Book: Утро космоса. Королев и Гагарин



Утро космоса. Королев и Гагарин

Владимир Губарев

Утро космоса. Королев и Гагарин

Пятидесятилетию со дня рождения Юрия Гагарина посвящается эта книга


Утро космоса. Королев и Гагарин

ОТ АВТОРА

– Ну раз история требует, нам нельзя отказывать­ся. – Королев рассмеялся. – Будем мучиться вместе, Юрий Алексеевич. Можно здесь? – Сергей Павлович показал на скамейку.

Королев и Гагарин присели рядом. Фотограф достал экспонометр.

– Одна шестидесятая, – подсказал Гагарин.

– Ему можно верить, – заметил Королев.

Фотограф сделал несколько кадров. Он был дово­лен – ведь это первая встреча Королева и Гагарина в конструкторском бюро после полета. Он долго упраши­вал Главного конструктора попозировать вместе с Га­гариным для стенной газеты, экстренный выпуск кото­рой должен появиться завтра.

Через несколько лет снимки Королева и Гагарина, сидящих на скамейке, были опубликованы газетами все­го мира.

Эти фотографии лежат передо мной на столе…

Мне посчастливилось встречаться с обоими. Столь непохожих двух людей трудно представить, но тем не менее у них было нечто общее… Много лет спустя ста­ло понятным: их объединяли преданность делу, служе­ние космонавтике и Родине.

Время ярче высветило главное и в Королеве и в Га­гарине. Узнавая подробнее о судьбе каждого, понима­ешь, что они шли одной дорогой к 12 апреля 1961 года, дню, навсегда соединившему их в памяти человечества.

Для Гагарина Сергей Павлович был Учителем. Это естественно, ведь он принадлежал к старшему поколе­нию. Он по-отцовски относился к Юрию Алексеевичу. Да и как может быть иначе – ведь эстафету подвига народа старшее поколение всегда передает молодым…

Перед вами не биографии двух людей, восславивших нашу Отчизну. Из многих событий, из которых слагает­ся человеческая судьба, я выбрал лишь некоторые: два человека – Королев и Гагарин – идут навстречу друг другу…

Сейчас над планетой работают орбитальные ком­плексы. К ним стартуют новые экипажи.

Космонавты открывают люк и вплывают в станцию. Щелчок выключателя, вспыхивают светильники. На одной из стен они видят фотографию Главного кон­структора и Первого космонавта Земли.

Королев и Гагарин… Они продолжают полет с 12 ап­реля 1961 года, того дня, который соединил их судьбы.

ВЕСНА 1934

Первый день весны выдался солнечным, теплым. Снег сразу же размяк, посерел, и возница, уставши по­нукать измученную лошаденку, слез с саней и пошел рядом с Алексеем Ивановичем.

– К вечеру надо управиться, – сказал он, – пред­седатель велел.

– Я знаю, – согласился Алексей Иванович, – но видишь, прихватило Анну… Довезти бы…

Анна, накрытая тулупом, тихо стонала.

– …Сын будет, – продолжал Алексей Иванович, – перед мужиком так мучаются… Довезти бы. – Он при­вык разговаривать сам с собой, немного глуховат был, потому и не брали его в бригаду плотники, хотя мастер был отменный. – Уж больно сильно ночью кричала, – продолжал Алексей Иванович, – перепугала всех… А председатель так и сказал: «Только быстрее, лошадь в хозяйстве нужна, а вы тут рожать начали…»

Алексей Иванович замолчал. Теперь уже надолго. До самого Гжатска не проронил ни слова. В городе сдал жену в больницу и сразу же отправился в Клушино – ведь там дети малые одни остались.

Ждали сына. Старшему, Валентину, уже было де­сять, Зое – семь.

Через много лет Юрий Гагарин писал:

«Родители работали в колхозе. Отец плотничал, а мать была дояркой. За хорошую работу ее назначили заведующей молочнотоварной фермой. С утра и до позд­ней ночи она работала там. Дел у нее было невпрово­рот: то коровы телятся, то с молодняком беспокойство, то о кормах волнения… Красивым было наше село. Летом в зелени, зимой в глубоких сугробах. И колхоз был хо­роший. Люди жили в достатке. Наш дом стоял вторым на околице, у дороги на Гжатск. В небольшом саду рос­ли яблоневые и вишневые деревья, крыжовник, смородина. За домом расстилался цветистый луг, где босоно­гая ребятня играла в лапту и горелки. Как сейчас, по­мню себя трехлетним мальчонкой. Сестра Зоя взяла ме­ня на первомайский праздник в школу. Там со стула я читал стихи:

Села кошка на окошко,

Замурлыкала во сне…

Школьники аплодировали. И я был очень горд: как-никак, первые аплодисменты в жизни».

Тридцатые годы… Они остались светлыми в памяти поколения.

Это были годы великих начал, необыкновенных свер­шений, вдохновенного труда.

Многое, чем мы по праву гордимся сегодня, берет начало в тридцатых годах.


Это была предпоследняя весна Циолковского. Одна из самых счастливых.

Калужский райком партии вместе с «Комсомольской правдой» организовал колхозный лекторий. Выступить первым пригласили знаменитого земляка – о нем слава по всей стране гремела, каждую неделю из столицы гости наведывались. Но не зазнался Константин Эдуар­дович, выступить перед крестьянами согласился сразу, хотя звали его теперь для лекций часто, а он отказы­вался – негоден уже стал к поездкам.

«Как человек научился летать» – тему лекции пред­ложил сам Циолковский. Правда, засомневался: поймут ли его? Это ведь не о посевах, не о трудной зиме, пе­режитой в этом году, не о засухах, а о полетах, дальних и близких… Поймут ли?

Он рассказывал неторопливо, хотя и непросто. Увлек­ся, начал ссылаться на специалистов, даже расчеты привел, но слушали знаменитого ученого – его слава и до этой деревушки докатилась – внимательно. Никто в зале не шумел.

А потом вопросы начались. О жизни на Марсе, об авиации, о космических путешествиях.

Циолковский был растроган. После лекции при­знался:

– Сорок лет преподавал, а таких мудреных вопросов не слышал. Как выросли интересы народа!

Запомнилась встреча в деревне. Константин Эдуар­дович вспоминал о ней часто. А потом раскладывал на столе свои книги – те, самые первые, и совсем недав­ние – и долго смотрел на них. Видно, чувствовал, что жить осталось недолго.


Сначала видна только светлая точка. На черном фоне она постепенно увеличивается. И вот уже можно различить стыковочный узел «Аполлона». Корабль при­ближается быстро.

– Есть касание! – это голос Леонова.

В «Союз» вплывает Стаффорд.

? Здравствуй, Алексей!

– Здравствуй, Том!

– Стаффорд, – официально представляется астро­навт.

– Леонов, – отвечает командир «Союза».

В космосе – первая международная орбитальная станция «Союз»—«Аполлон».

В программе полета есть строка: «В случае экстрен­ной расстыковки необходимо сделать следующее…»

И в перечне экстренных дел, связанных с гермети­зацией переходного отсека, включениями двигателя и других жизненно важных дел для экипажей кораблей, есть одна странная запись: «Оставить автографы на трех книгах».

Это книги, вышедшие в Калуге.

Это книги Константина Эдуардовича Циолковского.

Они вернулись на Землю. И теперь хранятся в му­зее Калуги.

Символический акт, конечно. Но он закономерен, по­тому что скромный учитель из Калуги не только ука­зал, как идти в космос, но и этап за этапом рассчитал пути проникновения во вселенную.

И чем дальше мы идем по этому пути, тем зримей, величественней и… непонятней нам подвиг Циолков­ского.

Непонятней?

Да. Потому что трудно, а тем более с высоты сего­дняшнего дня, понять, как мог человек сделать такое. Казалось бы, жизнь поставила для него непреодолимые препятствия, обрекла его на жалкое существование, а Человек смог подняться над обыденностью, он презрел ее и перенесся в будущее. В нем он жил и творил.

Современникам он казался несчастным и сумасшед­шим.

Для нас он – гений, величайший ученый и мысли­тель.


Помните возвращение Юрия Гагарина? Его первая пресс-конференция в Доме ученых.

Космонавту задали вопрос: «Отличались ли истин­ные условия полета от тех условий, которые вы пред­ставляли себе до полета?»

– В книге Циолковского очень хорошо описаны фак­торы космического полета, и те факторы, с которыми л встретился, почти не отличались от его описания, – от­ветил Ю. А. Гагарин. – Я просто поражаюсь, как мог правильно предвидеть наш замечательный ученый все то, с чем только что довелось встретиться, что при­шлось испытать на себе. Многие, очень многие его пред­положения оказались совершенно правильными.


В декабре 1977 года Георгий Гречко выходит в от­крытый космос. Съемку ведет Юрий Романенко.

– Удивительная красота, – говорит Гречко, – на стыковочном узле станции вижу какие-то искорки… По­стойте, но ведь это же грозы… Да, да, те самые грозы, которые полыхают далеко внизу…

Допустим, что Циолковский мог предвидеть самый первый этап проникновения в космос, – говорит Геор­гий Гречко, – конструкцию ракеты, ее многосту­пенчатость – помните его «ракетные поезда»? Ну, на­конец, корабль и ощущения человека, попавшего в не­весомость. Такое предвидение я допускаю… Но меня он поражает другим: глубиной своего проникновения в бу­дущее. Да, да, именно глубиной! Четверть века космиче­ского уже прошло, а пока каждый этап космонавтики идет «по-Циолковскому», Все, что сделали, и у нас в стране, и американцы, – продолжает Гречко, – Ци­олковский не только предвидел, но и рассчитал до ме­лочей. И это не может не поражать… В истории циви­лизации я не знаю такого же примера проникновения в будущее. И чем больше проходит времени, тем лучше мы понимаем Циолковского. Уверен, что до конца он еще не раскрыт…

Калуга. Музей Циолковского. Сотни людей, прихо­дящих сюда.

И нет равнодушных. Этот великий Циолковский про­должает удивлять.

Его современники, точнее, большинство из них, по­жалуй, имели право считать его безумцем. У них были для этого основания, и трудно их осуждать. Они были намертво прикованы к Земле, слишком много сил, энер­гии и знаний они тратили, чтобы добыть кусок хлеба и не умереть от голода и холода.


В Вятке, где прошло детство Циолковского, случи­лась первая в его жизни трагедия.

В семье Циолковских – Марии Ивановны и Эдуар­да Игнатьевича – заболел сын Костя. Скарлатина. И тяжелое осложнение – малыш оглох.

«Это самое грустное, самое темное время моей жиз­ни» – так напишет позже Константин Эдуардович.

И следствие глухоты – одиночество. Сначала отчая­ние, а затем дерзкая мысль: «Искать великих дел, что­бы заслужить одобрение людей и не быть столь пре­зренным».

Потом он оправдает свою глухоту. Более того, ска­жет, что именно ей обязан самостоятельностью мышле­ния. Не будем спорить с самим Циолковским, как ни трудно согласиться с ним. Наверное, все-таки иное: условия, в которых рос мальчик. Не хватало книг, его любознательность не могла быть удовлетворенной. Он напишет: «Я стал интересоваться физикой, химией, ме­ханикой, астрономией, математикой и т. д. Книг было, правда, мало, и я больше погружался в собственные мои мысли… Я, не останавливаясь, думал, исходя из прочитанного. Многое я не понимал, объяснить было не­кому и невозможно при моем недостатке. Это тем бо­лее возбуждало самодеятельность ума…»

Он умел еще читать, а это немалое искусство.

В архиве Академии наук СССР есть несколько ли­стков с рисунками и пометками Циолковского. Он толь­ко что познакомился с «Математическими началами на­туральной философии» Ньютона. Его первый астрономи­ческий урок.

На одном из листков пометка: «8 июля 1878 г. Вос­кресенье. Рязань. С этого времени стал составлять астрономические чертежи».

Вот он, первый шаг к космосу, к вселенной. Здесь истоки великого учения о преобразовании мира.

Он еще не знает, что предложить. Он знает лишь, что это обязательно надо сделать.

Тетрадка озаглавлена: «Вопрос о вечном блажен­стве». Одновременно пишет такие строки: «Я вам пока­зываю красоты рая, чтобы вы стремились к нему. Я вам говорю о будущей жизни».

Он не «чистый» мечтатель. Он проводит опыты. Са­мые первые опыты по космической медицине.

«Я делал опыты с разными животными, подвергая их действию усиленной тяжести на особых, центробежных машинах, – напишет Циолковский. – Ни одно живое существо мне убить не удалось, да я и не имел этой цели, но только думал, что это могло случиться. Вес рыжего таракана, извлеченного из кухни, я увеличил в 300 раз, а вес цыпленка – раз в 10; я не заметил тог­да, чтобы опыт принес им какой-нибудь вред».

Именно с десятикратными перегрузками встретились при посадке Гагарин, Титов, все первые космонавты, которые летали на «Востоках», «Восходах», «Мерку­риях».


1880 год. В городе Боровске новый учитель ариф­метики и геометрии. В августе у него свадьба. Сразу после венчания учитель едет покупать… токарный станок.

Сумасшедший…

Безумный вдвойне, потому что он начинает сочинять научные трактаты! Это в городе, где больше половины жителей не умеют расписаться, не могут ни читать и ни писать; в этом забытом богом городке, где книги есть только у следователя.

А учитель – опять-таки в воскресенье! – начинает писать дневник «Свободное пространство».

В этой работе он представил Землю именно такой, какой ее увидели с Луны астронавты.

Циолковский точно описал ощущения Алексея Лео­нова, вышедшего в открытый космос: «Страшно в этой бездне, ничем не ограниченной и без родных предметов кругом: нет под ногами земли, нет и земного неба».

Стоп! Воображение Циолковского пока бессильно. Он еще не может представить, как именно можно пере­двигаться в этом свободном пространстве, летать в нем.

И Циолковский пишет: «Я заканчиваю пока описание явлений свободного пространства».

Когда бессильна наука, властвует фантастика. Она впереди науки, как мечта, которая всегда опережает действительность. Способность фантазировать, вопло­щать в реальное свои мысли, пока не подтвержденные точными расчетами, – необходимость и особенность (кстати, счастливая) человека, занимающегося наукой.

Итак, мечта ведет…

Вспомните: Жюль Берн и Герберт Уэллс, Ломоно­сов и Дарвин.

Наука и мечта.

Циолковский пишет повесть «Вне Земли».

А теперь сравним его представление о первом путе­шествии на Луну и рассказ экипажа «Аполлона-11».

Циолковский: «Это был удивительный сон… Над ни­ми было черное небо. Безводная пустыня. Ни озерца, ни кустика…»

Армстронг: «Из лунной кабины небо казалось чер­ным, а снаружи Луна была освещена дневным светом, и ее поверхность была коричневого цвета. Свет на Лу­не обладает какой-то странной способностью изменять естественные цвета предметов…»

«Сейчас мне трудно сказать, что я думал о значении этого полета, – напишет Олдрин, ступивший на Луну через 20 минут после Армстронга. – Человеку судьбой было предначертано рано или поздно высадиться на Луне. Этот вызов стоял перед ним с тех пор, как чело­век впервые взглянул на Луну, и он неизбежно дол­жен был принять его…»

Вызов?

Безусловно. Мечтали о Луне многие люди всех по­колений, которых знает наша цивилизация. Но именно простому учителю, глухому и задавленному нуждой в провинциальном российском городке, К. Э. Циолковско­му предстояло определить и рассчитать, как именно и на чем можно добраться до этой самой Луны. И он при­нял вызов.

Но до ракеты еще далеко. Учитель в Калуге изобре­тает. Он все старается делать своими руками. Делал модели – их было около сотни, – а затем тщатель­но исследовал их. Модели обычно изготавливались из рисовальной бумаги и поэтому до наших дней не дошли.

К счастью, Константин Эдуардович увлекался и фотографией. Некоторые снимки, сделанные им, мы можем увидеть.

На одном из них надпись: «Москва. Чистые пруды, Мыльников пер., д. Соколова. Его превосходительству Николаю Егоровичу Жуковскому». Естественно, что ре­зультаты своих исканий Циолковский сообщает челове­ку, открывшему путь в небо.

Циолковский увлекается металлическими дирижаб­лями. До сегодняшнего дня его предложения лежат в основе любых расчетов этих аппаратов. Конечно, нынче век авиации, но кто знает, не суждено ли нашим детям столь же широко использовать дирижабли, как мы се­годня самолеты?!

В Калуге, как и в других городах России, в те годы гастролировали воздухоплаватели. Их полеты видел Циолковский. И он начинает увлекаться «ближним кос­мосом». Впрочем, иначе поступить и нельзя: мир потря­сен первыми шагами в небо.

«Этажерки», воздушные шары, разнообразные аппа­раты…

Приближается эпоха авиации.

Новая сенсация: раз земляне могут летать, значит, и марсиане тоже. Оказывается, на Землю регулярно прилетают… дирижабли с других планет. Их много раз видели над американскими городами.

Мир потрясен. Люди только и разговаривают о при­шельцах.

Так вновь возродились истории о «летающих тарел­ках» и космических пришельцах, которые не утихают и сегодня.

Циолковский уверен во множественности разумных миров. Но, как и подобает ученому, своп размышления он основывает на реальных данных.

Иные миры? К ним нужно лететь. И Циолковский вновь склоняется над рукописью. Теперь он уже готов снова вернуться к продолжению работы над главной своей книгой. Той, что потом будет летать на борту станции «Союз»—«Аполлон» и на которой оставят авто­графы астронавты и космонавты,

У него нет денег на переписку на машинке. И Циол­ковский пишет карандашом под копирку. Небольшую дощечку кладет на колени – так удобнее.



«Исследование мировых пространств реактивными приборами»…

«Эта моя работа, – пишет Циолковский, – далеко не рассматривает со всех сторон дела и совсем не ре­шает его с практической стороны относительно осуще­ствимости: но в далеком будущем уже виднеются сквозь туман перспективы, до такой степени обольстительные и важные, что о них едва ли теперь кто мечтает».


Выходит эта книжка в Калуге. А на Украине, под Петербургом, в Москве, в далекой Сибири рождаются люди, которым суждено сделать мечту Циолковского явью. Королев, Келдыш, Пилюгин, Глушко, Янгель, Исаев…


Ракетный двигатель, многоступенчатая ракета – именно ей отдает предпочтение безумец из Калуги.

Циолковский ждет, как оценят его труд специалис­ты, ученые. И полное молчание. Никто не замечает кни­ги, изданной автором на собственные средства.

Да, ее будут читать очень внимательно. Но спустя много лет – те самые мальчики, которые только что вступили в мир, научатся читать и смогут по достоин­ству оценить великое предсказание мечтателя из Калуги.

Неистовый Циолковский не может успокоиться. В очередной своей брошюре он обращается к неизвест­ным своим читателям: «Интересующиеся реактивным прибором для заатмосферных путешествий и желаю­щие принять какое-либо участие в моих трудах, продол­жить мое дело, сделать ему оценку и вообще двигать его вперед так или иначе должны изучить мои труды, которые теперь трудно найти: даже у меня только один экземпляр… Пусть желающие приобрести эту работу сообщат свои адреса. Если их наберется достаточно, то я сделаю издание с расчетом, чтобы каждый экземп­ляр… не обошелся дороже рубля».

Но желающих нет. До космического века еще дале­ко. Да и Россия переживает бурный период.

Приходит Великий Октябрь. Он изменил и жизнь народа, и жизнь каждого человека. И конечно же, Циолковского.

А пока трудно: голод, разруха.

Циолковский полон надежд, хотя удары судьбы об­рушиваются на него один за другим.

Его работы не признаны. Один сын покончил с собой, второй умирает. На брошюре «Богатства вселен­ной (мысли о лучшем общественном устройстве)» он пишет: «Выпуская в свет эту статью, считаю своим дол­гом вспомнить моего сына Ивана, сознательного и доро­гого моего помощника… Умер 5 октября 1919 года в тя­желых мучениях в связи с недоеданием и усиленным трудом…»

Новое правительство всеми силами пытается сохра­нить ученых, писателей, деятелей искусства. Это была борьба за будущее.

За Циолковского начинают хлопотать друзья: «Гиб­нет в борьбе с голодом один из выдающихся людей России, глубокий знаток теоретического воздухоплава­ния, заслуженный исследователь-экспериментатор, на­стойчивый изобретатель летательных аппаратов, пре­восходный физик, высокоталантливый популяризатор…»

В Центральном партийном архиве Института марк­сизма-ленинизма при ЦК КПСС хранится протокол рас­порядительного заседания малого Совета Народных Комиссаров: «Ввиду особых заслуг ученого-изобретате­ля, специалиста по авиации К. Э. Циолковского в облас­ти научной разработки вопросов авиации назначить К. Э. Циолковскому пожизненную пенсию в размере 500 000 руб. в месяц с распространением на этот оклад всех последующих повышений тарифных ставок».

Протокол подписан и Владимиром Ильичем Лени­ным.

Теперь К. Э. Циолковский может полностью себя по­святить науке: «Училище я оставил, это был непосиль­ный по моему возрасту и здоровью труд. Могу отдать­ся теперь наиболее любимой работе – реактивному прибору…»

36 лет проработал Циолковский в училище.

Еще в 1918 году Константин Эдуардович почувство­вал заботу новой власти о себе. Он получает из Моск­вы письмо: «Социалистическая академия не может исправить прошлого, но она старается хоть на будущее оказать возможное содействие Вашему бескорыстному стремлению сделать что-нибудь полезное для людей. Не­смотря на крайние невзгоды, Ваш дух не сломлен. Вы не старик. Мы ждем от Вас еще очень многого. И мы же­лаем устранить в Вашей жизни материальные прегра­ды, препятствовавшие полному расцвету и завершению Ваших гениальных способностей».

Ученому предлагают переехать в Москву: там ему будут созданы все условия для работы. Но Циолков­ский отказывается: он врос в эту землю, ему тяжело покидать ставшую родной Калугу, где сделано так много.

И тогда люди идут к Циолковскому.

Наступает то долгожданное время, когда заканчи­вается одиночество. У него очень много последователей, учеников, сподвижников. И что самое главное – его идеи распространяются, они увлекают молодежь.


«И еще одно качество, без которого не мыслю себе подлинного ученого, это прозорливость, умение смотреть хотя бы на два поколения вперед. Всеми этими каче­ствами обладал Константин Эдуардович Циолковский. Он нам пример» – так напишет после старта Юрия Га­гарина академик Валентин Петрович Глушко.

– Я учился в школе, мне было пятнадцать лет, – вспомнит академик. – Тогда и написал Константину Эдуардовичу: «Я прочел в присланных Вами книгах, что Вы предполагали выпустить в полном виде с допол­нениями «Исследование мировых пространств». Там же пишется, чтобы желающие приобрести эту работу сооб­щили адреса…» И каково же было мое изумление, ког­да я получаю в Одессе письмо от основоположника кос­монавтики. И Циолковский спрашивает: насколько серьезно я отношусь к своему увлечению. Я вновь на­писал в Калугу: «Относительно того, насколько я инте­ресуюсь межпланетными сообщениями, я вам скажу только то, что это является моим идеалом и целью мо­ей жизни, которую я хочу посвятить для этого велико­го дела…»

Ну что же, кажется, слово свое я сдержал, – улыбнется Валентин Петрович, – хотя пришлось прой­ти очень трудными дорогами. До самого последнего дня жизни Циолковский очень интересовался нашими рабо­тами по двигателям, и мы регулярно сообщали ему из ГДЛ о ходе создания двигателя.


В начале тридцатых годов разразилась новая сен­сация. Имя Циолковского становится на ее фоне попу­лярным, хотя он всячески противится этой славе.

«Величайшая загадка вселенной», «Картины жизни на небесном корабле», «Самая мощная машина в мире» – каждый день такие аншлаги появлялись на пер­вых страницах газет.

В МГУ конная милиция наводит порядок: слишком много желающих попасть на диспут «Полет на другие миры».

Интерес к загадкам в космосе огромен. Еще бы: про­фессор Годдард якобы сообщил, что он собирается по­слать ракетный снаряд на Луну,.

И вдруг от человека, казалось бы, впрямую заинтере­сованного в популярности подобных идей, доносится предостережение: «Все работающие над культурой – мои друзья, в том числе и Оберт с Годдардом. Но все же полет на Луну, хотя и без людей, пока вещь техни­чески неосуществимая. Во-первых, многие важные во­просы о ракете даже не затронуты теоретически. Чер­теж же Оберта годится только для иллюстрации фан­тастических рассказов. Ракета же Годдарда так прими­тивна, что не только не попадет на Луну, но и не под­нимется и на 500 верст».

Нет, это не пессимизм. Почти в то же время Циол­ковский отмечает на конверте письма из Ленинграда: «Глушко (о ракетоплане). Интересно. Отвечено».

Создается ГИРД. И сразу же письмо в Калугу: «Пос­ле преодоления всех трудностей, после упорной и боль­шой работы… организация наконец приняла признанные формы. В состав группы входят представители и актив ЦАГИ, Военно-воздушной академии, МАИ…»

О каждом шаге работы ГИРДа Циолковский знает:

– идет строительство бесхвостового ракетоплана;

– начались опыты по реактивному самолету-раке­топлану;

– в работе ракетный двигатель инженера Ф. А. Цан­дера;

– пилотировать первый ракетоплан будет инженер С. П. Королев…

Всенародное признание, а не только специалистов к последователей, согревает последние годы жизни Кон­стантина Эдуардовича.

Михаил Иванович Калинин вручает ему орден Тру­дового Красного Знамени.

Алексей Максимович Горький присылает трогатель­ную поздравительную телеграмму.

Сохранился черновик ответа Циолковского: «Я пишу ряд очерков, легких для чтения, как воздух для дыха­ния. Цель их: познание вселенной и философии, основанной на этом познании. Вы скажете, что все это из­вестно. Известно, но не проникло в массы. Но не толь­ко в них, но в интеллигентные и даже ученые массы…» Энергии Циолковскому не занимать.


Одно небольшое отступление. До сих пор многие биографы К. Э. Циолковского удивляются его огромной работоспособности даже в глубокой старости. Ответ дал в своей статье «О психологии научного творчества» академик А. Мигдал. Он пишет, что, «как только науч­ный работник перестает работать «своими руками», де­лать измерения, если он экспериментатор, делать вычис­ления, если он занимается теоретической физикой, на­чинается «старение» независимо от возраста и чина; те­ряется способность удивляться и радоваться каждому малому шагу, исчезает желание учиться, появляется чванство и важность».

Циолковский экспериментировал в своей квартире до последних дней жизни. И встречался с людьми. Не толь­ко с теми, кто приезжал в Калугу, чтобы отдать дань ува­жения великому ученому. А прежде всего с теми, кто решил посвятить себя межпланетным сообщениям.


В 1934 году Сергей Павлович Королев дарит Циол­ковскому свою книгу «Ракетный полет в стратосфере».

«Книжка разумная, содержательная, полезная», – отзывается Циолковский.

Есть предположение (точно установить так и не уда­лось!), что Сергей Павлович приезжал в Калугу. Во­истину – историческая встреча. Теоретик космонавтики и Главный конструктор.

В одной из книг автор воспроизводит рассказ Сергея Павловича о встрече: «Запомнились удивительно ясные глаза, крупные морщины. Говорил Циолковский энер­гично, обстоятельно. Минут за тридцать он изложил нам существо своих взглядов. Не ручаюсь за буквальную точность сказанного, но запомнилась мне одна фраза. Когда я с присущей молодости горячностью заявил, что отныне моя цель – пробиться к звездам, Циолковский улыбнулся и сказал: «Это очень трудное дело, молодой человек, поверьте мне, старику. Это дело потребует зна­ний, настойчивости, терпения и, быть может, всей жизни…»

Верил ли Циолковский, что то будущее, которое он предсказывал, наступит так скоро?

Безусловно. Ведь к нему по-прежнему приходили письма из ГИРДа: «Работаем не покладая рук; на днях поступило несколько опытных ракет на высоту порядка 1—2 километра для проверки некоторых выкладов и конструкций. Сейчас широко развертываем эксперимен­тальные работы на стендах и на полигоне. Получаем не­плохие результаты, жаль, что Вы живете не в Моск­ве…»

На снимке Циолковский и Тихонравов. Конструктор рассказывает о своей работе. Тот самый Михаил Клавдиевич Тихонравов, который по праву считается одним из пионеров космоса. Его ракеты поднялись ввысь пер­выми в нашей стране, его проекты имеют самое непо­средственное отношение к старту Юрия Гагарина.

Но до этого еще далеко. Первый космонавт плане­ты пока не родился. Алексей Иванович привез свою Анну из Клушина в Гжатск 2 марта. Он поторопился…


Этой весной он понял, чему надо посвятить свою жизнь. Да, есть способный авиаконструктор (его уже так называли) Королев. Неплохо летал на планере – свидетельство тому соревнования в Коктебеле.

Ему уже шел 29-й год. Три года назад он встретился с Ф. А. Цандером. Вместе они создали сначала Москов­скую группу изучения реактивного движения, а затем ГИРД.

Теперь у них уже институт, и с весны 1934 года Сер­гей Павлович Королев —руководитель отдела ракетных летательных аппаратов Реактивного научно-исследова­тельского института (РНИИ).

Но отдел есть, а ракет пока нет…

И возможно ли оправдать те надежды, что влекут тысячи людей к зданию университета, где должна со­стояться лекция о полете на Марс?

Ему предстояло ответить на это.

«Нет», – лучше так ответить, благо даже на автори­тет великого Циолковского можно сослаться. Мол, это удел фантастов и таких писателей, как Алексей Толстой. Пусть творят своих Аэлит…

Сказать «нет» – значит обеспечить спокойную жизнь, ведь в кармане диплом инженера и свидетель­ство об окончании школы летчиков. Обе специальности популярны и необходимы в стране. Летай, конструи­руй – пришло ведь время авиации, и друзья убежда­ют: ей принадлежит будущее.

Он не возражает, но неизбежно добавляет одно сло­во: «ближайшее…» А вторую половину XX века инженер и летчик Сергей Королев видит иной – ракеты начина­ют превосходить авиацию и по скорости, и по высоте полета. Более того, именно они унесут человека за пре­делы Земли…

Стоп! Это уже фантастика… Но он не может сдер­жаться.

31 марта в Ленинграде началась Всесоюзная конфе­ренция по изучению стратосферы. Открывал ее будущий президент Академии наук СССР Сергей Иванович Ва­вилов.

Нет, не о том, как преодолеть этот барьер между Землей и космосом, шел разговор тогда. Стратостаты – вот что владело умами, ведь они первыми ринулись ввысь. На них поднимались отчаянные смельчаки, поги­бали, но на смену приходили другие…

Инженер Сергей Королев выступал на одном из за­ключительных заседаний.

– Мною будет освещен ряд отдельных вопросов в связи с полетом реактивных аппаратов в стратосфере, причем особо подчеркиваем, – начал он, – именно по­летов, а не подъемов, то есть движения по какому-то маршруту для покрытия заданного расстояния…

А потом он говорит о полете человека, причем «…речь может идти об одном, двух или даже трех лю­дях, которые, очевидно, могут составить экипаж одного из первых реактивных кораблей».

Это было время мечтателей. Инженер Королев и не скрывал, что принадлежит к ним. Но уже в те годы на­чали проявляться те качества характера, которые ста­нут чуть ли не главными в нем, когда он станет кон­структором космоса.


Однажды на Байконуре во время подготовки к стар­ту ракеты он заметит инженера, читающего книгу. Сер­гей Павлович посмотрит на обложку, а затем вспылит:

– Немедленно в Москву! Первым же рейсом… И за­явление по собственному желанию!

Он будет гневаться весь день. Даже пожалуется Келдышу:

– Распустились поди, они уже романы читают на стартовой…

Он не представлял, что инженер, конструктор может быть не занят в рабочее время, что он способен думать не о деле.

Он прощал все человеку – не замечал его слабос­тей, не наказывал за ошибку, никогда не унижал, если знал, чувствовал, видел, что тот предан работе. Это бы­ло высшим критерием его оценки человека.

С каждым новым сотрудником обязательно разгова­ривал сам. И когда был уже Главным конструктором, и тогда, в РНИИ.


В его поведении много непонятного, противоречивого, казалось бы, даже нелепого. Окружающие считают его упрямым фантазером, даже безумцем. Хороший инже­нер – разве он не видит, что его рассуждения о полете на Марс (заразился-таки у Цандера!) беспочвенны, не­реальны?!

О каком Марсе идет речь, если первые ракеты под­нимаются на десятки метров и выглядят забавной иг­рушкой для взрослых?!

Он не любит, когда над ним смеются… Он не хочет быть похожим на Цандера, ушедшего в свои мечты и ничего не замечающего вокруг. Фридрих Артурович с утра и до глубокой ночи сидит в лаборатории, даже приходится отдавать приказ: не оставлять его одного, а выпроваживать домой – уже две профсоюзные комис­сии делают ему, Королеву, замечание, что он не сле­дит за рабочим днем своих сотрудников, «эксплуатирует их». Но как их выдворить из подвала, если каждый считает – лишний час сокращает время полета к Мар­су на месяцы (ох, этот Цандер, кого хочешь может увлечь!).

Впрочем, последний случай даже Королева вывел из терпения. Техника исключили из комсомола за неявку на собрания. А он эти вечера провел в подвале, но ска­зать там, в ячейке, об этом не мог – секретная у них была организация. Пришлось выручать парня…

Сергей Павлович, конечно, отчитал техника, даже па­ра крепких выражений вырвалась, но, честно говоря, он был доволен – именно такие люди нужны ему. Иначе ни ракет не будет, ни ракетопланов, ни Марса.

С начальником отдела кадров института уже давно установились добрые отношения. Стоило появиться ново­му специалисту в отделе кадров, немедленно посылали за Королевым.

На этот раз Королев застал в кабинете новенького. Сразу произвел на него впечатление своей коверкотовой курткой, опоясанной командирским ремнем, и синими га­лифе, которыми Королев гордился. Он заметил, что на паренька его начальственный вид подействовал.

– Арвид Палло, – тихо представился юноша, – хо­чу к вам работать.

– С авиацией знакомы? – спросил Королев.

– Не очень. Лучше с артиллерией.

– А почему именно к нам?

– Рядом живу, – усмехнулся Палло.

– И это единственная причина? – Королев понял, что Палло уже оправился от смущения. И это ему понрави­лось.

– Не люблю ненужных вопросов, – сказал Пал­ло, – буду плохо работать, сам уйду.

– Согласен, – сдался Королев, – но учтите, сам прослежу за вами. – Понравился ему новичок, но пока­зывать этого Королев не хотел.




Арвид Палло стал одним из самых близких помощни­ков Сергея Павловича. Много лет спустя именно Палло возглавит группу поиска, которая встретит после возвра­щения из космоса первых собачек, корабли-спутники, а затем и «Востоки». Юрия Гагарина, Германа Титова, Андрияна Николаева, Павла Поповича, Валентину Те­решкову.

Это будет четверть века спустя…


Умел понимать людей Королев, их способности, чер­ты характера, мечты. И его преданность им оплачивалась их верой в Сергея Павловича, или СП, как называли его сначала друзья, впоследствии сотрудники конструк­торского бюро, а в конце концов все, кто был связан с началом космической эры.

Но пока они зовут друг друга по имени.

– Я не буду больше испытывать, напрасная работа. – Палло положил на стол перед Королевым график испы­таний. – Надо менять конструкцию.

– Это же две недели задержки! – Королев оторвался от бумаг. – А у нас нет времени. Понимаете, нет вре­мени, – повторил он. – Арвид, – начал он уговаривать Палло, – система должна выдержаться, неужели из-за какого-то пустякового соединения мы должны стоять…

– Вырывает трубопровод, – не сдавался Палло, – новая конструкция нужна.

– Продолжайте испытания, – распорядился Коро­лев, – это приказ.

– Я не могу ему подчиниться. – Палло был упрям.

– Трусишь, значит? – Королев нахмурился. – В та­ком случае садись на мое место, а я на стенд… – Он быстро выскочил из кабинета.

Минут через двадцать резко зазвонил телефон.

– Это я, – Палло узнал голос механика, – несча­стье, Арвид… Трубопровод вырвало… Королева в Боткин­скую больницу увезли…

– Что с ним?

– По лбу трубка ударила. Крови много…

Палло выругался. Такого оборота событий он не ожидал.

– Меня не ждите, я в больницу, – крикнул он в трубку.

Сергей Павлович сидел на кровати. Голова была за­мотана бинтами. Синий халат на груди не застегивался. «Крупный все-таки мужик», – подумал Палло.

– Это ты? – Королев улыбнулся. – Здорово по го­лове садануло. Приехал убедиться?

– Не ожидал, что так получится. – Палло по­краснел.

– А кто меня предупредил? – Королев расхохотал­ся. – И поделом. Глупость любой лоб может расшибить, вот так-то, Арвид!.. Прав, надо конструкцию переделы­вать… Спасибо тебе… Садись, садись, помозгуем… Хоть и слегка треснул череп, но еще соображаю.

На всю жизнь запомнил Арвид Палло сидящего на кровати Сергея Павловича Королева, улыбающегося, в халате, который он так и не смог застегнуть…


Они делали первые шаги в принципиально новую об­ласть техники. Будущие главные конструкторы еще бы­ли слесарями и механиками, испытателями и токарями. Все делали своими руками, и каждая неудача – а их было немало – вынуждала искать и находить иной путь в том мире техники, который им предстояло создать.

Эпоха рождала главных конструкторов. И уже в те годы рядом с Сергеем Павловичем Королевым оказались люди, прошедшие с ним до запуска Юрия Гагарина.

Это были годы великих строек, годы Магнитки и Днепрогэса, первых заводов и подвигов авиаторов… Заурча­ли тракторные двигатели, запели первые моторы самоле­тов, загудели турбины… И в этих звуках рождающейся отечественной техники как призыв к будущему прозву­чали взрывы в равелинах Петропавловской крепости.

Эти испытания будущих ракетных двигателей, под­нявших в космос первый спутник и Юрия Гагарина, не мог не услышать инженер Сергей Королев. И судьба све­ла его с инженером Валентином Глушко.

Весной 34-го года они работали вместе в РНИИ (ГДЛ и ГИРД объединились), и Валентин Глушков воз­главил двигательный отдел. На его счету уже были кон­струкции двигателей, которые войдут в историю отече­ственной ракетной техники как «первые ЖРД».

На конференции по изучению стратосферы, где высту­пал Королев на заключительном заседании, он сказал:

– Работа реактивного двигателя на твердом топливе представляет не что иное, как реактивный выстрел. – А затем Королев убедительно доказал, что будущее за жидкостными двигателями, которыми можно управлять.

Безусловно, он имел в виду работы Глушко, с кото­рыми хорошо был знаком.


В отличие от Королева будущий главный конструк­тор ракетных двигателей не увлекался авиацией. Из Одессы, где теперь установлен бюст дважды Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и Госу­дарственных премий СССР академика В. П. Глушко, он сразу же зашагал к звездам.

«Весной 1921 года я прочел «Из пушки на Луну», а затем «Вокруг Луны». Эти произведения Жюля Верна меня потрясли, – пишет в автобиографическом очерке В. Глушко. – Во время их чтения захватывало дыхание, сердце колотилось, я был в угаре и был счастлив. Стало ясно, что осуществлению этих чудесных полетов я дол­жен посвятить всю жизнь без остатка».

Ему было 13 лет. А с 15 Валентин Глушко уже пере­писывается с К. Э. Циолковским. «Все письма Циолков­ского, – вспоминает академик, – приходили в само­дельных квадратных конвертах небольшого формата склеенных из белой бумаги. По просьбе Циолковского стоимость изданий, кстати сказать, очень скромная, оп­лачивалась почтовыми марками, которые я приклады­вал к очередному своему письму. Любопытно, что в опла­ту двух книг в заказном письме К. Э. Циолковскому 8 ок­тября 1923 года мною было внесено 460 миллионов руб­лей, что соответствовало по курсу дня одному рублю золотом. В то время самым мелким денежным знаком был миллион рублей, отпечатанный на маленькой бу­мажке».

Юноша увлекается астрономией, химией, наблюдает Венеру. Он оставляет занятия музыкой, хотя в Одесской музыкальной академии ему настоятельно советуют про­должать учиться. Профессия музыканта была почетна, и ему сулят блестящее будущее, но непослушный под­росток начинает… писать книгу «История развития идеи межпланетных и межзвездных путешествий».

– Счастлив тот, кто нашел свое призвание, спо­собное поглотить все его помыслы и стремления, запол­нить всю его жизнь чувством творческого труда. Дваж­ды счастлив тот, кто нашел свое призвание еще в отро­ческие годы. Мне выпало это счастье. Жизненный путь, выбор решений на крутых поворотах, каждодневные по­ступки – все подчиняется одной мысли: приблизит ли это к заветной цели или отдалит? – Эти слова принад­лежат В. П. Глушко.

И уже в 29-м году появляются электрические ракет­ные двигатели, затем и жидкостные… В Петропавлов­ской крепости создаются импульсные установки, на ко­торых осуществляются всесторонние исследования дви­гателей.

1 ноября 1933 года была подготовлена к запуску ра­кета 05 с двигателем ОРМ-50. Но азотной кислоты в Москве не было, и тогда решили привезти ее из Ленин­града. 3 ноября бутыль с 30 литрами кислоты погрузили в вагон «Красной стрелы».

До отхода поезда оставалось полчаса. И вдруг бу­тыль лопнула – в вагоне было жарко.

«Красная стрела» опоздала в Москву. А ракету так и не удалось запустить к празднику…

Не состоялся старт и 31 декабря. Неожиданно уда­рил мороз, смазка загустела и пусковой клапан не от­крылся…

С улыбкой ветераны-ракетчики вспоминают подоб­ные курьезные случаи. И казалось бы, что о них рассказывать, – ведь уже в те годы ракеты все-таки взлета­ли, а двигатели не всегда взрывались, а работали надежно. Но если суммировать все удачи, а затем под­считать, сколько было дней, не кончавшихся благопо­лучно, – каждый из будущих главных конструкторов немало времени провел в больнице после аварий на пу­сковых площадках и испытательных стендах, – то пере­весят именно такие «курьезы».

Казалось, они делали все, чтобы найти дефекты в конструкции, они радовались, когда это удавалось, по­тому что им предстояло отправлять человека в космос и он обязан был вернуться живым и невредимым.

12 апреля 1961 года Валентин Петрович Глушко стоял рядом с Королевым, когда лифт медленно увозил на верхнюю площадку стартового комплекса, туда, к «Востоку», Юрия Гагарина.


9 марта 1934 года в семье Гагариных родился сын. Алексей Иванович обнял жену.

– Спасибо, Аннушка, за сына, – сказал он. – Юркой назовем, как и договаривались.

– Ты уж извини меня, Алексей Иванович. Так полу­чилось, неделю пришлось ждать. Я доктору говорю: отпу­сти домой, там дети малые, он смеется, мол, отсюда только с сыном, если, конечно, не двойняшки, – оправ­дывалась Анна, – а утром и родила…

– Хорошо, что не в Женский день, – отозвался Алексей Иванович, – засмеяли бы парня… А девято­го – это хорошо…

Был солнечный мартовский день. Алексей Иванович вез жену из Гжатска в Клушино.


До старта первого человека в космос оставалось 27 лет 1 месяц и 3 дня.


ОСЕНЬ 1947

Дом пришлось перевозить. Отец работал в Гжатске, мастер он был хороший, а такие люди были нужны – ведь город разрушен, надо его отстраивать.

Домишко в Клушине – к нему все привыкли – отец разобрал. Участок ему выделили на Ленинградской ули­це. Теперь Гагарины стали горожанами.

У Юры не ладилось с русским языком. Тройки в дневнике… Но мальчишка рос самолюбивым и упорным. В следующей четверти учительница забыла, что у Юры были такие отметки.

– Удручающее зрелище представлял собою Гжатск в первые послевоенные годы, – вспоминает преподава­тельница русской литературы Ольга Степановна Раев­ская. – Гитлеровцы, отступая, уничтожили почти все каменные здания и многие деревянные дома. Было раз­рушено прекрасное здание средней школы, больницы, вокзал, электростанция, мост через реку Гжать… Един­ственная на весь Гжатск средняя школа не имела специ­ального здания. Под классы были приспособлены ком­наты двух ветхих жилых домов. Несколькими учебника­ми обходился весь класс, писали ребята кто на чем мог, а вместо черновиков использовали записные книжки, сшитые из газет. Зимою в классах было до того холод­но, что замерзали чернила в пузырьках… Юра носил учебники в потертой полевой сумке. В школу он обыкно­венно приходил в белой рубашке, подпоясанной широ­ким солдатским ремнем с латунной пряжкой, на голове ладно сидела пилотка. Это был Юрин парадный кос­тюм. Мальчик его очень берег и, возвращаясь из школы, переодевался в полосатую ситцевую рубашку, старые штанишки, снимал ботинки и до холодов бегал босиком.

Осенью 1947 года Юрий Гагарин учился в пятом классе.

Ему пришлось пропустить два года. Как и всем клушинским мальчишкам.

1 сентября 1941 года они пошли в первый класс, но и до смоленской земли докатилась война.

В январе немцы выгнали Гагариных из дома. При­шлось рыть землянку, в ней и прожили до 9 марта 43-го, когда пришло освобождение.

«Подражая старшим, мы, мальчишки, потихоньку как могли вредили немцам, – вспоминал Юрий Гага­рин. – Разбрасывали по дороге острые гвозди и битые бутылки, прокалывавшие шины немецких машин… Вско­ре загремело и на нашем фронте. Началось наступле­ние советских войск. Радости не было конца. Тут-то эсэсовцы и забрали нашего Валентина и Зою и в ко­лонне, вместе с другими девушками и парнями, погнали в Германию. Мать вместе с другими женщинами долго бежала за колонной, а их все отгоняли винтовочными прикладами и натравляли на них псов. Большое горе свалилось на нас. Да и не только мы – все село умы­валось слезами. Ведь в каждой семье фашисты кого-ни­будь погнали в неволю… Немцы покинули наше село. Отец вышел навстречу нашим и показал, где немцы за­минировали дорогу. Всю ночь он тайком наблюдал за работой немецких саперов. Наш полковник, в высокой смушковой папахе и зеленых погонах на шинели, при всем народе объявил отцу благодарность и расцеловал его, как солдата. Отец ушел в армию, и остались мы втроем: мама, я и Бориска. Всем колхозом управляли теперь женщины и подростки. После двухлетнего пере­рыва я снова отправился в школу».


Война заканчивалась. Пришла весть от старшего бра­та и сестры. Им удалось сбежать от фашистов, и они остались служить в армии.

Встретились уже после Победы.

Семья Гагариных перебралась в Гжатск.


14 октября 1945 года на берегу Северного моря был проведен запуск ракеты ФАУ-2. Ее готовили к старту те самые немецкие специалисты, которые работали с Вернером фон Брауном.

Делегации СССР, США и Франции наблюдали за подготовкой к пуску и полетом ракеты. Хозяевами себя считали англичане – ведь немецкие специалисты были их военнопленными.

Среди наших представителей был и инженер-полковник В. П. Глушко. В 1945—1946 годах вместе с группой специалистов он посетил Германию, Чехословакию и Ав­стрию, где находились предприятия, связанные с ракет­ной техникой. Немногое удалось увидеть – предусмот­рительные янки уже давно отправили за океан и ракет­чиков и ФАУ.

Еще несколько лет за океаном гремели ракетные двигатели, созданные в нацистской Германии, сотрудни­ки Вернера фон Брауна и он сам передавали опыт сво­им американским хозяевам. Впрочем, вскоре они стали уже их коллегами…


Поезд на перегоне притормозил. Машинист знал: пассажирам выходить именно здесь, посредине степи. Дальше поезд пойдет пустой.

Молодые инженеры выскочили, не дожидаясь, пока вагон остановится совсем. Честно говоря, не терпелось увидеть место, где им суждено было работать.

Они были очень юные, эти инженеры. Они поступи­ли в институты, когда еще на западе шли тяжелые бои, но до Победы уже оставались месяцы. Им не суждено было ворваться первыми в Берлин и Вену, Кенигсберг и Будапешт. Они, безусловно, разделяли всеобщую опья­няющую радость Победы, а в душе таилось сожаление, что им не пришлось принимать участие в гигантской битве за Родину. Им казалось, что самое великое в ис­тории страны уже позади.

Они не предполагали, что им выпала честь шагнуть к космосу.

Степь встретила их неприветливо, сильной пылевой бурей. Вытянутую руку еле видно. Они стояли возле сво­их чемоданов обескураженные и растерянные. Куда идти?

Из темноты вынырнула подвода. Впереди сидел старик.

– Гей-гей! Сторонись! – крикнул он. Инженеры от­прянули в сторону. Возница обернулся к ним. У него было грубое, обветренное лицо. – Если в хутор, то тут недалече. – Он ткнул пальцем в темноту.

Через полчаса инженеры добрались до конторы. В ма­ленькой хатенке, приютившейся в деревенской церкви, их встретил начальник отдела кадров.

Инженеры представились,

– Утром разберемся, а сейчас отдыхайте. – На­чальник отдела кадров вновь уткнулся в лежащие на столе бумаги.

Инженеры недоуменно переглянулись:

– Простите, а где же здесь можно отдыхать? – на­конец спросил один из них.

Кадровик устало поднял голову.

– Я сам здесь десятый день, а койки в глаза не ви­дел. Пока ложитесь в соседней комнате, завтра что-ни­будь придумаем…

Утром буря затихла.

Степана Царева направили в монтажные мастерские. Остальных оставили пока здесь. Степан долго не мог найти эти самые мастерские. Наконец он увидел какого-то человека в кожаной куртке.

– Вам в монтажные? – переспросил он. – Идемте. Я тоже туда. Часа за полтора доберемся.

В степь вела железнодорожная ветка. Они поднялись на насыпь и бодро зашагали на восток. Оба молчали.

– Скоро тупик будет, – наконец сказал попутчик Степана, – деревянный дом увидите. Это и есть мас­терские. А мне сюда…

Он направился к вагончикам, которые стояли непо­далеку.

С человеком в кожаной куртке – Сергеем Павлови­чем Королевым – Степану еще много раз приходилось встречаться. Почти каждый день появлялся он в мон­тажных мастерских, заходил, спрашивал:

– Как ребята, дела? Что нужно сделать, чтобы луч­ше было?

Инженеры собирались вокруг него, рассказывали о своих трудностях, что-то предлагали. Здесь же, в мас­терских, чуть в сторонке стоял чертежный стол. Он при­надлежал конструкторам. Они сразу же исправляли не­доделки, улучшали те или иные узлы.

В монтажных мастерских собирались ракеты.


Много лет спустя на космодроме шла подготовка к запуску одной из автоматических межпланетных стан­ций. Старт был назначен на утро, а накануне вечером несколько человек собрались в гостинице. Мы пили чай, играли в шахматы, отдыхали после трудного дня. По­том ветераны вспоминали прошлое. В моем журнали­стском блокноте появились записи.

Инженер Л. Бродов: Я воевал. И поэтому могу сме­ло сказать – здесь продолжение фронта. Огромная на­грузка ложилась на человека. Дорог не было. Сотни ма­шин месили грязь. В сапогах не всегда пройдешь. За­нимался я в то время топливом.

На паровозах рядом с машинистами сидели… Сей­час вспоминаешь и невольно улыбаешься. А тогда, по­верьте, не до смеха было. Ночью, накануне пуска пер­вой ракеты, подняли меня с постели и потребовали до­ставить немедленно на площадку две бочки керосина. Думаю, зачем керосин? Оказывается, для освещения…

Инженер В. Серов: Первый пуск, который я видел, был хороший. Я видел, как поднималась ракета. У стен­да я стоял. Хотя, честно говоря, меня запуск особо не поразил. Что самое эффектное при старте ракеты? Ко­нечно же, видеть, как двигатели работают. А я раньше на них насмотрелся, потому что был в то время замес­тителем начальника стенда огневых испытаний, где прожиг ракеты делается.

И сейчас стенд еще стоит как память о прошлом. По нынешним масштабам сооружение не столь боль­шое, а нам тогда казалось огромным. 45 метров в высо­ту! А если учесть, что оно стояло на краю оврага, то еще полтора десятка метров можно смело добавить.

У оврага было несколько землянок. В одной из них заседала Государственная комиссия. Государственная комиссия, осмотрев только что построенный стенд, ре­шила: прожиг провести через два дня.

Закрепили мы ракету па стенде. Вроде прочно все сделано, но выдержит ли он? Прожиг начали в пять ве­чера. Запуск двигателя произвел на нас ошеломляющее впечатление. Струя огня рванулась в овраг, изогнулась вдоль бетонной полосы и ушла метров на четыреста. Примерно 60 секунд длился прожиг. Стенд выдержал, ракета была надежно закреплена. А слой бетона, по ко­торому распространялось пламя, будто кто-то взрыхлил. До металлической сетки он выгорел.

В этот день мы почувствовали, что ракета родилась. Можно было ее и запускать.

Инженер Г. Стрепет: Вот уже почти четверть века ракетами занимаюсь. Сын в первый класс пошел, закон­чил школу… Потом два года на производстве отработал, поступил в вуз, закончил его. Теперь профессия у него современная – строитель, а я все ракеты пускаю. Вид­но, до тех пор буду, пока на пенсию не уйду.

Первый запуск, который я видел, конечно, помню от­лично, словно вчера все происходило.

Ракета стояла на старте два дня. Долго мы готови­ли ее к пуску. Стартовая команда большая была: люди к пуску готовились и одновременно обучались.

Объявлена часовая готовность.

Последним от ракеты уходил один из специалистов. Я не помню его фамилии. Видел, только, как он, проща­ясь, обнял ракету и поцеловал ее. Потом быстро спус­тился вниз.

Сейчас на космодроме специальные укрытия, бунке­ра и тому подобное, а в то время загнали две машины в аппарель – вот тебе и командный пункт и укрытие. Там и спрятались – мало ли что будет…

Пуск?

Я помню одно: все перепуталось. Рабочий обнимался с членом правительства, Главный конструктор – с шо­ферами. Как мы не задушили друг друга от радости, до сих пор понять не могу.

А ракета летит. Пускали на рассвете, чтобы лучше было видно. Ракета пошла хорошо. Поисковая группа нашла контейнер в 270 километрах от стартовой пло­щадки, той самой, где теперь стоит памятник…


Люди, встречавшиеся с Сергеем Павловичем Короле­вым в те годы, неизменно подчеркивают его решитель­ность, убежденность в верности избранного направления. Казалось, его характеру не присущи сомнения.

Но Герой Социалистического Труда, член-корреспон­дент АН СССР В.Емельянов, много лет работавший вместе с Игорем Васильевичем Курчатовым, рассказыва­ет о случае, который характеризует Королева иначе. Шел 1946 год, и естественно, будущего Главного кон­структора волновало все, что могло так или иначе по­влиять на развитие ракетной техники. Не мог он и не учитывать появления ядерной энергии.

Слово В. Емельянову:

«Когда я вошел в кабинет, навстречу мне поднялся незнакомый человек среднего роста, с простым русским лицом. Высокий лсб, энергичный, волевой подбородок, плотно сжатые губы. Вот нижняя-то часть лица и про­извела на меня тогда наибольшее впечатление.

«Энергичный, собранный человек», – подумал я. Мне казалось, что он сжимал губы, чтобы не расплескать собранную в нем энергию и всю ее обратить на что-то выношенное, а может быть, даже выстраданное им. Подавая руку, он улыбнулся.

– Королев… Мне хотелось бы, чтобы вы меня про­информировали об очень важном для нас деле. Может быть, сядем? – предложил Королев.

– Пожалуйста, если я смогу дать интересующую вас информацию.

– Мы разрабатываем проект космического корабля. Собственно, пока это еще не корабль, а ракета. Для за­пуска ракеты необходимо высококонцентрированное топ­ливо. Иначе преодолеть силы гравитации и оторваться от земли нельзя. Можно нам рассчитывать на ядерное топливо или остановиться на химическом?

Я замялся. Такого рода вопросы мы не обсуждали с лицами, не принадлежавшими к клану атомников. Но дело не только в этом: о Королеве я уже слышал от Курчатова. Но не знал, что у нас в стране параллельно решаются две крупнейшие проблемы века. Можем ли мы на нынешнем этапе развития работ помогать друг другу? А может, наоборот, этим мы станем лишь ме­шать? Нельзя накладывать одну трудность на другую. Тем более что это совершенно разные области. У нас очень много пробелов, «белых пятен». «Одни сплошные минусы», – как-то сказал Курчатов.

Королев сидел и ждал ответа, не спуская с меня глаз.

– Нельзя… – начал было я.

– Что – нельзя? – резко перебил меня Королев. – В нашем лексиконе этого слова нет. Да и у вас, види­мо, оно не в обиходе. Что – нельзя?

– …нельзя накладывать одну трудность на другую.

– Это в принципе правильно. Вот потому-то я и хотел с вами посоветоваться. Мы с вами не только уче­ные, но и инженеры. Ведь то, что ныне будет заложено в работе, определит основные направления исследова­ний на ряд лет. Путь, быть может, хотя и правильный, но не самый оптимальный. Мы должны спешить. И мы и вы. Поэтому меня и волнует вопрос, каким путем ид­ти: развивать работы по химическому топливу или де­лать ставку на ядерную энергию?..

Королев сделал выбор. Он оказался наилучшим. Но он не раз еще будет возвращаться к использованию атомной энергии в космосе. Через несколько лет, когда поближе познакомится с II.В. Курчатовым и А. П. Александровым и когда уже будет создан первый реактор, и первая бомба, и первая атомная станция; да и в последние дни жизни, когда о будущем космоса бу­дет подолгу беседовать со своими соратниками, и в пер­вую очередь с теми, кто начинал с ним восхождение за пределы Земли.


Тридцать лет спустя к событиям осени 1947 года ме­ня вернул разговор с академиком Николаем Алексееви­чем Пилюгиным. Вначале мне показалось, что акаде­мик шутит.

– Действительно, старта ракеты ни разу не видел. Как-то не удавалось… Однажды взглянул в перископ, но там только дым и круговерть, ничего понять невоз­можно. И я снова к пультам управления и аппаратуре, тут вся картина ясна как на ладони.

– За все эти десятилетия так ни разу и не были на наблюдательном пункте? – не сдавался я. – Неужели так и не видели старта «живьем»?..

– Всегда в бункере. Да и Королев тоже… А на на­блюдательной площадке обрывки информации, лишь от­голосок пуска…

Три десятилетия рядом с ракетами. От первой бал­листической до сегодняшних стартов кораблей, спутни­ков, станций, пилотируемых и межпланетных, – на кос­модроме и в Центре управления звучит фамилия Пилю­гин. Этот человек давно уже стал легендарным, его имя создатели космической и ракетной техники всегда про­износят вместе с именами С. П. Королева, М. В. Кел­дыша, М. К. Янгеля, В. П. Глушко – с именами дру­гих ученых и конструкторов, которые вывели человече­ство во вселенную. Если сложить время, проведенное дважды Героем Социалистического Труда Н. А. Пилю­гиным сначала на испытательных полигонах, а потом на космодромах, то оно будет измеряться не месяцами, а годами, многими годами. И ни одного старта собствен­ными глазами? Нет, не верилось…

– …А по телевидению? – настаивал я.

– Вот на экране видел, – наконец соглашается Ни­колай Алексеевич. – Куда же теперь без телевиде­ния. – Он улыбается доверчиво, открыто, и я тут на­конец начинаю понимать: сколько бы ни писали о кос­мических стартах, о сполохах огня, бьющих из ракет­ных сопел, нет, никогда не понять, насколько сложен, труден и прекрасен пуск ракеты, если не глядеть на не­го глазами конструктора.

Сохранилась фотография. В телогрейках, кирзовых сапогах стоят, обнявшись, несколько человек. Совсем еще молодой Королев улыбается. Слева от него Воскре­сенский, тот самый Леонид Александрович Воскресен­ский, который станет бессменным заместителем Коро­лева по испытаниям. Справа от Королева на той фото­графии Николай Алексеевич Пилюгин.

– Вспоминаю, что мы фотографировались 13 нояб­ря, – говорит конструктор, – в этот день пустили две ракеты и обе удачно. По счету 13-я ракета ушла. Вот ведь какое совпадение… А начали меньше месяца назад: 18 октября 1947 года – первая баллистическая. Ох, как это давно было! Многое притупилось в памяти, но и 18 октября и 30-летне Октября хорошо помню. Накры­ли в монтажных мастерских деревянный стол, отмети­ли праздник. Трудно было тогда. Удачный пуск, а за­тем неудачный – и вновь удача. Нам было ясно, что нужна новая конструкция, и мы уже начали ее делать…


Молодые счастливые лица на фотографии… Через десять лет эти люди станут академиками и Героями Со­циалистического Труда, руководителями огромных кол­лективов. Они начнут новую эру в истории человече­ства – космическую. А тогда, осенью 47-го, их уста­лые лица светились, потому что им, молодым конструк­торам и инженерам, казалось: самое трудное уже поза­ди – ракета есть!

– Прошла война. Жестокая, страшная. Мы победи­ли. А это возможно лишь в том случае, если есть кому побеждать и чем побеждать… Хотите чаю? – предлага­ет Николай Алексеевич. – Люблю чаевничать. Привыч­ка с тех времен осталась… – Пилюгин задумывается, наливает чай, ждет, когда стакан остынет. Я знаю, в та­кие минуты хочется помолчать, потому что возвращает­ся прошлое… – Да, люди у нас были и промышлен­ность хорошая. Но перевести ее полностью па мирные рельсы не удалось. Надо было думать о защите страны. Такие проблемы встали перед Центральным Комитетом партии. И они поочередно решались. Поочередно – это не значит медленно. Напротив, в середине 46-го года создается сразу несколько институтов по разработке баллистических ракет. Появились они, конечно, не на пустом месте. База еще до войны была: работы в этой области уже тогда начинались. Но теперь пришло иное время – для обороны страны потребовалась боль­шая ракета, баллистическая.

– А вы знаете, чем я горжусь? – вдруг спросил Николай Алексеевич. – Своим авиационным прошлым. Многие из нас вышли из авиации. И Королев, и Янгель, и Воскресенский, и я. Так уж случилось, что после ре­волюции авиация притягивала к себе молодежь. Про­фессии летчика и авиаспециалиста стали очень популяр­ными, модными, как теперь говорят. Ведь именно в авиации рождалось все новое и новейшее, она была своеобразным техническим университетом, в котором бу­дущие ракетчики получили необходимую теоретическую и практическую подготовку.

– Но в таком случае следовало бы ожидать, что ракетная техника станет частью авиационной? Почему же так не случилось?

– Дороги действительно разошлись, – согласился Пилюгин, – хотя и не раз перекрещивались в прошлом, а в будущем, возможно, самолет и ракета вновь соеди­нятся. Такие проекты существуют… Но логичные реше­ния, – Николай Алексеевич вновь улыбается, – не всегда оказываются верными в конкретной обстановке. После войны начиналась реактивная авиация, и имен­но ей были отданы симпатии наших прославленных авиаконструкторов. Они создавали новые машины, ви­дели их. Знали, что реактивные самолеты нужны Роди­не, а вот судьба ракетной техники еще в тумане. И ес­ли вы думаете, что в 46-м году мы были абсолютно уве­рены в столь стремительных темпах развития нашей об­ласти, то ошибаетесь. Мы не знали, насколько долгий и сложный предстоит путь. Только догадывались об этом. Рука об руку работали в те годы наука, промыш­ленность. Жили одними заботами, делили радости, но и неудачи тоже поровну.

– Обычно, когда по поводу неудач говорят «делили поровну», то этим хотят подчеркнуть, мол, винова­ты все…

– Вы неверно меня поняли, – нахмурился Николай Алексеевич, – категорически не согласен! Более того, не будь у нас персональной ответственности и способно­сти в первую очередь искать ошибки у себя, мы не смог­ли бы всего за восемь лет пройти от первой баллисти­ческой до первой межконтинентальной. Нет, не смогли бы! А порядок был такой: одна ракета испытывается, следующая модификация – в чертежах, а третья – за­думывается. Каждый из конструкторов оценивал свои возможности, не таил резервов на всякий случай, а старался на совесть. На Совете главных конструкторов каждый был сам по себе и в то же время лишь частью общего. Совет главных – это не просто заседание не­скольких человек, которым поручено общее дело, а сли­яние мыслей, замыслов, идей.

– Совет главных конструкторов… По-разному рас­сказывается о его деятельности, многие считают, что та­кая форма работы практически не отличается, к при­меру, от заседаний коллегии министерства или узкой конференции…

– Не могу согласиться с таким мнением, – говорит Пилюгин, – не берусь судить, нужен ли такой совет сейчас, но в те годы, на мой взгляд, он сыграл важную роль. Влияние личности на развитие той или иной об­ласти пауки и техники, конечно, огромно, но основа основ – коллектив. Совет главных конструкторов – это не только осколки разных организаций, которые мы все представляли, но и прежде всего качественно новый коллектив, специфическая форма управления. Совет был необходим потому, что ракетная техника очень много­гранна. Одна организация, одни человек – даже тако­го масштаба, как Сергей Павлович Королев, – не мог­ли объять ее. А чтобы идти вперед быстро, надо было шагать в ногу. Да, мы были не только главными кон­структорами, но и друзьями и единомышленниками. И в нашем совете царили откровенность, честность, пря­мота.


Один из ветеранов-испытателей когда-то рассказы­вал мне о таком случае. При пуске случилась авария. Все ожидали, что на заседании совета Пилюгин от­несет ее на счет производственников. Тем более что телеметрия была, как говорится, в его пользу. Одна­ко испытатели, приглашенные на заседание, услыша­ли иное.

– Все недостатки мои. Конструкция систем управле­ния сырая, – вдруг сказал Пилюгин.

– Что же, у меня есть предложение, – Сергей Пав­лович Королев встал, – для расследования причин аварии председателем комиссии назначить виновника тор­жества – товарища Пилюгина. Все согласны? На том и порешили…

– Так ли было на самом деле? – спрашиваю у Ни­колая Алексеевича.

– Так, – подтверждает он. – Крепко тогда на ме­ня насел Королев. Системы управления в то время были не очень надежные, вот мне и доставалось. Ну а что касается моего признания на том заседании, то хочу рассказать о его продолжении. Года через четыре Ко­ролев говорит мне: «Ты, Николай, прав, когда недостат­ки берешь на себя. Можно ведь так сделать конструк­цию, что дефект на стадии производства и появиться не сможет. Это главный принцип работы конструк­тора».

Свои собственные ошибки мы искали настойчиво, придирчиво, беспощадно. Иначе было нельзя – Коро­лев создал атмосферу доверия, он безгранично верил лю­дям, преданным делу. Группа специалистов, возглавля­емая «виновником торжества», искала и находила вы­ход. Раз сам виноват, значит, сам и разбирайся. Это стимулировало работу. Думаю, такой принцип по­зволил быстро достигать успеха. Именно сами разработ­чики в первую очередь способны быстро найти ошиб­ку. Я думаю, что этот принцип чрезвычайно важен в любой области науки и техники – не только ра­кетной…


4 ноября 1946 года Юру Гагарина приняли в пионе­ры. Во Дворце пионеров он записался в драмкружок. «Жил так, как жили все советские дети моего возрас­та», – напишет он в своих воспоминаниях.


И еще одна встреча с осенью 47-го…

Сколько в его жизни было пусков? Десятки, сотни? Нет, их не подсчитаешь, потому что к стартам межкон­тинентальных нужно добавить и те ракеты, которые все называли «реактивными снарядами», – он упорно счи­тал «катюши» прародительницами нынешних ракетных гигантов. Впрочем, он имел право по-своему глядеть на историю реактивного и ракетного оружия, потому что судьба распорядилась так, что Василий Иванович Вознюк стоял у истоков рождения и того и другого.

В грохоте двигателей боевой техники, уходящей со старта, ему слышались залпы «катюш» под Полтавой и в австрийских Альпах, и избавиться от этого чувства Василий Иванович так и не смог, хотя война закончи­лась давно.

И еще – когда под ракетой образовывался вал ог­ня и дыма, растекавшегося по земле, ему чудилось мо­ре, шторм, и он, опытный капитан, стоит на палубе ко­рабля и вглядывается в безбрежные просторы. К удив­лению окружающих, Вознюк улыбался, а почему, они понять не могли, так как трудно представить, чтобы се­дой человек так часто думал об океане, в котором он так ни разу и не плавал.

После ухода в отставку Вознюк еще долго жил в городке части, не находя в себе сил сразу оборвать ту нить, что связывала его с армией. Да и не мог он вы­рвать себя из забот, заполнявших жизнь до краев вот уже более четверти века. А потом наконец решился: на­до уезжать – армия есть армия, и какой пример пока­жет он остальным, если останется жить в части? И вы­брал он Волгоград, город, дорогой его сердцу по войне.

Вскоре пришло письмо. Ребята из школы сообщали, что они начали поиск героев Сталинградской битвы, и просили его рассказать о себе, о подвиге его товарищей. Василий Иванович, взволнованный и тронутый их вни­манием, сел за ответ. Впервые ему удалось взглянуть на прожитое как бы со стороны, и письмо получилось длинное, обстоятельное.

«Здравствуйте, дорогие ребята! Отвечаю па ваши во­просы.

С 12 лет я начал работать. Естественно, специаль­ности у меня не было, приходилось часто переходить с места на место. В 1923 году удалось поступить в Ма­риуполе на пароход каботажного плавания, где я про­работал несколько месяцев, как говорится, «погюхал море». В 1925 году осуществилось мое желание – по путевке ЦК комсомола Украины я был направлен на учебу в Ленинград, в военно-морское училище…

Но, к сожалению, мне в училище поступить не уда­лось. Требовалось среднее образование, а я доучился только до половины 4-го класса. Я сразу же подал ра­порт о зачислении добровольно на флот рядовым ма­тросом. Сначала вопрос решился положительно, но вскоре нам сказали, что служить не будем, так как еще мало лет – 17. И я стал курсантом Ленинградской ар­тиллерийской школы имени Красного Октября, которую окончил третьим по списку (то есть по успеваемости)».


Их было шестеро – молодых командиров. В прием­ной, ожидая вызова, они негромко переговаривались, пытаясь выяснить, почему именно на них пал выбор наркома. Правда, на минувших учениях их полки дей­ствовали безупречно – может быть, нарком хотел лич­но поблагодарить?

– Разговор будет коротким, – нарком торопился, – все вы назначаетесь преподавателями училищ. Это при­каз, и он обсуждению не подлежит. – Нарком заметил, как молодые офицеры поникли (кому же хочется из строевой части на такую службу!), и добавил мягко, по-отцовски:

– Пройдет время, и вы убедитесь, насколько я прав. В армию приходит новая техника, будущей войне штыка и сабли уже недостаточно…

Сколько раз вспоминал этот разговор Василий Ива­нович летом 41-го! Тогда, на Западном фронте, противо­танковая бригада, где он был начальником штаба, при­нимала на себя удары фашистских танков.

В Западный округ он попал в самый канун войны. И хотя бригада еще не была полностью укомплектована ни техникой, ни людьми, она сумела отбиваться от на­ступавших гитлеровцев.

Те драматические месяцы 41-го года хорошо извест­ны. У тех немногих, кто выстоял под Бобруйском и Мо­гилевом, Минском и Смоленском, воспоминания о вой­не всегда начинаются с декабрьских событий под Мос­квой. Солдаты не любят возвращаться к июлю и авгус­ту 41-го, потому что память всегда старается перечерк­нуть худшее, забыть его. Солдат, как и полководец, гор­дится умением побеждать. А оно пришло к нему сквозь горечь неудач лета 1941 года Битва под Москвой, Ста­линград, Курская дуга, Днепр были позже… Несколько раз я пытался расспрашивать Василия Ивановича о боях на Западном фронте, но он традиционно говорил: «Было так трудно, что невозможно сегодня даже вспо­мнить, – а лотом добавлял: – Мы быстро научились воевать…»

За 1941 год В. И. Вознюк получил три ордена бое­вого Красного Знамени. Немногие из офицеров, сражавшихся в те дни, отмечены орденами – в первый год войны их давали редко.

В сентябре 41-го майора В. И. Вознюка вызвали в Москву. На следующий день после приезда его пригла­сили в ЦК партии. Беседа с секретарем продолжалась долго. Он рассказал о новом оружии, которое вскоре поступит в армию.

– Начинаем создавать специальные части, – ска­зал он, – им сразу же присваивают звание гвардей­ских. Это почетно, но и не менее ответственно. Всегда и везде вы должны помнить: ни одна из установок не должна попасть в руки врага. Мы комплектуем личный состав частей из коммунистов и комсомольцев, готовых в любую минуту отдать свою жизнь за Родину. Под­черкиваю: в любую минуту.

В. И. Вознюк был назначен начальником штаба груп­пы гвардейских минометов частей Ставки Верховного Главнокомандования.

«Реактивный университет» закончен за несколько дней. Уже 14 сентября «катюши», тщательно замаски­рованные, вышли из Москвы на юг. Накануне команди­ра и Вознюка принял И. В. Сталин. Разговор продол­жался три минуты.

– Вы подчиняетесь Ставке, – сказал он, – и для врага и для всех – это оружие совершенно секретное.

«Я познакомился в Москве с донесениями о действи­ях «катюш», которые были впервые применены 15 июля 1941 года под Оршей, – писал В. И. Вознюк. – В ав­густе верховное командование вермахта предупредило свои войска: «Русские имеют автоматическую много­ствольную огнеметную пушку. Выстрел производится электричеством. Во время выстрела у нее образуется дым. При захвате таких пушек немедленно сообщать». Немцы начали охоту за «катюшами», и поэтому и секре­тарь ЦК, а затем и Сталин так строго предупреждали нас о секретности нового оружия. Честно говоря, мне казалось, что эти минометы не так уж необычны. Впро­чем, ведь я, начальник штаба группы, еще ни разу не видел их в деле».


Командир кавалерийской дивизии усмехнулся:

– Наши кони привычные, не такое видывали, так что давайте свой залп. В атаку пойдем сразу же после артподготовки.

Штаб в селе Диканька. Разведка донесла, что в ло­щине сосредоточиваются два батальона немцев.

– По местам! Выводи машины!

– Залп!

Огненный вал взметнулся над землей, поднялся в небо и обрушился за пригорком. Пыль скрыла машины, уши заложило, и майору показалось, что он оглох.

Вдруг стало непривычно тихо.

– Перезаряжай! – раздалась команда.

– Почему не атакуете? Может быть, повторить? – Вознюк связался со штабом.

– Казаки коней ловят. – Вознюк услышал голос комдива.

«Залп «катюш» в сентябре 1941 года в гоголевских местах я запомнил на всю жизнь, – вспоминал Воз­нюк. – Наши части перешли в наступление, 12 кило­метров они не встретили сопротивления врага – он бежал. С этого дня моя жизнь навсегда связана с ре­активным оружием. Гвардейцы-минометчики наводили ужас на врага, громили пехоту и танки, совершали глу­бокие рейды в тыл врага. В своей книге «Уходили в бой «катюши» я рассказал о многих боях, в которых принимало участие наше соединение, о героизме своих однополчан. Я долго писал эту книгу, трудно – ведь я не литератор. Но это был долг перед однополчанами, которые не дожили до Победы. Сейчас в армии служат сыны и внуки тех, кто отстоял честь и независимость нашей Родины. Народ вручил им оружие, которого не знали их деды и отцы. Но смелость и мужество посто­янны. Они необходимы солдату всегда, в любое время».

В сентябре 41-го года Василий Иванович Вознюк на­чал свой первый бой под Полтавой майором, осенью 42-го ему присваивается звание «генерал-майор». Столь стремительный даже для военного времени рост – при­знание его незаурядных способностей. Войну он закон­чил генерал-лейтенантом, заместителем командующего артиллерией Митрофана Ивановича Неделина по гвар­дейским минометным частям 3-го Украинского фронта.

Генерал-лейтенанту Вознюку, который так отличился на фронтах Великой Отечественной, грезились спокой­ные послевоенные годы – разве может быть так же трудно, как в бою? Новое назначение его огорчило. «На­чальник испытательного полигона» – это ассоциирова­лось с артиллерийским стрельбищем, а среди строевых офицеров такая должность была не очень популярна.

Мог ли Василий Иванович предполагать, что ему пред­стояло в ближайшее время заниматься очень интерес­ной работой? В 1946 году он оказался в точно таком же положении, как пять лет назад, когда со своими «катю­шами» отправился из Москвы под Полтаву.

И вновь Василий Иванович сел за книги.

– Он работал по 16—18 часов в сутки, – вспоми­нает один из его соратников. – Таков уж характер у Вознюка: он должен знать все до мельчайших подроб­ностей – и поэтому сразу же после назначения стал вникать в мельчайшие технические детали. Не раз он удивлял конструкторов ракет своими знаниями в их об­ласти.

«Доверие к командиру – основное условие, на мой взгляд, в армейской службе, – писал Василий Ивано­вич. – Когда солдаты идут в бой, они должны быть уверены, что их командир примет самое верное решение, окажется мудрее, хитрее, талантливее. И тогда победа обеспечена. Новая техника, с которой нам предстоя­ло иметь дело, только создавалась – слишком много было трудностей, некоторые казались даже непреодоли­мыми».


Штаб, мастерские, столовые, жилье – в палатках. Утром, чтобы умыться, надо разбить лед в ведре – во­да замерзла. А весной начались песчаные бури. Песок был везде: в сапогах, в хлебе, в спальных мешках.

– Здесь можно жить месяц, два, а больше не вы­держать, – услышал однажды Вознюк от офицера, по­лучившего назначение в часть.

– Вы воевали? – спросил генерал.

– Не успел.

– Там было труднее, запомните это. И еще: многие из тех, кто не вернулся с войны, были бы счастливы служить здесь. Вы меня поняли?

…Тридцать лет спустя полковник в отставке, вспо­миная о своем первом годе службы, рассказал:

– Вознюку было, пожалуй, еще тяжелее, чем нам. Я имею в виду не бытовые условия – они у всех были одинаковые. На нем лежала огромная ответственность за порученное дело. И он не жалел себя. Был требова­телен ко всем, а к себе вдвойне. Честно говоря, не ду­мал я тогда, что на месте занесенных песком палаток поднимутся каменные дома, вырастут парки и сады.

А Вознюк, по-моему, уже с первого дня предвидел, что именно так и будет.

Нет, в тот далекий 1947 год генерал мечтал о дру­гом. В штабе его можно было застать лишь ближе к полуночи. Рано утром он шагал вдоль узкоколейки, спешил в «монтажный корпус» (огромную палатку, где работали конструкторы и инженеры), туда, где строили испытательный стенд для двигателей (его металличе­ские конструкции вырастали над оврагом) и стартовую позицию.

– Благоустройством обязательно займемся, – ска­зал Вознюк на одном из совещаний, – а сейчас все си­лы и технику для основных сооружений. И главное – надо учиться, всем без исключения офицерам и сол­датам.

Люди прибывали из различных частей – авиацион­ных, танковых, артиллерийских, о новой технике ничего не знали. За исключением С. П. Королева и его бли­жайших соратников, никто не видел, как стартует раке­та, и поэтому большинство из военных считали, что но­вое оружие должно обязательно походить на легендар­ные «катюши».


У стенда для прожига собрались специалисты. Раке­та была «привязана» к металлическим конструкциям. Сооружение было довольно внушительным – 45 мет­ров ввысь, да и стоял стенд над оврагом, куда должна была рвануться огненная струя.

Это была генеральная репетиция. Нужно было снять различные параметры двигателей, и от инженеров и офицеров потребовалась немалая изобретательность, чтобы из подручных средств создать хитроумные прибо­ры и приборчики, которые смогли бы зарегистрировать данные. Лишь позже появится специальная аппаратура для таких испытаний, а сейчас все пошло в ход, включая даже комнатные термометры. Один из них висел на металлической стойке и показывал почти 40 градусов, хотя уже и наступила осень.

Первое чувство после включения двигателей – изу­мление. Люди словно остолбенели, пораженные мощью огненной струи, рожденной двигателем. Казалось, по­меркло все – степь, вечернее солнце, сам стенд. В гла­зах сверкала ярко-красная дуга, улетающая в овраг.

Оттуда поднимались клубы дыма, и лишь это черное облако напоминало о залпе «катюш».

Ракета и стенд выдержали экзамен. «Эта штучка впечатляет», – сказал один из офицеров, и его слова с удовольствием повторялись на госкомиссии, которая в эти дни заседала несколько раз в сутки.

16 октября было принято решение о пуске. Дмитрий Федорович Устинов после заседания госкомиссии подо­шел к Вознюку.

– Я понимаю, что люди устали, измучены, – ска­зал он, – но мы не имеем права на ошибки, на неуда­чу. Еще раз напомните об этом всему стартовому рас­чету.

– Мы уверены в успехе.

– Я тоже. – Дмитрий Федорович улыбнулся. – Иначе и быть не может: вся страна на нас работает…


«Наша техника рождалась в годы послевоенной раз­рухи, – писал ребятам В. И. Вознюк. – Каждый гвоздь, кирпич, кусок шифера были на счету. Но для нас вы­деляли все необходимое – ведь речь шла об обороне страны. Стране угрожали новой войной, капиталисты не предполагали, что советские ученые и специалисты смо­гут в очень короткое время создать ракетно-ядерное ору­жие. Вы родились в конце пятидесятых годов, ваше дет­ство и юность, к счастью, пришлись на мирное время, но его могло и не быть, если бы ваши отцы и деды, вы­стояв в страшной войне, не выиграли бы иные «сраже­ния» – на этот раз в соревновании за новейшую техни­ку – ракетную».


Первая ракета ушла легко, красиво. Чиркнула по небу как огненная стрела, только ее и видели.

Все выбежали из землянок, из машин, спрятанных в овражке. Начали поздравлять друг друга. Королев стоял чуть в сторонке. Его глаза были полны слез. Воз­нюк подошел к конструктору: «С днем рождения, Сер­гей Павлович!»

– Спасибо, – Королев обнял генерала, – такие дела, Василий Иванович, начинаем, такие дела…


Было уже пять, на востоке темнота чуть расступа­лась, но ночь пока царила над степью. Мы стояли у памятника, угадывая его очертания, потому что и Сте­пан Царев, и я видели его много раз.

Он предложил остановиться на несколько минут. Молча вышел из машины, жестом позвал за собой.

– Подождем, сейчас она будет взлетать, – потом объяснил он, – я еще раз хочу взглянуть…

Мы торопились на стартовую, уходила очередная ра­кета, и пуск был назначен на шесть двадцать, а от па­мятника до наблюдательного пункта добрых полсотни километров.

– Успеем, – успокоил Царев и вновь замолчал. Я понял, что сегодняшняя остановка у памятника свя­зана со вчерашним вечером. Сначала мы были дома у Царева, потом вышли на улицу. Степан Авксентьевич все рассказывал о тех днях, что давно уже ушли, а в нем живут, словно не властно над ними время.

С нами был еще Борис, сын Степана Авксентьевича. Он работает здесь же, на полигоне. Есть такая служба точного времени, и младший Царев следит, чтобы «се­кунды не торопились и не отставали, потому что в нашем деле точность прежде всего». Так он выразился, и отец поддержал сына: «Пожалуй, он прав. Секунды в жизни ракетчика подчас стоят многих лет…» И он вновь загово­рил неторопливо, размышляя о прожитом.

– Борис родился 12 апреля, так что этот день для нас праздник вдвойне. Так уж случилось… Да и живет сейчас на улице Королева. На улице Сергея Павлови­ча… А я привыкнуть не могу: «памятники», «улицы», «музеи»… Не могу… Он ведь для нас всегда живой… И молодой. В 47-м ему было сорок лет… Это на портре­тах Сергей Павлович суровым кажется, даже строгим, а для меня остался в потертой кожаной куртке, спокой­ный, мягкий, никогда не повышающий голоса… Неприят­ность однажды у меня вышла: ударило в лицо, кровь из щеки хлынула, думали, что глаза лишился. Королев на своей машине отправил в больницу, а вечером сам за­ехал… А ведь я рядовым техником был, он же – Глав­ным конструктором. Мы тогда новые ракеты испытыва­ли, собачек к полетам готовили… Добрым был Сергей Павлович, потому что в большом деле нельзя быть иным – люди тянутся к тому, кто во главе, примеряют себя по нему. А для нас, юнцов, Королев примером стал: тяжесть на его плечах огромная да и ответственность выше некуда. А он словно не замечает этого, в каждую мелочь вникает, всегда найдет время, чтобы выслушать, поспорить, более того – поучиться… Да и в наши «мон­тажные мастерские» приезжал в любое время суток, мы ни выходных, ни сменной работы не знали… И еще: зажигать людей умел делом, не случайно большин­ство из тех, кто на самом первом этапе начал с ракета­ми работать, так и прикипели к новому делу на всю жизнь.

Мы шли с Царевым по центральной улице городка, над нами шумели деревья, сквозь ветви которых прогля­дывали корпуса современных домов, магазинов, кафе, кинотеатра.

– Здесь ничего не было, – заметил Царев, – мер­твая степь, а каждое дерево как ребенка выхаживали. Но я не об этих трудностях говорю, не о быте, об ис­пытаниях иных. …Ну как их назвать?.. Испытания на творчество, на новые идеи – все это неточно, определе­ние найти трудно. Ракетной техники не было, не суще­ствовало, те опыты, что велись в довоенные годы, лишь давали общее направление, а нужно было из множества путей найти тот единственный, который принесет успех. Это теперь я отчетливо понимаю, а тогда только дога­дывался, что те люди, стоящие рядом с Королевым и чьи имена навечно выбиты на памятнике первой ракете, идут в неизведанное. Одного мужества и стойкости ма­ло, нужен огромный талант. И конструкторский и орга­низаторский. Приближался космический век человече­ства; чтобы открывать его, нужны были такие люди, как Королев.

Первый пуск прошел удачно.

Новый старт. Ракета взрывается.

Пуск! Опять неудача…

На стартовой площадке еще один экземпляр ракеты. Она взмывает ввысь, точно ложится на курс и попадает в расчетный район.

Но Сергей Павлович мрачен. В своем вагончике, как обычно, к вечеру он собирает ближайших соратников, друзей. Пьют «пустой» чай, размышляют о будущем.

– Нужен новый носитель, – говорит Королев, – у этого нет будущего… Как считаете?

Разговор шел бурный, много спорили, не всегда со­глашались друг с другом.

Нет, тогда еще речь не шла о космосе. Для обороны страны нужна была ракетная техника. И тем не менее в зти трудные годы началось исследование космоса в научных, мирных целях. Были созданы ракеты, которые называли «академическими». Председателем комиссии по их испытаниям был Анатолий Аркадьевич Благонравов.


Академик Благонравов в 1968 году возглавлял со­ветскую делегацию на Конференции ООН по мирному использованию космического пространства. В своем вы­ступлении Анатолий Аркадьевич сказал:

– Я со всей ответственностью заявляю участникам конференции, что в Советском Союзе с первых шагов ракетная техника ставилась на службу человеку. В каж­дом эксперименте, не только космическом, мы четко представляли, насколько важны и нужны данные о верхней атмосфере Земли. И уже с запуска первой гео­физической ракеты в 1949 году такие исследования по­зволили получить ценнейшие результаты.

В тот вечер мы гуляли с ученым по Вене, по ее знаменитым паркам. Естественно, разговор зашел и о самых первых шагах к космосу.

– Я вспоминаю это время с удовольствием, – гово­рил академик, – небывалый энтузиазм был у каждого участника – и у тех, кто готовил ракету, и у тех, кто «начинял» контейнер различными приборами. Трудно­сти невероятные: каждый раз мы сталкивались с чем-то новым, а опыта не было. Но именно в те годы рожда­лись и принципы исследований, и аппаратура, которая спустя семь лет начала работать на спутниках Земли.

– А о полете человека мечтали? – спросил я.

– Это казалось таким далеким, более того – несбы­точным, что даже Сергей Павлович не говорил о нем… Впрочем, один случай показал, насколько далеко мог Королев предвидеть развитие ракетной техники…


Лауреат Государственной премии СССР А. И. Нестеренко пишет: «В 1946 году формировался один из на­учно-исследовательских институтов ракетного профи­ля… В этот период группа ракетчиков во главе с М. К. Тихонравовым работала над проектом полета в космос на ракете (без выхода на орбиту вокруг Земли). Было известно, что эта группа со своим проектом ВР-190 обращалась в ряд организаций, но не получила под­держки… Для практического осуществления проекта ВР-190 группа проделала большую исследовательскую работу по обоснованию возможности надежного спуска человека с высоты 190—200 км при помощи специальна оборудованной высотной кабины, впоследствии назван­ной «ракетным зондом».

Делегация из института пришла к Благонравову. Он внимательно выслушал ученых, проконсультировал­ся со своими коллегами и ответил:

– Рано… Нас не поймут, мол, занимаемся прожек­терством…

– А на следующий день я вижу тех же ходоков, – Анатолий Аркадьевич улыбнулся, – сидят у дверей кабинета, ждут. Думаю, будь что будет: включим до­клад в план научной сессии…

Спустя несколько лет в Центральный Комитет пар­тии уйдет записка С. П. Королева, в которой, ссылаясь на выводы и аргументы М. К. Тихонравова, будет об­основана целесообразность запуска первого искусствен­ного спутника Земли. А на Байконуре 4 октября 1957 го­да рядом с Сергеем Павловичем будет и Михаил Клавдиевич Тихонравов.

Судьбу же проекта ВР-190 определит тот же Сергей Павлович Королев.

– У этого направления нет перспективы, – скажет он, – нужны корабли для полетов вокруг Земли. Ко­роткие визиты в космос эффектны, но большого значе­ния для науки и космонавтики не имеют… Я за орби­тальный полет человека.


Картошка не уродилась, и теперь предстояло пере­жить еще одну суровую зиму. А семья и так еле-еле сводила концы с концами.

На родительские собрания в школу обычно прихо­дила Анна Тимофеевна.

– А мой-то как? – спрашивала она учительницу.

– Способный. Ему учиться надо…

– Задумал он школу оставить, – сказала Анна Ти­мофеевна, – тяжко нам, в ремесленное хочет… Дети нынче рано самостоятельными становятся. Мы мешать не станем. В Москве дядя, поможет…

Но в ремесленное училище Юрий Гагарин поступит позже. Мал еще был он осенью 47-года, когда стартова­ла первая баллистическая…

До его полета в космос оставалось 13 лет 5 месяцев и 24 дня.

ЗИМА 1955

12 февраля 1955 года было принято решение о строи­тельстве космодрома.


Юрий сдал зачеты неплохо: начальник аэроклуба назвал его в числе прилежных пилотов.

Курсантов разбили па летные группы – Гагарин был назначен в шестую. Скоро полеты.

Гагарин заканчивал техникум. Его профессия: тех­ник-литейщик.

В 1949 году после шести классов он поступил в Лю­берецкое ремесленное училище., Семье было тяжело, и Юрию пришлось начать рано свою трудовую жизнь.

«Было жаль годы, загубленные зря при фашистской оккупации, – вспоминал Ю. Гагарин. – Я мечтал окон­чить какой-нибудь техникум, поступить в институт, стать инженером. Но для поступления в институт тре­бовалось среднее образование. Вместе со своими товари­щами я поступил в седьмой класс люберецкой вечерней школы № 1. Трудновато было. Надо и на заводе рабо­тать, и теоретическую учебу в ремесленном сочетать с занятиями в седьмом классе. Преподаватели и здесь по­пались хорошие. На преподавателей мне везло всю жизнь… И тут мне сказали: можно поступить в Са­ратовский индустриальный техникум по литейной специальности. Мы получили бесплатные билеты, се­ли в поезд и махнули на Волгу, где никто из нас еще не был».


На этой станции вышел единственный пассажир. По­езд останавливался лишь на минуту, проводник даже не сошел с площадки.

– Там начальник станции. – Он показал в сторону будки, прилепившейся у насыпи.

Поезд мягко набрал скорость, красные огни послед­него вагона были видны долго.

– Товарищ, вы отстали от поезда? – вдруг услы­шал он. Начальник станции стоял рядом, в руках он держал чайник. Железнодорожная форма была уже из­рядно потрепана, видно, не первый год он здесь. – Не волнуйтесь, через два часа будет скорый, я поса­жу вас. Могу даже в мягкий. – Начальник станции демонстрировал свое могущество.

– Спасибо, – поблагодарил приезжий, – в вагоне было страшно жарко, дышать нечем, вот я и выбрался на свежий воздух…

Железнодорожник был сообразительным человеком, он догадался, что расспросы излишни.

– Мне сказали, что у вас я смогу переночевать, не так ли?

– Я один живу, – ответил начальник станции, – устрою, конечно.

Утром к поезду, который прибывал в 11 часов, вы­шли вместе. На станции сошли еще двое.

Неподалеку располагался «табор» геологов. Трое приезжих направились к нему напрямую через степь. У одной из землянок стоял «газик». Навстречу приез­жим вышел начальник геологической партии.

– Жду вас, – сказал он. – Позвольте документы? Он убедился, что перед ним те люди, о которых ему сообщили.

«Газик» быстро домчал их к топографической выш­ке. Начальник геологической партии показал, где нахо­дятся песчаный карьер и скважины.

– А каменные карьеры? – поинтересовался один из приезжих.

– Местных стройматериалов нет, – ответил гео­лог. – Машина, как приказано, поступает в ваше рас­поряжение, – добавил он. – Мне нужна расписка, и я уезжаю.

Через несколько дней, исколесив округу на «газике», стали собираться в Москву и трое приезжих. От них требовали срочного доклада об особенностях района, примыкающего к этой небольшой, затерянной в казах­станских степях станции. Именно здесь вскоре должны были развернуться события, которые потомки определят лаконично: подвиг строителей Байконура.

Шубников слушал главного инженера проекта сна­чала не очень внимательно. Достаточно ему было глянуть на схему, как стало понятно, что люди, стоящие перед ним, невероятные… фантазеры. Да, да именно фантазеры! Столь огромный объем строительных работ и всего за два года?! Без подготовительного перио­да, без материалов, без дорог и коммуникаций, в пу­стыне…

– Прежде всего нужна вода и дороги, – заме­тил он.

– Конечно, – согласился главный инженер проек­та, – но сейчас речь идет о тех сооружениях, без кото­рых мы работать не можем.

– И именно они – главное! – Сергей Павлович сделал ударение на слове «главное».

Они познакомились несколько дней назад. Вызов в Москву был срочный, и Георгий Максимович Шуб­ников вылетел через полтора часа после получения приказа.

Шубникова сразу же привезли к секретарю ЦК.

Хозяин кабинета представил его Королеву.

– Не устали с дороги? – поинтересовался секретарь у Шубникова.

– Привык.

– Теперь действительно не до отдыха, – секретарь улыбнулся. – Впрочем, у вас, строителей, да и у всего нашего народа его и не было после войны… Дорогой Георгий Максимович, вам поручается задание особой государственной важности. Не скрываю – чрезвычай­но трудное, сложное, непривычное, но нужное. Речь идет о космосе…

– И как всегда, это сооружение нужно было вче­ра? – попробовал пошутить Шубников.

– Не сооружение, – секретарь не ответил на шут­ку, – а принципиально новое… – он запнулся, подыс­кивая подходящее слово, – не знаю, как и назвать,

– Полигон, – подал голос Королев.

– И это слово, хоть и принято, неточное… Не отра­жает всю масштабность задачи.

– Космодром, – подсказал Королев.

– А не преждевременно? – Секретарь внимательно посмотрел на Королева. – Не будем опережать собы­тия. Сначала сделаем дело, а потом поищем подходя­щее для него название. Согласия вашего не спраши­ваю, – обратился секретарь к Шубникову, – это приказ партии и Родины… Подробности вам расскажет Сергей Павлович. Побывайте у него, это, поверьте, интересно.

Шубников привык не удивляться. В его жизни было столько приказов, на первый взгляд даже невероятных, что сразу и не вспомнишь. Он умел их выполнять.

На войне он сначала строил оборонительные соору­жения – на Дону и под Сталинградом, а потом, когда началось наступление, возводил мосты и прокладывал дороги, чтобы в весеннюю распутицу не увязали на до­рогах машины с боеприпасами и шли вперед танки. На­водил переправу через Вислу для танков Рыбалко – обеспечивал их бросок к Берлину.

День Победы для Шубникова стал поворотным: те­перь он восстанавливал то, что разрушила война. Мос­ты в Вене, Братиславе, Берлине. А потом театр и вновь мосты – через Шпрее в Берлине, через Одер в Кюстрине, даже через морские проливы. Широко известная «визитная карточка» его строительного мастерства – мемориальный ансамбль в Трептов-парке в Берлине.

Не скоро после Победы Шубников вернулся на Ро­дину. А там его ждали Донбасс, Азербайджан, Таш­кент – везде нужно было строить. И Георгий Макси­мович ни разу не подвел, не нарушил сроков, выполнял каждое задание. Да, он умел находить выход даже из безвыходных положений, о его смелости, умении риско­вать ходили легенды.

Поэтому сейчас пал выбор на него.


Главный инженер проекта докладывал спокойно, не торопясь. Шубников уже не прерывал его.

– Дороги, связь, стартовое сооружение, подземный командный пункт, монтажно-испытательный корпус, ком­прессорная, кислородный завод, лаборатории, командно-измерительный пункт, теплоэлектроцентраль и со­временный город… – Шубникову даже трудно было за­помнить: главный инженер проекта перечислял все но­вые и новые сооружения, и, казалось, им не будет конца.

Пожалуй, именно здесь, в кабинете Королева, Геор­гий Максимович осмыслил – нет, не трудности, кото­рые им, строителям, предстоит преодолеть, а те гранди­озные перспективы, что открываются перед страной с созданием этого необычного сооружения.

– Отсюда мы шагнем в космос, – сказал в заклю­чение Сергей Павлович, и Шубников представил, сколь тяжело ученому и конструктору. Ведь для него заботы строителей – лишь одни из многих.

Шубников сказал Сергею Павловичу на прощание коротко:

– Сделаем. Постараемся не задержать вашу рабо­ту ни на один день.

Королев по достоинству оценил слова Шубникова. И не раз показывал, сколь велико его доверие к Георгию Максимовичу. А встречаться им приходилось часто. Те­перь уже в казахстанских степях.


Эшелон остановился. Слева и справа лежала степь. Будка смотрителя да несколько покосившихся бараков. А за ними поднималась ввысь до самых облаков чер­ная туча. Даже солнце не пробивало ее.

Заскрипел на зубах песок.

– Ишь, столпотворение какое! – изумился кто-то.

– Пылевая распутица, – ответил С. А. Алексеенко. Он бывал уже в Казахстане, знал, каково здесь прихо­дится.

– Пылевая? Что-то не слышал о такой…

– Узнаешь, браток, – отозвался прораб, – будешь о дождичке мечтать как о спасителе.

Подошли грузовики. С ними появился и начальник строительства Г. М. Шубников. Состоялся короткий ми­тинг.

– Ваш участок далеко отсюда, – сказал он. – Устраивайтесь, располагайтесь… Завтра приступаем к работам… Впрочем, хочу предупредить: кроме геодезис­тов и геологов, там никто не был. Но мы на вас наде­емся: вы же строители… Техника уже в пути, к утру должна прийти… Вперед!

Начальник строительства тронул за плечо водителя и исчез в том облаке пыли, из которого несколько минут назад столь же неожиданно появился.

Грузовики взяли влево – шоферы попались опыт­ные и знали, что их дорога там, где еще не было пыли.

Степь обманчива. Выглядит земля прочной, словно асфальт. Когда-то, миллионы лет назад, здесь было мо­ре. Гигантская впадина постепенно высохла, толстый слой песка прикрыла тонкая корочка. Она выдерживала человека, повозку, караван верблюдов. Но пройдет од­на машина, другая, а следующей уже не пробраться по колее – увязают колеса в пыли, что под тонкой твер­дой корочкой. Поднимается пыль ввысь и часами висит над степью. Водители рядом прокладывают новую колею, потом еще одну – и вот уже три километра ши­рина этой автомагистрали, по которой уже не проехать. Вскоре вокруг станции вся степь покрылась колея­ми, а пыль никогда не оседала, потому что к этой кро­хотной станции, затерянной в казахстанских степях, под­ходили все новые эшелоны с людьми и техникой.


А сейчас катит по асфальту машина. Гладь вокруг, негде глазу остановиться. И вдруг видишь у обочины суслика – как столбик стоит, с любопытством глядит на нас. А чуть дальше другой «столбик», третий… И на­чинается игра: кто больше заметит этих хозяев степи. Те сорок минут, что отделяют город от «стадиона», бы­вает, до сотни насчитаешь…


– Суслики? – Алексеенко улыбается. – С них-то все и началось. Поутру получил каждый строитель по ведру и лопате и пошли в степь норки засыпать ядохи­микатами и камнями. Суслики любую заразу могли за­нести… А потом землянки начали рыть, благо первый экскаватор подошел.

Целинная палатка… Воспета ты поэтами и музыкан­тами, вошла во многие фильмы! Но никто не восславил траншею, которую называли «землянкой», а чаще всего «подземным дворцом». А ведь в ней было и теплее и спокойнее, потому что от малейшей неосторожности па­латка вспыхивала мгновенно и успевал прораб только крикнуть: «Накрывайся с головой!» И прятали головы под одеяла, а потом осторожно выглядывали из-под них и разглядывали зимние звезды. А лоскуты пламени – все, что оставалось от палаток, – ветер уже нес над степью.

– Не верилось, что в таких невероятных условиях успеем мы в срок построить наш «стадион», – расска­зывает почетный строитель Байконура М. Г. Григоренко. – Объем работы был огромным, но и техники да­вали нам много. Так и вгрызались в землю ярусами – отсюда и название нашей стройки. Но, наверное, не успели бы к сроку, если бы строили, как положено, по нормам… У нас весь цикл работ был по минутам – не преувеличиваю! – расписан. И если шло опоздание на сутки, обязательно начальник строительства приезжал, а задержался на неделю – жди комиссию. И строители по-настоящему за каждую минуту сражались, пони­мали ей цену… Потому-то самые невероятные предложе­ния тщательно изучались и, что показательно, использо­вались! К примеру, водовод к стартовому комплексу. Мороз на дворе лютый, а мы все-таки решаем воду пус­кать. Инженеры посчитали: не должна замерзнуть. Хоть некоторые авторитеты и сомневались, доверились имен­но рядовым инженерам. Они ведь сами водовод тянули, неужели загубят своими руками!

Пустили воду, а она не идет. Тут и до греха недале­ко: замерзнет вода, порвет трубы. И вдруг – хлопок! Пошла вода… Оказалось, в трубе суслики гнездо соору­дили. Какими расчетами можно было это учесть?


С каждым днем облако пыли над степью станови­лось все больше, поднималось ввысь, и уже за пятьде­сят километров до станции пассажиры поездов замеча­ли черную стену, заслонявшую солнце. Люди работали внутри этого тумана из пыли, в шутку они называли себя «мельниками», а воды на многих объектах, чтобы смыть пыль, не было.

Впрочем, здесь не было ничего… Все – материалы, хлеб и воду – приходилось привозить с «материка». И поэтому станция была забита составами, материалы сгружали рядом с полотном дороги, и на «пирамиде» – так назывался склад – сидел начальник базы, показы­вал где и какие материалы легче всего взять. Сотни ма­шин подходили со всех сторон за материалами, грузи­лись и отправлялись в степь – на юг, север, восток и запад, – везде шло строительство.


Шубников из Москвы вылетел в Ташкент. Он со­брал сотрудников своего управления. Один из участни­ков совещания так рассказывает о выступлении Г. М. Шубникова:

«Товарищи! – сказал он. – Нашему коллективу по­ручено новое строительство. В пустыне, вдали от горо­дов, в совершенно не обжитом районе, мы должны по­строить комплекс сверхсложных современных сооруже­ний и город для тех, кто их будет обслуживать. Объем работ очень велик – не меньше, чем на постройке крупной гидроэлектростанции на Волге, впрочем, по­жалуй, еще больше, а срок очень мал. Для постройки ГЭС отводится 5—7 лет, из которых пару лет на подго­товительные работы, нам же – не более двух лет. Усложняет работу полное отсутствие местных строи­тельных материалов. Никакой базы на месте нет. Жи­лья нет. Начинать придется с нуля. Климат резко кон­тинентальный: летом – жара, зимой – мороз при силь­нейших ветрах. Работа потребует максимальной самоот­дачи, максимального напряжения сил и физических и духовных… Я это говорю не для того, чтобы запугать вас, надо трезво оценить свои силы и возможности: по­едет он с управлением или нет? Одновременно должен сказать: объект нужен стране, нам будет уделено боль­шое внимание ЦК партии и правительства. Мы должны работать организованно, проявить максимум заботы о тех десятках тысяч строителей. Работа на стройке будет подвигом – подвигом, растянутым на многие годы. Ра­бота там – это большая честь для инженера, для ком­муниста, для каждого из нас».

Никто из товарищей Шубникова ехать не отказался.


О своей профессии Шубников говорил так:

– Строитель – это созидатель, им нужно родить­ся. Как музыкантом, художником или писателем. В на­шем деле, как в любом творчестве, без таланта нельзя.

Он был снисходителен к людям, если они беспре­дельно преданы делу. И даже прощал им ошибки. Хал­турщиков не то что не любил, ненавидел и воевал с ни­ми беспощадно.

Он знал свое дело с азов, ведь все строительные спе­циальности он перепробовал.

Родился Шубников в семье плотника в Ессентуках. После школы работал на стройках, по вечерам учился в строительном техникуме. Затем служба в армии – попал в кавалерию. Не думал Георгий Максимович, что ему через несколько лет предстоит навсегда стать воен­ным. Но близилась война, и инженер-строитель Шубни­ков надел военную форму.

Искусство военного строителя в незаметности его работы. Если распутица, а дороги проложены и техника идет вперед, то разве может быть иначе?! Нет моста – а что делают строители?! Во всех приказах звучало ла­коничное: «Обеспечить!», и Шубников обеспечивал… И не всегда можно на войне определить, сколько таланта и изобретательности требуется от военного строителя, чтобы проложить те самые дороги или построить мосты.

В мирное время это заметно.

До сегодняшнего дня в вузах ГДР изучают опыт строителя Шубникова, который помогал немецким кол­легам восстанавливать разрушенное. Да, изменилась строительная техника и технология, но будущие инжене­ры-строители берут у Шубникова иное: его умение в реальных условиях творчески решать самые сложные проблемы.

Был такой случай. Шубников предложил использо­вать разрушенные опоры моста. Специалисты сомнева­лись: опыта такого нет, как осуществить возведение такого моста? А Шубников предлагает рядом построить временный и уже с него скатывать готовые пролеты на отремонтированные опоры. Срок строительства моста сократился почти в десять раз!

А использование барж? Только Шубников, умевший, рисковать, мог предложить подвозить на барже готовые пролеты к опорам, а затем нагружать ее мешками с песком. Баржа погружалась, и пролет ложился на опоры…

Риск Шубникова. Это глубокое знание технологии строительства, техники, людей, помноженное на изобре­тательность.

При создании Байконура ему не раз придется так рисковать.


…При возведении одного из старовых комплексов неожиданно глубоко под землей строители встретились с «подземной рекой». И тогда Шубников взял на себя всю ответственность за укрощение этой «реки» с помо­щью взрыва. Это был смелый эксперимент, в основе его тончайший расчет и огромный опыт Шубникова.

Каждый день приходилось брать ответственность на себя. И начальнику стройки, и прорабу, и крановщику.

Вырыт котлован почти до проектной отметки. Всего несколько метров осталось, и вдруг показались грунто­вые воды. Не знали о них геологи. Что делать? А в осно­вание надо бетонную плиту положить. Хоть переноси «стадион» на новое место…

Начал встречать в котловане прораб разных людей. Приходили взглянуть на озерцо, образовавшееся на дне, монтажники. Инженеры из управления приезжали, наведывались соседи. Никто не присылал их – сами считали своим долгом прийти в котлован: вдруг идея родится, как помочь товарищам. Все известные спосо­бы не годились – времени они требовали, а его не было.

Придумали-таки отчаянные головы! Теперь их фами­лии и не вспомнить, потому что коллективное предложе­ние появилось: провести серию взрывов, отжать породу и, пока вода «опомнится», забетонировать плиту.

Риск? Безусловно… Ночами просчитывали варианты инженеры, до секунды расписали весь ход операции – сам взрыв, работу арматурщиков, необходимое количе­ство бетона, который рекой должен течь в основание сооружения.

Сотни людей участвовали в той атаке на подземные воды. И не было ни единого срыва, ни один не подвел: четко сработали взрывники, не мешкая, ушли в глубь земли монтажники и арматурщики, не задержался ни один самосвал с бетоном… Несколько суток не уходили люди из котлована, а когда прораб заметил первые струйки воды, просочившиеся в котлован, основание бы­ло готово.

Риск… Он проявлялся в разных ситуациях. Не хва­тает шоферов, и в то же время на стройке немало лю­дей, которые лишены за те или иные проступки води­тельских прав. Шубников собирает провинившихся и формирует из них бригаду. Лишь одно условие он ста­вит перед ними: если хотя бы один из трехсот совершит проступок – вся бригада будет отстранена от работы. Вскоре именно эта колонна стала одной из лучших на стройке. Доверие к людям рождало и доверие к руково­дителю.

В казахстанских степях рождалось невиданное в ис­тории цивилизации сооружение – первый в мире космо­дром. Естественно, невозможно, было в проекте пре­дусмотреть многое – не было у строителей опыта, и мно­гие технические решения приходилось принимать в ходе стройки, в самые сжатые сроки. Под большинством та­ких решений стоит подпись Г. М. Шубникова.


У многих я спрашивал о главной черте характера Шубникова.

– Неутомимость, – отвечал один.

– Железная воля, – добавил другой. – Его тверость мы почувствовали сразу, как только он возглавил стройку.

– Глубокие знания и огромный опыт, – заметил третий.

– Шубников был очень мудрым человеком, – ска­зал один из почетных строителей Байконура, и все со­гласились с ним.

Мудрость руководителя… Она проявлялась на строй­ке по-разному.

Его рабочий день начинался в шесть утра и продол­жался до двух часов ночи. Невероятно?.. Но и его бли­жайшие соратники трудились точно так же. Хотя многие не подозревали, что именно создается в пустыне: лишь люди из ближайшего окружения Шубникова знали об истинной цели. И не случайно строители называли, к примеру, стартовый комплекс «стадионом» – уж очень, похож котлован на спортивную арену. Правда, когда на­чали поднимать пилоны стартового сооружения, сход­ство исчезло…

Шубников не принимал скоропалительных решений. Бывало, подготовят для него документ с предложением, к примеру, создать специализированные группы по от­делке зданий. Неделя проходит. Шубников молчит… Те­ребят его заместители, мол, решать надо, задерживаем работу, а Георгий Максимович: «Подумать надо!» А спустя несколько дней отдает приказ: создать специа­лизированные отряды, выделить необходимую технику, материалы, и сразу же назначается руководство. И тут уж попробуй не выполнить его распоряжений!.. Кажет­ся, впервые в истории строительства именно в те годы появилась специализация, которая столь общепринята сегодня.

Шубников заботился об условиях жизни людей. Ле­том – жара, а воды не хватает. Вместо хлеба сухари… Шубников принимает решение срочно строить хлебоза­вод и на некоторое время самое пристальное внимание уделяет ему. Пока не закончен водовод, и Шубников утверждает дежурного по воде, который круглосуточно работает в управлении. Дорог ведь не было, и водовоз­ки, бывало, опаздывали к завтраку – застревали в пы­ли. Нужно было принимать срочные меры, и дежурный по воде обладал неограниченными полномочиями…

Вода… В графин нальешь, а треть его – осадок… Ведь в первые месяцы не было ни очистки, ни водо­водов…

Он не жил заботами только одного дня. Строили ба­зу для материалов. Шубников распорядился: фундамен­ты закладывать из бетона не временные, а постоянные. Начальство возмутилось: не тратить время, сооружать временные! Шубников собрал заместителей, спрашива­ет: «Что будем делать? На много лет строим, значит, фундаменты необходимы постоянные. Думаю, с работы не снимут, объявят выговоры. Таким образом, выбираем наименьшее из зол – выговоры…» Фундаменты стоят до сих пор, пригодились они для сооружений космодрома.

«Железным» человеком считали Шубникова, поража­лись его настойчивости. О его воле можно судить по крошечному эпизоду. Совещание у Шубникова затяну­лось за полночь. Наконец решение было принято, Ге­оргий Максимович встал, подошел к окну. «Накурили мы отчаянно, – сказал он, – а посмотрите, какой воз­дух на улице…» Он распахнул окно, в комнату ворвалась струя ночного воздуха. «Все, больше не курю», – ска­зал Шубников и выбросил в окошко пачку папирос. С тех пор не курил.

Если Шубников давал слово, то не было случая, что­бы он его не сдержал. Однажды ночью ему сообщили, что станция по приказу министра путей сообщения за­крыта, так как на ней находятся неразгруженные со­ставы. Ситуация критическая, и Шубников понимал, что министр по-своему прав. Тысячи людей работали на раз­грузке составов, но вывозить материалы было очень трудно – автомобили увязали в пыли, а дороги еще только прокладывали. Да и скорость машин не превы­шала 4—5 километров в час – «видимость в пути – ноль: пыль…». После телефонного звонка Шубников распорядился: в шесть утра всем руководителям строй­ки быть на станции… Пирамида из материалов уже разрослась во все стороны. Казалось, поток грузов за­хлестнул, справиться с ним невозможно… Происходя­щее Шубников оценил сразу. «Пишите приказ, – сказал он одному из заместителей. – За трое суток построить железнодорожную ветку к промбазе…» – «Но ведь ее нет», – возразили ему. «Должна быть!» – ответил Шубников и тут же принялся перечислять, какую техни­ку и откуда взять, какие стройотряды перебросить в район станции. Два других пункта приказа касались положения на станции. «Теперь мы избавим себя от этих забот, – заметил Шубников, – простым авралом не поможешь. А министру я сообщу, что через три дня положение станет нормальным…» Через трое суток же­лезнодорожная ветка к будущему промскладу была про­ложена.


– Вскоре мы должны были начать бетонирование пилонов, – рассказывает почетный строитель Байкону­ра Илья Матвеевич Гурович. – Первую машину ждали в восемь утра. Ночью решили с начальником управле­ния подъехать к котловану и по доброй традиции бро­сить в основание пилона серебряную монету – считает­ся, счастье она приносит. На людях вроде неудобно это делать, вот и выбрались мы к котловану около двух ча­сов ночи… Подъезжаем, а там уже десятки людей… Смотрю, плита вся усеяна монетами… Тогда я почув­ствовал, насколько дорог наш «стадион» каждому стро­ителю.


Человек в кожаной куртке слушал прораба внима­тельно.

– Значит, успех строительства в энтузиазме лю­дей? – спросил он.

– Был такой случай. Надо подавать бетон внутрь пилонов, – ответил прораб. – Люди должны подняться вверх, а это три десятка метров, затем крановщик опус­тит в пилон бадью, и тогда можно спускаться и освобо­ждать ее… Минут пятнадцать уходит на эту операцию. Что делать? Тогда крановщик говорит: «Пусть ребята внутри пилона остаются, я поставлю бадью аккуратно, никого не задену – не беспокойтесь». Пришлось нару­шать технику безопасности, но крановщик работал без­укоризненно. Мастер! Да и опыт у него хороший – со строительства МГУ на Ленинских горах приехал… Так что люди «стадиону» преданы…

– «Стадион»? Почему?

– Уж больно похож был по проекту, – рассмеялся прораб. – Так и называем по привычке…

– «Стадион»… – Сергей Павлович Королев улыб­нулся. Потом крепко пожал руку прорабу. – Спасибо за него… Придет время, и зрителями событий на этом «стадионе» будет все человечество…


В канун Первомая строительство «стадиона» закон­чилось.

Шубников встречал Королева на аэродроме. Как и договорились три дня назад по телефону, вместе по­ехали на стартовый комплекс и к монтажно-испытательному корпусу.

Главный конструктор остался доволен – строители выдерживали сроки.

– Спасибо вам, Георгий Максимович, – поблаго­дарил Королев. – У меня к вам две просьбы. Во-пер­вых, нельзя ли домики, где будут жить мои сотрудники, отделать получше. Люди у меня золотые…

– Постараюсь, Сергей Павлович, – ответил Шуб­ников. – Все возможное сделаем. У вас действительно золотые сотрудники, ну а строители у меня – сталь­ные…

Королев рассмеялся.

– Согласен!.. Еще одна просьба: нельзя ли побывать на одной из ваших «проработок» – много слышал о них, хочу сам посмотреть и послушать.

– Как раз здесь, на корпусе, запланирована на зав­тра, обычно «проработку» я провожу на каждом объекте раз в две недели…

– Только не надо называть меня, – попросил Ко­ролев, – посижу в углу, понаберусь опыта.

– Я не имею права вас называть, – рассмеялся Шубников, – вы у нас, Сергей Павлович, человек безы­мянный…

Шубников во все дела вникал сам. Приезжал на объ­ект, тщательно все осматривал, а затем собирал сове­щание. Вывешивался график работ, и вместе со всеми Георгий Максимович «прорабатывал» (по его собствен­ному выражению) все детали состояния стройки. Нет, он не кричал на подчиненных, не устраивал разносов – вникал во все и вместе с коллегами находил наилучшие решения, принимал необходимые меры. Конечно, были случаи, когда он сурово наказывал подчиненных, но каждый раз за дело.

«Проработки» Шубникова – это сугубо деловое со­вещание, на котором шел детальный анализ положения на стройке.

Так было и в тот раз. Сергей Павлович сел в углу комнаты, никто на него не обратил внимания.

Начальник объекта докладывал о ходе работ.

На графике, развешанном на стене, две линии. Си­няя – срок выполнения, красная – реальное состоя­ние дел. Кое-где намечалось отставание, и тут же, по ходу «проработки», принимались необходимые решения; рядом с Шубниковым сидели главный инженер, замес­титель по снабжению, парторг. «Проработка» шла спо­койно, деловито. И вдруг начальник объекта, добрав­шись до одного из пунктов графика, говорит:

– Надо начинать монтаж оборудования, но его до сих пор на стройке нет.

– Кто из смежных организаций отвечает за обору­дование? – спрашивает Шубников.

– Я. – Один из присутствующих поднялся. – Обо­рудования нет, потому что не готово помещение под монтаж. Там не проведены малярные работы.

– Их нельзя делать, – спокойно заметил Шубни­ков, – во время монтажа потребуется долбить стены, вести сварку. Малярка погибнет.

– Это нас не касается. Пока не покрасите – обо­рудования не будет.

И вдруг из глубины комнаты раздался голос Коро­лева:

– Зачем вам малярка? Ваше оборудование можно под открытым небом ставить!

– А вы, товарищ, помолчите, – оборвал Королева представитель, – раз вы ничего не понимаете в нашем оборудовании, нечего вмешиваться…

– Спокойно, спокойно, товарищи, – Шубников встал, – у нас не принято спорить повышенным тоном. И вам, – обратился он к Королеву, – действительно вмешиваться не надо. Через два дня все оборудование должно быть, это приказ. Иначе я позвоню вашему ми­нистру и предупрежу его о нарушении сроков поставки оборудования…

После «проработки» Королев и Шубников долго хо­хотали.

– Не выдержал – сорвался, – оправдывался Сер­гей Павлович, – терпеть не могу очковтирателей. Но даю вам слово, больше таких представителей на ва­ших «проработках» не будет.

– Да и сам я еле сдержался, – сказал Шубни­ков, – но я уже заметил, что спокойный тон и выдерж­ка подчас лучше действуют.

– Понимаю, но у меня характер другой, – заметил Королев.

Они были очень разные люди – Главный конструк­тор и главный строитель Байконура. Но они были сорат­никами, и это соединило их судьбы.

Они вместе провожали первый искусственный спут­ник Земли. Рядом с С. П. Королевым был на стартовой площадке и Г. М. Шубников, когда уходил в космос Юрий Гагарин.

Летом 1965 года Шубников тяжело заболел. Он ослеп. Один из его друзей вспоминает:

«Когда мы с Сергеем Павловичем Королевым вошли в палату, Георгий Максимович узнал Главного конструк­тора по шагам. – Это вы, Сергей Павлович?

Они обнялись. И я увидел, что глаза Королева на­полнились слезами… Потом я вышел, оставил их вдвоем…»


Строители часто приезжают на Байконур. Радуются, что улицы города носят их имена, – значит, помнят здесь о первых строителях. Но больше всего они гордятся тем, что стартовый комплекс рассчитывался на 25 пусков, а теперь их число измеряется сотнями, а по-прежнему прочно стоят пилоны и фундаменты этого удивитель­ного сооружения… Первого в мире!

– Прекрасный железный цветок, – сказал о стар­товом комплексе Алексей Леонов. – Сколько же фан­тазии, изобретательности потребовалось, чтобы он по­явился! Да и ракета и корабль, все, что связано с кос­мосом. Наша паука создала совсем иной мир техники, которой не существовало на планете.

Почетные строители Байконура, которых судьба раз­бросала по разным уголкам нашей страны, встречаются часто. А когда бывают в Москве, поднимаются на Ле­нинские горы, к университету, откуда начался путь мно­гих из них к Байконуру. И они всегда с волнением вспо­минают май 57-го года, когда впервые на стартовом комплексе они увидели силуэт мощной ракеты…


1 мая курсант Юрий Гагарин был в увольнении. Вместе с Валентиной ходил в кино, гуляли. Вечером со­брались у родителей Валентины за праздничным столом.

Пожениться они решили еще в марте. На день рож­дения девушка подарила свою фотографию, на обрат­ной стороне сделала надпись: «Юра, помни, что кузнецы нашего счастья – это мы сами. Перед судьбой не склоняй головы. Помни, что ожидание – это большое искусство. Храни это чувство до самой счастливой мину­ты. 9 марта 1957 года. Валя».

В техникуме еще можно было раздваиваться – меч­тать о полетах и о работе литейщика. Но первая страсть все-таки победила: Юрий Гагарин решает стать военным летчиком.

В Оренбурге он и познакохмился с Валентиной.

«Он пригласил меня танцевать, – вспоминает Вален­тина Гагарина. – Вел легко, уверенно и сыпал беско­нечными вопросами: «Как вас зовут? Откуда вы? Учи­тесь или работаете? Часто ли бываете на вечерах в училище? Нравится ли танго?..» Потом был второй та­нец, третий… Позднее, когда я лучше узнала Юру, мне стало ясно, что это одно из самых примечательных свойств его характера. Он легко и свободно сходился с людьми, быстро осваивался в любой обстановке, и, ка­кое бы общество ни собралось, он сразу же становится в нем своим, чувствовал себя как рыба в воде. В ту по­ру нам было еще по двадцать. Далеко идущих планов мы не строили, чувства свои скрывали, немного стесня­лись друг друга. Сказать, что я полюбила его сразу, значит, сказать неправду. Внешне он не выделялся сре­ди других. Но сразу я поняла, что этот человек если уж станет другом, то станет на всю жизнь».

Первомайские праздники они встречали вместе в се­мье Валентины…

До старта первого человека в космос оставалось 3 го­да 11 месяцев и 18 дней.

ОКТЯБРЬ 1957

А у курсанта Юрия Гагарина – неприятность. На за­чете по теории авиационных двигателей он получил тройку.

«Пять дней провел за учебниками, – вспоминал Юрий Алексеевич, – никуда не выходил из училища и на шестой день отправился на пересдачу зачета. Препо­даватель спрашивал много и строго. Обыкновенно при повторном экзамене выше четверки не ставят. На этот раз неписаное правило было нарушено, и мне поставили «пять». На душе стало легче».

В октябре 1957 года он ждал присвоения офицерско­го звания.

Гагарин любил летать. Первое время при посадке бы­ло трудновато: рост все-таки невелик – ориентировать­ся трудно. И курсант Гагарин брал в пилотскую кабину специальную подушечку… Сколько нареканий было из-за этого самого роста! И первым над собой подшучивал сам Юрий.

О запуске спутника узнали на аэродроме – там кур­санты проводили целые дни, даже если не было полетов. Вечером в ленинской комнате долго спорили, как поле­тит в космос первый человек.

– Мы пробовали нарисовать будущий космический корабль, – рассказывал Юрий Гагарин. – Он виделся то ракетой, то шаром, то диском, то ромбом. Каждый дополнял этот карандашный набросок своими предпо­ложениями, почерпнутыми из книг научных фантастов. А я, делая зарисовки этого корабля у себя в тетради, вновь почувствовал уже знакомое мне, какое-то болез­ненное и еще неосознанное томление, все ту же тягу в космос, о которой боялся признаться самому себе.

Этот рисунок Гагарина, к сожалению, не сохранился.


Королев шел чуть впереди, молчал.

– Традиция рождается, – заметил Пилюгин, – уже второй раз так провожаем ракету. Скоро хочешь не хо­чешь, а надо будет ночами разгуливать по степи…

Сергей Павлович не ответил. Даже не улыбнулся, а лишь кивнул, мол, наверное, так и будет. Свет прожек­торов, высвечивающий лицо Королева, спрятал морщи­ны, его усталые глаза, и из-за этого Главный конструк­тор казался моложе своих пятидесяти. Чувствовал Ко­ролев себя неважно, грипповал, но в эти месяцы он не имел права болеть. Много лет спустя Сергей Павлович признается: «Когда прошла команда «Подъем!», мне по­чудилось, что ракета качнулась. Такие секунды укорачи­вают жизнь конструктора на годы…»

За спиной Королева угадывались контуры носителя. Хотя и в монтажно-испытательном корпусе, в МИКе, ра­кета выглядела внушительно, но в ночной темноте она заслоняла небо, казалась гораздо больше. Королев ино­гда оборачивался, словно проверяя, здесь ли она еще?

Ракета и спутник. Пока они еще на Земле…

На последней проверке присутствовали члены Госу­дарственной комиссии. Спутник раскинул свои антенны, и по монтажно-испытательному корпусу разнеслось «бип-бип-бип-бип». Спутник «говорил» в полной тишине, и эти звуки, чистые и непривычные, почему-то удивили всех. Потом антенны были сложены, спутник пристыко­вали к носителю и спрятали под обтекателем. Теперь он там, в конце громады, медленно плывущей к стартовой площадке.

Этой ночью им можно было бы и не приезжать к МИКу. Стартовая команда справилась бы сама и без них – конструкторов, ученых, членов Госкомиссии. Да и что особенного в вывозе ракеты? Дело ясное. Но нет, не могли спать в эту ночь ни Королев, ни Пилюгин, ни Глушко, ни другие главные – никто. Идут по шпалам, провожают носитель со спутником к стартовой.

Королев шагает впереди. И теперь, когда минуло много лет с той ночи 3 октября, можно с уверенностью сказать: первые шаги на пути к космосу не могли быть без него.

Королев будет шагать по этим шпалам, провожая в космос Лайку и корабли-спутники, первые ракеты к Лу­не и «Восток», автоматические станции к Марсу и Ве­нере и многоместные корабли.

Эту дорогу по степи, что отделяет МИК от старта, он пройдет вместе со своими соратниками, друзьями, космонавтами. А когда Королева не станет, новые ракеты, корабли и орбитальные станции будут провожать новые главные конструкторы – сподвижники и ученики Сергея Павловича.

Мы уже не узнаем, о чем думал Королев в те мину­ты. Может быть, он размышлял о том, что будет за первым спутником, как станет развиваться космонавти­ка, о полетах человека. Многое, что произойдет в кос­мосе в грядущие годы, в том числе и отделяющие 4 ок­тября 1957 года от 12 апреля 61-го, Королев предвидел. Он не умел жить сегодняшним днем, не имел на это права. Потому что волею партии стал Главным кон­структором ракетно-космической техники, и на нем ле­жала ответственность за будущее космонавтики. Он при­нял ее на себя задолго до этой ночи…


Келдыш опоздал на двадцать минут.

– Меня задержали в Центральном Комитете, – из­винился он, – нас просят по возможности ускорить ра­боты.

– К сожалению, Петр Леонидович не дождался, – заметил кто-то.

– Он пунктуальный человек, – ответил Келдыш, – и более пяти минут никогда не ждет. Кстати, хорошая привычка. А я еще раз прошу извинения. Академика Капицу я проинформирую о нашем совещании.

В кабинете собрались виднейшие советские ученые. Пока многие из них не знали, о чем пойдет речь. Пер­вым выступал Михаил Клавдиевич Тихонравов.

– Нам предстоит решить несколько проблем, с кото­рыми наука еще не сталкивалась, – начал он, – и, хотя Циолковский, а затем эксперименты в 30-х годах, прерванные войной, в определенной степени наметили пути их решения, многое, слишком многое неясно…

«Спутник» – впервые прозвучало это слово. И оно не произвело особого впечатления на присутствующих, его восприняли так, будто речь идет о новом научном при­боре. Тем более что Михаил Клавдиевич начал расска­зывать об основных конструкторских идеях, о «начинке» этого аппарата, об агрегатах, необходимых для нор­мальной работы спутника, о том, что научную аппарату­ру, помещенную на объекте, следует стыковать с теле­метрией… Впрочем, Тихонравов по реакции некоторых присутствующих понял, что термин «телеметрия» сле­дует пояснить, и он подробно и терпеливо объяснял, каким образом информация поступает со спутника на Землю и как она должна расшифровываться.

Как это обычно случалось с ним, Михаил Клавдиевич увлекся, и его сообщение уже стало мало походить на научный доклад, а скорее на фантазирование – по крайней мере так многим показалось. И это тоже было очень интересно, потому что Тихонравов умел говорить образно и нестандартно.

– Я знаю, как волнует старт ракеты, и глубоко убежден: если увидишь его хотя бы раз, то никогда не забудешь и будешь мечтать о новом старте… – говорил он, и все присутствующие, хотя многие из них видели ракету лишь на рисунках в книгах Циолковского, согласились, что старт ракеты – это действительно красивое зрелище.

Все-таки умел собирать вокруг себя интересных лю­дей Королев! Тихонравов уже давно работал в его КБ, и, зная пристрастие Михаила Клавдиевича к внеземным делам – еще в конце сороковых годов он выдвинул ряд интересных проектов, в том числе полет человека на стратосферной ракете, – Сергей Павлович поручил его отделу проектные дела по спутникам.

В кабинет вошел Абрам Федорович Иоффе. На это совещание он был приглашен из Ленинграда. Как всег­да, на лице у ученого добрая улыбка, которая сразу располагала к себе. Иоффе сел и начал внимательно слушать докладчика.

Речь зашла о холодильных установках и источниках питания, которые надо установить на борту спутника. Абрам Федорович вмешался:

– Холодильные установки – это слишком громозд­ко для таких нежных объектов. – Иоффе говорил тихо, будто размышляя вслух. – А вот солнечные батареи – это интересно. Наверное, следует подключить ленин­градцев из института полупроводников и группу Викто­ра Сергеевича Вавилова, что работает в ФИАНе.

Келдыш тут же набрал номер телефона члена-кор­респондента АН СССР Б. М. Вула (в будущем ака­демика), за несколько минут обрисовал проблему.

– Подключим физиков, которые этим занимаются. Идея действительно очень интересна и перспективна, – откликнулся Вул.


Небольшое отступление. Именно сотрудники ФИАНа вложили очень много труда в создание первых солнечных батарей для спутников Земли. А ведь нужно было объединить усилия нескольких институтов, привлечь промышленность, получить чистый кремний. И не было многомесячных переговоров, томов бумаг и писем, со­гласований по всевозможным инстанциям и тому подоб­ное, что часто встречается в научных учреждениях се­годня. И не только в научных. Достаточно было одного телефонного звонка, беседы двух людей, уважающих друг друга и понимающих, что они выполняют нужную и чрезвычайно важную для страны работу.

Уже на третьем искусственном спутнике Земли были установлены солнечные батареи, чье рождение началось с разговора по телефону Келдыша и Вула.


Совещание продолжалось. Стенограмма его не ве­лась. В том не было необходимости, потому что Мсти­слав Всеволодович на этот раз ждал от коллег по Ака­демии наук не каких-то конкретных решений и предло­жений (хотя они и поступали), – ему надо было опре­делить масштабы будущей программы освоения космо­са, главные направления исследований.

Впрочем, жаль, что нет стенограммы. Участники со­вещания вспоминают, что идеи многих экспериментов рождались именно на этом совещании, – через несколь­ко лет они были реализованы на спутниках Земли, а не­которые из ученых, приглашенных М. В. Келдышем, «переквалифицировались» – до нынешнего дня они пре­даны космосу, хотя до этой встречи и не собирались оставлять свои сугубо «земные» отрасли.

В заключение совещания выступил Мстислав Всево­лодович.

– Итоги подводить не буду, – сказал он. – Я не ошибусь, если отмечу: мы пришли к общему выводу, что в развитие исследований со спутников Земли могут вне­сти вклад очень многие институты, а следовательно, на­ша задача – заинтересовать их, а также отдельных ученых в наших программах. Я надеюсь и на содействие всех присутствующих…

После совещания Келдыш задержал своих сотруд­ников.

– Завтра утром необходимо разослать письма ака­демикам и членам-корреспондентам – мы должны из­учить их предложения, а также пригласить всех, кто необходим для создания магнитометра и прибора для изучения космических лучей, – неожиданно Мстислав Всеволодович улыбнулся, – в общем, дорогие товари­щи, придется нам поработать без отдыха…

– И как долго? – шутливо спросил один из сотруд­ников.

– Для начала годика полтора-два. – Келдыш уже не улыбался. – А потом не знаю… Слишком большое дело начинаем, сейчас даже трудно предвидеть все по­следствия…

В тот же вечер Келдыш и Королев встретились в академии, чтобы наметить совместную работу на бли­жайшие месяц-два. Договорились, что осенью можно бу­дет входить в Центральный Комитет партии и прави­тельство с конкретными предложениями по созданию научной аппаратуры для спутников Земли. В этом доку­менте уже должны быть конкретные организации и фа­милии ученых, которые разрабатывают нужные при­боры.


Еще одно отступление. Через 15 лет, когда уже не стало Сергея Павловича Королева, я попросил прези­дента Академии наук СССР М. В. Келдыша рассказать о тех событиях лета 1955 года, когда начала формиро­ваться научная программа исследований космоса. «Шла нормальная работа, – ответил академик, – ну а итоги ее известны…» Келдыш не любил говорить о себе. И только иногда, на космодроме или в Центре дальней космической связи, когда выпадало несколько свобод­ных часов, он вспоминал о прошлом. Однажды мне по­счастливилось услышать его рассказ о «прологе к спут­нику», как он сам выразился. Одну фразу я запомнил на всю жизнь. «Это было прекрасное время, потому что мы были молоды и даже космос не страшил нас», – ска­зал Мстислав Всеволодович. И слышалась в его словах грусть, и непривычно было видеть Келдыша таким.


Однажды многие крупные ученые страны получили письмо. «Как можно использовать космос?» – вопрос некоторых поставил в тупик. И поэтому ответы пришли разные:

«Фантастикой не увлекаюсь…»

«Думаю, что это произойдет через несколько десяти­летий, и наши дети и внуки смогут сказать точнее…»

«Давайте научимся летать сначала в стратосфере…»

Но большинство ответов было иным.

«Можно провести уникальные эксперименты в раз­ных областях астрономии…»

«Бесспорный интерес представит изучение всевоз­можных частиц и излучений».

«Если в любой отрасли знания открываются возмож­ности проникнуть в новую, девственную область иссле­дования, то это надо обязательно сделать, так как исто­рия науки учит, что проникновение в новые области, как правило, и ведет к открытию тех важнейших явлений природы, которые наиболее значительно расширяют пути развития человеческой культуры», – высказал мнение академик П. Л. Капица.

И хотя ответы были очень пестрыми, а некоторые идеи и предложения выглядели невероятно сложными и почти неосуществимыми, тем не менее каждый из них помог выработать четкую программу работ в космосе.


Для многих из тех, кто провожал 4 октября в космос первый спутник, его старт начался именно летом 55-го. В конструкторском бюро С. П. Королева создается мощ­ная ракета-носитель, первая партия изыскателей выле­тает в Казахстан, где выбирает место для строитель­ства космодрома, а в Академию наук СССР приглаша­ются специалисты из различных институтов. Это были уже рабочие совещания, и в них самое активное участие принимал М. К. Тихонравов.

Для создания одного прибора требовалось объеди­нить НИИ и КБ, предприятия и лаборатории. Многие из тех, кто в течение последующих 25 лет будет рабо­тать вместе, впервые знакомятся в стенах академии.

В ноябре из Академии наук в ЦК КПСС и Совет Министров СССР ушло письмо, в котором была изло­жена четкая программа научных исследований в космо­се. В январе 1956 года появилась «Специальная комис­сия по объекту «Д». Ее возглавил М. В. Келдыш, заме­стителями были назначены С. П. Королев и М. К. Тихо­нравов, ученым секретарем Г. А. Скуридин.

Объект «Д» – это искусственный спутник Земли.


…И маститые ученые сели за парты. Академики вни­мательно прислушивались к тому, о чем рассказывали посланцы Королева. Инженеры из его конструкторского бюро читали лекции о ракетной технике, о проектирова­нии и компоновке спутников, об устройстве тех или иных систем.

А затем они сами становились слушателями, потому что ученые теперь уже им рассказывали о том, как луч­ше изучать космические лучи и магнитные поля, верх­нюю атмосферу и Солнце.

Потом все вместе склонялись над чертежами и «со­стыковывали» науку с техникой, ведь для каждого изме­рительного прибора нужно определенное число каналов телеметрии, а разъемы и штеккеры должны быть об­щими.

«Космический университет» действовал долго, по су­ти, он работает и сегодня – те принципы взаимодей­ствия, что родились в канун запуска первого спутника, оказались эффективными и в конце концов превратились в аксиомы. Сейчас любой новый проект, в том числе и международный, начинается именно со стыковки науч­ных проблем и систем космического аппарата. Это азы проектирования, но в 55-м они только создавались.

Пожалуй, именно в это время впервые проявилась черта Сергея Павловича Королева, которая удивляла многих. Казалось бы, зачем Главному конструктору ин­тересоваться научными приборами, мол, его задача сде­лать ракету и сам аппарат. А за «начинку» пусть отве­чают те, кому это положено… Но СП не мог иначе, его интересовало буквально все. Он всегда считал себя от­ветственным за эксперимент в целом, за всю программу работ в космосе. Не хотел, да и не умел он делить на «свое» и «чужое», хотя собственных забот по созданию ракеты-носителя у Королева хватало. Но была под­держка, которую он ощущал всегда.

– Стиль работы, сама идея и возможность оказать­ся первыми в космосе, – говорит один из соратников Келдыша и Королева, – настолько завладела людьми, что все работали самоотверженно. Больше всего боя­лись, что, к примеру, Сергей Павлович скажет: «В суб­боту или воскресенье вы можете отдыхать». Это означа­ло, что вы ему больше не нужны… И шутка тогда роди­лась. При поступлении в КБ молодой инженер спраши­вает начальника отдела кадров: «А скажите, когда у вас начинается и заканчивается рабочий день?» Тот отве­чает: «Работаем от гимна до гимна…» Я прочитал в одной книге воспоминаний такие слова: «Мы были пленниками своего долга». По-моему, сказано точно. Это был долг перед партией, народом, Родиной.


События торопили Королева. Давно уже время Главного конструктора было спрессовано до предела: свет в его кабинете горел далеко за полночь, а на ра­боту он приезжал одним из первых. И в этой круговер­ти совещаний, встреч с проектантами и конструкторами, переговоров со смежниками и специалистами из Акаде­мии наук, которые начали работу над «начинкой» спут­ника, казалось бы, у Сергея Павловича не было воз­можности взглянуть на происходящее как бы со сторо­ны. Он был в центре событий, точнее, их эпицентром… Но взгляд такой был нужен – требовался четкий ана­лиз ситуации. Ведь американцы могут опередить. Они готовились к запуску «Авангарда» – даже название спутника подтверждало, что приоритет в космосе будет за ними.

Королев прекрасно понимал, что этого допустить нельзя. Ему было ясно, что в США нет таких ракет, ко­торые создаются у нас. Более того, «американе» (как говорил Королев) не способны запустить аппарат, вес которого превышал бы десять-пятнадцать килограммов. Значит, они форсируют работы с единственной целью – стать первыми.

– Они делают не «Авангард», а апельсин, – пошу­тил как-то Сергей Павлович, – никакого сравнения с нашим «объектом Д» он не выдерживает, но это не может быть оправданием, если мы окажемся вторыми.

Однако разработка научной аппаратуры для тяже­лого спутника затягивалась. Слишком сложны были проблемы, с которыми столкнулись ученые, – и это было объяснимо, так как все или почти все делалось впервые. И тогда Сергей Павлович Королев входит в правитель­ство с предложением создать «простейший» искусствен­ный спутник Земли – ПС-1. Это и был первый искус­ственный спутник Земли, который стартовал 4 октября 1957 года.

Впрочем, до старта еще было очень далеко.

«В сентябре 1956 года. США сделали попытку запус­тить на базе Патрик, штат Флорида, трехступенчатую ракету и на ней спутник, сохраняя это в секрете, – пи­шет в ЦК КПСС и Совет Министров СССР Сергейник, и третья ступень их ракеты, по-видимому, с шаро­видным контейнером пролетела около 3000 миль, или примерно 4800 км, о чем они объявили после этого в печати как о выдающемся национальном рекорде и под­черкнули при этом, что американские ракеты летают дальше и выше всех ракет в мире, в том числе и совет­ских ракет. По отдельным сведениям, имеющимся в пе­чати, США готовятся в ближайшие месяцы к новым попыткам запуска искусственного спутника Земли, желая, очевидно, любой ценой добиться приоритета… Докладывая о современном состоянии вопроса о воз­можности запуска в ближайшее время искусственного спутника Земли в СССР и в США, просим одобрить следующие предложения:

1. Промышленным министерствам по сложившейся кооперации с участием Академии наук СССР подгото­вить две ракеты в варианте искусственного спутника Земли к запуску в апреле – июне 1957 г.

2. Организовать авторитетную координационную междуведомственную комиссию для руководства всеми работами по первым двум запускам искусственного спутника Земли в СССР…»

Центральный Комитет партии, правительство под­держали Сергея Павловича, хотя не было еще ни раке­ты, ни спутников, ни космодрома, откуда эти спутники должны были стартовать.

Риск? Безусловно… Но была глубокая уверенность, что тысячи людей будут работать самоотверженно, что­бы выполнить задание Родины. Была уверенность в та­ланте конструкторов, в мастерстве рабочих, в строите­лях, которые в суровых степях Казахстана создавали Байконур.

Наконец была полная уверенность в Сергее Павло­виче Королеве, Мстиславе Всеволодовиче Келдыше и других руководителях, которым была доверена столь трудная и ответственная задача. В их таланте, в их организаторских способностях.

Константин Петрович Феоктистов говорит о своем Главном конструкторе:

– Он умел выделить главное именно на сегодняшний день и смело отложить то, что главным станет лишь завтра. И это не противоречило его постоянным размыш­лениям о перспективе, нацеленности на будущее. Коро­лев обладал редкой способностью собирать вокруг себя одаренных конструкторов и производственников, увлекать их за собой, организовывать их дружную работу, причем умел не давать разрастаться в конфликты вся­кого рода трениям, неизбежным в напряженной, дина­мичной работе.

Сейчас главным для Королева стало создание спут­ника, первого в истории человечества.


В своих научных трудах, в докладах на конферен­циях, в служебных записках и в беседах с соратниками чаще всего Сергей Павлович размышлял о создании ра­кеты, на которой полетит человек. Еще в 1934 году он пишет об этом. А когда новая мощная ракета уже нача­ла изготовляться в металле, он говорит о таком полете все чаще… Но в месяцы, предшествующие запуску спут­ника, Королев упоминает лишь о нем. Это главное на нынешнем этапе, хотя в его конструкторском бюро про­ектанты по заданию Королева и начинают прорабаты­вать варианты будущего «Востока». Но их черед придет позже, а сейчас – только спутник!

В творческом наследии академика С. П. Королева, часть которого была опубликована, есть целый ряд до­кументов, позволяющих проследить «вывод спутника на орбиту».

1954 год. Член-корреспондент АН СССР С. П. Коро­лев в отчете о научной деятельности, представленном в Отделение технических наук АН СССР, пишет: «Прин­ципиально возможно при посредстве ракетных летатель­ных аппаратов осуществить полеты на неограниченные дальности, практически со сколь угодно большими ско­ростями движения, на беспредельно большие высоты. В настоящее время все более близким и реальным ка­жется создание искусственного спутника Земли и ра­кетного корабля для полетов человека на большие вы­соты и для исследования межпланетного простран­ства…»

1955 год. Строки из очередного отчета в Академию наук: «В истекшем году были начаты работы по даль­нейшему исследованию высоких слоев атмосферы до вы­сот 200—500 км по заданиям в основном институтов АН СССР и других организаций. Эти работы носили в основном исследовательский и проектный характер. В конце 1955 г. были начаты исследовательские работы и подготовлены общие соображения в связи с созданием искусственного спутника Земли…»

1956 год. С. П. Королев выступает на Всесоюзной конференции по ракетным исследованиям верхних слоев атмосферы. Он, в частности, говорит: «Мне хочется вос­пользоваться приятной возможностью отметить работу научно-исследовательских организаций и конструктор­ских бюро промышленности, которые внесли большой творческий вклад в испытания и отработку ракет для вы­сотных исследований. Я имею в виду конструкторские научно-исследовательские коллективы, работавшие под руководством главных конструкторов Н. А. Пилюгина, В. П. Глушко и других. Мне хотелось бы также побла­годарить здесь работников нашего конструкторского бю­ро, которые работали по этой тематике. Несколько теп­лых слов благодарности я хотел бы сказать в адрес товарищей, производивших пуски ракет. Чрезвычайно интересным вопросом является вопрос наших дальней­ших перспектив. Несомненно, участники нашей конфе­ренции интересуются, а что же мы будем делать дальше, какие есть технические возможности расширить наши исследования высоких слоев атмосферы и каким мери­лом во времени и в наших возможностях можно изме­рить реальность того, что может быть положено в осно­ву этих работ? На этот вопрос можно ответить довольно коротко и просто: в соответствии с имеющимися на этот счет решениями – это задача освоения высоты порядка 500 км…»


«Просим разрешить подготовку и проведение проб­ных пусков двух ракет, приспособленных в варианте ИСЗ в период апрель—июнь 1957 года, до официально­го начала международного геофизического года, – пи­сал в ЦК КПСС и Совет Министров СССР С. П. Коро­лев. – Ракету путем некоторых переделок можно при­способить для пуска варианта ИСЗ, имеющего неболь­шой полезный груз в виде приборов весом около 25 кг.

Таким образом, на орбиту ИСЗ вокруг Земли на вы­соте 225—500 км от поверхности Земли можно запустить центральный блок ракеты весом 7700 кг и отделяющий­ся шаровидный контейнер собственно спутника диамет­ром около 450 мм и весом 40—50 кг.

В числе приборов на спутнике может быть установ­лена специальная коротковолновая передающая станция с источником питания из расчета на 7—10 суток действия.

…Разрабатывается ИСЗ весом около 1200 кг, куда входит большое количество разнообразной аппаратуры для научных исследований, подопытные животные и т. д. Первый запуск этого спутника установлен в 1957 году и, учитывая большую сложность, может быть произведен в конце 1957 года…»

Вечером к Главному конструктору пришли проектан­ты. Они показывали варианты первого спутника – «пээсика», как нежно называли его в КБ.

– Не годится, – коротко сказал Королев, едва гля­нув на чертежи, – спутник должен быть шарообраз­ным…

Он не стал ничего объяснять. И проектантам показа­лось, что «шеф чудит», – так, по крайней мере, они рас­сказывали коллегам. Ведь форма для аппарата, находя­щегося в космическом полете, не имеет никакого значе­ния!

И только после запуска спутника все поняли, на­сколько опять-таки был прав Сергей Павлович! Спутник стал символом – крохотной рукотворной Землей, и внешне он должен был на нее походить!


В конце весны 57-го года Сергей Павлович выехал на Байконур. Строители рапортовали: к празднику 1 Мая завершен стартовый комплекс. Началась подготовка к пуску первой межконтинентальной ракеты. В конце ав­густа Королев вернулся в Москву.


Делегация ученых, возглавляемая Л. И. Седовым, вылетела на конгресс Международной астронавтической федерации в Копенгаген. Всех его участников ждал сюр­приз: американская делегация привезла письмо прези­дента США, в котором тот сообщал, что в 1957—1958 го­дах в США будет осуществлен запуск искусственного спутника Земли. Как и ожидали американцы, «супербом­ба» взорвалась – сенсационное сообщение было переда­но из Копенгагена всеми агентствами.

На пресс-конференции Леонида Ивановича Седова засыпали вопросами. Один из них возмутил академика: «Господин Седов, легенды ходят о «русской тройке», но сможет ли она вывезти вас в космос хотя бы через сто лет?»

Седов вспыхнул, резко встал.

– Я бы с большим уважением относился к народу, который спас Европу от фашизма, – сказал Леонид Иванович. – Мне кажется, что наступило время, когда можно направить совместные усилия на создание искус­ственного спутника и переключить военный потенциал на мирные и благородные цели развития космических полетов. Наша страна готова к такой работе.


В сентябрьском номере «Вестника Академии наук СССР» была напечатана большая статья «Современные проблемы космических полетов». В ней, в частности, го­ворилось:

«…Нет сомнения, что развитие этой многогранной проблемы будет проходить тем успешнее, чем слажен­нее будут работать представители различных отраслей науки и техники, чем рациональнее будут расходоваться усилия ученых, чем яснее будут определены стоящие перед ними задачи. В связи с этим для координации на­учных работ по овладению космическим пространством… создана постоянная междуведомственная комиссия, в со­став которой входят многие крупнейшие ученые нашей страны.

…Некоторые ученые считают, что создание искус­ственного спутника Земли откроет новые перспективы и для решения многих крупных народнохозяйственных за­дач. К числу последних относят возможность использо­вания спутника для наблюдения за общим движением облаков в атмосфере и льдов в Ледовитом океане, что позволит точнее прогнозировать погоду и условия север­ного судоходства, возможность использования спутника для ретрансляции телепередач и для решения ряда дру­гих специальных вопросов радиосвязи».


Август 1957 года. Запуск межконтинентальной раке­ты. Ее головная часть падает в расчетном районе Тихого океана. Сообщение ТАСС встречается за океаном с не­доверием: специалисты-ракетчики утверждают, что за столь короткий промежуток времени, отделяющий нашу страну от войны, невозможно создать такую совершен­ную и сложную конструкцию, как межконтинентальная ракета. Тем более что все крупные специалисты по ра­кетам из Германии находятся в США, Вернер фон Браун совсем недавно заявил, что «русские далеко по­зади…».

Новая ракета унесет спутник, она не только откроет космическую эру, но и умерит пыл поборников «холод­ной войны» – они убедятся, что в СССР созданы мощ­ные носители.


Колонный зал Дома союзов. На сцене большой порт­рет К. Э. Циолковского. Академия наук СССР отмечает 100-летие со дня рождения ученого. На трибуну поднима­ется член-корреспондент АН СССР С. П. Королев. В его докладе «О практическом значении научных и техничес­ких предложений Циолковского в области ракетной тех­ники» звучат такие слова: «В ближайшее время с науч­ными целями в СССР и США будут произведены первые пробные пуски искусственных спутников Земли».

Ученый волнуется. После этой фразы он на секунду замолкает, словно ожидая аплодисментов. Но зал мол­чит. Лишь несколько человек знают: пуск уже утверж­ден, и завтра докладчик должен вылететь в Казахстан.

Как ни странно, но мало кто обратил внимание на эти слова, хотя 17 сентября они были напечатаны в «Правде». Перед публикацией М. В. Келдыш и С. П. Королев просмотрели статью, внесли корректи­вы – они уже четко знали, что надо в первую очередь делать вне Земли.

Они думали и о первом полете человека. Но вот что характерно: обсуждали трудности чисто технического характера. Конечно же, знали и о тех огромных сложно­стях, которые предстоит преодолеть первому космонав­ту. Но оба – Королев и Келдыш – не сомневались: среди молодых летчиков найдутся тысячи, которые смело пойдут на любой риск, даже если цена ему – жизнь…

До 4 октября оставалось две недели… Почему же так спокойно встретили сообщение о подготовке к пуску спутника ученые?

«Нам казалось, что Сергей Павлович говорит о дале­ком будущем, – признался позже один из участников заседания. – Слишком фантастичной выглядела сама возможность появления принципиально новой области науки…»

Вечером встречались во Внукове у газетного киоска. Королев, Келдыш, Воскресенский, Глушко, Пилюгин…

Летели, как обычно, ночью.

– Рабочее время надо беречь, – говорил Сергей Павлович.

Утром самолет приземлился на степном аэродроме. Несколько деревянных домиков, палатки, вагончики… «Космодром Байконур» – этим словам еще только суж­дено было родиться…


Он всегда торопился. Казалось, догадывался, что жизнь подарила всего 59 лет, и он дорожил каждой ее минутой. Работал, не зная выходных и отпусков, вникал в каждую мелочь вовсе не потому, что не доверял своим соратникам и сотрудникам, – просто не имел права че­го-то не знать: ведь он был Главным конструктором.

Но иногда этот стремительный бег в будущее, кото­рое он умел и видеть и приближать, вдруг становился незаметным – Сергей Павлович как бы останавливался, чтобы лучше осмотреться, а может быть, даже подумать о том, не сделал ли он ошибки, не свернул ли с избран­ного пути. Эти мгновения его жизни помнят все, кто был рядом.

Есть такая любительская фотография: Королев стоит у подножия ракеты и смотрит ввысь, на корабль, куда только что забрался экипаж. Он смотрит чуть сбоку – у Сергея Павловича была короткая шея, и оттого выра­жение лица Главного конструктора необычно: во взгляде чувствуется отрешенность и волнение, сомнение и страст­ное желание проникнуть в то будущее, что придет через полчаса, когда ракетные двигатели заработают во всю мощь. Рядом с громадой носителя человек выглядит ма­леньким, почти беспомощным, но стоит всмотреться в черты этого словно вырубленного из скалы лица, и начи­наешь понимать, насколько велика сила этого человека, которого за глаза, а иногда и впрямую коротко называ­ли СП. Кажется, его взгляд уже проложил дорогу в кос­мос той ракете, что должна взлететь.

Таким его запомнили. На всю жизнь, потому что СП вошел в нее сразу и навсегда, если уж любили его, то беспредельно…


Слишком велика была дистанция между Главным конструктором и рядовыми инженерами и техниками, поступившими на работу в конструкторское бюро С. П. Королева. Это много позже те самые «рядовые» станут прославленными космонавтами, героями, людьми, которыми мы, современники, гордимся. А в самом начале космической эры сияло имя их Главного конструктора, уже тогда он казался легендарной личностью (да и был ею!), но тем не менее нашлись-таки в его жизни минуты, когда он становился рядом с ними, помогал, советовался, беседовал. И эти мгновения они помнят до мельчайших подробностей. Время не стирает их из памяти, и сегодня они по-прежнему возвращаются к Сергею Павловичу, к своему Учителю, хотя некоторым из них уже больше лет, чем было тогда Королеву. Годы не щадят и космо­навтов, они не старят только тех, кого уже нет с нами…

Каким же помнят космонавты Королева? И что в ха­рактере Главного конструктора нравилось больше всего?

«Он был беспредельно предан своему делу!» – так ответил на мой вопрос дважды Герой Советского Союза Георгий Гречко. А потом космонавт рассказал о несколь­ких случаях, которые помогли ему сделать этот вывод.

Спутник уже собран. Начались заключительные испытания. И вдруг обнаружена течь электролита.

По распоряжению Королева испытатели разобрали объект. Королев стоит рядом, смотрит. И вдруг он уви­дел нечто необычное…

– Что это такое?! – закипел Сергей Павлович. – Откуда такая безответственность!

Испытатели не могли понять, что так возмутило Глав­ного. А Королев уже «бушевал».

Выяснилось, что Сергей Павлович увидел… некраси­вую пайку. Соединение было добротным, надежным, со­ответствовало техническим условиям, но выполнено было некрасиво, «грязновато», как говорят специалисты.

– Первый спутник, всего лишь первый спутник! – возмущался Королев, – а вы позволяете себе такую пайку!

– Но ее же никто не увидит, – заметил кто-то. Неосторожная фраза переполнила чашу терпения.

– А вы для кого работаете? Не для себя разве?! Вы­говор… Это у меня еще мягкий характер, а вообще-то за такое отношение к делу увольнять надо… – И еще долго Сергей Павлович не мог успокоиться. Даже много лет спустя он напоминал об этой злосчастной пайке.

В таблицу заправки носителя вкралась ошибка. Ра­боты были приостановлены, а на вершине ракеты ждал запуска третий искусственный спутник Земли.

– Под рукой не было электронной вычислительной машины, – говорит Георгий Гречко, – так что при­шлось вооружиться логарифмической линейкой и взять­ся за расчеты… Около часа ночи заходит в комнату Сергей Павлович. «Что делаешь?» – спрашивает. От­вечаю: «Заправку считаю». Он уже знал, что эту рабо­ту надо проводить на космодроме. «Иди спать, позд­но», – говорит СП. Я ему объясняю, что если пойду спать, то к утру не будет расчета. Королев внимательно посмотрел на меня, помолчал, а потом коротко бросил: «Тогда считай». И ушел. Потом несколько раз заходил, интересовался, как идут дела. И всю ночь тоже не спал…

Много лет прошло с тех пор, а до мельчайших по­дробностей помнит космонавт ту бессонную ночь Глав­ного конструктора, одну из очень многих.

Георгий Гречко находит в своем архиве фотогра­фию: ракета и космический корабль в степи между монтажно-испытательным корпусом и стартовой пло­щадкой. Дюзы ракетных двигателей горят в ярких лу­чах солнца…

– Это вывоз ракеты, – говорит космонавт, – есть в стороне от насыпи всего одна точка, откуда ракета и корабль выглядят столь величественно. Когда теперь бываю на космодроме, за вывозом носителя я смотрю только отсюда… Эта привычка идет от Сергея Павло­вича. Было так: раньше мы запускали небольшие ра­кеты – метеорологические, геофизические, и вот рож­дение гиганта, который начал космическую эру. Раке­та – самая большая в мире – появляется из совер­шенно невиданного до сих пор ангара… Такое раньше можно было увидеть разве только в фантастических фильмах. Конечно, мы, молодые инженеры, старались взглянуть в эти минуты на ракету. Шлагбаум – даль­ше не пускают. Мы на цыпочки поднимались, чтобы увидеть что-нибудь… Пять часов утра, рассвет… К со­жалению, ничего не видно. Вдруг рядом останавливает­ся машина, выходит Сергей Павлович. «Хотите вывоз посмотреть, ребята? – спрашивает и тут же распоря­жается: – Давайте ко мне в машину». Привез на это самое место. – Гречко показывает на снимок. – «От­сюда лучше всего видно, – сказал Королев, – если есть свободное время, я тут бываю…» Оставил нас и уехал… До сих пор я волнуюсь, когда вижу вывоз ра­кеты, ее установку и, конечно, старт. Не знаю, может, кто-то привык к этому, а я не могу. Для меня каждый запуск – событие.


Для многих из тех, кто 4 октября 1957 года был на Байконуре и видел, как уходил в небо первый искус­ственный спутник Земли, отсчет космической эры че­ловечества начинается со звуков горна, прозвучавшего за несколько минут до старта.

Неожиданно – это не предусматривал график под­готовки к пуску – на опустевшей стартовой площадке появился трубач. Он запрокинул голову, поднес к гу­бам горн.

Одним эти звуки напомнили о Первой Конной, о ми­нувшей войне, о прожитых годах.

Другим показалось, что горнист провозглашает бу­дущее, о котором так долго они мечтали и во имя которого они не щадили себя.

Ни перед одним из запусков, на которые столь бо­гаты минувшие годы, не появится на стартовой горнист. Он был здесь единственный раз, 4 октября 1957 года, соединив для людей, открывших космическую эпоху, прошлое с будущим.


У летчиков праздник. Товарищи по службе поздрав­ляли молодых – Юрия и Валентину Гагариных. Один из тостов прозвучал символически:

– Космического счастья вам, друзья!


В этот день шел праздничный правительственный прием. Были на нем и те ученые и конструкторы, кото­рые только что вернулись с Байконура. Звучали тосты.

– За полет человека! – предложил кто-то.

Королев нахмурился.

– Рано, – сказал он, – только начинаем путь в космос.


До старта Юрия Гагарина оставалось 3 года 5 ме­сяцев и 6 дней.

ОСЕНЬ 1958

«Осень на Севере наступает рано. Надо было заго­товить на зиму топливо. И мы с Валей по вечерам пи­лили дрова, потом я их колол и складывал в поленни­цу. Хорошо пахнут свеженаколотые дрова! Помашешь вечерок колуном, и такая охватит тебя приятная уста­лость – ноет спина, побаливают руки, аппетит разыг­рается к ужину, и спишь потом беспробудно до самого утра».

Заполярье. Юрий Гагарин много летает, а в свобод­ные вечера читает вслух. Особенно нарвится Сент-Экзюпери и его «Ночной полет».

«…Он летел, и казалось, что все звезды принадле­жат ему».


А в конструкторском бюро, которым руководил Сер­гей Павлович Королев, уже начал рождаться корабль, который вынесет его, Юрия Гагарина, к звездам.


В течение трех лет я работал над телефильмом «Космический век. Страницы летописи». Одна из стра­ниц была посвящена созданию «Востока». Со многими людьми довелось беседовать, придирчиво расспрашивал я их о «дате рождения корабля», но установить точно определенный день так и не удалось: по-разному вошел «Восток» в судьбы проектантов и конструкторов, мно­гие из которых спустя годы стали прославленными лет­чиками-космонавтами СССР.

Константин Феоктистов, Олег Макаров, Виталий Се­вастьянов, Владимир Аксенов, Георгий Гречко… Инже­неры и космонавты. Впрочем, в ту осень 58-го они и не думали, что самим придется летать на тех самых кос­мических аппаратах, которые создавались в КБ, но их путь в космос начался именно в те годы, когда созда­вался «Восток».

– Еще в 57-м году начались работы поискового плана, – вспоминает К. Феоктистов. – Там работали несколько человек. Было два направления. Первое: так называемый «суборбитальный полет». Это просто подъ­ем на ракете вверх, потом спуск – сначала просто па­дение, потом торможение в атмосфере и раскрытие па­рашюта, приземление. Позже именно этим путем пошли американцы.

Второе направление более фантастическое. Всерьез рассматривался крылатый аппарат, на котором можно было бы возвращаться на Землю. Я сразу включился в работу этой группы… Сначала, естественно, больше нравился крылатый аппарат, и мне казалось, что тут все более или менее ясно. Ясно, как выбрать парамет­ры, как выбрать радиус затупления на крыльях, ясно, что он должен был иметь очень тупые крылья, чтобы поменьше были тепловые потоки и легче было решить вопрос с их защитой… Но потом все это направление было отметено, потому что стало ясно, что крылатый аппарат значительно сложнее, чем кажется на первый взгляд – ведь такой аппарат должен был бы прохо­дить гигантский диапазон температур…

Константин Петрович рассказывал об этой идее очень подробно: видно, до нынешнего дня ему нравил­ся «крылатый аппарат», и он сожалеет, что в те годы не удалось технически реализовать эту идею – невоз­можно было, ведь наука о космосе только начинала свой взлет.

– Значит, с точки зрения, скажем, формы, – про­должал Феоктистов, – мы рассматривали самые фан­тастические варианты, начиная с самых простых: конус, конус хвостом вперед, комбинация сферы с цилиндром, зонтик, чтобы увеличить площадь сопротивления и тем самым быстрее затормозить и снизить тепловые пото­ки, что действительно получилось и перегрузки при этом снижались, но вес конструкции, конечно, стремительно разрастался… И наконец, в апреле пришло озарение, родилась мысль, что самое простое – сфера. Сфера – это было самое интересное. Я считаю, что это реша­ющая мысль, которая дала возможность нам выйти вперед… Поскольку корабль предназначался для одно­го человека, то, зная размеры тела, приблизительно оп­ределили размеры аппарата, затем начали размышлять, как обеспечить приземление, мягкую посадку. В апреле основные принципы были сформулированы, в мае были уже оформлены некоторые расчеты, графики, эскизы, и в конце месяца мы доложили о своих предложениях Сергею Павловичу.

Это была одна из приятных встреч, – Константин Петрович улыбается. – Видно было, как он сразу все понял и загорелся… Затем было несколько сражений, мы их выиграли, и в ноябре 58-го состоялся Совет глав­ных конструкторов, который принял решение о том, чтобы сразу ориентироваться на создание спутника для полета человека.


Небольшое отступление. Феоктистов рассказывал о первых этапах рождения «Востока». Для него, есте­ственно, главные события начались в 58-м, когда он начал работать в КБ. Но многие из его соратников и друзей дату рождения космического корабля относят еще к довоенному времени. Так считает Борис Викто­рович Раушенбах, член-корреспондент АН СССР.

– Я начал работать с Сергеем Павловичем, – го­ворит он, – в 37-м году, то есть задолго до войны. Нас было человек семь – я имею в виду инженеров. Ну а затем был рядом с Королевым до его смерти. И что любопытно, за эти годы характер его не менялся. Ко­гда он командовал нами семью и когда в конце своей жизни огромными коллективами, фактически целой от­раслью… Я сказал бы, что у него был характер полко­водца. Он не выдвигал каких-то гениальных идей, тех­нических или научных, но он умел увлечь, поставить четкую задачу, потребовать ее выполнения. Он умел выбирать из множества предлагаемых ему вариантов оптимальный. Были, конечно, и у него ошибки, но в по­давляющем большинстве случаев выбор был верен. Все это, вместе взятое, мне кажется, и привело к тому, что мы под его руководством достигли очень многого.

Теперь о спутнике и корабле, – продолжает Рау­шенбах. – Сам по себе спутник – с точки зрения нау­ки и техники – ничего особенного не представляет. За­пуск его был триумфом ракетоносителя, созданного Ко­ролевым и его коллективом. А спутник – всего лишь доказательство, что такая ракета существует… О «Во­стоке». Он начался почти одновременно со спутником – я имею в виду конструирование аппарата. А над ко­раблем Королев думал еще до войны. Ведь он тогда проектировал планер с ракетным двигателем, который мог бы летать в стратосфере. После войны были пуски вертикальных ракет с животными, где отрабатывались многие вопросы, связанные с созданием корабля для полета человека. Впрочем, прежде чем появился «Во­сток» как таковой, надо было решить огромное коли­чество проблем…


Взрыв восторга, вызванный запуском первого спут­ника, как и следовало ожидать, сменился безудержным полетом фантазии. Газеты и журналы пестрили заго­ловками материалов, в которых главными героями бы­ли космонавты, совершающие близкие и дальние по­леты. «Завтра полетит человек!» – звучало со страниц газет, и у многих, в том числе и у Юрия Гагарина, уже не было сомнений, что потребуются пилоты для спут­ников. Он еще не решался подать рапорт с просьбой направить его, если появится необходимость, для под­готовки к космическому полету, но в редакции га­зет и на радио, в Академию наук и в КБ Королева при­ходили письма, авторы которых предлагали себя для такого полета. Они готовы были отправиться в космос, даже не возвращаясь на Землю, – жертвовать жизнью во имя науки.

Стопка таких писем лежала на столе у Сергея Пав­ловича.

– В 58-м году, как только я пришел на работу в конструкторское бюро, – вспоминает Валерий Куба­сов, – я попал в проектно-конструкторский отдел, где был Михаил Клавдиевич Тихонравов. Меня посадили за чтение проекта по запуску человека в космос… Я чи­тал и удивлялся: недавно только запустили спутник, а люди уже думают о том, как запустить человека, и не только думают, но и готовы листы эскизного проекта… Кстати, уже тогда Королев думал и о полете человека к планетам солнечной системы, более того, занимался проектами таких полетов. Это казалось фантастикой.


– Как и Валерий Кубасов, я работал в том же от­деле, где были Феоктистов – руководитель группы, Макаров – старший инженер и где были созданы пер­вые спутники и в котором начинался проект, названный позже «Востоком», – говорит Виталий Севастьянов. – Удивительное это было время! Никто нас на работе не задерживал, но я не помню, чтобы мы уезжали раньше десяти-одиннадцати часов вечера. Помню, нас даже выгоняли с работы домой… И мы торопились лечь спать, чтобы утром снова бежать в родное КБ. Труди­лись без выходных, в праздничные дни – и, повторяю, нас никто к этому не принуждал, потому что было не­обычайно интересно.


– Я был баллистиком. Считал траектории, заправ­ки разные, – вспоминает Георгий Гречко. – Однажды пришел руководитель и говорит: надо посчитать тра­екторию полета «объекта», в котором полетит человек. Мы составляем уравнения, программу, заводим в ма­шину и считаем. В частности, решалась такая задача, под каким углом к горизонту надо запустить двига­тель, чтоб ы при минимальном количеству топлива спу­ститься с орбиты. Я даже сейчас помню, на 12 граду­сов надо было отклониться от горизонтального направ­ления. Так что для меня «Восток» начался весьма буд­нично…

– С первого спутника и до «Востоков» я был кон­структором, – рассказывает Владимир Аксенов. – Поз­же я перешел на испытательную работу. Для меня кон­структорская школа была очень важной, в те годы мы прошли высшую инженерную подготовку. Мы всегда гордились, немножко удивлялись, но все-таки гордились своей работой…


– Очень приятно вспоминать те годы, – говорит Олег Макаров, – многое получалось сразу. Ведь пер­вый спутник пошел с первого раза, прямо скажу, это чудо не меньшее, чем сам спутник. Второй спутник по­шел с первого раза, третий – тоже… Но к «Востоку» мы подходили совсем не так: прежде чем беспилотная машина не отлетала тик в тик, секунда в секунду, че­ловек не пошел… Я почему-то восторгаюсь ракетами. До сих пор удивляюсь, как она, родная, такая большая, такая тонкая не разваливается и даже выносит тебя куда надо… В проекте «Востока» я больше всего по­мню Константина Петровича Феоктистова. Он вложил в него душу, сердце, энергию, знания – все, что угод­но. И остальных тоже помню: чудесные ребята. Должен сказать, что те, кто так или иначе окунулся в «Восток», так уже из космической техники не ушли. Причем некоторые – просто в силу характера! – уходили, но потом обязательно возвращались…


Этой осенью Сергей Павлович Королев и Мстислав Всеволодович Келдыш встречались часто – ведь в кос­мосе было очень много работы. Стартовали спутники Земли, готовилось наступление на Луну… Главный кон­структор и Теоретик космонавтики. Нет, они были не только единомышленники, соратники, прежде всего они были большие друзья.

Однажды Келдыш привез из Академии наук пачку писем, протянул их Королеву. Письма были от очень разных людей, но содержание было приблизительно одинаковое: «Прошу послать меня в космос, готов жерт­вовать своей жизнью».

Королев среагировал резко: «Человек полетит в кос­мос, когда будет полная гарантия его благополучного возвращения».


По вечерам в КБ проходил неофициальный конкурс.

– Устраивали дискуссии, как назвать те или иные системы, – вспоминает Виталий Севастьянов. – Для нас все равно было: космолет или космический корабль, космолетчик или космонавт. В основном терминология взята прямо из трудов Циолковского.

Георгий Гречко улыбается. Потом не выдерживает и возражает своему товарищу:

– Не совсем так было, Виталий. Я имею в виду термин «космический корабль». Он появился гораздо позже…

– Сначала «корабль-спутник», – замечает Се­вастьянов.

– Точно. И это на космодроме случилось. Конкурс был объявлен, как назвать объект, в котором полетит человек. Думали, думали – ничего толкового. И вдруг Сергей Павлович говорит: «Корабль-спутник». Мы впря­мую ему не могли возразить, но между собой недоумен­но пожимали плечами, мол, какой это «корабль»?.. А оказалось, действительно корабль, и сейчас даже трудно себе представить, что можно было дать какое-то иное название. Попробуйте, уверен, ничего не полу­чится. Видите, как далеко смотрел Сергей Павлович…


Человек в космосе. Пока эти слова звучали слишком непривычно.

За пределами Земли проведены первые эксперимен­ты. Десятки научных учреждений включились в косми­ческие исследования. Но все-таки особое внимание уде­лялось биологии и медицине – все прекрасно понимали, рано или поздно человек полетит.

Собачки уже поднимались в стратосферу. Но, может быть, все-таки лучше готовить к полету обезьян? Как-никак, они ближе к человеку…

Американские ученые предпочли тогда обезьян. Они запустили в космос шимпанзе Хэма, который столь же знаменит за океаном, как и наша Лайка.

Животные в космосе будут долго находиться в тес­ной кабине, и такой полет моделируется в лаборатории. После многочисленных экспериментов выясняется: обезьяны теряют двигательную активность, если долго находятся в стесненных условиях. Значит, собаки вы­носливее. Да и к тому же – где взять обезьян? А со­бачки доказали – в очередной раз! – что они готовы служить человеку не только на земле.

Наши медики начали работать с ними еще задолго до запуска первого спутника.

– В конце пятидесятых годов было принято реше­ние начать исследования на животных, – вспоминает профессор В. И. Яздовский. – Для этого в головной части ракеты был выделен небольшой объем, и в нем размещены две собаки весом от 5 до 7 килограммов. Это был полет на высоту 100 километров… Затем экс­перименты усложнялись. Мы запустили шесть пар со­бак, некоторые из них летали по два раза, и мы получи­ли уникальные материалы о реакциях живого организма на факторы ракетного полета. Новая серия запусков. Альбина и Козявка полетели дважды, причем уже в ска­фандре. Они к нему настолько привыкли, что, когда их пытались после приземления потрогать, погладить, они пятились, влезали в скафандр и давали закрыть шлем… Мы провели огромное количество экспериментов, кото­рые в будущем легли в обоснование возможности поле­та человека на космическом летательном аппарате.

Через месяц после старта первого спутника в кос­мос поднялась Лайка. Первое живое существо за пре­делами Земли! С каким волнением все следили за ее полетом, интересовались ее самочувствием. Портреты Лайки на первых страницах газет, обложках журналов, на почтовых марках, спичечных коробках, пачках сига­рет. Лайка сразу же стала самой знаменитой собакой на свете, ее популярности завидовали кинозвезды.

Почему была выбрана именно Лайка? Этот вопрос я не случайно задал академику О. Г. Газенко – он рабо­тал с четвероногими космонавтами в те годы.

– Была партия, наверное, около 10 собак, – отве­тил ученый. – Это были беспризорные собаки, мы по­лучали их из зооцентра. Они очищались у нас от грязи и пыли, но все-таки оставались дворовыми, то есть без­домными, собаками.

– Вы отбирали именно таких?

– Они очень хороши своей высокой адаптивностью, интеллектуальностью, потому что жизнь их все время била. Они сообразительные собаки, умные, которые це­нят хорошее к ним отношение и готовы работать за ку­сок хлеба. Шустрые, умные, сообразительные и непри­хотливые—разве это не идеальный материал для иссле­дований?! Если возьмете породистых псов, то они изне­женные. Они требуют, чтобы у них все было хорошо – вовремя покормить, по часам выгуливать, потерпеть они не могут и так далее… В принципе никто, кроме дворо­вой собаки, не мог бы перенести такие суровые испы­тания.

– Лайка из их числа?

– Конечно.

– Какова дальнейшая судьба космических собак, тех, конечно, которые вернулись из космоса и из стра­тосферы?

– Большинство из них продолжали жить в виварии до их естественной кончины. В среднем такие собаки живут 13—14 лет. У Белки и Стрелки – наших знаме­нитых четвероногих космонавтов – появились щенки. Один или два из них – не помню точно – были пода­рены семье Кеннеди. Они жили в Белом доме, а затем на Пятой авеню… Так что разная судьба… Одна из собачек, – продолжает Олег Георгиевич Газенко, – у меня дома жила. Совершенно изумительная собачка! Смешно, конечно, наделять их человеческими свойства­ми, но должен сказать, нечто особенное в ее характере было – ведь Жулька несколько раз летала на ракетах. Не знаю, едва ли она гордилась тем, что сделала, – академик улыбается, – но вела она себя своеобразно. Она никогда не вступала в конфликты с другими соба­ками, у нее было большое внутреннее достоинство. И хотя собачьих газет нет, широких публикаций о ее подви­гах тоже не было, но все собаки к ней относились с уважением…

Газенко улыбается. Его юмор хорошо известен, и сколько раз на пресс-конференциях зал взрывался от хохота, когда выступал академик Газенко. И сейчас, рассказывая о далеком прошлом, Олег Георгиевич остал­ся верен себе.


Еще одна страница воспоминаний. Она связана с тем человеком, который всегда шел от МИКа к старто­вой рядом с Сергеем Павловичем Королевым…


9 мая рано утром, когда город еще спит, у клуба завода «Компрессор», что на шоссе Энтузиастов в Моск­ве, появляются несколько человек. Они присаживаются на дощатый настил, сделанный накануне, и ждут. Обыч­но говорят о прошлом, вспоминают лето и осень сорок первого, товарищей, которые уже не смогут прийти сю­да. Но вот в переулке слышится гул мотора, и они, слов­но по команде, встают и смотрят на улицу, зная, что это идет их «катюша».

Новенькая, точно только что сделанная, установка вкатывается на деревянный помост – свой пьедестал. Она пробудет здесь до вечера, а после праздничного салюта вновь исчезнет, теперь уже до следующего года.

Вечером ветераны завода опять соберутся у клуба, и этот нигде не записанный и не предусмотренный ри­туал соблюдается строго, хотя никто не договаривается о встречах и они случаются сами собой.

Однажды я увидел здесь академика Бармина.

А потом Владимир Павлович был в главном зале Центра управления полетами. Готовился к старту но­вый экипаж, на Байконуре уже была объявлена полу­часовая готовность. Владимир Павлович молча смотрел на экран, где отображались все этапы подготовки к запуску ракеты. По его лицу нетрудно было заметить, что академик волновался. И это казалось странным, по­тому что тот самый стартовый комплекс, за работой ко­торого он следил, отправляет в космос не первый ко­рабль и даже не десятый – несколько сотен пусков в его биографии: от первой космической ракеты через спутники, межпланетные станции, «Востоки» и «Восхо­ды» к современным «Союзам».

– Беспокоишься так, словно все впервые, – скажет чуть позже Владимир Павлович, – наверное, такая уж судьба у нас, создателей космической техники: каждый старт внове. И это ощущение не должно пропадать…

Наверное, именно эти слова и определили характер беседы с Героем Социалистического Труда, лауреатом Ленинской и Государственных премий СССР академи­ком Владимиром Павловичем Барминым. Мы не гово­рили о конструкции стартовых комплексов, созданных под его руководством: к сожалению, даже самая совер­шенная техника устаревает быстро, другое дело – прин­ципы работы, умение найти верные пути. Особенно это важно для главного конструктора, чье положение обя­зывает принимать решения, определять уровень разви­тия той области науки и техники, во главе которой стоит конкретный человек со своими знаниями, взгля­дами, характером. В. П. Бармин относится к той уже ставшей легендарной плеяде главных конструкторов ра­кетно-космической техники, которая распахнула перед человечеством путь во вселенную. Итак, что же это за профессия – главный конструктор?

«Катюша» у заводского клуба и старт «Союза» – разные страницы одной жизни. Казалось бы, нет меж­ду ними прямой связи. Но это не так.

– Самое главное для коммуниста, для человека, на мой взгляд, – это способность отдавать самого себя до конца делу. Особенно важно, когда от тебя многое за­висит, – говорит Владимир Павлович. И его слова под­тверждаются каждой строкой собственной биографии.


…На одном из полигонов состоялся смотр новых образцов оружия. Пожалуй, наибольшее впечатление произвел залп пяти «катюш». И нарком обороны С. К. Тимошенко, и нарком вооружения Д. Ф. Устинов, и начальник генштаба Г. К. Жуков – все, кто увидел новую технику, не сомневались: ракетное оружие надо немедленно выпускать серийно. Правда, необходимы конструкторские доработки, но создатели «катюш» обе­щали устранить недоделки за несколько месяцев.

Война началась через пять дней…

Бармин приехал из наркомата поздно вечером. Его ждали.

– Нам поручено выпускать новую технику, – ска­зал он. – Двадцать два предприятия Москвы и облас­ти будут помогать. Предлагаю создать оперативный штаб. Работа круглосуточная. В первой смене Эндека и Васильев. Все ясно?

– А что именно делать? – спросил Васильев.

– Часть чертежей скоро будет, – ответил Бармин, – машина не готова к серийному производству, есть только опытные образцы… Да я и сам ее не ви­дел, – признался руководитель КБ завода.

В крошечном кабинете два городских телефона и три местных. В углу чертежный стол. Васильев при­колол к нему чистый лист ватмана. Около десяти при­шел Бармин. Они разложили чертежи, но общего вида установки пока не было.

В полночь раздались первые звонки. То материалов не хватает у смежников, то чертежей нет, то отступле­ние от размера…

– Главное – ни минуты задержки, – распорядил­ся Бармин, – решайте от моего имени… Я в наркомат.

К шести утра на «Компрессоре» появились предста­вители смежников. Они подвозили готовые детали. Кто на машине, кто на трамвае. А утром на завод пришла «катюша», одна из тех, что стреляла на полигоне.

В кабинете Бармина короткое совещание. После залпа сгорает электропроводка установки. Через два ча­са на «катюше» устранен и этот дефект. За сутки их ликвидировали более десяти. Вот так и метались Энде­ка и Васильев между телефоном и чертежным столом.

Сменялись в штабе ведущие конструкторы, а Бар­мин, казалось, не уходит с завода. Но и в цехах появ­ляется редко, у себя в кабинете сидит. С мелочами к нему не идут – не принято, да и не для этого нужен главный… А через несколько дней в КБ «Компрессо­ра» разработано два варианта новой установки – на ЗИС-5 и ЗИС-6. «Своя» машина успешно проходит про­верку на полигоне. 23 июля первая «катюша», сделан­ная на заводе, отправлена на фронт, 25 июля – вторая, а за два месяца 244 боевые установки М-13 и 72 уста­новки для снарядов М-8 вышли из проходной «Компрес­сора». Серийное производство налажено, техническая до­кументация подготовлена.

Для конструкторского бюро Бармина началась иная работа.

Осень. Дороги развезло. ЗИСы буксуют. Нужна «катюша», которой не страшны ни распутица, ни бездо­рожье.

Как обычно, пять ведущих конструкторов собрались у главного. Владимир Павлович сказал о просьбе армии.

– Естественно, надо максимально использовать го­товые детали, – добавил главный, – ну а сроки, сами понимаете: машина была нужна еще вчера.

Пили пустой чай. Спорили. Здесь же, в кабинете Бармина, набросали первые чертежи. А утром отправи­лись в цехи. Куском мела отмечали на готовых деталях, что нужно убрать или добавить. Рабочие тут же изго­товляли необходимый узел. Иногда чертеж для серии делали с уже готовой конструкции.

И вновь всего несколько дней потребовалось коллек­тиву КБ, чтобы передать «катюшу» на гусеничном ходу для испытаний.

Несколько строк из отчета: «Боевая установка БМ-13 предназначена для стрельбы реактивными оперенными снарядами калибра 132 мм. Смонтирована на гусенич­ном тракторе СТЗ-5. Применялась в боях под Москвой и Ленинградом, на Северо-Западном, Волховском и Ка­рельском фронтах в период с ноября 1941 по 1942 год включительно».

Да, военное время требовало полной отдачи сил и таланта. Один из соратников Бармина, А. Н. Васильев, сказал очень верно: «Энтузиазма бывает недостаточно, если человек не знает, что именно он должен делать. Владимир Павлович не только умел зажечь людей, увлечь их, но и перед каждым он ставил четкую про­грамму действий. Он учитывал и способности и возмож­ности каждого из нас…»

– История конструкторского бюро начинается имен­но с «катюш», – рассказывает В. П. Бармин. – Нас было всего 35 человек, это с техническим персоналом. Годы войны, трудные и очень напряженные, сплотили коллектив. Товарищеские отношения, сложившиеся в те бессонные и голодные дни, остались между нами и тог­да, когда мы уже ушли с «Компрессора».

Владимир Павлович не сказал о том куске хлеба, дневном пайке, который он отдал товарищу. А может быть, сам забыл об этом случае – ведь шел октябрь 41-го, фашисты были у Москвы. Тогда они делали реак­тивные установки для бронепоезда. Завод был уже эва­куирован, в цехах пусто – только самое необходимое оборудование для ремонта «катюш».

И тогда конструкторы отправились в железнодорож­ные депо, где застряли вагоны с техникой, которую не успели вывезти из столицы. Находили какие-то детали, ставили на бронепоезд. Конечно, реактивные установки выглядели, мягко говоря, не очень красиво («из метал­лолома», – шутил Бармин), но действовали. Бронепоезд принял участие в боях за Москву.

В депо у одного из техников случился обморок. От не­доедания. Потом пытался оправдаться перед товарища­ми – мол, в Москве у него мать и жена больная. Бармин молча достал свой паек хлеба и протянул технику. Наверное, это сделал бы каждый, но важно быть пер­вым. И в доброте, и в доверии.

– Я не представляю своей работы без веры сотруд­никам. В большом и малом, – заметил Владимир Пав­лович. – Плохо, когда конструктор постоянно чувствует опеку. Словно крылья подрезают, а он обязан быть уверенным в своих силах.

Нет, не звания и прошлые заслуги, хотя, безусловно, и они учитываются, в КБ Бармина определяют положе­ние и должность специалиста.

– Конструктор обязан быть на уровне современного состояния науки и техники, – сказал в беседе Бармин, – значит, надо учиться… Постоянно, вне зависи­мости от возраста и званий.

В военные годы родились традиции КБ Бармина. Их бережно сохраняют и сегодня.

Как-то главный конструктор приехал из наркомата. Собрал своих коллег.

– Нам поручили новую машину, – сказал Бармин. – Скоро приедут представители из армии. Хорошо бы по­казать наш проект… Прошу вас подготовить свои пред­ложения.

Пять вариантов обсуждались у главного. Автор луч­шего из них стал ведущим по машине.

Спустя много лет надо было разработать первый стартовый комплекс Байконура. И вновь в конструктор­ском бюро был объявлен творческий конкурс. Его побе­дители вне зависимости от заслуг и положения стали основными разработчиками комплекса.

– Конструктору нельзя быть в плену старых пред­ставлений, – часто повторяет Владимир Павлович. – «Коллектив единомышленников» – так я называю наше конструкторское бюро, – говорит он, – но подобную атмосферу надо создавать бережно, заботясь о том, чтобы каждый член коллектива чувствовал и ответствен­ность свою, причастность ко всему происходящему. От­сюда и энтузиазм в работе, и творческий подход к ней… Вы знаете, в чем, на мой взгляд, одна из величайших заслуг Сергея Павловича Королева в развитии ракетно-космической техники? Я вижу ее не только в том, что под его руководством созданы реальные конструкции но­сителей, станций и кораблей-спутников, но и в осуще­ствлении идеи, принадлежавшей ему, – объединении уси­лий главных конструкторов, создании Совета главных.

Встречались то у Королева в кабинете, то у Пилю­гина, то у Глушко, то у Бармина. Все зависело от того, что именно обсуждалось: то ли носитель, то ли система управления, двигатели или стартовый комплекс. Быва­ло, спорили долго, но решение не принимали до тех пор, пока не приходили к единому мнению.

Выводы Совета главных конструкторов ложились на столы министров и директоров предприятий, работников космодрома и специалистов по подготовке космонавтов.

Именно по его предложению были приняты решения о пусках, которые в те годы казались многим фантасти­ческими.

– Смелость? – переспрашивает Бармин и сразу же отвечает: – Конечно же, иначе в новой технике нель­зя. Но риск должен быть оправдан, более того, проду­ман. Совет главных – это не собрание элиты: мол, мы решили, выполняйте. Иначе было. К примеру, обсудили мы что-то, а вдруг у рядового инженера возникли свои предложения. Он сразу же шел к Королеву. Сергей Пав­лович, если убеждался, что есть рациональное зерно, немедленно созывал совет. Не стеснялся говорить об ошибках откровенно и честно, анализировать их сообща. Кстати, на любых совещаниях Сергей Павлович высту­пал последним. Он внимательно выслушивал всех, а за­тем высказывал свою точку зрения… В процессе дискус­сии руководитель может даже изменить свои выводы, и это говорит не о его некомпетентности, а об умении из большого числа вариантов находить наиболее эффек­тивный. А как иначе? Для Главного конструктора чрез­вычайно важно быстро разбираться в новых вопро­сах, подмечать основное.


Первый спутник ушел со старта, окутанный языками пламени. Огненный вал, рожденный двигателями, поднимался ввысь, и ракета вместе со спутником исчезала в нем. Надо было укротить огонь – ведь предстоял за­пуск космонавтов.

Сначала отсекали пламя водяной завесой. А потом родилась новая идея: использовать газовые потоки. Пе­ределки уже готовой конструкции ложились на плечи Бармина. «Ну зачем эти новшества? – убеждали его. – Комплекс работает, к чему лишние хлопоты?» Но Бармин был непреклонен. Эта черта его характера («упрям­ство», говорят некоторые), на мой взгляд, необходима для главного конструктора. В жизни Бармина было не­мало случаев, когда ему приходилось отстаивать свои предложения долго и настойчиво. И все удивлялись, насколько упорно он стоял на своем, хотя по характеру человек мягкий. Но ведь за идеей конструкции был кол­лектив, и Бармин всегда чувствовал себя его полномоч­ным представителем.

Сегодня за две секунды до включения зажигания срабатывает инжектирующее устройство, и сверху вниз вдоль тела ракеты обрушивается поток азота. Пламя уходит вниз. Оказалось, достоинства новой системы не только в безопасности. С хвостовой части носителя мож­но было снять почти полтонны теплозащитного материа­ла – надобность в нем отпала.

– Эффективность нашей работы, – заметил Бармин, – прямо связана с надежностью и простотой кон­струкции.

Глубокий смысл в словах Владимира Павловича! И вновь надо говорить о традициях КБ: чем проще кон­структорское решение, тем лучше…

Война. В Москву приезжает У. Черчилль. Ему де­монстрируют новую военную технику. И английский премьер с восхищением отзывается о боевом станке М-30.

– Как гениально просто!

Станок предназначен для стрельбы реактивными опе­ренными снарядами. Они укладывались в деревянные укупорочные ящики, которые одновременно служили направляющими. Надо было только вытащить клинья. Но даже когда солдат забывал это сделать, ящики ле­тели вместе со снарядами. Свист, шум, грохот, но летел снаряд!..

Создание боевого станка было отмечено Государ­ственной премией.

За стартовый комплекс Байконура Владимиру Пав­ловичу присудили Ленинскую премию.


Близкое знакомство с космической гаванью, откуда начинают свой путь «Союзы» и «Прогрессы», убеждает, что это сложнейшее инженерное сооружение… одновре­менно и простое. Всего за 20 минут ракета переводится из горизонтального положения в вертикальное, любая точка доступна для осмотра, выдвигается платформа для обслуживания хвостовой части, фермы – это и ра­бочие этажи комплекса, наконец, горючее и окислитель одновременно подаются на борт, и требуется менее ча­са для заправки носителя… Вся конструкция комплек­са вместе с ракетой легко приходит в движение, хотя весит многие сотни тонн. Даже при сильном ветре комп­лекс не раскачивается, и ничто не мешает работать стартовой команде…

Показывал нам, журналистам, космический старт Алексей Леонов. «Как видите, – заметил он, – комп­лекс настолько прост и надежен, что ни разу не отка­зал: сотни пусков как часы действуют».

Прост? Это какой меркой оценивать это понятие! Простота и надежность, рожденная человеческим по­двигом… И невольно хочется повторить: «Как гениально просто!»

В беседе с Владимиром Павловичем я упомянул о часах.

– Сравнение не совсем верное, – улыбнулся кон­структор, – предположим, что мы увеличим часы до размеров комплекса, и сразу же нам покажется, на­сколько грубовато они сделаны… При его проектирова­нии у нас не было никаких образцов. Мы шли непро­торенным путем, от всего отрешились, ведь нужна была принципиально новая конструкция. В ее основе сотни изобретений, труд многих месяцев, бессонные ночи и творческий поиск. В создании стартового комплекса при­нимали участие тысячи людей, многие машинострои­тельные заводы, строительные организации… Впрочем, видно, судьба у нас, конструкторов, такая: когда схема рождается, говорят: «О, это очень сложно!» – а прой­дет несколько лет: «Смотрите, насколько просто все…» – Владимир Павлович улыбается, потом добав­ляет: – А если вдуматься, то это еще одно свидетельство динамики развития космической техники. Быстро шагаем в космос…


С утра Юрий Гагарин начал звонить в родильный дом. Наконец трубку взял врач.

– Кого ждете? – спросил он.

– Девочку.

– Тогда радуйтесь, у вас дочь! А как назовете?

– Леночка… – ответил счастливый отец. Это было 10 апреля 1959 года.

До старта первого человека в космос оставалось 2 года и 2 дня.

ЛЕТО 1960

31 мая из отряда была выделена «ударная шестер­ка». Старшиной ее назначен Юрий Гагарин. Будущим космонавтам сказали, что в ближайшее время состоит­ся встреча с Главным конструктором.

События развивались стремительно. Еще год назад старший лейтенант Юрий Гагарин не подозревал, на­сколько резко изменится его жизнь: 31 мая 1959 года весь день провел дома. Помогал Вале, истопил печку, купал Леночку… А год спустя – совсем иные заботы.


14 января 59-го состоялось необычное заседание. Точнее, непривычное! Ученые обсуждали будущий по­лет человека в космос. Разгорелся спор о том, какие навыки потребуются будущему пилоту.

Выступил Сергей Павлович Королев. Он считал, что кандидатов следует отбирать из летчиков.

«Было решено основное внимание обратить на вы­сокий моральный уровень человека, на его духовный мир, на идейную убежденность и глубокую сознатель­ность», – вспоминал наставник будущих космонавтов Евгений Анатольевич Карпов.


– С самого начала возникла, конечно, проблема: кого отбирать, из каких профессий должен быть осу­ществлен этот выбор. И сложность в том, что мы не знали тех влияний, который может оказать космиче­ский полет на организм человека…

Идет съемка фильма «Космический век. Страницы летописи». В студии Николай Николаевич Туровский, ученый, хорошо известный среди космических медиков. А в те годы он был еще молод и только начинал свой путь в науке. Одно из первых заданий: принять учас­тие в отборе будущих космонавтов.

– Среди кандидатов были парашютисты, спортсме­ны, акробаты и, конечно, летчики. Анализ всех этих профессий показал, что наиболее рационально искать кандидатов среди летчиков, и не летчиков вообще, а летчиков-истребителей. Первый полет был одиночный, а следовательно, нужны были люди, которые в процес­се своей работы получили навыки в управлении лета­тельным аппаратом в одиночку… В то время конструкто­ры задали некоторые, будем говорить, технические зада­ния на величину и объем первых космонавтов, потому что первые корабли были малой величины… Мы выеха­ли в части истребительной авиации, чтобы побеседо­вать с людьми, отобрать из них тех, кто подходил бы, по нашему мнению, для подготовки к полету.


«Если я совсем недавно полагал – еще есть время на размышления, то теперь понял: медлить больше нель­зя, – вспоминал об этом времени Ю. Гагарин. – Как того требует воинский устав, я подал рапорт по коман­де с просьбой зачислить меня в группу кандидатов в космонавты. Мне казалось, что наступило время для комплектования такой группы. И я не ошибся».

В части двенадцать человек подали рапорта. Среди них был и Георгий Шонин, будущий космонавт. Над летчиками посмеивались, называли «лунатиками». Мало кто верил в части, что эти рапорта получат «ход». И ка­ково же было удивление всех, когда 12 октября прибы­ла комиссия, чтобы ближе познакомиться с теми, кто пожелал стать космонавтом.

– Это были очень разные люди, – говорит Н. Гуровский, – некоторые на таких встречах сразу же на­чинали задавать вопросы: как будет с летной подготов­кой? С продвижением по службе? Будем летать или нет?.. Меня приятно поразило, что практически никто не интересовался материальной стороной, очевидно, это свойственно советскому человеку – всех интересовало прежде всего дело.

24 октября пришел приказ отправить в Москву че­тырех «лунатиков». Среди них был и Юрий Гагарин.

Это была суровая, но необходимая встреча с меди­циной.

Требования к будущему космонавту? Четких границ не было, и поэтому отбор велся жестоко.

«Но кто тогда мог сказать, какими должны быть эти требования? – вспоминает Георгий Шонин, который чуть позже также был вызван в Москву на медицин­скую комиссию. – Поэтому для верности они были явно завышенными, рассчитанными на двойной, а может быть, и тройной запас прочности. И многие, очень мно­гие возвращались назад в части. В среднем из пятна­дцати человек проходил все этапы обследования один. И кто мог дать гарантию, что этим списанным не ока­жешься ты? Приходилось рисковать, ради будущего рисковать настоящим – профессией летчика, правом летать. Неудивительно, что среди моих новых знакомых были ребята, которые уже в процессе отбора, заподо­зрив у себя какую-либо зацепку, отказывались от даль­нейшего обследования и уезжали к прежнему месту службы».

После медицинской комиссии все разъехались по сво­им частям, так ничего и не зная о своей будущей судьбе.

Вернулся в Заполярье и Юрий Гагарин.

«Потянулись дни ожидания. Как и прежде, я по утрам ходил на аэродром, летал над сушей и морем, нес дежурство по полку, в свободное время ходил на лыжах. Оставив Леночку на попечение соседей, вместе с Валей на «норвегах» стремительно пробегали несколь­ко кругов по гарнизонному катку, по-прежнему редакти­ровал боевой листок, нянчился с дочкой, читал траге­дии Шекспира и рассказы Чехова» – так писал позже Юрий Гагарин.

Но друзья замечали: нервничает Юрий, ждет вызо­ва, хотя всячески и пытается скрыть свои чувства. Впро­чем, он всегда умел великолепно держать себя в ру­ках – и это качество уже отмечено в бумагах врачей как одно из достоинств будущего кандидата в космо­навты.

Ждать пришлось долго. И только 14 января пришло распоряжение: откомандировать старшего лейтенанта Юрия Гагарина в Москву.

В январе начался второй этап отбора кандидатов для полета в космос.


В воспоминаниях, которые написаны космонавтами «первого набора», подробно рассказывается о тех не­легких для них днях.

«Для полета в космос искали горячие сердца, быст­рый ум, крепкие нервы, несгибаемую волю, стойкость духа, бодрость, жизнерадостность» – так в общих чер­тах сформулировал Юрий Гагарин процесс отбора.

«Вначале мы вели разговоры о том, кто где служит, об общих знакомых, о семьях, но вскоре наступили мо­нотонные госпитальные будни, и если учесть, что мы все были практически здоровы, то можно представить, насколько это было «весело», – вспоминает Евгений Хрунов. – Дни тянулись медленно, похожие один на другой. В восемь часов мы вставали по сигналу «подьем», занимались зарядкой, бегали в парке госпиталя… Группа все уменьшалась. Каждый день кто-то покидал госпиталь… В конце концов из всей нашей группы ос­тался я один. Один из тридцати летчиков, годный без ограничений к «новой» летной работе…»

«Проверка наших физиологических данных была бес­компромиссной. Из-за малейшего изъяна отчисляли сразу», – говорит Павел Попович.

Те из летчиков, которые «удержались» до 25 февра­ля в госпитале, составили первый отряд космонавтов. Они прошли все медицинские испытания.

7 марта Главнокомандующий ВВС Главный маршал авиации К. А. Вершинин принял отряд первых космо­навтов. Он поздравил их с назначением на новые долж­ности.

Через два дня Юрий Гагарин вылетел в Заполярье. У него день рождения – исполнилось 26 лет.

В самолете он получил необычный подарок…

«К Юрию подошел мальчик и попросил что-нибудь подарить на память. Юрий засмеялся и дал симпатично­му малышу шоколадку. Тот не унимался.

– Что же мне тебе подарить? – озадаченно рылся в карманах Гагарин.

– Что-нибудь хорошее, – щебетал мальчик. – Я у всех знаменитых дядей прошу вещь.

– У знаменитых?

– Да, у знаменитых. Вы тоже будете знаменитым. В салоне самолета засмеялись, кто-то, очарованный настойчивостью малыша, направил на него фотоаппа­рат…»

Забавная история, не правда ли? Впервые услышав ее, засомневался: а не плод ли это фантазии журнали­ста?

Но у истории есть конец. После возвращения на Землю Юрий Гагарин получил письмо из Заполярья – в нем была фотография, сделанная в самолете.

Надо ли говорить, сколь пристально все, кто встре­чался тогда с кандидатами в космонавты, вглядывались в них? И они прекрасно это понимали – потому и были столь безжалостны к себе во время трудных испытаний, выпавших на их долю.

Свое собственное состояние очень точно определил Герман Титов: «Космонавт должен быть готов к лю­бой неожиданности, он должен переносить внезапные изменения температуры, суметь точно сориентировать корабль, а в случае необходимости прибегнуть к ручно­му управлению. В космос собирались лететь не просто Гагарин, Титов, Николаев – мы были посланцами сво­его народа, и какими бы отчаянными смельчаками мы ни были, наши жизни принадлежали не только нам, вот почему мы без всяких возражений проходили одно испытание за другим. А врачи выдавали нам зачастую нагрузки, значительно большие, чем те, что ожидались в полете».


– Гагарин очень быстро обратил на себя внима­ние, – вспоминает Н. Туровский. – Поначалу он был обыкновенный в группе космонавтов человек, но затем многие увидели в нем подкупающие черты характера. Приведу такой пример. Космонавт, особенно первый, должен был, возвратившись из полета, описать, что он там видел. Есть люди, которые смотрят на окружающее как будто бы внимательно, но затем затрудняются в точном описании событий. А Гагарин как-то сразу очень образно и ярко умел все рассказать, и так естественно сложилось, что он вскоре оказался лидером группы.


– В январе 1960 года прибыла первая группа кос­монавтов, и вот где-то в первых числах марта я вместе с Михаилом Клавдиевичем Тихонравовым поехал к ним, – рассказывает В. Севастьянов. – Я увидел моло­дых летчиков… С острым взглядом, которые пришли изучать новую технику, не представляя, что это за тех­ника… Да и звучала она для того времени странно: «ле­тательная», «ракетная», «космическая»… Сейчас эти по­нятия стали привычными, а тогда они казались фанта­стикой… И я невольно спросил себя: ну а что же при­вело их сюда? Ведь в это время они были от пилоти­руемого полета гораздо дальше, чем в 34-м году те же


Тихонравов, Королев, Глушко, потому что они знали, какие системы, какую технику надо создавать, а эти молодые летчики только начинали познавать…

Я проникся сразу большой симпатией к этим, как мы тогда их называли, «мальчикам», – говорит М. Галлай. – Им же ведь не рассказывали о том ударе славы, которая их ожидает. Более того, вообще о ка­ких-то плюсах, почетных и радостных, им не говорили. Просто подчеркивали: «Вам предстоит осваивать лета­тельные аппараты принципиально нового типа». И на­до проникнуть в психологию военного человека, у кото­рого в отличие от гражданского в значительно большей степени предопределено будущее. Он занят любимым делом, он хорошо летает (летавших плохо в отряд не приглашали) – путь дальнейший ему ясен, и вдруг такой крутой поворот! Они на это шли, и уже одно это должно вызывать уважение… Я не согласен с той точ­кой зрения, что удалось собрать шестерку или двадцат­ку самых лучших, самых выдающихся… У меня другая точка зрения: я считаю, что в любой авиационной части среди молодых истребителей можно было набрать рав­ноценную шестерку. И «мальчики» это прекрасно знали, они старались работать не только за себя, но и за сво­их товарищей, которых они представляли в этом боль­шом и новом деле.

– Это были веселые, крепкие ребята, – говорит О. Макаров. – Те, кто отбирал первую группу космо­навтов – славную «востоковскую» группу, – ни в ком не ошиблись. Это были не просто крепкие люди, хоро­шие летчики, а прежде всего хорошие, человечные люди. В любой работе, мне кажется, это самое важное. Зна­чительно проще человека научить любой профессии, чем сделать из него хорошего человека…


Время – самый суровый и беспощадный судья. Оно подчас меняет оценку человека, представления о нем. Но и четверть века спустя о Гагарине и его друзьях лю­ди вспоминают по-доброму. Значит, они выдержали са­мое суровое испытание – испытание временем.

Но тогда для них главное – познание, учеба. Заня­тия шли без выходных и отпусков – поджимали сроки. Через несколько лет имена их будут известны всем. Каждый из них откроет новую страницу космонавтики, но в те годы они были просто лейтенантами, и еще не было известно, кто из них станет первым человеком, ко­торый поднимется в космос.

Круг несколько сузился, когда 31 мая из группы кан­дидатов была выделена «ударная шестерка».


Поочередно молодые офицеры представлялись Глав­ному конструктору. Сергей Павлович повторял фамилию каждого. «Гагарин… Очень рад. Будем знакомы. Ко­ролев».

Потом он пригласил всех к столу.

– Сегодня знаменательный день, – сказал ученый. – Вы приехали к нам, чтобы своими глазами увидеть пи­лотируемый космический корабль, а мы впервые прини­маем у себя главных испытателей нашей продукции. Но, прежде чем я покажу вам корабль, давайте помеч­таем вслух. Скоро вы сами почувствуете, как это помо­гает нашему делу…


Летом 60-го года Юрий Гагарин был принят в партию.

«В эти счастливые для меня дни у нас произошло долгожданное знакомство с Главным конструктором космического корабля. Мы увидели широкоплечего, ве­селого, остроумного человека, настоящего русака, с хо­рошей русской фамилией, именем и отчеством. Он сразу расположил к себе и обращался с нами как с равными, как со своими ближайшими помощниками. Главный конструктор начал знакомство вопросами, обращенны­ми к нам. Его интересовало наше самочувствие на каж­дом этапе тренировок.

– Тяжело! Но надо пройти сквозь все это, иначе не выдержишь там, – сказал он и показал рукой на небо».

Естественно, нас интересуют мельчайшие детали того дня, когда встретились Королев и Гагарин, – ведь те­перь им суждено было идти к апрелю 61-го вместе.


В разговоре с ведущим конструктором «Востока» мы несколько раз возвращались к первой встрече Королева и Гагарина, хотя беседовали мы о судьбе космонавтики и людей, причастных к ней.

– Недавно я получил письмо. Вот несколько строк из него: «В старой хронике видел Гагарина. Подумал: мы ведь последнее поколение, заставшее его полет, его триумф. А друзья моего младшего брата, школьника, знают его только по фильмам и книгам». Не правда ли, быстро бежит время, ведь такое ощущение, что 12 апре­ля того года было так недавно?..

– Да, вроде недавно, а ведь уже десятилетия про­шли. И мы постарели. Сердце уже дважды сдавало.

– А память?

– Человек помнит лучшее, что было в его жизни. Я иногда удивляюсь, насколько близки те дни. Потом было много других, но они слились, а те дни память хранит. Бережно хранит.

– Только их?

– Ну, нет, конечно. И военные тоже. Фронтовики всегда помнят своих командиров, товарищей по имени и отчеству, а вот порой иные люди уходят из памяти быст­ро и безвозвратно. Если люди делят радость и горе по­ровну, они становятся близкими, родными. Пожалуй, во многом война и космонавтика определили мою жизнь…

– …И традиционный вопрос: если бы пришлось на­чать вновь?

– Не отказался бы ни от единого часа, хотя много было трудных, жестоких минут. Причастность к велико­му подвигу нашего поколения – разве это не огромное счастье?

– Но ведь понимания величия событий не было в то время.

– Согласен. Ты любишь Валерия Брюсова?

– Мне он кажется слишком рассудительным, мало эмоций.

– А разве это плохо? Я люблю Брюсова, разве не верно он сказал: «Грандиозные события почти неощу­тимы для непосредственных участников: каждый видит лишь одну деталь, находящуюся перед глазами, объем целого ускользает от наблюдения. Поэтому, вероятно, очень многие как-то не замечают, что человечество во­шло в «эпоху чудес».

– Но ведь ведущему конструктору как бы по долж­ности положено видеть больше других.

– И все-таки невозможно оценить высоту пирами­ды, если стоишь у ее основания. Надо уйти подальше. Для полной оценки сегодняшнего дня нужно взглянуть на него из будущего. Запустили мы первый спутник, по­нимали, конечно, значение этого события, но не ждали такой реакции. И вдруг: «Новая эра», «Космическая эпоха человечества». Честно говоря, не думалось об этом. Вот, помню, вес – 83,6 килограмма. Однажды в цехе рабочие установили на весы подставку и осторож­но опустили на нее «пээсик» («простейший» – так на­зывали мы первый спутник). Девушка-лаборантка запи­сала в графе «вес» число 83,6. Простейшая техноло­гическая операция. А оказалось: эта цифра – сенса­ция! Ведь это было свидетельством мощности ракеты, совершенства советской науки и техники.

– Мы невольно перескочили из 61-го года в 57-й…

– Триумф Гагарина начался для человечества 4 ок­тября 1957 года.

– В таком случае уйдем еще дальше, за ту грань, которая отделяет «космический век» от «земного». Но историю космонавтики оставим историкам, они спе­циалисты – им виднее. Когда для тебя начался космос?

– Ты прав, оговориться нужно обязательно: речь идет не об истории развития ракетно-космической тех­ники, а о личных впечатлениях человека, которому по­счастливилось работать почти пятнадцать лет в коллек­тиве, которым руководил Сергей Павлович Королев… Итак, первый день.

– Как первая любовь?

– Нет, пока всего лишь «первое свидание». Любовь пришла позже. В конце рабочего дня заглянул ко мне один из ведущих инженеров нашего конструкторского бюро. Сел на диван и повел в общем-то обычный разго­вор: мол, интересно, конечно, работать в КБ, но участво­вать на производстве в создании нового, совсем нового гораздо лучше.

– Это было в 57-м году?

– Да, летом… А потом он выкладывает главное: «Давай вместе работать!» – «Кем?» – спрашиваю. «У меня замом, а я назначен ведущим конструктором первого спутника. Если, конечно, Сергей Павлович мою идею поддержит». Подумав, я согласился, хотя о своих будущих обязанностях имел весьма смутное представ­ление.

– А что, прежняя работа не нравилась?

– Знаешь, иногда нужно встряхнуться, испытать се­бя в новом деле, рискнуть. По-моему, это чисто мужская черта. В каждом человеке живет путешественник. Нас не только тянут неведомые края и дальние дороги, но и стремление делать что-то тебе пока неведомое и таким образом самоутвердиться. Это прекрасное че­ловеческое чувство, оно помогало в эпоху Великих гео­графических открытий открывать Америки, а ныне зовет людей к звездам. Я имею в виду не только космос, но и все новое.

– Значит, не подсчитывал «за» и «против»?

– В тот же вечер мы были у Королева. «Ну что, до­говорились?» – спросил он. Я пробормотал вроде того, что для меня все это ново. «А вы думаете, все, что мы делаем, для всех нас не ново? – сказал Сергей Павло­вич. – На космос думаем замахнуться, спутники Земли делать будем – не ново? Человека в космос пошлем, к Луне полетим – не ново? К другим планетам отпра­вимся – старо, что ли? Или, вы думаете, мне все это знакомо и у меня есть опыт полетов к звездам?» Мне показалось, что Королев говорит грубовато, даже оби­женно. Видно, ему часто приходилось высказывать по­добные мысли. И он вынужден был вновь и вновь по­вторять столь для него очевидное. Я молчал. «Эх, моло­дость, молодость! – сказал он. – Впрочем, это не глав­ный ваш недостаток! Так что же, беретесь?» Я кивнул головой. «Ну вот и добро. Желаю всего хорошего, и до свидания. Меня еще дела ждут». Мы вышли из каби­нета около одиннадцати часов вечера».

– «Всякое начало трудно…» Но в подобном положе­нии оказались все участники создания первого спутни­ка. Это, наверное, немного облегчило «вхождение в должность»?

– Да как сказать? В общем-то крутилось обычное колесо нового заказа. Ругались, спорили, работали. По­началу даже сложилось впечатление, что занимаемся обычным делом, пока Сергей Павлович не показал нам иное.

– Он активно вмешивался в ваши будни?

– Главный решал кардинальные проблемы, поэтому он и назывался Главным. Но не упускал и мелочей. Впрочем, мелочами это казалось на первый взгляд, а потом, подумав и поразмыслив, можно было понять, что происходила психологическая перестройка, иная культу­ра работы требовалась от людей.

– Не будем останавливаться подробно на техниче­ских проблемах, связанных с созданием спутника. Во-первых, они сейчас не столь актуальны, а во-вторых, уже подробно писалось о тех днях в многочисленных воспоминаниях. Однако мне очень хочется понять отношение Сергея Павловича к своему космическому пер­венцу, его метод руководства, отношение к людям.

– Думаю, достаточно будет, если я скажу: Сергей Павлович знал все, но вмешивался лишь в крайних слу­чаях. И ставил новые задачи, когда определенный этап работы завершался. Помню последнее совещание перед отправкой спутника на космодром. Разговор большой и, прямо скажем, непростой. Ведущий докладывает об ито­гах испытаний ракеты и спутника. Но вместо «объект ПС» дважды говорит «объект СП». Сергей Павлович вдруг перебивает его: «СП – это я, Сергей Павлович, а наш первый, простейший спутник – это ПС! Прошу не путать». Напряжение на заседании сразу же сня­лось… Он прекрасно чувствовал атмосферу, когда надо, ругал беспощадно, но если для пользы дела нужно бы­ло смягчить разговор, поддержать человека, Королев умел это делать. Он был прекрасный организатор, а значит, и психолог.

– Он умел скрывать свое настроение?

– Не всегда. Он щедро делился не только идеями, но чувствами. Это непосвященному могло казаться, что Сергей Павлович невыдержанный человек. Он жил в коллективе, зачем же скрывать от своих соратников и друзей чувства? Пожалуй, только волнение он оставлял себе…

– И вы это замечали?

– Обычно перед самым стартом, когда все уже позади. Площадка возле ракеты пустеет – всего минуты до пуска. У ракеты остаются Сергей Павлович, его замы, испытатели. Королев останавливается и смотрит на ракету, словно прощается с ней.

– 4 октября я ехал в поезде с целины. Мы, группа студентов, возвращались с уборочной. Вдруг сообщение о запуске первого спутника. Это было настолько не­обычно, что мы все ждали, что сейчас передадут что-то дополнительное, разъясняющее это событие.

– Мир не смог сразу оценить, что вступил в новую эру. Мы сидели в тесном фургончике и ждали сигнала из космоса. Спутник только начал свой первый виток, он должен был завершить его. Наконец кто-то произно­сит: «Вроде слышу…» Через несколько мгновений мы закричали все: «Есть! Летит! Летит!»

– Потом отпраздновали это событие в «узком кругу»?

– Собралось несколько человек вечером. До самолета оставалось два часа, надо было возвращаться с космодрома. Наскоро, по-фронтовому выпили по чарке, поздравили друг друга.

– По-фронтовому?

– На фронте как: выйдешь из боя, короткий от­дых, праздник, если получаешь орден или благодар­ность Верховного Главнокомандующего, а потом сно­ва бой.

– Чем дальше уходит от нас война, тем чаще мы возвращаемся к ней. Я думаю, что ее влияние на фор­мирование нашего молодого поколения постоянно будет усиливаться.

– Это бесспорно. Наши характеры выковывал фронт. В промышленность и в нашу область пришли фронто­вики. Они не считались ни с временем, ни с любыми трудностями: ведь для нашего поколения эти сложности оказались несравненно меньшими, чем военные. Уверен­ность в своих силах помогала и объединяла людей. Нравственный климат в коллективе был особый, у нас было общее прошлое, единая цель. Это сплавляло людей.

– Война началась для тебя 22 июня 1941 года, а закончилась?

– Да, война для меня началась, как и для многих, на западной границе. Я служил в погранвойсках. А за­кончил я воевать 15 мая 1945 года под Прагой. Но как-то особенно сильно и глубоко почувствовал я, что война окончена, когда стоял на Красной площади и под сухую барабанную дробь к подножию Мавзолея летели фа­шистские знамена. Парад Победы.

– Окончилась война. А что потом?

– Потом? Потом демобилизация. Ранение сказа­лось. Начал работать у Сергея Павловича. И все эти годы, послевоенные годы, очень были похожи на воен­ные. По напряжению, по темпу жизни, по эмоциональ­ному накалу.

– В одной статье о тебе написаны такие слова: «Алексей Иванов, по-моему, перестал даже спать. Его можно было встретить в монтажно-испытательном кор­пусе и днем и ночью. Таков уж характер у этого чело­века».

– Ну, это относится уже к 1961 году, когда готовил­ся старт Гагарина.

– Мне кажется, что «неутомимость» вашего поколе­ния рождалась в военные годы,

– Я это чувствовал по своим друзьям, с которыми мы работали.

– Встречи с однополчанами стали традицией?

– Обязательно! Некоторые фронтовые товарищи ста­ли друзьями на всю жизнь. Да и товарищей по школе не забываем. Правда, от класса остались одни девчон­ки, а парней всего четверо. Остальных взяла война. Много талантливых ребят было – математиков, физи­ков. Как их не хватало нам, когда мы начали занимать­ся космосом, не хватало!.. Иногда мне кажется, что мы не только работаем, но и живем «за себя и за того парня».

– Наверное, поэтому ваше поколение не умеет ща­дить себя!

– Наши биографии начинало горе народное – вой­на. А космос стал символом могущества страны, ее взлетом, гордостью, счастьем. И мы это чувствовали.

– Лайка, первая ракета к Луне, серия спутников, потом кораблей с собачками на борту… Это как в тех кавалерийских атаках вашего корпуса… Ну а самый юмо­ристический, что ли, случай?

– Французское шампанское. Две бутылки, кото­рые «выдал» Королев.

– Судя по многочисленным описаниям, это непохо­же на него.

– Он был очень разным. Его трудно «раскусить» сразу. Каждый раз, когда входил в кабинет, у меня возникало особое чувство. Не робость, не страх, хотя «разносы» Королева многие из нас испытали на себе. Сергей Павлович «разносил» на людях, и я видел не раз, как у достаточно самостоятельных и солидных лю­дей подрагивали колени. И все-таки страха не было. Прежде всего уважение к человеку, который решал такие задачи, брал их на себя.

– Я процитирую воспоминания Марка Галлая: «Кро­ме знаний и конструкторского таланта, не последнюю роль играла очевидная для всех неугасающая эмоцио­нальная и волевая заряженность Королева. Для него освоение космоса было не просто первым, но первым и единственным делом всей жизни. Делом, ради которого он не жалел ни себя, ни других… И сочетание такой страстности однолюба с силой воли, подобной кото­рой я не встречал ни в одном из известных мне лю­дей, – это сочетание влияло на окружающих так, что трудно было бы да и просто не хотелось что-нибудь ему противопоставлять». …Так вот о шампанском. В канун Нового года он позвал меня к себе. Вхожу в кабинет. Вдруг Королев говорит: «Ну вот, старина, еще один год нашей жизни прошел». Потом взял со стола книгу, на обложке написано: «Первые фотографии обратной стороны Луны». Протягивает мне. Раскрываю первую страницу – в углу крупными буквами: «На добрую па­мять о совместной работе. 31.XII.59 г. С. Королев». По­том Сергей Павлович вышел в маленькую комнату, что за кабинетом. И приносит две бутылки. «Это тебе к новогоднему столу, – говорит. – Какой-то винодел-француз в Париже пари держал: обещал поставить шампанское из своих погребов тому, кто на обратную сторону Луны заглянет. Недели две назад в Москву, в академию, посылка пришла. Проиграл мусье! Две бу­тылки твои. С Новым годом!»

– Эффектно закончился полет «Луны-3»!

– Кажется, после этого случая нигде на земном шаре пари на «космические темы» не заключали, к со­жалению.

– Выиграли бы?

– А что! Ведь в КБ затевались дела, казавшие­ся фантастическими! Шла подготовка к полету чело­века.

– Еще в начале 1961 года в печати появлялись статьи, что успехи космонавтики, конечно, грандиозны, но потребуется несколько лет для подготовки полета человека.

– Люди тогда еще не привыкли к темпам техниче­ского прогресса. Это мы сейчас верим во всесильность науки.

– А как начался полет Гагарина?

– Сначала просто «человека». Гагарина еще не бы­ло. Однажды по диспетчерскому циркуляру мне пере­дали: «Зайдите немедленно к Королеву!» В кабинете Сергея Павловича собрались руководители КБ, секре­тарь парткома, еще несколько человек. Королев был в черном костюме, белоснежной сорочке, галстуке, на лацкане пиджака – Золотая Звезда Героя.

«Я только что вернулся из Центрального Комитета, – сказал Сергей Павлович. – Там очень интересуются ходом создания космического аппарата для полета че­ловека. Все мы должны ясно себе представлять, какое доверие нам оказывается. Я прошу всех заместителей, всех руководителей отделов и завода, а также общественные организации самым тщательным образом про думать, как нам организовать работу».

– Тогда и родилось название корабля?

– Не помню, как возникло название «Восток». Кто именно первым его придумал, не знаю. Но мы все чаще писали его в документах и постепенно привыкли. «Вос­ток» – было для нас условным обозначением корабля-спутника. Символом это слово стало после старта Га­гарина.

– Споров на первом этапе было много?

– С избытком. Проектанты разрабатывали один ва­риант за другим, а к общему знаменателю не прихо­дили…

– …И устроили технический совет и все сразу ре­шили?

– Нет, если бы так выявлялись наилучшие вариан­ты, то потеряли бы еще несколько месяцев. Произошло иначе. Однажды в кабинет начальника проектного от­дела зашел Сергей Павлович. Снял пальто, повесил шляпу и сказал: «Ну-ка, друзья мои, показывайте, над чем вы здесь «разползлись»? И когда это кончится? Понимаете ли вы, что мы больше ждать не можем, ког­да вы утрясете свои противоречия? Или вы думаете, что вам позволительно будет еще месяц играть в ва­рианты?» Через три часа решение было принято.

– Терпение у Сергея Павловича кончилось?

– Пожалуй. Он чувствовал, на каком именно участ­ке стопорится дело. И вмешивался. Он умел прини­мать решения и уже не отступать от них.

– И для ведущего конструктора наступили кошмар­ные дни?

– Для всех. Ведь создавался аппарат, которого ни­когда и нигде не существовало.

– И он казался красивым?

– Представь: в цехе главной сборки стоит космиче­ский корабль. На что он мог быть похож? Да, пожа­луй, только сам на себя. На то, что было нарисовано на компоновочном чертеже. Сравнить-то его не с чем. Он не походил даже на предыдущие спутники и лун­ники. Корабль красив своей необычностью. Он был первым, а потому, конечно, очень дорогим для нас. Отойдешь в сторону, посмотришь на это рогато-космиче­ское чудо, и удовольствие от сделанного рождается. С чем его можно сравнить? Два самолета, два парохода, два дома, наконец, можно сопоставлять – какой лучше, красивее. Но с чем сравнить то, чего еще никогда не было?

– Таким «Восток» увидели и космонавты?

– Нет, первый корабль еще не был «Востоком». Он стартовал 15 мая 1960 года. И будущим космонав­там увидеть его не пришлось. Но на заводе рождалась серия кораблей. Каждый из них становился совершен­нее: ведь после испытаний мы постоянно вносили что-то новое.

– Это первое испытание в космосе было удачным?

– В принципе – да, хотя финал полета не полу­чился. Трое суток мы изучали, как ведут себя все сис­темы корабля, а затем была дана команда на спуск. Но подвела система ориентации, и вместо торможения корабль получил дополнительный импульс. Он перешел на другую орбиту.

– А как сказалась неудача на Сергее Павловиче? Он, вероятно, был резок, взволнован?

– Напротив. Всех неудача удручала, а Сергей Пав­лович с большим интересом выслушивал доклады всех служб. А потом, как вспоминал его заместитель, с ко­торым они вместе возвращались домой, Королев пред­ложил пройтись пешком. Было раннее утро. Они мед­ленно шли. Сергей Павлович возбужденно и даже, по­казалось, восторженно продолжал говорить о ночной работе. Он увлеченно рассуждал, что это первый опыт маневрирования в космосе, переход с одной орбиты на другую! Он чуть ли не был счастлив. «Надо овладеть техникой маневрирования, – говорил он, – это же име­ет большое значение для будущего! А спускаться на Землю, когда надо и куда надо, наши корабли обяза­тельно будут!»

– Пожалуй, Сергей Павлович глубже всех пони­мал, что в науке и отрицательный результат чрезвычай­но важен?

– Он, конечно, знал, что нечто подобное обязатель­но должно случиться. Он умел предвидеть и из неудач, чтобы исключить их в будущем, старался делать глу­бокие выводы. Он мыслил, а мы предпочитали эмоции…

– Да, теперь совершенно ясно, что подготовка к полету человека стимулировала развитие различных об­ластей науки и техники.

– И надо учесть, что ученые и конструкторы не име­ли права ошибаться, их незнание могло слишком дорого стоить. Ведь речь шла о человеческой жизни.

– А мастерство пилота-космонавта?

– Нельзя же было в первых полетах полагаться на умение и волю космонавта, так как неизвестно было, сможет ли он в условиях невесомости их проявить. Вли­яние невесомости на живой организм было совершенно не изучено. Поэтому и были запланированы запуски кораблей-спутников с животными. После них можно было определить, какую работу на орбите нужно от­дать автоматике и какую возложить на человека.

– Когда ты поверил, что человек все-таки полетит? Я понимаю, корабль разрабатывался, существовали кон­трольные сроки, ясно – человек обязательно займет место в одном из кораблей, стоящих в сборочном цехе. Но когда ты впервые почувствовал, что теперь уже за­думанное свершится?

– А ты знаешь, пожалуй, вот когда. Однажды полу­чили мы от смежников темно-зеленый ящик. Ящик как ящик. Все обступили его. Щелкнули замки крышки. Сразу же заглянули внутрь. А в ящике, выложенном изнутри мягким поролоном, – кресло космонавта. Не макетное. Настоящее.

– А когда же вы встретили его владельца?

– В этот же день! Не успел я толком рассмотреть кресло, как вдруг вызывают к телефону. Слышу голос Королева: «Я через несколько минут приеду. И учтите, не один приеду, а с «хозяевами». Да, да, с «хозяева­ми», – повторил он. – Вы поняли меня? И приготовь­тесь к тому, чтобы товарищам «хозяевам» все расска­зать и объяснить. И чтобы не было лишнего шума».

– А раньше о них, «хозяевах», вы ничего не знали?

– Нам было известно – отобрана первая группа космонавтов, и началась их подготовка.

– Космонавтов в цех привел Королев?

– Да, Сергей Павлович. Он представил нас. А гости сами назвались: Гагарин, Титов, Николаев, Попович, Быковский…

– Ты называешь их в том порядке, как они потом полетели…

– Клянусь, не запомнил, чью руку пожал первому. А память выстроила их по стартам.


19 августа в космос поднялись Белка и Стрелка. Они благополучно вернулись на Землю.

Удивительное чувство рождается, когда знакомишься с историей космонавтики! Вокруг Сергея Павловича концентрировались необыкновенные люди – не только прекрасные ученые, организаторы, конструкторы, нет, это были люди с удивительной судьбой, с необычной биографией, которая начиналась вместе с биографией страны.

Алексей Михайлович Исаев принадлежал к тем кон­структорам, которые были соратниками и единомышлен­никами Королева не только по космическим делам, но и по всей жизни.

Коллектив, которым руководил главный конструктор А. М. Исаев, создал тормозную двигательную установку, которая возвращала из космоса корабль и которую иногда называли «контрракетой». 19 августа она срабо­тала на орбите великолепно – Белка и Стрелка верну­лись живыми и невредимыми.

У Исаева в жизни было три «университета».

Первый – рабочий. Он прошел на Магнитострое.

Алексей Михайлович любил писать письма. Многие из них сохранились.

«Начинается трудовой день, день, с 9 утра и до сна заполненный Магнитостроем, Магнитостроем! Это гран­диознейшая эпопея, романтика последней степени. Если нужно, рабочий работает не 8, а 12—16 часов, а иногда и 36 часов. По всему строительству ежедневно соверша­ются тысячи случаев подлинного героизма. Это факт. Рабочий – это все! Это центр, хозяин!»

Второй «университет» Исаева – авиация.

Первый в нашей стране реактивный самолет. Его со­здатели Березняк и Исаев. Со временем их работу на­зовут подвигом, потому что они создавали машину буду­щего в тот тяжелый, военный 1941 год…

Самолет пилотирует Григорий Бахчиванджи.

…Третий «университет» Исаева – космический.

Академик В. П. Глушко вспоминает:

«Это было в 40-х годах, во время войны. К нам в КБ приехал конструктор самолетостроения вместе с моло­дым симпатичным инженером Исаевым. Я им выложил все, чем располагал. И с 1942 года Алексей Михайлович создал группу, начал разработку своих двигателей. Вско­ре он нашел свой путь, итог известен: он создал ряд отличных двигателей, которые использовались практиче­ски на всех космических кораблях».

23 августа началась аттестация будущих космонав­тов. О Юрии Гагарине авторитетная комиссия писала:

«Любит зрелища с активным действием, где превали­рует героика, воля к победе, дух соревнования. В спор­тивных играх занимает место инициатора, вожака, капи­тана команды. Как правило, здесь играют роль его воля к победе, выносливость, целеустремленность, ощущение коллектива. Любимое слово – «работать». На собра­ниях вносит дельные предложения. Постоянно уверен в себе, в своих силах. Уверенность всегда устойчива. Его очень трудно, по существу невозможно, вывести из со­стояния равновесия. Настроение обычно немного при­поднятое, вероятно, потому, что у него юмором, смехом до краев полна голова. Вместе с тем трезво-рассудите­лен. Наделен беспредельным самообладанием. Трени­ровки переносит легко, работает результативно. Развит весьма гармонично. Чистосердечен. Чист душой и телом. Вежлив, тактичен, аккуратен до пунктуальности. Любит повторять: «Как учили!» Скромен. Смущается, когда «пересолит» в своих шутках. Интеллектуальное разви­тие у Юры высокое. Прекрасная память. Выделяется среди товарищей широким объемом активного внимания, сообразительностью, быстрой реакцией. Усидчив. Тща­тельно готовится к занятиям и тренировкам. Уверенно манипулирует формулами небесной механики и высшей математики. Не стесняется отстаивать точку зрения, ко­торую считает правильной. Похоже, что знает жизнь больше, нежели некоторые его друзья. Отношения с же­ной нежные, товарищеские».

Столь подробные характеристики были даны каждо­му из «ударной шестерки». Нетрудно убедиться, сколь внимательно присматривались к своим подопечным те, кто готовил их к будущему старту.

Благополучный полет Белки и Стрелки давал надеж­ду, что пуск первого человека произойдет скоро. Но Ко­ролева и Гагарина ждали суровые испытания.


30 августа правительство утвердило Положение о космонавтах СССР.

До старта первого человека в космос оставалось 7 месяцев и 13 дней.

ЗИМА 1960

Королев был мрачен и зол. Вторые сутки пошли пос­ле пуска ракеты, а о судьбе контейнера ничего не было известно. Еще несколько минут назад, когда телеметристы пытались доказывать ему, что, к сожалению, «информации мало и она противоречива», он ткнул в телеграмму и прочитал: «Полет ракеты стал неуправ­ляемым. В связи с этим контейнер с опытным животным упал где-то за Енисеем».

– Скажите спасибо, что народ верит нам, – сказал Королев, – понимает, трудное у нас дело. Но если и дальше так работать, как будем в глаза людям смот­реть?.. Идите.

Телеметристы молча столпились у двери. Начальник отдела хотел задержаться, что-то сказать, но, заметив, что СП не смотрит на них, а уткнулся в бумаги, решил зайти в другой раз, когда у Главного настроение улуч­шится.

Королев очень устал за эти дни. Надо было объяс­нять, оправдываться, доказывать, что в их области тех­ники не так-то легко и гладко работать, как хочется. Вроде бы понимают, но каждый раз интересуются о причинах отказа аппаратуры, а он ничего пока сказать не может. Сегодня в Совете Министров ему протянули телеграмму из Лондона. Корреспондент ТАСС сообщал, что в газетах опубликован протест «Общества защиты животных». Видите ли, эти любители собачек очень бес­покоятся о Мушке и Пчелке, которых «русские послали на верную гибель». Как будто эти леди и джентльмены с сердцем, а он, Королев, жестокий человек: отправляет собачек на тот свет. Так же с Лайкой в 57-м протестова­ли. Все то же общество в Лондоне.

– Я и перед ними должен оправдываться? – взо­рвался Королев. – Пускали и будем пускать, чтобы первый человек вернулся. Иного выхода нет.

– Мы понимаем. Но сам видишь, любая наша не­удача вызывает и такую реакцию. Техника техникой, но и о политике не забывай.

– Помню, – насупился Сергей Павлович.

– Жаль… Разберетесь в причинах, доложите.

Королев понял, что срочный вызов к начальству был связан еще и с этой телеграммой из Лондона. Он еще больше разозлился: времени оставалось в обрез, до по­луночи сидит в КБ, а тут по пустякам через всю Москву ехать… По дороге на «фирму» неожиданно подумал: а вдруг за его отсутствие они поняли? Сразу же вызвал телеметристов, но те, как и накануне, толклись на ме­сте… Обидно, а ведь причина где-то рядом, найти этот «боб» обязательно надо, и чем быстрее, тем лучше.

Королев вновь, наверное, в сотый раз, перечитал: «Стал неуправляемым», – словно в этих словах и скры­вался тот самый «боб», который они ищут.

– Можно, Сергей Павлович? – В дверях стоял па­рень невысокого роста, суховатый. Кажется, Королев видел его впервые. Зрительная память у него была не­плохая.

– Тебе чего? – хмуро спросил Королев.

– Я долго не решался зайти, а сегодня все-таки на­думал… – Впрочем,. Королев видел однажды этого инженера, год или два назад, когда принимали новень­ких. Да, да, точно – выпускник МАИ. Королев неволь­но улыбнулся, память действительно не подводила. Но инженер иначе понял улыбку Главного, стал посме­лее. Он прошел к столу и протянул Сергею Павловичу несколько листиков.

– Извините, что не перепечатал, – сказал ин­женер, – не было времени и негде. И карандашом писал…

Королев вновь нахмурился. Любителей изобретать в КБ было немало, не обязательно каждому идти к нему. Особенно в эти дни.

– Как фамилия?

– Макаров. Олег Макаров, – ответил инженер, – я провел статистический анализ отказов и пришел к вы­воду, что на определенном этапе «бобы» обязательно по­являются. Посмотрите…

Сергей Павлович с трудом разбирал текст. Почерк у парня плохой, но что-то в этих каракулях было новое и нужное. Да, здесь неточно и неверно, и исходные пред­посылки надо перепроверить, но за этими страничками чувствовалась истина. А может, опять ему кажется? Нет, парень толковый…

– Сдайте пропуск!

Макаров опешил от неожиданности.

– За что, Сергей Павлович? – наконец выдавил он из себя. – Я хотел как лучше… Извините, если не так… Я ведь думал…

– Почему не пришли раньше? Откуда в вас, моло­дом специалисте, столько… – Королев запнулся, подыс­кивая слова, – ханжества. – Произнес он и поморщил­ся: слово было явно неудачным. – Я вас обязательно уволю, потому что у нас должны работать преданные делу люди.

– Я преданный…

– Преданные иначе поступают, – отрезал Коро­лев. – Есть сомнение – сразу приходят. И не смотрят, главный, не главный, каждый из нас должен чувствовать себя самым главным. А ты ждал, пока авария не слу­чится…

– Я не ждал…

– Хорошо, – смягчился Королев, – на первый раз прощаю. Потом не буду таким мягким. В любое время приходите, ясно?

– Спасибо.

– Сейчас я занят, гостей жду, – сказал Королев, – а по этому делу, – он кивнул на листочки, – еще встре­тимся. Хотя причина аварии не в ваших расчетах, это ясно, но в этих листочках рациональное зерно есть… И в приемной не глазейте на «гостей», они вам не экспонаты для будущего Музея космонавтики.

– Хорошо. – Макаров попятился к двери. Он так и не понял, каких гостей ждал Королев и почему на них нельзя смотреть.


На лестничной клетке стоял Георгий Гречко.

– От СП? – удивился он.

– Весь мокрый, – пожаловался Макаров.

– Значит, увольнял, – рассмеялся Гречко. – Те­перь можешь считать себя настоящим сотрудником. Если СП разгон устраивал или увольнял, значит, толк в тебе видит. Это проверено.

– И тебя тоже?

– Было. – Гречко улыбнулся. – Хочешь посмот­реть на кандидатов? – вдруг спросил он. – Сейчас приедут. Мне агентура доложила. Интересно все-таки, кто на наших изделиях летать будет.

Слухи о кандидатах в космонавты расползлись по КБ, и в курилку потихоньку стягивались сотрудники от­делов. На лестнице толпилось человек десять.

– Идут, идут! – Все затихли.

По лестнице поднимались молодые летчики. Увидев толпу, они смутились, замедлила шаг. Наконец один из них шагнул вперед.

– Здравствуйте, – сказал он. – Нам бы хотелось пробраться к вашему начальству. – И улыбнулся.

Инженеры расступились. Старший лейтенант Гага­рин шел чуть впереди остальных.

Королев поднялся им навстречу. Пригласил расса­живаться поудобнее. Он понимал, что разговор пред­стоит трудный: ведь им надо объяснить все без прикрас, так случилось. Он не знал, с чего начать.

– Мы напросились к вам, извините, может, сейчас не время, – начал Гагарин, – но мы обязательно дол­жны вам, Сергей Павлович, сказать, что прекрасно по­нимаем, насколько сложная и трудная у вас работа. Но вы можете на нас рассчитывать: будем тренировать­ся еще настойчивей. У нас нет страха, и мы уверены в успехе.

Королев растерялся. Оказывается, они пришли его успокоить. Да и виделись-то всего несколько раз. Когда предприятие показывали да у медиков. Они верят. Ко­ролев молчал, тронутый до глубины души.

– Мы риска не боимся, – сказал другой летчик. Королев вспомнил его фамилию – Титов.

– …И если надо отдать жизнь… – начал Николаев. Его тоже Королев запомнил по первой встрече.

– Да, да, мы готовы на все, – поддержали Нико­лаева товарищи.

Королеву хотелось расцеловать этих летчиков, ска­зать им что-то нежное, отцовское.

– Нет, этого не будет, – начал он, – мы сделаем все, чтобы этого никогда не было. Жизнь ваша принад­лежит вам, и она должна быть долгой. Очень долгой… Беда, конечно, авария с третьим кораблем-спутником, но мы обязательно найдем причину, найдем! Кто-то из вас полетит первым, но только после того, как мы отрабо­таем все этапы, всю аппаратуру… Два пуска без заме­чаний, без единого – и только после этого человек. Не раньше. Риск до минимума, хотя вы сами понимаете, всего предусмотреть невозможно. Поэтому вам надо тре­нироваться. А времени очень мало остается. Сейчас де­кабрь, – Королев почему-то посмотрел на часы, – ду­маю, к весне управимся, но обязательно в 61-м году…

Сергей Павлович ничего не сказал будущим космо­навтам о новой неудаче. Да и что он мог им рассказать? Что?

Он вновь нахмурился, и молодые летчики, заметив изменившееся настроение конструктора, начали тороп­ливо прощаться.

Королев не знал, что как раз в эти минуты метеоро­лог Мангулов услышал голос неизвестного передатчика.


– Перекусим? – Комаров выжидающе смотрел на Палло. – Не везти же этот ящик в Москву?

Арвид Палло кивнул. Ребята быстро вскрыли НЗ, и на столе появились консервы, хрустящие московские хлебцы, спички – все, что было так тщательно упако­вано в ящик, который именовался «неприкосновенным запасом» и вместе с кожаным чемоданом, где лежали инструменты, всегда был под рукой. Группа поиска, ко­торой руководил Арвид Владимирович Палло, фактиче­ски завершила работу, так и не покинув этого полевого аэродрома, где стояли их Ил-14 и два вертолета.

Утром они были готовы вылететь каждую секунду. Летчик прогревал моторы Ила, а приказа все не было. Прошло уже расчетное время приземления контейнера, потом еще два часа, и вот уже спустились на аэродром короткие декабрьские сумерки, а Палло сидел рядом с летчиком и ждал приказа, который теперь, как он уже догадался, не придет.

На прошлой работе было иначе. «Взяли парашют на спуске», – докладывал потом Палло и очень гордился этой фразой, но никто уже не требовал подробностей, так как через час контейнер с Белкой и Стрелкой был отправлен в Москву. Эвакуацию корабля закончили в тот же день, настолько быстро и четко, что даже не очень щедрый на похвалу Королев и тот не удержался, сказал: «Спасибо. Хорошо поработали…»

– Значит, вечная ей память, – сказал Комаров, – жаль, конечно, собачку, но она свой долг выполнила.

Палло промолчал.

Комаров… Он был «чужаком», не из их КБ. Его при­крепили к группе перед самым выездом. О своей работе он не рассказывал, а Палло не очень интересовался. Если человек молчит, значит, и расспрашивать не надо, не положено.

Палло стало грустно. Жаль все-таки эту собачку. Королев огорчится.


В последние месяцы он видел Главного мельком, хо­тя и считался в его друзьях. Конечно, до настоящей дружбы было далеко, Королев не из тех, кто перешаги­вает грань между начальником и подчиненным, но сим­патизировал он Палло явно. И, пожалуй, лишь они вдвоем знали истинную причину.

Познакомились в 38-м, когда работали в институте. Королев в одном отделе, Палло в другом. Изредка виде­лись, перебрасывались двумя-тремя фразами. Королев в отличие от многих запомнился – внешность у него была довольно необычная. Из глыбы камня вытесан, это из-за короткой шеи так казалось. И говорил резко, корот­кими фразами, словно боясь, что его не поймут. А потом они встретились через шесть лет. Столкнулись в коридо­ре лицом к лицу.

– Здравствуйте, Сергей Павлович! – Палло протя­нул руку. – Рад вас видеть. Очень рад.

Королев удивленно поднял глаза, посмотрел при­стально, наконец улыбнулся. Палло заметил, что Сергей Павлович постарел, осунулся.

– Спасибо вам, Арвид Владимирович, – ответил Королев, увидев недоуменный взгляд Палло, добавил: – Я читал отчет об испытаниях. Не забыли написать, что это моя конструкция.

Палло удивился, что Королев помнит его имя и отче­ство. Ну а что касается записи об испытаниях, он и не мог иначе, потому что действительно разработка кон­струкции была сделана Королевым.

Через два года Королев пригласил его к себе в КБ. Видно, этот человек никогда не забывал таких, как Палло.

Нет, не были они друзьями в том смысле, как приня­то об этом говорить…


– А не пойти ли изучить местные увеселительные заведения? – услышал Палло. Предложил Комаров. Видно, парень он общительный. – Ознакомиться с достижениями кинематографии или танцевальной програм­мой в клубе?

Комарова шумно поддержали.

– Отдыхайте, – разрешил Палло, – вылет утром, в восемь ноль-ноль. До этого времени все свободны.

– А сам? – спросил Комаров.

– Посплю. Замотался за эти сутки, – ответил Палло.

Он остался один. Допил чай. Убрал со стола. Хотел почитать: томик Лермонтова всегда возил с собой, но так и заснул, не раскрыв книги.


– Вы товарищ Палло? – тормошил его человек в летной форме.

– Да. – Палло вскочил.

– Вот телефонограмма, – летчик протянул кон­верт, – самолет к вылету готов.

«Немедленно вылетайте. Королев».

– Куда вылетать? – не понял Палло.

– Не знаю, – ответил летчик. – Ил-14 начал про­гревать моторы. А где товарищ Комаров и другие?

– Наверное, в клубе. Пошлите за ними. Пусть сразу к самолету. Я буду там. – Палло взглянул на часы. Было четверть первого.

Он быстро собрал рюкзаки. У окна стояла машина. Шофер отчаянно сигналил.

– В чем дело? – Палло недовольно взглянул на во­дителя. – Людей разбудите…

– Мне приказано доставить вас через десять ми­нут, – смутился шофер, – так и сказали: сигнальте.

– Раскомандовались. – Палло начал злиться. Про­исходило что-то непонятное, и казалось, все вокруг зна­ли о случившемся, все, кроме него.

Его товарищи уже были в самолете. Едва Палло поднялся по трапу, самолет начал разбег.

– Что случилось? – Палло не привык, чтобы им распоряжались так бесцеремонно. Обычно было иначе: он прилетал, и все окружающие немедленно поступали в его распоряжение. Этот же летчик еще вчера прислуши­вался к каждому его слову.

– Мне приказано доставить вас в город, – ответил пилот. – Любыми средствами и как можно быстрее. А по выполнении доложить… Ясно?

Палло не ответил. Он уже начал догадываться, что произошло. «А НЗ все-таки напрасно съели», – вдруг подумал он.

В городе ждал Ту-104. Рейсовый из Москвы. До Ал­ма-Аты так и не долетел, посадили здесь. Пассажиров отправили в город, завтра за ними придет другая ма­шина.

– К вылету готов! – доложил командир экипажа, потом, заметив удивленный взгляд Палло, добавил: – Мы поступаем в ваше распоряжение.

– Куда летим? – Палло попытался скрыть свое не­доумение – эта гонка на самолетах была непривычной, и за ней стояло Нечто и Некто, о чем Палло мог только предполагать. Хотя Некто – это Королев, тут у Палло сомнений не было. В этих готовых к вылету машинах и той жестокой схеме гонки, где учитывалась каждая ми­нута, чувствовались воля и рука Королева, который в своем рабочем кабинете – и Палло знал это – следит за его броском на восток. Именно туда взял курс Ту-104, а командир экипажа лишь подтвердил, что об аэродроме посадки они узнают во время полета.

Палло заставил себя заснуть. Эта привычка отдох­нуть хотя бы пару часов, когда есть такая возможность, выработалась за многие годы, пока Арвид Владимиро­вич работал у Королева. Могло так случиться, что не придется спать и сутки и двое, поэтому пока следовало отдыхать. Палло заметил, что Комаров послушался его совета и тоже задремал.

В Новосибирске их ждал Ил-14, и через десять ми­нут он уже летел к Красноярску. А там вновь рейсовая машина приняла их на борт, и только в аэропорту Красноярска Палло узнал о «загадочном радиопередат­чике», который работал где-то на Нижней Тунгуске. К сожалению, было известно только направление, по которому следовало искать «шарик» – контейнер, – именно он подавал свой голос из тайги. Самолет шел к Туре, где, как сообщили Палло, уже прочесывали тайгу несколько Илов и «аннушек», пытаясь обнаружить «шарик».


– Рассвет. Через полчаса начнем выброску десанта. Предупреди их. – Командир повернулся, и Палло уви­дел усталое лицо, воспаленные от бессонницы глаза. Самолет задрожал, но болтать стало меньше, значит, снова начали набирать высоту.

Палло вышел в салон. Глаза не сразу привыкли к темноте. Кажется, еще все спали, и он, постояв минуту, вернулся.

Командир начал десятый разворот. Самолет лег на правое крыло. Звякнула пустая фляжка, Палло забыл сунуть ее в карман куртки. Он нагнулся и начал рукой шарить у кресла пилота.

– Оставь, – не оборачиваясь, сказал пилот. – Возьми мою. Только там не вода… Пригодится. Прохо­дим Туру. Жаль, что нет там хорошей площадки… Сей­час на земле несладко. Ветер сильный.

– Спасибо, – поблагодарил Палло. И хотя они с летчиком за пять часов перекинулись всего несколькими фразами, он почувствовал, что этот громоздкий человек, едва умещающийся в кресле, не очень хочет отпускать их с самолета. Здесь тепло, уютно, гул моторов убаю­кивает, а внизу снежная круговерть и минус сорок.

– Опять пищит, – сказал штурман, – голос звон­кий… Как его могли потерять вчера?

– Здесь все возможно, Север. – Командир устал молчать или боялся заснуть и поэтому, как показалось Палло, вызывал на разговор.

– Да, нам повезло, – поддержал он, – а в Туруханске я очень сомневался, что найдем… Повезло…

– Я десять лет здесь летаю, – возразил летчик. – Поэтому и говорил, что найду.

Их группу привезли в Туруханск в полночь. Но к это­му времени самолет, дежуривший у «голоса», потерял его. То ли штурман ошибся, то ли передатчик прекратил работу – никто сказать не мог, и самолет вернули. Штаб поиска уже хотел докладывать в Москву, но Пал­ло потребовал еще одного полета. Пока готовили само­лет, он попросил собрать все руководство штаба поиска.

– Утром все доложим, – попытался возразить кто-то.

– У вас есть приказ? – отрезал Палло. – Выпол­няйте!

Начальник штаба поиска Ветров зло взглянул на Палло, но больше спорить не стал. Действительно, при­каз был категоричен: полностью подчиняться этому че­ловеку, выполнять все его распоряжения. Даже специ­альный самолет гнали из Красноярска за ним и его группой.

Они ввалились в дом и бесцеремонно разлеглись на полу. Через пять минут все уже спали, кроме этого чернявого, довольно молодого человека. «Судя по фамилии, эстонец или латыш»,? подумал Ветров.

Люди измотаны. Сутки назад засекли этот передат­чик, и вот уже 26 часов он не сомкнул глаз. Подняли с постели, и сюда – в Туруханск. Пять самолетов, почти сотню человек перебросили. Наконец нашли эту «пи­щалку» за полторы тысячи километров отсюда, «держа­ли» ее с воздуха да вот потеряли. А как туда добрать­ся? Тайга, мороз, снег – столько намело, что утонуть можно. А метеоролог погоду не обещает до следующей среды… В Туру надо перебраться, но там взлетная по­лоса не готова. Расчищают от снега… Завтра и началь­ство пожалует, значит, «пищалка» эта беспокоит «Мо­скву». Может, шпионы какие оставили? Но зачем им так далеко в тайге… Впрочем, Ветрову уже было все равно, что там за «пищалка», достать бы быстрее – и домой, в Красноярск.

Наконец в комнате собрались все. Пришел секретарь райкома, на его голову свалилось столько людей, техни­ки, пришлось отменить даже занятия в школе, которую и отдали гостям.

– До «точки» более полутора тысяч километров, – Ветров показал на карту, – район нам приблизительно известен. Но теперь главное – работает ли передатчик? Если да, то найдем, ну а если молчит…

– Это не имеет значения, – перебил его Палло. – Надо найти… Нас выбросите, будем прочесывать тайгу. Метр за метром…

– Сейчас снега глубокие и метель, – попробовал возразить Ветров, – это же Север, а не… – Он замял­ся, хотел сказать «Эстония», но потом передумал.

– Знаю, что не Эстония, – неожиданно добавил Палло. – Но мы обязаны найти передатчик, обязаны. Ясно?.. А программа такова. Тот вертолет, что есть в Туре, мы используем. Но могут потребоваться другие. Значит, надо гнать их туда. Это нужно сделать быстро. Далее, приготовьте десант – человек двадцать. Если потребуется, выбросите к нашей группе. Мы через час вылетаем.

– А связь? – поинтересовался Ветров.

– Рация у нас есть. Главное – летчики, нужен опытный пилот на вертолет. Очень опытный, – по­вторил Палло. – Вес довольно тяжелый – более двух тонн…

– Можно только одну… – заметил Ветров,

– Знаю, – вновь перебил Палло, – а там более двух.

– Это же свыше допустимого? Я не могу разрешить… И не перебивайте, – вспылил Ветров, – я выполняю приказы, но никто не заставит меня отменять другие: у нас в авиации запрещено использовать вертолеты при подъеме тяжестей свыше одной тонны двухсот кило­граммов. Категорически запрещено, – подчеркнул он, – машина не выдержит.

Кажется, этот «эстонец» растерялся.

– Запросите свое начальство, – сказал он. – Сей­час же, а я поговорю с вертолетчиками.

Ветров вернулся с пункта связи минут через два­дцать. Красноярск ответил «нет», а так как он ждал от­вета долго, значит, руководство управления запрашива­ло Москву. Ветров увидел «эстонца», который склонился над картой.

– Конечно же, нельзя, – торжествующе сказал Вет­ров, – это было так ясно. – Ему хотелось как-то задеть этого самоуверенного человека, способного, видно, толь­ко приказывать, хотя не очень-то разбирается он в авиа­ции.

– Я знаю, – спокойно ответил Палло, – да и пи­лоты сомневались, поговорил с ними. Я запросил Туру. Козлов тоже говорит «нельзя». Сообща, значит, авиа­торы – и там и здесь. Ну, ничего, разберемся попозже. Кстати, у вас неплохой летчик есть. – Палло заглянул за обрез карты, где была записана фамилия. – Он ска­зал, что найдет «пищалку», я с ним и полечу. Все необ­ходимые инструкции по дальнейшей работе получите по радио. А эту телеграмму, – Палло протянул листок бу­маги, – передайте немедленно в Москву.

Ветров прочитал текст: «Москва: Королеву. Необ­ходим опытный пилот вертолета. Груз на тонну вы­ше допустимого. Или пилить пополам? Вылетаю на «точку».

– Королеву? – удивился Ветров. – Не знаю та­кого.

– Телеграмму в Москву, – отрезал «эстонец», – там найдут Королева.

– Но сейчас же ночь.

– Мне тоже жаль будить СП, – ответил Палло, – но другого выхода нет. Кстати, он еще на работе… Най­дут, не волнуйтесь.

Ответ пришел через полчаса.

«Шарик доставить целым. К вам вылетает нужный человек. Жду результатов поиска. Королев».

Ночью Сергей Павлович позвонил М. Л. Милю. Тот сразу ответил, что вытащить этот «шарик» сможет лишь Капрэлян.

– Почему только он? – не удержался от вопроса Королев.

– А Капрэлян все может, – ответил авиаконструк­тор, – даже то, что нельзя, Сергей Павлович.


– Ну вот и северная заря, – сказал командир. Са­молет шел над рекой. В левом иллюминаторе встали красные столбы полярного сияния. Они уже оторвались от земли, и между ними и горизонтом появился просвет.

– Приготовьтесь. Пора, – добавил командир. – Выброшу вас аккуратно, чтобы поменьше ходить там. – Он кивнул вниз.

Они шли к земле плотной группой. Палло машиналь­но пересчитал: да, все. Он взглянул на землю. Уже про­ступили очертания реки, а слева и справа от нее черная, бесконечная тайга. «Грузовики уже сели, – подумал Палло, – ветра почти нет, искать их не придется».

Красный грузовой парашют он заметил метрах в пя­тидесяти, на полянке, которую он успел выбрать. Земля летела навстречу быстро, и он привычно собрался перед ударом. Он ждал его, но происходило что-то странное. Стропы дернулись. «Зацепился», – мелькнуло у Палло, и вдруг он почувствовал, что висит неподвижно. Почему ничего не видно? Он сдернул маску, и на лицо поползла колючая белая каша. «Снег», – догадался Палло.

Он освободился от парашюта, скользнул вниз. Под ногой почувствовал твердое – земля. «Ничего сугро­бик, – усмехнулся он, – метра три-четыре».

Снег сползал на голову, и Палло понял, что медлить нельзя. Словно крот, он начал рыться в этом белом месиве.

Выбрался из сугроба быстро. Но все-таки снег был глубокий, до пояса. Парашют действительно зацепился, за два дерева. «Хорошо, – подумал Палло, – ориентир для ребят».

Грузовой парашют где-то рядом. Память точно за­фиксировала направление, и Палло уверенно пошел в сторону реки. Точнее, поплыл, потому что снег прихо­дилось разгребать руками.

Сначала он увидел красное пятно. Парашют частично был засыпан снегом – почему, ведь метели не было? Он потрогал материю, она захрустела. Образовалась складка… Неужели? Палло лихорадочно заработал рукам и. Стропы… Да, вот они… Из снега торчал черный, обгорелый «шарик».

Он поднял голову, надеясь услышать самолет. Хотел еще раз поблагодарить того неразговорчивого пилота, который не представляет, какое большое дело сделал. Но самолет уже ушел в Туруханск – горючего остава­лось в обрез.

Палло достал ракетницу.

Над тайгой загорелась красная звездочка, и вся группа поиска «поплыла» к своему начальнику. Они по­няли, что «шарик» найден.


Козлов, хмурый, вечно не высыпавшийся человек, никогда не спешил. Он еще раз просмотрел те два де­сятка телеграмм и радиограмм, которые пришли за по­следние сутки, и недоуменно пожал плечами. «Лететь в тайгу, когда ночью было сорок и снегу намело столько, что вертолет утонет в нем? Они что, там, в Туруханске, голову потеряли?..» Правда, среди этого вороха требо­ваний и приказов («кстати, никто из них не имел права ему приказывать») была радиограмма. Она пришла се­годня утром из Красноярска: «Козлов. Постарайся по­мочь. В тайге люди. Думаю, найдешь правильное реше­ние».

Две недели, как началась пурга, посадочную пло­щадку в Туре не успевали расчищать от снега. И как это бывало не раз, та тоненькая ниточка, что связывала поселок с Большой землей, порвалась. Ничего необыч­ного не было, в прошлом году почти месяц не летали. Это же Север… Но, видно, где-то неподалеку что-то слу­чилось, о чем пока Козлову не сообщили. Требуют ле­теть, а зачем и к кому – молчали. Так работать Коз­лов не любил и не хотел.

Но в тайге оказались люди.

Два года сидит Козлов в Туре. С тех пор, как по­явился здесь вертолет. Привезли его пароходом, собра­ли. Машина была новая для этих мест, ее берегли. Только в крайнем случае посылали – с геологами или за больным. «Потихоньку осваивай территорию, – ска­зал тогда начальник управления Аэрофлота, – скоро таких «стрекоз» у нас будет много. А пока ты один. Считай себя испытателем».

Козлов летал много. Но не рисковал. Понимал, что не только летчики с недоверием поглядывали на Ми-4, но и будущие пассажиры предпочитали оленьи упряжки.

Сегодняшний день выдался непривычно погожим. Просветлело, и, если бы посадочная площадка не была занесена снегом, ничто не напоминало о двухнедельном ненастье.

А на аэродроме творилось невообразимое. Словно весь поселок явился сюда с лопатами. Где они столько нашли их?

Козлов не знал, что и в райком партии пришла ка­тегорическая радиограмма: срочно помочь очистить по­садочную площадку. Пошли слухи, что должно приле­теть большое начальство, а на самом деле штаб поиска решил перебраться поближе к месту событий.

Уже в воздухе Козлов получил еще одно сообщение: площадка для его вертолета на «точке» будет готова через полтора часа. Он решил переждать у Мангулова. И поближе к месту, да и метеоролог, наверное, заску­чал, последний раз его навещали месяц назад, когда Козлов завозил ему запасные детали к вышедшему из строя передатчику. У Мангулова всегда готова зимой площадка – ветер сдувал снег со льда…

Диспетчер в Туре возражать не стал. «Вечно что-то выдумываешь, – проворчал он, – не остуди машину, холодновато. Тебя еще придется вытаскивать…»

Мангулов то ли прослушал их переговоры, то ли его предупредили, но встречать вышел, вынырнув из-за уте­са. Козлов заметил его черную фигуру на снегу и повел машину на нее. Мангулов, естественно, стоял на том месте, где снега почти не было.

Мангулов был разговорчив. Он мог рассказывать ча­сами о тайге, о Нижней Тунгуске, о своей работе, если замечал, что его слушают. Впрочем, не очень обижался, когда перебивали, но, забывшись, вновь увлекался и говорил, говорил… Наверное, это черта всех, кто долго живет в одиночестве и наконец-то встречает нового че­ловека. Ходили слухи – и женился он на эвенке пото­му, что она готова была слушать его всю жизнь. Его со­всем не тянуло в Туру, хотя, конечно, можно было бы добиться туда перевода, но как создали тут, на берегу Нижней Тунгуски, метеопункт, так и сидит на нем Мангулов безвыездно. Сначала судили о нем строго, потом привыкли и оставили в покое.

– Ты не знаешь, есть ли среди них астрономы или хотя бы физики? – спросил Мангулов.

– Не слышал, – ответил Козлов. От горячего чая и тепла – в комнате, как всегда, было жарко натопле­но – его немного разморило и тянуло ко сну.

– Наверное, есть, – продолжал Мангулов. – Серд­цем чую – должны быть. У меня всегда так бывает: по­требуется что-то, и тотчас нахожу. Только вчера поду­мал: давно Козлова не видел, позабыл он меня. И по­жалуйста – сидишь ты за столом, беседуем, а разве вечером ты мог подумать о своем прилете сюда?.. Да не волнуйся, крутятся у твоего кузнечика усы, если моя там следит – не беспокойся, она женщина надежная… Или вот, к примеру, два года назад пришла новая ин­струкция. В ней написано ясно: наблюдай, Мангулов, за серебристыми облаками и сразу же сообщай, если заметишь их. Ну, честно говоря, я плохо представ­лял, что это такое, попросил прислать книжки, ознако­мился…

«А наверное, правду говорят, что те книги, что есть у Мангулова, он наизусть учит, – вдруг подумал Коз­лов, – похоже на него».

– …Понятное дело, – продолжал метеоролог, – раньше я как-то на них не обращал внимания. Ну а если поручено, значит, нужно. Лето как раз хорошее выда­лось, начал вставать пораньше, когда солнышко еще не взошло. Ну и вечером на рыбалке тоже поглядываю вверх… Тут у меня неплохое место есть, на скале, при желании обсерваторию соорудить можно – далеко вид­но. Дней двадцать хожу я туда, смотрю. И заметил-та­ки, переливаются эти облака у самого горизонта. Кра­сивые… Отбил сообщение, а мне благодарность объявля­ют: мол, первым заметил. Доброе слово поддерживает, вот и стал я пропадать в «обсерватории», еще не раз видел. Однако уж не благодарят, привыкли, наверное… А ты знаешь про эти облака?

– Нет.

– Напрасно. Интересное это дело. Я зимой подучил­ся немного, потом ребятишек своих настроил – тоже смотрят. Они ведь летом тут живут. Нечего целый день на речке торчать да в тайге, пусть и науке послужат… А о серебристых облаках совсем недавно узнали…

Козлов повернулся к окну, взглянул на машину. Лопасти вращались. Действительно, все жена Мангулова может…

– …Был такой астроном Витольд Цераский. Лет семьдесят назад, в конце прошлого века, увидел он од­нажды у горизонта необычные облака. Астрономам хо­рошая погода нужна, вот и смотрят они на небо повни­мательней, чем другие. И видит этот самый Цераский облака, о которых никто не знает. А работал он на Красной Пресне. Ты в Москве бывал?

– Учился.

– Мне не довелось, хотя, бывает, даже оттуда ра­диограммы передают: мол, посмотри на то или опиши поподробнее полярное сияние… Так вот, Цераский да­же в Москве увидел облака, хотя обычно их можно за­метить только в наших краях… Повезло ему… К чему я все это тебе говорю? Случилось мне в прошлом месяце увидеть большое серебристое облако, представляешь?

– Ну и что такого? – Козлов не удивился.

– В этом-то и дело, – торжествующе сказал Ман­гулов. – Их летом все видят, а я зимой. Впервые зи­мой. Чувствуешь: может, большое открытие в науке по­лучится.

– Сообщил? – заинтересовался Козлов. Ему хоте­лось, чтобы этот странный, но очень милый человек действительно сделал открытие. Даже сон немного сняло.

– Они отвечают: не может такого быть! – Мангу­лов встал из-за стола, подошел к окну. – Как не мо­жет быть, когда я это облако несколько раз видел и из этого окна тоже. Ты-то веришь мне?

– Конечно.

– А может, ты до вечера останешься? – с надеж­дой спросил Мангулов. – Вместе посмотрим… если оно опять появится.

– Сегодня не могу.

– Я понимаю. – Мангулов огорчился, хотя знал, что скоро Козлову вылетать. – Поговори с этими, что в тайге, может, кто из них у меня заночует.

– Обязательно. Сам привезу, – пообещал Коз­лов, – если, конечно, смогу забрать их.

– Я могу дойти, – предложил Мангулов, – здесь верст двадцать, не больше. Снег глубокий, но добраться можно. Бывало и не такое… А меня не прихватишь? В крайнем случае в поселке оставишь, там у меня дела всегда есть.

Козлов, еще несколько минут назад решивший про себя не брать Мангулова («Тот будет обязательно про­ситься, наверное, и разговор об облаках затеял для это­го»), вдруг согласился.

– Подведешь ты меня, но начальство далеко… – сказал Козлов.

Мангулов не ожидал, что летчик сдастся так быстро, и даже растерялся.

– Можно объяснить производственной необходимос­тью, – серьезно сказал он, – в моем районе падает ра­кета, должен же я поглядеть на нее?..

– Какая ракета? – не понял Козлов.

– Обыкновенная, космическая. – Мангулов озорно подмигнул. – Думаете, от Мангулова можно скрыть?

Козлов теперь понял, почему так много радиограмм пришло в Туру за минувшие сутки.


Метрах в двухстах от «шарика» торчал бугорок, словно специально созданный для посадочной площадки вертолета. Спилить и убрать десяток деревьев потребо­валось каких-нибудь два часа, и Палло передал радио­грамму, что готов принять Козлова.

Теперь можно было заняться «шариком».

Палло сдержал то естественное любопытство и не­терпение, возникшие у него, когда вся группа собралась у контейнера.

– Торопиться некуда, – переборол себя Палло. – Будем действовать так, словно ничего не произошло.

Он понимал нелепость сказанного, но привычка чет­ко соблюдать инструкцию, а именно в ней было опре­делено не приступать к эвакуации «пассажиров», пока не придет вертолет, все-таки победила.

– Очень холодно, – добавил он, оправдываясь, – она может замерзнуть.

– Неужто ты веришь? – удивился Симонов, тот са­мый Гриша Симонов, с которым Палло работает уже три года и с которым разыскивал «головки» ракет на Камчатке и спускаемые аппараты кораблей-спутников.

– Я безнадежный оптимист, – улыбнулся Палло, – но меня СП предупредил, чтобы там, – он кивнул в сто­рону «шарика», – все было сохранено по возможности так, как есть… Короче, приказ готов: посадочная пло­щадка. Ясно?

Конечно же, Палло не верил в чудеса. Еще там, в расчетном районе посадки, где они ждали этот контей­нер, стало ясно: «нерасчетная траектория спуска» под­разумевает гибель и собачки, и всей «начинки» аппара­та. Баллистики быстро подсчитали: перегрузки плюс ги­гантская температура. «Шарик» должен рассыпаться и сгореть. То, что он, обуглившийся, весь в сплетении про­водов, лежит сейчас перед ним на снегу – это действи­тельно чудо. Оболочка все-таки выдержала, и Палло воспринимал находку «шарика» как подарок. Прежде всего коллективу Королева. Ведь прошло хоть и неза­планированное, но чрезвычайно важное испытание. Ну а биологи и медики? Они тоже кое-что получат, если, ко­нечно, что-то сохранилось внутри…

Вертолет завис над ними неожиданно быстро. Всего несколько минут назад Палло передал радиограмму, а уже над лесом слышался рокот мотора.

Летчик сделал два круга над ними, присматриваясь к площадке, а затем уверенно посадил машину.

Из вертолета первым вывалился кряжистый мужи­чок в оленьей шубе, подмигнул Палло и, ничего не ска­зав, вонзился в снег. Отчаянно работая руками, он на­прямик поплыл к «шарику», хотя чуть в стороне уже пролегла тропа, протоптанная группой. Возможно, он не заметил ее, так как она уходила к палатке, а отту­да тянулась к «шарику». Впрочем, Мангулов скоро со­риентировался и, прежде чем Палло успел остановить его, уже добрался до контейнера.

– Он только посмотрит, – услышал Палло, – это наш метеоролог.

Арвид Владимирович недовольно взглянул на лет­чика.

– Туристов возите? – крикнул он. Летчик сделал вид, что не услышал. Палло забрался в кабину.

– Сможете взять его? – Палло показал на аппа­рат. Он решил не обострять отношения с летчиком.

– Сколько весит? – Козлову не понравился этот человек, который вел себя так, словно и вертолет, и эта тайга принадлежат ему.

– Чуть больше двух тонн.

В голосе Палло звучали требовательные нотки, и это вызвало новую волну неприязни, хотя Козлов чув­ствовал, что оснований для нее нет. Но бывает так: не понравится человек с первого взгляда, потом уж не пересилить себя.

– Во-первых, просеку прорубать надо, иначе не возьмешь, – сказал Козлов, – ну а во-вторых, у нас ограничение – до тонны. Да я уже передавал вам…

Нет, определенно долговязый, кажется, Палло – так он представился тогда из Туруханска, – раздражал Козлова. Такие элементарные вещи, как грузоподъем­ность вертолета, знал в Туре каждый мальчишка… Коз­лов подумал, что этот неприятный человек, привыкший командовать – властные нотки чувствовались даже в его вопросах, – сейчас начнет его уговаривать. Однако тот коротко бросил:

– Ну что ж, найдем других… Ждите, через полча­са возьмете моего человека.

И выпрыгнул из кабины.

«Ну-ну, прыткий очень, – обиделся Козлов, – «дру­гого найдем». Побегаешь за две тысячи километров, мо­жет, и найдешь…»

А Палло оставался доволен летчиком. Сдержанный, упрямый. Разозлился, что опять его спрашивали о гру­зе, но сдержался. С такими людьми Палло срабаты­вался, не впервые его встречают «в штыки». Ничего, потом привыкают. В их деле должен быть человек, сло­во которого – закон. Пожалуй, он немного подражал СП, как и все, кто работал с Королевым, у других это получалось, но Палло казалось, что суровость и рез­кость в их деле необходимы. Как в армии. Единонача­лие. А распоряжения обсуждению не подлежат.

У «шарика» копошился тот самый метеоролог. Пал­ло недовольно глядел на него, но мужичок спокойно продолжал отковыривать черные кусочки обмазки.

– Как уголь, – бормотал он, – силища-то какая в воздухе. Словно после пожара…

– Нельзя. – Палло схватил Мангулова за руку. – Ни в коем случае нельзя. Опасно… И идите к вертоле­ту… Слышите, к вертолету!

Мангулов послушался. Он попятился от этого чело­века, чье лицо покраснело то ли от гнева, то ли от мо­роза.

Но Палло уже забыл о нем. Волнение, которое уже не раз испытывал он при вскрытии аппарата, сейчас на­хлынуло, и он коротко бросил: «Инструменты!» Он не сомневался, что рядом Симонов.

– Не торопитесь, – услышал он голос Комарова. – Я отослал всех к вертолету. Да и ты отойди. С этим «шариком» нельзя спешить.

Палло отшатнулся от аппарата. В тоне Комаро­ва чувствовалось беспокойство, которое не было свой­ственно ему. За эти сутки Палло неплохо узнал на­парника.

– Тебя что смущает? – Палло, несмотря на свою категоричность, всегда выслушивал мнение других, да­же если оно было ошибочно.

– Эти провода. – Комаров показал на аппарат. – Не дай бог, если они под током. Тогда может сработать моя система. Это раз. И, во-вторых, контейнер с жи­вотным не отделился, значит, пиропатроны… Их хватит, чтобы любого из нас разрезать пополам. Давай-ка еще разок глянем на схему.

Совещались минут двадцать. Оказалось, что Кома­ров знает аппарат не хуже Палло, и Арвид Владимиро­вич ругнул себя, что мог показаться Комарову маль­чишкой: «Зачем сразу же полез с инструментами?»

– Теперь тебе понятно, почему я должен работать? – сказал Комаров. – А ты от греха подальше стань за той сосенкой и записывай, я буду диктовать все операции. А если бухнет, там не зацепит…

– Нет, я начну…

Комаров улыбнулся.

– Я войну прошел сапером, привык, – сказал он, – зря голову не подставлю.

– Не будем спорить. – Палло достал коробок спи­чек, обломил одну из них. – Короткая – идешь ты, длинная – я. Согласен?

Комаров кивнул. Протянул руку и резко вырвал спичку.

– Короткая, – показал он, – прикури-ка папиро­су. Пять минут не решают.

– Эй-эй-эй, – вдруг услышали они, – радиограмма от какого-то Королева. Требуют срочно передать Палло.

Кричал Козлов.

– Докури, я узнаю, что там. – Палло направился к вертолету.

Он не оборачивался. А Комаров, втоптав в снег оку­рок, резко встал и шагнул к «шарику».

– Передали из Туры, – сказал Козлов, – что Ко­ролев предупреждает об опасности взрыва пиропатро­нов. Действуйте по собственному усмотрению… Пере­страховывается, видно, ваш Королев.

– Не болтай ерунды, – разозлился Палло, – он о нас заботится… Я пойду туда, а вы в случае чего следите отсюда, и никто не должен шагу ступить в нашу сто­рону. Понятно?

Комаров все-таки ошибся. То ли батарея от удара раскололась, то ли оборвался провод, но система была обесточена. «Зря беспокоился, – подумал Комаров, – взрыва и не могло быть… И самолетная гонка теперь ни к чему».

Он махнул рукой. Палло подбежал к нему.

– Немного перестраховался. – Комаров оправды­вался. – Извини за спички…

– Нет, браток, все же тебе придется постоять за сосной, – улыбнулся Палло. – Пиропатроны все же не сработали… Теперь моя очередь.

Комаров неохотно отошел. Но спорить не стал, сей­час Палло имел право приказывать ему.

«Контейнер, упакованный в специальный чехол, на­ходится в нижней части люка № 2 под рамой. При ра­боте с контейнером соблюдать осторожность – он мо­жет быть выброшен из шара», – вертелись в голове строки из инструкции. Надо прежде всего добраться до разъемов, а они с той стороны, у самой земли. Палло просунул отвертку в щель, прижался к «шарику». Да, ес­ли сейчас сработают пиропатроны… Разъем поддался легко… Теперь надо снять планку и отвернуть два бол­та… И ввинтить ударную трубку, а потом гайку… Пиро­патрон за ней…

– Я держу, – услышал он голос Комарова, – одно­му не справиться.

Работали молча. Болты пригорели, поддавались с трудом.

Вдвоем они вынули из аппарата контейнер. И пер­вое, что увидел Палло, – большие, удивительно боль­шие глаза собаки. Они смотрели на него доверчиво и, как ему почудилось, с грустью…


Механик нашел командира в ресторане аэропорта. Они вылетели из Москвы на рассвете, и Капрэлян так и не успел позавтракать.

В Красноярске их уже ждал транспортный самолет, но Капрэлян выпросил полчаса, чтобы перекусить.

– Собачку привезли, – сказал механик, – можно взглянуть.

– Какую собачку? – не понял Капрэлян,

– Ту самую, из Туры. Забавная. А главное – жи­ва. – Механик был возбужден. – Представляете?

– Ну и что?

– Нет, но очень интересно. – Механик не почув­ствовал иронии. – К ней никого не пускают, но я уго­ворил. Вам дадут взглянуть.

– Я много дворняжек видел. Спасибо за приглаше­ние. А вот такой шашлык, – Капрэлян показал на тарелку, – давно не ел. Сибирский шашлык. Не хо­чешь?

– Эх вы, – огорчился механик, – такой историче­ский момент пропустите… Потом пожалеете!

Долго потом вспоминался Капрэляну этот разговор в ресторане. Он опоздал, так и не увидел собачку. Ее отправили в Москву. А история о шашлыке расползлась. Причем много лет спустя, даже уйдя на пенсию, одна­жды Капрэлян услышал: «Больше всего Рафаил Ива­нович любит сибирские шашлыки, он даже ради них на Нижнюю Тунгуску летал».

В Туре Капрэлян понял, что операция по спасе­нию «шарика» продумана до мелочей. И площадка есть, и просеку прорубили.

Машина тоже была в порядке. Козлов прогревал мотор.

Вот только Капрэлян сплоховал. Он это почувство­вал, как только выбрался из самолета. Сигарета при­мерзла к губе, а по спине поползли мурашки. Мороз изрядный.

Ветров, командовавший на аэродроме, понял все сразу и приказал одному из своих сотрудников разде­ваться. А сам вновь развернул карту.

– Хочу посоветоваться, товарищ Капрэлян, – ска­зал он. – Если вы вывезете объект сюда, мы его все равно не сможем отправить в Туруханск. Полоса здесь крохотная, транспортная машина не сможет сесть. Коз­лов, командир вертолета, предложил дойти по реке до Туруханска. Сможете?

Капрэлян удивился:

– Это же полторы тысячи?! Без дозаправки нельзя.

– В тайге сидит один человек. Он подтолкнул к этой идее – приказал гнать сюда еще вертолеты, и мы решили две промежуточные базы с горючим соз­дать. Оленьи упряжки уже вышли из Туруханска. Вер­толеты новые, наверное, будут не нужны?

– Мне хватит этого.

– Я тоже так думаю, – охотно согласился Вет­ров. – Так, может, через недельку и махнуть в Туруханск? Вдоль реки лететь, конечно, трудновато, но ес­ли впереди пустить Ан-2, чтобы тащил на хвосте? Как?

– Сначала вывезем «шарик» сюда, – сказал Кап­рэлян, – а потом и решайте.

– Хорошо, – вновь согласился Ветров. Капрэлян понял, что свою задумку тот будет отстаивать до кон­ца. – Теперь еще один вопрос: Козлов требует, чтобы вы его взяли с собой. Не возражаете?

– Я с ним сам поговорю. Мне он не нужен.

– Конечно, но опыт Козлову пригодится, – на­стаивал Ветров, – в данном случае вам никто прика­зывать не может. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Да, несу полную ответственность, – улыбнулся Капрэлян, – так и передайте по начальству: «Капрэ­лян сам принял решение».

– Вы уж извините. – Ветров смутился. – Но в дан­ном случае ни мы, ни Красноярск не могут дать раз­решения на вылет…

– Я работал с таким грузом, – успокоил Ветрова Капрэлян, – опасность, конечно, есть, но не так уж велика, как кажется. А Козлова я должен предупре­дить… Будем считать этот вылет испытательным.

Разговор обоим был неприятен. Рафаил Иванович подумал, что, будь воля самого Ветрова, наверное, тот, не раздумывая, сам поднял бы вертолет. Но как чело­век, получивший приказ еще раз напомнить Капрэляну о той ответственности, которая ляжет на него в случае неудачи, он обязан был говорить на эту тему, которую летчики не затрагивают обычно. Особенно перед вы­летом.

Козлов ждал Капрэляна в кабине.

Они поняли друг друга с полуслова, и Рафаил Ива­нович не стал говорить «о риске», «об ответственности» и всем остальном, что к их профессии, по сути, не име­ло отношения. А Козлов, хоть и немало был наслышан о знаменитом испытателе вертолетов, сразу почувство­вал в Капрэляне товарища, а громкие звания не имели никакого значения.

Эвакуация «шарика», как это и бывает в подобных случаях, заняла всего два часа и прошла гладко, без осложнений. Капрэлян легко поднял аппарат, завис над просекой, словно проверяя трос на прочность, а потом повел вертолет в Туру напрямик. Встретился на пути холмик, но машина послушно взяла вверх, а «шарик» ви­сел неподвижно, не раскачиваясь.

Пожалуй, лишь Козлов по достоинству оценил мас­терство испытателя, а остальным, в том числе и Палло, подумалось, что напрасно, наверное, вызвали из Моск­вы Капрэляна – справились бы и сами.

На аэродроме разъединил замок рановато, и «ша­рик» приземлился не мягко, а с глухим ударом, кото­рый привел в бешенство Палло, хотя с аппаратом ни­чего не случилось.

Произошла ссора, о которой позже Палло горько сожалел.

– Вам не изделия возить, а… – Палло подыскивал слова. – …А чугунные болванки. Бракодел!

Капрэлян обиделся на «бракодела», словечко-то не­часто встречается в авиации. Летчик вспылил:

– С этой обгорелой штуковиной ничего не будет. А вы, гражданин самозваный начальник, действитель­но правы: у меня дела поважнее, чем возить ваши же­лезки!

Через два часа Рафаил Иванович улетел в Красно­ярск. Свое задание он выполнил, а в Москве его ждала новая машина. Ее испытания надо было закончить к Но­вому году, график работы никто отменять не собирался.

Палло не провожал Капрэляна. Он попросил на­чальника аэропорта истопить баньку и, захватив с собой Ветрова и Комарова, отправился туда «поговорить о будущем».

Ветров сначала сопротивлялся, мол, не по-людски получилось с известным человеком, но Палло резко оборвал его:

– То, что было, позабыто. Нам работать надо, а не сантименты разводить. Ясно?

Спорить с ним было бесполезно, да и опасаться на­чал Ветров этого «эстонца» – лучше уж уступить ему.

В бане уже парился кто-то. На лавке лежали оленья шуба, галифе и гимнастерка без погон.

Палло недовольно поморщился, но смолчал. Дверь парной приоткрылась, и в щели показалось улыбающее­ся бородатое лицо. Палло узнал того мужичка, который прилетел вместе с Козловым в тайгу. «Метеоролог», – вспомнил он. Да, это был Мангулов.

– Что, прилипчивый я, как первый гнус? Да не дер­гайся, вижу, нос в сторону воротишь. – Мангулов говорил громко. Лицо раскраснелось, раздалось от пара и теперь казалось совсем круглым. – А разве без Мангулова настоящую баню сделаешь? На всей Тунгуске не сыщешь лучше, так что придется тебе мириться со мной… Зря косишься, «эстонец», думал, с тобой кто из физиков или грамотных в нашем деле людей будет, но ошибка вышла. Раз так, значит, не вы мне, а я вам сгожусь. Ну а если навяз сильно, то и в наше положе­ние войди: сидим в тайге, на небо смотрим, за день дву­мя словами с женой перебросишься и молчок. От людей отвыкать начинаешь, а тут ракета, вертолет, народу на­билось в Туре столько, что на съезд больше не собе­решь. Разве могу я у себя сидеть? Иди-ка лучше по­грейся в баньку, «эстонец». Она как раз созрела впору, Мангулов свое дело знает, раз его просят.

Палло почувствовал себя виноватым перед этим че­ловеком.

– Кажется, вы что-то необычное видели, – начал он.

– Успеется. – Мангулов подмигнул Ветрову. – По­греться вам надо, а о своем я расскажу. Обязательно. За этим дело не станет.

Банька была истоплена и впрямь хорошо. Она напо­мнила Палло ту, теперь такую далекую, в его родном Тарту. Далекую – нет, не из-за расстояний, что по нынешним временам полдня лету. Вот уже три года не мог вырваться в отпуск, съездить к своим, порыба­чить на озерах, попариться в баньке с отцом, потолко­вать с ним за бутылкой пива. На весь вечер уходили они в баню, там и о завтрашнем дне поговорить можно, и о видах на урожай, и о московской жизни сына. И душевный идет разговор, откровенный, мужской… Да, давно не видел отца, скучал по нему.

– Что, Эстонию свою вспомнил? – вдруг спросил Комаров, и Палло вновь удивился, как этот, в сущно­сти, малознакомый человек так точно угадывал его мысли.

– Нет, – не признался Палло, – в тупик загнал он меня. – Палло кивнул в сторону Ветрова.

– Не сможет сесть ваш транспорт, – повторил тот, продолжая прерванный час назад разговор, – даже если всех летчиков-испытателей призовете сюда, – уко­лол он Палло. – Ну, допустим, посадим машину, погру­зим ваш «шарик», но сам господь бог не взлетит с такой полосы. И людей и технику угробим.

– А если я разрешение получу? – не сдавался Палло.

– Знаю, что ваша организация и этот самый Коро­лев многое могут, – спокойно ответил Ветров, – уже убедился на собственной шкуре. Однако, во-первых, через технику не перепрыгнешь, а во-вторых, обидно, если вся работа коту под хвост. Рисковать тоже надо уметь, со смыслом… Лучше разрешение для Козлова получи, мол, есть ему полное доверие, а разные инструк­ции пока недействительны. Тогда твой «шарик» до Ту­руханска доберется.

– Слышал я, что в Финляндии многие совещания в бане проводят, – рассмеялся Комаров. – И дела об­судят, и вымоются… Доля истины есть, Арвид, в его словах.

– Ветров из наших краев, соображает, – вмешался Мангулов.

– Ты мне характеристику не сочиняй, – вдруг оби­делся Ветров, – но если свой транспортик все-таки в Туру пригоните, я на нем полечу. Без себя не выпущу, это точно. На Иле сажусь здесь, каждый раз сопочке кланяюсь: спасибо, родная, не приголубила. Красивень­кая она, когда с земли глядишь, а стоит точно по курсу. Отсюда-то далеко вроде до нее, а в самолет ся­дешь – сразу стеной перед глазами вырастает. Вот если бы ее убрать…

– Ты ему такие идеи не подсказывай. – Комаров улыбнулся. – Привезет сюда маленькую атомную бомбу и ахнет. Вот и нет твоей любимой сопочки. Имей в виду, за «шарик» этот обгорелый он горы свернет. Так что, пожалуйста, без идей. Ну а к вертолетному варианту душа у него не лежит: боится, что побьют «шарик», пока до Туруханска доберемся.

– Даже Капрэлян и тот… – Палло не сдержался, выдал свое опасение. Не очень-то теперь он доверял вертолетчикам. – А может быть, санный поезд орга­низовать? – неожиданно пришла ему новая мысль. – И по реке до Туруханска?

– Пожалуй, две-три сотни оленей потребуется, – заметил Ветров, – а это в моей власти.

– Оленей достанем, – уверенно сказал Палло, – райком поможет, колхозы. Но так надежнее будет, вер­но? И метеоролог с нами до Туруханска, договорились?

– Можно и до Туруханска, – охотно откликнулся Мангулов. – Тысяча верст туда и тысяча обратно, это для таежника не концы. Но только не пойду я с вами на оленях, не пойду…

Мангулов замолчал, потянулся за ковшом, набрал воды и плеснул ее на раскаленные камни.

– Пожалуй, пока хватит… И никто не пойдет, – сказал он, – не знаете вы Тунгуски нашей, а она ре­ка с норовом, озорная речка. И горячая, как этот пар. В два этажа лед на ней. Первый, что в начале зимы становится, ко дну ложится. Река по нему течет, а по­том снова замерзает. Вот и получается пирог: лед, вода и снова лед. Верхний слой с промоинами. Через полсот­ни верст в одну из них ваш поезд и угодит. Да и оленей не прокормить вдоль Тунгуски. Сейчас снег тяжелый лег, глубокий очень. Человек и тот тонет, сами ис­пытали. Так что лучше лета подождать, пароход при­дет обязательно – вода в этом году высокая будет. Ну а если бы на твоем месте был «эстонец», доверился бы я Козлову. Он хороший человек, таких в тайге любят.

В наступившей тишине они услышали нарастающий гул. Палло, Комарову и Ветрову он был знаком. Ман­гулов удивленно посмотрел вверх, словно звуки доно­сились с потолка. Они разом выскочили в предбанник и начали судорожно одеваться.

Над Турой кружил транспортный самолет, тот самый единственный Ан, который был специально приспособ­лен для перевозки тяжелых аппаратов.

Самолет сделал два круга над городом, а потом начал медленно снижаться. Ан заходил на посадку. На несколько секунд он скрылся из глаз за сопкой, и Палло машинально схватил Ветрова за рукав.

– Это единственная наша машина, – прошептал он.

– Если он не возьмет сейчас ручку на себя, то ее больше не будет. – Голос Ветрова сорвался. – И ка­кой идиот приказал ему лететь?!

Ветров стряхнул руку Палло, отбросил тулуп и по­бежал. Он что-то кричал, но разобрать слова было не­возможно, потому что прямо из сопки, как показалось Палло, выросла махина Ана. Самолет шел над самым аэродромом с выпущенными шасси, но летчик, очевид­но, уже понял, что посадить машину не сможет. Ан по­полз вверх. Летчик начал второй заход.

Ан опять начал снижаться. Вот он уже над рекой, еще небольшой поворот и… Самолет словно останавливается на месте, замирает на мгновение и резко уходит вверх. Он проносится над Турой, покачивает крыльями и исче­зает. Даже звука двигателей не слышно.

– Как призрак, – вдруг слышит Палло. Рядом сто­ит побледневший Комаров.

– Если бы не Ветров, стал бы призраком, – гово­рит Мангулов. – Внушительный аппарат, таких не ви­дали здесь. Теперь у эвенков новые легенды появятся, они любят их сочинять… А мы выскочили шустро. – Мангулов рассмеялся. – Теперь и допариться можно без помехи.

Палло не ответил. Он застегнул куртку – мороз начал прибавлять – и, не оглядываясь, зашагал к зда­нию аэропорта.

– Закрывай, таежный человек, свою парную. – Комаров протянул руку Мангулову. – Банька получи­лась отменной. Век не забуду. Прощай.

Мангулов растерянно глядел им вслед. Он взял при­горшню снега, хлестнул им по лицу. Иголки больно укололи кожу.

– Ночью до пятидесяти дотянет, – сказал он вслух, – завтра уже баню не прогреешь.

Мангулов взглянул на удаляющиеся фигуры Палло и Комарова, хотел окликнуть их, но раздумал. Постоял еще немного, а потом вернулся в баню. Топил ее на совесть, не пропадать же добру.


Никто не видел его усталым, измученным, опусто­шенным. Даже секретарь. Впрочем, не предупредив, она никогда не входила в кабинет.

В том гигантском ракетно-космическом механизме, в котором работали десятки заводов и институтов, испы­тательных полигонов и стартовых комплексов, не долж­но случиться ни единого сбоя, потому что до пуска Гагарина оставалось всего четыре месяца. Нет, пока даже он, Главный конструктор, не мог назвать точную дату, когда именно прозвучит ставшее потом таким зна­менитым «поехали!». Четыре месяца? Пожалуй, в этот первый день нового, 1961 года, если бы кто-то сказал об этом сроке, он бы услышал категоричное: «Не фантази­руйте! Работать необходимо, только работать!»

Надо было изготовить, испытать, запустить, прове­рить в реальном полете два корабля-спутника и не по­лучить ни единого замечания. Два! И только потом третий, с человеком… Два корабля-спутника еще. «А группа Палло что-то там возится», – недовольно по­думал Королев, хотя сразу же остановил себя: сам когда-то побывал в таких краях. Это не Подмосковье. К тому же, безусловно, Арвид делает все возможное…

На столе лежала телеграмма:

«Срочно нужен спирт. Нечем заправлять вертолет. Ни Красноярск, ни Туруханск не дают. Палло».

Королев улыбнулся. Вовремя пришла телеграмма. Как раз первого января.

Он представил, как сейчас снимет трубку и скажет насчет этого спирта, и наверняка уже завтра над ним будут подшучивать: «А Королев-то к празднику потре­бовал 200 литров спирта. Аппетит же у него…»

Странно, непохоже на Палло – он не сообщил, что спирт нужен для системы противообледенения. Неужели рассчитал, что Королев сам поймет, подумал о его про­шлом? О тех самолетах, об авиации… Впрочем, навер­няка так и есть. Вышли они из авиации, выросли с ней, и хоть сейчас другими машинами занимаются, а само­леты где-то рядом, и в памяти и в душе…

И не только у него. Ночью встречали Новый год, как обычно, в старой компании – только самые близкие друзья и соратники. Сели за стол за десять минут до двенадцати, подняли тост за минувший год. В общем-то, 60-й получился неплохим, хотя мог быть и лучше. А когда часы пробили полночь, встал Келдыш. Говорили о нем, что немногословен, суров, суховат. Но те, кого он считал друзьями, видели его иным – веселым, ожив­ленным, разговорчивым. И не только на этих встречах в канун Нового года, по и на пусках.

– За космический год! – сказал Келдыш. – И за полет человека!

Они чокнулись бокалами с шампанским и замолча­ли. Разом все. Каждый представил, как это будет.

А потом завели музыку. Королев дважды станцевал с женой.

Постепенно, как это бывало и раньше, образовалось две группы. Мужчины начали «праздничное рабочее со­вещание», хотя каждый раз договаривались, садясь за стол, что сегодня ни слова о делах. Ну а жены – о сво­ем. Они давно уже привыкли к этому сценарию празд­ничных вечеров. Изменить его было невозможно.

Королевы вернулись домой около трех. А в десять Сергей Павлович уехал на работу. В такие дни – вы­ходные и праздники – он вызывал к себе тех, с кем в рабочие будни не удавалось встретиться, не хватало времени. Вот и сегодня должны приехать инструкторы космонавтов и один из ученых, который обязательно хотел побеседовать с Главным. Королев машинально назвал ему дату: «1 января», – а сейчас он подумал, что этот астроном из Тарту, наверное, провел новогод­нюю ночь в поезде, и почувствовал себя виноватым перед человеком, которого он еще не видел.

Минутное сожаление так же незаметно ушло, как и раздражение от телеграммы Палло о спирте, хотя Сер­гей Павлович прекрасно понимал, что тот просит о не­обходимом. Просто время было неудачное.

Королев снял трубку прямого телефона и позвонил в Совет Министров. Он услышал знакомый голос. Его собеседник еще недавно работал у них в КБ.

– Мне нужна бочка спирту, – сказал Королев. – Надо отправить ее в Туру. Для вертолета.

– Хорошо, Сергей Павлович.

– И еще. Поднажми на смежников… И с Новым годом тебя!

Он еще раз взглянул на телеграмму.

«А Палло тоже из Эстонии, – подумал он. – Ин­тересно, похож ли тот, из Тарту, на него?»

Он устало закрыл глаза. Недосыпание последних месяцев и минувшая ночь все-таки сказывались. Навер­ное, надо отдыхать. Ему уже не двадцать, когда двух-трех часов хватало для сна. И эта накопившаяся уста­лость рано или поздно скажется. Да и головная боль появляется все чаще, секретарь уже запаслась аналь­гином – нет-нет да и попросит.

Включили селектор.

– К вам товарищ Виллманн из Тарту и инструк­торы, – доложила секретарь.

Королев встал, встряхнулся, словно сбрасывая с себя какой-то тяжкий груз, направился к двери. Он распах­нул ее резко, вышел в приемную.

Его ждали трое. Одного – грузного, высокого муж­чину – он раньше не встречал. «Виллманн», – поду­мал Королев.

– Проходите, – пригласил он сразу всех и, обра­щаясь к секретарю, добавил: – Я переключу на вас телефоны. Соединяйте только в крайнем случае… И чай, пожалуйста.

Королев шагал по кабинету, молчал. Виллманн и инструкторы наблюдали за ним. Им казалось, что Глав­ный забыл о них, думает о чем-то другом. Оба инжене­ра, которые преподавали будущим космонавтам навигацию и конструкцию корабля, работали в КБ уже не­сколько лет, они знали, что в этом кабинете разговор обычно начинает хозяин. Виллманн же был немного удивлен такой встречей, он рассчитывал поговорить с Королевым с глазу на глаз. И об этом просил его по телефону.

– Пейте чай, – нарушил тишину Королев. – Про­стынет.

– Спасибо, – откликнулся Виллманн, – но я сей­час не хочу…

Королев удивленно взглянул на него. Виллманну показалось – осуждающе, и он сразу же добавил:

– Впрочем, я еще способен на один стакан…

Королев улыбнулся. Он заметил растерянность гостя, а поразило его другое: сильный акцент Виллманна. «Нет, это не Палло», – пришло ему в голову, и эта мысль расстроила Главного.

– Я не имею права вас заставлять, – резко ска­зал Сергей Павлович, – вы настаивали на встрече – я готов вас выслушать.

– Не знаю, можно ли говорить сейчас, – расте­рялся Виллманн. – Моя просьба касается закрытых проблем… Очень закрытых…

– Несекретными делами мы пока не занимаемся, – рассмеялся Королев, – но в этом кабинете можно гово­рить все. Вы недавно из армии?

– Как вы догадались? – удивился Виллманн. – Да, я перешел на научную работу, хотя начал ею за­ниматься, когда был кадровым военным.

– В каких войсках?

– В артиллерии. Майор.

– А я сразу подполковника получил, – усмехнулся Королев. – Правда, теперь уже генерал, наверное… Точно не знаю.

К нему вернулось хорошее настроение. В такие ми­нуты Сергей Павлович любил шутить, иронизировать, смеяться, это хорошо знали в коллективе. Но Виллманн не понял юмора Королева и обиделся.

– Я отвоевал от первого до последнего дня, – резко сказал он, – нам на фронте так быстро званий не давали.

Слова Королева задели его. Виллманну показалось, что «майор» прозвучало для хозяина этого кабинета слишком уж низким званием.

Королев заметил обиду Виллманна, но обращать внимания на нее не стал. Его беда, что не понял шутки и не принял того тона разговора «в легком стиле», ко­торый так импонировал Сергею Павловичу. Но здесь же были его сотрудники, и они сразу же пришли на помощь.

– Если у товарища от нас секреты, – заговорил Севастьянов, – я готов добавить к ним новые… Мож­но, Сергей Павлович?

– Только самые важные, – подхватил Королев.

– Итак, ход подготовки полета человека, – про­должал Севастьянов. – Наш курс они полностью усво­или. Мы с Аксеновым, – он кивнул в сторону соседа, – провели своеобразную зачетную сессию, нет, не экза­мены, но спрашивали по всем статьям…

– Выделить можете кого-нибудь? – перебил Королев.

– Трудно. Каждый из группы подготовлен хорошо.

– А Гагарин вам нравится?

– Он планируется? – вмешался Аксенов.

– Пока никто не планируется! – перебил Коро­лев. – Каждый из них.

– Мне очень импонирует Гагарин, – сказал Сева­стьянов, – и кажется, его сами кандидаты выделяют. Как-то вокруг него группируются…

– Они у меня были недавно. Приходили со своеоб­разным соболезнованием. – Королев замолчал, подо­шел к карте. – А собачку мы спасли.

– Как? – Аксенов даже вскочил.

– Да, да, жива и, представьте себе, здорова. – Ко­ролев торжествующе посмотрел по очереди на всех троих. – А контейнер сейчас здесь. – Он ткнул паль­цем в карту. – Город называется Тура…

– Там мы предполагаем создать станцию наблюде­ний за серебристыми облаками. Очень удобный район, – вдруг заметил Виллманн.

Все удивленно взглянули на ученого из Эстонии. Какие серебристые облака, когда речь идет о таком событии?! Вот чудак-то…

– …И Палло пытается его оттуда вытащить. – Сергей Павлович продолжал. – Это нелегко, там сей­час более сорока градусов и очень глубокий снег… Впрочем, эксперимент в прошлом… А в группе при удобном случае скажите, что и аварийная посадка воз­можна, поэтому так и готовятся они тщательно… Ну теперь, товарищ Виллманн, ваши секреты, своими мы уже поделились, – неожиданно заключил Королев.

– Меня интересуют серебристые облака. – Виллманн говорил спокойно, словно читал лекцию студен­там. – Они появляются на высоте 80 километров. Это или кристаллики льда, или метеоритная пыль, пока точно не установлено. Уже год мы ведем систематиче­ские наблюдения. Привлекли школьников в различных городах республики, студентов Тарту, метеорологов. Предполагаем создать наблюдательные станции в стра­не. Но это только наземные наблюдения. Раньше счи­талось, что серебристые облака – очень редкое явле­ние, однако это не так. Их можно видеть часто, нужен только опыт. Но без ракетных исследований нам не обойтись. И поэтому я здесь.

– Сейчас я вам помочь не могу, – заметил Королев.

– Можете, Сергей Павлович, – возразил Виллманн. – Я прошу дать мне результат тех ракетных исследований, которые вы уже провели.

– Что вы имеете в виду? – удивился Королев.

– Данные о запусках ракет с натриевыми облаками.

Сергей Павлович вспомнил теперь. Да, несколько лет назад был проведен такой эксперимент. Запускали несколько ракет. На разных высотах они выбрасыва­ли искусственные облака. Те медленно плыли над зем­лей, ракетчиков интересовала скорость их передвижения.

– Думаю, что к серебристым облакам тот экспери­мент не имеет отношения, – заметил Королев. – Нам нужны были данные для пусков межконтинентальных ракет, а скоростей ветра на разных высотах мы не знали… Кстати, откуда вам известно об этой работе?

– Неофициальные данные, – смутился Виллманн.

– Странно. – Королев нахмурился. – Впрочем, с этим разберемся потом… Наверное, я вам сейчас по­мочь не смогу. – Сергей Павлович сделал ударение на слове «сейчас». – Немного подождите, и тогда будем работать вместе. Вы, я, они. – Он показал на Севастья­нова и на Аксенова. – Нет, я не фантазирую. Будут летать специалисты в космос, инженеры, ученые. Из­учайте тогда свои серебристые облака. И готовьте для них научную программу, толковую, разнообразную. Это не далекое будущее, близкая реальность.

Королев, как всегда, увлекся. Он любил говорить о будущем космонавтики.

– Давайте немного помечтаем вместе, – продол­жал Сергей Павлович, – большой корабль, в котором уходят в космос, к примеру, они – Севастьянов и Аксенов. Работают на орбите многие недели, смотрят на нашу Землю со стороны. Что-то им неясно, сразу кон­сультируются с вами, товарищ Виллманн. Разве это не заманчиво?

– Конечно.

– А сейчас не могу помочь… Впрочем, одну минут­ку. – Королев сел в кресло, достал из ящика несколь­ко листков бумаги. – Вот слушайте: «Местный метеоро­лог сообщил, что наблюдал какое-то явление. Непонят­ное свечение. Может быть, вход аппарата в плотные слои?» Нет, это не вход. Палло ошибся… А может быть, ваши облака?

– Зимой мы их не наблюдаем, – ответил Виллманн.

– А если это впервые? – Королев улыбался. – Не пренебрегайте, пожалуйста. Я отдам распоряжение, чтобы вам в Тарту прислали подробное описание.

– Спасибо.

– Пора прощаться. – Королев протянул руку Виллманну. – Я должен уезжать. А вы еще побеседуйте с ними. – Он показал на Севастьянова и Аксенова. – Расскажите им поподробнее о ваших облаках. – Он повернулся к инженерам: – А вы мне подготовьте отчетик. Срок – три дня. До свидания.

Все торопливо направились к двери. Королев набрал номер телефона.

– Да, это снова я, – сказал он, – есть утечка информации о наших работах… Нет, откуда я узнал, докладывать не буду. К счастью, человек надежный. Но проверьте повнимательнее вашу систему. Плохо ра­ботает. О том, что мы говорим, о сроках пусков никто не должен знать. Подчеркиваю, никто.


День был слишком короток. За два часа они успе­вали «прыгнуть» всего на 100—150 километров, и вновь начинались долгие часы ожидания нового рассвета.

Палло летел на Ан-2 впереди.

– Будешь показывать дорогу, – сказал Козлов, – мне нужно знать, что по курсу.

Так и решили. Если река сворачивала вправо, Пал­ло высовывал руку в правое окно и отчаянно махал ею. Козлов начинал готовиться к виражу. Машина была непривычно тяжелой, и Козлов еще при первом вылете понял, что она не простит ни малейшей оплошности. Он вел ее осторожно, словно это был его первый само­стоятельный полет.

На коротком тросе висел «шарик». Они сняли с вер­толета все лишнее: решетки, облицовку, дополнитель­ные баки. И тем не менее каждый раз, когда Козлов отрывал «шарик» от земли, он почти физически ощу­щал, насколько тяжел груз. Вертолет мелко дрожал от напряжения, и Козлову иногда казалось, что машина скоро не выдержит.

Сотня километров из полутора тысяч… Немного, ко­нечно, но очень быстро подступала ночь, и, когда кру­тые берега Тунгуски начинали сливаться с небом, Коз­лов заставлял вертолет замирать в воздухе и ждать, по­ка не приземлятся Аны.

Палло выскакивал первым из самолета и сразу же начинал подавать сигналы Козлову. Тот осторожно сни­жался и, когда «шарик» касался земли, освобождал замок. Вертолет чуть подпрыгивал вверх, и снежная ме­тель, рожденная его винтами, кружила еще сильнее. Обычно вертолет садился в центре ее. Но, пожалуй, самое опасное – сцепка «шарика». Механик забирался на него, брал в руки замок и ждал, пока над ним за­виснет вертолет. Что происходит внизу, Козлов не ви­дел. Палло подавал ему знаки, и летчик прижимался к земле, каждый раз боясь, что всего одно неверное движение – и те полтора метра, что отделяют машину от «шарика», окажутся чуть меньше… Палло поднимал руку вверх, и Козлов поднимал машину, а механик от­скакивал в сторону.

– Спасибо, культурно взял, – после полета благо­дарил механик Козлова. Завтра он снова повторит эту фразу, а летчик вновь ничего не ответит, потому что на рассвете ему предстоит зависать над этим самым «ша­риком», а между махиной вертолета и землей в снеж­ной метели будет суетиться человек, пытаясь соединить трос. Впрочем, он уже натренировался. На эту опера­цию в первое утро ушло полчаса, а потом механик дол­го сидел на снегу, потому что его била нервная дрожь и он никак не мог с ней совладать.

Морозы стояли неделю. Пришлось установить круг­лосуточное дежурство у печи. Она остывала так быстро, что к утру вода в ведре покрывалась слоем льда. Дров было достаточно. Изредка появлялись эвенки, привози­ли продукты и дрова и молча исчезали. Только потом, в Туруханске, Палло узнал: среди оленей начался па­деж, все население ушло к ним на помощь. Вот почему за неделю никого в крошечном поселке они так и не увидели.

10 января Мангулов передал из Туры: «Потепление до 35—40 градусов. Возможны туманы».

Телеграмма обрадовала и огорчила. Туманы?

– Ничего, как-нибудь проскочим, – кажется, впер­вые за эти дни Козлов улыбнулся, – теперь поднять­ся бы…

И вновь он оказался прав. Лыжи самолетов вмерзли в лед. Да и запустить моторы обоих Анов и вертолета не удавалось.

Сначала из Туруханска привезли бензиновый подо­греватель. Но работал он неустойчиво, при таком моро­зе бензин загорался плохо. И эта бестолковая возня с подогревателями окончательно вывела из себя Козлова. Он не отходил от рации и отчаянно ругался с авиацион­ным начальством сначал в Туруханске, а потом и в Красноярске…

Мороз постепенно спадал. Прогноз Мангулова оправ­дался, и Палло вновь пожалел, что при первой встрече так сурово обошелся с метеорологом. Правда, когда пришла телеграмма от Королева с просьбой подробнее рассказать о явлении, так беспокоившем Мангулова, Палло добавил от себя несколько слов: «Извините, что тогда погорячился. Очень прошу подробный рассказ об увиденном направить в Тарту, в Институт астрофизики, Виллманну. Рад был нашей встрече».

Мангулов немало удивился такому посланию. Во-первых, он давно уже забыл, каким образом обидел его «эстонец», а во-вторых, осведомленность «Москвы» о нем, Мангулове, льстила самолюбию. Он догадался, что Палло сыграл здесь определенную роль, и непривычно для себя ответил коротко: «Сделаю. Спасибо».

Дни стояли отменные, лететь бы только, уже в Ту­руханске давно были бы, но выстуженные моторы мол­чали. Подогреватель привезли, когда над Тунгуской на­чали опускаться туманы.

Туман преследовал их до Туруханска. Последний час полета шел практически вслепую…

– Мы дойдем, если хотя бы немного повезет, – сказал две недели назад Козлов начальнику авиаотряда, когда они еще собирались в путь. Тогда из Москвы при­шло разрешение на этот полет, правда, в конце телеграммы приписка: «Сбрасывайте аппарат, если возник­нет опасность для жизни».

Неужели эта минута пришла?

Сегодня Козлов летел один. Механика отправил на Ане. Словно знал, какой будет туман. Наверное, он отцепил бы этот злосчастный «шарик», будь это не в двух десятках километров от Туруханска, а в самом начале.

Год спустя такой же полет кончится иначе. Козлов будет вывозить оборудование геологической партии. И вновь туман над Тунгуской. Но теперь он не выпустит летчика. Его похоронят на берегу реки, и погнутый винт вертолета станет ему памятником…


Палло не успеет подробно рассказать Королеву о своей экспедиции. В самом начале разговора зазвонит телефон, и Сергея Павловича вызовут на совещание в ЦК партии.

– Срочно подготовьте отчет, – успеет сказать Ко­ролев, – и дайте мне фамилии всех, кто принимал уча­стие в работе. И ваши соображения, кого следует от­метить, не у нас. Только прошу конкретно: фамилия, имя, отчество и по какому ведомству. Добьюсь для них премий… А сами начинайте готовиться к запуску трех кораблей-спутников. Сначала собачки и манекены, а на третьем – человек…

– А как мне объяснить, где был? – спросил Палло.

– Если друзья будут спрашивать, говорите: за Тун­гусским метеоритом летал. – Королев рассмеялся.


У истории серебристых облаков будет продолжение. И поэтому нам придется перенестись из зимы 60-го года на несколько лет позже.


Виллманн просыпается рано, до восхода солнца. Выходит на балкон и долго стоит, всматриваясь в по­светлевшее небо.

В восемь утра он уже у себя в отделе, приглашает сотрудников и уточняет программу на сегодняшний день. Так уж принято в отделе космических исследова­ний Института астрофизики и физики атмосферы Ака­демии наук Эстонской ССР, и этот сложившийся за много лет распорядок работы меняется редко, к нему привыкли.

Но иногда случаются события, о которых говорят ко­ротко: «Сделано открытие!»

Приехал однажды из Москвы сухощавый паренек. Кандидат в космонавты. Ну а своим сотрудникам Виллманн его представил как инженера.

Любознательным был будущий космонавт.

– Нельзя ли познакомиться с отчетами и материа­лами? – попросил гость.

Виллманн выложил на стол объемистые папки. Инже­нер начал внимательно просматривать их.

– Любопытно, – вдруг сказал он. – Даже неве­роятно!

– Что именно?

– Вот это сообщение. – Инженер протянул листок с записями.

Виллманн прочел вслух:

– «Э. Крээм и Ю. Туулик, имеющие опыт трехлет­них наблюдений серебристых облаков, студенты Тарту­ского университета, выехали из Таллинского порта 12 апреля 1961 года на судне «Иоханнес Варес».

– Дату, дату поглядите, – кандидат в космонавты рассмеялся, – 12 апреля. Как раз в день старта Га­гарина.

– О космосе мы начали мечтать раньше, – вдруг заметил Виллманн. – За три года на территории СССР было зарегистрировано 83 случая появления серебрис­тых облаков. Мы определили размеры частиц, их харак­теристики. Проводили ракетные исследования, но они помогли мало: это то же самое, что зондировать сердце с помощью скальпеля… Короче, данных было много, но природа облаков неясна. Нужен взгляд сверху.

– Да, Сергей Павлович говорил нам об этом. И еще о каком-то метеорологе из Туры…

– Мы обращались к Королеву за помощью, – под­твердил Виллманн. – Пытались заинтересовать его… А метеоролог – его фамилия Мангулов – регулярно передает нам свои наблюдения. Неужели Королев и это помнит?

– А почему же я здесь? – удивился гость.

Шел 1965 год. Чарльз Виллманн и Виталий Севасть­янов, приехавший в Тарту, долго обсуждали, как имен­но обнаруживать серебристые облака в космосе.

Оператор Центра управления принял необычное сообщение с «Салюта-4».

– Видим блестящий холодный снег, – передавал Петр Климук, – он переливается так красиво… Облака тянутся сплошной линией от Урала до Камчатки, до са­мого восхода солнца…

После отбоя, как обычно, Виталий Севастьянов при­строился у иллюминатора и раскрыл свой дневник.

«2 июля 1975 года. Среда, 40-е сутки полета, – за­писал бортинженер «Салюта-4». – Вчера вечером и се­годня мы наблюдали еще одно чудо природы – сереб­ристые облака. Эти облака находятся на высоте 60—70—80 километров. Природа их полностью неизвест­на. Во многом они загадочны. На всей Земле их наблю­дали не более тысячи раз. И вот мы наблюдаем их в космосе. Впервые. Мы действительно первооткрыватели. Тщательно наблюдаем, записываем, надиктовываем на магнитофоны, зарисовываем. С Земли приняли экстрен­ное сообщение: разрешают нам в тени Земли провести ориентацию станции в сторону восхода Солнца и, обна­ружив серебристые облака, провести их исследование спектральной аппаратурой и фотографирование».


Виллманн смотрит вдаль, думает о своем.

– Вспаханное поле… – вдруг говорит он.

– Что?

– Юрий Гагарин сказал, что космос напоминает ему вспаханное поле, засеянное зернами-звездами. Не прав­да ли, точно подмечено?

«Вспаханное поле» – впервые прозвучало во время отчета о полете. На следующий день после возвращения из космоса.


А пока идет зима 60-го. И еще никто не знает, в ка­кой именно день Юрий Гагарин поднимется в космос.

17 января начались экзамены. Их принимали не толь­ко руководители Центра подготовки, но и создатели космической техники.

И среди них К. П. Феоктистов.

25 января Юрию Гагарину было присвоено звание «космонавт».

До старта первого человека в космос оставалось 3 месяца и 18 дней.

АПРЕЛЬ 1961

Началось буднично. Пожалуй, даже слишком.

После обеда приехал в Звездный Каманин, собрал космонавтов.

– Принято решение правительства о полете челове­ка в космос, – лаконично объявил Николай Петро­вич. – Послезавтра вылетаем на космодром.

Это было 3 апреля.


Их встречал Сергей Павлович у трапа. Каждому пожал руку.

– Как настроение, орелики? – улыбнулся Королев.

– Боевое, – за всех ответил кто-то, кажется, Герман Титов.

– В таком случае, будем работать вместе, – сказал Сергей Павлович. – Думаю, что восьмого можно будет вывозить ракету на стартовую позицию, а десятого-двенадцатого старт. Как видите, в вашем распоряжении еще есть время.

И космонавтам, и Каманину, и Карпову – всем по­казалось, что настроение у Главного конструктора хо­рошее, он стал мягче, добродушнее. Но едва Евгений Анатольевич Карпов остался с ним наедине, как лицо Королева изменилось.

– Не переусердствуйте, – жестко сказал он. – На­до, чтобы летчик ушел в полет в наилучшей форме, не перегорел. Составьте поминутный график занятости командира и запасного пилота… И хочу напомнить, что вы несете персональную ответственность за готовность космонавтов к полету.

Королев уехал.

Космонавты увидели его только на следующий день вечером. Вместе с Келдышем он приехал, чтобы посмот­реть примерку скафандров.

Первым свой скафандр опробовал Гагарин, хотя никакого решения о пилоте Государственная комиссия еще не приняла.

«Вернулись в гостиницу около одиннадцати ночи, – вспоминал Н. П. Каманин. – Весь день я наблюдал за Гагариным. Спокойствие, уверенность, хорошие зна­ния – вот самое характерное из того, на что я обратил внимание».

Перед сном космонавты разговорились о запуске ра­кеты. Им довелось видеть его, когда летала Звездочка и «Иван Иванович» в марте.

Юрий Гагарин часто рассказывал о том дне, он очень гордился, что дал имя Звездочке:

«Нам показали дворняжку светлой рыжеватой масти с темными пятнами. Я взял ее на руки. Весила она не больше шести килограммов. Я погладил ее. Собака до­верчиво лизнула руку. Она была очень похожа на на­шу домашнюю собачонку в родном селе, с которой я ча­сто играл в детстве.

– Как ее зовут?

Оказалось, что у нее еще нет имени – пока она зна­чилась под каким-то испытательным номером. Посылать в космос пассажира без имени, без паспорта? Где это видано! И тут нам предложили придумать ей имя. Пе­ребрали десяток популярных собачьих кличек. Но они все как-то не подходили к этой удивительно милой рыжеватенькой собачонке. Тут меня позвали, я опустил ее на землю и сказал:

– Ну, счастливого пути, Звездочка!

И все присутствующие согласились: быть ей Звез­дочкой».

А потом был старт.

– С каким-то смешанным чувством благоговения и восторга смотрел я на гигантское сооружение, подобно башне возвышающееся на космодроме, – признается позже Гагарин.

После пуска к космонавтам подошел Королев.

– Ну как запуск? – Сергей Павлович улыбал­ся. – «Перьвый» сорт?

Космонавты попытались выразить свои чувства, но так и не смогли. Королев понял, что они потрясены этим зрелищем.

– Скоро будем провожать одного из вас, – сказал Королев и долго смотрел на Гагарина.

Это было всего двенадцать дней назад. А казалось, прошли многие месяцы.

Они легли спать, так и не узнав – решила ли утром Государственная комиссия, кто из них полетит первым. Они знали, что она состоялась в 11.30.

Нет, на этом заседании кандидатура первого пило­та не рассматривалась. Прошло сугубо деловое, техни­ческое совещание. Только Сергей Павлович более под­робно доложил Госкомиссии о системе жизнеобеспече­ния: он подтвердил, что она способна работать несколь­ко суток. Члены комиссии, хотя и не подали вида, поня­ли, что Главный конструктор имел в виду одну из ава­рийных ситуаций – в случае отказа двигателя корабль затормозится в атмосфере и через несколько суток со­вершит посадку в одном из районов земного шара. Где именно, предсказать невозможно – это будет зависеть от параметров выведения корабля.

Непредвиденных ситуаций могло возникнуть несколь­ко сотен – большая группа конструкторов и специали­стов уже несколько месяцев продумывала, как нужно действовать в каждом конкретном случае. Одним из «специалистов по авариям» был Олег Макаров, ин­женер конструкторского бюро и будущий космонавт.


7 апреля все космонавты отрабатывали ручной спуск. После обеда играли в волейбол.

Вечером смотрели фильм о полете «Ивана Иваныча».

Королев получил сообщение из Москвы, что старт американского астронавта назначен на 28 апреля.


Сразу после старта Юрия Гагарина все газеты мира писали о нас. По-разному. Друзья радовались нашей по­беде. А враги… нет, они и не могли в эти теплые весен­ние дни пытаться принизить наши достижения. Они не­доумевали. Для большинства американцев запуск в кос­мос первого спутника и Юрия Гагарина стали «русским сюрпризом». Окончательно был развеян миф, много лет создаваемый ультрареакционной прессой, что СССР – это отсталая, слаборазвитая страна, которая еще мно­го десятков лет не оправится от минувшей войны. Со­бытия в космосе заставили американца иначе посмот­реть на страну социализма.

А ведь в том же 61-м происходили знаменательные события в стране, которые не меньше, чем старт «Вос­тока», свидетельствовали о мощи нашей индустрии, о бурном развитии социалистической экономики. И имен­но благодаря тому, что наша промышленность стала вы­сокоразвитой, ей было под силу создать и ракету и ко­рабль.

Разве не техническое «чудо» – пуск новой домны в Кривом Роге? Это восьмая доменная печь, ее мощность превышает все существующие металлургические гиган­ты. Чугун и сталь – сердце индустрии…

Если бы не было старта Юрия Гагарина, самым важ­ным событием, пожалуй, следовало бы считать пуск Братской ГЭС. Первенец большой сибирской энергети­ки вырос на берегу Ангары…

61-й можно по праву назвать «годом энергетики». В Сибири – Братская станция, в горах Средней Азии начала строиться Нурекская ГЭС – еще одно «чудо» технического прогресса. Никто из строителей не предпо­лагал, что в таких условиях – горы, высокая сейсмич­ность – можно возвести станцию. Для этого нужна ин­женерная дерзость, высочайшее мастерство строителей, незаурядность проектных решений. Но гигантская пло­тина – самая высокая в мире – перекрыла ущелье, появилось новое море…

Дала первый ток и Прибалтийская ГРЭС. Огромный, бурно развивающийся район страны – Советская При­балтика получила новый импульс для развития про­мышленности, электрификации сельского хозяйства. До 1980 года эта ГРЭС будет держать первенство по мощности в Прибалтике, а затем неподалеку от нее нач­нется строительство новой станции – Литовской атом­ной. И обе эти станции словно символы прогресса энер­гетики.

Нефтепровод «Дружба» дотянулся в 61-м до госу­дарственной границы СССР. Первые шаги интеграции. Сейчас уже есть Комплексная программа, которая сце­ментировала экономики всех социалистических стран…

В том же 61-м году произошло событие, которое бук­вально за несколько лет преобразует огромный край на­шей Родины. На Мангышлаке открыта нефть! Не верит­ся, что здесь была безжизненная пустыня. А это так. Не было девятиэтажных жилых домов с кондициониро­ванным воздухом, ни набережных, ни парков и фонта­нов. Не было заводов. Ничего здесь не было. И уже мно­го веков не ступала сюда нога человека, потому что в прошлом караваны обходили эту «мертвую землю».

В фонтанах, что бьют сегодня на площадях одного из самых красивых городов – Шевченко, пресная вода. На Мангышлаке впервые были созданы уникальные опреснительные установки. Именно они подарили жизнь этой богатой полезными ископаемыми земле. Здесь мир­ный атом доказал, что профессий у него великое множе­ство и каждая из них может служить человеку, его бла­гу. «Быстрый реактор» – это, образно говоря, ядерная бомба, которая «горит» в недрах атомного реактора, да­вая тепло и энергию всему городу. И тепло использует­ся для опреснения воды…

Много было трудовых свершений в том памятном «космическом» году страны. Но вершиной трудового подъема, его символом стало 12 апреля.


Утром 8 апреля космонавты приехали в монтажно-испытательный корпус. Тренировки продолжались.

А в это время члены Государственной комиссии под­писывали полетное задание: «Одновитковый полет вок­руг Земли на высоте 180—230 километров продолжи­тельностью 1 час 30 минут с посадкой в заданном райо­не. Цель полета – проверить возможность пребывания человека в космосе на специально оборудованном ко­рабле, проверить оборудование корабля в полете, прове­рить связь корабля с Землей, убедиться в надежности средств приземления корабля и космонавта…»

После короткого перерыва члены Госкомиссии соби­раются вновь. Предстоит решить, кому стартовать первым.

ГАГАРИН – мнение было единодушным.

А потом все поехали в монтажно-испытательный кор­пус, чтобы посмотреть на тренировки космонавтов.

Пожалуй, Королев «выдал» общее решение, хотя и договорились, что до 10 апреля, до торжественного за­седания Государственной комиссии, ничего не сообщать космонавтам. Сергей Павлович подошел к Гагарину и начал ему подробно объяснять, как работают системы корабля. Сначала Гагарин не понял, почему Главный конструктор столь внимателен к нему, а затем улыбнул­ся и тихо сказал:

– Все будет хорошо, Сергей Павлович!

Королев даже растерялся:

– Что же у нас получается: я подбадриваю его, а он убеждает меня в еще большей надежности корабля…

– Мы, Сергей Павлович, подбадриваем друг друга…

Когда Королев, Келдыш и другие члены комиссии ушли, инженеры окружили Гагарина и начали просить автографы. Ни у кого не было сомнений, первым назна­чен Гагарин.

9 апреля, в конце дня, Николай Петрович Каманин не удержался. «Я решил, что не стоит томить ребят, что надо объявить им, к чему пришла комиссия. По этому поводу, кстати сказать, было немало разногласий. Одни предлагали объявить решение перед самым стартом, дру­гие же считали, что сделать это надо заранее, чтобы космонавт успел свыкнуться с мыслью о предстоящем полете. Во всяком случае, я пригласил Гагарина с Ти­товым к себе и сообщил им, что Государственная ко­миссия решила в первый полет допустить Юрия, а за­пасным готовить Германа. Хотя они и сами догадыва­лись, к какому выводу пришла комиссия, я увидел ра­дость на лице Гагарина и небольшую досаду в глазах Титова».


Досада, и только?

Попробуйте себя поставить на место Титова. Да, они были друзьями с Юрием, очень близкими друзьями, как и все в той «ударной шестерке». Но как понятны и объяснимы чувства человека, который шел к этому дню, не жалея своих сил, целиком отдавая себя делу, и кото­рый вдруг слышит: летишь не ты?!

Было бы неправдой говорить только о «небольшой досаде»…

Много лет Герман Титов избегал рассказывать о своих чувствах. Мы встретились с ним в канун 20-летия со дня старта Юрия Гагарина. И впервые за эти годы я услышал:

– Когда нам объявили, что Юрий будет командиром, а я дублером, ну то, что я, так сказать, был в восторге от такого назначения, я бы неправду сказал. Конечно, я был очень огорчен, потому что всем тогда хотелось слетать в космос… Первое время было трудно отвечать на этот вопрос, а теперь, по прошествии 20 лет, я могу сказать совершенно однозначно, что по своему характе­ру, по складу, по своему умению общаться с людьми Юрий все-таки больше подходил для первого полета.

Надо быть по-настоящему крепким человеком, чтобы сделать такое признание.

А в тот апрельский вечер все, и в первую очередь

Гагарин, по достоинству оценили реакцию Германа Ти­това. У него проявлялось лишь одно чувство – радость за товарища. Герман будто бы отрешился от себя, он всеми силами помогал Гагарину пройти оставшийся до старта путь.


Гагарин сдавал экзамен Королеву. У Главного кон­структора было хорошее настроение.

– Недалеко то время, когда в космос можно будет летать по туристической путевке, – запомнил Юрий его фразу.


– Мне кажется, что Сергей Павлович как-то очень тепло, по-отцовски относился к Гагарину? – спросил я у ведущего конструктора «Востока».

– Да. И это чувство переносилось на корабль. За­ходит поздно вечером в цех, отпустит сопровождающих его инженеров, конструкторов, возьмет табурет, сядет поодаль и молча смотрит на корабль. А потом резко встанет – лицо другое, решительное, подвижное, – и каскад четких, категорических указаний.

– Бытует мнение, что все равно, был бы Королев или кто другой на его месте, запуск человека в космос состоялся бы.

– Я не согласен. Мне кажется, что благодаря его настойчивости и упорству это произошло в апреле 1961 года. Если бы был другой человек, полет произо­шел бы, но позже. Королев не побоялся взять на себя личную ответственность перед партией, правительством, народом за подготовку и осуществление первого полета в такие сроки. Это мог сделать только выдающийся конструктор, организатор, человек.

– Вспоминая о первой встрече с «Востоком», Юрий Гагарин приводит любопытные детали: «По одному мы входили в пилотскую кабину корабля… Каждый впер­вые по нескольку минут провел на кресле – рабочем месте космонавта».

– Все правильно. Правда, гостям пришлось подо­ждать, пока мы кресло установили в кабине и к кораб­лю подвезли специальную ажурную площадку. Гагарин поднялся первым и, сняв ботинки, ловко подтянувшись на руках за кромку люка, опустился в кресло.

– Опять символика: впервые в цехе, первым Гага­рин познакомился с кораблем, первым и полетел.

– Мы его как-то выделили из остальных. Обая­ние – это тоже одна из черт, свойственная немногим людям. А Гагарин сразу располагал к себе искренностью и доверчивостью.

– Вы часто встречались с ним до полета?

– Всего несколько раз. Пожалуй, лучше я его узнал только на космодроме, когда запустили корабли с со­бачками и готовили главный «Восток» к старту.

– Твое «знаменитое» увольнение и выговор были в это время? Легенды ходят об этом случае…

– Ну уж легенды… Просто напряжение тех дней было неимоверным.

– А все же как это было?

– В одном из клапанов системы ориентации при испытаниях обнаружили дефект. А я не знал о нем, был в другом помещении. Вдруг входит Сергей Павлович, а я сижу и рассуждаю с товарищем о катапультирова­нии. «Вы, собственно, что здесь делаете? Отвечайте, ког­да вас спрашивают?» Королев был «на взводе». Я мол­чал. «Почему вы не в монтажном корпусе? Вы знаете, что там происходит? Да вы что-нибудь знаете и вообще отвечаете за что-нибудь или нет?» Я молчу. Тогда он го­ворит: «Так вот что: я отстраняю вас от работы, я увольняю вас! Мне не нужны такие помощники. Сдать пропуск – и к чертовой матери, пешком по шпалам!» Хлопнул дверью и ушел. «Пешком по шпалам» – выс­шая степень гнева. Пошел в зал. Чувствовалось, что «буря» и там была солидной… К вечеру дефект устра­нили. Пропуск я, конечно, не пошел сдавать. Ночью приходит Сергей Павлович к нам. Уже смягчился. Но мне говорит все же: «Выговор вам обеспечен!» А я отвечаю: «Выговор, Сергей Павлович, вы мне объявить не имеете права». Вдруг наступила тишина: как это я возражаю Королеву? И Сергей Павлович тоже немного растерялся, спрашивает: «Это как же мне вас пони­мать?» – «А так, – говорю, – не можете. Я не ваш сотрудник. Вы меня четыре часа тому назад уволили». Замолчал Королев, и вдруг хохот: «Ну, купил! Ладно, старина, не обижайся. Это тебе так, авансом, чтобы быстрее вертелся».

– Гагарин и Титов знали о ваших неприятностях в монтажном корпусе?

– Не надо драматизировать этот эпизод. Шла нормальная работа. В процессе испытаний часто появляют­ся трудности, их просто надо устранять – и все. А у Юры и Германа своих забот хватало…

– Ты имеешь в виду тренировки в корабле?

– Конечно, они поочередно обживали свой космиче­ский дом.


Вечером 10 апреля состоялось торжественное засе­дание Государственной комиссии. От технического руко­водителя пуска ждали, что он подробно расскажет о подготовке корабля и носителя, о комплексных испы­таниях. Неприятности были, и еще накануне СП в до­вольно резких выражениях отчитывал и рядовых инже­неров, и главных конструкторов. Несколько раз звучало знаменитое королёвское: «Отправлю в Москву по шпа­лам!» Да, сейчас ему представлялась прекрасная воз­можность детально проанализировать все сбои в под­готовке к пуску и, невзирая на звание и положение, пуб­лично «дать перцу» всем, кто в предстартовые дни до­ставил немало неприятных минут Госкомиссии.

Сам Сергей Павлович готовился к таким заседаниям тщательно, считая их необходимыми, потому что здесь, в комнате, собирались все, кто имел отношение к пус­ку. «Наше дело коллективное, – часто повторял он, – и каждая ошибка не должна замалчиваться. Будем раз­бираться вместе…» И что греха таить, заседания Гос­комиссии продолжались долго, причем Сергей Павло­вич никогда не прерывал выступающих, даже если что-то не нравилось в их докладах или их выводы были не­верны. На стартовой площадке Королев становился иным: резко отдавал распоряжения, не терпел «дис­куссий», требовал кратких и четких ответов на свои воп­росы.

И вот теперь председатель предоставил ему слово…

Сергей Павлович встал, медленно обвел глазами присутствующих. Келдыш, который сидел рядом, при­поднял голову. Глушко что-то рисовал на листке бума­ги… В конце стола заместители Сергея Павловича, сра­зу за ними – представители смежных предприятий, стартовики – все затихли.

– Товарищи, в соответствии с намеченной програм­мой в настоящее время заканчивается подготовка много­ступенчатой ракеты-носителя и корабля-спутника «Вос­ток». – Королев говорил медленно и тихо. – Ход подготовительных работ и всей предшествующей подготовки показывает, что мы можем сегодня решить вопрос об осуществлении первого космического полета человека на корабле-спутнике.

Королев сел. Председатель Госкомиссии, приготовив­шийся записывать за техническим руководителем запус­ка, недоуменно поднял на него глаза: «Неужели все?» Келдыш улыбнулся, кажется, он единственный, кто пред­угадал, что Королев сегодня выступит именно так. И Мстислава Всеволодовича (через несколько дней в газетах его назовут Теоретиком космонавтики) обрадо­вало то, насколько хорошо он изучил своего друга…

В тишине было слышно, как Пилюгин наливает в стакан воду. Почему-то все посмотрели на него, и Ни­колай Алексеевич смутился. Отставил стакан в сторону, пальцы потянулись к кубику из целлофана – шесть штук уже лежало перед ним. У Пилюгина была привычка мастерить такие кубики из оберток сигаретных ко­робок.

Королев не замечал этой тишины.

Он смотрел на группу летчиков, но видел лишь одно­го – того старшего лейтенанта, о котором через не­сколько минут скажет Каманин.

«Волнуется, – подумал Королев, – конечно же, знает – его фамилия прозвучит сейчас, но еще не ве­рит в это… И Титов знает, и остальные…»

Нет, ни разу не говорилось публично, что первым назначен Гагарин. Решение держалось в тайне от боль­шинства присутствующих, не это было главным до ны­нешнего дня. Основное происходило там, в монтажно-испытательном корпусе…

При встречах Сергей Павлович ничем не выделял ни Гагарина, ни Титова, ни остальных. И это выглядело странным, потому что уже при первом знакомстве Гага­рин ему понравился: Королев не сумел, да и не захо­тел этого скрывать. Именно тогда, вернувшись с пред­приятия, Попович сказал Юрию: «Полетишь ты». Га­гарин рассмеялся, отшутился, но и он почувствовал сим­патию Главного…

Конечно же, решение пришло позже. Хотя к самому Сергею Павловичу намного раньше, чем к другим. Еще в декабре, том трудном декабре, каждый день которого он помнит до мельчайших подробностей. Сначала неудача с кораблем-спутником первого числа… Потом ава­рийный пуск, когда контейнер упал в Сибири и только чудом удалось спасти собачку… Это были жестокие дни…

Космонавты приехали к нему как раз после второй неудачи. Он был благодарен этим молодым летчикам. Они успокаивали его. Им предстояло рисковать жизнью, а этот старший лейтенант с удивительно приятной, рас­полагающей к себе улыбкой говорил так, словно в кос­мос предстояло лететь ему, Королеву.

А может быть, так и есть?

– Старший лейтенант Гагарин Юрий Алексее­вич… – вдруг услышал Королев, – запасной пилот старший лейтенант Титов Герман Степанович… – гово­рил Каманин. Он рекомендовал Государственной комис­сии первого пилота «Востока».

Голос Гагарина прозвучал неожиданно звонко:

– Разрешите мне, товарищи, заверить наше Совет­ское правительство, нашу Коммунистическую партию и весь советский народ в том, что я с честью оправдаю до­веренное мне задание, проложу первую дорогу в космос. А если на пути встретятся какие-либо трудности, то я преодолею их, как преодолевают коммунисты.

Что-то было у него мальчишеское. И все заулыба­лись, смотрели теперь только на этого старшего лейте­нанта, которому через два дня предстоит старт.

Стоп! Целых два дня?!

Заседание комиссии закончилось. Гагарина поздрав­ляли – сначала его друзья-летчики, потом те, кто был поближе, а затем уже все столпились вокруг него.

Сергей Павлович пожал ему руку одним из пос­ледних.

– Поздравляю вас, Юрий Алексеевич! Мы еще пого­ворим, – сказал он и быстро зашагал к двери.


Неподалеку от одного из стартовых комплексов Бай­конура есть два деревянных домика. Теперь здесь музей. В «Домике Гагарина», где Юрий Алексеевич провел последнюю ночь перед стартом, сохраняется все так, как это было 11 апреля 1961 года. В одной комнате – две заправленные кровати. На тумбочке – шахматы. Гага­рин и Титов тогда сыграли несколько партий. В сосед­ней комнате находились врачи. Кухонный стол застелен той же клеенкой. Вечером 11 апреля сюда пришел Кон­стантин Феоктистов. Втроем они сели и еще раз «про­шлись» по программе полета. Особой необходимости в этом не было, но Феоктистова попросил зайти к кос­монавтам Сергей Павлович.

Королев жил рядом. Точно такой же дом. У подуш­ки – телефонный аппарат. Он звонил в любое время суток. А до МИКа быстрым шагом – минут пятна­дцать…

Сергей Павлович заходил в соседний домик несколь­ко раз. Не расспрашивал ни о чем. Просто подтверж­дал, что подготовка к пуску идет по графику. Он словно искал у них поддержки.

– Все будет хорошо, Сергей Павлович. – Гагарин улыбался.

– Мы не сомневаемся, – добавил Титов. – Скоро уже отбой…

Гагарин аккуратно повесил китель, рубашку. Он не предполагал, что уже никогда не удастся этой формой воспользоваться – она так и останется в комнате на­всегда.

Оба заснули быстро. К удивлению врачей, что наб­людали за ними. Ночью приходил Королев. Поинтересо­вался, как спят. «Спокойно», – ответил Каманин.

Королев посидел на скамейке, долго смотрел на тем­ные окна. Потом встал, обошел вокруг дома, вновь за­глянул в окно, а затем быстро направился к калитке. Вдали сияли прожектора, и Королев зашагал в их сто­рону – там стартовая площадка.


Гагарин спал спокойно…

А Королев был таким же Главным конструктором, к которому привыкли его друзья и соратники. В эту ночь его видели везде, он переговорил с десятками людей, он был обычным СП, которого побаивались и любили.


…Потом Москва будет празднично и торжественно встречать Первого космонавта планеты. Его сразу же полюбят миллионы людей. За улыбку, за простоту, обая­ние, смелость, доверчивость. Поэтому он стал сразу так близок всем. Он будет идти по ковровой дорожке от самолета, и миллионы увидят, что шнурок на ботинке развязался. И все заволнуются: а вдруг наступит, спот­кнется и, не дай боже, упадет… А он не заметит своего развязавшегося шнурка, он будет шагать легко и как-то весело, словно для него, этого парнишки из Смоленщины, очень привычно видеть ликующую Москву, востор­женные лица, человеческое счастье. Неужели это пото­му, что он слетал в космос? И если у людей такая ра­дость, то при первой возможности можно махнуть и по­дальше, на какой-нибудь Марс…

Он шагал по московской земле, удивленный, что его так встречают… Впрочем, пожалуй, он был един­ственным, кто понимал: не его, Юру Гагарина, а Пер­вого Человека приветствует Земля…

А мимо Мавзолея шли москвичи. Вдруг Гагарин уви­дел своих ребят. Они подхватили Геру Титова на руки и подбросили вверх: «Мол, смотри – следующий!» Гага­рин улыбнулся и помахал друзьям.

На гостевых трибунах был и Сергей Павлович Ко­ролев. Он, как и Гагарин, не ожидал такого празд­ника…

Это был самый счастливый день в их жизни.

Вечером на приеме Сергей Павлович подошел к космонавтам.

– Видите, какой шум вы устроили, – он улыбал­ся, – подождите, не то еще будет… Но 12 апреля уже не повторить, – вдруг сказал Королев, и в его словах слышалась грусть…


Каждая минута этого дня высвечена воспоминания­ми тысяч людей, которые были на Байконуре, встречали Юрия Гагарина в приволжских степях, следили за его полетом на наземных измерительных пунктах. Каждое его слово известно, ни один шаг до старта и после воз­вращения из космоса не выпал из памяти участников и свидетелей космического подвига.

О 12 апреле 1961 года написаны книги, сняты филь­мы. Рядом с Гагариным всегда Королев, и иначе не может быть.

Этот день (пожалуй, он был единственным) в пол­ной мере раскрыл характеры обоих – Королева и Га­гарина. Он показал: история человечества не случай­но соединила их судьбы.

Гагарин собран, сдержан. Он отрешился от самого себя. Юрий Алексеевич прекрасно понимает, как бес­покоятся за него и волнуются все, кто провожает его к ракете, поднимается вместе на лифте к кораблю. Они пытаются успокаивать его, но на самом деле – сами нуждаются в тех самых словах, что произносят. И Гагарин каждым словом, жестом показывает им: «Все бу­дет хорошо!» Он снимает напряжение, и, следя за ним, люди становятся увереннее в себе.

А из остающихся на Земле лишь Королев ничем не выдает своего волнения. Он подчеркнуто спокоен, де­ловит.

Гагарин остается в корабле один.

Через несколько минут раздалось знаменитое «по­ехали!», и на наблюдательном пункте раздались апло­дисменты, хотя никаких оснований для ликования еще не было: ракета только начинала подъем, и все могло произойти. Но люди, прекрасно понимающие, насколь­ко еще бесконечно далеко до космоса, не смогли сдер­жаться…

На связи с Гагариным был Королев.

Много раз я прослушивал запись радиопереговоров. Ни до старта, ни во время вывода на орбиту – ни ра­зу Королев не выдал своего волнения. Казалось, он не испытывает никаких эмоций.

Они оба – Гагарин и Королев – были спокойны.

Но есть киносъемка. Сергей Павлович у микрофона. Он ведет переговоры с бортом корабля. И мы видим его лицо… Этот человек на экране мало похож на при­вычного Королева. Волнуется он бесконечно!

А ведь съемка проходила позже, уже после возвра­щения Гагарина. Кинематографисты попросили Сергея Павловича повторить все, что он говорил во время старта. И Королев вновь пережил те, гагаринские, ми­нуты. Теперь уже не сдерживая себя…


12 апреля 1961 года… Да, много написано об этом дне, сняты сотни кинофильмов, но тем не менее хочет­ся вновь и вновь возвращаться в то ясное солнечное утро, чтобы опять пережить волнения того дня. С го­дами они не притупляются, не стираются из памяти – ведь это звездные мгновения не только для тех, кто был в то утро на космодроме, но и для всех нас – со­временников Гагарина.


5 часов 30 минут

– Юра, пора вставать, – Карпов тронул за плечо Гагарина.

«Я моментально поднялся. Встал и Герман, напевая сочиненную нами шутливую песенку о ландышах.

– Как спалось? – спросил доктор.

– Как учили, – ответил я».

Позавтракали по-космически – из туб. Не очень вкусно, но надо, а вдруг придется пробыть в космосе несколько суток?!

– Такая пища хороша только для невесомости – на земле с нее можно протянуть ноги. – Настроение у Юрия веселое, приподнятое.


6 часов

Заседание Государственной комиссии.

– Замечаний нет, все готово, – доложил Королев. Космонавты в монтажно-испытательном корпусе.

– Меня одевали первым, – рассказывает Г. Ти­тов. – Юрия вторым, чтобы ему поменьше париться, – вентиляционное устройство можно было подключить к источнику питания лишь в автобусе. Кому-то из оде­вавших нас пришли на ум слова гоголевского Тараса: «А поворотись-ка, сынку! Экой ты смешной какой!» Мы взглянули с Юрием друг на друга и, хотя уже по­привыкли к скафандрам, не смогли удержаться от улы­бок. Неуклюже дошагав до дверей, мы остановились на пороге. От степи тянуло ветром, и под открытым гер­мошлемом пробежал приятный холодок. Ну а от до­мика – десять шагов до автобуса.

Подошел Королев. Он выглядел усталым. В минув­шую ночь он не сомкнул глаз.

– Все будет хорошо, все будет нормально, – за­верили его космонавты.

Сергей Павлович сел в свою машину и уехал на стартовую.


6 часов 50 минут

Короткие минуты прощания.

Над стартовой площадкой прозвучали слова Юрия Гагарина, которые скоро облетят весь мир: «Через не­сколько минут могучий космический корабль унесет ме­ня в далекие просторы вселенной. Что можно сказать вам в эти последние минуты перед стартом? Вся моя жизнь кажется мне сейчас одним прекрасным мгнове­нием. Все, что прожито, что сделано прежде, было про­жито и сделано ради этой минуты…»

У лестницы, ведущей к лифту, Юрия обнял Сергей Павлович.


Объявлена двухчасовая готовность

Гагарин вышел на связь.

– Юрий Алексеевич, как вы себя чувствуете? – спросил Королев.

– Спасибо. Хорошо. А вы? Сергей Павлович не ответил. На связи – Павел Попович.

– Юра, ты там не скучаешь? – интересуется он.

– Если есть музыка, можно немножко пустить…

– Даем.

– Слушаю Утесова. Про любовь.

Все невольно улыбнулись. Кажется, этот парень уже завоевал всеобщую любовь.


За два дня до пуска Попович ночевал в одной ком­нате с Гагариным.

– Юра, а ты не зазнаешься? – Павел хитро прищу­рил глаза. – Вернешься оттуда, – Попович неопреде­ленно махнул рукой, – здороваться перестанешь…

– Да как ты мог подумать такое?! – удивился Га­гарин. – Ну как ты мог такое сказать! Я же с вами все время. Нет, ты меня не знаешь! Совсем не знаешь!

– Успокойся, я пошутил.

Гагарин повернулся, рванулся к Поповичу, обнял его.

– Понимаешь, обидно такое слышать, – он говорил быстро, проглатывая слова, – очень обидно. Ведь и ты мог быть первым, и Герман, все ребята. Я же не виноват, что выбрали меня.

За два часа до старта Попович рассказал об этом случае Сергею Павловичу. Королев, невыспавшийся, расхаживал по бункеру: «Главный не в своей тарел­ке, – сказал один из стартовиков. – Его нужно от­влечь». Попович вспомнил о своей неудачной шутке – он понимал, что сейчас Королев способен слушать толь­ко об одном человеке.

– Значит, обиделся? – Королев улыбнулся. – Да, Юрий Алексеевич совсем иного плана человек. Я таких люблю… Павел Романович, стойте у этого телефона и не подпускайте меня, даже если буду ругаться. Хорошо?

Красный телефон. Если снять трубку и сказать всего одно слово, стартовая команда сразу же прекратит под­готовку к пуску. Всего одно слово – «отбой». Немногие имели право подходить к этому аппарату.

Павел понял Королева.

– Хорошо, Сергей Павлович, я не разрешу вам зво­нить.

Тот усмехнулся и вновь стал расхаживать по бункеру.

Поповичу показалось, что, когда объявили об очеред­ной задержке на старте, Сергей Павлович направился к телефону. Павел преградил ему путь:

– Вы сами приказали не пускать…

Лицо Королева начало краснеть. Наступила тишина, здесь хорошо знали, что характер у Главного крутой.

По громкой связи объявили, что подготовка к пуску вновь идет по графику. Королев сразу успокоился.

Потом уже в Москве он сказал Поповичу:

– Молодцом вел там, у телефона. И в космосе надо так же держаться, теперь знаю, что и его выдержишь…


У Королева были основания, чтобы все остановить… И у него, как у Главного конструктора, было такое пра­во. Об этом эпизоде ведущий конструктор «Востока» рассказал в нашей беседе:

– 11 апреля, уже ночью, я приехал из института, от медиков, где готовились космонавты к полету. Привез большой материал. Он назывался «Завтра полетит че­ловек».

– Завтра? – переспросил ведущий конструктор.

– «Завтра» – подразумевалось «скоро». Естествен­но, мы не знали, что старт будет именно 12 апреля… Итак, захожу к главному редактору «Комсомольской правды» Юрию Воронову. И хотя было известно, что в ближайшие дни человек будет в космосе, все-таки не ре­шились напечатать эту статью: слишком фантастическим это все казалось…

– Да… фантастика. Всю ночь с 11 на 12 апреля мы были на стартовой. Рано утром приезжает Королев. Уставшие глаза, уставшее лицо, но внешне очень спо­коен…

– Ты провожал Гагарина до корабля?

– Нас было четверо. Мы вместе поднялись на лифте. Подошли к люку, Юрий спрашивает у нашего монтаж­ника: «Ну как?» – «Все в порядке, «первый» сорт, как СП скажет», – ответил он. «Раз так – садимся». По­том была объявлена часовая готовность. Надо прощать­ся с Юрием и закрывать люк. Он смотрит, улыбается, подмигивает. Пожал я ему руку, похлопал по шлему, отошел чуть в сторону. Крышку люка ребята накинули на замки. Все вместе быстро навинчиваем гайки. Все! Вдруг настойчивый сигнал зуммера. Телефон. Голос Ко­ролева: «Правильно ли установлена крышка? Нет ли пе­рекосов?» – «Все нормально». – «Вот в том-то и дело, что ненормально! Нет КП-3…» Я похолодел. Значит, нет электрического контакта, сигнализирующего о нормаль­ном закрытии крышки. «Что можете сделать для провер­ки контакта? – спрашивает Королев. – Успеете снять и снова установить крышку?» – «Успеем, Сергей Павло­вич». Гайки сняты, открываем крышку. Юрий через зер­кальце, пришитое к рукаву скафандра, следит за нами. Чуть-чуть перемещаем кронштейн с контактом и вновь закрываем крышку… Наконец долгожданное: «КП-3 в порядке! Приступайте к проверке герметичности»… Тридцатиминутная готовность. Мы покидаем площадку. Все, теперь мы только зрители…

– Я понимаю, что этот великий день незабываем до мельчайших подробностей. Его нельзя определить одним словом.

– Можно. Это сделал Гагарин…

– И прошлое, и этот день, и будущее?

– Да. Всего одно слово – озорное и бессмертное, гагаринское: «Поехали!»


До стартапятнадцать минут

– Как у вас гермошлем, закрыт? Закройте гермо­шлем, доложите, – звучит голос Каманина.

– Вас понял: объявлена десятиминутная готовность. Гермошлем закрыт. Все нормально, самочувствие хоро­шее, к старту готов.

На связь с Гагариным выходит Королев.

– «Кедр», я буду вам транслировать команды… Ми­нутная готовность, как вы слышите?

– Вас понял: минутная готовность. Занял исходное положение…

– Дается зажигание, «Кедр».

– Понял: дается зажигание.

– Предварительная… Промежуточная… Главная… Подъем!

– Поехали!.. Шум в кабине слабо слышен. Все про­ходит нормально, самочувствие хорошее, настроение бод­рое, все нормально!

– Мы все желаем вам доброго полета…

– До свидания, до скорой встречи, дорогие друзья!

Этот день врезался в память всех, кто пережил его. Каждый из нас запомнил его на всю жизнь, и мы расска­зываем о своих ощущениях, о своих волнениях, о празд­ничной, счастливой Москве.

У космонавтов, которые пошли работать на косми­ческие орбиты вслед за Юрием Гагариным, свои воспо­минания. И при каждом старте на орбиту – а наше время богато на космические эпопеи! – они возвраща­ются в тот солнечный апрельский день.

– …Когда я улетал, да и другие тоже, хотелось крик­нуть по-гагарински: «Поехали!» Причем и при первом полете, и при втором, – говорит Виктор Горбатко, – но еле сдержал себя. «Поехали!» – это гагаринское, и только его. Оно имело право звучать один раз, тогда, 12 апреля.

– В конце марта все космонавты первой группы разъехались по разным точкам, для связи. Я был на Камчатке. Вдруг сквозь космический треск и шумы слы­шу его голос: «Как у меня дорожка?» – это он о траек­тории спрашивал. Представляете, на активном участке летит, первый старт человека, а Юрий спокойно и дело­вито интересуется очень конкретными вещами. Казалось бы, эмоции должны захлестнуть, а он работает. Значит, Гагарин спрашивает, а параметров у нас еще нет. Но я кричу в микрофон: «Все хорошо! Дорожка отличная! Все в норме!» Гагарин узнал меня: «Спасибо, блон­дин!» – говорит. Вот в этот момент я понял, что все в порядке. – Алексей Леонов на секунду задумывается, вспоминает. – Он меня поразил в то утро своей выдер­жкой, мужеством. Я сам испытал, что такое «активный участок» и встреча с космосом, и до сих пор преклоня­юсь перед Юрием – ему было трудно, но он был уве­рен, что нам, на Земле, гораздо труднее, и поддерживал нас. Забота о других – главная черта Гагарина…

Виталий Севастьянов дважды уходил в космос, ра­ботал там вместе с А. Николаевым и П. Климуком в общей сложности почти три месяца.

82 суток и 108 минут. Казалось бы, несопоставимые цифры?

– Конечно, – соглашается Севастьянов. – Каждый месяц нашего полета можно сравнивать лишь с секунда­ми первого. Мы шли в космос проторенной тропинкой, лишь там, на орбите, начиналось новое. А для Гагарина все впервые, абсолютно все! Тогда, в 61-м, даже трудно было представить, что последует за первым полетом, насколько широка и разнообразна будет последующая программа космических исследований. Пожалуй, лишь несколько человек, таких, как М. В. Келдыш и С. П. Ко­ролев, могли прогнозировать «наше космическое буду­щее». И поэтому так принципиален полет Гагарина… 12 апреля произошло «смещение эпох». Позавтракали люди в одной эпохе, а обедали уже в другой. И это ска­залось на всех. Я вышел из Центра управления, уже все свершилось. Но люди, которых я встречал на улице, еще не знали этого. Они спешили по своим делам, о чем-то переговаривались. Короче говоря, был буднич­ный день большого города. И вдруг словно все взорва­лось – праздник выхлестнулся на улицы, всеобщее ли­кование и радость. Это был удивительный день. Вес сразу же полюбили парня, который летел над планетой. Я часто спрашиваю себя: а почему так дорог и близок Юрий Гагарин каждому из нас, всем людям? Была у не­го черта в характере, которая кажется мне главной, – это доброта. В фильме «Девять дней одного года» герой говорит: «Коммунизм могут построить только добрые люди». Это о Гагарине.

– Я уверен, не будь Гагарин первым космонавтом он стал бы прекрасным летчиком, или металлургом, или колхозником. Главное – к этому времени он уже со стоялся как человек. Он всегда замечал в других луч­шее, – добавляет Леонов. – Вспомните: «У меня прекрасная мама», – говорил Юрий. И это так. Анна Тимофеевна дала ему все. Отец приучил к труду с детства Он говорил о своей учительнице так, будто лучшие учителей в мире нет. Друзья? Преподаватели в реме­сленном училище? Товарищи по службе в армии? Командиры? Обо всех Гагарин говорил: «Замечательные люди, лучшие». Юрий умел ценить человека, и это его самого сделало таким.


Встречались после апреля 61-го Королев и Гагарин редко. Только на космодроме, провожая вместе новые космические корабли. Даже в Звездный городок Сергей Павлович не мог приезжать часто – он работал без праздников и выходных, словно торопился сделать как можно больше. Пилотируемые полеты, Луна, Марс, Ве­нера… А жить оставалось так недолго…

Гагарин тоже не принадлежал себе. Много ездил, встречался с людьми, готовился к полету.

Но Сергей Павлович внимательно следил за выступ­лениями Гагарина, его статьями, поддерживал его стремление учиться.

Иногда говорят, что Королев относился «по-отцов­ски» к Гагарину. Это не совсем точно. Он стал для пер­вых космонавтов планеты Учителем, точно так же, как для него самого был К. Э. Циолковский.

Все видели и знают улыбку Гагарина, но я помню его слезы. В тот день, когда Москва прощалась с Сер­геем Павловичем Королевым.


Апрельское утро 61-го года окончательно и на века соединило судьбы Сергея Павловича Королева и Юрия Алексеевича Гагарина. Им, представителям двух поко­лений советских людей, суждено было войти в историю нашей цивилизации вместе.

В этот день Первый космонавт планеты говорил и от имени Главного конструктора: «Вся моя жизнь ка­жется мне одним прекрасным мгновением!»

Гагарин – это героизм эпохи.

Королев – это гений отечественной науки.

Они оба олицетворяют подвиг народа.


home | my bookshelf | | Утро космоса. Королев и Гагарин |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу