что красивый адмирал по-прежнему полон сил.

Толпа прижала их к дверям, и Анжелика чувствовала, как углы каменного косяка впиваются ей в плечо. Когда, наконец, люди кончат выходить?..

— Чем вы заплатите мне за ценное сообщение, касающееся двора Его Величества? Поцелуем?

— Сударь, эта просьба не соответствует ни месту, ни времени.

— Я все же выдам вам этот секрет.

Он прошептал ей на ухо, эта поза была предлогом для того, чтобы почти коснуться ее щеки.

— Король еще не выздоровел от мадам Плесси-Бельер…

Последовало небольшое молчание, он по-прежнему оставался склоненным к ней, как будто вдыхал ее аромат.

Но Анжелика оставалась равнодушной. Ей хотелось, чтобы он перестал так сильно ее обнимать. Прикосновение его руки, одетой в кожаную перчатку, к ее талии было ей неприятно. Были ли это рассуждения мадемуазель д'Уредан по поводу неаполитанской болезни, но у нее от этого прикосновения на теле выступила «гусиная кожа».

Анжелика попыталась освободиться.

— Герцог, будьте любезны отпустить меня. Вы слишком сильно меня обнимаете.

Он нахмурился.

— Вы явно холодны со мной. Это — не правильная политика.

В его раздраженном тоне чувствовалась угроза.

— Я мог бы вам помочь.

— Чем именно?

Герцог де ла Ферте подбородком показал на Жоффрея де Пейрака.

— Это с ним вы пытались встретиться в Средиземноморье? Я узнал его по той дерзости, с которой он пристал к этому берегу с развевающимся французским знаменем. Он не боится попасть в ловушку? Ведь есть много причин, чтобы его поймать. Если будут знать об его прошлом.

— Каком прошлом?

— Пиратском прошлом. Он стрелял по галерам короля. Я могу засвидетельствовать это — или нет — перед Его Величеством.

— И что вы хотите в обмен на ваше любезное молчание?

— Иметь иногда удовольствие встречать вас в Квебеке, чтобы вы не бежали от меня, как от зачумленного… по непонятным для меня причинам. Мы ведь нравились друг другу. Ваше пышное появление показалось мне благоприятным знамением, посланным небом. Так скучно… в этой провинции.

— Однако вы предпочли эту провинцию Бастилии.

— Бастилии!

Он вздрогнул от неожиданности, широко открыв глаза.

— Откуда у вас такая мысль?

— Изгнание в Канаду заменяет иногда ордер на арест, и ваше стремление сохранить инкогнито…

— Но я не хотел, чтобы мне докучали, — вскричал он, — и это только временная отлучка. Да, у меня были некоторые неприятности из-за интриг завистников. Секретарь министра ревновал меня к своей любовнице, которую я у него отбил. Он сообщил о незаконной торговой сделке, в которой я имел глупость участвовать. Это не имело большого значения, но разгневанный министр хотел донести на меня, хотя я и шеф-адмирал, и составить на меня обвинительное заключение. Надо затруднить его задачу — не являться по его вызову, не отвечать на вопросы. Меня будут искать — а я буду в Турции, в Алжире — да мало ли где. Дело затянется. Для того чтобы оправдать мое отсутствие после всего случившегося, я получил от Кольбера распоряжение о тайном расследовании в Канаде: выяснить возможность защиты ее морскими силами. Весной я могу возвратиться.

— Вы считаете, министр будет меньше разгневан?

— Нет, но, возможно, он забудет… или умрет.

Он расхохотался.

— Мне показалось, — сказала Анжелика, — что вас подозревали в намерении отравить короля.

Герцог изменился в лице, глаза его вылезли из орбит.

— Что вы говорите? — прошептал он сдавленным голосом. — Вы с ума сошли. Откуда дошли до вас такие слухи?

— Сударь, вы мне не даете дышать.

— Я хотел бы помешать вам дышать совсем.

Но он отпустил ее, и она наконец получила свободу.

— Как вы дерзнули высказать такое подозрение? Я, который так предан королю, и моя сестра…

— Я сказала это, чтобы вы меня отпустили, — сказала она, весело рассмеявшись. — Почему такая ярость? Разве есть доля истины в моей шутке?

— Нет. Но вы говорите необдуманно. Подобными словами, легкомысленно сказанными, вы можете причинить мне большой вред.

— Не больший, чем тот, которым вы мне только что угрожали.

Он, еще задыхаясь, пристально посмотрел на нее. Потом рассмеялся несколько деланно, но недоверчиво. Его самоуверенность придворного не была еще подорвана за несколько месяцев пребывания в Канаде. Он продолжал считать себя слишком высокопоставленным, чтобы бояться кого бы то ни было, в особенности женщины, они всегда были рады привлечь его внимание

— Вы не изменились, — сказал он льстивым тоном.

— Я должна была?

Однако, к его большому удивлению, когда он довольно робко попросил ее встретиться с ним в более подходящем для беседы месте и предложил ей увидеться утром, в трактире «Восходящее солнце», она согласилась.

Анжелика догнала своих, которые уже ушли. Она подняла глаза, любуясь невероятной чистотой этой морозной ночи.

Мальчики из хора бегали взад и вперед, вынося остатки освященных хлебов от мессы.

«Родился божественный младенец», — продолжали петь маленькие семинаристы, возвращаясь в свое большое здание в тени собора, где их ждал праздничный ужин.

За железными решетками в глубине двора все здание семинарии было ярко освещено.

Слуги и писцы бегали взад и вперед по зданию, где в комнатах были накрыты вышитыми скатертями большие столы с букетами бумажных цветов радостных расцветок, изготовленных монахинями. На десерт были приготовлены тартинки со свежими ягодами земляники, которые были вынуты из ледников и наполняли воздух благоуханиями свежих ягод, и большие блюда со сладким кремом, который дети обожали.

Во главе стола, счастливый и улыбающийся, сидел епископ, окруженный духовенством.

Губернатор де Фронтенак пригласил всех видных лиц города в замок Св. Людовика отдохнуть и выпить горячего вина со специями, закусить пирогами, орехами, яблоками и сладостями.

В каждом доме были накрыты большие столы с горячими и холодными блюдами и лакомствами.

Анжелика не смогла поговорить со своими друзьями. Ей делала знаки Полька, но она уже ушла. Завтра она будет, без сомнения, сердиться.

Встреча с Вивонном испортила ей рождественскую ночь. Но она довольно быстро утешилась.

— Что ж! Что было, то было!

Поскольку их встреча с самого начала была неизбежной, Анжелика могла поздравить себя с тем, что начало дуэли состоялось. Они разошлись на равных.

Она боялась не того, чем он ей угрожал. Единственно, чего она боялась, это чтобы Жоффрей не рассердился на нее за это старое приключение, если он, уже насторожившийся после излияний подвыпившего дворянина, узнает о нем. По зрелому размышлению можно было об этом не беспокоиться. Всегда можно будет с этим справиться — объяснить, солгать или рассмеяться.

Прошлое, такое прошлое, было сейчас так несущественно!

Зато за герцогом де Вивонном были двор, король: двор, где решалась их участь, король, который решал ее. Король, против которого она взбунтовалась, король, которого Дегре уже, наверно, оповестил о ее присутствии в Канаде.

Вивонн в Квебеке не был опасен. Его теперешнее изгнание пообломало ему когти. Когда-то она заставила склониться гордячку Атенаис, она видела, как эта женщина раздирала зубами свой платок и проливала слезы ярости. И не ее братцу напугать Анжелику.

Напротив, она считала полезным вдохнуть воздух двора… Может быть, она сможет подготовить их возвращение, маловероятно, но кто знает?

***

На Антонэна Буавита произвело сильное впечатление ее появление у него. Ему не нравилось, что она часто заходила в гостиницу «Корабль Франции» в Нижнем городе, в то время как «Восходящее солнце» в Верхнем городе, на ее улице, не удостоилось этой чести.

Герцог был в сопровождении троих спутников, и Анжелика поняла, почему мадемуазель д'Уредан так сдержанно о них говорила. Вивонн привел их, чтобы противопоставить их ей. Они составляли в Квебеке его двор, старые товарищи по разврату, если не почему-нибудь худшему. Изгнание и общая опасность сближали их еще больше. Они были спаяны общими интересами, страхом, общим отношением к жизни.

Анжелика почти забыла этот тип. Она села за стол в этой компании с мыслью, что она бы чувствовала себя непринужденнее на пиру у индейцев. Глаза дохлой рыбы у накрашенного старика, одновременно вкрадчивые и недоверчивые манеры барона Бессара, оживленные и слишком блестящие глаза Мартена д'Аржантейля показались ей достойными какой-то фальшивой комедии. Среди людей королевского двора они выглядели бы просто очень оживленными. Здесь, изолированные, они выглядели просто опасными.

Они начали с комплиментов и пустых фраз, от которых она отвыкла. Но довольно скоро она вновь обрела дар ядовитых ответов, скрытых за очаровательной улыбкой.

— Я надеюсь, что вы не очень запомнили то, что я рассказал вам о секретаре министра, — сказал Вивонн.

— Ровно столько, сколько нужно.

— Неважно, если вы сумеете держать это про себя и не пользоваться этим.

— Кому нужны эти сведения?

Он говорил языком интригана, и под небом Канады в маленьком городке, застывшем в зимнем холоде, в этом было что-то смешное.

— Сударь, мы все здесь — пленники ледяной зимы.

Жена владельца таверны принесла им воды, почерпнутой из внутреннего колодца. Возможно, от индейцев перешел обычай начинать еду со стакана воды. Это было необходимо в этом сухом климате. Здесь во рту всегда было ощущение сухости. После стакана воды ей стало легче. Затем они заказали сливовую водку.

Анжелика похвалила красные перчатки Мартена д'Аржантейля. Он постарался показать свои руки в выгодном свете и стал говорить о своих талантах в игре в мяч и о привязанности к нему короля. Перчатки были из птичьей кожи, Гобер де ла Меллуаз порекомендовал ему опытного в этом деле эскимоса, колдуна, обитающего в Нижнем городе.

— Но этот колдун ничего не стоит, — заметил де Сент-Эдм.

— Вы заказали ему яд, как в Париже? — осведомилась Анжелика.

Было хорошим тоном отрицать:

— Но в наше время в Париже уже не отравляют! Теперь используют заклинания и дурной глаз.

Мартен д'Аржантейль, который казался наиболее недовольным своим пребыванием в Канаде, оживился, видя, что Анжелика обращает на него внимание.

Он признал, что ему очень скучно в Квебеке. Его сжигали тоска и меланхолия. Нашлись несколько молодых людей для игры в мяч, и Виль д'Аврэй устроил у себя площадку.

— Но я слишком хорошо играю для них. Только король был для меня достойным противником.

Он предпочитал алхимию. В особенности его преследовали воспоминания о Марии-Мадлене де Бринвильер. Поэтому, когда Анжелика упомянула, что у нее был дом в квартале Марэ, он осведомился с лихорадочным оживлением.

— Вы должны быть соседями с маркизой де Бринвильер?

— Да, действительно. И, во всяком случае, я уверена, что она-то пользовалась ядами. Она отравила больных в больнице. Это я знаю из достоверных источников.

Они стали смеяться, подняв глаза к небу.

— Все знают об этом и о многом другом. Вы отстаете, дорогая! Ее недавно казнили. Ее признания пришлось читать по латыни, так отвратительны были ее преступления.

— Исповедник, который сопровождал ее до эшафота, говорил, что она святая,

— запротестовал королевский игрок в мяч.

Этот недавний процесс волновал умы. Если бы Анжелика поинтересовалась, она могла бы уже знать о нем, так как известие о казни мадам де Бринвильер и о деталях процесса были привезены на кораблях, пришедших летом. — Над миром властвуют немнбгие, — говорила Амбруазина-демон, — остальные — только серая масса, только пыль.

Анжелика посмотрела в окно.

Как из всех домов Верхнего города, из таверны «Восходящее солнце» открывался великолепный вид на дальние просторы в ясном голубом и белом утре.

У соседнего столика три пары среднего возраста оживленно и весело беседовали. Это были здоровые, краснощекие люди, удобно одетые, которые смеялись, показывая белые зубы. Они казались членами одной семьи, братьями и сестрами, нашедшими друг друга.

Когда-то они приехали в эту страну без гроша, сыновья разоренных крестьян, нищих рабочих, неудачливых ремесленников, но здесь, дав им право охоты и рыбной ловли, старые привилегии дворянства, из них сделали господ, и теперь они были господами.

Герцог де Вивонн, который попросил Мартена д'Аржантейля перестать вспоминать о маркизе де Бринвильер и поменьше пить, заметил рассеянность Анжелики, и это рассердило его. Он сделался агрессивным, насмешливым.

— Решительно, чем больше я вас наблюдаю, тем более я понимаю, что Атенаис была не права, беспокоясь из-за вас тогда и теперь. Я оповещу ее об этом, как только смогу. Я не понимаю, почему она опасается вас даже на расстоянии, даже когда вы исчезли. Она считала вас очень ловкой, а я понимаю, что только случай вам помог. Случай, который покровительствует простакам. Ибо, в самом деле, это чудо, что вы, наивная простушка, вы сейчас живы и в Канаде, куда вы никогда не должны были попасть. Моя сестра в сто раз сильнее вас, вы даже не можете знать, до какой степени. Ха, ха, ха, она приготовила вам рубашку. Хо, хо, хо. Когда я об этом думаю…

Он злобствовал, видя, что она его почти не слушала, а обращала внимание только на соседний столик, где говорили о свином рагу и приготовлении окорока.

— …Ха, ха, ха. В Версале очень бы посмеялись над позорной смертью мадам дю Плесси-Бельер, умершей от венерической болезни. Ха, ха, ха, — никто бы не подумал… поносив рубашку…

Анжелика повернулась к нему.

— Вы думаете, я этого не знала?

Она посмотрела своими зелеными глазами в его глаза. Наклонившись к нему над столом, она сказала вполголоса:

— Эта рубашка уже много лет в руках де ла Рейни, главы полиции Королевства. Ее исследовали, черное мыло и мышьяк. Это — исчерпывающее доказательство преступлений, которые часто повторяются в Версале. Он знает, для чего она была предназначена: умертвить меня. В запечатанном письме, которое я ему передала, я открыла имена тех, кто работал над этим, и в особенности — имя той, которая была подстрекательницей преступления. Имя, которое он жаждал узнать, о котором и он подозревает. Но он должен вскрыть это письмо только в случае, если со мной произойдет несчастье или если я сама попрошу об этом лично или письмом за моей подписью.

— И… он вскрыл его…

Вивонн был смертельно бледен. Анжелика заметно замялась.

— Нет, пока нет.

— Не хотите ли вы колбасы?

Это вмешался Антонэн Буавит. Стоя над их столом, он предлагал блюдо с великолепной колбасой и гарниром из яблочного и тыквенного пюре.

Хозяину совсем не нравилось, чтобы кто-нибудь приходил в его святилище для зловещих ссор. В особенности в праздничный и торжественный день, когда знаменитая мадам де Пейрак, которая каждое утро проходила мимо, наконец переступила его порог. Он сожалел, что она пришла в обществе этих «придворных», к манерам которых он не мог привыкнуть, и беспокоился за нее, видя, что беседа была не слишком приятной.

— Мадам и вы, месье, сейчас Рождество. Вы должны попробовать эту колбасу, которую я сам приготовил, с соком ароматических трав, молотым перцем и кусочками самого белого сала. Я поджарил ее с луком.

Вивонн грубо взмахнул ладонью и чуть не опрокинул блюдо на пол. Но Буавит был начеку и, подняв руки, вовремя убрал его вне пределов досягаемости.

Анжелика обратилась к хозяину с самой благосклонной улыбкой.

— Как вы любезны, уважаемый Буавит! Ваша колбаса так чудесно пахнет! Я с удовольствием возьму порцию.

Хозяин поторопился подать ей блюдо на своей самой красивой тарелке, предложил яблочной водки, которая обязательно должна сопутствовать этой колбасе.

Он не стал настаивать, угощая «придворных», у которых, видимо, не было аппетита. Де ла Ферте был по-прежнему бледен, остальные тоже неважно выглядели.

«Нет, она не так уж глупа, — подумал обеспокоенный герцог, — я теперь понимаю страх и злобу Атенаис».

Сидя против него, Анжелика с явным удовольствием занялась своей колбасой. Смесь сливовой и яблочной водки способствовала тому, что она довольно легко относилась ко всему происходящему.

— Я сама отнесла эту рубашку де ла Рейни, — объясняла она между двумя глотками. — Конечно, я держала ее с необходимыми предосторожностями…

Она думала про себя, не поступила ли она неосторожно, но потом, посмотрев в окно на окружающий огромный неподвижный пейзаж, она сказала себе, что не стоило уезжать так далеко, чтобы продолжать трепетать перед этими марионетками, которые сами скомпрометированы до ушей. Может быть, они перестанут считать себя самыми сильными и безнаказанными.

В то время, как она ела с прекрасным аппетитом, старый граф де Сент-Эдм не спускал с нее глаз, и уголки его накрашенного рта опускались в гримасе горечи. Он говорил себе, что, возможно, эта женщина убила Варанжа, и он вспоминал слова Красного Плута: «Не нападайте на нее».

Анжелика же думала о Версале. Это было единственным, что привлекало ее сердце в этих малоприятных воспоминаниях. В разговорах этих людей чувствовался воздух Версаля и его красота, которые издалека казались ослепительным сном. Она вспомнила короля в великолепной одежде, идущего вместе с дамами и остановившегося у верхней ступени бассейна Латоны…

— О, я думаю, вы сможете мне нечто сообщить… мессир де ла Ферте. Вы много раз повторяли, что у вашей дорогой сестры нет соперниц в сердце короля. Однако, приехав в Квебек, я много раз от разных людей слышала одно имя. Это имя новой звезды, восходящей на небосклоне Версаля, — маркизы де Ментенон. Кто эта дама и как к ней относится король? Можете ли вы удовлетворить мое любопытство и сказать, что нужно думать об этом?

Румянец вернулся на лицо Вивонна, и он стал смеяться как безумный: «О, это прекрасная шутка». Он видел, что она заинтригована, и почувствовал нелепое удовлетворение тем, что может ее заинтересовать.

«Женское любопытство, — сказал он себе, — это один из уязвимых пунктов их защиты. Кокетка даст многое в благодарность за какие-нибудь сплетни, и их легче соблазнить светскими слухами, чем прекрасными речами».

— Маркиза де Ментенон! О, это слишком забавно.

— Почему? Кто она такая?

— Да вы с ней знакомы.

— В самом деле? Я не помню.

— Это одна из ваших старых приятельниц — вас и Атенаис. Она родом из нашей провинции, Пуату.

Ему пришлось вытереть глаза, так он смеялся. Потом он объяснил, что речь идет о Франсуазе д'Обинье, которую называют обычно «вдова Скаррон», почти нищей. В память об их старинной дружбе мадам де Монтеспан дала ей место воспитательницы незаконных детей ее и короля. Это было не так легко бедной женщине — рождение этих детей должно было сохраняться в тайне, и несколько лет ей пришлось вести существование тайной заговорщицы.

Анжели