Книга: Николай Губенко - Режиссер и актер



Громов Е

Николай Губенко - Режиссер и актер

Е. Громов

Николай Губенко. Режиссер и актер

От автора.

Эта книга о кинорежиссере и актере Николае Губенко долго шла к книжному прилавку .Задумана она была еще в 1986 году, сразу после Пятого съезда Союза кинематографистов СССР. Тогда многие из нас находились в некоторой эйфории. Казалось, что, освободившись от гнетущей цензурной опеки Госкино СССР и партийных органов, наш кинематограф живо и быстро пойдет на подъем. Драматурги напишут новые замечательные сценарии, режиссеры и операторы будут снимать их в новых творческих параметрах, актерский цех тоже обретет новое дыхание... Словом, все кругом будет новым. И книги о кино будут выходить все чаще и чаще, и редактора не станут хватать автора за руку, остерегая от идеологических ошибок. Впрочем, почти, как помнится мне, все наши редактора являлись людьми мыслящие и прогрессивные, но они обязаны были выполнять соответствующие указания начальства, - выполнять и обходить эти указания. Тоже великое искусство.

Но жизнь скоро развеяла надежды и иллюзии. Нет, нет, свободы творчества стало, действительно, даже в избытке. Ставь и пиши, что хочешь. Только, кому это нужно в условиях рыночной экономики, к которой так мы стремились. И правильно, что стремились. Но дикий капитализм, воцарившейся в России во время ельцинского правления, к подлинно рыночной экономики имеет мало отношения. С особой силой от нее пострадал кинематограф.

Фильмов ставили теперь все меньше и меньше. А хороших, захватывающих сердца и умы людей еще меньше. Издательства и типографии почти не интересовались киноведческой литературой. На публикации наших работ постоянно не находилось средств. Выбрасывали порою на улицу и уже набранные в типографии, отредактированные книги.

Но постепенно, хотя, увы, и медленно ситуация стала меняться. И в стране, и в отечественной культуре. Ныне увеличился выпуск игровых фильмов, среди них иногда появлялись и появляются вполне достойные, художественно яркие. И вновь пробудился интерес к киноведческой и, шире, театроведческой, искусствоведческой литературе. Этот интерес почувствовали и наши издательства, в первую очередь частные, те, где хозяевами стали серьезные и думающие предприниматели.

К таким издательствам принадлежит и "Алгоритм Книга". Оно уже сравнительно давно и успешно выпускает серию книг о мастерах нашей художественной культуры. В рамках этой серии я и написал, опираясь на прежние свои разработки, но во многом заново, и книгу об известном кинорежиссере и актере Николае Николаевиче Губенко. О художнике и человеке не простой биографии. У кого, впрочем, она простая? Меня, однако, менее всего занимала его общественная деятельность. Я анализировал, в меру своих возможностей, художественные тексты, созданные Н. Губенко.

Лучшие его фильмы и роли, сыгранные в кино и на театре, помнят и любят зрители. По телевидению показываются такие его картины, как "Подранки", "Из жизни отдыхающих", "И жизнь, слезы, и любовь". Не пустует и театра "Содружество актеров на Таганке", художественным руководителем которого он является.

О Губенко написано немало статей, рецензий брошюр. Но нет о нем книги. Это - первая, носящая киноведческий характер. Разумеется, так или иначе, я касаюсь и театральных работ Губенко, в первую очередь тех, которые важных для понимания основных путей становления его творческой индивидуальности. Но главное внимание уделяется в книге его фильмам и экранным ролям.

***

1. Сегодня и на всю жизнь.

По-разному приходят люди в искусство. Порою и нередко этому способствует семья, ее традиции, родственные связи, влиятельные знакомства. Они особенно важны на старте, когда происходит первый отбор будущих бегунов на длинную дистанцию. Она обычно длиною в целую жизнь. Ну а если подобных связей нет и неоткуда их взять? Один Бог знает, сколько одаренных юношей и девушек, не имея ни материальной, ни моральной поддержки, не смогли даже подойти к такому старту. Вероятно, они и не обладали достаточно сильной волею, настойчивостью, терпением. Да и фортуна не улыбнулась им. Как ни трудно поступить в Институт кинематографии, во всемирно известный ВГИК, учатся в нем отнюдь не только дети состоятельных и влиятельных родителей. Это я могу сказать с полной уверенностью, работая во ВГИКе (с перерывами) почти четверть века. Правда, конкурсы на вступительных экзаменах бывают просто фантастическими. На актерском факультете, который заканчивал Губенко, этот конкурс достигает иногда 100 человек на одно место. Не менее, если не более трудно, поступить на режиссерское отделение.

Но смелость и талант подчас города берут. Из алтайского села шагнул в элитарный столичный вуз Василий Шукшин. И сумел потом, хотя и крайне высокой ценой, сердце, изматывая в конец, взойти на самую вершину художественного Парнаса. Шукшин истово верил в свое призвание и в то, что встретятся ему добрые и отзывчивые люди, которые его поймут и окажут поддержку. Встретились! Впрочем, нередко сталкивался он с равнодушием, злобой и завистью.

Своими успехами Василий Макарович Шукшин обязан, прежде всего, самому себе - своему таланту, воле, трудолюбию, умению держать удар. В моем сознании Шукшин и Губенко стояли рядом. И они духовно и лично были близки друг другу. Они и принадлежат к людям, о которых англосаксы говорят: self made man - человек, сделавший себя сам. Оба они с юных лет привыкли надеяться лишь на свои силы.

Коля Губенко родился в августе 1941 года. Уже полыхало пламя Великой Отечественной войны. Его отец, военный летчик, погиб в 1942 году. Мать повесили в Одессе румынско-фашистские оккупанты. По существу, Коля своих родителей не знал, но память о них хранил всегда. У него было еще три сестры и брат, которых он не знал. Встретились они через 20-30 лет и, как вспоминал Губенко, оказались людьми, совершенно чужими друг другу. Сначала маленького Колю взяла к себе бабушка, а потом он попал детский дом. Воспоминания о нем впоследствии преломятся в фильме "Подранки". Лев Аннинский в своей прекрасно написанной брошюре о Губенко приводит одну из его детдомовских характеристик. Приведу ее и я.

"Губенко обладает хорошими способностями, но ленив и не хочет работать. Очень часто уходит со школы, но благодаря его хитрости это проходит в большинстве случаев безнаказанно. К спорту и физкультуре равнодушен. У товарищей авторитетом не пользуется, но умеет потешить товарищей. Активист кружка самодеятельности и музыкального кружка. Мечтает стать актером".

Далее следует подпись: "Воспитатель Криворучко". Этой фамилией Губенко наделит грозного воспитателя в "Подранках".

В данном документе, что справедливо заметил Аннинский, многое звучит просто смешно. Учась во ВГИКе, Губенко показал себя человеком физически развитым, пластичным, замечательно владеющим своим телом. И вся его дальнейшая жизнь - эта жизнь неутомимого труженика.

Криворучко пишет о хитрости Губенко. Здесь, вероятно, воспитатель прав. Но покажите мне бесхитростного одессита? Безусловно, простодушным Николая никак не назовешь.

Не пользовался он авторитетом у товарищей. Это возможно, хотя и маловероятно. Драться, постоять за себя Коля умел с раннего детства. Но он, действительно, выделялся из детдомовских ребят хотя бы своей мечтой стать актером. Послевоенные мальчики, сужу и по своему школьному опыту, были, как правило, настроены практически и готовили себя к более "земным", главным образом, техническим профессиям. Важно свидетельство Криворучко, что Коля являлся активистом кружка самодеятельности и музыкального кружка. Безусловно, что голос своего призвания Коля Губенко ощутил рано. И мечта об актерском поприще была не случайным увлечением, а глубинным зовом сердца.

Окончив десятилетку, Губенко поступает работать в Одесский театр юного зрителя. Колю взяли рабочим сцены, а фактически он вошел в так называемый вспомогательный состав. Собственно, он им одним и исчерпывался. Поскольку Губенко не имел специального театрального образования, кадровики не могли оформить его полноправным членом труппы. А так, за сущие гроши, он играл всё и вся, - в основном, конечно, третьестепенные роли.

Губенко вспоминал: "... я работал в театре и вместе с тремя-четырьмя актерами "тянул" на себе репертуар... Это значит - с десяти до двух и с шести до десяти каждый день ты "занят в упор", до основания. Остается крошечный отрезок времени где-то час в три, когда едва-едва ты успеваешь просмотреть газету, проглотить обед и дух перевести. Признаюсь, за годы вот такой работы в театре я не прочел и десяти-пятнадцати книг. Я работал на износ"2

Замечу, что газету он все-таки успевал просматривать. Многие ребята, даже поступив в гуманитарные институты, этого чурались. Логично предположить, что интерес к общественным делам и политическим событиям с молодости был присущ Губенко.

Бесспорно, что столь напряженная работа в театре немало давала молодому актеру. Он, можно сказать, "на ходу" овладевал техникой и приемами своей профессии. Но такое "на ходу" не могло долго продолжаться. Волею-неволею начинаешь свыкаться со штампами, а то и просто халтурить. Без настоящей "школы" и серьезного образования большим актером стать трудно. А именно таким актером хотел быть Губенко, человек дерзновенный и честолюбивый. Может быть, как покажет время, подчас излишне честолюбивый. Но, в общем, он тогда резонно опасался, что его может засосать провинциальная театральная текучка. Она ведь погубила не одного талантливого человека. И вот в один прекрасный день Губенко, находясь со своим театром на гастролях в Севастополе, все бросает и уезжает ("сбегает", по его собственным словам) в Москву. Учиться и завоевать столицу.

Тут его, однако, подстерегает сильное разочарование. Прием в театральные училища (институты) уже закончен. Что делать? Вернуться назад? Признать свое поражение? И это с его самолюбием. Но тут выясняется, что во ВГИКе документы еще принимают. Почему не попытать счастья? Николай его пытает. И неожиданно дело идет, как в доброй сказке.

"Думаю, - вспоминал он впоследствии, - в моем поступлении было пятьдесят процентов удачи и пятьдесят процентов провинциальной необычности. Я приехал в одолженном клифте, в узких брюках-дудочках с огромными манжетами, вел себя достаточно свободно, а на вступительных экзаменах пел под гитару одесские блатные песни"3.

Так или иначе, раскованный одессит понравился маститому режиссеру и педагогу С.А. Герасимову (его имя теперь носит институт). Сергей Аполлинариевич вместе со своей женой, известной киноактрисой Тамарой Федоровной Макаровой набирал в тот год мастерскую. Экзамены, конечно, были трудными для всех, а в особенности, для Губенко. По общеобразовательным предметам ему пришлось изо всех сил тянуться за выпускниками столичных школ. Но в творческом конкурсе он был в числе первых. И обратил на себя внимание приемной комиссии.

Слово мастера - решающее во ВГИКе, как и в любом творческом вузе. Герасимов славился своим умением находить и поддерживать таланты. Среди его учеников много знаменитых режиссеров и актеров. С. Бондарчук, Л. Кулиджанов, К. Муратова, Т. Лиознова, И. Макарова, Н. Рыбников, Л. Гурченко, А. Ларионова, З. Кириенко, Н. Еременко... Что ни имя, то ярчайшая индивидуальность, подлинный талант. Вот к такому педагогу и попал, без всякой протекции, наш одессит Коля, выиграв тем главный лотерейный билет в своей жизни.

В одной группе учились с ним Жанна Болотова, Лариса Лужина, Жанна Прохоренко, Лидия Шукшина-Федосеева, Галина Польских, Сергей Никоненко... Они станут отнюдь не последними людьми в отечественном кинематографе и добьются подлинного признания и в широкой публике, и в критике.

Конечно, ВГИК представлял для Губенко совсем иной мир. И не просто было ему в него вписаться. Герасимов строго-настрого предупредил Колю о необходимости за полгода полностью вытравить "одессизмы". Под ними имелись в виду не только специфический жаргон и акцент, но и сам стиль поведения, не лишенный провинциальной развязности и даже некоторой "приблатненности".

Испытательный срок Николай выдержал, иначе бы вылетел из института. Однако разного рода "художеств" за годы студенчества он выкинул немало. Драчуном был изрядным. Его даже собирались исключить из ВГИКа. Все же не собрались. Герасимов, фактическим являвшийся главным руководителем института, особенно режиссерско-актерского факультета, крепко поддерживал своего непутевого ученика, ценя за бьющую через край одаренность и жизнелюбие. И Коля Губенко с благодарностью и уважением относился к своему мастеру. Тот предрекал ему большую будущность, но и строго требовал от него серьезной и систематической работы, необходимость которой сознавал и сам Николай. Впоследствии он скажет: "За год учебы во ВГИКе и съемок в одном фильме (речь идет о картине "Застава Ильича" Марлена Хуциева - Е. Г.) я узнал об окружающем меня мире в десять, во сто крат больше, чем за все годы работы в театре"4. Если это и преувеличение, то небольшое.

Одной из устойчивых бед творческих вузов является то, что нередко и весьма одаренные их студенты не знают толком, чего хотят они от жизни и искусства. Или, вернее, знают в самой общей форме, смутно, не конкретно. Амбиции практически у всех огромные, а реальной амуниции - в дефиците. Во ВГИКе издавна бродит такая вот шутка. Студент N с утра весь в переживаниях и сомнениях. Не знает, бедный, является ли он гением или только большим талантом. А, может быть, и таланта у него нет?

Отсюда - особая возбудимость вгиковских студентов, нервность, ранимость. Так, смотришь, и едет у человека крыша. И начинаются пустые метания из стороны в сторону, оборачивающиеся порою элементарным ничегонеделанием и выливающимся в чисто богемное время провождение. Так было и в шестидесятые годы, так, увы, бывает и ныне. Отнюдь не пуританин, Губенко отдал дань подобной богемности, но она не составляла коренного содержания его жизни.

По-видимому, из своего тюзовского опыта он вынес стойкое стремление к остро характерной актерской форме, к броской, даже эпатирующей эксцентрике, что органично соответствовало внутреннему складу его артистического дарования, природному темпераменту и "уличной" биографии. "Я... очень люблю, - говорил Губенко, уже закончив ВГИК, - форму, резкую, разнообразную, люблю работать над ней. В институте этих моих стремлений не зажимали"5. Вероятно, смотря на Губенко, его учитель вспоминал свою бурную молодость

Сергей Герасимов сам вышел из весьма эксцентричной художественной группировки 20-х годов - ФЭКСов. Так сокращенно, в духе того времени, именовалась творческая мастерская, организованная в 1921 году в Петрограде очень молодыми и столь же талантливыми режиссерами Г. Козинцевым и Л. Траубергом. Полное название - Фабрика эксцентричного актера. И первые актерские работы Герасимова состоялись в характерно-условных, экспрессивных, задорных фильмах этих режиссеров: "Шинель", "Чертово колесо", "С. В. Д." и др. Герасимов проявил себя в них как актер ярко пластичный, во многом гротескового плана.

В состав мастерской входили или были близки к ней талантливые и яркие люди. Режиссер и теоретик кино С. Юткевич, писатели Ю. Тынянов, В. Каверин, А. Каплер, оператор Н. Москвин, художник Е. Еней, актеры Е. Кузьмина, Я. Жеймо, О. Жаков и др. Как самостоятельная мастерская ФЭКС существовала вплоть до 1926 года. И почти каждый из ее ревнителей пошел потом своим путем в искусстве. Причем почти все они работали плодотворно и не были обойдены званиями и наградами. К эстетическим идеям фэксов, к их экранной программе, близкой к художественным взглядам В. Мейерхольда, советское киноведение в 30-50 - годы относилось с изрядным недоверием: дескать, она была формалистической, чуждой социалистическому реализму. Позднее, после смерти Сталина, вырабатывается более справедливая, объективная оценка ФЭКСа.

К чему я все это рассказываю? С. Герасимов имел прочную репутацию, говоря его собственными словами, "убежденного реалиста". Расставшись с ФЭКСом, он становится режиссером и ставит фильмы в реалистической, повествовательной манере. В ней же он работает и как актер, хотя порою в его исполнении, например, роли Неизвестного в фильме "Маскарад", ощутима и фэксовская выучка. Нельзя считать случайностью тот факт, что он ни разу не снял в поставленных им картинах Губенко, хотя охотно занимал в них своих воспитанников. Любимый ученик, пожалуй, не вписывался в художественную манеру своего мастера, был ей чужероден. Однако Герасимов и не подверстывал под себя Губенко, а давал ему возможность относительно свободно развиваться и само выражаться.

Об этом подробнее я скажу чуть ниже, а сейчас коснусь еще одной особенности Герасимова, которого резонно называли "государственным режиссером". Более чем кто иной в советском кино, он умел ставить фильмы, которые обычно вызывали положительную реакцию у начальства чуть ли не всех рангов, и одновременно нередко пользоваться немалым уважением (не скажу любовью) в творческих кругах, оказывая поддержку молодым талантам и не занимая мракобесной позиции.



Сильные претензии имели основания высказывать ему разве что некоторые "старики", в частности, его сподвижник по ФЭКСу, известный режиссер Сергей Юткевич. Герасимов возглавлял в кино сталинскую антикосмополитическую компанию, от которой тот пострадал. Но и проводя эту компанию, Герасимов сумел все же придерживаться умеренной линии и не доводить дело до крайностей.

Кажется, никто в нашем кино не имел столько званий, наград и должностей, как Сергей Аполлинариевич. Народный артист СССР. Действительный член Академии педагогических наук. Герой Социалистического труда. Доктор искусствоведения, профессор ВГИКа. Депутат Верховного Совета СССР. Лауреат Государственных премий СССР, Ленинской премии, премии Ленинского комсомола. Призер отечественных и международных кинофестивалей. Секретарь правления СК СССР. Художественный руководитель творческого объединения киностудии имени Горького. Автор множества статей и книги, трехтомника сочинений.

И в то же время прост в общении, доступен, остроумен, не прочь посидеть за столом в хорошей компании, сам замечательно готовил пельмени по-сибирски, знаток и любитель женщин. Знает массу стихов. Может читать их, чему я сам свидетель, целую ночь. Интереснейший собеседник. И, конечно, прекрасный профессионал. Правда, фильмы, которые он ставил в 60-80-е годы, нередко были затянуты, скучноваты, о чем в прессе практически не писали. Герасимов принадлежал к числу так называемых неприкасаемых, генералов советского искусства и находился как бы вне критики, что на пользу никому еще не шло.

Студентам своим он давал солидные знания, и замечательно эффективно обучал их вместе с Т. Макаровой основам и технике экранного мастерства. И был достаточно широк и терпим в своих взглядах. Но градус конформизма в них, думаю, находился на более высокой планке, чем, скажем, у Михаила Ильича Ромма, который тоже имел мастерскую во ВГИКе, в ней я тогда преподавал эстетику. Талантливый режиссер с непростой судьбой, Ромм принимал активнейшее, лидирующее участие в разгоревшейся в эпоху "оттепели" ожесточенной борьбе с неосталинистами. Он дерзко припомнил партийным верхам и позорную антикосмополитическую компанию, о которой те старались забыть.

Разделяя, так или иначе, прогрессивные идеи хрущевской "оттепели", Герасимов держался более осторожно и лояльнее по отношению к властям. И эту лояльность он волею-неволею прививал своим ученикам, равно как и честолюбие. Без него, вообще говоря, нет творческого деятеля, особенно в кино, но, пожалуй, у герасимцев оно было подчас развито покруче, чем у многих других: пример усыпанного наградами мастера впечатлял, хотя, отдадим должное уму Герасимова, он своими премиями и званиями не бравировал, держался скромно.

У Михаила Ромма, одного из любимых режиссеров Сталина (к их числу, правда, в меньшей степени, принадлежал и Герасимов) почетных премий тоже имелось немало, но он через них как бы перешагнул в хрущевское время. Зато поставленные им тогда фильмы "Девять дней одного года" и "Обыкновенный фашизм" стали крупными явлениями в отечественном кино и вызвали большой общественный резонанс.

ВГИК в 60 годы бурлил и кипел. Студенты яростно спорили друг с другом, а нередко и с педагогами. Молодые шестидесятники, к ним относится и Николай Губенко, испытывали на себе разные влияния, зачастую даже этого не осознавая. Что возьмет верх в их миропонимании, как оно будет меняться с годами, сказать никто не мог. Теперь ясно, что заложенные тогда в их души семена дали разные всходы. Но в любом случае, что понимал и Губенко, и многие его сверстники, надо было овладевать мастерством. Теперь пора сказать об этом подробнее.

***

Слово самому Губенко: "Мне хотелось играть острые необычные характеры. Еще на первом курсе я хотел сыграть трех знаменитых скупых. Мольеровского Гарпагона, пушкинского рыцаря и гоголевского Плюшкина. Здесь такая эволюция характера, которая дает возможность разнообразнейшего приспособления себя к образу, заставит искать форму для одного и того же содержания, для одного и того же человеческого порыва. Плюшкина я сыграл на первом курсе (Гарпагона и рыцаря на втором). Затем в "Разбойниках" Шиллера сыграл самую отрицательную роль - Шпигельберга...".6

Кажется, Губенко скупым никто не считал. То есть в данном случае он хотел идти не от собственного характера, а словно вопреки нему, проверяя свою способность к перевоплощению, для чего и необходим поиск соответствующей формы.

Не стесняя творческой индивидуального своего студента, мастер, конечно, и корректировал ее становление и развитие. Об этом можно узнать из любопытной книги Н. Волянской "На уроках режиссура С.А. Герасимова". Присутствуя на его занятиях как раз в той мастерской, где учился Николай, она скрупулезно фиксировала их ход.

Первый курс. Разрабатываются комедийные этюды. Губенко придумал срежиссировал такую вот сцену. Тюремная камера, в нее кубарем влетает растерзанный парень. В роли его Губенко. Он бешено мечется по камере, желая покончить жизнь самоубийством. Но, увы, его револьвер не стреляет, а веревка, на которой он хотел себя повесить, обрывается. Узник лихорадочно листает детективную книжку, откуда он почерпнул информацию, как можно расстаться с жизнью. Однако эта книжка его увлекает, свирепое выражение лица сменяется на глуповато-радостное. "Я хочу жить!" - заорал неудачливый самоубийца и бросился к двери. Из-за нее высунулась рука в боксерской перчатке. Прикоснувшись к ней, парень неожиданно упал замертво.

Не слишком веселая история. Губенко не раз проявлял склонность не столько к комедии в ее чистом виде, сколько к эксцентричной трагикомедии. Этот этюд дал хороший повод Герасимову высказать свои взгляды на эксцентрику. "Искусство обостренных форм должно иметь место в современном искусстве. Я, как убежденный реалист, в интересах своего художественного направления стремлюсь собрать в копилку все богатство мира. Так что в принципе я за эксцентрику. Но стоит ли вам сейчас в своих работах заниматься эксцентрикой? Я считаю, что рано".

Разбирая этюд Николая, мастер без обиняков сказал, что исполнителю не хватает умения владеть своим телом. Во внешнем рисунке роли преобладают "хаотичные, пестрые движения и нервозность..." И еще. "Чтобы было выразительнее, Губенко соединил трагический гротеск с клиникой"7. Ею же, подчеркивал Герасимов, увлекаться нельзя.

А вот на четвертом курсе, в связи с работой над образом Бориса Годунова (через несколько лет эта роль станет коронной в репертуаре Губенко в театре на Таганке) мастер посоветует "клиники прибавить". "Когда-то на первом курсе я запрещал тебе играть клинику, а теперь пора ее играть, ты уже достаточно для этого подготовлен. Не дай бог тебе испытать болезни в жизни, но ты должен знать, чем болел Борис и как он должен вести себя в последней сцене. У нас актеры обычно неизвестно от чего умирают на сцене. А все исследователи Толстого поражаются, как точно исследовал Толстой смерть от рака в "Смерти Ивана Ильича". Борис Годунов умер от грудной жабы. Поэтому тебе все время не должно хватать дыхания"8. И в этих советах Герасимов оставался "убежденным реалистом", но широкого плана. Сказать в то время о необходимости "прибавить клиники" мог позволить себе лишь весьма авторитетный, независимо мыслящий мастер.

По-видимому, Николай близко принял к сердцу замечание о "хаотичных, пестрых движениях". Чтобы развить свою пластику, он целый год посещал занятия в цирковом училище, что помогло ему легче входить в сложные физические конструкции многих экранных и театральных ролей. Я еще буду повод сказать о том, как универсальным актером стал Губенко. И это же ценил в нем Герасимов.

Особенно в публичных своих выступлениях, он неоднократно провозглашал: главным в актерской профессии является умение и желание мыслить и быть идейно, идеологически подготовленным человеком. Но не забывал добавить Герасимов, это не исключает, а предполагает гармоничное физическое развитие. И сам он давал пример всегда подтянутого, и до старости крепкого человека. В его мастерской следовали прекрасным традициям школы кино натурщиков. Эти традиции заложил еще в двадцатые годы великий режиссер-новатор Лев Кулешов. Он еще во времена Губенко продолжал преподавать кинорежиссуру во ВГИКе.

Вместе с тем молодому герасимовцу оказалась совсем чуждой та наивная и чуточку высокомерная театрофобия, которая издавна, в том или ином виде, была присуща Институту кинематографии (к счастью она ныне ушла в прошлое). В частности, даже такой мудрый человек, как М. Ромм, искренне считал, что сценическое искусство постепенно устаревает и будет непременно поглощено кинематографом.

В мастерской Герасимова-Макаровой подобных воззрений не разделяли. Напротив, именно силами ее студентов был поставлен великолепный спектакль по пьесе немецкого драматурга и режиссера Бертольта Брехта " Карьера Артуро Уи". Ставил спектакль под приглядом Герасимова и Макаровой режиссер-практикант из Германской демократической республики Зигфрид Кун.

Творческая молодежь сильно тогда увлекалась Брехтом. Его "эпический театр", "очуждение", условно-экспрессионистскую поэтику нередко резко противопоставляли театральной системе К. Станиславского, называли ее устаревшей, плоско реалистической, лже-психологичной. Здесь не место детально рассматривать, насколько правомерно и правомерно ли вообще подобного рода противопоставление. Замечу лишь одно: жизнь показала, что, в конечном итоге, Станиславский и Брехт (как и Станиславский и В. Мейерхольд) художественно дополняют, а не исключают друг друга. Весь вопрос в том, как на деле реализуются их взгляды и установки - творчески или догматично, талантливо или ремесленнически.

В 50 - 60-е годы МХАТ, оставшийся без своих основоположников, переживал тяжелые времена. Ряд его спектаклей, поставленных вроде бы точно "по системе", смотреть было трудно, они были унылы и архаичны. Однако вот в чем беда. Резонное отвержение этих спектаклей оборачивалось нередко пренебрежительным отвержением самого Станиславского и богатого творческого Художественного театра в целом, чему способствовали и назойливое официозное его прославление, и некоторые неуёмные ревнители "системы".

На великого реформатора сцены они одевали тесную ему академическую шапочку. Студенческая молодежь и стала рассматривать его как сугубо вчерашнего маэстро. А Брехт - день сегодняшний и завтрашний, это - смелый поиск и эксперимент. Я не утверждаю, что так думали все, но убежден, что многие. И все звонче и звонче в театральных кругах стало звучать имя Всеволода Мейерхольда. Такого рода настроения и взгляды, при всей их исторической односторонности, носили до поры и до времени прогрессивный характер.

Впрочем, актерам в кинематографе едва ли при всех обстоятельств (и чтобы они не говорили) ближе Станиславский, чем Брехт, хотя в кино и учитывается его опыт, особенно в абсурдистской драме, в фильмах-притчах, в эксцентричных комедиях и т.п. Но главным все же, что блистательно доказывает опыт лучших и отечественных, и голливудских фильмов, остается игра с возможно полным перевоплощением в персонажа, личностное переживание (вживание) его судьбы и характера. Актерская работа по Брехту требует акцентированного отстранения ("очуждения") от героя, как бы представление его публики, которой предлагается сугубо самостоятельно вынести о нем умозаключение. Впрочем, самостоятельность эта относительная. Яркий и обаятельный актер может так представить зрителям своего персонажа, что те его полюбят или возненавидят, как захочет того исполнитель роли. Словом, деление актеров на актеров переживания и актеров представления достаточно условно. Но такое деление, особенно в сценическом искусстве, имеет свой смысл.

Губенко сочетал в себе актера обоих типов, но больше на сцене склонялся ко второму. И связывал свое будущее не только с кинематографическим, но и театральным поприщем. Для него спектакль по Брехту явился просто подарком, праздником души.

Зигфрид Кун поручил Николаю центральную и самую ответственную роль, на которой держался весь спектакль, - главаря гангстерской шайки Артуро Уи, то есть, в сущности, Адольфа Гитлера. Пьеса представляла собой грандиозный памфлет на кровавую историю восхождения фюрера к вершинам власти. Но внешне выглядело дело так, что речь идет не о нацистском вожде, а некоем свирепом бандите.

Молодой актер безгранично увлекся предложенной ему работой. Велась она в тесном контакте с режиссером. "Мы создавали, - отмечал Губенко, - в роли хорошо высчитанный рисунок. Это было трудно, утомительно, но мне это было интересно. (Вообще интересна тяжелая работа!)"9. В роли Артуро Уи актер добивался и добился теснейшего сочетания строгого расчета, тщательной продуманности каждой мизансцены, каждого своего движения и мимики со свободно льющейся импровизацией по ходу спектакля.

Помню, будто это было вчера, свое потрясение, полную завороженность от увиденного на сцене актового зала ВГИКа. На лицах актеров были нарисованные гротесковые маски, сплошь черно-белые с красной широкой полосою губ. Маска Губенко, при всей своей шаржированности, удивительно точно передавала облик фашистского главаря. Страшный, зловещий облик, в котором, однако, просвечивало нечто клоунское. Дерзкая пластичность внешнего рисунка, необыкновенная легкость движений, за которой ощущался огромный напор творческой энергии, магнетически притягивал зрителя к Губенко - Артуро-Уи Гитлеру. В сатирическо-обличительном ключе актер развенчивал и вышучивал всю убогость, никчемность своего персонажа, нисколько, однако, не приуменьшая его социальной опасности как носителя дьявольского зла и беспредельной жестокости.

"Не преуменьшая", пожалуй, не то слово. Губенко вкладывал в создаваемый на наших глазах сценический образ свою с измальства выстраданную ненависть к фашизму, который отнял у него отца и мать и обрек на сиротское детство. Отталкиваясь, по-видимому, от сугубо личных чувств и воспоминаний, актер уверенно шел к масштабным социальным обобщения. Он обличал не только гангстера Артуро Уи, не только персонально Адольфа Гитлера, но и всех диктаторов сразу.

Успех спектакля был феноменален. Его на "ура" приняла максималистски требовательная вгиковская аудитория, о нем с восхищением заговорили в театральных кругах. Губенко были ими замечен и отмечен уже сложившийся и перспективный актер остро характерного плана. Лестными были и отзывы в прессе. "Очень интересно, - писала "Советская культура", - играет Артуро Уи (читай - Адольфа Гитлера) Н. Губенко. Губенко использует удачно найденную интонацию, особое голосоведение, переходящее в истерический визг, нелепую танцующую походку, еще увеличивающую его сходство с "дергунчиком". Он смешон. Так по страшному смешны бывают сатирические персонажи Салтыкова-Щедрина. И он опасен, как выпущенный на свободу буйно помешанные"10.

***

Актерским дебютом Губенко в столице явилась театральная роль, пусть и на студенческой сцене. Но рядом и даже раньше должна была бы находиться другая - экранная. Совсем еще зеленого студента, Колю пригласил на свой фильм тогда молодой, но уже известный кинорежиссер Марлен Хуциев. Это был тот самый знаменитый фильм, который в пух и прах разнес Никита Сергеевич Хрущев, - "Застава Ильича", законченный производством в 1961 году, но увидевший свет, в усеченном виде, три года спустя под псевдонимом "Мне двадцать лет". Там Губенко с блеском сыграл одну из ведущих ролей рабочего паренька Колю Фокина, своего сверстника.

Эстетически эта роль, в сущности, является почти полной противоположностью театральным поискам молодого актера. Никакой эксцентрики, острой характерности, резкой условности. Перед Губенко, по его собственным словам, стояла творческая задача "создать полную иллюзию живого человека... Я есть я: вот такой парень, мой ровесник, с моим лицом, с моими движениями, с моими движениями и моими реакциями на все. Это, конечно, другой парень по обстоятельствам, в которые он попадает. Но между ними нет большой дистанции"11.

Дистанция все равно была. Студенту одного из самых элитарных вузов Москвы предлагалось играть рабочего паренька. Но, конечно, эта дистанция была гораздо меньшей, чем в роли Артуро Уи.

По режиссерско-сценарному замыслу, массовый зритель предстояло узнавать Колю Фокина сразу, как близкого и понятного современника. Вероятно, Хуциев и пригласил Губенко на данную роль именно потому, что тот внешне почти идеально соответствовал витавшему в сознании режиссера типическому образу простого русского паренька. Соответствовали этому образу и актеры В. Попов - Сергей Журавлев, и С. Любшин - Слава Костиков.

Драматургически (авторы сценария М. Хуциев и тогда еще студент ВГИКа Г. Шпаликов) более всего были разработаны характеры этих двух друзей Фокина. Образ же последнего несколько стерт, расплывчат. Так что Губенко оказался в сложном положении: ему требовалось во многом самому додумывать экранный характер. Молодой актер, с помощью режиссера, сумел нащупать психологическую "изюминку" в своем герое. С одной стороны, тот балагур, весельчак, сердцеед, по столичному бойкий, хотя и не пошлый паренек. С другой, он раздумчив, не чужд поиска смысла жизни, интеллигентен. Фокин играет на пианино, посещает художественную выставку, где ему понравились лирическо-экспрессивные работы Олега Комова. Я его неплохо знал. Талантливый, безвременно умерший скульптор, в начале шестидесятых годов он еще только входил в силу.



Одна из лучших сцен фильма - трудный разговор Фокина со своим непосредственным начальником Черноусовым. Считая Колю пустым и циничным малым, тот без обиняков предлагает ему следить и доносить на их сослуживца. Такое фискальство имеет место и сегодня, в новой России. В сталинские же годы, от которых создателей фильма отделяло менее десяти лет, получило гигантское распространение. Оно, вкупе со сталинщиной, было осуждено на XX съезде КПСС.

И тогда стало достоянием широкой гласности тот факт, что сотни тысяч людей, репрессированных в 30-40-е годы, оказались невинными жертвами гнусных доносов. Приверженцы сталинщины не собирались, однако, от них отказываться и после кончины вождя всех народов. Так что откровенный разговор Черноусова с Фокиным имел под собой вполне определенный социальный подтекст.

В этом разговоре молодого человека острее всего задевает то, что к нему обратились со столь отвратительным предложением. В глазах Губенко-Фокина сначала, на какую-то долю минуты, мелькает растерянность. Затем он собирается в комок, взгляд его тяжелеет. Фокин готов испепелить Черноусова. Но - сдерживается. Как он ни молод, но понимает, что дракой в подобных ситуациях ничего не достигнешь. Понимает и его начальник, что зря старался, вербуя паренька в волчью стаю.

Этот разговор - переломный в жизненной судьбе Фокина. Нет, нет, внешне ничего не происходит. Коля вроде бы продолжает жить столь же беззаботно, как и жил раньше. Но в нем и даже словно помимо него, происходит смятенное движение мысли, что Губенко показывает мягко, не броско и в то же время вполне определенно. У его героя иными становятся глаза, взгляд.

Конечно, Фокину хочется поделиться столь неожиданной информацией с друзьями, выговориться. Он не сомневается, что те правильно его поймут. И вроде бы он встречает это понимание.

С Сергеем они одинаково думают и о дружбе, и о своем месте в жизни "Я ведь очень дорожу, - уверяет Сергей, - тем, вы есть у меня на свете. Что мы живем здесь и нигде бы больше жить не смогли. И как бы иногда нам трудно ни пришлось, я знаю, что ничего дороже у нас нет, это все наше, единственное, возможное. И мы будем верны этому до конца".

Ему вторит Фокин: "И я почему-то уверен, что бы ни произошло, мы будем вместе, вместе, всегда вместе, - и в общем, все же здорово, и я бы ничего другого не хотел. Губенко произносит эту реплику с искренним пафосом, выделяя голосом мысль, что "мы будем вместе, вместе, всегда вместе..." Вместе с тем в его словах ощущается и некоторая неуверенность. Как-то равнодушно, скептично реагируют друзья на взволновавшую Колю неприятную историю с доносительством. Отмахиваются от нее. Обращают в шутку. Как верно замечается в брошюре Елены Ганевской, тут нечему удивляться: "это его " школа", именно у него учились они легкости отношения к жизни..."12.

Верное наблюдение, но дело все-таки обстоит сложнее. Создатели фильма интуитивно уловили, что легкое отношение к жизни рождало в то же время и она сама. Сталинизм был вроде бы развенчан, магазинные полки еще не опустели, водка стояла копейки... Живи себе в удовольствие, и не слишком задумывайся о каких-то проблемах. В своих размышлениях Фокин ушел вперед друзей. Сергей и Слава остались в прежнем их беззаботном совместном бытии, бездумном, обывательском. Пунктиром, но достаточно явственно, показывает Губенко, что его герой начинает переживать своего рода драму одиночества. Эта тема станет впоследствии одной из центральных, сквозных в губенковском кинематографе.

Отмечу еще раз, что даже в стрессовых эпизодах Губенко-Фокин сравнительно сдержан, скуп на изобразительные краски, они обычно размытые, акварельные, а не густо масляные, какими рисовался Артуро Уи. Такая сдержанность, даже мягкость соответствовала интонационному строю фильма, одного из самых поэтичных произведений экранного искусства 60-х годов.

Поскольку картина "Застава Ильича" увидела свет с изрядным опозданием, она не произвела на широкую публику того огромного, ошеломляющего впечатления, на которое могла бы рассчитывать, если бы нормально складывалась ее прокатная судьба. Ряд художественных открытий Хуциева как бы разошлись по другим лентам, кое-что устарело по своему пафосу. Но все равно было ясно, что появилось крупное, масштабное полотно. Фильм и сегодня смотрится с интересом.

Критика тогда (как и сейчас) отзывалась обычно о картине с большим воодушевлением. Положительно отзывались и об актерских работах, в том числе и о губенковской. Сам же он ею не был полностью удовлетворен. Но об этом чуть позже.

Безусловно, участие Губенко в хуциевской картине многое ему дало. Он прошел неплохую творческо-производственную школу и, так сказать, изнутри приобщился к столичному художественному миру. В "Заставе Ильича" было задействовано немало талантливой молодежи. Это - уже упомянутые Г. Шпаликов и С. Любшин. Это - исполнительница одной из главных женских ролей Марианна Вертинская, дочь прославленного шансонье Александра Вертинского; совсем высший свет. Это - снявшиеся в крошечных ролях А. Тарковский (сын замечательного поэта Арсения Тарковского) и А. Михалков-Кончаловский (сын создателя советского гимна С.В. Михалкова). Это - непременные участники поэтических вечеров в Политехническом музее А. Вознесенский и Е. Евтушенко. Не думаю, что Николай сделался "своим" в их, довольно замкнутой среде, но он стал молодежному "бомонду" лично известен.

Хроникальные кадры поэтических вечеров органично вмонтированы в фильм, - сочетание игровых эпизодов с документальными было тогда относительно внове. Снимала картину Маргарита Пилихина. Она являлась уже опытным мастером, но творческое имя и широкую известность приобрела, пожалуй, на "Заставе Ильича". Крайне жаль, что эта талантливая и мужественная женщина, достойная племянница маршала Г. К. Жукова, безвременно ушла из жизни от тяжелой, мучительной болезни. В картине "Застава Ильича" Пилихиной удалось замечательно проникновенно синтезировать поэтичность художественного видения и строгую достоверность изображения. Вероятно, экранно-визуальное мышление Губенко-режиссера формировалось не без влияния Маргариты Пилихиной.

Но пока еще о кинорежиссуре он всерьез не думает. Основные его устремления связаны с актерской деятельностью. В 1964-1965 году выходят, не считая "Заставы Ильича" три фильма с его участием: "Пядь земли", "Когда улетают аисты", "Пока фронт в обороне". Из них наиболее заметный - первый. Ставили его молодые режиссеры А. Смирнов и Б. Яншин по сценарию Г. Бакланова. Фильм военный, повествующий о храбрости наших солдат в противоборстве с немецкими захватчиками. Это честное и добротное произведение, но и довольно вторичное по мысли и языку, - вряд ли оно осталось в истории кино.

Здесь, как в двух других названных фильмах, Николай снялся в эпизодической роли. Он в ней вполне органичен и выразителен, однако и особо выдающейся ее не назовешь. Примерно то же самое можно сказать и об остальных его актерских работах. Тут следует отметить одно. Работает молодой актер вполне профессионально, с полной отдачей сил. Иначе работать он просто не умеет.

Манит же его к себе не столько съемочная, сколько сценическая площадка. И тут происходит великое событие в его жизни. Губенко, еще за два месяца до окончания ВГИКа, приглашают в труппу только что организованного Юрием Петровичем Любимовым нового театра - Московского театра драмы и комедии на Таганке. Любимов заприметил Николая на спектакле "Карьера Артуро Уи".

С какими мыслями шел молодой актер в этот театр? У нас есть счастливая возможность довольно отчетливо представить, что думал он тогда. У Губенко берет обширное интервью главный наш театральный журнал, ныне, увы, от постоянного безденежья совсем завядший. Это интервью уже цитировалось. По моему ощущению, оно искренне и откровенно.

Естественно, журнал ("Театр") интересовало, почему молодой вгиковец уходит из кино, предпочтя ему сцену. Чаще бывает наоборот. Губенко говорит, в театре больше возможностей для самореализации. Причем понимает ее своеобразно. Актеры нередко любят играть роли, близкие им по своему внешнему рисунку и содержанию. Губенко думает иначе. Его не устраивают как раз те роли, которые относительно аутентичны его личности. Тот же Фокин из фильма "Застава Ильича": "...мне не очень интересно создавать как бы копию самого себя"13.

Подробнее он обоснует эту мысль в одном из своих более поздних выступлений. "Для меня... работа над образом, прежде всего, связана с желанием создать характер, совершенно иной, чем собственная индивидуальность. Поэтому, когда говорят: "мои образы - это я", - у меня складывается впечатление некоторой самоидеализации своей человеческой, актерской сущности. Можем ли мы, скажем, предположить, что И. Смоктуновский, с необыкновенно широким диапазоном сыгранных им ролей: Фарбер - Моцарт, Гамлет - Порфирий Петрович, Чайковский - Куликов, до такой степени разносторонен в единстве своей личности"?14.

Вместе с тем, несколько противореча себе, Губенко указывает на свой горячий интерес к образам, которые близки ему "своей идейной, нравственной сутью". Сказано это в связи работой над ролью Алексея Зворыкина в фильме А. Салтыкова "Директор" об одном из наших прославленных капитанов промышленности. Подобных, вполне ему идейно близких ролей, Николай сыграет немало в своей жизни, хотя, разумеется, они и не являлись "копией" его самого. Ею, однако, не был и Коля Фокин, о чем уже говорилось выше.

Впрочем, от художника, в отличие от политика, и не следует ожидать логически строгой концептуальности в высказываниях. Может быть, он более интересен в своей непоследовательности и противоречиях. По-видимому, Губенко-актер любил иметь определенную дистанцию между собой и предлагаемой ролью. Но это для него и не догма. Если роль его мощно увлекала, то он добивался хороших творческих результатов, когда такая дистанция была относительно короткой. Губенко - актер универсального типа, что и оценил Любимов, убежденный сторонник синтетичного театра. Его актеры должны были уметь выступать в ролях и сугубо интеллектуального плана, и трагических, и комедийных, а также владеть стилистикой реалистического театра, и, в первую очередь, условного, эксцентричного, восходящего к традициям Мейерхольда и Е. Вахтангова. Любимов пришел в Театр на Таганке из вахтанговского.

Вернемся к интервью Губенко журналу "Театр". С юношеским максимализмом он восклицает: "Хочу попробовать условность! Артуро Уи или летчика у Брехта в "Добром человеке из Сезуана". Это - не я. Надо напрягать фантазию, использовать на пределе всю свою физическую ловкость, чтобы создать что-то совершенно другое, нежели я, и в это другое вложить и мысль умнейшего драматурга и мое собственно отношение к нему"15.

В дальнейшем я постараюсь показать, что в кинематографе 60-х годов повелительно преобладала поэтика достоверности, документализма. Она заявляла о себе и на театре. Кстати, ее эстетическую значимость признавал и Брехт, но, пожалуй, не как главный рычаг художественного воздействия на публику. В театре, и не только брехтовском, в виду его внутренне и традиционно резкой условной природы, было сильно тяготение к открытой, взрывной условности. Как уже отчасти говорилось выше, особенно ярко и последовательно настаивал на ней Юрий Любимов. В русле его идей находился и Николай Губенко. Вместе с тем он и не хотел связывать себя лишь с одной художественной традицией и направлением.

Примечательно следующее заявление Губенко: "... то, что я знаю о Мейерхольде и Вахтангове, привлекает. Но вообще мне кажется, что каждый талантливый художник - сама себе система"16.

Тут молодой актер дистанцирует себя и от признанных кумиров театрального авангарда, но и бросает камешек в сторону Станиславского с его "системой". Ясно, что Николай верит, прежде всего, в самого себя. В талант, который, по определению, должен обладать уверенной самостоятельностью, яркой неповторимостью. Различного рода "системы" и "школы" надо, конечно, знать (смешно изобретать велосипеды), но их идеи и установки следует творчески переосмыслять и перерабатывать применительно к тем, сугубо конкретным задачам, которые приходится решать актеру.

Вместе очевидно, что в первые годы (да и позднее, хотя и не столь резко) существования Таганки ее труппа под руководством Любимова, ориентировалась более всего на брехтовско-мейерхольдовские традиции. Прошу прощения за длинную цитату из Губенко, это уже 1988 год, когда пришла пора подводить первые итоги.

"Мы начинали с брехтовского, уличного, демократического театра. Зритель становился равноправным партнером происходящего на сцене. Это заставляло театр искать свой язык, свои выразительные средства, форму образную - без декоративно-костюмно-бутафорских излишеств. Социально острые темы являлись сутью общественной программы театра. Таганка, как правило, стремилась избегать традиционной драматургии (я не причисляю к традиционалистам Шекспира, Мольера, Брехта). Опирались на поэзию и прозу, к которым другие коллективы не тяготели. Нетрадиционный подход к традиционному, метафорический язык был залогом успеха. В частности, ни в одном театре не были столь успешны и долговременны спектакли, обращенные к истории революции, как на Таганке. "Десять дней, которые потрясли мир" Дж. Рида, "Мать" Горького прошли около 900 и 300 раз, и продолжают удерживаться на афише театра"17.

Все верно. Но, объективно говоря, Николай Николаевич чуточку здесь лукавит. Не только и не столько историко-революционными спектаклями был славен и любим Театр на Таганке. "Мать", на мой взгляд, нельзя отнести к большим удачам. Главное же другое. Это был Театр, который власти несколько раз собирались закрыть. Он выходил на широкую публику с такими нонконформистскими постановками как "Жизнь Галилея", "Гамлет", "Обмен", "Мастер и Маргарита", "Дом на набережной", "Владимир Высоцкий", "Борис Годунов"...

Об эстетическом своеобразии Театра на Таганки Николай Губенко говорил вполне точно. Это своеобразие в средине 60-х годов он, может быть, не осознавал столь глубоко, но и в те времена молодой актер вовсе не бездумно относился к своей работе. Ему были присущи, о чем уже шла речь выше, большая целеустремленность и самостоятельность в суждениях. Об увиденном и прочитанном у него обычно имелось свое мнение, хотя и не всегда справедливое.

"Мальчиков Розова играть не хочу - они мне неинтересны. Хотя свое дело они уже сделали"18. Ну зачем уж так категорично? Губенко тут, вероятно, отмежевывается от театра "Современник", программного выводящего на сцену молодых героев В. Розова. Яростных бунтарей против советского мещанства, но и довольно инфантильных, неприспособленных к практической жизни. "Современник" соперничал с Таганкой по мере общественно-эстетического влияния на публику, по мере популярности. Но и независимо от таганского патриотизма, энергичному и цепкому Губенко были, действительно, чужды такого рода интеллигентные "мальчики", он их никогда и не играл.

Журнал "Театр", на него я уже неоднократно ссылался, расспрашивал молодого актера о его литературных симпатиях. И Николай выказывает себя достаточно начитанным человеком. "Конечно, я читал наших современных писателей, и след в душе оставляют те, кто размышляет о времени на высоком уровне, не повторяя общеизвестного, например, Твардовский, Казакевич, Залыгин. Из молодых - Казаков, Шукшин, Владимов"19.

Все это авторы, оппозиционные, хотя и в разной степени, официозу и сталинизму. Г. Вадимов (Волосевич) в 1983 году эмигрирует из страны. Но корреспондента журнала, видимо, удивил этот список. В нем есть Шукшин. Тот тогда еще был сравнительно мало известен, но нет имен популярных поэтов, которые в те времена находились у столичной молодежи на кончике языка. Но Губенко твердо стоит на своем. "Молодые поэты, например Евтушенко, Вознесенский, Рождественский, не слишком действуют на меня. Не люблю, когда мне навязывают себя, а эти поэты непременно и энергично желают навязать себя. Может быть, оттого, что они тоже молоды, или, может быть, я слишком связываю их имена с их человеческой индивидуальностью - с некоторыми из них я снимался в фильме"20. Имеется в виду "Застава Ильича". "Человеческая индивидуальность", постоянное яканье кумиров Политехнического музея явно не пришлась по вкусу самолюбивому вгиковцу.

С бегом лет что-то, конечно, изменится в его вкусах и взглядах. В качестве главного режиссера Театра на Таганке (после вынужденной эмиграции Любимова) он отдаст должное (всегда ли искренне?) тем писателям, поэтам, композиторам, ученым, которые протяжении почти двух десятилетий "были рядом". В их числе он назовет и Евтушенко, и Вознесенского, и Б. Окуджаву, и Б.. Ахмадуллину, и Ю. Трифонова, и Ю. Карякина, и Б. Можаева, и Ф. Абрамова, и А. Шнитке, и Г. Флерова, и Ю. Черниченко...Нелишне отметить, что практически все они критически относились к советскому режиму. Были "левыми", по тогдашней терминологии, и стали "правыми", когда этот режим пал.

В молодости Николай чуть ли более всего из современных поэтов симпатизировал Михаилу Светлову. Он тоже снимался в "Заставе Ильича" и запомнился Губенко человеком высокоинтеллигентным, без какого-либо ячества. Светлов - поэт талантливый. Кто не знал его пламенную "Гренаду"? А шутки и эпиграммы Светлова расходились кругами по всей Москве, становились городским фольклором. Отвлекусь на минутку в сторону и приведу одну байку. В присутствии Светлова разгорелся спор, какой сорт водки лучший. Столичная, кубанская, перцовка, петровская и т. д. Светлов молча слушал, а потом сказал: водка бывает только двух сортов: хорошая и очень хорошая.

Но вернемся к более серьезной теме. В годы "оттепели" к советскому читателю пришло немало произведений западных авторов, ранее, в сталинскую эпоху, находившихся зачастую под запретом. Молодежь сильно увлекалась Ремарком и Хемингуэем. Не обошло это увлечение и Николая. Правда, у первого он принимает лишь роман "Время жить и время умирать". А так, полагает взыскательный читатель, Ремарк часто повторяется.

Хемингуэй принадлежал к любимым писателям Губенко. Тогда чуть ли в каждой квартире молодых либералом на стенке висела фотография бородатого "Хема". Нравились Губенко и Бёль, и Стейнбек. "Но больше, - подчеркивал молодой актер, - люблю Пушкина - трагического, философского. Пушкина историка. Пушкина - "Бориса Годунова"..."21.

Не могу не отметить, что студенты и выпускники ВГИКа шестидесятых годов были более образованы, чем их сверстники сегодня. Спрашиваю культурных и милых девушек моего курса 2002 года, читали ли они пушкинского "Бориса Годунова"? С вздохом отвечают: "нет". Мальчики смущено отмалчиваются. В те ушедшие годы ребята очень активно интересовались западной литературой и кинематографом, но все-таки имели своих кумиров и в отечественной словесности и экранном искусстве. Теперь совсем другое. К нам во ВГИК приходят молодые люди, которые сами подчас говорят о себе: мы выросли на американской продукции. Российское кино, не говоря уже о художественной литературе, остается зачастую землей неизведанной. Мало читают и зарубежных авторов. Нет, нет, я в этом не виню ребят, виню себя, нас, старшие поколения, и тех, кто ныне стоит у власти. Это, конечно, разговор долгий. Ограничусь лишь констатацией факта.

Вернусь к словам Коли Губенко о Пушкине и его трагедии "Борис Годунов". Сказаны эти слова, напомню, в 1964 году. До любимовской постановки пушкинской трагедии, где Губенко исполняет главную роль, еще восемнадцать лет. Но ниточки к этой роли тянутся из его студенческого бытия.

Откроем снова книгу Н. Волянской. Из нее видно, что Герасимов и его ученики внимательно и предметно занимались работой над пушкинской трагедией. Причем за ее постановку отвечал Н. Губенко, который выступил и в качестве режиссера. Он "требовал от актеров железной дисциплины в отношении явки. Он организовал ряд просмотров старых фильмов, имеющих отношение к эпохе, составил композицию, подобрал музыкально-шумовое сопровождение и вместе с другими участниками работы нашел грим и костюмы"22.

Герасимов высоко оценил режиссерский опыт своего ученика, заметив: "Коля, ты просто крупный режиссер". Мастер сделал ряд небольших поправок к предложенной композиции, а так принял ее полностью. Больше претензий имелось у него к Губенко-актеру. Герасимов предостерег его от повторения наработанного на брехтовском спектакле. Николаю не удалось преодолеть власти предыдущего образа, глубоко вошедшего в его сознание. И этот образ, Артуро Уи, проступил в исполнении роли Бориса Годунова.

Я не могу судить о справедливости или несправедливости данного замечания, поскольку не видел губенковской композиции. Но в принципе это замечание отвечало общей эстетической и педагогической концепции Герасимова. На протяжении всего обучения он добивался от своих учеников, чтобы они были предельно естественны, натуральны. И могли бы органично перевоплощаться в любого персонажа с тем, однако, чтобы такое перевоплощение шло в рамках расширения естественных возможностей натуры актера, без грубого насилия над его собственной природой.

Как я предполагаю, Герасимову не хватило в игре Губенко в пушкинской трагедии именно перевоплощения. Мастер отметил неординарность актерского решения образа главного героя: "... Коля играл злого Бориса, умного, размышляющего, темпераментного, но злого, свирепого даже"23. Акцентирование такой свирепости, по мнению Герасимова, противоречило пушкинскому замыслу. Мастер последовательно учил своих питомцев с большим и искренним уважением относиться к классике, к литературе в целом. Модернистская и постмодернистская вольность в использовании классического наследия во ВГИКе осуждалась, иногда, замечу вскользь, осуждалась напрасно, с ненужным рвением. К слову сказать, сам Герасимов прекрасно знал поэзию Пушкина, и многое из нее помнил наизусть.

Но, как уже говорилось выше, до любимовской постановки "Бориса Годунова" было еще далеко. Беседуя с корреспондентом журнала "Театр" молодой актер снова подчеркивает, что хотел бы играть роли своих современников. Но затем Николай как бы спохватывается и уточняет свою позицию. Фраза, что хочу сыграть роль современника, стала, говорит Губенко, какой-то дежурной. Так заявляют почти все артисты, выступая в печати. "Поэтому разъясню, как я это понимаю. Чтобы я ни играл, я хочу играть так, чтобы передать мысли и чувства не какого-то абстрактного современника. А живого, сидящего в зале, читающего те же книги, что и я, смотрящего те же фильмы, живущего теми же событиями, спорящего... о тех же проблемах"24.

Заявление дипломатичное: Губенко понимал, чего ждет от него редакция, но, по сути, он ответил правильно. И спектакль, и фильм, какой бы темы и эпохи они не касались, должны внутренне перекликаться с современностью, так или иначе, затрагивать те жизненные проблемы, которые волнуют сегодня зрителя, о которых тот размышляет. Ясно и то, что сказать об этом "должны" гораздо легче, чем реализовать на деле, художественно убедительно. Но у Губенко оно не расходилось со словом. Он мыслил современно, что веско проявлялось обычно в его актерских работах.

***

Не будет преувеличением сказать, что Николай Губенко пришел в Театр на Таганке относительно сложившимся художником, хотя многое еще ему предстоит набрать и в мастерстве, и в образовании. Вторым его учителем стал Юрий Петрович Любимов.

Губенко быстро занимает достойное место в Театре. 23 апреля 1964 года, в день рождения Таганки, Николай исполняет в премьерном спектакле по пьесе Б. Брехта "Добрый человек из Сезуана" важную мужскую роль - летчика Ян Суна. Роль, остро характерную, с трагическим оттенком, которая дала актеру хорошую возможность развернуться во всю ширь и мощь своего незаурядного дарования. Театральная критика отмечала не заемный темперамент и внутреннюю музыкальность Губенко, его безупречное чувство ритма и умение органически вписаться в актерский ансамбль. В то же время молодой актер не терялся среди других исполнителей, а сохранял и последовательно выявлял (без пережима) свою индивидуальность, что любил и пестовал Любимов.

Его будут упрекать в режиссерском ячестве - дескать, он задвигает в тень своих актеров, выпячивает собственные постановочные решения. Я не думаю, что этот упрек справедлив. Актерам Таганки - В. Высоцкому, В. Золотухину, А. Демидовой, З. Славиной, Н. Шацкой, В. Смехову, Л. Филатову, Б. Хмельницкому, И. Дыховичному и др. на невнимание публики и критики жаловаться было бы просто смешно. Правда, актер так уж устроен, что ему подобного внимания почти всегда кажется недостаточным.

Театральная Москва заговорила о спектакле "Добрый человек из Сезуана". У него имелось масса горячих сторонников, но хватало и противников. Кажется, однако, чуть ли не все театралы сходились в признании актерского дарования Губенко. Его манера игры строилась на смелом контрапункте вызывающе-дерзкой эксцентрике и мягкой, почти лирической сдержанности. Посредством этого контрапункта и раскрывалась глубинная противоречивость Ян Суна, жестокая драма его судьбы и личности.

Что-то не сложилось у Любимова и Губенко со спектаклем "Герой нашего времени". Так бывает. Спектакль по роману М. Лермонтова готовили талантливые люди. Авторы инсценировки - опытный драматург Н. Эрдман и сам Любимов, музыку писал М. Таривердиев, ставил декорацию В. Доррер. В главной роли выступил Н. Губенко. Все они любили Лермонтова, отдали постановке массу сил, но спектакль не удержался в репертуаре.

Много споров вызвала и постановка Любимовым спектакля "Десять дней, которые потрясли мир" по книге американского журналиста Джона Рида. Он был свидетелем Октябрьского переворота, о чем и написал в этой книге. Ленину она весьма понравилась, но при Сталине была запрещена, поскольку в ней, если мне не изменяет память, даже тот не упоминается, зато положительно пишется о Л. Троцком. Любимов возвращает советской публике имя Джона Рида, что само по себе было интересно, и ставит спектакль, по-новому, без идеализации, хотя и пафосно, показывающий грозовые революционные дни. (Тема Троцкого не задевается.) Сегодня это несет в себе особый смысл. Октябрьскую революцию нельзя вычеркнуть из исторической памяти нашего народа. Как никто не вычеркивает Великую французскую революцию 1789 года из исторической памяти французов. То, что было, то было. И о прошлом, каким бы сложным и трагическим оно не проявило себя, следует всегда помнить и думать, к чему и подталкивает спектакль "Десять дней, которые потрясли мир".

В связи с постановкой этого спектакля немало дискутировали о его художественном решении. Любимова упрекали в драматургической хаотичности, говорили, что трудно уследить за отдельными персонажами, они, якобы, теряются в массе действующих лиц. Я не театровед, и высказываю сугубо личное мнение: на мой взгляд, подобные упреки не основательны. Мы порою не даем себе труда преодолеть привычные нормы эстетического восприятия, которые всегда любил "нарушать" Любимов.

Он возрождал несколько забытые традиции площадного, массового действа, уходящие своими корнями в ярмарочные, балаганные представления, в поэтику карнавала. Эти традиции, можно сказать, дважды получали новую жизнь. Сначала в театральной практике двадцатых годов, а затем на любимовской сцене.

Стоит отметить, что и не слишком расположенные к спектаклю все на свете видевшие театралы выделяли нередко в нем, наряду с В. Высоцким и Н. Губенко. Он исполнял роль А. Керенского. В последние годы наметилась тенденция чуточку "приподнять" в нашем восприятии последнего председателя Временного правительства. Я считаю подобную тенденцию ошибочной. И потому мне остается близкой губенковская интерпретация этого бездарного деятеля.

Созданный актером сценический образ, будто помимо твоей воли, врезается в сознание. Сначала внешним рисунком. Губенко носил смешную полумаску - толстый, рыхлый нос и волосы ежиком. Эта маска была весьма к месту. Создаваемый актером сценический образ до краев наполнялся ядовитым гротеском. Зло и яростно высмеивал Губенко вздорные, бонапартистские претензии и демагогическую болтливость своего персонажа. Причем, в стиле брехтовской поэтике, актер смотрел на него как бы со стороны, себя с ним вовсе не идентифицируя. Он - не я! Я, актер, вам, уважаемые зрители, его представляю и изобличаю, надеясь, что вы будете здесь со мной солидарны.

Подтекстом роли, а отчасти и всего спектакля, являлась мысль, что бонапартизм и краснобайство отвратны повсеместны, мы так страдаем от них и в нашей текущей жизни, что замечательно передавал Николай Губенко. Спектакли Любимова потому так и раздражали власть имущих, что всегда, так или иначе, метили в современность - в нынешнюю, к слову сказать, не меньше, чем в советскую.

Сильное впечатление производил молодой актер и в спектакле "Павшие и живые". Там он замечательно читал проникновенные стихи поэта-фронтовика С. Гудзенко. Этот спектакль, его поставил ныне столь знаменитый П. Фоменко,своего рода реквием о талантах, мужественно погибших на войне. Глубокая скорбь переплеталась здесь с взыскательным призывом быть всегда достойных тех, кто безвозвратно ушел.

Это один из ведущих рефренов экранного искусства шестидесятых годов. Вспомним такие фильмы, как "Летят журавли" М. Калатозова, "Баллада о солдате" Г. Чухрая, "Дом, в котором я живу" Л. Кулиджанова и Я. Сегеля, "Живые и мертвые " А. Столпера по роману К. Симонова, "У твоего порога" В. Ордынского... О них (и о массе других произведений, затрагивавших эту тему) не стоит забывать. Сколь ни своеобразно, неповторимо олицетворяемое в имени Юрия Любимова творческое направление, он сопряжено тысячью нитью с общим потоком нашего художественного развития, составляет его неотъемлемую часть.

Вернусь к Губенко. Одна из самых его ярких театральных ролей Емельяна Пугачева в сценической композиции Н. Эрдмана по поэме Сергея Есенина. Другим исполнителем был В. Высоцкий. Разумеется, и эта любимовская постановка вызвала и вызывает разноречивые мнения. Лично я ее не принимал и не принимаю.

В концепции спектакля слишком явственно выражено стремление к идеализации мужицкого "царя". Мне же он представляется изрядным разбойником, не просто крутого, но и жестокого нрава. В последние годы найдены документы, свидетельствующие, что французская разведка, возможно, финансировала пугачевский бунт. В то же время Пугачев, что показал еще Пушкин, - человек явно незаурядный и не лишенный своего рода отрицательного обаяния. Играть его актеру интересно.

В спектакле была выражена, однако, сквозная тема, пожалуй, всего репертуара Таганки, - дерзкого столкновения человека с властью, ее полного неприятия, непримиримой борьбы с нею. Тема, для Любимова и его труппы, более чем актуальная; им приходилось постоянно отбиваться от натиска ретивых чиновников, усматривавших чуть ли не в каждой таганской постановке замаскированную крамолу. Но это "отбиваться" и сплачивала актеров, заставляло хотя бы на время забыть о многих своих обидах и амбициях, о почти постоянной войне за роли и место на Олимпе.

Их почти в любом театре хватает с избытком. Недаром "Московский комсомолец" печатает нередко театральные материалы под рубрикой "Тераррируем". Мудрейший наш артист Армен Джигарханян говорил как-то мне, что называет первую встречу труппы после летнего отпуска в преддверии нового сезона "иудиным днем". Все радостно обнимаются, целуются, щедро отпускают друг другу комплименты, но многие увесистый камень держат за пазухой.

Всякое бывало и в Театре на Таганке. Жизнь в нем Губенко, да и всех актеров, отнюдь не назовешь безоблачной. И с шефом отношения складывались не просто. Губенко, кажется, не раз в сердцах подавал заявление об уходе. Но в трудные минуты Театр выступал как единое целое. И Николай всегда в те времена поддерживал Любимова. За это в 1968 году, будучи комсоргом Театра, получил на райкоме выговор "с занесением". Вольнолюбивого начала было немало в характере Коли.

Художественное решение "Пугачева" поражало публику своей броской, подчас эпатирующей формой и взвинченной эмоциональность. Емельян Пугачев предстоял перед публикой отнюдь не в каноническом - привычном - обличье. Ни смоляной бороды, ни насупленных глаз, ни собольей шапки. И по возрасту иной. Молодой здоровый парень - таков мужицкий "царь" в трактовке Любимова, Губенко.

Кажется, весь спектакль Пугачев остается обнаженным до пояса, в портках из грубой мешковины. Не какими-то внешними атрибутами выделяется он из толпы соратников, а своею неукротимой энергией и неуёмной ненавистью к господам-помещикам, к офицерам и чиновникам. Вот эту энергии и ненависть самозабвенного и играл Губенко.

Оценивая его игру, театральный критик Н. Крымова писала: "... в исполнении своем, неистовом по темпераменту, в полной и самоотверженной отдаче артист Н. Губенко верен не истории, но духу спектакля и тому Пугачеву, который такому спектаклю был нужен". Вместе с тем Крымова нашла, в работе актера присутствует "элемент наигрыша и хитрого расчета"25

Как известно, без расчета никакой роли не сыграешь. Что же касается наигрыша, то я его, помнится, не ощутил. Тут манера исполнения была выбрана несколько иная, чем в "Добром человеке из Сезуана". Сохраняя определенную дистанцию между собой и героем, Губенко где-то и отожествлял себя с ним, переживая его тяжкую судьбу почти как личную трагедию. И это отвечало режиссерскому замыслу. В любимовском "Пугачеве" искусно преломлялись сценические традиции, идущие как от Брехта и Мейерхольда, так и от Станиславского, хотя под эгидой первых.

Нечто подобное характеризует и исполнение Губенко. Он умел органично вместить в себя разные актерские школы. Сценический образ мужицкого "царя" строился и с помощью некоторой идентификации с ним. Но, бесспорно, брехтовское начало преобладало. И критики не без основания сближали две роли, сыгранные Губенко, - Пугачева и летчика Ян Суна". "Я услышала, писала Вал.. Иванова, - в монологах безработного летчика интонации Пугачева, а в интонациях сблизила то, что, казалось бы, невозможно сблизить. Пугачев стал где-то сродни рассерженному молодому человеку", почти битником"26

Понятия "битник", "рассерженный молодой человек" или еще "разбитое поколение" - мало, что говорят современному читателю. Но в те времена ясно было, что имеется в виду молодежное движение 50-60-х гг. в западных странах, нонконформистское по социальной направленности. Молодые люди, обычно выходцы из среднего класса, протестовали против лицемерия, ханжества, царивших, по их мнению, в буржуазном обществе. Выступали они нередко очень шумно, немало митинговали, проповедовали полную свободу в сексуальных отношениях, осуждали войны и милитаризм. Словом, бунтовали, но большой опасности для властей не представляли и постепенно, повзрослев, эти молодые люди вписывались социальные структуры буржуазного общества.

Я особых ассоциаций с битниками в спектакле "Пугачев" не нахожу. Думаю, что В. Иванова, тонкий и вдумчивый критик, тут ошибалась. По своей жестокости и размаху пугачевщина несопоставима с движением рассерженных молодых людей. В первом случае, - бунт, кровавый и беспощадный, во втором бунтики. Не принимаю я и замечание критика, что "Пугачев, конечно, оказался в проигрыше. Роль стала любопытной заявкой"27.

Думаю, что роль Пугачева, при всем моем несогласии с общей ее трактовкой в спектакле, являлась не просто заявкой, а крупным достижением артиста. В этой роли так много выражено щемящей и надрывной тоски о воле-волюшке, что, благодаря актеру, как бы забываешь о своих претензиях к любимовской концепции пугачевщины и ее вождя.

Вернусь к спектаклю "Герой нашего времени". Сам выбор Николая на главную роль сильно удивил труппу. Любимов - неутомимый экспериментатор, но тут он вроде слишком увлекся экспериментом. По внешним данным Коля мало соответствовал сложившемуся в массовом сознании образу блестящего аристократа петербургской закалки. Но это-то было и заманчивым и для режиссера, и для актера. По словам умной и наблюдательной Аллы Демидовой, в губенковском Печорине было "нечто "брехтовское". Как оказалось, брехтовским ключиком лермонтовский роман не раскроешь: тут сталкивались разные системы художественного мышления. Все же не органичной оказалась творческая манера Театра, условная, броская, классическому строю этого романа. Но сама попытка по-новому его освоить была полезной. Впрочем, своим Печориным артист, кажется, остался недовольным.

Однако именно на таких серьезных ролях, пусть иногда и не приносящих удачу, происходило творческое становление его личности и характера. Сложного, как и у любого художника. Импульсивного, взрывного, но и склонного к рефлексии, к неторопливости в суждениях. Открытого, но и замкнутого, к себе подчас никого не подпускающего.

Интересно писала на этот счет Алла Демидова, сама человек очень и очень непростой и нелегкий в общении: "Для меня Губенко-актер был всегда как бы другим полюсом. Я этот полюс даже не пыталась для себя открывать. Просто знала, что есть такой полюс и что это всегда талантливо. И никогда не смогла бы сделать то, что делал Губенко. Он даже разминался перед выходом на сцену как-то по особенному, не как все. Мне надо тихо посидеть в уголочке, внутренне сосредоточиться на пьесе, на том, что было, что будет, увидеть весь спектакль целиком и главное - конец. А Коля Губенко перед выходом разминался физически, Он делал какую-то свою гимнастику. Я пробовала подражать, тоже прыгала, сгибалась, разгибалась и выходила на сцену совершенно пустой".

Воистину, коллегам Губенко было трудно понять, как он приходит к своим художественным результатам, а он отнюдь не стремился раскрыть свои "секреты".

Но продолжим цитирование Демидовой. "Я даже увязалась за Колей, когда он несколько лет спустя пошел к немецкому актеру Шаалю во время гастролей "Берлинер ансамбля" в Москве, чтобы попросить Шааля показать нам его сложные разминочные упражнения, без которых, например, Кориолана, как его играл Шааль, просто не сыграть. Шааль нам все показал - действительно, очень сложные упражнения". Драматический театр "Берлинер ансамбль" был основан в 1949 году Б. Брехтом и его женой актрисой Е. Вейгель, так что Губенко отправился по точному адресу. Традиции "театра представления" хранились здесь свято. Кориолан, древнеримский полководец, - это герой одноименной драмы Шекспира.

"Я сейчас удивляюсь, - писала Алла Демидова, - почему Шааль, у которого все было расписано по минутам, целый час показывал на гостиничном прикроватном коврике свои упражнения перед двумя начинающими актерами. Мне эти упражнения не помогли. Я даже и не пыталась их повторить. А для Губенко там мало, что было нового".

Алла, в роли Веры, любовницы Печорина, являлась партнером Николая в спектакле "Герой нашего времени". В процитированной мною ее книге "Вторая реальность", суммируя свои впечатления о Губенко, она пишет, что тот был для нее "и непонятным, и притягивающим, и раздражающим, и в чем-то недостигаемым"28.

Вместе с тем формула творческих достижений Губенко столь же проста, сколь и сложна. Талант, помноженный на трудолюбие и целеустремленность. Один из коллег по Театру, говорил о Губенко, что он - волевой, умный, сверхготовый к репетициям, его все в двадцать пят лет Николаем Николаевичем называли, не иначе. На счет "все", я сомневаюсь, но верно, что молодого артиста в Театре уважали, что не исключало, а предполагало и соперничество, актерскую конкуренцию за роли. Без этого нет театра.

Объективно говоря, основным соперников Николая Губенко в Театре являлся Владимир Высоцкий, который пришел туда несколько позже его. При всей неповторимости каждого, в их сценическом амплуа и творческих потенциях было и немало общего. Обоим свойственны заразительная эмоциональность, внутренний напор, энергия, мужественность, яркое сочетание трагедийно-драматических красок с гротеском, эксцентрикой.

В Театре Высоцкий и Губенко неоднократно пересекались друг с другом. Первый, например, играл главную роль в спектакле "Жизнь Галилея" по пьесе Б. Брехта. Играл великолепно. Но Володя порою доводил Любимова до белого каления своими "прогулами", необязательностью. В марте 1968 года В. Золотухин записывает в дневнике: "Губенко готовит Галилея. Это будет удар окончательный для Володьки. Губенко не позволит себе играть плохо. Это настоящий боец, профессионал в лучшем смысле, кроме того, что удивительно талантлив"29.

Из этого вовсе не вытекает, что Губенко "подсиживал" Высоцкого, добиваясь желанной роли. Тот мог и хотел играть многое из репертуара первого. Так оно и произошло, когда Николай на время покинул Таганку. Но это, с обеих сторон, являлось именно творческим соперничеством, без тени интриганства, неких "обходных" маневров.

Они не были близкими друзьями, но их личные отношения были, в общем, неомраченно хорошими, взаимоуважительными. Когда Губенко стал главным режиссером театра на Таганке, то одной из первых его акций явилось возобновление спектакля "Владимир Высоцкий". Спектакля искреннего и скорбного. В нем занят был и Губенко-актер. Но подробнее об этом - позднее.

Меня могут спросить, кто лучше из них играл в тех или иных ролях. Вопрос неправомерный, когда речь идет о столь крупных дарованиях. Оба они лучше, Каждый и интересен, привлекателен по-своему. Их обоих ценил и частенько ругал Юрий Петрович. Но все же больше, кажется, симпатизировал Высоцкому, хотя и выгонял его из Театра, затем восстанавливая.

Приведу еще одну выдержку из дневника Золотухина от 14 декабря 1968 года: "Шеф: - Есть принципиальная разница между Губенко и Высоцким. Губенко - гангстер, Высоцкий - несчастный человек, любящий, при всех отклонениях, театр и желающий в нем работать"30. Очень рассердился Любимов на Николая, когда тот ушел из Театра. Но тот не мог поступить иначе.

***

2. Магнит экрана.

Конечно, Губенко не мог и не хотел оставлять работу в кино. Оно продолжает властно манить выпускника ВГИКа. Да и материальные проблемы стоят перед Николаем весьма остро. В не академическом театре, каким являлась Таганка, ты можешь быть сто раз премьером, а зарплата останется все равно нищенской. Можно еще что-то заработать "левыми" концертами, но тоже и тут не разгуляешься. Губенко играл до 35 спектаклей в месяц плюс еще утренние репетиции, к явке на которые шеф относился с беспощадной строгостью.

Главное же, что у молодого актера не было, как говорится, ни кола, ни двора, ни московской прописки. Об этом он с горечью вспоминал даже четверть с лишним века. "Представьте себе, что два ведущих актера театра - я и Зина Славина, она рижанка, - жили через ситцевую занавесочку в котельной с земляным полом. Правда, когда я уходил, (в 1967 году Губенко поступил на режиссерское отделение ВГИКа к тому же С. Герасимову - Е. Г.) мои жилищные условия были чуть получше - после операции аппендицита меня перевели в партком. Там было несравненно уютнее, а главное, стоял мягкий черный диван"1.

Экранные роли молодого Губенко. Яша-Барончик в фильме "Первый курьер" (1967 г.) совместного советско-болгарского производства. Приключенческий фильм, главным героем которого является отважный революционер, один из первых курьеров, доставлявших в России ленинскую газету "Искру". Губенко исполняет роль разбитного одесского парня, который с законом не в ладу, но душою чист. Советское кино издавна питало тайную страсть к романтизации уголовников, чего не избежал и "Первый курьер". Там героизируется одесский урка Яша. Он лихо водит за нос неуклюжих полицейских и бескорыстно помогает большевистскому подполью. Сегодня это воспринимается иронично, а тогда, нечего греха таить, многим зрителям нравилось. Тем более, что Коля было колоритен и обаятелен в этой роли. Впрочем, каким-то особым творческим взлетом ее не назовешь.

Молодой актер оказался в хорошей артистической компании. В. Рецептер, Е. Леонов, В. Гафт, Г. Волчек... Самым же важным для Николая явилось участие в постановке Жанны Болотовой, Она играла роль большевистской связистки в "Первом курьере". На этом фильме и окончательно решилась, видимо их личная судьба. Говоря о Губенко, нельзя не сказать о Жанне Болотовой.

Они женаты почти 40 лет. Жанна не только жена, но и лучший друг и единомышленник Николая. Их можно назвать "идеальной парой". (Правда, детей у них, как и у многих людей искусства, нет.) Но шли друг к другу они довольно долгими и даже запутанными путями.

Жанна - девочка, как говорится, из хорошей и обеспеченной семьи. В 16 лет, еще до ВГИКа, она стала знаменитой, блистательно сыграв роль Гали Волынской в фильме "Дом, в котором я живу". Ее героиня мечтает стать актрисой, но потом уходит на фронт и погибает. На мой взгляд, и не только на мой, - это лучшая роль Жанны Болотовой. А она их сыграла немало, и всегда талантливо и профессионально, - в фильмах своего мастера и других видных наших режиссеров.

В студенческие годы, как и позднее, Жанна, несомненно, знала себе цену, но звездной болезнью, если и болела, то в меру. По моему ощущению, я мог наблюдать ее не только во ВГИКе, но и во время сложной зарубежной поездки, она - человек, хорошо воспитанный, сдержанный, пожалуй, даже замкнутый. Жанна не любила студенческие гулянки, если не сказать, пьянки. По ее собственным словам, во вгиковском общежитии, где царили довольно вольные нравы, была лишь два раза. Там-то и произошло у нее знаменательной объяснение с Колей.

Оба они присутствовали на праздновании дня рождения Ларисы Лужиной, милой и талантливой женщины, они с Жанной были подружками. Но общежитие есть общежитие. Об этом праздновании я слышал из уст Жанны, но она и сама написала о нем, предоставим ей слово. "...Все сразу выпили, закурили, дым коромыслом. И это было такое непривлекательное зрелище, что, конечно, я сидела просто в ужасе. А поздно ехать домой я боялась и осталась у девочек ночевать. Губенко вошел в комнату и высказал мне все, что он думает. О своем омерзении к богатым, которые презирают бедных, показывают, что они как бы выше, а на самом деле нет. В общем, все, все. Это была ссора на три года жизни. Мы больше не разговаривали. Когда куда-то шли всем курсом, нас вместе не приглашали. И таким образом я оказалась даже вне жизни курса".

Николай же, напротив, находился всегда в ее центре. Характер у него совсем другой, "очень деятельный". Да и хулиганил он много, что в сердце девушки отнюдь не всегда запечатлевается со знаком минуса. На женском фронте Коля был в числе первых. У него "было много приключений, о которых я знала - ведь на одном курсе учились. И я, честно говоря, не могла поверить, что буду в этом длинном списке 18-й. Я боролась, и мне было дико, что я не могу преодолеть в себе этого ужасного тяготения"2.

Но не надо думать, что Жанна являла собой некий "синий чулок" Любой, мало-мальски опытный мужчина, чувствовал в этой красивой, холодноватой девушке натуру сильную и страстную. Были у Жанны и свои увлечения, романы, она успела до Коли и раз замуж сходить. Но по настоящему ее влекло только к нему. На всю жизнь.

Существует мнение, что актрисы обычно не обременены большим интеллектом. Это отнюдь не всегда так. Современное кино требует и во все возрастающей степени актрис образованных и умных. К их числу принадлежит и Жанна Болотова. Вот что писал о ней мой покойный коллега Евгений Михайлович Вейцман, он преподавал философию в мастерской Герасимова-Макаровой. "Идет Государственный экзамен по философии. Перед госкомиссией предстало существо в воздушном платье с узкой талией и широчайшей юбкой, слегка наивное, слегка лукавое. "Ну, - подумали высокоуважаемые и почтенные члены комиссии, - актриса! Что с нее спросишь?" И вдруг услышали ответы столь глубокие, речь столь отточенную, доказательную и вывившую не начетнический, а творческий, сознательный подход к марксистской философии, что все единодушно поставили ей пятерку, отметив, что ее философское образование впору выпускнику университета..."

Может быть, добрейший Евгений Михайлович и чуточку перехвалил свою любимую студентку, но, по сути, он прав. И совершенно справедливо отметил, что Жанна "любит заниматься историей, философией, искусствоведением. Как любит и живопись, и балет"3. В 1996 году Жанна Болотова дала большое интервью газете "Правда" под знаменательным заголовком: "Я тоскую по Родине". Не соглашаясь с нею в ряде социальных оценок, нельзя не признать, что она в этом интервью выказывает себя человеком думающим и образованным. Особенно меня поразило ее основательное знание трудов Александра Герцена, сегодня отнюдь не самого читаемого мыслителя.

***

В 1969 году Николай снимается в роли солдата в картине "Золотые вороты", поставленной актрисой, звездой 20-х годов Юлией Солнцевой, вдовой великого режиссера Александра Довженко. Сказать прямо, фильм не удался, хотя в нем приняли участие выдающиеся актеры, - С. Бондарчук, Н. Гринько, В. Теличкина, Р. Ткачук, П. Щербаков, С. Никоненко и др. Общение с ними было, бесспорно, полезным для Николая. Помимо чисто человеческого сближения, это общение расширяло его знание актерского корпуса, что пригодится ему, когда он сам станет кинорежиссером.

Примечательной была его работа на яркой, незаслуженно обруганной и ныне забытой картине "Последний жулик", поставленной в Риге режиссером В. Массом и Яном Эбнером, по сценарию А. Сазонова и З. Паперного. Масс опытный режиссер и оператор, не из самых знаменитых. Об Эбнере, его судьбе, я ничего узнать не смог. Остроумнейший человек, А. Сазонов, видимо, сломался, и после этого фильма ушел с творческой работы, стал чиновником. З. Паперный - тоже острослов, но и известный критик, литературовед, потом успешно работал в печати, но и не раз попадал в опалу.

Музыку к фильму написал замечательный композитор М. Таривердиев, а текст песен - В. Высоцкий. Нельзя не упомянуть художников картины, недавних вгиковцев, А. Бойма и В. Серебровского. Ныне они маститые, признанные мастера. Оба тогда, наряду с решением чисто декоративно-пластических задач, активно участвовали в придумывании разного рода гэгов и смешных эпизодов. Я забыл сказать, что фильм комедийно-гротесковый. Речь идет в нем о приключениях "последнего жулика", которого выпускают из тюрьмы в фантастический мир, где давно уже не ни воров, ни бандитов, ни хулиганов. Этого жулика, Петю-дачника и играл Николай Губенко.

В фильме все условно - от декорации до сюжета. Открыто театрализована, почти в духе Брехта, вся вещная среда и обстановка действия, всамделишные предметы демонстративно соседствуют с бутафорией, и можно сказать, ею и становятся. Фильм акцентировано "безыдейный". Внутренне полемизируя со скучными, назидательными комедиями той эпохи, его создатели приглашают нас свободно и легко отдаться стихии поэтической выдумки, изобретательных трюков. По своей простодушной эксцентричности "Последний жулик" близок американской "комической", в нем ощутимо влияние картин раннего Чарли Чаплина.

Бездарные партийные идеологи куста боялись. Они требовали, чтобы каждый советский фильм нес бы в себе высокую идейную нагрузку, воспитывал бы зрителей в духе высокой морали. Искусство как свободная игра форм, звуков, слов, ситуаций казались этим идеологом чем-то страшно буржуазным. Солнечный, веселый фильм "Последний жулик", не лишенный, кстати, и воспитательной направленности, широкая публика не смогла увидеть. Его показывали, если показывали, третьим экраном. Идеологическая "криминальность" фильма усугублялась тем, что художественным его руководителем числился режиссер Михаил Калик. А он, или готовился уехать, или уже уехал в Израиль.

Комедии стареют быстро. Поседел и "Последний жулик". Сегодня фильм смотрится без былой увлеченности. Но он, безусловно, интересен как своего рода антология актерского мастерства. Будущий министр культуры СССР, а тогда просто Коля Губенко, совсем молодой, легкий, динамичный, с нескрываемым удовольствием купается в своей непритязательной роли. Он делает невероятные кульбиты и смешные, но требующие большой сноровки и динамичности,. гимнастические упражнения, много бегает, дерется, ходит на руках, жонглирует, ездит на лошади, поет и танцует. По ходу действия его Петя принимает разные обличья. То он - непутевой бродяга, то - заправский франт; он - нахальный авантюрист, но и робкий влюбленный. И везде и всегда Петя-Губенко ладен, органичен, симпатичен.

Подобно Станиславскому, Юрий Любимов приучал своих актеров с равным уважением и тщанием относиться к исполнению как крупных, так и малых ролей. Губенко всегда следовал этому правилу актерской этики. В фильме режиссера А. Михалкова-Кончаловского "Дворянское гнездо" по одноименному роману И. Тургенева Николай исполнял эпизодическую роль хитрого барышника Ситникова буквально несколько минут экранного времени. Роль не эксцентричная, но характерная, запоминающаяся. Тут требовалось максимально экономными средствами создать законченный психологический портрет - вжиться в роль. И он, используя свои физические данные, показывает нам крепкого, сильного мужика с откровенной хитринкой в глазах. Это - пройдоха, привыкший вышибать деньги из хлипких дворянчиков, умеющих только важничать и делать вид, что они понимают в лошадях. Но Ситников не только плут и мошенник. Он еще и настоящий знаток лошадей. Прекрасно найденный жест! Ситников-Губенко с неподдельным наслаждением оглаживает бархатные бока красавцев-рысаков.

Недаром актер учился у Герасимова. Губенко проявляет себя и как незаурядный мастер школы переживания, умеющий убедительно перевоплотиться в своего персонажа.

В 1967 году Николай занят в одной из ведущих ролей в фильме режиссера А. Смирнова "Ангел". Фильм небольшой, всего лишь четыре части, но с остро критическим подтекстом. Картину тут же положили на "полку". Вышел фильм на экран лишь в 1987 году. Это - сильная актерская работа Губенко.

Самая известная его экранная роль в 60-е годы - знаменитого советского полководца Блюхера в фильме "Пароль не нужен"(1967 г.) режиссера Б. Григорьева, тоже ученика С. Герасимова и Т. Макаровой. Автор сценария Юлиан Семенов. Тот сначала выступал почти как диссидентский писатель, а потом сблизился с властью и, по слухам, с КГБ, стал знаменит своими приключенческими и криминальными лентами, а также политическими детективами. Кто не смотрел "Семнадцать мгновений весны" по сценарию Семенова? Современному читателю он, вероятно, знаком еще и как основатель замечательного еженедельника "Совершенно секретно". После достаточно странной смерти Юлиана Семенова его на посту главного редактора этого издания сменил Артем Боровик, тоже погибший не при самых ясных обстоятельствах.

Разумеется, Губенко очень хотелось сыграть эту центральную роль, ради нее он пожертвовал ролью Галилея в спектакле на Таганке. Она будет отдана В. Высоцкому, с чего и начнется его триумфальное восхождение к лидерству в таганском Театре. Губенко же на фильме же о Блюхере составит себе уже прочное кинематографическое имя. К слову сказать, там были заняты артисты В. Лановой, А. Вертинская, Р. Нахапетов, И. Дмитриев и др.

Василий Блюхер - фигура знаменательная. Прославленный герой Гражданской войны, он был удостоен ордена Красного Знамени под номером один. После войны занимал высокие командные посты, в 1935 году стал одним из первых маршалов Советского Союза, а три года спустя, облыжно обвиненный в шпионаже и измене родине, был замучен в сталинских застенках.

Реабилитировали Блюхера при Н. Хрущеве, в числе других видных советских военачальников. Хотя всем им формально и вернули доброе имя, говорить и писать о них, при Л. Брежневе, особенно не рекомендовалось. Высшие идеологи типа унылого догматика М. Суслова, секретаря ЦК КПСС по идеологии, всячески сдерживали общественный интерес к репрессированным деятелям, пусть и реабилитированным. Так что самое обращение кинематографистов, в чем особая заслуга Ю. Семенова, к личности Блюхера являлась по тем временам прогрессивной акцией.

Однако подобная прогрессивность в значительной мере обесценивалась тем, что над картиной Семенова-Григорьева жестко довлели давние штампы нашего историко-революционного фильма. Много пальбы и скачек, белые - почти напрочь подонки, красные - сплошь рыцари без страха и упрека. Из этой пошлой схемы выламывались лучшие ленты хрущевской "оттепели", прежде всего, "Сорок первый" Григория Чухрая, но тот фильм был снят в 1956 году.

Александр Аскольдов попытался через десять лет поставить правдивый фильм об участниках Гражданской войны - "Комиссары". Главную роль играла Нонна Мордюкова, женщина-комиссар, которая вот-вот должна родить, а белые наступают. Молодую женщину вынуждено оставляют в многодетной еврейской семье... Боже мой, вполне советский фильм, но его объявили сугубо безыдейным, политически вредным, режиссера же официально назвали профессионально непригодным. Аскольдова уволили с работы, исключили из партии и выселяли из Москвы за тунеядство. Очень уж советские вожди опасались затрагивать еврейскую тему. Вдруг все евреи побегут в Израиль. Будто бы многие из них без фильма Аскольдова эмигрировать бы туда не догадались. Глупость, конечно.

Вышел этот несчастный фильм в прокат только в 1988 году. И получил три приза на западных фестивалях, один на отечественном ("Ника").

Авторы картины "Пароль не нужен" на амбразуру бросаться не собирались. Об аресте, пытках и расстреле маршала Блюхера поминать никто и не думал, да это было бы совершенно невозможным в тех условиях. Впрочем, замах по началу был немалый. Создать эпическое произведение. Получился же традиционный почти боевик, не хуже и не лучше многих других. Фильм неплохо прошел в прокате, тогда подобные картины еще смотрели, однако особой популярности не снискал. Критика встретила его тоже достаточно сдержанно. Работу же Губенко выделяли и отмечали как вполне добротную, профессиональную. На III Всесоюзном кинофестивале в Ленинграде он, вместе с Родионом Нахапетовым, получил третью премию за лучшую мужскую роль. Успех, хотя и скромный.

Безусловно, Губенко попытался отойти от советских штампов в изображении красных героев. Да, его Блюхер - бравый кавалерист, талантливый самородок - не окончив никаких академий, стал умелым и победоносным командиром. Конечно, он беззаветно храбр и решителен. В то же время, в трактовке Губенко, красный командир отнюдь не железобетонный большевик, никогда-де нее ведающий ни сомнений, ни печали. В глазах полководца читается порою боль и усталость от того жуткого потока крови, которая льется вокруг. Его гложут печальные воспоминания о погибшей дочурки, он ненавидит всяческую несправедливость и разные оговоры. Блюхер-Губенко не открыто выказывать свои чувства и эмоции. Но о них мы догадываемся по тому, как подчас напрягается его лицо, как тяжело вытирает он платком свою бритую голову. Губенко - актер, умеющий одним жестом передать полутона в облике своего персонажа. И зритель воочию видит, чувствует, что нелегко дается Блюхеру его блестящие победы, очень нелегко.

К какой актерской манере тяготеет Губенко в фильме "Пароль не нужен"? По мнению одного из критиков, "здесь нет момента перевоплощения, как и во всем, что делает артист, - он воссоздает свое представление о легендарной личности, отталкиваясь от знаний его удивительной и трагической биографии"4.

Как можно в реалистической драме, когда весь актерский ансамбль ориентируется на оптимальное жизнеподобие, играть персонажа, да еще главного, совершенно не перевоплощаясь в него? Это, скорее, возможно в комедии, но и тут стилистический разнобой, что так часто наблюдаешь ныне в иных телепостановках и телесериалах, редко приносит подлинно художественное удовлетворение.

Может быть, вернее, сказать, что Губенко, наделяя Блюхера интеллигентностью, духовностью, ассимилирует в своем исполнении и "представление", и "переживание", побуждая зрителя и взглянуть на героя как бы со стороны, и проникнуться им всецело, будто тот живой человек. Справедливость, впрочем, требует сказать, что сценарный материал не давал значительных возможностей для того, чтобы выявить полно такого рода интеллигентность. И уж совсем оставалась в тени трагическая участь прославленного полководца. В любом, однако, случае стоит сказать, что стремление к ассимиляции противоположных актерских школ составляло артистическое своеобразие Губенко, его творческий "секрет". Прежде всего, как киноактера. В театре он больше тяготел к условности, - больше, но тоже не всегда.

Аккордная для 60-х годов экранная роль Николая - это Алексей Зворыкин в фильме "Директор", он вышел в прокат в 1970 г., режиссера А. Салтыкова по сценарию известного писателя Ю. Нагибина. Сам по себе фильм - не лучшее, хотя и не худшее, творение нашего кинематографа тех лет. Даже по господствующим тогда эстетическим представлениям в "Директоре" слишком многое в экранном изображении главного героя и его эпохи было спрямленным, огрубленным.

Тем не менее, нельзя не признать, что Губенко получил интересную роль, богатую по своим угадываемым потенциям. К слову сказать, сначала она предназначалась для одного из самых популярных тогда артистов кино Евгения Урбанского. Он уже приступил к работе, но трагически погиб в ходе съемок, за что молва возлагала вину и на режиссера: тот, дескать, не принял, снимая сложную и опасную сцену, должных мер предосторожностей. Прототипом Зворыкина послужил Иван Лихачев, первый директор Московского автомобильного завода, который в начале носил имя И. Сталина, а затем - имя Лихачева. Человек он был незаурядный, нередко находившийся в конфликте с начальством.

Фильм Салтыкова густо насыщен событиями и действиями, которые, особенно в первой серии, разворачиваются стремительно и даже бурно. Немало здесь звучных сцен, в которых виден творческий почерк талантливых создателей "Председателя". Они умеют круто повернуть сюжет, неплохо знают бытовые условия, проявляют порою пристальное внимание к особенностям русского национального характера.

И сегодня, думаю я, задевает за живое эпизоды веселой и тревожной свадьбы героев, трудового воскресника, на котором и директор, и его молодая жена упорно долбят сухую землю киркой, лихо орудуют лопатой, увлеченно месят бетон. Примечательна и сцена, в которой бескорыстный трудяга Зворыкин пытается образумить свою жадноватую супругу, желающую жить "не хуже нэпманки".

Подобными кадрами создается ощущение героической и задорной, чистой и трогательной юности наших отцов и дедов. Как теперь понимаешь, ощущение во многом ложное, фальшивое. Что на экране, что в печати (я отношу это и к своей тогдашней статье о фильме "Директор") обычно сильно припудривались 20-30-е годы, они неосновательно романтизировались, идеализировались. Конечно, в такой идеализации имелась и своя, сознаваемая или неосознаваемая, нота протеста: очень уж бескрылой, серой, бесперспективной казалась нередко тогда брежневская действительность. Советская оккупация Чехословакии в 1968 году развеяла мечты о социализме с человеческим лицом.

В наших картинах тех лет, в том числе и в "Директоре", нет даже робкого намека на страшные репрессии, которые в двадцатые, а, тем более, в тридцатые годы раздирали страну, сеяли горе и плач. Но, наверное, нельзя и полностью перечеркивать прошлое. Рядом с этими репрессиями и доносами, несмотря на них, существовали и неподдельный энтузиазм, и благородный порыв, что и стремился передать Н. Губенко в образе молодого Зворыкина. Звучными красками рисует актер впечатляющий образ лихого матроса, неунывающего русского парня, спорого в мыслях и в поступках. Вот он увидел в окне старого купеческого дома красавицу дивчину, и, не задумываясь, вошел туда и заявил, что берет ее в жены.

На свадьбе он чинно сидит с ошеломленной невестой, которая еще никак не может поверить, что состоялась ее судьба. Но чинность Алексея напускная. У него глаза - выразительные глаза Николая - горят от восторга: добился-таки своего. Завладел писаной красоткой, он ее со вкусом крепко целует, оторваться не может под громкие крики "горько".

А затем они остались одни в супружеской спальне. Его молодайка продолжает оставаться скованной и напуганной. Тут Зворыкин-Губенко принимается ее веселить. Что он только не вытворяет! Самозабвенно отплясывает матросскую кадриль, петухом ходит, обещает своей жене самую счастливую жизнь. И тает постепенно испуг и недоверие молодой женщины.

Права Ганевская, эта сцена - "чистый фольклор". Она выполнена в духе ярмарочных, балаганных традиций, напоена потешной эксцентричностью. Зворыкин в исполнении Губенко не боится показаться шутом гороховым, Иванушкой-дурачком. В русских сказках такой-то Иванушка оказывается смекалистей многих умных.

Но понятно, на одном фольклоре и броской эксцентрике подобный образ не вытянешь. Это актер вполне сознавал, и он пытается дать психологически развернутый портрет своего героя. В соответствии со сценарием тот способен и к самоуправству, и к грубости, чуть-чуть любуется собой, бывает самодовольным. Но основное в нем, что и хочет донести артист до зрителя, это сила и активность воли, беспредельная преданность делу, истовая и, можно сказать, нежная влюбленность в машинерию, в технику, с помощью которой он намеревается перевернуть весь мир.

Начальные эпизоды ленты отличается довольно значительным разнообразием конфликтных коллизий, - пусть в них и однобоко передана эпоха. Однако это именно конфликтные коллизии, в них реально и по делу сталкиваются друг с другом экранные персонажи. Зворыкин схватывается не на жизнь, а на смерть со злобным карьеристом Кнышем; преодолевает глухое сопротивление старых спецов - их чуть ли не всегда показывали у нас ретроградами; хватает за руку отъявленного жулика; страстно спорит со своим закадычным другом, не понимающего сущности ленинского нэпа.

Авторы картины, что делает им честь, не выводят на экран дежурную фигуру зловещего вредителя, этого распространенного жупела советского экрана 30-40-х годов. Инженерам завода, они в отличие от Зворыкина, не ездили учиться к Форду в Америку, просто, по фильму, не хватает размаха технической мысли, вот он и составили бескрылый проект реконструкции цехов. Бросить камень в советскую интеллигенцию считалось хорошим тоном в брежневское время. Впрочем, в литературном сценарии набрасывалась линия, когда красный директор спасает своих спецов от грозных обвинений во вредительстве. Допускаемое в художественной литературе нередко пресекалось в кинематографе как более "государственном" и массовом искусстве.

Как уже говорилось, в фильме даже намеком не обозначена вопиющая противоречивость по сталински проводимой индустриализации. Можно с полной определенностью сказать, что "Директор", отчасти вынужденно, отчасти по доброй воле, воплощает навязываемую советскому обществу идеализированную точку зрения на свою историю, ее грубо фальсифицируя.

Основной упор в картине делается на преодоление ее героем чисто физических и административно-технических трудностей. Характерен эпизод с автопробегом, когда проверяется новый советский грузовик и доказывается, что он по всем показателям лучше американского. Звучит это, конечно, патриотично, но и не слишком убедительно.

Главное же другое. Образ Зворыкина-директора почти уже не насыщается новыми красками. Актеру приходится доказывать известное: да, его замечательный герой смел, честен, энергичен, решителен, талантлив и т. д.

Создается ощущение, что перед директором, которого, если иметь в виду Ивана Лихачева, неоднократно "награждали" выговорами и снимали с работы, в фильме усердно выстилается ковровая дорожка. С ходу, одним волевым окриком, может он решить чуть ли не любой вопрос. Указал инженерам: мыслите шире, и те тотчас стали так мыслить. Не пожелал по началу строить детские ясли: денег не было. Но под влиянием "критики снизу" - женщины-работницы принесли в его кабинет своих кричащих младенцев, мгновенно осознал свою ошибку и тут же приказал приступить к строительству детских учреждений. Возникает полная иллюзия некоей легкости директорского бремени, что никак не соответствует жизненным реалиям.

Слов нет, даже в подобных, иллюзорно фальшивых ситуациях, Губенко искренен и обаятелен. У меня порою возникало чувство, что он прибавляет палочку к нулю. Роли нет, и роль есть. Николай еще раз блеснет своим артистическим мастерством во второй серии, когда смертельно усталые участники автопробега почти целую часть пляшут яростную джигу. Разумеется, тряхнет стариною и бывший матрос. Актеры, в первую очередь Губенко, работают пластично и азартно, снято все в динамике, взволнованно.

Однако - это звучный концертный номер, не больше и не меньше. Он мало, что добавляет к нашему пониманию центрального образа. Не получился он как эстетически значительный тип своей эпохи, - так думал я в 1970 году, так думаю и сейчас, пересмотрев заново картину

По замыслу, фильм "Директор" как бы продолжал линию, намеченную теми же Салтыковым и Нагибиным в картине "Председатель" с его главным героем, неистовым председателем послевоенного колхоза Егором Трубниковым в блистательном исполнении Михаила Ульянова. И в Зворыкине та же целеустремленность. Властность, решительность, организаторский талант, природный ум. Оба они - прирожденные лидеры коллектива. Но Зворыкин не только человек иной эпохи, он проходит, казалось, и более длинный и сложный жизненный путь, чем Трубников: от рядового матроса до капитана социалистической индустрии, близкого сподвижника наркома Магораева, в облике которого угадываются многие черты сталинского наркома Серго Орджоникидзе, со старым своим соратником Сталиным разошедшимся и безвременно погибшим.

И все же, как художественный тип, Зворыкин не дотягивает до уровня и масштаба ульяновского председателя. Губенко сделал все, от него зависящее, чтобы его герой встал рядом с Трубниковым, но сценарий и режиссура такой возможности не давали. Казалось бы, жизнь героя "Директора" полна остросюжетных ситуаций. Однако от эпизода к эпизоду наш зрительский интерес происходящему на экране не возрастает, а, скорее, падает. Во второй серии местами становится просто скучно. Применяя весь доступный ему арсенал выразительных средств, Губенко старается держать зрителя в напряжении, и на экране возникают иногда зрелищно эффектные сцены. Но мимолетно эффектные...

Любопытно, что сам Губенко отдавал предпочтение именно второй, а не первой серии. Та, вторая, представлялась ему, по его собственным словам, разнообразнее, полнокровнее актерски. И его отношение к герою выразилось здесь конкретнее и отчетливее.

Что ж, мнение критика не всегда совпадает и должно совпадать с мнением художника. Как говорится в таких случаях, время - рассудит. Но "Директора" мало кто сейчас желает видеть. Все-таки, подчеркну, я никак не собираюсь перечеркивать работу Губенко. Он играет с полной отдачей сил на протяжении всей ленты. Однако и не может полностью преодолеть внутреннюю шаткость драматургической конструкции. Да, Губенко выразителен, экспрессивен. Но один в поле не воин. И верно заметил Л. Аннинский, "грандиозный эпический характер рассыпался на детали".

Труднее, однако, согласиться с общей оценкой критиком актерских (экранных) работ Губенко 60-х годов. Чтобы точнее представить позицию Аннинского, придется привести длинную выписку из его брошюры.

"... Глубокая логика заложена не в быстром успехе Губенко-актере, а в смутном чувствуемом неуспехе его существования в артистическом воздухе шестидесятых годов.

В чем тут дело? Он заряжен бешеной энергией действия, а в центр выходят герои рефлектирующие. Он ненавидит "слюнтяйство и прекраснодушие", но что он может противопоставить "прекраснодушию"? Жесткость? Опыт? Трезвость? Азарт? В ту пору ответов ищут совсем на другом краю. И спор идет на другом языке. Спорят Баталов и Смоктуновский (имеется в виду спор Гусева и Куликова в фильме "Девять дней одного года" - Е. Г.), два умника, два идеалиста, два мечтателя - они-то и находят актерскую интонацию, символическую для того времени. Если же говорить о сверстниках Губенко, то есть о том, кого выдвинули сверстники, - о герое, тип которого оказался во времени, - ну кто же? Конечно, Олег Табаков! Острослов, умничающий насмешник, задаватель каверзных вопросов, несомненно, из "слюнтяев", и, несомненно, "прекраснодушный" идеалист.

Губенко - диаметрально другой. Он не подходит к шестидесятым годам ни по фактуре, ни по пафосу".

Спору нет, о чем у нас уже шла речь выше, "розовские мальчики", к ним можно отчасти присовокупить и юношей из "Заставы Ильича", концептуально характерны для экрана и сцены шестидесятых годов. Но стоит ли подверстывать к ним Гусева и Куликова? Конечно, это - интеллектуалы, склонные к постоянной рефлексии и дискуссиям. Но они, в параметрах своей профессии, и люди активного действия, поступка. Им свойственны, одному больше, другому меньше, и трезвость, и идеализм, и азарт. Как свойственны эти качества, хотя и сугубо на иной лад, веселому и отзывчивому шоферу Паше Колокольникову из фильма В. Шукшина "Живет такой парень"(1964 г.).

Сейчас становится все очевиднее, что этико-эстетическая палитра художественной культуры 60-х годов внутренне богата разными красками и тонами. Только не все эти краски засверкали с равной яркостью. Отчасти по вине художников, но больше по вине свирепой цензуры и жесткого диктата чиновников. Этой эпохе могли бы быть вполне созвучны и губенковские Блюхер и Зворыкин, как ей созвучны (в сатирическом ключе) его Керенский из спектакля "Десять дней, которые потрясли мир", и Пугачев из композиции по С. Есенину. Или, тем более, Егор Трубников в исполнении М. Ульянова, фильм "Председатель" (1964 г.).

Тут дело не в актере, а в драматургии и режиссуре тех или иных лент, в их идейной концепции. Еще раз подчеркну, что в отличие от театра, советский кинематограф не предложил тогда Губенко ни одной роли, которая бы по-настоящему соответствовала масштабу его творческих возможностей. "Я считал, - заметит он с горечью в беседе с Аннинским, - что моя актерская судьба не сложилась...". Сказано это с излишней самокритичностью, но доля истины здесь содержится.

***

Как знать, если бы Н. Губенко целиком сосредоточился на работе в Театре, то он бы уверенно занял там лидерствующее, премьерное положение. Но мы уже убедились, что его, по разным причинам, магнетически влек к себе и экран. Так он и очутился в 1968 году на студенческой скамье в родном своем ВГИКе, на режиссерском отделении.

Решение довольно рискованное. Режиссура игрового фильма - профессия в кино самая жесткая, тяжелая. Только единицы пробиваются в ней к славе и успеху. А так возьмите наугад список выпускников Института кинематографии за любой гол по данной специальности и тотчас убедитесь, что в подавляющем большинстве этот список состоит из ничего не говорящих фамилий. За ними зачастую стоят люди с покореженными судьбами. Сменившие полученную профессию, прозябающие на студии где-то в тени. Почему? У одних не хватило таланта, у других - воли и энергии, у третьих - здоровья, у четвертых удачи и связей... И конкуренция здесь жестокая. Старые кинематографисты любили повторять: режиссер режиссеру - волк, а оператор оператору - волчок. В последнем слове обыгрывалась фамилия одного из известных операторов.

Однако Николай верил в себя, в свою счастливую судьбу. Немало значила для него и твердая поддержка С. Герасимова.

Главным, что привело Губенко в кинорежиссуру, была внутренняя логика его творческого развития. Ему надоела постоянная зависимость его как актера от чужой воли. "Я почувствовал, - говорил он в одном интервью, что как актер участвую в деле, подчас не приносящего желаемого результата: я, так или иначе, приспосабливался к стремлениям режиссера. И то, что хотел сказать зрителям режиссер, не всегда совпадало с моими намерениями. Актер, по-видимому, всегда будет зависеть от сценариста, дающему ему материал для игры, от режиссера, трактующего этот материал. Желание говорить о том, о чем, мне кажется, необходимо говорит сегодня, наличие своих мыслей, идей и, главным образом, возможность выбора темы - все это, вместе взятое, стало причиной того, что я закончил режиссерское отделение ВГИКа"5.

Что ж, Губенко не первый, и не последний, кто в поисках большей творческой самостоятельности ушел из актеров в кинорежиссуру. Обычно тут бросают первую свою профессию. Или сводят ее к исполнению чаще всего эпизодических ролей в собственных картинах. При несомненной близости режиссерской и актерской профессии, постоянно их бывает совмещать нелегко даже по чисто психологическим причинам. В одном случае ты полный хозяин на съемочной площадке, в другом, не у себя на картине, - лицо зависимое, подчиненное.

У Губенко ситуация иная. Став признанным кинорежиссером, он продолжал, пусть и не очень часто, зато регулярно, сниматься в кино и на телевидении. И, что уж совсем необычно, играть на сцене своего любимого театра. Нечего и говорить, что трудную ношу он взвалил на свои плечи. Но это и делало его жизнь насыщенной, интересной. Он не знал покоя, не знал творческого застоя. Вперед и вперед, - вот, собственно, лозунг его жизни.

***

3. Повторение пройденного?!

Формирование Николая Губенко как кинорежиссера падает на конец 60-х начало 70-х годов. Отстранение от Н.С. Хрущева мало кем воспринималась тогда, как некая трагедия. Начиная с 1962 года, и с каждым месяцем все больше, Хрущев разочаровывал и раздражал. Своими зачастую не компетентными советами и противоречивыми указаниями по любому поводу и без оного. Своим постоянным яканьем, некультурностью, подчас и грубостью.

Его звездный час - доклад на закрытом заседании ХХ съезда КПСС с разоблачением культа личности Сталина. Но час - не день. Вскоре и весьма интенсивно стал устанавливаться собственный культ "нашего дорогого Никиты Сергеевича". Средства массовой информации сплошь гудели от восторженного его восхваления, схожего с тем, какое имело место в недавнем прошлом - при Сталине. Сподобились и кинематографисты, Был поставлен полнометражный документальный фильм "Наш Никита Сергеевич", сверх краев наполненный беспардонной лестью. Я хорошо помню, как возмущенно и презрительно воспринимала во ВГИКе студенческая аудитория это, с позволения сказать, творение экранного искусства.

Надо еще иметь в виду, что кинематографисты новой волны сильно пострадали от распеканий и окриков Хрущева. Выше уже говорилось, что он абсолютно несправедлив и зло разнес в пух и прах тот самый фильм М. Хуциева "Застава Ильича", в котором снимался и Николай Губенко. То ценное и здоровое, что было связано с Никитой Хрущевым как резким критиком сталинизма и прогрессивными реформами в экономике, стиралось в памяти. Слово вождя слишком уж очевидно стало расходиться с его делами.

Новый Первый секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев воспринимался по началу не без положительных эмоций. Давала, конечно, знать и наше веками взращенное раболепие перед верховной властью. Кто взял палку, тот и капрал, перед которым надо привычно становиться во фрунт. Но кое-что в этих положительных эмоциях носило, казалось бы, здравый характер. Лично о Брежневе в широкой публике мало, что знали конкретного, однако и достаточно для доброжелательного к нему отношения.

Боевой генерал! Это потом начнут смеяться над воинскими подвигами героя "Малой земли" и его патологической страстью к орденам и званиям. На ухо шептали, что Брежнев - усердный поклонник женского пола и выпить не дурак. На Руси к подобным слабостям относились всегда с пониманием. Даже приятно, что лидеру партии и страны ничто человеческое не чуждо. Рассказывали, что он любит петь и даже сам сочиняет стихи. И только немногие знали, что именно Брежнев не позволил присудить Ленинскую премию А. Солженицыну за повесть "Один день Ивана Денисовича".

Словом, начало брежневской эры внушало определенные надежды. Однако общественная ситуация менялась быстро и не в лучшую сторону. Оккупация Чехословакии отрезвила многих. Становилось все яснее, что провозглашаемые экономические и политические реформы вянут в шелухе общих фраз. Правда, разрешили эмиграцию в Израиль, обставив это разрешение унизительным и злобным попранием прав личности. Но у творческой интеллигенции, в составе которой было много евреев, появился реальный выход покинуть страну.

В самом сложном положении оказались кинематографисты. И не потому, что среди них мало евреев. Кстати, всякими правдами и неправдами, за хорошие деньги можно было купить соответствующий паспорт, получить вызов из Израиля, заключить фиктивный брак. Дело - в другом. Кинематограф - самое "государственное" искусство. Писатель или живописец мог и, оставаясь в стране как-то просуществовать, создавая что-то сравнительно "нейтральное", "проходимое" через цензурные рогатки, а сделанное "для себя" не выпускать до лучших времен из письменного стола и мастерской.

Для кинорежиссера такой путь был заказан. Кино - это большие, очень большие деньги. Выходит, если решил ты встать в прямую оппозицию к советской власти, то придется менять профессию. Радужных перспектив не сулила и эмиграцию. Ничем не прославил себя М. Калик, уехав в Израиль. Удачнее всего творческая судьба за кордоном сложилась у напористого Михалкова-Кончаловского. Но лучшие свои картины он снял на родине. У нас Кончаловский был ведущим режиссером, в западном же кинематографе еле-еле, ценой немалых унижений, смог стать лишь "середнячком". Там и своих талантов подобного уровня хватает в избытке.

Надо было обладать мировой славой А. Тарковского, чтобы, не теряя своего лица, получить за рубежом подлинно самостоятельную постановку. Но и то, выскажу еретическую мысль, в отрыве от родных осин создатель "Андрея Рублева", поставил фильмы ("Ностальгия", "Жертвоприношение") не самого для себя высокого потенциала.

В конце же 60-х - начале 70-х годов Тарковский, возможно, не утратил еще надежду, что ему удастся реализовать свои творческие планы в Советском Союзе. В 1972 г., когда сменилось руководство Госкино СССР, фильм "Андрей Рублев" был официально разрешен к показу. Но с новыми работами ладилось все труднее и труднее. В сущности, все свои ленты Тарковский снимал в обстановке повышенной нервозности, а то и травли, вечных придирок и угроз. В собственном отечестве гениальный режиссер, искренний патриот, чувствовал себя зачастую неуютно, несвободно.

Нелегкой была и судьба Василия Макаровича Шукшина. После его безвременной кончины чуть ли не все руководящие деятели кино стали числить себя в его друзьях и единомышленниках. Но при жизни Шукшину подчас было мучительно тяжело пробивать свои сценарии. Признание в реальном своем выражении пришло к нему лишь незадолго до смерти, когда ему разрешили, наконец, ставить фильм о Степане Разине.

Но все-таки это признание пришло. Полной беспросветки не было. И молодые режиссеры, вступавшие в большое кино в семидесятые годы, еще верили, что им удастся добиться своего в экранном искусстве. Правда, в их вере содержалось, пожалуй, больше скептицизма, сомнений, а нередко и цинизма, чем у их предшественников шестидесятников. Легкой жизни лучшие из поколения Губенко не искали, но и отказываться от своей профессии не собирались. И сознательно или бессознательно надеялись договориться с властью. Вопрос же об отъезде из страны для таких людей, как Николай и Жанна Болотова не стоял и просто не мог стоять. Они России были преданы всей душой. И примером им являлись их собственные родители. О Колиных я говорил выше, отец же Жанны был тяжело ранен на фронте, воевал честно и храбро, стал Героем Советского Союза. Мать, учительница по образованию, переучилась на хирургическую медсестру и работала в госпитале.

***

Оценивая 1969 прокатный год, Первый секретарь Союза кинематографистов СССР Л. Кулиджанова констатировал, что это год "не порадовал нас особенно крупными достижениями... Современная тема вызывает наибольшую озабоченность, именно на этом важнейшем творческом плацдарме у нас особенно часты провалы и неудачи"1.

Констатация совершенно справедливая. Сколько я помню себе в кинематографе, столько и слышал разговоров о недостатке хороших фильмов на современную тему. Но к 1970 г. ситуация обострилась, в чем виновато было само партийное руководство. Оно требовало от драматургов и режиссеров: дайте фильмы, в которых был бы выведен современной герой, умеющий преодолевать любые трудности, смелый, умный, благородный и прочее. Однако при изображении этих трудностей требовалось (негласно) избегать "крайностей". Дескать, в социалистическом обществе ликвидированы острые антагонизмы, а, значит, и конфликты не должны быть слишком острыми. Это же - не военный фильм, и не о Гражданской войне. Впрочем, и тут, что мы видели на примере ленты "Пароль не нужен", многое искусственно смягчалось, припудривалось.

Брежневское время, в своем официальном самосознании, избегало всяческих "слишком" и "чересчур". Оно любило в искусстве отутюженные коллизии, лишенные серьезного социального звучания. С этой точки зрения оказывалось наиболее удобным, чтобы современный герой проявлял себя в эффектном столкновении со стихийным бедствием - наводнением, бураном, штормом, пожаром, а также с досадными техническими неполадками.

Но и тут существовали свои табу. Сами изображаемые стихийные бедствия должны были иметь локальный характер. Взыскательный же анализ сложных и глобальных экологических проблем (равно, как и экономических) отнюдь не поощрялся. Это сегодня журналисты соревнуются друг с другом в описании пожаров и наводнений. Тогда же полагали, что не надо особенно травмировать народ. В советском отечестве все и всегда в порядке.

Понятно, что многие режиссеры, в том числе и начинающие, не спешили откликнуться на горячие призывы ставить фильмы о современности. С ними мороки не избежать. Не нужна она была и Губенко. Он выбирает для своего дебюта сценарий В. Шукшина, написанный по мотивам рассказов известного тогда писателя С. Антонова. Выбор этот отнюдь не случаен. Губенко глубоко уважает Шукшина, и тот относится к нему с явной симпатией. Они близки друг другу и по духу, и по биографии.

Сценарий Шукшина - не о современности. Это, скорее, - история, но близкая, кровоточащая. И вроде бы давно освоенная и в художественной литературе, и в игровом кинематографе. Сюжетная схема здесь простая. После победы над фашизмом демобилизируется солдат (сержант, офицер). Он приходит в родной колхоз (завод, фабрику) и застает там полную разруху. Мужиков совсем нет. Нашего героя избирают председателем колхоза, назначают начальником цеха, директором завода). Ценою самоотверженной работы бывший солдат поднимает разоренное хозяйство, обретает личное счастье. И все дружно начинают жить счастливо и зажиточно.

В сталинские времена на основе этой сюжетной схемы был поставлен Юлием Райзманом фильм "Кавалер Золотой Звезды" по одноименному роману Семена Бабаевского. Фильм получил Сталинскую премию, что ясно свидетельствовало о его партийно-государственном признании. И, действительно, в нем последовательно проводилась господствующая тогда официальная точка зрения на послевоенный восстановительный период. Кстати сказать, это точка зрения имела под собой и реальные основания, только они были сильно препарированы, идеализированы.

Да, нам было очень трудно после войны. Проклятые фашисты разорили все и вся. Но мы, советские люди, под мудрым руководством Коммунистической партии и ее вождя, в кратчайшие сроки все подняли и коренным образом преобразовали, улучшили. Большой мастер, Райзман и в этой картине остается профессионалом не дюжинного склада. Но смотреть ее и в 60-е годы, и сегодня трудно, неловко. Апофеоз лакировки действительности. Как давно отмечено в нашем киноведении, главный образ картины - столы, ломящиеся от разных яств. "Несут подносы, блюда, мобилизована вся бутафория "Мосфильма", каждый квадратный сантиметр стола густо заставлен едой. Столы растут, удлиняются, в финале они уже протягиваются через весь экран, уходят далеко в песрспективу"2.

Сам кавалер Золотой Звезды, Сергей Тутаринов в монументальном исполнении С. Бондарчука откровенно дается как фигура идеальная и всемогущая. Он может служить своего рода кино иллюстрацией расхожего тогда газетного лозунга: у нас-де, в советской державе, и простой деревенский парень может запросто стать государственным деятелем. Им герой и становится. К финалу Тутаринов выдвигается на пост председателя райисполкома.

Выше уже шла речь о знаменитом фильме 60-х годов - "Председателе" режиссера А. Салтыкова по сценарию Ю. Нагибина. Есть смысл вернуться к этому произведению. По идейному замыслу - прямая антитеза "Кавалера Золотой Звезды". Трудности, голодуха послевоенной деревни показаны там без всяких прикрас, что сразу же вызвало раздражение у неосталинистов. Недовольны они были и тем, что в числе влиятельных противников Егора Трубникова, фронтовика-инвалида, оказывается и местный начальник КГБ, напоминавший внешним обликом и вкрадчивыми манерами расстрелянного шефа карательных органов Лаврентия Берия. Мини-Берия собирался упрятать принципиального и независимого председателя колхоза за решетку. Однако более высокие партийные инстанции не дали Егора в обиду. Наивная, но и не совсем беспочвенная, вера в мудрость и справедливость этих инстанций, присуща создателям фильма, да и, пожалуй, шестидесятникам в целом. Провинциальные начальники были зачастую более злобными ретроградами и перестраховщиками, чем столичные.

Картина Салтыкова не просто шла к экрану. Актуальной являлась угроза, что ее закроют или измучат бесконечными поправками. Однако фильм получил мощную поддержку у творческой интеллигенции. В защиту его выступил и центральный партийный журнал "Коммунист" (статьей работников Отдела культуры ЦК КПСС А. Дубровина и Л. Парфенова).

Дискуссия о фильме "Председатель" с новым размахом развернулась после выхода его в массовый прокат, где он снискал огромный успех. Но спорной представлялась сама личность главного героя. Абсолютно убежденный в своей правоте и в силе колхозного строя, он схватывается с собственным братом, в миропонимании которого четко были обозначены эгоистические черты, якобы непременно присущие крестьянину-единоличнику. Сегодня такая "непременность" вызывает усмешку, неприятие. Но и тогда мы задавались вопросом: всегда ли был прав Трубников в этой схватке? И все ли его действия и убеждения заслуживают сочувствия, как это пытаются доказать авторы картины?

Настораживало, что очень уж деспотично вел себя председатель по отношению к колхозникам, жестко заставляя их работать лучше, производительнее. Почти что в духе известного лозунга первых послереволюционных лет: "Железной рукой загоним человечество к счастью!" Идеализация 20-х годов была свойственна творческим людям 60-х, они питались многими иллюзиями, которые развеялись лишь спустя десятилетия.

С другой стороны, однако, подкупало редкостное бескорыстие Трубникова. Все, что он делал, то делал не ради личного благополучия, о котором совсем не заботился. И все же, как быть с его несомненным деспотизмом? А разве герой мог быть иным?

Трубников нес в себе ощутимые приметы сталинского времени, хотя и в благородно преображенном виде. Но эти приметы как бы тушевались в восприятии широкого зрителя. Главным в Егоре, что экспрессивно подчеркивал Михаил Ульянов, казалось именно бессеребренчество, подвижничество, огромная энергия. Эти положительные качества - во многом благодаря обаянию и артистизму исполнителя центральной роли - перекрывали в массовом восприятии черты негативные. В наше время вряд ли возможно нечто подобное, скорее, пожалуй, "Председатель" смотрится, если вообще смотрится, как нечто архаичное, может быть, - даже фальшивое. Но тогда Егор Трубников стал одним из популярных героев советского кинематографа. По итогам опроса, ежегодно проводимого журналом "Советский экран", фильм был назван лучшим фильмом 1965 года, а Михаил Ульянов - лучшим актером года. За свое исполнение Ульянов получил Ленинскую премию.

И в критике, и у творческих работников возникало нередко ощущение, что картиной "Председатель" сама тема бывшего фронтовика, налаживающего жизнь в послевоенной деревни, исчерпана, утратила актуальность. Что, дескать, скажешь тут нового?

Однако Василий Шукшин и Николай Губенко к этой теме обратились. Здесь стоит сказать о том, что Шукшин являлся принципиальным противником ленты Салтыкова-Нагибина. Он причислял ее к картинам, с которых уходишь измученным, подавленным.

"Больно и неприятно, - писал Шукшин в 1965 году, - ошарашили меня некоторые сцены в фильме "Председатель". Избиение подвешенных коров... Трех коленный смоленый бич свистит в коровнике. Жестокое лицо председателя, перепуганные бабы - грубо, немилосердно, истерично. А бич свистит: раз - по зрителю, по нервам. Действует? Во имя чего? Правды. Было так? - что коров подвешивали. Было. Было хуже - они дохли. Но не облегчили ли себе задачу авторы, пользуясь таким страшным приемом. (Это, кстати, манера фильма.) Это - не ниже пояса? Есть горе некрикливое, тихое, почти невыносимое - то по страшней. Убей бог, кажется мне, что авторы делали фильм, и все. Как-то не чувствую я их сострадания (оно неминуемо), их горьких раздумий над судьбами и делами тех самых людей, о которых они рассказывают. Возможно, я чего-то не понял. Дважды смотрел картину и оба раза уходил измочаленным и пустым. Думал о фильме, об авторах, об актерах (Лапиков меня потряс) - о чем угодно, только не о тех людях, которых только что видел. (Иван Лапиков удивительно достоверно исполнил роль брата Егора - Е. Г.) Ульянов работает великолепно. Зрители выходят и говорят: "Ульянов - то!.. Да-да, дал". Но причем здесь Ульянов? Спасибо ему за превосходнейшую игру, но чудесный дар его должен был вызвать совсем другие мысли. С "Чапаева" уходили и говорили о Чапаеве"3.

Это - выдержка из статьи Шукшина "О фильме Марлена Хуциева "Мне двадцать лет". Так в советском прокате именовалась лента "Застава Ильича". При жизни Василия Макаровича эта статья не публиковалась, но, бесспорно, в ней он выразил сокровенные свои мысли и чувства. Жесткая, точнее, жестко сердечная поэтика салтыковского произведения ему была вполне чужда. И я совершенно согласен с точкой зрения создателя "Калины красной". Согласен с Шукшиным был и Н. Губенко.

Первоначально и сценарий, и фильм назывались "Повторение пройденного". В это название можно было вложить тот смысл, что авторы вместе со своими героями стремятся как бы заново пройти дорогой отцов. Но возможно была и совсем иная трактовка заглавия. Как повторение, хотя и в другом аспекте, уже известного по другим фильмам, по тому же "Председателю". Однако повторений в искусстве никто не любит. Да и Шукшин вкупе с Губенко были не теми людьми, которые хотят кого-то повторять. В заглавии сценария таился некий полемический оттенок, хотя и несколько зашифрованный. Но понятный кинематографистам. Шукшин и Губенко, его соавтор по сценарию, достаточно определенно указывали, что повторять "Председателя" они не намеренны.

В окончательном варианте фильм назвали "Пришел солдат с фронта", что, правда, звучало для публики не слишком зазывно. Опять солдат и опять с фронта? И снова приходящий в разоренное село? Но, в конце концов, дело не в названии. Забегая вперед, отмечу, что дебютная картина Губенко имела неплохую прокатную судьбу и положительную прессу. Молодой режиссер получил в 1972 году премию Ленинского комсомола и в 1973-ем - Государственную премию РСФСР имени братьев Васильевых. Ныне нередко к подобным награждениям относятся с известным предубеждением: дескать, они давались лишь за угодные властям художественные произведения. Это - верно. Но верно и другое: среди них было, наряду с коньюктурными, ремесленными подделками, и немало вполне достойных, эстетически ярких фильмов, романов, поэм. "Калина красная" получила (посмертно для ее создателя) Ленинскую премию, высшую награду того времени. Но и сегодня последний фильм Шукшина оценивается и критикой, и зрителями как значительное, даже я бы сказал, классическое творение экранного искусства. Разумеется, не стоит равнять этот фильм с дебютной картиной Н. Губенко, однако за полученные премии режиссеру стыдиться нет основания.

Тем не менее, "большое" киноведение не очень-то жаловало его фильм своим вниманием. Он даже не упомянут в коллективной монографии "Советское кино. 70-у годы", подготовленной солидными авторами. Если верить данной монографии, то выходит, что Губенко-режиссер начинается лишь со своего третьего полнометражного фильма "Подранки". (Строго говоря, "Пришел солдат с фронта" - не первый режиссерский опыт Губенко. Во ВГИКе он поставил, и с немалым юмором, короткометражный фильм "Настасья и Фомка". Это был его режиссерский диплом, он был отмечен Призом Всесоюзного государственного института кинематографии за лучший дебют.)

Ничего существенно нового не обнаружил в картине "Пришел солдат с фронта" и Лев Аннинский. Его восхитили отдельные эпизоды, но, в общем, она, по мнению критика, не шла дальше "умелого повторения среднестатистических мотивов", "вариаций общепринятого на должном уровне".

Я вовсе не собираюсь превозносить "Пришел солдат с фронта" как некий непонятый шедевр. Более того, соглашусь я и с оценками Аннинского. Фильм Губенко - это, как говорят в своем кругу кинематографисты, - крепкий середняк. И сегодня, возможно, его смотреть трудно. Вместе с тем, было в этом фильме и кое-что существенное, шукшинское, ускользнувшее тогда от внимания критики. Или, во всяком случае, ею несколько недооцененное. Об этом будет сказано позднее, по ходу дела. Но прежде есть смысл остановиться на творческих спорах о поэтике кино, в атмосфере которых рождалась лента Губенко.

Теперь, в 2002 году, творческие работники отечественного экрана спорят друг с другом гораздо меньше, а тридцать-сорок лет тому назад дискутировали много. И об этих дискуссия, практически неизвестных новым поколениям, стоит вспомнить. Или не стоит? Зачем ворошить прошлое? Нет, забывать о нем не надо. Оно несет в себе и немало любопытного, даже поучительного.

***

Помню жаркие дискуссии 60-70-х годов по вопросам художественности. Что это такое? И как ее добиваться в кинематографе, литературе, живописи? Конечно, эти дискуссии были вызваны внутренними потребностями самого развития искусства. Они велись и на Западе. Там происходила своего рода смена модернистской моды на постмодернистскую, что отнюдь не всеми тогда осознавалось. Мы, в Советском Союзе, все отчетливее понимали, что нельзя послушно следовать догмам социалистического реализма 30-50-х годовв, что наступила иная эпоха, которая требует нового художественного языка для своего выражения.

Стоит сказать, что чисто эстетические дискуссии имели под собой и социальную подкладку. Они служили определенным выхлопом творческой активности. Ведь споры политического порядка, - о судьбах страны, об ее будущем, постепенно и жестко сводились на нет, настойчиво загонялись вглубь. Загонялись в буквальном и переносном смысле на интеллигентские кухни. Собственно же эстетические дебаты властями пока еще допускались. Тогда, в частности, велись серьезные споры об условности, о мере и возможности художественного отхода от жизнеподобие. Отчасти я уже этой темы касался раньше, говоря о Театре на Таганке. Теперь попытаюсь развить сказанное.

Мнения о художественной условности высказывались весьма разные. Кто полностью отрицал ее как якобы формалистический выверт, кто принимал ее с теми или иными оговорками, кто видел в ее всевластном утверждении магистральное направление в развитии советского искусства. Как уже говорилось, своего рода художественным знаменем этого направления стал Театр на Таганке под руководством Юрия Любимова. И Губенко-актер вполне вписывался в его творческую программу. Но в кинорежиссуре любимый ученик Сергея Герасимова пошел другим путем, что отчасти объясняется и самой спецификой кинематографа. Или, точнее, как в те времена она понималась.

Как и любое искусство, экранное искусство, условно хотя бы уже потому, что оно воспроизводит жизненные реалии на пленке или видео. Но мы, зрители, этого часто как бы не замечаем. И тогда, волею-неволею, верим, что киноизображение и жизнь едины, экран - ее адекватная копия. Отчасти так оно и есть на самом деле. Кинематограф, в тех или иных пропорциях, решительно тяготеет к предметно-правдивой, оптически достоверной передаче на экране любого жизненного явления. По словам французского критика Андре Базена, к кино можно прибегать к самым разным трюкам, однако они все равно "материальны", и "человек-невидимка", если он выводится на экран, должен носит пижаму и курить сигарету. Базен имел в виду экранизации известного романа английского писателя-фантаста Г. Уэллса "Человек-невидимка". В литературном произведении можно, допустим, написать: этот герой был невидим. В кино и телевидении придется как-то материализовать "невидимое", что с успехом и часто делается в современных фантастических фильмах, в мистических триллерах и даже во вполне реалистических драмах. Сейчас уже никого не удивишь формулой, что фильм есть сон, а во сне всякое возможно. Всякое-то всякое, но существуют свои внутренние ограничения авторской воли. Нельзя превращать фильм в шифрограмму, в ребус. И может ли условность существовать ради себя самой? То есть, у ее сторонников, как и противников, имелись свои аргументы в защиту собственной точки зрения.

В советском киноведении и кинокритики полемика об экранной условности протекала, главным образом, в форме дискуссии о так называемом "поэтическом" и "прозаическом" кино, уходившей своими корнями в кинематограф двадцатых годов. Под первым подразумевалось, в первую очередь, авангардистский кинематограф, лидером которого был С. Эйзенштейн, под вторым - повествовательное кино, талантливейшим его представителем являлся Я. Протазанов. Не вдаваясь в подробности этих дискуссий, отмечу, что, в конечном счете, оба данных стилевых течений равновозможны и равнозначны. И мы сегодня воздаем должное и фильму "Броненосец "Потемкин", и с удовольствием посмотрим "Аэлиту" или "Бесприданницу" Протазанова.

Но искусство редко когда развивается плавно, спокойно. Теоретическое признание равноправности различных его стилевых течений и приемов вовсе не тождественно их практической равнозначности в самом художественном процессе. А там, в середине 60-х годов, произошел мощный всплеск документализма, чему, между прочим, отдал дань и любимовский Театр, хотя поэтика условности всегда в нем преобладала. В игровом же кинематографе уверенно выходит вперед эстетика документализма. Она занимает сильные позиции и в сценическом искусстве (в спектаклях театра "Современник", например), и в литературе. Словно новое рождение переживают жанры очерка, документальной повести, мемуаров, путевых заметок. С успехом инсценируются архивные материалы, судебные протоколы, дневники, письма. Такого рода материалы служат опорой не только собственно документального кино, но вплетаются и в поэтику кино игрового.

Эта ситуация напоминает современную. Зачастую, открывая литературный журнал, мы охотнее читаем документальную прозу и воспоминания интересных людей, чем, подчас весьма скучные, романы и повести. На телевидении с детективными сериалами нередко эффективно соперничают достоверные материалы в рубрике, например, "Совершенно секретно", раскрывающие секреты спецслужб и тайны исторических событий. Думаю, что многие из нас устали от однообразных боевиков и пустеньких мелодрам заграничного или отечественного производства.

Но и не стоит отожествлять день сегодняшний с днем вчерашним. В 60-70-е годы бурный всплеск документализма объясняется несколько иными причинами, чем характерными для текущего времени. В партийно-государственном руководстве уверенно брали верх консерваторы и ретрограды, идейным вождем которых был М. Суслов. Создателям искусство настойчиво и планомерно диктовалось, что можно и что нельзя воспроизводить в художественных произведениях, показывать на экране. В этих условиях акцентированное обращение к документализму являлось своего рода средством социальной защиты. Дескать, не я, автор, придумал очереди в магазинах, обшарпанные дома, хамство чиновников и т.п., а почерпнуто все это из реальной жизни, подкреплено конкретными фактами и свидетельствами. Зачастую подобная самозащита оказывалась бесполезной, иллюзорной. Власти действовали нередко по принципу "тем хуже для фактов". И тогда, что "условное", что "безусловное" произведение беспощадно запрещалось.

Как известно, против лома нет приема. Тем не менее, кое-что из острых материалов удавалось донести до публики, сделать достоянием гласности, поставить в игровых фильмах какие-то сложные проблемы, которые партийное руководство предпочитало замалчивать. Кстати сказать, это делалось и в ряде подчеркнуто поэтических картин, - тут все зависело от творческой воли и смелости режиссера. Назову в качестве примера "Цвет граната" (1970 г.) гениального режиссера Сергея Параджанова, впоследствии посаженного в тюрьму по облыжному обвинению.

Но все же в кинематографе 60-70 х годов преобладали фильме, тяготевшие к эстетике документализма. К ним можно отнести и знакомого нам "Председателя", и фильмы В. Шукшина, и "Июльский дождь" (1966 г.) М. Хуциева, и "Листопад" (1966 г.) Отара Иоселиани и многие другие. Они и сегодня смотрятся с интересом и пользой.

Вот как определял маститый режиссер старшего поколения И. Хейфиц сущность творческих исканий молодого поколения своих коллег: "Это полный отказ от условностей спектакля, стремление к достоверности, настоятельное желание разделаться не только с декоративно-костюмной условностью, но и с условностью построения сюжета, выйти из стен студии на живую натуру, заставить действовать перед аппаратом не только профессиональных актеров, но и просто людей, выхваченных из жизни. Эти искания связаны, в конечной своей цели, с желанием слить хронику и игровое кино в единое искусство, обладающее и художественной образностью и непререкаемой силой документа"4.

Еще раз напомню: как театральный актер Губенко успешно выступал в программно условных спектаклях, так сказать, мейерхольдовско-брехтовского направления. Пролагая же свой путь в кинорежиссуре, он твердо избирает путь оптимально безусловной достоверности, видя в ней решающий компонент экранной поэтики. Позднее он напишет: "У нас в режиссуре существуют и развиваются параллельно две тенденции: первая - показывать жизнь такой, какой она есть, без прикрас, вторая - показывать ее такой, какой хотелось бы видеть ее. Я - за первую. Мне больше удается то, что мной досконально изучено и прочувственно. Иначе у меня получается фальш"5.

Рассуждения об этих двух тенденциях восходят к тезису, высказанному еще великим античным философом Аристотелем. Он полагал, что Софокл изображает жизнь такой, какой она должна быть, а Еврипид - такой, какой она есть на самом деле. Все повторяется в этом мире. Но нам важно одно: молодой режиссер вполне четко очертил собственную творческую позицию. Она последовательно проводится в жизнь уже в его первой полнометражной ленте "Пришел солдат с фронта". Своеобразная двойственность Губенко была замечена критикой и вызывала в ней поддержку.

Театральный критик, а ныне министр культуры России, М. Швыдкой отмечал: "На сцене Губенко - жесткий аналитик, который усиливает свой анализ мощными всплесками трагического темперамента. В кинематографе он почти сентиментален. Лирическая поэтика - украинского ли, русского кинематографа - всегда вызывает искреннюю зрительскую слезу..."6.

***

В кадре большая стая птиц, неторопливо кружащихся в небе. Их крик перебивает негромко звучащая балалайка. Идут титры фильма. Из наплыва возникает заснеженное поле. Все это сразу берет за сердце, навевает грусть, печаль. Титры кончаются, и камера неторопливо ведет нас в теплушку санитарного поезда. Раненый бойцы. Война еще идет, но их уже демобилизовали.

По многим игровым и хроникальным лентам мы привыкли, что возвращение советских солдат на родную землю дается в приподнятых, мажорных тонах, и это, бесспорно, соответствовало правде жизни. Но соответствовало ей и другое. Возвращение, так сказать, не парадное, можно сказать, будничное. Солдаты в ранах. Разумеется, они бесконечно рады, что кончился этот ад, и они живыми едут домой. А как там их встретят? Добром? Равнодушием? Разоренным домом? Они озабочены, сердцем растревожены.

Уже первыми кадрами, снятыми оператором Э. Караваевым, тоже дебютантом, заявлено лирико-драматическая стилистика экранного изображения. Строгая черно-белая графика. Из темноты теплушки властным светом выхватываются отдельные лица. Белеют бинты. Кто-то радостно улыбается, предвкушая грядущую встречу с родными, кто-то глубоко погрузился в свои думы.

Кругом снега и снега. Мелькают выжженные безжалостной войной несчастные деревни. Только чудом, сохранившиеся остовы русской печи сиротливо застыли вдали. Невесело встречают отчие края своих героев. Но война-то проходила не только на фронте. Она жестко коснулась и миллионов мирных людей. Женщин, детей, стариков. Солдаты не хотят поддаваться унынию. Они верят в свои силы.

У раскаленной печурки в теплушке пристроились двое. Потерявший в бою левую руку старший лейтенант Николай Максимович Егоров - Николай Губенко, и сержант дядя Ваня, Иван Степанович - в его роли снялся один из талантливых, проникновенных актеров русского кино - Михаил Глузский. Вскоре мы узнаем, что у сержанта тяжелейшее ранение в голову, ему грозит полная слепота. Но о себе он совсем не думает. Такой истинно русский характер, как его понимал и показывал Василий Шукшин в своих фильмах и рассказах.

Дядя Ваня весь отдает себя трогательным заботам о других. Вот он старается подбодрить старшего по званию, но младшего по летам и опыту Егорова. Ничего, мол, и без руки можно жить. Тебе еще повезло. Это умом понимает и Егоров: сколько однополчан его, полных жизненных сил, полегло, навсегда ушло в сырую землю. Но сердцу-то не прикажешь. Оно все равно болит.

Так, в экспозиции ленты четко обозначены две ее фабульные линии. Первая, идущая от дяди Вани, вторая - от Егорова. В литературном сценарии, одно из его названий "Иван Степанович", главенство отдавалось герою Глузского. Оно сохранялось и в сценарии режиссерском. В завершенном же фильме оба эти персонажи и связанные с ними фабульные линии почти уравновешивались. Отчасти дело было тут в том, что, поскольку роль Егорова исполнял постановщик, то он волею-неволею потянул одеяло на себя. Но и объективно в этой роли таились немалые внутренние потенции, новые же вскрылись в процессе съемок.

Не раз уже говорилось, что Губенко заявлял себя в театре актером эксцентричного плана, с броским рисунком, с раскованной пластикой. В кино же, когда это требовалось по роли, он легко уходил от такой броскости и раскованности. Его Егоров сдержан, даже, пожалуй, суров и скуп на жесты и мимику. "Неработающая" левая рука помогала артисту войти в образ. Только раз-два герой раскрывается как человек недюжинного темперамента, страсти, порыва. Актеру, творчески освоившему шукшинскую манеру игры, безусловно, веришь, он не взял ни одной, даже отдаленно фальшивой ноты.

Радость и печаль, счастье и горе так переплелись в жизненной судьбе Николая Максимовича, что их и не отделишь друг от друга. Вот мы видим его в поезде. Д,. конечно, старший лейтенант счастлив, что не настигла его ни пуля. Ни снаряд, и возвращается он, наконец, домой. Но душа его и уязвлена глубокой скорбью о погибших товарищах, о разорении родной земли.

В современных фильмах, особенно телевизионных, мы нередко встречаемся с искусственными конфликтами, с псевдо конфликтами. Он ее любит, она его тоже. Есть у них и квартира, и машина, и достаток. Тем не менее, жить вместе не могут. Почему? Они, утверждает автор, сами не знают, почему. Такое возможно. Но знает ли это сам автор? Или высасывает конфликт из пальца.

Тревоги и заботы Егорова в картине "Пришел солдат с фронта" носят вполне реальный, земной смысл. Что ждет Николая дома? Какими он застанет жену, дочурку, ей уже четыре года? Долго, очень долго длилась война. Едва покинув эшелон, Николай Егоров испытает страшный удар. Совсем немного не дождалась его жена, умерла. Губенко-Егоров не заходится в крике и внешне вроде бы ничем не выдает своего душевного потрясения. Только весь он словно сжимается в комок, каменеет. Остался на земле он один с маленькой дочуркой.

Сколько сирых детей было тогда в нашей стране. По понятным причинам. Это сейчас беспризорщина проистекает, главным образом, от пьянства, помноженного на нищету, от наркомании, безответственности, распущенности. А тогда дети оставались сиротами потому, что их матерей и отцов беспощадно ломала жизнь, и часто ничего нельзя было поделать. Одни умирали от вражеских пуль, другие - от безмерно тяжкой работы, от болезней, когда отсутствовали самые необходимые лекарства.

Несомненно, Николай Губенко близко и остро чувствовал горе маленьких сирот, понимал их психологию. И передал это свое чувство юным исполнителям, они играют деревенских детей, обступивших Егорова. Пожалуй, "играют" неуместное здесь слово. Живут своими экранными героями, полно, с документальной достоверностью, перевоплощаются в них.

Дети не сводят глаз с человека в гимнастерке. В них и любопытство, и тревога, и ожидание чуда, и совсем недетская печаль. Тревожно и даже и испугом смотрят на Николая Егорова и взрослые, а он на них. Кто же среди этих ребят его кровь? Все молчат. Одна из женщин спохватывается: "Неужто не узнаешь, Николай Максимович? Погоди-ка, а она-то... может ей сердчишко подскажет..."

Подсознательно ждешь, что Егоров, поколебавшись, узнает, угадает свою Надю. Или девочка, по необъяснимой детской интуиции, бросится к отцу в радостном стремлении. Нечто подобное виделось в других фильмах, и это почти непременно волнует зрителя, безошибочно дает мгновенный эффект эмоциональной сопричастности с увиденном на экране. Однако сценарист режиссер выбирают иное решение эпизода. Надя не узнает своего отца, как и он ее. И в этом взаимном не узнавании заложена своя неприкрашенная психологическая правда, к которой всегда стремился Шукшин, а вслед ему и Губенко.

Такого рода ситуационных неожиданностей немало в картине "Пришел солдат с фронта". Этим она напоминает и ленту Г. Панфилова, к художественному опыту которого внимательно присматривался дебютант. Фильм "Начало", он и ныне восхищает своею художественной целостностью. Помните, как нежданно-негаданно проявляет себя его главная героиня Таня Телкина в незабываемом исполнении Инны Чуриковой. Вроде бы совсем "деревня", малограмотная, неуклюжая, некрасивая девчонка. Но вдруг как-то глянет на тебя с экрана, обожжет взглядом, и ты говоришь себе: Господи, какое же у нее красивое лицо, одухотворенное, ясное. И талантлива же она бесконечно. Художник-самородок Божьей милости".

Красивы неброской русской красотой, обаятельны и любимые герои Губенко. Тот же дядя Ваня, сам Егоров, солдаты-фронтовики, деревенские женщины. Казалось бы, с аналогичными персонажами уже не раз встречался на экране. Но у губенковских - своя стать, свой пафос.

Один из первых рецензентов фильма, Татьяна Хлоплянкина, ныне покойная, тонко почувствовала его чуть лукавую традиционность и не традиционность. "Материал фильма мне, зрителю, хорошо знаком - вот первая зрительская реакция. Но почему-то на ней не сосредотачиваешься, а проходишь через слой знакомых впечатлений так же, как прошел через них режиссер. И вдруг в какой-то момент ты видишь на экране лица - женские, детские, старушечьи, закутанные в платки лица на фоне молчаливых, снежных полей, и тебе становится все равно, было это на экране или не было. Просто не до сравнений"7.

Не знаю, может быть, современный зритель и не сможет столь активно сопереживать губенковским героям. Далеко ушла от нас Отечественная война, и, казалось бы, совсем иные проблемы волнуют сегодня. Но, с другой стороны, и поныне кругом льется кровь, страдают люди, остаются без родителей и крова ни в чем не повинные дети...

Глубокая и напряженная эмоциональная насыщенность - характерная черта и Губенко-режиссера, и Губенко-актера. И неподдельная искренность. Если любит, то любит. Если ненавидит своего персонажа, то ненавидит. Иногда смешивает краски, но едва ли не всегда выделяет, в конечно итоге, решающую черту изображаемого характера.

***

Несомненно, в образе Николая Максимовича Егорова передана та, не утихающая боль, которая осталась в сердце Губенко от гибели отца и матери. Передано и огромное преклонение перед фронтовым поколением, ему мы все обязаны тем, что живем в своей, а не в порабощенной фашистами стране. Война несправедлива: зачастую она бьет лучших людей. И надо быть их достойными.

Тяжелая доля выпала Николаю Егорову, когда он вернулся домой. Может быть, он и подломился бы под тяжестью личного горя, если бы не увидел вокруг себя горе горшее, чем его собственное. Да, сегодня об этом не принято много говорить, но немало фронтовиков, возвратившихся с войны, не находили себе места в жизни, спивались. Одно из неприятных впечатлений моей юности - небритые мужики в старых гимнастерках, околачивающиеся около пивных палаток на улице, иные выпрашивали копеечку на похмелку. Но в целом, именно бывшие фронтовики взяли на себя лидерство в великом труде по восстановлению страны из руин и разорения.

К их числу принадлежал и герой фильма "Пришел солдат с фронта". Егоров, истинно русский человек, не мог уйти в свою беду, никогда бы не смог. В родной его деревне буквально все вопило о страданиях и потерях. Ведь остались там одни старики, инвалиды, женщины да дети. Жили впроголодь, как не живет сегодня ни один бомж. И не могли собственными силами поднять порушенное войной хозяйство.

Как и в фильме "Председатель", в картине Губенко с болью говорится о тяготах и трудностях послевоенной жизни в деревни. Кинокамера останавливает зрительское внимание на обгоревшем щите с надписью: "Д. Мартыниха. Уцелело 14 семей, 32 чел сожжено. 73 угнано в Германию. Боец! Отомсти фашистам!". Такова жуткая цена победы, когда считают не в отвлеченных миллионах, а применительно к этой деревне, к этим людям.

В те ужасные, начальные дни своего возвращения домой Егорова морально поддержал дядя Ваня. В исполнении М. Глузского - это человек простой души, отзывчивой на чужую боль, забывающий о своей. Замечательно достоверный образ. Дядя Ваня не покинул друга в беде, Да, собственно, и некуда было Ивану Степановичу спешить. Все его родные погибли, Он тоже остался совсем один. И ему даже хуже, чем другу: нет у бывшего сержанта ни сына, ни дочери.

Егоров - отнюдь не знаток сельского хозяйства, он учитель истории по довоенной профессии. Тем не менее, односельчане единодушно избирают его председателем колхоза. Больше некого. И потекли его мирные, но далеко не спокойные, трудовые будни. Стоит признать, что по художественному масштабу и социальной остроте их экранного изображения, фильм Губенко уступает "Председателю". Вероятно, в данном случае молодой режиссер опасался "повторения пройденного". Пожалуй, даже чересчур опасался.

Впрочем, тот факт, что советским людям жилось после войны крайне трудно и скудно, не нуждался в новых и подробных доказательствах. И все же порою нельзя отделаться от впечатления, что на дебютной работе Н. Губенко лежит печать осторожного, умного конформизма, характерного для его учителя С. Герасимова. Тот отлично знал нужную меру в экранном изображении жизненных коллизий. В фильме "У озера" поднимается острейшая проблема загрязнения и возможной гибели Байкала, в чем виноваты местные власти. А высшие? Правительство? Система? Они тут, судя по фильму, не причем.

Не будем ханжами. Сегодня легко рассуждать о свободе творчества, хотя и она нередко нарушается. В прежние времена, та или иная доля конформизма, сознательно-бессознательного приспособления к идеологическим требованиям и эстетическим вкусам правящей номенклатуры, присуща практически почти любому фильму. Но эта доля бывала разной. У Василия Шукшина она, если и была, то минимальная. Минимальная она и в картине "Пришел солдат с фронта".

Зрительское внимание молодой режиссер задерживает, как бы сказали сейчас, на социальной программе нового председателя. И здесь, вероятно, ему особенно активно помогала Жанна Болотова. Она была рядом с ним помогала ему.

Первым делом Николай Егоров подвигает колхозников на строительство домов - большинство односельчан жило в землянках. Здесь незаменимым оказывается Иван Степанович. Он - прекрасный плотник. И к тому же замечательный баянист. Его задушевная игра скрадывает измученным людям их тяжелый труд. Глузский словно оживляет строки литературного сценария: "У дяди Вани, когда он взял в руки баян, получилось так, что жить нестерпимо хорошо. И грустно... В руках этих, в которых топор казался игрушкой, в руках этих, в ладонях этих умещалась песня. Свободная песня"8.

Эпизоды деревенской стройки. Как и многие другие сцены, эти эпизоды снимались в основном под Великими Луками, не лесистых берегах пруда. Выбор натуры и самое настойчивое обращение к ней, в значительной мере минуя павильон, имел принципиальную значимость. Как писал В. Шукшин, "натура это пробный камень. Именно на натуре легче всего обнаруживается фальшь, недоделки и вроде бы безобидные просчеты, которые потом могут начисто "убить" фильм. Но натура может не только "убить" фильм. Она может вдохнуть в него жизнь, дать всему замыслу новое освещение, новое толкование. Причем это толкование и будет наиболее кинематографичным - очевидно, в силу выпуклой зримости самого объекта"9.

Натуре следовал и Николай Губенко. Натуре - в широком смысле данного понятия. Это не только пейзаж, это - самый дух и атмосфера малой Родины. Жители тех мест не по газетным сообщениям и фильмам знали об ужасах прошедшей войны и фашистского нашествия. Многие из них (жителей) пережили все это на собственном тяжком опыте. В их лица напряженно вглядывался молодой режиссер. Ему были интересны и близки рассказы, воспоминания, песни очевидцев тех событий. И этот интерес разделяли соавторы фильма.

С большим энтузиазмом работали на картине художники-постановщики И. Новодережкин и С. Воронков, тот брал себя преимущественно технико-декорационную сторону дела. У меня на стене висит лирическо-грустный этюд, подаренный Ипполитом Николаевичем Новодережкиным, - уголок Нескучного сада, схваченный меткой рукой талантливого художнике, скромнейшего русского человека. Он работал с Тарковским ("Андрей Рублев"), с Шукшиным ("Калина красная"), с Райзманом ("А если это любовь?"), со многими другими видными режиссерами.

Новодережкин и Воронков с большим тщанием построили натурные декорации. Была досконально воссоздана деревня Мартыниха (вернее, создана деревня), где и разворачивалось основное действие. В него Губенко, он умелый организатор, сумел вовлечь соседних крестьян и жителей Великих Лук. В фильме занято 80 непрофессиональных исполнителей. И они, наблюдая съемки и участвуя в них, часто говорили: "Да, именно так было, так жили мы в ту пору".

Под их уровень жизненной правды подтягивались и профессиональные актеры: М. Глузский, И. Мирошниченко, Н. Бондарчук, сам Губенко. И во внешнем, и во внутреннем рисунке каждой роли просто было нельзя сфальшивить, допустить малейшую неточность. Она тотчас обнаруживалась на съемочной площадке, в прямом сопоставлении с безыскусственной игрою непрофессионалов. Для тех, собственно, это была не игра. Они как бы заново и искренне переживали былое.

Впрочем, иногда фальшивят и непрофессионалы. Массовые сцены с их участием - всегда испытание для режиссера. Николай Губенко его с честью выдержал. Он не жалел времени, чтобы поговорить с каждым исполнителем, донести до него общий замысел ленты и отдельных эпизодов. И очень тактично управлял съемкой, без какого-либо нажима и окрика. Его непрофессиональные актеры, увлеченные магией развертывающегося действия, забывали о кинокамере. Они вели себя на съемочной площадке просто и непринужденно как в грустно-драматических, так и в радостных, светлых сценах.

Одна из лучших из них - празднование первого дня Победы над фашизмом. Вся Мартыниха собралась вкупе. Не богаты были свежо выструганные столы с деревенскими яствами, - это вам не "Кавалер Золотой Звезды" или "Кубанские казаки" И. Пырьева. У Губенко - иной стиль, ориентирующийся на документальную правду жизненных обстоятельств. И здесь подчеркивается, что сидящие за столами простые люди богаты душевностью, чувством органичной сопричастности друг с другом. Чувством всенародной радости, в которой, конечно, и много скорби, печали. Выстояли! Победили! Однако какой страшной ценою. Обнимаются, смеются и в то время плачут крестьянские женщины. Так оно и было. Пересматривая фильм сегодня, воспринимаешь эту сцену как хроникальную.

Отчасти она, действительно, хроникальная. По словам Губенко, массовка была подлинная: праздник Победы снимался 9-го мая, в ее годовщину. Столы стояли на улице, и скудная закуска, и частушки, и слезы - все правда. Оператор снимал все подряд, а уж потом монтировали в Москве.

В этой сцене меняется самая тональность экранного изображения. В нем теперь преобладают, что естественно, светлые краски. Светлые, но и сдержанные по своей цветовой гамме. Молодой режиссер не терпит чрезмерности в экранном показе как человеческого горя, так и радости. Они же и в жизни зачастую перемешаны. Для кадра характерно глубинное построение - с уходящей вдаль перспективой. Своего рода парафраза финального эпизода ленты "Кавалер Золотой Звезды", но с иным смысловым кодом. Деревенский праздник беден. Но он тоже, и с большим основанием, чем у Райзмана, перерастает свои бытовые границы и продолжается в бескрайних равнинах России. Сдержанность Губенко изнутри эмоционально предельно насыщена, даже порою патетична. За праздничный стол в деревне Мартыниха режиссер приглашает всех живущих на русской земле.

Чуть слабее удалась сцена массовой пляски. По началу ее непрофессиональные участники несколько скованы в движениях, слишком, вероятно, помнят о кинокамере. Потом они обвыкнутся и о ней забудут, но вряд ли забудут до конца. Видимо, здесь было трудно снимать много дублей. Но общее состояние самозабвенного и простого танца схвачено оператором Э. Караваевым верно и уверенно донесено до зрителя.

И вдруг раздается оглушенный грохот грома, темнее небо, оно разряжается крупным дождем. Все разбегаются. Несколько неожиданное завершение праздничного эпизода, не правда ли? Но в рамках экранной поэтики и философии Губенко совершенно закономерное. Это - своего рода грозное напоминание о суровости жизни и быстротечности в ней светлых праздников. Драматургия фильма наполнена такими смысловыми перепадами, что шло во многом от Василия Шукшина, но творчески воспринято молодым режиссером.

Отдаваясь течению четко выверенного сюжета, зритель подсознательно ждал, что ему подробно расскажут, как Николай Егоров поднимал родной колхоз. Но, напомню, на это "поднимал" делалось в картине Губенко гораздо меньше упора, чем в "Председателе". Автора фильма больше привлекало самая судьба героя, столь несправедливо, трагически оборвавшаяся. Он "выбил" у местного начальства новый трактор для колхоза и поспешил доставить его из района домой. Нелегко управлять машиной без руки. А тут еще непогодь свирепый дождь, размывший дороги. Егорову помог проезжий шофер, демобилизованный танкист: вот оно, фронтовое братство в действии. Зритель успокоился и посчитал, что все кончится ладно. Однако снова "но". Оставшись один, не сумел Николай справится с управление трактора. Тот сорвался на мосту со скользких бревен, и погиб молодой председатель.

***

Так вошла в фильм трагическая тема, которая как раз и не была по достоинству оценена критикой. Не только на фронте, но и в мирной жизни зачастую гибнут лучшие сыны отечества. Это - случайность? А, может быть, и закономерность? Скорее, она. Но дело даже не в этой дилемме, тем более что смерть не очень-то любит разбирать, кто хороший, кто плохой, а косит порою всех подряд.

Фильм "Пришел солдат с фронта" аккумулировал в себе, хотя и в неявной форме, несколько иной взгляд на ситуацию в послевоенной деревне, чем тот, который обычно выражался в нашей литературе и кинематографе. Я уже говорил, что тот же "Председатель" нес в себе частицу сталинской мифологии, от которой не отказались ни в хрущевское, ни в брежневское время. Почему бывало плохо в деревне? Одной из решающих причин, если не самой решающей, являлось, согласно этой мифологии, острый дефицит дельных руководителей. Чтобы выправить ситуацию, надо дать нашим колхозам и совхозам как можно больше честных, энергичных, волевых председателей и директоров.

Вроде бы все "по жизни". Примеров тут не занимать стать. В разоренное хозяйство приходил новый руководитель, и оно прекрасно поднималось из руин. Так появлялось немало колхозов-маяков, в которых и урожаи были высокие, и люди жили в достатке. Эту иллюзию разделял и наш незабвенный Михаил Сергеевич Горбачев, преступно долго полагавший, что беды все в сельском хозяйстве и промышленности идут не от негодной системы, а от некомпетентных руководителей, да к тому же пьяниц.

И С. Антонов, и, особенно, В. Шукшин, знавшие о деревне не понаслышке, отлично понимали, что такого рода маяки - капли в море деревенской нищеты. И чтобы ее ликвидировать, никаких дельных руководителей не хватит в данной экономической системе. Причем, что болезненно переживал Шукшин, зачастую бежали в город молодые люди из относительно передовых хозяйств. Слишком низок на селе уровень социально-культурной жизни, скучно и бесперспективно жить. В официальной печати это порою в наглую отрицалось и замалчивалось. Не удивительно, что на экране доподлинная правда о колхозах и совхозах давалась, если вообще давалась, в сильно усохшем виде, что видно и по лучшим нашим картинам. При всей своей порою резкой критичности, они в значительной мере были пронизаны фальшью, конформизмом.

Эти картины оставляли благостную иллюзию, что трубниковым все под силу. Но мешали злые чиновники. Да, вина последних несомненна. Но если бы даже по чьему-то волшебству и нашлось миллион замечательных председателей, директоров и бригадиров, они бы все равно не смогли кардинально улучшить жизнь советских людей.

Я говорю все это вовсе не для того, чтобы задним числом ругнуть, скажем, Ю. Нагибина и А. Салтыкова. Люди своей эпохи, они, как и многие в стране, разделяли ее мифологию и иллюзии. К 70-м годам эта иллюзия уже была заметно развеяна, хотя, повторяю, за нею цеплялась официальная пропаганда. Однако сельское хозяйство продолжало влачить жалкое существование, неуклонно возрастали закупки зерна за границей. Купить приличную колбасу можно было лишь в специальных распределителях и буфетах. Помню смешные и горькие анекдоты тех дней. В Политбюро докладывают: в городе Калинине совсем худо с мясными изделиями. Члены ПБ впадают в задумчивость. Ба, найдено решение проблемы: пустим из Москвы в Калинин дополнительную электричку. Но и в столице магазинные прилавки становились все беднее и беднее.

Словом, уповать на дельных председателей и директоров становилось все труднее даже в официозной прессе, где так много и упоенно писали б очередной "битве за хлеб". Василию Шукшину такие упования были совершенно не свойственны. Теперь пора подчеркнуть, что он, а вслед ему и Губенко, ломают стереотипы деревенских фильмов. До высоких наград Николаю Егорову так же далеко, как советскому крестьянству до зажиточной жизни. Гибель молодого председателя в фильме "Пришел солдат с фронта" на свой лад символична. Это - крушение давних надежд и веры в возможность скорого преобразования деревни. Выше я говорил о конформистских нотах в картине Губенко, теперь пора сказать о том, что в ней сильны и антиконформистские настроения. Тут все переплетено, смешано.

Другой вопрос, насколько масштабен и емким являлся сам образ Егорова. Разумеется, Губенко-актер сделал максимум возможного, чтобы широкому зрителю полюбился его герой. И воистину, сердце сжимается от боли и тоски, когда тот гибнет. Господи, этому энергичному и душевному человеку жить бы да жить. И понятно, почему столь искренне и сильно горюют о нем его односельчане. Этот эпизод - один из лучших в фильме. Патетика тут не коробит, она органично входит в состав народного менталитета. Народного плача по доброму человеку.

Провожая его в последний путь, люди, показывает Губенко, не сломлены горем, не сломлены духом, стараются держаться. И не теряют веру в лучшее будущее, вернее, не хотят ее терять, она, однако, сильно размыта. На кладбище Иван Степанович говорит: "Поставлю я тебе, Николай, такой памятник... стоишь ты весь в полный рост и рукой показываешь на свою родную деревню... Она скоро поднимется, хороша будет деревня. В садах. Избы большие!"

Эти слова из литературного сценария. В фильме их нет. О Николае Максимовиче произносит речь военком, он более сдержан, официален. В картине больше подчеркивается горе егоровских земляков, даже отчаяние у многих. Этих людей можно понять. Едва повеяло ветром надежды, как она обратилась в дым. Никто Николаю Егорову не придет на смену. Некому приходить. Такое "никто" и "некому" выражается и в графическом строе ленты. Снова начинают здесь преобладать темные, грустные тона.

Но справедливость требует сказать и о том, что в сознании широкого зрителя Николай Егоров, как художественный тип, не встал в один эстетический и психологический ряд с тем же Егором Трубниковым. У них разные калибры. Не по актерскому исполнению: Губенко вполне может соревноваться с Михаилом Ульяновым, почти не уступая ему по природному дарованию и мастерству, разве что у того жизненного и артистического опыта по более. Однако драматургически Николай Егоров все же сравнительно однозначен. Скорее, угадывается, что он человек богатого внутреннего содержания, чем это выявляется в конкретных действиях и поступках.

Кроме того, что, пожалуй, самое существенное, на фабульную линию Егорова как бы накладывается судьба Ивана Степановича. И он, несмотря на все усилия Губенко-режиссера, если не вытесняет, то словно перекрывает в значительной мере образ Егорова. Во второй части ленты дядя Ваня становится почти ведущей фигурой повествования. Впрочем, концептуально герои даже несколько дублируют друг друга. Дядя Ваня - тоже фронтовик и инвалид, тоже, и еще в большей степени, одинок.

Конечно, социальная подоплека этих образов разная. Егоров - сельский интеллигент. Иван же Степанович заявлен как характер истинно народный, крестьянский. В нем многое от Василия Теркина, знаменитого героя популярнейшей поэмы А. Твардовского. Духовное родство с этим героем мягко, но и вполне определенно, подчеркивает Михаил Глузский. Его дядя Ваня из тех неунывающих русских солдат, которые незаменимы ни в бою, ни на привале, ни в госпитале, ни в мирной жизни. Он везде на месте, удивительно скромный, терпеливый, бескорыстный.

Иван Степанович отличается завидным богатством духа, острым умом и отзывчивым сердцем. Он говорит о себе и своем поколении, на долю которого выпали неимоверно тяжелые испытания. "Мы много до войны не понимали. Я, например, не понимал, почему на земле красиво. Слышу - говорят, красиво, красиво. Красивый закат. Красивый восход... речка красивая. Бросьте же, думаю, с вашей красотой. Закат, как закат, обыкновенный. Солнце садится - и все... Все теперь! Закат-то он, конечно, закат, а слов - вот не найду, как про него сказать".

Без преувеличений можно сказать, что дядя Ваня и работает красиво, с огоньком. Вкладывает в любимую работу всю душу. Вот он рубит дом для Веры. Хочет, чтобы это был ладный дом. И чтобы жили в нем счастливо. А люди так натерпелись за военное лихолетье, что боялись поверить в бескорыстность бывшего солдата.

На роль колхозницы Веры молодой режиссер пригласил актрису Ирину Мирошниченко. Она успешно работала в Художественном театре, много снималась в кино. Это приглашение - одна из неожиданностей фильма. Привычный имидж актрисы - красивая интеллигентная женщина, городская барышня, светская львица, но никак не простая колхозница. Некоторые критики сочли, что Мирошниченко выламывается из контекста фильма. Я этого не нахожу. Режиссер уходит от штампа в изображении деревенских женщин. И это - его право.

Среди русских крестьянок, что воспевалось крупнейшими нашими поэтами, было и есть немало привлекательнейших женщин, на которых и рафинированные аристократы не считали за стыд жениться. И вовсе, кстати, не "простецкой" внешности. Да и не она важна сама по себе. Вера-Мирошниченко излучает душевное тепло, доброту, отзывчивость. Образ рисуется актрисой мягкими, акварельными красками. Никакой патетики, резкого жеста, артикуляции голоса. Вера сдержана и не суетна. У нее есть и собственная гордость, и верность долгу и любви.

Муж Веры пропал на войне без вести. Может быть, это - самая трагическая коллизия на войне, которую пережила не одна русская женщину и в ту великую войну, и нынешние "малые". Любимого человека нет? Любимый человек есть? Надежда умирает последней. Но сколько зим она может теплиться? Вера продолжает ждать мужа. "Соблюдать себя", как говорят в деревне. Вера опасается она принять новый дом в дар от Ивана Степановича, понимая, что у того, возможно, зреет любовь к ней, которую она не может и не хочет разделить. Но и обижать доброго человека нельзя. Как и играть его чувствами. Вот такой запутанный узел человеческих отношений, который, может быть, и не понять иной современной, "продвинутой" девушке. Впрочем, и ныне люди бывают разными - и добрыми, и чуткими, и самоотверженными...

Отмечу в фильме еще одну краску. Не исключено также, что Вера тянется сердцем к молодому председателю. Когда тот погибнет, она возьмет на воспитание его дочь. Надя уже жила у нее после смерти матери.

Словом, обитателям деревни Мартынихи вовсе не чужды большие и сложные человеческие чувства. И эти скромные и трудолюбивые люди вызывают к себе уважение и симпатию.

В увлекательном ритме, в богатстве житейских подробностей сняты эпизоды крестьянской строки. Тема истинного товарищества, взаимовыручки простых людей в годину тяжелых испытаний проникновенно звучит в фильме, составляя его нравственный нерв. Звучит она и как горький упрек нам, ныне живущим, часто погрязшим в эгоизме и своекорыстии. Со временем эта тема, я еще вернусь к ней, станет одной из ведущих в творчестве Николая Губенко. Увы, иногда она будет оборачиваться и некоторым моральным ригоризмом.

***

Ивану Степановичу надо срочно уезжать в больницу на глазную операцию. А все медлит. Все в работе. Да и сердцем своим прикипел к Вере, Николаю, к детям. Но слепота неумолимо подстерегает его. Не желая никому быть в тягость, Иван Степанович покидает, наконец, деревню. Однако время ушло. Зрение он потерял. И остается дядя Ваня жить на станции, где встречает с гармонью прибывающие эшелоны с демобилизованными солдатами. Никто не догадывается, что этот подтянутый и веселый человек - слепой. А людям становится легче. Веселее от его немудреной игры и незатейливой песни.

Снова на этих встречах бывших солдат светлая радость перемешивается с неизбежным горем. Кто возвращается с войны, а кто нет. Кого ждут, а о ком давно уже забыли. Пляшут и плачут люди. Я это видел подростком собственными глазами, и это навсегда останется со мной. Коле Губенко в 1945 было всего лишь четыре года. Как же удалось ему столь достоверно и взволнованно воссоздать тогдашние радостные и скорбные дни? Удалось! Такова сила таланта. Его необыкновенная способность перевоплощаться в людей ему далеких, но и кровно близких.

Фильм насыщен песнями тех лет. И не столько широко известными, эстрадой закрепленными, вроде знаменитой "Землянки", сколько фольклорными, позабытыми ныне. Вот одна из них, безыскусно передающая самый дух того времени, как он отражался в народном сознании:

Ах, ах, вороненочек,

Ты мой полеточка

Ты слетай туда,

Где мой залеточка.

Одену платьице,

Одену белое,

Ах, война - война,

Что ты наделала.

Наделала хлопот,

Наделала сирот.

Из-за тебя, война,

Страдает весь народ.

А я иду, иду

Тропинкой узкою.

Война окончится

Победой русскою.

Музыкальной частью "заведовал" в картине композитор В. Овчинников. Творчески обработав, он ввел в нее немало прекрасных народных мелодий, переплетая их с собственной музыкой - музыкой высокого класса. "Соавтором фильма, - писала Т. Макарова, которая с большим участием и взыскательностью отнеслась к работе Губенко, - я бы позволила себе назвать в первую очередь композитора Вячеслава Овчинникова. Его музыка органично вошла в ткань произведения, придавая ему ту меру драматического воздействия, которая, к сожалению, иногда распадается в фильме из-за драматургической рыхлости или за счет усугубления сюжетных коллизий, в которых фильм не нуждается. Таковы эпизоды встречи с танкистом на мосту и гибели героя"10.

Макарова права в своей эстетической оценке музыкальной стороны губенковского фильма. Есть доля истины и в замечании о драматургической его рыхлости, в чем отчасти виноват и Шукшин. Но Макарова, если говорить без обиняков, фильм своего бывшего студента просто его не поняла и не приняла. Без эпизода "встречи с танкистами на мосту и гибели героя" этой картины просто бы не было. Или было бы совсем иное произведение по своей концепции. Старшее поколение наших кинематографистов в лице Макаровой все-таки сильно оказалось зараженным духом официального оптимизма. Пристальное же внимание к музыкально-звуковому решению фильма станет примечательной чертой Губенко-режиссера. И это решение всегда тесно связано у него с задачами пластическими, операторскими, актерскими.

Продолжим, однако, наше движение, идущее уже к финишу, по сюжетным дорогам фильма.

Дядя Ваня посылает Вере, анонимно, заработанные им деньги. Романтично? Конечно. Теперь пора сказать, что ориентация на поэтику строгого документализма отнюдь не исключала для Губенко, как и для Шукшина или Панфилова, А. Германа, романтического видения жизненного материала. Оно словно разлито по всему фильму. И Николай Максимович Егоров, в определенном отношении, романтический герой, - современный рыцарь без страха и упрека. И Вера с ее тихой грустью и возвышенным строем мыслей - тоже во многом романтическая героиня. Романтичностью наполнен и образ Ивана Степановича во всем его поведении и строе чувств. Герои, казалось бы, целиком погружены в реалии повседневности, но и подняты над нею.

Сердце не камень. Вера не забывает дядю Ваню. Слух о нем доходит до деревни. И вот Вера вместе с Надей и дедом Ерофеичем отправляются на станцию за бедолагой гармонистом. Уже лето. Цветут полевые цветы. Медленно колышутся на ветру высокие травы. Наши герои, включая и дядю Ваню, возвращаются в родную деревню. Камера неспешно вглядывается в их лица, в панораму широких полей и лугов. Умиротворение...

Но вот еще один смысловой перепад. На дороге появляется, конвоируемые солдатами с автоматами, длинная колонна немецких военнопленных. Молча пропускают их наши путники. Это - враги, принесшие каждому из них страдание и утрату. Но это и пленные, которых дьявол и Гитлер направил на нашу землю. Нет мстительности в русском человеке. Он выше ее.

В литературном и даже в режиссерском сценарии этот эпизод увенчивался тем, что девочка по просьбе Веры догоняет колонну и дает одному из немецких солдат буханку хлеба. Так бывало в жизни. Но в кино стало уже надоевшим штампом. Губенко отказывается от него. Молчание, как говорится, здесь красноречивее иных слов и поступков.

Фильм завершается панорамой привольно раскинувшегося поля, просеченного пыльной сельской дорогой. Ее осилит идущий! Просветленный финал не заглушает трагедийных нот, до последнего кадра явственно звучащих в фильме. И авторы, и зритель прекрасно понимают, как много лиха доведется еще пережить, выстрадать и этой красивой русской женщине, и этом слепому солдату, и этому старому крестьянину, и этой резвой девчушке. Не подставлял ли мысленно Коля Губенко под нее самого себя, свою судьбу?

Верится, что все они, подобно создателю фильма, сумеют выстоять, не сломаться ни духовно, ни физически. Они так достойны счастья. Фильм пронизан шукшинской верой в русского человека, в его лучшее будущее. Но вера эта уже и

подточена и сомнениями. Сомнениями оправданными и резонными. Сколько можно ожидать доброй и счастливой жизни на нашей земле, в России? И воистину, сколько? Этим вопросом я задавался и вчера, и гораздо раньше, задаюсь им и сегодня, а на дворе уже XIX век.

4. Ветреная птица счастья.

Ныне мы часто страдаем от избыточной и глупой рекламы, которая заполняет телеэкран и страницы газет и журналом. К сожалению, в этой рекламе, особенно когда она касается фильмов и популярных актеров, режиссеров, драматургов, зачастую не хватает реальной информации: слов произносится много, а смысла в них мало. Стоило бы обратиться к прошлому опыту. Я не скажу, чтобы он был бы идеально совершенным. Отнюдь! Но кинематографические наши журналы умели все-таки, пусть и не всегда, здраво и увлекательно представить широкой публике даже весьма серьезные фильмы.

Передо мною седьмой номер массового журнала "Советский экран" за 1976 год. С некоторым преувеличением, этот номер можно назвать губенковским. На первой странице обложки помещена психологически выразительная фотография режиссера на фоне кинокамеры. Чуть прищурив глаза, Губенко пытливо смотрит на читателя. Молодой режиссер серьезен и, пожалуй, несколько сумрачен.

Журнальная рубрика "Критический дневник" открывается обстоятельной статьей о картине "Пришел солдат с фронта". Даны три снимка из фильма. На одном из них - снова Губенко, на это раз в роли Николая Максимовича Егорова. Герой ушел в свои раздумья, лицо у него доброе и грустное. И, наконец, журнал опубликовал большую статью самого режиссера "На что способен фильм?".

Статью эту можно рассматривать как своего рода автопортрет. Не потому, что Николай повествует в ней о фактах прожитой жизни. Их-то он почти и не касается. Зато молодой автор с исповеднической интонацией делится своими размышлениями и переживаниями, связанными с трезвой оценкой общей ситуации в экранном искусстве и своими творческими планами. Показательно, что статья лишена и тени самодовольства и упоением собственной особой, режиссерским и актерским успехом. Напротив, она пронизана чувством тревоги и даже некоторым самоедством. "Я думаю о фильмах, которые было бы легко и радостно воспринимать. Хотя сам-то я человек хмурый, пасмурный. Вот и понимаю, что надо, и хочу, чтобы было попроще, повеселее, а сам ведь так не умею, для меня это было бы насильственно".

И эти горькие слова произносит тот самый Коля Губенко, которому столь свойственны эксцентрика, гротеск, юмор, - неотъемлемые черты комедии. Разве не она его естественная стихия? Кого его - актера Губенко или режиссера Губенко?

Конечно, комедия и трагедия в художественном творчестве - родные сестры. Обладание полнокровным чувством юмора предполагает органическое сопереживание человеческой боли и скорби, что в кино было блистательно доказано Чарли Чаплином. Замечу также, что, сталкиваясь с современными драматургами-комедиографами, я не раз убеждался, что им свойственно в жизни трагическое ее восприятие. Впрочем, нередко хорошо скрываемое. Часто и доверительно общаясь со своим другом Эмилем Брагинским, ныне, увы, покойным, я всегда чувствовал, что в этом остроумным и вроде бы легким человеке таится немало печали, грусти, порою - даже тоски. Не совершенен мир, не совершенны люди и ты сам, - это отлично сознавал Эмиль. И хотел дать своим читателям и зрителям хотя бы капельку радости и отдохновения от жизненных тягот. И давал эту радость вместе с режиссером Э. Рязановым, тоже отнюдь не беззаботными весельчаком, такими чудесными фильмами как "Берегись автомобиля", "Ирония судьбы, или С легким паром!", "Гараж".

Трагедийные краски, безусловно, присущи и дарованию Губенко, без чего он не сыграл бы столь сочно свои эксцентричные роли типа Артуро Уи или Керенского. Эти краски рельефно проявились в фильме "Пришел солдат с фронта". Однако, думаю я, его создатель все-таки возвел на себя известную напраслины, заявляя, что не умеет быть "попроще, повеселей". Не знаю, как в жизни, в быту, но в искусстве Губенко это умеет и умеет неплохо, если захочет. Вероятнее всего, что, выложившись на пределе при постановке первой своей полнометражной картины, он испытал психологический спад, смятение, что и проявилось в его преувеличенной самокритичности. Не стоит слишком ей доверять.

Знаменательно следующее его признание: "С 1961 года я непрерывно находился в работе, без единого отпуска, я не успевал перевести дух, и в этом было огромное счастье. Эта волна непрерывной актерской моей работы завершилась сегодня режиссерским дебютом в фильме "Пришел солдат с фронта". И вот вдруг теперь в жизни соей возникла пауза, такое странное, непривычно для меня затишье..."

Замечу, однако, что это было затишьем несколько иного порядка, чем то, какое случается в жизни киноактера, даже знаменитого. Сегодня у тебя триумфальный успех, ты весь нарасхват, а завтра вдруг телефон наглухо замолчал, и не знаешь, чем заняться далее. Если актер состоит в штате солидного театра, то эта ситуация, пусть и неприятная, не очень страшна. Без любимой работы человек не сидит. При нем остаются его театральные роли. Надо только уметь подождать. И вот снова посыпались приглашения сниматься. Важно тут не промахнуться в выборе экранной роли и сыграть ее с максимальной творческой отдачей, снискать уверенный успех. Но не получилось. Обидно, досадно, однако, если ролей много, победы, в конечно счете, перекроют поражения.

Иная ситуация у кинорежиссера. Разумеется, и ему предлагают различные сценарии, сюжеты, идеи. Но совершенно устраивающих его предложение почти всегда оказывается не столь уж много. Сценарный дефицит - хроническая болезнь кинематографа и телевидения во все времена и во всех странах. Кстати, полную неудачу можно легко потерпеть и при вполне пристойном сценарии. Примеров тому - несть числа. Проваленный же фильм - это не проваленная роль. Цена неудачи здесь гораздо большая. Насмарку могут пойти целые годы упорной работы, и сама твоя творческая репутация, - ценнейший деловой капитал каждого кинорежиссера.

Слов нет, стать им трудно, что хорошо знал Губенко еще до начала работы над первой своей полнометражной лентой. Вот он им стал. И, кажется, тотчас ощутил психологическое бремя своей новой профессии. Самой влиятельной и престижной в кинематографе. Самой независимой на съемочной площадке, что было так важно для самолюбивого одессита. И самой тяжелой и зависимой, - от тысячи разнокалиберных факторов, чуть не каждый из которых таит в себе стрессовое жало. Внутреннее напряжение, от которого, вроде бы, освободился, сняв и смонтировав фильм, вскоре тебя подстерегает и даже с большей остротой. Возникает мучительный вопрос, - каким курсом и на каком корабле плыть дальше, и чем оснастить? И нельзя ждать гордо особых приглашений, надо все и активно самому организовать. Это очень трудно сегодня, в условиях рыночной экономики, но это было, по другим причинам, нелегко и в советские времена. Ностальгии о них не стоит чересчур предаваться. Правда, тогда режиссера, даже и молодого, волновали больше творческие проблемы, чем финансовые. Последние порою и совсем не волновали. Сначала надо было найти тему, затем "пробить" ее, а дальше уже заботиться о материальном обеспечении. Причем здесь нередко первую скрипку играли директора картины, а не ее постановщики.

"Прежде чем решить, - писал Губенко, - что же я буду делать дальше, читаю множество книг, читаю буквально все, что попадается пол руку, хочу понять, что же больше всего интересует сегодня людей. Не хочется лезть в мелкие дрязги, хочется докопаться, что же главное, определяющее в нашей жизни".

В литературно-художественных журналах и издательствах, несмотря на неуклонно закручиваемый идеологически-цензурный пресс, печаталось все же немало серьезных и талантливых произведений - В. Катаева и К. Симонова, Ю. Трифонова и Чингиз Айтматова, Ю. Казакова и Фазиля Искандера, Д. Гранина и И. Грековой... Ярко уже заявили о себе писатели народно-крестьянской темы В. Белов, В. Астафьев, Ф. Абрамов, В. Распутин, Б. Можаев, конечно, В. Шукшин...

Однако не каждое литературное произведение могло быть отлито в фильм. По разным причинам. Отнюдь не всегда возникало подлинное созвучие режиссерской мысли и писательской. Что ни говори, но Губенко гораздо меньше знал деревенскую жизнь, чем, допустим, Шукшин. Николай - человек городской. Вовсе не все писатели так уж рвались в кинематограф. Там цензурные барьеры были обычно самые высокие. Сравнительно спокойно, "малой кровью" проходимое в литературе и на театре, требовало нередко "большой крови" при экранизации. Тут приходилось идти порою на слишком солидные компромиссы, что было не по душе многим авторам. Да и не ко всем смог бы и подобраться Губенко. Все же он являлся режиссером лишь одного фильма.

Словом, нашему герою нелегко было извлечь практический результат их из своего добросовестного чтения "множества книг". Органично близкого себе в нем он пока не находил. Причем Губенко справедливо винил в этом не кого-то извне, а, прежде всего, самого себя. "Как сложно снимать картину на современном материале! С одной из трудностей я столкнулся почти сразу же. Запоем прочитал один интересным роман о физиках. Обрадовался. Вот, думаю, и превосходная литература для экранизации... И что же? Довольно быстро, к величайшему моему сожалению, я убедился, что ничего значительного на этом материале я сказать не сумею. Мне пришлось встречаться с рядом ученых, работающих в области расщепления атомного ядра. Я пытался понять, чем и как они живут, что думают о проблеме, такой важное сегодня. Когда же я им задавал свои дилетантские вопросы, они просто-напросто плохо понимали, что я от них хочу услышать. Действительно, люди, работавшие в соседних, смежных областях, порою ничего не знают друг о друге: каждая микропроблема бесконечно углубляется. Что же может рассказать обо все этом пришелец, человек со стороны?"

Молодой режиссер затрагивает тут сложную и острую проблему. Она запальчиво обсуждалась в публицистике и художественной критике 60-70-х годов. Я имею в виду, в частности, подзабытую ныне дискуссию о "физиках" и "лириках". Нередко она замыкалась на спорах вокруг не самого важного вопроса - кто нынче особенно в почете, особенно важен для прогрессивного развития страны, - первые или вторые? Сейчас, когда и физики, и лирики подавлены, сбиты с многих своих позиций, "новыми русскими" с их тугими кошельками эти споры могут показаться наивными, пустыми. Нет, это не так. Не совсем так. За тогдашними дискуссиями проглядывали глубокие проблемы непреходящей культурной значимости.

В первую очередь это - обоснованная тревога о растущем разъединении научно-технической и гуманитарной интеллигенции, об усиливающихся для художника трудностях получением надежной информации об окружающем его мире. Видимо, не случайно герои подавляющего большинства выходящих у нас ныне фильмов и телесериалов являются либо ментами и агентами национальной безопасности, либо жуликами, проститутками и "новыми русскими". Мне скажут: таких героев жаждет видеть на экране массовый зритель. Так ли это? А может быть, ему усиленно навязывают подобного рода персонажей? И у наших драматургов и режиссеров просто не хватает таланта и, главное, информированности, чтобы вторгнуться в те миры, где живут и действуют люди иных профессий и жизненных судеб.

Но проблема этой информированности не проста. В XIX веке сам характер личностной коммуникации с художника с людьми почти целиком зависела от его активности, любознательности, терпеливости, объективности. И. Тургенев не был ни врачом, ни разночинцем, но когда ему понадобилось изобразить в образе Базарова "новых людей", - людей дела профессии, по выражению М. Салтыкова-Щедрина, автор романа "Отцы и дети" это великолепно осуществил. И даже самые непримиримые критики романа не могли упрекнуть его создателя в незнании "специального" материала.

Литературные герои всей мировой классики были по роду своих занятий досконально известны их творцам. Нельзя обвинить Пушкина или Чехова, Филдинга или Гёте, Виктора Гюго или Золя в некомпетентности в тех вопросах, о которых они брались писать. И дело не только в масштабе таланта и силе продуктивной интуиции. Не существовало серьезных внешних причин, которые могли бы помешать, например, Бальзаку тщательно изучить повседневную деятельность изобретателей, крестьян, помещиков, военных, политиков, биржевиков, адвокатов, аббатов, врачей и т.п.

Совсем с иным положением мы сталкиваемся в середине и второй половине XX в. Попробуйте вспомнить по-настоящему сильный и правдивый фильм (или роман) о людях науки. Сейчас, с развитием компьютерных технологий, больше появляется художественных произведений, демонстрирующих успехи научно-технического прогресса, но именно демонстрирующих, - сами ученые сравнительно редко становятся героями этих произведений, или, во всяком случае, о специфике их мироощущения и профессиональных интересов мы узнаем немногое. Может быть, вопрос об этой специфике и не самый существенный, но все-таки хотелось, чтобы о людях науки, о научное творчество полнее и точнее рассказывалось в искусстве.

Лучшим фильмом об этих людях остается, на мой взгляд, картина М. Ромма (он и автор сценария совместно с журналистом Д. Храбровицким) "Девять дней одного года"(1962 г.) Но примечательно, что фильм вызывал определенные возражения тех, кому он посвящен. И возражения справедливые: с точки зрения чисто профессиональной исходная посылка сюжета несколько нарочита, - по условиям труда в современных лабораториях Гусев не мог так сильно и тотчас облучиться, как это дано в фильме. А если и мог, то тогда следовало бы показать более точно и полно возникшую нештатную ситуацию, которая поразила лишь одного человека.

Тем не менее, это не колеблет высокой оценки картины, ибо в ней поставлены важные и глубокие человеческие проблемы личной ответственности ученого за свое дело. И эстетическая сила фильма настолько значительно, что зритель зачастую и не замечает в нем "производственных" накладок.

Однако, наверное, подобных накладок и лучше не допускать. При прочих равных условиях, художественное произведение лишь выиграет, если в нем оптимально достоверно будет воплощен рассматриваемый жизненный материал. Напомню, что такой достоверности требует и эстетика документализма.

Говорят часто, что художника должны интересовать люди, а не машины. Верно. Скажу более. Вполне возможно и оправданно существование таких произведений, в которых фиксируется и анализируется, главным образом, общечеловеческое начала вы мыслях, чувствах и поступках людей, к какой бы профессии они не принадлежали. Собственно, такие произведения и преобладают абсолютно в современном искусстве, как отечественном, так и зарубежном. Но не лежит ли порою магистральный путь к "человеческой" сущности индивида через всестороннее познание круга его важнейших дел, повседневных занятий, которые накладывают нередко на него неизгладимый отпечаток, формируют его личность?

***

Представляется, что Губенко ощутил своего рода закрытость потенциальных своих героев, когда начал прикидывать возможность поставить фильм о современных физиках. Что скажешь о них нового после картины Михаила Ильича Ромма? Впрочем, я не знаю, сопоставлял ли Губенко свои замыслы с этой картиной, но ясно, что он честно и трезво сказал себе: жизнь физиков не мой предмет, не моя тема. А если, размышляет он вслух, споря и самим собой, и с неведомым нам оппонентом, профессиональные занятия человека вообще не являются предметом искусства?

"Говорят, что искусство вечно, так, может быть, и заниматься оно должно вещами так называемыми общечеловеческими? Но что же общечеловечно? Для меня сейчас самое важное измеряется тремя мерами. Первая: мера участия человека в жизни общества, государства - что я могу сделать за свою, в общем, довольно короткую жизнь, чтобы что-то улучшить? Вторая мера - это чувство долга в самом широком общественном смысле. И, наконец, третья: ответственность человека за себя, и за то, что он делает, и за то, что происходит вокруг".

Насколько искренен был молодой режиссер в публичных высказываниях об ответственности перед родиной и обществом? Слишком часто тогда, как и сейчас, произносилось красивых ритуальных слов на этот счет. Но Николаю Губенко верилось, хотя иногда точил маленький червь сомнения: может быть, стоило бы и воздержаться подчас от таких красивостей. Бесспорно одно. Ничего полностью себе нужного, важного в современной ему литературе Губенко никак не находил. И не без горечи констатировал: "К сожалению, я не беллетрист, не умею писать".

Пройдет совсем немного времени, и Губенко начнет пробовать свои силы и в литературе. И станет ставить фильмы по им самим написанным сценариям. Но это еще впереди. Пока же он выражает пожелание, чтобы "кто-нибудь написал такого героя, в ком выпукло, объемно воплотилась бы искомая истина... Такого героя я хотел бы сыграть. И чтобы этот герой проявлялся в активном действии, в драматически напряженном сюжете, а не текучке так называемого "дедраматизированного" экранного действия". Тут Губенко сделал выпад против модной одно время концепции так называемой дедраматизации, согласно которой совершенно не обязателен крепко сколоченный сюжет, а эстетическая структура фильма или пьесы может и даже должна носить рыхлый, расплывчатый характер.

Молодой режиссер против такой рыхлости, и он подтверждает сказанное им ранее в первом интервью журналу "Театр" свое неприятие "рефлектирующих героев" Губенко даже несколько дезавуирует свой дебютный фильм, заявляя, что не слишком для него органичен. "Вообще люблю кино стремительное, а вот первая работа - "Пришел солдат с фронта" - получилась эллегически-плавной...".

Губенко определяет и свое отношение к зрительской проблеме, которая тогда все сильнее стала волновать кинематографическую общественность. Как раз в 60-70-е годы кардинально изменилась культурная ситуация в развитых капиталистических странах. Под давлением телевидения и ряда других факторов западный кинематограф катастрофически теряет зрителя. Зарубежные критики и социологи с тревогой заговорили об остром кризисе кино. До нас, в полном своем выражении, он дойдет через пятнадцать-двадцать лет, и не завершится по сей день, когда в Соединенных Штатах Америки и в ряде европейских стран этот кризис будет практически преодолен.

Симптомы же его, повторю, обозначались в СССР уже в те годы. Начала заметно снижаться посещаемость отечественных фильмов. Охотнее публика шла на зарубежные картины. Было не жалко, когда люди отказывались смотреть заведомо ремесленные, "серые" лент, хотя нередко и взысканные казенными почестями и наградами. Однако нередко проваливались и художественно значительные, новаторские фильмы. За это большая доля вины ложилась на прокат, конторы которого, особенно в провинции, не хотели, да зачастую и не умели работать с "трудными" картинами. Объективно говоря, они были иногда малодоступными, неинтересными широкой публике и требовали к себе особого подхода и рекламы.

Казалось бы, простейшая вещь: подобные картины выпускать не сразу во всех областных и районных кинотеатрах, а показывать вечером лишь в одном, но долго, в течение нескольких людей. Нет, так разумно поступали отнюдь не все прокатчики, многие крутили ленты по привычной схеме, бросая их, без какой-либо подготовки, даже на дневные, а то и детские сеансы. Ничего путного из такой прокатной политики не выходило и не могло выйти. Финансовый же план выполняли нередко за счет демонстрации зарубежных, в частности, индийских картин, не гнушаясь, порою даже прямой фальсификации статистических данных.

Официозная критика любила обрушиваться на сложные фильмы - типа "Июльский дождь" М. Хуциева, "Андрей Рублев" или "Зеркало" А. Тарковского, "Цвет граната" С. Параджанова. Им нередко лихо приклеивались идеологические ярлыки, - ненародные, антинародные, модернистские, упаднические и т.п. Естественно, что против таких обвинений восставала прогрессивная критика. Она многое сделала, что поддержать творческие искания в экранном искусстве, отстоять его честь и достоинство. К сожалению, дело не обходилось без перекосов.

Коли брались, кого хвалить, то порою меры не знали. У своих фаворитов либералы от художественной критики подчас не замечали, тушевали, сглаживали даже вполне очевидные промахи. К их числу нередко принадлежала наряду с необходимой, концептуально оправданной условностью и условность неоправданная, зряшная, искусственная запутанность экранной формы, что оборачивалось длиннотами и монотонностью повествования. Этим грешили, если говорить начистоту, порою и Хуциев, и Тарковский, а из современных режиссеров особенно здесь отличается А. Сокуров.

Меньше в печати, больше на разного рода обсуждениях и киноведческих конференциях, симпозиумах проявлялось несколько снобистское отношение к эстетическим запросам массового зрителя. Иногда это переносилось и на фильмы и их создателей, которые, не играя с публикой в поддавки, добивались, тем не менее, прокатного успеха, что удавалось, например, В Шукшину. Без каких-либо приписок "Калина красная" собрала в 1974 году 62,5 миллионов зрителей. Это - не самая рекордная цифра, но и весьма внушительная. Комедия Л. Гайдая "Бриллиантовая рука" собрала 72,7 млн. зрителей в 1968 г. К слову сказать, к ее создателю нередко относились в критике с известным предубеждением, - дескать, он сугубо коммерческий режиссер, что, конечно, неверно. Гайдай - тонкий и глубокий художник. Его лучшие фильмы и сегодня пользуются заслуженной любовью публики, причем разных возрастов.

Кинокритикой подчас упускалось из виду, недооценивалось то непреложное обстоятельство, что кинематограф в целом, по сокровенной природе своей, является ярмарочно-массовым искусством, которое не сводится и не может сводиться к одним поисковым, экспериментальным, "трудным" фильмам, хотя они и весьма важны для повышения интеллектуального уровня кино и телевидения и обогащения экранного языка. Кинематограф, что хорошо осознали в постмодернизме, держится на фронтальных и устойчивых связях с широким зрителем, которого тоже следует уважать и любить, пусть и оспаривая какие-то его вкусы и мнения. И в прокатных провалах фильмов частенько виноваты их создатели, которые не умеют глубоко заинтересовать и магнетически увлечь публику своими работами.

Выступая перед студентами режиссерского факультета ВГИКа, Михаил Ромм счел необходимым подчеркнуть: "Неинтересное искусство - это не искусство. В былые времена, когда наши предки, сказители былин, барды или менестрели, нудно и долго бормотали что-то, не заинтересовывая слушателя, то их или не кормили, или били, выгоняли. А вот ныне, особенно у нас, где высоко ценится понятие искусства, скучные картины, которые никто не смотрит, оцениваются так же, как картины, которые смотрят"1.

Нельзя сказать, что формула "неинтересное искусство - это не искусство" абсолютно правильная. Ромм тут полемически заостряет свою мысль, настаивая, чтобы будущие режиссера думали о реальных запросах широкого зрителя, считались с ними. Его собственный фильм "Девять дней одного года" - яркий пример интеллектуального кино. Тем не менее, этот фильм собрал 23,9 млн. зрителей, что являлось очень неплохим результатом для серьезного кинематографа, рассчитанного на подготовленную, достаточно образованную аудиторию.

Вместе с тем Ромм отмечал, что широкая публика нередко трудно воспринимает новое в искусстве. И поэтому оно должно быть очень сильным и доставлять какую-то особую радость зрителю, захватывать его для того, чтобы он отказался от старого". Если режиссер хочет что-то сообщить зрителю "в необычной для него форме", то надо "тем не менее, заставить его смотреть фильм. Для этого необходимо опереться на какие-то его привычки, но при этом вытащить хотя бы кусочек его души из привычного для него мира"2.

И это суждение, этот совет не стоит абсолютизировать. В принципе, возможно и правомерно существование и такого фильма, экранная лексика которого столь сложна и необычна, что она доступна для понимания преимущественно специалистам. Речь, однако, идет не об исключениях, а о правиле, о конечных целях экранного искусства. Расширяя, трансформируя, придумывая новые средства художественной выразительности, кинематограф и телевидение призваны двигаться вперед к зрителю, а не от него. Это было верно вчера, это верно и сегодня.

Еще одна цитата, теперь - из Шукшина. "Да будь бы трижды современным и даже, забегая с "вопросам" вперед - все равно ты должен быть интересен и понятен. Вывернись наизнанку, завяжись узлом, но не кричи в пустом зале... Если же кто сказал слова добрые и правдивые и его не услышали - значит, он не сказал их"3. Перекликаясь непосредственно с Шукшиным, и тоже с внутренней полемичностью, Николай Губенко писал: "Уж ежели ты художник, то умей мобилизовать свой художнический аппарат так, чтобы не просто развлекать зрителя, а интересно, увлекательно рассказать о серьезном, может быть, о главном в нашей жизни".

Многие ли современные режиссеры задаются столь сложной и ответственной задачей? Боюсь, что число таковых не очень-то велико. Но и в советские времена циничных ремесленников от киноискусства тоже вполне хватало...

Критики, да и сами режиссеры, нередко пеняют зрителю, возмущаясь тем, что тот якобы не понял некое гениальное творение. Губенко ставит вопрос совсем иначе. "Мы порою обижаемся на зрителя, что-де недостаточно охотно посещает он некоторые, с нашей точки зрения, по-настоящему умные, серьезные картины. Но ведь надо постараться понять и зрителя, который в наше время так перегружен информацией... Конечно, ему трудно после насыщенного рабочего дня, да зачастую еще и после вчерашнего техникума (не перечислишь все его заботы), вновь погружаться в трудные и сложные размышления, в которые мы его ввергаем. Я убежден, что самая большая, внутренне настоятельная потребность сегодняшнего зрителя - оптимистическая разрядка, которую бы давала искусство".

"Оптимистическая разрядка"... Это уже из арсенала официальной эстетики. Согласно ей, в советском искусстве могла существовать лишь "оптимистическая трагедия", что в свое время едко высмеивал А. Довженко. Важно у Губенко другое. Он выступает против чистой "развлекаловки", и хочет делать фильмы, которые было бы легко и радостно воспринимать, но которые бы одновременно говорили "о главном в нашей жизни". Словом, стремится соединить лед и пламень.

***

Очевидно, что с размышлениями Губенко можно соглашаться или не соглашаться, его статья убедительно свидетельствует, что ее автор - человек думающий, основательный, от которого есть все резоны ожидать крупных и интересных художественных произведений. И вот на экран выходит в 1974 году второй его полнометражный фильм "Если хочешь быть счастливым..." по сценарию, написанному им самим в соавторстве с опытным кинодраматургом В. Соловьевым. Оператор - Э. Караваев. Впервые здесь Губенко снимает и в главной роли Жанну Болотову. что, конечно, вполне оправданно. Актриса она превосходная. Жанна по фильму - телерепортер Таня, надежная и нежная подруга своего мужа-летчика Андрея Родионова. Он испытатель новых вертолетов. В его роли, главного героя, выступает сам режиссер. В картине принимают участие В. Шукшин и его супруга, актриса Л. Федосеева.

По всем внешним параметрам, фильм почти адекватно отвечает эстетическим и этическим параметрам, сформулированным в статье "На что способен фильм?". Герои социально активны, обладают развитым чувством долга, уверенно принимают на себя ответственность за происходящее в жизни, мужественны, благородны. И это было кино "живо стремительное", с энергично раскручивающимся сюжетом.

Тем не менее, фильм в значительной степени оставлял равнодушным, не увлекал ни массового зрителя, ни интеллектуалов. Что же произошло? Ошибочными являлись положенные в основу картины этико-эстетические принципы? Нет, скажу. Забегая вперед, суть дела оказалась в другом. В ходульности выведенных персонажей, в психологической бедности создаваемых характеров. Во внешне острых, а на поверку облегченных, отутюженных типах конфликтных ситуаций. И преодолеть подобную ходульность и облегченность не могли и самые прекрасные актеры.

Впрочем, в фильме хороша Жанна Болотова. Он озарен ее изяществом, женским обаянием, актерской культурой. Эпизоды, когда Таня и Андрей вместе, неподдельно лиричны, эмоционально насыщенны. Но эти эпизоды главные и стержневые в ленте. В ней, прежде всего, идет речь о трудной и опасной работе профессионального испытателя. Этой работе наш герой отдается с подвижнической страстью. "Мы, - с грустью констатирует Таня, - ведь совсем не живем вместе. Почти не видим друг друга. За восемь лет жизни, дай бог, если мы были вместе три года. А дети?! Тебя нет рядом, когда они болеют, они научились говорить без тебя, ходить без тебя".

Спору нет, летчики-испытатели - занятый народ. Но уж так заняты, чтобы "совсем не жить вместе"? Это же не война, а мирное время. Невольно ловишь себя на мысли: не допущена ли тут авторская гиперболизация, искусственная утрировка исходной фабульной посылки?

Дальше - больше. Едва только Родионов, находясь в законном своем отпуске, получил, наконец, возможность целиком посвятить себя детям и любимой жене, как его отзывают на службу. Нежданно-негаданно он должен срочно лететь в Индию. Честно говоря, такая нежданность кажется несколько не отвечающей реалиям тогдашней жизни. Подобные командировки обычно планировались загодя, одно оформление в загранпоездку длилось месяцами даже для вполне проверенных лиц. Но ладно, сделаем скидку на позволительную творческую вольность и отправимся вместе с Андреев в старинный и сказочный город Бомбей.

Там проводятся показательные полеты вертолетчиков с участием машин от Соединенных Штатов Америки и Франции. Своего рода международный конкурс: чьи самолеты лучше, качественнее, те и будут закуплены индийским правительством. В этой сюжетной коллизии тоже ощущается нарочитость, заданность. Разве может в нашем родном фильме кто-то отдать предпочтение советской, то есть наипервейшей, отличной технике, какой-то там зарубежной, американской или французской? Ответ на этот вопрос ясен, едва он поставлен.

Съемки полетов осуществлялись в документальной манере, на натуре, что само по себе весьма эффектно. Красивы ландшафты экзотической для нас страны, как красивы и показанные ранее русские пейзажи. Оператор Элизбар Караваев снимает все это с немалой изобретательностью и волнением. Правда, порою и несколько открыточно, туристки. Иные индийские кадры напоминают рекламные ролики и буклеты авиакомпаний. На фоне величавых гор гордо парят большие серебристые птицы.

Вскоре Родионов и его напарник Гусаров начинают совершать замечательные подвиги. В небе загорается американский вертолет. Рискуя собой, Родионов помогает вывести его на вынужденную посадку. Простой русский парень спасает простых американских парней. Внезапно в одном из индийских штатов происходит страшное наводнение. Наши героические летчики тут как тут. На этот раз они спасают гибнущих крестьян. И снова скажу: снято все великолепно. Только почему-то от этого великолепия становится скучно. Очень проторенными путями движется авторская мысль.

В трудном положении оказался, наконец, и сам Родионов. У него пропала связь с землей. Все, конечно, извелись от беспокойства. Испереживалась бедная Таня. А вот зритель вряд ли особо опасается за судьбы экранных героев. Разве могут такие доблестные советские летчики, столь симпатичные ребята погибнуть? Никогда такого не бывало, да еще за рубежом. И впрямь, все, в конце концов, оборачивается самым лучшим образом.

Дело здесь не в легкой предсказуемости фабульного движения. Ведь и в рамках банального сюжета могут выводиться яркие персонажи, с собственной статью и судьбой. Но не ощущаешь этого у Андрея и его товарища. В сущности, мы о них ничего не узнали стоящего, интересного, почти не прикоснулись к их внутреннему миру. Да, Родионов - опытный и удачливый испытатель. Да, он счастлив в любви и вполне достоин ее. Однако его характер так и не раскрылся, так и оказался вне реальных и сложных коллизий. Последние свелись, по обыкновению советского кинематографа, лишь к стихийным бедствиям.

Не очень убеждают и, так сказать философско-политические рассуждения Родионова - в откровенном разговоре с американским летчиком Кларком. Тот спрашивает своего советского коллегу - они обсуждают актуальную тогда тему вьетнамской войны: Как бы вы поступили на моем месте, если бы вас послали защищать интересы Родины?" Родионов наставительно замечает: "Бывают разные интересы". И далее идет уже совсем неподъемный текст: "Если бы все американцы думали по-вашему, вы бы до сих пор не ушли из Вьетнама. С войной было покончено именно благодаря тем, кто боролся против нее в Америке". Чуть поразмыслив, Кларк неохотно соглашается: "Может быть, вы и правы".

Видимо, и сам Губенко почувствовал, что весь этот разговор дан на уровне плохой газетной публицистики. Не очень точной и справедливой по своим политическим аспектам. И тогда мы понимали, что с вьетнамской войной было не только благодаря тем, кто боролся против нее в Америке. Здесь действовал целый комплекс внутриполитических и внешнеполитических причин, среди вторых отнюдь не последнюю роль сыграла героическая борьба северо-вьетнамской армии против чужеземной агрессии.

Губенко пытается уйти от расхожей газетности и вводит в диалог утепляющие его автобиографические моменты: "Когда я родился - это было в августе 41-го, мой отец уже погиб на фронте. Через год, во время бомбежки, не стало матери. Этот день я считаю концом своего детства. Для нас, русских, война не теоретическое понятие...". Кларк, с недоумением: "Родионов? Вы действительно верите в то, что что-то от нас зависит? Тогда я вам сочувствую... Родионов: "Все зависит от нас самих, от каждого в отдельности".

Нельзя не признать, что американец гораздо более прав, нежели его советский оппонент, в своих сомнениях и понятиях. В прямолинейном заявлении Родионова, будто "все зависит от нас самих". Слишком много фальши, пропаганды, которую он, по воле создателей фильма, упрямо навязывает Кларку, а тот с ним в итоге послушно соглашается. Актер Губенко стремится выглядеть предельно убедительным в этом мужском разговоре, но - не убеждает. Все равно его выспренные слова трудно воспринимать как нечто, идущее прямо от сердца, от выстраданных мыслей. Но подобные диалоги лили бальзам на сердце иных редакторов и чиновников. Им казалось, что в них-то, таких лозунгах, и заключается правильная идея. Слишком правильная, чтобы быть истиной.

Более убедительный персонаж фильма - эпизодический. Это - рабочий Федотов в исполнении Василия Шукшина. Дружеские отношения его с Губенко укрепляются. И тот поспешил пригласить Шукшина вместе с женой в свой новый фильм. Лидия Шукшина и по картине является супругой Федотова.

На телевидении наслышаны об этой счастливой семье. К Федотовым приходит Таня, чтобы взять у них интервью. У счастливых супругов только что родился сын, и завод выделил молодым новую хорошую квартиру. (В кино чего не бывает.) Что еще для счастья нужно? Многое еще, что нужно.

Федотову - Шукшину почему-то неуютно. Он вдруг просит выключить телевизор и предлагает растерянный Тане снять фильм о жизни, реальной, а не придуманной. "Вот это был бы фильм... Вы же не там ищите, а я бы рассказал правду". Его немедленно и возмущенно реагирует: Ну, начинает... Ты в своей жизни-то правды ни разу не сказал". Постепенно выясняется, что Федотов, хоть и новорожденного мальчика своего и любит, и работой вполне доволен, однако с женой отнюдь не счастлив. Таня с болью пишет в письме к мужу: "Кажется, Андрюша, мне надо менять профессию. Все, что придумано заранее, или никому не нужно, или старо, или неинтересно. Вот Федотовым... тоскливо живется. А мне это кажется неестественным".

Что же тут удивительного? Опытный тележурналист, зрелая женщина в первый раз что ли встречается с ситуацией, когда в чужой семье все внешне благополучным, а нет настоящей близости и понимания. Наивность Тани представляется наигранной, фальшивой.

При всем моем преклонении перед актерским дарованием В. Шукшина, я не испытывал восторга по поводу данной его роли, одной из последних в кино. Она мало что прибавляет к созданным им экранным образом. Об игре Лидии Федосеевой вообще трудно говорит что-то серьезное, поскольку драматургически ее героини отведено микроскопическое место в этом, и без того, проходном эпизоде. По внешнему рисунку исполнения Шукшины повторяют, в общем, свои роли в фильме "Печки-лавочки".

Разумеется, участие Шукшина украсило картину "Если хочешь быть счастливым...". Более того, сама сцена с Федотовым подвигала все-таки к раздумьям о сложности жизни и трудных дорогах счастья. К сожалению, эта тема не получили своего концептуального развития в дальнейшем развертывании сюжета.

В фильме более четко обозначена другая тем - разлуки и верности, о чем уже отчасти шла речь выше. Таня все время переживает долгие отъезды Андрея, но никакие искушения ее не посещают. Не посещают они и Родионова. Он постоянно думает о любимой женщине, о детях, семье. Истовая вера в Таню помогают ему переносить ему тяготы службы. Не случайно в фильме звучит военная песня-танго "Темная ночь":

Смерть не страшна,

С ней не раз мы встречались в степи.

Вот и теперь надо мной она кружится.

Ты меня и у детской кроватки не спишь

И поэтому знаю, со мной ничего не случится.

Критик А. Трошин сблизил картину "Если хочешь быть счастливым..." с почти одновременно снимавшейся с ней лентой А. Михалкова-Кончаловского "Романс о влюбленных". Там тоже говорится о любви, разлуки, верности. По мнению критика, оба эти фильмы по жанровой своей природе являются" современными киноромансами". И дальше: "В рассказанную кинодраматургом В. Соловьевым и режиссером Н. Губенко тривиальную историю разлуки, тревожного ожидания и встречи любящих молодых супругов включен любительский фильм, запечатлевший их свадьбу и озвученный романсом "Не пробуждай воспоминаний". Не найдя в данном случае убедительной сюжетной мотивировки, этот любительский ролик можно расценивать как невольную подсказку относительно "правил игры", как стилистический камертон, как наивный и сентиментальный архаизм, от которого в зрительской памяти неизбежно протягивается нить к старому, доброму, но ограниченному в средствах раннему кинематографу..."4.

В этом наблюдении есть доля истины. Критик вскрывает банальный мелодраматизм рассматриваемого фильма Губенко. Только вряд ли стоит здесь говорить о "киноромансе". Данное понятие подходит к ленте Кончаловского, но не к работе Губенко. Главное, что преследовал в своем фильме, так это прославление и утверждение героического характера, к чему обнаружил склонность еще в своем дебюте. Другой вопрос, удалось ли режиссеру убедительно реализовать такой замысел. И не превратился ли фильм в тривиальную мелодраму на "летчицком" материале.

Впрочем, неисправимая ошибка таилась уже в исходном проекте. Слов нет, благородно желание режиссера рассказать о хорошем и счастливом человеке, который бы вызвал сильную симпатию у широкой публики. Но и его изображать таковым с утра до вечера, с вечера до утра. Это и скучно, и неправдоподобно. Ведь счастье - не состояние, или не только и не столько состояние, а движение к нему через несчастье, через упорное преодоление разных преград, - внутренних и внешних. Феномен счастья интересен для искусства и его потребителей практически лишь тогда, когда оно рассматривается в постоянной динамике, в реальных конфликтах и борьбе.

Все это - истины прописные. Но их каждому художнику (и не только художнику) приходится открывать для себя заново. Учатся более всего не на чужих, а на собственных ошибках.

***

Вот любопытный отрывок из беседы Николая Губенко и Льва Аннинского. Отвечая на прямой вопрос критика, стыдится ли он своих картин, режиссер отвечает: "Первой не стыжусь... (имеется в виду "Пришел солдат с фронта" Е.Г.).

- А вторая ваша картина? "Если хочешь быть счастливым..." про летчиков.

- Это я от отчаяния. Это был шаг в сторону неправды, выдуманности... (С неожиданной резкостью): десять шагов в стороны неправды!".

Здесь не очень ясно, о каком отчаянии шла речь. После постановки первой своей картины, режиссер был, как говорится, в полном порядке. Но внутренне он, действительно, оказался на распутье, о чем я уже писал ранее.

Важно еще раз подчеркнуть неординарную самокритичность Губенко, сказавшуюся и в оценке второго своего фильма. Кинорежиссеры не любят, ох, как не любят, признаваться в своих промах и ошибках. Даже, если сегодня признается, то завтра, скорее всего, будет утверждать обратное. У режиссеров в неудачах вечно виноваты другие: сценарист, подсунувший слабый материал; актер, не проникнувшийся гениальным постановочным замыслом; редактор, препятствовавший творческому полету фантазии; некие внешние обстоятельства... Николай Губенко, что делает честь его уму, укорял в провале картины лишь самого себя.

Но в связи с лентой "Если хочешь быть счастливым..." он высказывал и вполне обоснованные претензии и к критикам, и к своим коллегам, упрекнув и тех, и других в лицемерии. Оно, увы, весьма свойственно людям искусства и вчера, и сегодня.

На эту щекотливую тему Губенко горячо говорил, выступая на "круглом столе" кинорежиссеров во Всесоюзном научно-исследовательском институте киноискусства в феврале 1975 года "... К сожалению, ни от одного критика, ни от того, кого я бы считал своим товарищем и другом, не услышал реальной оценки

фильма "Если хочешь быть счастливым..." ...И я был тронут до слез, когда в буфете киностудии "Мосфильм" после полугодового шептания змеиных языков, когда в лицо говорилось о картине одно, а за спиной - другое (картина получила первую категорию), я впервые услышал искренние и человеческие слова от Андрея Смирнова: "Что ты сделал, елки-палки, Коля? Неужели это тебя больше всего волнует в жизни?!"5.

Пройдет несколько лет после провала со второй картиной. Н. Губенко поставит новые фильмы, станет известным, даже маститым режиссером, мэтром от кино. В памяти не только зрителей, но даже критиков сотрется неудача с лентой "Если хочешь быть счастливым...". А самого режиссера эта неудача продолжала волновать, жечь. Назначенный министром культуры СССР, он, в одном из первых своих интервью, не преминет сказать, оценивая пройденный путь в кинорежиссуре, довольно горькие слова. "Несмотря на рабство, я старался не заниматься работой, за которую могло быть стыдно. Одна работа, впрочем, выпадает из ряда: фильм "Если хочешь быть счастливым...". До сих пор я испытываю неловкость за уступки "высоким политическим мотивам", которые допустил в сценарии. Помню, картине дали первую категорию. Я сказал министру кино Ермашу, что она недостойна такой оценки. Конечно, согласился Ермаш, в следующий раз мы тебе снизим. И снизили за фильм, который я люблю, - "Из жизни отдыхающих"6. Но это произойдет не скоро.

***

Очевидно, что фильм "Если хочешь быть счастливым..." не принес счастья режиссеру, хотя в личной жизни он и Жанна жили вполне счастливо. Несовпадение такого рода достаточно часты, да и творческие неудачи преходящи, сменяются удачами.

Не будет преувеличением сказать, что фильмом "Если хочешь быть счастливым..." Губенко сделал самому себе стойкую прививку от казенно-оптимистических представлений о современности и современном герое. Это отчетливо видно и по его публицистическим выступлениям той поры. Внешне они вроде совершенно "правильны", отвечают букве господствовавших тогда идеологических стереотипов, Внутренне же, если в них пристальнее вглядеться, эти выступления не во всем им соответствуют, а то и просто, незаметно противоречат.

В 1978 году один из номеров "Искусства кино" был посвящен шумно отмечаемому шестидесятилетию ленинского комсомола. Главный редактор журнала Е.Д. Сурков отлично знал толк в таких парадных мероприятиях. Номер открывался обширной цитатой из юбилейной речи Л. Брежнева на ХYIII съезде ВЛКСМ, затем шла велеречивая передовица, ее сменяли выступления ведущих творческих деятелей вперемешку с отзывами "рядовых" зрителей - звеньевой колхоза, ученого, ткачихи, бригадира фрезеровщиков и т. п. Кто мало-мальски знаком с журнально-газетной практикой тех лет, тот знает, что подобные материалы готовились обычно редакционными сотрудниками по принципу "лучше сам напишу, чем доверюсь дилетанту". Если и не все сочинялось за автора, то беспардонно вписывалось, как и вычеркивалось многое, нередко без его ведома и согласия. Впрочем, кто-то, конечно, писал и все сам. И его не очень правили. А, может, все-таки и правил. Сейчас и комиссар Мегрэ не смог бы добраться до истины. Но приходится брать данные материалы как факт, как выражение определенных мнений и взглядов. Иная позиция юридически невозможна.

В "комсомольском" номере "Искусства кино" наряду со С. Ростоцким, С. Никоненко, Е. Прокловой, Э. Кеосаяном, Н. Мащенко и другими тогдашними фаворитами Госкино фигурирует и Н. Губенко. Как никак, он лауреат премии Ленинского комсомола, присужденной ему "за талантливое художественное воплощение образов советских людей, за создание кинопроизведений, воспитывающих у молодежи гражданственность, мужество, любовь к Родине".

Губенко соблюдает все ритуалы. В начале он благодарит редакцию журнала за оказанную "высокую честь - выступить на страницах номера, посвященного 60-летию Ленинского комсомола. Ведь это и мой праздник, но, верю, сохранил в себе комсомольский заряд"7. Я почти не сомневаюсь, что сказано это было Николаем искренне, хотя сейчас и может показаться и чем-то карьеристки высокопарным, отменно фальшивым. Но не стоит механически переносить современные наши понятия на советское прошлое.

В те годы еще теплилась надежда, что можно кардинально реформировать наше общество изнутри, сохраняя и наполняя новым содержанием существующие социальные структуры. Весь вопрос был, применительно к разбираемому мною сюжету, какой реальный смысл вкладывался Н. Губенко в словосочетание "комсомольский заряд". Не поленимся, найдем десятую книжку "Искусство кино" за 1978 год и прочитаем, без предвзятости, напечатанный текст. Да, там есть и дежурные трескучие фразы, но гораздо больше дельных, серьезных суждений. Не каких-то необыкновенных откровений, на них автор и не претендовал, однако кое-что из высказанного им носило вполне разумный характер - в частности, его размышлений о "молодежном" кинематографе.

По мнению Губенко, не следует резко делить кино на "молодежное" и "взрослое". Сами "молодежные проблемы существуют в кругу других сложных проблем нашей жизни". И от этих сложных проблем нельзя "уберегать" советских юношей и девушек. Напротив, их необходимо смело вовлекать в решение насущных вопросов современности, приковывать к ним активно внимание молодежной аудитории. Вместе с нею искать такого решения. В условиях, когда у кормила власти стояли очень пожилые люди, такое "вместе" выглядело почти крамолой, впрочем, безобидной. Мало ли кто что говорит. И сами партийные старцы любили заявлять о своей близости к комсомолу, ревностно следя, чтобы его вожди не приняли бы их слова всерьез.

Примечательно то обстоятельство, что Губенко критически оценивает интеллектуальный и эстетический уровень советских фильмов о молодежи. Делает он это в мягкой форме, но и без каких-либо юбилейных восторгов. "... Нашему молодому герою порою не хватает многообразия. Даже в лучших своих образцах он несколько стереотипен... Иногда вдруг появляется какой-нибудь уникальный персонаж. И сразу же после этого люди, идущие по линии наименьшего сопротивления, начинают копировать и варьировать его. Я такие копии или вариации называю "сателлитами", потому что они не несут самостоятельного содержания и смысла. Это бывает и в драматургии, и в режиссуре, и в актерской работе"8.

Для понимания творческого "я" любого художника всегда важно знать, с кем из своих коллег, как старшего возраста, так и сверстников, он солидаризируется, чьи фильмы любит и ценит. Впрочем, нередко это вопрос больше дипломатической тактики, чем реалий художественных вкусов и взглядов. Разумеется, в своей "комсомольской" статье Николай отдает должное Сергею Герасимову. Перечисляя его фильмы от "Семеро смелых"(1936 г.) до "Любить человека"(1972 г.), любимый ученик напоминает, "что все это фильмы о советской молодежи. Но и не только о ней - о нашем образе жизни, о нашей действительности". Это сказано не вполне точно, - лучшим довоенным фильмом Герасимова был все-таки "Маскарад" по одноименной драме М. Лермонтова, а послевоенным - "Тихий Дон", добротная экранизация романа М. Шолохова. Создается ощущение, что комплименты в адрес вгиковского учителя носят в данном случае чуточку формальный характер.

Из своих сверстников-режиссеров Губенко выделяет Александра Митту, Сергея Соловьева, Динару Асланову Их фильмы настоятельно близки и молодому зрителю, и умудренному жизненным опытом. С глубоким уважением ученик Герасимова пишет о Глебе Панфилове и Алексее Германе, подчеркивая, что они берут для своих фильмов сюжеты из самой жизни и пользуются не двумя красками, а целой палитрой. Перед этим Губенко не без иронии указал на распространенный просчет в обрисовке экранных персонажей: обычно употребляют лишь две краски, - черную и белую. Положительный герой всегда только положительный, а отрицательный - всегда и во всем отрицательный. По этому рецепту, мог бы добавить Губенко, создавал он и свою картину "Если хочешь быть счастливым...". Но сколько можно каяться?

Ранее, еще в 1972 году, Губенко сказал в одном из своих интервью, что "его режиссеры" - это А. Кончаловский, И. Авербах, С. Соловьев. Честно говоря, трудно уловить внутренние связи между творческими устремлениями Губенко, и, скажем, Кончаловского или, тем более, Авербаха, Германа, но, возможно, они и есть или были - чужая душа потемки. Тогда же Николай подчеркнул, что хотел бы быть таким режиссером, как Глеб Панфилов. Это более понятно. Панфилов - режиссер острых и неординарных коллизий, основанных в первых его двух фильмах, так сказать, на народном, русском материале.

В другом интервью того же 73-го года, Николай с воодушевлением говорит о Шукшине, что уже отмечалось мною. Но не грех и повториться. "Мне нравится все, - с пафосом утверждает Губенко, - что он пишет. Хотя я не могу сказать, кто именно - писатель, актер или режиссер - привлекает в нем больше. Шукшин в целом, как личность, как явление в нашем искусстве, близок мне. Я очень ценю его национальную устремленность. Ведь интернационален по-настоящему только тот, кто, выражая народные чаяния, добивается их общечеловеческого звучания... Он много видел, пережил. Разговаривать с ним, делиться с ним мыслями - удовольствие. К тому же он оказался человеком преданным. И я ему бесконечно благодарен"9.

В тексте 1978 года имя Шукшина, умершего в 1974 году, не названо. Возможно, оно и не очень ложилось в юбилейный разговор о комсомоле и молодом герое, хотя фильм "Живет такой парень" можно было бы смело им вспомнить. Но примерно в ту же пору Губенко в беседе с Львом Аннинским возвращается к теме Шукшина.

Критик просит режиссера назвать "в мировом кинематографе режиссера, который оказал на вас решающее воздействие?".

После паузы - ответ: Шукшин.

Аннинский не скрывает своего удивления: "Шукшин? Признаться, я не могу понять это... У вас же с ним разный почерк".

Я понимаю удивление Аннинского. И тут дело не только в различии режиссерского почерка, но и самого менталитета обоих режиссеров. Народность Шукшина уходит разветвленными крестьянскими корнями глубоко в его душу, неискоренима в ней. У Губенко подобные корни слабее, как я уже говорил, он человек сугубо городской и более светский, чем Василий Макарович. Как актеры, они совсем разные. Какая-либо брехтовщина, эксцентрика Шукшину, в личной его практике, была совершенно чужда. В последние годы своей жизни он жаловался, что смертельно устал и от московской суеты, и от кинорежиссуры. Но представить его себе высокопоставленным чиновником, парламентарием я просто не могу. Если бы он уехал из Москвы, то целиком бы, наверное, сосредоточился на писательстве. Да и в кино, рано или поздно, вероятно, вернулся бы. Но вернемся к диалогу Аннинского и Губенко.

Губенко: "Я не про почерк, я про другое, Из общения с Василием Макаровичем я вынес окончательное решение: режиссер может показывать только то, что он сам лично пережил. То, что стало его судьбой. Акын едет по степи и поет все, что видит; кажется, никакой "работы", а на самом деле он поет свою душу, свою судьбу, на что бы ни упал его взгляд. Тут народный сказитель сродни писателю высочайшего класса. Есть завет Хемингуэя: пиши только о том, что пережил сам...".

Однако в начале этой беседы критик задал Николаю прямой вопрос: "Скажите, какие режиссеры на вас влияли?" Ответ ошеломляющий: "Не знаю".

Но, пожалуй, этот ответ самый точный и искренний. Воспринимая разные творческие импульсы, Губенко переплавлял их в тигле своей души. С тем, чтобы нащупать свой путь в искусстве. Николай сбился с шага в случае с фильмом "Если хочешь быть счастливым...". Но вскоре вернулся к самому себе, к лучшему в себе. В этом, думаю, помогла ему и его актерская работа.

***

5. Радостные встречи.

В 1975 году на экран выходят два масштабных фильма с участием Николая Губенко. "Они сражались за Родину" Сергея Бондарчука и "Прошу слова" Глеба Панфилова. Каждая из этих картин представляла, по мнению большинства критиков, на свой лад, выдающееся явление в нашем кинематографе. Я вполне разделяю это мнение применительно к работе Бондарчука. Так думал в те времена, точно так же думаю и сегодня.

"Они сражались за Родину" - лучшая, наиболее цельная, глубокая, динамичная лента Бондарчука. И этот факт не могут перечеркнуть последующие его неудачи. Вымученный, псевдо значительный фильм "Красные колокола", волюнтаристским решением большого партийного начальства удостоенный Государственной премией СССР за 1984 год и серьезный, выстраданный автором, но не сложившийся в органичное целое, фильм "Борис Годунов" по трагедии А. Пушкина.

В картине "Они сражались за Родину" правдиво и жестко рассказывается вслед за Шолоховым о великой народной войне, прославляется неброский, но и такой беззаветно русский, бескорыстный героизм советского воина. В этой картине занято целое созвездие выдающихся наших актеров - В. Шукшин, И. Лапиков, Г. Бурков, В. Тихонов, Ю. Никулин, А. Степанова, Н. Мордюкова, сам Бондарчук и др. Пусть и в маленьких эпизодах, но в фильме выступили И. Смоктуновский и Е. Самойлов.

Небольшая роль и у Н. Губенко - лейтенанта Голощекова. Его герой - из тех фронтовых офицеров, которые все боевые и бытовые тяготы делят на равных со своими солдатами, не отделяя себя от них. И об этих офицерах поет ныне Олег Газманов в своей знаменитой песни "Господа офицеры". Слушая ее на концертах, весь зал встает.

Герою Губенко совершенно чужды показуха, выспренность, ячество. Актер играет в благородно-сдержанной манере, наполняя создаваемый им экранный образ своим искренним восхищением к подвижникам Отечественной войны, которую наш народ никогда не забудет, как не забыл он и первую Отечественную войну, 1812 года, против полчищ Наполеона.

Лейтенант Голощеков запоминается зрителю, хотя и не очень часто появляется на экране. И по духу своему, и по внешнему облику он близок каждому русскому человеку.

На картине "Они сражались за Родину" Губенко еще более сблизился с Шукшиным, а также с его другом Георгием Бурковым. Но поведанную тем версию об якобы насильственной смерти Василия Макаровича Николай никогда не поддерживал. Шукшин умер потому, что сгорел на работе. Пить он давно перестал. Злоупотреблял, правда, кофе и сигаретами. Помню, как мы сидели напротив друг друга на одном банкете, и наливали в бокалы боржоми. Мне был противопоказан алкоголь по болезни, как, впрочем, по той же причине не мог употреблять его и Шукшин. Мы подтрунивали друг над другом и задушевно и содержательно беседовали, договариваясь о встрече после его возвращения со съемок в Москву. Василий Макарович рассказывал, в частности, о предстоящей постановке фильма о Степане Разине. Не пришлось встретиться. Увидел я последний раз Василия Макаровича только в гробу. Как известно, вскрытие показало, что сердце у него билось 80-летнего человека, а ему было чуть больше 45 лет.

Нечего и говорить, что Губенко с большим подъемом начал работать на картине "Они сражались за Родину". В цитированном уже выступлении 1975 года он назвал Бондарчука в числе тех трех людей, встреча с которыми ему представлялись наиболее значительными. Это - Шукшин, Бондарчук и Панфилов, Эти люди полны замыслов. Немного странный, на мой взгляд, подбор имен. Я бы не стал равнять Шукшина с Бондарчуком и с Панфиловым. Но Николай полагал иначе. Его дело.

***

В картине "Прошу слова" Николай Губенко исполняет главную мужскую роль Сергея, супруга председателя городского исполкома Елизаветы Уваровой, В ее роли снялась великолепная актриса Инна Чурикова, жена режиссера, который, впрочем, никаких поблажек ей в кино не делал. Нелишне отметить, что на роль Уварова пробовался известный тренер по фигурному катанию Станислав Жук и Владимир Высоцкий. Но все же Панфилов, он же и автор сценария, остановился на кандидатуре Губенко, что больше отвечало общему замыслу фильма, жанровую природу которого режиссер определил как "эксцентрическая драма".

У создателя этого фильма, с чем с ним несколько схож Николай, трезво-аналитический реализм, гротеск нередко сочетается с неброской романтизацией главной героини, что отчетливо видно по образу Уваровой. С одной стороны, она, как говаривали в старину, женщина практическая, деловая, земная, не ахти образованная и с довольно дремучими представлениями об искусстве и художниках. Прямо-таки нынешняя бизнес-вумен. С другой стороны, Елизавета - человек исключительный, не ищущий для себя никаких выгод и привилегий, всецело отдающей себя служению общественному долгу. Белая ворона среди черных воронов административно-командной системы, что, кстати, вызывало некоторое недоверие к героини. Где, мол, Панфилов нашел этакую бессребреницу. Самое забавное, что возражения исходили не только от простых зрителей, но и от иных партийных работников. Я убедился в этом, читая лекцию в Ленинграде для актива творческой интеллигенции по линии обкома партии. Сотрудницы его аппарата доверительно говорили мне, что такого председателя горисполкома днем с огнем не найдешь. И правота была в их словах.

Так или иначе, но Панфилов, работавший в молодости и заведующим отделом пропаганды Свердловского горкома комсомола, имел свои представления об ответственных работниках городского масштаба и выразил их в созданном им образе. На нем лежит печать некоторой амбивалентности, двойственности, типичности и не типичности.

Вот эта амбивалентность центрального образа искусно отцвечивается в образе ее мужа. Тут принципиальное значение имеет уже сама профессия. Он футбольный тренер. Панфилов не случайно наделил своего героя именно этой профессией. Режиссер подумывал на том, чтобы сделать Уварова тренером по фигурному катанию, для чего и нужен был С. Жук. Но потом эту идею похоронили. Все-таки столь модное тогда фигурное катание - сравнительно элитарный вид спорта, распространенный преимущественно в столицах и больших городах. А город, где живут и работают Уваровы, небольшой, сугубо провинциальный.

В принципе же исходный замысле оказался неизменным: мужем Лизы должен быть именно спортсмен, здоровый малый. По первому зрительскому ощущению это несколько не по жизни. У председателя горисполкома и супруг, скорее всего, будет примерно одинакового с нею социального статуса. Какой-то руководящий деятель, ответственный работник. С ним-де она шла вместе по жизни, росла и тянулась вверх. Но в том-то и дело, что Лиза вроде бы никуда не тянулась, не делала карьеры. Та сделалась как бы сама собой, по стечению благоприятных обстоятельств. Такое тоже бывало, особенно в провинции.

Сергей же Уваров, что психологически точно передано актером, вообще живет в ином мире, и там царит собственная шкала ценностей. Красиво забитый мяч, выигрыш городской команды в соревновании, ладно проведенная тренировка, - вот что здесь первостепенно важно. И Сергей не мучится никакими комплексами от административных успехов своей разумницы-жены. Они существенны для него более всего в том плане, что, как он надеется, легче будет ему теперь выбивать квартиры для игроков.

Ограниченная позиция? Наверное. Но Панфилов и Губенко вовсе не хотят представить героя неким интеллектуалом с футбольным мячом в руках. Уваров мужик простой, хотя и неглупый, тертый. Губенко не только не тушует, но даже подчеркивает, что его персонажу свойственно и немалое самодовольство. В собственных глазах он ничем не уступает своей руководящей супруге. Недаром Уваров так осанисто не тороплив и даже важен в походке и манерах. Весьма заботится о собственной наружности. Замечательная придумка Губенко: его герой никогда не забудет надеть на голову на ночь сеточку, чтобы прическа была волосик к волосику. Провинциальный лев. А что стоит его горластое "хо-хо-хо-хо". Оно, конечно, отдает некоторой вульгарностью, но и демонстрирует независимый характер, ндравность. Мне, дескать, наплевать, как на меня смотрят со стороны, что вовсе не исключает усиленной заботы о собственной внешности.

Губенко щедро насыщает образ героя юмористическими красками, эксцентрикой. По внешнему рисунку бытового поведения и повадке его персонаж напоминает молодого Зворыкина из фильма "Директор". Однако Сергей Уваров более что ли раскован, свободен в своих мыслях и поступках.

Елена Ганевская нашла, что Сергей является прямым антиподом Елизаветы Уваровой. И потому якобы Губенко играет как бы женскую партию. Лиза, дескать, обделена несколько природой -некрасива, и скована служебным положением, то есть не хватаем женственности и человечности. А Сергей вполне нормальный мужик, с мирскими страстями и интересами. В итоге, персонажи как бы поменялись внутренней сутью.

Весьма вольная трактовка авторского замысла. Из текста фильма отнюдь не вытекает, что Уваровой не хватает человечности, - сказать это, означает просто перечеркнуть весь образ. А женственности, что порою даже подчеркивает Чурикова, Лизе, действительно, недостает. Но это не означает, что она "передана" Сергею. Напротив, и при руководящей своей жене Уваров остается хозяином дома, главой семьи, авторитет которого безусловен для детей. И он даже больший, чем авторитет матери. Как умная и любящая женщина, она всячески заботится об укрепления в детях искреннего уважения к отцу. И не только из-за прагматически-воспитательных соображений. Елизавета отлично знает подлинную человеческую ценность своего избранника. Нет, нет, он - не антипод ее, хотя они могут существенно расходиться во мнениях. Сергей - лучший ее друг. При всех своих минусах, о которых она тоже знает, он - человек такой же, как и его жена: отзывчивый, сильный, надежный.

Панфилов и Губенко вывели на экран героя не ординарного, не однозначного, а многогранного, объемного. И оттого жизненно достоверного. Ведь и в самой жизни, говорил Губенко, все смешано, все сложно и потому именно интересно. Пожалуй, "все" сказано с некоторым преувеличением, но в принципе Николай прав. Жизнь сложна - истина банальная, однако - верная.

Подобной "смешанности" ему не удалось достичь в картине "Если хочешь быть счастливым", зато он вполне добился ее в роли Сергея Уварова. Работа над ней духовно обогатила Николая и принесла ему огромное творческое удовлетворение. Об этом он говорил и по выходе картины на экран, и тринадцать лет спустя. "Я работал с ним (Панфиловым - разрядка моя, Е. Г.) и это была самая радостная, пожалуй, из моих встреч с кинорежиссурой"1.

Несомненно, что главная роль в фильме "Прошу слова" немало добавила к актерской известности Губенко. Но самая эта известность, о чем справедливо, написал один ленинградский журналист, носила своеобразный характер. Губенко, пожалуй, не стал "популярным" актером.

Заявление, на первый взгляд, парадоксальное и даже ложное. Однако в нем есть свой смысл. Существуют разные типы актерской популярности. Самая броская из них - сенсационно-эстрадная. Невероятных масштабов достигает она в шоу-бизнесе: тут преклонение перед модной рок звездою приобретает нередко фантастически-сумасшедший характер. Но фанатов хватает и в кино и на театре. Одно появление всеобщего любимца на экране или сцене (во Франции еще говорят: любовник толпы) тотчас волшебно электризует зрительный зал, прежде всего, его женскую половину. Примерно такую популярность имел В. Высоцкий, Н. Еременко, в молодости Н. Михалков, Н. Караченцев... С Николаем Караченцевым я был однажды в парадной командировке, с нами были большие танцевальные и песенные коллективы. Так вот ему, к слову сказать, в жизни скромному и интеллигентному человеку, девчонки и молодые дамы просто прохода не давали.

Губенко же чаще всего исполнял характерные роли, или драматически-трагические -Артуро Уи, Пугачев, Борис Годунов, Алексей Зворыкин, Василий Блюхер... Под категорию "первого любовника" эти роли никак не попадают. Ему присущ другой тип популярности - более спокойный, уравновешенный. Но, может быть, нередко и более устойчивый успех, менее зависящий от сиюминутных настроений и капризов широкой публики. В 60-80-е годы Николай Губенко завоевал себе, если так можно выразиться, прочное имя, которое цепко укоренилось в общественном сознании. В основной своей части и молодые, и пожилые зрители хорошо знали тогда, что если в фильме или спектакле занят Губенко, то это интересно, не шаблонно, талантливо

***

6. Огонь и пепел.

Самый знаменитый из фильмов Николая Губенко - "Подранки". На экран он вышел в 1977 году. Юбилейному году - шумно праздновалось 60-летие Советской власти.

Средства массовой информации захлебывались от патетических, одических славословий. Всячески доказывалось, что наша самая великая страна - на крутом подъеме. И требуется сделать всего лишь несколько усилий, и нерешенные проблемы будут раз и навсегда сняты и мгновенно наступит, если не земной рай, или, хотя бы, развитый социализм. Нет, простите, он уже наступил. Нужно только его чуть-чуть усовершенствовать.

Славилось, хотя и более сдержанно, и советское кино. В приветствие товарища Леонида Ильича Брежнева участникам и гостям Всесоюзного кинофестиваля в городе. Риги провозглашалось, что у "советского кино есть заметные успехи. О них по праву говорилось на XXY съезде КПСС. В лучших картинах впечатляюще раскрывается духовный и нравственный мир современников, идейные и моральные истоки ратных подвигов героев Великой Отечественной войны, вдохновляющая революционна правда Октября"1. Тов. Брежнев вряд ли читал подписанный им документ, сочиненный десятком других официальных и не официальных референтов, но было приятно, что в верхах нас не забыли.

В ответном послании Генеральному секретарю, советские кинематографисты почтительно отмечали: "мы каждодневно ощущаем заботу Коммунистической партии и Ваше личное внимание к развитию советской кинематографии, воспринимаем их с глубокой благодарностью и чувством высокой ответственности"2.

А между тем реальная ситуация в кино становилась с каждым годом все более и более неблагополучной, тяжкой. Медленно, но верно, разрушалась его технико-производственная база. Отечественная кинопленка - это одни слезы, она кардинально уступала зарубежной по качеству, но и ее хронически не хватало. Особо важным, престижным постановкам выделяли, по усмотрению большого начальства, валютный "кодак". Безнадежно устарела съемочная киноаппаратура. И она тоже находилась в дефиците.

Самое же ужасное состояло в том, что неуклонно девальвировался идейно-художественный потенциал нашего экранного искусства. Как уже отчасти отмечалось выше, "средний" фильм, а это абсолютное большинство производимой кинопродукции во всех странах, по многим существенным параметрам проигрывал аналогичным ему по классу зарубежным картинам. Советское кино, о чем я уже тоже говорил, стало терять массового зрителя, а западное - его у нас приобретать. Но это старались не замечать. Различными способами, чему подчас споспешествовали и мы, критики, создавалась иллюзия относительного благополучия дел в нашем кино. Как это пелось в старой песенке, - все хорошо прекрасная маркиза... Впрочем, на предостережения тех же критиков и социологов, указывавших с цифрами в руках, что посещаемость отечественных фильмом неуклонно падает, руководство Госкино СССР и Отдел культуры ЦК КПСС почти не реагировали.

Нередко грубо смещались эстетические критерии в оценках экранной продукции. В содержательном докладе на втором Всесоюзном совещании работников кино председатель Госкино СССР В.Т. Ермаш, сам в прошлом фронтовик, с глубоким уважением говорил о военных фильма, что понятно: именно они составляли художественный стержень нашего кино, здесь у нас было более всего реальных успехов. Но вот беда: зачастую стирались различия между этими успехами и полу удачами, неудачами.

Слово Ермашу: "Стремление к анализу духовно-нравственных и социальных уроков Великой Отечественной войны в их целостности и полноте отличают картины "Они сражались за Родину", "А зори здесь тихие...", "Горячий снег", "О тех, кого помню и люблю", "Фронт без флангов" и "Фронт за линией фронта", "Судьба", "Потерянный кров". "Двадцать дней без войны", "В бой идут одни "старики", "Венок сонетов" и другие. В этих великолепных лентах воссоздан целостный образ советского человека, преодолевшего огромные трудности на пути к Победе. В киноэпопеях "Блокада" и "Дума о Ковпаке" впечатляюще раскрыт подвиг армии и народа в их неразрывном единстве"3.

В этом перечне присутствуют, несомненно, яркие и талантливые картины. Но рядом спокойно стоят и фильмы слабые, барабанные, которые и тогда не вызывали большого энтузиазма ни у публики, ни, тем более, у критики, и ныне прочно забыты.

Причем свободное обсуждение в печати экранной продукции искусственно свертывалось под нажимом Госкино СССР и партийных органов. Не всегда, но чаще всего свертывалось. О картине "Восхождение" режиссера Ларисы Шепитько, сценарий написан ею вместе с Юрием Клепиковым по мотивам повести Василя Быкова "Сотников", можно было высказывать разные мнения, в том числе и особенно негативные. Последнее даже поощрялось. Чиновникам от идеологии и культуры картина была не по душе. В ней виделось утверждение религиозной жертвенности и мученичества. Но все-таки под давлением общественности фильм увидел экран, и получил первую премию на Всесоюзном кинофестивале в Риге. Могу свидельствовать, как член художественного жюри этого фестиваля, что начальство в лице Ермаша сохраняло здесь полный нейтралитет.

Но взять, например "Блокаду" режиссера М. Ершова по одноименному роману А. Чаковского. То, что фильм фальшивый и эстетически слабый, было ясно при первом же его просмотре, равно как и "Фронты..." режиссера И. Гостева, и ряд других мнимых шедевров. Но они ставились в один ряд с подлинно значительными работами, и всячески ограждались от критики. Фактически, их можно было лишь превозносить. В лучшем случае, удавалось о них промолчать.

Картина режиссера Станислава Ростоцкого "А зори здесь тихие..." по одноименной повести талантливого писателя Б. Васильева - работа выдающаяся, сильная. Но у нее имелись и свои противники, что естественно. Немало людей не принимали и не принимают фильмы Ф. Феллини и И. Бергмана. Эти фильмы подвергались порою сокрушительной критике, что не содержит в себе ничего криминального, и никого не шокировало. Но сказать в печати нечто негативное о работе С. Бондарчука, Е. Матвеева, Л. Кулиджанова, С. Герасимова и некоторых других заслуженных мастеров экрана, бывало крайне трудно, а то и вовсе невозможно. В кино, как и в литературе, складывалась своего рода каста неприкасаемых для критики. И многие из нас не без цинизма осведомлялись: какой сегодня фильм велено считать шедевром.

На тех, кто входил в эту касту, щедро лился золотой дождь премий, наград, орденов, заграничных поездок. Повторюсь: иные из фильмов, поставленных "государственными режиссерами" (так их иронично называли в кулуарах), были серьезны, интересны, талантливы. Но в обстановке все не смолкающего славословия их создатели теряли нередко чувство реальности и художественной взыскательности, самокритичности, что почти неминуемо, рано или поздно, приводило к творческим поражениям. А их все равно пытались выдать за победы. Что ни поставит С. Герасимов или, тем более, С. Бондарчук, то априори прекрасно. Будто оттого, что увенчание упомянутой уже картины "Красные колокола" Государственной премией СССР, сделало ее привлекательнее для зрителя и уберегло от полнейшего провала в прокате. К слову сказать, снимал эту картину один из лучших операторов нашего времени Вадим Юсов. Он не умеет снимать плохо, но и назвать его работу в "Красных колоколах" выдающейся я не могу, при всей моей личной симпатии к Вадиму.

Сам институт неприкасаемых негативно влиял на нравственную обстановку в экранном искусстве, подталкивая режиссеров младших поколений к карьеризму и конформизму, чему отдал дань и Губенко в картине "Если хочешь быть счастливы". Такой конформизм усердно насаждался и армией редакторов Госкино, которые нередко на корню глушили живое слово в сценарии и фильме.

И, тем не менее, на экран пробивалось немало истинно прекрасных фильмов, больше, чем сейчас, когда якобы воцарилась полная свобода и сняты практически все цензурные ограничения, а критика получила вроде бы возможность независимо и взыскательно рассматривать любое произведение. Таков удивительнейший парадокс ушедшего времени. Хорошие картьины ставились порою в сильнейшем ему противодействии. Иногда же и без него, или оно было не столь грубым, упрямым и находились компромиссы между властью и художником. К слову сказать, им порою помогали и редакторы, и даже начальство. Нельзя мазать всех одной черной краской. Среди них находилось место порою и для людей смелых, думающих. Тот же Ермаш был человеком, образованным, не однозначным, понимавшим нередко, кто есть талант, кто ремесленник. Другое дело, что министерская должность заставляла принимать разные решения. Да и над ним был строгий партийный контроль.

Так или иначе, существовали темы и проблемы, на которых, хотя бы внешне, сходились и художники, и руководство, и публика. Правда, диапазон подобных тем был ограниченным. И ограничений этих, с некоторыми перепадами, становилось с течением лет все больше. То, что относительно спокойно проходило на заре и в середине 70-х годов, имело меньше шансов на утверждение в их конце, и почти совсем было обречено на гибель в начале 80-х.

Как мы могли убедиться, в докладе Ермаша со знаком плюса упоминались и вполне добротные картины, за которые их создателям (и редакторам) не приходилось стыдиться. И это не только военные ленты. Председатель Госкино СССР хвалил "Прошу слова" Г. Панфилова, "Странную женщину" Ю. Райзмана, "Слово для защиты С. Соловьева, "Ключ без права передачи" Д. Асановой, "Древо желания" Т. Абуладзе, "Неоконченную пьесу для механического пианино" Н. Михалкова и др. Одобрил Ермаш и "Подранки". Студией "Мосфильм" картина Губенко была представлена на XI Всесоюзный кинофестиваль в г. Ереване и получила там Главный приз.

В то же время "Подранки" вполне одобрительно встретила и прогрессивная интеллигенция, стоящая нередко в скрытой оппозиции к государственно-партийным структурам. О своем большом восхищении фильмом и глубоко личностном его восприятии писал, например, Булат Окуджава, отнюдь не часто выступавший в печати по вопросам кино. "Следя за развитием киносюжета, переживая за судьбу героев фильма, я ловлю себя на том, что поминутно отвлекаюсь, и моя собственная жизнь, моя судьба начинает заслонять прочие. "Да я ли безгрешен? - думаю я, всматриваясь в поступки живущих на экране людей. - А так ли уж высока моя хваленая нравственность? И не с моей ли ложки скатилась та трагическая капля супа? (Об этой ложки чуть позднее, - Е. Г.) И не я ли, подражая многим своим собраться, пытаюсь оправдать несправедливость в угоду собственному благополучию?.."4.

Вот так: прославленный бард, у которого был репрессирован отец и сам Булат немало претерпел от советской власти и высокопоставленный чиновник, министр кино сходятся в оценках одного и того же фильма, хотя, конечно, по-разному его понимают. Я обращаю внимание на этот факт не случайно. Ныне происходит процесс капитального пересмотра истории советского кино. Процесс, продолжительный, естественный, необходимый. Но и чреватый подчас упрощением, несправедливостью, непониманием прошлой жизни.

Если прежде, в 70-е годы, нередко принижалась эстетическая значимость, а то и совсем изничтожались (клались на полку) прогрессивные, смелые фильмы, то теперь, воздавая справедливо им должное, порою отбрасываются иные из тех картин, которые раньше официальными инстанциями поднимались на щит. Реакция понятная, но и не стоит шарахаться из одного угла в другой. По моему глубокому убеждению (и не только, разумеется, моему), каждый фильм нашего недавнего и давнего прошлого требует взвешенной, объективной оценки, вне зависимости от того, как складывалась тогда его экранная судьба. Конечно, ее специалистам надо досконально знать. Но решающим критерием этой оценки является сам фильм - тот художественный текст, который мы имеем перед своими глазами. Увы, есть и "полочные" картины, которые, показываемые сегодня, никакого восхищения не вызывают. И становится ясным, что они не выдержали испытание времени. А некоторые ленты "неприкасаемых" его успешно выдержали. Истина, как всегда, конкретна.

Впрочем, хотя к Николаю кинематографическое начальство относилось неплохо, к "неприкасаемым" он не принадлежал. Как не принадлежали к ним Э. Рязанова, А. Митта, В. Рубенчик, Э. Ишмухамедов, В. Абдрашитов, Н. Михалков...Но и гонимыми они в той мере, в какой являлись Кира Муратова или А. Аскольдов, позднее Э. Климов, не говоря уже о Сергее Параджанове, тоже не были, хотя едва ли не каждый из них, так или иначе, испил свою чашу обид и унижений.

***

Однако нам пора предметно заняться "Подранками" (1976 г.). Безусловно, этот фильм можно смело назвать авторским. И не только потому, что Губенко, как бы подражая Шукшину, выступил здесь в качестве и сценариста, и режиссера, и исполнителя ведущей роли "Подранки" - произведение во многом автобиографическое. В нем художественно преломились трудное детство самого Николая с его сиротством, лишениями, детдомом. Вероятно, отсюда особо искренняя, доверительная интонация фильма.

Предваряет его эпиграф из А. Твардовского: "дети и война - нет более ужасного сближения вещей на свете". То есть сразу автор картины обозначает концептуальную направленность своего произведения. И она, на первый взгляд, общеизвестна, самоочевидна по исходной мысли. Однако вскоре зритель убедится, что режиссер найдет своеобразный поворот в художественном ее раскрытии и интерпретации.

Столь же сразу заявлено, что это фильм - воспоминание. В начальных кадрах мы видим красивого сорокалетнего мужчину (актер Юозас Будрайтис), который неторопливо ходит по старому парку. Он задумчиво курит, присаживается на заросшую зеленью запущенную лестницу. В мягких тонах кинокамера оператора А. Княжинского показывает чуть в отдалении фронтон большого, обветшалого дома, тоже красивого, но - увядшей красотой.

Вскоре зритель узнает, что сюда приехал известный писатель, Алексей Бартеньев. Когда-то в этом старом парке был детский дом, где прошло детство и отрочество Алексея. Но им движет не только ностальгическое желание вновь увидеть родные пенаты. Он разыскивает своих братьев, которых потерял в военное лихолетье. Да, они наверняка совсем чужие ему люди. Но как-никак своя кровь. Эту палитру чувств с прибалтийской сдержанностью, однако, выразительно и достоверно, передает Будрайтис.

Очевидно, что Бартеньев - alter ego Губенко. Симптоматично, что он сам озвучивал эту роль, чем подчеркнул ее автобиографический оттенок. Но почему тогда Николай сам не стал Бартеньевым? Казалось бы, тут ему все карты в руки. Видимо, автор "Подранков" стремился и типизировать этот образ, придать ему наряду с автобиографическими измерениями и более обобщенный смысл. Это - рассказ не только о судьбе одного ребенка, одного человека, но и целого поколения, к которому тот принадлежит. Само оно не воевало, но формировалось под непосредственным воздействием великой войны, которая порою безжалостно его опалила, лишив многих детей родителей и нормального детства. Как опалила она, и еще в большей степени, старшего сверстника Алеши Бартеньева, - Ивана из фильма "А. Тарковского "Иваново детство". Фильма, этапного для послевоенного советского кинематографа.

Однако юный разведчик Иван состоит, фигурально говоря, при деле, хотя и совершенно противоестественном его возрасту. Он выполняет важные и опасные боевые задания. В отличие от юного Алеши Бартеньева, Иван не предоставлен самому себе, о нем постоянно кто-то думает, его любят и хотят помочь устроиться в жизни. Он вправе выбирать: либо остаться фронтовым разведчиком, либо поступить в суворовское училище. Объект беспощадной ненависти мальчика строго определенный и до печенок понятный: проклятые фашисты. Иван яростно мстит им за погибших родителей, за поруганную отчую землю. Мстит. Мщение противоречит христианской морали, Новому Завету, но кто присвоит себе право осуждать мальчика?

Беспризорник Алеша из "Подранков" тоже потерял родителей во время войны, и тоже прошел скорбную науку ненависти. Однако она обращена не только к фашистам. И Алеша, и его сестра, и друзья страдают непосредственно от циничного равнодушия "своих" - тех взрослых, которые относительно благополучно устроились в жизни и знать не хотят о разных там сиротах, об их полной обездоленности и жуткой нищете. Удивительно даже, что цензура допустила эпизоды, показывающих наших - советских! - граждан в столь невыгодном свете.

Защиты порою, что во сто крат обиднее, не найти вроде бы и у хороших людей. Боевой товарищ отца Алеши, демобилизованный солдат Николай Степанович решил усыновить мальчика. Благое желание, но не ими ли умащена дорога в ад?

Николай Степанович приводит Алешу к себе домой, угощает вкусным обедом. Но это совершенно не по нутру хозяйке. В ее броской роли снялась великолепная наша актриса Наталия Гундарева, - сейчас она тяжело больна, и, наверное, сотни тысяч зрителей молят Бога об ее выздоровлении.

Гротесковыми, резкими мазками создает она запоминающей образ красивой ведьмы, вульгарной мещанки и наглой стяжательницы до мозга костей. Со своим бессловесным Колей торгует она на рынке глиняными "кошками" и "свиньями" распространенным китчем тех далеких лет. Он охотно раскупался простыми людьми, задавленными горем и бедностью, но все равно тянувшимися к чему-то красивому, не зная, что оно такое. Довольствовались его базарным эрзацем, хотя иногда, помнится, среди него попадались и занятные вещицы в фольклорном духе.

Зачем такой бабе чужой мальчишка с улицы? Не замечая ее злобных взглядов, Алеша, может быть, впервые за долгие недели, ест суп, стараясь не показать, как он жутко изголодался. Добрейший Николай Степанович предлагает ему добавку. Ну, разве что капельку, говорит не потерявший своего достоинства полуголодный ребенок. И здоровая, откормленная хозяйка с кривой ухмылкой медленно сцеживает с половника именно одну капельку. Скупость, помноженная на хамство.

Потом, положенный спать в соседнюю каморку, Алексей услышит, как Николай Степанович униженно будет спорить с женой, убеждая ее взять мальчика, - дескать, он сирота, сын фронтового друга, да и дополнительную жилплощадь им будет легче получить. Все - пустое. Эту злющую бабу и пушкой не проймешь. Не хочет видеть у себя дома уличного мальчишку, и баста. Она давно подмяла под себя бывшего фронтовика.

Не говоря никому ни слова, Алеша тихо уходит восвояси. Когда смотришь этот эпизод, комок к горлу подкатывает.

В конечном счете, в те времена, в отличие, увы, от нынешних, государство возьмет на себя заботу о беспризорных детях. В детдом, и отнюдь не в самый худший, попадет и Алеша Бартеньев. Однако ощущение социальной несправедливости, своей вынужденной ущербности, надолго в нем останется. Может быть, и навсегда. И это ощущение, как мы увидим, отольется в разные, порою совершенно неожиданные формы.

Подранком является не только Алеша, но и гораздо более удачливый брат его Денис, усыновленный вполне обеспеченными и любящими его приемными родителями. Только и это усыновление таит в себе немалый психологический сбой, который, хотя и не сразу, скажется на его мировосприятии. От Дениса отринут его старшего брата, когда тот, в предельном отчаянии, придет за помощью к нему. Получается, как в Библии. Брат предает брата.

Разумеется, Алеша совсем не нужен новым родителям Дениса. Их даже трудно упрекнуть в бессердечии. Они не имеют материальной возможности воспитывать двоих детей, да и не без основания опасаются, что тот, второй, беспризорная шпана, испортит первого, к которому они успели привязаться, полюбить. Жестокость к одному во спасении другого? Но жестокость всегда остается жестокостью.

В фильмах, поставленных старшим поколением шестидесятников, Отечественная война трактовалась как величайший нравственный подвиг лучшей и большей части нашего народа. И это - правда. Но и не вся правда.

Андрей Тарковский акцентирует свое внимание уже на несколько иных моментах. Тема подвига присутствует в картине "Иваново детство". Но в ней жестко, без прикрас показывается и вся глобальная анормальность, античеловечность войны, делающей из ребенка беспощадного мстителя. И ответственность за это несут все взрослые, не одни немцы.

Тему подобной античеловечности продолжают развивать режиссеры новых генераций. Л. Шепитько - "Восхождение", А. Герман - "Двадцать дней без войны" и "Проверка на дорогах" и рассматриваемый сейчас фильм Н. Губенко "Подранки", хотя собственно война, боевые действия в нем не показывается. Речь идет об ее не однозначных нравственных последствиях.

***

По своей драматургической конструкции этот фильм - типичная монодрама. В центре повествования почти всегда находится главный герой, Бартеньев в детстве или взрослым. Через призму его восприятия даются все изображаемые события. Иногда, впрочем, режиссер нарушает чистоту приема, что, в общем, дело обычное. Так, Алеша никак не мог присутствовать при организации детского дома, как она показана в фильме. Однако вряд ли зритель замечает подобные "нарушения", да и не нужно фиксировать на них внимание.

Большую часть ленты занимает рассказ о детстве Алеши. Оно протекает в южном курортном городе, в Одессе, откуда, как мы помним, родом и сам Губенко и куда в первых кадрах ленты приезжает и Бартеньев-писатель. В этой связи мне вспоминается, практически неизвестный ныне публике, замечательный фильм Михаила Калика "До свидания, мальчики" по одноименной повести Бориса Балтера.

Молодые герои этого фильма полностью погружены в курортный быт, что определено художественным замыслом авторов. Этот веселый, легкий предвоенный! - быт служит как бы контрастом к той суровой жизни, которая ждет наших беззаботных мальчиков и их милых подруг. Но война перевернет все карты...

Губенко же практически совсем снимает тему курорта. Она находится вне круга повседневных интересов и забот его персонажей. Проще говоря, им не до нее. Губенко и Княжинский даже море показывают не часто, и обычно вскользь, как бы периферийно, отстранено Юные беспризорники, да и отчасти, детдомовцы, заняты постоянным добыванием хлеба насущного, что они делают порою виртуозно, с чисто одесской изобретательностью и юмором.

Роскошная мадам принесла с привоза живую курицу, которую привязывает на балконе. Сестра Алеши звонит во входную дверь и отвлекает хозяйку пустым разговором. Брат же тем временем ловко взбирается на балкон и утаскивает вожделенную курицу. Целая боевая операция, тщательно продуманная и спланированная. И, если бы не случайность, поблизости оказался милиционер, она, наверное, удалась бы. Как удалось утащить где-то старенький патефон и загнать его за пол кирпича серого хлеба. Впрочем, это даже не продажа. Покупатель, у которого собственная семья ютится Бог знает где, и тоже, видимо, живет не сытно, просто поделился с голодными ребятами своим скромным харчем.

Уже в первых сценах ощущается основательное знание режиссера, его художником А. Толкачевым и оператором А. Княжинским, психологически-бытовой обстановки послевоенных лет в Одессе. С их неустроенностью и неурядицами, душещипательными мелодиями, в которых порою сквозило искреннее и печальное чувство. Тогда, помнится мне, неизвестно откуда появилась масса странных людей. Не то бродяг, не то лишенцев, не то бывших фронтовиков, не нашедших достойного места в мирной жизни. Одетые во что попало, почти всегда под шефе, занимались они неизвестно чем. Что-то мастерили, спекулировали по мелочам, играли в картишки, нищенствовали, воровали, а иногда и работали, отнюдь не на престижных должностях. Тоже, только взрослые, подранки отшумевшей войны. По фильму проходят такие персонажи, одного из них, немого сторожа, блистательно сыграл Евгений Евстигнеев.

Типичны, узнаваемы и основные персонажи картины. Это и воспитатель Григорий Альбертович Криворучко (Н. Губенко) с его спортивными значками и низкими бакенбардами "в ниточку", что придает ему несколько пошловатый вид провинциального сердцееда, Это и учительница Алла Константинова (Ж. Болотова) в строгой блузке и с модной прической "под любовь Орлову". Это и военрук (Р. Быков), донашивающий столь родную ему морскую форму. Это и неуклюжий, сугубо штатский человек - директор детского дома (Б. Закариадзе).... Но дело не только в верно подобранных аксессуарах одежды или прически. Тут больше. Именно такие лица "носили" в то время, так двигались, говорили, держались. Актеры, а в фильме собран их замечательный ансамбль, органично вжились в образы своих героев, глубоко прониклись и духом, и буквой ушедшей эпохи.

Лично мне было несколько трудно свыкнуться сразу с детскими персонажами фильма. В наше, относительно благополучное время, очень сложно подобрать юных исполнителей на роли из сверстников из полуголодных военных и первых послевоенных лет. Губенко рассказывал, что он посмотрел двенадцать тысяч людей, много ездил по интернатам. "Мне нужны были не "исполнители", мне нужно было то, что не "исполнишь". Такая смесь нежности и жестокости, детства и несчастья. Вы их спросите, что они думают о жизни, интернатские дет, они вам объяснят! "Как твое отчество, мальчик?" - И он тебе перечислит в ответ пять отчеств. С усмешкой. Детское горе не сыграешь"..

В общем, достоверны экранные беспризорники и детдомовцы в фильме "Подранки". Однако порою у меня и словно помимо моей воли возникало ощущение, что в этих ребятах, какими их дают юные исполнители, чуточку просвечивает их нынешняя ухоженность, говорю о своем восприятии фильма в 1976 году. Глаза выдавали. Подчас в них не хватало горя и боли.

Режиссер чувствовал сложность проблемы. Не случайно, роль Вали Ганьдина, самого близкого товарища Алеши по детдому, отдана девочке. По обоснованному мнению режиссера, она острее, эмоциональнее передавала всю трагичность этого героя. Валя написал в школьном сочинении: "Я хорошо помню своего папу. В последний раз он приезжал в отпуск в мае сорок шестого, и мы вместе ходили смотреть салют, потом он вернулся на службу в Берлин. Ночью 22 июня этого же года папу убили. Он был убит фашистами, которых так и не нашли... Маму я совсем не помню. Когда я вырасту большим, я обязательно стану военным. Пусть фашисты не думают, я им так просто забуду, что они сделали".

Идея мщения постоянно витала в сознании губенковских героев. Но они знали, кому надо мстить. А вот кому станут мстить, когда вырастут, теперешние беспризорные ребята? Это большой вопрос, очень большой. И от него пахнет кровью.

Валя Ганьдин не вырастет. Он настолько непримиримо ненавидит фашистов, что решает бросить связку динамитных патронов во двор, где находились немецкие военнопленные. Однако эта связка распалась у него в руках, и он погиб от мощного взрыва. Образ Вали Ганьдина - один из самых пронзительно-тревожных в фильме. Но, может быть, и чуточку идеализированный, по внешнему рисунку, Нежные черты у этого мальчика-девочки, излишне нежные.

Словом, при просмотре фильма как вчера, так и сегодня, я не мог подчас отделаться от чувства, что показываемые там детдомовцы не всегда и не вполне типичны для мальчишек послевоенной поры. На мой взгляд, романтизирован и Алеша Бартеньев (исполнитель роли Алеша Черствов). Он наделен несколько в избытке рассудочной инфантильностью и артикулированной чистотой. Не буду утверждать категорично, но по моим воспоминаниям, тогдашние ребята, мои сверстники, были проще и грубее.

Все это, однако, говорится не в упрек Николаю Губенко. Неоспоримо его право так, а не иначе, видеть свое прошлое. Кроме того, известная "не типичность" Алеши Бартеньева психологически мотивирована: у него, будущего писателя, а сочинять стихи он начал еще в детдоме, неординарный характер и судьба. И еще. Взрослый Бартеньев, а вместе с ним и режиссер, романтизируют свое детство, видят его в опоэтизированном флёре.. И как бы сквозь лупу взращенных в них понятий об интеллигентном мальчике, умном и развитом, одиноком и ранимом.

Романтизируются и воспоминания о детском доме. Наверняка, в действительности бытовые условия и порядки были там более суровыми, чем это дано в картине, и чем это было типично для детских учреждений того времени. Вместе с тем, думаю, государственные структуры уделяли им больше внимания, чем в наше время... Воспоминания есть воспоминания, - в них погружается писатель Алексей Бартеньев. Что ни говори, но детство - лучшая пора в его жизни.

Словом, повторюсь, лирическая романтизация юного героя, а отчасти и его друзей, имеет под собой глубокие психологические обоснования, с учетом которого и приходится корректировать собственное восприятие. Вероятно, тому зрителю, который сам лично эту эпоху не переживал, легче принять детских персонажей фильма, не угнетаясь сомнениями. И не случаен солидный успех "Подранков" в молодежной аудитории второй половины 70-х годов. В социологическом опросе "Советского экрана", ориентированного в первую очередь на эту аудиторию, фильм Губенко был оценен как лучший фильм 1977 года. Лента неплохо прошла и в прокате. Она собрала 20,3 млн. зрителей. Надо иметь в виду, что это отнюдь не приключенческий фильм, по жанру - это психологическая драма, с элементами эксцентрической комедии.

**

Бесспорно, детдом, куда попал Алеша Бартеньев, отнюдь не худшее учебно-воспитательное учреждение. Расположенное в старой усадьбе и в красивом парке. Дети там, пусть и без излишеств, какие тогда могли быть излишества, накормлены, хотя, может быть, и не всегда досыта и вкусно, одеты, обуты. Но оттого, что даже неплохой детдом - изрядная казарма, тоже не уйти. Все на людях - от питания до купания. Педантичный распорядок дня, один на всех. За нарушения - выговор, а то, чем явно злоупотреблял Криворучко, и два наряда не в очередь. Их в очередь регулярно выполнять радость не велика.

У Алеши установились дружественные, неформальные отношения с учителем литературы. Тот приглашает его в свою, не слишком устроенную, видимо, холостяцкую квартиру, поит чаем. А так далеки от ребят их педагоги. И не потому, что те черствые. Просто заняты они безмерно, их мало, а воспитанников много. И, конечно, те - порядочные озорники. Их чуть распустишь, потом - не соберешь. Безотцовщина. В советских фильмах 70-8-х годов о школьниках любили показывать задушевные разговоры, которые ведут, чуть ли не часами внимательные учителя с почтительно слушающими их подростками. В "Подранках" не дано ни одного такого разговора. Отношения суше, чем в обычной школе, хотя и там время на подобные разговоры надо было еще найти. Но есть тут и немало схожего в самом поведении детей и педагогов.

Алеша влюбляется в учительницу Аллу Константиновну. Жанна Болотова не просто красива в этой роли, от нее веет какой-то тайной, загадкой, что делает ее особенно привлекательной в глазах мальчика. Тонко чувствуя режиссерско-сценарный замысел, актриса ведет свою партию в мягко-сдержанной, чуть отстраненной манере, свойственной ее дарованию. Алле Константиновне присуще и чисто женское лукавство, и идущая от ее профессии учительская твердость. Она прекрасно знает, что с непутевыми воспитанниками ухо надо держать востро. Они на уроке незаметно подменили чучело грача живой птицей. К восторгу всего класса, Алла Константиновна падает в обморок. А потом выясняется, что она все превосходно слышала и во всем правильно разобралась, только она как бы приняла правила игры. Приняла и не приняла: закоперщиков этой шутки-розыгрыша учительница собирается призвать к порядку, но не криком, не выговором.

В героини Жанны есть, разумеется, и чувственная прелесть. Она волнует Алешу, который случайно увидел свою учительницу полуобнаженной - она устроилась загорать на крыше. Но в этом волнении немного эротического. Для мальчика она, прежде всего, "гений чистой красоты".

И вдруг он обнаруживает ее целующейся с Криворучко, самым ненавистным ему педагогом. Алеша, не без основания считает его, пошляком, одесским жоржиком, таких, как он, полно фланирует на Дерибасовской. Ребята из детдома их в упор не видят. Алла Константиновна выступает на самодеятельном концерте в паре Григорием Альбертовичем. Криворучко - мастер художественного свиста, он тогда был в большой моде. Как и аккордеон, на нем играет Алла Константиновна.

Мир взрослых, с пронзительной болью и в какой уже раз убеждается Алеша, совсем иной, непонятный. И воистину, как понять ему, что после войны мужчин осталось немного и что Алла Константиновна нуждается в мужской заботе и ласке. Нет. Этот мир чуждый ему, даже враждебный.

После гибели Вали Ганьдина у ребят срочно отбирают все, что может служить оружием. Решение правильное, но Криворучко осуществляет его в грубой, оскорбительной форме. Словно это не дети, а закоренелые преступники, арестанты. В постели Алеши воспитатель находит припрятанный кортик. Мальчик не хочет его отдавать, говоря, что это отцовский кортик. Может быть, Алеша и врет, выдумывает. Но ясно, что для него этот кортик самая дорогая, единственная даже "своя" вещь". Криворучко и слышать ничего не хочет, он силой отбирает "холодное оружие", бьет мальчика. В ответ Алеша называет воспитателя самым бранным словом тех лет - "фашист".

На педагогическом совете горячо обсуждают этот неприятный инцидент. Большинство преподавателей гневно обличают Криворучко. Военрук Громов с искренней убежденностью произносит слова, который, видимо, выражают позицию и автора картины: "Ненависть к фашистам - я повторяю, к фашистам, а не просто к немцам, - это не самое худшее качество в человеке. У Алексея за плечами тяжелый путь. И, слава богу, что он сохранил в себе искренность и правдивость! Мы учим детей защищать других, так почему же мы их не учим защищать себя?! Он назвал воспитателя фашистом! Вот тут он неправильно поступил. Он должен был двинуть этому воспитателю и зубы так, чтобы он помнил... Поднять руку - и на кого?! Они же и так подранки! А вам (Криворучко) я после этого руки не подам, хотя вы и были выше меня по званию".

Может быть, сегодня, после разоблачительных публикаций в прессе и на ТВ о почти арестантских порядках во многих наших детским учреждениях, это артикулированное возмущение Громова покажется кому-то нарочитым, фальшивым. Дескать, что уж такого из ряда вон выходящего совершил Криворучко? Ударил мальчишку. Рукоприкладство, увы, распространено в детдомах, оно имело место и в сталинскую пору. Еще не так там лупцевали.

Как и ныне, тогда существовали разные детские дома. И в ряде из них работали честные и совестливые педагоги, которые не допускали никакого рукоприкладства именно потому, что время было крайне тяжелым. Да и сами ребята, они же прошли огонь и воду, умели нередко постоять за себя. Так что я склонен верить, что поступок Криворучко мог расцениваться в Алешином детдоме как чрезвычайное происшествие.

Примечательна здесь и реакция самого Григория Альбертовича. Он вполне понимает, что не сдержался и совершил постыдный поступок и, возможно, педагогическая работа - вообще, не его призвание. Медленно, тяжелым шагом выходит он из учительской. Куда только девались его апломб и прыть. Он присаживается на железную сетку кровати, один в пустом, огромном помещении и неожиданно заходится в плаче. И тут Криворучко впервые за весь фильм снимает перчатки, в которых он ходил постоянно, что воспринималось как безвкусное пижонство. Теперь же, наконец, видны его руки. Он все в страшных рубцах, в глубоких следах от жестоких ожогов. Криворучко - танкист, он горел вместе со своим танком.

Придумка с перчатками - сильный, психологически убедительный и драматургически неожиданный ход. Художественное мастерство Губенко заметно возросло в "Подранках". Экранная палитра уверенно обрело полутени, нюансировку, чего порою не хватало в картине "Пришел солдат с фронта". Психологическая характеристика героев стала более ёмкой и многозначной.

Окрепла и режиссура. Губенко впечатляюще удаются теперь не только массовые, открыто драматические эпизоды, но и сцены сравнительно камерные, лирические. Они больше пронизаны поэтическим настроением и пластичнее по актерскому исполнению. Иногда, правда, Николай строит мизансцену несколько по театральному, что чувствуется и в кадрах педсовета. Губенко "актерский" режиссера, обеспечивающий, в первую очередь, каждому исполнителю хорошо видимое публике и по возможности выигрышное место на съемочной площадке. Актеры - участники педсовета - выступают со своими речами как бы попеременно, с относительно законченными монологами или отточенными репликами. Порою это выглядит чересчур за организованным, статичным.

Но все равно общее впечатление от кадров педагогического совета остается сильным, эмоционально насыщенным. Подобная насыщенность - ему пришлось исполнять роль Криворучко, поскольку он не смог найти нужного ему актера. Возможно, так оно и было на самом деле. Но если бы очень режиссер постарался, то исполнитель бы нашелся. Я думаю, что Губенко сильно увлекала эта роль. Его игра экспрессивна, несмотря на кажущуюся скупость выразительных средств, мимики и движений.

Вот где-то дрогнула жилка на лице Криворучко, что-то новое и живое мелькнуло в его взгляде, и ты внезапно начинаешь проникаться симпатией к этому, казавшемуся тебе по началу совсем неприятному человеку. За текстом роли (понимая "текст" в его современном значении, как совокупность всего внешнего облика персонажа и его поведения) постоянно ощущается подтекст, глубинное развертывание характера. Губенко не чуждается и открытой эмоциональности. Как уже отмечалось, она рельефно выразилась в поведении Криворучко после педсовета. Цветовым решением, тяготеющим здесь к черно-белой графике, подчеркивается: этот человек - в беде, с ним плохо, он нуждается в сочувствии и помощи.

На самом деле Криворучко не один. За ним неотступно наблюдает Алеша Бартеньев, который прятался за дверями, подслушивая столь важное для него заседание педагогического совета. Вроде бы зритель должен был бы ожидать, что мальчик бросится к воспитателю, пожалеет, они помирятся. Так бы, наверное, произошло в стандартном советском фильме. Но не в картине Губенко. Да, показывает он, что-то дрогнуло в сердце мальчика. Однако ненависть к обидчику имеет собственные законы. Она подчас более жестка и непримирима, чем взрослая. Мальчик не может и не хочет прощать Криворучко. Эта непримиримость объясняется не только личностными особенностями Алеши, который к тому же неосознанно ревнует Григория Альбертовича к любимой учительнице. Тут дело еще и в конкретных условиях времени, в господствовавших тогда общественных настроениях.

В эпизоде, когда Алеша, листая томик стихов, смотрит в окно на загорающую Аллу Константиновну, по радио передают: "ТАСС (Телеграфное агентство Советского Союза - Е. Г.) сообщает, что вчера, 18 апреля 1946 года, в 17 часов, в городе Николаеве, на базарной площади, был приведен в исполнении приговор военного трибунала над осужденными на казнь через повешение немецко-фашистскими преступниками... " Далее идет список имен.

Алеша не фиксирует внимание на это сообщение. Обычная, проходная информация. Так воспринимал ее тогда и я, и мои сверстники. Все казалось простым, как учебная винтовка, которую нас учили разбирать и собирать с завязанными глазами. Фашистские изверги, внезапно и разбойничьи напав на СССР, творили чудовищные злодеяние на нашей земле. Позднее, гораздо позднее, стали задумываться над всем этим. В середине ХХ столетия совершаются публичные казни, и люди идут, смотрят на них с удовлетворением, а то и с удовольствием. Какой же степени достигло тогда всеобщее ожесточение. Мстить нас настойчиво учили. А прощать? Быть милосердными? Об этом мало кто думал в те времена.

Не привык прощать и Алеша. Для него, и, вероятно, навсегда Криворучко останется только гнусным обидчиком, только врагом. Разве это по христиански? Раньше, в годы нашего детства и отрочества, подобный вопрос даже не возникал. А теперь? Мы строим и реставрируем храмы, но не разрушен ли храм в душах многих из нас?

Впрочем, в литературном сценарии есть такие вот строки: "Впоследствии многие из моих детских убеждений потерпят страшное крушение, и я полюблю память о некоторых людях, которых больше всего ненавидел когда-то". Возможно, это относится и к Криворучко, но в самом фильме трудно найти подтверждение сказанному в литературном тексте.

Я хочу вновь вспомнить об "Иванове детстве". Меняется постепенно и восприятие этого фильма. По его выходу на экран и десятилетия спустя Иван рассматривался практически единодушно под знаком безоговорочного сострадания и восхищения: юный храбрый разведчик, праведный мститель. И вот где-то в начале 90-х годов я провожу занятия со студентами своей киноведческой мастерской во ВГИКе. Мы смотрим заново все его картины Тарковского. Они по-прежнему вызывают большой и уважительный интерес. Ребята с увлечением пишут курсовые работы о картине "Иваново детство". Но отношение к личности Ивана, особенно в одной из работ, более сложное, неоднозначное.

Ее автор подчеркивает, что тот - воплощение ненависти, мщения, а это противоречит общечеловеческой и христианской морали, как она выражена в Новом Завете. Ригористическая точка зрения? Пожалуй. При всей обобщенности и символичности образа главного героя, он вбирает в себя и вполне реальную конкретику своей эпохи. Отечественная война с фашистскими захватчиками требовала жесткой беспощадности, их уничтожение было справедливым и праведным, если оно не приобретало извращенно-садистских форм. Библейская заповедь "Не убий!" здесь не могла проходить в полноте своей высокой значимости, но и никто отменять её был не в силах.

Тарковский, это чутко ощущают молодые зрители, указывает на неизбывную античеловечность любой войны. Она принципиально несовместима с духовным бытием человека. Автор, что видится сегодня с большей обостренностью, не судит юного героя, но и не поднимает его на мраморный пьедестал. Гибель мальчика во многом предопределена логикой войны и той же великой заповедью "Не убий!". С одной всепоглощающей ненавистью нельзя жить. Или от нее необходимо шагнуть к столь же всепоглощающему добру, что исключительно трудно, а то и вовсе невозможно. От такой ненависти человеческая душа, а, тем более, душа юная, испепеляется, из нее не высекается огонь.

Мы помним, что в "Подранках" главным врагом Алешин явился "свой" фронтовик, офицер в недалеко прошлом. Он был не милосерден, равнодушен к мальчику, что и рождает в нем вроде бы совершенно оправданный взрыв ненависти. Но Губенко не случайно строит весь эпизод с педсоветом так, что, в конечном, счете, зрительские симпатии оказываются на стороне бывшего танкиста. Впрочем, дело не в этих симпатиях-антипатиях самих по себе. Создатели фильма снова пробуждают нас глубоко задуматься о нравственных последствиях отшумевшей войны. Это было актуально и в середине 70-х годов, и осталось актуальным в начале XXI века. Россия, пережив, но, не изжив до конца, потери и ужасы афганской войны, воюет до сих пор с чеченскими террористами. Какими приходят люди с полей и гор этих кровавых сражений?

Бывший учитель, а потом старший лейтенант Егоров из картины "Пришел солдат с фронта" вернулся домой без руки, но сохранив в сердце своем и доброту, и отзывчивость. А боевой офицер Криворучко вышел из войны не только с искалеченными руками, но и с искалеченной душой. Он внутренне зачерствел, привык к окрику, не умеет проникнуться чужой болью, хотя остается человеком вовсе не злым, скорее, - добрым.

Егоров и Криворучко - два вполне типических вариантов одной судьбы. И обе они, что долго не решалось признавать наше искусство, равно возможны. Война закаляет и умудряет, но и огрубляет, делает жестче, равнодушнее. Истина простая, общеизвестная, однако, и бесконечно сложная в практическом преломлении.

В немалой степени озлобленность присуща и Алеше, в чем он и несколько схож с обидчиком-педагогом. Осознает ли Криворучко свою нравственную ущербность? Хочется надеяться, что "да". Алексей же Бартеньев, это точно, ее осознает и стремится полностью изжить в себе. Потому он, а не только из-за зова сердце, и начнет разыскивать братьев и путешествовать в собственное детство, Там завязались ниточки, ведущее в его настоящее и будущее.

***

Огромная квартира, по коридору и комнатам можно ездить на велосипеде. Роскошная обстановка. Холодильник, полный отменных продуктов. Хозяин прямо-таки "новый русский" 70-х годов. Так живет преуспевающий архитектор Денис. Старшему брату всегда везло в жизни. Радушно, с купеческими замашками потчует Денис разыскавшего его брата. Режиссер очень точно выбрал актера на эту роль: Александра Калягина. Как мало кто в нашем кино, он умеет в своем исполнении смешивать темные и светлые краски. Его герой говорлив, суетлив, хвастлив. Но и по детски открыт душой, сердечен, хотя бы внешне, неглуп. Кто же он есть в действительности? Вместе с Алексеем Бартеньевым зритель стремится разгадать эту загадку.

Денис не забыл, что когда-то в детстве он, в сущности, отрекся от попавшего в беду младшего брата. Это - незаживающая рана у обоих. Может быть, она меньше ноет и напоминает о себе у Алексея. Он много пережил и понял, а, значит, и простил. Вероятно, слова оправдания находил для себя и Денис. И сознавал, что это только слова, жалкое оправдание. И не разыскивал он брата не только от лени, но и потому, что совестно было. И вместе с тем оба они понимают, что прошлого не поправишь, и бесполезно за него цепляться.

Ёрничая, Денис уверяет своего незваного гостя, что у него "ноу проблем, ноу проблем". Однако из его телефонного разговора выясняется, что у Дениса проблемы все-таки есть. Равно как и свои принципы и убеждения: ему предлагают какую-то сделку, он от нее отказывается. А, может быть, он просто рисуется, демонстрируя принципиальность перед братом? Нет, вроде бы он искренен. И тут же у Алеши, и у зрителей в сознание мелькают сомнений: от трудов праведных не наживешь палат каменных. А палаты-то у Дениса шикарные, что многократно подчеркивается в эпизоде.

В общем же, встреча родных братьев получилась теплой, даже, пожалуй, доброй. Однако и особой душевной близости не возникло. Да и откуда ей было возникнуть? Года не горы, их не обойдешь и преодолеешь.

Совсем иная доля у самого младшего брата, Сергея. В этой роли снялся любимый актер Шукшина Георгий Бурков, которого высоко ценил и Губенко. Бурков, как всегда, достоверен и убедителен в своем исполнении. Его герой вор, рецидивист, в конец изверившийся в людях и в самом себе. О таких людях говорят - пропащий. Спору нет, он, и в первую очередь он сам, виноват в своей трагической участи. Но от этого никому не легче.

Алексей находит Сергея в колонии, где в убогой комнатке для свиданий и происходит безрадостная встреча. В трактовке этого эпизода Губенко не позволяет себе ни малейшего намека на сентиментальность и умиление. Разумеется, ему, как и нам, зрителям, жалко Сергея. Он - совершенно разбитый жизнью несчастный человек, выглядящий старше Алексея. Но этические акценты расставлены четко и ясно. Сергей получил то, что заслужил. Но как, почему дошел он до преступлений?

Нас снова обращают в прошлое героев. С надрывом и ненавистью подчеркну: ненавистью! - говорит Сергей об их матери, которая, не выдержав голода и беспросветки, наложила руки на себя. "Нашла выход - в петлю полезла!.. Нет, милая! Родила четверых - поставь их на ножки сначала. Будь хоть война, хоть всемирный потом! Вот тогда ты мать! Не верю, не верю, чтоб она не подумала о том, что нас ждет без нее! Подумала! Подумала! Знала даже наверняка, что мы сдохнем, сдохнем! Знала! И в петлю полезла!.. А другие терпели...".

Что скажешь на это? Алексей молчит, но его молчание вряд ли означает согласие. Проклинать родную мать - последнее дело, хотя и есть доля истины в горьких выкриках Сергея. Мать тоже надо пожалеть, оплакать. Она еще одна из бесчисленных жертв великой войны, точное количество которых не способна установить никакая статистика. Сергей - тоже подранок. Только в отличие от своих более сильных и удачливых братьев, выброшенный из общества, которое он яростно возненавидел.

Вероятно, Сергей, если и преувеличивает, то не намного, говоря Алексею: никто по-человечески до тебя со мной не разговаривал. Тот испытывает в отношении к нему щемящее чувство вины. Раньше следовало бы разыскать младшего брата. Гораздо раньше. Возможно, тогда бы и удалось его отогреть, спасти. Выходит, и самому писателю Алексею Бартеньеву свойственен некоторый дефицит добра. Неспешение с ним.

В кинокритике отмечалось, что при всей художественной убедительности этого эпизода, он не слишком органично вписывается в драматургию фильма. Если оппозиция Алексей - Денис логично протягивается в их взрослое бытие из их детских лет, то Сергей даже намеком в них не присутствует. Самый младший брат возникает чересчур "вдруг", неподготовленный предшествующим течением событий, что обедняет его образ.

Бурков вынужденно играет некоего урку вообще, отталкиваясь, видимо, от прежней своей и весьма заметной работы - роли бандитского главаря в фильме "Калина-красная". Внутренне Сергей схож и с Егором Прокудиным из того же фильма: по природе своей хороший мужик, сбитый силой обстоятельств с нравственного стержня. В образе самого младшего Бартеньева, есть, по выражению критика Ю. Тюрина, и некоторая "литературность". Не очень верится, когда этот, толком никогда не учившийся человек, обнаруживает серьезное знание Достоевского. И строго судит о нем: "А за что его любить-то интересно? Кому нужны его слезы и невинные младенцы? Чужое страдание для постороннего - ложь!". Конечно, среди воров и бандитов встречаются и начитанные люди, но тут уж лексика чуть ли литературоведческая.

Н. Губенко упрекали и в том, что Алексей Бартеньев психологически несовместим с самим собой мальчиком. Первый-де в исполнении Ю. Будрайтиса подчеркнуто сдержан, даже суховат, а второй - душевно распахнут, эмоционален. Мне думается, что подобный упрек не основателен. Жизнь капитально меняет людей, и вовсе не обязательно, что они сохраняли на всем ее протяжении свои детские характерологические черты. Да и потом не столь же распахнут Алеша. У него, что убедительно передано юным исполнителем Алешей Черствовым, отнюдь не детский, а, скорее, по взрослому пытливый, даже взыскивающий взгляд. Немало из того, о чем думает мальчик, остается глубоко в душе. У него, кроме погибшего Вали Ганьдина и рано умершей сестры, нет близких друзей, он больше тянется к взрослым.

Официозная критика, в общем, поддерживала фильм Губенко, поддерживала подчас весьма странно. Рассказ о детстве Алеши и его приятелей всецело принимался. А вот когда режиссер начинал показывать, как Бартеньев взрослый встречается с братьями, то это вызывало отрицательную реакцию. Дескать, здесь Губенко схематичен, не интересен. Есть резон в замечании, что "Подранки" несколько слабее в эпизодах, "где действие перебрасывается в наши дни". Слабее художественно, но не концептуально. Концептуально "взрослый" пласт картины, вызывающие прямые ассоциации с нынешней действительностью, даже сильнее и острее "детского". Но этого официозная критика не хотела признавать.

В брежневскую эпоху было так не желательно признавать во взрослых братьях Бартеньевых наших вполне реальных современников, представителей послевоенной генерации. Очень уж она оказывалась далекой от того мифологического идеала советского человека, которая сверху упрямо навязывался искусству. Разве мог этот человек - Алексей Бартеньев - иметь какой-либо дефицит добра? Конечно, нет. Оно ему должно было быть свойственно, так сказать, по определению, и в избытке.

Ну и, разумеется, победоносная великая война могла давать зримые уроки лишь великой доброты. Все остальное заранее объявлялось не типичным и как бы не существующим. Позволю себе вспомнить анекдот той поры. В поезде едут Ленин, Сталин и Брежнев. И вдруг поезд остановился. Что делать? Ленин: надо срочно устроить субботник. Сталин: надо тут же расстрелять машиниста. Брежнев: давайте задернем занавески и решим, что мы едем и едем.

Смешно, хотя и горько сейчас вспоминать, что отводилась в сторону, не поощрялась даже такая, отнюдь не крамольная и самоочевидная мысль: фронтовики по натуре и моральному облику бывали разными. Естественно, что разными являлись и те моральные уроки, которые вынесли братья Бартеньевы из своего детства. Доброта в этих уроках переплеталась с равнодушием, ожесточенностью, злом. Что брало верх? Вовсе не всегда доброе.

В "Подранках" исподволь ставилась как бы под сомнение и самая брежневская действительность. Выходило, что никаких нравственных уроков она многим не дает. Вот если бы Сергей решил переиначить свою жизненную судьбу, тогда другое дело. Это бы соответствовало господствующим официальным стереотипам. "Наше искусство, - писал один из ярких критиков той поры, Юрий Ханютин, - всегда показывало изменение и рост героя. Слова "переделка", "перековка", "перевоспитание", "рост" часто звучали в устах героев спектаклей и фильмов, со страниц критических изданий. Вчерашний бузотер становился ударником, воздушный лихач - классным летчиком, несчастная любовь сменялась счастливой. И все это было закономерно, выражало пафос самой жизни, ее рост, ее изменения и пафос революционного искусства, утверждающего нового человека. Но, быть может, в этом стремлении показать изменение, совершенствование, рост личности искусство порою забывало о том, что не все меняется, не все забывается. Шрамы и утраты не стираются, как мел с доски"5.

Наверное, если был бы жив Ханютин, он сказал бы обо всем этом сегодня строже, жестче. Дело тут не просто в чьей-то "забывчивости". А в той идеологической директиве на нее, которая была выработана за годы советской власти. Даешь нового человека! Вот и покажите его на экране, в живописи, в литературе. А о "шрамах и утратах", - тут критик совершенно прав, - лучше промолчать.

***

Повторюсь: весь рассказ об отрочестве Алеши ведется режиссером с огромным вдохновением и неординарной изобретательностью. Так или иначе, это отмечалось всеми, кто писал о ленте Губенко в нашей печати. Особо хочется выделить размышления Льва Аннинского.

По его мнению, на экране разворачивается увлекательная игра. "Губенко повествует в ритме баек, которыми обмениваются воспитанники, тайно куря в уборной. В конце каждой байки вырастает грозный воспитатель Криворучко: "Два наряда вне очереди!". И, как во всяком бурсацком фольклоре, тут страсти и страхи смешаны с насмешкой. Это игра, постоянная и острая игра, в которой сквозит своя безжалостность, причем разыгрывают друг друга и те и эти: и "мы" и "они, и ученики и учителя... неуловимый налет эксцентрики окрашивает актерскую ткань фильма. В решающие моменты режиссер Губенко смело укрупняет и удлиняет кадр, вводя настоящие актерские этюды; можно было бы сказать, что эти этюды нарушают монтажную плавность действия, но в том-то и дело, что тут никакой плавности и нет, а ритм рвется и замирает, подчиняясь иному ритму, вернее, аритмии судьбы. Стиль Губенко-режиссера это тонкая интонационная аритмия, в которой сквозь заторможенные раздумья о войне и смерти все время прорывается неубитая, озорная, неуемная, почти неуправляемая жизненная энергия. Удивительный контрапункт иронии и патетики"6.

К сказанному здесь добавлю, что сам стиль творческого мышления Губенко восходит, кажется мне, к традициям русско-южной прозы - И. Бабеля, И. Ильфа и Е. Петрова, молодого В. Катаева, отчасти М. Зощенко. Одесские, уличные хохмачки, возведенные в ранг большого искусства. Анекдот, от которого сначала беззаботно смеешься, а потом слеза прошибает. Но надо, конечно, знать, чувствовать, какие отнюдь не анекдотические реалии за таким анекдотом таятся. И, наоборот, в этих реалиях необходимо уметь видеть смешное, даже радостное, оптимистическое - иначе и жить не захочешь.

Уместно заметить, что зарубежному зрителю сравнительно трудно адекватно воспринимать "Подранки". Пожалуй, не менее трудно, чем картины Василия Шукшина. Нет, нет, он был признан зарубежной критикой, о нем и сегодня говорится немало добрых слов. Но я сам был свидетелем, как итальянский, вполне доброжелательный зритель (на юге Италии!), увидел в "Калине красной" лишь русский вариант гангстерского фильма.

Признан, хотя и в меньшей степени, и Губенко. "Подранки" получили "Золотую гроздь" на XYIII Международном кинофестивале в Сантарене (Португалия), "Бронзового Хьюго" на XIII МКФ в Чикаго. Не самые престижные кинофестивали, но вполне авторитетные. Да, и еще ему была присуждена премия критиков на Тегеранском фестивале.

Губенко рассказывал, что его восхитило, как смотрели фильм в Америке. "Потом были бурные обсуждения. Никогда не забуду одного человека, плохо одетого, боюсь, что на билет в кинотеатр - шесть долларов! - он истратил все, что у него было... Ну, так он ужасно кричал, и на него кричали. Смысл такой: что мы можем знать о войне, как мы можем судить о войне - мы тут сидим и судим, вот у них, у русских, действительно, есть, что сказать о войне".

Это - рассказ из беседы режиссера с Аннинским. Тот его еще спросил: "А эмоциональная реакция по ходу просмотра?" Ответ Николая: "совершенно как у нас: смеются, плачут в тех же местах".

Но вот в конце семидесятых годов в Соединенных Штатах Америки состоялась Неделя советского кино. Обозревали ее, наряду с другими, влиятельные американские критики Дэвид Энсен и Уильям Шмидт. В общем, они позитивно рассмотрели "Сибириаду" А. Кончаловского, "Осенний марафон" Г. Данелия, "Транссибирский экспресс" Э. Уразбаева, "Да здравствует Мексика!" Г. Александрова (этот фильм смонтирован и не лучшим образом из материалов, снятых в свое время С. Эйзенштейном и Э. Тиссэ). Лучшей картиной американцы посчитали, и это справедливо, "Пять вечеров" режиссера Н. Михалкова по мотивам одноименной пьесы А. Володина.

А вот что написали наши коллеги о "Подранках". "В фильме Николая Губенко "Подранки" угрюмый писатель вспоминает свою послевоенную жизнь в детдоме. Говорят, что фильм Губенко является автобиографическим. Он пропустил свое повествование через лабиринт угрюмой сентиментальности, его камера долго хмурится над могилой или останавливается на лицах наголо обритых ребят с задумчивыми глазами. Есть что-то очень неискреннее в этом фильме, который делает трагедию из того, что учитель ударил ученика, но не говорит ни единого слова о варварстве сталинских чисток того времени"7.

Высокомерное, некомпетентное суждение. Если я, критик, чего-то не понимаю, то, значит, оно - дурное. Печаль путается с угрюмостью, а юмор, одесский фольклор вообще не доходит. Американцы без стеснения прибегают к запрещенному приему, порицая режиссера за то, что он ни слова не сказал о "сталинских чистках", которые, нелишне заметить, в послевоенное время не проводились. В любом случае, об этих чистках в 1977 году никто у нас не мог ни слова произнести с экрана. Более того, Сталин потихоньку полегоньку пытались реабилитировать и даже возвысить, что нашло свое отражение в ряде фильмов, вышедших на экран почти одновременно с "Подранками".

И все же есть доля истины в претензиях американских критиков к губенковскому фильму. Вероятно, стояло бы резче выявить ту важную мысль, что не только война, не одна война виновата в тех незаслуженных страданиях и горьких тяготах, которые выпали на долю его подранков. Но самая эта мысль намечена, пусть и пунктиром в художественной канве картины. Может быт, поэтому она и столь печальная, надрывна. Ее создатель изнутри, интуитивно задевает острейшую проблему губительной ожесточенности людей, являющейся прямым порождение сталинского режима с его тотальным попранием коренных прав и достоинства человеческой личности. Ожесточенности, которая нередко перечеркивала в людях доброе начало, топтала его. Но и не могла совсем разрушить нравственность и совесть. Были и есть люди, и их немало, с ними мы встречаемся и в фильмах Губенко, которые оставались достойными того высшего звания, которое существует в обществе, - звания человека.

***

Финальные кадры ленты схожи с ее запевом. Алексей Бартеньев приходит в тот старый, теперь опустевший дом, где пробежали его детские годы. И вспоминает о них, возвращается мыслию вспять. Это трудно. Но нужно ли это?

За кадром звучат горькие и грустные строки Геннадия Шпаликова, любимого вгиковского поэта, ставшего сценаристом и режиссером. Он - из той же плеяды, что и Губенко, - человек, сделавший сам себя. Но не устоявший в этой московской суетности, не сумевший преодолеть "национальную" русскую болезнь - пьянство. Он рано и трагично ушел из жизни, оставив о себе остро проникновенную, как боль, светлую память

По несчастью или к счастью, - истина проста:

Никогда не возвращайся в прежние места!

Даже если пепелище выглядит вполне,

Не найти того, что ищем, ни тебе, ни мне...

А не то рвану по снегу - кто меня вернет?

И на валенках уеду в сорок пятый год!

В сорок пятом угадаю, там, где, боже мой,

Будет мама молодая и отец живой...

Странные, если не абсурдистские мысли, выражены в этих щемящих строках и в самом финале фильма "Подранки". Зачем же было его ставить и возвращать героя в свое далекое прошлое, если "истина проста: никогда не возвращайся в прежние места!"?

Альберт Камю, говоря о развязках произведений великого писателя Франца Кафки, заметил: "Его развязки (или отсутствие таковых) подсказывают объяснения, но последние только приоткрывают завесу и требуют - чтобы выглядеть обоснованными - чтения заново, под иным углом зрения. Иногда возможны два истолкования, откуда также возникает необходимость нового прочтения"8.

Я не сравниваю Губенко с Кафкой, но сказанное Камю имеет непосредственное отношение к фильму "Подранки". Развязка, финал ленты воистину требуют от нас повторного, хотя бы мысленно, ее внимательного просмотра. На его предшествующем этапе мы едва ли сомневались, что возвращение героя в прошлое несет в себе само собой разумеющийся нравственный смысл.

Теперь, глядя в грустные глаза Бартеньева - Будрайтиса можно в этом, пожалуй, и усомниться. Вероятно, такие сомнения исподволь посещали нас и раньше, но на них не фиксировалось особое внимание. А ведь, действительно: как себя ни тревожь, прошлое никогда не возвращается, и его не переиграешь. И настоящее остается тем же.

С другой стороны, почему человек должен с этим соглашаться? Разве Губенко и Шпаликов приглашают нас следовать слепо лишь "простым истинам"? Ради них одних и впрямь не стоит бередить себя. Однако есть истины и сложные, при всей своей внешней простоте, - отнюдь не каждому внятные. Дороги назад могут вывести в будущее. Перелопачивая собственную жизнь, мучительно язвясь угрызениями совести, человек постепенно как бы очищается болью. А, может быть, такого очищения и не происходит? И надо искать иные его пути и стежки? Какие?

Каждый волен дать свои ответы на эти вопросы, как и волен их вовсе не ставить...

***

7. Как слово наше отзовется.

Представим себе такую вот ситуацию. И физически, и морально устав от поисков своих братьев. Алексей Бартеньев почувствовал, что ему совершенно необходимо хорошо отдохнуть. Ехать в писательский дом творчества не хотелось. Там знакомых тьма, и не избежать суетных разговоров и бестактных расспросов. Подвернулась путевка в обычный пансионат, где ему повстречалась милая, интеллигентная женщина, похожая на его детскую любовь Аллу Константиновну. Завязался роман.

Можно ли таким образом продолжить фильм "Подранки"? А почему нет? Трудно не заметить, что главные герои следующей картины Николая Губенко "Из жизни отдыхающих" (1981 год) несколько напоминают основных персонажей "Подранков". Алексей Сергеевич Павлищев - центральная фигура нового фильма - столь же мужественно элегантен и романтически молчалив, как и писатель Алексей Бартеньев. В роли Павлищева снялся тоже прибалтийский актер Регимантас Адомайтис, роль которого снова озвучивал сам Губенко. А героиня? Ее роль отдана, конечно, любимой актрисе режиссера Жанне Болотовой. В ее Надежде Андреевне из ленты "Из жизни отдыхающих" тоже мерещится какая-то тайна, загадка. Кстати, в литературном сценарии "Подранков" выводилась жена Алексея Бартеньева, в самом фильме ее нет, звали которую Надежда.

Подобные совпадения и переклички вряд ли случайны. В "Подранках" заложен большой лирический (и комедийный) потенциал, который остался там не полностью реализованным. И персонажи этого фильма властно укоренились в сознании режиссера, не отпускали его от себя. Впрочем, по началу он собирался ставить совсем иную картину. Героем ее должен был стать кинодраматург, человек со сложной и даже трагической судьбой.

Он трудно и долго пробивался в кино, наконец, пробился, но умер сразу после успешной премьеры своего первого фильма. А дальше об усопшем начинали рассказывать его друзья и знакомые, каждый на свой лад. Прием, хорошо известный в экранном искусстве. Особенно впечатляюще разработал этот прием великий японский режиссер Акира Куросава в фильме "Расёмон". Из осколков некоего целого оно постепенно восстанавливается в своем единстве и противоречивости.

Однако позднее Губенко отказался от этого замысла и поставил картину "Из жизни отдыхающих" - разумеется, по собственному сценарию. Как всегда, он работал над ним долго и неторопливо. В творческом его характере есть (была) очень мне симпатичная основательность, не суетность.

Только что отмечалось сходство новой картины Губенко с предыдущей. Однако такое сходство не стоит и преувеличивать. "Из жизни отдыхающих" фильм несколько иной по визуальному решению, хотя оператор тот же, Александр Княжинский. Преимущественно четкая и густая экранная живопись "Подранков" во многом сменяется теперь мягкой акварелью красок, их нередкой размытостью. Изобразительно в фильме господствует туман - в несколько таинственной дымке его словно окутаны герои, что имеет и акцентировано выраженный драматургический смысл. Размыты, недосказаны и образы многих персонажей, Они поддаются порою диаметрально противоположному истолкованию - в зависимости от нашего мировосприятия и даже настроения, с каким мы смотрели фильм.

Меняется и жанр. "Подранки", напомню, являлись социально-психологической драмой, замешанной на эксцентричной комедии. Комедийности, с отдельными элементами негромкой эксцентрики, не лишена и новая работа Губенко. Она явно тяготеет к мелодраме. Но в энциклопедическом словаре "Кино" (год издания 1986) фильм назван комедией. А критик Евгений Марголит, назвавший "Из жизни отдыхающих" лучшей картиной режиссера, интерпретирует ее в 1992 году в постмодернистском ключе как глобальную пародию на "всё и вся - так, мимолетом, мимоходом, ненавязчиво и, в первую очередь, пафос всего своего творчества в целом. Именно так - иначе невозможно объяснить то, что "Из жизни отдыхающих" откровенно парадирует последующие работы Губенко. Этакий жанр опережающей пародии"1.

Пародийность, несомненно, присутствует в фильме, но я не думаю, что ей следует придавать первостепенную значимость. Все же в этой ленте ярко выражено стремление автора к лирике, поэтичности. И неясно, как может существовать "опережающая пародия".

Итак, кинокамера переносит нас на пирс южного побережья Крыма. Однако не сразу и догадаешься, что оно - южное. Серое, суровое море, хмурое небо, пустынный пляж, на котором скучает курортный фотограф. Какой-то ветхозаветный старичок суетливо ищет домик, где жил Пушкин. Потом этот старичок появится еще раз-другой. Зачем? Сюжетно он вроде бы легко отсекается от фильма.

Столь же сюжетно не необходим и некий ловкий парень велосипедист, который привычно сшибает с доверчивых приезжих пятерку якобы на обратный билет. А еще через всю ленту проходит киносъемка, - выстрелы, стремительный пролет тачанки по пустынной набережной. И эта киносъемка, казалось бы, совсем лишнее в драматургической структуре фильма, но зато вкупе со старичком и велосипедистом дает дополнительные аргументы Марголиту для его "пародийного" истолкования ленты.

Кстати, тут, еще раз скажу, наличествует и пародийность, но все эти вроде бы не обязательные эпизоду нужны внутренне Губенко. Создается определенный колорит, бытовая аура, в которой при всей ее случайности, спонтанности, проглядывает своя художественная логика. Люди, приехавшие глубокой осенью на южное побережье, все-таки погружаются в специфическое курортное бытие, вырывающее их из обыденных жизненных условий. Тут все немного понарошку. На то он и отдых, когда всякое возможно и всякое случается.

Трое мужчин на пирсе пристально следят за подплывающим пароходиком. Очередной заезд в пансионат. Кого Бог принесет? Будут ли среди новичков хорошенькие и свободные женщины? Но мы пока вглядываемся в мужчин. Ба, знакомые все лица. Г. Бурков, Р. Быков, А. Солоницын. Отдыхающие, кроме Быкова. По фильму, он - пансионатский культорг. Зовут его на заграничный манер: Викт'ор с ударением на втором слоге.

В одном из интервью, Ролан Быков дал исчерпывающую характеристику своего персонажа. "Мой герой по фамилии Лисюткин работает в пансионате. Пошлость этого человека убийственна. Но это пошлость особого рода, умноженная на невежество и откровенную дурость. Он удивительно искренен в своей пошлости. Он, например, с таким старанием и рвением во время утренней зарядки играет на баяне, словно исполняет собственное произведение в концертном зале. А играет-то плохо и бездарно. Он по должности культработник, но своим патологическим невежеством и деятельностью дискредитирует самое понятие культуры"2.

Трудно не согласиться с данной характеристикой. Но вот странность. У Лисюткина временами столь же грустные и умные глаза, каковы были у военрука Громова из "Подранков". Разве Быков не мог наделить нового своего героя, так сказать, пошлым взглядом? Да и Губенко с Княжинским тоже ведь не дремали. Быков обладал даром почти абсолютного сценического перевоплощения. Выходит, что актер, сознательно или бессознательно, с согласия режиссера и оператора, почувствовал в пансионатском затейнике и некий другой пласт человеческого характера и судьбы. В молодости Виктор (без ударения на втором слоге) мечтал стать профессиональным актером, поступили даже в театральный институт, а потом что-то у него не сложилось, оборвалось, и мечты развеялись, как дым. Теперь он - присяжной затейник, массовик. Самозабвенно отдает себя этой тоже нужной, хотя и не солидной работе, а в глубине души несчастный человек.

Стоп. Я останавливаю самого себя. Не слишком ли многое я вычитал в глазах Быкова-Лисюткина? В сущности, все его поступки и рассуждения однозначно пошлы и вульгарны. Что стоит одна лишь поставленная им декорация самодеятельного концерта: белый фанерный пароход, весь в радостных огнях. Это, оказывается, наглядный символ счастливой советской жизни. Пародийный символ, тут Марголит прав. А с каким апломбом воинствующего невежды Лисюткин рассуждает о культуре, ничего в ней толком не смысля. Смешной, суетливый, ничтожный человек. И не надо его выдумывать. А грустные глаза? А жалкая бравада? Так уж однозначен персонаж Быкова?

Посольский повар, любезнейший Аркадий Павлович - Георгий Бурков. Разодетый, словно павлин, в заграничные тряпки, он выдает себя за профессионального дипломата. Кажется, откровенный пошляк, он вешает лапшу на уши каждому, кому не лень его слушать. В первую очередь - слабому полу. Аркадий Павлович весьма высокого мнения о своих мужских достоинствах. Персонаж явно комедийный, таким его и дает Бурков, не комикуя, однако, специально, не пережимая в своем исполнении.

А подумать, так уж плох его герой. Болтун и враль, конечно. Но стоит ли чересчур строго и серьезно воспринимать его? Может быть, он просто играет в дипломата и ловеласа, а сам, вероятно, вполне хороший повар и семья у него нормальная. Стоя же день-деньской у кухонной плиты, как не позавидовать лощеным дипломатам, коих обслуживаешь. На отдыхе Аркадий Павлович расслабляется и, можно сказать, изживает комплекс неполноценности, зависти.

Вот еще один дон Жуан местного значения Анатолий Чикин - Анатолий Солоницын. Он прославился глубоким исполнением главной роли в фильме А. Тарковского "Андрей Рублев". Солоницын не умел играть плохо. Тарковский приглашал его работать во всех своих фильмах, снятых в России. И не только Тарковский. Лучшие режиссеры страны считали за честь видеть Солоницына в своих фильмах. Глубокий он был человек, у меня с ним состоялся серьезный разговор о задачах экранного искусства незадолго от его ранней смерти от неизлечимой болезни.

В фильме "Из жизни отдыхающих" у него сравнительно небольшая роль, но сыгранная с блеском. Его Чикин - "технарь", изрядный любитель кроссвордов. Их он разгадывает даже в столовой. Сыплет вычитанными афоризмами, и приладил себе на лицо маску современного циника. Возможно, она приросла. Цинизм стал его сущностью? Вряд ли. Что в Чикине особо дурного? Ну, отдыхает мужик, хочет, подобно Аркадию Павловичу, расслабиться. Никому зла не делает и не желает. Любит напевать песенки Вертинского, приходит в восторг от цыганских плясок. Таких, как Чикин, тысячи и тысячи.

Узнаваемы и женские типы. Пышнотелая Оксана - актриса Лидия Федосеева-Шукшина. С прической, модной в провинции чуть ли не с 40-х годов. С бесчисленными хворями, но, в общем, выдуманными. Очевидно, у себя дома боевая баба. Не прочь выпить за компанию, пофлиртовать. Она и в бильярд играть умеет. У Оксаны взрослый сын, о котором она частенько с любовью вспоминает.

Неисправимая сплетница Марго - актриса Мария Виноградова. О таких дамах говорят: черту славная находка, престарелая красотка. Она жеманно заявляет, что ей хотелось помыться после просмотра зарубежного фильма, из-за его, дескать, полной безнравственности. Сама же готова лечь в постель едва ли не с любым мужиком, в чем и преуспевает. А так Марго одинока. И живет, вероятно, одной лишь работой да житейскими пересудами и сплетнями. Вырвалась на курорт - достала путевку, хотя и не в сезон. И алчет, пусть на иллюзорные мгновения, вернуть себе молодость.

Конечно, можно рассматривать всех этих персонажей, мужчин и женщин, как пародийные типы. Но точнее их понимать как просто провинциальные типы, которые дожили и до нашего времени. И нас переживут.

***

Наше кино, особенно в брежневские ханжеские времена, зачастую лишь фыркало по поводу простых человеческих радостей и слабостей. А то их вовсе игнорировало. Секса у нас, как известно, не существовало. Если любовь, так только светлая и большая, а разные там флирты не для советских тружеников.

Губенко же с пониманием относится к человеческим слабостям и радостям. Но и без восторга. Чему уж тут восторгаться! В тех курортных романчиках, которыми пробавляются его персонажи, почти нет поэзии, чувства. Пусть легкого, мимолетного, но чувства, которое рождает не одно плотское, а и душевное влечение. В душевном же, пожалуй, и не нуждаются наши отдыхающие. Собрались раз-другой, выпили крепко, поболтали ни о чем - удручающе низкий интеллектуальный уровень их общения. Потанцевали - разгорелись, затем - в койку. Все плоско, банально, бегство от обыденности оборачиваются ею же.

В картине едко высмеивается подобный тип взаимоотношений. В критике говорили даже о сатирической тональности фильма. Вряд ли это обоснованно. Сатира, а отчасти и пародия, - более беспощадны и резки в своих разоблачениях. Губенко не то, что сочувствует своим персонажам, но и не преувеличивает меру их отрицательности. Они - люди, как многие. Да и потом курортная обстановка вовсе не способствует особо интеллектуальным беседам. Увы, конечно. Такова жизнь, современным людям свойственно иссушение эмоциональной сферы, ее упрощение и огрубление.

Стоит подчеркнуть, что самая констатация этого факта делала фильм, по сути, противостоящим официальным идеологическим стереотипам, согласно которым советские люди являлись в основной своей массе замечательно высоко моральными и наделенными изначально неисчерпаемым богатством светлых чувств. Закономерно, что картина, еще в процессе съемок, вызывала озабоченность большого начальства, обычно благоволившего к режиссеру, а по выходу на экран придерживалась в прокате.

Как никак, этот неугомонный Губенко показывал нашего "среднего" человека не вполне нашим. В его персонажах, как и раньше в братьях Бартеньевых, не хотелось узнавать советского человека. Но с братьями было понятно. Писатель - достаточно приемлемый гражданин, архитектор - заевшийся интеллигент, а с преступника Сергея и взять ничего: к сожалению, есть у нас и такие отщепенцы. А вот в ленте "Их жизни отдыхающих" выведены вроде бы простые труженики, а ведут они себя и говорят не совсем "по-нашему"

Бдительная редактура Госкино СССР навязывает Николаю различные поправки и уточнения. Он отбивался, как мог. На некоторые пришлось пойти или, по крайней мере, их как бы обойти. Процитирую отчет Губенко о выполненных, по строго обязательным рекомендациям Госкино, авторских исправлениях: Добавлены "социально" направленные суждения о бедных итальянцах, виденных во ремя туристской поездки:

- Приехали мы в какой-то квартал. Отступили нас ребятишки. Голодные, грязные!

- Я тоже видел.

- Один такой маленький, худенький, Прямо сердце разрывается. Ручонку тянет: "Сеньора! Сеньора!" А у меня, как на грех, ничего с собой.

- Ай - яй - яй!

.- Ну, была банка икры. Отдала я ему.

. - Ну, что ему одна банка! (...)

В сцене "Зарядка" реплика Оксаны: "Вчера была на экскурсии в Ялте, у Чехова", - заменена репликой: "Вчера была на экскурсии в Ялте, в Гурзуфе" (...)

В сцене "День рождения Лисюткина" изъята реплика Аркадия Павловича (арт. Г. Бурков): "Ешь ананасы и рябчиков жуй".

В эпизоде "Раннее утро" закадровая реплика уборщицы: "Хоть бы они посдыхали скорее", заменена репликой: "Хоть бы они поотдыхали скорее" (...)"3.

Если отбросить в сторону чисто субъективистские претензии вроде замены "у Чехова" на посещение Гурзуфа, то ясно, что редактура требовала, чтобы режиссер усиливал идеологическую направленность диалогов и реплик. Отсюда возникла, например, вставка с рассказом о туристской поездке в Италию. Рассказ фальшивый. Никаких голодных ребят, обступающих туристский автобус, на Апеннинах встретить невозможно. Или это из ряда вон выходящий случай, который мог иметь место на бедном юге страны, куда туристов обычно не возят. Но зато персонажи наделялись "классовым чутьем" и душевной широтой, что отвечало стереотипам редакторских понятий о моральном облике простого советского человека.

Смешной парадокс. Пойдя на это глупое требование редактуры, Губенко, проигрывая в житейской достоверности сцены, в то же время ее обострял. Чем больше подчеркивалась в фильме мировоззренческая "правильность" персонажей, тем рельефнее оттенялась их грубость, неразвитость в области чувств. И даже испорченность - с точки зрения той же официальной морали.

Весьма забавна последняя замена. Когда уборщица говорила: "Хоть бы они посдыхали скорее", то здесь четко обозначалось естественное неприятие простой рабочей женщиной греховного время провождения скучающих бездельников, приехавших на курорт. В новом варианте реплики такое психологически оправданное неприятие смягчено, в нем слышится даже извиняющая нота: люди отдыхают, что с них взять.

Всем этим я вовсе не хочу сказать, что назойливое редакторское вмешательство являлось благом для режиссера. Нет, оно, конечно, нервировало, мешало, унижало. Приходилось выкручиваться по старому российскому правилу: голь на выдумку хитра. О какой уж тут свободе творчества можно было говорить.

***

Как ни важно и занятно само по себе комедийное изображение отдыхающих, оно не является главным в картине. Главное в ней другое. Отнюдь не пародийный рассказ о подлинной и поэтичной страсти. О ее незаметном зарождении и тихом движении. Роковое чувство опалило Алексея Сергеевича и Надежду Андреевну. Оба они не молоды, хотя и не стары. Павлищеву - 42 года, Надежде - под 40, у нее уже взрослая дочь. Почему их охватило неодолимое влечение друг к другу? Искусство уже веками разгадывает эту вечную тайну. Не разгадало, о чем, помнится, сказал как-то мне Андрей Тарковский. И добавил: это и прекрасное, без тайны нет любви.

Впрочем, нет ничего удивительного, что художник Павлищев потянулся к этой изящной, со вкусом одетой женщине с глазами, да простится мне банальное, но верное, сравнение, большими и глубокими, как море. Она разительно отличается от всех других курортниц. И как мило, не броско она кокетничает. Ничто женское ей не чуждо. Надежде Андреевне тоже в пансионате больше ни на ком было остановить взгляд.

Между нашими героями вспыхнула не просто симпатия, а именно любовь. На этом настаивается в фильме. Сменив к финалу холодное "вы" на ласковое "ты", влюбленные строят планы на будущее. Надя беспокоится, понравится ли она матери Алексея. Он не женат. Зато у его подруги есть семья. В ней, видимо, нет ладу. "Посредственная жена посредственного мужа" - не без самоиронии аттестует себя Надежда Андреевна. Фотокарточку же дочери всегда носит с собою.

Еще мы узнаем, что Надежда Андреевна по профессии математик. Она, разумеется, не принимает участие в пересудах и развлечениях своих товарок по пансионату, но и не выступает с морализаторским их осуждением. Изначально дано, что они разного поля ягоды. Портрет героини набросан четко, однако порою красок и полутонов все-таки не хватает. Болотова - Надя чаще всего погружена в молчание. Оно красноречиво, но временами так хочется, чтобы она заговорила или как-то иначе проявила себя. И уж очень целомудренно ведут себя наши герои. Словно боятся подчас прикоснуться друг к другу. Ревнивый муж-режиссер был всегда на страже? Но это, конечно, шутка.

И тут вновь я ловлю себя на споре с самим собою. А, может быть, художественно обоснована такая сдержанность в поведении актрисы, такая ее невыявленность? Зритель призван сам дорисовать образ. В конце концов, разве не ясно, что при нынешнем, или, возможно, всегдашнем дефиците "настоящих" мужчин, еще не старая, красивая и молодая женщина, у которой не очень-то сложилась личная жизнь, сравнительно легко пойдет за тем, кто и собой интересен и выше других по интеллектуальному уровню и манере поведения. Но так уже высок этот уровень у ее избранника?

Павлищев - Адомайтис тоже немногословен. Подразумевается, что за этим скрывается личность незаурядная, погруженная в свой сложный внутренний мир. И вот, наконец, его он приоткрывает, произнося в разговоре с любимой женщиной длинный монолог. "Иногда получается, что человек сам себя губит себялюбием, тщеславием, завистью, эгоизмом, предательством профессии, таланта, данного ему природой. Я вдруг здесь, у моря, только стал понимать, что гораздо больше уважал бы себя, если не суетился бы, не придавал значения всем мелочам, которые так отвлекают меня от главного. Не знаю, зачем все это вам говорю. Иногда стесняешься говорить высокие слова, неловко все, как-то стыдно, кажется, могут не понять. Но уже за спиной полжизни! Думал еще много времени! Но уже сорок два! И все мои устремления, все мечты, многие из которых, как ни странно, осуществились, кажутся мне такими маленькими, ничтожными... А знаете, чертовски хочется - не славы, конечно, нет! А сделать чего-нибудь такое... что-нибудь существенное".

Мысли, выраженные в этих рассуждениях, звучат возвышенно, благородно, но они общеизвестны. Любого художника, если он талантлив и совестлив, настигают, рано или поздно, сомнения и самоедство. Но суть дела в другом. Этот монолог против собственного конформизма мог бы прозвучать и как нечто новое, глубоко героем выстраданное, но он так не звучит. Ибо не подготовлен предшествующим действием и не раскрыт в последующем. Но что же конкретно мешало Павлищеву создавать "что-нибудь существенное" и что для него "существенное"? Непонятно. А, может быть, он просто рисуется перед хорошенькой женщиной, заявляя, что его не волнует слава. Лично я таких равнодушных к славе художников не встречал, да и Павлищев выглядит вполне земным человеком.

Его монолог повисает в воздухе и, в сущности, находится вне основного текста фильма. Вне не столько сюжетно, сколько концептуально. Герой остается тайной за семью печатями, но это не тайна красивой женщины. Просто не ясно, что он собой реально представляет как художник. И дорисовать, вообразить себе его личность кажется задачей почти что невыполнимой.

Но и не слишком ли много в фильме недоговоренности? Не обращается ли она некоей мнимой значительностью, и нам предлагают искать черного кота в черном ящике, куда он и не забирался?

Упреки подобного рода высказывались неоднократно в критике 80-х годов, в том числе и на страницах журналов "Советский экран" и "Искусство кино". Процитирую одно из таких высказываний, в нем речь о главных героях фильма: "... они настолько лишены человеческой изюминки, так откровенно банальны, что порою мелькает догадка: Павлищев и Надя, их роман, их неясное томление - это все не всерьез, а что-то вроде пародии на "интеллектуализм", значит, вовсе не попытка показать "остров спасения" в мире курортной пошлости?"4.

Стало быть, слово "пародия", применительно к фильму Губенко, было впервые сказано не Марголитом, - но он сказал его со знаком жирного плюса, а рецензент "Искусство кино" (Л. Польских, талантливый критик) - со знаком минуса.

Аннинский назвал монолог Павлищева "плоским, как плакат", что справедливо. Затем критик чуточку увлекся собственными рассуждениями и заявил: "лучше бы романтический красавец и дальше молчал под Рахманинова: внешность его, надо сказать, выразительнее речей". Это верно выразительнее, но причем тут композитор С. Рахманинов? Я не усматриваю особого сходства с ним у Адомайтиса.

Общая оценка картины "Из жизни отдыхающих" у Аннинского: "... четвертый фильм Губенко, особенно в сравнении с третьи (то есть на фоне "Подранков") производит впечатление довольно невыгодное именно потому, что здесь нет прорыва: сквозь картину нравов - к духовной бездне".

Это уж максималистское требование, хотя, возможно, и лестное для Губенко-сценариста. Ему предлагают уподобиться Ф. Достоевскому, полагая, очевидно, что автор "Подранков" по масштабу таланта не уступает создателю "Братьев Карамазовых".

Вместе с тем в прессе 80-х годов появились и положительные отзывы на фильм. Рецензент минской газеты "Знамя юности" писала, что "новая работа режиссера Николая Губенко открывает, по-моему, такие стороны его творчества, которые раньше не столь явно выступали в его фильмах, это зрелость художественного видения, и самоирония, и тонкий лиризм, слитый с удивительной наблюдательностью"5.

Поддержал фильм и "Московский комсомолец". Тогда эта газета была отнюдь не столь же популярной, как сегодня, но и влиятельной, интересной.

Выше я уже ссылался на Т. Хлоплянкину, критика взыскательного и мало склонного к восторженности. Она высоко оценила лиричность, душевную теплоту губенковского фильма, и стремление его персонажей преодолеть внутреннее одиночество, свой страх перед ним.

Я не так давно пересмотрел этот фильм, его показали по ТВ. И он вызвал положительный отклик у зрителей. И думаю, так будет и впредь. Спору нет, по своей социальной наполнености картина "Из жизни отдыхающих" уступает предшествующей работе режиссера, на что он, впрочем, шел вполне сознательно. Лично мне его лента активно нравится в своей, так сказать, иронично-комедийной части. И я не согласен с теми критиками, которые считают, что Губенко отстаивал в фильме лишь азбучные истины, "элементарную мораль", как выразился один из журналистов.

Стоит уточнить, что значит, применительно к искусству, самое понятие элементарной морали. Этические "выжимки", нравственные идеи художественного произведения едва ли не всегда "просты", как только их начинаешь формулировать в логических суждениях и терминах. В значительной мере они сводятся к тем общеизвестным заповедям, которые даны в Новом Завете, если иметь в виду христианскую культуру и ее этические традиции. Они несут в себе, разумеется, и общечеловеческий смысл, зачастую схожий с тем, что проповедуют другие религии.

В художественном произведении первостепенно важен контекст, характерно-неповторимое сцепление тех или иных идей, их эмоциональная окраска и насыщенность. С этой точки зрения в фильме "Из жизни отдыхающих", что я уже старался показать выше, задеваются вполне актуальные и серьезные проблемы нашей повседневной жизни - как вчерашней, так сегодняшней. В конечном счете, они упираются в общую, и тоже фактически вечную, коллизию человеческой духовности и бездуховности. Еще раз скажу, в фильме нет прямого "прорыва к духовной бездне, о чем сетовал Л. Аннинский, но автор и не ставил себя целью в него прорываться. Задача фильма более скромная, и не стоит предъявлять к нему не адекватных замыслу этических и эстетических требований.

Однако в авторский замысел явно входило желание оптимально четко прочертить собственно лирическую, поэтико-психологическую линию, что, на мой взгляд, не вполне удалось. Не потому, однако, что это вообще чуждо дарованию Губенко. Нет, не чуждо, что он убедительно доказал еще в фильме "Пришел солдат с фронта". Но придется сказать без обиняков: Губенко-сценарист не сладил с образом Павлищева, что и явилось ахиллесовой пятой фильма. Пожалуй, этот образ ни драматургически, ни актерски почти не состоялся. Почему? В нем не хватает как раз" лично пережитого", о первостепенной значимости которого столь решительно говорил Николай в беседе с Аннинским после постановки "Подранков". Я прервал цитирование их диалога, и не привел его комментирование критиком. Сделаю это сейчас.

"... Фильм "Из жизни отдыхающих", - замечает Аннинский, - тогда еще не был сделан. Когда он был сделан, я подумал: "Кто из нас не ездил по профсоюзным путевкам? Мы это "пережили"....

Все верно. Нечто подобное рассказанному в фильме "Из жизни отдыхающих" каждому из нас, так или иначе, ведомо. Безусловно, ведомо оно и Николаю Губенко, хотя это вовсе не означает, что он обязательно когда-то находился в ситуации своего героя. "Лично пережитое" любым художником не стоит непременно рассматривать как непреложный факт его житейской биографии. Строго говоря, абсолютно автобиографичным не является даже его фильм "Подранки". Тем более, не является им "Пришел солдат с фронта" В отличие от Николая Максимовича Егорова, его "родитель" Николай Николаевич Губенко не был на фронте и никогда не работал председателем колхоза. Но он проникновенно и глубоко вошел во внутренний мир своего героя, в известном смысле стал им. Помните, как у Пушкина: "над вымыслом слезами обольюсь...".

К чему я клоню? Необходимо уточнить суждение Губенко относительно "лично пережитого". Или, вернее предостеречь от расширительного и не точного его понимания. "Лично пережитое" в искусстве - это, чаще всего, не чисто биографическое, а такое жизненное событие, которое воспринято художником как нечто кровное "свое", его непосредственно касающееся, остро волнующее, чем он не может не поделиться с людьми.

Такой вот полной, самозабвенной органичности не ощущается, по моему мнению, в образе Павлищева, хотя, повторюсь, его характер и даже судьба могли быть житейски близки и, наверняка, были близкими своему создателю. Может быть, даже слишком близкими - дистанция между персонажем и его автором тоже должна присутствовать.

Пожалуй, Губенко здесь, что редко с ним случалось, ошибся в выборе исполнителя на главную роль. Или не понял его творческую и человеческую индивидуальность, не раскрыл ее в рамках своего фильма. Регимантас Адомайтис - прекрасный актер. Начиная с первой работы в картине "Никто не хотел умирать", он не раз доказывал способность органически перевоплощаться в разных героев и выражать на экране яркие и звучные эмоции. А в картине "Из жизни отдыхающих" он слишком "зажат", скован в так называемой прибалтийской сдержанности. Она обернулась сухостью во внешнем проявлении своих чувств. Это, правда, было уже заложена и в исходном материале роли, что артист не смягчает, а, скорее, усиливает, подчеркивает. Вероятно, он именно так "прочитал" сценарно-режиссерский замысел.

Высказывая все эти соображения, я опять-таки ловлю себя на сомнениях. Может быть, я ошибаюсь в оценках фильма? Ведь многие зрители вполне его приняли вкупе с главным героем. Эстетическое восприятие лирического произведения (или лиричности в произведении) порою непредсказуемо субъективно, индивидуально. И художнику бывает очень нелегко понять, как слово его отзовется. Нелегко понять это и критику, причем даже тогда, когда прошли годы и можно, казалось бы, все точно взвесить. Только вот соответствующих весов нет в арсенале искусствоведческой науки. И все-таки мне представляется, что я прав в трактовке образа главной героя и его фабульной линии.

Теперь вернусь к рецензии Лидии Польских и процитирую ее рекомендацию - пожелание Губенко. Как полагал критик, лирическое начало, называемое ею "стилизацией", не свойственно, не органично художественному дарованию режиссера и, тем более, его драматургии. Поэтому и постигла Губенко якобы полная неудача в фильме "Из жизни отдыхающих". Слово Л. Польских: "Нет, стилизация никогда не была органична для Губенко, он режиссер иного замеса, чем некоторые его сверстники. И иного состава крови, требующей не профитролей, а здоровой, простой пищи. Он и не отказывается от нее, тянется к ней в своих лучших работах, И все-таки его манят еще и искусы "живописного кино", барочная изобретательность, импрессионистские эффекты. А ему бы писать маслом на грубых холстах..."6.

Умели и умеют обидно писать наши критики. Я не знаю, что имелось в виду под словом "профитроль", но общий смысл понятен: не в свои сани, милый, не садись. Впрочем, пока я воздержусь от комментирования данного высказывания. Но запомнить его следует. И посмотреть, насколько оно будет отвечать поэтике следующей работы Николая Губенко - фильму "И жизнь, и слезы, и любовь...".

Но сначала о другом. Об актерских работах Губенко и о тех событиях, в которых он оказался благодаря им вовлеченным.

***

В 1980 году уходит из жизни Владимир Семенович Высоцкий. Его преждевременная смерть потрясла своей чудовищной несправедливостью миллионы людей в нашей стране. В лучшей и основной части своего многогранного творчества Высоцкий являлся великим певцом подлинного мужества и благородства. Художник, истинно народный, совестливый и бесстрашный. Он последовательно непримиримо относился к лицемерии. и ханжеству, демагогии и подлости.

В полном единодушии с актерским коллективом Юрий Любимов решил срочно поставить спектакль о Владимире Высоцком, спектакль-реквием. Для участия в нем был приглашен Николай Губенко. Как и все актеры Таганки, он работал над этим спектаклем с огромным творческим воодушевлением и столь же огромной болью и печалью об ушедшем Артисте, и с нарастающим гневом, направленным про тех, кто злобно травил его при жизни и не оставлял этого гнусного занятия и после смерти

12 мая 1981 года в Театре на Таганке состоялась премьера "поэтического представления "Владимир Высоцкий". Разумеется, она прошла в величайшим успехом. И тут же спектакль, постановки которого и раньше чинились всяческие препятствия, был наглухо закрыт. Не помогло и то обстоятельство, что премьера получила личное разрешение секретаря ЦК КПСС Ю.В. Андропова, ведавшего идеологией. Были люди и посильнее его в высшей партийной иерархии. Не сами они, конечно, осуществляли запрет. Для черной работы существовали аппаратчики меньшего ранга. Им, видите ли, разъяснили, что разрешение Андропова на премьеру имело одноразовое значение. Так или иначе, но Главное управление культуры Мосгорисполкома стало действовать решительно и бесцеремонно.

Журнал "Юность" публиковал спустя семь лет, уже при М. Горбачеве, большие выдержки из стенограммы двух обсуждений спектакля на Художественном совете театра, на которые явились чиновники, ведавшие вопросами культуры. Точнее, ее уничтожением. Господи, какую же там реакционную, антикультурную позицию отстаивал человек с длинным титулом, - заместитель начальника отдела театров и концертной работы Главного управления культуры Мосгорисполкома некий В.М. Самойленко. "Мы считаем, что основная идея поэтического представления остается прежней: конфликт поэта с обществом, отсутствие гражданской позиции у поэта и данного вечера... Театром была проведена доработка, что-то ушло, что-то нет, общее ощущение осталось прежним. Поэтому дальше работать так, как вы считаете нужным, мы не рекомендуем"7.Округлая формулировка "не рекомендуем" означала фактически "запрещаем".

Юрий Любимов отбивался от подобных нападок с присущей ему страстностью и принципиальностью. В этой, как казалось тогда, безнадежной борьбе он был не одинок. В защиту спектакля с открытом забралом выступили крупные деятели нашей культуры, - Ф. Абрамов и Ю. Ахмадулина, Б. Можаев и Ф. Искандер, А. Шнитке и Р. Щедрин, А. Бовин и Ю. Карякин и др. Подняли свой голос и актеры театра, - В. Смехов и Л. Филатов.

Неоднократно брал слово и Н. Губенко. Даже по довольно сухой, протокольной записи видно, что говорил он взволнованно, убежденно, не дипломатничая. Говорил как и осамом спектакле, так и о своих товарищах актерах, которым предъявлялись облыжные обвинения. "... Большая часть актеров театра - это мое поколение, у которого не только в крови, но и в земле лежит то, что делает нас - хотите вы этого или нет - патриотами своей Родины. Извините, что прибегаю к высоким словам. Если вы хотите, чтобы спектакль воспитывал лучшим образом, чтобы творчество Высоцкого получило, наконец, официальное признание, - что заставило меня вернуться в театр, - а не такое, какой существует в народе: самодельное, стихийное, буйное, на пленках магнитофонов, то не делайте, ради бога, той глупости, которую совершили в свое время по отношению к другим писателям. (Реплика с места: "С Есениным!)"8.

Разве достучишься в дубовые ворота и железные сердца? Глупость, косность, невежество, наглость с трусостью пополам была в крови ведущих руководителей культуры брежневского руководства, причем иные, а может быть, и многие из них в душе понимали, что творят злое и бессмысленное дело, но они его все равно делали.

Второй раз премьера возобновленного спектакля будет сыграна лишь весною 1988 года, когда на время главным режиссером Театра на Таганке станет Н. Губенко. Он примет в нем участие и как актер, и сыграет свою роль с молодым задором, неподдельной страстью, но и с горечью в интонации.

***

Вся труппа, а в первую очередь её глава, восприняли холуйское запрещение в 1891 году "Владимира Высоцкого" как чудовищное оскорбление, столь же мерзкое, сколь и несправедливое. Однако неугомонный Юрия Любимов нашел в себе силу сделать еще одну, как оказалось, последнюю попытку отстоять свое творческое кредо.

В 1982 году Любимов начинает репетировать спектакль по трагедии А. Пушкина "Борис Годунов". На главную роль приглашен Николай Губенко. Напомню, что он еще со студенческой скамьи хорошо знал и преданно любил великого нашего поэта и его бессмертную пьесу, которую никогда и никому не удавалось с успехом поставить на сцене. Не сценичная! Это мнение прочно укоренилось в театральных кругах. Берясь за эту постановку, Любимов и его актеры прекрасно понимали, на какой огромный творческий риск они идут, и какую тяжелую ответственность добровольно на себя возлагают. Репетиции шли трудно, на нерве, но и с душевным подъемом.

К концу 1982 года спектакль был практически готов. Исключая начальство, каждый, кто видел его на прогонах и генеральной репетиции, говорил о нем с удивлением и восхищением, как о крупнейшем культурном событии. По мнению известного театрального критика Александра Гершковича, в недалеком будущем эмигранта, "самой большой неожиданностью был в спектакле Борис - его играл Николай Губенко, актер глубокий и внутренне собранный. Образ Годунова претерпел в спектакле существенные изменения и вышел за рамки хрестоматийной трактовки царя-убийцы, испытывающего муки совести. Губенко в Годунове создавал сложный и противоречивый характер. В татарском стеганом халате он с азиатской самоуверенностью наводил порядок на Руси, держа ее в страхе, а в результате сам падал жертвой дворцовых интриг, пожинал плоды посеянного беззакония. В известной мере Годунов в спектакле Любимова превращался в страдательную фигуру, особенно под самый финал, когда артист Губенко после гибели своего героя представал перед зрителями в ином качестве, выступая как бы от имени театра и автора"9.

Это - выдержка из книги Гершковича, написанной в значительной части в Бостоне, при поддержке Русского исследовательского центра Гарвардского университета. Большое восхищение автора вызывал финал, когда Губенко из зала выходил на сцену в обычном московском костюме и обращался к публике, без укора, но без особой надежды услышать ответ: "Что же вы молчите? Кричите: да здравствует..." Зал безмолвствовал, молчал на сцене и хор. И вдруг, через мгновение, прерывал молчание и запевал "Вечную память" по всем невинно убиенным.

Этот двойной финал, как и весь спектакль, означал принципиальный разрыв с официозной трактовкой пушкинской трагедии. Любимов и Губенко убедительно показали, что Александр Сергеевич Пушкин оказался необыкновенно созвучным времени своими глубочайшими размышлениями о власти и народе, личности и истории. Времени не только брежневскому, но и нашему, текущему. В спектакле было ясно сказано: не надо идеализировать ни власть, ни народ. С первым - с критикой российского самодержавия, партийное руководство соглашалось, но критика народа - это уже чересчур. Он же у нас творец истории. Он, дескать, ее творил, выбирая Михаила Романова на трон, поддерживая якобы великие реформы Петра I, совершая Октябрьскую революции, и скажу, забегая вперед, свергая большевистский режим. И народ всегда прав. И о нем можно говорить лишь с восхищением с тем, чтобы совершенно не считаться с ним. Самой постановкой вопроса - вслед за Пушкиным - об исторической ответственности народа Любимов разрушал стереотипы советской партократии. Народ-то, о чем явственно свидетельствовал финал спектакля, бывает разным. И кричащим "Ура!" любой власти, и яростно, хотя и не всегда праведно, порою бессмысленно и страшно, бунтующим против нее, и безмолвствующим, равнодушным к любым ее деяниям.

Любопытно, что для доказательства своей правоты в отвержении любимовского спектакля московские чиновники обратились к ученым-пушкинистам. Они, дескать, горло могут перегрызть из-за неправильно истолкованной запятой в пушкинском тексте. Могут и должны это делать. Но, кажется, никто из серьезных ученых не обнаружил в спектакле "Борис Годунов" каких-либо концептуальных ошибок в интерпретации авторского замысла. Напротив, они приветствовали работу Театра на Таганке.

Надо признать, что бдительные чиновники не без основания поняли, что Любимов вкупе с Губенко посягают на высшие устои. Кроме того, в спектакле усмотрели аллюзии на последние месяцы правления бесславного героя "малой земли". А также и на развернувшеюся после его смерти под коверную драку за партийный престол и высшие номенклатурные посты. Такого рода аллюзии, действительно, возникали, хотя внутренняя тема спектакля заключала в себе гораздо более масштабный, философский и этический, смысл. "Борис Годунов", - подчеркивал впоследствии Любимов, - это вещь о совести, о нашей совести, прежде всего. Едино только совесть может нас спасти"10. "Нашей совести", а не только совести царей.

Спектакль закрыли по распоряжению Министерства культуры СССР. Выехавшего за рубеж в отпуск главного режиссера вынудили там остаться, лишив советского гражданства. Театр оказался в тяжелейшем положении. Хлопоты за возвращение Любимова ничего не дали. Желая сохранить свои традиции, труппа хотела, чтобы театр возглавил Н. Губенко, на что аппаратные мудрецы пойти побоялись.

Он станет свободно выбранным главным режиссером Таганки лишь в 1987 году, тотчас начнет компанию за возвращение Любимова. Как уже отчасти говорилось в самом начале книги, весной 1988 года тот, по приглашению Николая Николаевича, приедет в первопрестольную, и, в сжатые сроки, возобновит постановку "Бориса Годунова" с тем же Губенко в главной роли. Наконец-то, спектакль пойдет на публике. С полным успехом, хотя, вероятно, не столь бурным, кипящим, какой он мог бы иметь, выйдя в свой черед.

Театральная критика встретила постановку сочувственно. Отмечалось, что она теперь по-новому звучит и по-новому воспринимается. Как писал в "Литературной газете" Юрий Гладильщиков, "в 1982 году "Борис Годунов" имел иной смысл, чем сейчас. Теперь - трагедия в неразумной силе. Тогда - в бессилии, безмолвии народа, за спиной которого вожди-экстремисты ведут кровавые баталии"11.

Я не вижу смысла в подобном противопоставлении. И в 1989 году, и в 1982 году в спектакле присутствовали обе эти темы. В любом случае, трудно уверенно говорить от имени публики, когда никто не проводил и практически не мог проводить социально-психологических исследований зрительского восприятия любимовской постановки, да еще в его динамике и сравнении дня нового, и дня вчерашнего.

На мой взгляд, и в начале 90-х годов еще более, чем прежде, актуально звучат размышления Пушкина-Любимова и о безмолвии народа, и о непредсказуемых опасностях слепого и жестокого русского бунта, провоцируемого экстремистами всех мастей и рангов. И не менее, чем тогда, судьбоносна важна самая проблема нравственного права на власть и нравственности её самой. Я думаю, что именно эта проблема - одна из осевых в спектакле "Борис Годунов" и в образе верховного правителя России, созданного Н. Губенко.

Театральная критика, пожалуй, еще более придирчива и субъективна, чем кинематографическая. В одной из рецензий утверждалось, что исполнитель центральной роли излишне грузен и самодоволен. Вспомним самое элементарное: пушкинскому Борису - 53 года, а Губенко было тогда под пятьдесят. О каком же возрастном несоответствии может здесь идти речь? Да и в исторических хрониках, как и у Пушкина, нет указаний на то, что царь Борис был, так сказать, худощав.

Теперь о самодовольстве. В некоторых сценах его не лишен Губенко-Годунов. Но разве не понятно, что это лишь внешняя маска, защитная реакция на обвалившиеся на царя и все нарастающие напасти, и смертельные угрозы. На репетиции 88-го года Любимов говорил Губенко: "Надо больше маяться... Ты, как зверь в капкане, в кресле должен сидеть. Не можешь вырваться, прирос трон к тебе. Потри виски, кровь у тебя к голове прилила. Не должно быть тут скулежа. Жестко надо играть..."12.

Актер убедительно раскрывает, что сильный и властный Борис Годунов никому не хочет показать свое душевное смятение. Оно же охватило его всецело. И не только потому, что царь мучается раскаянием о совершенном преступлении, - убийстве по его приказу законного наследника престола. Годунов не может понять, почему его не приемлет собственный народ, который вроде бы вчера был ему совсем послушен и пел славу. Так мы снова возвращаемся к размышлениям о владыке и простом люде. То есть это та же тема: всегда ли прав народ, или он может и трагически заблуждаться.

Губенко наделяет своего героя не только царственной статью, но и немалым человеческим обаянием. Не броским, скорее, угадываемым, домысливаем нами, однако все-таки и реально ощутимым. В сцене мучительной смерти Бориса - одной из лучших в спектакле - Губенко почти убирает "физиологию". Он играет до протокольности сдержанно и в то же время эмоционально приподнято, просветленно. Его герой - меж двух миров. Земным миром, насущными тревогами которого он еще живет, и небесным, для которого таких тревог не существует. Там важно лишь одно: жили ли ты по совести, внимал ли Богу, или не внимал. К слову сказать, Борис Годунов был искренне верующим человеком.

Другой вопрос, что Губенко не сразу "разыгрался" в восстановленном спектакле. Прошло немало лет, и что-то утратилось в его актерской театральной выучке. Да и роль чрезвычайно сложная. М. Швыдкой верно подметил, что "на первых спектаклях Н. Губенко недоставало истинно актерской свободы - он и во время действия продолжал выполнять функции режиссера, контролирующего поведение артистов на сцене. Но к концу сезона в его игре обнаружилась счастливая непредсказуемость, сулящая прорывы в неведомые глубины человеческой души, которые и составляют "звездные мгновения" творчества. Н. Губенко прозрел мучительную раздвоенность героя, устремленного в будущее, пытающегося услышать реальные голоса народа и истории и последовать им, но скованного призраками прошлого, толкающими к бездне. Трагическая необходимость и трагическая невозможность истинного покаяния"13.

Основательно разбирала спектакль и Л. Велихов. Он полагал, что "мощный темперамент н. Губенко, сочетающийся с отточенной актерской техникой, движет сцены с участием Бориса Годунова на тонкой грани безусловного его осуждения и пристального вглядывания в психологию личности, захотевшей построить благоденствие на крови замученного ребенка и потерпевшего крах. Именно с достоевской глубиной понимания противоречий, сжигающих поправшего нравственные основы, по-своему крупного и незаурядного человека, решен образ Бориса"14.

Мне не кажется верным замечание критика о "безусловном" осуждении Бориса Годунова. Его нет у Пушкина, нет и у Любимова и Губенко. Трагический герой вообще не вмещается в ригористические, строгие рамки этических оценок, которые обычно легко применимы к персонажам драмы. Еще раз подчеркну: осуждая Бориса Годунова, мы и проникаемся к нему сложным, противоречивым чувством, в котором временами осуждение переплетается с сочувствием, скорбью и даже порою с восхищением. Сошлюсь хотя бы на ту же сцену его кончины. Так и возникает "достоевская глубина" в интерпретации пушкинской трагедии и её центрального образа.

Логика излагаемого материала увлекла меня из начала 80-х годов в их конец. Надеюсь, что читатель простит мне это. Не хотелось прерывать разговор о "Борисе Годунове". Роль главного героя в любимовской постановке - коронная в театральном творчестве Николая Губенко. И, конечно, не вина ни режиссера, ни актера, что выход спектакля в свет задержался на шесть долгих лет. На афише 1988 года отпечатано крупными буквами: "Постановка - Юрия Любимова - 1982 год".

***

В этом же, восемьдесят втором году, Губенко начинает работать над образом Ленина в объемном телесериале режиссера В. Лисаковича по сценарию. Егора Яковлева "В.И. Ленин. Страницы жизни". Судя по собственным высказываниям актера, он хотел сыграть данную роль и отдал ей массу сил и труда.

Не исключено, что современный читатель скептически заметит: хорош ваш лицедей, - то выступает в крамольных, элитарных спектаклях и с властями сшибается в кровь, то им потрафляет, выводя на телевизионный экран обожествляемого вождя революции. Где же он, настоящий Губенко?

Отвечу: и там, и здесь. Мы ничего не поймем как в нашей дальней, так и ближней истории, если будем механически опрокидывать на нее современные представления и оценки.

Истина конкретна, что любил повторять Ленин, и он был здесь абсолютно прав. В ельцинскую эпоху его дела и самая личность подвергалась неуклонно возрастающей, жесткой критике, во многом, хотя и не во всем, справедливой и полезной. Наше общество постепенно освобождалось от языческого культа Ульянова-Ленина. По моему убеждению, он был человеком необыкновенного ума и воли, гением, но человеком. И крайне сложным, противоречивым, совершим во имя народного блага, как он его понимал, немало и добрых дел, и, еще больше, кровавых преступлений. Трагический герой российской и мировой истории, равно как и его детище, Октябрьская революция является трагическим действом. Тем не менее, Ленин есть Ленин. Слепо апологетическое отношение к нему, пройдя фазу полного его отрицания, сменится и уже сменяется отношением более трезвым, объективно-аналитическим, но и не все прощающим, не реабилитирующим эту великую и безумную революцию, и ее главного творца. Тогда, возможно, и обретется истина, или, по крайней мере, стремление к ней.

Но это - особая тема, которой я мог сейчас коснуться лишь вскользь. Подробнее скажу о другом. Десятилетиями из теоретических высказываний Ленина и его политических акций принималось и поднималось на щит лишь то, что в данный момент отвечало узколобым понятиям и прагматическим интересам правящей партийной верхушки. В обществе строго насаждался оскопленный образ идеального вождя.

Но не все получалось у властей так, как им хотелось. В 60-70-е годы в нашей творческой и научно интеллигенции наметилось сильное движение к "подлинному Ильичу", который противопоставлялся мысленно, как Сталину, так и бездарным, корыстолюбивым, некультурным его преемникам. Это движение тоже носило изрядно апологетический характер, но иного типа и направленности. В искусстве немало честных и талантливых авторов пытались разрушить заштампованный образ Ленина, постичь и передать его в более сложных социально-психологических измерениях.

Разумеется, это совершенно не устраивало власть имущих. Им тут можно даже посочувствовать. С одной стороны, они должны были активно поощрять постановку новых фильмов о вожде революции. С другой же, с этими фильмами выходила вечная морока. Чуть-чуть зазевается редактура и бдительные начетчики из Института марксизма-ленинизма, как на экране пробьется не совсем "тот" Ильич. (Справедливости ради отмечу, что в этом институте трудились и серьезные, относительно прогрессивно мыслящие специалисты по ленинскому наследию, только не они делали погоду.)

Подлинным фанатиком ленинской темы в кино являлся Сергей Иосифович Юткевич. Званий и наград у него было много: Народный артист СССР, Герой Социалистического Труда, доктор искусствоведения... Живой классик кино, зачинавший вместе с М. Роммом кинолениниану. Тем не менее, как медленно и тяжело по коридорам высоких инстанций двигался к искомому финишу литературный сценарий, например, "Ленин в Париже" (авторы Е. Габрилович, тоже Герой Социалистического Труда, тоже живой классик, и сам Юткевич).

Сценарий не ахти и какой острый, радикальный, но содержавший в себе, особенно в первом варианте, явственную попытку показать Ленина и в истинно трудных ситуациях, и в сомнениях, печалях, увлечениях. Ни за что! Высокие инстанции, прежде всего, Институт марксизма - ленинизма, которому на отзыв обязательно посылались все сценарии по ленинской тематике, стали бетонной стеной.

Сердце больного не бережа, Юткевич стойко дрался за свое детище, и кое-что ценное и живое ему удалось отстоять. Но со многими вполне вздорными и догматичными указаниями, он вынужден был согласиться. И, кстати, на киностудии, в производстве, никакой приоритетности по сравнению, скажем, с политическими детективами, ленинский фильм не пользовался. Помнится, как Юткевич яростно "выбивал" средства на него. Ну а потом? Потом фильму дали Государственную премию СССР (1983 г.), чем Юткевич и Габрилович были уязвлены. Они считали, что их работа должна быть удостоена Ленинской премии. Я мог наблюдать их реакцию, так сказать, воочию. Мы с женой отдыхали тогда в Доме ветеранов Союза кинематографистов. Юткевич жил там практически постоянно, приехал туда и Габрилович. Услышав по радио информацию о присуждении Государственных премий СССР, я пошел поздравлять новых лауреатов. И нашел их обоих в минорном настроении. Они решительно отказались выпить рюмку вина или бокал шампанского за их награждение.

История с картиной Юткевича-Габриловича была все же относительно благополучной. Четырех серийный телевизионный фильм режиссера Л. Пчелкина "Штрихи к портрету В.И. Ленина, снятый по сценарию М. Шатрова в 1967-1969 гг., был тотчас запрещен и увидел экран лишь восемнадцать лет спустя. С точки зрения идеологического руководства, Ленин в этом фильме показывался не с "тем" окружением и вообще выглядел чересчур демократом и либералом.

А сколько мытарств претерпела, прежде чем добраться до театральных подмостков, известная пьеса Шатрова "Так победим!", другие историко-биографические произведения. Между тем, в них не заключалось ничего Ленина отрицающего, умаляющего. Напротив, он прославлялся, но не в канонах его официальной интерпретации, которую с полным основанием можно назвать интерпретацией чугунного утюга.

Конечно, были фильмы о Ленине, которые шли к экрану относительно спокойно, без особых идеологических истерик. Кому уж как повезет. Обращались к ленинской теме и ходкие ремесленники и приспособленцы, готовые делать что угодно и как угодно, лишь бы платили. Карьеристов всегда хватало. Только не стоит огульно причислять к ним каждого, кто ставил спектакли и фильмы о Ленине или играли его роль на театре и в кино. Конечно, здесь сказывалось и административное давление. Отказаться от предложения сыграть роль Ленина было трудно, а то и невозможно. Так или иначе, но в этой роли проявили себя крупные и уважаемые актеры: Б. Щукин, М. Штраус, М. Ульянов, Б. Смирнов, К. Лавров, Ю. Каюров, Р. Нахапетов, А. Калягин, О. Янковский и др. А также и Н. Губенко.

Работая над этой ролью, он, естественно, должен был основательно вникнуть и в высказывания, и в факты биографии самого Ленина, и в мемуарные источники, и в другие свидетельства эпохи. Точнее, разных эпох. Охват исторических событий в телесериале Лисаковича поистине грандиозный: от 70-х годов девятнадцатого века до 20-х годов двадцатого столетия. Осваивая эти материалы, Губенко пришел к следующему выводу: "Прошло пять лет в тесном контакте с образом Ленина, я убедился, что Ленин - величайший инакомыслящий"15.

"Инакомыслящий" - в сопоставлении с кем? Опять-таки все с теми же партийными функционерами сталинских и, особенно, после сталинских времен. Но ведь основные импульсы этим функционерами дал Ленин, и советская государственная машина сконструирована по его проекту. И как можно было, погружаясь в исторический материал, не заметить, что вождь партии и в теории, и на практике отстаивал антидемократические постулаты, был неумолимо жесток с инакомыслящими? Но представление о Ленине, высказанное в приведенном выше высказывании Губенко, характерно отнюдь не только для него одного. Как я уже отмечал, таким - инакомыслящим - хотели тогда видеть "подлинного Ильича" многие в среде творческой и научной интеллигенции. Подобными умонастроениями, хотя и в осторожной форме, - Лисакович не мог ни с кем резко конфликтовать, - пронизан изнутри, особенно в последних двух сериях, и телефильм "В.И. Ленин. Страницы жизни".

В мою задачу не входит детальный разбор этого объемного произведения, которое и в те годы смотрелось с трудом, если вообще смотрелось, а сегодня имеет лишь, так сказать, академический интерес. Остановлюсь лишь на некоторых структурно концептуальных моментах телесериала.

Он построен на широком использовании хроники и тщательно отобранных архивных материалах, подчас новых или малоизвестных. Изобразительный ряд сопровождается обстоятельным, если не сказать многословным, комментарием "от автора". Прием для документального кино обычный, традиционный, но из-за частого обращения к себе изрядно в те годы приевшийся зрителю.

Лисакович пригласил на фильм актеров, более-менее (скорее, менее) похожих на выводимых на экран исторических лиц, чем-то их напоминающих, родителей Володи Ульянова, Н.К. Крупскую, самого Ленина и т.д. Произнося соответствующие, в общем, документальные текстов, исполнители выступали от имени своих персонажей, как бы (почти по Брехту) представляя их публике. То есть актеры вроде бы и играли, и одновременно не играли, поскольку собственно игровой момент сводился к минимуму. Здесь можно было использовать строго ограниченный набор выразительных средств: голос, интонацию, паузы, отчасти - мимику, жест. Задача, профессионально трудная, что, вероятно, увлекало Губенко, досконально знакомого с театром представления. Надо сказать, что внешним данным он чуточку схож со своим героем.

Оставаясь в современном костюме, практически без грима, произнося зачастую сугубо книжный текст, предназначенный для чтения, а не для восприятия на слух, актер должен был убедить зрителя в том, что перед ним живой, подлинный Ленин. И вместе с тем - это он, Губенко, говорящий от имени вождя, имеющий к его высказываниям и размышлениям и собственное отношение. Тут-то пригодилась актеру его театральная выучка. Речь Губенко отличается тонкой нюансировкой звуковых красок при предельной скупости жестов и мимики. Актер усердно стремился к тому, чтобы как можно глубже вжиться в данный ему текст, сделать его органично "своим", проникнуться им всецело. Иногда и, пожалуй, нередко, это, при всем мастерстве и опыте Губенко, не вполне удавалось. Но здесь больше "виновата" непреодолимая тяжеловесность иных монологов, их перегруженность сложными понятиями и терминами.

И сам телесериал, и работа Губенко были высоко оценены в печати, что видно по статьям в журналах "Коммунист" и "Искусство кино", в газетах "Правда", "Советская культура" и др. Причем порою в положительных отзывах сходились такие разные критики, как В. Демин ("Искусство кино") и Н. Туманова в книге "Актерская кинолениниана".

Приведу отрывок из пространной статьи Демина, посвященной первым фильмам телесериала. В ней, что восхитило и Туманову, интересно написано об исполнении главной роли. "В уверенной, выношенной, но как бы импровизированной манере Н. Губенко находчиво и выразительно передается многогранность одаренной натуры - по молодости лет - неустановившейся... Основной для фильма принцип хронологических смещений и отдаленных, броских ассоциаций становится основным и для актера: он на протяжении одной фразы, даже одного слова, на полужесте способен от раздумчивой интонации пятидесятилетнего человек, вспоминающего о днях детства, преобразоваться в самого этого отрока и тут же с добродушной улыбкой, прибавившейся к прежним раздумьям, вернуться к садовой скамье в Горках...".

Вместе с тем Демин высказывает такой вот упрек Губенко: "Мне все же показалось, что краски кряжистой, земной силы, лукавой находчивости легче даются талантливому артисту, нежели ощущение духовного взлета, интеллектуальной мощи, фанатичной "завербованности" единой мыслью"16.

Н. Туманова, хотя и чуть смягчает данное замечание, в целом с ним солидаризируется17. В этом есть свой резон, хотя фанатизм и "интеллектуальная мощь" - явления все же разно порядковые, что наиболее отчетливо выявилось в годы Гражданской войны. Интеллектуал Ленин допустил и был нередко инициатором свирепых репрессий. В телефильме Лисаковича эта тема не присутствует, за что нельзя его упрекнуть, - иную позицию нельзя было занимать в то время. Закономерно, что фанатизм Ленина трактуется как его благая и непоколебимая убежденность в правоте своего дела. Такую убежденность, но без пережима и лозунгового пафоса, отчетливо передает Губенко на всем протяжении телесериала.

Что касается "интеллектуальной мощи", то о ней, формально, весь фильм Лисаковича. Но взята она преимущественно в политико-практических и социально-экономических параметрах. Тема же Ленин - философ, теоретик, затрагивается в телесериале лишь бегло, поверхностно. Что же тут можно требовать от актера? Роль есть роль. И получил бы Губенко роль героя с истинно духовным взлетом, он бы ее убедительно сыграл. Я в этом не сомневаюсь.

Но нам пора обратиться к картинам, поставленным кинорежиссером Н. Губенко.

***

8. Осенняя трава.

Через десять после появления "губенковского" номера "Советского экрана" в том же журнале публикуется обзор читательских писем о новом фильме Н. Губенко "И жизнь, и слезы, и любовь..." (1984 г.)

Автор обзора, Н. Велембовская, с горечью писала, что многие зрители не дали себе труда внимательно и сочувственно отнестись к этому произведению и даже подчас грубо отвергали его с порога. Цитировалось, в частности, письмо шестнадцатилетней Яны Танько из города Томска, которая разносила фильм в пух и прах. "Мы с подругой решили до конца выстоять (точнее, высидеть), хотя это было и нелегко... Ведь можно, наверное, было сделать это как-то интереснее. Полтора часа мы видим старые, какие-то обшарпанные стены, которые прямо давят на зрителя, создается тоскливое впечатление замкнутого пространства... А потом снова длинные и нудные разговоры про холодный суп и недожаренные котлеты"1.

Бабушка Яны, что весьма примечательно, высказалась о картине еще резче и безапелляционнее: "барахло". Отталкиваясь от других писем, выражавших свою поддержку новому губенковскому фильму, Велембовская разъясняла его нравственный смысл и социальную значимость. И делала это вполне убедительно.

В публикации подобного обзора не было ничего необычного. Профессиональные киножурналы регулярно помещали тогда полемические материалы по "трудным" фильмам. Необычным явилось то, что оказывался новая работа Николая Губенко. Надо признать, что она, в сущности, провалилась в прокате, собрав всего лишь 5,6 миллионов зрителей. Этому провалу способствовало и почти полное отсутствие рекламы на нее. Прокатчики - народ ушлый, и посмотрев картину, они тут же решили, что она не будет иметь успеха.

Прежде, на всех своих четырех фильмах, у режиссера никаких серьезных проблем с публикой не возникало. И уж, во всяком случае, вряд ли кто из нормальных зрителей считал их трудными, непонятными. Да и не были они таковыми по своей поэтике и направленности. Об этом уже отчасти шла речь выше, но, вероятно, есть смысл вернуться к данному вопросу, даже рискуя чуть повториться.

Экранный язык губенковского кинематограф был вполне современен по кинолексике, и не устарел по сей день. Этот язык многолик, многообразен. В фильмах Губенко, напомню, перекрещиваются влияния и импульсы, идущие от разных режиссеров. В то же время во всех его фильмах, как правило, не обнаружишь следов прямого воздействия, чужеродных цитат, как ныне принято в постмодернистском кино. Впрочем, Губенко самокритично говорил, что не полагает себя особым новатором в экранной форме, но отнюдь и не безразличен к ней.

Фильмы его полифоничны. Блистательный актер, он придавал приоритетное значение актерскому фактору, что отвечает лучшим традициям режиссерского школы С. Герасимова. Его любимый ученик со вниманием относится к слову, звучащему с экрана, не боится относительно длинных диалогов и монологов. Всегда тщательно заботится он о музыкальном решении фильмов, предпочитая классические, мелодичные формы. Любит, подобно Э. Рязанову, насыщать свои картины песнями, романсами, стихами. Не меньшую роль в картинах Губенко играет изобразительный ряд, фактура вещей, их документальная достоверность, ритмически-пластическая организация пространства. Напряженное, энергическое действие соседствует у него, не без влияния М. Хуциева и М. Антониони, с долгими паузами и проходами. Панорама, общие планы монтажно цельно переплетаются с планами крупными, кинопортретами, когда легко "читается" лицом актера, хорошо видны мимика, движение глаз.

Все эти и другие изобразительно-выразительные средства даются обычно в тесно спаянном комплексе, без резкого самодавления какого-то одного компонента. Самодавления, которое могло бы вызвать ненужное замедление, монотонность повествования и ослабить зрительский интерес к нему.

Губенко столь же прозаик, сколь и поэт экрана. В "Подранках" и, особенно, в фильме "Из жизни отдыхающих" ощущается подчас стремление к акцентированной метафоричности, иносказательности. Но она не превращается в криптограмму, в не разгадываемый поэтический троп, а вырастает на вполне земной почве, погруженная в достоверно-документальную среду и атмосферу действия.

Что же случилось с фильмом "И жизнь, и слезы, и любовь..."? Может быть, режиссер избрал в нем какие-то иные пути, и картина получилась чересчур усложненной, непонятной? Нет, никаких "чересчур" она не содержала, а драматургически структурирована даже более четко и внятно, чем предыдущие губенковские работы. Вот что писалось на этот счет в упомянутом выше обзоре: "в фильме Губенко вовсе нет тех стилистических усложнений, которые могли бы оттолкнуть неподготовленного зрителя, а, наоборот, в этом фильме всё предельно ясно: авторская задача, характеры персонажей, их абсолютная узнаваемость, точный диалог".

Так почему же уходят во время сеанса? По мнению одной из зрительниц, принявшей всецело фильм, " в этом-то весь ужас, - дело не просто в эстетической неподготовленности, дело в нравственной глухоте...".

Профессиональный критик так вот прямо сказать, вероятно, не смог бы. Либо внутренний, либо внешний редактор наложил бы свое вето. Нас десятилетиями приучали лишь восхищаться советским зрителем. И такой он весь добрый и отзывчивый. Правда, в те годы уже начали разворачиваться конкретно-социологические исследования зрительской аудитории. И все более и более становилось ясным, что она - весьма разная по вкусам и запросам. И отнюдь не во всём добрая и отзывчивая, понятливая. К основной проблематике ленты "И жизнь, и слезы, и любовь..." советские зрители, в подавляющей своей части, оказались именно нравственно глухими, безразличными, а иногда и агрессивными

в ее неприятии.

***

Действие фильма Н. Губенко целиком проходит в Доме престарелых. Или, что звучит более изящно, в Доме ветеранов. Его повседневный быт и атмосфера воссоздано режиссером и художником-декоратором Ю. Кладиенко с замечательной дотошностью и полнотой. Абсолютное большинство персонажей - пожилые люди, что просто в диковину для советского кино. Издавна оно, как и во многом, советская литература, за некоторыми исключениями, обходили, словно черт ладана, самую тему старости, её бытовых, этических и психологических проблем. Обходили и обходят эту тему в полноте ее значений и в западном кинематографе. Но нас интересуют родные берега...

По словам Л. Аннинского, "этот край жизни в нашем искусстве, по существу, не разработан, почти, можно считать, не тронут. Как, в общем, и другой край, начальный: детский. Я знаю, что читатель выложит мне список кинопортретов от Тимура и его команды до друга моего Кольки. А кто-нибудь наверняка помянет двух-трех "великих старцев", сыгранных Черкасовым. На что я отвечу: яркие образы есть, но дело в подходе. Наше искусство, ориентированное вслед за нашей философией на активную, динамичную, нормальную среднюю середину человеческой жизни, края этой жизни тоже видит из середины... Старый человек при общепринятом у нас подходе - "прошлый человек". Он интересен как участник событий, все еще сохраняющий силы, как деятель..."

Объясняя сложившуюся ситуацию, Аннинский замечает: "Я вовсе не нахожу себя лучше других или умнее эпохи: в конце концов, не потому плохо знает наше искусство края человеческой судьбы, что "не хочет" или "недоработало". Так сложилась история: история, полная войн и революций, социальных потрясений и глобальных перестроек. Такие перестройки - удел сильных. Искусство наше и привыкло ориентироваться.

Соглашаясь с высказанными здесь суждениями, хочу и несколько их уточнить, конкретизировать. Давно и часто отмечалось, что Гражданская война в нашей стране больнее всего ударила по детям, которые остались без родителей, без крова и куска хлеба. Гораздо меньше, однако, говорилось о том, что от этой братоубийственной войны страшно пострадали и старые люди, многих из которых она, походя, смахнула с лица земли. Ситуация не улучшилась и сегодня: у нас старые люди, пенсионеры зачастую не доживают достойно свой век, а выживают в нищете и забвении.

К двадцатым годам прошлого столетия в советском государстве оказались чисто физически размытыми, обескровленными края жизни: что "первый", что "третий" возраст. Однако, вспомним уроки истории, отношения к ним у победивших революционеров было весьма разным, если не диаметрально противоположным. На свой лад даже заботливым и заинтересованным к одним, и равнодушно холодным к другим. Особенно, если эти другие принадлежали к раздавленным классам и сословиям, к старой интеллигенции, которая представляла собой мозг и совесть нации. Упоенная своей мощью социалистическая власть жестко и намеренно подорвала в обществе традиционный авторитет старших и старости. Косная-де эта сила. Жалкие выходцы из прошлого мира, который до основания надо разрушить, в чем и изрядно преуспели.

Трибун революции, Владимир Маяковский громыхал в 1910 году:

А мы не Корнеля с каким-то Расиным,

отца,

предложи на старье меняться,

мы

и его

обольем керосином

и в улицы пусти - для иллюминации.

Бабушка с дедушкой,

Папа да мама.

Чинопочитанья проклятого тина.

До "керосина" дело, к счастью, не всегда доходило. Но в обществе последовательно насаждалась мысль, что "дети", изначально, по определению, выше, умнее "отцов". Пионеров и комсомольцев настоятельно призывали срочно перековывать своих отсталых родителей, о чем вполне серьезно, и под аплодисменты, говорил Н. Бухарин, выступая на XIII съезде РКП (б) докладом "О работе с молодежью".

Революционное ослепление! Во что позднее оно вылилось - хорошо известно. В 30-е годы доносчик на собственного отца Павлик Морозов объявляется эталонным пионером и оглушительно прославляется в стихах и прозе. Сергей Эйзенштейн задумал поставить о нем фильм "Бежин луг". Тоже ослепление, его психологический механизм даже трудно вообразить и понять.

Сталин, как и Гитлер, неустанно подчеркивал свою горячую любовь к детям и молодежи. Они, за исключением несчастных потомков "врагов народа" и юных нарушителей свирепых законов, признавались необходимой и ценной частью советского общества. Конечно, и к "первому возрасту", как и к любому другому, подходили прагматично, утилитарно. Вождь всех народов полагал, и так оно отчасти было на самом деле, что новое поколение сформируется без прежних "комплексов", без знания реальной истории правящей партии и страны, целиком, без сомнений и колебаний, ему лично преданным. Отсюда понятно, почему в сталинской деспотии, в условиях которой воспитывался Коля Губенко, родительский долг, любовь к детям, забота о сиротах, пусть и в оказененном виде, так или иначе, поощрялась государством, а семья директивно укреплялась.

Диктатор любил рассуждать о большом значении большевистской "старой гвардии", но в его лексиконе просто нет таких понятий, как милосердие и долг по отношению к пожилым людям, вне зависимости от того, приносят ли они трудовую пользу или уже не в состоянии ее приносить.

В таком "вне зависимости" вся соль дела. Ведь в почитании самодеятельной, самодостаточной старости нет особой нравственной заслуги. Эта старость и сама себя бережет. Её-то и склонно было прославлять советское искусство 50-80-х годов. Старый рабочий, старый колхозник, старый ученый, старый винодел, старый учитель, старый рыбак, старый охотник, старый, но еще и в силе, и во здравии, умелый работник не сходит со страниц наших книг и экрана.

Александр Твардовский заметил в своем дневнике от 17 февраля !957 года, что "наша литература любит стариков, обойтись без них не может... Они шире, живописнее, характернее, богаче языком и народной мудростью, словом, интереснее, чем молодые, передовые, ведущие, идейно выдержанные... Старики могут и власть побранить, и старое в чем-то добром помянуть, у них больше воспоминаний, они из более толстого слоя лет, традиций, поэзии".

Автор поэмы "Василий Теркин" имеет здесь в виду стариков с дореволюционной биографией. "У них в прошлом есть, кроме нужды, мук, безнадежности - судеб - еще и пасха, и рождество, и крещенье, и совместный выход на покос, и ярмарка, и красные горшки, и посиделки, и всякая чертовщина. А тут слой тонкий. И то, что было в юности у нынешних зрелых и пожилых людей, оно далеко не так полно очарования чего-то безусловного, ясного, доброго. Много такого, что неловко вспоминать и немножко в тягость, как носишь имя Первомай, Владилен и т. п. теперь, когда все это отошло"2.

Прошу прощения за длинную цитату. Но высказаны тут не тривиальные суждения. Они многое объясняет в той стойкой симпатии к старикам, к "дедам", которую питали М. Шолохов, М. Пришвин, К. Паустовский, А. Довженко... Но если брать нашу словесность и кинематограф в целом, то их пронизывал мелкомасштабный прагматизм, который теперь набрал новое дыхание.

Молодым у нас везде дорога,

Старикам у нас везде почет.

Насчет почета сказано, конечно, с изрядным лицемерием. Брежневское геронтологическое правление со всех трибун провозглашало прямо-таки культ ветеранов Отечественной войны. Но реально немногое делалось для улучшения их материального положения и общественного статуса. Да и искусство, уже об этом говорилось выше, славили, в основном, самодостаточную, "героическую" старость.

Сам-то Твардовский делает героем своей поэмы "Василий Теркин" сильного и зрелого человека. И у Шолохова пожилые люди не являются главными героями его произведений - объектом, говоря научным языком, всестороннего художественного исследования. Это характерно и для советской литературы, а, тем более, для кинематографа и телевидения.

Вернусь к письму девчушке из Томска, возмущавшейся, вместе со своей бабушкой и подругой, фильмом "И жизнь, и слезы, и любовь...". Не любят многие зрители ни у нас, ни за рубежом, видеть на экране старые, морщинистые лица, принадлежащие главным героям. Но не следует идти на поводу у этих читателей и зрителей. И Губенко можно сказать лишь "спасибо", что рискнул он поставить картину о стариках, и поднять сложные, этические и психологические, а также и бытовые проблемы, "третьего возраста". И нашлись зрители, которые это оценили по достоинству. Фильм их и взволновал, и растревожил, особенно женщин, старых и молодых, совсем юных. И его надо систематически показывать по телевидению.

"Мне в этом году, - читаем в письме, помещенном в газете "Известия", исполнится 60 лет. По классификации Всемирной организации здравоохранения кончается мой средний возраст. Дальше, как говорится, тишина, И вот появился фильм "И жизнь, и слезы, и любовь...". Он - прекрасен, он продлил мне, и, я уверена, многим другим жизнь".

Это признание - продлил жизнь - стоит дороже самых лестных эпитетов и оценок, высказываемых режиссеру критикой.

Школьница из маленького города пишет: "Я не понимаю тех, кто не досмотрел до конца. Это же удивительный фильм, таких сейчас мало. Мне жаль, что его плохо рекламировали. Этот фильм должны посмотреть все".

Не могу не привести отрывок из сочинения десятиклассницы о картине "И жизнь, и слезы, и любовь...". "Пока шел фильм, я забыла обо всем на свете: кто я такая, где нахожусь, кто сидит со мной рядом... Перед глазами стояли лица стариков - Софьи Петровны, Павла Андреевича и многих других (речь идет о персонажах фильма - Е. Г.) - и лицо бабы Тани, младшей сестры моей прабабушки. Хотелось поехать к ней на улицу Лосиноостровскую и сказать: "Прости меня! За то, что ты живешь здесь, а я в своей квартире...". Дом престарелых. Мы с мамой бывали там не один раз, но видели в нем все с точки зрения гостей, людей, которые приехали сюда только на один день. И хотя от бабы Тани мы слышали многое об этой жизни, трудно было представить, что все это так и есть в действительности. А сейчас всё открылось мне с другой, самой страшной стороны... Самое ужасное то, что в фильме, можно сказать, нет преувеличений. Наоборот, кое-что описано слишком в розовых тонах"3.

Молодую девушку легко понять. Каждого, кто впервые попадает гостем в наш рядовой, типичный Дом престарелых, обычно оторопь берет. Так было при советской власти, так осталось и поныне. Условия существования (точнее сказать, выживания) его обитателей нередко ниже всякого уровня, как по материальному обеспечению, так и по нравственному климату. Незащищенная, обиженная старость Она бывает почти полностью лишена самого элементарно необходимого. А подчас Дома престарелых выглядят как чудовищный симбиоз грошовой дореволюционной богадельни с современной казармой, а то и тюрьмой. Заточенные там люди буквально рвутся оттуда на волю. Но там их никто не ждет.

В фильме "И жизнь, и слезы, и любовь..." показывается относительно благополучный Дом ветеранов, отчасти даже привилегированный. В нем коротают век немало заслуженных людей, ветеранов коммунистической партии.

Что, Губенко специально решил смягчить ситуацию, уберегая себя от цензурных придирок? От них иногда уберечься было и не грех, но суть дела в ином. Если бы режиссер взял типично плохой Дом престарелых, то тогда почти неминуемо бы у него получилось чисто публицистическое произведение. Нечто вроде фильма-памфлета, громко и гневно призывающего государство и общество срочно увеличить ассигнования на такие учреждения, укрепить их квалифицированными кадрами, навести в них элементарный порядок и т.п. Такая памфлетность не чужда и Губенко. Не только как художнику. У него темперамент публициста, иначе бы, пожалуй, он и не занялся бы парламентской деятельностью. Его фильм "И жизнь, и слезы, и любовь...", о чем пойдет речь ниже, несет в себе публицистический, разоблачительный пафос, имеющий вполне конкретный социальный адрес - защита стариков, яростный протест против несправедливого, равнодушного к ним отношения всякого рода хамов и чиновников. Но к этой теме фильм не сводится. Его создатель ставили перед собой более сложные творческие задачи.

В одном из интервью, Губенко отмечал: "Это вновь картина-наблюдение, "картина-слияние", я бы сказал, с теми людьми, о которых мы, и в нем нет, по сути, нет сюжета. Мы пытались выяснить, что волнует пожилых людей, оставшихся вне семьи, что связывает их между собой, чем они могут быть полезными обществу, а общество - им? Я бы очень желал, чтобы люди задумались после просмотра о том, что нельзя относиться к старикам, как часто - на деле, а не на словах - к ним относимся"4.

Сказанное Губенко не лишено чисто советской риторики, хотя тогда она риторикой не казалась. Ну а если старики ничем не могут уже быть полезными обществу? Как к ним тогда относиться? Все равно надо проявлять о них заботу, поскольку они заслужили ее своими прежними трудовыми делами. У нас-де они более значительные. А вот выдающийся русский мыслитель Н. Федоров ставил вопрос несколько иначе, не связывая его с какого-то рода делами. "Истинное воспитание состоит не в сознании превосходства над отцами, а в сознании отцов в себе и себя в них"5.

Однако, объективно говоря, в фильме не модулируется тема трудовых дел. Главная мысль - другая, и с ней нельзя не согласиться. Мы зачастую равнодушно, беспечно относимся к старости потому, что, будучи в силе и здоровье, плохо ее понимаем, не представляем себе отчетливо ее внутреннего мира, психологии и философии. К старости, как особенному, осеннему состоянию человеческой души, которая ощущает себя находящейся на последней границе бытия и небытия.

В фильме снова звучат стихи Геннадия Шпаликова. Одного из немногих из наших молодых поэтов, который, еще до И. Бродского, глубоко размышлял о смысле жизни и о смерти, - с чем и как приходит к ней каждый человек. Я хочу привести строки Шпаликова, которых нет в картине, но они могли бы служить к ней своего рода эпиграфом:

Я к вам травою прорасту,

Попробую к вам дотянуться,

Как почка тянется к листу

Вся в ожидании проснуться

А я - осенняя трава,

Летящие по ветру листья,

Но мысль об этом не нова,

Принадлежит к разряду истин.

Желание вечное гнетет

Травой хотя бы сохраниться.

Она весною прорастет

И к жизни присоединится.

***

Само "пушкинское" название фильма "И жизнь, и слезы, и любовь..." симптоматично, оно настраивает зрителей на поэтически-раздумчивое его восприятие. Словно с порога, Губенко отвергает упрек в том, что его таланту не свойственна лиричность, он ее заявляет открыто и даже с некоторым вызовом, не боясь обвинений в сентиментальности. Однако первые кадры ленты носят, если так можно выразиться, деловито-информационный характер, и идут как бы вразрез с ее поэтическим названием. Это сделано не просто из-за любви режиссера к контрастам, а имеет более глубокий смысл.

На экране, один за другим, появляются старые, и даже дряхлые люди и рассказывают, что они понимают под своим возрастом и состоянием. Идет своего рода социологическое интервьюирование, оно тогда вошло в моду в документальном кино, откуда перекочевало в кино игровое. Один из художественных фильмов даже назывался "Несколько интервью по личным вопросам" - 1978 год, режиссер Лана Гогоберидзе.

Как уже не раз отмечалось, Губенко всегда стремился к акцентированной достоверности экранного изображения, вот и решил выстроить начало ленты "под документ". Концептуально это имело смысл, но все же, думаю, режиссер поступил нерасчетливо. Публика сразу ошеломлялась калейдоскопом старых лиц на экране, что не способствовало завязыванию эмоциональных контактов между нею и фильмом. Чересчур в лоб провозглшалась его ведущая проблематика. Слишком жестко обозначались психологические типы старости, основные модели ее самосознания.

Первый монолог, его произносил ветеран Важнов, о котором, кстати, потом лишь вскользь пойдет речь у Губенко, звучал несколько декларативно: "Старость - это жизненный закон, так же как детство, юность, зрелость. И принимаешь это как неизбежность. Как восход солнца или закат. Я отдыхаю, я свободен. Я делаю то, что мне хочется. Но когда вспомнишь прошлое, то кошки скребут. Больно становится. Мог бы не так поступать. Невольно и зло делал, что причиняло людям боль. И все это лежит у меня здесь. Теперь я один доживаю".

Схватить такой текст со слуха даже квалифицированному зрителю не слишком легко. Волею-неволею этот текст несколько пропускаешь мимо себя, хотя сам он особой усложненностью и не отличается.

Далее идут подобные же высказывания, которые не всегда доходят до сердца зрителя, или он в них не очень-то вникает.

Важнов - старость рефлектирующая, себя взыскательно анализирующая. А вот старость почти бездумная, хотя, может быть, в ее позиции таится и своя мудрость и защита. "...Гоню от себя мысли. - говорит пожилая женщина. Потому что, если я начну думать, у меня сразу начинается переутомление. Жуть! А поэтому лучше не думать".

Совсем больной ветеран Бердяев высказывает соображения, которые, возможно, объясняют, почему некоторые пожилые люди отвергли фильм, сочтя его, подобно бабушке Яны Танько, "барахлом". "Честно говоря, терпеть не могу стариков, Надо жить, а не киснуть".

Одна из сложнейших и, пожалуй, неразрешимых проблем, которая встает при организации и комплектации любого Дома престарелых, заключается в том, что его постоянных обитателей крайне раздражает собственная среда: одни старики. Более или менее, молодые люди лишь в обслуге. Пожилые попадают в капкан, из которого не вырвешься. И потому самый лучший Дом ветеранов не может заменить нормальную, половозрастную семью, где есть дети, внуки с их интересами. Старикам подчас даже видеть не хочется стариков ни в жизни, ни на экране. Дескать, я и без того о них все знаю.

А вот старость ёрничающая, подчас почти безумная: Егошкин: зрители старшего поколения сразу узнают в нем великолепного комедийного актера Сергея Мартинсона. Это последняя его работа в кино. Он умер 85-ти лет в 1984-м году. Герой Мартинсона плевать хотел на какие-то там интервью, он витает в собственном мире. "Я вам по секрету скажу, моя бабушка была приближенная фрейлина. Сейчас, сейчас припомню... Склероз. Чья же она фрейлина? Может быть, мне не следует говорить семейных подробностей, но передовая семья! Я никогда не видел, чтобы у нас прислугу били". Егошкин даже утверждает, что "мы из князей Мещерских, но изменили фамилию". Потом, по ходу фильма, зритель поймет, что все это несчастным стариком выдумано.

Словно венчает рассуждения о старости мудрые слова красивой пожилой женщины: "Если старость должна быть, она не должна быть жалкой, наоборот, достойной, благородной".

Таковы ответы на интервью, я процитировал не все из них, предваряющие собственно фильм. Сами по себе, может быть, и содержательные, но, по моему мнению, не обязательные с точки зрения художественной и психологической. Ради объективности отмечу, что в кинокритике это социологическое вступление никаких возражений не вызвало. Более того, подчеркивалось, например, в рецензии, напечатанной в журнале "Советский экран", утверждалось, что подобный прямой разговор со зрителем дает сильнейший эмоциональный заряд и как бы распространяется на все дальнейшее течение картины. Очень верная взята сразу нота, она потом будет расшифровываться от эпизода к эпизоду.

Правильно, будет расшифровываться. Но стоило ли начинать ленту с "шифра"? В рецензии утверждалось, что стоило, поскольку Губенко сделал "фильм-проповедь". Сомнительный комплимент. Я убежден, что режиссер (он же и автор сценария) менее всего думал о проповедях. Да они вообще противопоказаны искусству. Им место в храме, а не в художественном фильме.

Закончились интервью-ответы, и на фоне массивных ворот Дома ветеранов пошли титры. Камера повела нас в старый, усадебный парк, схожий с тем, какой показывался в "Подранках". Так, визуальными средствами указывается на родство нового фильма с самой личностной картиной Губенко. И есть, конечно, внутренняя логика, глубокая связь между его размышлениями о детстве и о старости, от которой никуда не сбежишь.

Парковые аллеи в фильме "И жизнь, и слезы, и любовь..." усыпаны опавшими желтыми листьями. Несколько прямолинейная символика, но и эмоционально оправданная. Оператор Павел Калашников снимает эти листья не навязчиво, мягко. Несколько аляповато - стандартно - смотрится статуя В.И. Ленина, но она неизбежный атрибут советских казенных учреждений. Над парком кружит вертолет. Это, впрочем, опознавательный знак не столько современности, сколько бесцеремонности и беспокойства. Навязчивый шум мотора раздражает пожилых людей, мешает им.

Где-то на дальнем плане мелькает церковь. Однако туда, судя по всему, ветераны не ходят. Кое-кто, возможно, не прочь был бы пойти, но сил уже нет. Неподалеку расположился пионерлагерь. За его шумной жизнью любят наблюдать обитатели Дома ветеранов. Сами же ребята, по своей воле, к ним не приходят. Юности не до старости, что, в общем, естественно.

Завязка действия. Это - приезд нового главного врача Варвары Дмитриевны Волошиной - Жанны Болотовой. Как всегда, она очаровательна, сразу привлекает к себе сердца. Вероятно, позволю себе это не корректное высказывание, с Жанны и стоило бы начинать ленту.

Старый сторож Степаныч, он шагнул в новый фильм из "Подранков", его роль, теперь уже не бессловесную, исполняет тоже Е. Евстигнеев. Колоритный старик. Он ведет молодую женщину по Дому. Вместе с нею, во многом, её глазами, и мы начинаем свое знакомство с ним. И, словно внезапный ожог, поражает нас вопрос одного из ветеранов: сейчас утро или вечер? Как легко от этого вопроса, точнее, от этого человека, отмахнуться, и даже над ним посмеяться: совсем старик выжил из ума. Но он же человек! Над ним не смеяться надо, а помогать всячески, убежденно полагает Варвара Дмитриевна. Таких, больных, беспомощных, забытых родственниками и друзьями (может быть, те просто умерли) в Доме десятки. Иные уже и не могут встать с постели. Весь мир сведен для них в стены небольшой комнаты. Как нуждаются эти несчастные люди в нашем милосердии! Кому-то из персонала оно, действительно, присуще.

Наши симпатии сразу завоевывает Степаныч - Степан Степанович несмотря на пагубную свою страстишку к алкоголю. Евстигнеев наделяет своего героя замечательной нравственной красотой и чуткостью. Без лишних слов тот всегда старается сделать людям добро. Без вознаграждения. Он - сторож, истопник, слесарь, электрик, конюх, садовник - и все за одну зарплату. Разве кто шкалик поднесет?

Жена Степаныча - старшая сестра Полина Ивановна. Роль её эпизодическая, но, сколько душевной теплоты и непревзойденного мастерства вложила в нее Любовь Соколова. Можно сказать, что она слилась с этой ролью. Добрейшая душа. Её героиня всегда найдет ласковое слово для больных людей, обиходит, поддержит их в трудную минуту. Слава Богу, говорится в фильме, "таких Степанов и Полин на Руси еще довольно". Довольно ли? Позволю себе не согласиться автором фильма. Пожалуй, ощущается, особенно ныне, изрядный их дефицит.

В Доме ветеранов, как и повсюду, служит немало равнодушных и грубых людей. Пустых душ. Одна из них - медицинская сестра с милым русским именем Маша. Это - фельдфебель в белом халате. Что стоит ей излюбленная шутка: "Тяжело в лечении, легко в гробу".

Помните, в картине "Подранки" Наталья Гундарева сыграла этакую отвратную бабищу, которая цедила "капельку супа" голодному Алеше. Теперь мы повстречались с ее, так сказать, дочерью по духу - поварихой Антониной. Не повторяя рисунок прежней своей роли, Н. Гундарева убедительно и не без эксцентрики воссоздает на экране характер пошлый и гадкий. Может быть, Антонина не столь исступленно зла, как ее "мать", но столь же черства и вульгарна. Угодливая по отношению к начальству, она беззастенчиво измывается над стариками. Кормит их, как замечает ей Варвара Дмитриевна, "перекисшей простоквашей, горелой капустой, надоевшим компотом, котлетами с жилами".

Вот вам и привилегированный Дом престарелых. Люди там не живут, а именно выживают На кухне - сплошное воровство. И, что симптоматично, это не вызывает особого удивления ни у главного врача, ни у жителей дома, ни у нас, зрителей. Порядки в этом учреждении - сколок с порядков в советском обществе. Решительная Варвара Дмитриевна на своей хлопотной должности настойчиво пытается их изменить, что воспринимается едва ли не как нечто из ряда вон выходящее, исключительное. Из ремарок в фильме мы узнаем, что в Доме ветеранов главные врачи не удерживались, уходили восвояси.

Правда, Жанна Болотова в присущей ей мягком, изящно-сдержанном исполнении старается снять со своей героини подобный налет исключительности. По облику и поведению ее главврач - вполне земная, нормальная, но честная женщина, что уже не совсем нормально. И, кстати, с неустроенной судьбой. Она - разведенка, одна воспитывает сына. И все же некоторые зрители сочли Варвару Волошину идеальной героиней. Их можно понять. Брежневское правление настолько развратило советское общество, что человек, честно и энергично исполняющий свои служебные обязанности, кажется белой вороной, исключением из общего правила, а не им самим.

Правило воплощено в антиподе главного врача, бессменном директоре Дома ветеранов Федоте Федотовиче. Нет, нет, в очень точном исполнении актера Петра Щербакова, он не какой-то демон, и не записной злодей. Открытое, "русское" лицо, приветливо-покровительственный тон, вальяжность и самоуверенность - таков психологический портрет этого начальничка средней руки. Ветераны для директора - контингент. Это иностранное слово он произносит часто и со смаком. Тем подчеркивается большая дистанция между "Им" и "ими".

На свой убогий лад Федот Федотович даже заботлив, то есть ворует, но в меру, не зарываясь. Комнаты контингента прилично обставлены, на кухне его фаворитка Антонина, разумеется, с согласия шефа химичит, но все-таки ветераны более или менее сыты. Они обуты и одеты тоже достаточно прилично.

Не забыто и про эстетическое воспитание. В вестибюле висят друг против друга одинаковые картины-копии "Три богатыря". Они, конечно, весьма уместны, по мнению директора, в Доме престарелых: раз сами его обитатели не богатыри, то пусть хотя бы на них посмотрят. Почему две копии, а не одна? Федот Федотович объясняет это своей неустанной заботой о хорошем психологическом самочувствии стариков. Они визави беседуют и никому не обидно, каждый видит за спиной другого то же самое. А то вдруг кто-то кому и позавидовал бы. Для почтенного директора его подопечные - несмышленыши, почти что дурачки. Если вдуматься, то это, в завуалированном виде, проявления все той же психологии социального балласта, небрежения, неуважения к старости.

Слов нет, мироощущения Федота Федотовича элементарно, как дважды два четыре. Но это мироощущение не просто его индивидуальная особенность. Так или иначе, оно укоренилось в советском обществе, где с высоких трибун человеческая личность постоянно провозглашалась высшей ценностью, а в повседневной жизни унижалась и третировалась. Подобным же контингентом, разных возрастов, являлись и мы все в глазах номенклатурной бюрократии, партийно-государственной элиты, которая состояла в основном из тех же Федот Федотовичей, только рангом повыше. Ныне место этой элиты пытаются захватить влиятельные нувориши из числа "новых русских". Кстати, наш директор Дома престарелых еще не самый худший вариант начальственной особы. Фигура комическая, хотя временами и страшная.

Высмеивая, но и не карикатуря образ, Федот Федотовича, создатель фильма подталкивал зрителя к простым и грустным выводам. Даже в Доме заслуженных ветеранов никуда не уйти от казенщины, равнодушия и воровства. А здесь они особенно нетерпимы. Это хочется повторять бесконечно. Кто услышит? И кто объяснит, что на окнах установлены решетки? Варвара Дмитриевна долго добивается, чтобы их сняли. Безуспешно. И, наконец, в сердцах, начинает сбивать их сама. Публицистически - разоблачительный пафос фильма выражен с полной и трепетной определенностью, но к этому пафосу не сводится.

***

Почему Варвара Дмитриевна столь внимательна и заботлива к пожилым людям? Ответ, казалось бы, простой: по чувству врачебного и гражданского долга. Но ей еще, что с подкупающей искренностью передает Жанна Болотова, в высшей степени свойственен неподдельный человеческий интерес ко много видевшим и много пережившим старым людям. И к их прошлому, и к их настоящему.

Первым и, можно сказать, любимым пациентом нового врача стал Павел Андреевич Крупенин, его разбил инсульт. В этой роли снялся старейший киноактер Федор Никитин. Ему 85 лет по фильму, 83 года было по жизни. Он прославился еще в немом кинематографе картинами "Катька - Бумажный ранет", "Парижский сапожник", "Обломок империи". Уже тогда его называли мастером сценического перевоплощения. Эту репутацию он подтвердил и в работах в звуковом кино, хотя предлагаемым ему ролям отнюдь не всегда была присуща глубина драматургического материла. В 70-е годы о Никитине стали забывать, лишь изредка, в эпизодах, он появлялся на экране. Артистическую форму не терял.

Николай Губенко хорошо, изнутри, знал актерский корпус. Выбор исполнителей для своих фильмов обычно отличался у него снайперской точностью, что проявилось и в приглашении Ф. Никитина. Его человеческие и актерские качества оказались замечательно созвучными сценарному материалу роли и режиссерскому замыслу. Столь же органично вписалась в картину и старейшая актриса московского театра имени Ленинского комсомола Елена Фадеева - по фильму тоже актриса, а теперь пенсионерка Софья Петровна Сербина. В "социологическом" зачине ленты именно ей отдал Губенко дорогие ему мысли, какой должны быть старость. Актерский дует Никитина и Фадеевой пленяет эмоциональной приподнятостью, не заемным благородством, богатством изобразительных красок, светлым печальным лиризмом. Последнее, пожалуй, ключевое начало в создаваемых ими образах, о чем я еще скажу ниже.

Павла Андреевича мы поначалу застаем прикованным к постели. От инсульта он утратил дар речи, но сохранил, так бывает при этой тяжелейшей болезни, способность ясно мыслить. Варвара Дмитриевна просто гипнотически сумела убедить своего пациента, что этот дар к нему все же вернется. Надо только сильно захотеть и напрячь в длительном усилии всю волю к более полноценной жизни. Отчасти в уме, а потом, когда он вновь научился писать, и на бумаге, Павел Андреевич ведет дневник, вспоминая о минувшем, и размышляя о дне сегодняшнем. Читает этот дневник сам Губенко (закадровый голос), подчеркивая душевную, личностную причастность к своему герою.

У Крупенина - боевая молодость, что у сегодняшнего зрителя могло бы вызвать и неприязнь к нему. Червонный казак, он сражался совсем юношей с деникинцами, а наши симпатии сейчас, скорее, на стороне Белой, а не Красной армии. Но уважать необходимо всех тех, кто искренне и честно воевал на любой стороне. У каждого - своя правда. По жизни Крупенин шел столь же честно. И потому не преуспел в карьере. Если бы Губенко с тем же мировоззрением, какое было характерно для него в то время, ставил бы фильм в наши дни, он бы, вероятно, копнул здесь поглубже. По логике образа и исторического развития, Крупенин, и не только он из обитателей Дома ветеранов, должен принадлежать к числу репрессированных. Тогда, в 1982-1983 годах, об этом говорить воспрещалось, но намекнуть более ясно на это, я думаю, следовало бы, что, не исключено, и прошло бы через административно-редакторские заборы. Хотя, возражаю я сам себе, вряд ли. В те, уже не близкие годы, цензура с особым усердием свирепствовала, словно предчувствуя, что ей вскоре придется сложить крылышки.

Так или иначе, но внимательный зритель понимает, что за спиной Павла Андреевича - нелегкая трудовая жизнь. Свой почетный значок ветерана КПСС, он носит с честью, хотя партия и не слишком-то позаботилась о его одинокой старости. Как и все живущие в Доме престарелых, Крупенин оказался почти в полной зависимости от Федота Федотовича. Тоже коммуниста, но совсем иного, так сказать, массового разлива.

В своем дневнике Павел Андреевич с горечью отмечает, что в Доме, руководимом бессменным директором, "было однообразно и скучно, все было заброшено и мертво". Истинный свет человеческого участия Крупенин увидел только с приходом нового главного врача, которую он боготворит. То есть Губенко критикует не систему, он порицает лишь дурных ее представителей, противопоставляя им хороших. Это - тоже по жизни, но это - одностороннее ее понимание. Впрочем, оно, так или иначе, было присуще чуть ли всему нашему кинематографу тех лет. Воистину, чтобы произошло, если бы Варвара Дмитриевна не появилась бы на небосклоне? Тогда бы Крупенин давно ушел в мир иной. И похоронили бы его с казенными почестями, а может быть, и без них. Какая ему разница?

В прошлое погружены все старики. У одних оно было схожим с пережитым Павлом Андреевичем, у других - совсем иное. Схожее, например, у доброй и непритязательной русской женщины Анны. Ей не забыть, как вешали беляки ее отца на глазах детей, как радовалась она приходу красных. А дальше, что легко угадывается и домысливается зрителем, жизнь у Анны была тяжелой, трудовой. Простая душа, она счастлива, что попала в этот привилегированный Дом престарелых, что никому из близких не в тягость, что есть крыша над головой и гарантированный кусок хлеба, иногда даже с маслом.

О своих встречах с Владимиром Маяковским рассказывает сто раз другой ветеран. Эти встречи - самое яркое, что у него было в жизни.

У вздорной и глупой старухи Птицыной свои воспоминания. О некоем "товарище из железнодорожного узла", который (не узел, конечно, а товарищ) приезжал к ним в коллектив проводить партийную чистку. В те прекрасные времена, доверительно сообщает Нина Матвеевна, "железнодорожники были в такой же чести, как ныне космонавты". Этот высокоидейный товарищ "так прекрасно делал доклад... Он такой красивый, у него такие глаза, волосы", с придыханием произносит старая женщина, мысленно вся перенесясь на то незабываемое собрание. Вот оно как бывало - партийная чистка - одно из самых зловещих большевистских мероприятий. Рушились в один миг человеческие судьбы. А у молодой работницы, какой тогда являлась Птицына, на уме лишь был некий красавец-функционер.

Но, видимо, и у нее не получилась жизнь, что с гротесковой броскостью показывает актриса Капитолина Ильенко. Ее героиня исходит постоянным брюзжанием и желчью. Требует, чтобы спилили столетнюю липу - лучшее украшение старинного парка. Но она, видите ли, ей мешает, раздражает, как и неприятна ей музыка и всё на свете. Птицына с усердием профессиональной кляузницы пишет жалобу на руководство Дома, возмущаясь: "Почему одним куриную ножку дают, а мне всегда крылышко?" В припадке старческого маразма, Нина Матвеевна объявит однажды голодовку. К Птицыной не может найти подход даже терпеливая Варвара Дмитриевна.

Да, Губенко не идеализирует своих персонажей. Но всегда сострадает им. Даже в той же Птицыной он находит и нечто живое, извечно женское. Подумать только, она без памяти влюбилась в Павла Андреевича и дико ревнует его к своей подруге Сербиной.

А к той, действительно, потянулся Крупенин. Он узнал в ней "юную богиню" своей молодости. Когда-то она пела на концерте для победителей деникинцев. Сербина вспоминает, что среди ее бесчисленных поклонников был совсем мальчик. Он однажды неожиданно поцеловал ее в парк. Только, размышляет Софья Петровна, отчество у того Павлика было другое.

Сколько зим прошло! Немудрено, что многое, очень многое спуталось в памяти. Возможно, и выдумали Крупенин и Сербина, что были они знакомы в молодости. Но разве в этом дело? Важно иное. У них есть нечто общее, близкое и в прошлом, и в настоящем. В конечном счете, они люди одного круга, одного строя мыслей и чувств. И теперь, как говорится, нашли себя. Лучше поздно, чем никогда, - истина банальная, но, тем не менее, мудрая.

Сербина помогает Павлу Андреевичу выздороветь, заговорить. И они оба по-детски рады этому, рады возникшей между ними духовной близости. В ней так много тихой и глубокой нежности. Как писала Анна Ахматова, "настоящую нежность не спутаешь, ни с чем, и она тиха". Осенняя любовь! Светлая и печальная, бескорыстная и тревожная. Любовь, знающая, что неминуемая разлука вот-вот грядет, что каждый Божий день может легко оказаться последним.

Еще раз отмечу, что роли Крупенина и Сербиной наполнены богатым человеческим содержанием. Сотканы же эти роли из полутонов и полутеней. Ведь тут чуть-чуть пережмешь актерски или режиссерски, и все завалится, словно подгнивший столб, станет смешным и жалким. Нет, лирические партии Никулина и Фадеевой пропеты ими с исключительным тактом и вкусом. И веришь, что духовная связь их героев, столь же прекрасна, как и сентябрьское очарование старого парка, умиротворенную красоту которого поэтически живописует кинокамера Л. Калашникова. В одном из финальных кадров выпукло показывается одинокое дерево без листьев. Щемящая метафора старости, неминуемого конца жизни. Прощания с ее красотой, тревогами и надеждам.

В фильме "И жизнь, и слезы, и любовь..." Николай Губенко убедительно опроверг приведенное выше мнение критика Л. Польских, в связи с картиной "Из жизни отдыхающих", что ее создателю не дана лиричность, что у него иная группа крови. В новой картине режиссер вместе со своими актерами, оператором и художником сложил именно лирическую поэму о поздней любви двух одиноких людей, у которых годы забрали здоровье и силу, но не отняли живой трепетности сердца.

Однако хочу заметить: все равно полезно, что Л. Польских открыто и прямо высказала, хотя и в корректной, уважительной форме, тогда свое мнение о фильме "Из жизни отдыхающих". Она не без основания усомнилась, правильно ли режиссер прокладывает свой курс в киноискусстве. Такое беспокойство и сомнения порою дороже и ценнее, чем неуёмные восторги и похвалы. Первые предостерегают художника, заставляют о себе задуматься, в себя всмотреться. Вторые, хотя и приятно льстят, медом кормят, но часто проку от них мало.

Подчеркну, что и на взгляд, камерная психологическая драма, взятая сама по себе, как строго фиксированный жанр, не лучшее ампула для Губенко-сценариста и режиссера. Он - художник с ярко выраженной гражданской направленностью и огневым темпераментом. Его сокровенная стихия масштабная социальная драма, социальная комедия, в рамках которой он и выходит на собственно лирическую тему, находя в ее решении свои и не стандартные повороты. С этой точки зрения фильм "И жизнь, и слезы, и любовь..." являются самым характерным, органичным его произведением. В нем содержалось едва ли не все, чем Николай Губенко богат и силен.

Итак, Крупенин и Сербина нашли новый смысл жизни в духовном сближении друг с другом, в своей тесной дружбе-любви. Но подобное "нашли" сравнительно редкий случай в бытие пожилых людей, где бы они ни жили, - в Доме ветеранов или самостоятельно, в собственных квартирах.

Проблема остается: чем могут и должны жить старики, коли у них нет семьи, и нечем занять себя (такое бывает и в семье, тут все зависит от конкретных условий). Трудотерапия. К ней прибегает Варвара Дмитриевна, призывая своих пациентов поработать в меру сил в парке и по благоустройству Дома. Кто-то откликается на ее предложение вполне охотно, кто-то протестует, недоволен. Вольному - воля.

Но в любом случае эта трудотерапия не является и не может явиться панацеей от скуки и праздности. Особенно трудно найти себе занятие по душе интеллигентным людям, не привыкшим к физической работе. Вот и в нашем экранном Доме престарелых морально легче живется бывшему жестянщику Егору Чистову. Он вечно что-то мастерит, помогает своему другу Степану Степановичу. Впрочем, тоска достает и Егора. Подобно Герасиму из рассказа "Муму", заведет себе собачку, привяжется к ней всем сердцем, а ту по наущению бдительного директора скоренько убьют. Целая трагедия для бедного старика

По-видимому, эта перекличка с рассказом Тургенева понадобилась Губенко, чтобы подчеркнуть простую, но, можно сказать, даже крамольную мысль. Коммунист Федот Федотович поступает с животным и его хозяином так же жестоко и бессердечно, как и тургеневская барыня-крепостница.

Да, тяжело быть бесправным и беспомощным при любом режиме. Полу умирающий Бердяев с мукой в голосе говорит: "Я из категории людей, которые остаются полезными до самой смерти... Я всю жизнь бил, бью и буду бить в набат... И буду звать к труду! Не использовать моего опыта, сбросить его со счетов - значит совершить государственное преступление. Для меня не существует старости, пока есть чувство долга. А у кого нет чувства долга, это равнодушные, гнусные люди, которые в жизни ничего не стоят".

Все сказано правильно. Но, увы, если не лицемерить, то приходится признать, что впрямую не нужен общество, вероятно, богатый опыт этого дряхлого и больного человека, и его пламенные призывы к труду повисают в воздухе.

Еще раз скажу: проблема остается. Она существует и в богатых, и в бедных странах. И на Западе, и на Востоке. И крайне остро стоит в нашем, современном обществе. Я говорю сейчас даже не о достойном материальном обеспечении старых людей - это самоочевидная истина, исходная ситуация, которая в принципе решаема. Но, как и чем насытить третий возраст реальным смыслом? Как преодолеть мертвящее одиночество старости? Как человеку надобно готовиться к ней? Чем может ему, помимо материального обеспечения, реально помочь общество, а в чем оно при всем желании помочь не в состоянии?

Подобные вопросы лишь контурно ставятся в фильме Н. Губенко. И это понятно: в одном художественном произведении невозможно объять необъятное. Хорошо уже то, такие вопросы ставятся, на них обращается наше внимание. С выхода на экран фильма "И жизнь, и слезы, и любовь..." прошло уже более восемнадцати лет, но никто более из господ режиссеров этой темы не нашел возможность даже вскользь коснуться. Или я что-то упустил, не видел? Тогда читатель меня поправит.

***

Фабульной кульминацией фильма Губенко является эпизод теплого празднования 80-летнего юбилея Сербиной, проводимой, разумеется, по инициативе Варвары Дмитриевны. И как профессионально сильный врач, и как добрая, отзывчивая женщина, она понимает, что необходимо время от времени разрывать тесный круг монотонного существования старых людей. Пожалуй, это не меньше нужно им, чем лекарство и качественное питание. При подготовке такого праздника Волошиной удалось расшевелить своих пациентов, заставить их чуточку забыть о хворях и ссорах. Говоря словами одного из критиков того времени, праздник нужен героям ленты как мощный импульс к жизни.

Сердцевиной этого торжества явился приезд в Дом ветеранов народного артиста СССР, великого оперного тенора Ивана Семеновича Козловского, в роли которого он снялся сам. Такая вот чисто документальна врезка в игровой фильм. Неожиданная и художественно впечатляющая, художественно сильная.

Всем своим обликом Козловский, он 1900 года рождения, демонстрирует, если так можно выразиться, образцовую старость, не поддающуюся седым годам. Статный, энергичный, безукоризненно одетый, он красив и привлекателен не меньше, чем люди гораздо его моложе. Конечно, многое означает и обаяние всесоюзной славы, но и сам он физически прекрасно сохранился. Молодо, мощно звучит его голос. Поет он о любви, которая тоже не хочет поддаваться убегающим годам. Собственно, исполнение им по телевидению старинного романса и послужило толчком, чтобы пригласит знаменитого артиста на скромный юбилей Сербиной.

Я встретил Вас

И все былое

В отжившем сердце ожило.

Сентиментально? Пожалуй. Но кто сказал, что сентиментальность совершенно противопоказана искусству? Отнюдь не грех порою и растрогаться, и прослезиться.

Как и в "Подранках", Губенко, на что стоит еще раз обратить внимание читателя, не боится быть сентиментальным, как и не опасается обвинений в банальности. Он отлично понимает, что порою на человека, особенно пожилого, острее всего действует нечто простое, знакомое - подаренный "со значением" букетик цветов, старинный романс, легкое прикосновение любящих рук.

Но, конечно, во всем необходима мера. От излишней умиленности и патетики Губенко уберегается надежными средствами - искрящим юмором, занятной шуткой, едким сарказмом, эксцентричным гэгом. Критики даже упрекали создателя фильма в чрезмерной увлеченности "эксцентрической стихией", а также и в "излишней прямолинейности", "наглядности образов".

Согласен, такая прямолинейность свойственна самым первым кадрам, когда будущие герои ленты рассуждают о старости, - об этом я уже писал. Что же касается эксцентричности, то упрек в ней совершенно не основателен. Ее не так уже много в фильме, и не один из эксцентричных эпизодов не носит само игральный характер: прием ради приема. Все эти эпизоды успешно работают на общую идею картины, убедительно раскрывая какую-то смысловую грань в рисуемых персонажах.

Воспользуюсь случаем, и снова отмечу поразительную игру Сергея Мартинсона - по фильму того самого Егошкина, который выдумал себя аристократическое происхождение. Впрочем, он и не слишком верит в собственную выдумку. Неизлечимо больной, полу парализованный Егошкин находит душевные силы, чтобы как-то развлечь и самого себя, и других как-то скрасить уходящую жизнь, не поддаться тяжелой хандре. Вот его коронная шутка: "Мадам, - лукаво спрашивает он главврача, - какое вы знаете лучшее средство от склероза?". Варвара Дмитриевна принимает условия игры: "Хм. Нет. - Егошкин: гильотина". Она же, по его утверждению, и лучшее средство от перхоти, да и от чего угодно.

Мартинсон произносит свои репризы с неподражаемо заговорщическим видом. Едва актер появляется в кадре, мы начинаем улыбаться, хотя в этой улыбке и немало грусти, сожаления, сострадания. Дорогого стоит и стремительный проход, вернее, проезд Егошкина-Мартинсона в инвалидной коляске, когда он, на юбилее Сербиной, танцует вальс одной ногой, другая у него парализована. Сколько в этом странном танце победительной энергии и жизненной нерастраченной силы! Эксцентрический пассаж, органично вплетенный в общее развитие действия.

Комедийное начало несут в себе и другие персонажи - Степан, Степанович, Егор Чистов... Автор, симпатизируя им, по-доброму и подсмеивается над ними, и вместе с ними. В сатирическо-обличительном ракурсе показаны Федот Федотович, повариха Антонина, медсестра Маша, неугомонная склочница Птицына.

Но в целом, конечно, "И жизнь, и слезы, и любовь..." тревожно-грустный фильм. Иным он и не мог быть.

И вы, мои часы, торжественно печальны,

Я слышу их воспоминальный звон.

Жизнь невозможно повернуть назад.

И время ни на миг не остановит.

Завершается фильм на элегической ноте, которую, однако, режиссер потом чуть собьет с верного тона.

Опустевший парк. К Дому ветеранов подъезжает такси. Из него с трудом выходит, бережно поддерживаемый шофером, согбенный старик с небольшой сумкой в руках - все нажитое им за долгую жизнь. Он медленно идет по вестибюлю. Его радушно встречает медсестра. А затем камера показывает Волошину и двух девушек, они приехали работать в Дом ветеранов.

У Варвары Дмитриевны, понимаем мы намек, есть достойная смена. Мне не показалось художественно необходимым появление этих девушек. Пахнет оно не очень-то уместным здесь расхожим оптимизмом, обязательной данью сложившимся стереотипам. Пусть-де зритель не теряет надежды, не слишком огорчается. В памяти, однако, остается щемящий сердце кадр с приехавшим стариком. Новая судьба, новая печаль. Может быть, на этом кадре и стоило бы закончить ленту?

**

В ряде критических рецензий на фильм "И жизнь, и слезы, и любовь..." выражалось недоумение - как это, молодой и полный энергии, признанный жизнелюбец Николай Губенко поставил картину о стариках. Режиссер едва ли не оправдывался: "... Но ведь, размышляя над жизнью, нельзя не задуматься о том периоде, когда придется расстаться и с молодостью, и с естественными для каждого человека профессиональными и творческими потребностями. Когда-нибудь человеку покажется, что жизнь закончена"6.

Но оправдываться ему, конечно, было не в чем. Он давно уже испытывал глубокий интерес к третьему возрасту. Еще в 1970 году Губенко сказал в одном из интервью, что мечтает сыграть "70-летнего старика, на лице которого отпечаталось все то, что происходило с Россией за эти 70 лет. Меня очень интересуют лица, за которыми стоит целая жизнь"7. Вероятно, здесь на него повлиял и Василий Шукшин, которому всегда был свойственен пристальный интерес к старым людям, искреннее уважение к ним, настойчивое стремление их понять. Он мечтал поставить фильм о своих односельчанах, акцентируя внимание именно на третьем возрасте.

Лента Николая Губенко "И жизнь, и слезы, и любовь..." и по сей день остается уникальным явлением в нашем кинематографе. Что ж, в искусстве и один в поле воин. В своем отечестве, как и следовало ожидать, фильм не снискал особо значительных наград и премий. Он представлял нашу страну на первом Международном фестивале кино, телевидения и видеозаписи в Рио-де-Жанейро (Бразилия). Губенко получил там приз за лучшую режиссуру. Были еще призы на Всесоюзном кинофестивале в Минске, отмечена была картина и на фестивале в Варне (Болгария).

Отечественная кинокритика, в общем, положительно оценила эту работу Губенко. Позднее, правда, Андрей Плахов предпринял попытку если не ее зачеркнуть, то поставить под сильное сомнение, а заодно и пройтись утюгом по двум его предшествующим лентам. "Своеобразный триптих режиссера "Подранки", "Из жизни отдыхающих", "И жизнь и слезы и любовь..." сделаны в манере поэтическо-ностальгической, с тонким ощущением атмосферы и среды обитания персонажей... Но атмосфера эта, воссозданная с помощью изобразительных средств кино, решают задачу скорее театральную: они задают своеобразный подтекст и "подводное течение" действию, которое без того увяло бы на корню или превратилось в словесный обмен банальностями"8.

В этом витиеватом высказывании все смещено и даже искажено. Если эпитет "ностальгический" применен к фильму "Под ранки, в чем нет ничего дурного, то относительно двух других картин он просто не к месту. Собственно, ностальгическим можно объявить тогда любой фильм, где только речь идет о любви, о прошлой жизни, а, тем более, о старых людях. Здесь Плахов хотел, видимо, подверстать картины Губенко к распространенному в 80-е годы художественному стилю ретро, но этот стиль имеет совсем другие эстетические параметры.

Упрек же в театральности вообще ни на чем не основан. Почему стремление воссоздать "атмосферу и среду обитания персонажей" является задачей скорее театральной, нежели экранной? Столь же повисают в воздухе и упреки в банальности. С тем же успехом можно приписать ее чуть ли не любому фильму. Дело ведь не в отдельных высказываниях, а в общей структуре экранного произведения, в его идейном строе, духовном содержании. Почему же тогда никто из наших режиссеров не сумел или не захотел затронуть глубоко тему третьего возраста? Да и о детском доме не так уж много у нас фильмов, да еще столь проникновенных, достоверных. Есть своя изюминка и в картине "Из жизни отдыхающих". В ней не все удалось режиссеру, но самое стремление соединить комедийность с лиричностью, с психологическим анализом заслуживает уважение и поддержки.

Нет, Н. Губенко не приходится стыдиться за свою трилогию. Она состоит из фильмов умных, добрых и профессионально кинематографических. И эти фильмы остались в истории отечественного кино. Их с интересом и пользой смотрят и сегодня, и долго еще так будут смотреть.

***

9.. Тревоги и надежды

В начале книги уже упоминался Пятый съезд кинематографистов СССР, сыгравшем немалую роль в жизни Николая Губенко. Теперь пора более подробно осветить эту тему, а затем уже обратиться к анализу его последнего фильма.

Пятый съезд начал работать 13 мая 1986 года в Большом Кремлевском дворце. В числе его делегатов был и автор этих строк. Открывал съезд один из старейших советских кинорежиссеров И.И. Хейфиц. Он подчеркнул в своей речи, что кинематографический форум собрался в совершенно новых исторических условиях, под знаком реформаторских идей, провозглашенных XXYII съездом Коммунистической партии Советского Союза.

После него, говорил Хейфиц, "прошло еще недостаточно времени для того, чтобы на экране уже появились художественные фильмы, вдохновленные его историческими предначертаниями. Но радостное чувство революционного обновления, талантливая и подлинно народная его атмосфера будет витать над этим залом, и ею будет проникнута вся наша работа"1.

Конечно, нечто подобное, и не менее торжественно, произносилось и на всех кинематографических (писательских, композиторских и т.п.) форумах. Ритуал, отработанный десятилетиями. Так что речь Хейфица (вероятно, не он один ее сочинял) могла восприниматься, а отчасти и воспринималась, как традиционная дань этому ритуалу. Однако наряду с ощущением нечто привычного и знакомого многими делегатами пятого съезда владело и другое, сложное чувство. Возможно, не только радости, но и явной и несколько тревожной необычности, ни с чем не схожести всего происходящего в этом огромной зале.

Такое чувство питалось и состоявшимся в феврале-марте того же года XXYII съездом КПСС, на который ссылался Хейфиц. По сравнению с бесцветными брежневскими съездами, новый партийный форум, провидимый М.С. Горбачевым, которому большинство из нас тогда верило и активно поддерживало, был в значительной мере совершенно иным, - по серьезной критической направленности, большей, хотя еще и неполной гласности, по своей, казалось, уверенной нацеленности на преобразование страны. Люди старшего поколения мысленно сопоставляли двадцать седьмой съезд с двадцатым. Снова, пусть и робко, возникала надежда, что мы, наконец, начнем не на словах, а на деле поднимать экономику, материальный уровень жизни, развивать демократические институты, скажем правду о своем прошлом и с открытым забралом вглядимся в будущее. Разумеется, разъедал и червь сомнения, привычный и, увы, оправданный скепсис: пошумим, братцы, пошумим, а потом все вернется на старые рубежи.

Иной стала и внутри кинематографическая ситуация. Отчетный доклад делал Первый секретарь правления Союза кинематографистов СССР, известный режиссер Л.А. Кулиджанов. Однако - немыслимое ранее положение, - он не являлся делегатом съезда. При тайном голосовании его забаллотировали на секционных выборах. Такая участь постигла тогда многих увенчанных лаврами, маститых кинематографистов, хотя они и заняли привычные почетные места в президиуме. Но все это была лишь внешняя сторона дела. Главное же состояло в том, можно сказать, революционном чувстве, которое с каждым мгновением властнее и властнее охватывало творческих деятелей, собравшихся в Кремлевском дворце. Кстати сказать, доклад Кулиджанова, в сопоставлении с тем, что мы слышали от него на предшествующем кинематографическом съезде и пленумах СКСССР, было более критичным и самокритичным. Однако в соотнесении с реальным, тяжелым положением дел в кино и, тем более, - с взвинчено боевым настроением значительного числа делегатов, особенно из Москвы, планка этой критичности представлялась все-таки низкой. В выступлениях ряда делегатов она была круто поднята вверх.

Основной пафос этих выступлений заключался в категорическом требовании полной и подлинной свободы творчества. В освобождении кинематографа от бюрократической опеки не компетентного руководства. Долой цензуру! Художникам необходимо иметь право самим решать свои проблемы, повинуясь лишь голосу совести и зову таланта. Правда, и только, правда, должна царить на экране. Из кинематографа надо железной метлой вымести бездарей, приспособленцов, карьеристов. Дорогу талантливой молодежи! Надобно кардинально реформировать систему кинематографического образования. СК необходимо иметь свою киногазету, по-новому построить работу киножурналов. Пора решительно покончить с ужасающей технико-производственной отсталостью советского кино. Иными должны стать деловые и творческие отношения центра с республиканскими студиями. Национальное кино призвано развиваться суверенно и полнокровно...

Об этих и многих других наболевших проблемах говорилось на Пятом съезде убежденно, нелицеприятно и запальчиво. В зале не было равнодушных. Его атмосфера словно наполнилась грозовыми токами и свежими ветрами. Зал то взрывался бурными аплодисментами, то затихал в выразительном молчании, то, если оратор не нравился, начинал шикать, кричать, сгоняя того с трибуны. Последнее, надо признать, не дело чести делегатам и гостям (они особенно усердствовали). Горячительных напитков тоже было выпито немало. Самое же плохое состояло в том, что большинство просто не желало выслушивать меньшинство, с порога отвергая порою вполне разумные доводы и соображения. Не приучены мы к демократическим процедурам.

Николай Губенко без каких-либо треволнений был избран делегатом Пятого съезда, а затем - в его президиум, что казалось даже чем-то необычным. Никита Михалков специально отметил в своем выступлении: Да, наступило новое время! Снято табу с некоторых фильмов, долгие годы лежавших "на полке". Элем Климов сидит в президиуме, Николай Губенко тоже..."2.

Когда на съезде называли разные ораторы имена наиболее талантливых и прогрессивных режиссеров, то в их числе фигурировал и Губенко. Наряду с Э. Климовым, Н. Михалковым, Э. Рязановым. Г. Данелия, С. Соловьевым, А. Абдрашитовым, Р. Быковым - перечисляя имена лишь москвичей. Все они, без особых вопросов, и, если мне не изменяет память без обсуждения, вводятся в список кандидатов нового правления СК СССР и Ревизионную комиссию. В принципе же обсуждение этого списка было до чрезвычайности бурным, даже ожесточенным. Кого-то сразу из него выводили, по ряду фамилий спорили до хрипоты. У трибуны выстраивалась длиннейшая очередь желающих выступить. Страсти разгорелись добела, что несколько коробило: очень уж полезли наружу личные и групповые амбиции и претензии. В конечном счете, список кандидатов существенно расширился по сравнению с первоначально предложенным. Выборы проводились, что было внове, на альтернативной основе.

Поздно вечером, на заключительном заседании, объявили итоги голосования. Они были настолько ошеломляющими, что председатель счетной комиссии, А. Баталов, даже, кажется, забыл поздравить вновь избранных. Нами ожидалось, что дело не обойдется без сюрпризов, и, вероятно, каждый, чья фамилия стояла в списке, в душе переживал: выберут или не выберут, сколько голосов наберешь против. Было ясно, что не пройдут наиболее одиозные из прежних лидеров. Но, думаю, мало, кто предполагал, что их имена вычеркнут из бюллетеня для тайного голосования свыше или половина делегатов.

Не менее удивляло и настораживало другое. Кандидаты, сравнительно мало кому известные и державшиеся в тени в предсъездовских и съездовских баталиях, проходили зачастую в руководящие органы Союза кинематографистов, довольно спокойно, подавляющим большинством голосов. А вот люди с именем, прогрессивные и талантливые, активно участвовавшие в этих баталиях, нередко получали массу черных шаров, порою на пределе проходного балла, а то и вовсе оказывались никуда не избранными.

На исход любых выборов подчас сильно влияет всякого рода случайности. Но в них обычно прогладывает своя закономерность - в данном случае, тревожная тенденция. На Пятом съезде горячо говорилось о необходимости тесной консолидации всех творческих сил, что поддерживалось вроде бы всеми делегатами. Поддерживалось, только всегда ли искренне и последовательно? Отнюдь не всегда, что и выявило тайное голосование. В ходе его личное и групповое соперничества, а то и элементарная зависть и недоброжелательство, порою брали верх над здравым смыслом и интересами дела.

В числе забаллотированных на съезде оказался, наряду с Н. Михалковым и В. Меньшовым, и Николай Губенко.

Само по себе членство в правление мало, что значит для крупных и востребованных художников, какими являлся названные режиссеры. Пожалуй, это важнее правлению для его общественного авторитета. Однако, так или иначе, огорчительна нравственная сторона дела, самое отношение к тебе коллег. Чуть ли не все числятся в твоих друзьях и приятелях, с тобой при встрече обнимаются, а на поверку обнаруживается, что многие камень держат за пазухой. И при первом же удобном случае его в тебе в спину метко бросают.

В отличие от Михалкова и Меньшова, на съезде Губенко не выступал, и не проявлял никакой активности. Его "прорвало" лишь в финале, когда обсуждался вопрос, какую оценку следует дать работе прежнего правления за отчетный период. Президиум предложил признать эту работу удовлетворительной. И тут, с места, Губенко заявляет: "Товарищи! Мы не можем признать работу правления Союза удовлетворительной после той критики, которая прозвучала на съезде. Считаю, что работу правления надо признать неудовлетворительной"3.

При голосовании абсолютное большинство делегатов высказалось за предложение президиума. И это было совершенно справедливо. Надо помнить, в каких условиях правление работало, и как мы все тогда жили.

Вероятно, Губенко что-то существенное потерял на этой своей, как я думаю, искренней, но импульсивной и экстремистской акции. На него, любимого ученика С. Герасимова, бывшего до своей кончины в 1985 году одним из главных, если не самым (фактически) главным, руководителем Союза кинематографистов, сразу же сильно обиделись "старики", - бей, но меру знай. Пожалуй, эта акция не понравилась и радикалам. Кто-то решил, что Губенко слишком мельтешит, высовывается, рвется в вожди. Так, вероятно, с двух противоположных сторон и получил он дополнительные черные шары.

Все равно - это было столь же неожиданным, сколь и не справедливым. Полных сил, талантливых людей отлучали от активной работы в Союзе кинематографистов. Видимо, как-то это отложилось рубчиком на сердце Николая, повлияло на творческое самочувствие. (Нелишне отметить, что в 2001 году на Пятом съезде уже российских кинематографистов Николай Губенко был избран в состав нового правления, что совершенно справедливо.) Впрочем, жизнь не давала ему надолго впадать в рефлексию. Не пройдет и года, как Губенко изберут главным режиссером театра на Таганке, что, с точки зрения общественного признания, с лихвой перекроет его неудачу на Пятом съезде. В том же 1987 году он будет напряженно работать над завершением своего шестого полнометражного фильма "Запретная зона", задуманного еще в 1984 году, а вышедшего на экран в 1988 г.

Не трудно заметить, что это не просто разные даты, в рамках которых режиссер, со свойственной ему основательностью, двигался от замысла к финалу. Это в значительной мере и разные эпохи, разные уровни общественного самосознания и разные этапы исторического развития нашей страны. Короче говоря, мы шли от застоя к перестройке. (Или думали, что шли.) Оба этих понятия достаточно условны, но и несущие в себе иной менталитет, иной образ жизни и требовавшие иного искусства.

***

Возвращаясь в 1984 год, отмечу, что он был годом разочарований и неопределенности. Умеренные реформы, пунктиром намеченные Ю. Андроповым, сменившего Брежнева на посту Генерального секретаря ЦК КПСС и затем Председателя Президиума Верховного Совета СССР тотчас уходят в песок с его кончиной. К власти приходит присяжной брежневец К. Черненко, плоть от плоти закосневшего партийного аппарата. Тот вроде бы мог торжествовать победу, но у него не было никакой уверенности в завтрашнем дне. Ни "правые", ни "левые", не верили в политическое и просто физическое долголетие Черненко. Ситуация не упрощается, а усложняется с приходом к власти Горбачева. Конкретное наполнение его курса, темпы и характер предполагаемых преобразований в значительной остаются неясными, дискуссионными. Борьба консерваторов и реформаторов в партии и государстве заметно обостряется. Общество меняется буквально на глазах, что, безусловно, сказывается на его социальных требований к искусству. Казавшееся смелым и прогрессивным в нем еще в начале 1988 года, расценивается порою едва ли не как консервативное к его концу. Пышным цветом расцветает социальная и всякая иная демагогия, что идет и от самого Горбачева с его нескончаемым многословием.

Словом, фильм "Запретная зона", начатый тогда, когда никто и слыхом не слыхал о каких-либо серьезных реформах и гласности, должен был подвергнуться и подвергся тяжелому испытанию. Ему подверглись и многие другие художественные фильмы и книги, задуманные и сделанные в период уже развернувшейся перестройки.

Прежние фильмы Губенко, прежде всего, его трилогия, носили в значительной степени антиконформистский характер и, в конечном счете, они даже подрывали основы господствующей мифологии. Или, во всяком случае, их так можно интерпретировать. Как соотносился с ними, с общей ситуацией в художественной культуре, его новая картина "Запретная зона"?.

***

Непосредственным импульсом для ее возникновения послужили трагические события лета 1984 года, когда по нескольким областям Центральной России адским плугом прошелся страшный смерч, сметая с лица земля целые деревни. Тогда о таких ужасных событиях предпочитали умалчивать в средствах массовой информации, или сообщать о них, как говорится, петитом. Так что широкая публика мало знала об этом смерче. В лучших традициях сталинизма, оживших при Брежневе, нас всячески берегли от неприятных известий. Со стихийными бедствиями можно было, что даже порою поощрялось, рьяно бороться на страницах романов и в игровых фильмах. Там они были уже не страшны.

Герой непременно и успешно преодолевал все беды все беды и напасти, доказывая тем самым свою душевную твердость, физическую закалку, решительность и готовность к подвигу. Но зачем привлекать общественное внимание к реальным катастрофам? Это-де лишь провоцирует неконтролируемые размышления и наводит на нежелательные ассоциации. Впрочем, более прозаическая причина стыдливых умолчаний - другая. Партийно-государственные службы, занимавшиеся ликвидацией стихийных бедствий и крупных аварий, ограждали себя от беспокойных вопросов и критики со стороны. Пытались даже замолчать, уже при Горбачеве, грандиозную аварию на Чернобыльской АЭС.

Однако шила в мешке не утаишь, особенно если о таких катастрофах денно нощно вещают на весь Советский Союз западные радиостанции. Каждое экстремальное событие быстро обрастало разными слухами и фантастическими домыслами. Официальным успокоительным реляциям люди давно уже не доверяли. В фильме "Запретная зона" с иронией показывается деятельность одной из телевизионных групп, прибывших на место происшествия. Поначалу она делает репортаж "по правде", не утаивая ни число жертв, ни возникших трудностей. Потом, после грозного окрика сверху, тележурналисты привычно и цинично готовят бодренькую и обтекаемую передачу. Кто же ей будет верить?

Трагические события, связанные со смерчем, глубоко взволновали Николая Губенко. И он решил поставить об этом фильм. Недоброжелатели режиссера могли усмотреть в данном решении некий сугубо карьерный смысл. Губенко, дескать, захватывал горячую и выигрышную тему. Достаточно острую, но и вполне проходимую в кинематографических коридорах власти. Проходимую, но и таящую в себе немало скользких троп, если, конечно, рассказывать о происшедших событиях честно и откровенно, не тушуя трудностей и противоречий.

Отложив в сторону все дела, Н. Губенко на третий день после катастрофы выехал на место происшествия, и подключился к работе Чрезвычайной комиссии по ликвидации последствий стихийного бедствия. Он беседует с людьми, много фотографирует. Делясь впоследствии впечатлениями с Еленой Ганевской, режиссер говорил: "Понимаешь, что меня поразило? Не внешние приметы, не разрушенные дома, перевернутые грузовики, деревья, вырванные с корнем... Хотя все это, конечно, ужасно... Поразило, как за две минуты смерч прошелся по характерам людей. По их взаимоотношениям... Уцелело, оказывается, только подлинное, вековое, истинно нравственное... А вот показушное, лепившиеся годами на дешевом словесно клею, на вранье и сентиментальных соплях, - все развалилось... И вот теперь вопрос: что и как восстанавливать? И все ли нужно восстанавливать?! Ведь, как это ни страшно звучит, ураган, кроме огромных разрушений, принес еще "очищение"... В душах некоторых людей, во всяком случае..."4.

То есть Губенко сразу же попытался схватить суть вещей. Разумеется, всем пострадавшим было жалко потерянного имущества, а в ряде случаев - и покалеченной жизни, смерти близких людей. Но реакция на эту беду была разной. Одни только сетовали по утратам и любыми средствами хотели восстановить разрушенный дом или, что еще лучше, построить новый. Другие тоже, вероятно, сожалея о потерях, прежде всего, задумались о собственной жизни, насколько она была праведной, и восприняли чужую беду, как свою, прониклись состраданием к тем, о которых раньше никогда не думали. И "любые средства" были для них неприемлемы.

Ганевская спросила режиссера, не жалко ли ему практически готового сценария "злой комедии", над которым он работал после фильма "И жизнь, и слезы, и любовь...". Реакция Губенко была весьма эмоциональной: "Да шут с ним! Смерч и не такое унес...". Впрочем, кое-что из прежнего сценария он перенес в новый. Любой драматург, так или иначе, использует в ходе своей работы ранее сделанные заготовки. Над сценарием "Запретной зоны" Губенко работал тщательно и долго. Съемки фильма начались лишь летом 1986 года. Но, скорее всего, общее представление о будущей картине, ее звукозрительный образ сложился ранее, едва ли не сразу, как он побывал на месте событий.

Губенко не собирался делать эту картину в популярном жанре фильмов-катастроф, в нем так преуспели американцы. Кстати, им попытался подражать А. Митта в фильме "Экипаж". Фильм яркий, зрелищный, он с большим успехом прошел в нашем прокате и вышел на зарубежный экран. Но до американских блокбастеров, постановочных гигантов, картине Митты было все же далеко, что понятно. С нашей убогой технико-производственной базой с Голливудом тягаться трудно. Губенко к этому и не стремился. В рамках социально-психологической драмы он хотел просто и правдиво рассказать о народном бедствии, о его трудном преодолении и нравственном смысле.

Художники Юрий Кладиенко и Татьяна Морковкина, их роль в данном случае очень велика, выстроили в Ивановской области декорации разрушенного села, оно названо в фильме Воздвиженским. Работали с чувством личной причастности. Декорации эти не отличишь от подлинного вида происшедшей катастрофы. Собственно, тут даже трудно говорить о декорациях, скорее - об оптимально документальном воссоздании картины страшных разрушений и человеческого горя.

В этой картине есть нечто апокалиптическое. Жуткая деталь: мертвый человек высоко на электровольтном столбе, запутавшийся в проводах. Что испытал этот несчастный в свой последний миг? Трудно вообразить. Мертвые тела на земле. Погибшие птицы, животные. Догорающий дом. Разрушенная железная дорога. Руины церкви. Лик Христа, заляпанный грязью. Свинцовые облака, пасмурно. То и дело идет дождь. В раскисших дорогах вязнут тяжелые грузовики. Из последних сил их толкают солдаты. Пострадавшие - кто остался совсем без крова, у кого еще и убило близких, родных. Кругом стон и плач.

Снято это все оператором Павлом Лебешевым и поставлено Николаем Губенко с огромной внутренней взволнованностью и масштабностью. Зритель властно погружается в пучину развернувшегося бедствия, становится как бы соучастником событий. Может быть, иногда слишком властно. Местами устаешь смотреть на экран. Так это вся тяжело и больно бьет по нервам. Но отводить глаза от экрана нельзя, даже - кощунственно.

Как иначе расскажешь о жестоком бедствии? Американцы в своих фильмах-катастрофах часто прибегают к приему контраста, к постоянному чередованию темных и светлых красок. Экспозиция же в этих лентах почти всегда мажорно-безмятежная. Губенко тоже прибегает к контрастам, но плотно доминирует сумрачно-скорбная интонация. Иногда она как бы разбавляется комедийными сценами. Однако это довольно мрачный юмор. Почти нет лирических отступлений. Своим стилевым решением фильм напоминает тот "суровый стиль", который был характерен для передовых молодых художников 60-х годов, - Н. Андронова, В. Попкова, Т. Салахова... И уж, разумеется, в визуальном ряде нет никакой киношной красивости, ни грамма розового сиропа.

Как я уже сказал, жители села в одночасье перенесли страх смерти и гибель близких людей. Но затем, понятно, живые вспомнили о живом. О хлебе насущном. О своем разоре. О разрушенных домах. Чаяния, заботы и претензии пострадавших естественны и обоснованны. Но, оказывается, их нелегко удовлетворить. Делами пострадавших занимаются областные и районные власти, на помощь пришла армия. Однако медленно и скверно решаются текущие проблемы жилья и питания. Не готовы, показывается в фильме, к таким решениям вроде бы годами отлаженные механизмы административно-командной системы. Они заметно проржавели. Распоряжения "сверху" сплошь и рядом не исполняются в точности, что-то с чем-то не стыкуется. Закручивается бюрократическая карусель вокруг каких-то справок и ведомостей.

Таким образом, Губенко сразу и без каких-либо экивоков развенчивает миф о профессиональной распорядительности и оперативности наших аппаратчиков, которые они-де проявляют всегда в сложной обстановке. Суеты много, дела гораздо меньше. Некоторые же должностные лица попросту равнодушны к чужому горю, а вальяжный хозяйственный бог областного масштаба Забродник - элементарный жулик и проходимец.

В этой роли снялся хорошо знакомый нам Петр Щербаков. Он сохранил маску своей предыдущей роли у Губенко, - директора Дома ветеранов в картине "И жизнь, и слезы, и любовь...". Такое же открытое "русское" лицо, самодовольство пополам с наглостью, начальственный покровительственный тон. Но не стоит упрекать актера и режиссера в повторах. Думается, что Щербаков понадобился Губенко именно в прежнем своем качестве как своего рода опознавательный знак того социального явления, которое рассматривалось в фильме "И жизнь, и слезы, и любовь...", а теперь, в иной ипостаси, - в картине "Запретная зона".

Попробуем дофантазировать фабульную ситуацию. Нашего милейшего директора Дома ветеранов попросили, наконец, с его хлебной должности. Но он не пропал, а, напротив, сделал хорошую карьеру. И стал большим боссом. Абсолютно циничным. Теперь он наживается на беззащитных стариках и женщинах, подсовывая им на восстановление их домов сырой горбыль, а сортовой тёс сбывая за соответствующие деньги людям побогаче и повлиятельнее. Такой уж стала жизнь, что хапуги с партийным билетом в ней правят бал.

Но это - не единственная и, пожалуй, даже не главная причина наших бед и неурядиц. Сама коррупция питается и провоцируется фактической разлаженностью хозяйственного механизма и тем тотальным дефицитом, который стал неотъемлемой чертой советского социализма. Все это с ужасающей наглядностью проявляется в экстремальной ситуации, когда в какой уж раз приходится испытывать наше исконное народное терпение, добиваясь положительных сдвигов и успехов ценой непомерного напряжения воли и сил. Героизм на дефиците и бесхозяйственности.

Когда я смотрел "Запретную зону", то невольно вспоминал первый полнометражный фильм Губенко "Пришел солдат с фронта". В нем тоже шла речь о восстановлении разоренного села, только не от страшного смерча, а от военных действий. И снят был тот фильм, может быть, с меньшим мастерством, но в той же экспрессивно-документальной манере, в которой, как в почке, заключался будущий губенковский кинематограф. Концептуально же - это во многом совершенно разные произведения. Первое наполнено романтическим пафосом утверждение, во втором - явно преобладают горечь и отрицание. Да, кто мог предполагать в 1971 году, когда на экран вышла лента "Пришел солдат с фронта", что в нашей жизни все так развалится и советское общество охватит тотальный кризис. И ввергнет в него бездарная политика той самой коммунистической партии, в которую многие из нас тогда еще искренне верили и членами которой являлись.

Вернусь к "Запретной зоне". Ставя этот фильм, Николай Губенко отнюдь не старался "пересидеть" сложившуюся политическую ситуацию, дождаться тихо ее большего самоопределения. Он хотел во весь голос сказать о наболевших социальных проблемах и коллизиях. Комиссия по ликвидации последствий стихийного бедствия, при всех своих усилиях и даже, если бы ее не заправлял там хозяйственными делами жулик Забродник, была не в состоянии обеспечить стран пострадавших в нужной мере ни жильем, ни стройматериалами, ни денежным вспомоществованием. И эти пострадавшие привычно вынуждены "выбивать" из начальства и разного рода контор элементарно необходимое для обустройства жизни. Те же злосчастные доски. В любом цивилизованном государстве тебе тотчас доставят их по первой просьбе. В советской же великой державе люди ради их приобретения (зачастую за собственные деньги) должны из себя выходить, унижаться, кланяться, брать за горло, пускаться во всё тяжкое.

Обездоленный народ. Но, о чем тоже говорит Губенко с пронзительной болью, он и сам немало виноват в своем уничижении. И не только потому, что, в глобальном масштабе, допустил столь вопиющий дефицит и административный произвол. Но и по более простым основаниям. Люди в нашей стране зачастую до сих пор не хотят и не умеют действовать сообща. Издавна считалось, что общая беда сплачивает, объединяет. А жителей далекого села Воздвиженское она, скорее, раскалывает, озлобляет. Всеми правдами и неправдами чуть ли не каждый тянет в свою сторону и волком глядит на соседа. Вокруг государственной помощи плетутся интриги вполне коммунального уровня.

Снова обращаюсь мыслию к фильму "Пришел солдат с фронта". Как дружно и споро отстраивалась спаленная войной русская деревня! Где ныне эта дружность? В интервью, данном газете "Известия", Губенко вспоминал "трудное послевоенной время, когда мы чувствовали себя как бы единой семьей города, двора, коммунальной квартиры. Люди делились с ближним последним и очень дорогим тогда куском хлеба"5.. Положим, не все делились, и не все жили единой семьей. Но многие, действительно, приходили на помощь порою совсем к далеким им людям.

Можно ли усмотреть в этих словах Губенко ностальгию по сталинским временам? Нет, тут дело гораздо сложнее. Восприятие прошлого, дней молодости у поколения Губенко, да и моего тоже, носит неизбежно противоречивый характер, что, в конечном счете, отражает противоречивость нашего исторического развития. В сталинскую эпоху десятилетиями насаждался в людях страх, подозрительность, недоверие друг к другу. Но насаждалась также и цепко вживалась в сознании культовая мифология морально-политического единства, созвучная в некоторых своих параметрах многовековым традициям соборного мироощущения русского народа. И нельзя не признать, что эта мифология, так или иначе, цементировала общество. Сплачивающим наш народ могучим фактором явилась Великая Отечественная война, когда сложилась психология боевого и победоносного братства. Его тоже не надо идеализировать, но и отрицать невозможно.

Не вдаваясь в детали бегло затронутой мною огромной и сложной проблемы, отмечу основную мысль. Разные и подчас взаимоисключающие друг друга социально-психологические факторы питали коллективистское начало в общественном сознании старшего поколения советских людей. Начало, которое причудливо сосуществовало, как я уже говорил выше, с подозрительностью и отчуждением. Но на уровне межличностных контактов первое, коллективистское начало, особенно в деревне, доминировало, преобладало. Так что Губенко не грешил против истины, показывая в фильме "Пришел солдат с фронта" дружную работу и взаимовыручку жителей разоренного села Мартынихи, восстанавливающих свои дома и хозяйства. Как не грешили против истины и создатели "Председателя" в своем реалистическом изображении послевоенной деревни.

Столь же реалистично показывает сложившуюся ситуацию после страшного смерча и Николай Губенко в фильме "Запретная зона". Вот что писал о нем один из ведущих публицистов горбачевской эпохи, ныне покойный Лен Карпинский. "Сразу заметим - события, о которых рассказывается в фильме, отстоят от начала перестройки в нашем обществе всего на год, но теперь видно, что принципиально они отделены от нас целой эпохой. В этом смысле фильм ретроспективен, и ощущение прошлого - времени назревающего кризиса, грозящего распадом общества, - не покидает зрителя. Однако этим же картина и актуальна. Она не позволяет забывать, из какой социальной пропасти мы начали подъем".

В подтверждении своих мыслей Карпинский ссылается на текст фильма, акцентируя внимание на фактическую беспомощность административных служб при всей их внешней активности. "ГОСУДАРСТВО в лице своих служб появляется на месте происшествия мгновенно, среди развалин мигают вертушки "скорых", снуют милиционеры и пожарники. В части полуразрушенного

школьного здания разместился штаб районной чрезвычайной комиссии по ликвидации последствий стихийного бедствия... Народу в штабе битком, но контакты между присутствующими как-то странно скручены в одну тоскливую линию - от потерпевших к должностным лицам и обратно. Но никак не удается увидеть, что в общем несчастье собрались люди, готовые к взаимной поддержке. "Свои?! Свои только по спине ползают...", - как бы назло нашему естественному ожиданию выкрикивает одна из пострадавших"6.

Прошу прощения за длинные выписки, но в них очень точно очерчен социальный абрис фильма, его остро критическая нацеленность. Однако к ней он не сводится, что тоже отметил, но менее выразительно раскрыл Карпинский.

Мною уже подчеркивались концептуальные различия между "Запретной зоной" и картиной "Пришел солдат с фронта". Отмечалось и общее между ними, но теперь пора сказать об этом подробнее, - о тесной сопричастности новой работы режиссера со всеми его остальными лентами. Какие бы внутренние разочарования не переживал Губенко вместе со страною, он не оставлял поиска позитивного начала в нашей жизни. Да, утверждается в его фильме, страшный смерч, как острый скальпель хирурга, обнажил язвы административно-командной системы и выявил растущую разобщенность людей. Однако жесткая необходимость ликвидировать последствия стихийного бедствия породила и горячий энтузиазм, искреннюю самоотверженность в работе. Это - тоже реальность, которую нельзя игнорировать.

***

Главной и положительной героиней фильма является Вера Андреевна Третьякова, заместитель председателя райисполкома, председатель районной комиссии по ликвидации последствий урагана. В этой роли, естественно, снялась любимая актриса Николая и его верная жена, друг Жанна Болотова. На первый взгляд, неожиданная для нее роль. У Жанны Болотовой давно сложилось амплуа изящной интеллигентной женщины, не имеющей по своему социальному статусу близкого отношения к власти, к государственно-партийным структурам. Таких женщин - тележурналистику, учительницу, научного работника, врача она играла с неизменным успехом. От этого амплуа Болотова не отказывается и в картине "Запретная зона". Её глаза, улыбка, молчание, мимика, жесты порою говорят зрителю не меньше, чем слова и поступки. Но все же роль Третьяковой совсем иная по своей социальной сути и пластическому рисунку - графически более четкому, завершенному. Это уверенная в себе современная женщина-руководитель, действующая в экстремальных условиях.

Обычно Жанну Болотову только хвалили за ее актерские работы. Хвалили вполне заслуженно. Она - профессионал высочайшего класса. Однако ее работа в "Запретной зоне" вызывала и серьезные критические замечания. Одна из критикесс нашла, что иногда в облике новой героини Болотовой появляется не свойственная ее "умилительность".

С кислотцой отозвалась об ее исполнении и Т. Хлоплянкина, которой, впрочем, весь фильм пришелся не по душе. "Всё кричит с экрана о хаосе, и мы согласны: да, хаос, да, кризис, но когда саму верную мысль повторяют с экрана дважды, трижды, четырежды, она превращается уже в риторику. И тогда, немного придя в себя от первоначального шока (а фильм с первых же кадров погружает зрителя именно в это состояние), мы начинаем замечать, что горестное удивление, застывшее в глазах Жанны Болотовой - она исполнительница роли Третьяковой... так и не перерастает в какое-либо другое чувство"7.

Внутренних повторов в фильме, действительно, немало. Но я никак не усмотрел особой "умилительности" в чертах Болотовой-Третьяковой. Только она сохраняет свое женской обаяние, что так же естественно для нее, как и легкий, ивановский "окающий" акцент. Его Болотова освоила с полной органичностью. Что касается же выражения ее глаз, то в них, на мое восприятие, о чем уже говорил выше, отражается не только "горестное удивление", но и гнев, и испуг, и скорбь, и печаль, и усталость, и недоверчивость, и радость. Думаю, что критикессы по-женски несколько пристрастны в оценках актрисы. Или я по-мужски пристрастен? Мне импонирует едва ли не всё, что делает Жанна Болотова на экране. Но не в этом суть проблемы.

Нельзя не отдавать себе отчета в том, что определенная и, возможно, значительная часть зрителей и не поверила актрисе, сколь бы хорошо та ни играла. Не поверила, поскольку не приняла её героиню, ответственного работника районного масштаба. Об этом стоит поговорить подробнее.

Слово Жанне Андреевне Болотовой: "Мне всегда хотелось играть земных, реальных женщин, несущих свой груз забот, ответственности, любви. По-моему, сегодня женщины несут, возможно, даже большую, чем мужчины, долю ответственности за мир, за детей, за будущее. И потому в своих ролях мне хочется говорить об их мужестве, о ежедневном подвиге этих простых, порою незаслуженно обиженных судьбой женщин"8.

Сказано это было в связи с картиной "Запретная зона". К числу таких женщин Болотова относит, понятно, и Веру Андреевну Третьякову. Но вот тут-то и заложена проблема.

Выводя на экран, допустим, врача Варвару Дмитриевну, в картине "И жизнь, слезы, и любовь..." актриса могла уверенно рассчитывать на изначально доброжелательную реакцию зрительного зала. На его естественную симпатию к трудовым женщинам, они и сами в этом зале сидели. Правда, Жанне Болотовой вкупе с режиссером пришлось и спорить со сложившимися установками зрительского восприятия.

Взять ту же Варвару Дмитриевну. Вроде бы на эту роль больше просится актриса вроде молодой Любовь Соколовой. Сразу же располагающая к себе русская женщина. Как говорится, в теле, неторопливая, с мягкими манерами, словно излучающая тепло и добро. Спортивно подтянутая Болотова, с ее вежливо отстраненной сдержанностью и взыскивающими глазами, в которых порою мелькают льдинки, внешне далека от подобного женского типа. Но внутренне, по своему душевному строю, она этому типу, несомненно, созвучна, в чем вскоре и убеждается зритель, проникаясь к героине, вместе с ее пациентами, полным доверием.

Кардинально иная психологическая ситуация возникла с фильмом "Запретная зона". Она вышел в прокат тогда, когда в обществе развернулась накаленный критика партийного и государственного аппарата. Чиновники - это бюрократы, взяточники, чинодралы, бездельники. А тут на экране появляется заместитель председателя райисполкома в качестве чуть ли не идеальной героини. Причем Губенко-драматург не дал ей никакой биографии. Правда, таковой почти не обладали и прежние его героини, что, однако, скрадывалось в зрительском восприятии, если не типичностью, то достаточно широкой распространенностью их образа жизни и судьбы.

Признать аналогичную типичность за Третьяковой почти невозможно. Да и в самом фильме она высоко вознесена над всеми остальными персонажами и уж, конечно, над толпой показанных там больших и малых начальников. Из них наряду с Забродником запоминается еще председатель областной комиссии по ликвидации последствий стихийного бедствия Иванцев. В этой роли снялся популярный актер Николай Рыбников. И он играет с полной отдачей и мастерством.

Впрочем, в фильме это роль эпизодическая, хотя и важная. Портретно его персонаж в "Запретной зоне" - легко узнаваемый тип периферийного руководителя старого покроя. Будто топором вырубленное, обветренное лицо, грузный, мешком сидящий немодный костюм, тяжелые сапоги... Иванцов грубоват и решителен, и на работе не щадит ни себя, ни подчиненных. Только за этой решительностью скрывается и некоторая растерянность. В сущности, он не владеет сложившейся ситуацией и мало кому может реально помочь. Более же всего Иванцев озабочен, кажется, тем, что ему придется докладывать обкому партии. Там стружку с человека снимать поднаторели.

Мы помним, что на ликвидации стихийного бедствия задействована и армия. Солдаты работают дружно и старательно, не жалея себя, но и несколько безразлично. По обязанности, по приказу. Распорядителен, энергичен их командир. Однако и ему все равно, - взрывать ли полуразрушенную церковь, или готовится к ее восстановлению. Как прикажут.

Таким образом, что штатские, что военные начальники, одни старательно, другие с прохладцей, исполняют свой служебный долг. Третьякова же вместе с двумя-тремя своими помощницами отдает, говоря уместным здесь высоким слогом, всю себя, без остатка пострадавшим людям. Те, однако, не всегда ценят это по достоинству. Нередко они просто не верят её словам и обещаниям. Изверились! С присущей Губенко трезвостью творческого мышления он показывает, что образовалась глубокая трещина между властью и народом.

Ощущение такой трещины присуще было, уже независимо от фильма, и многим зрителям, что и сказывалось на их восприятии героини. "Запретную зону", насколько я знаю, в отличие от других картин Губенко, не показывают сегодня по телевидению, но, возможно, именно сейчас Третьякова-Болотова воспринималась с большей верой и заинтересованностью. По крайней мере, по двум причинам. Оголтелое отрицание советского опыта уходит постепенно в прошлое. Да, в нем было масса ужасного, злого, глупого, бесчеловечного. И все это никогда не сотрется в социальной памяти народа. Но было, о чем тоже нельзя забывать, и немало хорошего, особенно на уровне человеческих, а порою - и деловых отношений. Романтическим олицетворением всего лучшего, что содержалось в прежней нашей жизни, является образ Веры Андреевны. Образ надежды. Что же касается трещин - пропасти между властью и народом, то ныне она, приняв иную конфигурацию, стала теперь только глубже и шире.

Но еще раз отмечу. И тогда, и сегодня доверие широкой публики к героини Жанны Болотовой устанавливалось бы легче, если бы мы знали, от куда и почему пришла Вера Андреевна к райисполком, какая у нее семья, друзья, квартира и т. п. Образу Третьяковой не хватает, на сценарном уровне, житейских подробностей, что осложняло и без того трудную задачу, стоявшую перед Жанной Болотовой. Она должна была переломить и развеять то стойкое предубеждение, которое существовало в обществе по отношению к руководящей деятельности ее героини. И актриса попыталась сделалать все возможное и невозможное, чтобы эту задаче с успехом решить.

Высказывая претензии к сценарному наполнению образа Третьяковой, я далек от желания перечеркивать все сделанное Губенко-драматургом. Нет, нет, и в этом образе заложено большое жизненное содержание. Актрисе было что играть. Ее роль насыщена действием и поступками. Убедительно показана, что она отнюдь не кабинетный руководитель. Третьякова постоянно находится на людях, живо откликается на их печали. Иногда же Вера Андреевна бывает и жесткой в обращении даже с пострадавшими: ни себе, ни им не дает расслабиться, поддаться горю и беде. Однако Третьякова - драгоценное человеческое качество - умеет слушать людей и деятельно помогать им. И переступать через наносимые ей самой обиды.

На Третьякову обрушился целый шквал женских истерик, обоснованных и необоснованных требований и, увы, даже оскорблений, - например, со стороны Авдотьины, которая потеряла и мужа, и дом, но жаждет непременно сохранить в целости сохранившуюся у нее семью, ни с кем не разлучаться. Выстоять! Конечно, без помощи государства Авдотьине не обойтись. У нее, вечной труженицы, нет никаких накоплений в сберкассе. Что на ней, то и её.

В этой роли снялась известная наша актриса Нонна Мордюкова. Она давно и с неизменным успехом выводит на экран крепких "женщин из народа". Волевых, сильных, решительных, грубоватых, но добрых по природе своей. Такой является и Авдотьина. Но в этой героине все же больше, чем во многих других, из сыгранных Н. Мордюковой, внутренней озлобленности и годами взращенного недоверия к людям и властям. Не прочь Авдотьина и заполучить какие-то дополнительные блага за счет соседей, никто из которых не спешит придти ей на помощь. И она к ним вполне равнодушна.

Время изменило русских людей не в лучшую сторону. Хронический дефицит всего и вся - от милосердия до хозяйственного мыла, оборачивается нередко очерствением души, резкостью раздражительностью. В постоянных очередях за хлебом насущным научишься толкаться и ругаться, а не хорошим манерам. Авдотьина-Мордюкова бывает порою откровенно неприятной в своих криках и бранчливости, но вместе с Верой Андреевной мы терпеливо ее слушаем, понимая, что за всем этим стоят огромная боль, растоптанные мечты, бесконечные житейские тяготы. А добивается-то она самого элементарно необходимого: чтобы у ее семьи имелась крыша над головой.

***

Фабульная линия Третьякова - Авдотьина - одна из осевых в фильме, в его сюжетном развертывании. В этой связи я хочу поговорить о сюжете у Губенко, и не только применительно к данной ленте. И тут придется с ним чуточку поспорить.

В предыдущей главе цитировалось, без комментария, его высказывание, что в картине "И жизнь, и слезы, и любовь..." "по сути, нет сюжета". В кинокритике Губенко тоже называли "бессюжетником". И это стало даже, можно сказать, общим местом. Вот как, например, представлялась картина "Запретная зона": "Как всегда у Губенко сценарий не имеет сюжета в общепринятом смысле слова, - это своеобразная жизненная мозаика, состоящая из отдельных встреч и судеб. Объединено же это авторской мыслью, авторским отношением, очень определенной авторской интонацией"9.

Слов нет, мозаичная, условно говоря, вольная композиция характерна для губенковских фильмов, как и для многих "авторских" кинокартин и 80-х годов, и текущего времени. В нарушении классических канонов, у Губенко один персонаж, причем довольно важный, может быть введен картину "под занавес" и без особой подготовки; другой, напротив, вдруг "выпадет" из ленты, когда этого совсем не ждешь; третий столь же неожиданно станет часто мелькать на экране, и не сразу поймешь, зачем он понадобился автору. Что же касается собственно сюжета, то он обычно вполне рельефно обозначен в своей поступательной динамике.

"Подранки". Две тесно переплетенные истории составляют сюжетную конструкцию. Поиск Алексеем Бартеньевым своих братьев, противостояние Алеши ненавистному ему воспитателю Криворучко. К этим двум стрежневым линиям примыкает ряд побочных.

Примерно по такой же схеме выстроен и фильм "И жизнь, слезы, и любовь...". Отдельные фабульные побеги восходят к одному стволу. Его образуют взаимоотношения (история) Варвары Дмитриевны и Федота Федотовича, Крупенина - Сербиной. Где же тут мозаика? Точнее говоря, она есть, но структурно организована вполне четко, продумано. И в фильме легко выявляются основные компоненты драматургического построения: экспозиция, завязка, развертывание действие в его конфликтных проявлениях, кульминация, развязка. Нет лишь эпилога, что вообще характерно для современного фильма, нередко тяготеющего к незавершенности, недосказанности. Зрителю предлагается самому дофантазировать будущее выведенных на экран персонажей.

Все выше перечисленные элементы сюжетно-фабульной конструкции присущи и ленте "Запретная зона". Развернутая экспозиция - зрителя обстоятельно вводят в атмосферу стихийного бедствия и напряженной работы по ликвидации его последствий. В центре всей этой работы находится Вера Андреевна Третьякова. "Помесь, - говорит Губенко, - муравьиного трудолюбия с терпеливостью ломовой лошади". Не самое удачное сравнение: Жанна Болотова и "ломовая лошадь" не вяжутся друг с другом. Но, по сути, оно верное.

Далее действие как бы зауживается, и четко обозначается, прежде всего, на примере Авдотьиной, остро драматическая коллизия. Третьякова искренне хочет помочь сильно пострадавшей женщине, но никто не в состоянии вернуть ей погибшего мужа и разрушенный дом, который она ладила всю свою жизнь. И отнюдь не все справедливые требования Авдотьины возможно тотчас удовлетворить.

Кульминация действия. Благодаря усилиям Веры Андреевны несчастная женщина получает ордер на городскую квартиру, но та оказывается занятой (и тоже по ордеру) ранее вселившимися людьми. Неразбериха полная. Пренебрегая формальными правилами, Третьякова своею властью направляет Авдотьину в свободную квартиру. Ничего сверх ординарного. Нормальное волевое решение в анормальной ситуации. Сюжетное движение в данном пространстве фильма завершено.

В его состав входят и другие фабульные ответвления: Третьякова старый ветеран войны Прохоров; Третьякова - назойливая бабенка - жалобщица не по делу; Третьякова - Забродник... Главная героиня естественно находится в центре событий, в ней они фокусируются. Душевные ее качества раскрываются не столько в словесном тексте, сколько в реальном и напряженном действе. Вовлекаясь в него, зритель убеждается, что к каждому человеку, будь то рабочий или офицер, Вера Андреевна имеет свой подход, оставаясь всегда верной самой себе, - чуждой выспренности и аффектации. По своему характеру и деловой хватке она напоминает главврача из ленты "И жизнь, и слезы, и любовь...". Весь фильм "Запретная зона" через свое сюжетное развертывание подводит к мысли, что такие яркие и сильные духом деловые женщины, такие руководители, могут и должны органично влиться в нашу текущую жизнь, сделать ее лучше.

***

Конфликтное поле в картине Н. Губенко обширно и разнолико. Режиссер затрагивает многие острые темы. Сквозная из них - отношение людей к происшедшей катастрофе, а также, и еще в большое мере, друг к другу, к власти. Об этом уже не разговорилось, но все еще полно выявлено.

Предоставим слово режиссеру, он же автор сценария. Он подчеркнул, что его "тревожит разобщенность людей. Больше шестидесяти лет мы гордились нашим коллективизмом, но сейчас, мне кажется, пришла пора вдумчиво разобраться не в том, что объединяет, а в том, что разделяет... Я говорю не о классовом делении. Скорее, о делении людей по отношению к чужой беде, Между людьми возникает все больше и больше преград. Это отчетливо проявили и ивановский смерч, и чернобыльская катастрофа. Многие остались к ним равнодушными, в лучшем случае откупились денежным взносом или отработанной сменой. В фильме мы просто ставили вопросы: почему мы такие? Почему жестокость, бездушие сегодня в порядке вещей?"10.

Сказано это было в !988 году, но вполне актуально звучит и в 2002 г. Ответы на подобные вопросы даются разные, но конструктивного пока не найдено. Не нашел такого - универсального - ответа и Н. Губенко в фильме "Запретная зона". Однако в отличие от многих своих коллег, занявшихся чисто коммерческим кинематографом, он этот ответ искал и продолжает искать, может быть, не всегда столь успешно, как хотелось бы, в театральных работах руководимого им театра "Содружество актеров на Таганке".

Свою работу над картиной "Запретная зона" Губенко внутренне связывал с работой над образом Бориса Годунова в спектакле по одноименной пушкинской трагедии. В сознании автора как бы сближались две эпохи безвременья, кризиса, когда центробежные силы в общественном организме берут верх в непрерывно возрастающей степени. Губенко прекрасно понимал, что, как и XYI веке, так и сегодня, нравственное разобщение людей идет рука об руку с экономической и политической дестабилизацией. Лечить, искоренять обе эти болезни надо вкупе, вместе.

Конечно, в "Запретной зоне" затрагивается лишь маленький уголок сложнейшей темы: власть и народ. Но затрагивается, чего нельзя не видеть. Более же детально анализируется самая проблема растущего разобщения, отчуждения людей. И в этой проблеме Губенко выделяет вопрос, тоже очень сложный и даже болезненный, - о взаимоотношении современной интеллигенции и народа.

Рядом с разрушенным селом Воздвиженское расположился красивый дачный поселок. По капризу природы он почти не пострадал от урагана. Все здесь дышит комфортом и благополучием. Утопающие в зелени уютные дома. Ухоженные дети, занятые своими милыми играми. Модно одетые подростки, лихо танцующие модный брейк данс. Взрослые господа коротают досуг на теннисных кортах, словно мы находимся не в Ивановской области, а в некоем английском графстве, разве что нет изумрудных газонов. Ведутся светские разговоры, церемонно приглашают друг друга в гости. Словом, все держатся так, будто и не существует радом кровоточащее село Воздвиженское, вернее - бывшее село.

Впрочем, самая тема жуткого урагана присутствует в неторопливых разговорах дачников. Один как бы мимоходом замечает, что "у деревенских всё смерчом унесло". Второй с беспокойством сообщает, что во время смерча двое заключенных сбежали из тюрьмы. Воспользовались возникшей паникой. С резонным возмущением обсуждается кража на соседней даче. Всё знающий Миновалов (актер Всеволод Ларионов), по виду форменный барич, с возмущением рассказывает: "Мало того, что обокрали, всё испохабили, мебель всю переломали, а стены, говорят, обгадили. На этот рассказ живо реагирует один из игроков в теннис Неклёсов, в роли его снялся знаменитый наш актер Кирилл Лавров, замечает: "Это уже чисто классовое... Ну, украли, черт с ними, но зачем же гадить!"

"Чисто классовое". И это сказано вполне всерьез в нашем советском обществе, где якобы давно уже ликвидированы классовые коллизии, и каждый каждому - друг и брат. Интонационно Кирилл Лавров особо не выделяет эту реплику. Она произносится им как нечто общеизвестное в его кругу. Расхожая шутка? Нет. Это не только и даже не столько шутка, сколько констатация жизненных реалий. И она с объемным подтекстом.

Не зная еще, кто совершил крыжу, Неклёсов сразу подумал, вероятно, по прежнему опыту, на местных, деревенских соседей. Как те, видя, что им привозят гнилой тес, тотчас умозаключили: кондиционный сбывают богатым дачникам. События элементарные, для их разгадки приглашать детективов не надо. Но за всем этим скрываются давние счеты и взаимные претензии. Не просто личные, - соседа к соседу, а, так сказать, соседские, устойчиво групповые. Одни - интеллигенты, публика-де обеспеченная; вторые крестьяне, служащие, люди бедные. Отсюда и идет взаимное отчуждение, стойкая неприязнь, равнодушие. Его и обнаруживают дачники по отношению к своим пострадавшим соседям. А те зачастую откровенно им завидуют.

Мне всегда смешно читать или слышать, когда советское общество называют социалистическим. Не было оно таковым. Истинный социализм предполагает равноправие и дружбу всех членов общества. А у нас оно носило четко выраженный иерархический характер, когда одни группы населения, меньшинство, царило зримо и не зримо над большинством. Это - госкапитализм в его отнюдь не лучшем выражении.

Николай Губенко тонко чувствовал господствующую в обществе несправедливость и связанную с ней глубокий внутренний раскол. О нем вполне определенно говорит жена Неклёсова, женщина недобрая, но и неглупая, - ее броский образ великолепно создает прекрасная русская актриса Алла Ларионова. А что было бы, если бы ураган разнес дачный поселок, оставив целехоньким соседнее село? Да то же самое с обратным знаком: жители села, наверное, отнюдь бы не торопились придти дачникам на помощь, а то еще и злорадствовали. Они и друг другу не спешили помогать. Моя хата с краю, ничего не знаю.

Но это наше допущение, додумывание ситуации. В "Запретной зоне" поразительную черствость к чужой беде проявляют именно дачники, хотя и не все. Это вызвало, можно тоже сказать, классовое возмущение у некоторых критиков. Они усмотрели в ленте Губенко не больше и не меньше, как антиинтеллигентскую акцию. Несколько лет тому назад подобные обвинения высказывались Василию Шукшину, - он, дескать, принижает роль городской интеллигенции. Доставалось и Э. Брагинскому - Э. Рязанову в связи с их замечательным фильмом "Гараж". Зачем же они высмеивали научную интеллигенцию? Есть-де объекты, более подходящие для сатирического обстрела. (В фильме "Гараж" высмеиваются старшие и младшие научные сотрудники, затеявшие ожесточенные баталии из-за гаражных боксов.) Но критические упреки Брагинскому и Рязанову высказывались в достаточно мягкой, уважительной форме. Губенко же били порою беспощадно, наотмашь.

Например, в статье, опубликованной в "Литературной России", под уничижительным названием "Скандал в коммуналке", безапелляционно заявлялось, что картина, сделанная режиссером, причисленным к так называемому "авторскому кино" (он же автор сценария), то и дело прямо обескураживает примитивностью и плакатностью авторской мысли, подчас просто слабостью драматургии и режиссуры". Главная претензия: интеллигенция, которая в нашей литературе и культуре по традиции отводилась роль духовного пророка, искателя истины, показана в фильме Губенко (и в фильме В. Трегубовича "Башня" - в статье рассматривались две ленты, кстати, весьма мало схожие друг с другом, - Е. Г.), сугубо превратно. Автор якобы считает, что она "просто-напросто зажралась"11.

Относительно традиций в художественном изображение интеллигенции автор статьи явно не курсе дела. Духовным пророком, взятое как нечто целое, ее не изображал ни Ф. Достоевский, ни Лев Толстой, ни А. Чехов, ни М. Шолохов, ни В. Шаламов. Интеллигенция, в лице ее конкретных представителей, показывается в их произведениях разной: и благородной, и самоотверженной, и жалкой, и трусливой...Разной она предстает и в фильмах Губенко, - от его первой картины до последней.

Столь же резко, хотя и более основательно, выступил против "Запретной зоны" и специальный кинематографический журнал "Искусство кино". Впрочем, это основательность странного рода. Как бы помимо фильма. Что-то важное в нем порою совсем не замечается, и усматривается того, чего и в помине нет. Читая эту статью, я иногда ловил себя на мысли, что автор статьи рассуждает о какой-то иной картине, чем та, о которой дружественно писал Лен Карпинский и другие критики, и о которой пишу я.

В журнале "Искусство кино утверждалось, что в "Запретной зоне" в шаржированном виде показана интеллигенция в ее полном отдалении от народа. На нее, дескать, облыжно возложена вина за его нищенское существование. Разве губенковские дачники, патетически вопрошает критик, "виноваты в том, в чем их обвиняет фильм, - в низком уровне жизни трудящихся, в необеспеченности их жильем, в бедности и не уюте быта? Разве они, а не представители власти - как советской, так и партийной, - которые, как Иванцев и Третьякова, появляются в фильме этакими ангелами справедливости и участия? Да нет, конечно, могли быть - и были - такие руководители честные, добросовестные, радеющие о людях. Но если они столь многое определяли, решали - откуда тогда застойные, предкризисные явления? Фильм, предполагающий обобщенный образ, фильм, рассказывающий о событиях 1984 года, на мой взгляд, грешит против истины, ибо тогда непонятно, с кем и о чем нам сегодня приходится бороться"12.

Уместно спросит, что же "многое" определяла Третьякова? Как могла, она помогала людям. Не больше, и не меньше. И никакой благостной картины партийно-государственной заботы о жертвах страшного смерча в фильме нет, он - о другом. О разъединении людей.

Совсем уже не справедлив тот суровый приговор, который назидательно выносится Губенко. "Вместо того чтобы глубоко исследовать поразившие общество в целом негативные процессы, вместо того, чтобы показать роль и поведение властей, огонь направляется в адрес "никудышной" нашей интеллигенции. Здесь создатели фильма полностью, на мой взгляд, солидаризируются с концепцией В. Белова, выраженной в романе "Все впереди", с попыткой переложить ответственность за нравственное падение общества на плечи "интеллигентов". Дачники в "Запретной зоне" говорят: "Мы тоже люди". Авторы фильма с этим не хотят считаться"13.

Современному читателю, вероятно, мало, что говорит упоминание о романе "Все впереди", который в те годы носил знаковый характер. Там в пух, и в прах разносится та московская интеллигенция, которая настроена резко прозападнически. Роман, назойливо тенденциозный, художественно слабый, не украшающий крупного русского писателя Василия Белова. Олицетворение этой, с позволения сказать, интеллигенции служит циник и пошляк Миша Бриш. В финале он собирается эмигрировать в Америку или в Израиль, что крайне возмущает автора.

Ничего и близкому всему этому нет у Н. Губенко. Нет ни в намеке, ни в подтексте. Его дачники рассуждают о собственности, о взятках, о реформах, о необходимости крепкой власти, о распустившейся молодежи, о растущей преступности, но проблемы нынешнего или прошлого славянофильства и западничества никак не присутствуют в их разговорах. И уезжать они из СССР не собираются, они и здесь неплохо устроились.

Причем сам Николай Губенко, при всем своем сильно развитом патриотическом чувстве, искренней и истовой любви к Родине, трезво критичен по отношению к национально-русской мифологии и традиции, если ею пытаются заслониться от кардинального решения насущных социальных проблем. С этой точки зрения особенно характерен финал, данный режиссером, чего не захотел заметить рецензент "Искусства кино", в иронично-саркастическом ключе.

После дежурно восторженного телерепортажа о принимаемых властями решительных мерах по ликвидации стихийного бедствия, когда всех фигурантов заставили говорить в духе лозунговой праздничности, показывается концерт. Им заправляет вездесущий Миновалов. Откровенной издевкой служат его слова, произносимые им по долгу службы пред телекамерой: "... Счастье жить в стране, где чужой беды не бывает. Беда, это как клич, как зов друзей, как говорится, познаются в беде. Иначе, согласитесь, у нас и не бывает". Миновалов косноязычен, но очень "правилен". А сколько подобных "правильных" слов произносили и произносят многие наши творческие деятели, в них не веря? И разве тем самым, не участвуя в идеологическом укреплении системы? И что, не эти ли деятели оформляли и отправляли торжественные ритуалы государственных и партийных мероприятий?

Такие ритуалы едко высмеиваются в фильме Губенко. Звучит торжественно мощный оркестр. Выступает хор. Юный солист старательно выводит:

Вижу чудное приволье,

Вижу нивы и поля,

Это русское раздолье,

Это родина моя!...

Слышу трели жаворонка,

Слышу трели соловья,

Это русская сторонка,

Это родина моя!

Песня чудесная, и искренно она поется, но... Какое уж там приволье. Никуда не уйти от того, что на "русской сторонке" скверно устроена жизнь. В ней так много горя, бесхозяйственности, жесткости, демагогии.

***

Теперь подробнее о том, какой показана в фильме самая интеллигенция. Отмечу, что хамские высказывания в ее адрес произносит, в основном, персонаж явно отрицательный, высмеиваемый в картине. Это - неугомонный отставник Хрисанфов. В прошлом - не то энкаведешник, не то военный из "особщиков". Отдадим ему справедливость, он не лицемер - не скрывает своей скорби о сталинских временах, когда "молодежь по струнке ходила". А ныне она совсем разболталась, чему, по убеждению бравого отставника, способствует "никудышная наша интеллигенция".

Ему возражает все тот же Миновалов: "Здрасьте! Как это мы способствуем?". Виноваты в этом, дескать, чиновники, бюрократы. Хрисанфов: "С чиновников у меня особый спрос". Далее он свысока судит-рядит о творческой интеллигенции, заявляя, что среди нее нет Маяковских, нет Горьких. В беседу вмешивается Неклёсов. Полушутя, полусерьезно он спрашивает: "А где же их взять?" Его оппонент за словом в карман не лазит: "А где мы брали, там и вы. Кто вам мешает? Мы-то старались. Свое дело делали, передавали вам эти палочки, как их?...". Миновалов, ёрничая, подсказывает: "Коха". Хрисанфов, однако, не так прост: "Нет, нет. Не эстафету я хотел сказать, а как их?... Теперь уж ваше время нового человека воспитывать. Молодежь сейчас смотрит, как вы жирком обрастаете".

Думается, я достаточно полно представил позицию Хрисанфова. В ней есть своя правда, и замечание, что новая советская элита "жирком обрастает" бьет не в бровь, а в глаз. В общем же, эта позиция откровенно охранительная, сталинистская.

Более благожелательно писала о "Запретной зоне" Нея Зоркая, талантливый киновед и критик, она и сегодня активно работает в печати. "... Работа большого мастера. Работа серьезная, попытка рассмотреть катастрофу: чудовищный смерч, пронесшийся над Нечерноземьем, - как экстремальную ситуацию проверки внутренних сил, ресурсов, здоровья общества и русской нации"14. Но Зоркая сочла возможным предъявить фильму весьма серьезные претензии, о которых я не могу умолчать. "Наверное, не стоит разжигать социальную зависть и ненависть... Нужно ли снова выдвигать скомпрометированную самой историей формулы "экспроприации экспроприаторов", заново пускать "красного петуха"..."15.

Беспокойство Зоркой отнюдь не беспочвенно. Имеет ли только оно отношение к фильму? В нашем обществе достаточно сильны уравнительные настроения: если я плохо живу, то пусть и мой сосед живет не лучше. С такими настроениями ни политик, ни художник не может не считаться, но и не стоит под них подлаживаться. Иначе придется напрочь отказаться от экранного изображения нормально-комфортной жизни. К ней следует подвигать людей, а не к тому, чтобы считать рубли в чужом кошельке, - оставим это дело налоговой полиции.

Неприемлема также критическая политика двух стандартов. В фильме В. Пичулы по сценарию М. Хмелик "Маленькая Вера", вышедшем в том же 1988 году, весьма негативно показаны нравы и быт рабочих. Это могло вызывать и, вероятно, иногда вызывало (или укрепляло) социальную неприязнь к ним со стороны более обеспеченных и культурных слоев общества. Но критика встретила фильм громким "ура!". Выходит, рабочих или крестьян развенчивать можно, а интеллигенцию трогать нельзя. Она всегда должна выглядеть у нас благородным сословием.

И вот тут, при всем моем уважении к Н. Зоркой, я должен спросить: из какого птичника взят ею "красный петух"? Неужели Губенко можно понять так, что он ратует за уничтожение своего дачного поселка и его обитателей? Еще раз скажу, не боясь быть надоедливым: фильм совсем о другом. О взаимном отчуждении разных социальных групп и внутри них. О необходимости единения и милосердия. О чувстве долга, наконец. Именно чувстве, основанном на органичной, христианской любви к ближнему, а не только долга как рассудочном головном императиве, побуждающем тебя быть добрым и великодушным.

В "Запретной зоне" дается дифференцированная характеристика дачников. В частности, одни, действительно, свысока относятся к деревенским людям, другие - питают к ним искреннюю симпатию. Но, полагает Губенко, в данном случае подобные различия не очень важны. Беда в том, что даже у культурных, интеллигентных людей первым, то есть наиболее органичным для личности, импульсивным движением души явилось не активное стремление придти на помощь пострадавшим, а отгородиться от них, не тревожить свой покой. И, увы, скорее всего, примерно так же вели бы себя по отношению к соседям и жители села Воздвиженское, если бы им улыбнулась фортуна. Народ не лучше и не хуже собственной интеллигенции.

Все это - общий дефицит милосердия и добра. Групповой и, если угодно, классовый эгоизм в реальном или потенциональном действии, - в быту, в повседневной жизни. Против этого эгоизма, накаленного экстремальной ситуацией, и выступает Н. Губенко, что было актуально и вчера, и сегодня, и, думаю, и завтра. Автор фильма вполне обоснованно утверждает, что очерствение души несовместимо с нравственным статусом интеллигенции, лучшими ее традициями. Что же криминального в такой постановке вопроса?

Не будем играть друг с другом в прятки. Даже признавая (редко признавая), что нашей интеллигенции необходимо очищение и покаяние, мы зачастую болезненно реагируем на критические замечания в ее адрес. Подобная болезненность понятна и объяснима. Интеллигенция слишком долго жестоко истреблялась и грубо подавлялась в советском обществе, память об этом кровоточит в наших сердцах. А сегодня и вовсе унижены и ограблены люди умственного труда, за исключением узкой верхушки, сумевшей утвердить себя в новых социальных условиях. Но до справедливого и уважительного отношения к работникам культуры, науки, искусства еще очень и очень далеко. Но разве оно восторжествовало применительно к рабочему классу, к крестьянству, к армии? Пока до идеала элементарной справедливости в нашем обществе еще идти и идти.

И свет в конце туннеля только-только замерцал.

Но движение вперед невозможно без острой критики и самокритики, они полезны и необходимы всем социальным группам. Никуда не уйти от того, что за предшествующие десятилетия, включая и последнее, многое деформировалось в нравственном генотипе нашей интеллигенции, и многое ей предстоит в себе переделать, восстановить, развить. И освободиться от укоренившегося в душе эгоизма и равнодушия.

К такому освобождению и пытается призвать картина "Запретная зона". К нему робко подходит Неклёсов. В начале ленты он заявлен человеком умным, ироничным, но и несколько самодовольным, не лишенным барских замашек. А потом мы увидим, что его изнутри гложут стыд и сомнения. Проще всего ему откупиться от своей совести сторублевкой (в 1988 году это были еще приличные деньги). Смущаясь, он дает ее старику Прохорову. Однако Неклёсов понимает, что это, скорее, жалкая подачка, нежели настоящая помощь. Выдержав ожесточенную баталию с женой, он приглашает Прохоров пожить на своей даче.

Примечательная деталь: тот не спешит принять это приглашение. Что-то не верит умудренный жизнью крестьянин в доброту и подлинную искренность соседа. Да и не привык много переживший ветеран войны к благодеяниям со стороны. В исполнении актера Михаила Громова этот герой воплощает в себе лучшие черты народного характера. Скромность, бескорыстие, независимость духа, то есть - подлинную интеллигентность в ее нравственном выражении. Интеллигентность, которой недостает самому Неклёсову, при всей его образованности, и которой совершенно лишена его вздорная жена.

Готовность добровольно пойти на "уплотнение" проявляет и другой дачник, Артем Григорьевич Каланчёв. В этой роли, как обычно, ярок, экспрессивен, хоть и чуть концертно театрален великий артист Иннокентий Смоктуновский. В этом фильме Губенко собрал поразительно сильный состав актеров старшего и младшего поколения. Я называл уже фамилии ряда из них, упомяну также Владимира Зельдина, Любовь Соколову, Леонида Куравлева...

Каланчева-Смоктуновского ограбили во время или после смерча, но он, человек несколько не от мира сего, ни на кого зла не держит. Артем Григорьевич, с горьким удивлением, тоже ощущает внутреннее нежелание потерпевших поселиться в его доме, часть которого он им дарит. Каланчёв делится своими впечатлениями с Неклёсовым: "Знаете, с каким трудом мне удалось их уговорить. Многие отказывались наотрез... сами под дождем, Мы для них чужие".

Но чужой Каланчёв и для жены Неклёсова. Она не верит в искренность его щедрого дара. Ей, говорит она зло мужу, "кажется или он притворяется, или у него какие-то свои расчеты". Неклёсов резко обрывает свою неуёмную супругу: "Не надо осуждать, Леля, то, что недоступно твоему пониманию".

Не трудно убедиться, что, рисуя дачников, Губенко использует не одну лишь черную краску. Как и повсюду, в дачном поселке живут разные люди, так что групповой эгоизм - понятие относительное. Одни в нем намертво закоренели. Другие, пусть их и меньше, стремятся в себе его преодолеть и преодолевают. Где же тут глобальное третирование интеллигенции? Или, тем более, натравливание на нее простого люда? Что же касается разлада между интеллигенцией и народом, то это - суровая реальность нашей жизни, о чем надо говорить еще с большей тревогой и взыскательностью, нежели это делал в своем фильме Николай Губенко.

Но он продолжал обращаться к этой теме. Когда в 1989 году Губенко назначили министром культуры СССР, то в своей речи на заседании Верховного Совета СССР, утверждавшем это назначение, Николай Николаевич высказался об интеллигенции довольно противоречиво. Он сказал в начале, что хотел бы видеть министерство культуры органичным центром консолидации всех творческих сил, которые хотят работать на благо общества. То есть речь шла именно об интеллигенции, о которой будущий министр отозвался с должным уважением. Но в конце своей речи он высказал и некоторые "еретические" суждения. И тут, возможно, недоброжелатели решили, что он с кем-то сводит счеты за свой провал на Пятом съезде СК СССР. Ни с кем, разумеется, он счеты не сводил, хотя, вероятно, огонек прежней обиды и теплился в нем.

Губенко привел (несколько не точно цитируя) известные слова А. Чехова о русской интеллигенции, подчеркнуто с ними солидаризируясь. Высказаны они были писателем более ста лет назад, в частном письме: "Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо притеснители выходят из ее же недр. Я верую в отдельных людей, я вижу спасения в отдельных личностях, разбросанных по всей России там и сям - интеллигенты они или мужики, - в них сила, хотя их и мало. Несть праведен пророк в отечестве своем; и отдельные личности, о которых я говорю, играют незаметную роль в обществе, они не доминируют, но работа их видна; что бы там ни было, наука вся подвигается вперед и вперед, общественное сознание нарастает, нравственные вопросы начинают приобретать беспокойный характер и т. д. и т. д. - и все это делается помимо прокуроров, инженеров, гувернеров, помимо интеллигенции en masse и несмотря ни на что"16.

Вырванные из контекста общей системы чеховских взглядов, эти суждения могут быть весьма по-разному поняты. И вряд ли правильно цитировать их без соответствующих объяснений. (К слову сказать, телевидение показало Губенко, произносящим именно эти суждения, опуская первую часть его речи.) Чехов, как и, например, выдающиеся русские философы Владимир Соловьев или Николай Бердяев, различали два понятия: интеллигенция и интеллигентность. Последняя отнюдь не всегда присуща первой, ею нередко обладали и обладают лица, формально к интеллигенции не принадлежащие, - крестьяне, ремесленники, мастеровые, рабочие т. п. В конечном счете, важно не то, кем является человек по социальному статусу и профессии, а то, какие идеалы исповедует и на деле отстаивает.

Размышляя о судьбах отечественной культуры, о своей будущей деятельности как министра, Николай Губенко с подкупающей искренностью сказал: "Я верую, что только единство усилий, а не эгоизм, не сепаратизм могут дать результаты. А чтобы у вас не сложилось впечатление, что я возлагаю исключительные надежды только на интеллигенцию, я хотел бы консолидироваться с Чеховым..."17. Далее идет приведенные выше слова писателя. Может быть, дипломатичнее было бы их и не воспроизводить. Но суть дела от этого не меняется. Если брать речь молодого министра в целом, то она пронизана набатным призывом, обращенным в первую очередь к интеллигенции: давайте работать дружно, сообща, энергично во имя духовного возрождения России.

***

Еще несколько слов о ленте "Запретной зоне". Решительно отвергая самую мысль об её антиинтеллигентской направленности, я вовсе не считаю фильм свободным от просчетов и недостатков. О некоторых был уже повод сказать. Скажу и о других. Бросается, например, в глаза, о чем писала Н. Зоркая, странная неточность, неконкретность в экранном изображении дачного поселка: "Это что за поместья такие? Спецдачи? Кооператив? Наследственные имения? Это существенно!"18.

Формально, о чем прямо говорится в фильме, это - кооператив под ироничным в данном случае названии "Товарищ". Но самое понятие кооператива к нему как-то не ладится. Социальная драма требует социологической четкости основных своих характеристик, - что среды действия, что его фигурантов. И требует логической непротиворечивости этих характеристик. В противном случае и возникают недоуменные вопросы, затрудняющие понимание авторского замысла. Такого рода вопросы и возникают при определении социального статуса дачного поселка.

Взять, допустим, те же теннисные корты. Эффектная, но концептуально не убедительная придумка режиссера. В советских условиях они едва ли не однозначно воспринимались как устойчивый знак номенклатурной элитарности. Высший наш свет! Если к нему принадлежат губенковские дачники, они должны быть либо большим начальством, либо сливками научно-технической и художественной интеллигенции. К первому "либо" они явно не относятся. А ко второму? Вроде бы тоже нет.

Заместитель председателя райисполкома спокойно отказывает Миновалову в его просьбе о страховой компенсации. Все-таки некоторые дома в дачном поселке пострадали от смерча. Третьякова с полным сознанием своей правоты разъясняет Миновалову что, в отличие от местных жителей, дачники должны строиться сугубо своим тщанием. Тоже ведь дискриминация. Третьяковой прекрасно известно, что в магазинах, торгующих стройматериалами, хоть шаром покати. Так что есть свое объяснение, почему дачникам приходится доставать тёс "левым" путем.

По профессии тот же Миновалов - дирижер, но не какая-либо знаменитость. Каланчёв - пианист, и, видимо, из преуспевающих, но и не первая величина в своем цеху. Он сокрушенно говорит о себе, что в молодости "погнался за копейкой!" И, загубив свой талант, стал "таким же иллюстратором, каких было сотни.

Неклёсов - хирург. Из его разговоров с женой можно сделать вывод, что с деньгами в их семье не ахти. Но за среднестатистического интеллигента его никак не примешь. И нельзя считать случайностей, что на эту роль приглашен был Кирилл Лавров с его представительной внешностью. Как обычно, тот наделяет своего героя мужественным обаянием, но наше отношение к нему сложное. Что ни говори, тяжело поднимается он на добрые дела. Но главное другое - Неклёсов, может быть, и маститый, хорошо зарабатывающий хирург, однако он никак не тянет на особую элитарность. То есть, в общем, наши дачники - богачи довольно условные, они кажутся таковыми лишь в глазах полунищих деревенских жителей. И в то же время в фильме этих липовых богачей подают как некую элиту. Что-то здесь у Губенко не додумано, не все концы сводятся с концами. Он не стал прибегать к каким-то публицистическим разъяснением, что, в принципе, заслуживает поддержки. Но, может быть, иногда бы такие разъяснения и не помешали. Очень уж сложные, по сей день, животрепещущие проблемы задеты в фильме.

***

"Запретная зона" явилась для Губенко работой в кино итоговой, аккумулирующей его долголетние размышления о современной жизни и актуальном назначении искусства. В чем же суть этих размышлений, того несомненного вклада, который сделал он в нашу художественную культуру?

Отвечать на подобные вопросы, применительно к творчеству любого крупного мастера, всегда не просто. Волею-неволею спрямляешь его динамику и рискуешь впасть в своего рода искусствоведческий провиденциализм, когда она задним числом подверстывается под тот или иной тезис, эстетический корень, извлеченный чаще всего из анализа поздних и зрелых работ. И выходит нередко тогда, что художник чуть ли не с пеленок собирался совершить то, что он совершил в искусстве.

Понимая практически неизбежную схематичность итоговых характеристик, не целесообразно от них и вовсе отказываться, Пусть сделанные и вкратце, и, конечно, без каких-либо претензий на окончательность и непогрешимость выводов, они, вероятно, помогают читателю сформулировать собственное мнение о творческом лице художника.

Лев Аннинский определял эстететическую суть экранных произведений Губенко через понятие эксцентричности, трактуя ее широко и объемно как неустанное стремление актера и режиссера к броской, выразительной форме, к смелому гротеску, эпатажу, иронии. Елена Ганевская подчеркивала брехтовское начало в его исполнительской практике

Я во многом согласен с подобными характеристиками, хотя и вижу их относительность, а порою даже не применимость к его отдельным художественным текстам. На мой взгляд, Губенко свойственно интенсивное стремление к художественному синтезу, к продуктивному объединению традиций, идущих как от реалистическо-психологической школы, убежденным приверженцем которой являлся С. Герасимов, так и от условно-экспрессивной поэтики, ярким представителем которой являлся Ю. Любимов. Станиславский - Брехт Мейерхольд являются символами и знаками этих традиций. Немало взял Губенко и от национального фольклорного опыта, - лубка, балагана, русской ярмарки. Такой вот сложный сплав различных импульсов и влияний.

Нагляднее всего все эти черты проявляются, в той или иной пропорции, в актерских работах Губенко. Но они обнаруживаются и в его режиссуре, и в драматургии. Впрочем, Губенко-актер не всегда адекватен Губенко-режиссеру и драматургу. У того определеннее всего обозначено стремление к строгой достоверности, документальности, включающей в себя, однако, и тяготение к романтической, условной поэтике. Это все та же синтетичность, только больше под знаком реализма, причем окрашенного в социальные тона.

Скажу резче. По творческому темпераменту и складу мышления Губенко-режиссер и драматург являет собой яркий тип социального художника. Мне могут заметить: социальность присуща чуть ли не каждому крупному мастеру кино и театра, или большинству из них, особенно в советскую эпоху. Верно. Однако дело в её мере. У Губенко она очень высокая. Его властно привлекает экранный анализ сложных и острых современных проблем. Жгуче актуальных, хотя и не коньюктурно политизированных, а именно проблем социальных, устойчиво важных для всего общества. В конечном счете, это проблемы общечеловеческие, взятые в своем психологическом и нравственном измерении. Ключевой, глубоко личной темой Николая Губенко является тема социальной справедливости, которая у него звучит сильнее и острее, чем у многих его коллег.

Эта тема намечена в картине "Пришел солдат с фронта". Там она заявлена как тревожное размышление о неизбежной несправедливости войны, убивающей и калечащей ни в чем не повинных людей. Здесь речь идет и о бессмысленной трагичности Случая, который уносит их жизни главного героя фильма. В картине "Подранки" автор говорит о вопиющей несправедливости социальных порядков, когда общество и отдельные люди оказываются подло равнодушными к судьбам обездоленных детей, имеющих не только все моральные, но и юридические праву на нашу заботу и внимание. Тем не менее, многим из этих детей, подранков войны, удалось выстоять, добиться в жизни успеха, однако, многие и не сумели, не встали на ноги.

В более скрытом виде эта ключевая тема выражена и в фильме "Из жизни отдыхающих". Там вперед вышли психологические проблемы текущего нашего бытия. Почему умная и красивая женщина несчастлива, одинока? Что мешает обрести счастье в этом "яростном и прекрасном мире"? В картине "И жизнь, и слезы, и любовь..." автор как бы восстает против непреложного факта, что неотвратимы старость и болезни. Их надо преодолевать, их невозможно преодолеть. Смерть все равно остается всеобщим уделом. Тем более, должно сделать старость оптимально счастливой, достойной человека, и не когда-либо потом, а незамедлительно сейчас, сегодня.

Не буду повторять только что сказанного фильме "Запретная зона". Он ясно свидетельствует, что Губенко остался верным самому себя, своей ключевой теме, стремясь в то же время идти дальше, глубже в ее художественном анализе. Жаль, конечно, что этот анализ не получил продолжение в новых картинах режиссера.

***

Вместо заключения.

"Запретная зона" - последний фильм, поставленный Николаем Губенко. Так сложилась его жизнь. В 1987 году она начинает у него круто меняться. Его избирают художественным руководителем Московского театра драмы и комедии на Таганке. Знаменитой Таганки! Новым поколениями нелегко представить себе сегодня, чем являлся тогда этот театр, созданный в 1964 году театральным режиссером-новатором Юрием Любимовым. На его спектакли было почти столь же трудно попасть, как пройти богатому сквозь игольное ушко. А для начальства они составляли постоянную головную боль. Их осуждали, запрещали, но зачастую Любимову, всяческими правдами и неправдами, удавалось отстоять свои спектакли, они были любимейшим зрелищем столичной интеллигенции.

Терпение партийных чиновников от искусства кончилось. Гнусная травля Любимова развернулась во всю ширь. В 1984 году он вынужден был эмигрировать, вскоре его, как якобы отъявленного диссидента, лишили советского гражданства. Главным режиссером театра назначили Анатолия Эфроса. Человека с непростым характером, талантливого, и властью не раз гонимого. Подобрать преемника Любимову было крайне сложно. Не лучшим оказался и выбор Эфроса.

Тот исповедовал иные творческие взгляды, чем его предшественник, являлся мастером психологического театра. Он начал работать энергично, ярко, но отношения у него с рядом ведущих актеров театра никак не складывались. Они его по театральному зло и беспардонно выживали и выжили. Эфрос ушел не только из Театра, но вскоре и из жизни.

Губенко на Таганке работал, с перерывами, с 1964 года и являлся одним из ее ведущих актеров. Так что появление Николая Николаевича в роли художественного руководителя, поддержанного практически всей труппой, воспринималось как вполне нормальное явление. Известно было, что он прекрасный организатор с немалым административным ресурсом. Разумеется, на Губенко свалился огромный груз обязанностей. Бывая на спектаклях, я воочию видел, что главного режиссера буквально рвали на части.

Губенко - трудоголик. Став худруком Театра на Таганке, он уходил туда к 9 часам, а возвращался домой тоже в девять, только вечера, и работал без выходных и праздников. К тому же он продолжал играть и играть весьма непростые роли - Бориса Годунова, например, в одноименной пушкинской трагедии, крайне сложной для сценического воплощения, но успешно осуществленной Любимовым. Нельзя не признать, что и в отсутствии основателя Театра он продолжает высоко нести свое художественное знамя.

Ситуация с опальным режиссером затем меняется. По инициативе М. Горбачева и его супруги Любимову разрешено возвратится в Москву, что натолкнулось сразу на скрытое сопротивление партийного аппарата. Зато этому возвращению активно способствовал Губенко. Если я не ошибаюсь, Любимов приехал по началу в Советский Союз по частному приглашению Николая, и одно время тот даже жил у него дома. Но эта идиллия длилась недолго. Отношения у них не сложились и обострялись с каждым днем. В результате в 1993 году образовалось два театра. Художественным руководителем одного является Любимов, второго - Губенко.

Не будучи театроведом, я не берусь судить в целом о спектаклях театра "Содружество актеров на Таганке". Репертуар его достаточно разнообразен, и находит свою публику. Но театральная критика зачастую словно не замечает этих спектаклей. Во всяком случае, мне не попадались статьи, где бы они серьезно и объективно анализировались.

В общей прессе больше внимание (преимущественно со знаком минуса) фиксируется на общественной деятельности Губенко в качества депутата Государственной думы от фракции КПРФ. Меня же эта деятельность менее всего занимает. Перефразируя известное высказывание Маяковского, скажу: Губенко художник, тем он и интересен.

Лично мне, как зрителю, понравился в театре "Содружество актеров на Таганке" спектакль "Высоцкий", пронизанный искренней болью о великом артисте. Бог дал ему много талантов, но далеко не все он смог реализовать. Как театральный актер, Губенко не утратил артистической формы. Он пластичен, убедителен, обаятелен.

Интересно, неожиданно, спорно сценическое решение чеховской "Чайки". Работа Губенко в этом сложном спектакле вызывает уважение, привлекает к себе.

Разумеется, очень хотелось бы, чтобы Николай Губенко вернулся в кинематограф. Это - его родной дом. Губенко обладает совершенно уникальным, жизненным и творческим опытом, который должен быть выплеснут и на экран. Надеюсь, что, так, рано или поздно, и произойдет. Жизнь продолжается.

Источники.

1. Веря в себя..

1. Аннинский Л. Николай Губенко. - М., 1986. Брошюра не имеет постраничной нумерации.

2. Иванова Вал. Эпизоды и роли. //"Комсомольская правда". 11 июня 1970 г.

3. Губенко Николай. Вышли мы все из котельной...// "Комсомольская правда". 23 ноября 1994 г.

4. Там же.

5. Хочу работать! Разговор с Николаем Губенко. //"Театр". 1964. № 12, С. 78.

6. Там же. - С. 79.

7. Волянская Н. На уроках режиссуры С. А. Герасимова. - М., 1965. С. 48, 50, 39.

8. Там же. - С. 395-396.

9. "Советская культура". 1962. 27 октября.

10. Там же.

11. Там же.

12. Ганевская Елена. Николай Губенко. - М., 1988. С. 5.

13. Хочу работать! - С. 78.

14. Искусство кино". 1969. № 7. С. 116-117.

15. Хочу работать! - С. 78.

16. Там же.

17. "Огонек". 1988. № 30. С. 17.

18. Хочу работать! - С. 79.

19. Там же.

20. Там же.

21. Там же.

22. Волянская Н. На уроках режиссуры С.А. Герасимова. - С. 381.

23. Там же. - С. 388.

24. Хочу работать! - С. 79.

25. "Театр". 1968. № 4. С. 22

26. Иванова Вал. Эпизоды и роли. // "Комсомольская правда". 11 июля 1970 г.

27. Там же.

28. Демидова Алла. Вторая реальность. - М., 1980. С. 127.

29. Золотухин Валерий. Секрет Высоцкого. - М., 2000. С. 29.

30. Там же. - С. 57

3. Повторение пройденного?!

1. Кулиджанов Л. Сила идей, правда образов (интервью) - Экран 1969-1970. М., 1970. С. 6.

2. История советского кино, т. 3. - М., 1975. С. 118.

3. Шукшин Василий. Нравственность есть правда. - М., 1979. С. 127-128.

4. Хейфиц И. Размышление о молодых. - Экран 1967-1968. М., 1968. С. 86.

5. "Искусство кино". 1978. № 10. С. 15.

6. Швыдкой М. Парадокс Николая Губенко. // Советская культура. 1991. 17 августа 1991 г.

7. "Советский экран". 1972. № 7. С. 4.

8. "Искусство кино". 1971. № 1. С. 177.

9. Шукшин В. От прозы к фильму. - Сб.: Кинопанорама. М., 1975. С. 270.

10. "Советский фильм". 1972. № 5. С. 14.

4. Ветреная птица счастье.

1. Ромм М. Сокращенные фонограммы занятий на режиссерском факультете. - М., 1974. С. 8.

2. Там же. - С. 83.

3. "Искусство кино". 1972. № 8. С. 40.

4. Актуальные проблемы киноискусства. - М., 1977. М. 33.

5. Беседы на втором этаже. - М., 1989. С. 35.

6. "Московские новости". 1989. № 48. С. 29.

7. "Искусство кино". 1978. № 10. С. 13.

8. Там же. - С. 14.

9. "Советский фильм". 1972. № 5. С. 15.

5. Радостные встречи.

1. "Огонек". !988. № 30. С. 18.

6. Огонь и пепел

1. Искусство кино". 1977. № 7. С. 3.

2. Там же. - С. 4.

3. Экран - 77-78. - М., 1979. С. 15.

4. Аннинский Лев. "Не верь войне, мальчишка..." Сб.: Кинематограф молодых. - М., 1979. С. 82.

5. "Советский экран". 1977. № 19. С. 4.

6. Сб.: Кинематограф молодых. - С. 88-89.

7. Ansen David and Schmidt. // Films today. "News Week". New York. Nowember 26. 1949. P. 106.

8. Сб.: Сумерки богов. - М., 1989. С. 308.

7. Как наше слово отзовется.

1. Марголит Евгений. "Кто назовет братом..." // Искусство кино. 1992. № 4. С. 94.

2. "Московская правда". 1980. 13 января.

3. "Искусство кино". 1989. № 5. С. 104.

4. "Искусство кино". 1982. № 1. С. 78.

5. "Знамя юности". 1981. 29 апреля.

6. "Искусство кино". 1982. № 1. С. 81.

7. "Юность". 1988. № 11. С. 79-80.

8. Там же. - С. 80-81.

9. Гершкович Александр. Театр на Таганке (1964 - 1984). - М., С. 132.

10. "Театр". 1989. № 2. С .41.

11. "Литературная газета". 1989. 31 мая.

12. ."Театр". 1989. № 2. С. 49.

13. "Советская культура". 1988. 16 июля.

14. "Московская правда". 1988. 24 июля.

15. "Собеседник". 12989. № 12. С. 13.

16. "Искусство кино". 1984. № 1. С. 28.

17. Туманова Н. Актерская кинолениниана. - М., 1987. С. 345

8. Осенняя трава.

1. "Советский экран". !985. № 13. С. 17.

2. "Знамя". !989. № 8, С. 122-123.

3. Цит. по брошюре: Л. Айзерман На уроках литературы и в зале кинотеатра. - М., 1987, без нумерации страниц.

4. "Советская Россия". 1984. 23 февраля.

5. Федоров Н. Сочинения. М., 1982. С. 86-87.

6. "Советская Россия". 23 февраля 1984 г.

7. "Советский экран". 1970. № 22. С. 3.

8."Театр". 1986. № 4. С. 130.

9. Надежды и тревоги.

1. Пятый съезд кинематографистов СССР. Стенографический отчет. - М., С. 3-4..

2. Там же. - С. 109.

3. Там же. - С. 213.

4. Ганевская Елена. Николай Губенко. - С. 24.

5. "Известия". 1986. 16 октября.

6. "Московские новости". 1988. № 18. С. 11.

7. "Спутник кинозрителя". 1988. № 10. С. 7.

8. Бюллетень Союзинформкино. 1988. Выпуск 8. С. 9.

9. См.: Ганевская Елена. Николай Губенко. - С. 26.

10. "Советский экран". 1988. № 14. С. 7.

11. "Литературная Россия". 14 октября. С. 19.

12. "Искусство кино". 1988. № 10. С. 57.

13. Там же. - С. 58.

14. "Советский экран". 1988. № 21. С. 9.

15. Там же.

16. Чехов А.П. Собр. Соч. в 12-ти томах.. Том 12. - М., 1957. С. 304.

17. "Советская культура". 1989. 23 ноября.

18. "Советский экран". 1988. № 21. С. 9.


на главную | моя полка | | Николай Губенко - Режиссер и актер |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 6
Средний рейтинг 6.8 из 5



Оцените эту книгу