Book: Мое непреклонное сердце



Джо Гудмэн

Мое непреклонное сердце

Пролог

Лондон, октябрь 1820 года

Сначала пришли за малышом. Колин это помнил: ему тогда было восемь, и он был уже достаточно взрослым, чтобы осознать потерю, но слишком маленьким, чтобы чему-то помешать. И хотя он ожидал, что такое может случиться, само предчувствие не подготовило его к этому. Братьев своих он тоже не мог предостеречь.

Грейдон вообще ничего не понимал. Он и был как раз тем младенцем, за которым пришли. У него была такая милая мордашка и такая неотразимая доверчивая улыбка, что, конечно же, его выбрали. В то время Грейдон — Грей не оценивал ни обстоятельств, ни окружающих его людей. В свои пять месяцев он не понимал, что у него уже есть семья, хотя и не такая большая, как три месяца назад. Малыш Грейдон заливался счастливым воркующим смехом, сиял ямочками на щеках и дрыгал пухлыми ножками. Он очаровывал без всяких усилий и совершенно бессознательно, так же как дышал, ел или плакал.

Поэтому, когда женщина подняла его на руки и он умиротворенно вздохнул, Колин решил, что такое поведение брата-младенца нельзя считать предательством.

Колин стоял в дверях кабинета директора приюта, держа за руку другого своего младшего брата. Декеру было всего четыре года, но он прижался к Колину всем своим маленьким тельцем, с волнением ожидая, какое решение эта супружеская пара из Америки примет насчет малыша Грейдона, он же Грей.

И вот наступил самый мучительный момент. Директор указал на обоих мальчуганов и с явным равнодушием спросил у американской четы:

— А этих вы тоже заберете или только одного?

Мужчина, который смотрел во все глаза на счастливую жену, обернулся и, казалось, увидел мальчиков впервые.

— Они братья, — объяснил директор. — Колин, Декер! Подойдите поближе. Вы должны познакомиться с новыми родителями Грейдона.

Эти слова директора развеяли последнюю надежду Колина на то, что эти люди не заберут Грея. Он послушно приблизился, не выпуская руки Декера.

— Здравствуйте, сэр, — серьезно сказал он и протянул американцу свободную руку.

Наступила неловкая пауза, затем мужчина изумленно хмыкнул и пожал Колину руку. Маленькая ладонь мальчика исчезла в его огромной руке. Позже Колин не мог, как ни пытался, вспомнить лицо этого человека. В памяти остались лишь крепкое сухое рукопожатие, живая басовитая усмешка и мгновенно угасшая надежда, которая до той поры еще тлела в его сердце.

Мужчина посмотрел на жену, которая ласково ворковала с младенцем, отвечавшим ей агуканьем и блаженной улыбкой. Было ясно, что малыш уже успел завоевать ее сердце. Теперь можно будет с легкостью выдать его за собственного ребенка. Никто из родственников и друзей не должен узнать, что это их приемный сын.

— Боюсь, я не смогу взять больше никого, — ответил мужчина, выпуская руку Колина. — Мы с женой хотели только маленького ребенка. — Чувствуя себя не очень уютно под взглядом двух пар детских глаз, он добавил:

— Вам не следовало приводить их сюда. Я же сразу сказал, что нас интересует только младенец.

Но директор сделал вид, что упрек не имеет к нему никакого отношения. Он резко повернул голову к мальчикам и велел им выйти из комнаты. Его резкий обвинительный тон говорил о том, что их присутствие в этой комнате — это не его, а их инициатива.

Колин выпустил руку Декера.

— Не бойся, — спокойно сказал он брату. — Выйди, я скоро вернусь.

Декер смотрел широко открытыми голубыми глазами то на Колина, то на директора школы. Потом быстро вышел из комнаты, повинуясь скорее строгому взгляду Колина, чем свирепому взору директора.

— Я хотел бы попрощаться с братом, — сказал Колин.

У него был звонкий мальчишеский голос, но темные глаза смотрели по-взрослому серьезно, и было видно, что он не сдвинется с этого места, пока не исполнят его просьбу.

Директор школы выскочил из-за стола и попытался оттолкнуть Колина. Он смотрел на посетителей, стараясь угадать их настроение и намерения.

Мужчина поднял руку, останавливая директора коротким жестом.

— Ну конечно, — сказал он. — Дорогая! Мальчик хочет попрощаться со своим братом.

Женщина с явной неохотой отвела взгляд от младенца. Ее добродушная улыбка мгновенно погасла, как только она посмотрела на Колина. Голубые глаза сразу утратили мечтательное и ласковое выражение.

— Нет-нет, — решительно произнесла она — вокруг ее глаз лежали серые тени, похожие на лед, который начинает сковывать озеро по берегам, пока не затянет им всю гладь. — Я не хочу, чтобы этот мальчик трогал моего ребенка. Ты только посмотри на него! Он какой-то нездоровый. Это может навредить малышу.

Колина словно ударили. Всем своим худеньким телом он задрожал от этих слов. Почувствовав, как вспыхнули его щеки, он мучительно покраснел от злости и стыда за то, что не мог сдвинуться с места.

— Мальчик болен? — спросил директора мужчина. — Моя жена права: такой худой и изможденный.

— Он почти ничего не ест, — сказал директор. Он смерил Колина потемневшим взглядом, в котором явно чувствовалась угроза. — Пока он жил здесь, у него совершенно не было аппетита. Моя жена считает, что тот… случай подействовал на него больше, чем на остальных. Это и понятно — ведь он самый старший.

Будто не слыша разговора между директором и мужчиной, Колин упрямо продолжал:

— Дайте мне подержать моего брата. — И он протянул руки.

Мужчина мягко обратился к жене:

— Дорогая! Ну что он с ним сделает?

Она согласилась не сразу, мучительно раздумывая в течение нескольких секунд. Колин видел, как она, не выпуская младенца из рук, скосила глаза на дверь, будто прикидывая, можно ли убежать из комнаты. В конце концов она дала ему ребенка, ледяным тоном предупредив, чтобы он не уронил его.

Колин прижал своего маленького брата к худенькой груди, покачивая его, как это ему часто приходилось делать в последние три месяца. Отвернувшись от взрослых и не обращая внимания на тяжелые вздохи женщины, он поправил малышу одеяльце и разгладил его муслиновую рубашечку.

— Я найду тебя, — тихо сказал он, четко выговаривая слова, — обещаю, я тебя найду.

Грейдон в ответ радостно заворковал и ударил Колина по плечу своим маленьким кулачком.

— Думаю, уже достаточно, — сказал мужчина, увидев, что жена уже сделала движение вперед, чтобы подойти к братьям.

Раздался голос директора:

— Ну хватит, верни Грейдона.

Колин никак не мог сам отдать брата, и его просто забрали у него из рук. Он совсем не хотел, чтобы его прогнали еще раз. Просто у него не было сил быстро уйти из директорского кабинета, обшитого темными деревянными панелями. Все его тело застыло, и ноги будто прилипли к полу. И только нижняя губа мелко дрожала, когда он шел к двери. Выходя, он услышал слова женщины, значения которых в тот момент не мог полностью оценить.

Щекоча ребенку подбородок, она мягко сказала:

— Мне вообще не нравится имя Грейдон.

Через три недели и Декер покинул работный дом для подкидышей и сирот, которым заправляло семейство Каннингтонов. Колин думал, что успеет побыть с Декером подольше. Не так уж часто четырехлетних сирот забирали в семьи. Те из них, кто в столь молодом возрасте уже представлял себе свою судьбу, покорно шли в услужение или в подмастерья, чтобы обучаться какому-нибудь ремеслу. Это была несравненно более благополучная перспектива, чем оставаться у Каннингтонов до двенадцати лет, а потом быть выброшенным на равнодушные и жестокие, ничего не прощающие улицы Лондона. Мальчика, не сумевшего самостоятельно найти себе в городе способ пропитания, могла обучить воровству одна из многочисленных лондонских шаек. Это в том случае, если он оказывался смышленым и ловким на руку. Если же по этой части он оказался слабаком, то чаще всего попадался на глаза сутенеру и скорее всего начинал торговать собой и продавал свой «товар», пока позволяла внешность или пока его не съедала болезнь.

Колин не хотел такой судьбы для Декера, поэтому он смирился с мыслью, что уход Декера от Каннингтонов не только необходим, но и очень желателен. Он хотел, чтобы его брату улыбнулось счастье, и был уверен, что так оно и будет, но в глубине сердца чувствовал, что завидует ему. И боится. И что он теперь остается совсем один.

Супружеская пара, которая выбрала Декера из множества других детей, была, на взгляд Колина, более подходящей парой в сравнении с той, что забрала Грейдона. Женщина хотя и не была красива, но мила, с ясной безмятежной улыбкой и такая спокойная, что у Декера сразу разгладились испуганные складочки между бровями, а сердце Колина успокоилось. Ее муж был молчалив, но вежлив; он явно смутился, не зная, как отвечать на постоянные вопросы Декера, пока жена не сказала ему, подбадривая:

— Что же ты молчишь? Ответь ему, дорогой. Точно так же, как отвечаешь мне.

И тогда муж заговорил. У него был глубокий красивый баритон, и он четко и ясно выговаривал все слова. Это был голос, внушающий доверие, и Колин со стыдом почувствовал, что хочет, чтобы эта пара выбрала его вместо брата или, по крайней мере, чтобы они разрешили ему сопровождать Декера.

Директор опять попытался пристроить и Колина:

— Вы, может быть, возьмете и его брата? Добрые глаза женщины остановились на Колине. Они были полны грусти и боли, и Колин густо покраснел, сознавая, что его жалеют.

— Мы бы взяли их обоих, если бы могли, — ответила она директору, — ce n’est possible. Но это невозможно, — пояснила она на французском.

Ее муж обреченно кивнул:

— Да-да, она права. Мы бы взяли, если бы это было возможно. И потом, ребенок должен быть здоров. Нужно подумать и об обратной дороге. Нам ведь предстоит долгий путь.

Колин тихо выскользнул из кабинета директора. В тускло освещенном коридоре он судорожно втянул в себя воздух и с трудом проглотил тугой комок в горле. Стоило ему закрыть глаза, как он тут же видел полный жалости взгляд женщины. Ему не нужна была ее жалость. Говоря по правде, он хотел услышать от нее слова благодарности. Неужели она думает, что крепкое здоровое тельце ее нового сына — счастливое исключение вопреки всем законам природы?

В предвкушении ужина в животе у Колина громко заурчало. Он уже давно не слыхал этого звука. С тех пор как они попали в приют мистера Каннингтона, он постепенно приучил себя есть меньше, чтобы больше доставалось его братьям.

И он делал для этого все возможное. И вот теперь он будет думать только о себе.

Долго недоедавший, истощенный Колин с тусклыми глазами, похожими на потухшие угольки, что-то не торопился поправляться, хотя теперь ему уже не нужно было делиться своей порцией с братьями. Старшие мальчики, которые побаивались трогать его, когда он опекал своих маленьких братьев, теперь увидели в нем весьма доступную мишень. И очень скоро ему стало доставаться еще меньше еды, чем когда он подкармливал Декера и Грейдона.

Через десять дней после ухода Декера у Колина начался сильный кашель. По ночам в холодной спальне, где койки стояли почти вплотную друг к другу, Колин будил всех бесконечными приступами мучительного сухого кашля. Он пытался зажимать рот кулаком, чтобы заглушить звук, но все было напрасно. В одну из таких ночей Джейми Фергюссон и Джон Тарлей разработали против него свой особенный план. Как только Колин начал кашлять, они тихо поднялись со своих постелей, набросили ему на голову одеяло и по очереди стали мутузить его кулаками. На следующую ночь применять физическую силу уже не пришлось. Они просто закрыли ему лицо подушкой и держали до тех пор, пока он не затих.

Миссис Каннингтон первой пришло в голову приспособить Колина к делу, используя его телосложение. Одной его худобы явно не хватало. Главное, что у него были необычайно узкие плечи и бедра. Директора, мечтавшего избавиться от Колина, долго уговаривать не пришлось.

Так он попал в подмастерья к трубочисту. Но несмотря на то что приспособился он чистить трубы превосходно, он очень быстро выдохся. Его золотистые волосы, которые еще совсем недавно с такой нежностью потрепывала его мать, покрылись жирной копотью. Зловещий румянец Колина исчез под слоем сажи и угольной пыли, а синяки от постоянных побоев стали невидимыми из-за бесчисленных грязных разводов на лице и шее.

Его вернули в работный дом Каннингтонов через несколько недель, нарушив договор и сроки ученичества. Мистер Каннингтон отодрал его за уши, а его супруга громко во всеуслышание отругала. Голова Колина распухла, в ней так звенело, будто кто-то бил в колокол.

— Мне совсем не нравится, что он будет жить у нас до двенадцати лет, — заявила миссис Каннингтон. Она отодвинула свое вышивание, сложила руки на коленях и выжидающе посмотрела на супруга. — У него такие глаза, будто мы в чем-то перед ним виноваты. Ты это заметил?

Конечно же, он заметил. Директор продолжал молча прочищать свою трубку.

— Будто эта наша вина, что его несчастные родители умерли. Мы сделали для него все, что могли. И об этом знают все.

Когда миссис Каннингтон говорила, она обязательно делала особое ударение на каком-нибудь слове. Она считала, что это придавало ее мнению особый вес.

— Должна заметить, — продолжала она, — они наверняка обеспечили своих детей. Сразу было видно, что это люди со средствами.

Мистер Каннингтон отложил в сторону ершик, которым чистил трубку, и стал набивать ее табаком. Он был разочарован не меньше, чем его жена. Оба они питали надежду на то, что вдруг объявятся какие-нибудь родственники Колина, Декера и Грейдона. На собственные деньги они поместили объявления в лондонских газетах, описав троих братьев и обстоятельства гибели их родителей. Но до сих пор никто так и не откликнулся и не заявил, что хотя бы что-то знает о родственниках этих детей.

По одежде мальчиков и по вежливой грамотной речи Колина Каннингтоны догадывались, что они из очень состоятельной семьи. На постоялом дворе в Бернсайде, что на почтовой дороге к северу от Лондона, никто ничего не знал об этом семействе, которое когда-то остановилось там пообедать. Через тридцать минут после того, как они покинули постоялый двор, на их карету напали разбойники,

Разбойничьи нападения редко когда заканчивались убийством, но на этот раз был именно такой случай. Разбойники убили мать, отца и кучера. Не зная, что делать с тремя неожиданно осиротевшими ребятишками, местные власти определили братьев в работный дом Каннингтонов.

Супруги Каннингтон поначалу усердно расспрашивали Колина о его семье и о том, как их воспитывали, но его рассказы показались им просто причудливыми фантазиями, и постепенно они пришли к выводу, что восьмилетний ребенок не в состоянии запомнить реальные события и правдиво рассказать, как все было.

То особое внимание, которым на первых порах были окружены братья, постепенно сошло на нет, и с ними стали обращаться так же, если не хуже, как с остальными питомцами работного дома.

Директор набил наконец свою трубку, запалил ее и, с удовольствием пустив несколько клубов дыма, стал неторопливо ее посасывать.

Он вздохнул с удовлетворением, но это мог быть одновременно и вздох озабоченного человека.

— Ты, пожалуй, права, — выговорил наконец мистер Каннингтон. Он давно понял, что всегда лучше согласиться с женой, даже если и имеешь другое мнение. Но сейчас он был с ней совершенно согласен. — Мальчишке здесь больше нечего делать. Работать он не может, я боюсь, как бы он не заразил чахоткой остальных детей!

Миссис Каннингтон широко открыла глаза.

— Чахоткой?

Если это так, то им просто необходимо как можно скорее избавиться от Колина. Нельзя ни в коем случае ждать, пока мальчик умрет. Слишком много детей могут от него заразиться. Да и они с мужем тоже ведь под Богом ходят… Тогда работный дом наверняка закроют: они могут все потерять!

— Ты думаешь, что он действительно болен? Он молча пожал плечами и затянулся трубкой. Насколько миссис Каннингтон знала своего супруга, для такого случая он вел себя слишком спокойно. Это могло означать лишь одно: он уже сам все обдумал и решил, как им действовать дальше.

— Расскажи мне, что ты придумал.

Джек Куинси приехал к Каннннгтонам в их работный дом для подкидышей и сирот на следующий же день.

В этом человеке все было огромным. Голос гремел и раскатывался по комнате, будто исходил не из его грудной клетки, а из пещеры. У него были толстые руки и ноги — мощные, как стволы деревьев. Рукопожатие было сильным и горячим, а манера говорить и действовать — напористая и даже несколько агрессивная. Широко расставленные глаза Джека наводили на мысль, что боковым зрением он видит ничуть не меньше, чем когда смотрит прямо. Нос у него был явно сломан неоднократно и каждый раз скверно вправлен. О нем ходила шутка, что Джек Куинси постоянно искал случая снова подраться, чтобы наконец выправить свой нос как надо.

Когда он шумно ввалился в кабинет директора работного дома, в комнату вместе с ним ворвались запахи соленой воды и свежего морского воздуха. И чего-то еще. Колин даже наклонился вперед, чтобы уловить аромат приключений, исходивший, как ему показалось, от этого человека.



Джек Куинси не стал ждать, когда директор протянет ему руку для приветствия. Он взял ее сам, дважды стиснул в своей огромной ладони и сказал без всякого вступления:

— Где мальчик, о котором вы мне говорили?

— Он позади вас, — ответил мистер Каннингтон, показав взглядом назад, за плечо Куинси, где стоял Колин. — Садитесь, пожалуйста, и мы с вами сейчас обсудим все условия.

Куинси бросил на Колина беглый взгляд.

— Что-то не очень густо, — прямо заявил он.

— Он очень плохо ест, — поспешил объяснить директор. — Очень мало. Вам обойдется совсем дешево его содержание.

— И совсем нетрудно выкинуть за борт. — Куинси пристально посмотрел на мистера Каннингтона и, тыча толстым пальцем в директорскую сторону, продолжил:

— А если по существу, я думаю так: на него даже рыба не клюнет — просто выплюнет! Каннингтон, что за дрянной товар вы мне подсовываете?

Он сделал особое ударение на двух первых слогах фамилии директора, которые можно было трактовать как «хитрость» и «коварство».

— Мой корабль отплывает через два часа, и вы сказали мне, что у вас есть то, что мне нужно. Как вы думаете, что мне делать с этим мальчишкой?

Мистер Каннингтон вдруг рассвирепел. Ему не понравился тон этого паршивого янки.

— Это именно то, что я вам обещал!

— Но он болен! Вы не сказали мне, что он болен!

И тут как нарочно у Колина начался приступ кашля. Куинси снова оглянулся, оценивающе посмотрел на лицо мальчика. Он увидел тени под глазами, его запавшие щеки и бледные губы и резко обернулся к директору:

— У него чахотка?

— Нет, простуда.

Куинси подошел к Колину, взял его за подбородок и жестко спросил:

— Это правда?

Колин подумал, что палец незнакомца сейчас приподнимет его над полом, но прикосновение этого могучего человека было неожиданно мягким. Он сделал невероятное усилие, чтобы не кашлять.

— Это правда, сэр, — произнес он. — Ни один доктор не говорил мне, что у меня чахотка.

Куинси сразу понял уловку Колина. В его словах не было лжи, правда состояла в том, что ни один доктор вообще никогда не осматривал его.

— Ты пойдешь со мной, мальчик? — спросил его Куинси. Держа пальцем острый подбородок мальчика, он внимательно посмотрел ему в лицо и оценил мужество и гордость, которые светились в его глазах. — Что скажешь…

— Колин, сэр! — с достоинством сказал мальчик. — Меня зовут Колин Торн, и я хочу пойти с вами!

— А ты знаешь, что я не собираюсь с тобой цацкаться, а заставлю работать на борту «Морской танцовщицы»?

Изо всех сил пытаясь показаться молодцом, Колин как мог выпрямил свое худенькое тело.

— Я хотел бы рискнуть, сэр.

Джек Куинси отпустил подбородок мальчика.

— Сколько вы просите за него? — спросил он директора.

— Три фунта.

— Да это целое состояние! — загрохотал Куинси. Колин вдруг испугался: что, если Каннингтон раздумает продавать его или Куинси раздумает платить?

— Если вы не возражаете, сэр, — вклинился он в разговор, — я буду считать себя обязанным вознаградить вас. С процентами, если вам будет угодно.

Куинси прищурился.

— Бог мой! Да он разговаривает, как настоящий банкир! — воскликнул он, обращаясь не столько к Колину или Каннингтону, сколько к самому себе. — Сколько тебе лет, мальчик?

— Десять, — ответил Колин, сплетя пальцы за спиной.

— Двенадцать, — сказал одновременно с ним Каннингтон.

Джек Куинси хмыкнул, не поверив ни тому, ни другому.

— Черт побери, это не имеет значения. Все равно мальчишка нужен мне в этой поездке.

Он распахнул свое шерстяное пальто и вынул из внутреннего кармана три серебряные монеты. Повертев между пальцами одну из них, он положил затем все три на стол директора:

— Это все, что у меня есть. Пусть будет, как вы хотите.

Мистер Каннингтон живо подобрал серебро.

— Иди за своими вещами, Колин, и жди мистера Куинси у ворот.

Колин медлил, ожидая от Куинси распоряжения или одобрения, боясь, как бы его не выставили с вещами за ворота и не бросили одного.

Джек Куинси провел рукой по губам, чтобы скрыть улыбку. Да, в этом настырном парнишке-задохлике что-то есть! Он определенно нравился ему.

— Иди спокойно, малыш! Собирайся. Я не уеду без тебя.

Колин посмотрел Джеку Куинси в глаза, удостоверился, что тот говорит правду, повернулся и вышел из комнаты, неся свое достоинство, как доспехи.

Куинси проводил его взглядом. Убедившись, что Колин его не услышит, он повернулся к директору:

— Держитесь, Каннингтон! Если парнишка умрет раньше, чем «Морская танцовщица» доберется до Бостона, я вернусь сюда и разнесу и вас, и ваш работный дом. — Если же он доживет до Бостона, то потом… — Он умолк, пожал плечами. — Что будет потом — это уже не важно.

«Морская танцовщица» вышла из Лондона с опозданием на три часа. Все это время Колин со страхом ожидал, что кто-нибудь из Каннингтонов передумает или что сам Джек Куинси вдруг поймет, какую невыгодную сделку он заключил.

Тугой узел в животе у Колина начал рассасываться лишь тогда, когда очертания английского берега скрылись за горизонтом.

Они были уже на полпути к Америке, когда мистер Эллиот Уиллогби прибыл в Лондон из Роузфилда и начал наводить справки о местонахождении работного дома для подкидышей и сирот Каннингтонов. Адвоката особенно интересовала информация о троих детях — братьях по фамилии Торн.

Глава 1

Лондон, июнь 1841 года

Удар грома поднял его из постели. Колин еще не спал, по крайней мере не успел заснуть крепко, но он с большой неохотой выбрался из-под одеяла, осторожно освободившись из-под длинных красивых ног, закинутых поперек его бедер.

Он тихонько подошел к окну и раздвинул старые выцветшие занавески. Молния рассекла небо пополам, и на какое-то мгновение его обнаженное тело осветилось ослепительно белым светом. Он приложил ладонь к стеклу. Через несколько секунд прогремел гром, и он почувствовал, как дрожь пронизала его руку от плеча до запястья.

Его брюки лежали на подлокотнике единственного кресла в комнате. Он добрался до них и натянул на себя. Очередная вспышка молнии выхватила из темноты кровать, с которой он только что встал. Его подружка сладко спала, уютно посапывая. Это неплохо! Он открыл защелку и распахнул окно. Значит, будет время вспомнить ее имя.

Теплый влажный воздух хлынул в комнату, и Колин жадно вдыхал его, подставив голову под живительную струю. Подогнув под себя ногу, он уселся на подоконник и оперся руками о колено. Первые крупные капли дождя упали ему на плечо, не долетев до земли. Он не двинулся с места. На фоне дождя были видны очертания его руки и локтя. Одна капля повисла в волосах на затылке, сверкая, как бриллиант.

Колин, откинувшись, оперся на оконную раму. Очередной удар грома прогремел, как ему показалось, прямо в его теле, пронизав его от пяток — через ноги и грудь — до самой макушки. Он глубоко вздохнул, и ему почудился запах моря. Уже восемь дней как он пребывал на берегу, но уже на третий день он был готов снова вернуться на корабль.

Дождь усилился. Это уже были не крупные капли, а сплошная стена из тонких струй. Хотя сила их была гораздо меньше, чем когда он стоял за штурвалом «Таинственного Ремингтона». Там дождь колол как иголками, а грохочущие волны захлестывали леер клипера и вполне могли смыть в море зазевавшегося новичка.

Комната, которую предложили Колину в гостинице «Случайный каприз», смотрела окном на дорогу в Лондон. В этот час там было тихо. Колин попал на последний экипаж из Лондона, прибывший сюда до наступления темноты. Они с Обри Джонсом были единственными, кто вышел на этой станции. Обри тут же положил глаз на служанку, которая подавала ему обед, и они вскоре удалились в его комнату. Колин ожидал, что будет спать в одиночестве, но у этой служанки вдруг объявилась сестра. Здоровое соперничество между родственницами, похоже, устраивало всех постояльцев, кто нуждался в любовных утехах в верхних комнатах «Случайного каприза».

— Эй, ты там! — раздался сонный плаксивый голос с кровати. — Живо отойди от окна! Мало того что сам нарвешься на неприятности, так еще и на меня накличешь беду.

Колин не шевельнулся и даже не посмотрел в ее сторону. Тогда она, опершись на локоть одной руки, другой, похлопала по постели рядом с собой.

— Ну, иди же к своей Молли! Ну же, мой сладенький!

Ага, значит — Молли. Так, значит, ее зовут.

— Спи, спи, — сказал он голосом, прозвучавшим отнюдь не любезно. Колин Торн привык отдавать приказы.

— Чего ты лаешься? — ответила Молли, впрочем, вполне миролюбиво. — Наверное, мало я тебя щекотала — вот и не спится! Так я не против и еще побаловаться! — Она широко, во весь рот, зевнула. — Если тебе нечем заняться.

«Как было хорошо, когда ты молчала!» — подумал Колин. Он перевел взгляд с пустынной дороги в глубину комнаты. Но его внимание привлекла не Молли, а лохань с водой, приготовленная для него уже несколько часов тому назад. Он никак не мог выбрать время воспользоваться ею, а сейчас почувствовал, что просто погибнет без нее.

— Если тебе нечем заняться, — сказал он, передразнивая ее, — подогрей мне воду для ванны!

Молли от таких слов просто подскочила в постели, даже не пытаясь прикрыться простыней: ее полные груди тяжело колыхались, а весь вид являл собою негодование.

— Так ты выгоняешь меня из своей постели? — Такого Молли еще никогда не видывала.

— Я говорил тебе — спи, а ты не послушалась, — равнодушно произнес Колин и отвернулся.

Ему почудилось под окнами какое-то движение. Он посмотрел вниз, но там никого не было. Может, кто-то подъехал к гостинице? Но где тогда почтовый дилижанс, лошади? Слабо хлопнула входная дверь, подтвердив подозрение Колина о прибытии нового постояльца. Наверное, одинокий путник, застигнутый непогодой. Колин мог бы его успокоить. Дождь уже пошел на убыль, гром и молния стали явно удаляться на юго-восток от гостиницы.

Молли была готова вытолкнуть Колина в окно, но тут вспомнила, что он ей не заплатил.

— Возьми на тумбочке, — сказал Колин.

— Ты еще и мысли читаешь, проклятый!

Молли взяла приготовленные для нее монеты и сползла с постели. Зажав деньги в кулаке, она стала одеваться.

— Моя сестра рассказала мне, зачем вы с дружком прибыли сюда, — заявила она. — И я пришла к тебе… я думала, что должна ублажить человека, который вот-вот будет смотреть в глаза смерти. Ну и ладно! Мне теперь наплевать, куда его светлость загонит тебе пулю: в голову или в сердце.

— Если сможет куда-нибудь попасть, — сухо сказал Колин.

— Ты чертовски прав.

Колин спрыгнул на пол. Идя к двери, он чувствовал на себе взгляд Молли. Он был уверен, что она злится на него, но, обернувшись, увидел на ее лице сожаление, а может, тоску. Его темные глаза пристально смотрели на симпатичное, сердечком, личико Молли. Видно, она вообразила, что влюблена в него.

— Не льсти себя надеждой, — резко сказала она.

Улыбка коснулась губ Колина.

— Так кто же здесь, черт возьми, читает мысли?

Молли от неожиданности поперхнулась. Он не имел никакого права так смотреть на нее и ловить ее на мысли, которую она не уяснила еще и сама для себя. И во всем виновата эта полуулыбка. А может быть, этот мгновенный интерес, пристальный взгляд темных и блестящих, как полированный оникс, глаз? И слава Богу, что он выгоняет ее! Если бы она осталась у него до утра, то влюбилась бы в него как последняя дура.

— Самонадеянный ублюдок, — прошептала она себе под нос.

Она наконец застегнула юбку и, подняв руки, стала надевать через голову блузку. Шнуровка болталась, но Молли и не собиралась ее затягивать. Пусть он на прощание полюбуется на то, что ему уже никогда не достанется, разве что он ее об этом очень попросит.

Колин уже хотел идти открывать ей дверь, как вдруг в нее кто-то постучал. Это был очень осторожный стук, и Колин понял, что это не Обри. Второй человек на его корабле стучал в дверь кулаком, как молотом. Двери под его напором просто ходили ходуном.

Колин не ответил на первый робкий стук, и тут же следом раздалось новое легкое стаккато. Он вопросительно посмотрел на Молли. Она с недоумением пожала плечами, удивленная не меньше его, и тогда он приложил палец к губам. Она понимающе кивнула.

Добравшись до сапог, стоявших у двери, Колин осторожно, пальцами достал из правого нож в кожаных ножнах, потом сжал его покрепче, чтобы почувствовать силу и вес оружия. И только после этого осторожно приоткрыл дверь.

За дверью стояла фигура в насквозь промокшей одеж-де. С накидки и с низко надвинутого на глаза капюшона на деревянный пол струйками стекала вода. Несмотря на шерстяной плащ, пришельца била дрожь.

— Что вам угодно? — коротко спросил Колин. В темном коридоре было трудно рассмотреть незнакомца.

— Хозяин гостиницы сказал, что я здесь смогу увидеть капитана Торна.

Голос был хриплый, прерываемый клацаньев зубов, но можно было догадаться, что он принадлежал молодой женщине.

Колин распахнул дверь, так чтобы его гостья смогла увидеть кинжал в его руке. Она явно вздрогнула, и он понял, что она не собирается ему ничем угрожать. Он впустил ее в комнату. А Молли он сказал:

— Может быть, ты все-таки подогреешь воду?

— Так, значит, ты выгоняешь меня? — взорвалась она. — Да еще и замену мне в постели нашел! Грей сам свою проклятую воду!

— Мне ничего не нужно! — воскликнула незнакомка. Колину удалось придержать дверь, прежде чем Молли, уходя, хлопнула ею.

— Я просил не для вас, — сказал он. — С самого приезда я пытаюсь искупаться.

Он увидел, что гостья посмотрела на постель, и подумал, что она, несомненно, сразу сделала правильные выводы.

— Да… в общем, вы не первая за сегодняшний вечер нарушаете мое одиночество.

Колин подумал, что она могла бы и ответить ему что-нибудь или, еще лучше, хоть как-то объяснить цель своего прихода. Но гостья была словно загипнотизирована жутким клубком из простыней и одеял на его постели. Колин тупой стороной ножа прикоснулся к ее подбородку, чтобы она почувствовала холод металла и обратила бы на него внимание. Она медленно повернулась к нему.

— Так-то лучше, — сказал он.

Кончик ножа подрагивал: женщину продолжала бить лихорадка. Он прищурил глаза. Ее промокший капюшон слишком низко нависал надо лбом, мешая ему рассмотреть ее лицо.

— Снимите капюшон!

Его приказной тон вывел ее из оцепенения.

— Спасибо, я не хочу.

— Но это не совет, а приказ!

Она вскинула руки к застежке под подбородком и снова застыла.

Колин ловко разрезал атласную застежку. Широкий капюшон упал назад, открыв лицо незнакомки.

— Делайте то, что я вам говорю, — сказал он сурово, — и тогда ваша одежда останется при вас.

Она кивнула и отвела взгляд, чувствуя себя неловко оттого, что он так бесцеремонно ее рассматривает. Она не покраснела. А если бы покраснела, то не от этого беззастенчивого разглядывания. Его интерес был какой-то отвлеченный, почти клинический. На ее месте с тем же успехом могла бы находиться кукла или какой-нибудь образец для научного исследования.

Колин опустил нож. Мгновенным движением запястья он отшвырнул его так, что нож, вращаясь, пролетел через всю комнату и врезался в переднюю спинку кровати. Она вздрогнула от внезапного броска, но не съежилась от страха. Уже одно это было удивительным.

— Снимите пелерину!

На этот раз она повиновалась и сняла пелерину с плеч. Насквозь промокшая пелерина была тяжелой, но держать ее было все же легче, чем отдать. Она лихорадочно стиснула ее пальцами.

Колин подошел к креслу и взял со спинки свою рубашку. Он надел ее и заправил в брюки. При этом он заметил, что она все еще избегает смотреть на него.

— Могу предположить, что вы не из сестричек Молли, — сказал он.

— Кого? — удивилась она, но тут же поняла. — Нет, конечно, нет! Я никогда в жизни ее не видела.

Колин перекинул остатки одежды с кресла на постель. Потом сел и вытянул перед собой ноги. Будто бы не зная, оставаться ей или уходить, незнакомка все еще не смотрела в его сторону. Он молча изучал ее стройный силуэт, пока она стояла в нерешительности. Пелерина все еще была у нее в руках, и он заметил, что она судорожно сжимает и разжимает пальцы. Плечи ее были сжаты от напряжения, но высоко поднятый подбородок свидетельствовал о том, что она не отказалась от намерения, приведшего ее сюда.

Она уже перестала дрожать, и ему был виден ее чистый и мягкий профиль. Он не был уверен, но ему показалось, что девушка прикусила нижнюю губу, так как ее форма казалась как бы слегка втянутой.

Он не торопил ее. Спать ему совсем не хотелось. Он и в обычной жизни никогда не страдал особой сонливостью, а в этот момент готов был держать пари, что, если Обри Джонс сейчас забавляется с сестрой Молли по крови и по ремеслу, а может, и с самой Молли, то его маленькое развлечение обещает быть не менее интересным.

Колин увидел, как его непрошеная гостья глубоко вздохнула, видно, все еще не решаясь заговорить. Она повесила пелерину на крюк у двери, расправила ее и отжала воду из подола. Она явно решила остаться.

— Давайте я согрею вам воду, — мягко сказала она.

Он хотел сказать ей, что это совсем не к спеху, но она уже приступила к делу: из лохани стала ковшом наливать воду в котел на плите. Опустившись на колени на кирпичный пол перед камином, она положила горкой лучину для растопки. После нескольких неудачных манипуляций с кремнем и огнивом ей наконец удалось разжечь огонь под котлом.



Он с интересом наблюдал за ней. Она была небольшого роста и очень изящная — с тонкими руками, хрупкими плечами и высокой тонкой талией. Волосы ее были цвета горького шоколада. Пока она не растопила камин, они казались ему совсем черными. Теперь же он увидел богатые и глубокие оттенки охры, сурика и кофе. Гладко зачесанные со лба, они были заплетены в свободную косу, спадающую вдоль спины. Такая прическа подходила скорее служанке, чем госпоже. Колин знал женщин, которые на ночь заплетали косу после обязательных ста взмахов гребнем. Ему нравился этот ритуал. Нравилось лежать в постели в ожидании, пока женщина расчесывала волосы, считая до ста, нравилось наблюдать, как гребень рассекал волнистые блестящие пряди.

Ее волосы сияли в свете очага. Коричневой волной лежали они у ее нежной щеки. Причесывала ли она сегодня вечером свои волосы? И ждал ли ее кто-нибудь в постели?

Она медленно поднялась с колен, отряхивая руки о платье, и нерешительно взглянула на Колина. Он все еще наблюдал за ней отчужденным прищуренным взглядом. Она откашлялась, прочищая горло.

— Я думаю, вам интересно будет узнать, кто я, — сказала она.

— Нет, — небрежно ответил он. — Мне кажется, я уже вычислил это, мисс Лейден.

Ее удивленные глаза подтвердили правильность его догадки. Интересно, какие они — голубые или серые? При свете камина было трудно разобрать.

— Наверное, я даже смогу сказать, почему вы здесь. Чего я не знаю, так это того, что вы можете предложить в обмен на его жалкую жизнь.

Руки Мерседес Лейден бессильно повисли вдоль тела.

— Как вы догадались?

— Уэйборн-Парк ведь недалеко отсюда. Я знаю это, потому что собираюсь попасть туда утром. Это расстояние можно преодолеть пешком. Даже ночью это сделать нетрудно. А вы пришли пешком. Я случайно увидел, как вы вошли в гостиницу. Мне известно также, что у графа две дочери и два сына. Я считал, что обязательно должен был узнать хоть что-нибудь о человеке, который вызвал меня на дуэль. Поскольку вы, что совершенно очевидно, не являетесь ни одним из сыновей, а ваша одежда не позволяет предположить, что вы прислуга, то мне кажется, что вы одна из его дочерей.

— На самом деле я его племянница.

Колин задумался.

— А-а-а, — протянул он, — я теперь вспомнил. Бедная родственница.

Она вздрогнула от такого определения, но не стала ни отвергать его, ни протестовать. Мерседес приходилось слышать такое и раньше, но никто еще не заявлял ей об атом так дерзко и открыто.

— Более вежливо с вашей стороны было бы вставить это в разговор, когда я повернусь к вам спиной. Тогда вы по крайней мере могли бы тешить себя обманом, что я просто не расслышала вашего замечания. Хотя я понимаю, что для американцев хорошие манеры ничего не значат.

Удивленный Колин одобрительно поднял бровь. Рот скривился в едва заметной усмешке.

— По крайней мере для этого американца, — сказал он. — Но вы должны быть довольны. Если бы я был англичанином, хорошие манеры не позволили бы мне впустить вас в свою комнату. Где бы вы тогда оказались?

— В коридоре… — подыграла ему Мерседес, но отметила, что он не ответил улыбкой на ее замечание. Похоже, этого человека нелегко было заставить рассмеяться или улыбнуться. Она увидела разбегающиеся от уголков его глаз морщинки, иссеченные солнцем и солеными брызгами. Его молодость угадывалась по волосам яркого солнечного цвета. Они покрывали его голову золотистым шлемом и сверкали на затылке. Поразительный контраст с ними представляли его глаза настолько глубокого коричневого цвета, что казались почти черными, настолько блестящие и пронзительные, что в них можно было видеть лишь свое отражение, но никак не мысли их обладателя.

Колин встал.

— Почему вы не садитесь, мисс Лейден? Я сам посмотрю, как там греется моя вода. Но сначала вы должны поуютней устроиться у огня.

Но она не могла чувствовать себя уютно, пока находилась в этой комнате, а может быть, и потом, за ее пределами. Она вздрогнула, когда он, проходя, слегка коснулся ее.

— Возьмите с постели одеяло и закутайтесь.

Мерседес расценила это как приказ. Она глянула на кинжал, торчащий в спинке кровати. Ему ведь не составит никакого труда опять схватиться за него. Она взяла одеяло и закуталась.

Колин мешал кочергой в камине. Дождь прекратился, но по комнате все еще гулял легкий сквознячок. На поленьях весело плясали, то вспыхивая, то исчезая, трепетные язычки пламени. По голым стенам метались призрачные тени. Колин прислонил кочергу к камину и закрыл окно. Занавески перестали колыхаться. Скрестив на груди руки, он прислонился спиной к стеклу.

— Это Уэйборн прислал вас сюда? — спросил он.

Она повернулась в кресле, чтобы увидеть его лицо. При этом подол ее платья приподнялся, обнажив ноги. Ее кожаные башмаки были насквозь мокрые, и от них струйками поднимался пар.

— Господи Боже мой! — пробормотал Колин. Он кинулся от окна и опустился перед ней на колени. — Давайте сюда ваши ноги!

От удивления она не сразу сообразила, что ему нужно, но он уже сам нашел ее лодыжки. Сняв оба башмака и чулки, он стал быстро растирать ее голые ноги ладонями.

— Так это Уэйборн прислал вас сюда? — снова спросил он.

Унижение. Именно это слово пришло Мерседес на ум. Но она спрашивала себя, почему же она его не испытывает. За все ее двадцать четыре года никто ни разу, ни мужчина, ни женщина, не прикасался к ней столь откровенно. И все же она не испытывала сейчас никакого смущения. Напротив, она ощущала какое-то необыкновенное облегчение. И только когда он выпустил ее ступни, Мерседес поняла, что он ждет от нее ответа на свой вопрос.

Она поджала ноги, закрыла их платьем и только после этого смогла выговорить:

— Мой дядя не знает, что я здесь.

Колин засомневался, можно ли ей верить. Граф Уэйборн — отвратительный тип.

— Это правда? — скептически спросил он. — Тогда, признаюсь, я удивлен, что же побудило вас прийти в гостиницу и разыскать меня.

Мерседес смотрела, как он легко поднялся и подошел к камину. У этого человека все безошибочно работает в его пользу: касается ли это его улыбки или прямой линии носа. Он не просто стоит — он принимает позу. Глаза его — загадка для собеседника, а взгляд гипнотизирует. У него хорошо очерченный, чисто выбритый подбородок, а голову держит так, что сразу ясно — он не просто слушает, он начеку и постоянно готов к действию.

— Я знаю, что вы собираетесь завтра утром встретиться с моим дядей.

Не глядя на карманные часы, Колин сразу понял, что она плохо себе представляет, сколько сейчас времени.

— Уже далеко за полночь, — сказал он. — Вы, наверное, имели в виду — сегодня утром.

Мерседес сложила руки на коленях. Она делала невероятные усилия, чтобы пальцы не дрожали.

— Да, вы, конечно, правы. Сегодня утром. В Уэйборн-Парке у пруда. Я думаю, это вы выбрали пистолеты.

— Я думаю, были соблюдены все… — он замолчал, подыскивая слова, — …правила хорошего тона. Это ведь ваш дядя вызвал меня на дуэль.

— Он был… навеселе.

— Простите, — сказал Колин, но тон его выражал не сожаление, а сарказм, — но я что-то не видел вас в Лондоне в клубе во вторник на прошлой неделе.

— Вы прекрасно знаете, что меня там не было. Женщин туда не пускают.

— Ну да. Именно это я и хотел сказать. Я бы удивился, если бы вы там были.

Он опустил палец в котел. Вода чуть нагрелась.

— А почему вы решили, что он был пьян?

— Он сказал мне.

— А вы ему поверили, — ровным голосом сказал Колин. — Интересно — почему?

А как ей было не верить? Он пил постоянно. Уоллас Лейден, шестой граф Уэйборн, часто напивался вдрызг, не выходя из своей спальни. И ей казалось невероятным, что он может провести вечер в клубе без графина коньяка.

— У меня есть на то свои причины, — коротко ответила она.

— О-о, я не сомневаюсь, что он бывает пьян как свинья большую часть недели и большее время суток, но в прошлый вторник он был трезв. Вам нужны доказательства?

— Нет.

Мерседес покачала головой. Она верила ему. Было очень естественно, что она поверила словам незнакомца — пусть и американца, — сказанным в адрес ее дядюшки. Но она хорошо знала графа Уэйборна — знала, не хуже его собственных детей, а может, и лучше. И считала ложь одним из его самых мелких грехов.

— Он, конечно, мог быть трезвым, — сказала она. — Но он не мог здраво мыслить.

— Вполне допускаю такой случай. Но при этом немало людей, среди которых были, кажется, и его друзья, пытались отговорить его от того, что он задумал. Но он настоял на своем.

— Но он ведь все потерял, — умоляюще сказала она.

— Он потерял только материальные ценности, — сказал Колин. — Пока он не вызвал меня на дуэль, его жизни ничто не угрожало.

Мерседес побледнела. Напряжение последней недели читалось в ее чистых серых глазах. Ярко-синее кобальтовое кольцо вокруг радужной оболочки потемнело, и она снова начала терзать зубами нижнюю губу. Помолчав, она сказала:

— Тогда все правильно. Вы собираетесь убить его. Она внимательно смотрела на него, выжидая и пытаясь понять, станет ли он это отрицать, и если да, то можно ли ему на этот раз верить. Ей не пришлось раздумывать. Он не стал ее разубеждать.

— Если он сам меня не убьет.

Она на мгновение закрыла глаза, пытаясь представить себе свою жизнь за пределами поместья Уэйборн. Куда она пойдет? И что будет делать? Хлоя по крайней мере уже просватана, а Сильвия сможет удачно выйти замуж и без приданого. Но близнецы останутся на Мерседес, на ней, и у них не будет никакого наследства. Как же она сможет обеспечить им пропитание и крышу над головой?

Мерседес почувствовала, как у нее от этих лихорадочных мыслей заныло все тело. Не в ее правилах было идти на риск. Она была неизменно практичной, чувствовала себя ответственной за всю семью Лейден, как и положено наследнице таких добродетелей, как честь и честность, преданность и чувство долга. И что это ей дало? Право, лучше было бы прибегнуть к воровству и обману! И сегодняшнее ночное приключение может послужить неплохим началом на этом пути. Поддавшись этой кощунственной мысли, Мерседес вдруг обнаружила, что улыбается.

Наблюдая за ее лицом, подметив, как губы ее сложились в легкую умиротворенную улыбку, Колин сказал:

— Вас забавляет мысль о том, что ваш дядя убьёт меня?

Сначала она не поняла, о чем идет речь. Потом, вспомнив его предыдущие слова, она горячо возразила:

— Нет-нет, что вы! Я думала совсем не о том… Я думала…

— О чем же?

Она покачала головой:

— Ни о чем.

Как объяснить ему, что она не совсем тот человек, с которым ему пришлось сегодня встретиться? Что при других обстоятельствах она ни за что не покинула бы Уэйборн-Парк после полуночи, а если бы и покинула, то по крайней мере не одна и ни в коем случае не пешком. Она не пересекла бы порог такой гостиницы, как «Случайный каприз», и даже не допустила бы мысли о том, чтобы войти к мужчине в комнату.

Колин опять попробовал воду в котле. Наконец-то нагрелась. Он взял с постели простыню и одним ее концом обмотал ручку котла, чтобы не обжечь руки. Ловким решительным движением он вылил горячую воду в деревянную лохань с остатками холодной воды. Теперь можно и искупаться! Поставив котел на пол, он стал вытягивать полы рубашки из брюк.

— Вы сейчас будете мыться? — спросила она.

— Не буду же я ждать, пока остынет вода.

— Но ведь я еще здесь!

— А разве вы не собираетесь уходить?

— До тех пор, пока не поговорю с вами!

— Я так и думал.

Он выпростал наконец рубашку и взялся пальцами за пояс брюк.

И тут Мерседес сделала нечто удивительное. Она не развернула стул и не отвернула голову, даже не закрыла глаза. Она просто смотрела на него, не мигая.

Колин стал стягивать брюки. Она продолжала наблюдать за ним. Он немного спустил их. Обнажился его плоский мускулистый живот, но она и не шелохнулась. Он тихо выругался и со злости поддал лохань босой ногой. Вода плеснула на пол, а большой палец пронзила острая боль.

— Ну хорошо, — грубо сказал он. — Я подожду. Живо выкладывайте свое дело и убирайтесь.

Не почувствовав удовлетворения от своей победы, Мерседес с трудом проговорила:

— Если вы решительно настроены прийти в Уэйборн-Парк, то вы должны найти способ сохранить свою честь, не убивая графа.

Колин уселся на край кровати и стал растирать свой ушибленный палец.

— Должен? Надеюсь, вы объясните мне почему! Она наклонилась вперед в своем кресле и очень серьезно сказала:

— Мы потеряем все. Вы просто себе не представляете, что это означает, иначе вы бы не настаивали на таком наказании за простую ошибку.

Он лучше ее знал, что означает потерять все. Но не стал ничего объяснять, потому что это ничего бы не изменило. Было нечто, чего она не могла понять. Он лишь сказал:

— Вы считаете это ошибкой? Ваше мнение или графа?

— Это его мнение, — виновато призналась она. Колин перестал растирать палец.

— Граф Уэйборн заключил пари. Заключил, зная с самого начала, что не сможет заплатить в случае проигрыша. Я бы не принял условий, будь мне об этом известно, но с моей стороны было бы нарушением правил хорошего тона, если бы я стал открыто интересоваться его денежными делами. Сам я был готов заплатить, если бы проиграл. А граф не был готов.

Мерседес почувствовала, что задыхается. Никогда еще ей не было так плохо.

— Может быть, вам дать что-нибудь выпить? — озабоченно спросил Колин. Вид у нее был неважный. Казалось, она вот-вот потеряет сознание. В этом случае единственной выгодой для него было бы то, что он наконец сможет помыться. — Ничего-ничего, — сказал он, предвосхищая ее ответ. Он заметил, что она хочет отказаться от его предложения. — Я сейчас вам налью, вы выпьете. А если я скажу, то и повторите.

Она слабо кивнула в знак согласия. Не было никакого смысла спорить. Живя в доме графа, она поняла, что нужно уметь выбирать из двух зол меньшее, и со временем стала неплохим стратегом.

Бутылка виски на ночном столике была наверняка подарком от Молли. Колин налил на два пальца виски в чистый бокал и протянул его Мерседес.

— Выпейте все, — приказал он.

Мерседес обхватила бокал тонкими пальцами и поднесла к губам. Через край бокала она поймала пристальный взгляд Колина. По его виду она поняла, что если сейчас же не выпьет виски добровольно, то он защемит ей нос пальцами и насильно вольет содержимое бокала в горло. Тогда она закинула голову и выпила все залпом.

— Ну вот и умница. — Он взял у нее бокал и отставил в сторону. — Теперь посмотрим, как у вас пойдут дела.

Она почувствовала, как все ее внутренности занялись огнем, — вот такие дела. Она отважно кивнула. Когда к ней вернулся дар речи, она едва узнала свой собственный голос:

— Расскажите мне о пари.

Колин подложил сзади подушку и оперся на спинку кровати. Припоминая события, он запустил пальцы в свою шевелюру.

— Знаете ли вы, что такое «Ллойд»? Тот самый «Ллойд», «Лондонский Ллойд» — ассоциация страховщиков, которая занимается преимущественно морским страхованием с 1688 года? — спросил он.

— Страховое общество?

— Правильно. Они занимаются страхованием кораблей и грузов уже больше сотни лет, и у них налажена надежная система передачи информации о передвижении судов. Похоже, новости доходят до них раньше, чем где-то на стапелях успеют заложить новый корабль, или вдруг пропадет груз, или погибнет экипаж из-за шторма или от рук пиратов. Вдруг бесследно исчезают целые состояния или разоряются кораблевладельцы… Страховые полисы «Ллойда» — это, собственно говоря, акции, проданные инвесторам, и если их корабль приходит в целости и сохранности, то они получают хорошие прибыли. А если нет… — Колин пожал плечами. — Тогда… вы сами можете себе представить.

Да, Мерседес легко могла себе это вообразить. Перед ее мысленным взором предстали люди, все поставившие на карту, — они молча шли в заднюю комнату кофейни и приставляли пистолет к виску. Она так сжала пустой бокал, что косточки пальцев побелели.

— С недавних пор «Ллойд» стал местом самых безрассудных пари. Люди не только заключали пари на то, вернется корабль или нет, но и ставили дополнительные деньги, если он придет вовремя. Это очень сложная штука — чтобы корабль с ценным грузом на борту первым из всех вошел в порт. Например, с чаем из Гонконга. Или с шерстью из Мельбурна. Если Капитан клипера сможет первым войти в порт Ливерпуля или Лондона с таким грузом, он осчастливит и себя, и свою команду, и свою страховую компанию.

— Вы как раз такой и есть? — спросила она. — Капитан клипера?

— Я владелец «Таинственного Ремингтона».

Другой бы произнес это хвастливо или по крайней мере с оттенком гордости. Но Мерседес не заметила ничего подобного в голосе Торна. Это было просто утверждение. Она протянула бокал:

— Будьте добры, я бы хотела еще немного. Колин внимательно посмотрел на нее. На ее щеках заиграл румянец, которого он не замечал за все время их короткого знакомства. Ее глаза, серые, он теперь ясно видел это, с тоненькими ободками кобальтовой сини, были чисты и спокойны. Мерседес Лейден вполне умеет владеть собой.

— Хорошо, — сказал он, наклоняясь к ней с бутылкой. Он налил ей примерно половину того, что налил первый раз. — Но не выпивайте на этот раз все залпом, как моряк. Потягивайте понемногу.

Она последовала его совету. Ощущение было очень приятным.

— И что же, мой дядя предложил именно такое пари? — спросила она. — Он поспорил, что вы не войдете в порт вовремя?

Колин поставил бутылку. Он подтянул колени и оперся о них одной рукой.

— Нет. Такие пари ценятся гораздо дешевле, а граф хотел выиграть много. Он поспорил на то, что «Таинственный Ремингтон» не сможет прийти раньше, чем положено по графику.

— То есть вы имеете в виду — не побьет рекорд? — Забыв об указании, Мерседес залпом допила свой бокал. — Боже мой, — тихо произнесла она, — о чем он только думал?

— Видимо, о том, что не проиграет, — трезво ответил Колин.

— А что заставило вас поймать его на этом? Вам было все равно? Или вы были уверены, что не проиграете?

— Напротив. Я не думал, что мои шансы на выигрыш так уж велики. Ваш дядюшка должен был лишь записать условия пари и ждать. А мне нужно было действовать, чтобы выиграть.

И снова Мерседес не обнаружила в его словах никакого хвастовства. Он сказал это просто, воспринимая свой долг как часть риска.

— И какая была ставка?

— Четверть миллиона фунтов.

Она побледнела. Это было невероятно много.

— А маршрут?

— Ливерпуль — Бостон — Лондон.

— И какое время было записано в условиях пари?

— Двадцать шесть дней и тринадцать часов.

Теперь ей стало проще понять, почему ее дядя считал, что заключил беспроигрышное пари. Мерседес и сама могла бы соблазниться. Она наклонилась и поставила бокал на пол. Когда она выпрямилась, у нее немного закружилась голова. И ей показалось это очень приятным.

— Двадцать шесть дней, четыре часа, — сказал Колин, отвечая на вопрос, который она хотела задать. — «Таинственный Ремингтон» пришел в Лондон на девять часов раньше положенного срока.

Мерседес смотрела на него не мигая.

— Девять часов, — глухо сказала она. — Моя семья потеряет Уэйборн-Парк из-за девяти часов.

Колин, оттолкнувшись, поднялся с кровати.

— Вы говорите так, будто бы это могло и не произойти. Ваша семья уже потеряла Уэйборн-Парк, и совсем не потому, что моя команда сделала выдающийся рейс. Просто его светлость граф вообще не допускал мысли, что это возможно.

Мерседес всем телом вжалась в спинку мягкого кресла, потому что Колин высился прямо перед ней во весь свой рост.

— Страховое общество «Ллойд» документально подтвердило время этого рейса, — сказал он. — Все уже зарегистрировано. Когда я пришел в их контору, люди уже знали, что ваш дядюшка проиграл пари. Я нашел его в клубе в тот же вечер. Я тоже думал, что он будет пьян, но его друзья, видимо, опасаясь, что он может что-нибудь натворить, доливали ему в стакан воду.

До Колина вдруг дошло, что он слишком низко наклонился над Мерседес, она забилась в угол кресла и сидела не дыша. Ее глаза смотрели на него внимательно и настороженно, будто она ожидала удара и готовилась встретить его во всеоружии.

Чувствуя досаду, Колин выпрямился и убрал руки с подлокотников кресла.

— Я не собираюсь бить вас, — коротко сказал он. Заметив, что она даже не шевельнулась, он отступил на шаг, затем подошел к окну. Она вынуждена была повернуться в кресле, чтобы видеть его. От этого она стала похожа на загнанного оленя.

— В присутствии полудюжины свидетелей граф усомнился в законности рейса «Таинственного Ремингтона». Он дошел до заявления, что у «Таинственного» есть двойник в серии «Ремингтон» и что я привел клипер а Лондон, не дойдя до Бостона.

Глаза Мерседес расширились. Да, ее дяде следовало бы сначала вникнуть в суть дела, чтобы не действовать так безрассудно. Поставить под сомнение честь человека — это не легкая шалость, а оскорбление с серьезными последствиями.

— Я показал ему газету, датированную днем прибытия судна, которую я купил в порту Бостона. Он заявил, что все это заранее подстроено и сплошное мошенничество.

Теперь Колин увидел по лицу гостьи, что она понимает, к чему это привело. Она медленно кивнула, предлагая продолжать.

— Ваш дядюшка наговорил еще много чего. И я имел полное право вызвать его на дуэль за любое из его высказываний.

— Почему же вы этого не сделали?

— Потому что это не имело никакого смысла. Я уже знал, что он не сможет заплатить долг, не заняв денег под залог Уэйборн-Парка. Если бы он не захотел сделать этого, то имение перешло бы в мою собственность за отказ от уплаты долга. Все совершенно законно, уверяю вас.

Мерседес и не сомневалась в этом. Она поняла, что Колин Торн пошел на риск не вслепую, а просчитав все «за» и «против». Чего она не могла взять в толк — откуда у него четверть миллиона, чтобы заключать пари. Совершенно невероятно, чтобы капитан клипера смог накопить такое состояние!

— И что же он сделал, когда вы не клюнули на приманку? — нетерпеливо спросила она.

— Он сам вызвал меня на дуэль. С его точки зрения, у него не было другого выбора. Если он завтра убьет меня — ему не нужно будет выплачивать проигрыш. Если я убью его… — Колин пожал плечами. — Тогда у него уже не будет никаких забот. Так ведь?

Граф Уэйборн и так не имел никаких забот. Он предоставил это Мерседес. Она единственная несла на своих плечах все тяготы по управлению Уэйборн-Парком. Ведь когда-то это был ее дом.

Распрямив ноги, Мерседес пододвинулась к краю кресла. Несколько мгновений она сидела как испуганная птичка, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую. Потом подняла с полу свои чулки, надела их и сунула ноги в мокрые холодные башмаки. Она встала и направилась к выходу, и при каждом ее шаге через швы наружу с чавканьем выдавливалась вода. Мерседес стеснительно поджала пальцы.

Несмотря на тепло от очага, ее плащ был еще влажный. Она накинула его на плечи и подняла капюшон. Потом подняла взгляд на Колина. Он смотрел на нее с тем же бесстрастным любопытством, которое она заметила и раньше. Держась за дверную ручку, она искала слова для прощальной фразы. Но, так ничего и не сказав, ушла.

Слов не было.

Когда она добралась до дома, в библиотеке горел свет. Значит, дядя ждал ее. Никто не встретил ее у дверей, чтобы помочь ей снять мокрый плащ или предложить чаю. Поместье с годами опустело, и та немногочисленная прислуга, которую Мерседес удалось удержать, наслаждалась заслуженным отдыхом в своих комнатах.

Дядюшка появился в тусклом свете коридора раньше, чем она успела снять плащ.

— Я бы хотела сначала выпить чаю, — сказала она, открывая чулан под лестницей. Она спрятала туда свою мокрую одежду. Чтобы закрыть дверь, она попятилась назад и натолкнулась на графа Уэйборна, который уже стоял за ее спиной. Тело ее мгновенно сжалось. Прежде чем она успела убежать, он уже схватил ее за руку и вывернул так, что она не могла сдвинуться с места.

— Чай подождет, — тихо сказал он.

Говоря, он близко наклонился к ней, и запах винного перегара ударил ей в нос. Он пил все время, пока ее не было дома. Прекрасно зная, что сопротивляться бесполезно, Мерседес .заставила себя сохранять спокойствие.

— Ну, пойдем в библиотеку?

Это было все что угодно, только не приглашение. Мерседес кивнула и почувствовала, как от этого усилия больно натянулась кожа на затылке.

Уоллас Лейден, достопочтенный граф Уэйборн, за шиворот потащил свою племянницу в библиотеку. Когда он отпустил ее, чтобы закрыть за собой массивную дубовую дверь, Мерседес быстро отступила от него на безопасное расстояние. Это ее движение не осталось незамеченным. Он повернулся к ней, и она увидела на его лице кривую усмешку.

Лорд Лейден был не очень высокого роста, но Мерседес смотрела на него снизу вверх. В ее глазах он почти не изменился за те двадцать лет, что она его знала. Лишь темные волосы начали седеть на висках где-то после сорока восьми да немного резче стали морщины у глаз и рта. Но это все, что она могла заметить. Годы пьянства мало отразились на его фигуре, и даже нос не покраснел. И если ему приходилось обходиться без выпивки в течение нескольких дней, руки у него не дрожали. Среди пэров ходили легенды о его способности выпивать огромные количество ликера, и отрывочные сведения об этой его сомнительной рыцарской доблести со временем дошли и до Мерседес.

Граф пользовался известностью в свите вдов и отверженных жен своего круга. Со своей подтянутой атлетической фигурой и изысканными строгими чертами лица он слыл у женщин красавцем и часто заводил в Лондоне любовниц. Величина его долга была известна лишь его семье и кредиторам, но едва ли о ней подозревали в среде пэров. В Уэйборн-Парк допускались лишь немногие друзья, и, когда гости приезжали в усадьбу, на Мерседес лежала обязанность поддерживать видимость благополучия.

Каким-то неуловимым образом поместье имело сходство с графом. Его внешний облик мало менялся с годами. Парк был неизменно ухожен. Газоны и кустарники регулярно подстригались. Фасад каменного дома всегда был отремонтирован. И только более внимательный глаз мог заметить признаки неблагополучия: мокрые пятна на потолке третьего этажа и в комнатах прислуги, обветшавшие ковры в спальнях северного крыла, исчезновение некоторых картин со стен галереи, нечищеные печные трубы и просевшие полы в гостиной наверху.

То же самое происходило и с графом. Распад и разрушение можно было заметить только при ближайшем рассмотрении. Его остроумие, которым он был известен, можно было бы, мягко говоря, назвать несколько жестким. Дома, когда он обращал его на свою семью, оно превращалось в жестокость. Пил он или нет — настроение его было непредсказуемо, а когда к этому добавлялась ярость, он становился страшен. Он чинил расправу, как избалованный и упрямый ребенок. Нетерпеливый и не терпящий никаких возражений, он не ведал и не желал ничего знать о последствиях.

Когда Мерседес была совсем юной, она не могла понять, почему у него так много друзей. Он часто уезжал из имения по приглашению то одного, то другого знакомого. Однажды она спросила об этом тетю Джорджию, но та, видимо, не захотела отвечать на ее вопрос. Со временем Мерседес смогла сделать об этом собственные выводы и поняла, что мишенью жестокости и злобного нрава его светлости была только его семья в Уэйборн-Парке. Он разряжался на своих домочадцах. И чем дольше он отсутствовал, тем более ужасную цену они должны были платить по его возвращении. А когда тетя умерла родами, произведя на свет мальчиков-близнецов, Мерседес смогла в полной мере оценить, как часто Джорджия Лейден заслоняла своих детей и племянницу от графского гнева.

Уоллас Лейден угрюмо смотрел на племянницу, заложив руки за спину.

— Ну! — начал он. — Ты выглядишь неплохо после такой встречи. Похоже, он тебя не вышвырнул?

Мерседес медленно продвигалась поближе к камину. Огонь почти погас, но от углей шло тепло. К тому же там стояла кочерга. Мерседес никогда не входила в комнату своего дяди, не оценив сразу же, чем при необходимости она могла бы воспользоваться как оружием защиты, хотя чаще всего ей приходилось опасаться лишь его тяжелой руки.

— Нет, он меня не вышвырнул. Наоборот, он был вполне любезен. Учитывая обстоятельства, я и не ожидала, что буду принята так любезно.

Мерседес не собиралась рассказывать ему правду, но кое-что он все-таки должен услышать.

— Вы мне солгали.

В темных глазах Уэйборна появились злые желтые огоньки. На щеке задергался мускул, но он сдержался и холодно спросил:

— Что ты имеешь в виду?

Мерседес нетерпеливо отбросила со лба влажную прядь волос.

— Вы сказали мне, что напились в тот вечер, что мистер Торн воспользовался вашей слабостью. Вы сказали, что он спровоцировал ваше заявление.

— Да, здесь нет ни капли лжи.

— Вы лжете!

Ей показалось, что она громко выкрикнула это слово. На самом деле она лишь шепотом выдохнула его.

Он подскочил к ней в три прыжка и замахнулся на нее правой рукой.

— Как ты смеешь? — с угрозой произнес он.

Мерседес неожиданно мыслями перенеслась в гостиницу «Случайный каприз». Она представила себе, что сидит к кресле, а Колин Торн готовится к купанию. Тогда она продолжала смотреть на него не мигая, не отводя взгляда. И он в конце концов понял, что делает что-то не то.

Но подобная тактика не прошла с его светлостью. Больше того, это привело его в ярость. Он с размаху ударил Мерседес по щеке. Звук пощечины острой болью отозвался в ее ушах, и она зашаталась. Пытаясь сохранить равновесие, она ухватилась за край письменного стола, но, не удержавшись, упала на колени, больно ударившись бедром об острый угол.

Он уже замахнулся для второго удара, но, услышав, как она вскрикнула от боли, почувствовал удовлетворение. И медленно опустил руку, все еще зажатую в кулак.

— Что еще он говорил? — ровным голосом спросил он.

Глаза ее наполнились слезами. Она подняла голову, чтобы они не скатились вниз.

— Что вы обвинили его в мошенничестве, на которое он якобы пошел, чтобы выиграть пари.

— Он действительно смошенничал.

— Какие у вас есть доказательства?

— А какие есть доказательства, что он этого не делал?

— Он сказал, что у него есть газета. Он купил ее в тот день, когда прибыл в бостонскнй порт.

Уэйборн не принял это как доказательство.

— Ему доставили ее на другом корабле. Он не мог сделать того, о чем говорит.

Мерседес положила одну руку на стол и, подтянувшись, встала на ноги. Поскольку дядя не вернулся на свое место, она обошла угол, чтобы быть от него подальше и создать хоть какое-нибудь препятствие.

— О чем вы говорите? Он побил рекорд на девять часов. Ему нужно было улучшить время хоть на одну минуту. Почему же вы считаете, что он не мог этого сделать?

Граф Уэйборн сжал тяжелые челюсти. Он мрачно смотрел на племянницу и молчал.

— О Боже мой! — сказала она, повышая голос. — Вы ведь уже с кем-то договорились, не так ли? С кем? С кем-нибудь из команды? Или нашли кого-нибудь в доке? Что вы сделали?

Лорд Лейден равнодушно выслушал все ее обвинения. И сказал лишь:

— Он не мог сделать того, о чем заявил,

— Вы опозорили всех нас!

Он посмотрел на нее так, что казалось — сейчас опять ударит.

— Капитан Торн смошенничал, — сказал он спокойно, сдерживая раздражение, — и я найду способ доказать это.

— Если он не убьет вас раньше.

— Вот поэтому я и прошу тебя об этой услуге.

— Я не смогла отговорить его от встречи с вами. Граф наклонился к столу и заглянул ей в лицо.

— А сильно ли ты старалась, Мерседес?

— Я старалась.

Даже на ее взгляд такая оценка своих усилий показалась ей неубедительной.

— Я так и думал.

Он выпрямился и поправил рукава своего пиджака безупречного кроя, разглаживая материю, показывая тем самым, что он полон раздумий на тему, что делать дальше. Затем неторопливо расстегнул пиджак и вынул карманные часы. Глянув на них, он протянул их Мерседес, показывая время.

— Оказывается, время еще есть. Мерседес почувствовала мгновенную слабость.

— О-о, я не могу, милорд, — быстро проговорила она. — Я больше не пойду туда.

Уоллас Лейден пожал плечами. Он положил часы в карман и, встав из-за стола, подошел к буфету. Графин с коньяком был еще наполнен. Он налил себе в стакан. Подойдя к Мерседес, он поднял бокал в насмешливом приветствии.

— Так вот как ты решила, Мерседес. Мне кажется, я должен напомнить тебе о последствиях. Неужели ты думаешь, что он оставит вас здесь? Он скорее всего захочет, чтобы в имении не осталось ни чужих детей, ни их воспитателей. Хлою и Сильвию он выдаст замуж. Это самый простой путь уладить дело и избежать скандала, но вы с близнецами окажетесь на улице. — Его голос стал задушевным и ласковым. — Ты подумала о том, чем ты станешь заниматься на улице?

Поверх края бокала он окинул Мерседес взглядом с головы до ног. Ее густые темные волосы и ясные серые глаза напомнили ему ее мать. Мерседес внешностью пошла в Элизабет Аллен, а не в Лейденов. У нее была та же фигура, те же изящные запястья и лодыжки, что и у матери. Чего она от нее не унаследовала — так это ее необыкновенного упрямства. Оно исчезло у Мерседес в раннем детстве, и больше он его не обнаруживал. Ему удалось подчинить се своей воле, чего он так никогда и не смог проделать с ее матерью. Лорд Лейден знал, как этого добиться.

— Ты и правда очень привлекательная девушка, Мерседес, — тихо сказал он. — Я неоднократно сожалел о том, что твой отец приходится мне родным братом. А то я вполне мог бы сделать тебя своей любовницей. Некоторые из моих друзей считают, что у меня слишком утонченная натура. Они бы не вели себя так сдержанно, если бы ты жила под их крышей.

Мерседес передернуло от этих слов, но это отразилось только в ее глазах.

— Я говорю об этом, — продолжал он, — потому что ты, как мне кажется, можешь с минимальными усилиями с твоей стороны соблазнить капитана Торна.

— Нет, — спокойно сказала она. — Вы не правы, уверяю вас. Он не проявил ко мне ни малейшего интереса.

Граф, казалось, не слышал ее слов. Он повернул голову в сторону дверей.

— Кажется, я слышу голоса близнецов. Мерседес вскинула голову.

— Что? — В ее тоне послышалось беспокойство. — Да нет, все тихо. Я уверена…

Он поднял руку.

— А я уверен, что слышал голоса. Сейчас пойду проверю их комнаты. Как ты думаешь, кто на этот раз? Бриттон? Или Брендан? А может быть, оба? Ты ведь знаешь — я не люблю, когда они ходят по ночам. Они могут удариться. Очень легко упасть на черной лестнице.

— Пожалуйста, не надо. — Она обошла стол и приблизилась к нему. — Оставьте их. С ними ничего не случится.

Он нахмурил брови.

— Боюсь, что случится. Ты сама прекрасно это знаешь.

Не обращая на нее внимания, он направился к двери.

— Подождите!

Двери библиотеки беззвучно отворились, и граф Уэйборн величественно проследовал в коридор.

Мерседес поспешила за ним и ухватила его за рукав уже на лестнице.

— Нет! Не надо, — сказала она с отчаянием в голосе. — Я попытаюсь еще раз. Я пойду туда.

Он поднял бровь и с удовлетворением посмотрел на маленькую руку, державшую его за рукав.

— Правда?

Мерседес быстро убрала руку и вытерла влажную ладонь о юбку.

—  — Теперь я сделаю это. Клянусь!

— Нож при тебе?

Она кивнула. Нож был аккуратно заложен между корсетом и лифом.

— Хорошо. На этот раз пусти его в дело.

Глава 2

Услыхав шум на улице и волнение на первом этаже, в холле, Колин поспешил вылезти из лохани. Во входную дверь гостиницы стучали так, что грохотали все засовы и задвижки. Колин не сомневался, что это вторжение как-то связано с его делом в Уэйборн-Парке. Скорее всего, размышлял Колин, вытираясь, на этот раз явился сам граф.

— Наверное, пришел заявить, что я испортил его девственную племянницу и теперь должен жениться на ней, — пробурчал он себе под нос. — Неужели он думает, что это помешает мне убить его?

Колин вдруг поймал взглядом отражение своей мрачной иронической улыбки в оконном стекле. Да, такой оборот событий просто призывает его исполнить задуманное. Не хватало еще получить графа Уэйборна в родственники!

Бросив банное полотенце на спинку стула, Колин натянул брюки. Он как раз надевал рубашку, когда шум, начавшийся снизу, дошел по коридору до его двери. Стук и на этот раз не был робким. Тихо выругавшись, Колин вышел на середину комнаты. В глаза ему бросился нож, все еще торчавший в спинке кровати, напоминая об утреннем визите. Если это пришел граф, то, вполне вероятно, оружие может ему пригодиться. Он выдернул нож и, пряча его в ладони, подошел к двери.

Колин не стал открывать сразу.

— Кто там? — спросил он.

Послышался скрипучий гортанный голос хозяина гостиницы. Он не пытался скрыть своего раздражения.

— К тебе опять пришла та девица, парень. Объясни ей сам: раз ты прогнал ее, значит, не нуждаешься в… — Он замолчал, потому что в этот момент дверь открылась.

— Это ты, Молли? — спросил Колин, с трудом различая фигуры в темном коридоре.

Огромной рукой хозяин крепко держал за шиворот уже знакомую Колину незваную гостью. Капюшон ее плаща был, конечно, слабой защитой от синяков при такой мертвой хватке. Как и в первый раз, лицо ее скрывалось под надвинутым капюшоном, а вся фигура была закутана в темную промокшую пелерину.

— Это не Молли, парень, — сказал хозяин, хотя ему уже стало ясно, что Колин узнал навязчивую гостью.

— Отпустите ее, — сказал Колин.

Хозяин гостиницы разжал пальцы. Указание прозвучало несколько небрежно, будто Колину все это было совершенно безразлично. Хозяин гостиницы, видя такую реакцию своего постояльца, совершенно рассвирепел.

— Вы как хотите, — загремел он, — но я не могу позволить, чтобы она ходила тут всю ночь туда и обратно! Мне нужно думать и о других постояльцах!

— Я все улажу с вами завтра утром.

Колин ясно дал понять, что инцидент исчерпан. Он протянул левую руку и, втянув Мерседес в комнату, закрыл дверь перед носом хозяина гостиницы. Мерседес стала быстро что-то объяснять, но Колин прижал ее спиной к двери и закрыл ей рот рукой. Он почувствовал, как она вся сжалась от страха, и увидел ужас в ее широко открытых глазах, но продолжал держать ее, ничего не объясняя, пока шаги хозяина гостиницы не затихли в конце коридора.

Колин положил свой нож на старый комод и только тогда убрал руку с ее рта, но не сделал ни шагу назад, продолжая прижимать ее к двери.

— Хозяин гостиницы не знает, кто вы? Так ведь? Мерседес было так страшно стоять с ним столь близко, что она с трудом сохраняла спокойствие.

— Нет, — сказала она. — Я никогда не была здесь раньше.

— Это не совсем так.

— Вы же знаете, что я имею в виду. Если не считать сегодняшней ночи, я никогда…

— Я знаю, что вы имеете в виду.

— Ну, тогда не прикидывайтесь бестолковым. Его бровь выгнулась дугой.

— Вы меня еще будете учить? Мерседес не почувствовала и тени юмора в его тоне, не разглядела ни малейшего намека на улыбку на его губах.

— Я… я думала…

Продолжая наблюдать за ней, Колин наконец отступил от нее.

— Зачем вы пришли сюда опять? Может, ваш дядюшка ждет здесь где-нибудь неподалеку, надеясь подловить нас вместе?

Она не ответила. Устало опершись спиной о дверь, она глубоко вздохнула. Казалось, ей много часов не хватало воздуха, и теперь она жадно, со всхлипом дышала.

Он прищурился.

— Что с вами? — В его голосе не было никакого участия, а только бесстрастное любопытство, которое бесило ее.

— Ничего, — ответила она.

Это была явная ложь, а Колин не терпел лжи, особенно когда лгали ему. Он опять приблизился к ней и сдернул с нее капюшон. Пряди темных влажных волос облепили ее виски и щеки. Толстая коса распустилась, и волосы, перекинутые через плечо и едва стянутые шнурком, готовы были рассыпаться. Ее бледная кожа имела какой-то странный сероватый оттенок, а на щеке проступали первые слабые следы ушиба.

Колин поднял руку. Указательным пальцем он, почти не касаясь кожи, провел по ушибленному месту. Но она резко отвернула голову к двери, будто это он ударил ее.

— Что случилось? — спросил он.

Мерседес не ответила. Тогда Колин расстегнул плащ и снял его. Она запоздало попыталась было ухватиться за него, но не успела — Колин уже бросил его на пол позади себя. Ее рука бессильно повисла, и она молча позволила ему осмотреть ушиб, отведя лицо в сторону.

При первой их встрече Колин не обратил особого внимания на ее одежду, разве что заметил дорогой крой и цвет ее платья. Теперь же, после ее неожиданного повторного вторжения, он приглядывался к малейшим деталям ее одежды.

Дорогой шелк ее платья изумрудного цвета был весь пропитан водой и заляпан грязью. Один рукав болтался на ниточке, обнажая нежную кожу плеча. Горловина тоже была порвана, а на шее красовались два синюшных отпе-чатка пальцев. На юбке у бедра виднелась прямоугольная прореха. Шов на талии разошелся, а из-под подола, как белый флаг капитуляции, выглядывала обтрепанная оборка одной из ее многочисленных нижних юбок.

Не спрашивая разрешения, Колин поднял подол ее платья и убедился, что ее черные лайковые ботинки и носки еще более мокрые и грязные, чем в прошлый раз.

Он опустил ее платье и выпрямился. Ни слова не говоря, смотрел он на нее в ожидании объяснений.

Сердце у Мерседес молотом стучало в груди. Казалось, только корсет из китового уса поддерживал ее, не давая упасть. Она не отваживалась прямо взглянуть ему в глаза.

— Я так и не смогла вернуться в Уэйборн-Парк, — тихо выговорила она. — А теперь я боюсь вернуться… вот так… мой дядя… он будет… — Мучительно закусив нижнюю губу, она торопливо произнесла:

— Не знаю, куда идти. Может быть, вы могли бы…

Он тихо выругался. Затем поднял указательным пальцем ее подбородок и заставил ее посмотреть ему в глаза:

— Что я смог бы? Черт побери! Интересно, что я могу для вас сделать? Или вы думаете, что я только и мечтаю, как бы подцепить вас?

— Нет! Я бы никому не позволила предложить мне такое!

Колин не стал уточнять, поверил он ей или нет. Вперив в нее суровый взгляд, он решал, что ему делать. Наконец он отступил на шаг.

— Идите и садитесь на постель. Я сейчас подогрею воду. Она не очень-то чистая, потому что я уже помылся, но сойдет и такая.

— Нет-нет! — быстро сказала она. — Я не хочу…

Он не удостоил ее ответом. Но по его прищуренному взгляду и по решительным, даже угрожающим движениям она поняла, что лучше смолчать и подчиниться.

Она села на край постели.

Колин давал короткие отрывочные распоряжения:

— Ботинки. Чулки. Платье… — Он бросил ей щетку. — Сделайте что-нибудь со своими волосами.

Пока грелась вода, он больше не проявлял к ней никакого видимого внимания. Но при этом наблюдал, как она послушно, будто зачарованная, выполняет его команды. Движения ее были четкими и совершенно машинальными, будто она раздевала кого-то другого. Сняв ботинки и чулки и проведя несколько раз щеткой по спутанным волосам, Мерседес повернулась к Колину спиной и стала расстегивать платье. Но вдруг остановилась на полпути. Руки ее бессильно опустились.

— Не могу, — прошептала она. И потом — еще слабее:

— Не буду.

Колин не имел никакого желания спорить с лей. Чувствуя ее сопротивление, он сам стал стягивать с нее мокрое платье, отталкивая ее руки.

— Если вы будете сопротивляться, то я могу его нечаянно порвать. Все! Переступите через него.

Ей не оставалось ничего другого.

Изумрудного цвета лиф платья и рукава уже висели где-то возле талии. Странная мысль вдруг пришла ей в голову: у него просто талант раздевать женщин. Она закрыла рот рукой, чтобы подавить нервный смех.

— Вас тошнит?

Мерседес заметила, что вопрос прозвучал очень искренне. Он, наверное, все-таки добрый человек.

— Нет, — ответила она. — По крайней мере не…

— Сядьте и отдохните, — сказал он без малейшего оттенка чувства в голосе.

Колин схватил порванное и грязное платье, ботинки и чулки и стал рыться в своем чемодане в ногах кровати. Он извлек оттуда маленькую шкатулку из кедрового дерева.

— Я спущусь вниз и починю эти вещи, пока вы моетесь, — заявил он.

Она широко открыла глаза от изумления. Колин не обратил на это ни малейшего внимания. Ее удивление едва ли было для него лестно,

— Закончите раздеваться — садитесь в лохань. Когда будете уходить, я посмотрю, что там есть у Молли или у ее сестры, чтобы приложить к синяку. — И, уже уходя, спросил:

— Вас изнасиловали?

Мерседес побледнела под его жестким, пронизывающим взглядом.

— Нет, — ответила она. — До этого не дошло.

Пожалуй, ее оскорбила сама форма вопроса.

— Странно.

Он вышел из комнаты, прежде чем она успела рассказать ему свою выдуманную историю о том, как она смогла убежать от нападавших. Возможно, учитывая его цинизм и проведенное им исчерпывающее обследование, она свела бы количество нападавших до одного. Он бы еще поверил, что она отбилась от одного пьяного, но никак не от двоих.

Мерседес понимала, что она из рук вон плохо продумала свою историю, и очень слабо представляла себе, как воспримет ее Колин. Возвращаясь в гостиницу из Уэйборн-Парка, она почти ничего не соображала, ее мозг как бы оцепенел. Несмотря на данное ею обещание разделаться с Колином Торном, дядя ее все-таки пошел в комнату к Брендану. Для графа это был лучший способ заставить ее сделать то, что он задумал. Конечно же, Бриттон оказался в комнате брата, сладко посапывая рядом с Бренданом в огромной кровати с пологом на четырех столбиках. То ли звук открываемой двери, то ли предупреждающий возглас Мерседес мгновенно разбудили мальчиков, и они бросились в разные стороны кровати, чтобы обойти неприятеля с флангов, — искусство, которым они овладели с ранних лет.

Если бы Бриттон не запутался в своей длинной ночной рубашке, им обоим удалось бы ускользнуть. Но мальчишка споткнулся и попал прямо в руки его светлости. И тут же получил такую сильную оплеуху, что чуть не задохнулся. Упав на колени, Бриттон инстинктивно, а частично уже и по привычке, принял защитную позу — сжался в комок, так что следующий удар сапогом пришелся ему не по животу, а по плечу.

Мерседес бросилась между Бренданом и графом, когда мальчик попытался защитить брата. Ее вмешательство дало лорду Лейдену повод распустить руки и по ее адресу. Он схватил ее за ворот платья так, что шелковая ткань затрещала, и оттащил в сторону. Она чуть не упала навзничь, но ей удалось выхватить и крепко прижать к себе Брендана. Мерседес знала: сейчас главное — не позволить ему вступить в драку. Иначе будут биты оба. И тогда придется выхаживать двоих.

Хлоя и Сильвия, услышав приглушенные крики и шум борьбы, прибежали из своих комнат. Они стояли на пороге и со страхом наблюдали, как отец избивает Бриттона. Когда экзекуция была закончена, они посмотрели на Мерседес, ожидая от нее указаний. Отшатнувшись в немом ужасе от отца, который огромными шагами в полном молчании вышел из комнаты, они тут же бросились поднимать брата.

Усилием воли Мерседес прогнала воспоминания из головы и стала снимать котёл с огня. Вода плеснула на раскаленные камни и зашипела. Она налила в лохань горячей воды, опустилась перед ней на колени и стала быстро мыться, не снимая нижнего белья. Смыла грязь и навоз, которыми она с таким тщанием вымазала лицо и руки. Тщательно промыла шею и ложбинку между грудей. Край лифа совсем вымок.

Опустив глаза на свою грудь, она увидела нож, выглядывающий из-за корсета. Тогда она поднялась и подошла к окну, чтобы посмотреть на свое отражение. В таком положении ножа не было видно — он был надежно спрятан в лифе. Она просунула три пальца между грудей за кружевной край лифа — ухватить рукоятку не составляло никакого труда. Мерседес вытащила нож на несколько дюймов, примеряясь к движению, и легко вернула его на место.

Оглянувшись, она посмотрела на спинку кровати. Колин уже успел убрать нож. Неужели он унес его с собой? Она пошарила глазами по комнате и заметила нож на комоде. Может быть, спрятать его? Нет! Уж лучше позаботиться о своем собственном! Он наверняка увидит, что нож пропал, и, конечно же, сразу заподозрит ее. Мерседес не сомневалась, что он ее обыщет и при этом обнаружится ее собственный нож. И тогда ее и без того ненадежный план с треском провалится.

И она оставила его оружие на месте.

Она перевела взгляд с комода на тумбочку. Там все еще стояла бутылка виски, а рядом — бокал. Похоже было, что его так никто и не пригубил. Может, Колин Торн не пьет вовсе или пьет совсем мало? Это открытие озадачило Мерседес. Насколько она могла судить по опыту дяди и его знакомых, которых он считал друзьями, трезвость среди них была скорее исключением, чем правилом. Это была еще одна черта, отличавшая капитана Торна от знакомых ей мужчин.

Потом ее внимание привлек чемодан, стоявший в ногах кровати. Хватит ли у нее смелости открыть его? Но как же она может не посмотреть!

Положив чемодан на кровать. Мерседес открыла его. Первое, что ей бросилось в глаза, — это необыкновенный порядок и тщательность, с которой были уложены все вещи, — видно, что каждая имела свое место. Она осторожно перебрала все рубашки и носки. Дальше лежали брюки, прижатые книгой. Она подняла ее и прочитала название: «Собор Парижской Богоматери». Да, его литературные вкусы порождали больше вопросов, чем ответов. Она и подумать не могла, что его может тянуть на такие явно романтические вещи. Но вполне возможно, что он использовал книгу лишь в качестве пресс-папье.

Мерседес отложила книгу в сторону и продолжила свои изыскания. Она обнаружила черную лакированную коробку, которая занимала все дно чемодана. Покрытое эмалью дерево было гладким на ощупь, и когда она вынула коробку, то увидела на поверхности свое неясное отражение. Она уселась, положила коробку на колени и медленно открыла крышку.

Судя по весу коробки, она уже догадывалась, что в ней может быть. И ей осталось лишь восхититься красотой оружия.

Подобно драгоценным камням пистолеты лежали на ложе из темно-красного бархата. Мерседес не сомневалась, что такая оправа была неслучайной. Подходящий фон для демонстрации оружия, которое приводит людей к смерти в луже крови.

Она кое-что понимала в пистолетах. У ее отца была богатая коллекция. Какое-то время назад теперешний граф продолжал пополнять ее, но потом, когда его финансовые дела круто изменились, начал их потихоньку продавать — один за другим.

Перед ней лежали американские кремневые пистолеты. Кленовые рукоятки, отшлифованные до масляного блеска, сияли теплыми красно-коричневыми тонами полированного каштана. Медные насечки украшали торцы рукояток и спусковые скобы. Тускло поблескивали стальные стволы. Это были дуэльные пистолеты — пистолеты, сделанные специально для ответа на вопросы чести и неуважения к доброму имени — настоящему или воображаемому.

Часто ли ими пользовались? И кто?

Почувствовав, как противно заныло под ложечкой, Мерседес закрыла футляр и убрала его обратно в чемодан. Она аккуратно положила обратно брюки и книжку, рубашки и носки и поставила чемодан вниз, на место. Потом стала ждать и сидела так тихо, что вдруг почувствовала, как мелкой дрожью дрожат ее руки.

Колин вернулся минут через тридцать. Он не стал стучать перед тем как войти, полагая, что его шаги по коридору послужат ей достаточным предупреждением.

Мерседес не пошевелилась, когда он вошел, лишь слегка приподняла голову. Она была почти в том же положении, как он ее оставил, и он сначала подумал, что она и не подходила к лохани с водой. Но, присмотревшись, решил, что она уже не такая грязная, как до его ухода. Лицо оставалось таким же бледным, но серый налет исчез вместе с полосами и пятнами грязи. Синяк на скуле стал ярче — он уже сиял всеми цветами радуги и распухал на глазах.

Колин слегка выдвинул верхний ящик комода и повесил на край вычищенные и заштопанные чулки. Ботинки, чистые и блестящие, поставил на пол рядом. Он развернул перед ней платье, показывая, что он постарался отчистить почти все пятна, а потом сунул его ей в руки, чтобы она проверила работу.

Она никогда не смогла бы сделать таких аккуратных стежков. Шов на плече был зашит безупречно. Горловина — самое сложное место, потому что здесь сама ткань треснула и разошлась, — была заштопана почти невидимыми стежками. Исчезла маленькая дырка на юбке, и был починен шов на талии.

Неожиданно для себя Мерседес почувствовала, как к глазам подступили слезы и запершило в горле. Но приступ утих так же быстро, как и начался, и глаза, к ее удивлению, остались сухими. Комок в горле тоже рассосался. Она так и сидела, держа платье перед собой.

— Спасибо!

Он не ответил на ее благодарность. А вместо этого поднял кленовую шкатулку в левой руке и указал на ее нижнюю юбку с порванной оборкой.

— Снимите — я ее тоже зашью.

— Нет, что вы! Зачем вам…

— Снимайте!

— Почему вы меня перебиваете? — спросила она, немного осмелев. — Позвольте мне по крайней мере возразить!

— Мисс Лейден, — сказал он, тщательно выговаривая ее имя, — если мне на нос садится муха, я не жду, когда она закончит свое дело. Я тут же ее сгоняю.

— Вы сравниваете меня с…

— Мне кажется, я выразился как нельзя более ясно. — Он увидел, как у нее слегка отвисла челюсть. — Вы удивлены, мисс Лейден? Да, это не очень лестно.

— Я не собираюсь льстить вам, вы невеж…

— Я имею в виду — вам не очень понравилось мое сравнение.

Она закрыла рот и крепко сжала губы.

— Все, это мое последнее слово, — решительно произнес он. — Снимайте вашу юбку, или, клянусь, я сниму ее с вас по частям!

Мерседес больше не сопротивлялась. Встав, она закрылась платьем, спустила юбку и швырнула ему.

— Осторожнее, мисс Лейден, — сказал он. — А то я могу подумать, что ваша благодарность — это только слова.

— Идите вы…

В ответ он лишь вопросительно поднял одну бровь.

— Ну? — сказал он, ожидая конца фразы. Мерседес блеснула серыми глазами.

— …к черту, — с вызовом сказала она. — Идите к черту! — И она бухнулась на постель, сама ошеломленная этой вспышкой ярости.

— Браво, мисс Лейден, — сказал Колин.

Он подошел к креслу, стоявшему позади Мерседес, по другую сторону кровати, чтобы скрыть от нее сдержанную улыбку удовлетворения, тронувшую его губы. Когда она разозлилась, в ее глазах прямо-таки молнии заблистали. Такое стоило увидеть еще раз.

— Это была, видно, не муха, а оса, — вслух размышлял он. — Клянусь, я даже почувствовал ядовитое жало.

Эти слова заставили ее вздрогнуть. Ей вдруг показалось, что нож, спрятанный на груди, стал огромным, как рыцарское копье. Неужели он знает о нем? Может, это завуалированный намек? Но как ему удалось…

—  — Не знаете, что сказать? — небрежно спросил он.

— Вы прерываете даже мои мысли, капитан Торн! Уголки его губ поползли в стороны, и скупая усмешка превратилась в широкую улыбку. Пряча ее, Колин наклонился над открытой шкатулкой с иголками и нитками. Его молчание совершенно взбесило Мерседес, и она повернулась к нему, чтобы отчитать его, но он уже с довольным видом вдевал нитку в иголку.

И у нее совершенно вылетело из головы все, что она хотела сказать ему.

— Почему вы возите с собой швейную шкатулку? — спросила она.

— Так делает всякий моряк, по крайней мере, если он хочет прилично выглядеть на берегу.

— И все моряки умеют так же хорошо шить, как и вы? Он пришивал оборку широкими ровными стежками.

— Кто лучше, а кто хуже, — прозаично заметил он.

— А как вы научились?

— Обычно — как все моряки. Зашивал паруса.

Он снова вдел нитку, на этот раз более тонкую, и стал обшивать крошечными стежками кромку. Мерседес передвинулась на другую сторону кровати, чтобы ближе видеть его.

— Вы не собираетесь надевать его? — спросил он.

— Что?

И тут она поняла, что он имеет в виду платье. Она все еще держала его перед собой, хотя уже и забыла, что закрылась им, заботясь о благопристойности.

— Да-да… конечно!

Колин склонил набок голову, но даже не посмотрел в ее сторону.

— Это только вопрос, — сказал он. — Никак не приказ.

Дрожь пробежала по телу Мерседес. Что он хотел этим сказать? Что он не против ее дезабилье? Это было бы ей как раз на руку! Мерседес не очень-то представляла себе, как она будет соблазнять мужчину, да еще такого бесстрастного, как Колин Торн. Но кажется, начало не такое уж плохое.

— Я подожду, пока вы почините мне юбку, — тихо сказала она.

Он лишь пожал плечами, хотя она рассчитывала на несколько другую реакцию. Тогда она слегка опустила платье. Бретелька лифа соскользнула у нее с плеча, но она не поправила ее.

Он поднял на нее глаза, и его взгляд уперся в ее кровоподтек на скуле.

— Расскажите, как это произошло, — потребовал он. Мерседес едва сдержала гримасу разочарования. Он не заметил ни атласной кожи ее обнаженного плеча, ни заманчивых округлостей груди. Нет, его пронзительные глаза углядели прежде всего ее недостаток. Мерседес неловко закрыла синяк рукой.

— Он ударил меня.

— Кто?

Вопрос смутил ее. Он задал его мгновенно, будто давно подозревал ее во лжи и хотел захватить врасплох, чтобы вытянуть из нее правду.

— Я не знаю его…

— Как же вам удалось убежать?

Она хотела было сказать, что сама вырвалась из рук воображаемого злоумышленника. Но потом остановилась на более правдоподобной версии.

— В кустах раздался какой-то шум, может быть, там была собака или какое-то другое животное. Он испугался и отпустил меня.

— И вы тут же убежали от него?

— Да.

— И сразу же пришли ко мне? Она покачала головой и отвела глаза подальше от его острого взгляда.

— Нет, не сразу, — спокойно ответила она, будто бы напрягая память. — Сначала я спряталась и… долго сидела там, ждала, пока он уйдет. Он искал меня, но потом ему это, видно, наскучило. И он ушел. Я еще долго не решалась выйти. А когда вышла — не знала, куда идти, кроме как к вам. Вы себе не представляете, как граф встретил бы меня!

— Расскажите мне.

Его негромкий приказ заставил ее вздрогнуть. Рассказать? Это было уже не так просто, потому что больше походило на правду, чем на ложь. За последние годы граф часто предъявлял ей чудовищные обвинения.

— Он уверен, что я уже одариваю своей благосклонностью кого вздумается, — сказала она. — Он бы обвинил меня… в распутстве. Он сказал бы, что я получила то, чего заслуживаю.

— И вы еще тревожитесь, как бы я не убил этого человека? — удивился Колин. Она резко повернула голову:

— Вы находите это забавным? Или вы думаете, что я должна из-за одного этого желать ему смерти?

— Ну, скажем, я бы вас за это не порицал.

— Вы не понимаете, — резко сказала она. — Дело не в том, что он говорит или делает. Главное — кто он.

— Он ваш дядя.

— Он граф Уэйборн!

Ее повышенный тон не произвел на него никакого впечатления, и она в душе осудила себя за такую горячность. Она постаралась взять себя в руки.

— Вы не знаете, какой он властный.

Колин закончил последние стежки, перекусил нитку и спрятал иглу в шкатулку.

— Я знаю только то, что он плохо управлял своим имением, испытывал терпение кредиторов, злоупотреблял своей властью и совсем запугал племянницу, убедив ее в том, что его жизнь необходимо спасать.

Все это была чистая правда, хотя и не вся. Ее ясные серые глаза заклинали его.

— Вы не можете представить себе всех последствий.

— Последствий? — спросил он. — Для меня? Она покачала головой и тихо сказала:

— Для меня.

Он удивленно поднял брови.

— Как это так?

Мерседес встала. Возбужденная его неотступными вопросами, она и забыла, что ей нужно закрыться платьем. Минутой раньше такое действие было бы продуманным кокетством. Сейчас же все произошло без всякого расчета или умысла.

— Если он погибнет, то все это обрушится на меня, — тихо сказала Мерседес.

Он смотрел на ее платье, свисающее с края постели вне пределов его досягаемости. Нижние юбки облепили ей ноги. Краска возбуждения бросилась ей в лицо, слабым отблеском окрасив кожу на груди. Мерседес вызывающе подняла подбородок, отчего нежная шея ее мучительно напряглась. И резким контрастом смотрелись ее тонкие руки, скрещенные на груди в попытке принять оборонительную позицию. Он подумал, что она, наверное, воображает себя неприступной. Но он видел лишь беспомощность и уязвимость.

Колин опустил на пол шкатулку для шитья и повесил зашитую нижнюю юбку на ручку кресла. Потом встал. Заметив его движение, хоть и очень медленное. Мерседес резко отступила назад. Он увидел, как она задела бедром о край тумбочки и вздрогнула, как от сильной боли. Такая боль могла возникнуть только от удара по ушибленному месту.

Сразу забыв обо всех других вопросах, он спросил:

— У вас есть еще ушибы?

Она вытянула руку, не давая ему приблизиться.

— Нет, больше ничего.

Он хотел было отвести ее руку в сторону, но потом передумал и крепко схватил за запястье. Она пыталась вырваться, но силы были явно неравные. Он подождал, словно отпуская ей время для того, чтобы она могла понять, что сопротивление бессмысленно.

— Дайте мне посмотреть, — сказал он. В ответ Мерседес упрямо сжала губы. — Ну, значит, я сделаю это сам.

Без дальнейших предупреждений Колин сделал одно неуловимое движение, и она оказалась в его объятиях. Еще одно движение — и он уже поднял ее как младенца под руки и под коленки.

Мерседес была одно оскорбленное достоинство. Стиснув зубы, она отказывалась признать очевидное. Он отпустит ее только тогда, когда сделает свое дело, и ни секундой раньше. И никакие ее мольбы здесь не помогут.

Колин положил ее на постель. Ее судорожная попытка встать была тут же подавлена. Его большие руки железной хваткой держали ее запястья, так что она и пальцем не могла пошевелить. Бедром он прижал ей ноги. Когда Колин наклонился над ней, светлая прядь волос упала ему на лоб.

Охваченная непонятным желанием убрать эти волосы со лба, Мерседес прекратила сопротивление.

— Так-то лучше, — сказал он.

«Чего уж тут хорошего?!» — подумала она с ужасом. Он, конечно же, заподозрил ее в попытке убить его, а не ласкать.

— А теперь я посмотрю, что с вами сделали. На мгновение она забыла, на что была направлена эта его атака.

— Это синяк, — ответила она. — Я видела его, когда мылась. Уверяю вас, я от него не умру.

Он дал ей высказаться, а потом, будто она ничего и не говорила, поднял чуть ли не до пояса ее нижние юбки и приспустил на левой ноге хлопковые панталоны. На гладкой кремоватой коже красовался синевато-багровый кровоподтек. Сам синяк был размером с соверен, в центре он был почти черным, а ближе к краям был расцвечен всеми оттенками фиолетового.

Колин тихонько присвистнул.

— Это лишь четвертая часть того, что будет завтра.

— Ну что, убедились? — с раздражением спросила она. — Я же говорила вам, что это просто синяк.

Но он не торопился оправлять ее юбки. Он на своем веку видел достаточно всяких ран и догадывался о происхождении этого кровоподтека.

— Кожа на бедре почти проколота. У него было оружие?

Мерседес издала нечто вроде тихого рычания, что красноречиво говорило о степени ее возмущения.

Колин посмотрел на нее с восхищением. Он с опозданием понял, чем было вызвано это рычание, и привел в порядок панталоны и юбки, все еще не отпуская ее рук.

— Теперь лучше?

Мерседес не удосужилась ответить на этот вопрос.

— У него не было оружия, — сказала она. — По крайней мере, он не применял его ко мне. Я наткнулась на что-то, когда убегала от него.

Она подумала, что это достаточно туманно и в то же время удовлетворит его. Не могла же она признаться, что всему виной угол письменного стола, на который она налетела благодаря дядюшке.

Колин посмотрел на нее долгим взглядом, размышляя.

— Вполне возможно, валялась сломанная ветка, — сказал он. — Вам еще повезло, что она не проткнула вам ногу.

— Да-да, я непременно буду поминать это в своих вечерних молитвах.

Ее язвительный тон, который мало сочетался с ее благовоспитанностью и благородством манер, развеселил его.

— Нельзя сказать, чтобы ваше остроумие чрезмерно пострадало от переживаний этой ночи.

— На меня напали не из-за моего остроумия, — ответила она.

Мерседес замолчала, увидев прямо над собой темные глаза Колина. Он всматривался в ее лицо, новым, заинтересованным взглядом окидывая волосы, лоб и брови. Слегка наклонив голову, он изучал форму ее носа, ушей и овал ее щеки. Теперь его глаза задержались не на ушибленном подбородке, а на губах. И Мерседес почувствовала, как они сами собой приоткрылись, когда она наконец перевела долго сдерживаемое дыхание.

Он встретился с ней глазами, и она заметила, что взгляд у него совсем не отсутствующий, как раньше, — в нем появилась какая-то теплота.

— Скажите правду — зачем вы вернулись сюда? — спросил он.

Его голос вдруг стал хриплым, и это удивило Мерседес больше, чем сам вопрос.

— Я уже говорила вам, — ответила она. Его голова наклонилась еще ниже.

— Я помню, что вы мне сказали.

Мерседес прикусила нижнюю губу. Он дал ей понять, что она не сказала ему правду, — так оно и было, но это совсем не то, о чем он, кажется, подумал.

— Значит, вы плохо меня слушали. Колин покачал головой:

— Черта с два!

Она не смогла увернуться от поцелуя. Мерседес не верила, что это случится, пока не почувствовала его губы на своих губах. Даже в самый последний момент она была уверена, что он просто берет ее на пушку. Только потом она поняла, что Колин Торн и не думал блефовать.

Это не был ее первый поцелуй. Бывало, что ее целовали насильно, несколько раз она сама этого хотела. Однажды она даже целовалась лежа. Но сейчас было совсем другое, и то, что у нее была возможность сравнить этот поцелуй с другими, дало ей повод перестать сожалеть о тех, прежних.

Губы Колина были горячие и сухие. Первое прикосновение было осторожным, будто он боялся ее испугать. И когда она не отстранилась, он прижался к ее рту сильнее и жестче. Кончик его языка раскрыл ей губы.

Мерседес почувствовала, как всю ее пронизало новое, острое ощущение. Ее пальцы в руках Колина, который все еще удерживал ее запястья, медленно разжались. Она закрыла глаза.

Он провел языком по ее нижней губе, нежно покусывая ее. Удерживаясь на весу, Колин чувствовал, как волнуется под ним ее расслабленное, вдруг ставшее послушным тело. Отпустив пальцы, он теперь удерживал ее лишь тяжестью своих ладоней.

Его поцелуй проникал в нее все глубже и настойчивее, и она не сопротивлялась. И теперь только время решало, превратится ли то, что он проделывает сейчас с ней, в то, что они будут делать вместе.

Мерседес вдруг ответила на его поцелуй. Она вытолкнула его язык своим и осторожно провела им поверх его зубов. Почувствовав, что она осмелела, он придвинулся к ней плотнее. Он коснулся ее одним бедром, но их тела еще разделял тончайший просвет. Она вся изогнулась, пронизанная наслаждением, и ее грудь коснулась его груди.

Задыхаясь, она прервала поцелуй и лихорадочно глотнула воздух. Но его рот, более настойчивый и требовательный, снова нашел ее губы. Колин вытянулся во весь рост рядом с ней. Согнутым коленом он пытался раздвинуть ей ноги. Она тоже подняла колено и, как бы ища опору, потерлась икрой о его бедро. И тут же она, упершись пятками в матрас, вся поднялась навстречу ему.

Колин стал покрывать поцелуями ее щеки, подбородок и шею. Он всасывал ее кожу, нежно покусывая. Оставив, наконец, в покое ее запястья, он медленно скользил ладонями вдоль ее рук к плечам. Кожа на сгибе ее рук была нежная, как у младенца.

Почувствовав свободу, Мерседес подняла руки. Запустив пальцы ему в волосы на затылке, она ворошила бледно-золотые пряди. Острые ноготки царапали кожу на Шее. Кончиками пальцев она чувствовала, как дрожь пробегает по его спине.

У Колина были шершавые пальцы и мозолистые ладони. Его прикосновение к голым плечам и рукам Мерседес было щекочуще-приятным. Он нежно поглаживал ее по внутренней стороне рук и по груди. Мерседес сладко вздохнула, когда его губы снова нашли ее рот.

Она уперлась ему в плечи, и он сразу понял, чего она хочет. Он с готовностью перекатился на бок, потом на спину, увлекая ее за собой, пока она не очутилась наверху. Поймав его за запястья, она раскинула в стороны его руки. Она сделала это без всякого усилия. Колин сдался в плен добровольно и нисколько не сопротивлялся, когда она закрыла ему рот страстным поцелуем.

Она медленно поднялась над ним. Ее серые глаза странно блуждали… Скользнув пальцами вдоль его рук к плечам, она уперлась ладонями ему в грудь. Нижние юбки взметнулись вокруг, как солнечная корона, и, широко расставив ноги, она крепко обхватила его бедрами.

Колин сильно прижал ее к себе, его пальцы почти сомкнулись на ее тонкой талии. Он видел, как она резко запрокинула голову и выгнулась дугой, обнажив шею и выставив вперед грудь. Изящно вскинув к шее тонкие руки, она провела пальцами по тонким ключицам. На ее губах блуждала загадочная улыбка сирены.

Сильным движением Мерседес откинула растрепанную косу через плечо за спину, так что ее конец хлестнул его по пальцам. Он схватил ее за косу в тот самый момент, как она выхватила нож.

Она сделала бесполезный удар по воздуху, потому что Колин накрутил косу на кулак и рванул ее назад. Она не сдавалась, а, уклонившись в сторону, попыталась поразить свою цель. Конец лезвия задел его плечо и полоснул по груди, разрезая рубаху и оставляя за собой алый след.

Колин еще сильнее дернул ее за волосы. От его рывка она опрокинулась навзничь и отлетела на край матраса, чуть не свалившись на пол. Она представила себе, как она падает, а Колин продолжает тянуть ее за волосы и она кричит от ужаса и боли, чувствуя, как с нее снимают скальп. Даже мимолетная мысль о такой боли заставила ее затихнуть,

Нисколько не доверяя ее внезапному спокойствию, тем более что она оказалась вооружена, Колин нанес ей ребром руки быстрый рубящий удар. Он пришелся как раз по ее запястью. Рука Мерседес конвульсивно раскрылась, нож выпал. Колин схватил его и отшвырнул в противоположный угол комнаты. Он со звоном ударился о комод и улегся недалеко от его собственного ножа.

Наступило молчание, нарушаемое лишь их тяжелым дыханием.

Только теперь Колин выпустил волосы Мерседес и оттолкнул ее, так что она кувырком полетела на пол, упав прямо на больное бедро. От резкой боли слезы брызнули у нее из глаз. Она закричала и скорчилась, пытаясь защититься от следующего удара. А когда удара не последовало, она замерла, не двигаясь и прикусив губу, чтобы сдержать стоны.

Колин встал с постели по другую сторону кровати и стащил с себя разрезанную рубаху. Затем сдернул с кресла нижнюю юбку, которую только что починил, и оторвал оборку. Опустив ее в лохань с водой и отжав, он промокнул кровь у себя на груди. Царапина была пустяковая. На плече рана была более глубокая. Колин специально дал крови стечь, чтобы уменьшить вероятность заражения. Потом он туго свернул влажный кусок ткани и держал его, прижав к ране, пока не остановилось кровотечение.

Колин обошел кровать, брезгливо скривив верхнюю губу. Мерседес, скорчившись, неподвижно лежала на полу. Он попинал ее по ступням, желая, чтобы она как-то отреагировала. Ответа не было. Присев на корточки, он слегка толкнул ее локтем. Она не пошевелилась.

Мерседес была без сознания.

Это нисколько не смягчило его. Он схватил с тумбочки Стакан и, зачерпнув воды из лохани, плеснул ей в лицо.

Мерседес поперхнулась и закашлялась. Вода попала ей в глаза. Она села и в страхе схватилась за лицо, пытаясь отдышаться.

— Это всего лишь вода, — сказал он. — Вы не ослепли.

Мерседес краем нижней юбки вытерла глаза и щеки. Очнувшись, наконец, она, даже не взглянув на него, молча уставилась на свои руки.

— Надеюсь, вы мне сейчас все объясните, — сказал он. — Но смотрите, не вздумайте врать!

— Мне нечего объяснять, — без всякого выражения ответила она. Голова ее раскалывалась от боли. В висках стучало, и гулко отдавалось в ушах. Казалось, голос Колина доносится до нее сквозь шум ветра или воды.

— Разрешите мне с вами не согласиться.

— Меня, кажется, тошнит.

Колин нашелся мгновенно, схватив из-под кровати пустой ночной горшок и сунув его ей в руки. Спазмы рвоты выворачивали ее наизнанку — она судорожно ухватилась за горшок, чтобы не упасть. Колин прислонил ее спиной к кровати, чтобы она могла опереться. Кровать сотрясалась от ее судорожных приступов. Вскоре она совсем обессилела. Горшок чуть не выскользнул у нее из рук. Колин едва успел подхватить его. Другой рукой он схватил ее за косу, чтобы она не упала вперед.

Наконец ее слабый кашель возвестил о том, что все закончилось. Колин выставил горшок за дверь. Он опять налил в стакан воды — на этот раз свежей, — добавил чуть-чуть виски и приказал ей выполоскать рот.

— Полощите, — повторил он, когда она вместо полоскания проглотила первый глоток. — Вам еще только лихорадки не хватает.

Она слабо кивнула и подчинилась. Трижды прополоскала рот, сплевывая в другой стакан, пока он не счел, что этого достаточно. Мерседес прислонилась головой к матрасу, а Колин вышел в коридор и выплеснул содержимое стаканов в горшок. Когда он вернулся, глаза ее были закрыты, и она дышала тихо-тихо.

— Ложитесь в постель, — сказал он.

Она повела головой и открыла глаза, но протестовать не стала. Он помог ей подняться на ноги и уложил в постель. Подсунул под голову подушку. Она уже не обманывалась относительно его приступов доброты. Если он вдруг стал заботливым, значит, ему взамен что-то нужно.

Мерседес закрыла глаза, Колин протирал ей лицо влажным полотенцем. Когда он отбросил его в сторону, она уже знала, что ее передышка закончилась.

— Посмотрите на меня, — приказал он. Его голос не допускал возражений. Она посмотрела.

— Я жду.

— Я сейчас, наверное, пойду, — слабо произнесла она.

Он поднял бровь. На лице его не дрогнул ни один мускул, лишь рот слегка скривился в мрачной улыбке.

— Сначала вы ответите на мои вопросы.

— Что вы хотите узнать?

— Был ли у вас этот нож, когда вы пришли ко мне первый раз.

Она кивнула.

— Но вы им не воспользовались.

— Вот видите! Мне совсем не нужно отвечать на ваши вопросы. Вы и без меня прекрасно справляетесь.

Колин поднялся и подошел к комоду. Посмотрев на оба ножа, он взвесил их на ладони и примерился к ее ножу, но потом выбрал свой. Когда он вернулся к ней, Мерседес уже сидела.

— Что вы собираетесь делать? — спросила она, настороженно глядя на него.

— Вот что.

Нож Колина прошел сквозь ее корсет как сквозь масло.

— Что вы делаете?

— Жду, — невозмутимо сказал он. — Ваших ответов. Но не заставляйте меня ждать слишком долго, мисс Лейден. На вашем корсете не так уж много лент.

— Но вы же не можете…

— Неуловимым движением кончика ножа он мгновенно перерезал верхнюю ленту.

Мерседес непроизвольно подняла руки, чтобы удержать разошедшуюся ткань.

— Задавайте следующий вопрос.

— Хорошо, — одобрительно сказал он. — У вас уже появились ответы. Так почему вы не пустили в дело нож в первый раз?

— Я думала, что смогу вас отговорить… Мерседес отвечала, не глядя ему в лицо. Ее взгляд был прикован к острию его ножа. Он приблизился к ней почти вплотную и слегка подрагивал.

— Вы же знаете, — быстро сказала она. — Уговорить вас, чтобы вы не убивали графа. Нож замер на месте.

— Сначала я думала, что это возможно. Потом вы рассказали мне много такого, чего я не знала. Это меня смутило. Я не знала, что и думать.

— И вы ушли.

— Да.

— Но вы вернулись!

— Я объяснила вам почему!

Колину не составляло никакого труда перерезать еще одну ленту. Он просунул конец ножа между ее судорожно переплетенными пальцами и слегка нажал. Этого уже было достаточно.

Мерседес вся вдавилась в спинку кровати.

— На меня напали, — торопливо произнесла она. — Когда я возвращалась.

— Уберите руки.

— Нет.

— Я порежу вас!

Испугавшись, Мерседес немного разжала пальцы.

Нож тут же сделал свое дело. Теперь она действительно не могла оторвать от своего корсета рук. Он едва держался на оставшихся лентах, и Мерседес боялась, что он просто развалится на части. Она попыталась поджать колени, но Колин силой распрямил ей ноги.

Ясные серые глаза с ужасом смотрели на Колина. Он ничего не делал, чтобы облегчить ее страдания.

— Мне нужна правда, Мерседес. Никто не нападал на вас, когда вы возвращались в Уэйборн-Парк. Ее лицо побледнело.

— Почему вы мне не верите?

— А почему вы так отчаянно хотите меня в этом убедить?

И руки ее, и голос отчаянно дрожали.

— Потому что это правда!

Колин проделал очередную дырку в ее белье. Мерседес вскрикнула, видя, как лиф повис клочьями. Чтобы хоть как-то прикрыться, она пыталась стянуть тонкую ткань руками. В горле у нее пересохло, и она не могла произнести ни слова. Она лишь молча смотрела на него.

— Я думаю, что вы благополучно возвратились в Уэйборн-Парк, — сказал он. — Дырка была у вас на подоле платья, а не на накидке.

— Но ведь вы отрезали застежку — помните? Когда я пришла в первый раз. — Ей было больно говорить. Она не узнавала собственного голоса. — И злоумышленнику было совсем нетрудно стащить ее с меня.

— Не думаю. Вы рассказали мне, как вы убежали и спрятались. Неужели вы возвратились потом за плащом? Не боялись, что тот, кто напал на вас, подстерегает упорхнувшую добычу?

Мерседес не ответила.

— Судя по грязным пятнам на шее, можно предположить, что руки нападавшего были в грязи, однако там, где платье было порвано, никаких следов грязи не было. И если бы вы напоролись в темноте на острый сучок, дырка на юбке не была бы такой аккуратной. — Он немного помолчал. — Мерседес, расскажите мне все как было.

Она поняла, что ничего не расскажет. Одна его рука лежала на ее плече. Кончиком ножа он подпирал ее подбородок.

— Ваш дядя замешан в этом? — спросил Колин. Она молча, с ужасом смотрела на него. — Он просил вас прийти сюда этой ночью?

Умоляющим голосом она прошептала:

— Пожалуйста, отпустите меня…

— Он принуждал вас?

— Нет!

В этом она не могла ему признаться.

Колин прищурился.

— Вы говорили о каких-то последствиях: что случится, если граф будет убит… что-то там о том, что ляжет на вас…

Мерседес почувствовала, как от ее лица отхлынула кровь. Она не хотела думать об этом. Под подбородком она ощущала холодную сталь его ножа, и все ее мысли были сосредоточены только на этом. Ныли судорожно сжатые руки, а костяшки пальцев побелели от невероятного усилия удержать распадающийся лиф. И вдруг ее осенило, что все его хлопоты не имеют к ней лично никакого отношения. Он это делает лишь для того, чтобы заставить ее подчиниться;

— Скажите, что вы имели в виду? — спросил он.

Мерседес наконец поняла, что ей ничего не нужно ему рассказывать. И совсем не важно, увидит ли он ее наготу, потому что его возбуждение здесь ни при чем. И это ее постепенное раздевание по одной ленточке — всего лишь уловка, чтобы вывести ее из равновесия. Он не сможет опозорить ее, если ей самой нечего стыдиться.

До нее вдруг дошло, что руки ее совершенно свободны: они не связаны, и никто их не держит. Она сама связала себе руки. И чтобы освободить их, нужно всего лишь забыть на миг о своей скромности. Она глянула на нож Колина и сделала простой выбор.

Мерседес выпустила края распадающегося корсета и ударила Колина по руке, в которой он держал нож. Он на какую-то долю дюйма проскочил мимо ее шеи, но ей удалось отбросить его. Колин потерял равновесие и упал на край кровати, и, прежде, чем он поднялся, Мерседес отскочила на другой край постели.

Колин встал.

— Что вы теперь собираетесь делать?

Между ними была кровать, но Мерседес очутилась на стороне, которая была дальше от двери. Нахмурив брови, она лихорадочно соображала, что же ей сейчас предпринять.

— Или вы забыли об этом? — Колин умышленно посмотрел в сторону ее изодранного корсета. — Не спешите!

Мерседес поборола искушение опять прикрыться хотя бы руками. Она найдет лучшее применение рукам, чем защищать таким бесполезным образом свою честь. Не сводя глаз с Колина и с ножа, зажатого в его руке, Мерседес осторожными шагами стала медленно, но верно приближаться к комоду.

— Не смейте брать нож, — предупредил он ее.

— Я хочу взять свои чулки.

Это было вполне понятное желание. Судя по ее тону, она не собиралась делать ничего неожиданного. Колин не разгадал ее хитрости.

— Вы хотите побить меня ими?

— Нет, я хочу вас связать.

Он не воспринял ее слова всерьез и продолжал стоять на месте, уставившись на ее грудь, как вдруг она швырнула ему в голову ящик от комода. Ящик угодил углом прямо ему в висок, и Колин упал как подкошенный. Со стоном попытался он подняться, но тут Мерседес ударила его по голове бутылкой виски.

Его последней мыслью было: если она обещала связать его, то, наверное, не собиралась убивать.

Глава 3

Мерседес вошла в дом через вход для прислуги. Она была рада такой возможности. Меньше всего ей хотелось натолкнуться на дядю прямо в холле. Мерседес удалось проникнуть в свою комнату по задней лестнице, никого не повстречав.

Высокое зеркало в ореховой раме, богато украшенной резными завитушками, было, пожалуй, одной из немногих красивых вещей, оставшихся в ее комнате. Мерседес не задержалась перед ним и даже не глянула в его сторону. У нее не было никакого желания смотреть на то безобразие, которое она собой являла. Встав на середину старенького ковра, она содрала с себя одежду и швырнула ее в угол. Она никогда не позволяла себе так небрежно относиться к своей одежде, но непреодолимое желание очиститься от всей этой грязи, скорее оставить позади эту ужасную ночь заглушило все ее практические соображения, и она подчинилась этому порыву, по крайней мере отчасти. Тайный голос уговаривал ее вовсе избавиться от этой одежды, но здравый смысл Мерседес восставал против такого расточительства: ведь его крови на одежде не было. Просто она напоминала о том, что Мерседес в ней совершила.

Мерседес приложила ладони к вискам и зажмурилась. Она не хотела больше думать об этом, И она не будет об этом думать! Тупая пульсирующая боль в голове не проходила, и ее нельзя было заглушить, как несмолкаемый бой литавр. Она покачнулась и тихо застонала от боли.

Мерседес опустила руки и открыла глаза. Усилием воли заставила она себя подойти к шкафу в примыкающей к спальне туалетной комнате. Взяла с полки ночную рубашку и надела ее через голову. Пышные складки тончайшего полотна окутали ее как облако. Мерседес завязала атласную ленту на шее и поправила рукава на запястьях. Подол рубашки мягко коснулся щиколоток, когда она потянулась за халатом. И только надев свой халат и затянув пояс на талии, Мерседес почувствовала себя наконец совсем спокойно, как младенец в пеленках.

У кровати стоял простой деревянный стул с тазом и кувшином для умывания и туалетными принадлежностями. Когда-то, еще в старые времена, в спальне был комод, две тумбочки по обеим сторонам кровати, туалетный столик с мягким пуфиком и письменный стол. Два высоких кресла с подголовниками, обитые кремовой парчой, обычно стояли у камина вполуоборот друг к другу. В туалетной комнате, кроме шкафа, были еще кушетка и высокий комод. Теперь все эти великолепные вещи в стиле чиппендейл и Виндзор стояли в незанятой комнате в южном крыле дома на случай, если к графу неожиданно приезжали гости.

Мерседес привыкла к новой обстановке. Она не тосковала по тому, чего уже не было.

Она умылась над тазом, немилосердно растирая лицо, будто могла таким образом смыть кровоподтек на щеке. Боль от этой процедуры была нестерпимая, но она отвлекала от надоедливой пульсации в голове, и Мерседес даже почувствовала удовлетворение. Сев на край своей огромной кровати под пологом, Мерседес распустила косу и начала расчесывать волосы. Она проделывала это осторожными мягкими движениями, начиная с самых кончиков. Вскоре волосы снова заструились и заблестели, и она сидела, покрытая, как плащом, волнистыми шоколадными прядями.

Из-под подушки Мерседес достала маленькую бутылочку темного стекла с настойкой опия и отмерила полную ложку. Эта бутылочка была ее тайной. Она держала ее на тот случай, когда граф бил ее, будучи в плохом настроении. Она пользовалась ею крайне редко, но не потому, что редко попадала под тяжелую руку графа, а потому, что давно привыкла терпеть боль.

Она глотнула опия, но вскоре поняла, что боль была не только и не столько физическая, от которой она искала избавления с помощью притупляющего чувства лекарства. Она бы притерпелась к такой боли. Сейчас же ей было необходимо освободиться от невыносимого чувства стыда.

Мерседес стоило большого труда встать с постели. Больше всего на свете ей хотелось вытянуться под одеялом и погрузиться в целительный сон. Но никому из тех, кто хорошо ее знал, не пришло бы в голову удивляться, что другие заботы пересилили это желание. Мерседес поднялась с постели и пошла проверить, как там ее двоюродные братья.

— Я же говорил — она пришла, — сказал Бриттон, как только Мерседес вошла в комнату. — Что я говорил!

Он сидел на постели с подушкой под спиной, закутанный в одеяла. Но разговаривал он не со своим братом. Этот славный малый похрапывал в ногах кровати, как старый сторожевой пес.

Его ликующий шепот был обращен к Марте Хеннпин, которая вместе с супругом служила в Уэйборн-Парке на разных должностях вот уже сорок лет. И сколько бы раз ни пытался лорд Лейден уволить одного из них или обоих, они просто не обращали на его приказы никакого внимания.

— Да, вы говорили, мастер Бриттон, — ответила миссис Хеннпин.

Она легко прихлопнула в ладоши, чтобы похвалить его проницательность и выразить свое облегчение. Встав, она стала расправлять свой фартук, разглаживая материю заскорузлыми от работы пальцами.

— Сказать по правде, я и сама так думала. — Она сделала знак рукой, чтобы Мерседес скорее вошла в комнату и закрыла за собой дверь. — Чтобы мы могли быть спокойны, дорогая. Его светлость спит в своей комнате, но никто не знает, сколько это продлится и какой звук его может разбудить.

Мерседес кивнула и тихо прикрыла дверь.

— Не было здесь никакого шума после того, как я ушла? А Брендана ты видела?

— Ко мне приходила Сильвия сразу же после того, как вы и граф спустились вниз. Она была совсем вне себя, бедное дитя. Я не разобрала и половины из того, о чем она говорила. — Миссис Хеннпин скрестила руки на груди, поддерживая свою огромную грудь. — Мистер Хеннпин тоже собрался было со мной, но я сказала ему, что лучше разберусь сама. — Она еще больше нахмурилась. — Он так беспокоится за мальчиков!

Тут в разговор вклинился Бриттон, в тоненьком детском голоске которого чувствовалась бравада.

— За меня ему нечего волноваться. Со мной все в порядке. А Сильвия просто голову потеряла от такого пустяка.

Мерседес нашла в себе силы слабо улыбнуться.

— И все-таки мне бы хотелось осмотреть тебя, — сказала она.

Бриттон явно смутился от ее просьбы. Он не любил, когда с ним нянчились даже в таких случаях. У нее сердце разрывалось при взгляде на него: эти голубые глаза и храброе детское личико. Его светло-песочные волосы были взъерошены, а непокорный вихор на макушке стоял торчком. Она боролась с искушением положить ему руку на голову и пригладить непокорные завитки. Ведь ему всего восемь лет! И он нуждается в помощи и заботе гораздо больше, чем в затрещинах.

— Ну как? — спросила она, садясь рядом с ним на постель. — Можно?

— Да, конечно, — сказал он с многострадальным видом. — Подняв ночную рубашку, он не увидел тех грустных улыбок, которыми обменялись Мерседес и домоправительница. — Видите? В этот раз даже ребро не треснуло.

Мерседес положила ладонь на узенькую грудную клетку Бриттона и слегка надавила в нескольких местах. Он немного поморщился, когда ее пальцы коснулись кровоподтека, но она заметила, что дышать ему не так уж больно.

— Он мне только немножко в брюхо попал, — продолжал Бриттон из-под ночной рубашки. — Ты же видела, как я свернулся в клубок. Точно как ты меня учила, Мерседес. Ты видишь, как это здорово помогает?

Да, она видела. На этот раз серьезных повреждений не было. «Интересно, — подумала Мерседес, — чему другие воспитательницы учат своих подопечных? Уж, наверное, в их учебные планы не входят приемы самообороны». Она помогла Бриттону опустить ночную рубашку и, прежде чем он смог увернуться, наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Сегодня ты действовал очень ловко.

Это было тем более кстати, что через несколько месяцев Бриттон и Брендан должны будут уехать на учебу в интернат. Мерседес убедилась, что деньги на это есть. Мальчики едва ли смогут занять достойное место в обществе без надлежащего образования. Этот пункт стоял в самом конце списка первоочередных задач графа, поэтому Мерседес поставила его во главе своего собственного списка.

Миссис Хеннпин подошла ближе к постели. Ее объемистая фигура заслонила свет от боковой лампы и бросила тень на стеганое одеяло и на утешительницу.

— Он не дает мне завязать ему грудь. Чтобы уж я была спокойна, говорю я ему, а он совершенно меня не слушает.

— Все нормально, — мягко сказала Мерседес, — Бриттон лучше других знает, что человек чувствует, когда у него треснули или сломаны ребра. — Она посмотрела на мальчика. — А ведь ты же этого сейчас не чувствуешь, так ведь?

Он с серьезным видом покачал головой.

— А мы возьмем с него слово, — сказала Мерседес, — чтобы он признался, если что не так. Спасибо вам за то, что вы побыли с ним.

Миссис Хеннпин отмахнулась от ее благодарностей. Она взглядом указала на Брендана, спящего в ногах у брата.

— А этот так вообще не уходил. Даже Хлоя не могла заставить его уйти в свою комнату.

— Представляю себе, — сказала Мерседес. — Я уведу его, когда буду уходить.

Краем глаза она увидела, что Бриттон вздрогнул. Она поняла, что это не настоящая дрожь, а какое-то нервное моргание, из чего можно было заключить, что он испытывает боль или скрывает страх. «Они что-то еще знают про меня», — с ужасом подумала Мерседес — она заметила пару раз те же самые проявления и у Брендана и решила, что им передалось ее нервное напряжение.

— Он должен уйти в свою комнату, — объяснила она Бриттону. — Если ваш отец вернется и обнаружит его здесь, вам обоим от этого будет только хуже.

И вдруг Бриттон выпалил то, что больше всего его волновало:

— Он мне не отец!

— Не говори так, — сказала Мерседес.

— И Хлоя говорит, что он мне не отец, — упрямо продолжал он, оттопырив нижнюю губу. Миссис Хеннпин зацокала языком.

— Детям твоего возраста не пристало говорить такое.

— Не могу же я стать ребенком твоего возраста, — возразил он.

Мерседес слегка оживилась, улыбка тронула ее губы.

— Я бы сказала, что ответ неплохой.

— Да, ему палец в рот не клади, — сказала домоправительница. — А уж посмеяться — только дай! Слишком уж шустры эти двойняшки. Если один не сообразит, что ответить, то второй тут же найдется.

Чувствуя, что разозлила его, она положила Бриттону руку на голову и взъерошила ему волосы.

— Я зайду к тебе утром.

Она посмотрела на Мерседес, и от ее острого взгляда не укрылась ни необыкновенная бледность Мерседес, ни распухшая, с кровоподтеком щека.

— Ну а ты, дорогая? Не знаю, что за переполох случился у вас сегодня вечером, но надеюсь, что к утру все закончится благополучно.

Мерседес не ответила. Никто, кроме ее дяди и ее жертвы, не должен знать, что было этой ночью.

Миссис Хеннпин вздохнула.

— Едва ли я смогу спокойно заснуть, — сказала она, выходя из комнаты. — Ты знаешь, где меня найти.

Когда она ушла, Мерседес посмотрела на каминные часы. Уже четвертый час. Через несколько часов проснется граф и спросит, выполнила ли она его поручение. Когда он услышит ее ответ, он начнет подготовку к встрече с неприятелем, зная заранее, каков будет исход. У нее было великое искушение солгать ему. Как бы ей хотелось увидеть его реакцию, проверить, явится ли он утром на условленную встречу, если будет знать, что там его ждет Колин Торн!

Бриттон молча смотрел на Мерседес. В полной неподвижности ее позы он почувствовал страшное напряжение. Его испугала эта ее полная отрешенность, будто она не замечала никого вокруг и в некотором смысле перестала существовать сама. Он тихонько просунул в ее руку свою маленькую ладошку. Сначала он не почувствовал никакого ответа, и его сердечко зашлось от одиночества и ужаса. Но через мгновение он почувствовал ее легкое пожатие, ощутил ее поддержку. И вот она уже повернула к нему свое улыбающееся лицо.

— Ты хороший мальчик, Бриттон, — спокойно сказала она. — И миссис Хеннпин тоже так считает.

Бриттон наклонил голову, боясь, что его опять начнут целовать или ерошить ему волосы. Он нырнул в постель и замер, не вынимая, однако, руки из теплой ладони Мерседес.

— Ты убила его? — спросил он серьезно. Улыбка мигом исчезла с ее лица.

— О чем ты говоришь?

Он был явно разочарован. Неужели она думает, что сможет скрыть такое от него с братом?

— Зачем ты притворяешься? Миссис Хеннпин это, может, и нравится, а мне — нет. Даже Хлоя и Сильвия наверняка знают, что сейчас происходит.

Он слишком взрослый для своих лет, подумала она. И Брендан тоже такой. Близнецы были посвящены в такие дела, которые не должны знать до поры до времени. Но они почти все прекрасно понимали. В их разговоре чувствовались непривычно взрослые, серьезные интонации, которые никак не сочетались с их возрастом и детскими личиками.

— И что же такое ты, по-твоему, знаешь? — спросила она осторожно.

— Граф просил тебя убить того американца, — сказал Бриттон. — Ну… ты знаешь, — указательным пальцем он сделал движение, будто перерезает себе горло, — снять голову с плеч.

— Бриттон!

— Может быть, это не совсем точно сказано, — допустил он.

— Ни о чем подобном и речи не было.

— Кое-что об этом говорилось. Мы с Бренданом это слышали.

И прежде чем Мерседес успела остановить его, он толкнул спящего брата ногой и локтем.

Брендан тяжело поднял голову.

— М-м-м, — сонно промычал он. Он зевнул во весь рот и уставился на Мерседес. Затем, казалось, кто-то внезапно включил его сознание. — О-о, ты вернулась! Ну как, ты его убила?

Бриттон хихикнул:

— Вот видишь? Что я тебе говорил?

Брендан сел, отбросил со лба светлые волосы и сказал:

— Что ты мне говорил?

— Не тебе, а Мерседес. Я рассказал Мерседес, что мы слышали, что говорил ей его светлость.

— Его светлость — это ваш отец, — сказала Мерседес.

— Нет-нет, — ответил ей Брендан. — Даже Хлоя говорит, что он нам не отец.

Мерседес вздохнула. Что-то они там подслушали, прячась за дверями и портьерами. Было бесполезно спорить с ними, особенно ночью.

— Брендан, я отведу тебя в твою комнату. Всем, в том числе и мне, давно пора спать.

Как только Мерседес встала, Брендан выполз из постели и послушно взял ее за руку. При этом он уверенно сказал брату:

— Она это сделала. Ты же знаешь, что она сказала бы, если бы не сделала. Значит, сделала. Бриттон глубокомысленно кивнул:

— Пожалуй, ты прав.

Мерседес беспомощно покачала головой:

— Я даже не знаю, о чем ты говоришь. — Брендан открыл было рот, чтобы объяснить ей, но она быстро приложила палец к его губам. — И ничего не хочу знать. — Затем указала на дверь.

— В постель, быстро. Спокойной ночи, Бриттон.

— Спокойной ночи, Мерседес. Пока, Брендан.

— Ты извини, что я заснул, — сказал Брендан. — Но ведь ты знаешь, я бы тут же проснулся, если бы пришел граф.

— Конечно, — просто ответил Бриттон. Мерседес с восхищением внимала разговору мальчиков: удивительно, как они с полуслова понимали друг друга и какое доверие было между ними! Трудно сказать, возникло бы то же самое между ними, не будь граф таким, какой он есть. В других обстоятельствах между мальчиками вполне могло бы существовать здоровое чувство соперничества, но поскольку они постоянно нуждались в помощи и взаимовыручке, то это чувство не нашло себе почвы для развития. Бриттон всегда находил глубокое удовлетворение в успехах Брендана, а тот неизменно радовался достижениям брата. И Мерседес была почти уверена, что все останется по-прежнему, когда они попадут в школу-интернат. Она почти сочувствовала тому их однокласснику, который вздумает выбрать одного из братьев мишенью для насмешек или издевательств. Близнецы сумеют превратить жизнь этого бедолаги в сущий ад.

Мерседес препроводила Брендана прямо в его комнату и уложила в постель.

— Спи скорее, а то клопы закусают, — пошутила она, вспомнив детскую присказку: «Кто скорее засыпает, того клопик не кусает».

Он повернулся на бок и положил руку под подушку точно так же, как сделал его брат в своей комнате.

— Не беспокойся, мы с Бриттоном не думаем о тебе ничего плохого, — сказал он. — Граф готов был убить Бриттона, если бы ты ему не пообещала сделать то, что он велел. Мы знаем, что ты сделала это для нас.

«Это не совсем так», — подумала она, ложась наконец в свою постель. Она сделала это, конечно же, и для себя.

Мерседес проснулась от ощущения, что она в комнате не одна. Осторожное, сдерживаемое дыхание… чье-то чужое дыхание. А легкое мерное постукивание издавали не ставни на окнах.

Мерседес резко вскочила, когда граф Уэйборн сел на край ее кровати. Она отметила про себя, что он выглядит неплохо после своего ночного запоя. Глаза были вполне трезвые, с твердо направленным взглядом, а на губах играла довольная, слегка заискивающая улыбка, отчего уголки рта были добродушно приподняты. Это было самое приятное из всех выражений, которые он допускал по отношению к своим домочадцам. Откинув с лица прядь волос, Мерседес поискала глазами источник мерного постукивания. Граф захватил с собой кожаный арапник. Кончик плетеного кожаного хлыста постукивал по краю кровати каждый раз, как ее дядя слегка взмахивал кистью руки. Мерседес знала, что он носил арапник не столько для того, чтобы показать свое намерение отправиться на верховую прогулку, сколько для устрашения близких. Она заставила себя отвести взгляд.

— Я жду, — небрежно произнес граф. Во рту у Мерседес пересохло. Ей стоило большого труда не смотреть на хлыст.

Граф Уэйборн несколько более энергично встряхнул короткой рукояткой арапника.

— Тебе нужно было разбудить меня сразу же, как ты вернулась. Ты же знаешь, как я жду результатов твоего похода в гостиницу.

Мерседес обрела наконец дар речи.

— Было ли хоть раз так, чтобы я не сделала того, что мне велено? — спросила Мерседес.

Тонкие лучи света проникли между ставнями, падая на деревянный пол и ковер. Они должны были бы придать блеск полировке пола и яркости ковру, но этого не произошло. Раннее солнце еще не могло пробить утренний туман, и весь Уэйборн-Парк еще был погружен в сумрак. Вот он-то и просочился в ее комнату. В любое другое утро она встала бы с постели и поплотнее закрыла жалюзи, чтобы свет не проникал в спальню. Но сегодня она даже не пошевелилась. Не стала она тратить и воображение, чтобы связать этот мрак с присутствием своего дяди.

Граф Уэйборн был удовлетворен ответом Мерседес.

— У меня намечено встретиться с Колином Торном примерно через час. Он будет там?

Ритмичное стаккато ударов арапника о край кровати настолько завладело вниманием Мерседес, что она с трудом уловила смысл вопроса.

— Нет, — не сразу ответила она. — Его там не будет.

Она вжалась в спинку кровати, так же как там, в комнате у Колина Торна, когда острие его ножа щекотало ей подбородок. На этот раз ее побудила к этому короткая рукоятка арапника лорда Лейдена.

— Нет, — повторила она более уверенно.

— Ты все сделала так, как я сказал? — спросил од, — Он взял ее за подбородок, чтобы поймать ее взгляд. — Ты действовала ножом?

— Его там не будет.

Мерседес отвернулась. И тут же получила удар кожаной рукояткой арапника в челюсть. От боли у нее перехватило дыхание, и она с трудом втянула воздух через стиснутые зубы.

— Его там не будет, — снова сказала она, четко выговаривая каждое слово.

Арапник скользнул вдоль ее челюсти до самого уха. Плетеный конец мягко прошелся вдоль шеи и плеча. Мерседес подавила желание отбросить его прочь. Ей не хотелось доставить графу такое удовольствие.

— Да тут синяк, — ласково сказал граф. — Я не думал, что ударил тебя тогда так сильно. Я всегда замечал, что на тебе, чуть что, сразу остаются следы. Гораздо чаще, чем на мальчиках или на Хлое и Сильвии, хотя, сказать по правде, они никогда не давали мне столько поводов для наказания, как ты.

Он уже и раньше сообщал Мерседес об этом своем наблюдении. Оно высказывалось всегда одним и тем же тоном: восхищенным и странно изумленным, и без тени сожаления. При этом он никогда не дожидался от нее ответа, и Мерседес, как всегда, промолчала. Арапник медленно, как змея, отполз назад.

Граф поднялся.

— Ты прекрасно знаешь, что тебе будет плохо, если ты мне лжешь, — сказал он. Он внимательно следил за ее лицом, пытаясь уловить хотя бы малейший оттенок, даже малейший намек на то, что может попасть в ловушку. Но ничто не изменилось на ее лице.

— У меня ведь нет другого выбора, правда? — сказал он наконец. — Я вынужден верить тебе.

— Вы бы и сами могли это сделать, — сказала она, метнув на него обвиняющий взгляд. — Или честно принять вызов, который сами же и бросили.

Лорд Лейден легко щелкнул арапником по своей ноге. И замер. Тишина становилась угрожающей.

Мерседес не выдержала первой. Она опустила глаза под его немигающим стальным взглядом. Она проклинала себя за свою слабость. У Бриттона и Брендана было больше мужества.

— Я тоже так думал, — тихо сказал Уоллас Лейден, удовлетворенный тем, что ей больше нечего сказать. Он испытывал удовольствие, подавляя ее короткий мятеж. Он, может быть, и не считал бы ее достойным оппонентом, если бы она никогда не отвечала ему огнем. — Мы поговорим позже. А ты пока подумай об этом.

Ей некуда было деваться. Глазами она уже была на другой стороне кровати, но тело ее осталось на месте. Она не успела даже закрыться одеялом, чтобы как-то защититься. Плетеный кожаный хлыст ожег ей плечо, мгновенно оставив рубец под ночной рубашкой. От невыносимой боли у нее потемнело в глазах. Но дело было не только в физической боли: оскорбительным, порочным было само это действие, ничем не оправданное, эта почти игривая жестокость, к которой она никогда не сможет привыкнуть.

Она приготовилась к другому удару, но его не последовало.

Граф Уэйборн просто стоял и улыбался своей племяннице. Он покинул ее комнату так же тихо, как и вошел.

Прежде чем выскочить из постели, Обри Джонс шлепнул по двум задницам, прижавшимся к нему с обеих сторон. Ни Молли, ни ее сестра даже не шевельнулись. Обри воспринял это как отменную похвалу в свой адрес. Он быстро вымылся и оделся, понимая, что проснулся позже, чем рассчитывал. В этом, конечно же, были виноваты его подружки. Он провел прекрасную ночь, уютно расположившись между двух сестричек, после того как изрядно утомил их обеих.

Очень довольный собой и полный страстного желания поведать о своих приключениях команде «Таинственного Ремингтона», может быть, чуть-чуть приукрасив всю историю, Обри Джонс с нетерпением предвкушал благополучное окончание того дела, которое привело его сюда из Лондона. Упаковав свой чемодан, он понес его через холл в комнату капитана.

На первый его стук никто не ответил. Это было как-то необычно, потому что Обри прекрасно знал, что рука у него тяжелая. Со своим широким лицом, бычьей шеей и кулаками словно колотушки Обри Джонс являл собой образец чего-то добротного и большого. Он снова заколотил в дверь, искренне веселясь и недоумевая — мол, неужели это Молли своим недолговременным пребыванием сумела выбить из колеи его командора. Или, может, это та поздняя ночная гостья — невзрачная девица, худая, как швабра, как довольно нелестно отозвалась о ней Молли.

Когда Обри в ответ на вторую попытку достучаться услышал лишь эхо своего богатырского ржания, он решил, что с него хватит. Будучи крупным и сильным мужчиной, он был тем не менее наделен от природы удивительно мягким и добродушным характером. И ему не доставляло особого удовольствия выламывать дверь, хотя он сделал это без всякого труда быстрым ударом ноги и легким нажатием плеча.

Дверь открылась, наискось повиснув на сорванных петлях. Обри встал на пороге, созерцая представившуюся его глазам картину. Его сильная квадратная челюсть отвисла, голова покачивалась из стороны в сторону. Он тихо присвистнул и криво ухмыльнулся:

— Будь я проклят!

Колин Торн лежал на полу боком, связанный, как теленок на убой. Руки стянуты за спиной и прикручены к щиколоткам. И хоть колени были согнуты, чтобы хоть| как-то приспособиться к такому положению, весь он, казалось, был неуклюже вывернут наизнанку. Какое-то время он явно пытался бороться со своими путами. Сверху и снизу он был еще для надежности обвязан чулками. Кожа его в этих местах была стерта от попыток освободиться, но было, непохоже, чтобы он достиг в этом хоть какого-нибудь успеха.

Обри чувствовал на себе свирепый взгляд своего капитана, но это не заставило его двигаться хоть чуточку быстрее. Сначала он огляделся вокруг, чтобы убедиться, что не станет очередной жертвой противника, уложившего Колина. Он даже заглянул под кровать: комната была пуста.

Подняв нож Колина, он освободил его от кляпа.

— Долго же ты возился, — прохрипел Колин. Во рту у него пересохло, и выговаривать слова было все равно что выплевывать камни. — Ты что, и правда думал, что кто-то прячется под кроватью?

— Нет, я сделал это специально, чтобы позлить тебя. — Никогда нельзя было предположить, насколько серьезно может воспринять Обри некоторые вещи. — Не вынуждай меня жалеть о том, что сначала я вытащил кляп.

Он разрезал чулок, которым были связаны вместе руки и ноги Колина, а потом завязки, стягивающие их по отдельности.

— Да, немалая работа проделана, — сказал он. — Никогда не слыхивал ни о чем подобном. Сколько их здесь было?

— На одного меньше, чем было у тебя в постели, когда ты вовсю развлекался и в ус себе не дул, чтобы мне помочь. Обри так и сел.

— Один человек смог сделать с тобой такое?

Тихо постанывая, Колин медленно расправлял затекшие члены. Кровообращение медленно восстанавливалось, и его руки и ноги стало неприятно покалывать.

— Ты почти угадал. Это была женщина.

Такая вероятность Обри и в голову не приходила.

— Ты имеешь в виду ту невзрачную девицу, худую, как швабра? — спросил он. Поймав суровый взгляд Колина, он пожал плечами:

— Это описание Молли, а не мое. Я и не думал запоминать ее историю.

— Она и не стоила того, — сказал Колин, — по крайней мере сначала. — Он сел и стал растирать запястья, потом щиколотки. В конечности возвращалась чувствительность, а вместе с ней появилась сильная боль и нестерпимое покалывание.

— Что ты имеешь в виду — почему не сначала? — спросил Обри, внимательно разглядывая чулки. — Это ее чулки?

— Конечно же, черт подери, не мои! — ворчливо заметил Колин. — Который час?

— А такой час, что тебе пора вставать и бежать изо всех сил, если ты собираешься попасть в Уэйборн-Парк. Он встал и помог подняться Колину.

— Что ты имеешь в виду — почему не сначала? — снова спросил он.

Колин копчиками пальцев сосредоточенно обследовал свой левый висок.

— Потом, — сказал он, держась за край кровати и пытаясь восстановить устойчивость.

Обри поднял три пальца прямо перед орлиным носом Колина.

— Сколько?

Колин оттолкнул его в сторону.

— Не сейчас. Приготовь мне одежду, пока я моюсь. Не думаю, что граф будет нас долго ждать. Поэтому не стоит опаздывать.

От смущения на лице Обри появилось комичное, нелепое выражение. Его темно-рыжие брови полезли вверх, избороздив лоб морщинами, зеленые глаза широко открылись, сохраняя при этом слегка отсутствующее выражение. И вместо того чтобы задать следующий вопрос, на который, как он понял, ответа все равно не будет, Обри философски пожал плечами. Он достал чемодан Колина и, положив его на кровать, стал доставать капитанскую одежду.

— У тебя на лице кровь, — сказал он. Колин отвлекся от умывания.

— Что?

Обри дотронулся до своего виска.

— Вот здесь, — сказал он. — Кровь.

— О-о! — Колин смочил салфетку и потер висок. — Ну как? Лучше?

— Да. Крови уже нет.

Это было лучшее, на что Колин мог надеяться. Он взял узенькое ручное зеркало и стал изучать рану. Его здорово ударило углом ящика. Было бы неплохо наложить пару швов.

— Черт бы ее побрал, — пробормотал он.

— Ты о чем? — спросил Обри.

— Ни о чем. Это я так.

Колин отложил зеркало и стал торопливо заканчивать мытье. Он брился без обычной осторожности и украсил лицо еще одним порезом на подбородке. Обри совсем развеселился, глядя, как Колин, чертыхаясь, прикладывает к ранке квасцы, чтобы унять кровь.

— Проверь оружие, — сказал Колин.

— А что с ним могло случиться? — спросил Обри, доставая лакированный футляр.

— Она могла его трогать.

Обри прежде всего проверил коробку снаружи.

— А у нее изящные ручки?

Колин осматривал рану на плече, куда Мерседес пыталась всадить нож. Она бы ранила его куда серьезнее, будь у нее побольше силы в руках.

— Не знаю, можно ли назвать их изящными, — ответил он, сдирая с себя рубашку. — Похоже, что ловкие. И уж точно — упорные.

Он вспомнил эти руки у себя на груди, на плечах… Их Прикосновение было очень легким. Мягким и одновременно настойчивым. Колин схватил чистую рубашку.

— Собственно, почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Ты меня не понял, — сказал Обри. Он поднес коробку к свету лампы, стоявшей на тумбочке, и повернул ее так, что на лакированной поверхности четко обозначились следы пальцев.

— Я тщательно протирал футляр прямо перед тем, как положить его тебе в чемодан. И тогда на нем не оставалось ни единого отпечатка. А эти — посмотри — слишком малы для твоих, значит, они принадлежат либо Молли, либо твоей второй гостье.

— Они не могут принадлежать Молли.

— Ну, значит, мисс Изящные Ручки трогала футляр.

Колин застегнул рубашку, натянул чистые брюки и сел на постель, чтобы надеть носки. Он посмотрел вниз, где на полу в изножье кровати Обри возился с пистолетами.

— У мисс Изящные Ручки есть имя, — сказал он. Обри продолжал свою проверку.

— Наверняка есть, — сказал он. — Я все жду, когда же ты мне назовешь его.

Он вынул второй кремневый пистолет и подверг его такому же тщательному обследованию, как и первый: проверил дуло и спусковой механизм.

Колин потянулся за своими ботинками, надел их и стал кидать вещи в открытый чемодан.

— Мерседес Лейден, — наконец сказал он. — Тебе что-нибудь говорит это имя?

Обри закрыл футляр с пистолетами и сунул его под руку.

— Лейден, — пробормотал он себе под нос, соображая. И вдруг скосил рот на сторону и выпучил глаза, будто то, что до него дошло, сразу угодило ему по физиономии. — Погоди, а как зовут графа?

— Уоллас Лейден.

— Так это его дочь? — спросил Обри.

— Она говорит, что племянница. Обри помолчал.

— И ты веришь ей?

Колин окинул взглядом всю комнату, проверяя, не осталось ли чего из вещей. Он заметил, что за исключением чулок, которыми Мерседес связала его, не было никаких доказательств, что она приходила в эту комнату. Ее нож исчез, как исчезла вся ее одежда, включая даже те лоскуты, которые он оторвал от ее нижней юбки, чтобы остановить кровь из раны на плече.

— Половина из того, что она говорила, — ложь, — сказал он Обри, — а другая половина — сплошная выдумка.

Обри расхохотался. Он подумал, что у Колина Торна просто талант находить вот таких девиц.

Колин бросил на него свирепый взгляд:

— Вы что-то там хотели сказать, мистер Джонс? Обри сделал вид, что прочищает горло.

— Нет, сэр, ничего.

— Я так и думал.

Не было нужды напоминать Обри Джонсу о его последней даме, которая просто опутала его своей ложью, и о предыдущей, которая была ничуть не лучше. Колин уже решил, что гораздо лучше иметь дело с такими женщинами, как Молли или ее сестра, — бесхитростными и ласковыми, чем с женщинами с родословной, которые всегда чего-то хотели от него.

— Пойдем, — сказал Колин. — Ты позаботился о лошадях?

— Еще вечером. Они уже должны ждать нас в конюшне.

В Уэйборн-Парке все проснулись раньше обычного. Спускаясь в столовую, Мерседес поздоровалась с мистером Хеннпином, Дженни Мэдисон, Эммой Лидс и Беном Фитчем. Не было ничего странного в том, что мистер Хеннпин уже давно приступил к своим делам. С того самого момента как он здесь появился, его обязанностью было содержать в порядке угодья Уэйборн-Парка. Когда-то давно это означало уход за обширными садами, цветниками и зелеными изгородями. Теперь же, когда штат работников в поместье сильно сократился, он занимался внешним ремонтом главного здания и всех хозяйственных строений. В это утро его послали на северную башенку якобы латать крышу. Когда туман поднимется, с крыши северной башенки будет прекрасно видно место дуэли.

Из-за этой утренней встречи графа Уэйборна все в доме были заняты. Дженни Мэдисон была нужна Хлое и Сильвии, чтобы помочь им одеться. Эмма несла свежевыпеченный хлеб из кухни, когда Мерседес увидела ее, а Бен Фитч вежливо коснулся рукой шляпы, направляясь в конюшню.

В разговорах никто не затрагивал вопроса о причине столь ранней и всеобщей активности. Все старались делать вид, что это в порядке вещей, но неестественность ситуации становилась от этого еще более очевидной. Никто из них не хотел думать о том, как изменится их жизнь и на что они будут существовать, если граф Уэйборн не вернется с этой встречи на лугу.

В столовой Мерседес встречали близнецы. Они сидели напротив друг друга за столом орехового дерева и весело болтали ногами, соревнуясь, кто кого первый толкнет. Как только Мерседес вошла в комнату, они немного приутихли, а она сделала вид, что не замечает их поединка.

— Вы очень рано встали, — заметила она, раздвигая тяжелые шторы. В ясное безоблачное утро комната сразу наполнялась солнечным светом. Миссис Хеннпин всегда ворчала, что страсть Мерседес к солнечному свету приводит к порче ковров, и снова закрывала шторы, как только все уходили из комнаты. Мерседес сомневалась, что сегодня домоправительницу будет волновать этот вопрос. Она полностью открыла шторы, но на улице было пасмурно и туманно. Обернувшись к мальчикам, она сказала:

— Я думала, вы воспользуетесь редкой возможностью поспать подольше. Я ведь ничего не подготовила к нашим занятиям. Но теперь, раз вы уж встали, придется что-нибудь придумать.

Бесшабашное веселье в глазах близнецов, обмен хитроватыми, понимающими взглядами вмиг сменились каким-то оцепенением и почти ужасом. Борьба ног под столом прекратилась.

Мерседес приложила все свои силы, чтобы не рассмеяться, когда мальчики стали хором высказывать свои соображения на этот счет. Она подняла руку, останавливая поток их красноречия.

— Ладно, посмотрим, — сказала она. — Послушаем еще, что нам предложат Хлоя и Сильвия.

Бриттон с Бренданом откинулись назад, умиротворенные на данный момент. В надежде, что занятия все же будут отложены, они снова стали беззаботными и смешливыми. Брендан даже сорвался со своего стула, чтобы успеть предложить Мерседес ее собственный.

— Как ты себя чувствуешь, Бриттон? — спросила Мерседес.

Она развернула на коленях салфетку и стала поднимать крышки блюд, которые уже успела поставить на стол миссис Лидс. Ей совсем не хотелось есть колбасу и помидоры, по, помня о том, что за столом мальчики и она должна подавать им пример, Мерседес взяла с блюда яйцо всмятку и горбушку свежего, еще теплого хлеба.

— Ты уверен, что тебе не нужно быть в постели?

— Это смотря когда. Если мы собираемся заниматься, то, наверное, я буду чувствовать себя довольно плохо. Если нет, то, как мне кажется, пикник сегодня к вечеру был бы очень кстати.

— Хорошо, я не могу наказывать тебя за твою смелость, — сказала Мерседес. Она положила по порции всего на тарелку Бриттона, потом сделала то же для Брендана. Какое редкое удовольствие — кормить близнецов в столовой! Обычно, когда граф был дома, им строго запрещалось есть где-нибудь еще, кроме как в своих комнатах или в классе. Сегодня же они были готовы рискнуть и ослушаться графа. Видно, мальчики были уверены, что отец не может вернуться домой в таком же отвратительном настроении, как всегда. Он наверняка будет притворяться, разыгрывая возмущение — мол, граф оскорбил его вторично, не явившись на дуэль.

Мерседес старалась вовсю, чтобы мальчики побыстрее поели. Чем больше она думала об этом, тем больше ей хотелось отослать их поскорее, чтобы граф не застал их в столовой.

— Вот это место, — сказал Обри, останавливая лошадь на обочине. — Вон там рощица. Пруд. Мы сейчас находимся на краю луга.

Он огляделся: нет ли рядом другого похожего места? Но по другую сторону дороги ничего такого не обнаружил. Обри пожал плечами и посмотрел на Колина.

— Это дорога на Уэйборн. Кажется, все на месте, кроме графа.

Плотный утренний туман стал наконец рассеиваться. И хоть небо еще хмурилось, все очертания и даже мелкие подробности местности просматривались без труда. Колин различил даже желтую грудку зяблика, севшего на толстый сук сосны на расстоянии примерно тридцати ярдов. А дальше уже был виден серый шифер крыши уэйборнского замка. Башенки по обе стороны массивного каменного здания выглядывали своими макушками из самого нижнего слоя тумана. В ближайшие полчаса эта пелена исчезнет и серый каменный гигант предстанет во всей своей красе как неотъемлемая принадлежность пейзажа.

Колин спешился и пошел через луг, ведя коня под уздцы. Обри последовал за ним. Они подошли к опушке рощицы, и Колин привязал обеих лонгадей, а Обри вынул лакированный футляр с пистолетами и посмотрел на кар-манные часы.

— Мы не опоздали, — сказал он. Было ровно половина седьмого. Колин сверился с собственными часами. Они показывали то же время.

— Сколько мы должны ждать, прежде чем можно будет сказать, что он не явился?

Обри огромной ручищей почесал в затылке, раздумывая над вопросом.

— Дело в том, — сказал он после некоторого молчания, — что у проклятых англичан, наверное, есть на этот счет свои правила.

Насмешливая улыбка коснулась губ Колина.

— Правила хорошего тона, — сухо сказал он.

— Что ты сказал? — спросил Обри. Колин отмахнулся.

— Да так… кое-что вспомнил. Не важно!

— Ну-у ла-адно, — растягивая слова, произнес Обри. — Значит, мы ждем полчаса. Если после этого мы не увидим графа или его секунданта, то пойдем к дому и вытащим его. Я сам могу пристрелить…

Колин потеснее прислонился к сосне и скрестил руки на груди. Его не очень-то удивило отсутствие графа.

— Я и не думал, что он будет ждать нас, особенно после повторного визита ко мне его племянницы этой ночью. Наверное, он просто проспал.

— Ты в самом деле думаешь, что он знал о том, что она пыталась сделать?

Колин пожал плечами, будто это было совершенно не важно.

— Увидим, — спокойно сказал он. — Так ведь? Обри не очень-то понравился его тон: каждый раз после этого случались неприятности. Но он тут же забыл об этом, потому что увидел вдруг краем глаза какое-то движение.

— Смотри-ка, что это? — воскликнул он, указывая на дорогу. К ним приближались два человека на лошадях. — Что, есть среди них граф?

Прищурив глаза, Колин следил за приближением всадников. Они остановились на дороге в том же месте, где притормозили и они с Обри. Всадники не спешились, а повернули лошадей на проторенную тропку.

— Тот, что на чалой, — лорд Маркус Северн, виконт Филдинг. Я думаю, это виконт. Я встретил его в клубе Уэйборна. Он будет у графа секундантом.

— Значит, на другой — граф? — спросил Обри. Всадники приближались. Обри не особенно занимали ни внешность, ни возраст графа, но он и не подозревал, что лорд Лейден такой старый.

— Тебе и стрелять-то в него не придется, — заявил он. — Дунь — и этот чудак рассыплется.

— Это не Уэйборн, — сказал Колин. — Если я не ошибаюсь, это врач.

Лорд Северн подъехал, но не стал слезать с лошади. Он держался в седле очень прямо и сдерживал своего чалого, завидевшего других лошадей. Он коротко кивнул в сторону Колина, сохраняя на своем продолговатом лице маску равнодушия.

— Торн, — отрывисто произнес он официальным тоном, — это доктор Баркли. Он согласился помочь, если любой из сторон потребуется медицинская помощь.

Доктор Баркли отстегнул медицинскую сумку от седла. Наклонив голову, он посмотрел на Колина и Обри поверх очков. Его светло-голубые глаза слезились и слегка разбегались. Цвет лица доктора ясно говорил о том, что он использует ликер в качестве персонального анестезирующего средства.

Обри шагнул к капитану.

— Не беспокойся, — прошептал он. — Я не позволю ему до тебя дотронуться.

—  — Ты меня успокоил.

У Маркуса Северна явно не хватало терпения на то, чтобы наблюдать эти перешептывания. Его поджатые губы и вздернутый подбородок выражали презрение.

— Где Уэйборн? — спросил он. Колин отодвинулся от дерева.

— Не знаю, — равнодушно ответил он. — Мы ждем.

Видно, давать объяснения было не в правилах виконта. Доктор же не проявлял такого нерасположения. Всегда можно сказать что-нибудь в свое оправдание, даже если это ложь.

— Сегодня рано утром меня позвали к викарию. Роды случились, знаете ли. Это нас задержало. В таких делах нельзя торопиться.

— Хватит, Баркли, — с раздражением сказал лорд Северн. — Они же видят, что мы уже здесь.

— Да, мы видим, — согласился Обри. Он почувствовал удовлетворение, увидев, как его светлость еще сильнее стиснул рот. «Лизоблюд проклятый», — подумал он.

— Не хотите ли проверить пистолеты? — спросил он, но и пальцем не пошевелил, чтобы подать их виконту.

Маркусу Северну ничего не оставалось, как сойти с лошади. Он был среднего телосложения и вполне сносно владел всеми джентльменскими видами спорта, но на фоне Обри казался почти карликом. Не снимая перчаток, он взял в руки футляр, отступил на шаг, чтобы на него не падала тень от Обри, и открыл его. Как и Мерседес, лорд Северн был поражен качеством кремневых пистолетов. Он полюбовался ими вместе и каждым в отдельности, вынув их из бархатных гнезд и рассматривая со всех сторон.

—  — Мне кажется, они подходят, — сказал Обри.

— Подойдут, — отрывисто сказал Северн. И положил пистолет на место, стараясь не показать виду, что ему хочется подольше подержать его в руках. Он явно завидовал Уэйборну, что у него будет возможность использовать такое прекрасное оружие.

Обри закрыл ящик и взял его под мышку.

— Сколько мы еще будем ждать? — спросил он. — Нам с Колином кажется, что тридцати минут вполне достаточно.

Северн посмотрел в сторону усадьбы. Небольшая возвышенность на лугу не позволяла им видеть дорогу из Уэйборна с того места, где они находились.

— Уэйборн редко опаздывает, — сказал он.

Он старался, чтобы его голос не выдавал беспокойства.

— Я думаю, что-то случилось в доме и он задержался. Может быть, мне съездить туда и…

Обри покачал головой.

—  — Не думаю, что это стоит делать, — добродушно заметил он. — Наверняка у графа в таком дворце имеются часы. Может, даже целая комната, наполненная часами, а еще одна — слугами, которые только и делают, что заводят их.

Он взглянул на Колина. Насмешливая улыбка капитана подсказала ему, что он тоже забавляется неловкостью Северна. Обри подошел совсем близко к виконту и доверительно сказал:

— Лучше, если вы останетесь здесь, с нами. В таком случае, если граф не явится на эту встречу, мы все будем об этом знать.

Мерседес нервно мерила шагами гостиную, время от времени подходя к большому окну, выходящему на полукруглую подъездную аллею. Если не считать Бена Фитча, который подстригал живую изгородь возле дома, там никого не было видно. Ах, если бы она могла воспользоваться намеком мистера Хеннпкна и подняться под каким-нибудь предлогом на северную башню! Бриттон и Брендан наверняка уже там, хотя им положено в это время находиться в своих комнатах.

Сильвия и Хлоя, позавтракав вместе с Мерседес и мальчиками, удалились на самый верх в комнату для шитья. Мерседес нисколько не удивилась неожиданному желанию Хлои починить кромку своего лилового платья. Комната для шитья выходила окнами на луг, и девушки смогли бы заметить возвращение отца сразу же, как только его увидит мистер Хеннпин со своей башни. Мерседес не знала, известно ли Хлое и Сильвии, как и близнецам, что приказал ей сделать граф, но было ясно: они что-то подозревают. Конечно же, они знают, что она противилась его воле и что Бриттон был наказан, чтобы она стала более сговорчивой. Мерседес вспомнила Хлою, как та стояла прошлой ночью в дверях спальни Брендана и во взгляде ее был не только ужас, но и осуждение. Ведь Хлоя и Сильвия тоже беспомощны, как и мальчики. Мир в доме зависит от нее, от Мерседес, и этой ночью она их подвела.

Погруженная в эти невеселые мысли, Мерседес не услышала, как дверь в гостиную тихо открылась. Увидев на пороге миссис Хеннпин, она вздрогнула и почувствовала, как гулко застучало в груди сердце.

Мерседес сделала вид, что она совершенно спокойна и происходящее ее мало волнует.

— Что случилось, миссис Хеннпин?

Сдвинутые брови домоправительницы красноречиво свидетельствовали о ее волнении. Глубокие складки вокруг ее рта сделались, казалось, еще глубже. Вертикальная складка между седыми бровями пересекала весь лоб и исчезала под чепцом. Узловатые руки не разглаживали, как обычно, фартук, а нервно теребили его край.

— К нам пришли, хотят видеть его светлость, — сказала миссис Хеннпин.

Она посмотрела через плечо, будто хотела убедиться, что посетители не идут следом.

— Я попросила их подождать в библиотеке. Мерседес удивилась:

— Но ведь ты объяснила им, что графа нет дома?

— Конечно. Я объяснила, но они не ушли. Мне кажется, что один из них собирается обыскивать дом.

— Об этом не может быть и речи, — нахмурилась Мерседес.

— Я тоже так подумала.

Перед лицом спокойной уверенности Мерседес волнение миссис Хеннпин немного утихло.

— Так вы поговорите с лордом Северном? — спросила она. — Пригласить его?

— Северн?

Мерседес почувствовала приступ страха. Что делает виконт в Уэйборн-Парке без ее дяди?

— Он ведь собирался быть секундантом у его светлости!

— Я об этом тоже слышала.

— И он пришел искать моего дядю? Миссис Хеннпин кивнула. Ее снова охватило беспокойство.

— Так он сказал. Вы хотите поговорить с ним? Мерседес подумала, что у нее нет другого выхода.

— Кто с ним еще? — спросила она.

— Доктор Баркли.

Мерседес кивнула. Она забыла, что в таких случаях всегда должен присутствовать врач. Его, наверное, пригласил Северн. Это входит в обязанности секунданта.

— А кто еще?

Домоправительница подняла два пальца.

— Их не представили, — ответила она. — А сами они не сказали ни слова, хотя один из них огромного роста и, кажется, готов был переворачивать мебель.

Мерседес почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Я поговорю сейчас с лордом Северном, — сказала она. — Здесь, в гостиной. А другие пусть подождут там.

Миссис Хеннпин поспешила из комнаты, чтобы пригласить лорда Северна, но на пороге резко остановилась, столкнувшись лицом к лицу с одним из гостей, который стоял за дверью. С учтивой, но холодной улыбкой он, обойдя экономку, вошел в дверь. Прислонившись к косяку, в позе готовности к любой неожиданности и к обороне, на пороге гостиной стоял Колин Торн и мрачно смотрел на Мерседес.

— Я думаю, вам сначала следует поговорить со мной, — сказал он. — Может быть, вы не захотите, чтобы Северн услышал то, что я намерен вам сказать.

Глава 4

Мерседес смотрела на него в немом изумлении. Она видела, что за спиной Колина Торна стоит миссис Хеннпин, ожидая от нее распоряжений. Экономка была напугана и в то же время сгорала от любопытства: борьба чувств была отчетливо видна на ее лице. Мерседес не могла найти слов ни для того, чтобы успокоить миссис Хеннпин, ни для того, чтобы удовлетворить ее любопытство. Присутствие Колина Торна вызвало у нее такую тяжесть в груди, что она стояла молча, не в силах выговорить ничего из того, что приходило ей в голову.

Ее отвлекла суматоха на лестнице. Мерседес не было видно, что там происходит, и она не могла сначала установить источник шума. Наконец она различила тонкие детские голоса близнецов на фоне более взрослых интонаций их сестер. Молодые леди спешили по лестнице вниз, желая поскорее попасть в гостиную, а мальчики, чтобы обогнать их, съезжали на перилах. Слышался пронзительный смех близнецов и задыхающиеся, протестующие голоса девушек. Вся компания остановилась как вкопанная в дверях.

Колин медленно повернул голову в сторону пришедших или, скорее, ворвавшихся. Он бросил на них беглый взгляд, не меняя выражения лица, и снова повернулся к Мерседес.

— Полагаю, они пришли предупредить вас, — сказал он. — Это те же лица, которые глазели на нас из всех окон, когда мы подходили к дому.

Между Хлоей и Сильвией была разница в восемнадцать месяцев, и часто казалось, что других различий у них нет. Их всегда принимали за двойняшек, особенно если они одинаково причесывали свои светлые волосы. Сильвия, младшая, была на дюйм выше сестры. Нрав у обеих был утонченный и обаятельный, что при первом знакомстве можно было принять за слабость и безволие, что было бы большой ошибкой. Эти на первый взгляд нежные фарфоровые куколки обладали очень решительным характером.

Услышав замечание Колина, обе залились румянцем, отлично зная, какую картину они представляли, прилепившись к окнам. Однако не последовало ни трусливых извинений, ни виноватых взглядов в сторону. Мерседес удивилась, что Колин не чувствует, как они буравят взглядами его затылок.

Бриттона и Брендана совсем не устраивало созерцать спину гостя. Они прошмыгнули мимо сестер и, ворвавшись в гостиную, встали прямо между Колином и Мерседес.

Колин не удостоил близнецов взглядом. Он через их головы продолжал смотреть на Мерседес.

— Ваша защита?

Мерседес не успела ответить, потому что вошел Северн. Она не восприняла его появление как своевременное или особенно желательное. Даже не посмотрев в сторону миссис Хеннпин, он прошел мимо Хлои и Сильвии, едва кивнув им. Его короткий холодный взгляд в сторону близнецов означал молчаливый приказ убрать их из гостиной. Но Мерседес знала, что такой приказ будет иметь обратное действие. Бриттон и Брендан скорее умрут на месте, чем оставят ее в обществе Маркуса Северна.

Северн проследовал в гостиную и подошел к Мерседес. Не спрашивая разрешения, он руками в перчатках взял ее за локти и, наклонившись, поцеловал в щеку.

— Я хочу поговорить с вами наедине, — сказал он, выпрямляясь.

Охваченная ужасом, Мерседес почувствовала, что не может выговорить ни слова. Ноги ее стали как ватные, она попыталась сдвинуться с места, но осталась точно там, где стояла.

Северн внимательно посмотрел на нее. Он увидел синяк на подбородке, который Мерседес не удалось скрыть под слоем пудры.

— Что с вами случилось? — спросил он. Если бы лорд Северн не держал ее за локти, Мерседес заслонилась бы рукой. И это было бы не жестом неловкости или стыдливости, а средством защиты. Для всех, кто был в этой комнате, вопрос Северна прозвучал с определенным оттенком беспокойства и участия. И только Мерседес видела раздражение в его потемневших глазах.

Она отпрянула от него, и он вынужден был выпустить ее руки, пока дело не дошло до неприличной борьбы.

— Ничего страшного, — выговорила она.

— Я спрашиваю не об этом.

Мерседес заметила, что Колин Торн, стоявший в дверях, переменил расслабленную позу. Казалось, в теле его дрожит невидимая нить напряжения, хоть он не пошевелил ни рукой, ни ногой. Его полная неподвижность, его хищное спокойствие становились угрожающими.

Бриттон оставил свой пост рядом с братом и подошел к Мерседес.

— Я ударил ее головой в подбородок, — сказал он, прикоснувшись к своей макушке. Он даже поморщился, потрогав воображаемую шишку. Ловко пряча глаза от мрачного нетерпеливого взгляда Северна, он беспечно продолжал:

— Мы с Бренданом немного подрались, а Мерседес стала нас разнимать. И я ее нечаянно стукнул. Я попросил у нее прощения. Правда, Мерседес? Ты вела себя молодцом!

Северн опять посмотрел на Мерседес, его губы нервно подергивались.

— Что здесь делает этот ребенок? — отрывисто спросил он.

Бриттон всем своим видом показывал, что собирается возразить против того, что его назвали ребенком, Брендан тоже явно воспринял это как открытое пренебрежение.

— Сильвия, Хлоя. Отведите близнецов в их комнаты и проследите, чтобы они не выходили. Я приду к вам и все расскажу, как только сама получу объяснения. Миссис Хеннпин, вы можете закрыть двери. Я поговорю с этими джентльменами без свидетелей.

Мерседес заметила, что все разочарованы. Сильвия и Хлоя недовольны, что их заставили присматривать за детьми. Мальчикам не понравилось, что их так бесцеремонно отсылают прочь. Миссис Хеннпин не удовлетворила свое любопытство, а Северн и Торн рассчитывали на личную аудиенцию.

— Я жду, — сказала она сурово, глядя на девушек. Гостиная быстро опустела. В коридоре еще некоторое время слышались недовольные возгласы, но вскоре все стихло. Мерседес вполне хватило времени, чтобы сосредоточиться. Она отошла от Северна на безопасное расстояние, чтобы быть вне досягаемости его руки, и встала спиной к камину.

— Миссис Хеннпин сообщила мне, что вы пришли повидать моего дядю, — сказала она бесстрастным голосом.

Колин Торн подивился ее вновь обретенному хладнокровию. У Мерседес Лейден были сдержанные, величественные манеры королевы на официальном приеме. Никак нельзя было сказать, что присутствие его самого или Се-верна застало ее врасплох. Он быстро оглядел комнату; его глаз отметил темные панели на стенах, пейзажи в богатых рамах, статуэтки из жадеита и слоновой кости на массивной каминной плите и, наконец, вазы со свежесрезанными цветами на полированных подставках. Когда его взгляд снова задержался на ней, он увидел ее уже совсем по-другому, понимая, что своим самообладанием она обязана окружению. Эта гостиная с тяжелыми драпировками и полированными полами давала сто очков вперед любой комнате в гостинице «Случайный каприз».

В этой оправе Мерседес сразу засверкала подобно бриллианту на фоне черного бархата.

Колин чувствовал, что этим преображением она обязана не только своей внешности. Изменения были более глубокие и неуловимые, чем просто другая одежда или прическа. Собственно говоря, ее скромное серое платье на каждый день было не таким ярким и модным, как изумрудно-зеленое, в котором она пришла к нему вчера вечером. Да и красота волос была гораздо явственнее в великолепной толстой косе, нежели в скромном узле на затылке.

И все же ее манеры, ее поведение разительно и в то же время необъяснимо изменились.

Прекрасно сознавая, что Колин опять ее изучает. Мерседес обратилась к лорду Северну:

— Я не понимаю, почему вы явились к нам в дом. Мой дядя ушел вот уже больше часа назад, чтобы встретиться с вами на лугу.

Северн поджал губы.

— Думаю, вы понимаете, что мы не нашли его там. Мерседес подняла брови.

— Как? — спросила она, оставаясь на редкость спокойной. — Не представляю, что могло случиться. Вы уверены, что были именно в том месте, где было условлено? Ведь Уэйборн-Парк достаточно велик. Может быть, вы…

— Я совершенно в этом уверен, — ответил Северн, глядя ей в глаза. — Он сказал вам что-нибудь перед уходом?

Мерседес не составляло никакого труда вспомнить, что сказал и что сделал граф, прежде чем выйти из дому. Но ей совершенно не хотелось сообщать об этом лорду Северну. Под высоким воротником ее повседневного платья змеевидный след от удара арапником горел как клеймо. Она с трудом поборола побуждение закрыть это место рукой, что могло бы привлечь к себе ненужное внимание. Вместо этого она взглянула на Колина и сказала подчеркнуто официальным тоном:

— Простите, но мне кажется, что миссис Хеннпин не сообщила мне вашего имени.

Колин сдержанно улыбнулся, будто желая напомнить ей, что она играет в опасную игру. Стоило ему не пожелать присоединиться к ней, и Мерседес будет разоблачена.

— Боюсь, я не представился ей, — ответил он. Мерседес молча ждала, всем своим видом показывая нетерпение. Ее серые глаза буквально пронизывали виконта Филдинга, требуя представить незваного гостя. Северн не стал скрывать своего неудовольствия.

— Он не имеет к вам никакого отношения, Мерседес, — сказал он. Затем, оглянувшись через плечо, он обратился к своему спутнику:

— Выйдите, Торн. Я хочу поговорить с племянницей Уэйборна наедине. Вы же видите, она ничего не хочет рассказывать мне в вашем присутствии.

Колин не двинулся. Не глядя на Северна, он сказал, обращаясь к Мерседес:

— Мне кажется, половину моего имени вы уже услышали. Торн — это моя фамилия, а имя — Колин.

Мерседес разыграла удивление.

— Так это с вами должен был встретиться мой дядя, — произнесла она, будто до нее только что дошел смысл. — Да, ваше произношение… Как это я не догадалась!

Колин внутренне аплодировал этому спектаклю. Но позволил себе лишь коротко кивнуть и добавил:

— А вы не кто иная, как бедная родственница, не так ли?

— Ради Бога, Торн! — резко перебил его Северн.

—  — Все в порядке, — сказала Мерседес, не удостаивая его светлость взглядом. Ее глаза были устремлены на Колина. — Мне больше по душе, когда меня оскорбляют, глядя в лицо, а не в спину.

Северн нахмурился:

— Как это понимать?

На это ответил Колин:

— Это значит, что леди делает скидку на плохие манеры американца. — И добавил, обращаясь к Мерседес:

— Примите мои извинения, мисс Лейден.

Она холодно кивнула. С напускным равнодушием Мерседес подошла к одному из высоких окон, раздвинула руками занавески и посмотрела на двор.

— Не знаю, что и ответить вам, — сказала она. — Я не видела, как мой дядя выходил из дома, но знаю, что таково было его намерение, когда мы разговаривали с ним в последний раз. Могу лишь предположить, что произошла какая-то путаница относительно места встречи или что-то случилось с дядей.

Мерседес отпустила занавески, лучик яркого света, падавший на ее лицо, пропал. Она повернулась к гостям:

— Как вы думаете — нужно организовать поиски?

— В доме? — спросил Колин.

— Я имела в виду — в окрестностях, — ответила она. — Мой дядя не трус. Вы его здесь не найдете. Он бы никогда не стал прятаться от вас.

Северн кивнул, с удовлетворением выслушав ее доводы в защиту графа:

— Я говорил ему то же самое.

— Вы согласны осмотреть окрестности? — спросила она.

— Да.

— Очень хорошо, — сказала Мерседес. — Тогда, с вашего позволения, я должна отдать мистеру Хеннпину необходимые распоряжения. — Она остановилась, разыгрывая нерешительность, и оглянулась на Северна. — Я не уверена, знает ли он, что нужно делать в таких случаях. Прошу вас, милорд, может быть, вы сами поговорите с ним?

— Конечно.

Северн пошел к дверям и распахнул их. Отступив, чтобы пропустить Мерседес вперед, он с удивлением обнаружил, что она не последовала за ним. Она стояла рядом с Колином Торном, и на губах ее играла странная улыбка.

— Идите, — сказала она Северну. — Миссис Хеннпин покажет вам, где найти ее супруга. Я буду через минуту.

Маркус Северн выпрямился и застыл, будто собирался сделать вызов. Его суровые черты выражали холодное неодобрение. Он растерянно смотрел то на Мерседес, то на Колина.

— Через минуту, — отрывисто сказал он и вышел. Мерседес дождалась, пока Северн удалится на достаточное расстояние.

—  — Оставьте в покое мое платье, — холодно сказала она, раздельно выговаривая каждое слово.

Но Колин молча притягивал ее к себе, захватывая руками складки ее юбки, пока она не оказалась с ним лицом к лицу. Он держал ее так, несмотря на отчаянные попытки Мерседес освободиться, пока не закрылись двери гостиной. И только когда они остались один на один в закрытой комнате, он отпустил ее.

Мерседес в ужасе отскочила от него. Ладонями она торопливо разглаживала складки своего платья, чтобы избавиться от следов неожиданной агрессии.

— Вы с ума сошли! — возмущенно воскликнула она. — Северн может вызвать вас на дуэль за то, что вы себе позволяете.

Колина ее слова скорее развеселили, чем смутили.

—  — Неужели? — спросил он, прислонившись к дверям. — Тогда что же вы ему ничего не сказали? Я думал, вы воспользуетесь возможностью, чтобы он довершил то, что вы так успешно начали прошлой ночью.

Мерседес не соблазнилась брошенной приманкой.

— Позвольте мне пройти, — сказала она. — Вы загородили мне дорогу.

— Я делаю это специально — будьте уверены.

— Северн сейчас вернется.

— Вы мне угрожаете? — спросил он. — Может, вы думаете, что спровоцируете нас на дуэль?

— Вы просто смешны!

— Я смешон? Держу пари: даже поубивай мы друг друга, вы только вздохнете свободно. Успел заметить — вы не очень-то жалуете достопочтенного виконта, а уж что вы думаете на мой счет, и обсуждать нечего.

Мерседес всплеснула руками.

— Я только пытаюсь предотвратить то, чего вы так упорно добиваетесь. Пропустите же меня наконец, я должна поговорить с мистером Хеннпном. Боюсь, он не подчинится распоряжениям Северна, как бы тот его ни стращал.

Колин выпрямился, но от дверей не отошел.

— Итак, вы собираетесь разыграть спектакль?

Мерседес была явно сбита с толку.

— Спектакль? Какой?

— Поиски пропавшего.

— Вы просто рехнулись.

— Вполне возможно: меня сегодня ночью здорово ударили по голове. Впрочем, вам, наверное, об этом ничего не известно.

— Известно! Я швырнула в вас ящик, это вы хотите сказать?

— Значит, вы признаетесь!

— Я не могу отрицать того, что известно нам обоим.

— По крайней мере в отсутствие свидетелей. Мерседес улыбнулась ему столь же сладко, сколь и лицемерно.

— Именно так! Улыбка тут же исчезла.

— Так дайте же мне пройти! Колин освободил ей проход.

— Вам за многое придется ответить, мисс Лейден.

— Простите, — вежливо сказала она. — Сейчас я хочу поскорее найти своего дядю, даже если этого не хотите вы.

Колин вытянул вперед руку, снова задерживая ее.

— Вы так уверены в том, чего я хочу, а чего — нет, — негромко сказал он. — Пока я не выдал вас Северну, но это еще можно сделать. Думаю, ему будет интересно узнать, что вы побывали в моей постели.

Мерседес даже не посмотрела на Колина. Она просто не могла поднять глаз. Нельзя, чтобы он заметил ее страх.

Отвернувшись и затаив дыхание, она ждала, когда он ее пропустит.

Колин видел ее застывший профиль и чувствовал, как она вся напряглась и замкнулась. Он опустил руку.

— Идите, — сказал он. — Но знайте, что это еще не все.

Не глядя на него, Мерседес вышла, почти выбежала. Она уже была у лестницы, ведущей на кухню, когда услышала сверху пронзительный вопль. Она бросилась обратно в холл, подняв юбки и прыгая через две ступени, не думая о том, что за ней следует Колин Торн. Угадывая источник этого крика, Мерседес на лестничной площадке второго этажа повернула направо.

Дверь в комнату Сильвии была уже открыта, за ней была какая-то суматоха: слышались возбужденные голоса, глухие удары. Мерседес бросилась к порогу, и ее глазам предстала невероятная картина. В центре комнаты стоял какой-то человек с ярко-рыжей шевелюрой, зато остальные в комнате были ей прекрасно знакомы.

Рыжий гигант, явно виновник всего этого шума, ростом был шести с половиной футов. То, что Брендан, как по дереву, карабкался по его спине, подчеркивало его высоту и ширину плеч. То, что он не отшвырнул Брендана в угол комнаты, когда тот принялся колошматить его по голове, говорило о его характере. В конце концов он стряхнул его с себя как надоевшую куклу и бросил на кровать Сильвии. В этот момент Бриттон ударил его в грудь головой. Великан отступил на шаг, но не из-за удара, а из опасения, что мальчишка ненароком покалечится. Удариться головой о такого крепкого мужчину было все равно что нырнуть в пруд на мелком месте.

Хлоя взвизгнула в тот момент, когда Бриттон был схвачен, перевернут вверх тормашками и брошен на кровать рядом с братом. Теперь настала очередь Сильвии.

Она кинулась великану на спину — почти как Брендан. Он схватил ее за руки; чтобы она не колотила его по плечам, и, резко нагнувшись, перевернул через голову. Ее крик потонул в шуршании многочисленных юбок. Она приземлилась прямо ему под ноги, и теперь уже он навис над ее спиной. Руки Сильвии были замкнуты крест-накрест: он мертвой хваткой держал ее за запястья. Тут Хлоя схватила кувшин с умывального столика и метнула ему в голову. Он ловко увернулся, удостоверившись, что Сильвию этот снаряд тоже не заденет, и кувшин благополучно приземлился у ног Мерседес.

— Ты тоже хочешь попробовать? — крикнул великан.

Сначала Мерседес подумала, что он приглашает лично ее поучаствовать в драке, но тут же поняла, что вопрос адресован тому, кто стоит за ее спиной. Ей стало ясно, что Колин шел за ней по пятам. Она обернулась к нему, сверкая глазами.

— Вы знаете этого человека? — с раздражением спросила она.

Колин вдруг понял, что выбрал по отношению к ней совершенно не правильную тактику. Мерседес Лейден не ответит ни на один его вопрос, пока он ей угрожает. Он вспомнил, как быстро она удалила детей Уэйборна из гостиной, когда один из мальчиков вывел из себя Северна. Казалось, она пойдет на все, лишь бы защитить своих близких.

Колин Торн с минуту изучал Мерседес. Он прочел в ее глазах гнев, но был почти уверен, что причиной тому был страх. Ни единым мускулом не выдал он своего удовлетворения по поводу этого открытия. Не время было показывать, что он нашел ее ахиллесову пяту.

Колин прошел в комнату следом за Мерседес, переступив через осколки разбитого кувшина.

— У вас такой вид, будто… — Он быстро пригнулся, увернувшись от таза, брошенного Хлоей. — Да усмирите же вы их наконец, а то я это сделаю сам!

Хлоя издала вопль, от которого у него заложило уши, когда он сделал шаг в ее направлении. Она лихорадочно осматривалась вокруг, подыскивая, что бы еще бросить. Бриттон и Брендан сползли с кровати и очертя голову бросились под ноги Колину, остановив его с большим успехом, чем предыдущего соперника.

— Прекратите! — Мерседес едва узнала свой собственный голос, но зато заметила, что все остальные его тут же признали.

Она услышала на лестнице шум и голоса. Это Северн и еще несколько человек поднимались наверх. Группа розыска направлялась в северное крыло здания.

— Они все идут сюда — громко сказала Мерседес. — Хлоя, положи книгу на место. Брит и Брендан, оставьте в покое капитана Торна. А вы, — она указала на Обри, — отпустите Сильвию! Она не акробат, и здесь у нас не цирк, что бы вы себе ни воображали.

И не успели все последовать ее приказу, как дверь распахнулась и появился Северн.

— Что здесь происходит? — спросил он. — Торн, что делает ваш секундант в этой части дома?

Колин пожал плечами:

— Спросите его самого.

Обри быстро удалился, поправляя рубашку, перекрутившуюся вокруг пояса. Когда Сильвия хотела уйти, он легко придержал ее за руку, заставив повернуться к нему лицом.

— Просто доктор оказался неинтересным собеседником. А я и не собирался участвовать в розысках. Думал, что посмотрю тут вокруг: может, и натолкнусь где-нибудь на графа.

Мерседес заговорила первой, успев опередить Се-верна:

— Все в порядке, милорд. Все целы и невредимы.

Но Северн не удовлетворился ее ответом.

— Почему же стоял такой крик? Тут в разговор вмешалась Сильвия.

— Это просто моя глупость, милорд, — сказала она. При этом она кокетливо наклонила хорошенькую головку. — Я увидела мышь и начала кричать. Все сбежались мне на помощь. Мне было так страшно! Я и не подозревала, что могу столь ужасно кричать.

«Какая умница!» — подумала Мерседес и повернулась к Северну:

— Вот видите — ничего не случилось. Просто хорошее настроение.

— Больше похоже на истерику.

Он снова внимательно оглядел всю комнату и, убедившись, что все здесь в относительном порядке, сделал знак рукой миссис Хеннпин с супругом и всем другим участникам поисков, чтобы они выходили.

— Вы идете вместе с нами? — обратился он к Мерседес.

— Да, — сказала она. — Одну минуту. Я решила позволить капитану Торну и его секунданту тоже осмотреть дом. Ясно, что они иначе не успокоятся. — И, не обращая внимания на враждебный взгляд Северна и на отчаянные жесты миссис Хеннпин, она сказала близнецам:

— Мальчики, почему бы вам не взяться их проводить? Сильвия и Хлоя, вы можете присоединиться к ним, если хотите. Постарайтесь показать им все. Даже комнаты в башнях.

— И в северной, и в южной? — спросили они хором.

— Конечно. — Она обернулась к Северну:

— Я готова.

Тщательное обследование окрестностей имения закончилось к полудню. Постепенно Мерседес пришла к единственному выводу: граф Уэйборн сбежал. Но как выяснилось, у Северна было другое мнение.

Она пригласила его в библиотеку графа и предложила немного выпить. Она слишком устала, чтобы думать о том, как глупо и опасно оставаться с ним наедине.

— Вы серьезно так думаете? — спросила она, когда он высказал ей свою точку зрения.

Маркус Северн кивнул и поднял стакан.

— Совершенно, — сказал он, и голос его осекся. — Они его убили.

— Но ведь нет никаких доказательств!

— Они будут, когда мы найдем тело.

Мерседес почувствовала, что ей, пожалуй, и самой неплохо бы выпить. Она медленно села. Но даже в крайнем замешательстве она проявила осторожность, выбрав стул, а не диван, чтобы Северн не смог пристроиться рядом.

— Не кажется ли вам, что в таком случае мы бы уже обнаружили хоть какие-нибудь следы — капли крови, клочья одежды?

— Конечно, мы будем искать, — сказал он. — Завтра подоспеет помощь из имения моего отца, мы прочешем весь Уэйборн-Парк. Я сообщу обо всем властям. Они наверняка захотят подробно побеседовать с этими американцами.

Он уселся за письменный стол графа и стал вертеть в руках свой бокал.

— Кстати, а где они? — спросил он.

— Думаю, что после осмотра дома они помогают Бену Фитчу обследовать пруд.

— Закономерно. Это ведь совсем близко от того места, где они, похоже, и встретили вашего дядюшку. Они, видно, и пошли туда, чтобы постараться замести следы.

— Вы так в этом уверены? — с упреком сказала Мерседес.

— Но я могу до этого докопаться.

Он со стуком поставил бокал на стол и решительно встал. Холодные светлые глаза Маркуса Северна твердо остановились на Мерседес.

— Знаете, Мерседес, если Торн убил вашего дядю, то сразу возникает множество вопросов относительно будущего Уэйборн-Парка. Но в этой ситуации Торн не сможет получить деньги на условиях пари.

Эта мысль тоже приходила ей в голову.

— Это всего лишь предположение, — сказала она. — Ваше предположение.

Она с неприязнью почувствовала, что Северн снова за ней наблюдает и что этот взгляд мало отличается от того, каким смотрел на нее Колин Торн. В нем не было ничего даже отдаленно напоминающего бескорыстие. Мерседес вполне допускала, что некоторые женщины были бы польщены таким вниманием. Но себя она к таковым не причисляла.

Его нельзя назвать красавцем, однако он не лишен привлекательности. У него тонкое лицо с высокими скула-ми и узким подбородком. Темные волосы небрежно зачесаны. Он был атлетического телосложения, и Мерседес знала, что он увлекается верховой ездой и занимается боксом с друзьями по клубу. От взгляда его широко расставленных глаз по коже у нее пробегали мурашки. Каждый раз при встрече с ним Мерседес не могла избавиться от впечатления, что он мысленно раздевает ее. Жадным взглядом забирался он к ней под корсет и нижние юбки, ничуть не интересуясь тем, что она при этом чувствует и думает.

— Мне кажется, вам лучше уйти, — сказала Мерседес.

Северн улыбнулся одними губами.

— Берегитесь, Сэди! А то я подумаю, что вам не терпится поскорее отделаться от меня.

Мерседес стоило немалых усилий, чтобы не показать, что она шокирована таким вольным с ней обращением: он посмел назвать ее ласкательным именем!

— Я очень устала. Вы должны это понять. Я на ногах с раннего утра, как и все сегодня в этом доме. Поиски не дали никаких результатов, только подтвердили, что дядя исчез. Кроме того, своими невероятными предположениями вы дали мне немалую пищу для размышлений. Я сыта по горло, милорд.

— Маркус, — подсказал он. — Я ведь достаточно часто намекаю вам, что вы можете называть меня моим христианским именем.

Мерседес пожалела о своем промахе — теперь разговору не предвиделось конца.

— Ну хорошо, — согласилась она. — Маркус. Ей настолько не терпелось, чтобы он поскорей ушел, что она решилась прибегнуть к хитрости. Она встала, чтобы не дать ему возможности подойти сзади к ее стулу и наклониться над ней.

— Я бы хотел еще поговорить с Торном и с другим парнем, — сказал он.

Мерседес вздохнула. Маркус Северн прекрасно знал имя «другого парня». Но это было в его манере — не называть человека по имени, если он считал его недостойным своего внимания.

— Пожалуйста. Это вполне можно сделать завтра. Ведь сейчас мы даже не знаем, где они находятся.

— Тем более нужно поскорее найти их и предупредить, что они не имеют права уходить, пока не оправдаются.

— Надеюсь, вы не предполагаете, что они останутся здесь? Я бы хотела, чтобы вы с шерифом разговаривали с ними где-нибудь в стороне от Уэйборн-Парка.

— Конечно, — сказал он. — Для этого вполне подойдет какой-нибудь постоялый двор неподалеку. Кажется, секундант Торна упоминал «Случайный каприз».

Он вышел из-за стола и приблизился к Мерседес. По своему обыкновению он таки добрался до нее, взял обе ее руки в свои, слегка сжав запястья.

— Не беспокойтесь, Сэди. Все уладится быстро. Я сам обо всем позабочусь.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку.

Мерседес показалось, что этот поцелуй никогда не кончится, так ей было противно. Она закрыла глаза и мысленно взмолилась, чтобы Северн поскорее отстранился, но он расценил это как приглашение к более решительным действиям. И когда она почувствовала на своих губах его жадный рот, то чуть не закричала.

Откинуться на спинку стула — единственное, что она смогла сделать. Он сильнее сжал ее руки. Мерседес почувствовала, что ей нечем дышать.

Оторвавшись наконец от ее губ, Северн увидел устрем-ленные на него неподвижные глаза Мерседес.

— Какой обвиняющий взгляд! — холодно заметил он, отпустив ее руки. — Можно подумать, что вам не понравилось, как я дотронулся до вас.

Мерседес перевела дыхание.

— Я не разрешала вам этого.

Он слегка улыбнулся, поднимая перчатки.

— А это еще один вопрос, который вам придется решать относительно вашего будущего. Если вы хотите сохранить Уэйборн-Парк, то придется вам кое-что мне разрешить.

Северн увидел, как она вздрогнула. Это длилось какую-то долю секунды, но он точно угадал причину ее испуга. И остался вполне удовлетворен тем, что Мерседес поняла, что он имеет в виду. Он мог в любой момент заставить ее изменить свое мнение на этот счет.

— Всего хорошего, Сэди.

— Они просто заперли нас, ты видишь? — сказал Обри.

— Ты уже говорил это.

Пока они сидели взаперти в северной башне, Обри повторил это меткое наблюдение не меньше пяти раз. Колин уже хотел нацарапать его на штукатурке. С ним был его любимый нож, и это, пожалуй, было единственное, что радовало его.

— Чего тебе не сидится, Обри? Ведь ты уже наверняка запомнил вид из каждого окошка.

Из шести окон башни открывалась прекрасная панорама Уэйборн-Парка. С этой выгодной точки Колин и Обри могли спокойно следить за поисками. И именно из-за того, что они сразу увлеклись наблюдениями, близнецам и их сестрам удалось так легко и незаметно запереть их.

Обри прислонился к стене и стал медленно опускаться, пока не очутился на полу из прекрасной твердой древесины.

— В южной башне хоть мебель была, — заметил он. — Подумать только, как у них совести хватило устроить нам тюрьму именно в этой!

Колин указал пальцем на мокрые пятна на потолке и на голом полу. На кремовой штукатурке тоже был какой-то налет, вызванный сыростью. Колин уже давно рассматривал причудливый узор водяных разводов и трещин.

— Комната требует ремонта.

— И что, из-за этого нужно было убирать всю мебель? — проворчал Обри.

Колин бросил на Обри критический взгляд. Даже в скрюченном состоянии, скрестив перед собой ноги на манер портного, Обри занимал изрядное пространство на полу.

— Да ты уже давно переломал бы тут все стулья и диваны. Насколько я могу судить, хозяева не смогли бы позволить себе заменить их.

— А-а, вот почему ты не разрешил мне выбить окно!

— Это дело еще можно поправить, — ответил Колин. — Я могу просто выбросить тебя в одно из них! А для меня сейчас главное — раскрыть их планы, а не сбежать отсюда.

Обри засопел.

— Это потому, что тебе пока не нужно сдерживать один из естественных позывов. Ведь мы с доктором сначала немного выпили, а уж потом я начал свои поиски. И теперь мне пора сбегать по нужде,

Колин ухмыльнулся:

— Осталось совсем немного. Ты же сам видел — они уже закончили поиски и все возвращаются. Она сейчас появится.

— А ты уверен, что она не хочет уморить нас голодом? — сухо заметил Обри.

И как бы в подтверждение сказанному в животе его громко заурчало.

— Клянусь, я могу сожрать ее. — Он погладил свой живот, пытаясь успокоить его. — Хотя, если признаться, мне больше понравился кое-кто из младшеньких.

Колин вскинул бровь:

— Да ну? Кто же — Бриттон или Брендан? Обри метнул на своего капитана угрюмый взгляд. Да, никуда не годится, что нет никакой мебели. Он бы сейчас обязательно что-нибудь швырнул.

— Сильвия, — сказал он, вытягивая свои длинные ноги. — Она мне приглянулась.

— Насколько я припоминаю, они с сестрой так похожи, что их трудно отличить друг от друга, — сказал Колин. — Похоже, ты интересуешься именно ею лишь потому, что другая несколько раз повторила, что собирается замуж за приходского священника.

— Она совсем не похожа на Хлою, — возразил Обри. — У нее глаза не зеленые, а голубые — это во-первых. И она на целый дюйм выше. У нее ямочка на подбородке только чуть-чуть заметна, а у Хлои она — будто кто пальцем ткнул. И ты, должно быть, заметил…

— Что ты готов продолжать дальше и дальше, — прервал его Колин. — Я тебя понимаю. Уверен, что ты не собираешься приударить за обеими.

Обри насупил брови.

—  — Они совсем не похожи на тех девиц из гостиницы, — сказал он серьезно. — Советую тебе запомнить это.

Брови Колина удивленно полезли вверх.

— А я думал, что тебе понравились Молли и ее сестра.

— Да, понравились. И сейчас нравятся. И я не собираюсь их обижать, но они сами же первые и сказали бы тебе, что между ними и графскими дочерьми большая разница.

Колин отнюдь не был в этом убежден. Он пожал плечами:

— Только в воспитании, Обри. Но не в постели. Тут между ними больше сходства, чем разницы.

Обри решил не ввязываться в спор, тем более о женщинах. За те годы, что он был вместе с Колином Торном, он сделал для себя вывод, что его капитан предпочитает держаться подальше от женских чар. Он и с мужчинами-то особенно не общался, ограничиваясь чисто деловыми отношениями. Обри считал себя его другом, но никогда не был уверен, что Колин был того же мнения о нем. Колин Торн предпочитал помалкивать на этот счет, и Обри считал, что ему удалось приблизиться к капитану лишь благодаря тому, что он уважал его право на независимость.

Обри прислонился головой к стене и закрыл глаза.

— У тебя о женщинах свое мнение, — сказал он. — У меня — свое. А теперь подумай, почему я провел прошлую ночь, уютно полеживая между двух красоток, а ты валялся на полу со связанными руками и с кляпом во рту?

— Но сейчас-то мы вместе, не так ли? — уточнил Колин. — И если даже я смутил обеих девиц, то все равно — именно твоя любимая Сильвия захлопнула эту дверь.

Обри безмятежно улыбнулся:

— Да, но как мило она это сделала! Видно было, что это далось ей нелегко.

— Ну, тогда все в порядке! — с явным сарказмом сказал Колин.

Обри захихикал:

— Да она выполняла приказ — я уверен! Ты-то уж должен это знать! Колин кивнул:

— Да, мне тоже так показалось.

Внезапно Обри пришла в голову другая идея.

— Похоже, Сильвия — важная персона, и с ней нужно считаться.

— Ну, это скорее Мерседес.

— Гм. Трудно поверить, что такая малышка могла связать тебя, как моя тетушка Эсми — рождественского гуся.

— О-о! Да ты, судя по тому, что начал шутить, чувствуешь себя превосходно!

Обри пожал широченными плечами:

— Пытаюсь извлечь хоть что-нибудь приятное из этой переделки.

Он открыл глаза ровно настолько, чтобы бросить взгляд на Колина. Ему показалось, что на губах капитана промелькнула улыбка.

— Ты уже обдумал, что ей скажешь?

— Вот как раз сейчас думаю. Значит, улыбка вызвана совсем не его словами. Бедная Мерседес! Это не предвещает ей ничего хорошего.

— Не будь с ней очень суров, — сказал он. — Она наверняка сама действовала по приказу.

— Обри, — без всякого выражения сказал Колин, — она пыталась убить меня.

— Скорее просто вывести из строя.

— Я был там, Обри, — под ее ножом. Она пыталась убить меня.

— Я только хочу сказать, что она ведь могла убить тебя, когда ты был без сознания, но не убила. Так, интересно, каковы же были ее истинные намерения?

— Ты сейчас сам сможешь спросить ее. Кажется, я слышу ее шаги на лестнице.

Обри не стал задавать вопрос, почему Колин так уверен, что может отличить шаги Мерседес от любых других. Ответом был бы наверняка лишь мрачный взгляд капитана. Обри прикинул, что он уже и так позволил себе кое-что лишнее, на что не имел права.

Оба выпрямились как могли, когда засов на двери поднялся и отошел в сторону. Проржавевшие петли поворачивались с трудом, и дверь так скрипела, что у Колина на затылке встали дыбом волосы, но он и не думал приходить на помощь.

Мерседес открыла дверь ровно настолько, чтобы протиснуться в щель. Сначала она оказалась перед узкой и крутой винтовой лестницей, которая и вела в комнату. Перил не было, поэтому она опиралась одной рукой о стену, чтобы сохранить равновесие, а другой придерживала подол платья, чтобы не споткнуться.

— Боже мой! — тихо ахнула она, когда, поднявшись наверх, увидела обоих мужчин, сидящих на полу. — Вы действительно здесь!

Колин поддался искушению. Он стал медленно, ритмично аплодировать, давая понять, что восхищен представлением.

Мерседес вскинула подбородок и холодно произнесла:

— Капитан Торн, я не знаю, к чему все это, но уверена, что вы желаете оскорбить меня. Он перестал хлопать.

— Скорее, показать, как я восхищен всеми вашими талантами.

Ничего не ответив, она перенесла все свое внимание на Обри.

— Мистер Джонс, не так ли? — спросила она. — Я приношу свои самые искренние извинения. Когда вы и капитан Торн не вернулись с группой Бена Фитча, я спросила у близнецов, не видели ли они, как вы уехали. Они были явно удивлены моим вопросом.

— Неужели? — сухо перебил ее Колин. Мерседес продолжала, словно и не слышала его замечания:

— Сильвия и Хлоя тоже во всем признались мне. Боюсь, что и они, и мальчики не сомневались в том, что это я так хотела. Но все совершенно иначе. И я специально пошла, чтобы найти вас и объясниться. — И она протянула Обри руку, чтобы помочь ему подняться.

Обри посмотрел на ее протянутую руку, а потом на нее. Она едва ли была сильнее своих юных кузин.

— Мисс Лейден, — откровенно признался он, — если бы я принял вашу руку, то все равно остался бы на полу — с вами на коленях. Так что я не буду оскорблен, если вы заберете ее обратно.

Улыбка мгновенно преобразила лицо Мерседес. Тонкая вертикальная складочка между бровями исчезла, серые глаза прояснились.

— Я сильнее, чем вы думаете. Обри усмехнулся:

— Все равно — я не собираюсь рисковать.

— Правильно, Обри, — вклинился в разговор Колин. — Откуда ты знаешь, может, она вооружена?!

Мерседес продолжала улыбаться, но Обри видел, что это уже была скорее пародия на улыбку. Без всякой помощи Обри плавно поднялся на ноги.

— Прошу прощения, мэм, но капитан не очень любит, когда ограничивают его свободу. А это с ним проделали уже второй раз за день. Я тоже не скажу, чтобы мне такое нравилось, — добавил он. — Но могу предположить, что ваши кузины немного перестарались после всего этого шума в комнате другой мисс Лейден.

— Вы имеете в виду Сильвию? — спросила Мерседес.

— Так ее зовут Сильвия? — изобразил он изумление. Из-за плеча Мерседес он увидел, как Колин отчаянно делает ему знаки глазами. Сделав вид, что ничего не заметил, он продолжал:

— Ну, значит, я имею в виду ее. Они так похожи друг на друга.

— Я не буду им этого напоминать, — доверительно сказала она ему.

Теперь, после первого невыгодного впечатления, он показался ей очень милым.

— Может быть, вы расскажете мне, что же там на самом деле произошло? Я что-то не припомню, чтобы Сильвия так боялась мышей.

— Может быть, вы спросите ее?

— Да я уже спрашивала. Но она почему-то снова повторила мне свою версию. Мне и в первый раз показалось, что она придумала ее специально для Северна.

На лице Колина появилась самодовольная усмешка.

— Похоже, все здесь помешаны на вранье, — заметил он как бы про себя.

Он увидел, как напряглись плечи Мерседес, но она даже бровью не повела. Обри казался слегка расстроенным. Колин счел свое замечание в адрес Мерседес довольно остроумным. Похоже, ему не стоит полагаться на Обри Джонса в смысле своей безопасности.

— Вполне возможно, что мышь была, — сказал Обри, не желая выдавать, что Сильвия все придумала. — Мне известно лишь, что я напугал ее, когда вошел к ней в комнату. Я услышал шум, и это привлекло мое внимание. Я подумал, что это может быть граф. А вместо этого я напугал мисс Лейден. Она, должно быть, читала. На полу возле ее кресла я увидел книгу. И я, наверное, как раз и услышал звук, когда она выронила книгу.

Мерседес слушала его объяснения, склонив голову набок.

— Боюсь, вы вторглись в комнату как раз в тот момент, когда она переодевалась, — предположила она. — Я заметила, что, когда вы перекинули ее через плечо, ее платье на спине было расстегнуто.

Обри перенес тяжесть тела с одной ноги на другую. А она весьма наблюдательна! Даже Колин не заметил этого. Обри не сомневался, что тот обязательно поделился бы с ним таким наблюдением в тягостные часы ожидания. Он постарался не заикаться при ответе.

— Мне об этом ничего не известно. Колин окончательно развеселился.

— Сдается мне, когда подоспели Северн и другие, ты как раз старался прижаться покрепче к спине молодой леди. Либо ты был смущен состоянием ее одежды и разыгрывал из себя джентльмена, либо ты совершенно забылся и позволил себе весьма большую вольность.

К счастью, Обри не пришлось выбирать ни одно из этих двух объяснений своего поведения — его спасла Мерседес. Резко повернувшись, она посмотрела на Колина ледяным взглядом:

— Я, кажется, не приглашала вас вступать в этот разговор. Мы с мистером Джонсом пришли к взаимопониманию. Он теперь знает, что я не слабоумная, а я знаю, что он не в пример более галантен, чем его капитан. — Поставив таким образом Колина на место, она добавила в защиту Обри:

— И не очень-то хорошо смеяться над ним за моей спиной. Едва ли это прилично.

— А кроме того, совсем уж непочтительно надевать при этом ботинки, — сказал Колин.

Обри вытаращил глаза. Ошеломленный, он запустил пятерню в свою густую рыжую шевелюру.

— Будь я проклят, если у нее нет глаз на спине! Мерседес оглянулась на него:

— Вы простите меня, мистер Джонс? Я бы хотела поговорить с капитаном Торном один на один. Колин поднялся:

— Только не здесь. Я не хочу, чтобы меня здесь заперли опять.

— Да вы в общем-то и не были заперты, — сказала Мерседес. — Дверь была на засове, но здесь имеется выход на крышу. — И она указала на крышку люка в потолке, почти невидимую из-за дождевых разводов. — Если бы вы вышли на крышу и покричали, снизу вас обязательно бы услышали.

Обри вздохнул и сказал как бы самому себе:

— Разве я не предлагал поискать что-нибудь подобное?

Мрачный взгляд Колина живо его отрезвил.

— И при этом ты еще говорил о каком-то деле очень личного свойства — помнишь?

Мерседес заметила, что Обри покраснел, и сжалилась над ним.

— Вы можете занять любую комнату в северном крыле дома, кроме графских, и отдохнуть там. Миссис Хеннпин пошлет к вам кого-нибудь на помощь. Я приглашаю вас также отобедать с нами, но после того, как я поговорю с капитаном Торном, вы, возможно, вполне резонно решите для себя, что это не отвечает вашим интересам.

— Спасибо, мисс Лейден. Я буду иметь это в виду. Он начал спускаться по лестнице, протискиваясь через узкий проход своими широченными плечами.

Подождав, когда Обри, пригнувшись под притолокой, вышел за дверь, Мерседес продолжила свою речь.

— То же самое я предлагаю и вам, — сказала она Колину. — Если хотите поговорить, я буду ждать вас в библиотеке графа. Спросите, где это, и вам всякий покажет.

Колин не хотел упускать ее из виду, но, как и Обри, имел кое-какие надобности физиологического свойства, хотя и не заявлял об этом вслух. Он посмотрел на карманные часы.

— Через двадцать минут, — предложил он. Она кивнула:

— Я попрошу миссис Хеннпин принести туда чай и печенье.

Через восемнадцать минут Колин явился к Мерседес в библиотеку. На серебряном подносе он увидел обещанные чай и печенье. Вежливо, но твердо он отказался от угощения. Он не собирался облегчать ей жизнь: позволить ей сыграть роль любезной хозяйки, каковой она отнюдь не являлась, значило бы дать ей повод легко отделаться. Когда она уселась в большое кожаное кресло, он решил не садиться, показывая тем самым, что он начеку, и заставить ее понервничать.

Библиотека, как он отметил, была одной из лучших комнат в доме. Наверное, это были владения графа. Его светлость, похоже, не желал отказывать себе в том, чего лишил остальных членов семьи. В библиотеке стояла мебель вишневого дерева без единой царапинки, великолепно отполированная. Большой письменный стол с бронзовыми украшениями располагался возле камина. Зимой и ранней весной это место, несомненно, было самым уютным во всей комнате. Книжные полки занимали две стены от пола до потолка. Они были заполнены томами в кожаных переплетах. Колин заметил полные собрания сочинений таких авторов, как Шекспир и Джонсон.

Ковер под ногами Колина не был старым и изношенным, как большинство ковров в этом доме. Он удивился, но потом заметил, что некоторые вещи явно выпадают из общего стиля мебели этой комнаты. Отсюда он сделал совершенно правильный вывод, что они были собраны по другим комнатам, чтобы граф мог поддерживать видимость благополучия в доме. И он тут же представил себе, что при этом все заботы легли на плечи Мерседес.

Колин оперся бедром о край письменного стола графа и вытянул ногу для равновесия. Он заметил, что Мерседес стала нервно кусать нижнюю губу, когда он небрежно переставил некоторые личные вещи Уэйборна на столе.

— Не хотите ли сесть? — осторожно спросила она.

— Нет.

Мерседес немного откинулась в кресле. Пока все шло явно не по ее плану. Она безнадежно глянула на чай и печенье, подумав, что в третий раз она едва ли отважится предложить ему что-либо.

Перехватив ее взгляд, Колин сказал:

— Нет. Я ничего не хочу.

— Но ведь вы же ничего не ели с самого завтрака.

— Даже еще раньше. — И он замолчал, выжидательно подняв светлые брови. Когда она поспешно отвела взгляд, он сказал:

— Мне кажется, вы тоже припоминаете, почему так случилось.

— Я предполагаю, что вас освободил мистер Джонс.

— Правильно. Наверное, вы не рассчитывали, что у меня будет секундант, иначе просто убили бы меня.

Мерседес не хотела даже думать о такой возможности. Что сделано, то сделано. Боясь произнести вслух ответ, она тем не менее не собиралась терзать себя вопросом, как бы она могла поступить иначе.

— Я не виновата, что все вы одним миром мазаны, — сказала она.

Это было по крайней мере честно. У нее не было желания видеть его мертвым.

— Надеюсь, вы понимаете, что я не верю ни одному вашему слову, — сказал Колин. — Точно так же, как я не поверил в ту сказочку, что вы рассказывали Обри наверху. — Мерседес посмотрела на него непонимающе, так что ему пришлось пояснить ей:

— Вы сказали ему, что ваши кузины сами придумали запереть нас там.

— Так оно и было.

— Я очень хорошо помню, как вы велели им показать нам комнаты в башнях. В северной и южной.

— Кажется, я отвечала на вопрос одного из близнецов.

— Конечно, вы можете так ответить. Но я помню выражение, с которым все это говорилось.

Мерседес сложила руки на коленях и некоторое время молча смотрела на Колина.

— Вы, наверное, очень подозрительный человек, да? — сделала она вывод, закончив разглядывание. Его это нисколько не задело.

— Меня научили быть таким.

— Почему вы не рассказали Северну о том, что я сделала прошлой ночью?

— А еще меня учили не торопиться. Она нахмурилась:

— Что это значит?

— Это значит, что я могу подождать.

— Подождать чего?

— Просто подождать, — ответил он. — Всему свое время. Когда придет пора, я открою наш секрет.

Мерседес почувствовала, как у нее забилось сердце. Он сказал «когда», а не «если». Этим он дал ей понять, что собирается обо всем рассказать. Тогда тем более нужно сделать все, чтобы он покинул как можно скорее Уэйборн-Парк.

— Почему вы ничего не спрашиваете о моем дяде? — спросила она.

Колин взял нож для бумаги и стал разглядывать. На серебряной ручке была надпись: «Уинстону с любовью. Элизабет».

— Мы с Обри видели всю эту суматоху из нашего вороньего гнезда, — сказал он. — И мы не заметили ничего, что бы хоть отдаленно напоминало о возвращении Уэйборна. — Он показал на нож. — А я думал, что графа зовут Уоллас.

— Так и есть. Здесь имя моего отца.

— А Элизабет?

—  — Моя мать. Графиня Уэйборн. — Заметив скептическую улыбку Колина, она сказала:

— Я ведь не всегда была бедной родственницей, капитан Торн. Пока не умерли мать и отец, это был мой дом. Здесь я родилась. Та башня, которую вы восприняли как тюрьму, была когда-то моей любимой комнатой. Там были мои куклы и книги и все мои детские сокровища, и я проводила в ней гораздо больше часов, чем провели сегодня вы или, может быть, еще проведете.

Колин был ошеломлен этой информацией, хотя его лицо осталось непроницаемым. Он обвел взглядом библиотеку, но мысленно увидел то, что осталось от уэйборнской усадьбы: сырые душные спальни, вытертые ковры, пятна от сырости на стенах и потолках. Когда его мрачный взгляд снова остановился на Мерседес, он просто спросил:

— Ну и как же все произошло? Она сразу поняла вопрос.

— Довольно просто, — сказала Мерседес. — Вы знаете, каким образом наследуется имение?

— Переходит от отца к сыну.

— Если есть сын. А если нет, то оно переходит к ближайшему родственнику по мужской линии. Вот таким образом мой дядя и стал графом. Он приходится братом моему отцу, а у отца не было сыновей.

Колин опустил нож для бумаги на стол.

Он взъерошил волосы, соображая. Ее страстное желание уберечь дядю от дуэли было ему не совсем понятно. В конце концов титул все равно бы унаследовал один из близнецов. Если бы не было Колина, который теперь становился законным владельцем Уэйборн-Парка. О чем он ей и сказал.

Мерседес покачала головой:

— Вы ничего не понимаете. Северн считает, что вы убили графа до того, как состоялась дуэль. А это значит, что вы не получите его состояния.

— Тогда его унаследует старший из близнецов. Как вы, наверное, и хотели?

— Мой дядя никогда не признавал их своими законными сыновьями. Он считал, что леди Джорджия, моя тетя, родила их от любовника.

— Тогда кто же заявит права на Уэйборн-Парк?

— Разве вы ничего не поняли? — спросила она. — Да, кажется, я должна все объяснить. Конечно же, виконт Филдинг. Маркус Северн является самым близким нашим родственником по мужской линии.

Глава 5

Она думала, что это произведет на него впечатление. Но Колин продолжал молча, задумчиво смотреть куда-то вдаль, и Мерседес решила, что он просто не расслышал ее слов.

— Северн, — повторила она, — наш самый близкий родственник по мужской линии.

На этот раз Колин поднял бровь.

— Что вы повторяете как попугай? — сказал он. — Я все прекрасно слышал.

Смутившись, она с упреком посмотрела на него:

— Ну, тогда вы хоть как-нибудь дали бы мне об этом знать.

— Мисс Лейден, — со вздохом сказал Колин, — если бы я вскакивал всякий раз, как вы меня удивляете, то давно уже лишился бы всяких сил.

— Значит ли это, что вы действительно удивлены? Разве вы до сих пор ничего не знали о Северне?

— Может, мне еще раз повторить вам громко и отчетливо? Я только что выразился достаточно внятно.

Этот унижающий тон заставил Мерседес выпрямить-ся в своем кресле. Она на миг закрыла глаза, молча проглотив нанесенную ей обиду, и прямо посмотрела ему в лицо.

— Вы можете мне рассказать, в каких вы с ним родственных отношениях, — сказал он. — Я этого тоже не знаю.

У Мерседес еще никогда не было такого неодолимого желания кого-то задушить. Но она сидела, смиренно сложив руки на коленях.

— Более правильно было бы сказать, что право на наследование имеет отец Северна: граф Розфилд и мой дед были двоюродными братьями.

— Значит, вы и Северн — четвероюродные сестра и брат?

— Что-то в этом роде.

— Целующиеся сестра и брат?

Мерседес вздрогнула. Она втянула голову в плечи и почувствовала, как зашевелились волосы у нее на затылке, а тело покрылось гусиной кожей. Она ничего не могла с собой поделать — по всему телу снова волной прокатилась дрожь.

— Какое пошлое, выражение! — напряженно сказала она.

Колин с интересом смотрел на нее, склонив голову.

— Вы ни разу не слышали его прежде?

— Нет, — выговорила она с трудом.

— Это просто означает, что кровное родство достаточно отдаленное и нет опасности кровосмешения, а следовательно, и препятствий для заключения брака.

— Я сама догадалась, — холодно сказала она, — моего образования для этого хватило. И все-таки это очень вульгарное выражение.

Голос Торна выражал полнейшее равнодушие:

— Может быть, вы перепутали выражение с самим действием.

— Я думаю, что…

—  — Целующиеся брат и сестра, — тихо произнес Колин, прислушиваясь к звучанию. — Нет, никаких вульгарных ассоциаций у меня в голове не возникает. Хотя, если признаться, когда я увидел, как Северн поцеловал вас в щеку, и даже не один раз, а два, я удивился: как это вам удается удерживать свои позиции?

Он почти улыбнулся, когда увидел, как она выскочила из своего кресла, как чертик из табакерки.

Мерседес кипела от гнева.

— Мои обязанности хозяйки не дают вам права потешаться на мой счет. Я пригласила вас сюда, чтобы предупредить о грозящей вам опасности. Если вы не прислушались к этому, то я умываю руки.

Она молча выждала несколько ударов сердца, пытаясь прочесть что-нибудь на его лице. Его глаза были похожи на отполированный обсидиан — сверкающий и неприступный.

— Прекрасно, — сказала она, так и не дождавшись ответа. — Всего хорошего, капитан Торн!

Мерседес сделала изящный поворот, так что ее юбка развернулась в воздухе как веер. Она уже шагнула к двери, как вдруг внезапно остановилась.

Колин захватил в кулак подол юбки и резко притянул ее к себе. Опираясь спиной о край графского стола, Колин зажал ее между расставленными ногами. Он отнюдь не счел отсутствие сопротивления с ее стороны за согласие. Она просто боялась за платье. Как только она оказалась в пределах досягаемости, он тут же повернул ее к себе лицом и обхватил руками талию.

Мерседес ничего не сказала. Она прожигала его взглядом, будто надеясь, что он устыдится и отпустит ее.

— Этот взгляд на меня не действует, — заявил он ей. — Найдите другой.

Ее ясные серые глаза сузились.

— Уже лучше, — сказал он, ничуть не тронутый ее гневом.

— Вы невыносимы.

— Да, мне говорили об этом.

Он доводил ее до бешенства. Мерседес оглянулась на дверь.

Предупреждая ее следующее движение, Колин сказал:

— Я запер дверь, когда входил сюда. Не нужно было оставлять ключи в замочной скважине, если вы не собирались ими воспользоваться.

Мерседес увидела, что ключей там действительно нет,

— Они у меня в кармане, — сказал он, когда она опять обернулась к нему. — Наверное, вы были слишком заняты чаем и печеньем, чтобы заметить это.

Его глаза остановились на ее губах в тот момент, когда она открыла рот. Колин не был уверен, что она не собирается закричать, поэтому не стал рисковать.

— Если вы будете кричать, я вас поцелую.

Ее рот при этом закрылся так быстро, что он почувствовал себя несколько уязвленным. Сдержанно улыбаясь, он продолжал рассматривать ее. Она явно чувствовала себя неуютно под его испытующим взглядом, но, видимо, не хотела или не могла отвести глаза. Вполне возможно, что тут было и то и другое. Ему было интересно: каких действий она от него ожидает?

Колин снял руки с ее талии, но зато сжал посильнее ноги. И хотя его хватка стала еще более жесткой, он заметил, что Мерседес даже не покраснела. Ее взгляд был прикован к его лицу, но Колин чувствовал, что она смотрит скорее не на него, а сквозь него. Это был тонкий и незаметный уход в себя при полнейшем спокойствии и безмятежности. Она будто хотела стать невидимой, но ни одно желание или побуждение не отразилось на ее лице. Мерседес Лейден каким-то одной ей известным способом могла становиться непроницаемой.

— Расскажите мне об опасности, которая, как вы говорили, мне грозит, — попросил Колин.

Он был так близко, что Мерседес чувствовала его порывистое дыхание. Но это не вызывало у нее отвращения. Его слова доходили до ее сознания не сразу, а как эхо. Она медленно закрыла глаза. Руки ее безвольно повисли вдоль туловища. Она чувствовала себя обнаженной и страшно уязвимой. Мерседес надеялась, что Колин не догадывается о глубине ее страданий. Она не хотела, чтобы он имел над ней такую власть.

— Лорд Северн считает, что вы с вашим другом убили моего дядю, — спокойно сказала она.

— Вы уже что-то подобное говорили, — напомнил ей Колин.

— Он собирается завтра утром позвать местное начальство, чтобы вас допросили.

— Неужели?

Ей показалось, что он не очень-то огорчен этим известием, а скорее развеселился.

— Вы или мистер Джонс, наверное, упоминали в разговоре гостиницу «Случайный каприз». Так вот, он собирается разыскать вас там.

Колин ничего ей на это не ответил. Его больше интересовали мотивы ее откровенности.

— Зачем вы мне все это говорите?

— Я думала, что это совершенно очевидно. Относительно Мерседес ничто не могло быть очевидным. Он чуть не сказал ей об этом, но вовремя сдержался. Она пока не заслуживала того, чтобы знать, как успешно ей удается держать его в напряжении.

— Все равно объясните мне, — сказал он.

— Мне казалось, что вы воспользуетесь возможностью уйти.

— Несомненно.

— Не думаю, что вам хочется попасть на допрос.

— Конечно, не хочется.

— Так чего вы не понимаете?

Колин покачал головой. Он явно развеселился, и на лице его опять появилось подобие улыбки.

. — Вы можете хоть кого пытаться убедить, что преследуете мои интересы. Но ведь я тот, кого вы пытались убить прошлой ночью. Этот благородный жест с вашей стороны нарушает все законы логики.

— Может быть — вашей логики? — ядовито заметила она. — Лично мне все понятно.

«Ничего удивительного!» — подумал Колик.

— Сдается мне, что комната в северной башне — это что-то вроде маленького семейного убежища, — сказал он. — Я не очень удивлюсь, если вы окажетесь лунатиком.

Он почувствовал, как ее пальцы судорожно дернулись у его бедер. Он без труда угадал причину этого движения. У нее руки так и чесались, чтобы дать ему пощечину.

— Что, граф послал вас специально, чтобы припугнуть меня, а может, после того как вы убежали от меня, вам удалось еще и прикончить его?

Медленно открыв рот, Мерседес в изумлении уставилась на него.

Колин наклонил голову и закрыл ей рот поцелуем. У нее были горячие губы и сладкое дыхание. Чай с печеньем!

Он углубил поцелуй, обводя кончиком языка изнутри ее верхнюю губу и ощущая ее зубы.

Мерседес откинула голову. Она высвободила руки и стала колотить его по бедрам. Колин стоял неподвижно, и Мерседес оставалась зажатой между его ногами, как в тисках. Тогда она подняла руки, пытаясь оттолкнуть его, но, взглянув ему в глаза, оставила эту попытку. Руки медленно опустились. Теперь ей некуда было их девать. И она неловко вернула их ему на бедра.

— Зачем вы сделали это? — спросила она. В ее голосе не чувствовалось того возмущения, которое она хотела бы выразить. В нем скорее ощущалась какая-то мягкость и дрожь. Сердце ее опустилось в пятки, когда она представила себе, как он может это расценить.

— Я же предупредил вас: если вы будете кричать, я вас поцелую.

— Но я не собиралась кричать!

— Ну, — Колин пожал плечами, — значит, вышла ошибочка.

Мерседес сжала губы. Он прекрасно знал, что она не собиралась звать на помощь.

— Вы сделали это нарочно, — сказала она.

— Я думал, что это очевидно.

И хоть слова эти не сопровождались даже улыбкой, Мерседес поняла, что он над ней смеется. К своему ужасу, она почувствовала легкое покалывание в глазах и горле, что предвещало слезы. Она перевела дыхание и постаралась успокоиться. Мерседес не позволяла себе плакать даже наедине с собой, и, уж наверное, прокляла бы себя, если бы заплакала на глазах у Колина Торна.

— Вы должны покинуть этот дом, — сказала она» помолчав. — Поскольку мой дядя так и не появился утром, Северн обвинит вас в убийстве. Вам с мистером Джонсом нужно как можно скорее добраться да вашего клипера и покинуть Англию.

Колин слышал все, что она сказала, но ответ его не имел к этому никакого отношения. Он отвечал на ту боль, которую увидел в ее глазах, прежде чем она отвела взгляд.

— Простите, — сказал он.

Мерседес подумала, что он извиняется, не расслышав ее слов. Она стала повторять, стараясь говорить громче. Колин остановил ее движением руки.

— Я уже говорил вам, что слух у меня прекрасный. Я прошу прощения за то, что… посмеялся над вами.

Взволнованная его извинением, как ничем другим, Мерседес смотрела в сторону. Хорошо еще, что он держит ее, а то ведь он то и дело доводит ее до обморока! Она подумала, что с ее стороны тоже было бы неплохо сделать уступку, и с волнением проговорила:

— Я не хотела убить вас, вы же знаете. Правда. Я знаю, как это внешне выглядело, но по существу был совсем не так.

Легко коснувшись рукой подбородка, Колин повернув ее лицо к себе.

— Так как же это было? — спросил он. Она чувствовала его прохладные пальцы. Их прикосновение было легким, но она не смогла говорить, пока он не убрал руку.

— Я хотела только… обездвижить вас, — сказала она, — мне казалось, что этого будет достаточно.

— Достаточно?

— Достаточно, чтобы не дать вам убить графа.

— А откуда вы знаете, что я его не убил? — спросил

Он. — Похоже, ваш четвероюродный брат считает, что мне удалось это сделать.

Мерседес было неприятно напоминание о том, что Северн ее родственник, но она не стала спорить.

— Потому что, несмотря на то что я говорила при Северне, мой дядя трус. Если бы он увидел, что вы появились на лугу, он бы скорее убежал, чтобы не встретиться с вами.

— Может быть, так оно и случилось?

— Если вы думаете, что дядя доверился мне, то глубоко ошибаетесь. Я просто слишком хорошо знаю своего дядю.

Мерседес заметила, что он взвешивает ее слова. Ее задело, что он ей не верит, но она слишком хорошо знала причины его недоверия.

— Вы должны уехать, — снова сказала она. — Я не собираюсь докладывать Северну или местному начальству то, о чем сейчас рассказываю вам.

— Но только ни в коем случае, — насмешливо сказал Колин, — не запятнайте безукоризненную репутацию Уэйборна.

— Мой дядя таков, каков есть, — холодно произнесла она. — Никому нет дела до того, что он слишком много пьет и что это отнюдь не обостряет его ум. И мало кто знает размеры его карточных долгов. Но никто никогда не пове-рил бы, что он не явился на поединок, если сам сделал вызов.

— Но ведь вы поверили?

— Я же говорю, я слишком хорошо знаю своего дядю! Но я только бедная родственница. Ко мне никто не станет прислушиваться.

Мерседес подумала, что Колин наконец выпустит ее. Она попыталась сделать шаг назад, чтобы освободиться от его мертвой хватки, но он ее не отпустил.

— Вы думаете, что у меня может быть положительная точка зрения насчет вашего характера? — спросила она. — Неизвестно, откуда берется вера в то, что вы благородный человек и не можете сделать того, в чем вас обвиняет Северн?

— Ну… раз вы об этом задумались… — медленно, растягивая слова, произнес Колин.

— Сказать по правде; — продолжала она, будто не слыша его, — я не знаю, что сказать об этом. Ваше поведение по отношению ко мне достойно порицания.

Он снова невольно развеселился.

— А ке напоминает ли вам это горшок, который обвинял котел, что тот весь в саже? Уж кто бы говорил…

Мерседес одарила Колина Торна своей необыкновен-ной, ослепляющей улыбкой.

— Идите вы к черту, капитан!

Колин подумал, что она, наверное, и не подозревает, что рискует получить очередной поцелуй. Определенно не подозревает! Похоже, она и понятия не имеет, какие у нее красивые, выразительные губы. Вот прямо сейчас из нежно изогнутого лука они живо превратились в постную, строгую линию. Впрочем, вполне возможно, что таким образом она просто проявляет осмотрительность. Его безжалостный взгляд скользнул вверх, к серым глазам.

— Когда у вас обед?

Она с изумлением уставилась на него:

— Вы разве не расслышали того, о чем я вам говорила? Да нет, конечно, расслышали. Вед»? вы дважды напоминали мне, что со слухом у вас все в порядке. — Она нарочито нахмурилась:

— Значит, проблема в другом. Может, у вас трудности с языком? Вы там, в Америке, говорите по-английски?

Колин небрежно заметил:

— По отношению к тому, кем я вполне мог бы оказаться, вы проявляете удивительную наглость. — И, удовлетворенный тем, что она мгновенно замолчала, добавил:

— Насколько я припоминаю, раньше вы что-то говорили мне насчет обеда. Из того, что вы сказали мне потом, я не вижу причин отказываться от него. Поэтому и уточняю: в какое время он будет?

— В семь.

Он посмотрел на свои карманные часы.

— Значит, нам остался один час.

—  — Нам? — с тревогой спросила она. — Час на что?

— Уж не знаю, обрадуетесь вы или испугаетесь. Он подумал, что она вполне может ухватить подброшенную им приманку, но Мерседес уже была научена горьким опытом: нельзя бросаться на все без разбору. А жаль!

— Вообще-то нет причин ни на то, ни на другое, — сказал он. — Просто я собираюсь предложить вам прогуляться по парку.

Все доводы Мерседес против такой прогулки сразу же рассыпались. Когда она высказала последний, они уже были на мощеной дорожке, уступами спускающейся в парк. В воздухе витал нежный запах лаванды. Юбка Мерседес трепетала на легком ветру, облепляя ноги. Колин с непо-крытой головой шел рядом. Его нисколько не беспокоило, что ветер растрепал его светлые волосы.

Она вдруг представила его у штурвала большого парусника: ветер наполняет паруса, и под их тяжестью скрипят и прогибаются мачты и реи. Колин стоит, подставив лицо ветру, наслаждаясь его напором и силой, восторженно приветствуя его первозданное могущество. Рубаха облепила ему грудь, брюки тесно облегают бедра. Пряди светлых волос развеваются над головой…

Мерседес искоса взглянула на него. И увидела ту же силу и стать, что она представляла себе в мыслях. Он был такой же худой и мускулистый, высокий и стройный. В нем не чувствовалось никакого напряжения, лишь угадывалась потенциальная сила в линии плеч, узкой талии и в легкой походке вразвалочку. И вдруг, без всякого предупреждения, что-то в самом его присутствии неуловимо изменилось: он стал такой же непреодолимой силой, как тот ветер, Который он обуздывал своими парусами.

Колин не смотрел в сторону Мерседес. Он любовался роскошными чайными розами, растущими вдоль остатков стены. И его мысли при этом имели самое непосредственное отношение к молодой женщине, которую он вел под руку. Бледно-розовые и персиковые лепестки этих цветов не могли спорить с нежной и гладкой кожей Мерседес, а их оттенки — с цветом ее лица. И в тот момент когда его уже захлестнула волна этих причудливых сравнений, он вдруг напомнил себе, что их колючки не идут ни в какое! сравнение с ее острыми замечаниями.

— О чем вы думаете? — спросил он ее. Мерседес слегка вздрогнула, потому что он прервал ее мысли. Она была сорвана с палубы этого быстроходного и величественного корабля, где она мысленно пребывала, и возвращена к действительности.

— Я поражена. Что с нами происходит? — сказала она.

Это было не совсем то, что составляло суть ее мыслей, но не было и ложью.

— Разве вам не доставляет удовольствие любоваться, красотами Уэйборн-Парка?

— Я удивляюсь, почему это так нравится вам. Колин указал на газон из серебристых листьев вдоль дорожки. На каждом стебле красовался темно-красный цветок, источающий аромат гвоздики.

— Dianthus deltoides, — сказал он. И тут же указал на ландыши, растущие в тени каменного фонтана:

— Convallaria majalis.

Вспомнив свое недавнее саркастическое замечание о языковом барьере между ними, Мерседес наклонила голову. Как бы он ни бесил ее, как бы иногда ни притворялся недалеким, он, несомненно, был образованным человеком.

— Намек поняла, — сказала она спокойно, — вы поставили меня на место.

— Я совсем не собирался это делать.

Разобравшись, таким образом, со своим наказанием, Мерседес бросила на Колина насмешливый взгляд:

— Ну что ж, может быть, я получила от этого хоть какое-то удовольствие.

Она опять отвела в сторону взгляд, на этот раз чтобы скрыть улыбку. Не совсем честно с его стороны, что он смог так запросто выудить из нее эту улыбку.

— У меня нет желания торчать в доме, — сказал он. Мерседес поняла, что он отвечает на вопрос, почему предложил ей прогулку по саду. Колин замедлил шаги.

— По крайней мере — несколько часов подряд и в такой прекрасный день, как этот.

Жаворонок сделал над ними круг, оглашая свою воздушную территорию мелодичной песенкой. Колин поднял голову, наблюдая за акробатическими трюками маленького певца.

Мерседес в это время наблюдала за лицом Колина. Уже одно то, что с его лица исчезла натянутая улыбка, говорило о его хорошем настроении.

Она помнила, что он просидел большую часть дня в маленькой башенной комнатке, и представляла себе, как он должен быть раздражен. Окна, наверное, вызывали у него противоречивые чувства: он вроде бы и видел солнечный свет, но не мог подставить ему свое лицо. Это напоминало разглядывание картин в музее, когда видишь ветер, но не можешь прикоснуться к нему.

Мерседес внезапно осознала, что его рука поддерживает ее под локоть. Она отодвинулась и пошла на некотором расстоянии от него. Колин сразу заметил эту перемену, но не стал ничего предпринимать.

— Без трупа нет никаких доказательств нечестной игры, — сказал он.

В замечание о погоде минутой раньше он вложил гораздо больше чувства, чем в эти слова. Погода явно значила для него больше.

Мерседес почувствовала, что воздух становится прохладней. Действительно, солнце было гораздо ближе горизонту, чем в начале их прогулки, но зато ветер совершенно стих. Она слегка повернулась, чтобы ощутить на лице косые лучи заходящего солнца.

— Я говорила Северну почти то же самое, — ответила она. — Но он хочет взять людей из имения своего отца, и еще раз как следует все осмотреть.

— Он может привести с собой целую сотню. В его голосе не чувствовалось никакой бравады.

— Да, он вполне может это себе позволить.

— Впрочем, это не имеет значения, — сказал Колин. — Я не убивал Уэйборна. — Он помолчал. — Расскажите мне про вашего двоюродного брата. Вы, кажется, говорили, что это его отец получит наследство, если умрет ваш дядя.

— Да, это так. Но граф Розфилд передаст Северну Уэйборн-Парк. Тот уже давно хочет его получить.

— Получить его? — многозначительно спросил Колин. — Или получить вас?

Мерседес не ответила, но тут же приняла оборонительную позу, скрестив на груди руки. Она сошла с дорожки и направилась в заросли деревьев. Живая арка из лиловых клематисов в полном цвету приняла ее под свои своды.

Колин последовал за ней.

Когда она нагнулась под сплошным пологом из темно-зеленой листвы и пышных лиловых цветов, он остановил ее, просто положив руку ей на плечо. Ее реакция была поистине неожиданной и несоизмеримой с его мягким прикосновением: она прямо задохнулась и с силой вывернулась из-под его руки.

— Не прикасайтесь ко мне, — резко сказала она. — Я никогда не давала вам повода думать, что мне приятны ваши прикосновения.

Колин, казалось, не обратил никакого внимания на этот выпад. Его мрачный взгляд, оторвавшись от искаженного гневом лица, упал на ее плечо. Она торопливо прикрыла плечо рукой.

— Я же не сделал вам больно? — заметил он. Один этот жест лучше всяких возражений, которые он и не дал ей произнести, убедил его в правоте своих подозрений. — Покажите мне свое плечо.

Мерседес попятилась, инстинктивно пытаясь удалиться от Колина на безопасное расстояние.

— Уходите! — сказала она.

Ей показалось, что он занял под деревом все пространство. Пытаясь избежать его прикосновения, она прижалась к боковой решетке.

— Я не собираюсь нападать на вас, — сказал он.

— Вы уже нападаете на меня!

Колин не удивился тому, что она так считает, но решил не сдавать позиций. Она уже много раз доказала ему, что удержать ее так же трудно, как шарик ртути.

— Дайте мне посмотреть ваше плечо.

— Ничего страшного. Маленький синяк. В тени дерева ее глаза мерцали как уголья. Это усилило его решимость докопаться до правды.

— У вас здесь не было синяка вчера вечером, — заявил он. — И я ничего такого не сделал, чтобы он у вас появился. Так что или сами покажите мне его, или пеняйте на себя. — Он полез в башмак и достал свой нож. — Мой всегда при мне. А вы можете похвастаться тем же?

Мерседес с трудом доставала до пуговиц на своем платье на спине. Сегодня утром она боролась с собой минут десять, прежде чем решилась попросить миссис Хеннпин застегнуть две из них.

Колин жестом показал ей, чтобы она повернулась нему спиной.

— Я сыграю роль вашей горничной.

Много лет тому назад у Мерседес была служанка, специально выполнявшая обязанности горничной. Гораздо чаще Мерседес сама помогала одеваться Хлое и Сильвии и причесывала им волосы. Она медленно повернулась и нагнула голову. Просунув пальцы сквозь листву, она ухватилась за решетку.

— Из дома нас никто не увидит, — сказал он ей. Его голос был совсем рядом: от густого тембра задрожал тонкий завиток волос на ее затылке. По звуку она догадалась, что он прячет нож в башмак. Она могла бы вывернуться и убежать, и у нее уже появилась было решимость сделать первое движение, но тело ее и не думало слушаться.

Колину нужно было расстегнуть пять маленьких, обшитых тканью пуговиц, чтобы освободить плечо Мерседес. Тени придали ее коже сероватый оттенок, а рубец от плети стал того же цвета, что и лепестки клематисов над ними. Багровая полоса опоясывала половину шеи как разорванное ожерелье. Он не стал прикасаться к вздувшемуся рубцу. Указательный палец Колина лишь проследил по воздуху его путь, измерив расстояние в пять дюймов и ширину, немногим большую четверти дюйма.

Он осторожно застегнул ей платье. Ее пальцы, впившиеся в деревянную решетку, были, наверное, крепче, чем его собственные. Колин отошел на шаг, но Мерседес продолжала стоять спиной к нему.

— Уже все, Мерседес!

— Уходите.

Сухие рыдания потрясли ее плечи. Прилетевший неизвестно откуда ветерок трепал вокруг нее ковер из зеленой травы. На миг она услышала движение, потом все стихло.

— Уходите, — повторила она.

Обернувшись, она увидела, что осталась одна.

Вечерняя трапеза была накрыта в семейной столовой. Уже давным-давно кухарка в поместье не готовила ничего, кроме самой простой пищи. По случаю приезда гостей граф обычно привозил кухарку из своего лондонского дома.

В отсутствие графа Мерседес заняла место во главе стола. Бриттон и Брендан сели по обе стороны от нее, а рядом с ними — Обри и Колин. Мерседес отметила про себя, что Сильвия приложила все усилия, стараясь появиться к ужину в сопровождении Обри, чтобы и сесть рядом с ним. Хлоя села напротив сестры, по правую руку от Колина, и явно соревновалась с Сильвией в стремлении выглядеть самой очаровательной. Даже близнецы явились к столу вежливые и слегка притихшие. Мерседес могла лишь догадываться, что такая замечательная демонстрация хороших манер — это попытка загладить проделку в башенной комнате. Она то и дело ловила хитрющие, но чуть-чуть виноватые взгляды двоюродных братьев.

Мерседес сожалела, что не смогла заранее позаботиться об угощении. Когда стало ясно, что Колин и Обри остаются к обеду, было уже поздно что-либо менять. Нет, конечно же, и мясо, и картошка были вполне съедобные. Просто кухарка имела обыкновение все слегка пережаривать. Однако Мерседес заметила, что аппетит у всех отменный, особенно у мистера Джонса. Хлеб был свежий и теплый, а морковь и лук еще сохраняли свой естественный аромат. Близнецы пришли в восторг, когда узнали, что на Десерт будет сладкий крем.

За ужином Мерседес почти не разговаривала. Он чувствовала, что ей не нужно вмешиваться в свободно текущую беседу за столом. Если к ней обращались с замечанием или вопросом, она отвечала, но ей нужно было делать особое усилие, чтобы понять, о чем идет речь. Бриттон и Брендан непременно хотели узнать, как работает парусное судно, и в других обстоятельствах она вместе со всеми за столом сполна оценила бы великолепную, полную живописных сравнений лекцию, которую им прочитал Обри, но в этот вечер мысли ее были заняты только одним: что теперь будет с ней и с ее двоюродными братьями и сестрами? Все было неопределенно. Завтра явится Северн со своими притязаниями, а это еще похуже, чем исчезновение графа.

Единственным светлым пятном было, пожалуй, то, что завтра Колин со своим секундантом покинут наконец Уэйборн-Парк. Когда она пришла с прогулки, миссис Хеннипин сообщила ей, что мистер Джонс приказал приготовить ему его лошадь и вещи. Мерседес не решалась заговорить об этом за обедом, ведь она не была совершенно уверена, что американцы уезжают, а кроме того, она все еще горела от унижения. Едва ли можно утешиться тем, что она сидит за одним столом с Колином Торном, искусно пряча от него глаза. Ей не доставляло никакого удовольствия видеть свое отражение в его мрачном взгляде и вспоминать унизительные моменты их последней встречи.

В конце обеда Мерседес вежливо предложила гостям напитки, извинившись, что должна оставить их и удалиться вместе с братьями и сестрами. Едва дождавшись, когда они все вместе отошли в дальний конец коридора, она сердито посмотрела на всю компанию, шедшую за ней, и остановилась. Она намеренно снизила голос до хриплого шепота, чтобы ее не услышали из столовой:

— Очень мило с вашей стороны, что вы так вежливы с гостями, но разве вы забыли самое главное: зачем они сюда пожаловали?

Близнецы обменялись робкими взглядами с Сильвией и Хлоей. Щеки девушек запылали.

— Вы так себя ведете, будто ничего не произошло, — продолжала она.

Мерседес совсем не имела в виду, что они должны разделить с ней ту тяжелую ношу, которую она на себя взвалила. Да и что они все выиграют, если она переложит свои заботы на плечи, которые и поднять-то их не смогут? Она закрыла глаза и приложила руку к виску, чтобы унять пульсирующую боль. С силой прижимала она кончики пальцев, чтобы пересилить ту боль, что разрасталась где-то внутри головы.

— Простите, — сказала она спустя несколько мгновений. — Это не ваша вина. Я сама должна подумать об этом.

Мерседес повернулась, чтобы уйти, и оперлась рукой о колонну в начале винтовой лестницы. Но едва сделав один шаг, услышала взволнованный голос Бриттона.

— Мы совсем по нему не скучаем, — сказал он. — Тебе кажется, что мы должны горевать, а нам совсем не грустно.

Брендан вступил в разговор как раз в тот момент, когда она оглянулась, чтобы полюбоваться на всю четверку.

— Вы уже обсудили это.

Мерседес посмотрела на Хлою:

— Вы уже говорили об этом?

— Мы только об этом и говорим, — сказала она. — И мы считаем…

— Даже лучше, что он убежал, — Сильвия закончила за нее

И тут снова заговорил Бриттон:

— Мы не против того, чтобы Уэйборн-Парк перешел к капитану Торну.

Услышав эти слова, Мерседес в изумлении подняла свои красивые, будто нарисованные брови.

— Вы не против… — Она поняла вдруг, как же слабо представляет себе каждый из них свое положение.

— Он выиграл пари, — простодушно сказал Брендан. — Теперь это его дом, но я не думаю, что он захочет менять его название. Ведь это всегда был Уэйборн-Парк.

Хлоя погладила брата по голове, пытаясь таким образом снова вернуть его к нужной теме.

— Мы сначала и не поняли, что капитан предложил нам всем остаться здесь. Мне, например, до тех пор, пока я не выйду замуж за мистера Фредрика.

— А всем остальным — сколько мы сами захотим, докончил Бриттон.

Сильвия положила ему руку на плечо, призывая по молчать:

— Близнецы все равно должны уехать в школу. Деньги на это уже должны быть приготовлены. — И, покраснев, добавила:

— Я тоже надеюсь встретить подходящую партию.

— Я тоже надеюсь, — как эхо повторила Мерседес. Ей представилось, будто она, выбиваясь из последних сил, плывет по бескрайнему бушующему морю. Ее братья и сестры из своей надежной, крепкой лодки протягивают ей спасательные снасти, зовут ее, а она настолько глупа и беспомощна, что никак не может понять, как же ей к ним приблизиться, и вот-вот пойдет ко дну.

— Осталось только подыскать что-нибудь для тебя, — сказала Хлоя. — Но ты не беспокойся — капитан не заставит тебя искать другое место. Мы сказали ему, что без тебя не останемся.

Мерседес почувствовала, что ноги ей отказывают, и медленно осела на ступеньки. Ее рука скользнула вдоль стойки перил. Услышать эти слова от Хлои, которая еще вчера смотрела ей в рот в ожидании указаний, было для Мерседес верхом всяких ожиданий. А услышать их после всего того, что произошло, — это уж слишком!

— Вы сказали ему? — спросила она, не веря своим ушам. — Вы обсуждали с капитаном Торном мое будущее?

— Мы обсуждали наше будущее, — пришла на помощь сестре Сильвия. — Наше общее будущее. Ведь ясно же, что мы все зависим друг от друга, а уж больше всего мы всегда зависели от тебя!

Хлоя согласно кивнула. Белокурый завиток упал ей на лоб, и она нетерпеливо сдула его в сторону.

— Неужели ты считаешь, что мы приняли бы обещания капитана, не подумав о тебе?

— Обещания капитана… — сказала Мерседес каким-то тоненьким, еле слышным голосом. Бриттон хихикнул:

— Мерседес, ты прямо как попугай, про которого мистер Джонс рассказывал нам за обедом!

— Попугай… — как заведенная повторила Мерседес, и кровь отхлынула от ее лица.

Сегодня уже во второй раз ее сравнили с этой птицей.

— Да, наверное. — Мерседес услышала свой собственный голос и представила себе, каким взглядом она сейчас смотрит на них. Радужное ожидание в их глазах постепенно растаяло, и они поняли, что она не согласна ни с одним из их заявлений. Она с трудом заставила себя улыбнуться.

— Думаю, сейчас вам лучше всего разойтись по своим комнатам. Я сама поговорю с капитаном и выслушаю его обещания.

Она заметила, что ее слова никак не уменьшили напряжения на их лицах.

Светлые брови Сильвии сошлись на переносице.

— Но ведь ты же не собираешься всех нас погубить? Скажи, что нет!

— Это же совсем не милостыня, — сказал Бриттон. — Ну, не совсем милостыня.

— Ты не должна упрямиться! — сказал Брендан. Мерседес заметила, как он посмотрел при этом на Хлою, и сразу поняла, от кого он услышал эту фразу. Ясно, что все четверо уже долго обсуждали эту тему. Но когда? Неужели Колин Торн успел вбить это все им в головы еще до того, как они заперли его в башне? Маловероятно! Оставался лишь тот момент, когда он мог поговорить с ними в ее отсутствие: после того как он ушел от нее из сада.

Мерседес тогда специально не торопилась домой, а когда наконец вернулась, сразу прошла в свою комнату, чтобы переодеться к ужину. Теперь она вспомнила, что спальни в северном крыле дома показались ей подозрительно притихшими, а когда позвали к столу, она оказалась там первой. Все остальные, включая Обри Джонса и Колина Торна, явились en masse, как говорят французы, то есть в полном составе, со стороны оранжереи. Она тогда решила, что ее кузины показывали Колину зимний сад, а он, вероятно, блистал перед ними своими ботаническими познаниями. Теперь же ей стало ясно, что они беседовали там совсем не о тепличных орхидеях.

— Я поговорю с капитаном, — повторила она, стараясь не казаться слишком сердитой.

Волей-неволей они вынуждены были принять ее условия. Хлоя взяла за руку Брендана и повела его мимо Мерседес наверх. Сильвия с Бриттоном последовали за ней. Взгляды, которые они бросали при этом в ее сторону, были и умоляющими, и озабоченными. Но никому из них

Так и не удалось заглянуть ей в глаза. Все они, по крайней мере, внешне, признали ее несогласие.

Мерседес еще сидела на ступеньках лестницы, когда двери столовой открылись и из них вышли Колин и Обри. Она встала, видя, что они приближаются к холлу.

— Мисс Лейден. — Обри почтительно наклонил голову. — Мы сейчас как раз направлялись в гостиную, чтобы найти вас. Я хотел поблагодарить вас за гостеприимство.

Стоя на первой ступеньке лестницы, Мерседес не могла посмотреть глаза в глаза этому рыжеволосому великану, но ей было даже приятно смотреть на него снизу вверх.

— Очень любезно с вашей стороны, мистер Джонс. Вы так великодушны, что еще благодарите меня, несмотря на ваше заключение в северной башне.

Он чуть пожал плечами:

— По правде говоря, мэм, это дало мне возможность немного вздремнуть. Ночью в гостинице я совсем не выспался.

Не зная причины его бессонницы в «Случайном капризе», Мерседес внимала ему с вежливым сочувствием. Затем она произнесла все приличествующие моменту слова и пожелания счастливого пути до Лондона и дальше до Бостона.

Непривычный к столь любезному обхождению, Обри смущенно переминался с ноги на ногу. Он и не догадывался, что в этот самый момент у нее из головы не шли близнецы, которые сейчас наверняка спорили о ней. Он коротко поклонился, давая понять, что хочет уйти.

— Мне пора в гостиницу, если я не хочу пропустить карету, — сказал он.

— Да-да, конечно, я не хочу задерживать вас.

Она хотела лишь избежать разговора с Колином. Несмотря на то, что она обещала своим сестрам, Мерседес не представляла себе, как она сможет поговорить с капитаном сегодня вечером. И вообще — в любой другой вечер. Когда она сидела одна на лестнице, ей пришло в голову, что лучше всего написать ему письмо. Так она выскажет все свои доводы и опасения с большей основательностью, и уже он не сможет сбить ее с толку своими замечаниями.

— Ну что же, всего вам хорошего. Вам обоим.

И только когда она увидела взгляд, которым Обри посмотрел на своего капитана, она поняла, что ошиблась

— Всего хорошего, — ответил Обри.

И тут же последовал невозмутимый ответ Колина:

— А я не уезжаю.

Зеленые, широко расставленные глаза Обри стрельнули сначала на хозяйку дома, потом на хозяина, и он понял, что его присутствие излишне. Несмотря на свой огромный рост, он ретировался на редкость незаметно.

Мерседес была рада, что опирается на перила. Если стоя на первой ступеньке, она смотрела на Обри снизу вверх, то Колину она с этой же ступеньки смотрела прямо в глаза.

— Что вы имеете в виду? Как это вы не уезжаете?

Она тут же пожалела о том, что задала свои вопросы, потому что ее не интересовали ответы. Мерседес просто хотела, чтобы он исчез.

— Вы хотите, чтобы мы здесь и разговаривали? — холодно спросил Колин. И многозначительно посмотрел наверх лестницы.

Мерседес проследила за его взглядом. Она тут же успела разглядеть взъерошенную голову одного из близнецов, но не смогла определить, кто это — Бриттон или Брендан. Но это было и не важно. Где один, там прячется и другой. Повернувшись к Колину, она спросила:

— Библиотека?

Она снова удивилась интонации, с какой прозвучал ее голос, будто она уже признала его хозяином имения.

— Это было бы прекрасно.

Колин отступил в сторону, пропуская Мерседес вперед. Перед ужином она переменила свое серое повседневное платье на выходное из синего шелка, и, когда двигалась, ткань переливалась в свете настенных канделябров. Как и у серого платья, вырез вечернего наряда был небольшой, под горло, и скрывал багровый рубец, охватывающий шею у основания.

В библиотеке Мерседес зажгла несколько свечей на узком столике в углу и лампу на письменном столе графа. Она не стала садиться, предпочитая оставаться во всеоружии.

— Вы можете пожалеть, что пропустили лондонский дилижанс, — сказала она ему. — Я буду говорить очень коротко.

Колин понял, что Мерседес Лейден вновь обрела свой голос где-то между главной лестницей и входом в библиотеку. Он кивнул, как бы соглашаясь, и предоставил ей возможность говорить.

— Я могу лишь догадываться о том вздоре, которым вы забили головы моих двоюродных братьев и сестер, — начала она. — Они совершенно уверены, что вы выиграли пари и теперь собираетесь забрать Уэйборн-Парк. Они, кажется, ничуть не огорчены отсутствием графа, хотя никто из них и не подозревает о мнении Северна насчет исчезновения их отца. Более того, они вбили себе в головы, что вы будете содержать их, пока они не смогут позаботиться о себе сами. Что касается близнецов, то это не менее десяти лет, хотя я не совсем уверена, что им этого срока хватит.

Колин удобно расположился в кресле за столом, взял в руки нож для писем и откинулся на спинку. Слушая Мерседес, он рассеянно крутил нож в руке. Когда она остановилась, чтобы перевести дыхание, он задумчиво взглянул на нее.

— Вы закончили? — спросил он, помедлив

— Еще нет. Он кивнул:

— Тогда продолжайте.

— Это еще вопрос, сможете ли вы получить имущество графа в его отсутствие. Да еще Северн предъявит вам обвинение. Так что Уэйборн-Парк если и достанется вам, то лишь после всяких разбирательств и проверок. И если судьба вам все-таки улыбнется и вы станете владельцем Уэйборн-Парка, нужно еще доказать, что вы можете управлять имением. Легко и просто обещать финансовую щедрость моим братьям и сестрам, а будут ли у вас средства поддержать их? Уэйборн-Парк требует больших денег, и если вы думаете сразу получить прибыль, что вы, американцы, так любите делать, то прежде сто раз подумайте. На это имение вам придется выгрести из ваших глубоких карманов все до последнего шиллинга, прежде чем дождетесь доходов. И то если удастся нанять дельного управляющего, который знает до тонкости своих арендаторов и не станет подчищать записи в книгах ради собственной выгоды.

Колин продолжал задумчиво смотреть на нее. Интересно, скоро ли истощится запас ее красноречия?

— Вы закончили?

— Нет, — уверенно сказала она. — Землевладельцы — мертвые души — просто проклятие здешних мест. Среди них много таких, как мой дядя: они считают, что им кто-то обязан помогать. С арендаторами никто не считается, земли истощены. Если случается неурожай, то обвиняются погода, насекомые или арендаторы. Никто не надеется на правительство, которое душит торговлю и всякое желание работать. Вы совершенно посторонний человек, что вы можете знать о нашей политике? И как вы сможете повлиять на ситуацию, находясь за тысячи миль отсюда на своем корабле где-нибудь в восточных морях? У вас здесь нет корней. В Уэйборн-Парке не может быть ничего для вас привлекательного, кроме способа, которым, как вам кажется, вы его получили. Что случится с людьми, которые здесь живут, когда вы решите, что достаточно наигрались со своей игрушкой? Похоже, вы все одержимы одной и той же прихотью, которая в первую очередь и привела вас сюда!

От волнения в голосе Мерседес появилась хрипотца, ни щеках играл румянец. Она посмотрела на часы, стоявшие на каминной доске позади Колина.

— Капитан Торн, вы еще можете успеть на лондонский дилижанс. Будет лучше, если вы уедете. Никто не хочет вас здесь видеть.

Воцарилось долгое молчание. Затем Колин спросил:

— Вы закончили свою речь?

Смущенная тем, что он не торопится покинуть комнату, она молча кивнула.

— Сядьте, Мерседес, — сказал он. — Я уже утомился смотреть на вас снизу вверх.

Она была уверена, что он совершенно умышленно на-звал ее по имени, чтобы напомнить ей о тех минутах, которые и давали ему право на фамильярность и о которых ей не хотелось и думать. У нее не было никакого предлога, чтобы протестовать. Он просто делает то, что ему нравится.

— Мне удобнее стоять, — ответила она ему.

— Это не предложение.

Мерседес села, будто кто-то выдернул у нее из-под ног ковер. Ее кратковременный бунт не доставил ей никакого удовлетворения. Она примостилась на краешке кресла, очень прямо держа спину, выгнув плечи и стиснув руки на коленях. Через несколько минут ее мышцы начнут протестовать против такой неестественной позы, но Мерседес решила, что будет терпеть до последнего.

Колин перестал играть ножом для писем и опустил его. В отличие от Мерседес он почти полностью растянулся в просторном кожаном кресле. Локти его небрежно покоились на подлокотниках, а пальцы были переплетены на плоском животе. Он даже слегка поигрывал большими пальцами. Из-за вытянутой позы и откинутой назад головы пронзительный взгляд Колина казался более скрытым, чем обычно. Он смотрел на нее поверх своего орлиного носа, слегка приоткрыв твердые губы. Даже рисунок его подбородка под этим углом зрения казался более рельефным.

— Да, это была целая речь, — сказал он наконец. Без всякого предупреждения он вскочил на ноги и стряхнул с себя маску терпения и сдержанности, будто легкий плащ. Колин вышел из-за стола и оперся бедром о край стола, точно так же, как в их первую встречу здесь. Таким образом он мог находиться где-то на грани между отдыхом и готовностью к действию, наслаждаясь удобной позой, но помня об опасности. Это было самое естественное состояние Колина.

— Вы, наверное, отчетливо представляете себе, что я готов поспорить с вами о некоторых вещах?

Мерседес величественно кивнула, будто разрешая ему говорить, хотя прекрасно знала, что все равно не смогла бы его остановить.

— Обри поехал в Лондон, но не на клипер «Таинственный Ремингтон», как вы подумали, а чтобы найти адвоката, которого я нанял. Я могу немного повременить с предъявлением прав на Уэйборн-Парк, но обязательно сделаю это. Для меня исчезновение вашего дяди не более чем досадное осложнение. Интересно, что его собственные дети воспринимают это примерно так же.

Колин заметил, что Мерседес открыла рот, чтобы возразить, и поднял руку.

— Я дал вам возможность сказать все, что вы хотите, — сказал он. — Теперь моя очередь. — Он увидел, как она буквально проглотила слово, уже бывшее на кончике ее языка. Довольный, он продолжал:

— Вы можете много говорить о том, что будет, если я стану править Уэйборн-Парком, но, положа руку на сердце, можете ли вы сказать мне, что вам и вашему имению будет лучше, если хозяином станет Северн? Если я задам этот вопрос Хлое — будьте уверены, она так не считает. Сильвия — так та прямо содрогнулась, хотя, возможно, она несколько склонна к истерике. Близнецы просто скорчили рожи, и я почувствовал, что могу принять это как «нет».

Говоря это, он видел, как Мерседес покусывает нижнюю губу. Она смотрела прямо перед собой, взгляд ее серых глаз был прикован к полкам с книгами. Он был уверен, что в данный момент ее там ничто не интересовало. Просто туда ей было смотреть проще, чем на него.

Выражение ее лица было серьезным и сосредоточенным, но вместе с тем необыкновенно милым и искренним. Брови ее будто кто специально нарисовал, длинные темные ресницы затеняли глаза. Особая серьезность была в том, как она задумчиво прикусила нижнюю губу. А в общем — лицо ее было спокойно, без всяких признаков недовольства. Она не успела причесаться к ужину, и ее прическа потеряла за дневными хлопотами часть шпилек, а вместе с ними и свой строгий стиль, позволив темно-шоколадным прядям свободно спадать по обе стороны лица.

Его взгляд невольно задержался на ее шее. И, будто почувствовав это, она мгновенно переменила свою застывшую позу и закрыла шею рукой. Это было очень короткое прикосновение, скорее успокаивающее, чем защитное. Этот жест вызвал у него почти такое же раздражение, как и то, что находилось там, на шее. Мерседес Лейден рано было успокаиваться.

— Что касается моих карманов, — продолжал он, — то, уверяю вас, они достаточно глубокие. Не бездонные, но глубокие. В основном мне платили за риск, на который я всегда шел, а иногда мне просто чертовски везло.

Наверное, этого было вполне достаточно, чтобы она составила себе представление о его состоянии.

—  — Я осмотрел Уэйборн-Парк и вполне реально представляю себе, какие потребуются деньги, чтобы эта посудина снова была на плаву. — Он встретил ее непонимающий взгляд. — Это морской термин. Я имел в виду — чтобы привести усадьбу в порядок.

Для Мерседес это означало лишь новые заботы. Уэйборн-Парк не клипер и не бригантина. И никогда в жизни она не думала о поместье как о чем-то одушевленном, а Колин воспринимал поместье как женщину.

Колин продолжал рассуждать, загибая пальцы на руках:

— Основные земли в хорошем состоянии, но я сомневаюсь, что можно сказать то же самое о землях, отданных в аренду. Крыша требует починки. Многие комнаты пострадали от сырости. Картинная галерея разбазарена. Ковры необходимо заменить. Коллекция вин уничтожена. Я еще не осмотрел все комнаты и конюшни.

В конце своей тирады он увидел, что Мерседес закрыла глаза. Это было единственное, чем она выразила свою боль.

— Что же касается управляющего, то у меня уже есть на примете один человек. Я уверен, что он сможет держать в руках все, что вы перечислили: арендаторов, земли, урожай, деньги, политику и политиков. У меня достаточно оснований считать, что мой управляющий сумеет заслужить уважение местных жителей и снова сделать Уэйборн-Парк достопримечательностью, какой он по праву и должен быть.

Мерседес стало тоскливо от этих слов. Уэйборн-Парк не достопримечательность. Это ее дом.

— Что касается вечно отсутствующего хозяина, — сказал Колин, — этот вопрос тоже можно решить. Меня не устраивает, чтобы я не знал, как идут дела в моем имении. Если мне придется уезжать, то я намерен часто возвращаться и подолгу жить здесь.

Интересно, что он понимает под «часто» и «подолгу»? Но она не спросила его об этом. Какое ей до этого дело? Ее не будет в Уэйборн-Парке к тому времени, когда можно было бы оценить все это.

— Что же касается моих корней, — опять заговорил он, — то они были вырваны, когда мне было восемь лет. Двадцать с лишним лет назад. И мне больно, что они никак не могут снова прирасти.

Она подумала, что море — самый лучший для него дом. Никто не сможет вырвать то, что не посажено.

И вдруг он удивил ее:

— Уэйборн-Парк — самое близкое, к чему я пришел, пытаясь вернуть то, что могло быть моим по праву. Я не отношусь к этому приобретению с такой легкостью, как вам это кажется. Для меня это не прихоть, не каприз. Это стало возможно благодаря моим усилиям и стараниям всей моей команды. Я не граф Уэйборн и не домогаюсь этого титула. Пусть Северн заберет эту сомнительную почесть себе, если ее действительно можно унаследовать. Я не смотрю на Уэйборн-Парк как на пустячную игрушку. Я мужчина, а не ребенок, и мои привязанности постоянны. И пусть никто здесь не беспокоится, что я проявлю такое же неуважение к собственности, что и ваш дядя. Если арендаторы и слуги, а также те, кого я найму, будут работать не за страх, а за совесть, то они будут жить припеваючи, потому что сами заработают себе такую жизнь. — Колин сделал эффектную паузу, прежде чем высказать последнюю мысль:

— И вы напрасно думаете, что в имении, кроме самого факта его приобретения, нет ничего, что бы меня привлекало.

У Мерседес лопнуло терпение.

— Неужели? — холодно сказала она, поднимая на него глаза. — Так что же, скажите на милость, вас здесь привлекает?

Его губы тронула едва заметная улыбка, и он произнес короткое слово:

— Вы.

Глава 6

У Мерседес не было сомнения, что этой ночью она будет спать как убитая. Все, что случилось в течение последних тридцати шести часов, совершенно истощило ее силы, да к тому же в прошлую ночь она заснула лишь перед самым рассветом.

Будто всего этого ей было мало, она еще устроила себе баню и сидела в лохани, пока вода из горячей не превратилась в еле-еле теплую. И только залезая в свою огромную, с пологом на четырех столбиках кровать, она поняла, что усилия ее совершенно напрасны. Ей не заснуть, пока в голове неотступно бились одни и те же мысли.

Голос Колина Торна преследовал ее. Его неожиданное заявление многократным эхом повторялось в ушах. Но от этого бесконечного повторения оно не становилось тише и не уходило на задний план сознания. Она как бы со стороны слышала свой голос: «Так что же, скажите на милость, вас здесь привлекает?» — и его ответ — ясный, четкий и многократно повторяющийся: «Вы… вы… вы…»

Он тут же извинился. Хорошо еще, что он ее не поцеловал. Ведь после этого она молча, в изумлении глазела на него, а он однажды уже посчитал это приглашением к действию. Если бы в тот момент она не владела своим голосом, то наверняка расхохоталась бы.

Но видимо, страх, что она близка к истерике, удержал ее от этого. Она не любила привлекать к себе внимание окружающих и теперь не желала, чтобы Колин Торн заставил ее изменить своим принципам.

Мерседес решила притвориться, что не поняла его, и не потребовала объяснений. Она сочла за лучшее сделать вид, что ничего не произошло, и какое-то время ей это удавалось. Процедура подготовки ко сну близнецов почти совсем отвлекла ее от этих мыслей. Она с большей тщательностью, чем обычно, помогала им разбирать постели и проверяла чистоту их ушей, но мальчики, в свою очередь, сделали вид, что не заметили этого. Однако они пришли к выводу, что сказка в этот раз была рассказана с особым вдохновением.

Разведя Бриттона и Брендана по их комнатам. Мерседес, чтобы протянуть время и подольше не оставаться одной, заглянула еще и к Хлое с Сильвией. У девушек не хватило лукавства, чтобы скрыть удивление при виде Мерседес, но она вполне оценила их искреннее приглашение поболтать. Тема разговора, конечно же, касалась их замужества, особенно Хлои, и хотя Мерседес прекрасно понимала, что их радужные планы — только мечты, навеянные обещаниями Колина Торна, она не стала их разубеждать, а просто прониклась настроением и духом их разговора.

Теперь же, надевая через голову ночную рубашку, Мерседес удивилась: почему она так поступила? И тут же следом появилось чувство вины — ее вечный собеседник и спутник всех ее волнений. Мерседес тяжело опустилась на край кровати и слепо уставилась в противоположную стену. И без того безответственно было с ее стороны позволить Хлое строить планы замужества, будто они могут реально осуществиться. Но участвовать в их обсуждении и даже делать какие-то безумные предложения — это уж верх безрассудства!

Погасив лампу у кровати, Мерседес свернулась калачиком поверх покрывала. У нее промелькнула было мысль возложить всю вину на плечи Колина Торна, но ведь дело было не только в его обещаниях: просто все почему-то очень хотели верить в них.

Все. И она в том числе.

Восстановить Уэйборн-Парк. Это была восхитительная, опьяняющая мысль, соблазняющая своей мощью. И даже то, что ей придется соглашаться с требованиями и распоряжениями управляющего имением, казалось не таким важным. На первом месте было желание снова увидеть имение в полном порядке. Она сможет отказаться от своего мнения, но никогда не откажется от своего дома!

Внезапно почувствовав озноб, Мерседес села. «Вы… вы… вы…» Она опять услышала голос Колина и поняла, что он продолжал звучать в ней все это время. Какой же ценой ей будет позволено остаться в Уэйборн-Парке? И на что готова она сама?

Второй вопрос испугал ее больше, чем первый.

Мерседес подошла к гардеробу и достала просторное домашнее платье и лайковые туфли. Но, надев все это, она не согрелась, и ей стало ясно, что ее состояние никак не связано с тем, как было в спальне — холодно или тепло.

Мерседес вставила зажженную свечу в оловянный подсвечник и пошла с ним в библиотеку. Ее попытка найти что-нибудь почитать закончилась неудачей. В конце концов она вынуждена была признать, что в библиотеке нет ничего, что могло бы ее отвлечь в этот вечер.

В коридоре она опять остановилась, решая, вернуться ли ей в спальню и бороться с бессонницей один на один или выпить чашку горячего молока. Решение не заставило себя долго ждать. Она повернулась и пошла в направлении кухни.

Позже, вспоминая об этом, Мерседес четко признавалась, что на самом деле она не очень-то хотела молока — ни холодного, ни горячего, — поэтому и прошла мимо лестницы, ведущей на кухню. Ни о какой другой причине, заставившей ее пройти дальше по коридору, она не подумала. Дом уже погрузился в мрачноватую тишину, ни один! звук не привлек ее внимания, и за исключением ее собственной тени, идущей рядом с ней вдоль стены, не было! заметно никакого движения. Смешно было даже предположить, что ее могло что-то вынудить искать убежища в саду, но она ощущала непреодолимое влечение. Она пыталась объяснить себе это как потребность в каком-то очищении, как возможность освободиться от унижения, перенесенного недавно в саду.

Она вышла на галерею и вдруг увидела человека, которого меньше всего ожидала здесь встретить. Это был Колин Торн.

Он сидел на широкой гранитной балюстраде, одна нога, согнутая в колене, подтянута к груди, а другая вытянута вдоль гладкой серой каменной ограды. Правая рука покоилась на колене, левую он закинул за голову, разглядывая ночное небо. Его волосы, отражая свет звезд, светились в темноте как маяк. Строгая линия профиля четко вырисовывалась на фоне черного неба. Мерседес была поражена его спокойствием, почти неестественной неподвижностью его позы и боялась нарушить его одиночество. Ей вдруг пришло в голову, что Колин Торн — это человек, которому нелегко обрести спокойствие, но сейчас — намеренно или случайно — он его нашел.

Она хотела было незаметно вернуться в дом, но почему-то медлила, подняв, как и он, глаза к небу. Тихонько задув свою свечу, она ждала, пока глаза привыкнут к темноте. И вот на иссиня-черном небосводе засветились булавочные головки звезд и стала видна таинственная бездонная россыпь Млечного Пути. Над самым горизонтом она различила созвездие Стрельца, а выше — яркие звезды Кассиопеи.

— Вы хорошо знаете звезды?

Его голос донесся до нее как бы издалека, он был спокоен и чист, будто раздавался над водой. Она опустила глаза, чтобы посмотреть на него, и обнаружила, что он даже не шевельнулся, даже головы не повернул в ее сторону. Это все свеча, она выдала ее! Видно, он уловил боковым зрением ту короткую вспышка света, когда Мерседес вышла из темноты коридора на галерею. Она не знала, насколько удобно сейчас раскрывать свое присутствие.

— Простите, — сказала она спокойно. — Я не предполагала…

Он не дал ей договорить.

— Я спрашиваю, вы знаете звезды?

— Совсем немного.

Все еще глядя вверх, он кивнул.

— Вон Полярная звезда, — сказал он. — Северная звезда. Она из тех, которые обязательно нужно знать.

— Я редко ее нахожу.

Он небрежно позвал ее правой рукой:

— Идите сюда, я покажу вам.

Мерседес с сомнением оглядела себя. Плотная ночная рубашка да еще просторное домашнее платье надежно укрывали ее с ног до головы, и все же ей казалось неудобным находиться в его обществе в таком виде. Ее, кажется, нисколько не смущало то обстоятельство, что прошлой ночью она гораздо меньше беспокоилась о приличиях, когда, полураздетая, находилась в его постели. Там по крайней мере ее поведение было оправдано вполне определенной целью. Она твердо знала, что ей нужно выполнить приказ дяди, и, хотя она ощущала смущение, сознание этой цели помогло ей отстраниться от своих действий.

Сейчас ее ничто не защищало, кроме собственных понятий о том, что правильно, а чего не следует делать. Но Мерседес больше беспокоило, что в присутствии Колина Торна она, казалось, готова была пересмотреть все свои нравственные устои.

Она стояла, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, но, когда он повернулся и посмотрел на нее своими темными глазами, она наконец решилась и сделала шаг вперед.

Мерседес туго затянула пояс своего просторного платья и подошла поближе. Этот жест не укрылся от взгляда Колина, но он вовремя поднял лицо к небу, чтобы спрятать улыбку. Указав на Большую Медведицу, он объяснил, как использовать две звезды с одной стороны ковша, чтобы найти Полярную звезду.

— Она как раз будет на кончике ручки ковша Малой Медведицы, — объяснил он.

— Я всегда почему-то думаю, что она должна быть ярче, — сказала она, вздыхая. — О ней так много говорят, и, кажется, она должна быть самой яркой из всех звезд на небе.

— Она отличается от других не размерами, а своим постоянством. И поэтому она так любима мореплавателями.

Мерседес подумала, что это описание очень подходит к ней самой. В Уэйборн-Парке она не была самой яркой звездой, но почему-то все вокруг всегда ждали от нее руководящих указаний. Иногда она ощущала всю тяжесть этой ноши.

— Интересно, а у нее самой есть центр, вокруг которого она вращается?

Колин посмотрел на нее, слегка прищурив глаза. Он изучал ее профиль. Она все еще смотрела в небо. Интересно, заметила ли она, что сейчас говорила вслух? Сложный путь ее мыслей можно было заметить лишь по едва заметно опустившимся уголкам ее рта. Он вдруг увидел, как она вздрогнула. Он не ошибся относительно причины — она была вне ее. Он знал кое-что о демонах, которые мешают спать и леденят душу. Совсем нетрудно распознать их, когда они приходят не к тебе.

— Вот это Дракон, — сказал он, указывая рукой немного пониже. — Дракон. Его хвост находится между двумя Медведицами.

Она кивнула:

— Да, я вижу.

Было так естественно приблизиться к нему, чтобы посмотреть на звезды с его точки зрения: она могла бы увидеть небо более ясно, если бы посмотрела на него глазами Колина.

Колин взял у нее из рук свечу и отставил в сторону.

— Выше — созвездие Близнецов. Их самые яркие звезды — Кастор и Поллукс.

— Сыновья Зевса.

— Правильно.

— Какая из них ярче?

— Поллукс.

Она издала тихий звук, означающий что-то среднее между благоговейным трепетом и чувством удовлетворения.

— Мой отец любил смотреть на небо, — задумчиво сказала она, помолчав. — Он вот так же выходил сюда по ночам с телескопом и мог находиться здесь часами. Иногда и я сидела с ним, но обычно меня прогоняли в постель. И уже из своего окна я видела, как к отцу приходила мама. И я даже немного ревновала ее к нему в такие минуты.

Это признание вырвалось у Мерседес неожиданно и застало ее врасплох. Наклонив голову, она молча рассматривала носки своих туфель. Если бы можно было просто отшутиться!

— Я об этом не вспоминала уже много лет, закончила она.

И Колину подумалось, что сегодняшняя ночь как раз такая, когда вспоминаются сокровенные вещи, хранящиеся где-то в самых дальних, в самых потаенных уголках сознания. Было что-то такое в необъятности этого черно-синего неба и ясном сиянии разбросанных по нему звезд, что заставляло память так же свободно переходить от одного воспоминания к другому, как глаза — от звезды к звезде.

— Вы, наверное, были совсем маленькая, когда умерли ваши родители? — спросил он.

Его вопрос помог ей собраться.

— Мне было четыре.

Колин так и думал. Мерседес и Декер были примерно одного возраста. Когда он думал о брате, ему было очень трудно представить его взрослым. Он так и остался для него ребенком, каким был, когда его забрали из работного дома. Теперь, глядя на Мерседес, он наконец по-настоящему понял, что Декер ведь тоже вырос.

— Вы хорошо запомнили их?

— Что вы имеете в виду?

— Вы помните, как они выглядели? Как они двигались, разговаривали? Может быть — что вы вместе с ними делали?

Это были совсем не те вопросы, к которым она привыкла. О ее родителях если и упоминали, то только в связи с их смертью. Если вдруг в разговоре касались этой темы, то обычно лишь за ее спиной, для того чтобы объяснить, как она превратилась в бедную родственницу.

— Трудно сказать… Помню ли я, как они выглядели? — спросила она сама себя. — В нашей галерее всегда висели их портреты, и они напоминали мне об их внешности, когда моя собственная память затуманивалась.

Она зорко следила за тем, чтобы дядя не продал портреты. Мерседес была уверена, что он не сделал этого только потому, что ему было неудобно торговаться с чужими людьми и назначать цену за фамильные портреты, а совсем не потому, что он не мог получить за них больших денег.

— В следующем году мне будет столько же лет, сколько было моей матери, когда она умерла, и теперь я могу сказать, что никогда по-настоящему не понимала, что она была молодая.

— Сколько же было вашему отцу?

— Двадцать девять.

— Мой возраст, — тихо сказал он. — Да, это действительно можно понять только теперь. Она кивнула:

— Не знаю, смогу ли вспомнить что-нибудь еще. Я сейчас рассказала вам о том, как мы с отцом разглядывали звезды, но я никогда не вспоминала раньше ни об этом… ни о том, как я не хотела, чтобы он отсылал меня спать. — Она замолчала и попыталась перейти к другой теме:

— Я знаю, мои родители пользовались симпатиями в своем кругу. Об этом мне говорила тетя Джорджия. Но я также знаю, что они жили в основном в Уэйборн-Парке, а не в Лондоне, даже в мае — июле, то есть во время светского сезона.

— Вы и это знаете? А брали они вас с собой в Лондон?

— Нет, не думаю. Я по крайней мере не помню. Все мои воспоминания о родителях связаны только с этим поместьем. Помню, как отец посадил меня на пони в тот день, когда мне исполнилось три года. Я как сейчас вижу маму: она стоит на выгуле, заслонясь руками от солнца, и следит за нами через щелочки между пальцами. — Мерседес грустно улыбнулась. — Бедная мамочка. Для нее это была, наверное, настоящая пытка: ждать, что я могу упасть и разбить голову. Папа непременно хотел, чтобы я научилась ездить верхом.

— И вы научились?

— Должно быть, научилась. Не могу себе представить, чтобы я могла разочаровать своего отца. Но я больше никогда не ездила верхом.

— Почему?

— Лошади вселяют в меня ужас, — просто сказала она. — Не думайте, что мой отец виноват в этом уж только потому, что настаивал, чтобы я села на лошадь, несмотря на мой страх. Я уверена, что потом я уже не боялась бы.

— Так в чем же дело?

Она искоса посмотрела на него и пожала плечами. — Не знаю. Временами я даже воображаю себе, что мне этого не хватает. Тогда я собираю в кулак всю свою волю и подхожу к дверям конюшни. Но дело кончается тем, что я здороваюсь с конюхом и делаю вид, что просто прогуливаюсь. Юбка для верховой езды выдает мои настоящие намерения, но Бен достаточно хорошо воспитан, чтобы не дать мне понять, что заметил это.

Мерседес говорила об этом очень легко, но Колин догадывался, что на самом деле это давалось ей непросто. Его удивило уже то, что она вообще призналась в этом. За время своего короткого знакомства с Мерседес Лейден он узнал о ней точно только одно — она не бросала слов на ветер. Если говорит, что лошади вселяют в нее ужас, значит, она действительно парализована страхом перед этими животными.

— Как умерли ваши родители?

Мерседес ждала этого вопроса. Она могла отвечать по-разному, и на каждый ответ обычно следовала своя особая реакция. Она выбрала тот, который вызывал шок, заставляя людей лепетать что-то вроде извинений.

— Их убили.

Колин же наклонил голову в сторону и серьезно смотрел на нее. Потом он спросил:

— Убийцу нашли?

Она будто догадывалась, что он не склонен развивать эту тему. Своим односложным ответом она, напротив, разожгла его интерес.

— Два человека были обвинены и повешены.

— Они были виновны?

— Что за странный вопрос?

— Я думаю, он вполне оправдан. Или, может, я ошибаюсь, подозревая, куда могут привести обвинения, которые выдвигает против меня Северн? Разве он не надеется отправить меня на виселицу?

Мерседес растерялась от таких суждений, но поняла, куда он клонит.

— Моих родителей убили двое разбойников. Их нашли в таверне меньше чем в пяти милях от того места, где они совершили преступление: они там пьянствовали и распутничали с девками. Вместе с моими родителями был убит и кучер. У них нашли драгоценности моей матери. Этого было достаточно, чтобы обвинить их в убийстве.

— Они не сознались?

— Мои родители оказались последними жертвами в целой цепи ограблений и убийств на одном и том же участке дороги. Всего полгода до этого была точно так же убита другая супружеская пара. Они еще имели несчастье везти с собой троих детей.

— Что же случилось с детьми? Мерседес свела брови, пытаясь вспомнить.

— Я даже не знаю, рассказывали мне об этом или нет, — сказала она наконец. — Я давно об этом не думала. А что до убийц, то миссис Хеннпин говорит, что разбойники так и не сознались в преступлении.

— Да, наверное, так и было, — сказал Колин.

Он оперся головой о мраморный столб позади себя уставился в звездное небо.

Мерседес немного повернулась, чтобы лучше его видеть. Его молчание было красноречивее всяких слов.

— Вы не верите мне, — осуждающим тоном сказала она.

— Я не сказал этого.

— Да, но вы и не поверили. Вы не сказали это так, чтобы все сразу стало ясно.

Он искоса посмотрел на нее:

— Что это значит? Повторите еще раз!

Губы Мерседес скривились в скептической улыбке.

— Я не думаю, что смогу повторить, — сказала она. — Но вы и без того прекрасно понимаете, что я имею в виду.

— Да, понимаю.

Когда после этого признания не последовало ничего, кроме долгого молчания, Мерседес не стала его торопить. Она уже и раньше заметила, что он очень подозрителен, а их теперешний разговор явился еще одним тому подтверждением.

— Расскажите мне о своей семье, — попросила она. Он знал, задав ей вопросы о семье, что подобный интерес будет обращен и на него. Но это совсем не означало, что он рад такому повороту.

— Расскажите… У вас есть семья?

— Нет.

— Нет семьи? — Ей это показалось совершенно невероятным. Даже у нее есть двоюродные братья и сестры. — Как это может быть: совсем нет семьи?

— Потому что ее нет. — Он немного смягчился, увидев ее недоуменный, нахмуренный взгляд. Она совершенно искренне огорчилась, услышав такую новость. — У меня нет семьи в том смысле, как вы это понимаете.

Мерседес стало ясно, что больше вопросов задавать не следует. Пока. Просто не имеет смысла. Она широко, по-детски зевнула и смутилась, застигнутая врасплох. Это было первое проявление ее неимоверной усталости. Она взяла свою свечу, сдерживая второй зевок.

— Спокойной ночи, капитан Торн.

Он провел ее через галерею и на прощание сказал:

— Закрывайте свою дверь, Мерседес.

Ей снились огромные волны, разбивающиеся о скалы с такой силой, что их бесконечный грохот заставлял ее закрывать ладонями уши. И этот непрекращающийся, назойливый ритм в конце концов заставил ее проснуться. С легким стоном она повернулась на бок и открыла затуманенные усталостью глаза. Увидев, как дверь буквально ходит ходуном в тяжелой дубовой раме, она поняла наконец, что это и был источник шума.

То, что в дверь стучали, само по себе было уже необычно. Близнецы не утруждали себя такой излишней вежливостью, сколько бы она их ни увещевала. Сильвия и Хлоя заходили в ее комнату очень редко, а миссис Хеннпин и служанки возвещали о своем намерении войти скорее царапаньем, чем стуком. Внезапно темп стука изменился, Теперь звучало стройное стаккато: тра-та-та-та. Быстрота, с которой удары следовали один за другим, ясно указывали на то, что здесь орудует не одна пара рук.

— Бриттон, входи, — прокричала Мерседес, — и ты тоже, Брендан! Но пожалуйста, поосторожнее!

Она снова улеглась и покорно ждала бешеной атаки близнецов. Дверь дрожала, но не открывалась. Судя по силе ударов, Мерседес поняла, что они занимаются этим уже давно. И только когда Брендан обиженно вскричал, что дверь, наверное, заперта, она наконец вспомнила о предостережении Колина и о своем решении последовать его совету.

— Минуточку!

Мерседес выскользнула из постели. Ее домашнее платье лежало на стуле, она накинула его, прежде чем впустить мальчиков.

— Зачем ты ее закрыла? — потребовал объяснений Бриттон.

Мерседес увидела, что он осторожно оглядывается кругом, будто подозревает, что в комнате кто-то прячется.

Брендан безо всяких обиняков сказал то, о чем брат только подумал:

— У тебя тут граф? Он что, опять вернулся, чтобы причинять нам неприятности?

Мерседес застыла.

— Граф? — спросила она сонно. — Ты, может быть, имеешь в виду капитана Торна?

Подозрительное выражение вмиг исчезло с лица Бриттона.

— Ох! — Он улыбнулся во весь рот. — Значит, у тебя здесь капитан Торн? Северн ищет вас обоих.

— Северн уже здесь?

Мерседес зажала виски руками, когда мальчишки ввалились в комнату. Они дружно полезли под кровать, будто собирались выгонять из-под нее Колина Торна.

— Здесь никого нет, — сказала Мерседес, поглядывая на каминные часы. Был уже одиннадцатый час. Она прислонилась к двери, продолжая растирать висок ладонью. Ей казалось, что стук в дверь теперь переместился в ее голову. Мальчики уже самозабвенно прыгали по кровати. Она подняла руку, и они тут же остановились, не успев завершить очередной кульбит. Последний прыжок оказался таким сильным, что кровать закачалась.

— Вы завтракали? — спросила Мерседес.

— Уже давно, — сказал Брендан.

— Уже давным-давно, — как эхо повторил его брат.

— А Сильвия, а Хлоя?

— Они ели вместе с нами, — ответил Бриттон.

Брендан подтвердил кивком:

— Сейчас они с Северном в гостиной. Он сказал, чтобы мы сходили за тобой, а мы и без него собирались это сделать.

— Это мило с вашей стороны. Скажите ему, что я сейчас приду, и ждите меня в гостиной вместе с сестрами.

Брендан сделал недовольное лицо, и брат в точности повторил его мину.

— Он не любит, когда мы вертимся под ногами, — сказал Брендан.

Мерседес улыбнулась:

— Если бы это вас останавливало! Действительно, дразнить Северна было их любимым развлечением.

— Ладно, идите.

И она открыла дверь, приглашая их к выходу.

Они спрыгнули с кровати и, хохоча до упаду, выбежали из комнаты.

У Мерседес не было времени на угрызения совести, даже если бы она и чувствовала себя виноватой перед Северном. Она быстро умылась и не раздумывая надела платье в цветочек, чтобы Северну было ясно, что она не носит траур. Расчесав волосы, она быстро заплела французскую косу и перевязала ее ярко-зеленой лентой в тон маленьким листочкам на узоре платья. Она слегка пощипала кончиками пальцев щеки, чтобы вернуть румянец на побледневшее лицо, покусала губы, чтобы они снова стали яркими. На пороге гостиной она изобразила на лице приветливую улыбку.

— Милорд, — сказала она, входя в комнату, — простите, что заставила вас ждать! Хлоя! Ты предложила чаю его светлости?

Хлоя кивнула. Сидя на самом краешке дивана, она и не пыталась скрыть, что больше всего на свете ей хочется перенестись сейчас куда-нибудь в другое место. Сильвия была рядом и в той же позе. Вдруг обе одновременно повернули головы и посмотрели на тяжелые портьеры на окне.

Это движение было таким бесхитростным и недвусмысленным, что Мерседес удивилась, почему Северн ничего не заметил. Наверное, ее появление в комнате отвлекло его внимание от девушек, и Мерседес была этому рада. Хлоя и Сильвия не простили бы сами себе и не получили бы прощения, если бы испортили близнецам задуманную ими шутку. Носки двух пар ботинок выглядывали из-под занавески, достаточно красноречиво говоря о том, каким образом близнецы на этот раз собираются подшутить над Северном.

Ветерок, влетевший в открытое окно, качнул портьеры, открыв ноги мальчиков по щиколотку, и тогда они решили, что ждать больше нечего. Выскочив из своего укрытия, они оглушительно завыли и застонали, видимо, изображая привидения, и стремглав бросились вон из комнаты. Даже привычная к таким выходкам Мерседес вздрогнула, Сильвия и Хлоя пронзительно завизжали — не столько от удивления, сколько от облегчения, а Северн буквально подскочил на стуле и вскрикнул от неожиданности.

Поняв, что эта шумовая атака организована именно для него, он вспыхнул от негодования и поджал губы.

Мерседес жестом показала девушкам, чтобы они покинули комнату, и быстро закрыла за ними дверь, чтобы Северн не вздумал преследовать мальчиков.

Она тут же бросилась его успокаивать:

— Это я во всем виновата, я заставила их прийти сюда и предупредить, что я сейчас буду. Так что они могли это сделать мне в отместку. Никогда не знаешь, какую еще штуку они могут выкинуть!

— Сопляки эдакие, — хмуро проговорил Северн, все еще поглядывая на дверь.

— Они просто резвятся.

— Они просто соскучились по розгам.

Мерседес вздрогнула. Когда ее дядя хотел примерно наказать мальчиков, он пользовался розгами. И у близнецов уже были от них следы на задних местах. Мерседес лишь радовалась, когда у графа не хватало терпения выполнить обещанное и он мог просто отшлепать их ладонью или двинуть кулаком, не найдя розг.

— Я послежу за ними, — пообещала она.

— Вы их разбаловали. Уэйборн тоже твердит мне об этом.

Мерседес тут же воспользовалась возможностью сменить тему.

— Вы говорите о дяде в настоящем времени, — сказала она. — Значит, вы виделись с ним?

— Просто по привычке сорвалось с языка, не более того.

Северн знаком показал, чтобы Мерседес села. Прежде чем опуститься в кресло, он счел нелишним закрыть окно. Больше уж он не позволит близнецам делать из него дурака!

— Я привез с собой сорок человек, и они сейчас прочесывают весь парк и поместье.

— А вы не захотели к ним присоединиться?

— Нет, я предпочел провести время здесь, с вами. Надеюсь, мне удастся заставить вас прислушаться к голосу разума.

Мерседес изо всех сил сдерживалась, чтобы казаться спокойной. Заявления относительно ее неблагоразумия почти всегда выводили ее из себя.

— Вы на это рассчитываете? — спросила она. Северн встал и начал задумчиво мерить шагами гостиную. Наконец он остановился и обратился к Мерседес.

— Вы, наверное, надеетесь, что вам будет разрешено остаться здесь, в Уэйборн-Парке, — сказал он. — А вы задавались вопросом, в каком качестве?

Она молча смотрела на него, и лишь по расширившимся зрачкам ее ясных серых глаз можно было угадать ее волнение.

— Вам бы лучше согласиться уехать со мной, — продолжал Северн. — Я позабочусь, чтобы близнецов определили в школу и чтобы девушки прилично вышли замуж. Мерседес, я увезу вас в Лондон или поселю в отдельном домике в Розфилде, то есть как вы сами захотите. Вы можете выбирать место, где жить, и обставить дом по своему вкусу. У вас будет достаточно работников и слуг, чтобы содержать его. Вы сможете жить, не беспокоясь ни о деньгах, ни об урожае, ни об арендаторах и… и ни о чем другом, чем вы сейчас занимаетесь здесь, в Уэйборн-Парке.

Мерседес вежливо улыбнулась:

—  — Это звучит как мое освобождение, Северн.

— Я был уверен, что вы так это и воспримете. Будто не слыша его, она продолжала:

— Но мне не совсем ясно — чем я займу свое освободившееся время, если у меня не станет моих привычных дел?

Северн опять замолчал, на этот раз всеми силами пытаясь оценить искренность ее вопроса. Краска залила его красиво очерченные щеки, когда он понял, что Мерседес просто издевается над ним. Он поджал губы и стиснул челюсти. От его взгляда на Мерседес повеяло холодом.

— Я вижу, вы добиваетесь, чтобы я высказался об этом прямо и недвусмысленно, — промолвил он. — Прекрасно, Мерседес! У вас будет достаточно времени, чтобы проводить его в моей постели.

— В вашей постели? А я думала, что это будет мой дом! И тогда это будет моя постель, и я вольна буду решать, кого мне в ней принимать. Ведь вы сами мне это предлагаете, не так ли, милорд? Значит, в обмен на то, что мальчики будут пристроены в школу, а девушки выйдут замуж, я должна буду лечь в вашу постель?

Глаза Северна превратились в щелочки.

— Да, видно, Уэйборн мало вас бил.

Мерседес услышала в его сдержанном тоне с трудом скрываемую угрозу. Он явно считал, что это следует как можно скорее исправить. Она непроизвольно вздрогнула всем телом.

Северн с удовлетворением поднял бровь.

— Кажется, вы меня поняли, — холодно заметил он. Мерседес не ответила. Она молча наблюдала, как он подошел к камину и остановился на ступени, выложенной мрамором с зелеными прожилками. Подняв руку, он небрежно оперся о каминную доску. Мерседес понимала, что для него это очень выгодная поза, позволявшая ему одновременно продемонстрировать элегантную фигуру и казаться беззаботным.

Северн посмотрел на нее в упор:

— Вам действительно не терпится залезть в постель к этому американцу?

— Меня еще не приглашали туда, — ответила она холодно.

В груди у нее что-то екнуло, когда она увидела, как Северн непроизвольно сжал кулак. Почти беспристрастно, будто не она была намеченной им жертвой, Мерседес подумала, как много бед он может наделать своим кулаком. Она знала, что он занимался боксом в своем клубе. Интересно, научился ли он там искусным ударам или бьет так же злобно и неуклюже, как граф.

— Это ваша идея — заставить меня прислушаться к голосу рассудка? — спросила она. — Чтобы я поверила, что ваше предложение чем-то лучше того, что мне сделает капитан Торн? Не трудитесь отвечать! Я и сама вижу, что это так. Меня смущает лишь одно: как это вы могли подумать, что я соглашусь?

— А что вам остается делать? — продолжал упорствовать он. — Наняться куда-нибудь в гувернантки? А как же близнецы? Вы можете найти место для себя, но никто не позволит вам держать рядом мальчишек. Будет лучше, если я возьму на себя все ваши заботы и ответственность за ваше благосостояние. В конце концов мы же родственники, конечно, дальние родственники, но все же родная кровь. Торн может иметь права на это имущество, но он не получит графского титула. Со временем он достанется мне.

Маленькая морщинка появилась меж бровей Мерседес.

— Вы рассуждаете так, будто уже говорили с капитаном Торном.

— Конечно, я с ним поговорил, — нетерпеливо сказал Северн. — Не более часа назад в гостинице «Случайный каприз».

— «Случайный каприз», — тихо проговорила Мерседес.

Ей бы нужно догадаться! Интересно, провел ли капитан хоть какую-то часть ночи в поместье, и вообще, входило ли это в его планы? Его прощальный совет насчет того, чтобы она закрыла свою дверь, преследовал цель лишь подразнить ее. Теперь, зная, что он хотел уязвить ее, Мерседес пожалела, что последовала его совету.

— Да, — сказала она. — Я и забыла. Значит, вы задали ему свои вопросы?

— Со мной был шериф. Так что большинство вопросов были заданы мистером Паттерсоном.

— И что же?

— А у Торна был свой адвокат, который помогал ему отвечать на вопросы. — В тоне Северна послышались обвинительные нотки. — Вы, наверное, рассказали капитану больше, чем следовало. Слишком уж он хорошо подготовился к встрече. Он послал своего секунданта в Лондон за своим поверенным.

— Я была вынуждена ему кое-что рассказать, — сказала Мерседес. — Вы же не хотели, чтобы он уехал раньше времени из поместья.

Северн отклонил все ее объяснения одним движением руки.

— Такое впечатление, что Торн может сделать вполне благопристойный отчет о том, чем он занимался в ночь перед дуэлью. Хозяин гостиницы подтверждает его рассказ, что ночью в его комнате была женщина. Даже тамошняя шлюха самолично вышла подтвердить это.

Если бы внимание Северна не было отвлечено движением за окном, он бы увидел, как Мерседес залилась румянцем.

— Черт побери, — вырвалось у него. — Он уже идет.

Мерседес повернулась и посмотрела туда же, что и Северн.

— Капитан Торн? Он здесь? Северн скривил губи.

— Вам так не терпится его увидеть, Мерседес? Она поднялась из кресла.

— Ничего подобного, — сказала она. — Просто вы были так уверены, что его обвинят в убийстве, что я, признаться, рада, что этого не случилось. Если бы я действительно была уверена в том, что дядя убит, у меня были бы другие чувства, но, как оказалось, даже шериф не принял вашу версию без единого доказательства: тело ведь не найдено.

Северн не ответил, прислушиваясь. Снизу послышались голоса — это миссис Хеннпин приветствовала Колина и рассказывала ему, где он сможет найти Мерседес и виконта. Через несколько секунд двери отворились.

— Мисс Лейден, — учтиво сказал Колин, кивнув в сторону Мерседес. Ее гостя он приветствовал более чем сдержанно:

— Северн. Честно говоря, я не очень удивлен, что вы явились сюда, несмотря на то что услышали сегодня утром. Но в общем-то вы должны сейчас вычерпывать пруд в поисках тела графа, а не вести беседы с его племянницей.

Мерседес заговорила сама, так что Северн не смог ответить. Ее нисколько не беспокоило то, что он смотрел на Колина как на назойливую муху, которой он с удовольствием оторвал бы лапки, прежде чем раздавить.

— Его светлость как раз рассказывал мне, что вы пригласили в гостиницу своего поверенного, а он сам привел шерифа, но я не успела узнать, чем же все дело кончилось.

— Тогда я как раз вовремя, — сказал Колин. — Будет лучше, если вы узнаете все от меня. Не правда ли, Северн? Если же вы сомневаетесь в моей честности, то можете остаться и послушать еще раз.

Северн отошел от камина с каменным выражением лица.

— Прошу прощения, — холодно процедил он. — Мерседес, вы знаете, что можете рассчитывать на меня, если то, что вы услышите, вам не понравится. Я всегда к вашим услугам.

Он коротко поклонился и покинул гостиную, умышленно пройдя мимо Колина так близко, что едва не задел его.

Колин подошел к окну. Он стоял там молча, пока не убедился в том, что Северн вышел из дома.

— Очень неприятный тип, вам не кажется? — сказал он. — Он делал вам какие-нибудь предложения?

Сейчас Мерседес больше всего хотелось, чтобы миссис Хеннпин внесла в гостиную чай. И не потому, что была уж очень голодна или хотела пить. Она совершенно потеряла аппетит, а во рту было так сухо, что она все равно ничего не смогла бы проглотить. Просто чашка чаю сейчас бы заняла ее руки. А то они бесполезно теребили складки платья, и она могла лишь слабо надеяться, что Колин этого не заметит. Ей даже думать не хотелось о том, как он истолкует ее нервозность.

— Да, — ответила она. — Северн сделал мне одно предложение.

Бровь Колина поползла вверх.

— Ну и…

— И это останется между Северном и мной. Он сдержанно улыбнулся:

— Значит, вы не дали ему окончательного ответа. — Уверенный в том, что все так и было, он продолжал:

— А это значит, что вы сначала хотите послушать, что предложу вам я.

— Это значит лишь то, что я сказала. Мое отношение к Северну вас совершенно не касается.

Но, как заметила Мерседес, ее прямота не только не разозлила Колина, но даже вызвала на его лице некоторое одобрение. Похоже, он готов был ей аплодировать, если бы не побоялся, что это может показаться неуместным. Это слегка смягчило ее.

— Но если вам есть что сказать, я тоже вас выслушаю. Как я понимаю, ваше присутствие здесь означает, что вам не предъявлено обвинение.

Он кивнул:

— К большому неудовольствию вашего кузена, шериф на этот счет имел вполне определенное мнение. Не может быть никаких формальных обвинений без доказательства того, что граф мертв. Тем не менее шериф дал ему кое-какие советы, и поэтому Северн притащил в Уэйборн-Парк своих людей, надеясь найти то, чего не нашел вчера. Мистер Паттерсон сочувствует Северну и не отвергает вопрос об исчезновении графа как не заслуживающий внимания, но ясно, что он хочет провести свое собственное расследование. Кажется, он хорошо знает свое дело. Не принимает объяснений Северна без доказательств, но и не отвергает их совершенно. На мою голову нацелено достаточно подозрений. — Он дотронулся до своего горла. — Веревка, наброшенная на мою шею, вот-вот затянется.

Мерседес немного побледнела, представив себе эту картину. Она медленно опустилась в кресло и положила руки на колени.

— Но если вам не предъявлено обвинение, разве вы не можете свободно уехать?

— Не совсем. Мистер Абернэйти, мой поверенный, говорит, что я мог бы нанять адвоката для защиты, но это спорное дело. Я уже согласился твердо придерживаться указаний мистера Паттерсона.

Она помрачнела.

— Значит, вы не можете уехать?

— Скажем так, на ближайшие шесть недель я обещал быть относительно послушным узником вашей прекрасной страны.

— Шесть недель, — глухо прошептала она. — Как же вы это выдержите? А как же ваш корабль… команда?

В его улыбке промелькнула ирония. Он отошел от окна и сел в кресло, в котором только что сидел Северн.

— Ваше сочувствие ко мне должным образом замечено, — сказал он. — Но не пришлось бы вам пожалеть о нем! Боюсь, вам трудно будет остаться великодушной, когда вы дослушаете меня до конца.

Мерседес гордо подняла подбородок, услышав, что он усомнился в ее искренности.

— Возьмите свои слова назад, — заявила она, — прежде чем будете продолжать. Я надеюсь, что вы просто шутите.

— Это уже лучше, — одобрительно сказал он. — Что же касается шуток, то вы сейчас одну из них услышите. Моей тюрьмой будет Уэйборн-Парк.

Из груди Мерседес вырвался вздох изумления.

— Как, вы будете здесь? Вы хотите сказать что они оставляют вас здесь? В Уэйборн-Парке? — Она почувствовала легкое головокружение. — Не могу поверить, чтобы Северн мог разрешить такое. Вы уверены, что правильно поняли, что вам сказал мистер Паттерсон?

— Может, я позвоню насчет чаю? — со степенной учтивостью спросил Колин. — Не хотите? Тогда что-нибудь покрепче? Нет, нет. У вас такой вид, будто вы готовы бросить мне все это в лицо.

Мерседес была совершенно сражена тем, что он прочел все ее мысли. Она попыталась подчинить выражение лица своей воле и впредь быть более сдержанной.

— Как это произошло?

— Вы совершенно правы, догадываясь, что Северн не одобрял этого решения, — сказал Колин. — Он, оказывается, вообще не участвовал в обсуждении. У мистера Абернэйти все бумаги о том, что между Уэйборном и мною заключено пари, были в порядке: расписки очевидцев, а также свидетельства кредиторов, ясно показывающие, что в случае проигрыша граф никак не смог бы расплатиться без конфискации поместья.

— Много же вам всего удалось собрать! — холодно заметила она.

— Мой человек начал работать с того момента, как Уэйборн бросил свой последний вызов. В любом деле мне нравится быть заранее готовым ко всем неожиданностям.

— И все-таки это кажется довольно подозрительным, вы не находите? Вполне можно поверить, что вы специаль-но привели в порядок все дела в ожидании именно этих событий, организатором которых сами и являетесь.

Колин посмотрел на нее с изумлением.

— И вы туда же? — спросил он. — Северн сказал буквально то же самое!

Он знал, что ей не понравится это сравнение с Северном. Он постарался не показать виду, но ее отчаянные усилия скрыть свое огорчение позабавили его.

— Как только Абернэйти показал мистеру Паттерсону, что все документы в порядке, шерифу ничего не оставалось делать, как признать, что я имею право на временное владение Уэйборн-Парком. Это довольно неуклюжий компромисс в лучшем случае. Но если только на шесть недель, то это вполне терпимое неудобство.

Терпимое для кого? Вот что хотела бы знать Мерседес. Она перестала терзать зубами свою нижнюю губу и буквально прикусила язык, чтобы не задать этот вопрос.

— Я останусь в Англии, доступный для судьи и властей, чтобы они в любой момент могли допросить меня, пока будут продолжаться поиски вашего дяди. В то же время мне будет предоставлена возможность оформить Уэйборн-Парк на мое имя законным путем. Через шесть недель, если местонахождение вашего дяди не будет определено, мое прошение о праве владения Уэйборн-Парком будет готово для рассмотрения в суде.

—  — Значит, вы пока не настоящий владелец поместья, — сказала она.

— Нет. Но и вы тоже не владелец. — Он увидел, как при этих словах плечи ее опустились. — И у вас нет возможности получить его.

— Вы не только вонзили в меня нож, — сказала она спокойно, — но и повернули его.

— Я не нахожу в этом удовольствия. По крайней мере это была правда. На лице у него было стоическое выражение, но никак не злорадство.

— А как же притязание Северна на Уэйборн-Парк?

— Как вы вчера заметили, это действительно претензия его отца, если он будет ее предъявлять. У меня создалось впечатление, что граф Розфилд не столь страстно, как его сын, желает получить это имение. Ничего определенного на этот счет не было сказано, но что-то в манере Северна позволило мне сделать такое предположение.

— Я уже говорила вам, что это имение потребует больших денежных затрат. Граф Розфилд более уравновешенный человек, чем его сын, и гораздо более осторожный.

— А может быть, отец Северна знает не обо всех ценностях Уэйборн-Парка?

Несмотря на все свои лучшие намерения, Мерседес сразу же ощетинилась:

— Что вы имеете в виду?

— Думаю, вы знаете. Вы сказали, что Северн сделал вам деловое предложение. Не нужно долго думать, чтобы понять, что он хочет заполучить вас.

— О да, Северн выражался яснее ясного, — сказала она.

— У меня тоже есть к вам предложение.

Мерседес замерла. В голове пронеслось, что уместнее всего дать ему пощечину, но эта мысль тут же исчезла. Она поняла, что просто не может сделать этого. Она питала отвращение к побоям как средству выражения чувств.

— Я слушаю вас, капитан Торн.

Колин изучающе смотрел на нее своими темными мер-цающими глазами. Он залюбовался ее волосами, гладко зачесанными назад. Заплетенные в тугую косу, они изменяли форму ее глаз, придавая им соблазнительный вид. Черты ее были ясны и спокойны, хотя он и подозревал, что это спокойствие давалось ей нелегко. Он заметил, что она необычайно бледна. Неестественный румянец, который бросился ему в глаза во время ее разговора с Северном, давно исчез. Ее длинные темные ресницы были полуопущены, затеняя выразительные серые глаза. Ей как-то удалось справиться с собой и не кусать нижнюю губу: по этой ее привычке сразу можно было узнать, когда она озабочена, или не в духе, или просто задумалась.

Колин сразу же понял ее настрой — голова гордо поднята, тонкая шея открыта. Это была бесстрашная поза, и его глаза быстро скользнули по линии ее шеи, прежде чем прямо встретиться с ней открытым взглядом.

— Как вы уже знаете, — начал он, — вчера перед обедом я имел разговор с Сильвией и Хлоей и с близнецами. Я думаю, они уже успели вам кое-что об этом рассказать. Единственно этим я могу объяснить ту вашу тираду после того, как Обри уехал в Лондон.

Мерседес устало улыбнулась.

— Пожалуйста, — сказала она, — продолжайте. Колин кивнул:

— Я позабочусь о том, чтобы Бриттон и Брендан получили образование в закрытом учебном заведении по вашему выбору, и я помогу Хлое и Сильвии выйти замуж, конечно же, если вы одобрите их выбор.

«Он что, разговаривал с Северном?» — удивилась она. И хоть Колин что-то там добавил на предмет того, что будет с ней советоваться, в остальном оба предложения были поразительно схожи между собой. Мерседес была совершенно уверена в том, что он скажет дальше.

— А что в обмен на это, капитан Торн? Вы будете содержать для меня дом в Лондоне с новой мебелью и с целым штатом прислуги? Или вы думаете держать меня здесь, в Уэйборн-Парке, и приходить ко мне в постель, когда вам захочется? Это обошлось бы вам дешевле и было бы вполне удобно для нас обоих.

Она приложила указательный палец к подбородку, как бы размышляя о своем будущем.

— Может, у вас будет еще порыв выделить мне карманные деньги на платья и украшения. Это даст вам шанс понравиться мне больше, чем Северн. Он вообще ничего не говорил о карманных деньгах. Мы пока спорили с ним о том, чья это будет считаться постель — моя или его, но, я думаю, вы согласитесь со мной: если лондонский дом будет мой, то и постель — моя!

Она изобразила на лице смущение.

— Но у нас с вами может произойти неувязочка — ведь здесь будут в наличии и ваша постель, и моя постель! Она улыбнулась и продолжала просветленно:

— Я знаю! Я буду приходить в вашу комнату по четным дням, а вы можете приходить в мою по нечетным. Прекрасно! Как вы считаете?

Колин внимательно, с серьезным видом следовал за рассуждениями Мерседес, поэтому ему не нужно было долго раздумывать над ответом.

— Вполне резонно, — весело сказал он, внимательно глядя на нее. — Я предполагал, что если бы вы приняли мое предложение управлять Уэйборн-Парком, то мне пришлось бы платить вам жалованье, но если вы хотите за свой труд получать от меня утехи в постели, то я не против.

Мерседес растерянно захлопала ресницами, как совенок, который первый раз увидел свет.

Это было так забавно, что Колин, не удержавшись, громко расхохотался. Смех у него был глубокий, низкий и рокочущий, и очень искренний. Он смеялся редко, зато в смехе его не чувствовалось никакой неуверенности.

Наклонив голову, Мерседес рассматривала руки, сложенные на коленях. Она ждала, когда наступит тишина.

— Вы не должны были позволять мне говорить все это, — спокойно сказала она. — Раньше вы прерывали меня без всяких колебаний.

Он не стал возражать ей, что раньше она никогда не говорила таких уморительных вещей.

— Прошу простить меня, — сказал Колин. — Вы правы. Я мог бы остановить вас.

Мерседес не спросила, почему он этого не сделал. Нетрудно было представить, что он просто изумлен ее выступлением. На его месте она запросто бы лишилась дара речи. Вот и сейчас ее язык прилип к нёбу. Колин посмотрел на ее склоненную голову:

— Я полагаю, предложение Северна не было предложением руки и сердца?

Его мягкий голос обволакивал ее. Она отрицательно покачала головой.

— Я не знаю, — сказал он. — Раньше я сомневался насчет этого, но сегодня… сегодня я был почти уверен, что он предложит вам выйти за него замуж. Гораздо больше я сомневался в том, каков будет ваш ответ.

— Я отказала ему.

Она медленно подняла голову, но не решилась встретиться глазами с Колином. Она смотрела куда-то в одну точку за его плечами.

— Это было очень просто.

— А если бы он предложил вам выйти за него замуж?

— Я все равно ответила бы отказом. Мы с Северном совершенно разные люди.

— Понимаю.

— Сомневаюсь, — сказала она. — Северн по возрасту ближе к вам, чем к графу, но всегда был дядиным другом. Ни мне, ни моим братьям и сестрам это не внушало особой к нему любви. Близнецы его просто не выносят, а девушки с трудом терпят его присутствие. Он не был частым гостем в усадьбе, но к нам вообще редко кто наведывался. В отношении гостей граф всегда был очень разборчив. Что же касается любви Северна к нам, то я очень в ней сомневаюсь. Он так старательно подчеркивал, что пошлет мальчиков в школу и обеспечит будущее девочкам, что на самом деле это просто означало, что ему не хочется думать о них и возиться с ними.

— И тем самым они будут лишены вашей защиты?.. — сказал Колин.

— Вы все правильно поняли. — Она закрутила прядь волос пальцем и заложила ее за ухо. — Северну хочется лишь командовать мной. И он думает, что когда мальчики будут в школе, то есть далеко от меня и на его содержании, то я стану более сговорчивой.

—  — Сговорчивой?

— Да, готовой на все, чего бы он ни захотел. Она увидела, что Колин нахмурился, и решила, что нужно говорить совсем откровенно.

— Я знаю, чего обычно ждут от любовницы, — сказала она, — но я слышала, что вкусы Северна несколько…

Колин поднял руку.

— Я слышал то же самое.

— Вы?

Он кивнул, но не стал ничего объяснять. Источником информации была Молли со своей сестрой. Ожидая в гостинице встречи с Северном и шерифом, он успел переговорить с обеими. И когда до них дошло, что виконт собирается предъявлять обвинения, они высказали в его адрес несколько своих собственных. По их версии получалось, что из всех любовных ласк он предпочитает шлепки и пощечины.

— Но вы так и не ответили на мое предложение, — сказал он после короткой паузы.

— Вы действительно хотели бы нанять меня на должность управляющего Уэйборн-Парком?

— Да, именно это я имел в виду, когда сказал, что отец Северна не знает об истинных ценностях поместья.

Мерседес крепко сжала губы, вспомнив, как она встретила это заявление.

— Вы будете распоряжаться всеми делами и расходами в имении, — сказал он. — С моего, конечно, согласия на самые крупные затраты, но в основном я буду полагаться на ваше мнение. Думаю, что за шесть недель, которые я пробуду здесь, вы введете меня в некоторые тонкости хозяйства. Главное, чтобы я понял, что выращивается на полях, как обращаться с арендаторами, какие налоги я должен платить, ну и все остальное. Вместе мы составив список всех дел и решим, какие из них должны быть выполнены в первую очередь.

Мерседес подумала, что он, наверное, слышит, как стучит ее сердце. В ушах у нее словно запели трубы, заглушая все остальные звуки. Он не выбрасывает ее из Уэйборн-Парка и не требует, чтобы она за это легла в его постель. Он предлагает ей то, чего она хочет больше всего на свете.

— Ну как, Мерседес?

Она знала, что он ждет ответа. Она видела ожидающий взгляд его темных глаз, хотя поле ее зрения стало затуманиваться. Она видела, как двигаются его губы, но его голос заглушался шумом крови в голове. Желая выразить свое искреннее согласие, Мерседес привстала с дивана. И тут же упала как подкошенная.

Колин посмотрел на ее хрупкое тело, лежащее на самом краю. Еще чуть-чуть, и она была бы на полу. Он бросился поднимать ее.

— Надеюсь, я могу считать это согласием?..

Глава 7

Придя в себя, Мерседес поняла, что она на руках Колина, но не могла ни воспротивиться этому, ни понять, приятно ли это ей. В следующий момент она уже лежала и своей постели.

Перед дверями в коридоре собралась настоящая толпа. Там были мистер и миссис Хеннпин, близнецы, две горничные и посудомойка, Хлоя и Сильвия. Мерседес сообразила, что все они пришли вслед за Колином, когда тот нес ее сюда. Колин же явно не обращал на эту глазеющую публику никакого внимания. Он вообще ни разу не обернулся на дверь, а хлопотал над Мерседес, которая упорно пыталась подняться на локтях и сесть.

Колин положил ей руку на плечо и мягким, но настойчивым движением заставил откинуться на высоко взбитые подушки. Она не оказала никакого сопротивления. Он расценил это как признательность за то, что он ничего не стал объяснять собравшимся.

— Отдыхайте! — почти приказал он.

Это была скорее жесткая команда, чем мягкое увещевание. Колин слишком долго командовал людьми, чтобы вести себя с ней по-другому. Но он провел с Мерседес достаточно времени, чтобы понять, что она отвечает на его приказы совсем не так, как матросы его корабельной команды. И то, что она с ним не спорила, было верным признаком ее абсолютного переутомления.

Когда он появился в дверях, толпа расступилась. Колин вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

— Мисс Лейден проведет весь день в своей комнате, — сказал он. — Миссис Хеннпин, будьте добры, позаботьтесь, чтобы она хорошо позавтракала. А все остальные пусть оставят ее в покое.

Но собравшиеся люди, тревожно переглядываясь, ждали от него более подробных объяснений. Никто и не подумал уйти.

Мятеж, даже в такой невинной форме, как этот, был для Колина полной неожиданностью. Он внимательно изучал их лица, пытаясь угадать причину. Наконец, когда до него дошло, в чем они его подозревают, взгляд его темных глаз стал еще более суровым.

— Я не прикоснулся к ней и пальцем, — сказал он. Колин не стал выяснять, поверили ему или нет. Он просто ушел.

Мерседес ужаснулась, когда ей пересказали всю эту историю сначала близнецы, потом миссис Хеннпин, а позже Хлоя и Сильвия — и со всеми подробностями. Теперь, понимая, что она заодно с Колином, они были ужасно смущены самим вопросом, который хотели задать капитану, но не успели. До сих пор они представляли себе Колина Торна еще более злобным и ужасным, чем сам граф Уэйборн.

Мерседес решила, что она не станет обсуждать эту тему со своим новым хозяином, что породило бы множество новых вопросов, на которые она не хотела отвечать. Ей хватило и того унижения, которое она испытала, когда он увидел след, оставленный арапником дяди у нее на шее. Обсуждать, как жестоко обращался с ней граф, было бы, конечно, тяжело, но Мерседес еще больше тяготило то, что она не смогла защитить других от подобных жестокостей. Узнай об этом Колин Торн, он наверняка осудил бы ее не менее сурово, чем судила себя она сама. А если он заподозрит, какой она может быть слабовольной, беспомощной и бессильной, неужели и тогда захочет, чтобы она управляла Уэйборн-Парком? По мнению Мерседес, ответ был бы однозначным.

Пребывание Мерседес в постели лишь в малой степени объясняло ее повышенную энергию в последующие десять дней. Истинной причиной такой активности была ее целеустремленность, а если точнее, то это было свидетельством охватившей ее паники. Она поставила себе целью доказать Колину Торну, что в достаточной мере обладает и стойкостью, и умением, и силой и что его решение взвалить огромную ответственность на ее хрупкие плечи не было ошибкой.

Уэйборн-Парк имел восемьсот акров превосходных сельскохозяйственных угодий. Издали открытые взору поля казались пестрым лоскутным одеялом, которое как бы символизировало плодородие земли. При ближайшем же рассмотрении выяснялось истинное положение вещей. Хотя земля давала богатые урожаи кукурузы и пшеницы, многие участки поросли сорняками. Арендаторов было слишком мало, чтобы поддерживать все поля в порядке, и пограничные угодья опустошались птицами и лесным зверьем. Некоторые каменные домики пустовали, а другие выглядели так, что было непонятно, как там могли жить люди. Что касается родового замка, то крыши его давно уже требовали ремонта, полы прогнили. И хотя каждая семья арендаторов имела в достатке овощи, выращенные на огородике, приютившемся позади каждого дома, Колин видел, что мясо на их столе бывало очень редко или вообще отсутствовало.

Это открытие озадачило его: ведь многие угодья в Уэйборн-Парке не использовались ни для выращивания зерна, ни для разведения скота. Кроме пахотной земли и пастбищ, были участки, заросшие лесом, где в изобилии водилась дичь. Ее было так много, что она, по существу, губила урожаи на корню.

Ответ был прост: граф строго запретил охотиться на своей земле. Он не отказывал в этом только себе и своим друзьям. Запрет касался одних арендаторов. Мерседес с огорчением и чувством оскорбленного достоинства рассказывала Колину, что дядя сделал из арендаторов преступников, вынудив браконьерствовать на той самой земле, которую они возделывали. Мерседес ничего другого не оставалось, как покрывать их преступления.

И хотя Колин был уверен, что Мерседес делает это без всякой задней мысли, каждый день приносил новые разоблачения неприглядных деяний графа Уэйборна. Его полное пренебрежение к благосостоянию своей семьи и эгоистическое стремление к собственным удовольствиям стали причиной постоянного разрушения поместья. И то, что оно еще не пришло окончательно в упадок, было не заслугой графа. Его простодушное желание удовлетворять лишь собственные потребности давно бы уже разорило Уэйборн-Парк. И только присутствие Мерседес Лейден оттянуло печальную развязку больше чем на десять лет.

Колин находил все новые и новые доказательства для такого вывода. Бывая вместе с Мерседес в полях, на пастбищах или в лесу, он каждый раз поражался ее осведомленности во всем, что касалось хозяйства. И самое главное — она знала, что нужно дать земле, чтобы сделать ее плодородной.

Оставшиеся арендаторы были ей бесконечно преданны. Те же, кого вынуждали покинуть свои дома, делали это с большой неохотой и часто лишь после того, как граф угрожал им выселением.

В замке происходило, то же самое. После того как Уоллас Лейден унаследовал титул и поместье, слуги быстро поняли, что бесполезно ждать от нового графа такого же доброго отношения, к которому они привыкли, когда их хозяином был его старший брат. А тем, кто знал братьев со времен их детства, это было ясно с самого начала. Сразу же пошли всякие притеснения и несправедливости. Те, кто потерял работу в доме, стали подыскивать себе что-нибудь на стороне, часто покидая поместье даже без письменных рекомендаций, которые помогли бы им найти новое место. Были и такие, кто не ушел лишь из страха не найти работу в другом месте, но большинство оставшихся сделали это из чувства долга перед умершими графом и графиней и перед их малолетней дочерью.

Конечно, Мерседес была преданна этому дому, потому что у нее не было никакого другого, но это был действительно ее дом, потому что она его заслужила. Когда, произведя на свет близнецов, умерла ее тетя, Мерседес было шестнадцать лет. И весь груз забот, которые они прежде делили пополам с Джорджией, сразу лег на ее плечи.

Обо всем об этом Колин узнал не от Мерседес, а от миссис Хеннпин и других домашних. Пока они осматривали дом и объезжали угодья, пока составляли списки первоочередных дел и затрат, Мерседес говорила почти исключительно об Уэйборн-Парке. Она открывала перед ним все двери замка и подробно рассказывала о назначении каждой комнаты, но не позволяла заглядывать в свои мысли.

Колин узнал, что в доме есть свое особое место почти для каждой домашней работы, выполняемой слугами: заправки ламп, чистки обуви, стирки, глажки, штопки и починки белья, чистки посуды и приготовления пищи. Словно кролики в садке, слуги непрерывно копошились в подвальных помещениях дома, выполняя свою работу невидимо для господских глаз.

Апартаменты членов семьи были открыты воздуху и свету и не уступали в разнообразии предназначений. Вторую половину дня можно было провести в картинной галерее или в зимнем саду. В доме имелись две столовые, каждая из которых могла поспорить с банкетным залом, библиотека, музыкальная комната и три отдельные гостиные, где можно было одновременно принимать гостей из различных слоев общества. На верхних этажах были расположены спальни, соединенные с гардеробными, были там и комнаты для чтения, если кому-то не хотелось спускаться в библиотеку. Имелась также классная комната для близнецов и детская, которая никогда не использовалась ни для каких других целей. А еще были две башни: в одной из них было очень мало мебели, а в другой ее не было вовсе.

Вежливый отказ Колина побыть там подольше вызвал ослепительную улыбку Мерседес. Ему пришло в голову, что за эти десять дней произошла необычайная вещь. От него не укрылось ее стремление показать ему свою деловитость. Он только удивлялся, почему она считает это столь необходимым.

— Вы не хотите проехаться верхом сегодня после обеда? — спросила она его, когда они спускались вниз после осмотра башен.

Он уже вполне оценил ее внимательность и предупредительность. Мерседес не допускала, чтобы он находился в стенах замка весь день. Она старалась так организовать его знакомство с Уэйборн-Парком, чтобы они каждый день могли бывать на открытом воздухе.

Обследование полудюжины комнат чередовалось с прогулкой на речку, которая пересекала северную часть поместья. Не боясь испачкать платье, Мерседес сидела на берегу прямо на траве, пока Колин удил рыбу. Ей не хотелось нарушать тишину звуками своего голоса, хотя Колии часто ловил себя на том, что задает вопросы только для того, чтобы услышать ее ответ. У нее был приятный, с мягкой хрипотцой голос, успокаивающий и волнующий одновременно. Она оказалась идеальным товарищем по рыбалке. В ее пользу пошло и то, что она не отказывалась насаживать наживку на крючок, чего Колин просто терпеть не мог.

Рыбалка была не единственным занятием, которое она предложила ему за пределами дома. Заявив, что ей будет намного проще ознакомить Колина с финансовыми проблемами Уэйборн-Парка, находясь на галерее, она попросила миссис Хеннпин приносить туда чай, и они изучали бухгалтерские книги при ярком солнечном свете, заедая все это пирожными и запивая душистым апельсиновым чаем.

Иногда к их прогулкам кто-нибудь присоединялся. Близнецы любили ездить верхом, и они носились во весь опор по холмистым пастбищам, преследуя Колина. Мерседес ждала их где-нибудь под тенистым деревом на пригорке, раскладывая на скатерти припасы для завтрака и наблюдая со страхом и нетерпением, как отважная тройка Всадников разгоняет по склону стадо овец. Когда они возвращались, она с удовольствием смотрела на пышущие здоровьем щеки Бриттона и Брендана и на их счастливые улыбки. То, что Колин находил удовольствие в их компании, наполняло ее неожиданной тихой радостью.

Хлое и Сильвии было позволено сопровождать Колина в деревню. Они с таким же жаром меняли ленты в волосах, с каким их братья разгоняли овец. Мерседес не сопровождала Колина в этих походах за покупками. Она ., вполне определенно запретила девушкам выпрашивать у него всякие безделушки, но они всегда возвращались с какими-нибудь модными украшениями на шляпках. Ей следовало бы, наверное, быть более подозрительной и менее благосклонной к этой его благотворительности.

Мерседес размышляла об этом, идя по узкой тропинке к домику Тейеров. Она несла корзину с новым льняным холстом, детскими рубашечками и притираниями для младенца, родившегося у миссис Тейер. Была здесь и бутылочка бренди для мистера Тейера. Все это набралось благодаря щедрости Колина. Чета Тейеров вот-вот ожидала появления пятого ребенка, когда Мерседес познакомила их с капитаном. Ее поразило, с какой простотой он завоевал доверие миссис Тейер, справившись о ее самочувствии и проявив интерес к четверым ее ребятишкам. А мистер Тейер, молчаливый от природы, разговорился не на шутку, когда Колин стал расспрашивать о работе его сыроварни. Мерседес знала, что Колин не смог бы вызвать такого откровения, не будь его интерес неподдельно искренним. Мистеру Тейеру приходилось много раз иметь дело с графом, и у них никогда не получалось откровенной беседы.

Во второй раз они пришли к Тейерам на другой день после родов, и Колин был принят почти с той же теплотой, что и Мерседес. Первоначальные опасения и недоверие полностью улетучились. Мистер Тейер гордо провозгласил как само собой разумеющееся, что они назвали свою новорожденную дочку Коллиной. Мерседес заслонила рукой улыбку, когда увидела, как с лица Колина, такого сурового и непроницаемого, будто спала завеса, и без слов стало ясно, что ему доступны сильные чувства.

Погрузившись в воспоминания и с удивлением ощущая, что при этих мыслях к лицу ее приливает кровь, Мерседес не заметила, как рядом с ее тенью на дорожке появилась другая, а потом было уже поздно что-либо предпринимать. Рука в перчатке сзади закрыла ей рот, и кто-то втащил ее в пустующий домик арендатора, мимо которого она как раз проходила. То, что снаружи можно было принять за сумерки, оказалось кромешной тьмой, когда Мерседес очутилась внутри и дверь захлопнулась. Она подумала, что теперь ее отпустят, но не тут-то было. Кожаная перчатка пахла лошадьми и потом. Рука с такой силой прижималась к ее рту, что Мерседес почувствовала, как зубы ее буквально врезаются в мягкую плоть губ. Она ощутила вкус крови, но смогла лишь с трудом проглотить ее.

— Советую тебе не кричать, — произнес голос над самым ее ухом. — Крикнешь — тебе же будет хуже.

Эта угроза, произнесенная свистящим шепотом, могла вызвать ужас у любой другой жертвы, только не у Мерседес. Ей все это было знакомо. Она, конечно же, не сказать чтобы совсем, не испугалась. Ведь это был ее дядя, и она знала, что страх заставит ее быть начеку, а ужас только парализует. Пытаясь сохранить спокойствие и не дать ему повода усилить и без того мертвую хватку, Мерседес попыталась кивнуть в знак согласия.

Его светлость заметил это движение и расценил его как готовность к сотрудничеству. Ничего другого он от нее и не ожидал. Рука в перчатке чуть ослабила мучительную хватку, но осталась на месте.

— Слушай меня внимательно, — тихо сказал он. Она снова кивнула, и на этот раз он убрал руку. Мерседес отпрянула от него и чуть не упала, оступившись на неровном полу. В каком-то дальнем уголке ее сознания мелькнуло: как странно, что ее дядя может вот так просто подать ей руку, чтобы помочь подняться! Будто не он был причиной ее падения. Эта его способность действовать совершенно нелогично и непоследовательно была неотъемлемой частью его характера и всегда приводила ее в отчаяние. Мерседес, сделав над собой усилие, не оттолкнула протянутую ей руку. Она хорошо знала, что этот неосторожный жест будет стоить ей немало. Держась за его руку, она встала, с трудом сохраняя равновесие.

Ее глаза постепенно привыкли к темноте, которая не была такой уж непроницаемой, как это казалось раньше. Она увидела густые тени, обрисовывающие силуэт ее дяди на фоне двери. Угадывались его узкие плечи, но вся фигура утопала в широком плаще. Оттого что лицо терялось в тени, желтые искры в его черных глазах вспыхивали еще ярче. Она заметила, что дядя не брился, наверное, со дня своего исчезновения. Такой утонченный человек, как граф, мог принести эту жертву лишь умышленно.

— Ты так трогательно верна себе, — сказал он. Он указал на корзинку, которую она все еще держала на локте. — Корзинка с дарами для нового жителя Уэйборн-Парка. Еда?

Мерседес показалось, что он сказал это с какой-то надеждой. Неужели он голоден? Она даже и не задумывалась над тем, как он существовал все это время. А если и подумала бы, то наверняка предположила, что он вполне мог воспользоваться услугами друзей и заставить их молчать. Теперь же ей пришло в голову, что вряд ли у графа есть знакомые, которые могли бы обеспечить ему и помощь, и молчание.

Не дождавшись ответа, лорд Лейден забрал корзинку из рук Мерседес. Он с нетерпением стал в ней рыться и, выкинув чистое полотно на пол, наткнулся на фляжку с бренди. Тогда он сунул Мерседес корзинку в руки, и, пока она, наклонившись, собирала рассыпанные вещи, он откупорил свой трофей и стал жадно пить.

— Это лучше, чем еда, — сказал он, отдышавшись. — Рассказывай. Что там за новое отродье — мальчик или девочка?

— У Тейеров родилась девочка, — осторожно сказала Мерседес. Она не стала говорить имя ребенка. Ее дядя мог догадаться, в честь кого ее назвали, и это только разозлило бы его.

Граф в ответ довольно заворчал:

— Как только я услышал визг этого отродья, то сразу же решил, что ты здесь вскоре появишься. Правда, не знал, придешь ли ты на этот раз одна. — Он услышал, как она изумленно ахнула, не сумев сдержаться. — Да, я следил за тобой. Не понимаю, почему это тебя удивляет. Никто из вас не носит траура. И я решил, что вы все считаете меня живым.

— Северн всеми силами старается убедить нас в обратном.

Он сделал вид, что не слышит.

— Ты должна была бы догадаться, что я не уйду далеко от Уэйборн-Парка до тех пор, пока у меня есть все необходимое для жизни.

— Вы были здесь все это время?

Она не могла в это поверить. Все имение было прочесано несколько раз. Но потом до нее дошло, что по приказу Северна его люди искали труп, а не живого человека. Будучи опытным охотником, граф, наверное, с легкостью ускользал от них, потешаясь над их стараниями.

— Почему же вы не объявились?

Лорд Лейден опять припал к фляжке. Он не собирался отвечать на ее вопросы.

— Мне от тебя кое-что нужно, — сказал он. — Ты все это легко сможешь исполнить, не бойся — геркулесов труд от тебя не потребуется. Мне нужно несколько смен одежды. Ты пойдешь в мою комнату и упакуешь два чемодана. Не набивай их слишком, а так, чтобы их можно было унести.

Конечно же, он говорил об этом, нисколько не беспокоясь о том, как она сможет притащить их сюда. Мерседес держала корзину перед собой, словно это могло защитить ее от последующих приказаний.

— Положишь еду. Подойдут хлеб и фрукты. — И, вдруг вспомнив, добавил:

— Бутылочка вот такого бренди тоже не будет лишней.

Мерседес знала, что это еще не все, — это было бы слишком просто.

— Положишь мои пистолеты, — продолжал он. — Те, что в футляре из красного дерева. — И, немного помолчав, добавил:

— Конечно же, мне нужны деньги.

У Мерседес засосало под ложечкой. Его требование о дуэльных пистолетах не было связано с его заявлением о деньгах.

— Деньги? Но у нас их нет! Если только мои украшения…

— Еще чего не хватало, — возразил он. — Я не собираюсь привлекать к себе внимание и закладывать украшения, тем более такие дешевые.

От этого его замечания она чуть не разрыдалась. Ее самые дорогие украшения, которые она унаследовала от матери, он уже давным-давно продал. И задолго до того, как она стала понимать их материальную ценность. Для Мерседес это чудное воспоминание: серьги и ожерелья сверкали в ушах матери и украшали ее шею. Были еще усыпанные бриллиантами гребни и изящные золотые медальоны и браслеты, вспыхивающие рубинами. А изумрудное колье запомнилось ей как череда зеленых льдинок вокруг высокой точеной шеи матери.

Некоторые вещи были особенно дороги сердцу Мерседес: гребни из слоновой кости, нитка жемчуга, платиновое кольцо с сапфиром — украшения матери в ту ночь, когда ее убили. И эти вещи позже обнаружили у разбойников. Через четыре года они были для Мерседес безвозвратно потеряны из-за того, что граф заключил невероятное пари насчет пары своих серых лошадей и скорости, с которой они доскачут от Лондона до Лендс-Энда. Ее тетя Джорджия ждала до самой ночи, чтобы рассказать своей племяннице о проигрыше графа и о его последствиях. В восемь лет Мерседес была безутешна в своем горе.

Давно забытое возмущение вдруг вернулось к ней и грозило затмить ее способность думать и оценивать ситуацию.

— Ну что ж, если вы не хотите, чтобы я отдала свои драгоценности, — сказала она, — тогда я не понимаю… Ведь больше у нас ничего нет.

Были еще деньги, которые она отложила на обучение мальчиков, и граф, если и знал о них, знал также, что она никогда их не тронет. Она специально договорилась об этом, зная, что могут наступить времена, когда к ней может быть применена сила.

— Я не знаю, что я, по вашему мнению, могу сделать для вас. — Она почувствовала на себе его пристальный взгляд и вдруг поняла, что он имел в виду. — Нет, нет!

Мерседес буквально отшатнулась. Позади стоял стул, и она, отскочив, натолкнулась на него. Коленки у нее подкосились, и она, все еще не выпуская из рук корзинку, упала прямо на сиденье.

— Вы ждете, что я…

Граф бесцеремонно прервал ее:

— Я жду, что ты получишь их от капитана Торна.

— Вы имеете в виду — украду?

— Добудешь, — уточнил он. — А каким способом — это твое дело. Не забывай: я видел тебя с капитаном… вы гуляли по парку… ездили по полям… Тебе стоит только попросить об этом. Похоже, что он твой верный раб.

— Ваши глаза подвели вас. Капитан Торн ничей не раб и меньше всего мой.

— Ты недооцениваешь свои чары, которыми всегда обладала.

По спине Мерседес пробежал холодок. Это был совсем не комплимент, и даже не потому, что сказан он был пошловато-интимным тоном.

— Я не могу просить у него денег, — сказала она. — Каждая его трата всегда делается с определенной целью. И он узнает, если я использую какую-то сумму не по назначению.

— Ну и что? К тому времени я буду уже далеко!

Он был верен себе: все остальное его не касалось.

— Он имеет дело только с чеками, — продолжала она. — Все деньги хранятся в лондонском банке. Наличных нет ни копейки.

Ее слова его нисколько ие убедили, напротив — он счел, что это только ему на пользу.

— Это еще лучше, — сказал он. — Ты выпишешь для меня чек на имя Эшбрука и Дикинза.

— Ваших портных?

Он сжал челюсти, почуяв в ее тоне язвительность.

— Коммерсантов. Ты должна понимать разницу. Судя по возне вокруг сомнительного приобретения Торна, ты должна быть связана с купцами. И ты что-нибудь придумаешь, чтобы не вызвать у него подозрений.

— Он сам подписывает все чеки, — возразила Мерседес.

— Ты можешь подделать его подпись.

— Я не буду этого делать!

— У тебя нет выбора, Мерседес. — Он выдержал паузу, давая ей время понять сказанное. — Ты, может быть, желаешь узнать, что я могу сделать, если ты откажешься? Лучше подумай о том, чего я не могу сделать. Меньше уйдет времени. Я ведь вижу, как мальчики бегают по усадьбе, куда им вздумается. И вместе, и по отдельности. Очень удобные мишени. Можно поймать, можно убить. Как ты думаешь, сколько времени они выдержат взаперти?

У Мерседес перехватило дыхание, когда она поняла что он имел в виду. В ужасе она молча смотрела на него.

— Ты рассчитываешь пойти к своему доброму капитану и рассказать ему эту историю? — спросил он. — Ну и кто тогда защитит вас? Не Торн. У него обязательства перед своей командой. И потом, даже твой хваленый капитан не сможет находиться одновременно и здесь, и там. Тебе, Мерседес, придется ходить, все время оглядываясь через плечо. Представляешь, во что превратится твоя жизнь?

Он сделал эффектную паузу.

— Надеюсь, ты меня поняла, — закончил он свою речь.

— Сколько? — глухо спросила она.

— Две тысячи фунтов.

Мерседес была настолько потрясена, что даже не удивилась такой сумме. Она просто оцепенела.

— А что мы получим взамен?

— Ты получишь свободу, — сказал он, пожимая плечами. — Я получу свободу. Впрочем, это зависит от точки зрения.

Он слегка хохотнул, довольный тем, что может еще философствовать в такой момент.

— Хочу уехать из Англии. Можешь быть уверена — я еще поймаю судьбу за хвост!

Надежда затеплилась в ней.

— Правда?

— Твою радость по этому поводу едва ли можно считать лестной, — сухо заметил он, — но у тебя есть и это свои причины. Да, правда. Но место моего пребывания — это мой секрет. Вдруг ты надумаешь рассказать капитану, куда я направился, как только я уеду. А у меня нет желания ходить, оглядываясь через плечо.

«Ради того, чтобы избавиться от графа Уэйборна, стоит хранить этот секрет», — подумала она, но вслух ничего не сказала.

Две тысячи фунтов вдруг показались ей совершенно пустяковой суммой. Она была готова подделать подпись Колина Торна под суммой вдвое большей, чем эта, и принять все его наказания за это преступление.

— Вы говорили с Северном? — спросила она. — Он знает о вашем плане?

Граф будто и не услышал ее вопросов.

— Пока! До завтрашнего утра, — сказал он. — Ты все принесешь сюда до рассвета. И не вздумай устроить мне западню. Я сразу замечу, если ты придешь не одна.

Ловить его вовсе не входило в ее планы. Она хотела, чтобы он поскорей исчез отсюда. И еще одно. Мерседес верила, что сможет склонить его на это.

— Признайте Бриттона и Брендана.

Лейден заморгал. Он медленно опустил фляжку, не успев донести ее до рта.

— Что?

— Признайте близнецов своими законными наследниками, — сказала она. — Какая вам теперь разница? Вы все равно уезжаете. Поместье будет в руках капитана Торна. Вам что, жалко, если Бриттон получит титул? Или, вернее: почему его должен получить Северн? Вы ведь всегда знали, что близнецы ваши. И только ваша злоба так ожесточила вас против них. Тетя Джорджия никогда не изменяла вам. Вы просто презирали ее, вы мстили ей за то, что на ее месте не моя мать.

Мерседес явно перестаралась. Темнота придала ей смелости и безрассудства. Фляжка, которая только что была в руках Мерседес, вращаясь, полетела ей в голову и прошлась вскользь по самому виску. Резкая боль пронзила ее, потом сознание ушло, и, покачнувшись вперед, тяжело рухнула со стула на пол.

Когда она очнулась, вокруг не было ни души.

Миссис Хеннпин взяла в руки шляпку Мерседес и ее шейный платок.

— Как тебе удалось так ужасно смять ленту? — спросила она, критически рассматривая совершенно испорченный головной убор. — А платок такой грязный, будто ты им мела улицу. Ты что, упала?

Мерседес сделала попытку отряхнуть платье сзади.

— Кубарем! — Она старалась говорить весело и беззаботно, хотя внутри у нее все дрожало от волнения. — Это стоило видеть!

Цокая языком, домоправительница покачала головой.

— Как же так, детка? Нужно быть осторожнее.

Мерседес выслушала увещевания, виновато наклонив голову в знак полного согласия.

— Сколько сейчас времени?

— Много! Мы ждали тебя, ждали. Все сроки прошли. Одиннадцатый час! Мальчики легли уже час назад. Хлоя спрашивала о тебе. Они с Сильвией хотели показать тебе свои покупки.

— С этим можно подождать до завтра. Я хочу помыться. Видишь, все руки и ноги в ссадинах. Ты скажешь, чтобы мне согрели воды?

— Конечно! Можешь не беспокоиться.

— Капитан уже ушел к себе?

— Нет. Я вообще не знаю, когда этот парень спит. Лично я такого никогда не видела. Иногда я застаю его в библиотеке перед самым рассветом и могу поклясться, что он еще и не думал ложиться.

Мерседес старалась быть терпеливой. Она тоже заметила, что Колин, похоже, умеет довольствоваться очень коротким сном, но сейчас она не хотела об этом говорить.

— Так, значит, он в библиотеке?

Голова миссис Хеннпин согласно качнулась.

— Я только что отнесла ему горячий шоколад. Он спрашивал о тебе. Похоже, если бы ты задержалась еще чуть-чуть, он пошел бы искать тебя.

Все складывалось как нельзя лучше. Значит, теперь, когда он узнает, что она дома, он может просидеть в библиотеке еще несколько часов. Его привычка поздно уходить в свою спальню была ей просто на руку.

— Я сейчас покажусь ему, — сказала она домоправительнице.

— Очень хорошо!

Мерседес подождала, пока миссис Хеннпин удалится, и только тогда подошла к библиотеке. Ей нужно было побыть пару минут одной, чтобы успокоиться и набраться решимости. Она тихонько открыла двери, но не вошла, а остановилась на пороге.

— Можно войти?

Колин опустил книгу. Потом закрыл ее и отодвинул. Он коротко кивнул:

— Конечно.

Она закрыла за собой дверь, но сделала лишь несколько шагов. Этим она хотела дать ему понять, что заскочила сюда лишь на минутку.

— Миссис Хеннпин передала мне, что вы уже собирались искать меня. Я пришла сказать вам, что вернулась.

— Очень мило с вашей стороны. По крайней мере, гораздо более тактично и серьезно, чем пропадать столько часов подряд.

Да, он явно не собирался быть к ней слишком снисходительным. Но это лишь укрепило ее в решении довести дело до конца.

— Я виновата…

— Где вы были?

Здесь ей не нужно было изображать удивление.

— Вы помните, мы же с вами с утра говорили, что я пойду к Тейерам, чтобы отнести корзинку с подарками… для малыша. Я думала, вы поняли, куда я пошла, когда вы провожали Хлою и Сильвию в деревню. Разве это не было ясно?

Мерседес знала, что это ее основной козырь и что он явно забыл об этом. Она готова была улыбнуться. Ей было очень важно сейчас напомнить ему о его небезгрешности.

— И вы пробыли там все это время?

— Мне не показалось, что я была у Тейеров так уж долго.

Это была правда. Она отдала им корзинку с поздравлениями и пожеланиями счастья, но отказалась от чая, так как время было уже позднее. Они с пониманием приняли ее отказ.

— Миссис Тейер была прямо в восторге от подарков. Она ахала от восхищения при виде каждого нового платьица. Они ждут, что вы окажете им честь и будете присутствовать на крестинах у Коллины.

Все это была чистая правда.

— А мистер Тейер? Как он оценил бренди?

Левая рука Мерседес сама по себе поднялась и потерла висок, по которому прошлась фляжка. Граф не оставил в домике свое грубое оружие. Мерседес пыталась найти ее, но лишь зря потратила драгоценное время.

— Очень положительно! — сказала она. — Кажется, он собирался оставить ее на торжественный случай.

Мерседес тут же пожалела о том, что приукрасила свою ложь ненужными подробностями. Колин вполне может напомнить мистеру Тейеру об этой бутылке в день крещения Коллины. Теперь ей нужно было или отговорить его от посещения Тейеров, или как-то договориться с мистером Тейером, чтобы он не выдавал ее. Пол у нее под ногами стал зыбким и ненадежным, как болотная трясина.

— Действительно! — весело согласился Колин. Мерседес вспомнила поговорку — на воре шапка горит. И хотя в голосе Колина, в его словах она не заметила никаких признаков недоверия к своему рассказу, ей было как-то не по себе. Она ждала, что он вот-вот скептически поднимет бровь и слегка усмехнется уголком рта. И ей даже показалось, что в том, как он медленно протянул это одно-единственное слово, был слишком явный скепсис.

Она взглянула на него из-под опущенных ресниц. Он все еще смотрел на нее, терпеливо и даже снисходительно. Заметил ли он ее усталость и смятение? Как ей хотелось, чтобы он бросил ей спасательный круг!

— Хотите горячего шоколада? — спросил он. — Миссис Хеннпин почему-то решила, что я его очень люблю.

Мерседес почувствовала, как выравнивается ее дыхание. Под ногами уже не было трясины, и она поверила, что сможет покинуть библиотеку, лишь слегка осквернив душу ложью.

— Я возьму его в свою комнату, — сказала она. — Миссис Хеннпин приготовила для меня ванну.

На этот раз он действительно поднял брови. В его глазах, несомненно, появился самый живой интерес. Мерседес знала, что если бы она умела легко краснеть, то щеки ее уже пылали бы от смущения.

Колин протянул ей чашку.

— Вот, — сказал он, — приятного аппетита. Впрочем, ванна вам тоже не помешает. Вид у вас такой, будто вы откуда-то упали.

В своей комнате Мерседес оглядела себя в высоком зеркале. У нее не было времени долго любоваться собой, да этого и не требовалось. Ей сразу стало ясно, почему и миссис Хеннпин, и Колин так пристально ее разглядывали. Платье ее после падения в домике было все в пыли и в пятнах, на левом виске красовались грязные отпечатки пальцев — она растирала его, пыталась унять боль. Ее прекрасные волосы цвета темного шоколада клочьями торчали в разные стороны. Не так-то просто будет пригладить длинные выбившиеся пряди. Недобрый внутренний голос, не желающий молчать, как она его ни унимала, сказал ей, что она похожа на Медузу.

Она вспомнила свою реакцию на последний взгляд Колина. То, что она ошибочно приняла за живой интерес, было всего-навсего острым любопытством. Она опять почувствовала, как жар заливает ее щеки, — на этот раз они горели от стыда.

Отвернувшись от зеркала. Мерседес быстро разделась. Она была уже в просторном домашнем платье, когда подоспела горячая вода. С плохо скрываемым нетерпением она следила, как служанки наполняют лохань, и отослала их, прежде чем вода дошла до половины. Как только они закрыли за собой дверь, Мерседес, не обращая внимания на лохань, быстро помылась над тазом у кровати. Она расчесала волосы, так что каждый завиток улегся на свое место, и просто подвязала их красной лентой. Она взяла из шкафа ночную рубашку без рукавов — белую полотняную рубашку с глубоким круглым вырезом без оборок и вышивок. Она специально выбрала такую и, подойдя к зеркалу, увидела, что выбор сделан правильно. Простота рубашки подкупала, а красная лента в волосах создавала нужный контраст.

Мерседес не рассчитывала на то, что ее кто-то увидит, но специально оделась так на случай, если произойдет обратное. Она сбросила свое платье в ногах постели и специально оставила у кровати комнатные туфли.

В северном крыле стояла тишина. Все двери были закрыты. И Мерседес без всяких препятствий прошла весь коридор. Лампы в маленьких нишах вдоль стен освещали ей путь. Свет как бы растворялся в мягкой ореховой обшивке, искажая бегущую рядом с ней тень. Она считала двери, как вехи на пути из Уэйборн-Парка в Лондон. Расстояние от северного до южного крыла показалось ей почти таким же далеким.

Мерседес почувствовала некоторую неуверенность только около площадки главной лестницы, соединяющей оба крыла. Она прислушалась, надеясь уловить хоть какой-нибудь шум, подтверждающий, что Колин находится в библиотеке. Но услышала лишь стук собственного сердца.

Но она не вернется, нет… Как граф и предполагал, замаячившая впереди свобода заставит ее пойти на все. Она торопливо пересекла площадку и бесстрашно углубилась в темные переходы южного крыла.

Мерседес с Колином сразу, без всякого обсуждения, решили, что ему следует выбрать комнату именно в этой части дома. Это было удобно для всех. Мерседес была спокойна, что ему не будут слишком уж надоедать близнецы своей возней или девицы своими просьбами и заботами. Да и сама она не опасалась наткнуться на него каждую минуту где-нибудь на повороте. Северное крыло всегда было ее святилищем и прибежищем, а северная башенка — колокольней. Присутствие там Колина было бы для нее как вторжение в ее пределы и заставило бы усомниться в собственном желании жить в Уэйборн-Парке.

И как ей казалось, он тоже считает, что устроился в этом доме вполне удобно. Ему должно нравиться, что он избавлен от детских выходок Бриттона и Брендана, предсвадебных приготовлений Хлои и болтовни Сильвии. И он должен оценить, что может проводить время на расстоянии от нее. Так считала Мерседес. Он привык к обществу мужчин, и наверняка иногда его может раздражать даже звук ее голоса.

Дверь в комнаты Колина была закрыта. Замирая от страха, она крепко прижала ухо к двери из темного дерева и прислушалась. Ей пришлось призвать на помощь все свое мужество. И, только убедившись, что в комнате никого нет, она вошла. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком.

На тумбочке у кровати горела масляная лампа. Фитиль был почти до предела закручен, испуская маленький, не больше ногтя, язычок пламени. Но Мерседес для ее дела было достаточно и этого света.

Она знала, где у него хранятся банковские чеки. Он уже несколько раз просил ее найти в его комнате и принести к нему в библиотеку бухгалтерскую книгу. Когда-нибудь выяснится, вполне возможно, совсем скоро, что он напрасно так ей доверился. В душе Мерседес чувствовала глубокое раскаяние, но не позволяла себе расслабляться и рассуждать на тему, на что же она идет. Ей гораздо проще было думать, что раскрытие этого преступления не будет для него откровением, а лишь еще одним подтверждением его первого о ней впечатления.

Кроме кровати с пологом и комода, в комнате Колина был письменный стол и большое кресло с подголовником. Для удобства под письменным столом обычно стояла деревянная скамеечка. Мерседес заметила, что, с тех пор как Колин поселился в этой комнате, скамеечка постоянно была на месте, так что он мог вытянуть под столом свои длинные ноги и откинуться в кресле. С начала его заключения в их доме он написал несколько писем. Мерседес знала об этом, потому что отсылать письма стало ее обязанностью. Одно из них было на имя мистера Абернэйти, поверенного Колина в Лондоне. Другое было отослано в его банк. Больший интерес представляли письма, адресованные некой мисс Джоанне Ремингтон в Бостоне. Эта фамилия вертелась у Мерседес в голове, пока она не вспомнила, что большой клипер Колина Торна называется «Та-инственный Ремингтон». Похоже, что Джоанна Ремингтон — дочь хозяина корабля. И Колин, очевидно, послал ей лично письма, которые не мог доверить Обри Джонсу.

Мерседес недовольно поджала губы, не задумываясь, однако, о причине своего недовольства. Она решительно выбросила из головы мысли о письмах и подняла полированную крышку секретера Колина.

В одном углу лежала аккуратной стопкой тончайшая писчая бумага. Тут же было разбросано несколько скомканных листков, свидетельствующих о муках творчества Колина, который излагал слова на бумаге. Основное пространство занимала чековая книжка. Она открыла ее и просмотрела суммы его счетов. Он вполне мог выделить две тысячи фунтов для дяди. Мерседес осторожно вырвала из середины книжки лист с красивыми водяными знаками, держа его за самый краешек, и подняла одно из смятых писем Колина, чтобы изучить образец его подписи.

Дрожащими от волнения руками она начала опускать крышку секретера. И вдруг та вырвалась у нее из рук и с грохотом упала на место, и этот звук раздался в тишине комнаты как выстрел. Мерседес с ужасом отскочила от письменного стола, выронив при этом оба листка бумаги. Незаполненный чек мягко спланировал на пол и, подхваченный легким сквознячком, отлетел в сторону, не даваясь ей в руки. Метнувшись за ним, она снова всколыхнула воздушный поток, и листочек исчез под кроватью Колина. Туда же укатилось и скомканное письмо.

Мерседес вздохнула.

Она уже собиралась опуститься на колени, как вдруг почувствовала какое-то движение в дверях. Оглянувшись, она увидела, что дверь открыта. На пороге стоял Колин Торн.

Мерседес застыла на месте. Он видел? А если видел, то что? Ведь она уже не стояла у письменного стола. Но он наверняка слышал стук, когда упала крышка! Догадался ли он, что это был за звук, или его можно убедить, что это не имеет отношения к ней и к ее присутствию в этой комнате? Вопросы бешеным галопом промчались в голове Мерседес, и ни на один из них не было готового ответа.

Колин шагнул в комнату, закрыв дверь каблуком.

— Вот уж не ожидал, — невозмутимо сказал он. Мерседес постаралась держаться спокойно, и ей это удалось.

— Так ли?

Он слегка улыбнулся.

— Может, и не совсем так. Все эти ночи, когда вы закрывали свою дверь, моя всегда оставалась открытой.

Откуда он знал про закрытую дверь? Неужели действительно подходил к ее комнате? В ее широко открытых глазах все эти вопросы читались настолько ясно, будто она произносила их вслух.

— Нет, — сказал Колин. — Я никогда не пытался прийти в вашу комнату. Я дал вам распоряжение и надеялся, что вы благоразумно будете ему следовать.

На этот раз Мерседес даже не возмутило то, что ей было приказано запирать дверь. Она стояла тише воды ниже травы, опустив руки по швам, и мучительно старалась не отводить взгляд в сторону, а смотреть ему прямо в глаза.

Больше всего она боялась, как бы он случайно не заглянул под кровать, где лежало свидетельство ее вероломства.

— Это меняет дело, — заключил он. И поскольку она не отвечала, а продолжала молча смотреть на него, Колин добавил:

— Как вы считаете?

Она молча кивнула. Это почти незаметное движение стоило ей больших усилий. Ее головка на стройной шее бессильно склонилась, будто расцветший пион на тонком стебле. Она открыла рот, желая что-то сказать, но не произнесла ни звука. Колин не пришел ей на помощь. Она поняла, что он ждет слов от нее. Конечно, Мерседес знала, что дело может обернуться именно таким образом. И она даже оделась как раз для этого случая. Вот только не придумала, что будет говорить. Так и не решив, что же ей сказать, она снова открыла рот:

— Я думаю о вас.

— О-о?!

Бровь его изогнулась дугой. Мерседес не могла понять, что это: неподдельное любопытство или насмешка?

— Часто, — сказала она и, помолчав, добавила:

— Постоянно.

Так трудно было не двинуться и не пошевелить руками, когда она увидела, как сузились его темные глаза и буквально пронзили ее.

Колин не отрывал взгляда от ее лица, но видел ее всю. Ее волосы, подхваченные красной лентой, свободно обрамляли лицо. Яркий цветной лучик великолепно контрастировал с девственной белизной ее простой ночной рубашки. Тонкое полотно легко прикасалось к ее коже, оно не было прозрачным, но под ним угадывались малейшие изгибы ее тела. Соски ее светились и нежно топорщились под тканью, как нераспустившиеся бутоны, едва заметно приподнимаясь и опускаясь в такт ее частому дыханию.

Она была без комнатных туфель и стояла, опираясь одной босой ногой на другую, обнажив тонкую щиколотку. Колин увидел, что ее нервозность сменилась приступом смущения, который вот-вот заставит ее выбежать из комнаты.

— Подойдите, Мерседес, — тихо сказал он. Мерседес не сомневалась: это приказ. Расстояние между ними показалось ей огромным. Куда больше, чем то, что она преодолела за сегодняшний вечер. Он протянул к ней руку ладонью вверх, и она поняла, что уже идет к нему. Какая-то потусторонняя сила толкнула ее в его объятия, поднялась на цыпочки, будто потоком воздуха, и крепко прижала к нему.

Его рот властно накрыл ее губы. Настойчиво. Требовательно. Это было почти как наказание. И только когда она в полной мере ответила на этот взрыв страсти, его губы стали мягкими и чуткими. Теперь он пробовал ее губы на вкус, смаковал их, провел кончиком языка по их нежной внутренней поверхности и по волнистому гребню зубов.

Она ответила на эту чувственную атаку, еще сильнее прижавшись к нему.

Ее груди расплющились под напором его мускулистой груди. Золотые пуговицы его жилета отпечатались у нее на коже. Мерседес обхватила руками его шею и подтянулась на них, а он поддержал ее руками за талию.

— Вы стоите на моих ногах. — Он прошептал это, касаясь губами ее губ.

— Что?

Колин легко поднял ее, держа за талию.

— Мои пальцы. Вы стояли на них.

Но Мерседес не могла проверить правдивость его слов, потому что их тела были слишком крепко прижаты друг к другу. Она просто поверила ему.

— Я больше не буду. — Она сказала это задыхающимся голосом.

Он снова поставил ее на носки своих башмаков.

— А я ничего не имею против.

Он опять поцеловал ее, чувствуя, как она перебирает босыми ногами, ища точку опоры. Она откликнулась на его поцелуй всем телом. Она была легка и податлива, как ивовый прутик, и чудесным образом изогнулась в его руках, когда ее настиг взрыв наслаждения.

Заключив в ладони, как в чашу, нежные округлости ее ягодиц, он еще крепче прижал ее к себе и держал так, пока не проснулось и встало его мужское естество. Почувствовав совсем близко его отвердевшую плоть, она отчаянно впилась пальцами ему в плечи. От страха у нее перехватило дыхание, и он поймал поцелуем ее сдавленный крик. Его руки будто хотели обнять ее разом всю: прошлись вверх по спине и снова скользнули вниз. На этот раз она сама устроилась в чаше его ладоней, и, когда он снова поднял ее и прижал к себе, она уже не испугалась, а застонала от удовольствия, вызвав у него ощущение щекотки на губах и острый ответный импульс в паху.

Мерседес перебирала длинные пряди его золотых волос. Они светились и вспыхивали искрами даже при тусклом свете ночника. Шелковые завитки закручивались вокруг пальцев. Она касалась его затылка кончиками пальцев, чувствуя, как его реакция задевает и в ней какие-то струны. Она сначала вообразила, что она паук, а он муха. Теперь же она не была уверена, кто же из них плетет паутину и важно ли это вообще. Они оба попали в эту ловушку.

Колин прервал поцелуй, и Мерседес опустила голову ему на плечо. Он слышал ее легкое дыхание и частые удары ее сердца. Она отвернулась в сторону и прижалась щекой к отвороту его пиджака. Его губы слегка касались ее темени. Он уже не прижимал ее к себе так сильно. Им руководила необходимость сдержать себя и успокоиться.

«Неужели это все?» — подумала Мерседес. Ей было не по себе. Она чувствовала внутреннюю дрожь, пустоту и какую-то странную неудовлетворенность. Его поцелуи так измучили и захватили ее. Мерседес подняла голову. Ее сознание затуманилось, а зрачки стали такие большие и черные, как те, в которых отразился ее взгляд. И когда Мерседес приблизила свои губы к его губам, она не думала о тех бумажках, что лежали под кроватью у Колина и ждали, когда он их обнаружит, если она свернет с намеченного пути. Были и другие сокровенно-личные причины, побудившие ее сделать то, что она сделала.

Колин в ответ лишь слегка поцеловал ее.

Она озадаченно посмотрела на него.

— Это потому, что я опять стою на ваших ступнях?

Колин покачал головой.

— Это потому, что, если вы еще прикоснетесь ко мне, я, наверное, вывернусь наизнанку.

Глаза у нее широко раскрылись, напомнив ему, что при всех своих замашках сирены она, по сути, еще невинный младенец.

— Это комплимент, — поспешил он заверить ее.

— О-о!

Это был лишь легкий толчок воздуха, но он произвел такое же действие, как если бы ее губы прижались к его рту.

— Господи, — прошептал он.

Теперь уже ничто не могло остановить его. Он поднял Мерседес и понес ее к постели.

Перемена положения в пространстве изменила все ее восприятие. Даже стоя на его ногах, она считала, что находится с ним в равных условиях. Теперь же, когда он вытянулся рядом с ней, он показался ей очень большим. Она почувствовала его вес, когда он положил свою ногу поперек ее ног. Его руки поймали ее запястья и слегка прижали к постели. Вроде бы мягким было это давление, но она не могла освободиться от него, как от железных наручников.

Он зарылся лицом ей в плечо. На шее был виден лишь легкий розовый шрам, оставленный графским хлыстом. Но влажный след языка Колина на ее коже ожег Мерседес сильнее, чем воспоминания о ране и о невыносимой боли. Она вскрикнула и выгнулась дугой от боли, которую вызвало его прикосновение.

— Колин, — сказала она. Он коснулся уголком губ ее рта.

— Повтори еще раз.

Она сделала это без колебания:

— Колин.

Его губы спустились вниз, к шее. Зубами он дернул за конец красной ленты. Выпустив наконец ее запястья, он зарылся ей пальцами в волосы. Запах лаванды дразнил его.

Мерседес затаила дыхание, когда его пальцы скользнули по ее вискам и коснулись щек. Это было благоговейное прикосновение. Обожающее. Он вдыхал запах ее волос, поднимая густые пряди и отпуская их, и они каска-дом падали ему на руки.

Поднявшись на локте, он приспустил ее ночную рубашку с плеч. Провел рукой по ключицам. Потом наклонился и поцеловал впадинку между ними. Рубашка застряла где-то на уровне груди. Он спустил ее ниже.

Голова у нее пошла кругом, когда она увидела, как его губы приближаются к ее соску. Но то, что он сказал, почти лишило ее сознания.

— Сколько будет стоить, чтобы ты согласилась спать со мной?

Глава 8

Мерседес уперлась в плечи Колина. Его губы успели лишь слегка коснуться ее груди. Она извернулась и попыталась освободиться, но он удержал ее всем торсом. Слегка усилив захват ногой, он поднял голову и посмотрел на нее.

— Зачем вы это сказали? — прошептала она. Он не ответил, продолжая внимательно изучать ее. Свет лампы освещал ее лицо, позволяя разглядеть ее точеный нос и совершенную линию губ. Она попыталась гордо вскинуть подбородок, но от этого лишь обнажилась ее стройная шея, вызывая в нем мучение и наслаждение. Он готов был задушить ее. Но вместо этого он ее поцеловал. Колин коснулся ртом нежной кожи у основания ее шеи. Кончиком языка измерил ямку над ключицами. Он почувствовал, как она замерла и как забилась жилка под его губами. Ее пальцы на его плечах задрожали, и она опять попыталась оттолкнуть его, но в этом движении не чувствовалось настоящего сопротивления. Его поцелуи спустились ниже, прошлись по ключицам и скользнули к груди. Он поймал губами сосок и втянул его в себя.

У Мерседес перехватило дыхание, и все тело пронзило небывалое острое ощущение.

Она вся выгнулась под ним дугой, и тогда он выпустил сосок.

— Ты не ответила на мой вопрос, — сказал он. И снова все ее тело напряглось, но лишь на одну секунду. В следующее мгновение она сжала кулаки и стала молотить его по груди и плечам, так что у него не было иного выхода, как снова прижать ей руки. Мерседес уперлась пятками в матрас, подпрыгнула вверх и резко развернулась, почти сбросив его с себя. Этот успех вдохновил ее еще на одну попытку, еще.

Колину оставалось только ждать. В конце концов, она затихла, но не столько сдалась, сколько устала. Он еще слышал ее шумное дыхание, но лицо уже успокоилось. Одна лишь тоненькая складочка между красиво очерченными бровями выдавала ее напряжение. В ясных серых глазах застыла настороженность.

— Не обижай меня, — тихо попросил он.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

Колин еще сильнее сжал ее запястья. И только увидев, как она вздрогнула и сморщилась от боли, понял, что он делает. Он тут же ослабил пальцы, но не совсем освободил ее руки.

— Не надо так, Мерседес. Скажи мне.

В горле у нее застрял комок слез. Она не могла из-за этого вымолвить ни слова.

Колин понял ее молчание как отказ, а пристальный взгляд сухих, без слезинки, глаз воспринял как вызов. Он тихо выругался.

— Тебя нужно обязательно припереть к стенке? — спросил он. — Я видел, как ты достала гроссбух и что произошло потом.

Мерседес отвернула лицо. Она не смогла сдержать тихий, безнадежный стон отчаяния.

— Теперь тебе легче признаться в том, что ты сделала? — спросил он.

Он отпустил ее руки и, вытянувшись рядом с ней, легко взял в ладони голову и нежным движением повернул ее лицом к себе. Большим пальцем обвел линию ее нижней губы. Ее шелковые волосы коснулись его рук, как тончайшая паутина.

Голос Колина был спокойный и немного хрипловатый.

— Единственное, что изменилось: теперь ты знаешь, что я знаю.

Она прикусила нижнюю губу. Он закрыл ее рот своим. Поцеловал ее раз… два. Потом еще, более глубоко, пытаясь добиться того отклика, которым она уже одарила его однажды. Ее губы стали мягкими и раскрылись. Она тронула кончик его языка своим, прежде чем он успел его убрать.

— Мерседес!

Он спокойно произнес ее имя, ничего не добавив. Но она уже знала, чего он от нее ждет, независимо от того, спросил он или нет.

— Две тысячи фунтов, — ответила она. Она пристально смотрела на него, ожидая, что сейчас он замрет от изумления, возмутится или выругается. Но ничего подобного не произошло. Колин даже не шелохнулся.

— Очень хорошо, — сказал он.

Он отпустил ее, сёл и передвинулся на край постели. Встав, он нагнулся, поднял из-под кровати оба листа бумаги и отнес их на письменный стол. Потом поднял крышку секретера, достал гроссбух и записал на копии счета сумму в две тысячи фунтов.

— На кого мне выписывать счет? На тебя? — спросил он.

Мерседес села. Она подняла бретельки ночной рубашки, чтобы прикрыть грудь, но ей показалось этого мало. Дотянувшись до края покрывала, она натянула его на себя.

— На Эшбрука и Дикинза.

Колин сделал запись и закрыл гроссбух. Потом убрал книгу и скомканное письмо. Окунув перо в чернила, он аккуратно расправил на столе бланк банковского чека с водяными знаками. Его рука быстро двигалась по бумаге, почерк у него был тяжелый и твердый, без завитков и других украшений.

— И кто эти господа?

Он выжидательно посмотрел на нее, оторвав перо от бумаги.

Мерседес вспомнила, что говорил ей дядя, но Колину нельзя было говорить, что они купцы. Какой товар она сможет показать ему на сумму в две тысячи фунтов?

— Они поверенные, — сказала она.

Это был более безопасный ответ, потому что ей ничего не нужно было потом предъявлять. А дела с любым поверенным обычно кончались кучей бумажек, заполненных писаниной на совершенно особом, труднодоступном языке законников.

Колин кивнул и продолжал писать.

— А адрес их конторы?

Мерседес дала ему адрес дядиного дома в Лондоне. Она смотрела, как Колин записывает все это вранье в чек, и ощущала противную тошноту под ложечкой.

Он поставил свою подпись несколькими скупыми движениями и отложил перо. Потом еще раз посмотрел на чек и повернулся к Мерседес.

— Ты хочешь посмотреть на него? — спросил он. Она покачала головой.

— Я доверяю вам, — сказала она. Мерседес опустила голову, заметив на его губах сдержанную насмешливую улыбку.

— Если бы я мог сказать то же самое о вас!

Ее поразил тон, которым это было сказано, — не презрительный, а скорее покорный, даже печальный. Она взглянула на него, но его темные глаза были непроницаемы, и она решила, что просто ошиблась, не так ис-толковала его тон.

Мерседес пододвинулась к краю кровати.

— Я, пожалуй, пойду, — сказала она спокойно.

— Нет.

Колин снял пиджак и повесил его на спинку стула.

— Нет?

Расстегивая жилет, он направился к кровати. И только подойдя к Мерседес вплотную, остановился. Она подняла на него глаза.

— Вы могли бы попросить у меня денег, — сказал он. — Не знаю, что бы я вам ответил, но вы могли бы меня попросить. Вы не сделали этого. Вместо этого вы решили украсть их у меня.

Ей нечего было ответить. Совершить это действие ей помешал именно Колин. Она еще крепче вцепилась в покрывало, так что косточки на пальцах побелели.

Он поднял руку и коснулся ее лица. Пальцы его осторожно погладили бледную щеку Мерседес.

— Вы принесли себя в жертву, чтобы скрыть свой обман?

Мерседес хотела было отвести глаза в сторону, но взгляд Колина прямо гипнотизировал ее.

— Вы были готовы лечь со мной в постель, чтобы скрыть свое преступление?

Он замолчал. Его пальцы медленно соскользнули с ее лица и зарылись в волосах цвета темного шоколада.

— Я готов закрыть глаза на ваше преступление, пока вы будете делить со мной постель.

Она не отшатнулась от его прикосновения. Его пальцы так мягко прикасались к ее шее. И ей хотелось повернуться и подставить щеку его ладони. Она заговорила, и голос ее был серьезен, а серые глаза смотрели пристально.

— Тогда я стану для вас просто шлюхой?

— Шлюху берут на одну ночь, — сказал Колин. — Две тысячи фунтов — очень большие деньги. За такую сумму вы станете моей содержанкой.

Мерседес почувствовала легкую дрожь. Причиной этому могли быть его слова. Но скорее всего в этом был повинен его палец, медленно обрисовывающий линию ее щеки.

— Я не…

Он слегка отступил в сторону, чтобы она увидела письменный стол и лежащий на нем чек. Он проследил, как ее глаза посмотрели в этом направлении. Слова больше не требовались. Угроза, сказанная вслух, была бы слишком жестокой.

Мерседес опять посмотрела на Колина. Потом попыталась что-то сказать, но голоса не было.

Он сел рядом с ней на край постели. Покрывало, которое она так крепко держала, медленно опустилось вниз. Он взял в руки ее лицо и заставил снова посмотреть на себя. Под пальцами на висках он чувствовал биение ее пульса. Он наклонил голову и легко поцеловал ее, чувствуя тепло ее полураскрытых губ.

— Сказать вам, что на самом деле изменилось? — прошептал он, касаясь губами ее рта.

Мерседес не была уверена, что хочет это знать. Его руки медленно и осторожно уложили ее на постель, и она почувствовала, что стала почти невесомой. У нее возникло ощущение отстраненности: будто бы все, что происходило сейчас, было не с ней, а с кем-то другим, а она лишь наблюдала, как его рот приближается к ее рту и как его пальцы спускают бретели ее ночной рубашки.

— Разница в том, — сказал он тихим голосом, — что никто теперь не будет притворяться. Вам не нужно будет уверять себя, что вы находитесь в моей постели с какой-то другой целью. Вы не будете обманывать себя, что я не знаю, зачем вы здесь. И вы не сможете вообразить себе, что мой поцелуй означает, что я вот-вот влюблюсь в вас.

Его объяснения были острее, чем нож, который он носил у себя в сапоге. Они ранили сильнее. Мерседес задохнулась от боли, нанесенной его словами. Но в следующий момент дыхание ее участилось, потому что губы его прикоснулись к ее груди. Там, где затаилась глубокая боль, она почувствовала влажный кончик его языка он залечивал, зализывал ее рану.

— Но с вами-то как раз все в порядке, — хрипло сказал он, — ведь это я оказался обманутым. Вы были не против изобразить ко мне некоторый интерес, делая вид, что действительно хотите меня. И если я оказался таким слабоумным, чтобы поверить, что вы действительно можете меня желать, более того, что вы можете полюбить меня, вам наши новые отношения явно доставят еще больше; удовольствия.

— Нет!

Это был тихий крик отчаяния, тут же заглушенный его губами.

Поцелуй был глубоким и сильным — как вызов на бой. Мерседес ответила ему в полной мере. Возбужденная, она сама стала источником возбуждения, принимая его страсть и возвращая ему свою. Она изгибалась под ним дугой, но не потому, что хотела сбросить с себя его тяжесть, а наоборот, чтобы почувствовать его силу грудью, животом и особенно бедрами.

Рубашка была с нее сорвана. Скупой свет лампы освещал ее голые плечи. Она опустила глаза не для того, чтобы скрыть их, а чтобы видеть, как губы Колина колдуют у нее на груди. Он как бы пил маленькими глотками ее кожу, а потом втягивал горячими губами сосок. Ее пальцы перебирали его светлые, соломенные волосы. Она уперлась пятками в матрас: ей захотелось стать для него более открытой.

Колин провел тыльной стороной ладони по ее телу от груди до бедер. Вернулся наверх и задержался у талии, потом прошелся по животу. Ее кожа сжалась под шершавыми кончиками его пальцев. Когда он отнял руку, она снова сжалась в предвкушении нового прикосновения. Она оказалась необыкновенно чувствительной к любому, даже самому слабому касанию, и когда его рука скользнула между бедер, из груди ее вырвался вопль восторга.

Опершись на локоть, Колин следил за игрой эмоций на ее лице, а пальцы его продолжали свою работу.

— Смотри на меня, — сказал он, когда она попыталась отвернуться. — Я хочу видеть твое лицо.

И даже сейчас оно не окрасилось румянцем. Мерседес попыталась отодвинуться, но с ужасом обнаружила, что бедра ее поднимаются, чтобы встретить его ласку. Она почувствовала, как внутри у нее разгорается свой собственный огонь, зажженный его горячими пальцами, и, когда один из них прошел внутрь ее, она ощутила в себе влагу, встретившую это вторжение. Крик готов был сорваться с ее губ, но она сдержала его, отчего в горле застрял болезненный комок.

— Не молчи, не надо, — прошептал он, нагибаясь ближе. Движение его руки становилось настойчивей, ритмичней. Он давал ей понять, что, как только она захочет, он войдет в нее…

— Ты можешь говорить, кричать все, что угодно. «Не все, что угодно», — подумала она.

— Я могу так возненавидеть тебя, — был ее ответ. Он улыбнулся той сдержанной, сводящей ее с ума загадочной улыбкой, которая могла означать и все, и ничего. Он запечатал этой улыбкой ее губы, вызвав у нее совсем другую реакцию. И продолжал следить за ней, убыстряя темп руки и пальцев, и увидел, что она стала отвечать на его ласку ритмичными подъемами тела.

Пальцы ее судорожно вцепились в ночную рубашку, подмятую ею. Груди ждали его поцелуев. Она вся была переполнена желанием, тело ее натянулось как тетива, когда она выгнулась, вытянув шею и спину. Страсть, свернувшаяся в ней как стальная пружина, стала раскручиваться и заполнять ее вены расплавленным металлом, отчего ее разгоряченному телу показалось сразу холодно в теплой комнате. Дрожь сотрясла ее от макушки до пяток, еще более сильная, чем та, которую он вызвал своими ласками.

Мерседес вскрикнула, опять став невесомой, подхваченная совершенно новым, пугающе сильным ощущением. Оно обжигало ее кожу и наполнило тяжестью груди. Его руки рождали в ней волны тепла и огня. Все, что она чувствовала до этого, было лишь прелюдией к происходящему сейчас, и она была не вольна остановить свои неудержимо скачущие бедра.

Когда все кончилось, она долго лежала без движения. Во всем теле была тяжесть. Никогда в жизни она не ощущала себя такой переполненной, отягощенной и убаюканной пережитым удовольствием и необычностью всего, что с нею произошло. Боль вернулась к ней — теперь уже не в груди, а в горле. Ей было трудно подобрать слова, не уронив при этом своего достоинства.

— Вы уже закончили… со мной?

Колин не смог скрыть сдержанного удовольствия.

— Вряд ли.

Он стал целовать ее неторопливо, со вкусом, как бы смакуя удовольствие. Коснулся губами закрытых век, щек и подбородка. Поцеловал нежные мочки ушей. Прошелся по чувственной линии шеи. Провел языком влажный след до самой ямочки у основания шеи и снова нашел губами ее рот.

И только почувствовав, как в ней зарождается уже знакомое ему возбуждение, он оторвался от нее. Сев так, чтобы загородить ей путь к отступлению, Колин начал раздеваться. Он был бы не против почувствовать на себе ее руки, которые помогли бы ему сделать то, с чем он прекрасно мог справиться и сам, но она не предложила помощи, а он не настаивал.

Раздевшись, он вытянулся рядом с ней и тесно прижался к ее бедру. Мерседес закрыла глаза, но не отодвинулась.

— Не нужно так, — сказал он, гладя губами ее плечо. — Не приноси себя в жертву. Ведь ты делаешь это не против своей воли.

Ей хотелось бы возразить ему, но он был прав. Она назвала цену, и он заплатил. И теперь она должна ему. Раньше она готова была на любую жертву, чтобы освободиться от своего дяди, и теперь была уязвлена, что получила свободу от одного человека, чтобы тут же узнать тиранию другого. Мерседес открыла глаза. Колин внимательно смотрел на нее.

— Нет, — ответила она тихо. — Это не против моей воли.

Она подняла руки ему на плечи. Пальцы ее зарылись ему в волосы на затылке. Его тело было крепким и горячим. Она притянула его голову к себе и в последний момент сама прижалась губами к его рту.

Колину пришлось не столько держать ее, сколько сдерживать. Мерседес теребила мягкие пряди его волос на затылке, потом руки ее разъединились и быстро пробежали по всей спине. Его светлые волосы составляли резкий контраст с бронзовым, загорелым телом. Недели и месяцы на «Таинственном Ремингтоне», когда он работал под солнцем обнаженный до пояса, под солеными брызгами, так задубили его кожу, что ее не могло отбелить даже бледное английское лето. Ее руки казались совершенно белыми, тонкими и бессильными на фоне переливающихся мускулов его спины.

Она легко прошлась ногтями вниз по его груди. Живот был твердый и гладкий, а талия незаметно переходила в узкие бедра. Она прикоснулась к ним сзади, потом руки ее взметнулись вверх по спине и снова опустились, поймав в ладони его твердые ягодицы. С тихим стоном он прижал ее к себе.

Ноги его, сильные и стройные, поросли льняными волосами, еще более светлыми, чем волосы на его голове.

Кожа была одновременно и шершавой, и шелковистой и чудесным образом отличалась от ее собственной. Она потерлась ногой о его икру, наслаждаясь ее теплом и упругостью, и вдруг дрожь сотрясла сначала его тело, а потом и ее.

Колин движением колена разъединил ее ноги. Она выгнулась под ним, когда он налег на нее всей тяжестью своего тела. Дыхание его участилось, но в движениях не было никакой спешки. Когда он поднял торс, она почувствовала, что ей не хватает его тепла. Он подхватил ее колени и развел в стороны. Она вцепилась ему в руки, и тут он проник в нее.

Первый толчок причинил ей боль. Второй принес ощущение наполненности. После этого он затих, давая ей почувствовать свое присутствие в ней. Ее лоно было тесным и окружало его как мягкий нежный футляр. Мышцы ее сократились, потом привыкли, и, когда он выходил, она попыталась воспротивиться этому, превратив его отход в невероятное наслаждение.

Она уже знала ритм. Он обучил ее этому руками и пальцами. Теперь она двигалась вместе с ним, отвечая на каждое его усилие. Он шел вперед, и она охватывала его ногами и удерживала коленями. Она чувствовала на груди его горячее дыхание, но кончик языка был еще горячее, и Мерседес казалось, что по ее коже пробегают искры.

Толчки были сильными и размеренными, пока его не захватила нарастающая волна наслаждения. Она почувствовала, как изменился ритм: быстрые и поверхностные удары следовали все быстрее и быстрее. И наконец огненный бутон в ее чреве раскрылся, и его семя излилось в нее.

Он встал первым, тихо выскользнул из постели в гардеробную и там помылся. Вернулся он, неся в руках таз с водой и полотенце. Мерседес натянула на себя простыню, но он отбросил ее. Она попыталась отвернуться, но он упрямо повернул ее к себе, с непроницаемым лицом намочил в тазу край полотенца и вложил его ей между ног. Оно окрасилось той же кровью, которая была и на нем.

— Ты была девственница, — сказал он без всякой интонации. — Я не был уверен…

«Еще один удар», — подумала она. И это опять было больнее, чем все, что он причинил ее телу. Она закрыла глаза рукой, пока он мыл ее, будто это могло сделать ее невидимой для него и для нее самой. Когда он закончил, она спросила:

— Можно мне надеть ночную рубашку?

Он протянул ее, и она надела рубашку через голову, но, когда стала подниматься с постели, он положил ей руку на плечо. Ему не нужно было даже прикладывать какую-то силу. Тяжести его руки было достаточно.

— Теперь я хочу уйти в свою комнату, — сказала она.

— Нет.

Он не стал ничего объяснять, но, убрав на пол таз и полотенце, лег на постель рядом с ней. Простым движением — одна рука под коленом, другая — на плече — он изогнул ее тело в той же позе, которую занял и сам. Они лежали теперь рядышком, как две ложки в бархатном футляре.

Колин никогда не спал долго и никогда не засыпал крепко. Это вошло в его привычку с первых дней в работном доме Каннингтона, когда он заметил, что старшие мальчики часто по ночам хотели чего-то от младших. Ему удавалось отбиваться от них, хотя он и не знал, против чего и почему он сражается. Ответы на эти вопросы пришли к нему гораздо позднее, когда Джек Куинси взял его на борт своей «Морской танцовщицы». Его привилегированное положение по отношению к капитану и зоркий глаз Куинси не всегда могли защитить его. В команде были люди, воспринимающие его особое положение как вызов. В самом начале путешествия Колина однажды приперли к стене на складе оружия, где на его глазах был изнасилован другой юнга. Два его насильника удовлетворились своей первой жертвой и отпустили Колина. Они никогда не произносили вслух угрозу, что позабавятся с ним таким же манером. Даже в таком молодом возрасте Колин чувствовал, что это придавало особый вкус той игре в кошки-мышки, которую они предвкушали.

Но им так и не удалось его поймать. Одного из них смыло волной во время ужасного шторма в Северной Атлантике. Другой умер от отравления. Никто и никогда не подозревал Колина в том, что он причастен к этому.

Колин не ожидал, что ему удастся крепко заснуть в эту ночь, но ему не хотелось вылезать из постели. Предвкушение возможности полежать рядом с Мерседес, свернувшейся у него под боком, сознавая, что совсем недавно они были так близки, давало удивительно приятное ощущение. Он представлял, как будет смотреть на нее, спящую, и прислушиваться к ее тихому дыханию. Весь его предыдущий опыт и не допускал, что может случиться обратное.

Мерседес освободилась из легких объятий Колина, когда сама собой погасла лампа. Как только он заснул, она повернулась к нему лицом и долго лежала на боку, разглядывая его, поражаясь незащищенности, проступившей на мальчишески юном лице во время сна. Не было ни скептической, слегка загадочной улыбки, ни цинично поднятой брови. Нижняя челюсть расслабленно опущена, губы приоткрыты. На лоб упала прядь золотистых волос. Дважды она пыталась убрать ее, но та каждый раз возвращалась на место. В конце концов она оставила ее в покое. Его ресницы маленькими веерами лежали на щеках, и при ближайшем рассмотрении оказалось, что на концах они темные.

Мерседес бросила последний взгляд через плечо, стоя у письменного стола. Колин сладко спал. Она взяла оставленный для нее чек и поспешила к выходу. Если он проснется, то сразу исчезнет это его мальчишеское выражение лица. В эту ночь она не впервые задумалась над тем, как ребенок превращается в мужчину.

Со времени исчезновения графа его комната оставалась нетронутой, если не считать, что время от времени там вытирали пыль. Она нашла оба чемодана в гардеробе и быстро уложила в них одежду. Она не пошла в свою комнату одеваться, а вместо этого выбрала из графской одежды пару брюк, рубашку и пиджак и надела их. Чтобы брюки не спадали, она подпоясалась галстуком. Ей пришлось дважды подвернуть манжеты пиджака, чтобы не путаться в рукавах. Потом она свернула узлом волосы и упрятала их под шляпу, выбранную из графского гардероба. Конечно, никто не принял бы ее за графа Уэйборна, но если смотреть со стороны, она вполне могла бы сойти за мужчину.

Собрав чемоданы, она потащила их в кладовку, прихватив заодно и пару графских башмаков. Ее ноги были слишком малы, и она стучала бы при ходьбе в них по деревянному полу, как подкованная лошадь. Поэтому Мерседес не стала надевать их сразу. Сначала она взяла из кладовки хлеба, фруктов и сыра и уложила все это в чемодан. Она заранее решила для себя, что не будет брать ничего спиртного. Если это и был бунт, то совсем ничтожный, но Мерседес радовалась и малейшей возможности ослушаться приказа графа. Когда она укладывала дуэльные пистолеты, то взяла один и для себя. Вставив в него запал и зарядив его, она положила оружие в карман брюк.

Сверху из холла послышался громкий бой часов — пробило три. Мерседес не предполагала, что уже так поздно. Значит, какое-то время она проспала в объятиях Колина, как и он… Неужели он тоже просыпался и смотрел на нее? И у нее во сне было такое же, как и у него, беззащитное лицо? Оставалось надеяться, что это было не так. Мысль об этом вселяла в нее беспокойство. Ведь она не должна показывать Колину свою слабость.

Мерседес подхватила тяжелые чемоданы и направилась к черному ходу. Если бы она умела ездить верхом, то весь путь к заброшенному домику занял бы каких-нибудь десять минут. Но при таких набитых чемоданах и спадающих на ходу башмаках ей понадобилось на дорогу не меньше получаса.

Домик был пуст. И хотя дядя говорил, что навряд ли будет ждать ее. Мерседес вглядывалась в темноту, боясь, что он может сделать ей такой сюрприз. Она не стала медлить, чтобы он, не дай Бог, не застал ее здесь. Аккуратно сложив чек. Мерседес поместила его поверх буханки хлеба в одном из чемоданов.

Когда она вернулась обратно, ноги ее были стерты в кровь. Она сняла башмаки прямо на пороге и с ужасом осмотрела свои ступни. Нужно было срочно что-то делать, иначе придется хромать не один день.

Добравшись до своей спальни, Мерседес сняла одежду дяди и засунула ее в свой гардероб. Затем положила пистолет в один из башмаков и тоже убрала подальше. Потом она спокойно вернет все это на место. Вода, приготовленная для нее вечером, уже совершенно остыла, но Мерседес скинула ночную рубашку и отважно нырнула в лохань. Она сразу же почувствовала острую боль, но болели не столько ступни, сколько нежная кожа между ног, натертая широкими, не по размеру брюками. Другая, особая боль была внутри. Ее было не утолить никакой водой. Эта боль напоминала о том, что сегодня в тело Мерседес вторгся мужчина, и теперь это вторжение может повториться.

Мужчина.

Колин Торн.

Мерседес оперлась о край ванны и закрыла глаза. И только услышав скрежет открываемой двери, она с запозданием поняла, что забыла запереть ее. Человек, который только что занимал все ее мысли, теперь заполнял собой дверной проем.

— Это чтобы смыть следы от моих рук? — спросил он.

Глядя на него во все глазами, Мерседес покачала головой. И хотя вопрос Колина был обращен как бы в пространство, в его тоне она услышала раздражение. Мерседес невольно наклонилась вперед и подтянула колени к подбородку.

Колин подошел к ней, даже не подумав прикрыть Дверь. Опустившись на колени рядом с ванной, он потрогал воду рукой.

— Неужели тебе так хотелось помыться? Вода совсем ледяная!

— Ну пожалуйста, — почти шепотом сказала Мерседес, — лучше уходите…

Зачерпнув пригоршню воды, Колин поднял руку к обнаженному плечу Мерседес.

— Знаешь, ничего из этого не выйдет! — сказал он. — Сейчас на тебе опять будут мои следы… — Он растопырил пальцы и пропустил воду между ними.

Мерседес вздрогнула то ли от холода, то ли от его прикосновения.

— Вставай, — сказал он ей.

— Но ведь дверь открыта. И кто-нибудь может…

— Все спят, кроме нас с тобой.

— Ну хотя бы погасите лампу. Колин поднялся и подошел к ночному столику. Выполнив ее просьбу, он настойчиво повторил свою. На этот раз Мерседес послушалась и встала. Некоторое время в комнате не слышалось никаких звуков, кроме ее частого прерывистого дыхания и тихого плеска срывающихся в воду капель. Она все еще стояла в ванне. Теперь она уже не просто вздрагивала от холода, ее била настоящая дрожь.

Колин подал ей руку. Он даже удивился, как крепко она ее сжала. Как будто ей требовалась помощь, чтобы сделать следующий шаг. Когда Колин подал ей ночную рубашку, Мерседес просто подняла руки вверх, позволив ему набросить ее ей через голову. Легкая ткань окутала ее тело словно белое облако, просвечивая разреженным туманом там, где она прилипла к влажной коже.

Мерседес опустила руки и слегка покачнулась на своих стертых в кровь ногах. Колин понял это движение по-своему, и, хотя Мерседес вовсе не имела в виду приглашение к близости, она не стала его переубеждать. Он поднял ее и прижал к груди, она не противилась, а даже обняла его одной рукой за шею. Склонив голову к нему на плечо, Мерседес позволила ему вынести себя из комнаты, а потом сама прикрыла дверь своей спальни.

Колин пронес ее через два крыла здания и лестничную площадку. И за все это время дыхание его ни разу не сбилось. Когда они оказались в его комнате, он опустил Мерседес на кровать и лег рядом.

Крепко сжав руками ее лицо, он пальцами ласкал ее густые волосы.

— Не делай так больше, — жарко прошептал он ей прямо в губы.

— Как? — Она коснулась губами его рта.

— Не уходи… — Он ответил не сразу: его вдруг охрипший голос с трудом вырвался из глотки, будто преодолевая какое-то препятствие. И, словно устыдившись своей слабости, он впился в рот Мерседес поцелуем.

Сначала это было больше похоже на наказание, чем на ласку. Колин с такой силой прижимался к ней губами, что у нее перехватывало дыхание. Его язык пытался преодолеть преграду зубов и немилосердно распирал ей рот. Хотя Мерседес и не пыталась сопротивляться, он крепко сжимал руками ее лицо, не давая пошевелиться.

Ей, однако, удалось незаметно переломить этот агрессивный настрой. Губы ее стали мягкими. Пальцы нежно коснулись его шеи и стали нежно прочесывать шелковые пряди длинных волос. Кончиками ногтей она, слегка царапая кожу, провела сверху донизу по его обнаженной спине, и затем, скользнув под пояс брюк, обхватила руками за талию.

В конце концов Колин сам прервал поцелуй, судорожно заглотнув ртом воздух. В тишине комнаты раздавалось его хриплое дыхание. Он разжал ладони и выпустил лицо Мерседес. Пальцы его скользнули в копну ее шоколадных волос. В комнате было слишком темно, чтобы разглядеть выражение ее лица, но он почувствовал во всем ее хрупком теле немую мольбу.

— Мерседес?

Он произнес ее имя будто бросил пробный шар — и Мерседес ответила на этот вопрос, где все слова только подразумевались. Точно так же — одним словом — она сказала ему все, что он хотел услышать:

— Да!

У Мерседес не хватило храбрости помочь Колину снять брюки, зато она приподнялась на коленях и подняла до бедер свою ночную рубашку, которую Колин тут же подхватил и сбросил совсем. Оба предмета одежды были небрежно выброшены за пределы постели.

Тут же она очутилась в его объятиях, и ее острые набухшие соски были расплющены его мощной грудью. Мерседес почувствовала горячий твердый ствол, прижатый к ее плоскому животу. Колин подхватил ее снизу под ягодицы и приподнял, чтобы она еще сильнее почувствовала его жаркую близость. Бедра ее подались вперед, а руки обхватили его за плечи. Колин снова опустил ее на постель, прижался губами к ее рту и вошел в нее.

Ее короткий стон был заглушен его поцелуем, а потом, когда он начал двигаться внутри нее, она тихонько застонала от томления и удовольствия. Колин поцеловал ее в плечо, затем в нежный изгиб шеи. Едва касаясь губами ее груди, он нашел ее сосок и стал ласково теребить его языком. Она была податливой и послушной в его руках, приподнималась и опускалась вместе с ним и отвечала на каждое движение его бедер. Он был погружен в нее и одновременно обнимал ее всю каждой клеточкой своего тела, и она как бы слилась с ним, растворилась в нем… Он не мог найти слов, чтобы выразить ей да и себе самому, насколько она нужна ему. Теперь он был в состоянии говорить только на языке прикосновений и сладких движений внутри ее плоти.

Мерседес судорожно втянула в себя воздух, когда их тела соединились и согласно задвигались, подчиняясь волшебному ритму. Голова ее откинулась, открыв длинную шею для его поцелуев. Руки неустанно скользили по его плечам, и мускулы его твердели и бугрились под ее пальцами. При каждом его толчке в ней подымалась уже знакомая ей горячая волна. Иногда ей казалось, что при его касании по ее коже пробегают искры. Такие ощущения возникали неожиданно и так же неожиданно уходили, становясь с каждым разом все сильнее, но оставаясь неуловимыми.

И только в самом конце наслаждение заполнило всю ее плоть и кровь. Мерседес ощутила неимоверное напряжение во всем теле и вытянулась в струнку под непрестанными толчками Колина. Пальцы ее впились ему в плечи. По животу прошла волна дрожи. И она почувствовала, как лоно ее судорожно сжалось вокруг его плоти.

Колин тоже это почувствовал. Он только и ждал этого, чтобы позволить себе освободиться от напряжения. Дрожь, потрясшая ее изнутри, передалась и ему. Он выгнулся дугой в мощном толчке, и это последнее проникновение было таким глубоким и сильным, будто он хотел всем телом войти в нее.

Несколько мгновений спустя, еще не придя в себя от пережитых ощущений, Колин вышел из нее и повернулся на бок. Подняв простыню, он укрыл и себя, и Мерседес, и на этот раз, уже без всяких указаний и принуждений, она уютно свернулась, послушно повторив изгибы его тела.

— Я разбужу тебя перед рассветом, — сказал он. И заснул, положив ей руку на бедро.

В следующий раз он говорил с ней, когда Мерседес уже сидела за завтраком. Она была не одна. Тут были Бриттон с Бренданом и Сильвия. Только Хлоя вышла к столу позже него. Прежде чем сесть на свое место, он, подойдя к буфету, положил себе на тарелку яйцо всмятку, свежий хлеб и несколько ломтиков помидора.

— Доброе утро, — сказал он.

Приветствие относилось ко всем, но его глаза задержались дольше всего на Мерседес.

Но ответил ему Бриттон, а не Мерседес.

— Добрутро, капитан, — скороговоркой сказал он счастливым голосом, обмакнув кусок хлеба в жидкий желток и запихнув его в рот. И, не успев проглотить, он снова заговорил:

— Вы чуть было не опоздали.

В лучшем случае это заявление было большим преувеличением. Под суровым взглядом Мерседес он торопливо проглотил кусок.

Брендан не стал ждать, пока его брат прочистит горло.

— Он хочет сказать, — степенно объяснил он, — что если бы вы пришли чуть позже, то мы бы все уже уехали.

— О-о?!

Колин стукнул ложечкой по яйцу. Треск скорлупы поставил внушительную точку под знаком вопроса. Он увидел, как Мерседес вздрогнула при этом звуке, но промолчала и с преувеличенным вниманием продолжала изучать то, что было на ее тарелке.

Сильвия с лукавой улыбкой обратилась к Колину:

— Мерседес говорит, что мы все сейчас поедем с Хлоей в Глен-Иден. Помните? Хлоя собирается погостить пару недель у тети мистера Фредрика. — И поскольку ей не удалось добиться от Колина никакого ответа, она напомнила ему:

— Помните? Хлоя собирается замуж за викария!

— Да-да, — медленно произнес он наконец. — Помню. Я просто забыл, что это назначено на сегодня.

Это по крайней мере объясняло отсутствие Хлои за столом. Она сейчас наверняка в своей комнате — отбирает платья для поездки и следит, чтобы все было правильно упаковано. Значит, он сегодня действительно встал последним.

— Я не знал, что вы поедете все вместе.

На этот раз он так настойчиво посмотрел в сторону Мерседес, что никто другой не посмел за нее ответить.

Наступило довольно продолжительное молчание, заставившее ее поднять взгляд. Она прямо посмотрела в его неумолимые черные глаза и ответила без всякого намека на оправдание или смущение:

— Я подумала, что близнецы будут рады прогуляться верхом, а Сильвия хотела посмотреть, как там устроится ее сестра. Бен уже подготовил экипаж, а Генри будет править. Мы выезжаем сразу после завтрака. Как Бриттон уже пытался сказать вам, вы чуть было не опоздали.

— Значит, я тоже приглашен на прогулку? — спросил он.

— Конечно, — вместе пропели Бриттон и Брендан.

— О-о да, — сказала Сильвия.

— Как пожелаете, — спокойно ответила Мерседес. Она наклонила голову и продолжила свой завтрак. Холодная любезность в течение всего дня отличала манеру Мерседес. Во всех других отношениях она, на взгляд Колина, осталась прежней. Время от времени он мельком видел ее профиль, когда скакал верхом рядом с экипажем. Она показалась ему необычайно привлекательной, несмотря на глубокую задумчивость, но, когда кто-нибудь смешил ее, она охотно смеялась.

Жених Хлои встречал их в доме своей тети в деревне Глен-Иден. Они позавтракали в саду и потратили остаток дня, добираясь пешком по мощенной булыжником деревенской улице до отдаленного имения. Мерседес и Сильвия держались вместе с миссис Фредрик, а Колин быстро присоединился к близнецам. Хлоя и симпатичный священник следовали за всей группой на некотором отдалении, и их руки то и дело ненароком соприкасались на ходу.

Домой они вернулись уже затемно. Сильвия, заскучавшая по сестре, тут же отправилась к себе. Близнецы зевали во весь рот и не выказали ни малейшего протеста, когда Мерседес молча показала им на лестницу. Она смотрела, как они медленно преодолели ее и исчезли за углом лестничной площадки. Когда они с Колином остались одни у лестницы, она повернулась к нему:

— Я нужна вам сегодня вечером?

Он ответил не сразу. При всех модуляциях голоса и при всей заинтересованности в ее тоне она могла с таким же успехом спросить его, хочет ли он положить сахару в чай. Колин потянулся к ней рукой, чтобы отбросить прядь волос, упавшую на щеку. Она уклонилась.

— Не здесь, — сказала она. — Здесь — никогда!

Его рука медленно опустилась.

— О чем ты думаешь, Мерседес?

— Не понимаю, что вы имеете в виду?

«Вполне возможно, что и не понимает», — подумал он.

— Да, — сказал он в конце концов. — Ты нужна мне сегодня вечером.

Мерседес уже ждала его, когда он поднялся к себе из библиотеки. Ночь была прохладная, и она разожгла в камине небольшой огонь. Она сидела, свернувшись, в большом кресле лицом к огню, наслаждаясь теплом. Ее волосы были сегодня свободно подвязаны черной лентой, лиф ее белого батистового платья был отделан кружевом.

Когда он вошел в комату, она хотела подняться, но он рукой показал, чтобы она сидела. Пальцы босых ног выглядывали из-под подола ее платья. Он посмотрел, как она прикрыла их, расстегнул пиджак и, сбросив его движением плеч, перекинул через руку. Его белая рубашка ярко выделялась на фоне темно-серого жилета.

— Ты давно ждешь меня? — спросил он.

— Нет, думаю, что недолго.

Несколько минут или часов — все равно, для нее это целая вечность! Она следила за ним, как он прошел по ковру неслышным шагом и положил пиджак на кресло напротив нее.

Колин вынул из манжет золотые запонки и положил их в стоявшую на столе коробочку синего веджвудского фарфора. Закатав рукава, он взял кочергу из чугунной под-ставки у камина. И вдруг заметил, что Мерседес вздрогнула. Он посмотрел на кочергу, потом снова на девушку.

И тут его осенило.

— Бог мой! — тихо, как бы про себя произнес он. — Он бил тебя кочергой?!

Стыдясь, Мерседес опустила голову и молча уставилась на руки, сложенные на коленях.

Колин не стал бередить ее рану. Он набросился на поленья в камине, так что угли с треском разлетались в стороны, а искры взметнулись до самого дымохода. Несколько утолив свой гнев, он поставил кочергу на место и встал, опершись рукой о каминную плиту.

— Посмотри на меня, Мерседес.

Она медленно подняла на него глаза.

— Можешь ты представить себе, что я буду тебя бить?

Она отрицательно покачала головой.

— Или стегать тебя хлыстом?

Она непроизвольно вскинула руку и потрогала шрам на шее.

— Нет, — тихо проговорила она. — Я не думаю, что вы будете так делать.

Колин засомневался, можно ли верить ее словам: она буквально вдавилась в кресло в тот момент, как он поднял кочергу.

— Я говорю серьезно, — сказал он. — Я никогда не буду тебя бить.

В голове Мерседес эта фраза прозвучала по-другому:

«Я никогда не буду бить тебя так, как он». На ее взгляд, в таком виде это утверждение больше соответствовало действительности. Некоторые его слова причиняли ей такую боль, будто он полосовал ее кожу.

Колин пристально посмотрел на нее и был вполне удовлетворен ее молчанием. Он нетерпеливо откинул волосы со лба.

— А теперь в постель, Мерседес, — спокойно сказал он. И когда она недоуменно посмотрела на него, смущенная таким приказом, до него дошло, что она не правильно его поняла. — В мою постель!

Не сомневаясь в ее согласии, Колин поднял свой пиджак и исчез в гардеробной. Он специально не торопился с переодеванием и туалетом, чтобы дать ей время заснуть. Он и представить себе не мог, что ожидание было для нее мукой. Мерседес казалось, что она превратилась в единый нерв, имеющий окончание во времени — момент, когда он придет к ней.

Колин сразу почувствовал ее напряжение, как только лег рядом. Ее неровное дыхание не допускало и мысли, что она спит. Опершись на локоть, он взял ее за плечи и мягко повернул на спину. Свет от камина был за его спиной, и лицо ее оставалось в тени. Но даже и так он чувствовал страх и напряжение в ее серых глазах. Он поднял с подушки прядь ее темно-шоколадных волос. Напряжение в ее хрупкой фигуре было так велико, что она почти дрожала. Колин наклонился и мягко поцеловал ее губы.

— Я только хотел, чтобы ты спала рядом в моей постели, — тихо сказал он. — Я не буду тебя трогать.

Мерседес боялась потерять бдительность. Она осторожно изучала его, устремив глаза на его лицо, пытаясь обнаружить ложь.

— Мне не нужно было брать тебя второй раз прошлой ночью. — Он почувствовал на себе ее быстрый неопределенный взгляд, но, не дав ей заговорить, продолжил:

— Сегодня днем, когда ты взяла под руку миссис Фредрик, я понял, что ей было гораздо легче идти, чем тебе.

Мерседес резко отвернулась от него и прижала кулак ко рту, чтобы не заплакать в голос. На глазах у нее выступили слезы, плечи ходили ходуном. Она почувствовала его руку на своей и резко отодвинулась. Ее облегчение оттого, что он не настаивает на близости, было так велико, что по всему ее телу прокатилась волна дрожи.

Ни за что на свете она не призналась бы ему, что сдавленные рыдания, потрясающие ее тело, были на самом деле хохотом.

И лишь позже, услышав его мерное, ровное дыхание, она отважилась повернуться к нему лицом. Ему явно был бы неприятен ее смех, даже если бы он и понял его. Мерседес подняла руку и слегка прикоснулась к его виску. Почти белые волосы были мягкими, как лен, а под кончиками ее пальцев бился его живой пульс.

Она понимала, что нельзя на него сердиться за то, что он не понял ее состояние. Ведь он оценивал ее как мужчина. Странно, но это вызвало в ней нежные чувства. Он пока-зался ей в тот момент очень добрым, виноватым и нереши-тельным, но не без некоторой мужской самонадеянности. Кажется, он вообразил себе, что только он и мог быть причиной ее некоторого недомогания. И уж конечно, ему бы не понравилось, если бы она дала ему понять, что причиной ее странной походки были стертые ноги, а совсем не его подвиги прошлой ночью.

Она опять прижала кулак ко рту, чтобы подавить смех. Правда, она чувствовала небольшую боль там весь день, но это не доставляло ей сильного беспокойства. И даже наоборот, ей безумно захотелось, чтобы это ощущение ясно отпечаталось в ее памяти и навечно запечатлелось внутри нее.

Мерседес провела указательным пальцем по его щеке от виска до подбородка, и рука ее застыла у его шеи. Осторожно, стараясь не потревожить его, она придвинула руку ближе. Ее пальцы притронулись к тому месту, где начинался вырез его ночной рубашки. Он не пошевелился, и она стала нежно поглаживать его кожу и снова удивилась, что, когда он спит, у него нет на лице и половины того высокомерия, какое она привыкла наблюдать днем. Это придало ей смелости.

Мерседес прошлась рукой по его груди и остановилась на плече. Потом поцеловала его в шею, в самую ямочку. При этом она потянулась вверх и коленями стукнулась о его колени. Замерев и затаив дыхание, она со страхом ждала, что вот сейчас он очнется, но с облегчением почувствовала, что ритм его ровного дыхания не нарушился.

Воодушевленная этим, Мерседес вытянула свою ногу вдоль его ноги. Подол ее ночной рубашки задрался выше колен, и его тело приятно согревало ее. Какой-то момент она лежала не двигаясь, глубоко вдыхая его мужской запах и поражаясь, как же может ее тело так ловко приладиться к его, так отличающемуся от ее, телу без всякого неудобства или напряжения.

Рука ее двинулась от плеча к бедру. Нащупав край его ночной рубашки, она залезла под нее пальцами, дошла до ягодицы, а потом скользнула вперед.

И тут она почувствовала, что Колин зашевелился, но не весь, как предвкушала Мерседес, а только та его часть, которой он с ней совокуплялся. Сначала она отдернула руку и почти выпуталась из его ночной рубашки, но в конце концов любопытство одержало верх над здравым смыслом. Пальцы Мерседес снова принялись за дело и на этот раз обвились вокруг его твердой плоти, горячей и тяжелой.

Внутри этого ствола она почувствовала сильное биение пульса и мощный ток крови.

Мерседес почувствовала толчок где-то внутри живота. Отклик ее собственного тела застал ее врасплох. До этого момента она могла честно признаться, что лишь удовлетворяла свое любопытство, не имея в виду никаких плотских желаний. Теперь же она почувствовала, как набухли ее груди и как они тоскуют и жаждут губ Колина. Между ногами она ощутила влагу: тело ее готовилось к его вторжению независимо от ее воли. А как она дышала… В отличие от мерного и спокойного дыхания Колина частые и шумные вдохи Мерседес нарушали тишину его комнаты.

Чувство вины, смешиваясь с нахлынувшими ощущениями, переполнило ее. Мерседес мгновенно отдернула руку и тут же повернулась на другой бок, прижав подушку к груди и поджав ноги.

Ценой неимоверного напряжения Колину удалось остаться неподвижным. Он уже заснул, когда Мерседес начала свои первые, пробные изыскания, но к тому времени, как она его поцеловала в шею, он уже давно не спал. Сначала ее действия его позабавили, потом растрогали и, наконец, стали сводить с ума. Он засомневался, смогла ли она оценить его сдержанность, которую он проявил, притворясь спящим. Будь она менее наивной, она знала бы, что он смог сдержать себя лишь усилием воли. Если бы он действительно спал и она бы его разбудила, то очень скоро лежала бы навзничь на спине с поднятыми коленями, а он удовлетворял бы свое желание, находясь где-то посередине между сном и бодрствованием.

Он подождал, когда она заснет, и только тогда обнял ее за талию и притянул к себе. Лишь после этого он наконец расслабился и заснул.

На следующий день Мерседес позволила уговорить себя поехать на лондонский аукцион чистокровных лошадей «Таттерсоллз». Как она подозревала, Колин знал, что она не сможет отказать близнецам, и поэтому послал их упросить ее поехать. Знал он также и то, что она не поехала бы с ним в Лондон одна.

Хотя они уже говорили о необходимости пополнить конюшню Уэйборн-Парка чистопородными лошадьми, эта задача стояла у Мерседес где-то в хвосте ее списка первоочередных дел. Покупка хорошего жеребца и здоровых кобыл стоит кучу денег, не говоря уже о затратах на их содержание. Когда она громко поинтересовалась, сможет ли он сейчас это осилить, он искоса посмотрел на нее и спросил, как же она предлагает ему истратить его деньги.

Это было, конечно, не совсем благоприятное начало для поездки, но Бриттон с Бренданом сняли напряжение своими шутовскими выходками и неизменным весельем. Мерседес начала уже подумывать, что Сильвия напрасно решила остаться дома.

Когда они приехали на торги. Мерседес сказала, что подождет всех в экипаже. Никакие мольбы близнецов на этот раз не подействовали, и Колин, видя, что она тверда в своем решении, приказал мальчикам больше не приставать к ней с уговорами.

— Может быть, Генри свозит тебя куда-нибудь, пока я буду заниматься делами? — спросил он.

Он стоял возле кареты, не решаясь оставить Мерседес одну. Женщин на рынке почти не было видно, и он представлял, что подумают о ней, если увидят ее с ним под руку, даже и в сопровождении ее юных двоюродных братьев.

— Нет, — сказала она. — Я с удовольствием побуду здесь, посмотрю на людей — вон их сколько! И я совсем не хочу толкаться среди них. — Мерседес наклонилась с мягкого кожаного сиденья к открытому окну экипажа. — И я знаю, что Генри тоже хочет слезть с козел и посмотреть животных. Вы не пожалеете, если прислушаетесь к его советам. Он знает толк в чистокровных лошадях.

Колин согласился. Он уже повернулся, чтобы уйти, но тут же возвратился.

— Я не хотел, чтобы наша поездка превратилась для тебя в мучительное или оскорбительное приключение, — тихо сказал он. — Я думал, что если уговорю тебя поехать со мной, то ты увидишь, что здесь нет ничего страшного.

Прежде чем она успела ответить, Колин резко повернулся и пошел через двор в том направлении, куда убежали близнецы. Он позвал их, и они тут же как по волшебству появились из толпы, нетерпеливо пританцовывая на месте в ожидании, когда он наконец поведет их к стойлам.

Мерседес смотрела им вслед, пока они не исчезли в бурлящем людском потоке. Стоило лишь Генри слезть с козел и уйти вслед за Колином к конюшням, как карету стали теснить со всех сторон. Мерседес казнила себя за малодушие. Вот сейчас, под надежной защитой Колина, ей бы и побороть свой страх перед лошадьми! Эта мысль заставила ее горестно улыбнуться, пальцы ее, сжимавшие ручку дверцы кареты, беспокойно задвигались. Он не мог не знать, что появиться с ним сейчас здесь, на людях, было для нее так же невероятно трудно, как и приблизиться к лошадям.

И как только она об этом подумала, ей стало ясно, что она обязана это преодолеть. Мерседес повернула ручку и открыла дверь. Но едва она ступила на подножку, как две сильные руки ухватили ее за талию и втолкнули обратно в карету. Маркус Северн вскочил следом, закрыл дверь и постучал тростью в потолок кареты. Экипаж слегка покачнулся — это его кучер взобрался на козлы и взял в руки вожжи. Лошади, ожженные ударом кнута, резко рванули с места, и Мерседес была отброшена назад, на кожаные подушки.

Она бросилась было к двери, но Северн преградил ей путь рукой. Схватив за плечи, он резко притянул ее к себе, так что она упала навзничь ему на колени и оказалась зажатой между его телом и стенкой кареты. Инстинктивно она подняла руки, пытаясь защитить лицо, хотя прекрасно понимала, что, если бы он захотел ее ударить, это бы ее не спасло.

Но Северн не стал ее трогать. Улыбаясь, он следил за сменой эмоций на ее лице.

— Странно, я думал, что вы гораздо сильнее разозлитесь или испугаетесь, — сказал он задумчиво ровным голосом. — Ну ничего. День впереди, и я еще успею дать вам повод и для того, и для другого.

Глава 9

Несмотря на сказанные им слова, Маркус Северн прекрасно понимал, что в его распоряжении далеко не целый день. Жаль, конечно, что Мерседес сидит с гордо поднятым подбородком. У нее не хватило здравого смысла хотя бы для видимости съежиться. Но ничего, время работает на него, и в конце концов он будет ставить ей условия.

— Куда вы меня везете? — спросила Мерседес. Вместо ответа Северн рывком закрыл шторы, сразу отгородив ее от внешнего мира и отняв у нее возможность ориентироваться во времени и пространстве. Внутренность кареты погрузилась в полутьму, с трудом можно было различить лишь сумеречные сероватые тени. Тонкие лучики яркого света внезапно пронзали сумрак, когда экипаж подбрасывало на неровностях мощенной булыжником дороги, и шторы слегка приоткрывались. Каждый лучик был подобен вспышке молнии, и Мерседес слепило глаза, когда она пыталась посмотреть на Северна. Скривив в усмешке свой красиво очерченный рот, он снисходительно потрепал ее по щеке и сделал козу, как ребенку. Еще больше он развеселился, когда она быстро закрыла ладонью то место на щеке, к которому он прикоснулся. Ему приятно было сознавать, что ока восприняла его прикосновение как пощечину.

— Мы просто едем покататься, — ответил он. — И ничего больше. А вы надеялись, будет еще что-то?

Мерседес так и лежала с закинутыми ему на колени ногами. Поплиновая юбка задралась, открывая икры, и теперь рука Северна тяжело лежала на гладком шелке ее чулок. Рука не двигалась, но взглядом он мерил ее ноги от щиколоток до колен. Мерседес передернуло от отвращения.

— Вы держитесь на редкость спокойно, — небрежно заметил он. — Я-то думал, вы будете удивлены моим появлением не меньше, чем я вашим. Вот уж не ожидал увидеть вас на «Таттерсоллзе»! Что, разве капитан не знает, что вы боитесь лошадей, или ему на это наплевать? Он внимательно посмотрел на нее. — Но это в конце концов и не важно.

Мерседес резко скинула ноги с его колен и опустила платье. Потом, изогнувшись, быстрым броском перескочила на противоположное сиденье. Она с размаху опустилась на мягкие подушки и поджала под себя ноги. Взгляд ее метнулся сначала на дверцу экипажа, потом на Северна.

— Не стоит выскакивать из кареты, — явно забавляясь, сказал он. — Или я не правильно понял ваши намерения? Может, это вы меня хотите выбросить на улицу? В любом случае это вызовет немалое удивление у окружающих. Стоит ли вам привлекать к себе внимание?

— Я хочу обратно на «Таттерсоллз», — мрачно ответила она. Он кивнул.

— Всему свое время. Обещаю, что не буду вас долго задерживать. Я не собираюсь выкрадывать вас у капитана, хотя, признаюсь, такая мысль пришла мне в голову, когда я увидел вас обоих возле кареты. Вы смотрелись прямо как пара голубков. — Северн небрежно поднял бровь. Пытаясь скрыть свой глубокий интерес под напускным равнодушием, он небрежно заметил:

— Не удивлюсь, если он… по ночам лазит в вашу постель.

Мерседес побледнела, но ничего не ответила.

— Он будет жить здесь еще три недели — и все, — продолжал он. — Что вы будете делать, когда он уедет? Знаете, я навел справки о близнецах. Если труп Уэйборна не найдут или если он сам не объявится, то я подам прошение, чтобы меня назначили их опекуном. Они же мои братья, как и ваши. Родство, конечно, более дальнее, но есть люди, которые считают, что позаботиться о них — мой долг.

— Вы не сможете, — еле вымолвила Мерседес. Почувствовав в своем голосе панику и смятение, она собралась с духом и повторила те же слова более спокойно. — Вы не сможете. Опекунство должны отдать мне. Всем известно, что я вырастила их.

— Вполне возможно… но… Скоро всем станет известно еще и то, что вы просто потаскушка.

Он увидел, как сжались в кулаки ее руки, лежащие на коленях. Плечи поникли, а только что гордо поднятый подбородок опустился, будто ей стало невмоготу держать его высоко.

— Я вижу, как вы стараетесь. Чего вы добиваетесь, Северн? — хмуро спросила она.

— Скажите мне, где Уэйборн? Мерседес вскинула голову. Меньше всего она ожидала услышать от него этот вопрос.

— Я была уверена, что вы считаете его мертвым.

— Прошло уже три недели. И я понимаю, что нужно быть готовым к любой неожиданности. Если он жив, то за это время уже обратился бы к кому-нибудь из нас за помощью. Он не пришел ко мне. Значит, пришел к вам.

— Напрасно вы так думаете, — сказала она. — Он бы не отважился попросить меня ни о чем, потому что знает, я тут же сообщу о нем властям.

— Неужели сообщите? — спросил Северн, глядя на нее в упор.

— Думайте что хотите, — безразлично ответила она. — Я не собираюсь вас разубеждать. Даже рискуя потерять свою репутацию.

Северн не торопился с ответом. Видно было, как на его щеке перекатываются желваки.

— Даже рискуя потерять близнецов? — спросил он после некоторого молчания.

Мерседес не сразу ответила. Она немного представляла себе, что такое блеф, и решила, что слишком быстрый ответ выдаст ее истинные намерения. Северн должен поверить в искренность ее слов.

— Даже и тогда, — ответила она наконец, будто эти слова дались ей с большим трудом. — Я ничем не могу вам помочь.

Северн долго смотрел на нее. Глаза его темнели по мере того, как в нем закипал гнев. Наконец он вылился наружу: без всякого предупреждения он мгновенным движением руки схватил Мерседес за запястье, прежде чем она успела отдернуть руку, и с легкостью перетащил ее на свое сиденье. Притиснув ее в угол и крепко держа за плечи, он наклонился к ее лицу так низко, что их губы почти соприкасались.

— Так это ваше последнее решение? — тихо, одними губами произнес он, и она почувствовала его горячее дыхание.

Мерседес сделала над собой усилие, чтобы не отшатнуться.

— Почему это так важно для вас?

— А вы не догадываетесь?

Он коснулся ее щеки тыльной стороной руки. Его глаза шарили по ее лицу, пытаясь угадать ответ.

— Уверена, что это не из-за меня, — сказала она.

— Вы себя явно недооцениваете.

Мерседес сделала вид, что не слышит.

— И это не из-за поместья.

— Не льстите себя надеждой, что я не хочу получить Уэйборн-Парк, — заявил он.

— А я не думаю, что вы с графом были такими уж добрыми друзьями, — ответила Мерседес.

В глазах Северна будто пробежала искра, и она поняла, что на сей раз попала в самую точку.

— Он, похоже, каким-то образом обманул вас, милорд? Не потому ли вам так хочется знать, где он? Сейчас вы вполне смогли бы расквитаться с ним.

Рука Северна, касавшаяся ее щеки, сомкнулась у нее на горле. Он сдавил ей шею так, что Мерседес почувствовала легкое удушье. Она пыталась вырваться, но он держал ее крепко.

— Лучше держите свои мысли при себе, — сказал он.

Она попыталась заговорить.

— Вы сделаете мне на шее синяки.

—  — Боитесь, что увидит капитан?

— Это вам нужно бояться.

Он отрицательно покачал головой, но хватку слегка ослабил.

— Вот уж чего я боюсь меньше всего! Не путайте меня с Уэйборном.

И тут Мерседес наконец поняла, чего он хочет. Северн искал возможности отделаться от Колина Торна, а лучшего повода, чем Мерседес, чтобы спровоцировать дуэль, просто не найти. Как только Северн увидел ее на рынке, он сразу ухватился за эту идею и решил ее осуществить. Он намеренно оставил на ее шее следы пальцев, рассчитывая, что Колин узнает, кто это сделал. Маркус Северн был уверен, что в любом единоборстве с американцем он обязательно одержит победу.

Северн еще раз сдавил шею Мерседес, чтобы не дать ей ничего сказать в ответ, потом медленно разжал руку, и она так же медленно скользнула по корсету ей на колени. Он накрыл ладонью ее пальцы.

— Интересно, что будет делать Торн? — с деланным равнодушием произнес Северн.

Он опять постучал тростью в потолок кареты, и кучер тут же развернул лошадей назад, в сторону «Таттерсоллза».

— Вполне возможно, что он вас еще и не хватился, — сказал Северн. — Так что ваши синяки успеют проявиться к тому времени, как вы поедете домой.

Мерседес не двигалась, не давая ему повода снова к ней прикоснуться. Когда они вернулись на конный рынок, Северн открыл шторы и повернул ручку дверцы. Небрежно, будто бы вспомнив об этом в последний момент, хотя Мерседес прекрасно знала, что Маркус Северн ничего не делает случайно или в последний момент, Северн наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Надеюсь вскоре получить весточку от вашего капитана, — сказал он с торжествующей улыбкой. — Пока, Сэди.

В карете было тепло, но Мерседес била дрожь.

Они возвращались в Уэйборн-Парк. Близнецы заснули по обе стороны от Колина. Их светлые головки покоились на его руках как два диковинных, экзотических цветка. Ей так редко удавалось побыть с ними рядом, когда они спокойны, полюбоваться на них, и сейчас она наслаждалась возможностью смотреть на них без опасения, что они вдруг возмутятся ее пристальным вниманием.

Бриттон с Бренданом совершенно обессилели. И Колин в немалой степени способствовал этому. После завершения всех дел в «Таттерсоллзе» он повез их в порт и организовал экскурсию на «Зовущий Ремингтон» — клипер той же линии, что и его собственный «Таинственный Ремингтон». Трудно было сдержать возбуждение близнецов, когда им была предоставлена полная свобода бегать по всему кораблю, но, когда Мерседес попыталась возмутиться, что они вертятся у всех под ногами, Колин отнесся к этому совершенно равнодушно. Он сразу разрешил им забраться вместе с ним на снасти, а Мерседес стояла на палубе и старалась прогнать витавшие перед ее мысленным взором жуткие картины расколотых черепов и переломанных конечностей.

У Бриттона была ненасытная страсть к познанию, а Брендан во всем следовал своему брату. Колин отвечал на все их вопросы настолько просто и понятно, что даже Мерседес, понимавшая в морском деле наверняка меньше, чем мальчики, смогла представить себе клипер, разрезаю-щий носом морскую волну. Там были кливера, фалы, марсели, стаксели и гроты. А еще у всех парусов были мачты, лини и поперечные брусья — гафели, реи и гики. Было великое множество всяких механических приспособлений, блоков и инструментов, рулей и штурвалов — и все это приводилось в единую гармонию движения ветром и водой по команде одного человека.

Мерседес видела перед собой этого человека. Он отдыхал, откинув голову на кожаную спинку сиденья, так что была видна его сильная, мускулистая шея. Глаза его были закрыты, но она знала, что он не спит. Его челюсти были напряжены, и на лице не было того мальчишеского выражения беспечности и незащищенности, которое появлялось во время глубокого сна.

За все время поездки на «Таттерсоллз» они обменялись лишь несколькими, ничего не значащими фразами. В течение почти всего дня Колин был для нее учителем, отвечающим на вопросы мальчиков, и только через них поддерживал с ней связь. Даже во время обеда, который Колин притащил из местной таверны и накрыл в капитанской каюте на борту «Зовущего», она видела, что он не особенно старался с ней разговаривать. Ее волновало, когда у нее на шее обнаружатся следы пальцев Северна и какие выводы сделает по этому поводу Колин.

Брендан вдруг тяжело уронил голову и вздохнул во сне. Колин подобрал ноги мальчугана, устраивая его поудобнее на сиденье, и положил его голову к себе на колени.

— Вы так добры к ним, — сказала она. Она замечала это достаточно часто, но сегодня это проявилось особенно ярко, когда близнецы были захвачены и возбуждены поездкой в Лондон. Колин командовал ими так просто, без всяких видимых усилий, что они и не догадывались, что он держит их на коротком поводке.

— Они просто в восторге от вашего внимания. Надеюсь, вы… — Она остановилась, увидев, что Колин опустил голову и посмотрел на нее так, будто точно знал, она собирается сказать.

— Ну-у? — выжидательно протянул он. Конечно, она вполне может вслух сказать об этом. Он знал, что она постоянно об этом думала.

— Надеюсь, вы не собираетесь пользоваться ими как средством, чтобы воздействовать на меня?

— Да, было такое дело, — сказал он. — Один раз.

— А сейчас? — мягко спросила она. Колин пожал плечами.

— А сейчас я люблю их больше, чем вас.

Его черные глаза будто пригвоздили Мерседес к сиденью.

— Понимаю, — тихо сказала она.

— Сомневаюсь.

Колин взъерошил Брендану волосы. Мальчуган даже не шелохнулся.

— У меня тоже были братья. Не близнецы, как эта парочка разбойников, но тоже двое.

— Вы говорили мне, что у вас нет семьи.

— И я сказал правду. Вот уже двадцать лет, как я ничего не знаю о своих братьях, где они, что с ними.

— Двадцать лет! — с ужасом прошептала Мерседес. — Но вам было тогда столько же, сколько сейчас Бриттону с Бренданом!

— Примерно. Декер был младше меня на четыре года, а Грейдон был еще в пеленках. Может, их сейчас и на свете нет. — Несмотря на все его усилия сказать последнюю фразу спокойно, голос его дрогнул. — Это было так давно.

«Но не настолько, чтобы он мог спокойно вспоминать об этом», — подумала Мерседес. На лицо его словно упала завеса, и его блестящие, будто из обсидиана глаза снова стали непроницаемыми.

— Как жалко, что так случилось! — сказала она. Ей было отчаянно жалко его.

Колин взглянул на мальчика, лежащего у него под боком, и на другого — у него на коленях.

— Мне тоже очень жаль, — тихо ответил он. Он стал усиленно рассматривать пейзаж за окном, и Мерседес поняла, что разговор окончен. Этот мимолетный рассказ о прошлом был самым личным из всего, что он вообще рассказывал о себе, и ей показалось, что он уже жалеет о сказанном. Неужели он думает, что она будет как-то использовать это против него? Она хотела спросить его, что случилось с его родителями и почему он был разлучен со своими братьями, но он явно не хотел больше говорить об этом. Уже само то, что он вдруг стал рассказывать ей о своей жизни, явилось для него самого полной неожиданностью.

Мерседес сняла шляпку и, положив ее на колени, стала старательно разглаживать бледно-розовые ленты, пропус-кая их между большим и указательным пальцами.

— Сегодня на «Таттерсоллзе» я видела Северна, — сказала она.

Колин даже не оторвал взгляда от окна.

— Я знаю. Он подходил ко мне во время торгов и специально сообщил мне об этом.

Пальцы ее замерли.

— Почему же вы мне об этом до сих пор не рассказали?

— А почему вы не рассказали?

— Это испортило бы весь день, — ответила она. — Мальчики не заслужили такого.

Бровь Колина резко взметнулась вверх.

— И это единственная причина?

— Я не знала, что вы после этого станете делать.

— Делать? — удивился он. — А почему я долже был бы что-то делать?

Он скользнул взглядом по ее шее и увидел, как он медленно подняла руку, чтобы загородиться,

— А-а-а… Вы хотите сказать — потому что он пытался задушить вас? А вы сказали ему, что я вызову его за это на дуэль? Ведь вы именно из-за этого позволили ему душить вас? — Он криво усмехнулся. — Я знаю, что Северн великолепно стреляет из пистолета. Мне известно об этом с того самого момента, как Уэйборн выбрал его своим секундантом. Есть более простые способы избавиться от меня, Мерседес. Вы знаете, где я храню свой нож. Вы свободно можете воспользоваться им, пока у вас не пропала к этому охота.

Мерседес помрачнела, ее серые глаза подернулись дымкой.

— Как вы можете так говорить? — Ее голос взлетел вверх, отражая степень ее возмущения. — Вы действительно верите, что я придумала все это вместе с Северном, чтобы заставить вас вызвать его на дуэль?

— А разве не так?

Воцарилось молчание. Что она может ответить ему? Если ей удастся заставить Колина поверить ей, то какой цели послужит эта выстраданная ею правда? Все действительно кончится именно так, как того хочет Северн, чего она, Мерседес, всеми силами старается избежать. Она вздохнула и приняла решение. Виновато потупив взор, она отвернулась.

За окном сгущались сумерки. В серо-голубом призрачном свете мимо проплывали стволы лиственниц и медно-красных буков, росших вдоль дороги. Домики, мелькавшие за рядами деревьев, были обозначены тусклыми огоньками в окнах. Мерседес попыталась представить себе жизнь в таком вот доме: какие трудности ждали бы ее там, если бы она не была дочерью графа и не пыталась отстаивать свое право, данное ей по рождению, которого не признавали ни люди, ни закон?

— Кажется, ваш цинизм снова оправдался, — сказала она наконец. Она бросила взгляд в его сторону, но он не смотрел на нее. — Неужели мои намерения так легко было разгадать?

— Не труднее, чем обычно.

В тоне Колина не чувствовалось торжества, скорее он был отмечен усталостью и безразличием.

— Я знаю, что вы не питаете нежных чувств к Северну. Ваше решение объединить с ним усилия говорит лишь о том, что вам не терпится избавиться от меня. — Он откинул волосы со лба. — Я видел вас с Северном. И если он приблизился к вам настолько, что сумел схватить вас за горло, то лишь потому, что вы ему это позволили. Я знаю, что вы умеете защищаться, по крайней мере вы могли позвать на помощь.

— А Северн во всех подробностях рассказал вам про то, что произошло между нами? — спросила она.

— Он пытался убедить меня, что это были вполне интимные отношения. — Его взгляд уперся в синяки на шее Мерседес. — Может, так оно и было. Я слышал, что удушье только усиливает удовольствие. — Колин откровенно посмотрел ей в глаза. — Это так?

Мерседес опустила голову, разглядывая свои руки, лежащие на коленях. Пальцы нервно теребили ленты на шляпке.

— Это так? — снова спросил он.

— Идите вы к черту, — тихо проговорила она.

— Да, я, пожалуй, туда и пойду.

Мерседес перестала терзать свои ленты.

— Я и не подозревала, что план Северна так прекрасно сработает.

— Северна? — удивился Колин. — Мне показалось, что по всем признакам это ваша идея.

— Я бы и сама придумала. А тут подвернулся Северн. Но он сильно просчитался.

— Да?

— Его план сработал бы только в том случае, если бы вас хоть немножко задело то, что он со мной сделал. Но похоже, вас это совершенно не волнует.

— И все-таки вы согласились с ним!

Мерседес пожала плечами. Тяжесть в груди немного отпустила. Вообще-то ей должно быть совершенно все равно, что он о ней думает, но она знала, что эта тяжесть оттого, что ей далеко не все равно.

— Как вы уже выяснили для себя, — сказала она, в первый раз взглянув ему в глаза, — мне просто не терпится добавиться от вас.

Колин отвел близнецов наверх и помог Мерседес приготовить их ко сну. Они наперебой благодарили Колина за замечательное путешествие в Лондон, пока сон не сморил их окончательно. Миссис Хеннпин поймала Мерседес и Колина в коридоре между детскими комнатами и предложила им поздний ужин. Оба дружно отказались. После того как близнецы были наконец водворены каждый в свою постель, Колин проводил Мерседес в комнату Сильвии, Сам он входить не стал, а просто просунул голову в дверь, чтобы сказать «добрый вечер», и тут же пропустил в комнату Мерседес.

В библиотеке графа в хрустальных графинах стояли бренди, виски и портвейн. Колин налил каждого на три пальца в высокие стаканы и выстроил их в ряд на письменном столе. Расположившись в кожаном кресле Уэйборна, он ухватил пятерней первый стакан и поднял его, изображая приветствие, как будто Мерседес сидела рядом.

— В следующий раз, — тихо сказал он, — лучше возьми этот проклятый нож.

А наверху Мерседес, поговорив с Сильвией, тихонько проскользнула в свою спальню. Единственным светлым моментом в этой истории с Северном было, конечно же, то, что теперь ей не нужно спать в постели Колина. По крайней мере так казалось Мерседес, пока она не легла в полном одиночестве в свою собственную. Никогда еще эта кровать с пологом на четырех столбиках не казалась ей такой огромной.

Она вытянулась под одеялом, полежала на левом боку, потом на правом. Пробовала поджать ноги и свернуться клубочком, обнять подушку. Упершись взглядом в потолок, она ждала, когда глаза ее привыкнут к темноте и начнут различать знакомые трещинки и пятна на потолке, Перевернувшись на живот, она зарывалась лицом в подушку и упиралась пальцами ног в матрац. Наконец, поняв, что все это бесполезно, Мерседес зажгла лампу на ночном столике и раскрыла книгу, которая всегда вызывала у нее непреодолимое желание спать. Прочитав самым внимательным образом три раза подряд одну и ту же страницу, при этом ни разу не зевнув и ничего не поняв, она отложила книгу в сторону.

Тогда Мерседес надела свое просторное домашнее платье, покрепче запахнула его и неслышно, на цыпочках подошла к двери. Горячее молоко — вот что ей нужно! Как это она не подумала о нем раньше!

Внизу внимание Мерседес привлек луч света, пробивающийся из-под дверей библиотеки. Она остановилась, прислушиваясь. Наверное, Колин так долго засиделся. А может, кто-то оставил горящую лампу без присмотра? Мерседес уже почти прикоснулась к двери, но тут же отдернула руку и продолжила свой поход в кухню, сказав себе, что она в любом случае не отвечает за чужие грехи.

Кухня показалась ей огромной и пустынной. Мерседес налила молока в маленькую кастрюльку, поставила ее на плиту и разожгла лучину в печи. Потом уселась на край старого дубового стола, положила босые ступни на стул рядом и стала ждать, когда появится знакомый запах горячего молока.

— Вы думаете, что мне это может пригодиться?

Мерседес оглянулась так быстро, что чуть не упала. Одной рукой она вцепилась в край стола, а другой ухватилась за сердце, будто боялась, что оно выскочит из груди.

На пороге кухни стоял Колин. Спиной он опирался о дверной косяк, но в позе его не хватало обычной свободы.

Мерседес с одного взгляда поняла, что ее ночной гость нуждается в физической поддержке, чтобы оставаться в вертикальном положении. Его светлые волосы были в полнейшем беспорядке и торчали во все стороны, как куча соломы.

Его зоркие, обычно непроницаемые черные глаза сейчас казались какими-то плоскими и чуть глуповатыми. Тонкая, скептическая усмешка куда-то пропала, словно у него не хватало силы удерживать ее на лице. Уголки рта были слегка опущены. Он окинул взглядом кухню. Вид у него при этом был весьма смущенный. Потом опять посмотрел на Мерседес виновато и с надеждой.

Мерседес сидела не двигаясь.

— Вы пьяны, — холодно сказала она.

Колин взвесил в уме ее слова. В голове у него шумело, пол ускользал из-под ног, а язык с большим трудом ворочался во рту.

— Д-думаю, вы правы, — с удовольствием заметил он.

— Я знаю, что я права, — сказала Мерседес. — Уж на это я насмотрелась достаточно. — Отцепившись наконец от стола, она толкнула ему навстречу стул. — Садитесь, а то упадете.

Колин сделал попытку посмотреть на стену, которую он подпирал своими мускулистыми плечами.

— Стена достаточно крепкая.

Мерседес пододвинула стул поближе.

— Садитесь!

Покачиваясь, Колин сделал несколько нетвердых шагов, развернул стул сиденьем к себе и, широко расставив ноги, чтобы не промахнуться, тяжело плюхнулся на него верхом. При этом он ей и поклонился столь же неуклюже, сколь и щеголевато.

— Вам не нужно сейчас горячего молока, — сказала она, отходя к плите. — От него вам станет только хуже. Сколько вы выпили?

Колин поднял три пальца.

— Три пальца?

Это было совсем не много. Граф мог спокойно опустошить целый графин с гораздо меньшими последствиями, чем были у Колина от одного стакана.

Вздохнув, она наклонила кастрюльку. Молоко зашипело, стекая по раскаленной стенке.

— Может, вы лучше расскажете мне, что вы пили?

— Кажется, сначала был бренди.

— Сначала?

— А потом виски.

Мерседес, кажется начинала понимать.

— Вы и виски выпили на три пальца?

— А на закуску портвейн.

— Портвейн? — Мерседес скривилась. — Вы выпили бренди и виски? А потом еще и портвейн?

Колин обнял спинку стула, положил на верхнюю пере-кладину подбородок и кивнул. Потом застенчиво улыбнулся.

— Вы думаете, что это было глупо?

— Вы сейчас слишком пьяны, чтобы понять, до какой степени глупо, — сказала она. Мерседес с трудом скрыла улыбку. — Зато утром вы оцените это в полной мере. Головная боль покажется вам самой безобидной из всех напастей.

Она сняла кастрюльку с плиты и налила горячее молоко в кружку. Осторожно потягивая его маленькими глотками, она смотрела на Колина поверх края кружки сквозь поднимающийся пар. Его веки сами собой закрывались, а симпатичное лицо искажалось комическими гримасами, когда он пытался подавить зевоту. «Вот оставить бы его здесь, — подумала она. — Тогда к ужасной головной боли, ожидающей его поутру, добавились бы еще затекший свинцовый затылок и тупая боль в спине». Мерседес вздохнула.

— Поднимайтесь, — сказала она. — Я помогу вам добраться до вашей комнаты.

Это оказалось не так просто, как она предполагала. Рука Колина тяжело давила на плечи Мерседес, и ей пришлось еще подставить бедро, чтобы он не заваливался на бок. Такой вот далеко не грациозной походкой они с трудом добрались до холла, а впереди как неприступный горный пик возвышалась главная лестница на второй этаж. На полпути к вершине Колин решил, что необходимо передохнуть. Об этом он сообщил Мерседес очень простым путем: он вывернулся из-под ее руки и, поджав под себя ноги, рухнул словно карточный домик. Мерседес оставалось лишь радоваться, что она не оказалась погребенной под ним и не упала к нему на колени.

— Нет-нет, — испуганно сказала она, глядя вниз на беспорядочную копну светлеющих в полумраке волос. — Мы еще не пришли.

Колин поднял на нее глаза. На губах его играла проказливая мальчишеская улыбка. Он ухватился за ее вытянутую руку и слегка потянул. После слабого сопротивления ноги Мерседес сами собой подкосились, и в следующий момент она уже сидела рядом с ним на ступеньке.

— Ну и что же, что не пришли, — сказал он доверительно. — Я иногда здесь сижу.

Мерседес смирилась. Она подумала, что, может быть, ему необходимо передохнуть. Поэтому она не протестовала, когда он просунул свою ладонь под ее руку. Через мгновение до нее дошло, что уже не она его поддерживает, а он подставил ей свое плечо и она на него опирается. Мерседес резко отстранилась от него.

Колин почти незаметным усилием привлек ее обратно к себе.

— Если я могу сидеть, — заявил он, — то вы можете опираться.

— Хорошо, — согласилась она, — но только до тех пор, пока мы не пришли.

Он выслушал ее отговорку с кривой усмешкой. Но она постепенно растаяла. Он расслабился, и его стали одолевать совсем другие мысли. Ему было так приятно возникшее вдруг молчание и то, что Мерседес не попыталась нарушить его ни единым словом. Они будто снова очутились на берегу реки: он со своей удочкой, она с книгой на коленях. Когда он наконец заговорил, в его голосе слышались нотки покорности и смирения.

— Утром у меня будет чертовски болеть голова, да?

Мерседес не смогла удержаться от улыбки. Можно себе представить, вокруг чего крутятся сейчас все мысли Колина!

— Да, — сказала она. — Я уже об этом говорила.

— Наверное, я об этом от вас и услышал.

Она еще шире улыбнулась.

— Вы, наверное, редко пьете?

— Нет. То есть пью, но не так, как сегодня. Никогда не возникает такого желания.

— А почему же сегодня?

— Возникло такое желание.

— О-о!

Чтобы скрыть неловкость, Мерседес принялась разглаживать на коленях платье. Она оглянулась через плечо на ступени, которые им еще предстояло преодолеть.

— Может быть, мы пойдем?

Обернувшись назад, она обнаружила губы Колина совсем рядом со своими губами. Он смотрел на нее в упор, и его темные глаза заставили ее застыть на месте, будто он удерживал ее лицо руками. Если бы она сейчас заговорила, то коснулась бы губами его рта. У Мерседес заныло в груди от невероятного усилия, которым она задержала дыхание. Пальцы ее судорожно сжались.

Колин поднял голову, и Мерседес облегченно вздохнула. В его сдержанной усмешке можно было прочесть сожаление, но никак не вину. Он встал и помог подняться Мерседес. Теперь, стоя во весь рост, он неуверенно закачался на своих длинных ногах. Она немедленно пришла ему на помощь, подставив свое тело как костыль. Он удивленно глянул на нее, когда она вдруг тесно прижалась к нему. Когда Мерседес обвила его руку вокруг своей шеи и крепко прижала его ладонь к своей груди, Колину показалось, что она специально хочет помучить его. Но вот она подняла на него глаза — серьезные и печальные, но нисколько не виноватые, и это напомнило ему о том, что она не очень представляет себе, насколько привлекательна.

— Вы уверены, что уже готовы идти? — спросила она.

— Вы себе даже не представляете, до чего я готов, — заявил он. И когда она неуверенно нахмурилась, он вздохнул:

— Ведите меня, Мерседес!

Они благополучно добрались до спальни Колина, но тот дотянул лишь до кресла у камина и плюхнулся в него.

— Вы что, собираетесь здесь спать? — спросила она.

— Собираюсь.

Он повозился, устраиваясь поудобнее, упал на обтянутую парчой спинку и вытянул вперед длинные ноги. Потом сложил на груди руки и закрыл глаза.

Мерседес смотрела на него в раздумье. Голова Колина уже сейчас была в самом неестественном положении, и утром наверняка он долго не сможет пошевелить шеей. А как ему удалось так искривить спину? Мерседес представила себе, как он будет стонать и чертыхаться, когда проснется. Вот тогда он пожалеет, что не послушал ее советов. Сейчас она могла бы уйти с чистой совестью, зная, что сделала для него все возможное и предупредила обо всех последствиях.

Она уже повернулась, чтобы уйти, но остановилась в нерешительности. А что, если он станет упрекать ее завтра во всех своих невзгодах? Граф в таких случаях, страдая от последствий попойки, всегда вымещал на Мерседес свое плохое настроение. И не важно, что перед этим все ее попытки уберечь его от излишеств всегда карались физическим наказанием. Граф почему-то считал, что она плохо старалась, а значит, во всем и виновата.

Может, и с капитаном будет та же история? Мерседес опустилась на колени перед креслом и стала снимать с Колина сапоги.

— Что вы делаете?

Разве не ясно, что она делает? Не ясно только одно — будет ли он протестовать?

— Пытаюсь сделать так, чтобы вам стало поудобней.

Он нетерпеливо заворчал:

— Удобней может быть только в луже на дороге. Я, между прочим, сам могу снять свои сапоги.

Она уселась на корточки и стала ждать. Колин поднял ногу и попытался закинуть ее на другую.

Она соскользнула и тяжело ударилась об пол.

— Потом, — сказал он, снова закрывая глаза. Когда Мерседес взялась за его сапог еще раз, он уже не протестовал. Она сняла правый, потом левый. И убедилась, что не зря старалась, когда увидела, как он пошевелил затекшими пальцами и с облегчением вздохнул. Обернувшись назад, Мерседес сдернула темно-синюю накидку с соседнего кресла и накрыла ею Колина. Он что-то пробормотал, не открывая глаз. Мерседес подставила ему под ноги маленькую скамеечку, что стояла под письменным столом. Удовлетворенная своими действиями и тем, что она сделала для него все возможное, она опять собралась уходить.

Но тут крепкая мужская рука схватила ее за запястье.

— Не уходи! — сказал он,

Она заметила, что он даже не открыл глаза, но каким-то образом нашел ее руку.

— Но где же я тут… — Колин подтолкнул пяткой скамеечку в ее сторону, и она остановилась прямо у ее ног. — Вот здесь.

Мерседес посмотрела сначала на него, потом на скамеечку. Она не знала, зачем это было ему нужно.

— Пожалуйста!

Она села. Спина ее почти упиралась в кресло, плечо слегка касалось его ноги. Колени она подтянула к груди, а домашнее платье и ночная рубашка куполом поднялись вокруг нее. Она вся напряглась, почувствовав, как Колин положил ей руку на плечо. Он провел ей большим пальцем вдоль шеи, как раз там, где на белой коже ярко цвели следы от пальцев Северна.

— Как ты считаешь — нужно выполнять обещания? — спросил он.

Мерседес удивилась такому вопросу. Его пальцы у нее на шее смущали ее и сбивали с толку.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — осторожно ответила она.

— Как ты считаешь — нужно выполнять обещания? — повторил он.

Едва ли это прояснило ей хоть что-нибудь. Вопрос сам по себе был несложен, но зачем он задает его ей?

— Ну, допустим, да, — медленно произнесла она.

— Это дело чести! Не так ли?

Она попыталась повернуться и посмотреть на него, но рука на затылке позволяла ей смотреть лишь строго вперед.

Колин позади нее серьезно кивнул:

— Вот и я так думаю.

Его пальцы зарылись ей в волосы. Шпильки, державшие их, выпали под их мягкими, но настойчивыми движениями. Колин стал медленно расчесывать тяжелые пряди всей пятерней, и они стекали у него с кончиков пальцев словно струи воды.

Такая его забота смутила Мерседес. Она задышала часто и тяжело, ожидая, что вот сейчас его рука доберется до ее затылка и станет ласкать кожу. Из своего опыта она знала, как нежность часто оборачивалась для нее болью. Ожидание бывало иногда более мучительным, чем само наказание. И она с нетерпением ждала, чтобы это поскорее закончилось.

— А обещания самому себе? — продолжал он. Пальцы скользнули ей на затылок. — Как быть с ними?

Слова, кажется, застыли у нее в глотке.

— Я… я не знаю, что вы имеете в виду, — сказала она.

У нее мороз пробежал по спине, когда он шершавыми кончиками пальцев провел по ее коже.

— Это ведь тоже дело чести — сдержать обещание, которое дал самому себе?

Его рука снова погрузилась в ее тяжелые волосы. Темно-шоколадные завитки падали сквозь растопыренные пальцы.

Мерседес показалось, что он разговаривает сам с собой: громко задает себе вопросы и раздумывает над своими ответами.

— Честь для каждого начинается с самого себя, — сказала она осторожно.

Его рука застыла в ее волосах. Мерседес сжалась, втянула голову в плечи, приготовившись к боли, которая, она была уверена, сейчас последует.

Колин вздохнул:

— Я думал, что по этому вопросу мы могли бы сойтись во мнении.

Рука его бессильно упала на колени.

Мерседес ждала. От напряжения у нее разболелись плечи. Шея затекла, а сердце неприятно громко стучало в груди. Она медленно повернула голову, чтобы посмотреть на него. Она не увидела никаких видимых признаков напряжения: ни нахмуренного лба, ни сжатых челюстей. Лицо его казалось таким же расслабленным, какое бывало у него во время сна, но Мерседес чувствовала по его дыханию, что он не спит. Когда она попыталась подняться, чтобы уйти, его глаза немедленно открылись.

— Ты сегодня все время чего-то боишься, — сказал он, рассматривая ее своими безжалостными черными глазами. — Что, ты куда-нибудь торопишься?

— Я… нет, никуда, — растерялась она. И тут же пожалела о своей нерешительности, потому что он посмотрел на нее внимательным, испытующим взглядом.

— То есть, — поправилась она, — я хотела бы лечь в постель.

Колин тут же согласился:

— Конечно!

Он встал на ноги сам, помог подняться Мерседес и легонько подтолкнул ее в направлении постели.

— Я имела в виду собственную постель, — сказала она.

— А я имел в виду свою.

Мерседес через плечо посмотрела на него.

— Хорошо.

Отвернувшись и наклонив голову, она стала развязывать пояс своего платья. Она хотела сбросить его прямо на пол, но Колин подхватил его и аккуратно повесил на спинку кресла у письменного стола. Он смотрел, как она снимает покрывало. Но вместо того чтобы лечь под одеяло, она пристроилась на самый краешек постели и упрятала ноги под кровать. Он был уже не так пьян, чтобы не заметить, что все в ней напряжено до предела.

Утомленная его постоянной слежкой, Мерседес гордо подняла подбородок.

— Давайте быстрее кончать с этим, — холодно сказала она.

Брови Колина удивленно поползли вверх, а в глазах появилось недоумение, которое трудно было бы разыграть.

— С чем кончать? — удивился он.

Она беспомощно взмахнула руками, пытаясь подобрать слова.

— С тем, что вы собираетесь делать.

— Я собираюсь раздеться.

Руки ее беспомощно упали, при этом левая задела лежавшую рядом подушку. Совершенно независимо от ее сознания пальцы Мерседес вцепились в ее угол. Быстрым движением она подняла ее и, замахнувшись, метнула в сторону Колина.

Чуть не упав от изумления, Колин отпрянул назад. Это было посильнее смеси из виски, портвейна и шотландского бренди. Он поймал подушку у живота и, восстановив равновесие, отшвырнул ее в ноги кровати.

— Что ты делаешь? — удивленно воскликнул он, не собираясь сдавать позиций. — Ты меня специально хочешь разозлить?

И когда он задал этот вопрос, ответ напросился сам собой. Удивление в его глазах сменилось пониманием. Сразу снизив тон, он сказал на этот раз самому себе:

«Конечно же, она делает это специально!»

Колин заметил широко открытые глаза и бледное лицо Мерседес. Он склонил голову набок.

— Но почему, Мерседес? Чего ты хочешь? Она судорожно ухватилась за край постели и сказала, тщательно выговаривая каждое слово:

— Я — хочу — поскорее — с этим — покончить.

«Воистину, — подумал Колин, — алкоголь превращает человека в тупицу».

— Я не собираюсь тебя бить, — сказал он. — Ведь ты же этого ждешь, да? Что я накажу тебя за сегодняшний сговор с Северном?

Мерседес не поверила.

— А разве не так?

— Я уже сказал однажды, что никогда не буду тебя бить. Я разве дал тебе повод думать, что изменю своему решению?

Спазм в горле мешал ей говорить. Боль стремительно распространялась, отдавая острой резью в глазах, пульсируя в висках. Почувствовав близкие слезы, Мерседес усиленно заморгала. Огромный комок в горле никак не спадал.

— А что же тогда ваши разговоры об обещаниях? — спросила она. — И что вы за человек: вы их держите или нарушаете?

Этот вопрос был для Колина как удар. Если бы она ударила его, было бы не так больно.

— Я говорил о других обещаниях, — сказал он. — Они не имеют к тебе никакого отношения.

— И все же это как-то затрагивало меня, — возразила она, — иначе вы не стали бы говорить об этом при мне. Вы хотели, чтобы я терялась в догадках, не зная, о чем вы говорите. И если вы при мне вслух выражали сомнения, дескать, нужно ли сдерживать свои обещания, то почему я не должна думать, что вы не нарушите того слова, что дали мне?

Колин долго смотрел на нее не мигая, и тишина заполнила пространство между ними. Он понял, какого труда стоило ей говорить с ним так откровенно. Косточки ее пальцев совсем побелели, так крепко она сжимала край постели. В серых глазах стояли невыплаканные слезы. По темным волосам, которые ниспадали как плащ, окутывая ее плечи, пробегали волны, выдавая дрожь ее напряженного как струна тела.

Если поверить в то, что она вообразила о нем, — так он просто чудовище! Он попросил ее посидеть рядом с ним, потому что она успокаивала его, как могло успокоить только море. Он вспомнил, как он положил ей руку на плечо, лаская ее затылок и перебирая волосы. Кожа у нее была такая трогательно нежная, а волосы струились как шелк. Было непостижимо приятно ощущать ее четкий пульс вдоль длинной стройной шеи. И все это время, пока он наслаждался ее близостью, она была в ожидании оплеухи?! Да, это было мучительное ожидание!

— Ты меня совершенно не поняла, — сказал он. Колин резко повернулся и вышел в гардеробную. Мерседес взяла подушку, лежавшую в ногах кровати, и прижалась к ней. Он даже не возвысил голоса. Он не угрожал ей, не поднял на нее руку. И все же она чувствовала себя подавленной, униженной. Только на этот раз грузом своих собственных подозрений и недоверия.

Мерседес посмотрела на дверь. Она вполне может уйти. Она понимала, что он не будет преследовать ее даже сегодня, когда она совершенно напрасно обвинила его в том, что он забавлялся ее страхом. А хочет ли она сама уйти? Это был вопрос, над которым она старалась не задумываться: в себе она была уверена еще меньше, чем в Колине. Гораздо проще было думать о том, что хочется ему.

Она слышала, как он ходил по комнате, потом умывался и чистил зубы, снимал одежду. Как тихонько чертыхнулся, ударившись обо что-то. После этого было слышно, как он скакал на одной ноге, видимо, потирая ушибленное место. Непонятно почему, но именно этот ушиб решил все дело. Она представила себе его беспомощным и неуклюжим, еще не совсем отошедшим после смешения сразу трех напитков.

Мерседес лежала на боку, упершись взглядом в стену, когда Колин вошел в спальню. На нем не было ничего, кроме кальсон на шнурке, низко державшихся на его узких бедрах. Он постоял у ночного столика, прикручивая фитиль у лампы, потом приподнял простыню и лег. Она лежала на своей стороне, и поэтому его простыни были холодные. Он вытянулся на спине и закрыл лицо руками. Он прислушался к ее дыханию и понял, что она все это время ждала его.

— Простите, — сказала она.

— Ты могла бы здесь не оставаться, — сказал он. Они произнесли это одновременно и плохо расслышали друг друга.

Мерседес повернулась к нему лицом.

— Простите, — повторила она.

— Я сказал, ты могла бы…

— Нет, я не переспрашиваю, я хочу попросить прощения за то, что плохо о вас думала.

Она замолчала, но Колин ничего не ответил на ее извинения.

— Вы понятия не имеете, как все это было с моим дядей, — сказала она.

— Я каждый день узнаю о нем что-нибудь новенькое.

— Поверьте, я не жду от вас жалости.

— Я никогда так не думал. Мне кажется, что было бы лучше, если бы ты не говорила о нем так осторожно, как будто намекая на существование некой темной стороны его характера. — Колин хохотнул, но в его смехе не было веселья. — Потому что наличие темной стороны предполагает что-то противоположное по качеству с другой. Из того же, что я узнал, можно сделать вывод, что граф Уэй-борн — редкостный ублюдок.

Губы Мерседес тронула еле заметная улыбка:

— Теперь вы оскорбили разом всех ублюдков.

Колин удивленно посмотрел на нее:

— Значит, ты не всегда стоишь на стороне Уэйборна?

— Не всегда, — спокойно ответила она. — Мне кажется, сейчас я еще сильнее ненавижу его. Теперь, когда он, кажется, уже ушел из моей жизни, его дела и слова возвращаются и снова мешают мне жить.

— Как сегодня.

Она кивнула.

— Вы вдруг напились… И я не знала, что и…

— И когда я попросил тебя остаться у меня…

— Вы не просили, — поправила она его.

— Разве я не просил? В самом деле? — Колин уставился в потолок. — Это я и пытался сказать тебе, когда вошел сейчас. Я хочу, чтобы ты знала, что не обязана приходить сюда.

— Я знаю.

— Не потому ли ты здесь, что хочешь этого?

— Я так не говорила.

Колин перестал изучать потолок и уставился на Мерседес. Он и на слух вполне смог оценить безмятежность, с какой были произнесены эти слова, но было что-то еще, о чем она умолчала и что заставило ее опустить ресницы и отвести взгляд.

— Тогда почему?

Она в упор посмотрела на него.

— Я осталась здесь, потому что знаю, что вы хотите этого.

Колин поднялся на локте.

— Я не уверен…

— А я уверена. — Она подняла руку и закрыла ему пальцами рот. — Не говорите ничего. Просто примите это. Я так хочу. — Она погладила ему щеку и обвела большим пальцем нижнюю губу. Ее глаза и полуоткрытый манящий рот были совсем близко…

Колин наклонился, но Мерседес первая поцеловала его. Она приникла губами к его рту, мягко покусывая его верхнюю губу и нежно поглаживая языком его чувствительное нёбо. С тихим стоном Колин перевернул Мерседес на спину. Ее пальцы уже нежно ворошили густую копну его волос, ласкали затылок. Ноготками она легко царапала ему кожу на шее, заставляя его содрогаться от острого наслаждения.

Мерседес прижалась к его рту еще сильнее, глубоко протолкнула язык и почувствовала легкий запах алкоголя. Она вдохнула его. Руки ее опустились к нему на плечи, настойчиво поглаживая и растирая твердые мышцы, щекоча ногтями упругую кожу. Мерседес чувствовала, как набухают ее груди, а соски становятся твердыми, как камешки, и она задвигалась под торсом Колина, чтобы он почувствовал обнаженной грудью, как меняется ее тело.

Она подняла колени. Ночная рубашка задралась, обнажив ноги. Горячая ладонь Колина стала гладить ее ногу от колена до бедра. На третьем заходе ее бедра сами собой поднялись: они призывали его, ее захлестнуло желание, чтобы он заполнил все ее существо, чтобы почувствовать внутри себя все его сокровенные движения.

Мерседес нащупала край его кальсон и осторожно стала просовывать под них пальцы. Один раз, другой. Медленно и чувственно она проделывала все это, ясно давая понять, чего хочет.

Колин рванул вниз бретельки ее ночной рубашки. Он целовал ее шею, плечи, а потом жадно припал к ямочке между ключицами. Она застонала и выгнулась под ним дугой. Он пытался ухватить губами ее соски сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Его влажный язык, трущийся о поверхность ткани, заставил ее громко вскрикнуть. Его рот снова нашел ее губы. Он прижался к ней бедрами, и они ритмично задвигались, разделяемые только одеждой.

Мерседес стянула вниз его кальсоны. Он поднял ее рубашку. Ее руки скользнули между их тел, и она помогли ему войти внутрь. Он сделал сильный толчок, но слиться вместе им помогли ее руки, обхватившие его сзади.

Колин замер, глядя в глаза Мерседес. Она смело встретила его взгляд расширенными, почти черными зрачками с узкими серыми ободками. В этих зрачках отрад лось его желание. Ее нежные влажные губы были полуоткрыты. Первая легкая краска страсти окрасила ее щеки.

Настороженность сковывала тело Колина и добавляв хрипоты в его голос.

— Скажи мне, что ты хочешь этого, — проговорил он.

Мерседес нежно провела ладонями по его спине и тут же почувствовала его непроизвольный толчок внутри себя. Ее мышцы сжались вокруг него, и когда она почувствовала ответ, то в следующий миг сделала это уже по своей воле.

Колин не мог сопротивляться этому наваждению, но он задержался ровно настолько, чтобы повторить свою просьбу:

— Скажи мне!

Мерседес задвигалась, поднимая ему навстречу бедра, чтобы продолжить то, чего он невольно лишал их обоих.

Когда он склонил голову ей на грудь, она прошептала ему в ухо:

— Я хочу того, чего хочешь ты.

Она не ответила на его вопрос. Но это было все, что она хотела сказать, и он волен был выбирать, принять это или оставить ее в покое.

Колин подумал, что он не в силах оставить ее. Мерседес отвечала ему всем телом, когда он раскачивал ее силой своих ударов. Он не мог повысить на нее голос, угрожать ей или поднять на нее руку, но она могла довести его до той грани, когда тело его сливалось воедино с ее телом и когда она в конце концов должна была ему подчиниться.

Она оторвала руки от его спины и уперлась в спинку кровати. В том месте, где соединялись их тела, она ощущала жар, распространявшийся по всему телу. Он был в кончиках ее пальцев, в груди, в животе…

— Я не собирался тебя так наказывать, — сказал он тихо, приблизив губы к ее губам. — Никогда.

Она на миг задохнулась, пораженная его проницательностью.

— А я и не…

Он сильно прижался губами к ее рту, чтобы не слышать ее лжи.

— Нет, ты думаешь, — прошептал он. — Это как раз то, что ты думаешь. — Он замолчал, и, когда Мерседес произнесла его имя, голос ее осекся. Колин опять поцеловал ее, на этот раз с нежностью, и сказал ей тихо — губы в губы:

— Мерседес, ведь это делается не против тебя, а для тебя.

Глава 10

Сон никак не шел к Мерседес. После любовной схватки с Колином все члены ее были расслаблены, веки отяжелели. Она чувствовала восхитительное удовлетворение во всем теле, ей было так тепло и уютно в огромной постели. Колин спал рядом с ней. Одной рукой он обхватил ее талию, и его нога прижималась к ее ноге. Он дышал ровно, и эта размеренность, упорядоченность успокаивала, как мерное тиканье часов. И Мерседес подумала, что нельзя представить себе более полного удовлетворения и насыщения.

Ее разум был на грани реального восприятия жизни, мысли не хотели выстраиваться по порядку. Они представлялись ей клубком переплетенных нитей, который она никогда не распутает.

Она вспомнила голос Колина, мягкий и одновременно настойчивый: «Это делается не против тебя, а для тебя». В тот момент она вся замерла, пораженная мыслью, что этот акт, который она смутно воспринимала лишь как эгоистичный, может совершаться и как акт пожертвования, как дар. Но он не дал ей времени на размышления. Он закрыл губами ее рот, и мощный его толчок снова глубоко проник в нее. Она удерживала его изо всех сил, не желая отпускать ни на секунду. Ее груди отзывались на малейшее его прикосновение, и она выгибалась изо всех сил, чтобы продлить касание и трение их тел.

Жар, разрастающийся между их телами, искорками пробежал по ее рукам и ногам, и она замерла, втягивая в себя воздух, когда Колин обхватил ее всю руками и сжал, желая, кажется, раствориться в ней совсем. Она вся напряглась и, чувствуя, как в ней назревает смутное желание выразить в крике свой восторг, попыталась сдержать вопль наслаждения. Колин поймал губами ее сосок и нежно потянул его. И она исторгнула из себя этот крик.

Он был вполне удовлетворен ее капитуляцией. Его движения убыстрились, а ритм ее тела быстро привел его к краю возбуждения. Он зарылся лицом ей в шею и ощутил аромат ее волос и кожи. Когда он попытался сдвинуться и освободить ее от тяжести своего тела, она остановила его и удержала в своих объятиях еще на несколько мгновений.

Они не произнесли ни слова. Они лежали и слушали, как успокаивается биение их сердец и затихает дыхание. Раздался шелест ткани: Мерседес закуталась в простыню. В комнате не было никаких других звуков, и тишина приобрела особый вес и уют, будто их накрыли еще одним одеялом.

Потом Колин заснул. А Мерседес спать не могла.

Она повернулась к нему лицом и отодвинула от себя его ногу. Сняв с себя его руку, она села, оперлась плечом о спинку кровати и поджала под себя ноги. Колин не шелохнулся.

Мерседес смотрела на его теряющийся в темноте профиль: строгие линии, чуть смягченные сном. Она потянулась рукой и провела кончиками пальцев по его волосам — от виска до виска, мягко откинув со лба тяжелую прядь солнечно-ярких волос.

Он был, оказывается, удивительно красивый мужчина. Его красота не была ни слишком утонченной, ни классической, как у Северна, но у него были четкие, мужественные черты, придававшие его лицу властность и значительность даже во сне.

Мерседес погладила его щеку тыльной стороной пальцев и невесомо прикоснулась к шее. Она почувствовала, как бьется пульс — спокойно и ровно. Пальцы ее перебрались к нему на плечо. От его кожи исходило тепло. Она положила руку на его грудь и замерла.

Колин не просыпался, пока Мерседес не встала с постели. Он никогда не умел спать крепко и никогда не спал долго. Это ощущение воскрешения из глубокого, почти наркотического сна было для него совершенно непривычным. Он немного приоткрыл глаза; было видно, как она, постояв у окна, подошла к креслу и улеглась в нем, свернувшись калачиком. Ее ночная рубашка из легкого полотна навевала мысли о привидениях. Когда она двигалась, в ней было не больше материального, чем у тумана, поднимающегося над морем.

— Ты там собираешься спать? — спросил он. Мерседес вздрогнула. Его голос был глубокий и хрипловатый, точно такой же, каким он шептал ей в ухо, когда она лежала в его объятиях. Сходство было таким сильным, что она живо представила себе его опять внутри себя и как она удерживает его, а губы и руки Колина делают все, чтобы извлечь из нее крик страсти. Она вздрогнула, вспомнив пережитое удовольствие. Колин откинул одеяло.

— Иди сюда, — позвал он. — А то замерзнешь. Она не стала отказываться. Не стала, чтобы не рассказать ему о вихре искр, проносящихся по ее коже, и о внутреннем жаре, который она до сих пор ощущала. Мерседес поднялась из кресла и подошла к кровати легкой грациозной походкой, о красоте которой она и понятия не имела. Колин поправил одеяло и подвинулся, и она легла.

Пока она не очутилась рядом, Колин не был уверен, захочет ли она остаться с ним.

— Ты можешь уйти в свою комнату, — натянуто сказал он, поднимаясь на локте. — Если хочешь.

Это менее чем любезное предложение вызвало у нее сдержанную улыбку.

— Нет, у меня еще есть время. Я могу вернуться к себе в комнату перед самым рассветом. А сейчас всего половина четвертого.

Колин был поражен: неужели он так долго и так крепко спал? Последнее, что он запомнил, — это как он обнял ее за талию и как она послушно согнула колени, повторив своим телом все изгибы его тела. Он заправил ей за ухо прядь темных волос и тихо спросил:

— А ты вообще спала?

— Кажется, да, немножко спала. То просыпалась, то засыпала. — «Больше просыпалась», — подумала она, но оставила это при себе. — Я боялась разбудить вас. Правда… Мне не спалось, и поэтому я ушла на кресло.

Он знал, что такое бессонница, когда не можешь заснуть несколько часов подряд. До того как Мерседес стала приходить к нему в спальню, он вообще не представлял себе, что бессонница может дать передышку.

— Тебе что-нибудь принести? — спросил он, вспомнив ее поход в кухню. — Горячего молока? Мерседес покачала головой:

— Не надо. Мне хорошо.

Она бросила на него быстрый взгляд, явно что-то недоговаривая.

— В чем дело? — спросил Колин.

— Все в порядке, — сказала она. И снова он почувствовал ее сомнение. — Я хотела… Нет-нет, ничего.

Колин поднял брови и молча смотрел на нее в ожидании.

— В общем… вы тогда говорили… про какие-то обещания… о том, что их нужно выполнять.

Мерседес тут же заметила, как он изменился, сразу замкнулся, в глазах появилась настороженность. Морщинки в уголках глаз углубились, и там, где он прикасался к ней своим телом, она ощутила напряженность.

— Сами вы не захотели рассказать мне об этом, — сказала она.

— Для этого мне пришлось бы слишком много выпить.

Она разочарованно кивнула:

— Да, я так и подумала. Колин вздохнул:

— Эти обещания никак не касались тебя.

— Я знаю. Я верю вам. — Она снова посмотрела на него, в глазах была нерешительность. — Но я подумала, если это не касалось меня, то тогда кого же?

Колин перевернулся на спину. Неожиданно для него Мерседес тесно придвинулась к нему и положила голову ему на плечо. Она обняла его, и тонкая ткань ее ночной рубашки нежно прильнула к его обнаженной груди. Она вся излучала тепло и покой. В отличие от него она своим молчанием ничего не требовала.

— Сначала они пришли за малышом, — сказал он наконец.

Он понял, что полностью завладел ее вниманием. Тихим ровным голосом, лишенным каких-либо интонаций и чувств, он поведал Мерседес о Декере и Грее и о работном доме Каннингтонов. Было то, о чем он не стал рассказывать: бессмысленная жестокость старших мальчиков, извращения, которым он был свидетелем и жертвой которых не стал лишь по счастливой случайности, как он чуть не умер от голода, отдавая почти всю еду братьям. Он почувствовал, что Мерседес немного представляла себе условия в приютах, подобных тому, что содержали Каннингтоны. Она задавала ему вопросы, которые свидетельствовали, что она знает не меньше его, если не больше, о человеческих страданиях.

Колин закончил свой рассказ тем же ровным голосом, которым и начал. Будто он сообщил ей что-то, не имеющее никакого отношения к тому мальчику, которым он был, или к тому мужчине, которым стал.

— На самом деле обещание было дано не братьям, ведь они были слишком малы, чтобы понять. Я дал его самому себе. Я поклялся, что найду их и что мы снова будем вместе. — Его тихий смех был полон издевки над самим собой. — Я не понимал тогда, какую неразрешимую задачу поставил перед собой. Когда новая мать Грейдона сказала, что ей не очень нравится его имя, я совершенно не оценил этого заявления, но после десятилетних поисков должен был наконец признать, что его имя действительно переменили. Он может быть любым из окружающих меня людей и носить любое имя.

— А Декер?

— Я думаю, его усыновили французские миссионеры, но я так и не смог досконально проверить это. Я бывал в южных портах Тихого океана и наводил справки во французских миссиях. Я даже просматривал декларации и списки пассажиров кораблей, затонувших или пропавших без вести примерно в то время, как забрали Декера, но не нашел ничего, ни малейшей ниточки, за которую можно было бы зацепиться.

Мерседес было очень жаль его. Она молчала, потому что сказать было нечего. Никакими словами нельзя было выразить ее боль или залечить рану в его сердце.

Колин почувствовал на коже влагу, будто упала капля теплого дождя. За ней тут же последовала другая. После третьей он все понял.

— Мерседес!

Она не подняла головы и не откликнулась.

— Ты плачешь?

Он никогда не видел, чтобы она плакала. Даже когда ему казалось, что у нее есть на то причины, она всегда молча глотала и свое горе, и слезы. Ему приходилось видеть, как ее серые глаза блестели от боли или ярости, но она никогда и никому, если верить тем рассказам, которые он о ней слышал, не показывала своих слез.

Сейчас она оплакивала его горе. Колин был чрезвычайно тронут этим подарком, таким же драгоценным, как ее необыкновенная, редкостная улыбка. Он погладил ее голову и почувствовал аромат лаванды и мускуса. Он наклонился и прикоснулся губами к короне ее тяжелых темно-шоколадных волос.

— Я дал каждому из братьев по материнской серьге, — тихо сказал он. — Мама передала их мне перед смертью. Это были старинные и очень ценные серьги — подарок моего отца, а в их семье они жили уже много поколений. Их когда-то подарила сама королева…

Мерседес потянула за конец простыни, пытаясь тайком вытереть глаза. Она была благодарна Колину за то, что, заметив ее слезы, он не стал ничего говорить. Ее голос еще звучал глухо оттого, что она выплакалась не до конца.

— Королева? — изумилась она. — Вы имеете в виду королеву Анну или Марию Вторую? Так этим серьгам уже больше ста лет?

— Этим серьгам примерно вдвое больше, — сказал он. — Я говорил о королеве Елизавете. Я думаю, что они были сделаны специально для нее по случаю коронации. Если мне не изменяет память, это случилось в 1558 году.

Он с любопытством смотрел, как Мерседес пытается осмыслить эти слова. Она села и потянулась к лампе, чтобы зажечь ее. Потом подняла ее и несколько секунд разглядывала Колина, будто никогда не видела его прежде.

Нахмурившись и закусив губу, она раздумывала о том, что ей только что рассказал Колин.

— У вас есть серьги, которые были подарены кому-то в вашей семье королевой Елизаветой? — без малейшей тени скептицизма переспросила она его.

— Были, — поправил он ее. — У меня были эти серьги. А теперь — по серьге у Грея и Декера. Они были подарены моему прапрапрадеду королевой за какую-то услугу с его стороны.

Мерседес поставила лампу на стол.

— Так, значит, вы англичанин, — медленно произнесла она.

Он засмеялся.

— Большинство американцев имели английских предков, — сказал он. — Кто раньше, кто позже, но мы сейчас говорим не об этом.

— Нет, — сказала она, — я имею в виду, что вы англичанин.

— Уже нет.

— Но вы родились здесь!

— Я думал, что ты об этом знаешь.

— Откуда мне было знать?

— Большинство людей узнают во мне англичанина по моему акценту.

— Но вы разговариваете как настоящий янки.

— Зато американцам кажется, что я говорю как паршивый англичанин.

Схватившись за голову, он покачал ею в разные стороны и с недоумением посмотрел на Мерседес. По непонятным ему причинам она, кажется, была поражена этой новостью.

— А что — это так важно? — удивился он.

— Нет, — быстро ответила она, но тут же добави-ла:

— Пожалуй, важно.

Она посмотрела вниз, на свои руки, обдумывая, как бы ему это объяснить, а потом, как бы подыскав необходимые слова, вновь посмотрела на него.

— Видите ли, это связано с усадьбой Уэйборнов. Я и не подозревала, что могу иметь что-то против того, что она станет собственностью американца. Никогда не считала себя такой ограниченной, но, боюсь, что так бы оно и было, потому что теперь, когда я знаю, что вы англичанин, я чувствую огромное облегчение.

— И тебя не оскорбляет, что я когда-то держал в руке пару серег, которые когда-то носила королева.

Он явно смеялся над ней, но Мерседес поняла его слова буквально.

— Связь с королевой не может быть оскорбительной, — заявила она надменно. — Между прочим, Лейдены пользовались особым покровительством королевы Елизаветы, и я думаю, что тогдашний граф Уэйборн был ее любовником.

— Да, но сохранил ли он на память ее сережки?

— Что сережки! — сказала Мерседес, и в глазах ее блеснули озорные искорки. — Он сохранил свою голову.

Из груди Колина вырвался басовитый хохот. Он притянул ее к себе и поцеловал прямо в ее чудесную улыбку. Он мог бы пойти и дальше, но ее любопытство было слишком возбуждено, и вопросы слетали с ее губ между поцелуями.

Мерседес легла на живот рядом с ним, подперев голову руками и положив подушку под подбородок. Ее темные волосы обрамляли лицо и плащом падали на плечи, придавая ей облик мадонны. Лицо Мерседес было серьезным и сосредоточенным. Ее серые глаза без улыбки смотрели на Колина, а между бровей залегла складочка, морща ее чистый лоб.

— Расскажите мне о серьгах, — попросила она. — Они, наверное, были необыкновенные, раз их сделали для самой королевы.

— Это были крупные жемчужины с золотыми подвесками в виде капли. На каждой капельке были выгравированы письменные заглавные буквы Е. К., то есть Елизавета Королева, вензель королевы Елизаветы. Сама жемчужина была вставлена в золотую корону. Я обязательно узнал бы их, если бы увидел,

— Вензель королевы Елизаветы! — благоговейно прошептала Мерседес. — Как же вы передали их своим братьям?

— Когда я в последний раз взял на руки Грейдона, я повернулся ко всем спиной и засунул сережку между его рубашечкой и одеялом. А другую я положил в карман Декера в то утро, когда провожал его к новым родителям. Декер, наверное, узнал сережку, которую носила его мать. Я не представляю себе, что сделали те супруги с сережкой, которую нашли в пеленках малыша, и вообще нашли ли.

Колин глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

— В восемь лет я понимал, что могу никогда больше не узнать своих братьев. Сережки — это единственное, что связывает меня с ними. — Он невесело рассмеялся. — Но трудно себе представить, что когда-нибудь я встречу их и опознаю по серьге в ухе.

Мерседес подумала то же самое, но у нее не хватило духу сказать ему это.

— Неужели вы действительно думаете, что если вы сейчас прекратите поиски, то этим нарушите свое обещание?

Колин ответил не сразу. Он уставился взглядом в потолок, наблюдая игру теней и света от огонька лампы, который то ярко вспыхивал, то трепетал, еле теплясь.

— Придется от этого отказаться, — сказал он наконец. — Придется признать, что я потерпел неудачу в единственном деле, которым занимался всю жизнь.

— Неудачу? — удивилась Мерседес. — В единственном деле… А как же ваши рекорды, которые вы ставили на своих клиперах, пари, которые вы выигрывали? У вас есть прекрасная команда, и к вашим услугам целая флотилия кораблей. Уэйборн-Парк теперь ваш. Как же вы можете говорить, что никогда ничего не делали, кроме поиска своих братьев?

Молчание Колина было красноречивее всякого ответа.

— Да, наверное, все это никак не было связано с любовью к морю, — мягко сказала Мерседес. — Корабли… ваша карьера… линия Ремингтона… все было направлено на поиски Декера и Грея.

Теперь ей стало ясно, как мало она знала о нем и еще меньше понимала его. Мерседес воображала себе, что море — это его жизнь, а клиперы — единственная любовь, теперь же она видела, что они всегда были лишь средством для достижения единственной цели.

— Я уехал бы с кем угодно, — сказал Колин. Его взгляд оторвался от пола и встретился с ясными серыми глазами Мерседес.

— Чтобы вырваться от Каннингтонов, я, кажется, готов был уехать с самим дьяволом. Но судьба, видно, берегла меня. С Джеком Куинси мне просто повезло. Не могу сказать, чтобы он так уж сильно пекся обо мне в этом моем первом рейсе. Потом он рассказал, почему он все-таки следил за мной. Он боялся, что я отдам концы и ему придется выкидывать меня за борт. А я думаю, что он просто рассчитывал возвратить мой труп Каннингтонам и потребовать назад деньги.

Мерседес в ужасе открыла глаза.

—  — Вы шутите?

Колин молча поднял бровь.

— Тогда это был настоящий дьявол, — потрясение произнесла она;

— Джек просто был практичным. Он работал как черт и не любил транжирить свои кровные денежки или деньги своего капитана. Корабль, на котором я приплыл из Лондона в Бостон, был не такой клипер с четырехугольными парусами, какие плавают сейчас. Это была трехмачтовая шхуна, и она отважно неслась по волнам. Мы перевозили только груз и никаких пассажиров. Капитаном «Морской танцовщицы» был сам Джон Ремингтон. Он заболел на пути в Лондон, свалился от той же лихорадки, что погубила его юнгу. Джек пришел к Каннингтонам в поисках сиделки.

— А взял вас? Колин кивнул.

— Я обещал возвратить с процентами сумму, которую он заплатил за меня.

— Ему, наверное, это понравилось.

— Думаю, что да.

— Вы выдержали это путешествие?

— Да, — сказал он. — Я выжил.

Он не стал рассказывать, каким образом ему это удалось и как он остался в живых, когда другим пришлось со своей жизнью расстаться.

— Куинси присматривал за мной, да и Ремингтону я пришелся по душе. Выжить оказалось гораздо проще, чем я предполагал. Еда была и лучше, и обильнее. Конечно, приходилось много трудиться, но зато на свежем воздухе, под солнцем и бескрайним голубым небом.

— И вам нужно было выполнить свое обещание, да?

Колин улыбнулся и откинул тяжелую прядь волос, упавшую ей на плечо. Она начинала понимать его.

— Конечно, тут многое зависело от моего упорства. — Он убрал руку. — Когда мы прибыли в Бостон, миссис Ремингтон пришла в док встречать мужа. На руках она держала свою новорожденную дочку. Капитан еще и не видел своего ребенка. На пристани царила, конечно же, большая суматоха, какая обычно бывает, когда приходит корабль. И никто не знает, как это произошло, версий было столько же, сколько и свидетелей, но конец был всем очевиден. Миссис Ремингтон упала с мостков и очутилась в воде бостонской гавани. Капитан не потерял ни секунды. Он мгновенно бросился вниз вслед за женой. Ее платье и многочисленные нижние юбки тут же промокли и потянули ее ко дну быстрее, чем ты можешь себе представить, если, конечно, тебе не приходилось нырять так же, как и ей.

Мерседес нетерпеливо повела головой.

— А что же с ребенком?

— Капитан Ремингтон выплыл с женой и с кружевными простынками, но без дочери. Я, наверное, первым понял, что в свертке нет младенца. И тут же прыгнул, Джек много раз потом повторял, что он заметил мое исчезновение прежде, чем все заметили исчезновение ребенка. Он удивился, какого черта я туда сиганул. К тому времени, как он ьпонял, я уже показался на поверхности воды вместе с Джоанной.

— С Джоанной, — тихо проговорила Мерседес — больше для себя, чем для Колина. — Джоанна Ремингтон. Вы переписываетесь с ней. Я отсылала ваши письма.

— Я работаю на нее, — сказал Колин. Мерседес удивленно моргнула ресницами.

— Вы хотите сказать, что она владелица линии?

— Да, именно так.

— Но ведь она, наверное, примерно одного возраста с Хлоей?

— На год старше.

— Но она же не может управлять всем этим!

Колин только ухмыльнулся.

— Я удивлен твоим недоверием. Сколько лет ты уже сама управляешь Уэйборн-Парком?

— Но это далеко не одно и то же!

— Напротив, это почти одно и то же. Только у Джоанны больше помощников, чем у тебя. И нет никого, с кем ей пришлось бы бороться за свое наследство. Линия Ремингтона стала ее собственностью, когда умер ее отец. Ей в то время было пятнадцать лет.

— А ее мать?

— Как и твоя тетя Джорджия, она умерла родами, когда Джоанне было шесть лет.

— Вот уж никак не думала, что вы работаете на женщину, — медленно произнесла Мерседес. Он рассмеялся.

— Вы всей страной работаете на одну женщину, а она даже моложе, чем ты.

— Всего-то на какой-нибудь год, — сурово заметила она. — Но нельзя же сравнивать королеву Викторию с Джоанной Ремингтон!

— Понимаю. Джоанне не нужно выступать в парламенте.

Он услышал, как Мерседес вздохнула.

— Я вижу, ты совершенно поражена.

— Конечно, это не очень лестно для моего пола, но я действительно поражена. Женщине заниматься бизнесом… это уж слишком!

— А не думаешь ли ты, что твои рассуждения — как раз те сословные пережитки, которые помогли тебе потерять Уэйборн-Парк? — заявил он, не давая ей пощады. — Вы сами поддерживаете эти насквозь прогнившие устои, а когда-нибудь они рухнут сами собой, а вы окажетесь под их обломками.

— А ведь вы не англичанин, — заметила она после некоторого молчания. — Вы самый настоящий янки.

Колин усмехнулся — свободно и даже несколько цинично. Он не заметил, что у Мерседес от этой усмешки перехватило дыхание.

— До кончиков пальцев, — сказал он. — Я стал им с того момента, как выловил Джоанну из бостонской гавани.

— Ремингтоны приняли вас в свою семью?

— Не совсем так. Я не жил в их доме, если ты это имеешь в виду.

Мерседес подумала, что так, наверное, решил сам Колин. Она представила его себе в возрасте восьми лет — худенького и стройного, с большими темными глазами на узком лице. Она бы приняла его в свою семью. За то, что он спас ее ребенка, она вырастила бы его как своего собственного.

— Они выражали мне свою благодарность по-другому, — продолжал Колии. — Миссис Ремингтон обеспечила мое образование. Я был единственным членом команды с собственным учителем. Я не всегда был доволен способами, какими она выражала мне свою благодарность, но это был не тот человек, которому я мог противиться. Джоанна унаследовала от своей матери немалую долю упрямства.

— Что они еще сделали для вас? — спросила Мерседес.

— Мне никогда не хотелось иметь много одежды, книг или денег. Я получал за свою работу приличное жалованье, а кроме того, мне всегда что-нибудь откладывали на потом. Я и представления не имел, насколько много, пока не умер капитан Ремингтон. Он сделал меня вкладчиком в своем деле.

— И если дела шли хорошо…

— То и у меня все шло отлично, — докончил за нее Колин. — Джек отказался от капитанства, чтобы помогать Джоанне управлять линией, и я стал владельцем «Свободы». Когда Джоанна построила свой первый клипер, то назвала меня его хозяином.

— Это был «Таинственный»?

— Нет, первой была «Шарлотта Рейд», названная в честь матери. Я плавал на ней в течение двух лет через три океана. И отдал ее только потому, что Джоанна и Джек изготовили для меня кое-что побыстрее. Это было еще за два клипера до теперешнего. Ведь я за штурвалом «Таинственного» всего восемь месяцев.

— Значит, каждый новый клипер у вас быстроходнее предыдущего.

— Как раз это я и должен доказывать каждый раз.

— И поэтому вы заключаете пари и ставите новые рекорды!

— Я ставлю рекорды потому, что со мной всегда спорят люди, не верящие в мои возможности. И я заключаю пари, потому что кому-то тоже придется платить, если я проиграю.

— Вы уже успели сколотить состояние, да? — спросила она.

— Можно сказать и так.

— А вы сами как считаете?

Темные глаза Колина сузились, и он изучающе посмотрел на нее, пытаясь угадать истинные мотивы ее интереса.

— А ты рассчитываешь еще на один чек? — насмешливо спросил он.

Не глядя на него. Мерседес села и пригладила свою подушку. Она наклонилась к лампе и закрутила фитиль. Огонь мигнул и погас. Желанная темнота окутала ее, скрыв ее бледное лицо и полный раскаяния взгляд.

— Я знаю, что заслуживаю это, но мне не хотелось бы, чтобы вы снова напоминали мне об этом. Я думаю, что вы скоро забудете про то, что мое пребывание в этой комнате — это плата, которую вы потребовали. Но если вы будете терзать меня укорами, то это будет стоить вам дороже.

— Мерседес!

Она произнесла свою речь с достоинством, но потеряла самообладание, когда услышала свое имя.

— И пожалуйста, не относитесь ко мне свысока.

Она была благодарна ему, что он не стал ничего отрицать или возражать и вообще промолчал. Поняв, что разговор окончен, Мерседес опять улеглась. Она свернулась в клубочек лицом к нему, подтянув колени к груди. Внизу в холле пробили часы, и Мерседес насчитала пять ударов.

— Прямо не верится, что так поздно, — тихо произнесла она. — Мне уже, пожалуй, пора возвращаться в свою спальню.

Но она и с места не сдвинулась. Было так приятно лежать с ним рядом и совсем не хотелось отказывать себе в этом удовольствии.

— Знаете, — сказала она, — вы мне так много всего рассказали, но ни разу не упомянули, как же вы со своими братьями очутились у Каннингтонов. Что случилось с вашими родителями?

Ответа не последовало.

— Колин!

Мерседес нахмурилась и подняла голову. Ее глаза вплотную приблизились к его лицу.

— Капитан Торн!

Вздохнув, она опустилась на подушку и, придвинувшись к нему поближе, обхватила рукой его грудь. Прямо под локтем она почувствовала мерные удары его сердца.

— Хорошо, что хоть один из нас заснул, — пробормотала она, прижимаясь к нему. — Только почему это не я!

На следующее утро Мерседес спустилась к завтраку последней. Близнецы с Сильвией уже кончали есть, а Колин стоял у буфета, накладывая себе вторую порцию.

— Прошу прощения, — сказала Мерседес, закрывая за собой дверь.

Вид у нее был виноватый, она боялась встретиться с кем-нибудь взглядом, и от этого ее нервозность казалась еще заметнее.

— Я проспала.

Сильвия с тоской посмотрела на вторую порцию, которую Колин нес к столу. Ей стоило усилий отложить в сторону собственную вилку.

— Капитан Торн сказал нам, что ты, наверное, вообще попросишь завтрак в постель.

Самое интересное Мерседес обнаружила утром: она лежала в своей собственной постели. Как Колину удалось сделать это, не разбудив ее? Она вообще не помнила, как заснула, но когда открыла глаза, то была уже в своей комнате.

— Да? — невозмутимо произнесла она.

— У тебя, наверное, вчера был тяжелый день? — спросила Сильвия. — На твоем месте я бы точно на следующее утро потребовала завтрак в постель.

Мерседес заметила, что Колин спокойно ест. Она внимательно посмотрела на него, пытаясь найти на его лице хотя бы какие-то следы веселья, но не могла заметить ни малейшей усмешки. Он и не думал смеяться над ее неловким положением, по крайней мере, внешне.

— Конечно, и ты вполне можешь это сделать, — весело ответила Мерседес. Она подошла к буфету и стала класть на тарелку еду. Взяла большую порцию салата из яиц с помидорами, три ломтика свежего хлеба и апельсин.

Когда она шла к столу, Бриттон с готовностью выдвинул ей стул.

— Мерседес, а Брендан поможет тебе донести тарелку. — Он ухмыльнулся, глядя на брата. — Брендан, тащи тачку миссис Хеннпин!

Мерседес перевела взгляд с одного на другого и села.

— Здоровый аппетит ничем не испортишь, — сказала она.

Бриттон с довольным видом откинулся на спинку стула. Он уже был готов произнести очередное замечание, предназначавшееся брату, но, встретившись со строгим взглядом Колина, сразу же успокоился. Он смирно положил руки на колени и стал ждать, пока к нему обратятся.

Мерседес, не заметив этого обмена взглядами, изумилась неожиданному спокойствию своего двоюродного брата.

— С тобой все нормально, Бриттон?

— да.

Этот краткий ответ не удовлетворил Мерседес.

— Ты уверен?

Она положила вилку и наклонилась к нему.

— У него все в порядке, — засмеялась Сильвия. — Просто капитан Торн посмотрел на него таким взглядом, который живо заставляет умников ходить по струнке. Правда, Брит?

Брендан засмеялся и весело посмотрел на своего брата.

— Она тебя оскорбила.

Бриттон состроил рожу, но промолчал.

— Ну и чудеса! — со смехом воскликнула Мерседес. — Неужели одного-единственного взгляда капитана достаточно, чтобы заставить тебя смирно сидеть на стуле?

— Да еще и закрыть рот! — услужливо подсказал Брендан.

За это замечание он получил от капитана точно такое же предупреждение, которое привело в чувство его брата. Он виновато наклонил голову и уставился на тарелку.

Мерседес оценила это смирение. Она вынуждена была признать, что он действительно обладает мощной усмирительной силой.

— Понимаю, — глубокомысленно произнесла она. — Я непременно должна попросить капитана Торна научить меня этому.

Чашка с кофе застыла у Колина на пути ко рту.

— Это поможет лишь в том случае, если вы с ними заранее заключите договор.

— Подкуп! — сказала Сильвия. — Вот что он имеет в виду. Он обещал близнецам, что поможет построить им корабль, чтобы кататься по пруду. А мне кажется, что они сами должны себя хорошо вести.

Мерседес посмотрела на одного мальчугана, потом на другого.

— Договор или подкуп, — сказала она, пожимая плечами, — но это явно действует.

Бриттон ухмыльнулся:

— Я знаю только, что мне это нравится больше, чем получать кулаком под ребра.

Мерседес побледнела. Брендан пнул брата под столом:

— Что ты выдумываешь?

Скривившись от неожиданного удара, Бриттон упрямо сказал:

— А что? Это правда. И вы все знаете это. Мы все считаем, что дела у нас пошли лучше с тех пор, как появился капитан. И я не понимаю, почему нельзя говорить об этом.

Мерседес положила руку на плечо Бриттона. Она видела, что глаза всех, включая Колина, устремлены на нее,

— Ты прав, — сказала она тихо. — Нет никаких причин не говорить об этом.

Мерседес вышла из-за стола, положив свою салфетку.

— Вы меня простите?

Не дожидаясь ответа, она поспешила к выходу. Бриттон растерянно оглядел присутствующих.

— А что я такого сделал?

Брендан закатил глаза, а Сильвия тяжело вздохнула. Ему ответил Колин:

— Мне кажется, что Мерседес слишком близко к сердцу принимает свои обязанности следить за вами и защищать вас. А ты сейчас напомнил, что это ей не всегда удавалось.

Губы Бриттона задрожали, а глаза наполнились слезами.

— Но я не хотел обижать ее. Я бы никогда…

— Она это знает, — сказал Колин. Он встал. — Если все уже позавтракали, то вы с Бренданом должны найти мистера Хеннпина и договориться с ним насчет досок и инструментов. Сильвия, вы не найдете нам что-нибудь подходящее для паруса?

Сильвия улыбнулась, польщенная тем, что у нее попросили помощи в этом деле.

— Конечно!

— Вот и хорошо. Через полчаса встретимся у конюшни. Но вы вполне можете начинать работать и без меня.

Колин нашел Мерседес в саду. Выйдя на мощеную дорожку позади дома, он сначала не заметил ее. Потом его глаз уловил, как среди темени деревьев мелькнуло ее бледно-розовое платье. Увидев его приближение, она вышла из своего зеленого укрытия.

— Вы не должны были идти следом за мной на двор, — сказала она.

Мерседес пошла по дорожке, петляющей по саду. Небо было ослепительно чистое и голубое от верхушек деревьев до самого горизонта. Аромат летних цветов, свежий и сладкий, и был тем воздухом, которым они дышали.

— Я не нуждаюсь…

Мерседес вдруг остановилась, нахмурившись и принюхиваясь.

— Вы чувствуете? — спросила она, повернувшись к Колину. — Пахнет будто…

— Дымом. Он стал внимательно оглядывать все вокруг.

— Я ничего не вижу!

Небо над домом было такое же безмятежно-голубое, как и везде. Трубы не дымили. Не было никаких криков о помощи со стороны конюшен и языков пламени над крышей.

— Запах стал слабее, — сказал Колин. — Я почти ничего не чувствую.

Она кивнула. Запах относило утренним ветерком, и через несколько секунд он исчез так, как будто его никогда и не было.

— Интересно, что это?

Колина это уже не интересовало. Мерседес снова двинулась по дорожке. Он догнал ее и приладил свою размашистую походку к ее мелкому шагу.

— Бриттон ужасно переживает, — сказал он.

— Совершенно напрасно. Он ведь сказал правду.

— Но ты ведь и не могла все время защищать их от графа.

Она не могла говорить и поэтому пожала плечами.

— Мерседес, ты сделала больше, чем можно было ожидать.

Она посмотрела на него.

— Я думала, что смогу сделать больше. — Она задыхалась от волнения, с трудом выговаривая слова. — Я обещала своей тете сделать больше.

Нагнувшись, Мерседес сорвала маргаритку, случайно попавшую на зеленый газон. Теребя ее нежные лепестки, она быстро шла по дорожке.

— Во всяком случае, как сказал Бриттон, все изменилось к лучшему, с тех пор как вы появились в Уэйборн-Парке.

— Он имел в виду только то, что с тех пор, как я пришел, исчез граф. И с этих пор все стало улучшаться.

Мерседес остановилась и посмотрела на него своими ясными серыми глазами.

— Нет, он не это хотел сказать. Граф и раньше подолгу пропадал, но никогда нам не было так, как теперь. Мы всегда жили в ожидании его возвращения.

— Он и сейчас может вернуться.

— Нет, — покачала она головой, — только не сейчас.

— Ты говоришь с такой уверенностью…

— Я не смогу жить, если буду думать иначе. — Она отвернулась и снова заспешила по дорожке. — Точно так же, как и близнецы, и Хлоя с Сильвией.

— Ты же знаешь, что я не допущу…

Мерседес прервала его движением руки. Она грустно улыбнулась.

— Насколько мне известно, вы не всегда будете здесь. И лучше продолжать верить, что он не вернется, чем надеяться на вашу защиту.

Колин открыл было рот, чтобы возразить, но промолчал. Он не был уверен, что сможет возразить.

Мерседес сочла за лучшее сменить тему разговора.

— Как я рада, что вы уделяете мальчикам столько времени!

— Пока оно у меня есть, — сказал он. — В конце концов я нанял себе очень опытного управляющего.

На этот раз, косо посмотрев на него, она улыбнулась ему деланной, неискренней улыбкой.

— Да, действительно. И этот управляющий долго болтался без дела и теперь очень сожалеет об этом. Возможно, он встретится с вами сегодня в…

Улыбка Мерседес растаяла, как только она услышала, что кто-то громко зовет ее по имени. Послышался и еще один голос, похожий на эхо, но без обычного многократного повтора, ласкающего слух. Оба голоса звучали резко и настойчиво. Они с Колином одновременно повернулись к источнику шума.

От дома к ним, перегоняя друг друга, сломя голову бежали близнецы. Они подбежали к Мерседес вплотную и остановились так резко, что даже чуть-чуть проехались с разгону на подошвах. Колину пришлось выставить вперед руку, чтобы они не сбили Мерседес с ног.

— Потише! Она ведь не кегля, — строго сказал он. Даже поняв замечание, они не стали извиняться. Задыхаясь от быстрого бега, Бриттон доложил:

— Мистер Тейер хочет тебя видеть.

— И мистер Паттерсон, — добавил Брендан. — Шериф.

— Я знаю, кто такой мистер Паттерсон, — сказала Мерседес.

И с чего это близнецы такие возбужденные? Визит этих людей был, конечно же, несколько непривычным, но иногда это случалось.

— Хорошо, я поговорю с ними. Спасибо, что вы сообщили мне об этом.

Нетерпеливо пританцовывая на месте, Брендан загородил ей дорогу, когда она хотела продолжить прогулку.

— Ты ничего не поняла, — торопливо проговорил он. — Они пришли вместе. Там что-то случилось.

— Господи, что же там могло случиться? — тихо произнесла она. Она посмотрела на Колина. Он, как и Мерседес, был в явном недоумении. Мерседес вдруг испуганно воскликнула:

— Неужели что-нибудь с детьми?

— Я слышал, как они говорили что-то миссис Хеннпин про пожар, — с готовностью сказал Бриттон.

Колин едва успел оттащить мальчиков, ухватив их за воротники, чтобы освободить Мерседес путь. И все равно она чуть не сбила их.

— Ты что? Мы же не кегли! — закричали они ей вслед.

Колин хорошенько встряхнул их.

— Очень смешно, — сказал он тоном, подразумевающим совершенно противоположное. Он отпустил их, — Корабль пока подождет, но вы можете, если хотите, пока раздобыть древесину.

— Прекрасно, — философски заметил Бриттон. — Это ужасно интересно. — При этом он заработал еще один уничтожающий взгляд Колина. — Пошли, Брендан. Так и быть, давай собирать доски.

Колин позволил себе сдержанно улыбнуться, увидев, как мальчишки пустились наперегонки к конюшням.

«Ты прекрасно справилась с их воспитанием, Мерседес, — сказал он сам себе, мысленно обращаясь к Мерседес. — Даже лучше, чем это могла предположить их родная мать».

Колин нашел Мерседес в библиотеке, там же сидели ее арендатор и шериф. Он официально и серьезно поздоровался со всеми, а к Мерседес обратился за объяснением.

— С детьми все в порядке, — сказала она.

Она держала руки перед собой, и единственным признаком ее волнения были побелевшие косточки пальцев, сжатых в кулаки.

— Пожар был в домике по соседству с Тейерами. Он пустовал уже несколько лет. И поэтому… — Она замолчала и посмотрела на мистера Тейера. — Пожалуйста, расскажите ему, что случилось.

Фермер не очень-то любил находиться в центре внимания, но отказать Мерседес он не мог. Сминая в руке шляпу, он переступил с одной ноги на другую.

— Моя жена встала, чтобы покормить ребенка, — начал он. — Это было где-то после полуночи. Она увидела огонь в соседнем доме и позвала меня. Я поднял детей, и мы побежали с ведрами, но спасать было уже нечего. Все, что мы смогли сделать, — это оставить горящий дом и не дать пожару перекинуться на наши постройки и посевы.

Взгляд его заметался, и он неуверенно взглянул на Мерседес.

— Я уверена, что вы действовали совершенно правильно, — сказала она.

Эта маленькая поддержка помогла ему продолжить рассказ.

— Я посовещался с женой, и мы решили, что нет нужды сообщать вам о случившемся до утра. Вы все равно ничего не смогли бы сделать, а дом был пустой, и вообще… — Он вдруг осекся и уставился в пол. — Ну а сегодня утром я задумался над тем, отчего мог произойти пожар. Меня беспокоили дети. Ведь иногда они там играют. — Он быстро взглянул на Мерседес. — Я всегда говорил им, что этого нельзя делать, но они…

— Да, — сказала она. — Я знаю, как могут себя вести дети. Он кивнул.

— Я хотел убедиться, что это не они устроили пожар, Иначе я заставил бы их прийти к вам и все рассказать. Так вот, я пошел утром туда и стал копаться в золе, чтобы понять, как и что. Угли были еще горячие, но мне удалось сдвинуть несколько балок.

Он прямо посмотрел в глаза Колину.

— Я нашел там труп, сэр. Вот поэтому я и позвал мистера Паттерсона.

— Они думают, что это граф, — тихо произнесла Мерседес. — Его тело совершенно обгорело… Она опустилась на стул, стоявший позади. Колин подошел к буфету из орехового дерева, на котором стояли графины с крепкими напитками. Он плеснул в стакан виски и протянул Мерседес.

— Выпейте, — сказал он, видя ее нерешительность. — Эти джентльмены не осудят вас за это.

Чтобы доказать это, он предложил выпить и Паттерсону с Тейером, и они не отказались.

— Если тело так ужасно обгорело, — обратился он к шерифу, — то что заставляет вас думать, что это Уэйборн?

Рэндаллу Паттерсону было немногим больше пятидесяти. Он был сверстником графа, но принадлежал, конечно же, к другому кругу. Он был обязан своей должностью представителя правосудия в графстве отцу Мерседес и продолжал исполнять ее и после смены власти и влияния благодаря тому, что новый граф Уэйборн мало интересовался местными событиями. Это был стройный мужчина, почти худой, с пышными седыми волосами на висках и затылке. Макушка же у него была гладкая, как стеклянный шар. Когда он говорил, его густые лохматые брови слегка приподнимались и шевелились.

— Мы нашли рядом с трупом еще кое-что, и это, как нам кажется, поможет прояснить все дело, — сказал он. — Я надеюсь, мисс Лейден сможет опознать эту вещь.

Паттерсон отставил свой стакан и полез в карман свое-го пальто. Он старательно прикрывал предмет ладонью до тех пор, пока совсем его не вытащил. Без всякого нарочитого жеста он просто протянул его Мерседес, чтобы она смогла его рассмотреть.

От огня посеребренная фляжка стала черной. На саже были видны отпечатки пальцев, там, где к ней прикасались мистер Тейер и шериф, а крышка расплавилась до самого горлышка. И все же Мерседес без всякого труда опознала этот предмет и вспомнила, где она его видела в последний раз. Как зачарованная смотрела она на фляжку не в силах вымолвить ни слова.

Колин вынул из кармана платок.

— Разрешите мне? — спросил он Паттерсона.

— Ради Бога.

Он передал фляжку Колину и вытер кончики испачканных пальцев своим собственным платком.

Колин внимательно осмотрел флягу, вытер сажу с окаймленного золотом донышка. На нем не было выгравированных инициалов, по которым можно было бы доказать, что эта фляга его, но он узнал маленькую вмятину на кромке, оставленную на память чьим-то тяжелым кулаком во время одной из случайных пьяных потасовок в какой-то таверне. Трудно было представить себе, что может существовать другая точно такая же фляга. Нахмурившись, Колин посмотрел на мистера Тейера. Фермер не понял его взгляда.

Он хотел передать флягу Паттерсону, но Мерседес вдруг встала и забрала ее у него из рук.

— Я думаю, вы видите, что это… — начал Колин.

— Да, — сказала она, не дав ему произнести следующее слово. — Я вижу. Эта вещь принадлежит графу. — Она крепко ухватила флягу, обернув ее платком. — Конечно, я узнала ее.

Дрожащими руками она повернула ее вверх дном.

— Так это и есть доказательство? — спросила она. — Это все, что вы нашли?

Паттерсон и Тейер одновременно кивнули.

— Если вы уверены, что эта вещь принадлежит вашему дяде, — сказал Паттерсон, — то, я думаю, мы можем С уверенностью сказать, что в домике найдены именно его останки.

Колин переводил взгляд с Мерседес на Тейера. На языке его вертелся вопрос, действительно ли Мерседес так уверена в своем ответе, но Паттерсон перебил его.

— Вы бы нам очень помогли, если бы припомнили, когда вы его видели с этой бутылкой, — сказал он. Мерседес печально улыбнулась.

— Мне скорее было бы трудно припомнить, когда он был без этой бутылки, — сказала она и тут же виновато посмотрела на всех. — Простите. Я не должна была…

Она выдавила из себя еще одну улыбку и посмотрела на шерифа ясными серыми глазами.

— Но, конечно же, я знаю, что она была у него, когда он ушел из дома на встречу с капитаном Торном. Это был последний раз, когда я его видела.

Паттерсон кивнул. Он протянул руку за флягой.

— Мне бы хотелось сохранить ее, — сказала она. — Она же принадлежала моему дяде.

— Боюсь, я не смогу оставить ее вам. Она мне может пригодиться как улика.

— Улика? — удивилась Мерседес. — Почему это должно быть уликой? Я ведь уже опознала ее. Она принадлежала дяде!

Паттерсон взял фляжку у нее из рук, завернул в свой собственный носовой платок и спрятал в карман.

— Никогда нельзя сказать точно, что может пригодиться, когда расследуешь убийство.

Мерседес удивленно посмотрела на него:

— Убийство? Неужели вы думаете, что пожар был устроен кем-то специально?

Шериф потер свой острый подбородок ладонью. Взгляд его переместился с Мерседес на Тейера, затем скользнул по книжным полкам и, наконец, явно преднамеренно, остановился на Колине.

— Думаю, что я могу утверждать это с определенной долей уверенности. Вы согласны со мной, капитан Торн?

Колин не вздрогнул и не уклонился от глубокомысленного взгляда, направленного в его сторону.

— Не думаю, что я знаю обстоятельства этого дела в достаточной степени, чтобы соглашаться или не соглашаться с вами.

— Огонь делает невозможным установить, как долго граф пролежал мертвым.

— Я ничего не понимаю, — сказала Мерседес. — Я думала, что мой дядя погиб при пожаре.

Паттерсон покачал головой. Отвечая на вопрос Мерседес, он продолжал смотреть на Колина.

— Если бы это было так, то почему тогда его застрелили?

Он полез в другой карман своего пальто и достал свин-цовую пулю, держа ее между большим и указательным пальцами.

— Прошу прощения, мисс Лейден, что я не сказал вам об этом раньше, но это второе вещественное доказательство, которое мы нашли.

Мерседес теребила пальцами носовой платок.

— Вы хотите сказать, что граф был застрелен? Колин мрачно улыбнулся.

— Именно это он и хочет сказать. И мне кажется, что я главный подозреваемый. Разве я не прав, мистер Паттерсон?

— Боюсь, что правы.

— Я арестован?

— Нет, — сказал мистер Паттерсон и, помолчав, добавил:

— Пока!..

Мерседес выступила вперед.

— Вы не правы, мистер Паттерсон. Капитан Торн не имеет никакого отношения к смерти моего дяди. Этот домик тщательно проверялся в то утро, когда должна была состояться дуэль, и на другой день. Мистер Тейер говорит, что его дети постоянно играют там и они ни разу не говорили, что видели моего дядю где-нибудь поблизости. Они наверняка прибежали бы, если бы наткнулись на труп.

Она посмотрела на фермера, ища поддержки.

— Это правда. Никто из нас ничего не видел.

— И не слышал, — подсказала Мерседес.

— Ни звука, — быстро сказал фермер. Паттерсон терпеливо выслушал их.

— Я не говорил, что убийство непременно произошло там. Это просто то место, где найден труп.

Сердце Мерседес молотом стучало в груди.

— И опять вы не правы, — резко сказала она. — Капитан Торн все время был здесь, на наших глазах, со дня своего приезда в Уэйборн-Парк.

Шериф прочистил горло и сконфуженно опустил голову.

— Ваши слова в защиту капитана мною, безусловно, отмечены и имеют большой вес, учитывая, что жертвой является ваш дядя, но вы же не можете поручиться за его действия в течение суток, то есть и днем, и ночью? — Он внимательно посмотрел на нее. — Ведь не можете?

Отчаяние заволокло Мерседес глаза. Она беспомощно посмотрела на Колина.

Колин не смотрел на Мерседес. Губы его сжались, на скулах играли желваки. Холодным взглядом своих темных глаз он пристально смотрел на шерифа.

— Конечно же, она не может, — сухо сказал он. — Не подобает джентльмену спрашивать ее об этом. Я не позволю вам непочтительно относиться к леди.

Паттерсон, не отвечая на замечания Колина, сделал короткий кивок в сторону Мерседес.

— Прошу прощения. Я не хотел вас оскорбить. Просто я хотел высказать одно предположение.

— Тогда доложите это предположение мне, — сказал Колин, не давая ему пощады.

Шериф выпрямился и сделал наконец эту маленькую уступку.

— Как вам угодно.

— Я сам хочу увидеть труп, — сказал Колин.

— Он находится в сгоревшем доме. Мы его еще не убрали, — ответил Паттерсон и сказал, обращаясь к Мерседес:

— Вы, наверное, тоже хотите послать кого-нибудь для опознания графа.

— Я пойду сама, — сказала она.

Все мужчины отозвались одновременно;

— Нет!

Мерседес вздрогнула от мощи, с которой прозвучал этот ответ. Даже мистер Тейер проявил настоящий характер.

— Вам не место там, — сказал Колин. — Пошлите мистера Хеннпина и Фитча. Они, кстати, быстро сколотят ящик для останков. А вы пока подумайте, что нужно будет делать, когда мы его сюда доставим.

Мерседес чувствовала, что спорить бесполезно. Все они считали ее просто сумасшедшей даже за попытку идти с ними. Никто не понимал, что, пока она не увидит все собственными глазами, ни за что не поверит, что это прав-. да. Она слабо кивнула.

— Я должна собрать всех служащих… и всех сестер и братьев.

Мысли в голове путались. Язык с трудом ворочался во рту, перед глазами все расплывалось.

— Хлоя с женихом. Как же ей сказать… ведь у нее скоро свадьба…

Колин положил руку на локоть Мерседес, чтобы она не успела встать, и только потом позвонил в колокольчик, призывая миссис Хеннпин проводить посетителей.

— Если вы подождете меня в холле, господа, я присоединюсь к вам буквально через минуту.

Мистер Тейер сразу же пошел к двери. Мистер Паттерсон пошел за ним, но не так быстро. Прежде чем выйти из библиотеки, он оглянулся и увидел, что Колин заботливо пытается снова дать в руки Мерседес стакан с виски. Их пальцы соприкасались. Этот жест показался ему довольно затянувшимся. Шериф вышел из комнаты, гадая, как он может использовать это в своем деле.

Колин поднес стакан к губам Мерседес, Дал ей глотнуть и отставил его в сторону. Потом выпрямился и посмотрел на нее.

— Вы разыграли перед ними такое неподдельное изумление! Я уверен, что они убеждены в вашей невиновности. — Взяв ее за подбородок, он поднял кверху ее лицо. — Будь я проклят, если хоть сколько-нибудь понимаю, как вам удалось так ловко затянуть петлю на моей шее!

Глава 11

Уоллас Лейден, достопочтенный граф Уэйборн, был похоронен через два дня. Слух о его смерти достиг Лондона даже раньше, чем «Тайме» напечатала некролог. Желающие присутствовать на похоронах начали прибывать в Уэйборн-Парк с раннего утра. Среди тех, кто переживал настоящую утрату, были главным образом его кредиторы и друзья, которым он был должен деньги. Маркус Северн прибыл вместе со своим отцом. Чтобы передвигаться, старому графу была необходима трость и помощь сына, и Маркус был подчеркнуто заботлив и внимателен. Мистер Паттерсон тоже присутствовал на панихиде, стоя немного позади собравшихся и незаметно наблюдая за всеми, пока читали Священное писание.

Арендаторы, которые пришли выразить свое почтение, медленно брели за Мерседес и детьми Уэйборна, бормоча соболезнования. Никто из них не задавал вопросов о своем будущем и о том, кто станет новым хозяином Уэйборн-Парка.

Приехал и поверенный Колина. Адвокат прибыл, не дожидаясь вызова, как только ему стало известно о кончине графа, потому что знал, что сейчас начнется юридическая неразбериха. Мистер, Лоренс Абернэйти спокойно держался в тени, давая советы Колину вдали от бдительного ока Паттерсона или Маркуса Северна.

Официально об убийстве никто не упоминал, но молва об этом стремительно набирала силу, распространяясь среди пэров с бесцеремонностью и скоростью лесного пожара. Мерседес нисколько не сомневалась, откуда берется пища для этой фабрики сплетен. Стоило только посмотреть на Северна — как он расхаживал среди приехавших на похороны, роняя слово то там, то здесь и, казалось бы, никого конкретно не обвиняя и не осуждая. Но там, где он прошел, Мерседес замечала подозрительные взгляды в сторону Колина и красноречивое перешептывание.

С самим Колином она почти не виделась. После возвращения с пожарища он вызвался съездить в Глен-Иден и забрать Хлою. Сильвия отправилась с ним, предоставив Мерседес одной управляться и со всеми заботами, и с близнецами. Бриттон и Брендан притихли, услышав страшную новость. Они смотрели друг на друга, не зная, как им себя вести, а потом, надрывая сердце Мерседес, стали говорить, как они любят ее.

Сильвия тихо зарыдала, узнав о несчастье, и потом, в Глен-Иден, она тоже поплакала вместе с сестрой, но ко Времени возвращения в Уэйборн-Парк они уже пережили ужас этой вести и успокоились. Теперь они больше были озабочены тем, чтобы показать на людях свою дочернюю скорбь, и старались выглядеть подавленными горем, когда приветствовали гостей и принимали соболезнования.

Мерседес совершенно машинально выполняла все, что от нее требовалось, и отрешенно передвигалась среди всей этой суеты. Снова и снова она пыталась поговорить с Колином с глазу на глаз, объясниться с ним, чтобы он понял, что она и в мыслях не держала обвинять его в убийстве или пытаться оклеветать его. Но после нескольких попыток, как явных, так и скрытых, она поняла, что он намеренно избегает оставаться с ней наедине.

Давалось это ему очень легко. Он был занят со своим поверенным юридическими формальностями по поводу Уэйборн-Парка и встречался с Хлоей, Сильвией и близнецами. Он долго беседовал также с мистером Хеннпином, и Мерседес знала, что он носил на проверку шерифу лакированный футляр с дуэльными пистолетами. Колин так и не подошел к ней и не объяснил, о чем они с шерифом говорили. Ночью она спала одна.

Завещание графа было оглашено на другой день после похорон. Мистер Гордон, маленький чопорный человек с громоподобным голосом, в течение тридцати лет занимался личными делами Уэйборна. Он собрал только тех людей, которые были названы в завещании. В библиотеке собралась небольшая группа. А в гостиной Колин, его поверенный и мистер Паттерсон ожидали исхода дела.

Мистер Гордон стоял за столом графа, разглаживая складки на документе, лежащем перед ним. Маркус Северн и его отец сидели в креслах рядом с адвокатом, так что графу было все слышно. Хлоя и Сильвия, каждая держа за руку одного из братьев, сидели на маленьких диванчиках, специально для этого случая принесенных в библиотеку. Мерседес сидела позади всех, бледная, но спокойная и собранная, в большом кресле с высокой спинкой у противоположной стены комнаты.

Мерседес совсем не хотелось здесь присутствовать. Оглашение завещания было простой формальностью и, по сути, не имело никакого значения для их дальнейшей судьбы. Какое ей дело, что там ей завещал ее дядя, раз нет того имущества, которое ей положено. Не было никакой гарантии, что всего, что осталось, хватит на выплату кредиторам, а тут еще должно быть рассмотрено притязание Колина на поместье. Единственно, что касалось Мерседес, — так это сам графский титул, и она предполагала, что Северн привез своего отца, чтобы тот удостоверился лично, что титу перейдет в нему.

— Я хочу посвятить вас в суть этого дела, — провозгласил Гордон своим резким голосом. — Передо мной документ, подписанный и соответствующим образом заверенный, который прибыл в мою контору пять дней назад. Хотя и не я составлял его, считаю, что язык документа в полном порядке и нет никаких сомнений в последних намерениях графа. Это дополнение изменяет прежнее завещание Уэйборна и является единственным изменением, которое представлено моему вниманию.

Он сделал паузу, чтобы обвести взглядом всех членов семейства и удостовериться, что эта информация дошла до них.

Важность этого заявления дошла до Мерседес, лишь когда она встретилась с жестким, осуждающим взглядом Северна. Он повернулся в своем кресле и уставился на нее, пытаясь найти в ее лице ответ на невысказанный вопрос. Ей удалось сохранить спокойствие и невозмутимость, хотя она и понятия не имела, что ей предстояло услышать. Когда Хлоя и Сильвия растерянно оглянулись на нее, она слабо улыбнулась им и покачала головой, призывая к спокойствию.

— Ну хорошо, — произнес наконец Гордон. — Если никто из вас не готов предъявить другой документ, перечеркивающий данный, то я продолжу.

Он снова разгладил бумаги, надел очки я начал зачитывать завещание.

Мертвая тишина стояла в библиотеке, когда он закончил.

Отец Северна заговорил первым. Он встал, крепко ухватившись за свою трость, и сказал:

— Так вот, значит, как оно обернулось? Уэйборн в самый последний момент оставил все права своей семье. Будь я проклят, если думал, что доживу до этого. — Он тронул Маркуса за плечо. — Пойдем, сын. Тут им и без нас хватит хлопот.

Маркус встал, пристально взглянув на Мерседес.

— Может быть, Мерседес захочет выслушать мой совет, — сказал он. — Я думаю, Уоллас хотел бы, чтобы я опекал и давал советы вашему семейству. Ведь не может ребенок…

Граф слегка повернулся, чтобы лучше видеть Мерседес. Она сидела, совершенно ошеломленная таким развитием событий.

— Разве Маркус не прав, моя дорогая? — сказал граф. — Ведь вы захотите воспользоваться его советами? У него неплохая голова!

Мерседес увидела, как кровь бросилась в лицо Маркусу от такого довольно бесцеремонного комплимента. Она сжала губы в попытке удержаться от нервного смеха.

— Я благодарна за ваше предложение, — любезно ответила она. — Но я уверена, что мистер Гордон поможет нам, и меня устроит, если Маркус возвратится сейчас вместе с вами в Розфилд.

Граф кивнул. Он протянул свободную руку сыну и заковылял к двери. Но перед тем как покинуть комнату, он остановился и, отказавшись от помощи Маркуса, направился к Мерседес. Она сразу же встала, и он запечатлел прощальный поцелуй на ее щеке.

— Вы хорошая девушка, Мерседес. Я всегда был уверен в этом. Надеюсь, что у вас все будет хорошо. Не могу сказать, чтобы я когда-либо жаждал заполучить Уэйборн-Парк.

— Я понимаю, — сказала она. — И спасибо вам. Я очень признательна вам за то, что приехали.

Она подвела его к Маркусу и открыла дверь. В холле никого не было, и она могла лишь догадываться, что Колин и мистер Абернэйти расположились в одной из гостиных. И шериф, видимо, присоединился к ним. После передачи Северна и графа в добрые руки миссис Хеннпин Мерседес вернулась в библиотеку.

— Что это значит? — спросил Бриттон, как только она закрыла двери. — Сильвия говорит, что теперь я должен стать графом.

— Это верно, — невозмутимо ответила Мерседес.

Бриттон скривил рот и серьезно, как взрослый, скрестил руки на груди.

— Да, но я не думаю, что мне этого хочется. А как же Брендан? Он тоже будет графом?

— Нет. Ты родился первым, и титул принадлежит тебе.

Хлоя вздохнула:

— Мы пытались объяснить.

— Я не сомневаюсь, Бриттон, что со временем ты поймешь это. Я не очень понимаю, чем ты так обеспокоен.

— Ну как же, все, даже Сильвия, говорили, что он нам не отец, и вдруг теперь — он нам отец. Вернее, бы потому что теперь он умер.

Мерседес положила руку на его узенькое плечо.

— Понимаю, — мягко сказала она. — На вас сразу свалилось так много нового.

— Да, довольно много.

Необычайно серьезный вид Бриттона вызвал улыбку на губах Мерседес.

— Мистер Гордон, вы сказали, что это добавление к завещанию моего дяди пришло к вам пять дней назад?

— Правильно, — официальным тоном ответил он.

— А каким числом оно датировано?

— Минуточку! Предыдущим днем.

—  — И вы нашли тех лиц, которые засвидетельствовали желание моего дяди признать своих сыновей?

— Да. — Он откашлялся. — Это было непросто, скажу я вам. Не совсем обычный случай, но они оказались вполне надежными.

— И кто же это?

— Некто мистер Эшбрук и мистер Дикинз, — ответил он.

Мерседес едва не упала. Мистер Гордон выскочил из-за стола и участливо спросил:

— Вам плохо? Могу я чем-нибудь помочь?

— Нет… Просто… я подумала… Нет, все хорошо. — Она заметила, что Сильвия с Хлоей внимательно наблюдают за ней. — Если вы не против, я сяду.

Бриттон немедленно выскользнул из-под ее руки и предложил свое место.

— Можете ли вы рассказать мне что-нибудь об этих господах — Эшбруке и Дикинзе? — спросила она, немного придя в себя. — Кажется, вы сказали, что они не совсем обычные для этого дела люди. Что вы имели в виду?

— Я имею в виду, что они не принадлежат к кругу друзей вашего дяди. Мистер Эшбрук — владелец портовой таверны, а мистер Дикинз продает билеты на морской линии Гарнста.

— Вы не находите это странным? — спросила она. — Почему мой дядя попросил именно их засвидетельствовать эти изменения в своем завещании?

Гордон перевел взгляд с Мерседес на остальных членов семейства. Потом снова посмотрел на Мерседес и начал с некоторой боязнью, еще более усугубляющей его скованность:

— А вы уверены…

— Вы вполне можете говорить при них, — сказала она. — Ведь они его дети..

— Хорошо, — решился он. — Признаюсь, я думал, что Уэйборн собирался покинуть страну.

Мерседес кивнула.

— То же самое думала и я. Мистер Гордон, я хотела бы пригласить сюда капитана Торна, его поверенного и мистера Паттерсона, нашего шерифа, чтобы они узнали эти новости из ваших уст. Сильвия, Хлоя!

Девушки вскочили со своих мест, не дожидаясь конца фразы, и, взяв за руки близнецов, выбежали из библиотеки.

— Не будете ли вы столь любезны, мистер Гордон, чтобы попросить их выслушать вас.

Когда все собрались, Мерседес сделала небольшое вступление.

— Думаю, вам будет интересно послушать, что сейчас скажет мистер Гордон. И особенно вам, мистер Паттерсон.

Шериф важно кивнул Мерседес, всем своим видом демонстрируя готовность слушать.

— Мистер Гордон, пожалуйста, повторите, что вы, сейчас сообщили нам.

Поверенный графа насадил покрепче очки на нос и начал еще раз зачитывать изменение к завещанию графа. ;

Колин не обращал внимания ни на чтеца, ни на содержание документа. Он сидел позади всех в кресле, где только что сидела Мерседес, и наблюдал за ней настороженным взглядом из-за полуприкрытых век.

Она сидела одна на маленьком диване, спокойно положив руки на колени. В ней не было того напряжения, которое он наблюдал в последние дни. Ее серые глаза снова были ясные, не затуманенные страхом или тревогой. Брови разгладились, и она больше не кусала свою бедную нижнюю губу. Щеки омыл слабый румянец, прогнав ту сероватую бледность, которая не покидала ее лицо с тех пор, как она узнала о смерти дяди.

Черная траурная одежда подчеркивала стройность ее фигуры с подобающей случаю строгостью. Эти бесчисленные метры искусно подогнанной мануфактуры не пригибали ее к земле, а гармонично облегали ее формы, заставляя Колина вспоминать свои руки на ее теле…

Колин приказал себе в дни траура избегать ее. Сделать это было намного легче, чем заставить себя не думать о ней. Он делал вид, что не замечает ее попыток заговорить с ним, поймать его взгляд. Он знал — она хотела объясниться с ним, но он не желал выслушивать никаких оправданий и объяснений. И когда наконец злость его прошла, все, что ему осталось, было горькое чувство измены и… утраты.

Ее поведение в эти дни было достойно восхищения — она взяла на себя все заботы по похоронам своего дяди, она успокаивала всю прислугу в доме, отвечала на нескончаемые вопросы братьев и сестер о том, что их ждет. Он знал, что теперь она не была уверена в будущем, но голос ее ни разу не дрогнул. Она вела разговоры о свадьбе Хлои, о том, когда отправить близнецов в школу, и о предстоящем лондонском светском сезоне для Сильвии так, будто ничего не изменилось.

Да, интересно, как это она представляет себе? Как он выполнит свои обещания, если ему предстоит болтаться в петле?

Колин не мог оправдать себя в глазах шерифа, но обвинений ему предъявлено не было. Его подозревали в использовании оружия, которого не нашли, а время совершения преступления вообще невозможно было определить. Колин мог дать подробное описание, где он находился все это время, и найти многочисленных свидетелей. Но поскольку не было точно известно, когда наступила смерть, его алиби имело мало смысла.

Теперь, глядя на Мерседес, он удивлялся ее спокойствию. Ему казалось, что внезапное изменение намерений графа никак не повлияет на ее судьбу. Но возможно, признание графом близнецов не было таким уж внезапным, а может быть, и вообще не было неожиданностью. Если это так, тогда она все устроила отлично. Как только его обвинят в убийстве Уэйборна, он потеряет право претендовать на поместье и Уэйборн-Парк останется в руках Бриттона, а пока он не достигнет совершеннолетия — в умелых, хотя и слегка запятнанных кровью руках Мерседес.

Сколько в ней коварства! Но он простил бы ей это, Когда Гордон снова монотонно зажурчал, Колин откинулся на спинку кресла. Профиль Мерседес был тонок и прекрасен. Он прошелся по нему взглядом от начала высокого лба до ямочки над ключицами. И будто почувствовав, что он на нее смотрит, она оглянулась.

Он не отвел глаз, а она, встретившись с ним взглядом, даже не покраснела. Она вообще никогда не краснела. Но он заметил, как она вся напряглась: сначала вытянулась шея и откинулся подбородок, потом сжались плечи. Она задержала дыхание и вся подобралась, будто ожидала удара в живот, а руки на коленях сжались в кулаки. Колени ее дрожали от напряжения, но ноги крепко и уверенно упирались в пол. И наконец, прежде чем она отвернулась, он увидел, как гордо и холодно блеснули ее ясные серые глаза, и прямо-таки почувствовал, как на него пахнуло морозцем.

Интересно, что подумают все эти люди, если он пересечет комнату, поднимет Мерседес из кресла и припадет губами к ее рту? А именно этого, несмотря ни на что, ему хотелось сейчас больше всего на свете.

Но он только взъерошил рукой волосы, вытянул ноги, небрежно и как бы скучающе, и обратил наконец все свое внимание на мистера Гордона. Но поверенный как раз в этот момент замолчал и выжидающе посмотрел на публику.

— Спасибо, мистер Гордон, — любезно произнесла Мерседес. — Вы подробно объяснили нам содержание дополнения к завещанию моего дяди. Я бы хотела еще, чтобы вы указали нам дату этого документа. Мистер Гордон кивнул.

— Как я уже объяснил всему семейству, граф сделал эти изменения совсем недавно. Я получил этот документ пять дней назад, подписанный по всей форме и датированный предыдущим днем.

Мерседес живо повернула голову в сторону мистера Паттерсона.

— Тело моего дяди было обнаружено утром три дня назад, и мы знаем, что оно находилось там, когда после полуночи там начался пожар. Мистер Гордон имеет доказательства, что мой дядя был жив примерно за двое суток до этого страшного события. И это существенно сокращает время, в пределах которого произошла смерть, не так ли?

Мистер Паттерсон ответил не сразу. Нахмурив брови над близко посаженными глазами, он медленно переваривал эту информацию.

— Да, получается так, — осторожно произнес он. — Тогда должны быть и свидетели, я полагаю?

И он посмотрел на мистера Гордона, ища подтверждения.

Поверенный поджал губы.

— Разумеется, — холодно ответил он. — Едва ли я стал бы представлять этот документ семье, если бы не имел соответствующего подтверждения. Я потратил немало времени и денег, чтобы разыскать этих свидетелей. И я могу совершенно определенно заявить, что я считаю их заслу-живающими доверия.

— Назовите их имена.

— Эшбрук и Дикинз.

Мерседес оглянулась, чтобы увидеть реакцию Колина. Лишь по его моментально сузившимся глазам можно было определить, что он узнал эти имена. Если бы она сейчас не оглянулась, то ничего бы не заметила.

— Вы можете сообщить их адреса?

— Конечно, если бы я знал, что они понадобятся… Уверяю вас…

— Никто, конечно же, не сомневается, что вы все сделали вполне профессионально, — сказала Мерседес. — Но в связи со смертью моего дяди возникли некоторые вопросы, требующие подтверждения. Я думаю, мистеру Паттерсону поможет встреча с господами Эшбруком и Дикинзом. — Она указала на Паттерсона мягким кивком головы. — И если вы, мистер Паттерсон, считаете убедительными доводы в пользу того, что мой дядя был жив пять дней назад, то у вас больше нет причин подозревать капитана Торна в преступлении. Его местонахождение в эти двое суток я могу удостоверить совершенно точно.

Мерседес встала. Мужчины тут же поднялись на ноги. Мерседес, даже не глядя в сторону Колина Торна, чувствовала его давящее присутствие.

— Я имею в виду все сорок восемь часов этих двух суток, — многозначительно произнесла она, — и день, и ночь.

И, предоставив им самим осмысливать сказанное, нимало не заботясь о том, что о ней скажут, Мерседес быстрыми шагами вышла из комнаты.

Колин вынужден был ждать, пока уедут Паттерсон, Абернэйти и Гордон, а Хлоя с Сильвией и близнецы улягутся спать. После своего заявления в библиотеке Мерседес ушла к себе в комнату и никого к себе не допускала, кроме служанки, которая принесла ей ужин. Он положил ей записку на поднос с едой, но, когда она вернулась без всякого ответа, он не делал больше попыток.

Колин прекрасно понимал, что в северном крыле живет не одна Мерседес, когда постучал в ее дверь. Он старался говорить тихо.

— Мерседес, я знаю, что ты меня слышишь, — сказал он. — Я ни на секунду не поверю, что ты уже заснула. — Он слышал, как она ходит по комнате, но ответа не было. — Я не могу больше разговаривать с тобой через эту дверь. Но это не значит, что я сдамся, все равно ты выслушаешь меня.

— Не смейте запугивать меня, — прошептала она сурово.

Колин приложил ладонь к двери. Он почувствовал, как она дрогнула, когда Мерседес подперла дверь плечом.

— Или открой, или отойди в сторону.

— Идите вы к черту!

Он улыбнулся. Она сказала это так, будто и в самом деле посылала его туда.

— Очень хорошо. Но запомни, что я дал тебе возможность выбирать.

Мерседес не верила, что он сделает это, думала, побоится разбудить ее сестер. И все же она налегла всей спиной на встроенную в нишу дверь и уперлась что было мочи голыми пятками в пол, чтобы дать отпор первому удару Колина в дверь.

Колин вынул ключ из внутреннего кармана жилета и вставил в замочную скважину. Потом повернул ручку и толкнул дверь. Голые пятки Мерседес заскользили по полу, и он легко преодолел ее сопротивление.

Она отскочила так быстро, что Колин мог бы влететь в комнату рыбкой, если бы не ожидал этого. Она со злостью повернулась к нему.

— Откуда у вас ключ? — воскликнула она с возмущением.

Он нахально повертел им у нее перед носом и спокойно положил обратно в карман. А потом спросил как ни в чем не бывало:

— Неужели ты всерьез подумала, что я буду ломать дверь?

Мерседес свирепо уставилась на него. Ясно, что он хотел, чтобы она так и подумала. Она потуже затянула пояс на халате. Ее распущенные волосы спадали на плечи. Она собрала их на одну сторону, ловкими пальцами заплела в толстую косу и закинула за спину.

— Чего вы хотите? — спросила она не очень-то любезно.

— Ты сомневаешься в том, что я хотел поговорить с тобой? — спросил он.

Она угрюмо посмотрела на него.

— Беда в том, — продолжал он, — что ты все время избегала меня.

— За эти три дня я пыталась поговорить с вами при самой малейшей возможности. И как мне кажется, это вы избегали меня.

Мерседес отвернулась от него, подошла к ночному столику и взяла книгу, которую она всегда читала по ночам. Она не заметила, как он пошел следом, и вдруг почувствовала на плече его руку. Обернувшись, Мерседес пихнула Колина твердым корешком кожаного тома прямо в живот.

От неожиданности он отступил назад. Он отпустил ее плечо, предоставив ей полную возможность толкать его, тыкать и шлепать этой книгой, вкладывая в каждый удар всю накопившуюся злость и обиду.

— У-би-рай-тесь из мо-ей спаль-ни, — раздельно восклицала она, сопровождая каждый слог ударом.

Колин втянул в себя воздух, согнулся и избежал таким образом ее последней атаки. Схватив ее за руки, он сжал ее запястья, и она выпустила книгу из рук. Та с глухим стуком упала между ними. Колин тут же поддал ее носком сапога, и книга отлетела под кровать.

— Если ты уже выпустила весь свой пар, — мягко сказал он, — я тебя отпущу.

Возмущенная тем, что с ней обошлись как с ребенком, она и вела себя как ребенок, пытаясь вырваться, хотя прекрасно знала, что он сильнее ее и ей это не удастся.

— Мерседес, — сказал он тихо, — расскажи мне все.

— Я ненавижу вас. Он опустил голову.

— Да, на твоем месте…

—  — Вы поверили, что я специально задумала оклеветать вас! Признайтесь! — бросила она ему. — Вы думали, что я хотела избавиться от вас!

— Ты сама однажды сказала мне это, — напомнил он ей. — Вы задумали это вместе с Маркусом, даже еще не зная, как это осуществить.

Мерседес в отчаянии топнула босой ногой: ее выдумка, ее ложь вернулась к ней, коварно перейдя дорогу правде.

— Думайте что вам угодно, — холодно сказала она. — Я не хочу больше знать вас! Колин встряхнул ее за плечи,

— Тише, Мерседес, иначе ты разбудишь всех своих сестер и братьев.

— Я не боюсь, — равнодушно бросила она. — Как вы думаете, сколько времени им нужно, чтобы догадаться, что я ваша подстилка?

Она увидела, как он вздрогнул от этого слова, видимо, осознавая, что происшедшее между ними теперь станет достоянием гласности.

— Или вы хотите сказать, что до собравшихся в библиотеке не дошло то, что я им сказала?

Колин отпустил ее руки. С его стороны это не было капитуляцией. Это освобождало ему руки, чтобы задушить ее. Он откинул рукой светлые волосы и покачал головой.

— Не думаю, чтобы кто-нибудь из них не понял тебя, Но я также думаю, что это все останется между ними. Им нет никакого расчета повторять это. Ни Абернэйти, ни Гордон просто не смогут произнести эти слова вслух. Если твои сестры и прислуга встревожатся по поводу… — он замолчал, подыскивая слова — …наших отношений, то это только потому, что минуту назад ты подняла страшный крик.

Он дал ей время осознать эту ситуацию. Если она и была пристыжена, то, во всяком случае, сумела искусно скрыть это.

На лице ее не было никакого раскаяния.

— Мне кажется, вы уже придумали, где нам поговорить, — сказала она.

— В моей комнате.

— Вот это неожиданность!

— А у тебя есть другое предложение?

— Внизу, — сказала она. — Подойдет любое место.

— Прекрасно. Передняя башня.

В другое время она улыбнулась бы тому, как он на морской манер назвал северную башню.

— Я имела в виду — на первом этаже.

— А я думаю, что в башне нам наверняка не помешают и никто не подслушает.

Его выбор удивил ее. Она бы предпочла более официальную обстановку библиотеки или величественные своды галереи. Даже оранжерея с ее цветами и зеленью была бы предпочтительней заповедного уголка ее детских фантазий.

— Но ведь там нет мебели, — напомнила она ему.

— А ты что-нибудь имеешь против?

— Нет, это даже мило.

«Действительно, это лучше, — подумала она. — По крайней мере не нужно будет бороться с соблазном. Самое большое, чего можно будет опасаться, — так это быть выброшенной в окно».

Колин уловил мимолетную улыбку, сразу преобразившую ее лицо.

— Что тебя насмешило?

— Ничего.

Она прошла мимо него и надела комнатные туфли. Любопытство победило. Мерседес обернулась и спросила:

— Скажите, если даже ворона вдруг выпадет из своего гнезда, вы все равно будете кричать «человек за бортом»?

— Да, — ответил он, открывая перед ней дверь. — И пожалуйста, Мерседес, не вводи меня в искушение.

Когда они поднялись на северную башню, у Мерседес было самое миролюбивое настроение. Высоко подняв масляную лампу, она почти с нетерпением вошла в святилище своего детства и быстро взобралась по крутой и узкой спиральной лестнице в маленькую комнату. Когда она очутилась наверху, ей стало ясно, что лампа не понадобится. Полная луна светила так сильно, что фигура Мерседес отбрасывала тень, а весь Уэйборн-Парк был как на ладони.

Мерседес загасила лампу. Колин, все еще стоявший у подножия лестницы, недовольно поинтересовался, почему стало темно, но Мерседес едва ли услышала его. Она медленно поворачивалась, любуясь видом, открывающимся по очереди из каждого окна, будто рассматривая картины в галерее. Луг и пруд, парк, леса, поля, далекие домишки — все это открылось перед ней в потрясающей, захватывающей дух панораме.

Закончив свое вращение, она лицом к лицу столкнулась с Колином. Он стоял неподвижно, с непроницаемым лицом, почти на самом верху лестницы, и она видела, что его взгляд даже не коснулся окон. Он смотрел на нее.

Сразу почувствовав себя неуютно под его молчаливым, испытующим взглядом, обиженная его бесцеремонным вторжением в ее спальню и раздраженная тем, как быстро она могла забыть, хотя бы и на несколько мгновений, зачем пришла в эту комнату, Мерседес почувствовала, как в ней поднимается ярость. В ее голосе тут же почувствовалось нетерпение.

— Говорите, что вы хотели.

Колин поднялся на последнюю ступеньку и тут же встал перед ней во весь свой рост. Он сразу же заметил про себя, что она не попятилась от него.

— Я заберу это, — сказал он, протягивая руку за погашенной лампой. — Пока ты ее не уронила.

Легкое дрожание лампы в ее руке было единственным признаком волнения.

Мерседес не пыталась удерживать лампу. Когда он повернулся, чтобы поставить ее на узкий подоконник, она отступила на несколько шагов, чтобы свободно перевести дыхание.

— Ты жалеешь, что согласилась прийти сюда? — спросил он, снова повернувшись к ней лицом. Колин тут же заметил, что расстояние между ними вдруг увеличилось, но благоразумно промолчал. — Со мной, — закончил он.

— Нет. — Неужели он почувствовал ее ложь? — Но я предпочитаю, чтобы вы сразу перешли к деду, И мои чувства здесь ни при чем.

— Значит, мы в этом сходимся, — сказал он, внимательно глядя на нее.

Колин видел, что ей стало не по себе оттого, что он не стал перечить. Он пересек маленькую комнатку несколькими шагами и встал у одного из окон спиной к Мерседес.

Некоторое время он молча смотрел в окно, и это молчание разрушило и без того хрупкую стену ее хладнокровия.

— Мне кажется, тебе лучше начать с фляги, — сказал он наконец. — Почему ты сказала Паттерсону и Тейеру, что она принадлежала твоему дяде?

Мерседес стоило большого труда не выставить перед собой как щит скрещенные руки.

— По крайней мере не по той причине, которую вы имеете в виду, — холодно сказала она. — Это уж никак нельзя расценить как мое намерение показать им, что вы имеете отношение к его смерти. Скорее наоборот.

Колин повернулся, прищурив глаза. Он ничего не сказал, но дал Мерседес почувствовать всю тяжесть его подозрений. Ее плечи напряглись, принимая эту тяжесть.

— Вам не кажется, что если бы вы признали эту флягу своей, то сразу навлекли бы на себя подозрение?

— Нет, — сказал он. — Не кажется. И знаешь почему? — Он помолчал, хотя вопрос был чисто риторический. — Потому что я был не последний, кто пользовался этой фляжкой. Я при всем своем желании не смог бы пуститься во все тяжкие так, как это сделала ты, чтобы защитить от меня бедного мистера Тейера, но я никогда не стал бы выдавать его шерифу, не поговорив сначала с ним самим.

Мерседес растерялась.

— Мистера Тейера? — тихо спросила она, пораженная выводом Колина. — Какое отношение он имеет…

— Могу себе представить, — продолжал Колин, — когда тебе показали эту флягу, ты сразу увидела возможность избавиться от своего дяди. Ты уже знала, что он уехал за границу, но, видимо, поклялась никому не говорить. Признав, что это фляга Уэйборна, ты все равно что признала его труп. Такое признание вполне устроило Паттерсона. После признания смерти Уэйборна можно было зачитать его завещание. Ты была, наверное, единственным человеком, который не удивился, узнав новую волю дяди. Но мне кажется, Мерседес, что ты заключила с ним невыгодную сделку.

Она покачала головой, изумленная толкованием Коли-на всех этих событий.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Пожалуйста. Ты что, принимаешь меня за идиота? Ты заплатила ему моими деньгами. Эшбрук и Дикинз, помнишь? Я не знаю только одного: кто тот человек, которого убил мистер Тейер? Я видел труп, Мерседес. Эти обуглившиеся останки могли принадлежать кому угодно. То есть любому, кроме твоего дяди. Я совершенно уверен, что сейчас он как ни в чем не бывало наслаждается где-то жизнью за мой счет.

Мерседес пожалела, что не настояла на другом месте для этого разговора. Подошла бы любая комната со стульями. Она чувствовала сильную потребность запустить ему в голову один из них.

— Все это ваши дикие фантазии, — сказала она насмешливо. — Да-да, фантазии. Вы не желали разговаривать со мною все эти дни. А что же сейчас забеспокоились? Наверное, чтобы я не смогла дать объяснений, которые бы противоречили вашим. Честно говоря, я удивлена, что вы вообще решили говорить со мной. Мне все меньше и меньше верится, что вы смогли бы поверить в другую версию.

Брови Колина слегка приподнялись. Его тон был сухой и слегка вызывающий.

— Ну что ж, позабавьте меня. Мерседес вскинула подбородок.

— Вы предполагаете, что мистер Тейер был последним, у кого была ваша фляга, потому что я сказала, что отдала ее ему. Но тот, кому я отдала ее, был мой дядя. Он подстерег меня на пути к дому Тейеров и быстро разделался с содержимым фляжки. Вы правильно предположили, что он хотел получить деньги. Он действительно собирался покинуть Англию, Но я хорошо знаю своего дядю. Он вполне мог вернуться и потребовать еще, если бы его запасы были на исходе. Я подумала, что с его склонностью к азартным играм он не доберется и до ближайшего порта с деньгами в кармане. И это приведет его опять о Уэйборн-Парк, чтобы потребовать еще. — В ее голосе появились горькие, покорные потки. — Ему всегда было мало.

Теперь Мерседес сложила руки на груди. Это был жест защитный, а совсем не вызывающий.

— Я согласилась достать ему две тысячи фунтов. Вы знаете, как я сделала это и чего мне это стоило. Я показала ему чек, прежде чем убить его. Он был так горд своим успехом, что не заметил пистолета. Все произошло очень быстро. Я сначала хотела заставить его страдать, но потом у меня пропало желание. Я спрятала тело. Я не думала, что это обнаружится так быстро.

— Завещание, — потребовал Колин.

Она кивнула, довольная тем, что он ее понял.

— Да. Это было гораздо проще, чем можно предположить. Мистер Гордон удивился бы, если бы узнал, что подпись, заверенная им как подпись графа, была на самом деле сделана моей рукой. Я прекрасно научилась подделывать ее, когда мне приходилось хозяйничать одной в Уэйборн-Парке в отсутствие дяди. Я и подумать не могла, что мне это когда-нибудь так пригодится.

— А Эшбрук и Дикинз?

— Они именно те, о которых говорил мистер Гордон, только, может быть, не такие надежные и честные, как он предполагает. Мой дядя задолжал им обоим деньги: мистеру Эшбруку — за жилье, а мистеру Дикинзу — за путешествия по морю. Никто из них не отказался подписать документ, который я сочинила, когда им была предложена сумма, с лихвой покрывающая дядины долги.

— Но они же находятся в Лондоне. Как же ты… — Он остановился, потому что тут же сам и придумал ответ. — «Таттерсоллз», — тихо произнес он. — Ты передала с Северном.

— У меня не было другого выхода.

— Так, значит, Северн все знает.

— Не думаю. Он бы на это не согласился. Вспомните о том, что он приехал сюда в надежде получить титул.

— Так как же тебе удалось заставить его сделать это?

Мерседес посмотрела на Колина долгим взглядом.

— Я обнаружила, что если мужчина волочится за моими юбками, то не видит, куда идет.

Колин усмехнулся, но взгляд его остался холодным. Ледяная злость Мерседес нисколько не уступала ему.

Это подстегнуло ее поскорее закончить свою сказку.

— Теперь, когда у меня было готовое завещание, подписанное и заверенное, мне оставалось лишь устроить все так, чтобы обнаружилось тело. Я и не рассчитывала сделать это так быстро, но вы предоставили мне такую возможность в первую же ночь. Я заметила, что вы спите не так уж чутко после того, как получите от меня должок.

Она с удовольствием увидела, как при этих словах Колин судорожно дернул шеей, подтверждая тем самым, что она не лишена наблюдательности.

— Я потихоньку вышла из дому, притащила труп в домик и подожгла. Я не рассчитывала, что тело дяди обгорит так, что его нельзя будет опознать. Вот поэтому я и сказала, что фляжка принадлежала ему. Все бы пошло насмарку, если бы я не смогла доказать, что убитый — граф Уэйборн.

Мерседес замолчала, собираясь с мыслями и выжидая, как все это воспримет Колин.

— Теперь Бриттон имеет титул, а вы получите поместье. Я посоветую ему не ссориться с вами из-за этого. Я смогу и дальше управлять Уэйборн-Парком, не опасаясь вмешательства графа. Мне кажется, я все очень хорошо продумала. Все получают то, что хотели. По-моему, мне удалось сегодня снять с вас все подозрения, так что теперь вы можете совершенно спокойно наслаждаться плодами моего успешного предприятия.

Мерседес вытянула правую руку и неосознанно грациозным движением указала на открывающуюся из окон панораму Уэйборн-Парка.

— Это все ваше, — тихо сказала она. Рука ее безвольно упала вдоль тела, и она стояла перед ним совершенно беззащитная, будто приносила себя в жертву. — Все вокруг.

Невозможно было не восхититься тем, что она дарила ему. Колин окинул взглядом залитые лунным светом угодья Уэйборн-Парка, потом снова посмотрел на освещенное серебристо-голубым светом лицо Мерседес. Ему нужно было и то и другое. Это все принадлежало ему.

Он покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Мне ничего не нужно. — Он увидел, как она вздрогнула и сжалась, как от удара. — Это все твое, если ты хочешь. Цена, которую ты заплатила, слишком высока для меня.

— Какая цена? — спросила она. — Жизнь моего дяди? — Она рассмеялась ледяным смехом. — Но ведь вы же сами хотели убить его!

— Он вызвал меня на дуэль.

— Вы напоминаете мне о правилах приличия?

— Нет, — устало сказал он. — Я не взял бы на себя смелость делать это. — Колин машинальным движением руки отбросил назад волосы. — Я действительно хотел убедиться, что есть другое объяснение, — сказал он наконец. — Но то, что вы рассказали, совсем не то, что я хотел услышать.

— Даже если это подтверждает все, о чем вы думали все эти последние дни? — полюбопытствовала она. — И особенно если учесть откровения сегодняшнего дня. Разве вам не приятно убедиться в своей правоте?

— Не сейчас.

Пальцы Мерседес сжались в кулаки.

— Вы не представляете себе, как я вас презираю, — сказала она ледяным голосом.

Резко повернувшись, она стала спускаться по ступенькам.

Колин бросился вслед за ней и попытался задержать. Она увернулась от него и, упершись руками в стены, перепрыгнула сразу через несколько ступенек. Споткнувшись, она чуть не упала, но чудом удержалась и бросилась дальше. Мерседес удалось добежать до двери раньше Колина и нажать на ручку.

Но та не поддалась. Загнанная в угол, Мерседес в бессильной ярости обернулась к нему.

— Откройте замок! — резко сказала она. — Откройте, или, клянусь, я буду кричать.

— Будто это поможет, — прошептал он. Он протянул руку и увидел, как она испуганно отскочила. — Я не собираюсь трогать тебя, а просто хочу открыть дверь.

Он с грохотом подергал ручку и потянул. Это не помогло.

— Возьмите ключ.

На этот раз Колин посмотрел на нее укрощающим взглядом. Но на темной лестнице, куда не проникал лунный свет, от этого было мало пользы.

— У меня нет ключа, — сказал он. — Я не закрывал дверь.

Мерседес отбросила его руку и попробовала сама.

— Наверное, заело, — заявила она. — Такое бывает.

Она попыталась толкнуть дверь плечом, но лишь больно ударилась: дверь не поддавалась.

Колин осторожно взял Мерседес за талию и поставил ее на ступеньку выше.

— Стой здесь, — приказал он. — Я попробую сам. И если ты пошевелишься, клянусь, я использую тебя как таран.

Его угроза прозвучала очень искренне, и Мерседес в испуге замерла. Колин и дергал, и толкал дверь. Ничто не помогло.

— Ее не заело, — сообщил он наконец. — Она заперта.

— Как вам это удалось? — В ее тоне звучали одновременно и обвинение, и растерянность. Мерседес бессильно осела на ступеньку. Колин обернулся.

— Я и не думал ее закрывать. Зачем это мне?

— Чтобы помучить меня.

— Минуту назад ты предлагала себя к моим услугам. В этой ситуации, похоже, я единственный, кого пытаются мучить.

Мерседес была рада, что на узкой лестнице так темно. Иначе он без труда прочел бы на ее лице, что попал в самую точку.

— Что же нам делать?

— Можно попытаться покричать. Она мрачно посмотрела на него:

— Никто не услышит.

— Значит, это была пустая угроза?

— Не совсем, — мило ответила она. — Это хоть немного сдержало бы вас.

Не дожидаясь его ответа, Мерседес встала и начала подниматься по ступеням. Им ничего не оставалось, кроме как сесть на пол и ждать, когда их освободят. Она слышала, что Колин идет за ней следом, но не смотрела в его сторону.

— Если это работа кого-нибудь из близнецов или обоих вместе, то плохо им придется.

— Я тоже так думаю.

Мерседес кивнула. И тут же вздрогнула. Ее вдруг поразила мысль, которая раньше просто не приходила ей в голову.

— Как вы думаете, а вдруг они нас подслушали? Ему это тоже пришло в голову.

— Вполне может быть. Могли услышать все, или кусочек, или ничего.

— Спасибо. Звучит очень утешительно. — Она вздохнула. — Как вы думаете, мне можно было поверить?

— Это была вполне правдоподобная исповедь.

— Но ведь вы-то знаете, что все это я придумала?

— Теперь знаю.

Немного помолчав, Мерседес прямо посмотрела на него и совершенно искренне спросила:

— Вы с легкостью поверили в то, что я могу это сделать?

— Твой рассказ был великолепен.

— Нет. Просто я рассказала то, чего вы от меня ожидали. — Она опять вздохнула. — Вы могли бы и не захотеть слушать, но от этого не перестали бы верить, что так могло быть.

— Ты права. Не перестал бы.

Сидя напротив нее, почти так же, как тогда с Обри, когда они со своим секундантом на пару были закрыты в этой же комнате, Колин подтянул ноги к груди и обнял себя за колени.

— Мне очень трудно защитить себя, — сказал он. — Единственное, что я могу сказать тебе, — так это то, что я точно никого не убивал. А если я не убивал…

—  — То, конечно же, это я.

— Я предположил мистера Тейера в качестве подозреваемого, — напомнил он ей.

— Да, это, конечно, говорит о ваших незаурядных способностях к умозаключениям, — остроумно заметила она. — Особенно если я, что совершенно очевидно, была у вас первой на подозрении.

Колин отказался от дальнейших препирательств.

— Если я никак не могу покончить с извинениями, то, может быть, ты поставишь точку, рассказав правду?

— Я что-то не слышала извинений, — сказала она. Воцарилось молчание. Мерседес ощутила его как давящий комок в груди. Но она не спешила заполнить тишину звуком своего голоса. Видно, Колин редко попадал в си-туации, когда ему приходилось извиняться.

— Я не должен был раздражать тебя, — сказал он наконец. — Когда я попросил тебя развлечь меня, ты восприняла это как вызов и вела себя соответственно этому. И я очень сожалею, что толкнул тебя на этот путь. Что касается того, поверил я или нет, тут я ничего не могу сказать. Я не особенно осуждал тебя за то, что, как я думал, ты сделала. Я даже понял тебя. И я сохранил бы твою исповедь в тайне не хуже священника.

— Вы отказались от Уэйборн-Парка. И вы отказались от меня.

— Потому что это было предложено мне за мое молчание, — сказал он. — Ты пыталась купить меня. И ты надеялась, что я в любом случае приму предложение и тогда ты сможешь бросить мне все это в лицо.

Она покачала головой.

— Я выдумала эту историю на ходу. Я едва ли понимала, что говорю.

— Ты все понимала.

Мерседес почувствовала, что больше не сможет выдерживать его темный непроницаемый взгляд. Он так точно отражал все ее обвинения, что получалось, что это она, Мерседес, должна просить у него прощения. Это было так расчетливо и мелочно.

— Вы правы, — сказала она. — Это я виновата. Он едва заметно улыбнулся. Она не смотрела в его сторону. Пальцы ее машинально разглаживали мягкую ткань халата на колене. Одна нога в тапочке слегка подталкивала другую. Волосы, торопливо заплетенные в косу, были небрежно перекинуты через левое плечо, а конец ее локоном падал на грудь.

— Мерседес!

Она скосила глаза в его сторону.

— Да?

— Я люблю тебя.

Она молча смотрела на него.

— Ты меня слышишь?

Она кивнула.

— Ты поняла?

Она снова кивнула.

— Очень хорошо.

Ожидать было больше нечего. Он поднял голову и посмотрел в направлении лестницы. Непохоже было на то, что кто-то спешит им на помощь.

— А теперь, если ты не против, мне хотелось бы послушать правду. Не то, что я, по-твоему, думаю или хочу услышать. А просто правду, которую знаешь только ты.

Мерседес несколько секунд не могла понять, о чем речь. Может, он хочет, чтобы она сказала правду о своих чувствах к нему? Когда до нее дошло, что он просит рассказать всю историю дядиной смерти, она почувствовала явное облегчение. Мерседес увидела, как он хитро улыбнулся одним уголком рта, будто понял тайный ход ее мыслей.

— Едва ли вас удовлетворит то, что я знаю, — сказала она. — Мой дядя действительно подстерег меня, когда я шла к Тейерам. Он сразу вытащил фляжку из моей корзинки, и я после этого ее больше не видела. Он потребовал достать ему денег, и я это обещала. Он сам назвал имена Эшбрука и Дикинза. Я сначала подумала, что он просто выдумал эти имена и таких людей просто не существует. И я действительно попросила его признать близне-цов своими наследниками, но он просто ударил меня. — Колин не слышал в голосе Мерседес ни жалости к себе, ни горечи. Она просто излагала факты. — И той же ночью мне удалось принести ему в домик чек, который вы подписали.

Возвратившись мыслями к той ночи, Колин вспомнил, как он проснулся и обнаружил, что Мерседес нет. Он нашел ее в ее собственной комнате сидящей в бадье с остывшей водой.

— Ты застала там дядю, когда пришла с чеком?

— Нет. Я больше никогда его не видела. Насколько мне известно, он собирался уехать из Англии. Но он не сказал куда. Он боялся, что вы будете его преследовать, и он не желал, как он выразился, жить, все время оглядываясь через плечо.

И хотя Колин ничего не сказал на это, по выражению его лица Мерседес поняла, что и он, и граф были, по существу, одного мнения на этот счет.

— Я поняла, что здесь что-то нечисто, только когда мистер Паттерсон представил свои улики.

— И тогда ты поверила, что твой дядя погиб?

— Да! — Его вопрос удивил ее. — Конечно. Ведь фляжка была у него!

— Он мог просто оставить ее там. Это не может служить решающим доказательством.

— Я считаю, что может. Фляжки не было в домике, когда я вернулась. Я искала ее, потому что хотела опять налить туда бренди и подарить мистеру Тейеру. Я знала, что однажды вы можете спросить его, понравился ли ему ваш подарок.

— А он посмотрит на меня непонимающим взглядом.

Она мягко улыбнулась:

— Да, что-нибудь в этом роде. Но я знаю, что вам бы это показалось подозрительным.

— Он бы никогда не выдал тебя.

— Я знаю, но это осталось бы тяжким грехом на моей душе. — Она взяла в руку косу и стала праздно поглаживать ее конец. — А вы подумали, что я выгораживаю его перед шерифом?

Колин не стал отрицать.

— Насколько я понял, это очень свойственно тебе. Защищать тех, кто не может защититься сам. И я посчитал, что ты решила, что я сам смогу защититься против обвинений.

— Я хотела объяснить, — сказала она тихо. — Но вы не хотели меня слушать.

— Я разозлился.

— Вы мне не доверяли.

— Я думал, что я слишком доверился тебе. И она сразу поняла, каково ему было, каким обманутым и преданным он себя чувствовал. И все же, вспомнила она, когда она хотела предложить себя в качестве алиби мистеру Паттерсону, Колин не дал ей говорить. Вместо этого он сурово выговорил шерифу за то, что тот отважился предложить ей быть свидетелем того, где он был ночью.

Мерседес подозревала, что он и сегодня сделал бы что-нибудь подобное при малейшей ее попытке заявить во всеуслышание, что они любовники.

— Расскажи мне об Эшбруке и Дикинзе, — попросил Колин.

— Я узнала, кто они такие, только когда мистер Гордон объявил нам об изменениях в завещании графа. Как только я поняла, насколько это важно, я тут же попросила пригласить в библиотеку вас и вашего поверенного, а также мистера Паттерсона.

— Ты не должна была говорить им, что ты моя любовница.

— Нет, должна. Разве это не очистило от подозрений ваше имя?

— Но запятнало твое собственное.

Она пожала плечами.

— Мерседес, почему ты это сделала?

Не отвечая на его вопрос, она спросила:

— То, что вы сказали раньше, — это правда? Он наговорил кучу всяких вещей, и все это было раньше. Но Колин без труда понял, что она имеет в виду, Мерседес была настойчива.

— Вы ведь сказали это не потому, что думали, что я хочу это услышать?

— А ты это хотела услышать?

— Я… — Ее голос замер. Колин сжалился над ней.

— Я сказал, что люблю тебя, потому что это правда.

Она медленно кивнула и продолжала сидеть молча.

— О чем ты думаешь?

Мерседес боялась встретиться с ним взглядом.

— О том, что, наверное, можно найти лучший способ убить время, чем просто разговаривать.

Глава 12

Их освободили, когда уже наступило утро. Мистер Хеннпин увидел их, подходя к конюшням.

— Эта парочка сидела на крыше рука об руку. Ни дать ни взять голубки, — рассказывал он позже своей жене. — А она так нежно склонила головку ему на плечо. И сдается мне, они даже не разговаривали.

Миссис Хеннпин снисходительно улыбнулась своему супругу.

— И что же они сказали тебе, зачем забрались на крышу?

— Смотрели на звезды.

Полтора часа спустя, все еще напевая себе что-то под нос, миссис Хеннпин накрывала на стол.

Колин и Мерседес первыми явились к завтраку. Они сразу же заметили многозначительные взгляды, которые домоправительница то и дело бросала в их сторону, и счастливую, понимающую улыбку, которую та не могла скрыть. Когда миссис Хеннпин вышла, они глянули друг на друга с противоложных концов стола и удовлетворенно улыбнулись.

Близнецы, мешая друг другу, протиснулись в двери, но с удивлением обнаружили, что они сегодня не первые. Сразу же перестав толкаться, они прикинулись паиньками и степенно, размеренным шагом и с серьезными лицами пошли к столу.

Бриттон уселся и метнул острый взгляд сначала на Колина, потом на Мерседес.

— Послушайте! Вы что-то от нас скрываете! Так нечестно — ничего нам не рассказывать!

— Нет, — сказал Колин. — Не расскажем.

Брендан заметил, что Мерседес при этом почему-то еще сильнее заулыбалась. Он встретился глазами с братом, быстро кивнул в сторону Мерседес и передал свои мысли на расстоянии без единого слова. И уже то, что этот их молчаливый обмен взглядами прошел мимо внимания Мерседес, которая обычно быстро замечала подобные штучки, еще раз подтвердило подозрения мальчишек: здесь что-то не так.

Сильвия и Хлоя вышли к завтраку, откровенно позевывая, с той лишь разницей, что Хлоя, как всегда, делала это более сдержанно, чем ее младшая сестра. Но отсутствие в их адрес «остроумных» замечаний со стороны братьев, вроде таких, как «Закрой рот, а то муха влетит», сразу показалось подозрительным и привело их в чувство. В тот же момент они поняли, что изменилась атмосфера за столом. Низко наклонив головы, чтобы скрыть довольные улыбки, девушки продолжали общаться, толкая друг дружку под столом локтями, что было не многим более утонченно, чем пинки ногами, которыми обычно обменивались Бриттон с Бренданом.

Мерседес разгладила на коленях салфетку.

— Что-то все сегодня такие беспокойные, — сказала она, ни к кому особенно не обращаясь. — Все хорошо спали?

Это замечание вызвало у присутствующих некоторое оцепенение. Один Колин остался спокойным. Он видел, как они все сразу замерли, украдкой бросая друг на друга вопрошающие взгляды.

Колин удобно откинулся на спинку стула и, склонив голову набок, посмотрел на Мерседес. Она ответила ему нерешительным взглядом, в котором застыл тот же вопрос.

— Может быть, они все виноваты?

— Мне это тоже пришло в голову.

Это вызвало общее тревожное перешептывание и ропот.

— В чем виноваты? — поинтересовалась Сильвия.

— Я ничего плохого не делала, — решительно сказала Хлоя.

— А если я что и сделал нечаянно, то простите меня, — поспешил извиниться Бриттон.

Брендан скривился и с несчастным видом произнес:

— Они уже сказали все, что я хотел сказать. Мы ни в чем не виноваты!

Мерседес не ожидала услышать так много протестов и уверений в невиновности. Она подозревала, что они решили все отрицать.

— Что вы об этом думаете, капитан Торн?

— Они виноваты, но дали слово молчать. Придется прибегнуть к пыткам.

Хлоя выпрямилась.

— К пыткам? Что он под этим подразумевает?

Сильвия сурово посмотрела на близнецов:

— Что вы там натворили?

— Но мы ничего не делали! — сказал Бриттон.

— Ничего, — подтвердил Брендан. — Это, наверное, вы с Хлоей.

Колин постучал ложечкой о стакан для сока, чтобы утихомирить галерку.

— Сегодня ночью кто-то запер нас с Мерседес в северной башне, — сообщил он. — Я уже второй раз попадаю в такую переделку. Вы же понимаете, почему я отношусь с недоверием к вашему возмущению.

Четыре пары недоумевающих глаз обратились в сторону Колина.

— Они невиновны! — провозгласил Колин. Мерседес с любопытством посмотрела на него:

— А как насчет пыток?

— Что-то я передумал.

Мерседес чувствовала тяжесть этих четырех взглядов, направленных на нее.

— Ну что ж, очень хорошо! — сказала она. Все облегченно вздохнули.

— И все-таки вы меня не до конца убедили, — добавила она, многозначительно разглядывая каждого из них. — Ведь я имею с вами дело подольше, чем капитан.

Мерседес немного смутило, что никто из них при этом не заволновался и не опустил глаз.

Ей удалось поговорить с Колином наедине далеко не сразу. Утро ушло на то, чтобы обсудить с Хлоей сроки ее предстоящей свадьбы. Важность соблюдения траура перевешивало все их истинные переживания и чувства. Второй завтрак Мерседес провела в обществе Сильвии, которая, как она стала замечать, последние несколько недель стала что-то замыкаться в себе. И тут не понадобилось особой проницательности, чтобы заглянуть в сердце юной особы и понять, что она сохнет по Обри Джонсу. Мерседес не стала втолковывать Сильвии, что Обри — по существу, совершенно незнакомый человек, не имеющий в Англии никаких корней. Она просто выслушала ее, не высказывая никакого мнения, и Сильвия заметно взбодрилась после их разговора.

Во второй половине дня она занималась с близнецами математикой и географией. Потом нужно было просмотреть счета и поговорить с арендаторами. И уже на обратном пути из деревни к дому она увидела Колина, идущего к лесу . с удочками на плече. Она тут же сошла с тропинки и тихонько, стараясь остаться незамеченной, последовала за ним.

Она догнала его, когда он уже входил в воду. Мерседес стояла на берегу и смотрела, как Колин забрасывает удочку. Леска взвивалась над ним, поблескивая на солнце, упругой плавной линией, пока, подхваченная водой, не натягивалась как струна, и тогда Колин с трудом удерживал деревянное удилище. Он стоял босиком посреди искрящейся, бурлящей воды, закатав по колена брюки. Мокрые икры поблескивали на солнце. Его пиджак, ботинки и носки лежали на берегу, но жилетка оставалась на нем. Серебряные нити, вплетенные в серо-голубую ткань, казались такими же живыми, как и вода, обтекающая его щиколотки.

Его волосы отражали солнце, как золотой шлем, когда он, наклонив голову, следил за леской. Глаза щурились от алмазного блеска воды. Уголки губ приподнимались в едва заметной улыбке.

Она позвала его, и он обернулся. Улыбка мгновенно расцвела на его лице.

— Я думал о тебе, — сказал он.

Она почувствовала, как в груди разлилось тепло. Сев на берегу, она сняла туфли и чулки и поболтала ногами, охлаждая их в фонтане брызг, висящих над водой.

— А что ты думал обо мне? Расскажешь? — спросила она, помолчав.

— Нет, — сказал он, оглянувшись на нее через плечо. Потом снова забросил удочку. — Скорей всего нет.

Она была не против, что у него есть свои секреты. Мерседес откинулась назад, опираясь на локти.

— Тогда, может быть, ты расскажешь, что думаешь о моих братьях и сестрах?

— Я думаю, что не они нас запирали. Мерседес.

— Просто не знаю, на кого еще можно подумать. Я сегодня с ними целый день. Они ведь не как ты, Колин. Они просто не способны долго хранить секреты.

— Значит, ты и не пыталась добиться от них правды.

— Да, я не ставила себе такой цели, но мне кажется, что кто-нибудь из них обязательно бы проговорился. — Она покачала головой, все еще удивляясь их молчанию. — Ничего. Ни единого слова. Боюсь, мне придется с тобой согласиться.

— Чего тут бояться? — сухо заметил он.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Колин смотал леску и вышел на берег. Бросив удочку в траву, он сел рядом с Мерседес. Она выглядела восхитительно расслабленной, как тоненькая тростинка, которую беспечно колышет ветерок и нежит солнце. Он наклонился и поцеловал ее.

Губы ее были горячие и влажные. Она ответила нежно, без торопливости и без вызова. Это было медленное, томное исследование, оценка на вкус и на ощупь, узнавание уже знакомого и еще не изведанного. Она обрисовала кончиком языка его верхнюю губу, поцеловала в уголок рта.

Колин положил руку ей на грудь. Чувствовалось, как под тонкой тканью платья набухает и твердеет ее плоть. Она чуть выгнулась, помогая наполниться чаше его ладони. Его губы прикоснулись к чувствительной коже у нее за ухом. Она подняла подбородок, открывая ласкам длинную, стройную шею. Он поцеловал ее разрумянившуюся щеку и пульсирующую жилку под скулой.

Запах влажной травы смешался с ароматом ее волос. И локти больше не держали ее, когда она томно вытянулась под его телом. Она обвила руками его шею, и тень от его головы охладила ее разгоряченное лицо.

— Я знал, что ты думала об этом прошлой ночью, — прошептал он ей губы в губы. Она безмятежно улыбнулась.

— Я знаю, что ты знал. — Глаза ее заискрились от безмолвного смеха. — Но ведь тебе так понравилось смотреть на звезды, правда?

— Была такая полная луна.

— Да, вид был просто захватывающий!

— Мы сидели на самом верху крыши.

— И были похожи на воронье гнездо.

— Воронье гнездо не бывает под углом в сорок пять градусов. Разве что во время атлантического шторма.

— Это было прекрасно!

— Ты была прекрасна!

Лицо Мерседес захлестнула горячая волна. Она с благодарностью почувствовала его влажные губы на своих губах. Поцелуй длился, казалось, целую вечность. Наконец Колин оторвался от нее и сел. Мерседес лежала, пытаясь привести в норму дыхание. При этом она нежно поглаживала ему спину.

— Ты придешь сегодня ночью ко мне в комнату?

Она кивнула:

— Конечно.

— Потому что знаешь, что этого хочу я, или потому что этого хочешь ты?

Рука Мерседес застыла на его спине. Она подняла голову, потому что услышала, как кто-то торопливо продирается через прибрежный кустарник. Колин тоже услышал. Он быстро поднял ее на ноги и помог оправить платье и вытряхнуть травинки из волос. Потом отошел на несколько шагов и забросил в воду удочку. Когда показался Брендан, они оба выглядели очень естественно.

Мерседес понадобилось лишь мгновение, чтобы понять, что Брендан почему-то прибежал один.

— Где твой брат? — спросила она, бросившись к нему. — Что-нибудь случилось?

— С Бриттоном все нормально. Он остался, чтобы узнать и услышать как можно больше, пока я побегу предупредить вас.

Теперь заговорил Колин:

— Предупредить меня? А в чем дело?

Брендан замотал головой и судорожно перевел дыхание. Его маленькое личико раскраснелось от быстрого бега.

— Не вас. Мерседес. Приехали Северн с шерифом и ищут Мерседес.

Мерседес с облегчением вздохнула.

— Я уверена, ничего страшного, — сказала она. — Вероятно, шериф забыл вчера задать несколько вопросов. А Северн просто наш родственник. И вполне может приехать просто так. — При этих словах Колин и Брендан посмотрели на нее с откровенным скептицизмом, и она поспешила поправиться:

— Я не говорю, что мне это очень нравится, просто в этом нет ничего особенного.

Колин опять обратил все внимание на Брендана. Мальчугану явно не понравилось благодушие Мерседес.

— Что еще, Брендан?

— Я не знаю, сэр. Что-то там не в порядке. Северн… Ну Северн… как всегда. Только еще хуже. А мистер Паттерсон все время бегает по комнате. Наверное, он чем-то обеспокоен.

— Это они послали тебя разыскивать нас?

— Нет. Северн послал за Мерседес мистера Хеннпина, а он не знает, что она здесь, с вами. Он пошел в деревню, к арендаторам.

— Мне это совсем не нравится, — сказал Колин. — Я хочу поговорить с мистером Паттерсоном, прежде чем ты вернешься денной.

— Это просто смешно, — .ответила Мерседес, отбрасывая его подозрения. — Наверняка это что-нибудь по поводу завещания графа, вот и все. Может быть, мистер Паттерсон хочет сообщить нам, что с тебя сняты все подозрения.

Колина это не убедило.

— Все-таки будет лучше, если ты подождешь здесь.

— Это не имеет никакого смысла, — решительно возразила она. — Ведь они приехали не из-за меня.

Мерседес не представляла себе, как быстро все может поменяться. Когда она встретилась в библиотеке с Северном и Паттерсоном и предложила им перекусить, она и представления не имела, что за этим последует.

Лицо ее побледнело, когда она выслушала обвинения, выдвинутые против нее. Во рту у нее так пересохло, что она не в состоянии была ничего ответить.

Колин стоял у камина с невозмутимым видом. Он смотрел на мистера Паттерсона и понимал, что шериф искренне верит в то, о чем говорит. Это свидетельствовало о незаурядных способностях Северна в искусстве уговаривать и убеждать. Сам Северн был совершенно спокоен. Он предоставил представителю закона говорить вместо себя и безо всякого стеснения смотрел в глаза Мерседес и Колину.

Колин подождал, пока мистер Паттерсон кончит говорить. Брендан правильно оценил состояние шерифа. Тот явно нервничал. Да и то сказать — не каждый день ему приходилось обвинять представителя одного из самых старинных английских семейств в убийстве.

— В вашем изложении есть одна загвоздка, — обратился Колин к шерифу. — В нем нет ни слова правды.

Он заметил, что Мерседес чуть-чуть подняла голову, но это никак не изменило беспомощного, виноватого выражения ее глаз. Только он понимал, что ее вина была в той невинной лжи сегодня ночью, а ее отчаяние рождено невозможностью доказать, что это не более чем ложь.

— Да, Мерседес говорила мне все, что Северн повторил вам, но он стоял под дверью недостаточно долго, чтобы понять, что она все это выдумала в пику мне.

— Зачем ей это было нужно?

— Она разозлилась на меня за то, что я был зол на нее. Чего только мы не наговорили друг другу назло! Убийство графа вывело нас из равновесия и заставило говорить глупости.

Паттерсон задумчиво поскреб подбородок.

— Вы никак не производите впечатление человека, который прежде говорит, а потом думает. Колин пожал плечами:

— Да, но я не привык иметь дело с нелогичным и безрассудным женским умом.

На секунду ему показалось, что Мерседес сейчас вскочит со своего стула и вцепится в него когтями, как львица. И он в душе порадовался выдержке, которую она проявила, оставшись на месте.

— У вас ведь есть опыт в этом смысле, не так ли?

Шериф кивнул:

— Я женат уже двадцать один год.

— А я ровно столько же лет провел на море. Поэтому иногда бываю так неловок, что довожу женщину до белого каления, и тогда она непременно хочет доказать мне, что я дурак.

Он глянул на Северна.

— Интересно, что вам понадобилось так поздно в Уэйборн-Парке и почему вы подумали, что можете расхаживать где вам вздумается? Ведь вы же предъявляете эти странные обвинения, потому что вам это очень выгодно. — Он снова посмотрел на Паттерсона. — Надеюсь, вы приняли это во внимание? Если окажется, что завещание графа фальшивое, то Северн унаследует титул и захватит Уэйборн-Парк.

— Я это учитываю. Иначе я приехал бы сюда с самого утра. Я потратил утро и большую часть дня в Лондоне, разговаривая с Эшбруком и Дикинзом. Что касается приезда его светлости сюда в прошлую ночь, то он объяснил, что беспокоился о судьбе семейства и вернулся, чтобы предложить свою помощь.

Мерседес громко и отчетливо произнесла:

— Он предлагал свою помощь еще днем, и я тогда сказала, что очень признательна ему за это и что помощь мне не требуется.

— Я думал, вы ответили так из вежливости, — вкрадчиво заметил Северн, — Я бы не хотел, чтобы вы утруждали просьбами посторонних людей. Вам, конечно же, известно, что мне всегда разрешалось приезжать в Уэйборн-Парк и находиться в его пределах в любое время.

Мерседес почувствовала вопросительный взгляд Колина. Она кивнула:

— У него имеется ключ от одной из боковых дверей. Северн часто провожал моего дядю домой.

— Тот часто напивался до такой степени, что не мог без помощи подняться по главной лестнице, — пояснил Северн. — Кроме того, у бокового входа меньше вероятности кого-нибудь встретить. — И холодно продолжал:

— Я имел самые искренние намерения доложить о своем приезде, но, когда я поднялся в северное крыло, вы уже ушли. Комната капитана Торна тоже была пуста. Я спустился вниз и обнаружил, что там вас нет. Не знаю, что меня навело на мысль о северной башне, но я нашел вас там. Совершенно случайно! Поверьте, Мерседес. Я не хотел подслушивать, но когда услышал… Что мне оставалось делать? Я запер вас на ключ, чтобы успеть найти мистера Паттерсона. Он не был склонен делать скоропалительные выводы и хотел сначала навести дополнительные справки, но я не смог бы считать себя другом графа, если бы позволил его убийце гулять на свободе.

— Вы никогда не были никому другом, — сказала Мерседес. И обратилась к шерифу:

— Вы сказали, что беседовали с Эшбруком и Дикинзом. Если так, то тогда вам должно быть ясно, что подслушанное Северном — чистейшая ерунда. Я ведь никогда не видела этих людей. И конечно же, никогда не приезжала к ним с Северном, что бы он там ни говорил.

— Но вы были на «Таттерсоллзе»? — спросил Паттерсон.

— Да. Но не выходила из кареты. Северн увидел меня там и сам подсел ко мне, приказав кучеру ехать…

— Вы все же с ним куда-то ездили?

— Да, но…

Шериф поднял руку и покачал головой.

— Можете не продолжать, сударыня. Я действительно встречался с мистером Эшбруком и мистером Дикинзом. Они готовы подтвердить, что вы заплатили им, чтобы они подписали этот сомнительный документ. Они вспомнили вашу карету, и в любом случае они помнят, как вы упоминали, что кто-то ждет вас там. Мистеру Дикинзу даже показалось, что он увидел в окне кареты лорда Северна. Его описание было достаточно подробным и убедительным.

— Он лжет, — сказала Мерседес, поднимая голос. Колин подошел к ней и положил ей руку на плечо. Его прикосновение было очень легким, но она сразу поняла, что он хочет сказать, чтобы она успокоилась.

— Северн заплатил им, — сказал Колин.

— У меня на этот счет нет доказательств, — ответил Паттерсон. — А вот что у меня есть, так это чек на две тысячи фунтов с вашего счета, предъявленный в ваш банк в Лондоне. На нем стоят подписи как мистера Эшбрука, так и мистера Дикинза, и он достоверно повлияет на исход дела.

— Но мистеру Гордону они говорили совсем другое, — напомнил ему Колин.

— Они слово в слово повторили мистеру Гордону то, что велела им сказать мисс Лейден. Оба утверждают, что никогда не видели графа Уэйборна. При этом они очень точно описали его племянницу. — Шериф глубоко вздохнул и подергал себя за густые лохматые брови. Ему явно было не по себе, но он вынужден был действовать в соответствии со своим служебным долгом. — Сударыня, я бы хотел получить согласие на обыск в вашей комнате.

Темные брови Мерседес удивленно взлетели вверх.

— Обыск в моей комнате? Но ради чего?

Колин ответил за шерифа:

— Он ищет оружие. Вот теперь-то обвинение и лопнет как мыльный пузырь. Что же касается самого убийства, то у мистера Паттерсона в качестве доказательства останутся только слова, подслушанные им в северной башне.

— Да, я действительно произнесла эти слова. Но все это была ложь, просто моя выдумка.

— Мерседес! — Голос Колина прозвучал резко и предостерегающе. Она сама затягивала веревку у себя на шее. — Больше не говори ни слова. — Он повернулся к Паттерсону:

— Нет, она не дает вам разрешения на обыск.

— Причина достаточно серьезная, чтобы провести обыск без разрешения.

— Ага, вот как вы хотите действовать! Значит, вы можете и не иметь разрешения обвиняемой стороны?

— Так оно и есть. — Шериф встал.

— Я пойду с вами, — сказал Колин.

— Как вам будет угодно. А вы, Северн?

Маркус Северн отрицательно покачал головой:

— Нет, я останусь с Мерседес.

— Да катитесь вы ко всем чертям! — Она встала и быстро пошла к двери. — Я буду в гостиной со своими братьями и сестрами. — И, не дожидаясь разрешения мистера Паттерсона, она выскочила из комнаты.

Колин посмотрел ей вслед с нескрываемым восхищением. Потом придержал дверь и пригласил шерифа следовать за ним.

— Пойдемте?

Обыск проводился с сугубой тщательностью, которую Колин непременно оценил бы при других обстоятельствах. Шериф поднял матрацы, выдвинул ящики и заглянул под кровать. Он перещупал в гардеробе все платья Мерседес, а потом встал на колени и стал рыться внизу. И в какой-то момент Колин сразу понял, что обнаружено что-то необычное. Шериф нахмурил брови и еще сильнее сжал тонкие губы. И только по выражению его глубоко посаженных глаз можно было понять, что находка не сулит ничего хорошего.

— Что там? — спросил Колин, подходя ближе, Шериф сел на корточки. Его руки были полны одежды. Брюки… галстук… рубашки и пиджак… сапоги — это была мужская одежда. Мистер Паттерсон встал и взял в руки пиджак. И не только для того, чтобы продемонстрировать его, но чтобы прикинуть его размер к фигуре Колина. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что это не могло принадлежать капитану.

— Это одежда графа, — печально произнес мистер Паттерсон. Он тщательно рассмотрел каждый предмет, все аккуратно сложил и взялся за сапоги. Один оказался значительно легче другого. Он отложил его в сторону и засунул руку в другой. С сожалением, которое явно читалось в его глазах, он вытащил пистолет.

Колин остолбенел.

— Он заряжен? Шериф осмотрел оружие.

— Да.

— Тогда из него не стреляли.

— Не стреляли с того момента, как он был заряжен. Это не поможет мисс Лейден.

— Неужели вы действительно думаете, что она убила графа?

— Не важно, что я думаю. Я только собираю улики. А судьи и присяжные сделают остальное.

— Но этому есть реальное объяснение.

Мистер Паттерсон кивнул.

— Мне не следовало бы говорить вам это, но я восхищался отцом мисс Лейден, и иногда мне приходит в голову, что вы немного похожи на него. Неприятностей у миледи сейчас по горло, но и ваши еще не закончились. Вы подписали чек, которым оплачено фальшивое завещание, и, выслушав ее признание, не пришли ко мне.

Колин не стал повторять, что это признание — выдумка. События давно перешли тот рубеж, когда их можно было считать правдоподобными.

— Оба ваших алиби подозрительны, потому что совершенно ясно, что один из вас вынужден защищать другого. Я знаю только один законный путь к тому, чтобы вас нельзя было заставить свидетельствовать против нее, а ее против вас.

Мистер Паттерсон собрал вместе одежду, сапоги и пистолет и вынес их в коридор.

— Тут есть над чем подумать, — сказал он. — Да-да, подумать!

Мерседес было предъявлено обвинение, и она была арестована. Ее семье и Колину оставалось лишь наблюдать за всем этим. Хлоя с Сильвией тихо плакали. Близнецы набросились на несчастного мистера Паттерсона с кулаками с таким энтузиазмом, что Колину пришлось их оттащить, а Мерседес сделала им внушение. Ей разрешили взять чемодан с самыми необходимыми вещами. Колин проводил ее до кареты шерифа. Северн был на собственной лошади.

— Попросите его уехать, — сказал Колин шерифу. — Вам не требуется помощь, чтобы доставить Мерседес в тюрьму. А если вам все-таки нужна помощь, я предоставлю вам кого-нибудь другого.

Паттерсон согласился. Он подошел к Северну и коротко переговорил с ним.

Маркус пожал плечами. Холодно усмехнувшись, он кинул взгляд в сторону Колина, не оставляя сомнений в том, что между ними не может быть никакого согласия.

Колин подождал, пока тот немного отъехал, потом наклонился к окну кареты, чтобы поговорить с Мерседес. У нее было очень бледное лицо и серые, без кровинки, губы. Он положил ладонь на ее сложенные на коленях руки. Они были холодные как лед!

— Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, — тихо сказал он.

Ответа не последовало. Мерседес сидела неподвижно, глядя прямо перед собой.

Он слегка встряхнул ее, и тон его стал требовательным.

— Скажи, что ты веришь мне!

С ней уже случилось все, что только могло случиться. Что же еще он собирается «не допустить»?

— Я верю тебе.

Она сказала так, потому что знала, как это для него важно. Ее серые глаза наполнились слезами, но она су