Book: Год Дракона



Год Дракона

Вадим Давыдов

Год Дракона

Купить книгу "Год Дракона" Давыдов Вадим

РЕЙС «LUFTHANSA». МИНСК – ФРАНКФУРТ-МАЙН. МАРТ

Услышав призыв стюардессы пристегнуться и воздержаться от курения, Андрей закрыл крышку своей верной старенькой «Тошибы» [1] и посмотрел в иллюминатор. Сплошной ковер из облаков под крылом – без единого разрыва – полностью закрывал землю. Корабельщиков вздохнул: ранняя весна в Германии – не самое лучшее время для путешествий. Он куда больше любил прилетать во Франкфурт ясной летней ночью, когда через толстый плексиглас открывается волшебная панорама городских огней – удивительный, невероятный, прекрасный мир, великая Европа, старушка Европа, куда так здорово приезжать и откуда так нездорово – прямо-таки вредно для здоровья – возвращаться.

Нельзя сказать, чтобы Андрей был совсем уж недоволен своей жизнью. Скорее, напротив: он много лет успешно руководил общественной организацией с не слишком понятным для непосвященных названием, смысл существования которой сводился к двум пунктам. Во-первых – возможности без суеты и лишней помпы содействовать сокращению количества и, главное, качества взаимных предрассудков, осложняющих жизнь гражданам, не принадлежащим к титульной нации или конфессии. Другой задачей этой самой «лиги в защиту евреев и велосипедистов», как частенько Корабельщиков называл про себя собственную контору, было обеспечивать возможность ему лично, Андрею Андреевичу Корабельщикову, «молодому человеку с высшим образованием без определенных занятий» как раз где-то уже под сорок, не менее четырех раз в году дней на десять покидать постылое «отечество рыночного социализма» и чувствовать себя гражданином мира.

Обстоятельства совпали весьма счастливо: Андрею удавалось вкушать радости цивилизации не за счет спекуляций гуманитарной помощью для инвалидов и детей Чернобыля. Ему крупно повезло: еще на заре создания своей Лиги он нашел – или его нашли, что не имеет ровно никакого значения, поскольку важен результат – организацию с похожим названием и целями, только со штаб-квартирой в Германии и бюджетом куда более увесистым, нежели Андрей мог себе вообразить. Его охотно взяли на финансовый буксир, и теперь он совершенно спокойно летал «Люфтганзой» и останавливался в стандартных, но уютных отелях. Как говорится, на свободу – с чистой совестью. Совесть у Андрея была и в самом деле чиста. Мало того, – он был убежден: с иным состоянием этой самой совести он не мог бы столь беззаботно наслаждаться прелестями загнивающего капитализма.

Новехонький лайнер сел на бетон мягко, словно в перину. В салоне раздались аплодисменты и одобрительный свист. Андрей улыбнулся, – его всегда удивляла та почти детская непосредственность, с которой европейцы умеют радоваться даже самым незначительным мелочам.

АЭРОПОРТ ФРАНКФУРТ-МАЙН. ТЕРМИНАЛ 2. МАРТ

Вещей у Андрея, кроме сумки с компьютером и парой смен белья, носков и рубашек, не было, и он, благополучно миновав паспортный контроль и зеленый коридор таможни, вышел в зал прибытия. И страшно удивился, увидев не кого-нибудь там, а саму Труди Грюнн – вот уже лет пятнадцать бессменную секретаршу германской Лиги, с табличкой, на которой значилось «Herr Korabelstschikow», призывно машущую рукой. Андрей подбежал к ней:

– Труди, дорогая! – Корабельщиков наклонился, подставляя для дружеского поцелуя гладко выбритую щеку. – Чем обязан такой честью?

– Узнаешь, – загадочно усмехнулась Гертруда. – Поехали! Это весь твой багаж?!

АУГСХАЙМ, ГЕРМАНИЯ. МАРТ

Первое, что увидел Андрей по прибытии, был автомобиль. Этот «Майбах» – а это был, без всякого сомнения, чешский «Майбах», хотя и без эмблемы, уже ставшей легендой, – явно не принадлежал к серийным образцам. Двухдверное купе. На крыше – огромный, на всю ширину крыши, «шеврон» темного плексигласа, под которым легко угадывались проблесковые маячки. Двадцатидвухдюймовые колеса, закрытые глухими, без единого отверстия, сверкающими дисками, дополняли картину. Сквозь зеркальный фотохром остекления невозможно было разглядеть никаких деталей в салоне. Андрей перевел взгляд на номер машины и приподнял брови: собственно, номера не было и в помине. Даже место для него, похоже, не было конструктивно предусмотрено. Андрей обошел автомобиль и убедился: вместо выштамповки под номер сзади – сплошная светоотражающая панель.

– Нравится? – Труди заговорщически подмигнула и довольно улыбнулась. – Он сегодня с семи утра тут. Брудермайер прилетел вслед за ним чуть ли не в трусах и сразу отправил меня за тобой во Франкфурт. Уж не знаю, насколько это правда, но мне шепнули, что Майзель приехал повидаться с тобой...

– Кто?

– Как кто?! Да Майзель!

– Майзель?! Со мной!? Так это... – Андрей даже слегка отпрянул. – Перестань. При чем тут я?!

Они вошли внутрь. В здании царила одновременно приподнятая и взвинченная обстановка, характерная для посещений Лиги денежными мешками. По сновавшим туда-сюда с ужасно деловым видом господам и дамам из попечительского совета, озабоченно кивавшим Андрею и тотчас же устремлявшимся прочь, было ясно – размеры денежного мешка, свалившегося на этот раз к ногам Президента Лиги, преподобного доктора Юлиуса Брудермайера, превосходят все мыслимые и немыслимые границы.

МИНСК, БЕЛАРУСЬ

Все началось месяцев шесть назад, когда Андрей впервые услышал о «Golem Foundation» в Минске и о его основателе – миллиардере Даниэле Майзеле. Собственно, о Майзеле он слышал и раньше. Хотя финансовые магнаты, не в пример шоуменам, редко становятся объектом пристального внимания прессы, за исключением форбсовских [2] рейтингов, Майзель принадлежал к исключениям. Гул о нем постоянно присутствовал в медиа-контенте [3] , как некий тревожный, будоражащий фон. То его охрана – не охрана даже, а целая карманная спецслужба, с отрядом коммандос, созданного чуть ли не по рецептам хайнлайновской «звездной пехоты», не исключая соответствующую атрибутику – устроила перестрелку в Женеве при попытке швейцарской прокуратуры «пригласить» этого самого Майзеля на допрос, причем такую, что... То вдруг покатились невнятные слухи о незаконных поглощениях целого списка ведущих мировых операторов мобильной связи. Потом – посыпались обвинения в убийствах, вымогательстве и биржевых махинациях. То сообщали о взрывном росте телекоммуникационного рынка и намекали, что без Майзеля и тут не обошлось. То извергались, словно из рога изобилия, многостраничные размышления разномастных аналитиков на тему монархических переворотов в Восточной и Центральной Европе, о стремительном экономическом рывке Чешского королевства, в считанные годы опередившего страны «семерки» по качеству жизни, о вхождении Чехии в клуб ядерных держав, о смене состава Совета Безопасности ООН, куда вошли Чехия, Япония, Бразилия, Индия и каким-то совершенно невероятным образом Намбола, императора которой считали марионеткой, полностью контролируемой Прагой. То появлялись отрывочные и маловразумительные комментарии об источниках богатства Майзеля и деятельности возглавляемого им транснационального холдинга со странным названием «Golem Interworld». Захлёбываясь, – кто от зависти, а кто и от восторга, – живописали беспримерную по мощи и красоте, молниеносную и успешную войсковую операцию по выручке чешских инженеров-связистов, захваченных в заложники в Алжире, после которой правительство вдруг подозрительно легко и быстро покончило с гражданской войной, унесшей жизни полумиллиона человек... Вопили о налете Королевских ВВС на ядерный реактор под Тегераном, – в тридцать секунд разнесли все в пыль, а потом сбросили какие-то абсорбенты, так что последующая инспекция МАГАТЭ, срочно допущенная в страну обделавшимися с перепугу аятоллами, не нашла никаких следов атомной заразы. То взрывались – впрочем, тут же и замолкали, словно по команде, – рассуждения о росте католического влияния в мире, особенно в Азии и Африке. Словом, трудно было пройти мимо информации о человеке, наделавшем столько шума. Правда, толком-то о нем как раз ничего известно не было. И ни разу Корабельщикову не попалось на глаза ни одного фото Майзеля, даже самого плохонького.

При первом же телефонном разговоре с уполномоченным Фонда Андрея предупредили: в задачи фонда вовсе не входит материальное субсидирование общественных организаций, и предназначен он для помощи предпринимательским и прочим структурам Чешского королевства. Сумев убедить собеседника в необходимости встречи, Андрей был готов ко всякого рода неожиданностям. Однако увиденное без преувеличения потрясло его. Во-первых, «Golem Foundation» почему-то находился на территории чешского посольства. Подойдя к калитке с коронованным львом, позвонив и назвавшись, Андрей слегка отпрянул: раздалось тихое шипение гидравлики-пневматики, и калитка распахнулась со скоростью, непостижимой для своего веса. Андрей прошел через двойную арку системы контроля безопасности, где здоровенные парни в штатском, никак не скрывавшем их безусловной принадлежности к военной косточке, проглядели его до самой души, – а может, и глубже. Пройдя дальше, Андрей совсем обалдел. Территория, занимаемая посольством и Фондом, казалось, пребывает в другом измерении – снаружи совершенно невозможно было представить себе, что здесь расположились, да еще так привольно, столько построек и людей. Он увидел стоящие под навесом автомобили – новенькие, сверкающие черным перламутром, хромом и зеркально-непрозрачным остеклением, вызывавшем лютую зависть беларуских «крутых», «Мерседесы» и два «Майбаха» – «пульман» и седан, с королевскими гербами на дверях, – и камуфлированные бронемашины. И вертолет – матово-ночной, с высоким узким силуэтом и странными, похожими на вертушки гидротурбин, спаренными винтами. Корабельщиков вдруг вспомнил одну из историй, пересказываемых конспиративным полушепотом на минских кухнях: во время «Чернобыльского Шляха» не то в прошлом, не то в позапрошлом году кто-то из сотрудников посольства, наблюдавший за шествием, был – разумеется, «ошибочно» – задержан ОМОНом. А спустя несколько часов разверзлись ворота с золотыми львами, и вынеслись оттуда эти самые бронемашины, и отряд легендарной королевской воздушной пехоты, покрывшей себя неувядаемой славой в боях под Приштиной и Тираной, о чем тоже шептались с восторгом и благоговением, налетел на Минский горотдел МВД, где находились под охраной ОМОНа задержанные в этот день участники «Шляха», уложил мордами в грязь и ментов, и «краповые береты», всех выпустил и забрал своего, а командир десанта сказал серому от ужаса ментовскому начальнику на чистейшей беларуской мове: еще разочек так ошибетесь, всем вам лоб зеленкой намажем, и «усенародна избранаму» заодно... Андрей тогда не то чтобы не поверил, но как-то скептически к этой истории отнесся: уж больно на сказочку было похоже. А потом узнал: нет, не сказка. И проглотила это наглая и смелая против безоружных людей лукашенковкая банда, не поперхнувшись. И скандалить не решилась. Потому что силу почуяла.

В помещении Фонда ощущалась не столько роскошь, сколько запредельное удобство и солидность. Ну, богатство, усмехнулся про себя Корабельщиков. Дюжина комнат, на столах – портативные компьютеры в док-станциях, стоившие, как хорошая, пускай и подержанная, «иномарка», подключенные к локальной сети при помощи радиорелейного оборудования; групповой факсимильно-множительный аппарат и типография размером с большую стиральную машину, на которой можно было запросто, не перенапрягаясь, выпускать хоть «Плейбой» всероссийским тиражом. Мощнейшие сплит-кондиционеры превращали расплавляющее город августовское пекло в прохладу майской ночи. Быстренько прикинув в уме, сколько может стоить все это великолепие с учетом транспортных, таможенных и прочих накладных расходов, Андрей только вздохнул и подумал: есть же люди, которым деньги некуда девать!

Встретили его не то чтобы прохладно – скорее безразлично. Еще один охранник на входе попросил предъявить факс с подтверждением даты и времени встречи и документы, после чего практически мгновенно проводил Андрея к милой девушке в строгом твидовом костюме, очках и с «деловой» прической. Табличка на двух языках, чешском и беларуском, извещала Корабельщикова, что перед ним «консультант по программам „Golem Foundation“ Галина Геллер». Девушка чрезвычайно быстро, но внимательно просмотрела информационный буклет его Лиги, заявку на проведение конференции «Молодежь против предрассудков» и задала несколько вполне профессиональных вопросов. Затем, одарив Андрея не менее профессиональной улыбкой, назвала дату и время, когда ему следует позвонить ей, чтобы узнать результат.

А вот потом развитие событий пошло, что называется, не по сценарию. Ровно через сутки пани Геллер сама позвонила Андрею и чрезвычайно любезно осведомилась, когда господину Корабельщикову угодно прибыть по известному адресу для конфиденциальной беседы. Он чуть не гаркнул в трубку «Да хоть сейчас!!!» Сдержав первый душевный порыв, Андрей после долгого «раздумья» предположил, что завтра к семнадцати ноль-ноль попытается быть. Положив трубку на рычаг так осторожно, словно она была сделана из богемского стекла, он потянул вниз шнур воображаемого паровозного гудка:

– Yes!!!

– Есть причины для веселья? – поинтересовалась Татьяна, сев на диване и отложив в сторону студенческие контрольные.

Андрей гордо посмотрел на жену:

– Ну, вроде. Я, тьфу-тьфу-тьфу, раскрутил «Голем» на конференцию!

– Так просто?! – Танины брови удивленно приподнялись.

– Сам удивляюсь, – Андрей усмехнулся. – Но вряд ли меня стали бы приглашать для отказа. Что скажешь?

– Давай обсудим это завтра, когда вернешься с победой, – и Татьяна снова взялась за тетради.

На следующий день в «Golem Foundation» Андрея встречал улыбающийся охранник, а прямо-таки сияющая от счастья пани Геллер сообщила – его заявка рассмотрена и принято решение субсидировать указанное мероприятие:

– У вас есть зарубежный счет, на который мы могли бы перевести указанную сумму?

– Зарубежный? – Андрей замешкался. – Собственно говоря...

– Если нет, это не страшно, – еще радостнее улыбнулась пани Геллер, – Вы можете воспользоваться корпоративной картой «Visa» нашего фонда. Вас устраивает такой вариант?

– Э-э...

– Заявленная вами сумма в двадцать семь тысяч долларов поступит на счет карты в три этапа, два раза по десять и последний раз семь тысяч. Первый перевод мы производим сразу, последующие – через восемь часов после того, как вы предоставите нам счета, справки и платежные документы, покрывающие пятьдесят и одну десятую процента суммы предыдущего взноса. Мы полностью осознаем тонкости денежного обращения в республике, и предоставляемые документы могут быть не фискального характера. – Галина снова улыбнулась и добавила уже совсем не казенным тоном: – Мы не шпионим за нашими клиентами, но знаем, что сколько стоит и где. Пойдемте, – она взяла Андрея под локоть, – я уже подготовила договор о сотрудничестве Лиги с нашим Фондом.

После долгих усилий Корабельщиков, наконец, построил подобающую ситуации мину на лице и несколько раз кивнул – слов не было. Одни слюни.

Вернувшись домой, Андрей весь вечер вместе с женой пытался определить причину столь внезапной благосклонности «Golem Foundation» к его скромной деятельности. Корабельщиков никак не мог успокоиться и ходил из угла в угол по комнате:

– Они дали мне деньги так, как будто сто лет работают со мной, двадцать семь тысяч для них – мелочь!

– Сколько, ты сказал, стоит компьютер у этой консультантки?

– Да тысяч пять, не меньше!

– Ну, так это всего-навсего шесть таких компьютеров, – хитренько улыбнулась Татьяна. – Насколько я знаю, этот Майзель ворочает такими миллиардами, что...

– Он бы не заработал столько, если бы не считал каждый цент, поверь мне!

– Не сомневаюсь, – пожала плечами Татьяна. – Все равно, мне кажется, мы с тобой сейчас ничего не поймем, даже если вывернем себе все мозги. Давай посмотрим, что будет дальше. Я понимаю, предложение это банально, но... Есть альтернатива?

– Подожди, – Андрей присел на диван рядом с женой, раскрыл ноутбук, вставил телефонный провод в разъем модема и вышел в Сеть. – Хочу посмотреть, что есть о Майзеле.

Несколько первых ссылок выстроились столбиком на странице поисковой системы. Одна из них вела на страницу энциклопедии «Кирилл и Мефодий». Андрей щелкнул по ней кнопкой мышки:

– Смотри, Танечка...

Татьяна подвинулась ближе и заглянула в экран.

«Майзель, Даниэль, – настоящие имя, фамилия, год и место рождения неизвестны. Согласно официальной версии, является потомком еврейских переселенцев из Чехословакии, проживавших в США с начала 30-х гг. 20-го в. По имеющимся сведениям, будучи финансовым советником и специалистом по новейшим банковским электронным коммуникациям, организовал и возглавил скоординированную с ФБР США атаку своей компании на финансовые структуры колумбийских и венесуэльских наркокартелей, от которой последние так и не оправились, потеряв практически все свои капиталы и лишившись финансового инструментария. По информации „КиМ“, является эмигрантом из одной из республик бывшего СССР, однако подтвердить этот факт не представляется возможным. Создал и возглавляет в настоящее время финансово-информационный концерн „Golem Interworld“ со штаб-квартирой в Праге. Согласно информации ЦРУ США, контролирует объединенный консорциум сотовых операторов Godafone, насчитывающий около 2 миллиардов пользователей по всему миру, и GPSi – систему глобального позиционирования Golem Positioning System, корпорацию SoftGo (80% рынка пользовательских и серверных платформенно-независимых операционных систем четвертого поколения), многочисленные банковские и консалтинговые структуры, в частности, Асахи-Манхэттэн Бэнк оф Филадельфия, Креди Юропэн, Париба-Сюисс и многие другие, оффшорные компании, торгующие оружием и боеприпасами, автомобильные концерны Даймлер-Ройс-Шкода и Фольксваген-Татра-Бентли, авиакомпании Стар Альянс, авиакосмические концерны АэроПраг, Локхид-Мартин и др. По мнению журнала „Форбс“, личное состояние М. исчисляется сотнями миллиардов долл., однако достоверных сведений об этом нет. Страны Еврозоны, США и Швейцария неоднократно пытались привлечь М. и его структуры к юридической и уголовной ответственности за многочисленные нарушения антимонопольного законодательства и финансовые махинации, а так же за другие преступления, в т.ч. против личности, однако эти попытки успехом не увенчались, во многом благодаря активному дипломатическому и экономическому противодействию со стороны восточноевропейских государств.



По слухам, М. пользуется беспрецедентным влиянием на королевский двор и правительство Чехии, армейские, разведывательные и полицейские структуры, а так же на монархов других восточноевропейских стран и правительства Польши, Словакии, Литвы, Латвии, Эстонии, Молдовы и Украины. Принимал самое активное участие в революционном антикоммунистическом движении и последующем становлении и укреплении Чешского королевства и королевской власти, в том числе методами, до сих пор вызывающими определенные споры в кругах европейской интеллигенции. С его именем связывают создание Монархической Ассамблеи и т. наз. Пражского Альянса – военно-политического и экономического союза, в который входят, кроме стран бывшего Варшавского пакта, Югославия, а так же Намбола и Япония. М. приписывают ведущую роль в резком усилении влияния правящего императора Японии Ярухито, изменении конституции этой страны в области военного строительства и внешней политики. По сведениям «КиМ», структуры, контролируемые М., принимали и принимают самое активное участие в политической и экономической жизни этих государств. Известно также, что тесные узы связывают М. с Ватиканом. М. не занимает никаких государственных постов и не является формальным руководителем контролируемых им структур, не появляется на публике, не дает интервью и ведет весьма замкнутый образ жизни. Постоянно проживает в Праге, где, подобно средневековому Голему [4] , сделался персонажем многочисленных легенд, привлекающих в этот город сотни тысяч туристов со всего мира. Напр., одна из них гласит, что М. никогда не спит и обладает сверхъестественной способностью неожиданно появляться во многих местах одновременно. Другая легенда утверждает, что М. днем работает, никогда не покидая центральной башни «Golem Interworld», которая видна практически из любой точки Праги, а ночью кружит по городу, охраняя мирный сон пражан, и того, кому удастся увидеть М. лицом к лицу, ожидает богатство и счастье».

– М-да... Из СССР, значит. Ну, дает этот парень жару! Смотри-ка, ни одной фотографии. И про жену-детей ни полсловечка. Знаешь, на что это похоже? – пробормотал Андрей.

– На что?

– Нет-нет... Это я так. Ничего.

– А про короля этого чешского что-нибудь есть?

– Давай посмотрим. Ого!

«Вацлав V – чешский король, принял имя В. при коронации. Настоящее имя – Уильям Уэсли Эдвард Джереми, седьмой граф Стеттон. Потомок двух царствующих домов 15 – 20 веков – Пшемысловичей-Ягеллонов (Св. Римск. Империя, Чехия, Вел. Кн. Литовское) и Романовых. Служил в брит. армии, участвовал в Фолклендской войне, вышел в отставку в чине майора воздушно-десантных войск. Награжден орденами за мужество и боевые заслуги. Имеет ученую степень доктора философии, в совершенстве владеет несколькими славянскими языками. После выхода в отставку – на дипломатической службе. В 1987 году неожиданно покинул Великобританию и переселился с семьей в Прагу, где принимал активное участие в начавшемся революционном движении и затем в результате Акта народной воли был коронован как Вацлав V. Пользуется беспрецедентным авторитетом и любовью граждан страны. Практикует жесткий, авторитарный стиль руководства.

Женат, имеет шестерых детей. Супруга – Марина (Марианна), урожденная Милутинович-Скалон, происходит из древнейшего сербского королевского дома Милутиновичей, правнучка эмигрировавшего в Великобританию русского генерала Белой армии Е.Г. Скалона. При коронации вместе с мужем и детьми была крещена в католичество».

– Просто высший пилотаж.

– Да уж...

– Интересно. Такое устроить под носом у мировых держав! Как они его не прихлопнули?!

– Сразу не разглядели, наверное. Да и не до того им было в это время... Крутится жиденок какой-то, в королей играет. А когда спохватились – все, тут тебе и бомба, и полный набор остальных прелестей, – выходи строиться.

– Найди Чехию.

– Ищу. Ух ты, красота какая!

– Это Прага?

– Да. Это Прага...

«ЧЕХИЯ, Королевство Чехия, официальное название – Великое Чешское Королевство Богемии, Силезии и Моравии. Государство в Центр. Европе. Ок. 80 тыс. км. Население ок. 12 млн. человек (1999); чехов 82%, словаков 3%, немцы, венгры, сербы, словенцы, русские, евреи. Официальный язык чешский. Подавляющее большинство верующих католики (89%). Административно-территориальное деление: 75 районов. Столица Прага. Жесткий визовый режим, в особенности для граждан стран с преимущественно мусульманским населением и Китая.

Чехия – парламентская конституционная монархия с сильной королевской властью. Во главе государства находится король (с 1988 года – Вацлав V Ягеллон). Король назначает членов Государственного Совета и Кабинета Министров и является постоянным и бессменным председателем Госсовета и Верховным главнокомандующим вооруженных сил. Законодательный орган – двухпалатный парламент (Сенат и Народное собрание). Король является также патроном Карлова университета (осн. в 14 в., ок. 200 000 студентов, 1999), крупнейшего научно-исследовательского и образовательного центра в Европе.

Индустриально-аграрная страна. В структуре национального дохода (%, 1999): сельское хозяйство 3,2, промышленность 61, услуги 33. Топливно-энергетическая промышленность, термоядерная энергетика, металлургия, авиакосмическая, автомобильная, химическая, тяжелое и точное машиностроение, легкая и пищевая промышленность. Добыча бурого и каменного угля (с 1993 г. постоянно сокращается ввиду ненадобности), железной руды. Производство электроэнергии 260,6 млрд. кВт/ч (1998). Главные промышленные центры Прага, Пльзень, Острава, Брно. В сельском хозяйстве свеклосеяние, посевы пшеницы, ячменя и картофеля, хмелеводство, садоводство, молочно-мясное скотоводство, птицеводство. Длина железных дорог 19,5 тыс. км, автодорог 97,9 тыс. км (1998). Экспорт: машины и оборудование, изделия авиакосмической, оружейной, автомобильной, пищевой, легкой, стекольно-керамической промышленности и др. Основные внешнеторговые партнеры – страны Восточной Европы, Латинской Америки, Япония, Намбола, Израиль, США и ЕЭС. Иностранный туризм. Денежная единица чешская крона, являющаяся твердой конвертируемой валютой. Имеет свободное хождение на территории стран Пражского Альянса (см.) и Намболы (см.). Средний годовой доход на душу населения в 2000 г.: 27 837 крон (ок. 12 000 долл. США). Имеет чрезвычайно привлекательный инвестиционно-налоговый климат. Финансово-кредитный рейтинг АА+.

Чехия – крупная ядерно-космическая держава. Космодром «Скайбэй» находится в Намболе, в непосредственной близости от экватора. Располагает мощной группировкой военных спутников, а так же спутников наблюдения и связи на различных геостационарных орбитах (259 шт., 2000 г.). Крупнейш. в Европе вооруж. силы, ок. 200 000 чел. (из них Белый Корпус, по обр. фр. Иностр. легиона, ок. 40 000 чел.), в основном возд.-десантные подразделения и Экспедиционный корпус, ВВС. Оснащена по последнему слову военной науки и техники. Нац. гвардия 100 000 чел. Постоянно принимает участие в региональных конфликтах (о. Тимор, Чад, Непал), во время первой Балканской (Боснийской) войны активно способствовала падению режима Милошевича и установлению Югославской монархии (1993). Во время второй Балканской (Косовской) войны 1996 г. вместе с югославской армией оккупировала Албанию, из которой вывела вооруженные силы после «умиротворения» албанцев и создания марионеточного правительства, полностью подконтрольного Белграду. Способствовала созданию и укреплению Империи Намбола на территории б. Намибии, Анголы, части Камеруна и Конго. Имеет военные базы в странах Пражского Альянса».

– Ни фига себе заявочки! Ты знал про это?!

– Ну... В очень общих чертах. Пока в посольстве вот не побывал, – как-то и не интересовался особенно. Это просто в голове не укладывается. Я слышал только, что они с Израилем очень сильно против арабов дружат и Мельницкий Ребе туда переехал со всем своим хозяйством.

– А ты говоришь – тридцать тысяч. Пыль на сапогах, и то дороже стоит.

– Нет, это же надо, – Андрей с сердцем захлопнул крышку компьютера, вскочил и заходил по комнате. – Каких-то полтора десятилетия!

– Ну да. Каких-то. Жизнь целая, Андрюшенька. Наша жизнь!

– Так и я же об этом, Танечка! – почти закричал Корабельщиков. – Ты посмотри, что у них! А тут...

– Андрей, успокойся. Мы совсем неплохо живем.

– Мы-то – неплохо. А все остальные?!

– Всех не перебреешь. Это во-первых. Каждый своим делом занят. И у каждого своя судьба. Нам их ситуацию даже не примерить, не то что...

– Я знаю. Так хочется!

– Давай попросим политубежища, – усмехнулась Татьяна. – После конференции.

– Не самая плохая мысль, кстати. Кое-кто из «сумленных беларусов» там не первый год пасется. Как бы это выбраться туда, чтоб взглянуть одним глазком?

– Поработаем на Юлиуса – попроси, чтобы премировал тебя турпоездкой.

– Я – да. А ты?

– У меня хватает забот. Расскажешь, а я послушаю. Все, Андрюша. Мне еще кучу контрольных проверить надо!

Потом была конференция, высокие гости, комплименты Юлиуса и его плохо скрываемая радость – расходовать собственный бюджет на Андреево мероприятие не пришлось. Поздравительная телеграмма за подписью самого Майзеля подоспела прямёхонько к открытию. И это само по себе выглядело не менее странно, чем все предварявшие эту телеграмму события, вместе взятые, – еще и потому, что зачитывал ее чешский посол собственной персоной, прибывший в смокинге и со свитой, полагающейся при официальном визите к главе государства. Корабельщикова сложно было удивить протокольной помпезностью – он сподобился получить аудиенцию у понтифика в компании с Юлиусом и еще несколькими членами Лиги около года назад, а на приемах, устраивавшихся главами государств по случаю проводимых Лигой мероприятий, бывал и вовсе несметное количество раз. Однако в этот день все было иначе: не преподобный Юлиус и не главный жертвователь Лиги, сэр Мозес Гирстайн, поглощали внимание присутствующих очно и заочно, а сам Андрей... Это было чрезвычайно приятно, хотя хлопотно и несколько утомительно. Единственное объяснение, которое приходило Андрею в голову в связи со столь пристальным вниманием самого Майзеля к его скромной персоне, – тот факт, что владелец «Golem Interworld» выделил на забавы участников конференции без малого тридцать тысяч.

АУГСХАЙМ. МАРТ

Корабельщиков сидел в огромной приемной перед кабинетом Брудермайера, которая по совместительству выполняла роль зала для совещаний, если Попечительский совет Лиги собирался в расширенном составе, и просматривал газеты. Наконец, дверь открылась, и на пороге появились окруженные сотрудниками Лиги преподобный Юлиус и Даниэль Майзель собственной персоной. Увидев Андрея, поднявшегося навстречу вошедшим, Майзель легонько отстранил что-то втолковывавшего ему Брудермайера, раздвинул плечом свиту и шагнул к Корабельщикову. В следующую секунду Андрей едва устоял на ногах, потому что Майзель сказал на чистейшем русском языке:

– Дюхон, черт тебя подери, если б ты знал, как я рад видеть твою опупевшую рожицу! – Майзель взял его ладонь в обе руки и стиснул так, что Корабельщиков чуть не вскрикнул. – Я просто годы провел в мечтах увидеть у тебя именно такую вот морду лица, – он заговорщически подмигнул Андрею. – Мы с тобой попозже оттянемся на предмет воспоминаний, а сейчас сделай вид, что все чик-чак, добро?

Андрей знал, что это невозможно. Человек, которого он видел перед собой, абсолютно не был ему знаком. Корабельщиков мог поклясться: он никогда не видел господина Майзеля и первый раз в жизни слышит его голос. Но интонации, эти переходы на высокие тона в конце каждой фразы, эти словечки, особенно – «Дюхон»! «Чик-чак», «морда лица»... Только один человек мог сказать такое и так – Данька Бернштейн, его одноклассник, а потом и однокурсник по Институту радиоэлектроники, уехавший в Штаты много лет назад и вскоре пропавший там безо всякого следа.

Но человек, стоящий перед ним, ни в коем случае не был его пропавшим приятелем. Майзель был много выше – даже выше Андрея, явно далеко за метр девяносто, шире в плечах и тоньше в талии. И одет он был во что-то непонятное – высокие полуботинки, узкие брюки, не то пиджак, не то плащ поверх спортивной рубашки, плотно обтягивающей мускулатуру на зависть кому угодно, и все это по цвету и по виду напоминало оружейный металл. А при каждом движении шло как будто волнами, словно и в самом деле было жидким металлом. Или чешуей. Что за чертовщина, подумал Корабельщиков, а глаза-то! Ни черты лица, ни телосложение, ни манера двигаться – ничто в этом человеке даже отдаленно не напоминало Даньку Бернштейна. Он был не больше похож на Даньку, чем Андрей – на Будду.

Андрей понял: решить возникшую проблему без посторонней помощи ему – во всяком случае, немедленно – не удастся. И он сделал лучшее, что мог – заговорщически подмигнул Майзелю в ответ.

Дальше уже стало полегче. Их представили друг другу, Андрея назвали надеждой и опорой межконфессионального диалога в Беларуси, что, естественно, было весьма смелой гиперболой. Майзель отреагировал благожелательной улыбкой, полной скрытого обаяния буржуазии. Фандрайзинг [5] проходил без сучка, без задоринки, и закончился даже лучше, чем ожидал преподобный Юлиус, – не дослушав окончания длинного списка свершений и побед Лиги, Майзель похлопал Брудермайера по плечу и улыбнулся:

– Я распорядился перевести на ваш счет двести тысяч евро. В связи с этим надеюсь, дорогой доктор, что в ближайший год Лига не будет испытывать серьезных материальных затруднений. А дальше – бой покажет. В порядке?

Брудермайер улыбнулся, элегантно и с достоинством кивнул:

– Полагаю, мой дорогой господин Майзель, вы не разочаруетесь в нашей деятельности и у нас действительно будет повод встретиться. А сейчас позвольте мне похитить моего друга Андрея на несколько минут?

– Обязательно, – просиял Майзель, – только не умыкайте его надолго, он мне еще понадобится, и скоро. Порекомендуйте мне какую-нибудь забегаловку, где можно перехватить кошерного [6] , а то я от самой Праги нигде не останавливался.

– Нет-нет, господин Майзель. Об этом и речи быть не может. Стол в вашу честь уже накрыт. Прошу!

Когда Майзеля увели кормить, поить и всячески ублажать, преподобный Юлиус пропустил Андрея впереди себя в кабинет, закрыл дверь и внимательно посмотрел на Корабельщикова:

– И подумать не мог, что вы так близко знакомы, – он лукаво, но очень по-доброму улыбнулся и погрозил Андрею пальцем. – Что и говорить, очень рад!

– Подожди, Юлиус, – Андрей опустился в кресло напротив стола, за которым расположился Брудермайер. – Я впервые вижу Майзеля и готов подтвердить это на суде под присягой. Его интерес к моей скромной персоне – для меня сюрприз еще больший, нежели для тебя. Я надеялся, что ты мне что-нибудь объяснишь!...

– Странно. Из разговора, который у нас с ним состоялся перед тем, как я отправил Труди за тобой в аэропорт, я понял, что Майзель знает тебя чуть ли не со студенческих лет!

– Ты считаешь, я мог забыть о таком знакомстве?! – не сдержавшись, фыркнул Андрей. – Да я перед самой конференцией обратился в этот его «Golem Foundation» у нас в Минске, причем – без всякого расчета на результат, просто, чтобы не иметь головной боли: вот, мол, была возможность, но... Да и встретили они меня поначалу без восторга, я же рассказывал тебе, а потом, вдруг, ни с того, ни с сего! Если честно, Юлиус, – я просто ума не приложу, что происходит!

– Может, он принимает тебя за кого-то другого? Хотя нет, в это верится еще с большим трудом. Постой, но ведь он, кажется, заговорил с тобой по-русски?

– Да. И причем сказал такое, что я до сих пор... – Андрей умолк на полуслове, а когда заговорил снова, уже вполне овладел собой: – Знаешь, Юлиус, я хочу ясности не меньше, чем ты. И я тебе обещаю рассказать все, что смогу, без утайки, но не теперь, хорошо?

Брудермайер энергично закивал в знак согласия. Да, подумал Андрей, я действительно хочу ясности больше, чем кто бы то ни было, потому что я, черт возьми, желаю знать, что общего у этого нувориша с Данькой и где сам Данька, которого мне не достает вот уже столько лет? И почему я понял это только сейчас и так остро, что болит сердце?!

МИНСК. ДАВНЫМ-ДАВНО

Их посадили за одну парту в самом начале четвертого класса, и еще тогда Андрей поразился хлещущему через край жизнелюбию этого веснушчатого еврейского мальчишки, его умению быть в центре самых важных событий. Он был на год старше Андрея, – любящие родители отдали его в первый класс не в семь неполных лет, исполнявшихся Корабельщикову в октябре, а почти в восемь. Но самое главное, что вызывало у Андрея почти благоговейный трепет перед Данькой – это умение на лету, без единого значка в тетради, решить математическую задачу любой степени сложности. На Бернштейна в школе просто молились – первые места на городских и областных олимпиадах, иногда даже статьи в «Вечерке» о грандиозных успехах педагогов школы № 21... Правда, дальше республиканской олимпиады Даньку не пускали – уж больно фамилия контрреволюционная. Но он, в отличие от русского до мозга костей Корабельщикова, не обижался и не комплексовал. Он знал – так было и будет всегда, и даже бравировал своим «несчастьем», особенно перед слабым полом.



Конечно, на самом деле не Данька, а Андрей имел все основания жаловаться на судьбу. Своего отца Корабельщиков помнил смутно, а мать больше занималась поисками копейки на пропитание, нежели Андреем. Данькин же папашка строил шапки доброй половине минской номенклатуры и шубы их женушкам в четыре обхвата, будучи уникальным меховых дел мастером; мать, заведующая отделом в «Изумруде», тоже по мере слабых женских сил способствовала процветанию семьи. Данька же был единственным ребенком, к тому еще и поздним. Бернштейны не скрывали, а несколько даже педалировали наличие многочисленных дядюшек и тетушек в далекой Америке, во что бы то ни стало жаждущих облагодетельствовать скромную чету и их гениального отпрыска как в вещевом, так и в денежном эквиваленте. Он был воспитан в духе здорового скепсиса по отношению к системе, позволявшую Бернштейнам тем не менее вполне благополучно процветать. Корабельщикова, всегда переживавшего Данькины успехи и неудачи словно свои собственные, всегда поражал тот бесхребетный конформизм, с которым его друг воспринимал окружающую действительность, и относил это за счет благополучия, прочно обосновавшегося под крышей его дома. Когда они стали достаточно взрослыми для того, чтобы самостоятельно мыслить и пытаться разобраться в мировых линиях, Данька только добродушно скалился в ответ на гневные филиппики Андрея в адрес власть предержащих. На самом деле он просто с младенчества знал то, что Андрею открывалось аки бездна, звезд полна: власть – говно, а власть советская – говно в превосходной степени, доказывать сие – тратить впустую драгоценное время, которое можно употребить на вещи, гораздо более для настроения пользительные. Съесть, например, двойную порцию плова в кафе «Узбекистон», что напротив стадиона, читая при этом руководство по системе ЕС ЭВМ. Или просидеть полночи в машинном зале родного института, наделав при этом такого шороха, что пришедшие наутро доценты с кандидатами не могут заставить «еэску» работать и вынуждены требовать к себе Бернштейна, чтобы он опять все «посадил, где росло!!!». А то притащить на занятия – подумать страшно! – компьютер с самым что ни на есть настоящим Intel х86, размером с том Большой Советской Энциклопедии, и показать преподавателю только что, прямо у него на глазах, откомпилированный учебный пример на Си, доведя беднягу чуть не до инфаркта.

Он был веселый и удивительно, потрясающе не жадный, – подфарцовывал потихоньку и не очень, хороводился с какими-то непонятными Андрею «чуваками», странным образом не смешиваясь с ними и не мараясь во всем этом нисколько. Охотно ссужал приятелей и друзей деньгами – иногда и без отдачи. Вообще легко и весело расставался с деньгами, и, кажется, так же легко и весело заводились они у него снова... (Сам Андрей, пользуясь дружескими ссудами, неизменно возвращал деньги в оговоренный срок, а если не мог этого сделать, то страдал, словно от жестокой зубной боли.) Веселый, не жадный и уже на машине. Тогда. И легкий. Не легковесный, а именно легкий, и к этой легкости тянуло Андрея, словно магнитом.

И при всем этом Данька был – ужас какой мечтатель. Однажды, узнав, о чем мечтает его приятель, Андрей был не то чтобы поражен, но слегка ошарашен. Данька мечтал быть богатым. Богатым настолько, чтобы менять окружающую действительность по своему усмотрению в реальном масштабе времени. «Ну, и сколько же, по-твоему, тебе нужно?» – недоверчиво усмехаясь, спросил тогда Корабельщиков. «Для начала – миллиардов сорок – пятьдесят», – на полном серьезе ответил Бернштейн. Андрей еще раз внимательно взглянул на Даньку, – но тот, кажется, совершенно не считал сказанное шуткой. Больше того – он был преисполнен решимости расписать Корабельщикову свой план переустройства мира в самых что ни на есть животрепещущих подробностях. И был не на шутку обижен, когда Андрей, что называется, «не внял» и быстренько перевел разговор на другую тему. Андрей же тогда грешным делом решил – это розыгрыш. Допустить всамделишность подобного желания – такого Корабельщиков и в самом благодушном настроении не мог.

И еще одна странность была у Даньки, которую Андрей никак рационально не мог объяснить. Он бредил Прагой. Кажется, он знал наизусть весь регистр ее улиц, едва ли не с номерами домов, и ориентировался там, как у себя во дворе. Он знал невероятное количество пражских легенд, которые никому, кроме своих, а уж тем более ему, чужаку и иностранцу, не могли и не должны были быть известны. А были! Он мог часами рассказывать, к месту и не очень, о Пшемысловичах и Гуситских войнах, о Шведской осаде и Бецалеле с его Големом, про скульптуры на Карловом мосту и орлой [7] на башне Староместской Ратуши... Но любимейшим его персонажем был банкир Мордехай Майзель, друг, помощник и кошелек самого великолепного из чешских королей и императора Священной Римской Империи Рудольфа Второго. Все эти истории, которые излагал Данька с горящими глазами, производили почему-то совершенно сногсшибательное впечатление на женщин. Даже не машина и не деньжата, а именно истории, которые он рассказывал. И отнюдь не на девчонок, которые подходили ему по возрасту и статусу, – девчонки его мало интересовали, – а на самых настоящих женщин из вполне «благополучных» кругов прилично старше себя, которых он цеплял неизвестно где и как. И на недоуменные вопросы Андрея только улыбался загадочно. Самой известной Андрею «жертвой» была преподавательница семинаров по «научному коммунизму» – милая молодая женщина, которую все называли не по имени-отчеству, а просто Тонечкой, – такая она была... Лет на десять их старше, – тогда она вовсе не казалась Андрею молодой. С Тонечкой Данька устроил такой бурный роман, что их обоих едва из института не поперли.

Как– то, собравшись с духом, Андрей спросил его об этом. На что Данька привычно осклабился:

– Завидуешь?

– У меня все в порядке, Дан. Ты же знаешь.

– Ну, знаю, конечно. А что тебя так удивляет?

– Ты не боишься?

– Чего?!

– Что... ну, муж какой-нибудь из них... котлету из тебя сделает?

– Нет. Не боюсь. Если бы боялся, я бы не смог, наверное. Да и нет у них никаких мужей, Дюхон. А если есть, то одно название, и нет им друг до друга никакого дела. Не боюсь. Но тебя не это ведь удивляет, а? Ныряй, Дюхон. Тут неглубоко.

– А почему они все... такие?

– Какие?

– Одинаковые.

– Как это?!

– Я не знаю. Это тебя надо спросить. Все... Как будто снегурочки бывшие?

– Ну, Дюхон, – Данька как-то по-новому посмотрел на Корабельщикова, покачал головой, вздохнул. – Скажешь тоже. Бывшие! Они устали просто. Такая жизнь... – Он помолчал. – А вообще... Ты, наверное, прав. Мне их просто всегда больше всех жалко. У них взгляд такой... Они ждут, понимаешь? И я... Что могу. А что я могу?!

– Нельзя же всем побежать навстречу.

– Нет. Конечно, нельзя. А что делать?! Надо ведь всем. Я просто не могу по-другому. Это сильнее меня. Это как будто даже не я. Я, когда взгляд их встречаю, такое внутри чувствую... Запах такой... Когда тело живет, а душа улетела уже... Меня как будто швыряет к таким. Я не умею это объяснить. Или слов таких нет. Или я их не знаю.

– Они же все чуть не в два раза тебя старше.

Данька усмехнулся невесело:

– Старушки, да? Так в этом самый кайф, Дюхон. Ты дурень. Женщина в этом возрасте только все распробовала как следует. Только развернулась! Она уже многое знает, с ней не нужно так прыгать, как с девочкой. Вообще ничего особенного делать не нужно. Ее только надо сначала потрясти до полного опупения, рассказать ей какую-нибудь майсу [8] , которую она еще никогда не слышала, а потом замолчать и послушать ее. А потом сказать ей, что она – нежная и удивительная, что такую ты еще никогда не встречал, что жизнь коротка, а искусство вечно. А мне это легко даётся... Ну, и так далее. И все дела. И можно в кроватку.

– Ты подонок.

– О, нет, – Данька вздохнул и сделался вдруг очень серьезным. – Такая поганая жизнь, Дюхон. И такая скука вокруг. И ничего сделать нельзя, понимаешь?! Совсем ничего. Я просто хочу, чтобы они почувствовали себя счастливыми. Пусть на один день. Я же не могу сделать их счастливыми навечно. Я бы с удовольствием, но я же не Бог?! А так... Им со мной хорошо. Дело же не в том, что я какой-нибудь гигант, это все фигня, вторично, – когда женщина счастлива, у нее все хорошо и все получается... И у мужиков тогда тоже получается.

– А ты представь себя на месте их мужей. Хотя бы на минутку...

– Я представляю. Я поэтому и не женюсь никогда, Дюхон. Никакой мужчина никогда не сможет сделать ни одну женщину навсегда счастливой. Будь он хоть кто. Поэтому – не стоит огород городить. А это... Просто миг. Секунда счастья. И ещё... Если у женщины все хорошо, если она чувствует себя любимой, желанной, счастливой, – я к таким даже не приближаюсь. Как и они ко мне. Я грустную женщину видеть не могу, Дюхон. Сразу подхожу и начинаю утешать. Я ведь не тащу никого в койку.

– Да. Это они тебя тащат.

– Правильно. Это само получается. Или не получается. Ты думаешь, у меня писька чешется? Или у них? Это душа... Мечется, понимаешь? Эх... Тебе хорошо рассуждать, вон, у тебя совсем все по-другому. А у меня... У меня – вот так. Я не знаю... Может, и навсегда.

– А мама твоя... она знает?

– Нет. Ну, то есть, она понимает, что я не в кино на последнем сеансе задержался. Да я редко очень дома не ночую. И звоню всегда. Ей главное знать, где я и что со мной все в порядке.

– И она ничего не говорит?

– Ну... Что она может сказать? Нет. Не говорит. Вздыхает. У меня мама умная очень, Дюхон. Я ей объяснил разик, в чем дело. Я не думаю, конечно, что она от этого пришла в сильный восторг. Но я уже довольно большой мальчик. Что выросло, то выросло. Слава Богу, что она меня женить не пытается.

– А дети?

– Какие дети, Дюхон?! Ты в своем уме?! Рожать солдат для большевиков?! Нет, нет, и не уговаривай меня даже, я не поддамся.

– Когда-нибудь большевики кончатся, Дан.

– Никогда они не кончатся, Андрей, – сказал он с такой злостью, какой Корабельщиков от Даньки не ожидал и не слыхивал. – Никогда. Особенно здесь. И вообще. Не они, так другие. Не Маркс с Лениным, так еще какая-нибудь гадость.

– Какая?!

– Откуда мне знать?! Какая-нибудь. Все время какая-нибудь гадость. То война, то целина, то Афган. Только когда женщину держишь за руку, а она так смотрит на тебя, как будто ты единственный мужчина на свете, – только тогда это все отступает.

– Ты все выдумываешь, Дан, – Андрей покачал головой. – У тебя так не получается, как ты говоришь. Тонечка, например.

– Ну, что – Тонечка, – Данька нахмурился. – Конечно, не получается. Я же человек. Я привязываюсь ужасно. Мне всегда кажется, что настоящая моя женщина – это та, что сейчас со мной. Может, они поэтому так и...

– Ты романтик.

– Или подонок?

– И то, и другое, – Андрей покачал головой. – Удивительный ты, все-таки, человек.

– Это ты – удивительный человек. Ты правда жениться надумал?

Андрей, помедлив, кивнул.

– Вот. Это и есть настоящая смелость. Или дурость.

– Нет. Это не дурость.

– Это любовь. Я знаю. Ты надеешься это на всю жизнь растянуть?

– Я знаю, что так будет.

– Я же говорю, – ты смельчак. Я бы никогда на такое не решился. Но я очень хотел бы, чтобы ты оказался прав. И Танька чтобы была счастливой. А если не сумеешь, – тогда я появлюсь. Или другой такой же. Понял?

– Понял.

– Это хорошо. Я хотел с тобой сам поговорить, но, видишь – ты первый начал. Так что держись, Дюхон... Я тебя люблю. И Таньку твою тоже люблю, тем более, что она почти снегурочка, – и, довольный своей шуткой, Данька заржал, как конь. – Денег тебе занять?

– Не надо. Спасибо.

– Да, знаю я твоё «спасибо». Так уж прямо и не надо.

– Я сам.

– Что – сам?! Чего ты плетешь-то – сам?! Или попадешь на карандаш, или... Возьми, Дюхон. Тебе нужно, особенно сейчас.

– А тебе?

– Я себе еще нафарцую. Деньги – говно, Дюхон. Их много нужно иметь, чтобы раздавать их легко и красиво. А еще лучше – незаметно... Чтобы никто даже не понял! У меня все есть, Дюхон. Кроме самого главного. А все остальное тогда – ни к чему вовсе.

– Это же я тебе завидовал всегда, – Андрею показалось, что он сейчас заплачет.

– Ты не завидовал, – Данька улыбнулся. – Зависть – это совсем другое. Зависть – это когда у тебя нет, и ты хочешь и делаешь все, чтобы у всех остальных этого не было тоже. И я тебе не завидую. Это другое. Я просто хочу, чтобы у всех было. И у тебя, и у меня... У всех!

– Так не бывает.

– Понятно, что не бывает. Здесь – не бывает.

– А где бывает? Там? В Америке, в Израиле?

– Нет. Ты что... Разве я об этом?!

– О чем же тогда?

– Это не мой мир, Дюхон, – тихо проговорил Данька, и такой непередаваемый ужас, такая дикая, ревущая на миллионы голосов тоска захлестнули Андрея, что он испугался до ватной слабости в груди и ногах.

– Что?!? Что это значит?!

– Если б я сам это знал. Я просто не на месте здесь, мое место... Только где это место, я не знаю. Я его все время ищу, а его нет.

– А где же?!.

– Не знаю, Дюхон.

– Это бред. Чепуха. Фантастика ненаучная!

– Обязательно. Именно, – Данька оскалился вдруг отчаянно. – Только я это все равно знаю. Плевать. Если я его найду... Я тебя позову туда тоже, Дюхон. И ты тоже сможешь. Если захочешь. Все смогут. Я всех позову.

Ох, подумал тогда Андрей. Ох, да что же это такое?!

А потом Данька уехал. Уехал неожиданно, без всякой видимой подготовки и вовсе без кажущихся обязательными долгих разговоров на тему отъезда. Андрей много позже признавался себе не без стыда, что позавидовал той внешней легкости, с которой произошел этот отъезд. Сам Данька не однажды заявлял со свойственным ему оптимистическим сарказмом: быть евреем в СССР – это вид азартной игры, и тот, кто не выдерживает ее напряжения, покидает игровое поле в западном или юго-западном направлениях. Но шутки – шутками, а в то, что у Бернштейнов дойдет до дела, Корабельщиков сомневался: уж больно благополучным было их существование. На памяти Андрея уезжали в основном те, кому нечего было оставлять родному советскому правительству. Сам Андрей думал про себя, что уехал, удрал бы не то что завтра – вчера, представься ему подобная возможность. Но на самом деле это было совсем не так просто – ведь его не принимали в распростертые объятия никакие HIAS [9] и Джойнт, да и прочих причин хватало: женитьба, например, вполне достойный повод если не навсегда похоронить мечту об отъезде, то, по крайней мере, отложить ее на весьма продолжительное время.

Андрей познакомился с Таней на Дне студента, который весело и неотвратимо наступил вслед за возвращением с колхозных полей, куда всех первокурсников загнали еще до официального начала учебного года. Татьяна училась в Институте народного хозяйства на математическом, и была чрезвычайно рассудительной для своего возраста и внешности девочкой. Ей, как и Андрею, едва исполнилось восемнадцать.

Они оба просто ошалели от захватившего их чувства. Андрей всегда думал: такого на самом деле не может происходить – тем более, с ним. Но – происходило. Они любили друг друга каждый раз как последний, едва только им удавалось остаться наедине. Ах, как это было непросто! Почему Таня не забеременела тогда, Андрей не мог объяснить себе и по сию пору. Сонечка родилась много позже, когда их союз прошел длительную проверку на прочность, после того, как Татьяна защитила кандидатскую и осталась в институте на кафедре математики. Им обоим уже было тогда за тридцать... Татьянины родители, номенклатурные работники не самого высокого разбора, были просто в ужасе от выбора дочери: голодранец, безотцовщина, ни кола, ни двора, ломаного гроша за душой нет, долговязый юнец из непрестижного вуза. Но с Татьяной не так-то просто было сладить. У этой девочки был такой характер! Она взяла все в свои маленькие крепкие ручки, и им ничего не осталось, как смириться.

Кажется, она и в самом деле Даньке понравилась. Тогда, после самого первого знакомства, он показал Корабельщикову поднятый вверх большой палец: так держать! А летом уехал. Сразу после свадьбы Андрея с Татьяной. И пропал.

А потом такое началось и столько всего случилось! Горбачев, независимость, падение Берлинской стены, революции и реставрации монархий в странах бывшего «соцлагеря», – особенно реставрации, которых совершенно никто не понимал и не ждал; две Балканские войны. И Лукашенко, конечно. Который остановил все, что Андрею так начинало нравиться, несмотря на неизбежное «шаг вперед и два назад», несмотря на неопределенность и беспокойство. В воздухе, – быть может, впервые за много-много лет, – по-настоящему запахло свободой, и запах этот входил в ноздри, заставляя легкие распрямляться навстречу. Но это оказался всего только запах. Настоящей свободы, на холодном пронизывающем ветру, когда шкуру и огонь нужно добывать самим, они так и не успели глотнуть. Потому что «усенародна избраный» вернул всех в стойло и посадил на цепь, – и тех, кто хотел, и тех, кто был до смерти против. И снова вернулось к Андрею это желание – уехать, куда глаза глядят.

Он и уехал почти. Не физически – виртуально. Занимался своими маленькими приятными делами, ездил с удовольствием в Европу, где отдыхал душой и телом. И иногда – нет, не часто, но все-таки, – вспоминал Даньку.

Который вдруг – нашелся. Да еще вот так! Андрей был просто не в состоянии это переварить. Это было невозможно, невероятно, немыслимо. Ну, предположим. Ну, сорвал джек-пот в лотерею. Ну, повезло в Лас-Вегасе. Ну, купил нефтяную вышку. Но миллиарды?! Бред какой-то! Много позже Данькиного отъезда и исчезновения, когда рухнул «железный занавес», уже начав ездить за границу, Андрей слышал какие-то мутные истории, не то сказки, не то басни, про какие-то деньги наркомафии, которые были запущены через Майзеля в оборот, рассказы про захваты банков и компаний, про стрельбу на улицах и громкие процессы, заканчивавшиеся всегда одним и тем же, то есть ничем. Он никогда даже представить себе не мог, что вся эта свистопляска с финансовой системой и рванувшими в рост, как грибы после дождя, монархиями на месте бывших сателлитов СССР в Восточной и Центральной Европе – результат того самого Данькиного плана, который он однажды так и не собрался выслушать. Этого просто не могло быть, потому что не могло быть никогда.

АУГСХАЙМ. МАРТ

Вместе с Юлиусом Андрей прошел в столовую, где Майзель и Гирстайн что-то живо обсуждали по-английски. Услышав его речь, Корабельщиков почти позавидовал: Майзель говорил лучше, чем проживший в Англии пятьдесят последних лет сэр Мозес. Увидев Андрея, Майзель, извинившись, поднялся и шагнул к нему:

– Ну, пойдем, поболтаем. Твои патроны выделили мне целый гостиничный номер, – Андрея неприятно покоробила усмешка Майзеля, но он не подал виду. Майзель повторил настойчиво: – Пойдем. Я хочу до вечера быть в Праге.

И зашагал наверх. Андрей, поколебавшись немного, дернул плечом и направился за ним следом.

Пропустив его в номер впереди себя, Майзель закрыл дверь на ключ и ослепительно улыбнулся:

– Ну что, дружище, наверное, это самое острое ощущение в твоей жизни на сегодняшний день, а?! Все еще не веришь, конечно... Ну, понятно. Придется, однако. Это я, Дюхон. Я.

Андрей уже практически поверил. Слишком уж много было у всего этого совпадений. Но по-прежнему его мозг отказывался в полной мере осознать это:

– Данька?! Но... Как это возможно?!

– Друг мой, – Майзель плюхнулся в кресло и, достав сигару, принялся ее раскуривать. И так осветилось огнем зажигалки его лицо, – Андрей передернул снова плечами, совершенно помимо воли. – Наука в наши дни умеет много гитик. Иногда даже значительно больше, чем хочется, – добавил он уже вполне серьезно. – Садись. Поговорим.

Андрей опустился в кресло напротив.

– Значит, это все-таки ты?!

– Да.

Как ни странно, это краткое и ничем не подкрепленное заявление окончательно убедило Корабельщикова в реальности происходящего – и в том, что сидящий перед ним человек и есть его старинный друг и наперсник Данька.

– Давай я тебе сам расскажу, с чего это началось. А то ты явно не знаешь, откуда спрашивать, – Майзель глубоко затянулся, пополоскал дымом рот и резко выдохнул его в потолок. – Началось это с того...

– Я читал, с чего это началось, – нетерпеливо вскинул голову Андрей.

– Об этом нигде не писали. Никогда. Так что ты не можешь этого знать, – покачал головой Майзель.

– Я имел ввиду...

– Я знаю, что ты имел ввиду, – Майзель кивнул. – Но я расскажу, с чего это началось. Они поехали в супермаркет. И заблудились. Заехали не в тот район. Город Ангелов, дружище, Город Ангелов [10] .

У Андрея всегда было живое воображение. И трех секунд паузы ему хватило, чтобы представить себе дядю Сему и тетю Розу, заблудившихся не в том районе.

– Боже, – Корабельщиков закусил губу. – Данька.

– Ничего, – оскалился Майзель, и Корабельщикова мороз по спине продрал, – хоть и не Андрею вовсе был этот оскал адресован. – Ничего. Я быстро разобрался в проблеме. Агентство по борьбе с наркотой, которое продает наркоту, чтобы воевать с картелями, чтобы контролировать рынок, чтобы продавать наркоту, чтобы на эти деньги воевать с картелями, и так до бесконечности. Страна дураков и непуганых идиотов. А папа с мамой – это collateral casualties [11] . Но это не со мной, не со мной, – он погрозил пальцем. – Я ведь еще в «совке» был довольно крутым жиденком. А, впрочем, ты, вероятнее всего, об этом по своей тогдашней оголтелой влюбленности в Таньку и не догадывался. Не до того тебе было. Не догадывался ведь?

– Нет. Ну, почти нет.

– Вот. Вы, друзья мои, даже не представляете себе, на что может оказаться способен маленький и очень злющий мальчишка с ноутбуком. Особенно если этот мальчишка – еврей. И что такое настоящая месть – вам тоже не понять.

– Но... как?!

– Ну, видишь ли. Это случилось в те буколические времена, когда для подобной операции было достаточно юниксоидного лэптопа, сотового телефона и немного фантазии, замешанной на родном совковом нахальстве. Не спрашивай меня, откуда я узнал коды доступа, как мне это пришло в голову и прочую лабуду. Это не имеет никакого значения. Да и не интересны никому технические подробности. Разумеется, потом – довольно скоро, кстати – меня нашли и убили.

Андрей содрогнулся – так легко и непринужденно, так походя Данька, – то есть, конечно, Майзель, – выболтал-выплюнул это слово.

– Да, да, и меня тоже, – Майзель слегка подался к нему, и по вспыхнувшему на его скулах лихорадочному румянцу Андрей понял, как на самом деле непросто ему изображать непринужденность и соблюдать легкомысленный тон повествования – все еще полыхает у него внутри. – Только это им нисколечко не помогло. Эти кокаиновые черви слегка меня недооценили. Я успел кое-что. Я успел найти людей, которые поняли, чего я хочу. Поняли, что если я просто отдам эти деньги государству, пусть даже такому, как Америка, оно ничего не сможет с ними путного сделать. Слишком много всего... Понимаешь? Они меня прикрыли. Просто разрешили мне взять практически все. По этому соглашению мы создали внебюджетный фонд для федов [12] . Так сказать, на мелкие расходы. Не хочу утомлять тебя техническими нюансами, – об этом в другой раз, если тебе будет интересно. У меня осталось... ну, скажем, около пятидесяти миллиардов. Тогда, в середине восьмидесятых? Представляешь, что это было тогда такое?! И ты знаешь, что потом произошло?

И тогда Корабельщиков вспомнил. Вспомнил – вдруг, ярко и отчетливо, – тот, давний-давний разговор о том, сколько денег на самом деле нужно для счастья. И для чего они вообще нужны. Вспомнил горящие Данькины глаза, когда тот говорил о влиянии на окружающий мир в режиме реального времени.

Майзельувидел: его рассказ угодил в цель, и кивнул:

– Да, дружище. Именно так – сбылась мечта идиота, как говорил мой духовный предтеча. С одной ма-аленькой неувязочкой. Меня укокошили. Это ответ на твой невысказанный вопрос, – почему перед тобой не Данька, а совершенно посторонний парень. Так вот, все просто. Пуля попала в участок мозга, который, как выяснилось на примере твоего покорного слуги, отвечает за регенерацию органов и тканей и странным образом за генетические схемы развития. Только, Бога ради, не спрашивай меня, где, как и почему. Я этого не знаю. Скажу тебе больше – те люди, которые меня, с позволения сказать, лечили, тоже ни черта не знают. И не могут повторить эксперимент. А как тебе известно из школьного курса физики и химии, эксперименты, которые нельзя повторить, являются антинаучной фантастикой и шарлатанством. Так что перед тобой самый настоящий образец непонятно чего, получившегося неизвестно как.

– Но...

– Погоди, друг мой. Итак, две пули из «Венуса» – страшненький такой пистолетик... Неважно. Важно, что я совершенно непостижимым образом оставался при этом в полном сознании. Ни на секунду даже не отключился. Мне сказали: или через несколько часов ты умрешь, или мы делаем операцию, и у тебя есть один шанс из миллиона. Конечно, я выбрал шанс. По закону парных случаев, все закончилось благополучно... или почти благополучно, как видишь. Меня прооперировали, и тут-то и началось самое интересное. То, не знаю что. И никто до сих пор этого не знает. По теории одного из моих лепил, включилась какая-то генетическая схема, заложенная в ДНК, которая при моем появлении на свет активирована не была. Результат – полная перестройка организма. От меня прежнего ничего не осталось. Даже дактилоскопических отпечатков. Даже радужка сетчатки глаза поменяла цвет и рисунок.

– Бред!

– Увы, нет, – Майзель развел руками и театрально наклонил набок голову. – Дружище, я понимаю твои эмоции. Даже разделяю их в некотором смысле до известной степени. Но это правда. Это медицинский феномен, до меня не имевший места или не задокументированный, что, собственно, одно и то же. Могу только сказать тебе по большому секрету: это было очень больно. Очень, дружище. Ты представляешь, что это такое – когда у взрослого человека растут кости и зубы? Когда слоями слезает кожа и сочится лимфа? И поверь, – хорошо, что не представляешь. Как я не тронулся умом, я до сих пор не слишком понимаю. Наверное, очень хотел жить. Мне несказанно повезло – в меня стреляли буквально на ступеньках Синайской больницы в Нью-Йорке. Идиоты, не могли найти места попроще! Опять же, не стану утомлять тебя натуралистическими подробностями. В результате получилось не только отличное здоровое тело с великолепными рефлексами, но и с мозгами что-то произошло. Я стал соображать на десять порядков быстрее. И лучше. И спать мне больше практически не нужно, – так, часик-другой. Просто по привычке. А могу вообще не спать. Неделями. И спиртное на меня больше не действует. Не знаю, отрастут ли у меня отрезанные конечности, – признаться, на подобный эксперимент я до сих пор так и не решился, – но то, что раны, даже довольно глубокие, заживают на порядок быстрее, даже чем у самых отчаянных здоровяков – медицинский факт. И я здоров, как... просто как не знаю кто. Никаких болезней. Никакого гриппа. Никакая зараза меня вообще не берет. Я себя в двадцать лет так не чувствовал! Ну, и еще всякие приятные мелочи, – Майзель помолчал, глядя на изумленного Корабельщикова, и усмехнулся чуть снисходительно. – Потом я учился. Даже с удовольствием. Так интересно знать, на что способно твое собственное тело! Я решил, что охранять меня, любимого, как следует, смогу только я сам. Следуя известной поговорке – если хочешь, чтобы было сделано хорошо, сделай это собственноручно. Нужны были специальные навыки, которые я получил и которыми с успехом и с большим удовольствием пользуюсь. Нет, конечно, у меня есть служба безопасности, куда же без этого, но они на дальних подступах работают, а на ближних для меня лучше меня самого никого нет и не может быть. Словом, я теперь собой страшно доволен, – Майзель похлопал себя по груди и расхохотался, глядя на друга, сидящего напротив с отвисшей челюстью. – Андрюшка! Даже если все плохо так, что хуже просто не бывает, это может означать только одно: сейчас начнет везти! Я был практически трупом, а теперь я снова живу, дышу и так далее. Довольно много уже времени с тех пор прошло, а я все еще иногда не верю, что это было со мной.

Его сигара потухла, но Майзель снова зажег ее и затянулся так глубоко, что ввалились щеки:

– Мне просто нужно было очень много денег. Сразу. Я бы взял частями, но мне нужно было сразу. У меня не было – да и сейчас, собственно, нет, – ни одной лишней минуты. Я не мог ждать. Понимаешь? Ну, а потом, когда все кончилось... Я стал думать. Вот, сказал я себе. У тебя есть куча денег – просто безобразная куча денег – и новая, по сути дела, жизнь. Что ты будешь делать теперь, жалкий крекер [13] , мелкий воришка, которому сказочно повезло, есть ли у вас план, мистер Фикс?!. Я так много всего передумал тогда, Дюхон. У меня оказалась такая прорва времени, чтобы думать, ведь ничего другого я делать не мог. Я уже не спал тогда, – совсем не спал. Надо было думать, чтобы наполнить время и не дать боли свести меня с ума. А план, мой план... План у меня был. Почти готовый план. И скажу тебе больше – я его выполняю пока что.

– План переделки мира в режиме реального времени, – Андрей потряс головой, словно желая поскорее проснуться.

– Именно.

– А почему...

– Это просто, дружище. Это на самом деле ужасно просто. – Майзель порывисто поднялся и принялся мерить шагами не слишком просторную комнату. – Почему это случилось со мной? Почему свалились именно на меня эти чертовы деньги и новое тело, которому не нужен сон, которое может работать по двадцать пять часов в сутки? Почему я получил мозги, которые считают варианты куда быстрее, чем у всех Соросов и Баффетов, вместе взятых? Почему мне удаются вещи, которые до сих пор никому не удавались?! Я скажу тебе, почему. Потому, что там, – он показал пальцем в потолок, – заинтересовались моим планом, и решили дать мне шанс. Попробовать его воплотить в реальность. И я получил для этого, как ты видишь, не только деньги. Я твердо знаю, дружище: деньги нужны только для того, чтобы сделать жизнь лучше. Не только и не столько собственную, хотя – куда же без этого?! И даются они тому, кто может это сделать. К сожалению, не все, кто могут, еще и хотят. Они не понимают, что деньги даются не кому-то одному, а всем. Всем – через немногих. Деньги – это не тебе и не мне, понимаешь, дружище?! Через меня или через тебя. А они думают, что они что-то там заработали. Дети – и те умнее. Но я-то – хочу. И – делаю. И только поэтому... Мы – «Golem Interworld» – сегодня держим под контролем треть мировых финансовых потоков. Девять десятых сотовых операторов планеты либо работают под патронажем и по технологии Godafone, либо напрямую принадлежат ему. Телевидение и Сеть. Космос набит нашими разведывательными и вещательными спутниками. О, нет, не думай! Мне самому не нужно много, хотя я мало в чем себе отказываю, – из того, что мне нужно. Все деньги работают в проектах. И денег этих нужно столько... Но – знаешь, что? – чем больше я трачу, тем больше у меня денег. На все остальное, что я хочу делать. Нет, я не могу сказать, что я совсем не ошибаюсь. Да, я делаю ошибки. И тогда – я теряю деньги. И это до такой степени четко видно, что никаких сомнений не возникает. Так что все действительно очень просто, – Майзель снова сел в кресло, закинув ногу на ногу.

– Так вот почему ты теперь...

– Майзель?

– Ну да.

– И это просто, дружище. Имя осталось прежним, поскольку вполне соответствует. Даниэль в переводе с иврита означает «судил меня Бог». И вынес... Ладно. А Майзель...

– Я помню. Не нужно меня убеждать. Ну, допустим, – Андрей почти бессознательно принял ту же позу, что и Майзель. – И в чем же состоял твой План?

– Ты давно был в Праге?

– Никогда не был. Я читал и слышал, что благодаря тебе там многое изменилось.

– Да, дружище. Очень многое. И не только в Праге. Но и в Будапеште, и в Софии, и в Бухаресте, и в Белграде, Варшаве, Любляне. А также в Брюсселе, Страсбурге, Берлине, Лондоне. Мы стали пупом земли. В самом прямом смысле этого слова. Сверхдержавой с заморскими, можно сказать, владениями. С армией, не имеющей себе равных.

– А с ООН эту свистопляску устроил – тоже ты?

– Нет. Не только. Это давно уже нависало. Так дальше не могло продолжаться. ООН превратилась в контору, штампующую резолюции, которые протаскивали чучмеки, в том числе через Совет безопасности. Американцам это надоело до смерти, ну, а нас это вообще никак не устраивало. И войска ООН, комплектуемые из руандийских саперов и таиландских десантников, – это анекдот, причем анекдот похабный. Вот мы все это вместе и перевернули. И новый Устав ООН, и новые постоянные члены Совета безопасности, новые принципы голосования, сложная трехступенчатая система вето. Пришлось попотеть.

– Замечательно емкий термин, – хмыкнул Корабельщиков.

– Ну да, это только так говорится. Конечно, рассказать под пивко о том, чего это на самом деле стоило. Сколько всего пришлось... Да и зачем тебе это?

– Ты прав, – Андрей вздохнул. – Я ничего не хочу знать о том, как мой друг стал Драконом. Я боюсь, что мне это действительно не проглотить. Во всяком случае, сейчас. Ты изменился. И я не уверен, что в лучшую сторону.

– Ты тоже изменился. Правда, не так сильно, но этого следовало ожидать, – Майзель снова ослепительно улыбнулся и щелкнул зубами. – Значит, ты слышал это прозвище?

– Кто же его не слышал, – досадливо дернул головой Андрей. – Так что насчет плана, в который ты собирался меня посвятить?

– Ты все еще не веришь, – Майзель вздохнул, поднялся, подошел к холодильнику. – Что ты выпьешь? Тут полный джентльменский набор.

– Пива.

– И я промочу горло, – Майзель достал бутылки, открыл, вернулся к столику, протянул одну из бутылок Андрею, себе взяв при этом минералку, сел. – План мой прост, Дюхон. Сначала сделать одну страну – одну-единственную – супердержавой и примером для подражания. А потом – покончить с войнами и нищетой везде, куда сможет долететь ее экспедиционный корпус. Это стратегия. Тактические решения вырабатываются, так сказать, в процессе, – Майзель отхлебнул немного прямо из горлышка. – Поехали со мной в Прагу. Сам увидишь, как все переменилось. И поймешь. Я Дракон, да. Только белый и пушистый. Для друзей, разумеется.

– А для врагов?

– Врагов я кушаю, – нежно улыбнулся Майзель. – С косточками, шерсткой, коготками и хвостиками.

– Это правда, что ты сам... застрелил Престона?

– Ты в самом деле хочешь это знать?

– Тебя... тебя обвинили в этом.

– Меня много в чем обвиняют, – пожал плечами Майзель. И было в этом жесте что-то такое. Неуловимое, – от прежнего Даньки. – Мне плевать. Может, да. А может, нет. Камеры наблюдения ничего такого не зафиксировали. Кто такой был этот засранец? Один из так называемых «топ-менеджеров» с зарплатой в пятьдесят миллионов долларов в год. За какие такие заслуги, интересно? На такие деньги можно университет построить. Даже я не могу себе позволить получать такую зарплату. Такую зарплату нельзя платить человеку, потому что человек сразу начинает думать, что он Бог. И вообще, – это был всего лишь эпизод. Один из многих боев, которые я выиграл и которые мне еще предстоит выиграть. Они просто не знали, что смертны. Смертны точно так же, как я. Я доказал им это. Это оказалось гораздо легче, чем ты думаешь.

– И никто не смог тебе помешать?! Извини, но это...

– Кто мог мне помешать? Разве способны на что-нибудь, кроме заседаний и резолюций, демократические болтуны? С их презумпциями невиновности, правами человека и прочими прекраснодушными бреднями? Они ждали – и ждут: я буду играть по их правилам, которые они придумали для булочников и таксистов и которые сами пускают побоку тогда и так, как им хочется. А вот это вряд ли. Я многому научился у своих врагов, Андрей. Когда тебе ставят мат, нельзя поднимать лапки кверху. Нужно хватать доску – и в бубен. А еще лучше – из двух стволов, и тоже в бубен. Обязательно в бубен, понимаешь?! Есть вещи, которые нельзя купить. Их нужно взять силой. Доказать: ты переступишь через что угодно. К тому же, дружище, в это время я уже был сказочно богат. И совсем ничего не стеснялся. Совсем.

– Но зачем?!

– Мой план, господин Корабельщиков. Мой план. А знаешь, кто первыми поверил?

– Кто?

– Японцы. Ярухито. И приказал – участвовать! И все Мицубиши и Мацушиты – они просто выстроились во фрунт. И мы с их мощностями такого уже наворотили! И еще наворотим. А если кто-то думал, что японский император – это просто такая туристическая достопримечательность, – Майзель вдруг рассмеялся.

– Чего ты хохочешь?!

– Мы с ним встретились первый раз лет девять... Да, девять лет назад. Он прилетел, едва успев натянуть на себя корону. Тогда, помнишь эту жуткую историю с захватом императорского лайнера во время визита в Египет, когда едва ли не все члены семьи погибли? Конечно, культура мщения сыграла свою роль. Обязательно. Но не главную. Они поняли, что если и дальше будут киснуть в болоте пацифизма, их всех вырежут. Всех до последнего. И он мне подарил меч, сделанный специально для меня, почти такой же, как и Вацлаву, и роскошное, совершенно невероятной красоты издание «Протоколов сионских мудрецов» на японском с параллельным переводом на чешский. Он был так трагически серьезен и так хотел в компанию, что у нас с Вацлавом просто не повернулся язык ему отказать.

– Не может быть... «Протоколы»?! Что за чушь?!

– Конечно, чепуха. Но не для японцев, во всяком случае. Ребята очень давно воспринимают этот текст на полном серьезе. Им не раз пытались объяснить – это фальшивка, в том числе и я сам, но Ярухито, кажется, не верит и по сию пору. Анекдот, да и только. Для нас. А Япония... Корпоративное государство, где не принято задавать вопросы. Идеальный инструмент. Этот парень просто помешан на истории. Ты слышал, наверное, – японцев некоторые исследователи считают одним из потерянных израильских колен?

– Слышал, конечно.

– Ну, вот. А связать атаку с этим фактом и выстроить в нужном направлении идеологическую политику было, поверь, гораздо проще, чем это может показаться на первый взгляд.

– Но почему...

– Потому, – он развернулся к Андрею таким невероятным движением, что Корабельщикову захотелось сделать шаг назад, – только что он видел спину и затылок Майзеля, и вдруг сразу, без перехода – лицо и глаза, прожигающие насквозь из-под слегка прищуренных век. – Он – император, а не демократическая подзаборная шавка. И думает не о том, как набить себе мошну потуже, а о судьбе своей страны и своего народа. И он первый понял, что мы будем рулить этим шариком. И что лучше и выгоднее быть с нами, чем против. Хотя бы потому, что мы – хорошие парни. Так что все опять просто.

– Погоди. И все-таки, я не понимаю, – почему американцы не забрали у тебя деньги!? Им же это ничего не стоило?

– Абсолютно ничего, – Майзель улыбнулся совершенно как черт.

– Но?

– Все дело в человеческом факторе. Понимаешь? Мысль уже была. И она была высказана. И люди ее усекли.

– Какие люди?

– Те самые, которые должны были забрать.

– Ты их купил?

– Фу. Андрей. Такие дела на коррупции не выстроишь. Тут совсем другое. У меня чутье на людей. Понимаешь?

– Ну... Очень приблизительно. И где теперь эти люди?

– Уже второй год, Дюхон.

– Что?

– Второй год они – президент и его команда.

– Ах ты, Господи!

– У них столько дел, Дюхон. Им нужно разжевать и проглотить около полусотни миллионов мигрантов из Латинской Америки. Которые продолжают туда ехать. Они понимают – быть жандармом в одиночку невозможно. Это во-первых. А во-вторых – у них не было никогда настоящего друга, равного им не по мощи даже, а по духу, по напору. А теперь есть.

– Ты?

– Вацлав. Ну, и я, по мере сил. Им нужен друг. Настоящий друг, с которым можно и поспорить, и поругаться, – но друг, а не европейские спесивые болтуны, думающие, будто они что-нибудь понимают в происходящем. Не противник. Не так называемый противовес. Не лягушатники какие-нибудь, что хотят любым способом нам помешать, все равно как, лишь бы не так, выбью себе глаз, пусть у тещи будет зять кривой. Да и вообще! Вы думаете, Америка – это бейсбол и кока-кола? Черта с два. Я поэтому их там и нашел. Это страна людей, которые верят в Бога. Триста миллионов человек. И ты думаешь, им может не понравиться то, что мы делаем?! И им это нравится. Мы вместе, Дюхон. И потом... Взять хоть самую завалящую голливудскую поделку. Это же наш портрет в интерьере. И там хорошие парни вовсе не нянчатся с плохими. А волтузят их так, что кровь и сопли во все стороны разлетаются! Америка во многих местах связана по рукам и ногам, – обязательствами перед союзниками, собственными экономическими проблемами. А мы... Мы только в одном с Америкой расходимся. Америка тоже считает демократию неудобством, но терпит это неудобство. А мы нет. Мы законченные отморозки. Анфан террибль [14] . Что с нас взять?

– Но с прошлой администрацией ты... вы бились не на шутку.

– Обязательно. С демократами, общечеловеками, которым подавай права, а обязанности сдайте в утиль, по-другому нельзя. Если бы не христианские фундаменталисты и эти ребята, которые теперь команда, было бы совсем плохо. Но мы прорвались, как видишь.

– Н-да. Высоко тебя закинуло. А как насчет соответствия средств и целей?

– Элементарно. Цель должна быть благородна, а средства должны быть адекватны ситуации. Или мне надо было рассказывать Престону и прочим, что дети в Африке голодают? Как это делают всякие штафирки из ООН? Шалишь, братец. Я же не идиот, Дюхон.

– Насколько мне известно, ты не занимаешься благотворительностью.

– Это не так. Я просто добиваюсь координации и концентрации усилий. А когда семьдесят три миссии и сто двенадцать постов милосердия требуют, чтобы я немедленно выделил им деньги на океан горохового супа, которым они смогут три раза в день целый год кормить всю Африку, или на закупку сильно поношенного барахла в Германии, или на издание стомиллионным тиражом брошюрки про светлый жертвенный подвиг какого-нибудь исусика, после прочтения которой, по их замыслу, все должны немедленно таковым воодушевиться, перековать на орала все мечи и броситься строить оросительные каналы?! Такие просьбы или, тем паче, требования, я обязательно посылаю вместе с их авторами к черту. Я не настолько выжил из ума, чтобы выбрасывать деньги на ветер. У нас и стратегия, и тактика совсем другие. Мы прогрессоры, а не монахи. Мы вбрасываем средства и ресурсы тогда, когда точно знаем, как и на что они будут потрачены. Тогда и там, где наши люди контролируют местную ситуацию. Мне всех очень жалко и всем сразу очень хочется помочь, но это невозможно. А они думают, я от жадности.

– А объяснить?

– Что? Кому?! Это же олухи царя небесного, исусики, за редким исключением. И почти все эти исключения, кстати, уже ко мне перебежали, – усмехнулся Майзель.

– А «Golem Foundation» в Минске?

– Ну, дружище! Ты меня удивляешь. Например, ты через Фонд нашелся. У нас много всяких дел. И ситуацию в Минске мы тоже будем контролировать. Будет вам и белка, будет и свисток. Главное – не суетиться.

– По-моему, ты сумасшедший.

– Обязательно. Как же без этого? Только я гораздо опаснее всех сумасшедших, вместе взятых. Потому что мой удивительно детальный и превосходно систематизированный бред имеет тенденцию становиться реальностью. И мне, поверь, это нравится.

– Ну, еще бы! Но почему – Чехия? Почему не Венгрия, не Польша, с ее морскими границами и портами? Или Австрия? Не Минск, наконец?! Я помню, как ты болел Прагой, но это же не повод...

– Ну, отчего же. Это как раз повод. И даже, можно сказать, причина. Да и все остальные не лишние. И венгры, и поляки. Но чехи... Потому, что мой план должен был опереться на что-то. И этим чем-то должна была стать в меру развитая страна в Европе, с транзитной экономикой, нуждающаяся в стратегических инвестициях и готовая взять деньги у кого угодно. Страна, населенная образованными, европейски мыслящими, в меру законопослушными людьми. Страна с определенными традициями национального достоинства и национального самосознания. Страна с более или менее однородным этническим составом населения. И эта страна не должна была быть большой. Нельзя в обозримые исторические сроки обустроить большую страну, такую, как, например Россия. Это должна была быть непременно страна, понимаешь, дружище?! Не фирма, не концерн, не транснациональная корпорация! Именно – страна. Страна, элита которой будет меня поддерживать, полностью понимая мой – и свой – маневр. А еще лучше – страна, где я сам смогу создать такую элиту. И я должен был в этой стране спасти от чего-нибудь такое количество людей, чтобы они поняли: иметь своего ручного Дракона не опасно, а совсем наоборот. При этом мне нужно было каким-то образом сделать так, чтобы не быть для них совсем уже чужеродным элементом, этаким пришельцем ниоткуда. Легенда о Майзеле плюс отличный чешский сыграли свою роль.

– И твоя одержимость Прагой.

– Обязательно. Приятно, что ты это помнишь. И чешская ситуация наделась на мой план, как перчатка. Все произошло, как по нотам. Даже фантастическая идея с учреждением монархии прошла как по маслу.

– И от чего ты их всех спас? Если я могу это узнать.

– Конечно, можешь. Я спас их от честной бедности. От доли побирушек на побегушках у Евросоюза. От участи грантососов и «демократии переходного периода». От участи страны, не имеющей стратегических портов и природных запасов энергоносителей. От эмиграции и эскапизма. От первоклассной литературы, которая никому не нужна, потому что нечего есть, и черножопых драг-пушеров [15] в косынках, штанах с ширинкой до колена и украшенных золотыми велосипедными цепями. От пьяных слез о неудавшейся судьбе. От приграничной проституции и торговли детьми, от вахтовой сезонной работы за полцены и контрабанды сигарет в Германию и Австрию. От рабства в транснациональных монополиях, директора которых выплачивают себе многомиллионные якобы зарплаты, обращаясь при этом с остальными, как с мусором. Я спас их... Впрочем, ты, наверняка, слабо представляешь себе, о чем это я.

– Вполне представляю. Мы с тобой одни и те же книжки читали, помнишь? Ты говоришь о том, что могло бы быть. О реальности, которая не стала реальностью. Очень красочно, кстати, говоришь.

– Потому что вижу обе реальности, Андрей, – со странным выражением в голосе сказал Майзель. – И ту реальность, что не состоялась, я вижу иногда так... А эта реальность состоялась. Я ее состоял, понимаешь? Для себя, для них. Больше того. Я нашел им короля, в котором они души не чают. И дальше – мы с ним вместе делали дело. Мы дали им возможность ездить, куда они хотят, с паспортом, при виде которого у всех подряд рука сама тянется к козырькудля отдания чести. Мы сделали их вооруженным народом, в дом к которому теперь не вломиться, не рискуя получить промеж глаз очередь из автомата, а то и из чего покруче. Мы вернули им гордость и отвагу времен Пшемысла Оттокара и святого Вацлава. Мы послали их во все концы света учителями, врачами, пастырями человеческих стад и неуязвимыми воинами, вытаскивающими из пламени ада детей и женщин. Ну, конечно, я все это сам люблю и даже посильно участвую. Мне самому это страшно нравится. Но им тоже. И это только начало. Пример. Понимаешь?

– Здорово. А для меня в твоем Плане с большой буквы тоже имеется место?

– Обязательно, Дюхон. И ты – один из очень немногих, кого я спрошу, хочешь ли ты.

– А что? Обычно не спрашиваешь?

– Теперь уже нет. Я теперь повелеваю. Привычка, – Майзель горько вздохнул и развел руками.

– Отпад, – усмехнулся Андрей. – И что?

– Я не хочу обсуждать это здесь. Поедем в Прагу, там договорим.

– Ты что, действительно из-за меня сюда примчался?

– Обязательно.

– Вот уж не думал, что ты такой сентиментальный.

– Я просто жутко сентиментальный. Дракон и крокодил – близкие родственники, если я правильно понимаю. Поехали.

– Чего ты так туда рвешься? Что тебя там ждет? Или кто?

– Там – моя страна, дружище, – серьезно, безо всякой улыбки сказал Майзель. – Моя сказочная страна и мой волшебный город. Там мои люди, которых я сделал гордыми и счастливыми. Там мой король и моя королева. Там моя жизнь, которую я живу второй раз. А мы ведь так любим то, что создали своими руками! Собирайся, поехали!

– А... У меня вообще-то самолет из Франкфурта послезавтра.

– Перестань. Полетишь от меня. Билет оставь секретарю, пусть они сами разбираются.

– Мы что, на машине поедем?

– Да тут езды три часа до Праги. Самолетом помедленнее будет, с посадкой-высадкой. Да и люблю я прохватить с ветерком, благо техника позволяет. Давай, Дюхон, я что, уговаривать тебя должен?

– Да и в мыслях не было, – Андрей стал собирать вещи. – Что, прямо сейчас?

– Мое время – это чьи-то жизни, Дюхон. Не деньги, деньги – говно. Поэтому поспеши.

Они попрощались с Брудермайером и Гертрудой и сели в машину. Андрей поразился, как подхватило его сиденье – как будто специально под него отформованное. Майзель показал, как подвинуть кресло вперед.

– Ну, с Богом.

– А охрана? – спросил Корабельщиков.

– Какая охрана? – удивился Майзель.

– Ты что, один приехал?!

Он усмехнулся:

– Мне не нужна никакая охрана, Андрей. Меня охраняет моя репутация ужаса, летящего на крыльях ночи, и дипломатический иммунитет. И вообще, два раза в одну воронку – так не бывает. Меня разик убили уже, помнишь? Все мелкие неприятности давно в прошлом, дружище. Ты готов?

АУГСХАЙМ – ПРАГА. МАРТ

Из города они выехали под нежным руководством ласкового женского голоса навигационной системы, проецировавшей карту маршрута на нижнюю часть ветрового стекла. Андрей только слышал про такие штуки, но никогда не видел. Едва они выехали на автобан, как сумасшедшее ускорение вмяло Андрея в сиденье. Его поразило, что в салоне было неправдоподобно тихо, – говори хоть шепотом, только музыка шла фоном. Майзель несся в третьей полосе движения, время от времени перебрасывая скорости подрулевым переключателем.

– Сколько ты там жмешь? – Андрей даже не успевал толком рассмотреть автомобили, отлетавшие справа назад.

– Чуть поменьше двухсот пятидесяти. Быстрее тут не поедешь, – печально вздохнул Майзель и с усмешкой покосился на Андрея. – Не бойся, дружище. Этот танк и не такое выдержит.

– А полиция?

– Какая полиция, Андрей?! Я же Дракон.

– Тьфу ты... Я жить хочу, у меня семья!

– Не бздеть!!! – рявкнул Майзель и притопил газ.

Андрей в ужасе зажмурился.

Он классно ехал. Несмотря на скорость, – классно. Андрей сам неплохо водил машину. Но много ли на «шестерке» продемонстрируешь?! А это был, конечно, автомобиль с большой буквы. Под стать водителю. Что там у него под капотом, Корабельщикову даже думать не поворачивалось: это ускорялось одинаково с любой скорости и совершенно бесшумно.

Он украдкой наблюдал за Майзелем. Когда они догоняли какой-нибудь «Фиат» или «Фольксваген», Майзель, усмехаясь, сбрасывал скорость и ждал, держа весьма уважительную дистанцию, пока дядечка или тетечка уйдут в правый ряд. Но когда впереди оказывался «Ягуар» или «Порше», или, не приведи Господь, «Феррари», которым стоило лишь чуть замешкаться с перестроением – начинался спектакль. Майзель повисал на бампере у бедняги и включал всю звуковую и световую сигнализацию сразу. Это было слышно даже внутри.

– Что ты творишь? – не выдержал Андрей, когда это случилось в пятый или в шестой раз.

– Что?

– Ты понимаешь, что. Зачем?!

– Мне нравится пугать подонков, – оскалился Майзель.

– Откуда ты знаешь, что за рулем обязательно подонок?!

– Потому что люди ездят на автомобилях, а не на мешках с деньгами.

– А ты?! Это – что?!? – Корабельщиков от избытка чувств врезал кулаком по обшивке дверцы. – Это не мешок, это – поезд с деньгами!!!

– Диалектика в действии, дружище. Да, ты прав. Но я работаю, это мой инструмент. Мои инструменты всегда самые лучшие.

– А они?! Они, может быть, тоже работают?!

– На «Феррари»? – Майзель снова усмехнулся. – На «Феррари» нельзя работать, Дюхон. И тот, кто это утверждает с умным видом, – подонок. Он парит тебе мозги. Я езжу на машине, потому что воздухом дороже и дольше на эти расстояния. Мое время – это жизнь. Чья-то жизнь. Поэтому я пропускаю маленьких людей, которые торопятся по своим важным, – на самом деле важным, – маленьким делам. В аптеку. В магазин. На работу. В гости к друзьям. Прокатить с ветерком любимую девушку. Я могу подождать, потому что это их мир, их жизнь. А эти, на «Порше» и «Феррари»? Ты видел когда-нибудь человека, который разбогател на работе, Дюхон? И я не видел. Я просто пытаюсь напомнить этим скотам, кому они обязаны своими игрушками в полмиллиона долларов.

– Не смеши меня. Человеку свойственно желание разбогатеть. Это нормально!

– Да. Нормально. Когда, кроме стремления разбогатеть, есть еще страх Божий. Только тогда человек знает, как все это свести воедино, чтобы получилось что-нибудь путное. А когда нет?! Тогда они покупают себе всякое дерьмо и начинают просовывать его людям под нос, – смотрите, какой я зупэрмэнч [16] , как я вас всех обставил! Ну, это вряд ли. Не боишься Бога – будешь бояться кого-нибудь, кто поближе. Меня, например.

– И боятся?

– Боятся и ненавидят. И я от этого кайфую, дружище. Им полезно иногда увидеть в зеркало заднего вида – Дракона. Чтобы помнили.

– Они платят налоги.

– Они не платят налогов. Налоги платят владельцы «фордов» и «тойот». А эти только притворяются, что платят. Притворяются, что хотят поделиться своим богатством. Притворяются благотворителями и меценатами, перекупая друг у друга картинки маслом за сотни тысяч, за миллионы, прикрываясь наукообразными бреднями об искусстве. Строят дворцы, привинчивая к каждому стулу табличку со своими именами и титулами. Называют собой, любимыми, премии. Хотят, чтобы их любили за это. Только вот это вряд ли. От меня – не дождетесь.

– Они строят не только дворцы.

– Потому что кладут в штаны от страха. Не оттого, что хотят. А потому, что им до тошноты страшно.

– А ты? Ты не строишь дворцов?

– Я строю больницы, Андрей. И университеты. И не сижу в президиумах, и не хожу на тусняки, и не купаюсь в лучах якобы заслуженной славы, и не раздаю визиток с золотым обрезом и всякой чушью вроде «маркиз де Крыжополь, барон фон Кузькин».

– Ты не маркиз? И не барон?

– Нет.

– Почему?

– А зачем?

– Приятно.

– Мне плевать на это, Андрей. Стоит мне только захотеть, я стану князем, графом, маркизом, бароном и кавалером всех на свете орденов сразу. И за право пошить мне парадный камзол в кровь передерутся все дизайнеры в Париже и Милане. Только мне на это плевать, вот в чем дело.

– И визиток у тебя нет?

– Зачем мне визитки?!

– Разве драконы так себя ведут?

– Обязательно. Если они настоящие. И еще. Я еврей, Дюхон. Кроме всего остального. Я знаю, знаю, – Ротшильд, твой Гирстайн хотя бы. Они тоже из этих, на «Феррари». А я – нет. Мне это не нужно.

– Но почему? Почему?!

– Потому что сказал Всевышний пророку своему Моше: пусть забудут меня и имя мое, но пусть ходят моими путями. Вот что главное, Андрей.

Когда подъезжали к границе, он куда-то позвонил и что-то сказал по-чешски. Андрей и по беларуски-то умел не так чтобы уж очень, а чешский вообще плохо понимал, гораздо хуже, чем польский. Что-то там, кажется, про границу и было сказано. И пролетели они через эту границу так, что Андрей только зубами клацнул:

– А документы?!

– Какие еще документы?! Я же Дракон.

– Вот псих! А дороги тут у вас получше, – прямо от самого автоматического пункта сбора дорожного налога начиналась роскошная и гладкая, как стекло, шестиполосная автомагистраль, по которой Майзель понесся совсем уже сломя голову.

– У нас тут все получше. А дороги мы строим со скоростью пятьсот метров в час.

– Это как?!

– А так. Технологии, дружище. Умеют мно-о-ого гитик.

– Ага. Понял, не дурак. Дурак бы не понял.

– Не обижайся. Я же не инженер, чтобы разбираться в нюансах. Мое дело – поставить задачу, подобрать команду и проследить за правильным и своевременным выполнением. Я – начальник, друг мой. Понял?

– Так я и говорю же – не дурак.

ПРАГА. МАРТ

Только теперь Андрею стал понятен масштаб разворачивающегося перед ним урбанистического пейзажа. Город казался бескрайним, – невероятное количество новых сверкающих автомобилей, гигантские змеиные кольца многоуровневых транспортных развязок, залитые ярчайшим янтарным светом перегоны туннелей и скорость, с которой неслись они сквозь все это великолепие, поразили его. Он покосился на Майзеля с некоторым даже ужасом: этот человек... друг его детства и юности... Это было просто невероятно.

– Что, похорошел городишко? – Майзель подмигнул Андрею. – Господи всемогущий, как я люблю этот город! Мы его вылизали, вычистили, вытряхнули из него всякую шваль, заново покрасили и вымостили – игрушечка просто! И люди! Это тебе не Нью-Йорк какой-нибудь. Все кабачки и пивнушки на месте, все домики, улочки! Едем ко мне. В Новы Град. Сейчас увидишь.

Они вынырнули из очередного многополосного туннеля, и Андрей, не сдержавшись, ахнул: невероятной красоты конструкции из стекла и металла, обступившие их со всех сторон, удивительно разные и при этом неуловимо похожие, украшенные рекламой и вывесками с названиями мировых компаний на всех мыслимых языках, сверкающие в свете неоновых сполохов и отражающие ослепительно черное, усыпанное звездами небо в зеркальных пространствах огромных окон. Это было действительно не хуже Нью-Йорка или Токио.

– Об-балдеть, Дан! Когда ж ты это успел нагородить?!

– Я старательный.

– А говорят, у вас тут диктатура.

– Совершенно правильно говорят. Диктатура закона, порядка и всеобщего благоденствия. Не похоже на диктатуру, а?

– Нет. В Минске похоже. А здесь...

– У нас просто очень мало осталось от традиционной представительной демократии европейского толка. Больше на Америку похоже. Или Швейцарию.

– А король?!

– А что – король? Король – национальный символ. Главнокомандующий. Верховный арбитр. Король следит, чтобы демократия не мешала людям жить. Когда мы начинали, нельзя было играть в демократию. Это означало бы хаос и отсутствие движения. В такой ситуации только сильная власть может навести порядок. Но только такая сильная власть, которая верит в то, что делает. И мы навели порядок. А чего нам это стоило, и как мы извозились при этом и в чем... Ну, наши проблемы. Мы знали, чего ради.

– А земля чья?

– Моя и его. Десять процентов моих, его – девяносто. Тут раньше была такая, знаешь, лысая горка. Ничего не было. А теперь – Манхэттен твою налево.

– Ух ты... На хлеб с маслом хватает?

– Не жалуемся.

– Сколько ж тут народу сидит?

– Семь миллионов с хвостиком компаний и фирм. Не физически, конечно, физически – не больше четверти, остальные – представительства и готовые компании оффшорного типа. Два миллиарда чистых денег в год.

– Ах ты ж Боже мой...

– Это только нам с величеством в карман. А налоги все в бюджет идут. Около сорока миллиардов. Плюс зарубежные активы и поступления. Жить можно, Андрюшка. И работать, как положено! А вот там, чуть подальше, штаб-квартиры Монархической Ассамблеи, Пражского Альянса и новый аэропорт. Так вот и живем. А Злата Прага как стояла, так и стоит нетронутая, крышами краснеет и шпилями блестит. Дюхон, это мой город! Ты понимаешь или нет?!

– Честно? Ни хрена не понимаю. Как тебе это удалось?!

– Ах, дружище, скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Мы начали с самого начала. С кадровой политики. И амнистии.

– Какой амнистии?

– Ну, давай я тебе изложу идею. Так сказать, пунктиром. На самом деле все было, конечно же, гораздо сложнее и драматичнее, но идея была проста, как мычание. Так вот. Мы объявили широчайшую амнистию доходов для сотрудников правоохранных структур, таможенных органов, вообще всего чиновного люда. В некоторых ведомствах мы увеличили зарплату в десять раз. Мы просто сказали: ребята, мы знаем, вы берете в лапу. Мы ничего не станем у вас отбирать. Мы даем вам целый год на раздумья, как жить дальше. За это время вы должны прийти в отделы внутренних расследований, созданные в каждом ведомстве, и дать подписку о том, что вы начинаете работать честно. После этого вы представляете подробнейшую декларацию об имуществе и банковских счетах, – все это, повторяю, остается в вашем распоряжении – и выкладываете все, что связано с вашими услугами разнообразным преступным сообществам. Тот, кто сделает так, сохранит свой пост, имущество, репутацию в обществе. Параллельно мы собираем досье на всех, и тот, кто не решится прийти добровольно, – ну, ребята, пеняйте на себя, я же предупреждал.

– И результат?!

– Ты сам видишь. Нам пришлось уволить чуть больше тысячи человек. Ну, уволить... Это эвфемизм, конечно.

– То есть?

– То есть.

– Нет, – Андрей развернулся на сиденье. – Я слышал, но... Нет.

– Да, друг мой, – Майзель громко вздохнул и оскалился, – страшно. – Увы. Только так можно доказать серьезность своих намерений. Но остальные – в порядке. Некоторые работают и поныне. Мало того. Мы перекрыли весь кислород всяким мафиям, просто в один день. Мы сказали нашим полицейским: ты получаешь вторую зарплату в банде? Это не проблема. Мы заплатим тебе десять зарплат. А банда больше не может тебя шантажировать, потому что мы знаем о тебе все то, что знают они, и ты им больше ничего не должен. И мы не шлепнем тебя, как белку, если ты дашь нам присягу на верность. Бандиты продолжают давить на тебя и угрожать? Назначь им встречу и пригласи нас. Мы просверлим по паре дырок в двух десятках голов, остальные просто побегут отсюда, как мореные тараканы. Так и произошло, кстати.

– Почему во всех остальных странах так не поступают, если это действительно настолько эффективно?

– Ни у кого нет столько денег. Столько свободных денег, как было у нас, в самом начале. Это раз. Невозможно в развитой стране увеличить целой категории работников зарплату в десяток раз. Любой бюджет просто рухнет. А здесь это было возможно – при средней зарплате меньше полсотни долларов в тот момент и при массированных инвестиционных вливаниях.

– Ну... Так просто?

– Так просто. Надо только выкинуть на помойку прекраснодушные бредни о правовом государстве. Ибо у подонков есть только одно право – на кубометр под землей. Это мое собственное гениальное открытие в области права. Я намереваюсь когда-нибудь получить за него Нобелевку. Обязательно. Вот как хотите.

– И что – этого оказалось достаточно, чтобы покончить с оргпреступностью?

– В общем, да. Конечно, фактор личного участия тому немало тоже способствовал.

– Что? Ты?! Перестань!

– Ты плохо знаешь меня, дружище. Я не просто делал это – я делал это с большим удовольствием. Я хорошо подготовился. Еще в Лондоне. Я выходил из своего черного, как смерть, «стосорокета» с мигалками в первом экспериментальном образце экзоскафандра, в кевларовом плаще и с двумя армейскими «Глоками» тридцать восьмого калибра с глушителями и магазинами на сорок патронов. И мочил эту мразь, не отходя от кассы. Так, что они побежали. Потому что круче них никого не было здесь раньше. Они думали, что так будет теперь всегда. Что они положили эту страну себе в карман. Сначала задавили танками в шестьдесят восьмом, а теперь замордовали своим накатом, наглой силой отморозков с волынами, легкими на выстрел, с дурными нефтегазовыми бабками. А вот и вряд ли. Не вышло.

– Дан... Прекрати. Это даже не смешно.

– Я и не собирался тебя веселить. Я тебе рассказываю, что здесь происходило. За полгода мы вымели все углы в стране. Здесь больше нет мафии, дружище. Ни русской, ни чеченской, ни азербайджанской, ни цыганской. Никакой. И никакая другая не пришла им на смену. Потому что все хотят жить и заниматься любовью. И у нас теперь тихо, очень чисто и очень спокойно.

– Ты?! Ты это делал? Нет, это просто...

– Ну, не я один. Но я тоже. Конечно, я столько в жизни никогда не болтал и не уговаривал никого, как тогда, в период подготовки. Это сейчас каждое мое слово ловят на лету. Ах, Дюхон, – Майзель прищелкнул языком и мечтательно усмехнулся. – Я был тогда такой молодой! И король был молод. Мы быстренько купили ангар в промзоне, поставили охрану, тарелки приемников и излучателей, наладили связь. Первая сотовая сеть, телефоны размером и весом с подвесной магазин к станковому пулемету Калашникова! Как мы носились тогда по всей стране! Иногда я жалею о том, что все кончилось. Правда. Столько адреналина не выхлестывалось мне в кровь с тех пор никогда.

– И что, это как-то удается контролировать?!

– Да была же вся инфраструктура. Мы только оснастили ее новыми техническими средствами. И подняли мотивацию не на порядок даже – на десять. Мы не входим ни в какие шенгенские зоны, визы для граждан стран, не входящих в Пражский Альянс, выдаются через посольства, для всех остальных – на границе, пограничники с такими приборчиками ходят, сканерами отпечатков. Виза тоже имеет штрих-код, подделать визу невозможно. Подъезжает, скажем, автомобиль к границе. Все, кто старше шестнадцати, пожалуйте ручку на сканер. Проверка занимает несколько секунд. Все в порядке – следуйте дальше. Не в порядке – разворот и до свидания. Каждый въехавший автомобиль получает наклейку на лобовое стекло со штрих-кодом. По внешним признакам он расшифровке не поддается. Все правонарушения, совершенные в стране, регистрируются и попадают в центр обработки вместе с отпечатками. И фейс-контроль. Обязательно.

– Ну, допустим. А как получается контролировать доходы?

– Это тоже было продумано. У нас теперь практически нет оборота наличных денег. Ну, то есть он, конечно же, есть, но составляет менее двух процентов от массы денежного оборота в стране. Мы даже каждому туристу предлагаем открыть банковский счет и положить на него все деньги, которые он с собой привез, потому что наличные в нашей стране просто не нужны. Операции проходят через платежные карты, то есть через банковские счета. Поэтому ничего невозможно укрыть. Как ты знаешь, у нас очень низкие налоги, самые низкие в мире для реального сектора экономики. И НДС очень маленький – пять процентов. Поэтому у нас тут экономический рай вместе с экономическим бумом. Уже много лет. А нашим чиновникам неинтересно, небезопасно – смертельно небезопасно, и им это отлично известно, – да и попросту негде воровать. Их мало и они исполняют приказы, а не издают их. И зарплаты у них поэтому просто умопомрачительные. Нигде таких нет. Поэтому у нас мало полицейских, они экипированы лучше всех полицейских в мире и зарплаты у них тоже умопомрачительные. И в бандитов, если таковые вдруг заводятся, они сначала стреляют, а потом выясняют, собирался ли он что-нибудь сделать или просто чисто так прогуливался.

– И во сколько тебе все это обошлось?

– Да какая разница?! Андрюшка, ты пойми. Цель состояла в том, чтобы доказать всем: много денег – всего-навсего инструмент для каких-то очень правильных вещей. Чтобы людям жилось удобно в этом мире, понимаешь? Я знаю, в это мало кто верит. Мало кто допускает, что мною двигают какие-то иные мотивы, кроме страсти к наживе и жажды власти. Именно поэтому я никогда и никого не пускаю внутрь. И все, кто работает у меня и на меня, знают: разговоры – это смерть. Совсем без утечек не бывает, конечно. Но мы это, в общем и целом, контролируем. Пусть думают, что хотят, пусть строят любые гипотезы. Но никто и никогда не услышит от меня ни слова в свою собственную защиту. Я не собираюсь оправдываться, – потому что мои друзья, мой король и очень многие здесь знают, как обстоит все на самом деле. На остальных мне, в общем-то, плевать. Я тебе больше скажу, Дюхон. Я думаю, если бы все поняли, что и зачем я делаю – они бы жизни не пожалели, чтобы мне помешать. А так... Пусть думают: мы мафия. Очень многим людям гораздо легче поверить в злой умысел, нежели в добрый. Тем более, методы у нас, как говорится, спорные. Ну, ничего. Бой – он все покажет. И показывает. Приехали!

ПРАГА, «GOLEM INTERWORLD PLAZA». МАРТ

Кабинет Майзеля произвел на Андрея неизгладимое впечатление: огромный, наверное, на пол-этажа центральной башни, основание которой – квадрат со стороной метров сто, если не больше, везде стекло, металл и кожа, ни одного телефона – только три громадных ЖК-панели на столе. Впрочем, столом это можно было назвать лишь по привычке. Это была какая-то конструкция, которая росла, казалось, прямо из пола, и имела такие размеры, что сидеть там было бы впору самому что ни на есть настоящему дракону. Ну, и кресло, конечно. Чудеса современной эргономики. Взгляд его свободно скользнул – еще раз – по необъятному окну в целую стену, по матово-черной панели другой стены, служившей наверняка еще одним экраном, по гигантскому столу для совещаний на полсотни посадочных мест, по мягкому углу с огромным и замечательно уютным на вид С-образным диваном из нежной кожи цвета слоновой кости. Здесь вообще было удивительно светло. Андрей не сразу разобрал, что вся эта игра света умело скомбинирована из естественного источника – окна и множества искусно припрятанных светильников. Майзель легонько подтолкнул его к дивану:

– Нравится?

– Честно?

– Обязательно.

– Крышу срывает. Понятие «нравится – не нравится»... Иррелевантно.

– Спасибо.

– Не за что. Ты действительно изменился ужасно. Я себе представляю, что подумал бедный Ярухито, когда сюда попал!

– Превосходное наблюдение. Именно на такой эффект это и рассчитано. Не хочешь душ принять с дороги?

– Тоже здесь?!

– Я тут живу, – вздохнул Майзель.

– Что, постоянно?!

– Ну, почти.

– Нет. Этому завидовать нельзя. Это просто бред. Ты что, правда один?!

– Обязательно. Один, как перст. Друзья, единомышленники, соратники, сотрудники, секретари, охрана, и курьеры, курьеры, курьеры. Дракон должен быть один. Иначе – какой же это дракон?

– Похоже, ты на самом деле от этого не в большом восторге.

– Ну, дружище, ты просто наступил на мою любимую мозоль.

– Извини, – Андрей испытующе посмотрел на Майзеля. – Может, расскажешь?

– Да нечего рассказывать, – Майзель пожал плечами, сел наискосок от Андрея и нажал какую-то кнопку. Столешница «журнального» столика разъехалась, открыв причудливо подсвеченные бар и холодильник. – Что пить будешь?

– Все равно.

– Тогда коньячку?

– Давай коньячку.

Майзель разлил по широкобедрым бокалам маслянисто-янтарный напиток, достал лимон, сыр, ловко приготовил по «канапе имени Николая Второго» [17] – в просторечии «пыж гвардейский» – себе и Корабельщикову:

– Ну, лэхаим [18] , дружище.

– Лэхаим, – усмехнулся Андрей. – Ну, лэхаим, значит, – он отхлебнул, посмаковал вкус и послевкусие. – Что это за нектар?

– Что-то из королевских запасов. Я в этом ни черта не смыслю. Вацлав – да. Все ж таки воспитание, сам понимаешь.

– Вы правда такие друзья?

– Мы правда такие друзья, – кивнул Майзель. – Я его тоже спас. А потом мы стали друзьями. То есть сначала стали... но это неважно. Важно, что мы продолжаем ими быть. Когда мы все тут перевернули, когда он стал королем... Он спросил: что я могу для тебя сделать? Я сказал: останься моим другом и помогай мне – большей награды для меня не может быть. Так и произошло. И я нахожу это замечательным. Он великий человек. И я столькому от него научился, что это словами и рассказать невозможно. Если б не он, не его воля и разум, ничего этого не было бы, Дюхон. Он – мое самое главное сокровище, мой клад. А, кроме того, – я его люблю просто, на самом деле.

– Как все, что мы создаем своими руками.

– Обязательно, Дюхон. Даже не создал, – достал из ножен. У тебя семейные фото с собой?

– Да.

– Показывай.

Корабельщиков достал из бумажника маленькие фотографии Татьяны и Сонечки и одну побольше, где они были все вместе. Майзель долго рассматривал снимки, и что-то такое делалось с его лицом...

– Сколько Сонечке тут?

– Семь. Это недавняя совсем фотография. Что это такое, Дан?! Что за ерунда, бляха-муха?! Чего ты себе насочинял, вместо нормальной жизни?!

– Ты с ума сошел, Дюхон. Кто ж такое выдержит-то? – Майзель плавно обвел руками вокруг себя. – Таких женщин не бывает на свете, дружище. А для тела у меня все есть. И самого высшего качества. Уж поверь. Могу и тебя угостить.

– Да уж кто б сомневался. Только я не по этому делу. – Андрей отвернулся.

– Я знаю. Я помню. Не дуйся. Давай еще по глоточку.

Они снова легонько чокнулись и выпили. Андрей поставил бокал на столик:

– Это правда, что ты не спишь?

– Ты устал? Извини.

– Нет, нет. Не в этом дело. Но... Ты же не можешь постоянно работать.

– Я много работаю. Постоянно, но не все время. Я и развлекаюсь тоже с большим удовольствием.

– Как? Казино? Ночные клубы?

– Фу. Дружище. От тебя такое услышать?!

– А как? Как может развлекаться человек, который достиг всего?

– Всего? Да я еще только начал, Дюхон! А развлекаюсь я изысканно. Если у меня есть настроение, я провожу его с милой девушкой по имени Марта, которая прекрасно знает свое место и отлично выполняет роль. И у меня иногда возникает ощущение, что делает она это вовсе не за деньги.

Он усмехнулся так, что Корабельщиков поежился. И посмотрел на Майзеля:

– Ты определенно здорово изменился. Раньше ты девушками не слишком интересовался.

– Я и сейчас не интересуюсь. Ну, она просто меня моложе, поэтому я ее так назвал. Я стал старше. На целую жизнь, – он сделал еще один глоток. – Ну, не будем о грустном! А если настроение другое, просто иду гулять по городу, который люблю больше всех других городов на свете. В том числе и потому, что самые красивые на свете женщины, кажется, все живут здесь. И если вижу какой-нибудь непорядок в этом городе, я его ликвидирую. Гарун-аль-Рашид, в общем.

– Охраняешь мирный сон пражан?

– Что, так прямо и написано?

– Да. Так прямо и написано. В энциклопедии.

– Сподобился, значит. Ну, пускай. Что выросло, то выросло.

– Можно, я тебя одну вещь спрошу?

– Можно. Ныряй. Тут неглубоко.

– Что по поводу всего этого думает Мельницкий Ребе? [19]

– Ребе? – Майзель пожал плечами. – Что он может думать? Что я апикойрес [20] , почти что шейгец [21] , мишугинер [22] , шмаровозник [23] и так далее. Понятно, у меня есть люди в его окружении, с которыми контакт налажен, но с самим Ребе... – Он вздохнул, коротко глянул на Андрея. – Ну, это же так просто. Что должен делать хороший еврей? Он должен жениться на идише мэйдэлэ [24] , чтобы делать новых евреев, и учить Тору с утра до вечера. И с вечера до утра. Хотя сам Ребе в молодости задавал такого жару авторитетам! Да и сейчас непохоже, что успокоился окончательно. А я? Я делаю вместо евреев – католиков, стоя при этом по колено в крови.

– А разве это была не твоя идея – притащить сюда Ребе с его хасидами?

– Нет. Это была целиком и полностью идея его величества. Больше тебе скажу – я его отговаривал, как мог. Но он иногда бывает еще упрямее, чем я, – Майзель усмехнулся, и Андрей прочел самую настоящую гордость за короля в этой усмешке.

– И можешь ты мне объяснить, в таком случае, зачем ему это было надо?

– Обязательно. Во-первых, Вацлав в совершенном восторге от мельницких хасидов. Потому что это самая настоящая армия. Армия Всевышнего. Во-вторых, они совершенно не похожи на гурских или браславских [25] , что разгуливают в полосатых халатах, чулочках и шляпках, фасон которых не менялся со времен Сервантеса. Это труженики и бойцы, понимаешь? Я, кстати, до сих пор не очень понимаю, почему их называют хасидами. И Ребе они выбирают, и обычных хасидских закидонов у них не наблюдается. Нормальные ребята, короче говоря. Потом, Вацлав был уверен, – и оказался, кстати, совершенно прав, – что получит серьезный срез симпатизирующих нам людей в Израиле. И определенные рычаги в израильском истеблишменте. Даже при всей их демонстративной нелюбви и к Ребе, и к твоему покорному слуге. Я тебе говорил, король – великий дипломат и политик. Тут я ему просто в подметки не гожусь. Он умеет такие вещи обеспечить, без которых наши дела просто не двинулись бы с места. И есть еще одна причина. Он совершенно непоколебимо убежден, что Израиль должен быть. И быть при этом не только еврейским государством, но и государством всех евреев. И он всегда так думал. Я тут совершенно ни при чем. Это просто послужило поводом для наших первых контактов. И потом из этого получилась дружба. А не наоборот. А потом появился Ребе. И теперь очень многие евреи в мире – и в Америке, и в Израиле – совершенно по-особому относятся к нашей стране.

– И как ему это удалось?

– Что? Уговорить Ребе?

– Ну да.

– Он пообещал ему полную свободу действий и дипломатическую поддержку для работы на всем пространстве бывшего СССР. И дешевле отсюда ездить, чем из Аргентины, правда? В том числе и в Эрец Исроэл [26] . И ресурсы под рукой. Налоги у нас, как я тебе уже говорил, четыре процента с чистой прибыли. Пообещал им законодательно разрешить ритуальный забой скота, обязать всех, кто нанимает на работу евреев, выгонять их отдыхать в субботу. Много чего наобещал. И выполнил, кстати. И собственность вернул. Всю, что до войны мельницким принадлежала. До последнего камушка. Они отлично ладят, между прочим.

– Ладят?!

– Обязательно. Беседуют частенько.

– По-чешски?

– А что, это так удивительно?

– Удивительно. Представь себе.

– Ну... Может быть. В этом есть нечто мистическое, согласен. Но я сам такой.

– Дан... А про посох Моисея? Это правда?

– Андрей, – Майзель покачал головой, усмехнулся. – Какой еще посох Моисея? Ты же большой уже, чтобы верить в эти сказки.

– Мы, христиане, верим в чудеса. Для тебя это новость?

– Чудеса? И в еврейские чудеса вы тоже верите?

– Все чудеса – Божьи, Дан.

– А я ни в какие чудеса не верю. Потому что сам делаю их каждый день, – он опять усмехнулся, и опять эта усмешка неприятно кольнула Андрея, потому что так недвусмысленно намекала на дистанцию между ними. – Нет, это не посох Моисея, конечно. Насколько я слышал, этот пастуший инструмент якобы несет в себе частичку того самого посоха. И как будто, стоит Мельницкому Ребе взойти на Святую Землю, тотчас выйдет наружу сокрытый Ковчег Завета со Скрижалями, Водой из Камня и Манной небесной. Разумеется, это тоже легенда. Но есть что-то в том, что израильские власти неоднократно заявляли о нежелательности присутствия Ребе в Израиле. Я не очень разбираюсь во всей этой мистической белиберде. Если хочешь, я велю составить для тебя сводку по вопросу.

– Спасибо, – Андрей повел плечом. – В другой раз.

– Да пожалуйста, – Майзель усмехнулся. – Возможно, в Иерусалиме тоже сидят люди, которые верят в эту чепуху.

– А ты?

– Я не верю. Авторитет Ребе и вправду велик. Он много работает со своими людьми и с евреями вообще. Но признавать его единственным авторитетом? Нет, это мне очень странно. Конечно, легенда о посохе Моисея – аргумент из разряда зубодробительных. Но это, повторяю, всего лишь легенда, – Майзель снова сделал глоток. – Ребе сам приехал в Чехию. Если бы он не захотел, его никакие королевские посулы не затащили бы сюда. Но при этом он никак не желает меня понять.

– В чем?

– В том, что я люблю эту землю. Эти люди нравятся мне. Я не смешиваюсь с ними, но люблю их. Он, наверное, не понимает этого и боится, как все люди боятся того, чего не понимают. Хотя именно он-то и должен был бы понять меня, как никто иной. Да я и сам не понимаю, что меня здесь так хватает за живое, – он поставил бокал на столик и откинулся на спинку дивана, заложив ногу на ногу. – Может быть, в самом деле пепел стучит в мое сердце? Или те камни, что, по преданию, лежат в фундаменте Старо-Новой синагоги и привезены сюда из развалин Иерусалимского Храма?

– А, так в это ты веришь, – Андрей тоже отхлебнул немного коньяка.

– В этом нет ничего сверхъестественного, – Майзель пожал плечами. – Это просто. Или почти просто. Я не знаю. Я только знаю, что здесь мне хорошо. Здесь меня понимают и поддерживают во всем. А счастье – это когда тебя понимают. Не больше. Но и не меньше, Дюхон.

– И тут они тем же самым занимаются, чем в Аргентине?

– Именно. Только с еще большим размахом. Мельник ожил, сельские угодья вокруг – опять их вотчина, кошерное мясо по всему миру продают, денежку зашибают и тратят ее с умом и разбором, чтобы в синагогах снова было тесно. Ты же слышал, наверное, что кашрут [27] мельницких признают все без исключения общины? А Ребе с ешивой [28] Вацлав в Прагу затащил. Такие же они, как мы с величеством. То же дело делают. Только на другом фланге, куда нам с королем не с руки лезть. Понимаешь?

– Я думал...

– Ты думал неправильно, дружище, – Майзель снова налил коньяк в бокалы. – Я горжусь вовсе не тем, что все делаю сам. Я сам, кстати, довольно давно уже не лезу в детали. Я страшно горд собой за то, что вытягиваю из самых разных людей их самые сокровенные и гениальные идеи и вдохновляю их на воплощение этих идей. Это самое высшее наслаждение, которое мне доводилось испытывать в жизни до сих пор. Я катализатор. Закваска. Затравка. Бикфордов шнур. И мне это чертовски нравится.

– Рехнуться можно. А недостатки у тебя есть?

– Обязательно, – просиял Майзель. – Я не дипломат. Я танк. Я ненавижу дебилов и хапуг и не могу с ними работать. Особенно таких евреев. Меня просто трясет от таких. Я ненавижу тупую и хамоватую совково-местечковую жидовню, заседающую в «синагогах», где миньян [29] -то не вдруг собрать удается, требующих, чтобы я забросил все свои дела и немедленно и безо всяких условий предоставил в их полное и безотчетное распоряжение все мои и не только мои ресурсы до последнего геллера [30] . А потом они подумают, что смогут сделать. Только вот это вряд ли. Я с этой публикой не могу не то, что работать – даже в одном пространственно-временном континууме находиться. Думаешь, я не пытался? Пытался. Особенно в самом начале. Знаешь, что из этого вышло? – Майзель наклонился вперед, поближе к Андрею. – Они сказали: о, ты тут! Коль а кавод [31] ! Давай быстро бабки сюда! Нет, подождите, парни, у меня есть план... Какой план, а ид [32] ?! Ты сдурел, что ли?! Твой план – говно, давай сюда бабки и смотри, как мы будем хреначить их направо и налево, какой мы гужбан устроим! Хочешь, тебя возьмем в тусняк, так и быть. И когда они поняли, что не получается по-ихнему, они сначала страшно удивились. Это че, типа, за дела?! Потом обиделись. А потом и разозлились, когда увидели, что все, у кого есть хоть капля совести и желания чего-нибудь сделать настоящего, бегут от них ко мне. И начали мне пытаться мешать. А я не стал ждать, пока Ребе соберется сказать свое веское слово, и врезал от души. Ну, а Ребе мне за это врезал... Не совпали мы с ним во мнениях по поводу методов. Что он мне и не преминул сообщить. Ну, я, знаешь, тоже за словом в карман не полез. В общем, поговорили, – Майзель снова вздохнул и печально улыбнулся. – Я убежден – если бы Всевышний хотел, чтобы я жил по заветам Ребе, он бы так все и устроил. Ну, а поскольку у нас с ним... – Майзель остановился. Словно хотел сказать что-то, но решил в последний момент, что не стоит. – Ребе чудный старикан. Если бы он не был таким упертым! Ну, тогда он не был бы Ребе, – Майзель снова улыбнулся, на этот раз – весело. – Как говорит Рикардо – тяжело с вами, народ жестоковыйный.

– Рикардо?

– Рикардо Бонелли. Урбан Двадцатый.

– А-а-а... Вы тоже друзья?!

– Обязательно, Дюхон. Разве можно что-нибудь стоящее сделать на этом свете без Ватикана?

– Понятно. И давно?

– Порядочно.

– А он что по этому поводу думает?

– Что у меня все еще впереди.

– Ох, Дан... А как же с Израилем, вообще?

– Мы стратегические партнеры. Союзники. Экономика, наука, военное строительство, разведка. Мы и Японию впрягли в это. И мир теперь другой. И чучмеки попритихли. Они не сдались, понятно. Пока. Но мы их додавим, Дюхон. Обязательно, – Майзель допил коньяк одним резким глотком. – Конечно, все очень непросто. Они так привыкли к тому, что только американцы были с ними, привыкли к этому вечному топтанию на месте, к поиску кошелька под фонарем потому, что там светло. Никак не могут поверить, что мы всерьез. Мешают разные мелочи. Ученые израильские к нам едут, видите ли. Ничего удивительного, – здесь и условия лучше, и зарплаты, и климат. И наши войска вместо вечно пьяного батальона прежней ООН, не вылезавшего из бардаков, им тоже ох как не нравятся. Хотя ведь это именно мы сделали выход из Ливана возможным. И встали там сами, и не даем чучмекам ползти туда и убивать ни христиан, ни евреев. Когда Ребе заявил, что Израиль не имеет права просто так вывести войска из Ливана, бросив на произвол судьбы союзника, два десятилетия воевавшего бок о бок... Они совсем там все обалдели. Никто не мог ожидать от хасидского Ребе такого демарша. Уж после этого Вацлав просто влюбился в Ребе.

– Я помню, – Корабельщиков улыбнулся. – Это было здорово. И комментарии по этому поводу – всех без исключения. Ты хочешь сказать, что Ребе...

– Ребе не политик. Он – Ребе. Это даже гораздо хуже. Для политиков, я имею ввиду. Будь он одним из этих, было бы просто списать все на коррупцию, прямую или завуалированную. А так... Бомба получилась, что надо, одним словом.

– А ты к этому никакого отношения не имел?

– Боюсь, сунься я в это лично, Ребе сделал бы все наоборот из чистого чувства противоречия. Другое дело – Вацлав. Ну, разумеется, мы позаботились о том, чтобы довести мнение Ребе до возможно более широкой аудитории в самые сжатые сроки, – Майзель подмигнул и поднял бокал. – Ты же понимаешь, упустить такое событие было никак невозможно.

– Ну, здорово... А Святые Места?

– Они не думали, что Вацлав решится на это. Ха! Это же Вацлав, – майор «Фолклендский Ястреб»! А когда Ребе его поддержал, пусть и весьма своеобразно... Да и купить всю эту шушеру, всех этих болтунов-демократов из Кнессета, не было большой проблемой. Агицен, паровоз [33] , как говорила моя бабуля, зихроно ливрохо [34] . Труднее всего было – всевозможные согласования: Ватикан, Всемирный совет церквей, православные... Ну, наши и сербы, как и болгары, только рады были. Вот Москва, – Майзель вздохнул, шевельнул бровями. – Это было непросто. Зато, когда все устаканилось... В конце концов, это святые места христиан, пусть и распоряжаются, и нечего евреям туда соваться.

– Да, – Корабельщиков покачал головой. – Это было, конечно, представление!

– Но они не посмели возражать. И без нас там теперь не обойтись. Все удалось.

– Это чистейшей воды империализм, тебе не кажется?

– Империя – не всегда плохо. Иногда хорошо, и даже очень. Кто-то же должен заткнуть этот поганый фонтан, этих сицилистов-сионистов, недорезанных местечковых комиссариков, которые тянут страну в пропасть раздела территорий? Потом, они Вацлава побаиваются.

– Почему?!

– А вот кажется им, что ревностный католик, друг Израиля – это нонсенс. Или того больше, – провокация. Тоже не верят, что он искренен. «Из Назарета может ли быть что путное»?! Плохо учили историю и всех равняют по своей поганой бердичевской мерке. А ведь нет у них друга последовательнее, чище и бескорыстнее его. Готового на все, хоть дустом засыпать эту чучмекскую протоплазму. И мне не верят. Даже в то, что я еврей, и то не верят, по-моему, до конца. Хотя, наверное, только законченный сумасшедший станет называть себя евреем, не будучи им на самом деле. Как я, – усмехнулся он. – И Ватикану не верят. Слишком много было всего. Тяжело с нами, Дюхон. Мы народ жестоковыйный. Ну, да прорвемся, как говаривал один литературный персонаж. Обязательно.

– Как-то все это...

– Да ладно, дружище. Я же говорю – прорвемся. И давай плавно переведем разговор с меня на тебя.

– То есть?

– Смотри, Дюхон. Мне катастрофически не хватает людей в Беларуси. Людей, которым я доверяю, а не грантососов. И которые что-то умеют. У тебя есть замечательное качество, без которого невозможно ничего сколько-нибудь значительного сделать. Ты умеешь подбирать команду и ставить задачу, которая нравится людям и которую они с большим удовольствием выполняют.

– Спасибо.

– А я тут при чем?! Просто конференция – это такая мелочь. Джентльмен в поисках десятки. Чего ты на самом деле хочешь?

– Да ничего, собственно...

– Не ври. Скажи это вслух. И я тебе помогу это сделать. Давай, Дюхон. Ну?!

Андрей долго молчал, глядя в пол. Молчал и Майзель. Наконец, Корабельщиков поднял глаза:

– Я хочу, чтобы мне хотелось возвращаться домой. Я хочу так же рваться назад в Минск, как ты рвешься в Прагу. Я хочу, чтобы мне не было стыдно за мою страну, за мой народ, языка которого я толком и не знаю. Я хочу, чтобы на обложке моего паспорта была не нарисованная Лукой брюссельская капуста, а герб моей страны. Хочу, чтобы немецкие и прочие пограничники не оттопыривали презрительно нижнюю губу, увидев мой документ, а хотя бы улыбались, пускай и дежурно. Я хочу для своего ребенка совсем не того, что я вижу там вокруг себя. Вот чего я хочу. Ну как? Нравится?

– Почти. А теперь – внимание, вопрос: на что ты готов ради этого?

– На что я должен быть готов?!

– Ты меня спрашиваешь?

– А кого мне, черт побери, спрашивать?! Позняка? Вячорку [35] ?! – Андрей вскочил. – И что я вообще могу?!

– Ты можешь, – Майзель спокойно откинулся на спинку дивана и раскинул руки. – Ты можешь. Тебе просто надо прикинуть палец к носу. Обязательно. И я приму меры, чтобы разные досадные мелочи не мешали тебе думать.

Майзель резко – чудовищно, нечеловечески резко, снова поразив Андрея, решившего, что он уже привык, – поднялся, подошел к столу, достал откуда-то, видимо, из ящика, коробку размером с том энциклопедии и вернулся к дивану. Сев, он открыл коробку и, достав оттуда мобильный телефон, проделал с ним какие-то манипуляции, после чего кинул его едва успевшему среагировать Корабельщикову:

– Лови! Да не бойся, он не кусается. И не бьется. А так же не горит и тонет. Владей и будь на связи.

– У меня есть мобилка, что...

– Перестань. Это не «мобилка», это терминал защищенной спецсвязи, работающей на мощностях сотовых операторов. Берет даже из метро, хоть со станции, хоть из тоннеля, проверено. В Беларуси на него можно звонить, как на твой домашний телефон. Только отключить его за неуплату невозможно, – Майзель зловеще оскалился. – Номера фиксированного набора: единица – это я, двойка – посольство, тройка – Фонд. Надавить и держать. Там же – маячок для пеленга на местности, чтобы ты не потерялся и группа волшебников на вертолетах не слишком запаривалась тебя разыскивать, ежели что. Да сядь ты, не маячь!

Корабельщиков опустился на диван и растерянно посмотрел на Майзеля:

– Много званых, да мало избранных...

– Обязательно, друг мой. Еще не все, ты не думай, – он достал из коробки какой-то конверт и тоже перебросил его Андрею: – Открывай!

Андрей подчинился. Из конверта выскользнули три зеленых паспорта МИД Чешского королевства, перламутрово-черная пластиковая карта платежной системы «Visa Express» и маленький, но тяжелый – видимо, золотой – значок в виде буквы М в несомкнутом круге.

– Что это?

– Это твои страховки, дружище. Твоей семье тоже, разумеется. И значок старайся не снимать. Люди, которые знают, что это означает, будут готовы всегда прийти тебе на помощь.

– Это... настоящие?! – Корабельщиков рассматривал паспорта, как гранаты без чеки.

– Фу. Ты за кого меня принимаешь?! Я Дракон, а не фальшивомонетчик. Беларуские визы, кстати, тоже настоящие. Коррупция – интересная штука, особенно если ее правильно использовать.

– А это что? – Андрей повертел в руках кусочек пластика и, прочитав на нем свое имя, выругался. – Дан, ты...

– Спокойно, пан Анджей, – Майзель похлопал его по колену. – Это тебе на мелкие расходы. Лимит снятия наличных в любом банкомате – десять тысяч крон в день или эквивалент. На товары и услуги лимита нет. Подожди, Андрей. Послушай. Это не милостыня и не подарки. Я хочу, чтобы ты делал что-нибудь настоящее. Что-нибудь, что может сдвинуть, свернуть... Я не тороплю. Но и вечно думать не могу позволить. Пусть будет – скажем, две недели со дня твоего возвращения домой. Через две недели я жду тебя в гости вместе с семьей. Обязательно – вместе с семьей, Дюхон. И ты мне скажешь, согласен ты или нет. После этого обсудим детали. – Майзель налил еще немного коньяка в бокалы и сноровисто приготовил пару сырно-лимонных канапе.

– А если я откажусь?

Майзель пожал плечами:

– Значит, я не знаю тебя и не умею разбираться в людях. Плохо, конечно. Но учиться никогда не поздно, – Он помолчал, опрокинул в себя коньяк, как воду, и посмотрел на Андрея таким взглядом, что у Корабельщикова по спине побежали ледяные муравьи: – Я хочу, чтобы у тебя все было, дружище. Все, что ты сам можешь себе пожелать. Я много лет об этом мечтал. Я же все помню, ты не думай. Я считаю, ты заслужил этот шанс. И все. Хочешь – верь, хочешь – нет, дело хозяйское. Я просто не мог раньше.

– Разве ты мне что-то должен?! Ну, Дан, это уже просто выходит за всякие рамки! Синдром «Пикника на обочине», да? Счастья много и всем, сразу?!

– Мы всегда излучали на одной волне, – Майзель вздохнул, поставил пустой бокал на столик. – Да. Именно. Много и сразу, всем, до кого смогу дотянуться. Возьми пальто и думай о вечном, вот что это. Есть только одно «но».

– Это может быть опасно. Я знаю.

– Не думаю, – Майзель покачал головой. – Не думаю, что ты сейчас отчетливо понимаешь, насколько. Поэтому я даю тебе время осмыслить. И обсудить с Татьяной. И я жду вас в Праге, ребята. Потому что это единственный город на земле, где я хочу жить и умереть, когда будет на то Божья воля.

МИНСК. МАРТ

Назад Андрей летел не «Lufthansa», как в Германию, а «Air Crown Bohemia». Новехонький А340-ХХ с тремя салонами – первый класс, бизнес и туристический – был, в сравнении с немецким «Боингом», как «бентли» перед «тойотой».

Едва он вышел из таможенного терминала, как ощутил вибрацию телефона, подаренного Майзелем. Корабельщиков осторожно раскрыл аппарат и поднес к уху:

– Алло?

– Добрый день, Андрей Андреевич. Галина Геллер, «Golem Foundation». Как долетели?

– Спасибо, Галина. Замечательно. А...

– Вам не трудно будет заехать завтра в первой половине дня? У нас тут для вас кое-какие сообщения.

– Да-да, разумеется. А...

– Часикам к девяти. Не рано?

– Нет, что вы! А...

– Ну, прекрасно. Приезжайте, тут и обсудим. Всего хорошего, Андрей Андреевич, – и пани Геллер отключилась, явно не утруждаясь выслушать вопросы Корабельщикова.

Татьяна и Сонечка были у родителей на даче, – за то время, что Андрей отсутствовал, в Минске началась настоящая весна. Телефона на даче не было, сотовый тестя бодро рапортовал о нахождении абонента вне зоны действия сети, и Андрею ничего не оставалось, как заморить червячка нашедшимися в морозилке пельменями и предаваться размышлениям о превратностях судьбы, коротая время до завтрашнего утра.

Ночью он практически совсем не спал. Пока не начали болеть глаза, бесцельно бродил по Интернету, перескакивая с одного сайта на другой безо всякой системы. Потом, закрыв компьютер, пытался читать, но никак не мог сосредоточиться. И в шесть был уже на ногах, а в семь – за рулем.

Он арендовал гараж, в котором заботливо держал свою старенькую «шестерку», буквально в трех минутах ходьбы от дома. Он тщательно следил за машиной, зная: новую – то есть даже не новую, а просто другую – покупать не на что. Конечно, Корабельщиковы отнюдь не бедствовали и жили лучше многих: собственная – двухкомнатная – квартира, автомобиль, продукты с рынка, но ни о каких богатствах и речи не шло, несмотря на то, что и Андрей, и Татьяна много работали. Постоянного места у Корабельщикова не было, он числился для трудового стажа в какой-то конторе, бывшей чем-то обязанной тестю по сложным схемам беларуских чиновничьих взаимозачетов. Все свои деньги Андрей зарабатывал переводами и лекциями по истории религии в нескольких негосударственных вузах, которые, испытывая последнее время нешуточное давление со стороны министерства образования, сокращали часы и платили все скромнее. Дороговизна продуктов в Минске, неясные перспективы и откровенная тоска заставляли Андрея много думать о деньгах и о том, где их добыть – гораздо больше, чем ему этого хотелось.

И вдруг – отлетело, как прошлогодняя листва.

В «Golem Foundation» его встретили, как старого приятеля, который на пару дней исчез, и вот, – снова с нами. Галина проводила его в комнату для переговоров, извинилась, вышла и через минуту вернулась – с небольшой кожаной папкой на молнии и в сопровождении «стюардессы» с подносом, на котором стояли кофейник, молочник, сахарница, печенье и две маленькие кофейные чашечки. Расположившись за столом напротив Корабельщикова, Галина улыбнулась:

– Ну, давайте еще раз знакомиться, Андрей Андреевич. Я буду вашим помощником со стороны Фонда и посольства, вы можете со всеми вашими вопросами и проблемами обращаться сразу ко мне. Звоните в любое время суток, я буду постоянно у вас на связи.

– Так-таки с любыми вопросами и проблемами? – Андрей недоверчиво покачал головой и улыбнулся.

– Совершенно с любыми, – утвердительно кивнула Галина. – Но имейте в виду, стреляю я из рук вон плохо.

– Что?! – Корабельщиков опешил. – А что, придется?!

– Когда-нибудь обязательно придется, – вздохнула Галина. – Или вы думаете, что все это, – она указала подбородком в окно, выходившее на Войсковой переулок, в котором в двух шагах от посольства и Фонда располагалось здание Генерального штаба, – мирно закончится? Не верю, Андрей Андреевич.

– Ну... Может, найдется, кому пострелять, без нас?

– Бой покажет, как у нас говорят. Давайте к делу, Андрей Андреевич, – Галина расстегнула «молнию» на папке и, достав оттуда несколько пластиковых конвертов, разложила их перед Корабельщиковым: – Это документы на ваш автомобиль – техпаспорт, доверенность, талон техосмотра, сертификат заводской тонировки, пропуск установленного образца «проезд/стоянка всюду» сроком на год с 31 марта, пропуск на все пограничные пункты таким же сроком, один ключ-брелок сигнализации. Второй у меня в сейфе. Они предназначены исключительно для доступа внутрь, пуск двигателя только с вашими биометрическими данными, так что про угонщиков можете забыть. Здесь, – Галина указала на второй конверт, – ключи и документы на квартиру на улице Воровского, точный адрес в бумагах. Помещение оборудовано спецтехникой, к пленкам и файлам будете иметь доступ только вы лично и начальник Беларуского департамента в королевском МИДе.

– МИДе? Почему не в разведке? – Андрей усмехнулся.

– Потому что в Чехии нет проблем с межведомственным взаимодействием. Каждый отвечает за свой участок работы, но в случае необходимости подключаются остальные. Воюющее государство не может позволить себе бюрократию, – Галина посмотрела на Корабельщикова и покачала головой. – Я продолжу, с вашего позволения. Мы говорили... Да. Записи будут вестись постоянно, в автоматическом режиме, вы потом сможете анализировать ход ваших встреч с людьми, просматривать реакции, приборы это фиксируют. Подробная инструкция тоже здесь. Во время встреч интимного характера, если таковые будут иметь место, видеокамеры можно выключить. Все в инструкции.

– Галина?!

– Да?

– Вы что?

– Что?

– Какие интимные встречи?!

– Андрей Андреевич, – Галина пожала плечами и улыбнулась. – Я в курсе, что у вас жена и ребенок. Я также знаю, что подобные мелочи до сих пор никого еще не останавливали, если кому-то очень чего-нибудь хотелось. Или было нужно для дела. Моя задача – проинформировать вас возможно наиболее исчерпывающим образом о поступивших в ваше полное распоряжение средствах. Как вы ими пользуетесь, я не имею права контролировать. Кроме того, не исключено, что обстоятельства в какой-то момент сильно изменятся, поскольку от той жизни, которую вы до сих пор вели, ваша новая жизнь будет отличаться весьма существенно. Если это вас утешит, – мы здесь все через это прошли, – Галина улыбнулась, и за этой улыбкой совсем еще молодой женщины нарисовался перед глазами Андрея такой опыт, которому ему просто нечего было противопоставить.

Он хорошо знал этот тип – хваткая миловидная девочка из белорусской глубинки, поступившая после школы в «инъяз», замужество, зацепиться за столицу любой ценой, не возвращаться никогда назад, где только пьяные ровесники и скучные, как хозяйственное мыло, подруги, грязь, нищета, беспросветная тоска. Но было в Галине что-то еще. Что-то такое, чему Андрей никак не находил слов. Какой-то стержень, что ли. И хваткость её была какой-то другой. Не подловатенькой, а спокойной, уверенной и светлой. И светлое лицо у нее было, ухоженное, красивое даже, понятно. Светлое. Таких лиц совсем мало стало в последние годы в стране. И от этого еще тоже съедала Андрея тоска. А сейчас – отпустила.

– Галина... Извините, если это как-нибудь вас заденет, вы, разумеется, можете не отвечать...

– Ничего. Валяйте, Андрей Андреевич.

– Геллер – это ваша фамилия?

– Это фамилия моего мужа. Он руководит одним из отделов Фонда здесь. А моя девичья фамилия – Окуневич. Продолжим?

– Да, конечно.

– Оружие, если появится желание, получите со временем. Для этого необходимо пройти курсы подготовки и сдать специальный экзамен, теоретический и практический. У нас с этим очень строго.

– Да Господь с вами, Галина, – замахал руками Корабельщиков, – какое еще оружие, вы что?!

– Я вовсе не настаиваю. Повторяю, моя задача – проинформировать. Распоряжаться информацией вы можете и будете по собственному усмотрению.

– А если я не оправдаю доверия?

– А куда вы денетесь, – Галина звонко рассмеялась. И добавила уже серьезно: – Такого еще не бывало, Андрей Андреевич. И не будет. Поверьте. Уж я-то знаю. Машина стоит на платной стоянке возле Дома офицеров. Свою старую оставите там, когда решите, что с ней делать, сообщите.

Андрей повертел в руках пластиковый прямоугольник техпаспорта. Госномер вызвал у него кривую ухмылку: 1090 МI, с таким номером в Беларуси проезд и стоянка всюду и без пропуска.

– А это для чего? – Андрей показал на номер.

– Не имею ни малейшего представления, – пожала плечами Галина. – Вероятно, вам случится пускать кому-нибудь пыль в глаза. Вы же знаете, как у нас здесь относятся к подобным атрибутам.

– Еще бы.

– Двигатель – многотопливный дизель, заправляйтесь в прямом смысле слова где хотите. Мощность – сто пятьдесят киловатт, информационная система, шестиступенчатый автомат с возможностью ручного переключения передач. Бак на сто двадцать литров, можно доехать без дозаправки прямо до канадской границы, – заметив, что Андрей усмехнулся, Галина тоже улыбнулась. – В остальном – вполне обычный автомобиль. Да, чуть не забыла. В багажнике – ваш новый компьютер с док-станцией и мультифункциональный офисный сканер-факс-копир-принтер. На досуге распакуете, посмотрите, все ли в порядке, если что-то дополнительно потребуется – звоните.

– Ничего себе пальтишко, – пробормотал Корабельщиков.

– Что?

– Нет-нет, это я так... Мысли вслух. Последний вопрос: перед кем и в какие сроки я должен буду отчитываться в проделанной работе?

– Ни перед кем и ни в какие, – улыбнулась Галина. – У вас статус свободного художника, Андрей Андреевич. И прямое подчинение, мы здесь все для вас – техперсонал, поэтому не стесняйтесь.

– Прямо армия какая-то, – произнесенный Галиной термин «подчинение» неприятно царапнул.

– Мы и есть армия, Андрей Андреевич, – Галина прямо посмотрела ему в глаза, чуть прищурившись. – Вы скоро поймете.

– Спасибо, Галина.

– Не за что. Позволите, дам вам совет? На правах более опытного товарища?

– Конечно. Валяйте, – Корабельщиков улыбнулся.

– Вы не спешите ни с какими действиями, Андрей Андреевич, – мягко сказала Галина. – Отдохните, осмотритесь, привыкните к своим новым инструментам. Дайте себе время войти в роль. Почувствуйте свою причастность. Времени у вас не так много, но оно есть. И не стесняйтесь спрашивать, – и она протянула Корабельщикову руку. – Пойдемте, я вас провожу.

МИНСК. МАРТ

Он подъехал к стоянке, посигналил. Автоматический шлагбаум поднялся, пропуская его. Андрей поставил «шестерку» на свободное место, вышел, закрыл замок и направился к домику охраны.

– День добрый. Покажите мне машину, пожалуйста, – он протянул охраннику талончик.

Парень, – молодой, лет двадцати, веснушчатый, с соломенно-желтыми волосами и густыми, как у буренки, ресницами, в дурацком мешковатом камуфляжном комбинезоне, вышел наружу и пошел вдоль автомобильных рядов, поглядывая украдкой на Корабельщикова. Возле машины остановился:

– Во. Ласточка. Забирайте.

– Спасибо.

– Да не за что, – осклабился парень. – Скока заплатили? Если не секрет, конечно?

Это был просто черный – никакого перламутра – «Мерседес» в 124-м кузове второго поколения, судя по всему, совершенно новый, хотя таких машин не выпускали уже довольно давно. С тонировкой, – не такой, как у Майзеля, но тоже «крутой» – салон снаружи не разглядеть. Андрей нажал кнопку на ключе. Автомобиль бесшумно мигнул дважды габаритами. Корабельщиков усмехнулся:

– Двадцать.

– Баксов? Или евро?

– Евро.

– Из Чехии?

– С чего ты взял? – спросил Андрей. И сам удивился, как спокойно перешел на «ты» с этим парнем. Надо же, как быстро привыкаешь к «крутизне», снова усмехнулся, на этот раз про себя, Корабельщиков.

– Тонировочка заводская. Немцы такой не делают. И новая ж, бля, муха не еблася! А движок-то, – этот, гибрид?

– Нет. Дизель. А что, разве разрешили уже гибриды ввозить?

– Не, – парень усмехнулся. – Куда ж?! Бензина-то они чуть не в десять раз помене жрут. А Лука на бензине сидит крепко, вместе с москалями.

Андрей по-новому посмотрел на сторожа:

– Но все равно возят?

– Конечно, возят, – хмыкнул парень. – Они, хоть и дорогие, а ездят-то как! Песня, а не тачка. Автоматы, электро все, вся хуйня, короче...

– А что таможня?

– Так нормальные ж пацаны возят. Бабам своим, конечно, в основном. Ну, как? А то вы не знаете, как мытня [36] -то у нас работает?

– А техосмотр, регистрация?

– Так че, менты тоже есть хотят! Тока ее, такую, хрен знает как ремонтировать, если че. Под заказ пригнали?

– Вроде того. Еще будут вопросы?

– Извиняюсь, – съежился парень. – С «шестеркой» что? Насколько оформлять?

– Не знаю, – Андрей протянул ему ключи от «Жигулей». – За ней придут с документами. Внутри ничего интересного нет.

– Обижаете, – вздохнул сторож.

– Проверяю, – улыбнулся Андрей.

Парень поднял на него глаза, в которых засветилась такая собачья надежда, что Андрею сделалось не по себе:

– Телефончик не возьмете?

– Возьму, – сказал Андрей, удивляясь себе самому еще больше и подчиняясь какой-то странной, неведомой до сего дня интуиции. – Как зовут и что можешь?

– Павлом кличут. Все могу, чего скажут. Если заплатят нормально, да и язык за зубами держится. Гимназиев, понятно, не проходил, но соображаю.

– А здесь чего сидишь?

– Так куда после армии-то?!

– В ментовку. Или в бандюки. Куда все.

– Не-е-е, – протянул парень. – В ментовку? Народ палкой лупить да бабулек с укропом по подворотням гонять? Не. Мне это не катит. А быковать да киоски бомбить, – он махнул рукой. – Я уж тут как-нибудь. Масло, лампочки, тачку помыть-попылесосить, запчастки какие. Пересижу. Как-нибудь.

– Состаришься пересиживать, – Корабельщиков усмехнулся. – Ладно. Неси телефон.

– Ага... Мигом!

Парень метнулся к своей будке, Андрей остался возле машины. Павел выскочил назад, подбежал, протянул Корабельщикову клочок бумаги:

– А вас как зовут, если...

– Если позвоню, узнаешь, – Андрей опустил записку в карман и открыл дверцу. – Не скучай, Паша.

Проехав немного по городу, Андрей решил попробовать автомобиль на трассе. Оказалось, он еще и с приводом на все колеса. Салон был абсолютно новым, как у самой современной модели, как только вписали его сюда, подумал Андрей, тонировка при таком салоне куда как кстати... Серая перфорированная кожа, серо-черный комбинированный пластик, голубая подсветка, красные стрелки, огромная ЖК-панель инфотерминала. И все по-русски. Заботливый какой, усмехнулся Андрей. Такая машина снаружи в глаза не слишком бросается, номер и тонировка – сигнал «не тронь» хоть ментам, хоть бандитам. А вот как заеду сейчас в «Немигу» [37] , решил Корабельщиков. Гулять – так гулять!

Он отважно припарковался под знаком «стоянка запрещена» и нырнул в магазин. Направился в отдел мужской одежды, быстро выбрал два темно-серых костюма, несколько рубашек такого же типа, как у Майзеля, примерил. И очень себе понравился в новом «прикиде». Переодеваться назад в старую одежду не стал. Немного нервничая, расплатился пластиком. Никаких проблем. Туфли. Никаких проблем. Даже скучно.

Покинув магазин, он прокатился до аэропорта «Смолевичи», или, как он теперь назывался, Национальный Аэропорт «Минск», и обратно. Конечно, с «дракономобилем» у «ешки» было немного общего, но навигационная система, которая еще и непостижимым образом работала, имелась. Корабельщиков знал, что подобные игрушки могут функционировать только с картой, разрешение и масштаб которой в Беларуси до сих пор носили гриф «секретно». Как Майзелю удалось обойти эту проблему, Андрею даже думать не хотелось. Он чувствовал себя персонажем шпионского сериала, и вдруг поймал себя на мысли, что ему это нравится. Так нравится, что он готов играть дальше.

Даже не заезжая домой, он поехал к семье на дачу. Татьяна, увидев и машину, и «упакованного» мужа, онемела. Потом спросила:

– Ты что, в наркокурьеры подрядился?! Я с тобой разведусь, Корабельщиков! Что это?!

– Это мой служебный автомобиль, который я могу использовать, как мне хочется.

– И в какой ОПГ [38] выдают такое и за какие заслуги?

– В «Golem Interworld». Поехали домой, нам нужно поговорить. И спроси маму, можно ли Сонечку оставить, заедем за ней вечером.

Дома Андрей рассказал, как мог, все, что приключилось с ним, начиная с того момента, как он оказался в Аугсхайме. Татьяна ни разу не перебила его, – только иногда покачивала головой, будто не могла поверить.

– Ты знаешь, я ведь его помню. Такой, немножко пониже тебя, с веснушками. Он веселый был. Это помню. А лица совершенно не помню. У меня хорошая память на лица. Странно.

– Столько лет, Таня.

– Все равно. Столько лет! И как же нас так угораздило?!

– О чем ты?

– Ты ведь не откажешься, – Татьяна снова вздохнула. – Если бы ты знал, Корабельщиков, как я тебя понимаю.

– Да?

– Да. Мне страшно, Андрюша. Но... я понимаю. Стыдно так жить, как мы живем. Невозможно. Что-то делать надо. И если можно... Если надо, значит, можно. И если хочется. Тебе так этого не хватало всю жизнь!

– Ну, мне еще толком ничего не предложили делать.

– И не предложат. Ты сам должен предложить.

– Что, Таня?!

– Ну, премьер-министр из тебя вряд ли выйдет. Хотя...

– Мы должны обязательно поехать к нему. Вместе. Я хочу, чтобы ты это своими глазами увидела. Там такое, – Андрей прикрыл глаза, покачал головой, улыбнулся. – Сказочный город над рекой, с одной стороны – Злата Прага, с другой – какой-то, действительно, Манхэттен на Влтаве, сказочные дороги, море света, чистота, а люди! Портрет королевской семьи в каждой витрине. Военные, много военных, наверное, чересчур для такой маленькой страны, – но какие они, это просто поразительно! Столько молодежи, столько детей, – я еще вообще столько детей сразу в одном городе не видел! И лица светятся. Таня! Это нужно увидеть. Невозможно это рассказать.

– И ты туда хочешь?

– Хочу, конечно. И легко могу это сделать. Стоит только заикнуться.

– Но?

– Это нечестно. Я это не строил. Я должен... Чтобы здесь было... хоть десятая часть, Таня! Они не станут прятать это от нас. Поделятся с нами своим счастьем, если только мы отважимся шагнуть к нему. Сами. Понимаешь?

– Ох, Андрюшенька, – Татьяна вдруг вздохнула по-бабьи. – У тебя нет чувства, что он хочет использовать тебя?

– Для использования тут кандидатур – хоть отбавляй. Покруче меня. Он не использовать хочет. Поделиться силой. Приобщить. Сделать причастным. Чтобы я, как он, мог сказать: это мое тоже, я это тоже ввысь тянул.

– Ну, так о чем же думать тогда, Андрей? Впрягайся.

– Он предупредил – это может быть опасно.

– А жить тут – вот так – не опасно?! То чернобыльская картошка, то сальмонеллез в курятине, то детей в подземном переходе затопчут, то пьяные менты привяжутся и до смерти забьют?! А друзей всех, что копейку заработать пытались, пересажали, отобрали все, – квартиры, машины, деньги, семьи по миру пустили, – это что, не опасно? С проспекта сойдешь вечером – тьма, хоть глаз выколи, собачий и человечий кал кругом, в редкий подъезд войдешь, где углы не обоссаны, похабщиной все стены исписаны, подростки хлещут водку из опилок, курят, нюхают, колют в себя всякую дрянь, – это не опасно?! Андрюшенька, я жить очень хочу. Дома у себя жить хочу. Хочу сына тебе родить. А не могу, страшно! Сколько же это может продолжаться? Сколько можно это терпеть?!

Андрей смотрел на Татьяну во все глаза. Никогда в жизни такого не слыхал еще от нее. Татьяна – ровная, рассудительная, улыбчивая, старательная, аккуратная, уверенная в себе и в нем. И вдруг?!

Татьяна встала, подошла к мужу, взяла его лицо в ладони и крепко поцеловала в губы:

– Слезай с печи, дорогой. Мы, литвины, с чехами вместе и турок, и шведов, и тевтонцев, и москалей бивали. Нам ли этого байстрюка, цыганского выблядка бояться? Я с тобой, Андрюшенька. Что бы ни было – я с тобой.

ПРАГА. АПРЕЛЬ

Как и было договорено, Корабельщиковы прилетели через две недели. Майзель встречал их сам, прямо на взлетной полосе.

Татьяну он узнал. Она почти не изменилась, только лицо чуть подсохло, стало не таким нежным, каким он его помнил.

Андрей, как мог, пытался подготовить Татьяну к тому, кого ей предстоит увидеть. Действительность, однако, много превосходила ее ожидания. Она первой протянула Майзелю руку:

– Да-а... Что тут скажешь. Вырос и возмужал.

– Здравствуй, жена моего друга, – улыбнулся Майзель. – Твой муж куда интереснее реагировал.

– Ах, мужчины такие непосредственные, – состроила Татьяна кокетливую гримаску. – Здравствуй, друг моего мужа. Ничего, что я так панибратски с повелителем королей и властелином императоров?

– Ничего. Мне иногда не хватает здорового сарказма в собственный адрес. Здравствуй, Таня. Я рад тебя видеть здесь.

– Спасибо... Даник, – он кивнул, и Татьяна поняла, что есть контакт. – Мы тоже рады, что ты нашелся. И что мы выбрались к тебе.

Он пожал руку Андрею и присел на корточки перед девочкой:

– Какая ты серьезная. Ну, здравствуй. Меня Данек зовут.

– Тебя не могут просто Даником звать, – живо возразила Сонечка, легко переиначив на русский лад его имя, и по-прежнему серьезно глядя на Майзеля громадными серыми глазищами. Такая была она беленькая и тоненькая, – одно слово, одуванчик. – Ты вон какой большой, тебя нужно дядей называть.

– Ну, хорошо, милая. Пусть будет – дядя Даник. Согласна?

– Согласна, – вздохнула Сонечка. – Мы к тебе в гости приехали?

– Да, милая.

– А у тебя есть кто-нибудь, мальчик или девочка, с которыми можно поиграть?

– Сонечка, – всплеснула руками Татьяна.

Майзель, улыбнувшись, покачал головой, – мол, порядок.

– Нет, милая. Но у меня есть друзья, и у них есть целых четыре маленьких девочки, с которыми ты сможешь поиграть, пока будешь у меня в гостях.

– А с тобой?

– Ну, и со мной, если тебе интересно. Такой вариант тебя устраивает?

– Устраивает, – все еще без улыбки ответила Сонечка. – А тетенька у тебя хотя бы есть?

– Нет, милая. Тетеньки у меня тоже нет.

Андрей с Таней не знали, плакать им или смеяться. Этот допрос был так не похож на то, как обычно вела себя их дочка с людьми, встреченными первый раз в жизни, что у них обоих просто пропал дар речи. А эти двое продолжали свой странный разговор:

– Совсем никакой нет?

– Нет, милая.

– А почему?

– Наверное, потому, что я очень много работаю.

– Тогда понятно, почему у тебя нету ни мальчика, ни девочки, – вздохнула Сонечка. – Без тетеньки только собачку можно завести или кошечку. А ты кем работаешь?

– Я? – Майзель замешкался было с ответом, но быстро выкрутился: – Пожарным, милая. Тушу огонь.

– Ух ты, – вдруг просияла девочка, – а каска блестящая у тебя есть?

– Обязательно.

– Ты мне ее покажешь?

– Покажу.

– Это хорошо, что ты пожарный, – девочка снова сделалась серьезной. – Ты сможешь себе какую-нибудь тетеньку из пожара спасти. Тогда можно девочку или мальчика... – Сонечка длинно и горько вздохнула. – Только это до-о-лго так! Дети так медленно растут! Пока с ними играть можно будет. Ну, поехали к тебе домой уже!

– Поехали, – Майзель легко поднял Сонечку и, посадив к себе на локоть, понес к машине. Она обняла его за шею и весело замахала родителям рукой.

Татьяна с Андреем молча двинулись следом. Их обоих просто душили слезы.

Майзель ехал совсем медленно, давая гостям как следует осмотреться. Татьяна во все глаза рассматривала великолепие чешской столицы. Андрей, хотя многое уже видел, тоже с удовольствием смотрел в окно. Наконец, первый шок у Татьяны прошел:

– Господи, деньжищи-то какие!

– Для хорошего дела ничего не жалко, – откликнулся Майзель. – Я для вас культурную программу подготовил, прокатитесь, увидите сами. Не только Прагу, кстати. Есть и в других местах что посмотреть.

– Я гляжу, ты тут совершенно... натурализовался, – с некоторой даже обидой в голосе проговорил Корабельщиков. – В Минск тебя не тянет?

– Я почти не помню себя в Минске, – вздохнул Майзель. – Тебя помню, а себя – нет. Очень странно работает моя память с тех пор. И потом... Я еврей, Дюхон. И родина у меня там, где я ее себе устрою. Мне тут хорошо. Я здесь люблю все. Я тебе говорил, – я столько сюда вбухал! Не денег даже, деньги – говно. Души.

– А Израиль? – тихо спросила Татьяна.

– Был бы я Машиах [39] – тогда да.

– Я серьезно.

– Так и я ведь тоже. Ну, почти. Я даже субботу толком ни разу не выдержал, Танюша. Какой из меня, на самом деле, еврей? Так, одно название, – Майзель усмехнулся. – Я Андрею уже говорил. И если б я Вацлава не держал под микитки, он бы уже давно там все от чучмеков зачистил. Километров на двести стратегической глубины. Он меня чуть не каждую неделю донимает. Как пропустят с кардиналом и митрополитом по рюмочке абсента, так и начинается... Особенно кардинал зажигает. Королевский штандарт на башнях Иерусалима! Хрустальная мечта детства, можно сказать.

– Смеешься?!

– И в мыслях нет, Таня. Отец семейства, через два года юбилей будем праздновать – полсотни ему стукнет, а все одно как мальчишка. Хлебом не корми – повоевать дай.

– А чего ж не даешь?

– Не время, Дюхон. Еще не время. Мало победить – нужно еще суметь воспользоваться плодами победы. И Израиль должен созреть. Нельзя там с кондачка ничего делать. Святая земля. Да и держатся они пока еще совсем недурно без прямого вмешательства.

– А они на тебя не обижаются?

– Обижаются. Мне не привыкать. На меня многие обижаются. Русские, например.

– За что?

– За то, что ученые и специалисты бегут к нам, а шпионить отказываются. Ну, не бегут... Просто мы создаем здесь для них тепличные условия. Не мешаем им сумасшедшие совершенно вещи делать. Вихревые двигатели, магнитодинамические реакторы, ионные реакторы для нефтеперегонки. Да, всего не расскажешь.

– И что? Есть отдача?

– Есть, конечно. И будет. То ли еще будет, – он усмехнулся, как показалось Андрею, загадочно и зло. – Вот и бесятся. За то, что это мы, а не они, первыми поддержали сербов. За то, что мы хотели помирить их с чеченцами и помешать их тупым солдафонам мутить свой кровавый гешефт.

– А можно было?

– Русскому императору удавалось держать вайнахов в узде. Даже больше. Служили империи верой и правдой.

– Империи больше нет.

– Вот в том-то и беда. За то, что теперь уже поздно что-то исправлять. Как будто мы хоть каплю в этом виноваты. За все, ребята. За все, что получилось у нас и не получилось у них.

– Ну, русские на всех подряд, кроме себя, обижаются, – усмехнулась Татьяна, и Андрей удивленно на нее посмотрел. Он столько нового про свою жену узнал за последние две недели, что ему иногда не по себе становилось. – Ментал такой. Всех не перебреешь.

– Обязательно, Танюша. Только времени не хватает, – оскалился Майзель. – Ладно. Не на одной ноге это разговор.

ПРАГА. «ЛОГОВО ДРАКОНА». АПРЕЛЬ

Сонечка ни в какую не желала отлипнуть от Майзеля. Игнорируя все попытки Татьяны ее отвлечь и занять чем-нибудь, чтобы дать мужчинам обсудить свои дела, девочка засыпала Майзеля вопросами, в том числе такими, что Татьяне от всей души хотелось ее шлепнуть. Но каждый раз она натыкалась на его улыбку и отрицательный кивок головы.

Майзель включил одну из ЖК-панелей, запустил на видеосервере сборник советских мультиков и уселся с Сонечкой их смотреть. Татьяна, вздохнув, побрела на кухню к мужу.

– Андрюша, что с ней происходит? Никогда в жизни такого не было!

– Ну, он ведь белый и пушистый, как зайчик, – Андрей отложил какой-то журнал, усмехнулся. – Если к сорока дом мужчины не наполняется детским смехом, он наполняется кошмарами. Так что все о'кей, Танечка. Пусть их. Да и не вижу я, чтобы он особо напрягался.

– Он так с ней разговаривает...

– Как?

– Как?! Она его слушает, понимаешь? Потрясающе просто! Ему нужно срочно детей. Просто срочно, Андрюша. Господи! Какой роскошный мужик, – умница, красавец, денег, как сена, – и один!

– Красавец?

– Ах, Андрюша, – Татьяна улыбнулась снисходительно. – Глупенький, я тебя люблю, и ты самый лучший на свете. Но глаза-то у меня есть?! Ты ведь не ревнуешь?

– Ревную. Я Соньку, на самом деле, ревную.

– Ага... А говорил! Надо его женить.

– Да некогда ему. Мир же надо спасать.

– Что за фигню ты несешь, Андрюшенька?! Разве можно мир спасти, если так про себя забыть?! Если так себя на полку зашвырнуть в дальний угол?! Давай ему какую-нибудь славную девочку найдем, а?

– Не думаю, что у него сладится с девочкой. Ему... – Андрей пошевелил в воздухе пальцами. – Не знаю. Но уж никак не девочка. Девочек, которые к нему в руки, как яблоки, сыплются, и здесь наверняка пруд пруди. Да и не интересовали его никогда девочки. Ему нужна... Я очень смутно представляю себе. Только где ж такую найти?

– Не знаю. У меня какое-то нехорошее предчувствие.

– Перестань, – Андрей отмахнулся от ее слов и ее тревоги, мгновенным булавочным уколом задевшей и его. – Все нормально. А поговорить успеем еще.

Майзель, наблюдая за девочкой, переживающей перипетии мультяшных историй, проговорил:

– Знаешь, милая, мне кажется, это нечестно. Мы тут с тобой развлекаемся, а папа с мамой там скучают на кухне.

– А ты их позови, – сказала Сонечка, не отрывая взгляда от экрана и продолжая держать Майзеля за руку.

– Я не думаю, что им будет интересно.

– А тебе интересно?

– Мне интересно, но не очень, потому что я это уже много раз видел.

– А почему тебя Драконом называют? Ты совсем не страшный. Ты такой большой и добрый, а дракон – такой агромадный крокодил, только с крыльями!

– Кто тебе сказал про дракона?

– Папа рассказывал.

– Ну, понятно. Милая, я для друзей добрый. А для врагов я Дракон. Они меня боятся, поэтому называют драконом. Но я на самом деле вовсе не дракон и не кусаюсь.

– Я знаю. Драконы только в сказках бывают. А мы твои друзья?

– Да.

– И я тоже?

– Да, милая.

– Хорошо, что мы твои друзья. Тогда ты нас не будешь съедать, – засмеялась Сонечка.

– Ни в коем случае, милая. Так что, давай вот как поступим: ты еще два-три мультика посмотришь, а потом мама поможет тебе устроиться на ночь. Я знаю, ты умница и сама все умеешь, просто ты тут первый раз. Договорились?

– А четыре можно?

– Можно. Но никак не больше пяти. Хорошо? – Сонечка кивнула, снова повернувшись к экрану. – Так я пойду?

– Ладно уж, – вздохнула девочка. – Иди. А ты сказку знаешь какую-нибудь?

– Я много сказок знаю, – Майзель усмехнулся, адресуя эту усмешку вовсе не девочке, – себе.

– Ты мне расскажешь?

– Непременно, милая. Только когда ты уже ляжешь в кровать и соберешься уснуть. Договорились?

– Договорились, – кивнула девочка, тряхнув кудряшками.

– Ну, отлично. Тогда я пошел, – и Майзель высвободил руку.

Он появился в кухне, улыбнулся, подмигнул Корабельщиковым:

– Укатали сивку крутые горки. Сейчас мультики досмотрим, и можно баиньки. Пойдем, Танюша, покажу, где Сонечку укладывать.

Майзель повел ее по лабиринту перегородок, в которых не вдруг было сориентироваться с непривычки, и взору Татьяны открылся уголок в виде обставленной по всем правилам детской комнаты. Было все тут, разумеется, конфетно-журнальное, но и неудивительно, – откуда же одинокому и смертельно занятому мужчине в таких вещах разбираться. Но Сонечке наверняка понравится. Татьяна невольно улыбнулась.

– Ничего не говори, – упредил ее реплику Майзель. – Я вижу, ты по достоинству оценила изысканный полет моей фантазии.

– Пустяки какие, – отмахнулась Татьяна. – Лишь бы матрасик удобный был.

– Свет выключу по твоей команде. Вот тут – камера наблюдения, направишь на нее, когда будешь уходить, на мониторе в кухне будет всё видно.

– Иди, иди. Справимся. Электронный гений.

Через пять минут Татьяна появилась в кухне и сердито махнула рукой:

– Обещал ребенку сказку?

– Обещал, – ухмыльнулся Майзель.

– Иди, отдувайся!

Он подошел к девочке, сел прямо на пол у ее изголовья. Сонечка взяла его руку и легла на нее щекой:

– Рассказывай. Я уже сплю.

– Ну, слушай, – Майзель вздохнул и посмотрел куда-то вдаль. – Жил-был в одном очень древнем и красивом городе Дракон. Он был очень добрый, сильный и богатый, но очень-очень грустный...

– Почему?

– Ему не с кем было играть по вечерам, – снова вздохнул Майзель. – И поэтому он очень грустил. А однажды к нему в гости случайно зашла маленькая девочка...

– Принцесса?

– Да. Принцесса с серыми-серыми глазами и золотыми волосами. И Дракон очень обрадовался. Они долго-долго смотрели вместе мультфильмы, играли и разговаривали. Потом принцесса улетела назад, к себе домой, на свою маленькую белую планету, но Дракон не обиделся. Он знал, что у девочки-принцессы есть чудесные мама и папа, и что девочка по ним соскучилась. Но ему теперь не было грустно, потому что он знал – у него появился настоящий друг. И Дракон взлетел высоко-высоко, и выдохнул вместо огня – красивую семицветную радугу, и в древнем прекрасном городе стало так светло, что люди вышли на улицы и стали смотреть на чудо. Они поняли, что Дракон больше не грустит, и тоже очень обрадовались, и устроили большой-пребольшой праздник с салютами, ярмаркой и каруселью на площади.

– А они его не боялись?

– Нет. Он защищал их от врагов, пожаров, наводнений и бед, и они его любили. Нет, не боялись. Ну, разве только немножечко, самую-самую малость. Все-таки он ведь был дракон, и он был совсем на них не похож. Но девочка была с другой планеты, и ей совсем-совсем не было страшно.

– А она еще прилетит?

– Обязательно. Много раз. И каждый раз по случаю ее прилета будет в древнем и красивом городе шумный, веселый, яркий праздник. И Дракон будет веселиться вместе со всеми.

– Хорошая сказка, – вздохнула Сонечка. – Только все равно немножко грустная. Ты ее сам придумал?

– Да, милая.

– Ты не грусти. Я к тебе еще прилечу, – Сонечка закрыла глаза и улыбнулась. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, милая, – и Майзель поднялся.

Сонечка уснула, и они уселись втроем на кухне, – совсем как в студенческие времена, только кухни тогда были другие. Майзель разлил вино в бокалы:

– Ну, ребята, – за встречу. Чертовски рад видеть вас. И чертовски рад видеть вас вместе, – и перешел к делу, – резко и неожиданно, как всегда: – Вы что-нибудь обсуждали уже?

– Мы все обсудили, Дан. Где расписаться?

– Спасибо, дружище. Спасибо тебе, Танюша. Я знал, что вы молодцы.

– Дан. Одна просьба.

– Хоть сто. Давай.

– Если со мной что... Обещай, что Татьяну и Сонечку... не оставишь там.

– Андрюша!!!

– Спокойно, – Майзель взял обоих, Татьяну и Андрея, за руки. – Спокойно, ребята. Я вас вытащу, если что. Откуда угодно. Слово, – он посмотрел на Андрея. – Хочешь, оставь девочек здесь. Будешь приезжать на выходные. Быт... Ну, мягко говоря, не проблема. Или, как говорит мой начальник СБ, – говно вопрос.

– Ну, уж это фиг, – покачала головой Татьяна. – И не думайте даже. Я его одного ни за что не оставлю. Он теперь крутой чувак на «ешке», при понтах и при делах, быстренько себе там найдет какую-нибудь соплюшку-финтифлюшку с попочкой и титечками, – знаешь, Даник, сколько таких в Минске глазками стреляют, – а я тут, как соломенная вдова? Не-е-е, так дело не пойдет!

– Таня... Как тебе не стыдно!?

– Так держать, боевая подруга, – усмехнулся Майзель. – Тут ты права – такие парни, как твой муж, на дороге не валяются. Ладно, к делу. Какие у тебя планы, дружище?

– Планов у нас громадье, – усмехнулся в ответ Корабельщиков, отхлебнул немного вина, поставил бокал на стол, посмотрел сначала на жену, потом на Майзеля. – Ну, во-первых, я так понимаю, что Лукашенко тебе надоел.

– Надоел, – Майзель откинулся на спинку стула, усмехнулся. – Надоел он мне персонально или нет, это вторично, Андрей. Да, он мне физически неприятен, и все-таки – это вторично. Он опасен. Свобода без ответственности – это анархия, а ответственность без свободы – это концлагерь. Ни того, ни другого мы с Вацлавом терпеть не можем и не станем. Именно поэтому. Мне надоела напряженность, которая идет от него по всему континенту. Мне надоели синтетические наркотики, которые расползаются по Европе. Надоели его ган-трейдеры [40] с беларускими дипломатическими паспортами. Надоели без толку пасущиеся в Варшаве и Праге «гоп-позиционеры», которые ни хрена не в состоянии сделать. Надоели чучмеки с беларускими бумагами, которые вроде беженцы, и которых наши соседи не могут отправить назад, – нельзя, бесчеловечно, потому что в Беларуси «тоталитаризьм». Знаешь, что было на следующий день, как я тебя проводил? Я вышел к своей машине в городе, прямо возле Раднице [41] , а вокруг нее ходят два набриолиненных чучмека и восхищенно цокают языками. Понравилось им. Я, Вань, такую же хочу! Когда мы их тряхнули, то выяснилось, что у них в Минске «цветочный бизнес», а сюда они туристами приехали. А визы им в Польше поставили, потому что у них в Белостоке тоже «цветочный бизнес».

– И что дальше?

– Что?! Ничего. Мне нравится протоплазма, – усмехнулся Майзель усмешкой абсолютного оружия [42] . – Я, когда их увидел, даже зажмурился сначала. Думал, мне это снится. Нет, наяву.

– А что в этом...

– Их здесь не может быть, – резко наклонился Майзель к Татьяне. – Это моя страна. Это моя земля. Чучмек, ступивший на мою территорию, – покойник. И тот, кто его пустил, – тоже покойник. Они сюда приехали, чтобы и здесь свой вонючий «цывыточъны бызынэс» устроить.

– А где цветы покупать?!

– В Нидерландах. Они их там сами, кстати, тоже покупают.

– Ну, увидели бы, что не получается, и уехали бы.

– Нет. Так просто, к сожалению, не выходит. Если просто сидеть и ждать, приедут еще. И замутят «бызынэс». Потом приедут их дядюшки, тетушки, племянники и двоюродные братья первой жены дедушкиного соседа. А потом потребуют себе – согласно общечеловеческим ценностям – культурную автономию. Их культурная автономия – это мечеть посреди Староместской площади. И зайти туда будет нельзя, потому что нечего неверному делать в доме, где молятся правоверные. А потом и на площадь нельзя будет шагу ступить. А потом в городе станет черно от галабеев [43] и хиджабов [44] . И вместо Праги будет Чучмекистан. А вот это вряд ли. Черта с два, Таня. Это уже есть в Марселе. А здесь – не будет. Никогда. А потом мы их и из Марселя попросим. Прямо в море. Моментально – в море. Обязательно.

– Это ты из-за двух... чучмеков так взбесился?

– Это прощупывание. Постоянное прощупывание. Везде. И по периметру, и здесь, в самом сердце нашей крепости. Такое мы не можем проглотить. И они уехали назад...

– В виде тушенки, – усмехнулся Корабельщиков.

– Андрюшенька!

– Обязательно. Когда настанет срок, мы сами туда придем. И посрываем платки ко всем чертям, и научим, и вылечим. И заставим. Но здесь – здесь им не место, Таня. Каждый должен жить у себя дома.

– А евреи тебя не раздражают? Те же сатмарские хасиды, например?

– Раздражают. Но их здесь нет. Это раз. И они тихонько очень себе болеют. Это два. И дома настоящего у них нет. Это три. Вот будет – тогда и вернемся к этому вопросу.

– Но раздражают.

– Обязательно. Я суров, но справедлив, – Майзель усмехнулся. – Я считаю, что этот покрой мундира устарел бесповоротно. Конечно, они меня раздражают. Но все равно, ребята, – они с этой стороны. С нашей. Не с той. И это – главное. И потом... Ну, сколько их? А чучмеков?

– Дело не в этом, Танечка, – вдруг подал голос Андрей. – Совсем не в этом. Ты можешь мне поверить, – уж мне-то точно можешь, я точно знаю. Они живут, никого не замечая вокруг. Их мир – внутри, а не снаружи. Им нет дела ни до нас, ни до «чучмеков», ни до Дракона с его страстью всех поставить под ружьё, ни до цивилизации. Они другие. Не из этого мира. Они нас не замечают, есть мы или нет – в их картине Вселенной это ничего не меняет. Почему? Что делает их такими? В чём секрет вечности и неизменной отрешённости от всего? Я никогда не переставал думать об этом. Такой антисемитизм наизнанку. Какой мундир, Дан? Они никогда не поймут, о чём ты. Их можно убить, можно сжечь заживо, но заставить признать твою правоту невозможно. Их нельзя убедить или переделать, их просто не станет совсем, а большего ты не добьёшься.

Майзель смотрел на Корабельщикова, улыбаясь во всю свою драконью пасть:

– Ты прав, дружище. Ты прав, – и даже сам не ведаешь, насколько. И поэтому тоже. Это чучмеки хотят всех причесать под себя. Уравнять в дерьме. А вот это вряд ли. Это Европа, это наследие Цезаря Августа и Византии, это земли славян и Священной Римской Империи. Это принадлежит нам – не им. На вечные времена. Dixi [45] .

– И вы поэтому так вызверились на албанцев?

– Таня! Сербы даже османам не сдавались. А тут какая-то рвань решила полстраны себе оттяпать под вопли «правозащитников». И пол-Македонии в придачу. Сейчас, дорогие. Как говорят в Одессе – два белых и третий, как снег.

– Чуть войну с НАТО не начали!

– Войну? С НАТО? Дюхон. Не смеши меня. Воевать более или менее сносно из этой компании могут только американцы. И британцы. А остальные – это просто парадные роты. Нет, конечно, нормальные мужики везде есть, но... – Майзель усмехнулся. – Но все они у нас. В Белом Корпусе. А эти?! Ни опыта, ни желания, ни сумасшедшинки, которая нужна для того, чтобы по-настоящему воевать, у этих селедок нет. Поэтому они и «сконили» – помнишь наше детское словечко?

– Помню-помню.

– Ни на что они не годны и не способны. Как тыловые и вспомогательные подразделения – да. А воевать... Да мы бы их так вместе с поляками и сербами шуганули, – они бы до самого Парижа с Брюсселем летели б. А японцы еще бы добавили.

– А почему – «Белый Корпус»? Туда что, только белых принимают на службу?

– Нет. Белый – цвет Закона и Порядка. Вот и все. И потом, мне не нравится термин «иностранный легион». Есть в этом что-то подлое.

– Это на самом деле твоя частная армия?

– Нет, конечно. Они помогают мне, когда необходимо. А поскольку управление армией у нас совершенно не бюрократическое, – Майзель усмехнулся. – Воевать с нами никто не может и не смеет. По-настоящему воевать. В том числе и НАТО.

– Да. Наслышаны мы про вашу армию.

– Дюхон, у них был такой фиговый расклад. Они могли только в Албании плацдарм создать. И нигде больше. И это значило – НАТО на стороне Албании. А мы... Мы бы отовсюду свалились. В считанные часы. А им... Пока согласуют в своих Брюсселях! Пока через парламенты финансирование протащат! Пока пацифисты вволю наорутся и натопаются! Как воевать-то с такими хвостами?! Так что прикинули они хрен к носу и решили: а пес с ними, с этими албанцами, пускай сами разбираются. Вот мы и устроили образцово-показательные выступления.

– А американцы-то что?!

– Они получили от нас неопровержимые доказательства, – во-первых, отсутствия «геноцида», а во-вторых – намерений УЧКистов [46] и их контактов с шейхами и аятоллами. И штатники сказали – о'кей, ребята, разберитесь с этим дерьмом, у нас других дел по горло. А без Америки НАТО – это воздушный шарик на веревочке, а не военный блок. С британцами величество тоже договорился, как вы можете догадаться, он там все кнопочки знает. Ну, и ваш покорный слуга, конечно же, не сидел без дела.

– Ты, похоже, просто кайфуешь от этого всего!

– Обязательно. За веру, царя и отечество, – вперед, чудо-богатыри! – Майзель весело оскалился.

– А первая война? Там было далеко не все так однозначно!

– Да. Это так. Это правда. К сожалению. Но, выбирая между плохим и очень плохим, мы выбрали родственников. И не ошиблись, кстати. И они нашли путь к примирению – через монархию.

– Разве это была не твоя идея?

– Идея и техническое обеспечение – наши. А вот решение – их, Дюхон. Без решения такие вещи нереально осуществить, поверь.

– А не проще ли было отпустить?

– Куда отпустить, Танюша? Кого?

– На свободу. Всех отпустить. Албанцев, чеченцев. Пусть живут на свободе. Свобода – это холодный, пронизывающий ветер, Даник. Чтобы жить на свободе, надо таскать кирпичи и строить дом...

– Или отобрать его у тех, кто уже построил, – Майзель, усмехнувшись, посмотрел на Татьяну. – Ты все правильно говоришь, жена моего друга. Только не понимаешь, что их свобода – это убивать тебя в твоем доме. А моя свобода – убивать их в моем доме. И в твоем. И если они не усвоят этого урока, то убивать их везде. Пока не усвоят. Пока не поймут, что надо жить на свободе у себя, а не у меня. И когда они это поймут, мы им поможем. Поможем по-настоящему.

– Ты надеешься дожить? – усмехнулся Андрей.

– Обязательно, – опять оскалился Майзель. – Я ужасно здоровый, заметил, нет?

– А русские?

– И с русскими образуется. Дай только ночь простоять да день продержаться, Танюша. Выметем Лукашенко – а там и до России рукой подать. Конечно, там все так с бандюгами срослось, – едва ли не намертво. Там с чистого листа начинать надо, – и если честно, я даже не думал еще, с какого угла. Ну, ничего. Станут ездить, смотреть, восхищаться, – и захотят у себя так же сделать. И им тоже поможем.

– Пока ты его выметешь!

– Мы, Таня. Мы. Только вместе. Я могу его аннулировать хоть завтра. И что? Пустота имеет свойство заполняться дерьмом, а не амброзией. И вести схоластические споры о том, что лучше и приятнее для обоняния – дерьмо или кусок дерьма, мне совсем не хочется.

– Я знаю. Тебе... Нам нужно будет опереться на что-то, когда он... – Андрей замялся, – уйдет. А ничего нет. Ни общества, ни политиков, ни хозяйственников.

– Я думаю, ты не совсем прав, дружище, – покачал головой Майзель. – Есть такой замечательный мидраш [47] на эту тему. Некий иудей, одетый в залатанный полотняный халат, обутый в сандалии, подвязанные веревками, стоял у ворот Вавилона, когда мимо проезжал знатный ассирийский вельможа. Тому стало жалко бедняка, и он воскликнул: как плохо вам живется, уважаемый! Я живу бедно, но не плохо, ответил тот. Одеваться в залатанный халат и носить дырявые сандалии – это значит жить бедно, но не плохо. Это называется «родиться в недобрый час». Не приходилось ли вам видеть, ваша милость, как лазает по деревьям большая обезьяна? Она без труда влезает на кедр или камфарное дерево, проворно прыгает с ветки на ветку так, что лучник не успевает и прицелиться в нее. Попав же в заросли мелкого и колючего кустарника, она ступает боком, неуклюже и озирается по сторонам, то и дело оступаясь и теряя равновесие. И не в том дело, что ей приходится прилагать больше усилий или мускулы ее ослабели. Просто она попала в неподходящую для нее обстановку и не имеет возможности показать, на что она способна. Так и человек: стоит ему оказаться в обществе дурного государя и чиновников-плутов, то даже если он хочет жить по-доброму, сможет ли он добиться желаемого... Так и с вами, друзья мои. И с русскими. Люди есть, нужно просто сдуть с них мусор.

– Не будешь же ты, в самом деле, оккупационную администрацию для этого учреждать?!

– Не хотелось бы, – кивнул Майзель.

– А из меня премьер-министр – как из говна пуля.

– Ну, это не совсем так. На премьера ты в своем нынешнем виде, конечно, не тянешь. Но ты можешь вырасти, потому что у тебя есть организаторская жилка и руководящий потенциал. Однако я не жду от тебя формирования теневого правительства, Андрей. Это бессмысленно на данном историческом этапе. И пойми, – героических поступков я от тебя тоже не жду. Каждый на своем месте приносит больше пользы, чем на чужом. А героев, которые будут брать штурмом гэбню и президенцию, я найду тоже.

– Один вопрос меня гложет, Дан. Почему ты сам занимаешься со мной? Ты бы мог это поручить своему Фонду. Или посольству.

– Стыдно, Корабельщиков. Ты же умный. Пошевели мозгой.

– Сдаюсь.

– Ты мой друг. Я за тебя отвечаю. И мне дороги все, кого я люблю. Тех, кого я люблю, я не могу никому поручить. А вас я люблю, ребята. И поэтому вы должны знать – не фонд и не посольство стоят за вами. Не Великое Чешское Королевство Богемии, Силезии и Моравии. Не «Golem Interworld». А я. Сам. Ты думаешь, я только королей и императоров люблю? Я люблю всех моих людей. И они платят мне тем же. И поэтому у нас получается что-то. Потихонечку, по чуть-чуть, мы вытащим из дерьма этот шарик, Дюхон. Вместе.

– Даник! Господи... Как тебя хватает на это?!

– Не знаю, Танюша. Как-то. Я очень хочу. Хотеть – значит мочь, – Майзель допил свое вино и кинул в рот несколько виноградин. И усмехнулся: – Ну, так, ребятишки. Закончили сопли пускать. У тебя есть кое-что в запасе, Андрей. Давай. Времени до утра порядочно.

– Это касается Брудермайера. Я говорил, Таня, ты помнишь? Они последнее время стали часто встречаться с людьми из Исламской конференции. И пошли такие упорные слухи про то, чтобы из диалога, христианско-иудейского, сделать триалог, так сказать. Они денег хотят, Дан. Думают, что смогут с шейхов тянуть, как с немецкого правительства и с Гирстайна. У Гирстайна проблемы какие-то, денег меньше стало заметно. А так... Ласковое теля... Только не выйдет. Если пустят эту братию туда, конец диалогу настанет, а «триалога» не выйдет. Только антисионистские резолюции. Нужно это прекратить. Это не сам Юлиус, понимаешь? Вернее... Он человек совершенно в таких вещах наивный.

– Я знаю, Андрей. Типичная проекция. Интеллигентско-христианская. Мы такие продвинутые и толерантные, и с этими мы сейчас побеседуем, и настанет во человецех мир, благоволение и сплошное вообще воздухов благорастворение. Только вот это вряд ли. Сможешь эту тенденцию свернуть?

– Один – нет. С другими – смогу. Но... А зачем ты им денег дал?

– Меня попросил Рикардо, и...

– Рикардо?

– Понтифик, Танечка. Они с Его Святейшеством... на ты?

– Обязательно.

– Вот, – Андрей сделал такое движение головой и руками, – «а кто бы сомневался».

– Убиться веником. Кошмар.

– Ты что-то начал говорить.

– Да. Они с понтификатом какую-то совместную комиссию должны финансировать, так чтобы это побыстрее устроить. Ну, и, кроме того, тебе немножко тыл обеспечить.

– То есть?!

– Мои люди намекнут твоему другу Юлиусу, что нужно продвигать молодежь из новой Европы. Считай, что ты уже в президиуме, Дюхон.

– Тьфу, блин. Зачем я тебе что-то говорю?! Ты сам все знаешь и сам все сделаешь.

– А вот это опять вряд ли, – усмехнулся Майзель. – Я и так разрываюсь на куски, дружище. Что же, мне и в совете вашей Лиги заседать? Нет уж. Сами. Примите и прочее. Считай, что с этим мы решили. Но это опять не главное. Я жду.

– Есть одна идея, – Андрей вздохнул. Посмотрел на Татьяну и продолжил лишь после того, как она кивнула отчетливо и однозначно: – Тебе словосочетание «Беларуская Народная Республика» что-нибудь говорит?

– Была такая страна.

– Она и есть, Дан.

– Да? Давай дальше.

– Слушай, – по тому, как загорелись у Корабельщикова глаза, Майзель понял, что главное – вот оно. – Эта страна была признана Францией, Германией, Чехословакией, Италией, Великобританией и Соединенными Штатами. Потом большевики аннексировали территорию и создали там советскую республику, но БНР никто не отменял официально. То есть и страна, и акты о признании суверенитета существуют и теоретически продолжают действовать, понимаешь?

– Я пока не очень понимаю, к чему ты клонишь, но это неважно. Ты закончи мысль, а потом увидим. Чего я не пойму, я спросить не постесняюсь. Итак?

– В общем, с одной стороны мы имеем государство в таком, если можно сказать, «отложенном» состоянии. Примем это как одно из условий. С другой стороны, мы имеем, после всех этих референдумов и прочей дребедени, которую нагородил Лукашенко, непризнанный парламент и непризнанного де-юре президента страны, возникшей явочным порядком в результате большевистской агрессии на месте страны настоящей... Чего ты скалишься?!

– Вот уж службишка так служба, дорогой ты мой дружище, – тяжело вздохнул Майзель. – Ладно. Дальше.

– Законодательный орган БНР – Народный Совет, Центральная Рада БНР.

– В Канаде. Знаю. К сути, к сути давай, Дюхон.

– У БНР нет граждан. То есть Рада – это и все граждане, собственно говоря.

– Верно. И?

– Надо сделать граждан.

– Это тяжелая работа, дружище, – расплылся в ухмылке Майзель. – Даже если мы все бросим и будем заниматься только этим, – о-го-го, знаешь, сколько времени потребуется? И не думаю, что Танюша будет в большом восторге от твоего участия в этом трудном и длительном, хотя и чертовски приятном процессе.

– Прекрати паясничать.

– Уже, как говорит мой начальник СБ. Я тебя внимательно.

– Надо провести такую... подписку на гражданство. Причем не просто подписку! Надо людям паспорта раздать. Красивые и настоящие. В которых какие-нибудь ясные и торжественные слова написаны. С «погоней». Но не просто бумажки! А чтобы люди знали, что этот паспорт – их пропуск в будущую жизнь, без Луки и всей его гопы. Что суверенитет страны будет только гражданам принадлежать, а всем остальным придется доказать, что они достойны быть ее гражданами. И чтобы по этим паспортам хотя бы в Чехию пускали.

– И желательно по дипломатическому коридору, – Майзель откинулся на стуле, сложил на груди руки и, кивнув несколько раз, улыбнулся, заговорщически подмигнул Андрею: – Вот ты чем, на самом деле, хочешь заниматься, оказывается. А диалоги всякие – это так, зарядка для хвоста. Я так и думал. Дюхон, ты гений. Это чертовски красивая схема. Граждане – выборы – новая страна. Лукашенко висит нигде. Новое государство получает дипломатическую поддержку, приглашает нас убрать с дороги узурпатора. Здорово. Схема принята.

– Вот так вот. Принята. Отлично.

– Хочешь, чтобы я с тобой поспорил? Поискал слабые места? Это не моя работа. Я сейчас позвоню министру иностранных дел, пускай он организовывает юридическую и дипломатическую экспертизу твоей схемы. Я ее принял и завтра обрисую Вацлаву. А через несколько дней, когда экспертиза скажет свое веское слово, мы поручим МИДу собрать команду специалистов и отловить всех чертей, которые спрятались в деталях. И ты получишь – на этой стороне – полную и безоговорочную поддержку. Но только при одном условии.

– Каком?

– Что на той стороне ты мне покажешь граждан. Не мертвые души, а граждан. Хотя бы десять процентов населения, не считая чад и домочадцев.

– Так это ясно.

– Хорошо. И это, насколько я понимаю, самое трудное.

– Правильно ты понимаешь, – вздохнул Корабельщиков. – И не один день потребуется. Может, и не один год.

– Обязательно. Но мы же для этого и собрались тут. А? Один вопрос.

– Да?

– Знаешь, почему именно ты?

– Знаю.

– Отлично. Я слушаю.

– Потому что я ни в каких партиях не состою, никаким комитетам не подчиняюсь, ни с кем ничего не подписывал и никому ничем не обязан. А иначе и финансировать меня было бы затруднительно весьма, и под колпаком...

– Не продолжай, друг мой, – Майзель откинулся и с интересом посмотрел на Андрея. – Ты просто молодец. Ты самую суть ухватил. Ты не тусовщик. И поэтому всех их построишь. Я в тебя верю, Андрей.

– То есть зачет я получил, – усмехнулся Корабельщиков.

– Получил.

– Мальчики...

– Что?

– А это не называется – вмешательство во внутренние дела суверенного государства?

– Тебе твой муж ясно сформулировал – нет суверенного государства, есть шайка бандитов, запугивающая и грабящая население некоей территории, с которой ушли регулярные войска. Власти нет, страны нет, один разбой под красно-зеленым флагом. Контрабанда оружия, наркотиков, беженцев-нелегалов, – Майзель, не мигая, смотрел на Татьяну так, что у нее мурашки по коже побежали. – Нет моральной проблемы, Танечка. Есть много-много технических проблем и чертова уйма работы по их решению. Сейчас и начнем.

– Прямо сейчас?!

– Обязательно, – оскалился Майзель, достал телефон и начал листать номера в памяти.

– И что, ты можешь вот так, среди ночи, разбудить министра?!

– Если он спит, то разбужу. Ты знаешь, какая у него зарплата? Какой коньяк он пьет? В каких компаниях и с кем проводит время? И какие цыпочки его на всяких саммитах и симпозиумах по спинке гладят? За все надо платить, Танюша. Мы наших чиновников холим и лелеем. Платим им умопомрачительные деньги. Позволяем им расслабляться и наслаждаться на всю катушку. Но и спрашиваем с них за это не по-детски. И много работаем с ними, чтобы они понимали свой и наш маневр. Они солдаты, даже если на них генеральские мундиры. И знают, что если они нас подставят, то мы, не мешкая и не чинясь, моментально намажем им лоб зеленкой. Только так это работает. Так что, если надо, и среди ночи встанут, и с девочки слезут за пять секунд до кончины.

– И нельзя никак до утра подождать?!

– Нет. Потому что это война.

– Ты все время воюешь?!

– Обязательно.

– С кем?!

– С врагами. С лукашенками. С чучмеками. Со всяким дерьмом, которое называет себя оплотом либерализма и демократии, а само только и знает, что набивать себе мошну, отбирая у людей последний заработанный грош. А когда мы их победим, придется воевать с кем-нибудь из бывших друзей, которые сочтут, что при раздаче слонов недостаточно детально учли их интересы. Покой нам только снится, Татьяна.

– Ты...

– Я чудовище. Я знаю. Что выросло, то выросло.

Он кивнул Татьяне и переключился на министра, ответившего так быстро, что стало понятно, – нет, и не ложился еще. Говорил он довольно долго, минут, наверное, десять, если не больше. Корабельщиковым ничего не оставалось, как сидеть и наблюдать за Майзелем, расхаживающим по кухне, словно огромный и смертельно опасный хищник. Теплокровный, но... Татьяна поразилась, как легко льются из него слова на чужом языке, с каким, судя по всему, почтительным и деловитым вниманием слушает его собеседник. Майзель не доказывал и не просил – тон у него был совсем спокойный и при этом вполне директивный. Закончив разговор, он сложил телефон и с удовлетворенной усмешкой посмотрел на гостей:

– Ну, так. Завтра в восемь мы с Корабельщиковым едем в МИД. Думаю, до вечера вряд ли управимся. А то и до ночи. Бой покажет, однако. Танюша, ты с Сонечкой будь, как дома, играйте, купайтесь, смотрите кино и так далее. Если захотите в центр, погулять или за покупками, вызовите такси, расплатишься картой, у нас это просто, – он протянул Татьяне кусочек пластика с ее фотографией на оборотной стороне. – Распишись только, не забудь. С культурной программой придется немного подождать. Если успеем, вечером поедем в гости к величествам, дети поиграют. А теперь идемте, покажу вам ваши покои.

– А ты?

– А у меня полно работы, дружище, – усмехнулся Майзель. – Сейчас самое время с посланником в Канаде пообщаться.

– А когда ты спишь?

– Я не сплю. Меня это отвлекает от дел.

– Ты шизик.

– Я Дракон, – усмехнулся Майзель. – Гей шлуфэн [48] , ребята. Утро вечера мудренее.

Он погасил свет в той части дома, где разместил Корабельщиковых, а сам ушел на кухню. Ни Андрей, ни Татьяна заснуть не могли.

– Корабельщиков... Ты уверен, что это он?

– Это он, – вздохнул Андрей. – Эти словечки, ужимки, интонации, что-то еще, что я не могу передать словами. Это, безусловно, он.

– Но мутировал он просто чудовищно.

– Да? Может быть. Но только это в нем всегда сидело. Да хотя бы то, что все это в Праге! Давно еще, Таня... Так давно это было! Он сказал тогда – это не мой мир. Я чуть не упал тогда, когда это услышал. Интересно, как этот?! Похоже, что этот – его. Он сам все это сделал таким. Как это вышло, Таня?!

– Он делал, что мог. И что не мог – все равно делал. И мы тоже, Андрюшенька... Мы тоже должны.

– И ты?

– И я. С тобой, вместе.

– Ну, может... Танечка... Тебе страшно?

– Очень. Иди ко мне, Андрюшенька.

– Здесь?! Сейчас?!

– Здесь и сейчас, мой кораблик...

ПРАГА, «ЛОГОВО ДРАКОНА». АПРЕЛЬ

Майзель с Андреем вернулись действительно только после пяти вечера. Корабельщиков плюхнулся в кресло и стал отфыркиваться:

– У-пф... Столько я в жизни еще не болтал! А что, все по-русски тут у вас разговаривают?!

– Нет, ну, что ты. Это же беларуский департамент просто.

– А министр?

– Министр, по-твоему, где учился? – усмехнулся Майзель. – На Луне?

– Нет, я понимаю...

– Хорошо, что понимаешь. Танюша! Сонечка! Собирайтесь. Едем во дворец.

– Может, не надо?

– Надо, Вася, – печально вздохнул Майзель. – Надо.

– Зачем?

– Ребенку скучно. И я еще с величеством должен с глазу на глаз пообщаться. С тобой вместе.

– Я больше не могу-у...

– Надо, Вася. Величество тебя будет спрашивать, отвечай кратко, четко, по существу. Чего не знаешь, так и говори – не знаю. Для разыскания незнаемого разведка приспособлена. Ну, с Богом!

ПРАГА, ЛЕТОГРАДЕК – ЛЕТНИЙ КОРОЛЕВСКИЙ ДВОРЕЦ. АПРЕЛЬ

Вацлав с семьей уже перебрались сюда, поближе к природе – игравшие в парке девочки, увидев Майзеля, оставили воспитательницу, помчались навстречу и с радостным визгом повисли на нем. Сонечка спросила театральным шепотом:

– Мама... А они настоящие принцессы?!

– Да, дочуша. Настоящие.

– Настоящие-пренастоящие?!

– Обязательно, милая, – подтвердил Майзель. – Настоящее не бывает. Давайте знакомиться, – Каролина, Агата, Анна, Ярослава. А это – Сонечка. Она совсем по-чешски ни словечка не говорит, так что, девушки, только по-русски.

– По...???

– Каролина хорошо говорит по-русски, да, детка? – Майзель погладил старшую девочку, уже совсем большую, лет двенадцати, по голове, – та, кивнув, улыбнулась Татьяне и, взяв Сонечку за руку, убежала с ней и остальными назад. – Просто потрясающие способности к языкам у нее. Другие девицы-то попроще будут, но тоже ничего.

– Просто рехнуться можно!

– Но не нужно. Пошли дальше знакомиться.

Когда Вацлав V заговорил с ним по-русски, Андрей не то чтобы не удивился, – не отреагировал просто. Слишком много было впечатлений за последнее время. Его величество выказал недюжинную осведомленность в беларуских делах, а вопросы задавал так, что Корабельщикову отвечать на них было легко и приятно. Судя по всему, король его ответами и настроением остался доволен:

– Весьма рад был пообщаться с вами, Андрей Андреевич. Как вам известно, мы очень заинтересованы в положительном развитии событий у вас. Можете в полной мере рассчитывать на наше участие и поддержку, – Вацлав поднялся и протянул Андрею руку.

– Я сделаю, что могу, – сказал Андрей, пожимая руку короля.

Они попрощались, – тепло, как показалось Корабельщикову, – и Майзель повел его назад в парк.

– Он правда остался доволен? – ревниво спросил Андрей.

Майзель кивнул:

– Обязательно. Как он тебе?

– А-а-а... Что я могу сказать?! Крышу срывает!

– Глыба, – улыбнулся Майзель. – Матерый человечище.

– И размер.

– И размер соответствующий. Наше, Дюхон, – значит, отличное, – и он подмигнул Корабельщикову. – Мне еще с ним надо пошушукаться, я распорядился, чтобы вас покормили.

– Ты и тут распоряжаешься?!

– Ну, я, практически, член семьи, – довольно осклабился Майзель и снова скрылся в глубинах дворцовых покоев.

– Где ты выкопал этого парня? – спросил Вацлав, стоявший у окна, выходившего в сад, когда Майзель вошел.

– В Минске, величество, – он пожал плечами и улыбнулся. – Это мой школьный приятель.

– Я не хочу тебя раньше времени хвалить, – улыбнулся Вацлав в ответ, – но парень мне понравился. Начинаем?

– Начинаем, величество.

– А ведь не собирались сейчас.

– Просто никого не было. А теперь появился. Если человек хочет и может что-то сделать, надо дать ему шанс. А?

– Обязательно, – усмехнулся Вацлав. – Давай, действительно, рискнем. Откроем Беларуский фронт. Завтра скомандую собрать людей, посмотрим, какие есть идеи, что сделано уже, что нужно. Ты тоже будь, это же твоя малая родина. Может, понадобишься.

– Я дал указание Фонду развернуть программы для молодежи, с выездом сюда, в Карлов университет, и в Польшу, в Литву. Сетка вещания готовится, мощности подтянем.

– Свернем?

– Свернем, величество, – оскалился Майзель. – Впереди Россия, а отступать некуда!

ПРАГА, МЕЖДУНАРОДНЫЙ АЭРОПОРТ. АПРЕЛЬ

Майзель провожал Корабельщиковых тоже сам, – только на этот раз вместе с Гонтой Богушеком, начальником своей личной службы безопасности, немолодым, за пятьдесят, кряжистым, усатым мужиком с типичным взглядом битого мента, прошедшего огонь, воду и медные трубы. Сонечка обняла на прощание Майзеля за шею, посмотрела внимательно в глаза:

– А ты к нам в гости приедешь, дядя Даник?

– Нет, милая. Никак не получится. А вы ко мне – обязательно. И еще много раз.

– И ты меня опять к принцессам играть повезешь?

– Повезу. Весело тебе было?

Сонечка кивнула несколько раз.

– Ну, вот и чудесно.

– А ты за мной будешь скучать?

– Буду, милая.

– И я буду за тобой скучать, – она вдруг поцеловала Майзеля в щеку, он даже вздрогнул от неожиданности, – и улыбнулась, засияла глазищами.

Майзель смотрел вслед лайнеру, пока тот не скрылся в ослепительном небе. И только после этого повернулся к Богушеку:

– У тебя много народу в Минске?

– Нет. Пара человек. Зачем мне там люди? Так, на всякий случай. Есть Фонд, посольство, разведка. Всегда можно порешать вопрос, ежели что возникнет.

– Скажи, чтобы делали все, что этому парню потребуется.

– Не вопрос.

– Я люблю этих ребят, Гонта. Не спускай с них глаз.

МИНСК. АПРЕЛЬ – ДЕКАБРЬ

Вернувшись в Минск, Андрей с головой окунулся в новую для себя игру, которая нравилась ему все больше. Первым делом Корабельщиков позвонил Павлу:

– Привет, Паша. Андрей Андреевич. Узнал?

– Так точно, – радостно и по-военному отрапортовал Павел. Так радостно, что Андрей улыбнулся. Он уже имел на руках тоненькую папочку, в которой уместился весь нехитрый и недлинный жизненный путь младшего сержанта ВДВ в запасе Паши Жуковича.

– Отлично. Когда выходной у тебя?

– Сейчас!

– Через полчаса в «Макдоналдсе» на Бангалоре. Будь поближе к входу, – Андрей сложил телефон.

Павел сидел за столиком, подпрыгивая от избытка чувств. Андрей вошел, сел, улыбнулся скупо:

– Работать будешь?

– Буду, Андрей Андреич. Не сомневайтесь.

– Хорошо. Зарплата – двести в месяц. Пока. Дальше посмотрим. «Шестерку» возьмешь на стоянке, – он протянул Павлу оформленные документы. – Приведи в порядок, что можно привести. Машина должна быть всегда на ходу, исправна и готова ехать, куда скажу – хоть в Колодищи, хоть в Брест. Буду иногда тебя просить жене с покупками помочь, уж не сочти за обиду.

– Да вы что, Андрей Андреич, да я!...

– Спокойно, Паша, спокойно. Телефон мобильный купи, только не контрактный, а карточный, и не новый. Бензин мой, чеки собирать. По телефону с девушками не болтать. Вообще не болтать... Ночь, день, зима, лето – меня не интересует. Чтобы всегда был на связи и готов к бою. Вопросы?

– Никак нет, товарищ командир, – просиял Павел. – А вы где служили, Андрей Андреич?

– Я не служил, Паша, – мягко улыбнулся Андрей, – мне некогда было, я учился, а в институте была военная кафедра. Так что я хоть и отставной козы, а все ж барабанщик.

– А не скажешь, что не служили, – вздохнул Павел. – Разговаривать умеете. Правильно умеете.

– Спасибо, – Корабельщиков достал из внутреннего кармана конверт и отпечатанный на компьютере листочек с текстом расписки. – Здесь пятьсот долларов. Получи, распишись. Оденься, как человек, только никаких бандюганских кожаных курток, и постригись умеренно. Живешь с родителями?

– С мамкой, – вздохнул опять Павел, рассматривая записку. Увидев там номер своего паспорта, присвистнул: – А вы не...

– Нет. Не из органов. Контакты есть, но это для работы. Вопросов на эту тему больше не слышу. Договорились?

– А то.

– Вот и умница, – Андрей забрал расписку и подвинул Павлу прямоугольник картона со своим телефонным номером: – Лучше выучить, хотя и в памяти у мобильника будет. Работа твоя такая, Павел. Поехать, отвезти, привезти, передать. Я буду с разными людьми в разных местах встречаться, ты будешь сидеть, смотреть, на ус мотать, – кто зашел, кто вышел, как посмотрел, где стоял и так далее. Никакого криминала, никакой партизанщины. Все сомнения обсуждать. Если что-то показалось – все равно лучше сказать, чем не сказать. Ты не профи, конечно, но ты парень наблюдательный и глазастый, а навык с опытом да со шпионскими книжками придет. Вопросы?

– А ствол? – ухмыльнулся Павел.

– Ствол, Паша, в нашей стране – это верная тюрьма на долгие годы и клеймо на всю жизнь, – улыбнулся Андрей. – А тебе еще девочек любить и детишек воспитывать. Так что придется ручками, если что.

– Это мы запросто!

– Молодец. Как будешь готов, позвони. Если это случится еще сегодня, буду приятно удивлен. Не скучай, Паша.

Жукович оказался настоящей находкой. Этот парень легко и с удовольствием впитывал все, чему Андрей его учил. Конечно, он был неотесан и дик, и в знаниях его о мире были не то, что пробелы – зияющие пропасти. Но важно было самое главное – он был со светлой стороны, этот парнишка, что-то очень важное успел он о жизни понять и почувствовать, что помогало Андрею, что сделало за него добрую половину работы. У Павла тоже был внутри этот стерженечек, который не ломался, а только гнулся. Он с удовольствием выполнял поручения, и Сонечку называл «барышня», встречал-провожал ее в школу и домой. Он быстро просек, что вовсе не бизнесом, и тем более – криминальным, занят Андрей, и Корабельщиков, сам себе удивляясь, нашел те единственно правильные и короткие слова, которыми все ему объяснил, после чего Павел засиял и взялся за дело с утроенным рвением. Потому что это было настоящее дело.

Они вскоре перешли на «ты», Павел называл Корабельщикова по отчеству – «Андреич», а Татьяну именовал исключительно полным титулом, то бишь – «Татьяна Викторовна» и на «вы». И девушка Олеся, с которой Павел познакомил их осенью, явно волнуясь, понравится ли им, им понравилась. Павел теперь был по местным масштабам мужичок денежный и на колесах, при деле и с понятием, и всякие мусорные слова из его речи с появлением Олеси практически пропали. Девушка в свободное от учебы время помогала Татьяне, за что получала вполне адекватное вознаграждение. Павел был просто счастлив, – вот, и человека к делу пристроил, стипендия-то – слезы, а родители Олеси, что жили в Марьиной Горке, не очень-то могли помочь дочери с деньгами. А когда Татьяна привела девушку в надлежащий вид и порядок, то оказалось, что Олеся – просто красавица, а не лишь бы так себе долговязая девчонка из «инъяза». Человеком Олеся была настолько доброкачественным, что Андрей просто диву давался и радовался за Павла – вот же повезло парню! А юный возраст, как известно, принадлежит к недостаткам, проходящим с течением времени совершенно бесследно. Отношения у них с Павлом были такие... несовременные. Андрею некогда было вдаваться в подробности, по чьей именно инициативе, но то, что отношения были именно такими, он знал. И боялся, что это будет мешать Павлу работать, – но нет. Он был со стержнем, этот парень.

Павел был первым инструментом, который Андрей изготовил себе самостоятельно. Потом были другие, но Павел – всегда оставался первым. Хотя и не самым главным. И, только начав работать над оговоренным уже в самых мельчайших деталях планом, в полной мере осознал Корабельщиков потрясающие удобство и прилаженность к руке остальных инструментов, которыми так щедро, «не чинясь и не мешкая», одарил его Майзель. (Андрей, в общем, свыкся уже с этим именем, и по-другому старинного друга называть-то и не поворачивалось как-то...) И связь, и машина, и фонд-посольство, и Галочка Геллер, и он сам, – функционировало слаженно, в едином ритме, без суеты и шараханий. С неизбежными коррективами, вносимыми то и дело действительностью, но четко, по-военному. Политика, выстроенная по правилам военной операции, только такой и могла быть.

Андрей учился пользоваться своими инструментами, применяя. Научился не экономить на связи. Научился анализировать данные и делать выводы. Научился не уставать, не вылезая сутки из-за баранки. Он носился по всей стране, и разговаривал с людьми, убеждал, доказывал, втолковывал. Он научился давить минских и провинциальных чинодралов и казноедов, боявшихся всего на свете, а больше всего на свете – остаться без своего махонького, но такого привычного ясачка. Научился намекать, что президент далеко, Бог – высоко, а он, Корабельщиков, – совсем близко, и с кнутом, и с пряником. Научился работать с ментами, которых держал на связи Богушек – людей, на собственный порыв неспособных, но на чужой – куда как отзывчивых. Научился видеть и понимать свой народ, с которым жил бок о бок столько лет и которого, оказывается, так слабо себе представлял и чувствовал. Научился ловить это чувство душевного стержня в другом человеке, замешанного иногда и не разбери-пойми на чем, – то ли на вере, так до конца и не выдавленной, то ли на любви к своей семье, к детям, к земле, на которой живешь. Он изменился, – повзрослел, и в глазах такое у него появилось такое, что люди прислушивались к нему. И потихоньку начинали ему верить.

Начинали верить даже те, кто не очень-то собирался. Потому что увидели – стоит за Андреем сила. Не партии и парламенты, раздираемые внутренними противоречиями и вынужденные отвечать на тысячи внешних вызовов изо дня в день, а настоящая, нешуточная мощь. И снова поразился Корабельщиков, как правильно все это Майзель просчитал, – когда проходила понятная настороженность первой пристрелки, когда видели люди его инструменты и понимали, откуда эти инструменты взялись и зачем, – распрямлялись плечи, и зажигался огонек в глазах. Потому что знали, – то, на что демократам и говорунам нужны десятилетия, серьезные люди делают за месяцы.

О, нет, легко и просто не получалось. Партийные схемы были для него почти наглухо закрыты. Особенно те, что тяготели к традиционной социал-демократии европейского толка, что наладили уже ниточки в «евроструктуры», из всех сил пытались туда просочиться, протиснуться, видели в европейских демократических институтах панацею от бед и пример для подражания. И, уловив его шевеление, ощутив поднятую Андреем волну, они заволновались, осознав, что почва, на которой они себя чувствовали безраздельными хозяевами, может в одночасье уйти из-под ног. Не было у них ни сил, ни желания работать «на земле», и не слушали их люди, потому что говорили они непонятные слова про демократию и народное представительство. Зато были у них и силы, и желание не отдать своей деляночки, своего огородика, где так они удобно пристроились, причмокивая кисельком из европейских грантов «подайте-на-строительство-гражданского-общества» и поездок в Брюссель и Страсбург, где седые дамы и одутловатые господа ахали и охали, восхищаясь их безоглядной смелостью в борьбе с кровавым антинародным режимом. Это копошканье не то, что было совсем уж бесполезным, – отнюдь, капля, как известно, камень точит, но выйти такими темпами на финишную прямую можно было, в лучшем случае, еще через пару десятилетий. Столько времени не было у Андрея. Он жить хотел. И не хотел уезжать. Ни за что.

Единственные, с кем контакт у Андрея наладился практически сразу, были националисты, из тех, что работают «на земле». Эти, не смотря ни на что, верили в свой народ и в Бога. И на кого он по-настоящему мог опереться, были приходы, – католические и протестантские. С ними Андрей знал, о чем говорить и как. Эти люди были с ним. Лишь православные были его настоящей болью. Самые бедные и забитые, с малограмотными, окончившими шестимесячные «пулеметные курсы» батюшками, такими же нищими и замученными поиском пропитания, как и паства, задавленные московской византийской дурью... С ними было тяжелее всего. Почти невозможно. Беларуская Автокефальная церковь, с патриархатом в Америке и несколькими полуподпольными приходами, не была игроком, это Андрей понял со всей очевидностью еще в самом начале. Но ему и не нужны были сейчас абсолютно все. Ему нужен был всего-то один миллион. Всего один, как Паниковскому.

Но где бы он был, если бы не Татьяна! Их чувство, не угасавшее никогда, лишь пригнувшееся под грузом злобы каждого дня, теперь, когда стало, как ни странно, больше времени друг для друга, вновь распрямилось и ровно загорелось в них – с новой силой. Андрей никогда в жизни – ни разу! – «в другую сторону» даже не посмотрел. То есть, он смотрел, конечно, и все видел, но ни себя рядом с другой женщиной, ни другую женщину вообще в своей жизни даже представить не мог. Настолько не мог, что Татьяна иногда даже посмеивалась над ним. Они стали куда больше и чаще бывать вместе, и обсуждали Андреевы дела, планы и встречи, и часто Татьяна видела то, что было от Корабельщикова по причине его понятной мужской зашоренности скрыто, а то и вовсе неведомо. Теперь, когда отпала необходимость в нудном и отнимавшем массу времени на дорогу репетиторстве, выяснилось вдруг – у Татьяны практически готова докторская по теории управления, которую только негде было защитить, поскольку не было научного руководителя нужного уровня. Майзель, узнав об этом, пошутил: так вот кто у нас премьером-то будет, оказывается! Но не скабрезно пошутил, а радостно-удивленно, так, что Андрей тоже обрадовался и загордился женой нешуточно.

Андрей ощущал на себе его внимание, знал, что Майзель держит их в поле зрения, и это его отнюдь не напрягало, чего он поначалу всерьез опасался, а вовсе даже наоборот. Они нечасто, но подолгу говорили по телефону, и Майзель всегда был в курсе его дел. Он так строил беседу, что у Корабельщикова появлялось стойкое ощущение, будто Майзель занят только его делами. Притом, что реально представить себе масштаб того-не-знаю-чего, чем Майзель на самом деле руководил, он не мог и даже не пытался. Андрей был почти счастлив тем, что обрел с его помощью, – целью, работой, совершенно иным, гораздо более полным осознанием себя в этой жизни, новой, настоящей востребованностью. Он вдруг оказался политиком, – не политиканом, а именно политиком, то есть тем, кем прежде и вообразить-то себя всерьез обхохотался бы, – просто потому, что было это решительно никак невозможно, не было Андрею хода в эти коридоры. А теперь вдруг...

ИЗ СООБЩЕНИЙ ИНФОРМАЦИОННЫХ АГЕНТСТВ

Катманду, ВВС. Как стало известно, вчера ночью произошло нападение крупных сил боевиков маоистской компартии Непала, чьи тренировочные лагеря находятся в Китае, на пограничные населенные пункты. Нападающие тремя крупными группировками общей численностью около 2000 боевиков вторглись на территорию страны. В результате столкновений с частями регулярной армии, оперативно переброшенными в районы вторжения, боевики, понеся потери, были вынуждены отступить.

Катманду, ВВС. Сегодня утром состоялся экстренный брифинг в Министерстве обороны Королевства Непал, посвященный пограничному инциденту. Журналистам были продемонстрированы видео и фотодокументы и объявлены результаты военной операции Королевской армии против маоистов. По сообщению пресс-службы министерства, потери боевиков составили около 200 человек убитыми, число раненых неизвестно, данные уточняются. Потери непальской стороны составили 8 убитых и 47 раненых. О жертвах среди мирного населения будет сообщено позже, после уточнения данных, по предварительным оценкам, они «незначительны». Специальный представитель Минобороны заявил на брифинге, что «ошеломляющий успех», достигнутый в результате операции, является следствием широкомасштабного военного сотрудничества между Непалом и Чехией, чьи военные эксперты проводят обучение и переподготовку непальских военных уже более года. Как известно, Чехия предоставила Непалу крупный целевой кредит для реорганизации и перевооружения армии, размеры которого до сих пор держатся в секрете. Неназванный эксперт чешских королевских вооруженных сил в Непале заявил нашему корреспонденту, что соотношение потерь 20:1 он считает «для начала, в общем-то, приемлемым результатом», подчеркнув, что военное сотрудничество еще не достигло предполагаемого уровня. На вопрос нашего корреспондента, что, в таком случае, является «хорошим» результатом при военных операциях подобного типа, эксперт заявил, что, по его мнению, соотношение потерь 100:1 можно назвать таковым.

Дили (Восточный Тимор), ВВС. Как сообщили журналистам на пресс-конференции в Министерстве обороны, сегодня ночью была отбита крупная атака сил «Армии Исламского освобождения», предпринятой с территории Индонезии. В отражении атаки принимали участие воздушные и военно-морские подразделения Императорских вооруженных сил Японии и антитеррористическое спецподразделение Чешской армии, находящиеся на острове по просьбе правительства этой страны. Как известно, более 90% населения составляют католики, исламская община развивалась и поддерживалась в период оккупации Восточного Тимора Индонезией. В ходе пресс-конференции журналистам были предъявлены документальные фото-и видеоматериалы, неопровержимо свидетельствующие об активном участии индонезийских военных в подготовке и проведении атаки АИО. Как сообщается, силы нападавших были частично отбиты и рассеяны, частично окружены и уничтожены. Очевидцы называют совместную операцию вооруженных сил Восточного Тимора, ВМС Японии и чешского подразделения быстрого реагирования «бойней», в ходе которой было уничтожено около 500 боевиков АИО. Потери вооруженных сил Тимора составили 12 человек (официальные данные). Сообщается об атаке ВВС Тимора на базы и лагеря АИО в пограничных районах, в связи с чем индонезийское правительство заявило решительный протест, воздержавшись от ответных мер «в интересах мира и добрососедства». Жертвы среди мирного населения Восточного Тимора в результате нападения АИО составляют несколько десятков человек, сообщили в Министерстве внутренних дел. В настоящее время пострадавшим и раненым оказывается медицинская и финансовая помощь.

Лондон, ВВС. Как сообщает телеканал «Аль-Джаззира», в его распоряжение предоставлена пленка с записью выступления лидера «Армии Исламского освобождения Тимора» Абу-Али аль-Духаби, который утверждает, что в результате вчерашней атаки «убиты тысячи неверных». Представитель Восточного Тимора в ООН прокомментировал это заявление как «смехотворное» и выразил благодарность правительствам и народам Чехии и Японии за оказываемую всестороннюю помощь в становлении и развитии тиморской государственности.

Дили (Восточный Тимор), ВВС. Как сообщил на брифинге представитель Министерства обороны, сегодня в результате ограниченной военной операции с участием вертолетов и авиации в пограничных районах вооруженные силы нанесли сокрушительный удар по инфраструктуре АИО. Десятки исламистов убиты и сотни ранены, заявил представитель, в результате операции десантного спецподразделения морской пехоты ВМС Японии захвачен целый ряд руководителей АИО, в том числе и сам аль-Духаби. По его словам, всех их будет судить военный трибунал «по законам военного времени».

Джакарта, ВВС. Минувшей ночью в столице Индонезии прогремело несколько взрывов и были слышны автоматные очереди. Как стало известно сегодня утром, представительство военизированной группировки с о.Тимор, называющей себя «Армия Исламского освобождения Тимора», полностью разгромлено неизвестными нападавшими. О раненых и убитых ничего не известно.

Дили (Восточный Тимор), ВВС. Здесь распространено сообщение о том, что прошлой ночью по приговору военного трибунала были казнены лидеры разгромленной накануне «Армии Исламского освобождения». Тела казненных были зашиты в свиные шкуры и сброшены с вертолета в открытое море. В Джакарте состоялась демонстрация сторонников исламистов, которая была рассеяна силами безопасности и полицией.

Вашингтон, АР. Комментируя события в Восточном Тиморе, влиятельный консервативный журнал «Independent» пишет: «Для людей, выросших в ярком и терпимом мире западной цивилизации, воспитанных на гуманистических идеалах, в априорном убеждении, что религия – частное дело индивидуума, сама мысль о том, чтобы вести религиозную войну с кем бы то ни было, внушает ужас и вызывает отторжение. Однако настоящий ужас заключается в том, что, хотим мы того или нет, религиозная война против нас объявлена. В том, что это именно религиозная война, сомневаться уже не приходится. Об этом говорят и сами идеологи ислама, как „умеренного“, так и радикального, – то проговариваясь, словно невзначай, то открыто и явно провозглашая джихад в своих проповедях. И нет никакой возможности выстоять и победить в этой войне, закрывая глаза на ее религиозный характер и противопоставляя ей невнятный агломерат „гуманистических идеалов“. Мы должны вспомнить, кто мы и где мы, из каких источников вышли те самые гуманистические идеалы, и найти в себе смелость ясно сказать: западная цивилизация – это библейская цивилизация, общечеловеческие ценности – в первую очередь библейские ценности, и только та цивилизация чего-нибудь стоит, которая умеет вовремя увидеть угрозу и отразить ее».

Белград, «Daily Telegraph». Сегодня ночью в непосредственной близости от территориальных вод Югославии подразделением береговой охраны было задержано транспортное судно под панамским флагом, вышедшее, предположительно, из Туниса. На борту судна, по заявлению капитана, находятся беженцы, скрывающиеся от преследования алжирских властей, ведущих непримиримую кампанию против исламистов и сочувствующих.

Белград, ВВС. Несколько влиятельных международных правозащитных организаций обратились к властям Югославии с просьбой разрешить беженцам с судна, задержанного вчера на рейде Дубровника, высадиться на берег. Представители организаций заявили, что готовы немедленно выехать на место событий и развернуть необходимое для создания временного лагеря оборудование. По сведениям правозащитников, на судне находится более четырехсот человек, среди которых – женщины и дети. Как известно, несколько лет назад все лагеря беженцев в Югославии были ликвидированы, а их обитатели, несмотря на бурные протесты международной общественности, высланы в страны, откуда они, согласно их собственным заявлениям, прибыли в Югославию. В пресс-службе береговой охраны заявили, что примут решение только после того, как пограничники осмотрят судно и установят состав и гражданскую принадлежность беженцев.

Белград, ВВС. Сегодня ночью группа беженцев с судна, задержанного югославской береговой охраной, предприняла попытку, покинув судно, с помощью подручных средств добраться до берега вплавь. Все они задержаны и подняты на борт катеров береговой охраны. Пресс-секретарь службы БО заявил, что все задержанные – мужчины в возрасте от 20 до 40 лет с характерной «арабской внешностью». Представители правозащитных организаций немедленно заклеймили это заявление как «расистское» и «ксенофобское».

Белград, АР. При попытке вернуть задержанных ночью беженцев обратно на судно произошли столкновения беженцев с БО, в результате которых пограничники были вынуждены открыть предупредительный огонь. Через два часа представители таможни, БО и югославской армии прибыли на судно, чтобы произвести его досмотр. Попытки правозащитников попасть в состав комиссии не увенчались успехом. На судно доставлены продуктовые пайки, питьевая вода, лекарства и перевязочные материалы.

Белград, ВВС. По сообщению досмотровой комиссии, на судне находится 422 человека, включая команду, из них 11 женщин и 18 детей. По мнению анонимного участника досмотра, такой состав беженцев «представляется странным и наводит на определенные размышления». Комиссия предложила немедленно эвакуировать женщин и детей на берег, после чего приступить к рассмотрению документов оставшихся на судне мужчин. Представители комитета беженцев ответили отказом. Комиссия покинула судно, детали событий уточняются.

Белград, АР. По сведениям представителей правозащитных организаций, беженцы угрожают захватить судно и выбросить его на берег, если им не будет разрешено немедленно покинуть корабль. Представители югославских властей заявили, что не позволят себя шантажировать и БО откроет огонь, как только судно направится к югославскому берегу. Югославия направила запрос в Тунис с целью выяснить пункт отправления судна с беженцами. Тунисские власти хранят молчание.

Белград, АР. Еще один из членов досмотровой комиссии, пожелавший сохранить анонимность, заявил буквально следующее: «Во время досмотра пассажиры судна вели себя весьма агрессивно, всячески мешали его проведению. У нас сложилось ощущение, что женщины и дети находятся на там в качестве заложников или разменной монеты. Я думаю, что если беженцы хотят воспользоваться нашим гостеприимством, им следует принять наши условия и правила, а не навязывать свои. В любом случае они не могут ничего требовать, только просить и ждать нашего решения. Без сомнения, тунисские или египетские власти именно так вели бы себя по отношению к беженцам из Югославии, случись им оказаться у тамошних берегов».

Белград, ВВС. Югославское правительство распространило заявление, в котором говорится, что власти страны не имеют ни желания, ни возможности заниматься вопросами интеграции беженцев из исламских стран. Мы полностью отдаем себе отчет в том, какую бурю негодования вызовет наша позиция, однако считаем невозможным ее замалчивать, говорится в заявлении. Далее подчеркивается, что Югославия пыталась установить истинное происхождение беженцев, однако власти государств, к которым обратились за сведениями компетентные органы, хранят удивительно единодушное молчание. На нашу просьбу к правительствам Саудовской Аравии и ОАЭ принять беженцев на своей территории, на что имеются все основания, – общность религии, языка и т.п., нам было категорически отказано. Нет сомнения, подчеркивается в заявлении, что данный инцидент является проверкой на прочность Югославского государства, на что последует соответствующая реакция правительства.

Милан, ВВС. Правозащитные организации обратились к правительству Италии с просьбой принять судно с беженцами, которое стоит на рейде Дубровника уже третьи сутки. Представитель канцелярии премьер-министра заявил, что «вопрос находится в стадии тщательного изучения». Председатель партийного объединения «Правый альянс», занимающий пост вице-спикера итальянского парламента, заявив, что не позволит превращать Италию в «свалку иммигрантов», навлек на себя гнев левых и демократической прессы.

Прага, ВВС. В эфире Первого государственного телеканала передача «Международная панорама» обсуждает кризис с судном беженцев у югославских берегов. Нет сомнения, говорится в редакционном комментарии, что определенные силы в исламском мире, потерпев сокрушительное поражение в попытках оторвать от Югославии и Европы сначала Боснию, а затем Косово и провалившись при попытке установить исламистский режим в Албании, отнюдь не сдались и продолжают прощупывать возможные слабые места в обороне. Ярчайшее свидетельство этого – гробовое молчание властей арабских стран в ответ на просьбу приютить «беженцев», для чего имеются, без сомнения, и средства, и основания. Если югославские власти сдадутся на милость «беженцев», это, без сомнения, будет означать, что в самое ближайшее время мы увидим у югославских берегов десятки судов с другими «беженцами» – молодыми мужчинами без образования, знания языка и желания интегрироваться в европейское культурное пространство, находящихся под сильным влиянием радикальных исламских проповедников. В передаче принимали участие ученые-историки Карлова университета. По мнению одного из них, югославские власти, взявшие курс на активную поддержку христианских миссий в Боснии, всего лишь «восстанавливают историческую справедливость». Известно, что мусульмане-босняки – потомки сербов и хорватов, насильно обращенных в ислам в период османского владычества. Участники передачи отметили, что югославские события в чем-то перекликаются с недавним инцидентом в Либерии, когда подразделение британских десантников из контингента миротворческих сил было практически полностью уничтожено только потому, что солдаты не были готовы стрелять в вооруженных детей, окруживших их и хладнокровно расстрелявших впоследствии. Особое мнение высказал Иржи Ботеж, главный редактор влиятельного еженедельника «Пражское время», оппозиционного курсу правительства Чехии, который отметил, что, несмотря на безусловную опасность исламистских радикалов и террористов, следует отдавать предпочтение решению гуманитарных проблем.

Париж, ФП. Группа профессоров Сорбонского университета, Комитет арабских студентов и несколько правозащитных организаций выступили с обращением к французскому правительству оказать надлежащее давление на Югославию с целью заставить принять беженцев на своей территории. Представитель правительства заявил, что последнее не имеет ни оснований, ни инструментария для оказания подобного давления и призвал заинтересованные стороны «прекратить раскачивать лодку» и взвешенно отнестись к ситуации.

Белград, АР. Югославские власти предложили капитану судна в течение 12 часов покинуть сорокамильную зону у югославских берегов и предоставили бесплатное топливо, а также продукты, запасы питьевой воды и средства оказания первой медицинской помощи. Капитан судна отказался подчиниться, заявив, что больше не контролирует команду и судно, после чего оно было окружено катерами и фрегатом береговой охраны. Была произведена попытка отбуксировать судно с беженцами, однако с борта судна в буксир полетели бутылки с зажигательной смесью. Из Дубровника спешно уезжают туристы.

Белград, ВВС. По истечении 12-часового срока специальное подразделение морской пехоты югославской армии предприняло штурм судна с «беженцами», в ходе которого есть убитые и раненые. Все женщины и дети эвакуированы с борта корабля.

Белград, АР. На брифинге в Министерстве обороны Югославии журналистам предъявили многочисленные вещественные доказательства того факта, что вся история с «беженцами» была крупномасштабной провокацией исламских радикалов. Освобожденные с судна женщины заявили в один голос, что были взяты на борт под угрозой расправы с ними и их родственниками, во время пути подвергались сексуальным домогательствам и насилию со стороны мужчин-«беженцев». Установлена также гражданская принадлежность «беженцев» – подавляющее большинство их являются алжирцами. Представитель алжирского правительства заявил, что «концентрационные лагеря для исламистов уже гостеприимно распахнули свои ворота, чтобы принять притворявшихся беженцами бандитов и убийц».

Лондон, ВВС. Международное общественное мнение бурно обсуждает неожиданный для многих финал югославского кризиса с заложниками. Лидер движения американских мусульман «Нация ислама» Л. Фаррахан заявил, что считает происшедшее результатом совместной операции израильской и чешской разведок с целью скомпрометировать ислам в глазах европейцев. Объединение арабских студентов во Франции и Исламский студенческий союз Германии присоединились к мнению Фаррахана. Многие исламские организации в западной Европе склонны в той или иной степени считать происшедшее «происками темных сил и врагов ислама». Правозащитные организации также выражают осторожные сомнения в прочности представленной югославскими властями доказательной базы и опасаются, что данный инцидент приведет к росту ксенофобских настроений в Европе и основанием для активизации правых и расистских движений в странах континента. В штаб-квартире Пражского Альянса убеждены, что югославский монарх и правительство страны достойным образом встретили очередную попытку террористического интернационала расшатать преграду, поставленную на его пути после второй Балканской войны. Что касается версии о провокации разведок, ведущие масс-медиа считают ее несостоятельной, а влиятельная ежедневная газета «Пражский курьер» откровенно издевается над ее приверженцами. «В том, что умники и умницы из европейских университетов повторяют на все лады бредни Фаррахана, за почетное право заполучить которого дерутся виселица с электрическим стулом, нет ничего удивительного. Просто эти выдумки оплачены из одного источника, и потому они так заунывно однотипны – точь-в-точь как куфии, намотанные на их цыплячьи шейки. Придумайте что-нибудь повеселее, господа, или вас зря столько лет учили в сорбоннах и оксфордах?!»

ПРАГА, ЛЕТОГРАДЕК. ИЮНЬ

– Пойдем, выкурим по сигаре и обсудим кое-что, – Вацлав поднялся и направился в курительную комнату. Майзель последовал за ним.

В курительной король опустился в глубокое кожаное кресло и жестом пригласил Майзеля присесть в такое же напротив. Майзель сел, достал сигару, долго, со вкусом раскуривал ее, пока Вацлав проделывал похожие манипуляции. Наконец, сигары устойчиво задымились, и первые облачка ароматного дыма исчезли под высоким потолком, проглоченные мощной и бесшумной вентиляцией.

– Дело в следующем, друг мой, – Вацлав отложил сигару на борт массивной пепельницы рядом со своим креслом и закинул ногу на ногу. – Некоторые из циркулирующих о тебе слухов стали затрагивать мою семью. Самым непосредственным образом.

– Ты о чем это?

– О тебе, Данек. О тебе и о Марине.

Майзель посмотрел на короля долгим взглядом и тихо проговорил:

– Ты в своем уме?!

– Данек.

– Величество. Твоя жена – даже не блондинка. Это ты блондин. Я тебя поэтому так и люблю.

– Перестань, Данек. Я же знаю тебя, как облупленного. И Марину. Разумеется, я ничего такого не думаю. Я верю вам обоим, как себе и даже больше.

– Ну, спасибо. Рублем одарил.

– Пожалуйста. Но дело не в этом. Дело в том, что авторы этой комбинации хотят нас с тобой не просто поссорить... понимаешь?

– Понимаю. Почему мне не доложили об этом?

– Потому что я попросил Богушека ничего пока тебе не говорить. И это еще не слух даже, а так, прощупывание. И поэтому у нас есть шанс это прекратить.

– Давай я их куплю. Или сотру. Кто это?!

– Это неважно сейчас. Я потом дам тебе посмотреть. Ты не можешь не понимать, что нет лучшего способа подтвердить основание слухов, чем уничтожить их первоисточник.

– Это какая-то многоходовка?

– Пока не знаю. Может быть. Разведчики работают. Может, просто импровизация, залп по площадям. Не могу сейчас ничего определенного сказать.

– И что ты собираешься делать?

– Мы тут посовещались...

– С кем?!

– С Мариной.

– Ты... ты сказал ей?!

– Конечно, я сказал ей, – рявкнул король. – Разумеется, сказал. А с кем, по-твоему, я еще могу это обсуждать?! С Госсоветом? С Гонтой твоим?!

– Ну, хорошо. Ныряй дальше, величество.

– Мы решили, что тебе следует стать несколько более публичной персоной, чем сейчас.

– Это как?!

– Нужно написать о тебе.

– Обязательно. Конгениально. Что написать?

– Не знаю. Очерк. Книгу. Например.

– Чудно. И кто ее будет писать? Ты? Или я сам? Или твой биограф? А давай лучше кино закажем, величество. Спилбергу. Нет, лучше этому, который «Валленштейна» для нас снимал, Камерону. Или...

– Ты не заткнешься?

– Прости, величество. Я...

– Понятно, что ты. Я тоже. Имя Елены Томановой тебе что-нибудь говорит?

– Несомненно. Говорит, что ты сбрендил.

– Неужели?

– Она меня ненавидит. И тебя за компанию. И пишет про меня черт знает что.

– Да. Но ни разу не перешла на личность. Ни разу.

– Да? Это точно?

– Абсолютно.

– Интересно. А почему?

– Потому что она человек чести и долга, Данек.

– О-о...

– Не «о». Именно так. Ты читал ее последнюю книгу?

– «Ярость пророка»? Да. Читал.

– И как тебе?

– Я думал, ее друзья-интеллигентишки просто разорвут ее на части. Но нет. У них даже на это не хватает яиц.

– Я не о том.

– Я понимаю, величество. Ты знаешь, я всегда радуюсь, когда умные и великодушные люди, несмотря на весь свой ум и великодушие, начинают вдруг осознавать очевидные вещи. Я был удивлен. И содержанием текста, и теми чувствами, которые за ним стоят. Возможно, она действительно что-то такое поняла, когда моталась по Чечне и Пакистану?!

– Но твои масс-медиа не стали ее хвалить.

– Ну, для чего ж так человека подставлять, – усмехнулся Майзель, глубоко затягиваясь. – Как говорится, с такими друзьями врагов не нужно.

– Да уж, – Вацлав кивнул, выпуская в потолок одно за другим несколько колечек дыма. – Я тоже был удивлен. И обрадован. Я попросил Марину ее прочесть. Мы подумали, – чем черт не шутит? Если она так хорошо схватывает суть? Может быть, у нее получится написать о тебе? Настало время основательно потрудиться над улучшением твоего имиджа.

– Это она-то мой имидж улучшит?!

– Только она и может это сделать, Дракон.

– Так. Ясно. И как ты себе это мыслишь?

– Поговори с ней. Кстати, она красотка.

– Ты что?! Ты хочешь, чтобы я затащил ее в постель?!

– Молодая, интересная, умная, одинокая. То есть, я хотел сказать, свободная. Мне было бы много спокойнее, если бы это случилось.

– Это ведь шутка?

– Почти. Поговори с ней. Мы с Мариной не видим другого выхода.

– Ты думаешь, это решит проблему?

– Ты подаешь слишком мало информационных поводов.

– Я?! Мало?!

– Ты лично – мало. Особенно в этом направлении.

– Что делать?! Я не гламурчик, мне некогда.

– Для пани Габриэлы ты время выкроил, – улыбнулся Вацлав.

– Величество, – Майзель жалобно скривился. – Ну ты что, в самом-то деле?!

– Ладно, ладно, – король вздохнул. – Кроме всего прочего, это было еще и очень давно. В общем, ты знаешь, что тебе делать.

– Хорошо. Я поговорю с ней.

– Не через полгода. И не через месяц.

– Уже бегу. Только тапочки переодену.

– Не ерепенься. Мы пригласили нескольких журналистов из международного пула, чтобы обсудить кое-что. В субботу. Пани Томанова, разумеется, в списке приглашенных. Она никогда прежде на подобных встречах не бывала, ты знаешь, она не из тех, кого можно без оглядки использовать по делу. У нее всегда свой взгляд, и не только на нас с тобой. Марина будет беседовать с ней в библиотеке. Просто зайди туда, и все.

– Второй план?

– Разумеется, есть второй план. Если получится то, что задумано, то мы ее друзей из Нового университета просто переедем.

– Какая нетривиальная мысль, величество. Ныряй дальше, тут неглубоко.

Вацлав посмотрел на него так, что у Майзеля пропала охота веселиться:

– Мы хотели напугать только наших врагов. Но заодно и друзей напугали. Или тех, кто мог быть нашими друзьями. Кто должен был быть. Все очень близко подошло к пределу, Данек. Так больше нельзя. Да, мы живем слишком спокойно и сыто. Фронтир далеко, здесь, в стране, все просто замечательно, наши соседи – сплошь дружественные демократии, а то и союзные монархии. И на фоне этой буколики возникает всякое дерьмо насчёт тебя и Марины.

– При чем тут они?!

– Ни при чем. Источник, скорее всего, вообще не здесь. Но мне нужны эти люди, Дракон. Мне нужна их убежденность и вера в правое дело. В то, что наше дело – правое. И ты сделаешь это для меня. Ты слопаешь их со всеми потрохами и выплюнешь к моим ногам, полностью и безоговорочно готовыми служить нашему делу. Потому что никто, кроме тебя, на это не способен.

– То есть? Что, какая-нибудь книга – или пусть даже целая библиотека – могут убедить этих людей? Не смеши меня, величество. Да и что мне им сказать, если они...

– Вот и подумай, что им сказать. Им и пани Елене. Если ты сумел убедить в своей правоте меня, не говоря о прочих, то уж кучка говорливых интеллектуалов не могут смущать тебя просто по определению.

– Ну, убедить тебя было вовсе не таким уж сложным делом, величество.

– Да?!? Скажи-ка мне еще что-нибудь, чего я не знаю!

– Все, все, не вопи, величество, я понял. Но дело в том... Мы не можем нравиться всем. Так не бывает. Это нормально.

– Ошибка. Я – король, и я должен нравиться всем. Это аксиома. А ты своим монашеским затворничеством мешаешь мне это всеобщее обожание фиксировать на нужном уровне. Ты не монах, ты еврей.

– Девяносто без малого процентов населения, столько лет подряд считающих тебя великим монархом, – это неприемлемый уровень?! Величество, ты просто зажрался.

– Возможно.

– Ты хочешь сказать, что мое правило «никаких журналистов и всех прочих» было ошибкой?

– Нет. Но стало ошибкой. Помнишь, ошибка, – это хуже, чем преступление.

– Величество, ты иногда меня удивляешь.

– Спасибо, дорогой.

– Ты знаешь, что у меня миллион важных дел? Миллион!

– У тебя всегда есть миллион важных дел. А теперь будет миллион одно. Я ведь не должен уговаривать тебя, как гимназистку? Вот и чудесно. Марина считает, что все наскоки пани Елены на тебя – это вызов на ристалище.

– И вы хотите, чтобы я с этой щукой... ристался?!

– Что ты с ней будешь делать и в каком порядке, меня абсолютно не волнует, – в тоне Вацлава появились отзвуки металла. – Я хочу, чтобы ты с ней для начала просто поговорил. А что из этого вырастет, мы увидим. Я хочу, чтобы она... Чтобы лучшие из них были с нами. На нашей стороне. Она – лучшая, Данек. Поверь мне.

– Ты как будто мне ее сосватать хочешь!

– Кто знает, Данек. Кто знает.

– Может, мне еще сфотографироваться для женского журнала?!

– Неплохая мысль, – ухмыльнулся Вацлав. – Ты у нас красавец-мужчина, так что я бы не стал совсем уж пренебрегать этой идеей.

– Величество!!!

– Данек, надо немножко отпустить гайки. Это важно. И ты не можешь этого не понимать.

– Я понимаю, – пробурчал, остывая, Майзель. – Все я понимаю. Ох, бедный я, бедный.

– Ты не бедный, не ной. Как назывался этот дурацкий сериал? «Богатые тоже плачут»? Вот и твоя очередь пришла.

ПРАГА, «GOLEM INTERWORLD PLAZA». ИЮНЬ

От короля Майзель поехал прямо к себе, где и заночевал. Едва только начался рабочий день, Майзель набрал код прямой связи Богушека:

– Доброе утро, Гонта. Зайди, поболтаем.

– Уже. Дверь не забудь открыть.

Через пять минут Богушек входил в его кабинет:

– Приветствую. Чего звал?

– И тебя тем же самым по тому же месту. Почему ты мне ничего не сказал?

– Потому что величество попросил меня, – после двухсекундной паузы проворчал Богушек. – Если бы он приказал, ты узнал бы об этом сразу. А он попросил.

– Хорошо.

– Дракон?

– Ты поступил очень правильно. Очень. Я не сержусь. Правда.

– Дракон.

– Я все сказал, что хотел, Гонта. Просто я взбесился. Я видел материал. Ты сильно занят сейчас?

– Да как тебе сказать, – усмехнулся в гренадерские усы Богушек. – Мы, менты, всегда занятие найдем, чтобы начальству очки втереть.

– Мысль твою я уловил. Мне нужна информация по Елене Томановой. «Пражское Время». Ну, ты понял.

– Ясно. В каком направлении?

– Во всех направлениях. Полная информация, Гонта. Все, что можно. В том числе психологические зарисовки, высказывания коллег и тому подобное. Все, что накопаешь. До конца дня справишься? Список литературных трудов можно опустить.

– Понятно. Сделаем, начальник, все будет в цвет.

– Спасибо, дружище. Я знал, что ты меня выручишь.

Богушек шутливо приложил руку ко лбу и сделал отмашку, как бравый вояка из второсортного боевика, и молча покинул кабинет. Они знали друг друга так давно и прошли вместе через такое, что никакие лишние слова им были не нужны.

Незадолго до окончания рабочего дня Богушек сам принес данные. В некоторых случаях он словно бы не доверял сетям – скорее демонстративно, чем на самом деле.

– И? Со щитом? – Спросил Майзель, как только тот вошел.

– С целыми цареградскими воротами, – пробормотал Гонта, подходя к столу и протягивая Майзелю носитель. – Мне удалиться или будут вопросы?

– Нет, вопросов сразу, думаю, не будет, я сначала посмотрю материал. Но ты будь на связи, ладно?

– Не вопрос, – Богушек как-то странно замялся.

Майзель заметил, конечно. И кивнул ободряюще:

– Ныряй, дружище. Тут неглубоко.

– Ты поаккуратнее с этой штучкой, Дракон, – вздохнув, буркнул Гонта. – Она даром, что блондинка. Котелок у нее варит и язык, что твоя бритва.

– Ого, – Майзель откинулся в кресле и прищурился. – Пан Гонта, ты чего это?

– Да так, – по-стариковски вздохнул опять Богушек. – Чует моя ментовская жопа – хлебнем мы с этой дамочкой!

– Ну-ну, без фанатизма, – Майзель выбил пальцами замысловатую дробь на зеркально-гранитной поверхности стола. – Не в первый раз. Но за предупреждение премного, как говорится.

– Давай, пойду я. А то все дела забросил, пока эту фифу прокачал. Звякни, если что.

– Обязательно, – Майзель кивнул и вставил носитель в порт компьютера. Богушек снова вздохнул и вышел из кабинета.

Майзель открыл файл. Увидев снимок, откинулся в кресле и, улыбнувшись, сложил руки на груди.

Ай да Гонта, подумал он, ай да старый друг.

Фотография была явно гимназическая, черно-белая. Серьезно, без всякой улыбки, смотрела в объектив молоденькая девушка, почти девочка, светловолосая, с мягкими, правильными чертами еще по-детски чуть припухлого лица и яркими, пронзительно-чистыми, наверное, голубыми или серыми глазами. В школьной форме и фартуке. И такие ямочки на щеках...

Да нет, не может быть, нахмурился он. Этого просто не может быть. Потому что не может быть. Никто. Никогда. Невозможно.

Он нажал кнопку «вниз», и экран продвинулся до текста.

Елена Томанова, год рождения... Ага. О-о, это интересно. Матиаш Томан, профессор славистики, Карлов университет. А это еще интереснее. Мать, урожденная княжна Мышлаевская. Ах, первая эмиграция... Стоп. Из тех самых Мышлаевских?! Внучка адмирала Витгефта и баронессы фон Остен?! Ну, дела! Так мы и по-русски, наверное, разговариваем. И, наверное, совсем недурственно? Та-ак... Поступила на факультет журналистики Карлова университета в 198...-м. В 198...-м по студенческому обмену направлена на учебу в Москву, на факультет журналистики МГУ. В 198... вернулась в Прагу. Дипломная работа... Окончила с отличием... Стажировка в «Курьере»... Вышла замуж в 199... Развод в 199... Хм. Какой это идиот выпустил из рук такое чудо?! Ладно. Поехали дальше. Снова «Курьер». Но... Ага, не понравилась тебе моя газетка, ну-ну. Какие мы вольнолюбивые. «Пражское Время». Корреспондент. И сразу в раздел политики, посмотри-ка. Редактор политического отдела. Выпускающий редактор политического отдела с 199...-го. Радиопрограмма «Эхо событий». Странно, почему не ТВ, на такую красотку сбегались бы со всех каналов просто поглазеть, рейтинг был бы на потолке. Может, поэтому и не пошла? Хм... Ну, это все этапы большого пути, давай глубже, пан Гонта. Ага. Интересно. Из МГУ исключена за пропаганду антисоветских идей среди студентов. Отчаянная девка, ты посмотри. В восьмидесятых-то! Так... Зарегистрирован брак с Франтой Горалеком. А-а, и этого хмырька я тоже знаю. Неудивительно, что она его не смогла долго терпеть. Та-а-ак... Ну-ка, ну-ка... Обращалась в гинекологию госпиталя Св. Витта по поводу сохранения беременности. Девять раз. О, Господи, бедная девочка, что ж это такое там с ней?! Анамнез... Диагноз: бесплодие. Ах, ты, срань Господня, вот так номер... Осложнения после... Аборта? Какой еще аборт? В Москве... Ах, ты, черт. Вот откуда ножки у нас растут. Вот мы что видели. Ну, понятненько. Остальное можно, как говорится, и не читать. Ладно, психоаналитик, дальше давай... Родители. Ого, в сорок с хвостиком годочков доченьку родили, тоже отважные ребята, да будет земля им пухом... Вот ведь, как все сразу, и отец, и мать – в один год. Но выкарабкалась, ты смотри. Так. Романы. Романы-романчики-интрижки. Ага. Этот. Ну, этот... Ладно. Будем считать, что можно. Одобряем-с. И этот... А этот-то ей на кой хрен сдался?! Твою мать, что ж это ее так на всякую интеллигентскую... Что за мужиков она себе выбирает, – просто обнять и плакать. Да с ними и любовью заниматься-то невозможно, только сопли им подтирать. Командировки... Да, действительно, несет ее черт в самое пекло. Карабах. Чечня. Босния. Косово. Ливан. Венесуэла. А-а, вот тут бы ты без наших ребят не выскочила! Слава Богу, успели. А что, меня это трогает?! Ух, как интересно... Руанда. Никарагуа. Тимор. Опять Чечня. Вот неугомонная девка, просто бес какой-то!

Он опустил курсор, и целая подборка фотографий Елены в разных интерьерах – от заснеженных кавказских склонов и выжженных солнцем иорданских ландшафтов до буйно-зеленых сельв Коста-Рики и мангровых зарослей индонезийских тропиков – появилась на экране. И везде она была в окружении мужчин – иногда до зубов вооруженных, иногда нет, но всегда с удовольствием демонстрирующих свои мужские игрушки перед этой прелестной женщиной, кажущейся невообразимо хрупкой. И у Майзеля что-то шевельнулось в груди. Что-то похожее на ревность. Но он не придал этому значения. Ведь это было невозможно.

Он продвинул экран еще на страницу вниз.

Да– да, конечно. Лучшие репортажи. Безрассудный вызов кровавым деспотам Кремля. Ага, ага, понятно. Одни превосходные степени прилагательных. «Бриллиантовое перо». Кукушка хвалит петуха. Любят себя господа интеллектуалы. Премии себе дают. Соль земли, твою мать. Прямо не коллеги, а ангелы, христово воинство, чтоб их... Ну, понятно мне все. Или не все, но очень многое.

Майзель снова набрал Богушека. Тот появился так быстро, как будто ждал в приемной:

– Будут указания?

– Машина у нее есть?

– Есть, – вздохнул Богушек.

– Н-да, что-то ты распыхтелся сегодня, – поморщился Майзель. – Что еще?

– Ну... Этот корчваген я бы поостерегся машиной назвать. Двести пятая «Пежо», и лет ей точно никак не меньше двадцати.

– Вот же комплексы интеллигентские, что ты будешь делать. А водит она как?

– Как все бабы, – усмехнулся Богушек. – Ну, малость получше.

– Поставь маячок.

– Ну, начинается, – простонал Гонта и накуксился, как ребенок. – Уже стойку на нее сделал, да?! Мало у меня работы?

– Думал провести меня, ментяра чертов?! Что за снимок ты мне подсупонил, засранец?! Первый раз в первый класс?! Где ты его выкопал?!

– А я знаю, что у тебя на девочек не стоит, – проворчал Богушек, глядя в сторону.

– Тебе все равно не повезло. Потому что она давно не девочка – и блондинка.

– Драко-о-он...

– Что там за московская история с абортом?

– А, пустяки, дело житейское. Широко известный в узких кругах пачкун. А что?

– Хочешь услышать детальные пожелания? – Майзель приподнял правую бровь. – Скажи лучше, есть возможность?

– Да-а, младшего обидеть всегда легко.

– Гонта, перестань кривляться.

– Уже. Так что? Аннулировать?

– Да уж придумай что-нибудь. И доктора этого найди, черт его знает, сколько женщин он в своей жизни покалечил.

– А скольким жизнь спас? И мир в семье? Суровый ты мужик, Дракон, – Богушек поглядел на Майзеля исподлобья.

– Вот и проверь, скольких спас, а скольких покалечил, – оскалился Майзель и в упор уставился на Богушека.

Тот не выдержал, отвел взгляд:

– И что?

– Выясни – и реши, что.

– Бу сде... – буркнул Богушек. И выдохнул: – Не царское это дело, Дракон.

Майзель оторвал взгляд от экрана и озабоченно посмотрел на Богушека:

– Что с тобой, дружище? – тихо спросил он. – Не хочешь отдохнуть? Возьми жену, слетай на Майорку или на Мальту, поплавай в теплой водичке. Я уж как-нибудь перебьюсь недельку, ничего со мной не будет. А?

– У меня все в цвет, Дракон. Зуб даю, – Гонта крутанул шеей так, что хрустнули позвонки.

– Ну, добро, – Майзель прикрыл глаза и усмехнулся. – В цвет, так в цвет. А когда у младшенькой твоей день рождения? Скоро совсем? Сколько ей будет, девятнадцать?

– Дракон!

– Все я знаю, братец мой Гонта. Все, – Майзель встал, подошел к нему, приобнял за плечи, встряхнул. – Делай, что надо, и случится, что должно. Помнишь?

– Помню.

– Если не мы, то некому. Помнишь?

– Помню.

– Ну, молодец. Ты же знаешь, я просто не верю, что пакостники бывают маленькими. Они все большие. Только некоторые болеют. Ты ведь меня понимаешь, Гонта?

– Понимаю, – Богушек чуть отстранился, и некое подобие улыбки прорезалось у него сквозь усы.

– Ну, тогда работай, дружище, – Майзель похлопал его по плечу и ласково подтолкнул к выходу.

ПРАГА, «GOLEM INTERWORLD PLAZA». ИЮНЬ

Через день Богушек попросился на аудиенцию. Майзель ждал его, сидя на диване в мягком углу. Войдя, Гонта, не говоря ни слова, протянул ему газету. Это был российский бульварно-скандальный листок «Мегаполис-экспресс», свернутый на странице происшествий. Майзель погрузился в чтение.

«Сегодня утром известный музыкант и исполнитель авторских песен М. был обнаружен у себя дома в постели, связанный по рукам и ногам. В самом интересном месте у М. находился пластиковый пакет с сухим льдом. С диагнозом „необратимые трофические поражения половых органов вследствие длительного воздействия сверхнизких температур“ М. был доставлен в Московскую клиническую больницу им. Бурденко. Состояние М. характеризуется как стабильно тяжелое. Медики выражают осторожную надежду на улучшение, однако подчеркивают, что предстоит несколько сложнейших операций, исход которых предсказать сейчас никто не берется...»

«Странное нападение было совершено сегодня на женскую консультацию № 18 в микрорайоне „Медведково“. Хулиганы не тронули никого из персонала и оставили в неприкосновенности оборудование. По словам очевидцев, они выволокли из кабинета во двор врача П. и в течение нескольких секунд превратили его пальцы на обеих руках в костяную муку, как заявил нашему корреспонденту один из коллег П., поспешивший ему на помощь. Хулиганы же буквально растворились в воздухе. Врач П., по сведениям анонимных источников, много лет занимался незаконной частной практикой, в т.ч. абортами...»

Майзель бросил газету обратно Богушеку:

– Ну, Гонта, молодец. Просто массовик-затейник. Позабавил. Благодарю, братец, за службу.

– Да ладно. Говно вопрос.

ПРАГА. КВАРТИРА ЕЛЕНЫ. ИЮНЬ

Получив приглашение на встречу в королевский дворец, Елена так удивилась, что даже не раздумывала, – идти, не идти.

Она придирчиво пересмотрела весь свой гардероб, остановившись на брючном костюме густого темно-синего цвета, который ей очень шел, и атласной блузке такого же оттенка, декольтированной достаточно смело, что, впрочем, скрадывалось приталенным пиджачком костюма. Украшений Елена никогда не носила, но надевать бижутерию на королевский прием сочла неуместным. И выбрала старинный аккуратный золотой медальон с изображением Мадонны, на темно-синей же бархатной ленточке, который подарила ей бабушка по матери на крестины. Поколебавшись, решила, что каблук будет вполне ничего – сантиметров шесть, не больше. Елена никогда не посещала прежде дворцовые мероприятия, – еще и потому, что считала институт монархии архаическим пережитком. Хотя Вацлав V почти не оставил шансов усомниться, что этот архаический инструмент умеет применять вполне современно. Ни убавить, ни прибавить, подумала Елена. Ей было немного смешно, и мелькнула мысль надеть джинсы. Впрочем, она никогда не была поклонницей эпатажных выходок. Елена была красивой женщиной, которая знала это о себе и пользовалась своим оружием умело и с полным удовольствием.

И когда ей позвонили из королевской пресс-службы, уточняя протокол и время прибытия, Елена решила, что затевается что-то из ряда вон выходящее. И не ошиблась.

ПРАГА, ЛЕТОГРАДЕК. ИЮНЬ

После протокольной части, в самый разгар весьма милого и скромного фуршета, когда Елену увлек разговор с одним из коллег с Третьего канала, к ней неожиданно приблизился гофмейстер [49] :

– Пани Томанова?

– Да?

– Ее Величество ожидает вас в библиотеке.

– Меня?! Это какая-то...

– Прошу вас, – гофмейстер склонился в полупоклоне и показал рукой направление, в котором ей следовало двигаться.

Елене ничего не оставалось, как извиниться перед коллегой и подчиниться. Недоумевая, для чего она могла понадобиться королеве, Елена зашагала вслед за гофмейстером.

Королева стояла у стола, видимо, заканчивая разбирать какие-то бумаги. Услышав их шаги и выслушав короткий доклад гофмейстера, Марина улыбнулась:

– Спасибо, дружочек. Можешь возвращаться к гостям. Проходите, пани Елена, – королева указала на кресла и шахматный столик в северном углу библиотеки и, пропустив Елену вперед, прошла следом. Опустившись в кресло, пригласила и Елену: – Прошу вас, дорогая.

Она была совершенно такая же, какой знала ее Елена по многочисленным фотографиям и телерепортажам, – эффектная, стройная черноглазая шатенка с ослепительной нежной улыбкой. И не скажешь, что у нее шестеро детей и возраст за сорок, подумала с оттенком белой зависти Елена.

– Благодарю вас, ваше величество.

– Я знаю, вы удивлены приглашением и моим вниманием, – продолжила Марина. – Я и его величество буквально на днях прочли вашу последнюю книгу.

– Спасибо. Это просто очерк.

– Нет-нет, пани Елена. Это не просто очерк, – королева с улыбкой чуть наклонилась к Елене. – Я вами восхищаюсь. Вы удивительно смелая... Вы удивительно смелый человек.

– Я просто честный человек, ваше величество, – улыбнулась Елена. Ей неожиданно польстила похвала королевы, и, осознав это, Елена слегка нахмурилась. – Я понимаю, что этот... очерк несколько в стороне от моих...

– Именно поэтому мы и полагаем, что только вам по плечу то, о чем пойдет сейчас речь. Мы хотели бы предложить вам пообщаться с паном Данеком.

– С кем?!? С Дра... с Майзелем?!

– Да, – и королева снова улыбнулась, утвердительно кивнув.

Вот оно, подумала Елена. И ощутила поднимающуюся внутри волну адреналина, – Майзель? С ней? Неужели?!

– Я знаю, что вы давно пытаетесь к нему подобраться, – сказала Марина. – Но он никогда ничего никому не объясняет. Это сознательная позиция – вы, вероятно, догадываетесь.

– После всего, что я о нем писала, – он может согласиться? Простите, ваше величество...

– Он уже согласился, пани Елена, – мягко улыбнулась королева, и Елена снова удивилась, – какая все-таки чудесная улыбка у этой женщины. – Дело теперь за вами.

– Каким образом?!

– Мы с его величеством попросили его об этом. Мы полагаем, что настало время ему выйти из тени на свет. Потому что он очень светлый человек, пани Елена. И вы лучше, чем кто-либо другой, сможете это увидеть и объяснить.

– Мы имеем в виду одного и того же человека? Или речь о ком-то другом?!

– Именно о нем. Другого я не знаю, – спокойно сказала Марина. И легонько дотронулась до руки Елены: – Я не думаю, что нам стоит слишком долго говорить о нем без него самого. Поверьте, дорогая, – никто лучше, чем он сам, не умеет ничего говорить.

– Он разве умеет разговаривать? Я полагала, что он умеет только давить.

– О, нет, – покачала головой Марина. – Нет-нет. И вы знаете это. Вы защищаетесь. Я понимаю вас, дорогая. Если хотите...

– Разумеется, я согласна.

– Вы не будете против, если я позову его?

– Сейчас?!

– Ну да, – пожала плечами Марина. – К чему откладывать дело в долгий ящик?

– И вы поэтому пригласили меня сегодня?

– Вы обиделись? – участливо-встревоженно спросила Марина, снова дотрагиваясь до ее руки. – Ради Бога, мы хотели...

– Нет-нет. Просто... Это несколько неожиданно.

– Конечно. Но ведь вам интересно?

– Безумно, – просияла Елена. – Безумно, ваше величество. Вероятно, мне следовало давно попросить вас походатайствовать перед ним о встрече.

– Ну, вряд ли он согласился бы на это раньше, – Марина, улыбаясь, смотрела на Елену.

– А что изменилось?

– Многое, дорогая. И я думаю, вам лучше будет узнать об этом от него самого.

Королева подняла висевший у нее на шее предмет, оказавшийся чем-то вроде пульта управления, оформленным под кулон, за который его и приняла сначала Елена, и нажала на кнопку. И встала. Поднялась и Елена.

Он вошел в королевскую библиотеку, и Елена опешила. Она никогда раньше не видела Майзеля, – вообще никогда. Конечно, она слышала о нем очень много. И откровенных глупостей, и вещей, более или менее похожих на правду. И знала, как относятся к нему люди, – особенно в Праге. Ее это не то чтобы злило, – удивляло. Сама она никакого пиетета к этому персонажу не испытывала, тем более заочно. К тому же для нее он был всегда абсолютно недосягаем. Словно парил в небе. О, нет, Елена отнюдь не воображала его эдаким пузатым буржуином с окровавленным топором, восседающим на огромном мешке с золотом, но... Она знала, как его называют и за глаза, и в глаза, – Дракон. Что-то в нем такое имелось. Майзель был жутко красив – именно жуткой красотой едва ли не на грани уродства: крупные, явно семитские, черты не смуглого даже, а словно опаленного потаенным внутренним пламенем лица, огромные уши, – еще немного, и он был бы похож на карикатуру на самого себя. Черные блестящие, зачесанные назад, крупно вьющиеся густые волосы, даже на вид жесткие, как проволока, высокий лоб. И он был значительно моложе, чем она могла подумать, – для человека, который за такой короткий срок столько всего натворил: ее ровесник, быть может, чуть старше, – в любом случае он, несомненно, принадлежал к ее поколению. Вдобавок он был такого роста, что Елена едва доставала ему макушкой до плеча.

Одежда его поразила Елену едва ли не сильнее, чем все остальное. Высокие, до зеркального блеска отполированные полуботинки из толстой кожи с квадратными носами, каких уже сто лет не носили, узкие брюки, длинный, едва ли не до колена, не то плащ, не то пиджак с тремя разрезами, взметавшийся при каждом движении, как крылья, «английским» воротником и полудюжиной пуговиц, сорочка с V-образным вырезом у горла, обтягивающая, словно резиновая, мускулы торса, – и все это из какой-то тускло поблескивающей ткани цвета вороненой стали, легкой и движущейся на складках, как ртуть.

Это было не просто не модно – это было вообще не здесь и не сейчас. Вот это да, промелькнуло в голове у Елены. Надо же, какое изысканно продуманное единство формы и содержания!

Разумеется, это был вызов. Вызов – всем сразу. Нет, не эпатаж разбогатевшего на грабеже соотечественников комсомольского вожачка районного пошиба. И не кривлянье увешанных папуасскими побрякушками таких размеров, что никому и в голову не придет, будто они настоящие, безголосых попрыгунчиков из Санта-Барбары, с тренькающими непроизносимыми кличками, наполнявшими своей какофонией эфир – где угодно, но только не здесь – нет, отнюдь. Вызов – но совсем другого масштаба. Господи Боже, рассердилась на себя Елена, о чем это я думаю?! Стыд-то какой!

Он заметил ее мгновенное замешательство и улыбнулся. Нет, не торжествующе-снисходительно, но... Боже, какие великолепные зубы, а пасть, – и правда, как у дракона, мысленно усмехнулась Елена. И нахмурилась, – опять я?!

Майзель остановился в нескольких шагах от женщин, выжидательно наклонив голову набок. Марина сделала приглашающий жест:

– А вот и наш долгожданный пан Данек собственной персоной. Здравствуй, дорогой, – Марина протянула руку для поцелуя.

Надо же, хмыкнула про себя Елена, они даже не собираются скрывать от меня, что отношения у них... неформальные. Ну, ладно, примем это, как аванс.

Майзель приблизился, приложился к королевской ручке и повернулся к Елене. Что за глаза у него, зеленущие и сверкают, как у черта, просто гамма-излучение какое-то, с раздражением подумала Елена. И протянула ему руку так, чтобы он при всем желании не смог изловчиться ее поцеловать:

– Елена Томанова. «Пражское Время», – у нее был приятный голос, насыщенный по тембру и неожиданно глубокий.

– Ну, не только «Пражское Время», – шевельнул бровями Майзель. – Я регулярно читаю вас, пани Елена. Наслышан, польщен и несказанно рад знакомству, – он по-кавалергардски поклонился, и глаза его снова сверкнули, словно обожгли.

Ах, вот ты какая, подумал он, да фотографии все просто выбросить к бениной матери! В жизни Елена выглядела прилично моложе своего возраста – пожалуй, лишь взгляд ее был уж слишком резким и спокойным. Взгляд, к обороне готовый, юные женщины так не глядят, вспомнил Майзель. И глаза у нее были такие яркие и такие голубые, что у него кровь застучала в висках. Мягкие волосы с лунно-золотистым отливом собраны и приподняты в прическу, чуть-чуть вытянутый овал живого, подвижного, нежного лица, высокая шея, перехваченная бархатной ленточкой с медальоном, четкие брови и длинные, умело и ненавязчиво подкрашенные ресницы, тонкие крылья носа, пожалуй, несколько длинноватенького, чтобы счесть его совсем уж безупречным, – впрочем, так даже интереснее и куда ближе к жизни, улыбнулся про себя Майзель, – и аккуратные маленькие руки с длинными музыкальными пальцами и красивыми, коротко подстриженными, ухоженными ногтями. Пристрелите меня, если этой женщине тридцать пять, подумал он. А фигурка-то, черт возьми, просто слов нет. Да-а, породу не спрячешь!

Конечно, он сделал на нее стойку. Даже не стойку, а... Она была именно такая.

Нет, это невозможно, подумал Майзель. Этого просто не может быть. Потому что так не бывает. Эй, Ты, как там тебя... Партнер... Ты что это там такое удумал, а?!

Он смотрел на нее так долго, что это уже начинало выходить за рамки приличия. Похоже, королева тоже заметила это. Елена, улыбнувшись, пришла ему на помощь:

– Что, я слабо соответствую вашему представлению о злобной фурии-щелкоперке?

– Не больше, чем я – вашему представлению о кровожадном людоеде, – незамедлительно отпарировал Майзель. – Не знаю, как вы, а я этому рад.

– Первому или второму?

– А в совокупности.

Марина с улыбкой выслушала первый раунд их пикировки:

– Я чувствую, вы подружитесь. Прошу меня извинить, у меня еще одна встреча сегодня. С вашего позволения, пан Данек и пани Елена.

– Конечно, ваше величество, – едва ли не хором ответили Майзель с Еленой.

Кивнув и улыбнувшись им на прощание, королева покинула библиотеку. Проводив ее взглядом, Майзель мягко и хищно, – надо же, как он двигается, подумала Елена, обалдеть можно, – снова повернулся к Елене лицом:

– Я полагаю, нам нет нужды играть в прятки, пани Елена. Их величества попросили меня встретиться с вами. Я согласился, хотя это и противоречит моим правилам. Если хотите, мы можем поехать прямо сейчас ко мне в офис и продолжить беседу там. Я нахожу королевский дворец не слишком подходящим для этого местом. Итак?

– Согласна. Ведите, я плохо здесь ориентируюсь. А вы?

– Я везде как дома. Прошу, – Майзель галантно отставил локоть, приглашая Елену взять его под руку.

Поколебавшись секунду, Елена воспользовалась приглашением, и Майзель повел ее к выходу.

Они вышли из парадного. Его машина стояла прямо перед ступеньками. Елена поняла, что это его машина, только когда он открыл дверцу, приглашая ее присесть внутрь. Этот грациозно-бесшумный на вид, хотя и огромный, словно танк, с непонятным образом закрепленным на крыше агрегатом из зализанно-обтекаемых полицейских мигалок, на четырех гигантских колесах, с зеркально-непрозрачными стеклами снаряд для передвижения из точки А в точку Б соответствовал своему хозяину так, что Елена усмехнулась:

– А вот и дракономобиль.

– Мне тоже нравится, – кивнул Майзель и сделал рукой приглашающий жест: – Прошу вас, дорогая.

Внутри Елену ждало удивление, смешанное едва ли не с разочарованием: комбинированный кожаный салон, очень добротно сделанный, – не роскошно, а именно добротно, и никаких шедевров мастеров-краснодеревщиков или ювелиров. Мягкая голубовато-белая подсветка приборов, светящиеся красные стрелки, полированные титановые вставки в «торпеде» и дверях, – красиво, изысканно, но не вызывающе.

– Я видела это на улицах. Я думала, это что-нибудь из службы сопровождения королевских выездов.

– Пушка, – Майзель с любовью, поразившей Елену, огладил ладонями рулевое колесо. – Одно из немногих удовольствий, которые я могу, хочу и люблю позволять себе – это прохватить с ветерком.

– Ну да. Какой же русский не любит быстрой езды, – даже не путаясь в ударениях, по-русски сказала Елена.

– Ах вы, колючка, – усмехнулся Майзель. – Все-то вам известно!

ПРАГА, «GOLEM INTERWORLD PLAZA». ИЮНЬ

Они проехали по затихающему с окончанием дня городу, нырнули внутрь необъятного здания. Майзель припарковал машину в огромном пустом гараже, помог Елене выйти и направился с ней к лифту, который открывался только его рукой и вел прямо к нему в приемную.

Он помог Елене снять плащ и жестом пригласил ее вглубь кабинета. Она направилась к мягкому углу, непроизвольно оглядываясь, пытаясь увидеть границы помещения, окутанного изысканной игрой света и теней.

– Что? Великоват? – усмехнулся Майзель.

– Да нет. По Сеньке шапка, наверное, – усмехнулась в ответ Елена. – Ах да, простите. Я совсем забыла поблагодарить вас за то, что согласились на беседу со мной, невзирая на всем известную нелюбовь к журналистам.

– Пожалуйста. А кто вам сказал, что я не люблю журналистов?

– Хорошо. Сформулируем это иначе – вы тщательно избегаете контактов с журналистами.

– Это же совсем другая разница, моя дорогая, – Опять эта усмешка, подумала Елена, смотри, всезнайка какой. – Дьявол прячется в деталях, не правда ли? И потом, журналист журналисту – рознь. Да, я действительно избегаю любых журналистов. Мне пришлось в начале моих многотрудных взаимоотношений с прессой настоять на собственной модели работы с масс-медиа. Эта модель очень проста: я использую масс-медиа по своему усмотрению и в своих целях, а масс-медиа меня – нет. Фигурантам следовало однозначно уяснить: я не являюсь субъектом глобальной игры пресса версус знаменитости «поймай меня, если сможешь». Для этого пришлось разорить несколько медиа-компаний и прострелить несколько коленных чашечек и даже черепов. Но в итоге все, кажется, поняли: я не шучу. И моя настойчивость – вовсе не результат некоей трансцендентной злобности и неуважения к свободе слова. Просто мои жизнь и деятельность не терпят суеты и огласки.

– Наслышана, – Елена тоже усмехнулась.

– Чудесно. Видите ли, дорогая, – свобода слова и информации не могут быть сами по себе священными коровами. Это миф. Священных коров нужно резать, жарить и с большим аппетитом поедать, иначе всем нам придет конец. Но это так, к слову. Информация и свобода ее распространения обязательно должны быть ограничены. Идея о том, что все люди равны в праве получать и распространять информацию, вредна и разрушительна. Как вы полагаете, пани Елена, – наши противники, в том числе и террористы, – читают газеты, смотрят телевизор, имеют возможность выходить в Интернет?

– Что за глупый вопрос?!

– Это не глупый вопрос. Это вопрос, который должен заставить задуматься.

– Меня?!

– Не только.

– Задуматься о чем? Или над чем?

– Над тем, что такое информация? Свобода слова? Они нужны для чего-то или представляют собой некую самоцель, чистое искусство?

– Разумеется, не самоцель. Если мы не говорим о желтой прессе. Это инструмент общественного контроля.

– Контроля чего?

– Ваших международных авантюр, например.

– Нет, минуточку. К международным авантюрам мы еще вернемся. То есть вы согласны – информацию, находящуюся в открытом доступе, могут получить все желающие?

– Да. Согласна. Мы договорились. Дальше.

– А как вам, например, вот такой перл, – Майзель подошел к столу и включил один из экранов. – Где это тут... А, вот: «Из конфиденциальных источников в отделе по борьбе с терроризмом нашему корреспонденту стало известно, что отдел располагает достоверной информацией о подготовке нападения группы Нассы Насри... бла-бла... с применением взрывчатки производства неважно... на вокзал Виктории в Лондоне. Нападение запланировано на середину июля». Чудненько, не правда ли?

– Что вас так разозлило в этом сообщении?

– То, что в нем ничего не говорится по делу. По существу. Знаете, как выглядело бы сообщение на ту же тему при нормальном положении вещей?

– Интересно.

– Примерно так. Вчера силами безопасности уничтожена террористическая группировка Нассы Насри, планировавшая взрыв вокзала в городе эн. И все. Не «стало известно», а уничтожена. Вместе с Насри и его взрывчаткой, планами, Коранами и прочим дерьмом. А знаете, почему это сообщение в «Санди Таймс» выглядит так убого? Потому что несчастный отдел по борьбе с терроризмом вместо уничтожения террористов должен писать бумажки для парламентских комитетов и правозащитников. И таким вот идиотским способом – «смотри, Насри, мы тебя засекли!» – они вынуждены бороться с террором. Что, по-вашему, предпримет этот подонок, прочтя заметку?

– Откажется от своего плана.

– Ошибка. То есть хуже, чем преступление, как говорит его величество. Он его перенесет. Во времени и в пространстве. И станет осторожнее. И его удар будет сильнее того, который удалось предотвратить. А мы действуем совершенно не так. Мы сначала уничтожаем всю эту нежить, а потом сообщаем вам об этом. А как вам вот такое: «В секретном докладе „О разведывательной деятельности“, представленном вчера в Конгрессе, утверждается, что нападение, совершенное исламистами на здание Биржи в Нью-Йорке и закончившееся столь трагично, стало результатом вопиющей раскоординированности в деятельности федеральных спецслужб...»

– Это на самом деле не так?

– Это так, – кивнул Майзель. – И это – настоящий ужас, дорогая. Во-первых, потому, что всякая нежить, читая эти перлы, радостно потирает ручонки: ага, да ведь гяуры – просто кретины, еще немного, еще несколько ударов – и победа у нас в руках. Во-вторых, потому что эта самая раскоординированность возможна лишь при условии и наличии столь сложной и разветвленной системы демократического представительства. При слабой власти. Пока у демократии нет внешнего врага, все чудесно. А когда он появился, начались проблемы. А мы нашли выход. На войне невозможна демократия. Армией руководит не стадо митингующих болтунов, а главнокомандующий, которому подчиняются все, в том числе разведка, военно-полевые суды, подразделение исполнения приговоров и дисциплинарные батальоны. А также тыловые подразделения. Кто не понял – лоб зеленкой. Только так это работает.

– То есть вы числите себя в состоянии войны.

– Обязательно.

– То-то наш обожаемый монарх не расстается с гвардейским мундиром, – Елена усмехнулась. – Огласите, пожалуйста, список ваших врагов, если вас не затруднит.

– Нисколько не затруднит. Исламские, или, правильнее, исламистские, фанатики и их союзники, в том числе – голод, нищета и болезни, тупоголовые зажравшиеся руководители транснациональных монополий из тех, до кого мы пока не добрались, вся эта шваль, заседающая в давосах и женевах, международные валютные фонды и всемирные банки, регулярно пытающиеся устроить из нашего мира либертарианский парадиз для толстосумов и гламурчиков, их вольные, а так же невольные помощники. С последними мы обходимся исключительно бережно, поскольку из них могут получиться наши помощники. А со всеми остальными мы поступаем по законам военного времени.

– Здорово. И как вы собираетесь заставить меня поверить в ваш манифест?

– Делом, дорогая. Исключительно делом. Ну, и словом тоже – совсем чуть-чуть, комментируя, так сказать, представляемое пред ваши ясные очи.

– Вы хотите сказать, ваши международные авантюры являются результатом воплощения в жизнь вашего манифеста?

– Какой потрясающий прогресс во взглядах, пани Елена. Вы меня радуете.

– Для чего тогда такая первобытная жестокость?

– Первобытная?

– А зашитые в свиные шкуры и сбрасываемые на съедение акулам тела расстрелянных – это что, торжество гуманизма?!

– Это война, пани Елена. На войне проводятся не только войсковые операции, но и деморализующие противника мероприятия. Потому что наш противник вовсе не исповедует традиционные для нас правила ведения войн, а ведет их по своим, пытаясь навязать их и нам тоже. Для того, чтобы помешать ему, мы делаем то, что мы делаем, нравится это нам с вами или нет. Война диктует определенную логику поведения, и вечно увиливать от нее не получается. И потом, наши, как вы выражаетесь, авантюры можно пересчитать по пальцам. В отличие от Америки, мы не ввязываемся в полсотни региональных конфликтов одновременно, а работаем последовательно. И не пытаемся усадить парламент там, где его по определению быть не может, а предпочитаем нашего сукиного сына, которого поддерживать куда легче, чем парламентаристскую жертву демократического аборта, для охраны которой приходится содержать многотысячные армейские контингенты. И возить домой наших мальчиков и девочек в цинковых ящиках.

– Так не лезьте туда, – пожала плечами Елена, – и не придется никого возить.

– И как долго у вас получится отсидеться?

– Я не отсиживаюсь.

– Я вовсе не имею в виду лично вас, пани Елена. К вам у меня как раз нет претензий.

– Премного благодарна.

– Пожалуйста, – Майзель улыбнулся. – Вы всегда так колетесь?

– По мере сил. Вам неуютно?

– Мне? Мне вполне комфортно.

– Врете.

– Нет, – он снова улыбнулся и повторил: – Нет, пани Елена. Меня ваша ежиковатость не пугает и даже не мешает мне. Если вы еще будете столь любезны не перебивать меня, когда я разворачиваю перед вами свой павлиний хвост во всем его великолепии.

– Ну, тогда вам будет слишком легко. Это нечестно. Так что вы хотели сказать о тех, кто отсиживается в кустах?

– Только одно: отсидеться не получится. Придут, выволокут из теплой мягкой кроватки, приставят к голове автомат и скажут: или кричи «нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет – пророк Его», или сдохни, неверный, собака. И скажет это вовсе не какой-нибудь благолепный исусик вроде так горячо любимого вами профессора Зохели или великого Бутия [50] , а чумазый талиб, накурившийся анаши и науськанный муллой Омаром. А ваши Зохели и Бутий будут помалкивать в тряпочку. Да и никто не станет их слушать, – ведь у них не горят глаза, как у аз-Заркави или Хомейни.

Или у тебя, подумала Елена.

– Вы знаете Бутия и Зохели?

– Обязательно, – зло сказал Майзель. – Я не читал их коранистики, тем более в подлинниках, у меня нет на это ни времени, ни терпения.

– Но вам докладывали.

– Да. Мне докладывали. У нас первоклассные спецслужбы, пани Елена. И они довольно редко проваливаются, к нашему счастью.

– Почему все остальные проваливаются, причем с завидным постоянством и оглушительным треском, а ваши нет?

– Почти нет. И они не только мои, но и ваши. Хотите вы этого или сопротивляетесь изо всех сил. Почему? Мы не являемся их частью, а контролируем их. Мы их, а не они нас. У них есть внешний враг, а не внутренний, от которого нужно защищать всех, – государство, нацию, монархию, бизнес, самих себя. Мы заставляем их учиться и работать. Мы не натравливаем их на вас и ваших друзей. Или вы этого не чувствуете?! Мы требуем реальных результатов, а не победных реляций. Это не охранки и не ассоциации стукачей в трауре, а Спецслужбы. С большой буквы. Поэтому.

– Я вас разозлила. Это меня не радует, но мне интересно, чем именно.

– Да? Что, заметно?

– Очень, – Елена кивнула и улыбнулась. – Чем?

– Подозрением в примитивности и неосведомленности. И тем, что отрицаете результаты нашей работы. Они могут вам не нравиться, но отрицать их вы не смеете. Это недостойно вас, пани Елена.

– Извините.

– Что?!

– Я прошу у вас прощения. Разумеется, вы не примитивны и отлично осведомлены. И результаты у вас потрясающие. Хотя я полагаю, они потрясали бы ещё сильнее, будь вы политическими деятелями, а не конспираторами и заговорщиками. Я считаю, заговорами и подковерной бульдожьей возней с вылетающими время от времени оттуда трупами добиться чего-нибудь настоящего и правильного трудно. Если вообще возможно.

– Ну, спасибо. Я вас простил. А насчет трупов из-под ковра... Ну, другой пример. Представьте себе, что вы узнали: меньше, чем через сутки в столице – ну, скажем, одной из малоазиатских стран – какие-нибудь чу... террористы взорвут грязную атомную бомбу. Погибнут сотни людей мгновенно и десятки тысяч умрут в страшных мучениях в течение ближайших двух – трех лет. Ваши действия? Немедленно проинформировать всех, не так ли?

– А разве есть другие эффективные способы предотвращения подобных катаклизмов?

– Разумеется!

– И какие же?

– А такие. Ваши крики – ах, простите, объективная и правдивая информация – не приведут к отказу этих... – Майзель хотел произнести какое-то слово, но явно решил не употреблять этот термин при Елене, – от попытки совершить задуманное. Напротив. Паника и несогласованные действия коррумпированных и – или, неважно – неэффективных госструктур приведут к усугублению последствий трагедии. При условии, что при подобном цейтноте вам вообще удастся кого-нибудь о чем-нибудь сколько-нибудь членораздельно проинформировать. Понимаете? Вы стали обладателем очень важной информации. Информации, которая может убить или спасти тысячи людей. Но у вас нет механизма, который позволит вам правильно и эффективно, то есть ко всеобщему благу, распорядится этой информацией.

– Ну да. Я правильно понимаю, к чему вы клоните?

– Обязательно. К тому, что эта и подобная этой информация для вас, как и для многих миллиардов нормальных людей, вредна. Получив ее, вы начнете суетиться и кричать. И распугаете мне всю рыбу. Всю охоту мне испортите. Потому что после ваших воплей ублюдки будут знать, что спецслужбы у них на хвосте, и взорвут вместо одной бомбы – две. Понимаете? А если вы окажетесь умнее себя самой и промолчите, то мои парни вылетят по адресу, тихо и эффективно просверлят несколько дырочек в нескольких организмах для беспрепятственного истечения из них бессмертных душ, после чего обезвредят бомбы, вытрут кровь и, аккуратно притворив за собой дверь, уберутся восвояси. Проблема в одном: я не могу надеяться на вашу порядочность и сообразительность. У меня нет на это времени. Совсем. Поэтому мои решения требуют тишины.

– И часто вам приходится иметь дело с подобной информацией?

– Всегда. Постоянно. Ежесекундно. Изо дня в день на протяжении многих, многих лет. И если вы думаете, что я не осознаю ответственности, с этим связанной, – Майзель вздохнул и покачал головой. – Я боюсь, что вам никогда не понять того страха и напряжения, которые испытываю я, сталкиваясь ежеминутно с информацией, подобной этой. И я не могу выпустить всего этого из поля зрения ни на миг -никто не сделает за меня мою работу.

– А вы не бойтесь поделиться ответственностью. Возможно, вам резко полегчает. И вас перестанет так распирать от собственной сверхценности, как сейчас.

– Дорогая, я вам говорю это вовсе не затем, чтобы вас разжалобить. Я полностью отдаю себе отчет – никому, в том числе и вам, нет дела до моих истинных чувств и устремлений. В сущности, мне на это плевать. И если бы это было не так, я проводил бы все свое время, все 24 часа в сутки, до хрипоты объясняя, что на самом деле я хотел как лучше. К моему великому счастью, я очень вовремя понял эту проблему и принял меры. То есть теперь вы не знаете не только почему, но и не имеете ни малейшего преставления о том, где, как и когда. И увидел я, что это хорошо, и сказал: что выросло, то выросло, – Майзель снова усмехнулся. – Вот такое вот евангелие от Майзеля, дорогая. Как говорится, не нравится – не ешьте.

– Вы хотите убедить меня в том, будто ваша империя под названием «Golem Interworld», и наша чудовищная военно-государственная машина, сросшиеся, как сиамские близнецы, – это такой инструмент Божественного провидения?!

– Да какая же это империя, дорогая моя, побойтесь Бога! Это просто штаб по предотвращению катаклизмов. Любого порядка, любого уровня. Конечно, он не на сто процентов эффективен, но даже Всевышний не создал, как известно, абсолютно безупречно функционирующих систем со стопроцентным КПД, – и Майзель заговорщически подмигнул. – Человек привыкает ко всему, дорогая. Поверьте, абсолютно ко всему. В том числе и к тому, что можно и нужно перебить некоторое конечное количество негодяев для того, чтобы всем остальным дышалось и жилось чуточку спокойнее. К тому, чтобы отдавать приказы. И вертеть человеческими судьбами. Единственное, к чему человек не может привыкнуть, – это жить в постоянном страхе. Человек или умирает от страха, или перестает бояться. И, чтобы перестать бояться, нужно испытать страх поистине непереносимый. Как у меня, – Майзель вдруг резко поднялся и подошел к окну, из которого открывался захватывающий дух вид на весь город целиком. – Ну, довольно, а то что-то я разболтался сегодня, – он мягко и хищно развернулся снова лицом к Елене. Опять это движение, подумала она. Сейчас крыльями взмахнет, и... – Вы чего-нибудь спрашивайте, пани Елена, на вопросы легче отвечать.

Она встретилась с ним взглядом, – кажется, первый раз за всю их беседу и поразилась, каким обжигающим был этот взгляд. Не выдержав, Елена опустила глаза, – но лишь на мгновение. И снова посмотрела на Майзеля.

– Ну, хорошо. Вам не кажется, что некоторая известная степень открытости скорее поможет вам, нежели повредит? Если у вас нет каких-нибудь ужасных скелетов в шкафу.

– То есть?

– Ваши отношения с женщинами, к примеру.

– У меня нет отношений с женщинами, – Майзель сделал ударение на слове «отношений», и Елене показалось, что она увидела какую-то легкую тень на его породистом лице. – Вы можете попробовать выяснить это самостоятельно, мешать я вам не стану, но и помогать не хочу. Только не ждите, что это будет легко.

– Так-таки никаких женщин?

– Вы случайно не на слухи обо мне и королеве намекаете?

– Случайно нет. Не случайно.

– И вы тоже?

– Я – нет. Просто это довольно странно, вы не находите?

– Что?

– Вы много времени проводите в обществе королевской семьи.

– Ну, обязательно. Какая дружба может быть между его величеством и жидовской мордой.

– Не юродствуйте. Я вовсе не это имела в виду.

– А что же?

– Об этой стороне вашей жизни совершенно ничего не известно. Вы безумно богаты и при этом свободны. Но... Никаких интрижек, никаких женщин. Это, повторяю, довольно странно. Даже если вы крайне осторожны, все равно кто-нибудь должен был уже радостно трезвонить на весь мир, что провел с вами минимум одну романтическую ночь. Если это не «ночные бабочки». Да и те, наверняка...

– «Ночные бабочки» бывают удивительно чуткими и понимающими партнерами, пани Елена. И не только в постели, – усмехнулся Майзель.

– Не ваш уровень.

– Я совершенно не тщеславен и начисто лишен сословно-имущественных предрассудков.

– Примем это как рабочую гипотезу. Не с мужчинами же вы строите отношения?!

– О, нет, дорогая, – засмеялся Майзель. – Я не пидор, я не онанирую на фотографии маленьких голеньких девочек и не нюхаю женские трусики. Я в этом смысле довольно консервативен и даже скучен.

– Как жаль. Какой материал мог бы получиться!

– Пани Елена, не нужно. Это не ваш стиль.

– Конечно. Но все равно, интересно. Кстати, а нельзя было вместо «пидор» произнести что-нибудь более нейтральное? Вы что, гомофоб?

– Это вряд ли, – вздохнул Майзель. – Я вообще за то, чтобы расцветали все цветы. Но вот от пидоров меня просто наизнанку выворачивает. Честное слово.

– Чудесно. А от лесбиянок?

– Ну, лесбиянкой я еще могу себя представить... Но – пидорасом?!? – Майзель так передернул плечами, что Елена еле сдержалась, чтобы не прыснуть.

– А если кому-нибудь нужно попробовать, чтобы разобраться, кто он или она на самом деле?

– Вам нужно? – он развернулся к Елене, и она от этого движения опять чуть не вздрогнула. – Нет? И мне тоже. Я здоров. А больные пусть болеют себе, сколько влезет. Только тихо. Пусть не суют мне в лицо свои болячки и не говорят, что это нормально, а болен на самом деле я.

– Ну, у нас в стране ваша мечта, можно сказать, воплотилась в жизнь.

– Да. И мне это нравится. Всякая свобода должна иметь границы, иначе она превращается в хаос. Понимаете?

– Пока не очень. Но это меня как раз не удивляет. Что меня по-настоящему удивляет, так это отсутствие сокровищ. Где ваши сокровища, пан Данек? В таком кабинете может поместиться весь Ван-Гог с Матиссом. Вы их специально велели снять перед моим приходом?

– Дорогая, вы просто неподражаемы, – отсмеявшись, Майзель достал из кармана крошечный брелок дистанционного управления и нажал на кнопку. Столик перед диваном распахнул свои недра. Майзель достал оттуда вазу с фруктами, два конических бокала, бутылку какого-то ликера и вернул столик в исходное положение. – Простите, что сразу не предложил. Разволновался. Все-таки не каждый день доводится встречаться с акулами пера и волками ротационных машин.

– Шакалами.

– Что?!

– Шакалами ротационных машин.

– Пани Елена, вы просто чудо, – проникновенно сказал Майзель, наливая себе и ей по «на два пальца» густого темного напитка. – Вы сбиваете мои мысли на лету. Просто слово «шакалы» не показалось мне в данном случае уместным. Я, с позволения сказать, повержен и раздавлен. Если вы перехватываете цитаты прямо у меня с языка, то я просто не знаю, как помочь вам узнать меня еще ближе.

– Мы, вероятно, читали одни и те же книги, пан Данек.

– У-гм. Весьма вероятно. Перелистывать успеваете?

– Один – один, пан Данек, – Елена улыбнулась, но глаза ее сердито сверкнули.

– Спасибо, дорогая. Но с радостью подыграю вам в следующей партии, – он поднял бокал и обворожительно улыбнулся. – Ваше здоровье, пани Елена!

– Очень трогательно, – она сделала крошечный глоток и поставила бокал на столик. – Вы не ответили на мой вопрос по поводу сокровищ.

– Мне не нужны никакие сокровища, – покачал головой Майзель. – Я что, похож на идиота, который носится по аукционам и скупает всякую мазню? Я думаю, людей, которые покупают картинки маслом за миллионы хрустящих долларов, нужно лишить возможности творить этот разврат, ограничив их дееспособность. Я, кстати, постоянно именно этим и занимаюсь. Так что у меня полно дел без всяких глупостей. Я лучше больницу в Намболе построю и буду двадцать лет платить зарплату персоналу.

– Капиталы на службе народа, – фыркнула Елена. – Какая идиллия! То, что вы не идиот, очевидно. Но не нужно пытаться сделать идиотку из меня, договорились?

– То есть вы мне не верите? – Майзель озадаченно уставился на нее. – Я что, так позорно неубедителен?

– Конечно, неубедительны. Я еще ничего толком не слышала, чтобы решить, убедительны вы или нет. – Елена вздохнула и сделала еще один крошечный глоток. – Возможно, человеку вашего масштаба и чужды попытки разместить капитал в произведениях искусства, я вполне это допускаю. В конце концов, ни Сталин, ни Гитлер не были стяжателями, в отличие от своих подельников...

– Ого. Какой ассоциативный ряд. Думаете, я рассержусь?

– Не думаю. Скорее, вам это должно польстить, если я все правильно понимаю. А иначе... Для чего же вся эта мощь? Все эти спецслужбы – не разберешь, где кончаются королевские разведка и армия и начинаются ваши? Вся эта военная машина, с космосом в придачу? Фискальный контроль, который не снился даже Сталину? Чтобы строить больницы в Катманду? Или чтобы защитить нас, бедненьких, от исламских фанатиков? Это даже не смешно, пан Данек.

– Я знаю – вы не хотите, чтобы мы вас защищали. У вас явный суицидальный синдром. Хорошо. Допустим. Изложите вашу гипотезу. Надеюсь, она достаточно правдоподобна.

– О, с легкостью. Вам просто нужна неограниченная власть. Собственно, вы уже почти достигли ее. Вы срослись с государством в единое целое. Вы думаете, мне неизвестно, что вы можете позвонить среди ночи, например, министру обороны...

– Обязательно. И королю могу позвонить. Ну, не ночью, они же люди, а не драконы, им нужно все-таки спать, хоть немного, но рано утром, – запросто. Рано утром – могу. А они, соответственно, мне. Если нам нужна помощь друг друга.

– Помощь?!

– Да, дорогая. Именно помощь. Вы полагаете, неограниченная власть в этом и состоит? Хорошо, примем, как вы говорите, за рабочую гипотезу. А как вы думаете – для чего мне неограниченная власть?

– Чтобы чувствовать эту власть, – пожала плечами Елена. – Чтобы ощущать ее каждую секунду. Чтобы одним нажатием кнопки казнить и миловать. Как захочется. Власть сама по себе есть одно из высочайших и изысканнейших человеческих удовольствий. А неограниченная власть – это неограниченное удовольствие. Абсолютное. Разве это не восхитительно?

– И вы полагаете, подобной формулой можно описать цели, которые я поставил перед собой?

– А разве нет? По-моему, довольно-таки завершенная картинка. Страшноватенькая такая, но зато...

– Подождите, дорогая. И много людей разделяют вашу точку зрения на сей предмет?

– Думаю, значительно больше, чем вы можете себе представить.

– Почему тогда голоса ваших единомышленников так занудно однообразны?

– Ну, это тоже объяснимо. Вы сами довольно однообразны. Потом, вам удалось купить очень многих. Но не всех, поверьте.

– Я действительно что-то важное упустил, – Майзель, прищурившись, посмотрел на Елену. – Что-то ужасно важное, если вы действительно так думаете. Вы действительно так думаете? Или это такая журналистская провокация?

– Журналистика всегда балансирует на грани провокации. Но лишь на грани. Да, я действительно так думаю.

– Но тогда вам должно быть очень страшно. Ведь будучи столь ужасным и хладнокровным чудовищем, я могу легко приказать вас... аннулировать. Вместе с вашим глубоким пониманием ситуации. А?

– Пан Данек. Оперетта – не ваш стиль.

– В самом деле. Пани Елена, я должен вас огорчить. Ну, или, по крайней мере, разочаровать. Я таки буду строить больницу в Катманду. И во многих других местах. И школы тоже. И пансионаты для одиноких и беспомощных стариков. И университеты, в которых не будет юродивых дервишей с Кораном и Марксом наперевес, тоже. И защищать вас от фанатиков, кстати, не только исламских. И учить голодных прокормиться. И разрабатывать сорта сельскохозяйственных культур, которые трескают на завтрак вредителей, а к обеду созревают для уборки. И буренок, состоящих из одного вымени, буду делать. И массу прочих чудовищных вещей. Проблема в том, что это невозможно без суперсовременных технологий, тотального финансового контроля, повсеместной широкополосной связи и королевской воздушной пехоты с тактическим ядерным оружием пятого поколения и космическим базированием. Чтобы всякие дервиши, варлорды, полевые командиры и прочая нежить не смели даже приближаться к моим складам продовольствия и медикаментов. Чтобы знали: тронешь учительницу, священника или доктора, – и все, ты мертвец. Протянешь ребенку гранату – ты покойник. Вякнешь, что я покушаюсь на суверенитет и религиозную свободу, отрубая пальцы виртуозам клитороэктомии – ты труп. Только так это работает, пани Елена. Понимаете?

– Великолепно. Особенно мне понравилось про клитороэктомию. Немного мужчин на свете способны произнести это слово без запинки, и еще меньше представляют себе, о чем, собственно, речь. Браво. Тут я с вами полностью солидарна. А позвольте узнать, для чего вам требуются эти самые трансгенные растения и животные, о которых вы говорите? Неужели для того, чтобы накормить голодных?

– Именно. И чтобы леса в пойме Амазонки не исчезали с такой скоростью. И чтобы на сбор урожая требовалось в разы меньше пресной воды и энергии. И чтобы продукты были дешевыми.

– А о последствиях мутаций вы случайно не забыли?

– Нет. И методики, и подходы, лежащие в основе изучения трансгенных культур и животных, слишком молоды и ангажированы для того, чтобы вы и ваши друзья всерьез имели основания говорить о последствиях.

– А вы?

– А я и не говорю, – пожал плечами Майзель. – Мы вкладываем немыслимые деньги в информационные технологии, и могу сказать уже сегодня – последствия хотя и есть, но на много порядков мягче, нежели последствия применения химических удобрений и бесконтрольного расширения посевных и пастбищных угодий. И потом. Человечество уже много тысяч лет питается трансгенной пшеницей и трансгенным мясом трансгенных домашних животных. То, что благодаря современным технологиям нам на создание новых пород и сортов требуются месяцы, а не тысячелетия, мне не может не нравиться. И мне нравится. Вот как хотите.

– Интересно. А почему бы вам не обнародовать столь впечатляющие и утешительные результаты ваших разысканий?

– А все равно не поверят, – он улыбнулся, как будто пошутил. – И убеждать тех, кто против нас просто потому, что мы – это мы, не входит в мои краткосрочные планы.

– Но со мной...

– Ну, вы, – он вздохнул. – Вы, пани Елена, совсем другое дело.

– Это почему?!

– Вы ничего и никого не боитесь. Ни врагов, ни друзей. Поэтому, – он посмотрел на нее так, что Елене опять сделалось не по себе.

– Ну, ладно. Допустим. А что, разве вам это все выгодно?

– При чем тут выгода?

– А для чего же вы так подгребаете под себя все?!

– Для того, чтобы навести хотя бы элементарный порядок. Чтобы контролировать ситуацию, которую контролировать невозможно, не имея своих людей на ключевых постах. Для того, чтобы международный валютный фонд не имел возможности выдавать свои неолибертарианские бредни за рецепты всеобщего благоденствия. Для того, чтобы молодежь не шлялась по городам и весям в драных штанах, растаманских шапках и гантелями в бровях, а шла в университеты и школы, чтобы стать учителями, врачами, учеными, гениями торговли и капитанами производства. Чтобы не размахивала тупыми лозунгами типа «свобода для всех немедленно» или «смерть капиталистам-империалистам». А брала власть в корпорациях в свои руки. Но для этого, моя дорогая, недостаточно влезть на фонарь посреди площади Звезды и вопить благим матом. Нужно учить химию и математику, бионику и сейсмологию, штудировать финансовые дисциплины и зубрить языки. Социокультурную феноменологию, историю и статистику. И прочее. И это, безусловно, куда скучнее, чем размахивать флагами на демонстрациях. Или... А впрочем, не буду об этом.

– Антиимпериалистический манифест, вторая серия. Вам не кажется, что вы повторяетесь?

– Нет. Не кажется. Я повторяюсь и буду это делать, пока мне не удастся вас убедить. Я вовсе не жду, что вы мне немедленно и безоговорочно поверите. Я думаю, я покажу вам кое-что. Лучше один раз увидеть.

– Но все корпорации сидят здесь!

– Именно потому они здесь и сидят. Потому что я притащил их сюда. Кто-то пришел добровольно, кого-то пришлось приволочь силой. Но это неважно. Важен результат.

– Какой, черт возьми, результат?!

– Результат, которого мы добились здесь. И в Намболе. И начинаем потихоньку раздвигать мрак в Бразилии. Мне никогда не были интересны деньги ради денег, пани Елена. Мне всегда хотелось что-нибудь сделать с их помощью. Только вы не понимаете этого. Вы думаете, если я раздам все и всем поровну, то сразу наступит рай. Свободой – свободой средств, времени, удовольствий, собраний, слова, всего прочего – нужно уметь пользоваться. И этому нужно учиться. Иначе – хаос и смерть. Помните, – лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой? Я этого от всех даже не требую.

– Как можно научиться пользоваться тем, чего нет?!

– Так что, позволить им теперь поэтому и дальше убивать друг друга?! Нет, дорогая. Сначала порядок, потом свобода. И ни в коем случае не наоборот. Потому что наоборот не бывает. Свобода предполагает ответственность. Это, собственно, одно и то же, – свобода и ответственность. И еще одну вещь я вам скажу, пани Елена, которая вам наверняка не понравится. Должен быть страх Божий. Потому что если Бога нет, то все позволено.

– Ах, вот как!

– Да. Именно так. Свобода и народовластие – только тогда, когда каждый и все это поймут. Потому что наша цивилизация – это цивилизация, выстроенная людьми, пребывавшими в страхе Божьем. По крайней мере, все ее ценности и основы заложены тогда, когда это еще было. Сейчас мы просто проживаем это наследство. И когда оно закончится...

– Наступит хаос.

– Совершенно верно. А потом цивилизация возродится снова. Так уже было. Только одно «маленькое но» есть во всем этом цикле, пани Елена. Я не желаю видеть, как цивилизация, моя цивилизация, в основе которой лежат идеалы свободы, рухнула. Я желаю непременно ее сохранить. И двинуть дальше. Подойдите ко мне, пани Елена.

– Что?!

– Подойдите ко мне. Пожалуйста. Я не кусаюсь.

Она поднялась с дивана и, все еще не понимая, чего он хочет от нее, подошла к необъятному окну кабинета и встала рядом с Майзелем. Он положил руку Елене на плечо, – она вздрогнула, хотя в этом жесте и прикосновении не было никакого намека на интим. Вздрогнула, но не отстранилась. И Майзель, кивнув и улыбнувшись, оценил это:

– Посмотрите вниз, пани Елена. Вам нравится то, что вы видите?

Внизу, сверкая огнями фонарей и машин, светясь окнами домов, широко и привольно раскинулась Прага, – город ее детства, город любви, город милых, приветливых, полных собственного достоинства людей, город улочек и маленьких средневековых площадей, город уютных ресторанчиков и пивных погребков, город славной и отчаянной борьбы за свободу с теми, кто хотел ее отнять – турками, шведами, нацистами, большевиками; город святого Вацлава, город прекрасных и мудрых легенд, столица Священной Римской Империи, город королей и мастеров; город, словно исполнивший древнее пророчество и засверкавший вновь, как огромный алмаз в короне планеты, город; с которым столько всего было связано в судьбе и жизни Елены!

Она кивнула, не в силах произнести ни слова. Понимая: любые слова прозвучали бы сейчас либо выспренно, либо глупо.

И Майзель снова кивнул:

– Мне тоже. Ведь мои предки тоже строили это, – он медленно обвел рукой панораму за стеклом. – Эти города, эти дороги, эти великие торговые пути, соткавшие континент в единый организм. Вместе с вами, пани Елена. Вы не хотели понять, что мы с вами заодно, что мы любим то же, что любите вы, что мы вместе строим наш общий дом, в котором так удобно и весело будет жить. Вы прогоняли нас, убивали и жгли, а мы возвращались и по-прежнему жили среди вас, не смешиваясь с вами, но любя вас, как дорогих, но неразумных детей. Да вы и есть наши дети, поверившие в спасение, которое призывал отчаянный юный рабби, не желавший мириться с несправедливостью. А его ученики, назвав его Мессией, разнесли веру в его правоту по всему свету. Мы принесли в этот мир суровую правду о едином Боге, властелине Вселенной. А вы понесли ее дальше. Мы с вами, пани Елена. В пути было много всего. И страшного тоже. Но посмотрите, каким стал этот мир. И я не позволю этому исчезнуть. Это наше. И это мое.

Нежно-розовый свет заката, струившийся через окно, заострил черты его лица, тем самым придав произносимым словам еще большую силу. Майзель говорил тихо и с такой страстью, что Елена вдруг поняла, или, скорее, почувствовала, как он серьезен. Нет, в этот момент она еще не верила ему. Но она почувствовала его, и это ощущение контакта по-настоящему удивило ее. Она даже головой тряхнула, отгоняя наваждение.

Она вернулась назад, снова присела на диван и отпила еще немного ликера:

– Вы сказали-их величества просили вас поговорить со мной. Вы мне интересны, и я могу честно признаться: я была просто вне себя от бешенства, ведь к вам совершенно невозможно подобраться. Я не привыкла к такому. Я всегда добиралась до тех, с кем желала встретиться. Это моя профессия, которую я люблю. Но вы?! Вы просто смеетесь над всеми. И все прижаты вашим могуществом так, что на мои просьбы организовать нашу встречу очень разные и очень влиятельные персоны либо отшучивались, либо сворачивали разговор. Так не бывает. Вы не можете всех просто игнорировать! Такого никто не потерпит, мы ведь живем в мире, где так все переплелось, и вы не можете быть абсолютно независимым.

– Могу.

– Ну да, конечно. Я сейчас не об этом. И вдруг я узнаю – король, которого вы сами придумали и создали из ничего, просит вас о чем-то, и вы не можете ему отказать. Вы хотите, чтобы я поверила в эту чушь?

– Что вы хотите этим сказать?

– Вы знаете, как я отношусь ко всей этой вашей затее с монархией, но...

– Как?

– Рассказать?!

– При взгляде на вашу родословную ваш республиканский пафос вовсе не становится очевидным, – улыбнулся Майзель.

– Хотите потрясти меня вашей осведомленностью?

– Хочу вас потрясти. Все равно чем.

– Да?! Ну, так пересмотрите стратегию и тактику. Можно, я закончу свою мысль?

– Обязательно.

– Я не могу отказать королеве в обаянии. Пускай эти люди – и она, и король – целиком и полностью ваши креатуры, но в них обоих есть что-то, чего я не могу выразить словами, и это нечто заставляет даже меня, человека, весьма далекого от монархических иллюзий, признавать величину их личностей. Неужели это действует и на вас? Я не могу в это поверить.

– Дорогая моя, – Майзель укоризненно покачал головой. – Вы бы слышали, какую ерунду вы сейчас говорите. Король на самом деле мой друг. Разумеется, я не мог отказать ему в его просьбе. В конце концов, он не только мой друг, но и мой король. И насчет креатуры вы тоже ставите телегу впереди лошади. Если бы его величество не был тем, кто он есть, эта моя, как вы выразились, затея с монархией закончилась бы совершеннейшим пшиком в считанные месяцы. Нет ничего хуже для человека, чем упорствовать в своих предубеждениях. Ну, признайтесь себе самой, дорогая, что король – в высшей степени незаурядная фигура. Он великий дипломат и воин, он герой, красавец, образцовый семьянин, отец шестерых детей и пример для народа во всем, что только можно себе представить! Да поймите же, настоящий король только таким и может быть! Другого короля нация не признала бы. Давайте забудем все эти смешные средневековые истории про королей – пьяниц, садистов, бабников и лгунов. Эти времена давно позади. Посмотрите на сегодняшних монархов – испанского, люксембургского, шведского. И признайтесь, повторяю, хотя бы самой себе, – люди эти как нельзя лучше соответствуют своему предназначению – быть оплотом нации, ее верховным арбитром, символом ее уверенности в будущем. Разве не так?

– Именно так. Тем более, глядя на то, что вы с ним на пару вытворяете, монархи по всей Европе просто неприлично оживились и начали демонстрировать недюжинные амбиции. Но это ведь страны с непрерывной монархической традицией, и...

– Монархические традиции прерывались у нас на такой незначительный срок, что им можно смело пренебречь. Разумеется, в историческом масштабе. Но, тем не менее. И наша монархическая традиция ничуть не менее длительна, чем в Швеции или Испании.

– Все равно. Я не понимаю, чего вам не хватало в демократическом способе устройства, что вы... Решились на такое! Нет, я понимаю, что это замечательный аттракцион для плебса, но...

– Но наш монарх вовсе не стал разыгрывать клоуна, как некоторые от него ожидали. Дорогая, это же совсем просто. Современной демократии не хватает таких вещей, как чувство ответственности, политическая воля в принятии решений. Серьезных, судьбоносных решений, которые могут оказаться очень болезненными в процессе их воплощения в жизнь. Демократия просто выжила из ума. Современная представительная демократия плодит, как крыс, политиков, озабоченных только одним – как бы подешевле переизбраться на следующую каденцию. Современные демократии развились в какие-то элитарные системы, где элита живет не просто качественно лучше всех остальных, а натурально пожирает государство изнутри, как саранча. Они ничего не делают для приумножения общественных фондов, а только и знают, что без конца перелицовывать их, как тришкин кафтан, и при этом странным образом исключительно в свою пользу. Могучие когда-то экономики хромают на обе ноги. Эта публика не просто оторвалась от народа, они вообще людей за людей не считают. Они все купили по нескольку раз, в том числе и юстицию. И я нахожу это по-настоящему пугающим. В современных демократиях нет места для государственных мужей. Потому что только государственный муж может взять на себя ответственность за решение. Политики на это неспособны. И вообще: решения политиков и парламентов – всего лишь человеческие игры. А решения монарха – это воля Всевышнего, поскольку монаршая власть на земле подобна власти Всевышнего на небе.

– Да что за детский сад, в самом деле! Разве монархию не учреждали на всенародном референдуме?!

– Вообще-то да. Но только референдум, как вам хорошо известно, всего лишь юридически закрепил сложившуюся на тот момент ситуацию в стране. У нас уже был король, пани Елена. Нам следовало только признаться в этом самим себе. Что мы и нашли мужество сделать. И еще. Вы же видите, во что превратилась наша страна с тех пор!

– При чем здесь король?! Всем известно, что ваши деньги...

– Дорогая, мои деньги очень могущественны. Чрезвычайно. Но только вместе с королем, а не вместо короля. Вы же умный человек, вы не можете не видеть и не понимать очевидного. Дурацкая интеллигентская корпоративная солидарность не дает вам вдохнуть полной грудью и крикнуть: они правильно все делают, эти двое, король и дракон!

– Значит, стремление к общественному признанию ваших затей – вовсе не такая уж и химера, как вы только что изволили утверждать?

– Дорогая, общественное признание и поддержка наших затей отнюдь не ничтожны. И вам это превосходно известно. Во всяком случае, у нас в стране.

– Да вы просто покупаете всех!

– Юпитер, ты сердишься, – покачал головой Майзель. – И ты, о Юпитер, знаешь, что это значит. Разумеется, я покупаю, – все, что продается. Все, что выставлено на продажу. Но не так, как вы сейчас пытаетесь это сформулировать. Можно купить признаки любви, ее внешние проявления. Любовь купить нельзя. Король завоевал любовь своих подданных без моей помощи. Он всего лишь оттолкнулся от денег. Надеюсь, вы не станете спорить, что это именно любовь?

– Не стану. Я только не понимаю, как вам это удалось. Но мне сейчас интересен не столько король, сколько вы сами. Я разговаривала со многими из ваших людей. Не для интервью, нет. Никто из них не смеет давать интервью, и эти казарменные порядки просто смехотворны, если хотите! И тем не менее. Я могу честно признаться – я удивлена тем, как они относятся к вам. Разумеется, я не принимаю всерьез все эти россказни, будто вы знаете всех сотрудников и членов их семей в лицо и по именам, и лично поздравляете всех с праздниками. Все эти нехитрые трюки давно известны и могут произвести впечатление разве что на самых первозданных персонажей. Нет, конечно, это работает безотказно, но дело, насколько я понимаю, совсем не в трюках. А люди готовы за вами хоть к черту в зубы. Почему?! Не понимаю. Пока не понимаю. Собственно, я здесь затем, чтобы это выяснить.

– Ну, так выясняйте, – Майзель улыбнулся совершенно по-мефистофельски и откинулся на спинку дивана. – Я полностью в вашем распоряжении. Кстати, а где ваш диктофон?

Он сидел перед ней во всем своем великолепии – в этой странной одежде, так безукоризненно сидящей на нем и так ему подходящей, что Елена уже почти к ней привыкла, в начищенной до блеска обуви без единой пылинки, роскошный экземпляр мужской человеческой особи в самом расцвете сил. И Елена с ужасом, леденисто обжигающим все внутри от живота до самого позвоночника, до самой души, вдруг не столько поняла, сколько почувствовала, как чудовищно, как непередаваемо, как вселенски жутко одинок этот человек. И представила себе, как от этого одиночества, от этой вселенской пустоты и придумал он себе их всех – и страну, и короля, и народ, – и ее, Елену.

Майзель с изумлением увидел, как в глазах у нее вскипели слезы.

– Дорогая, что с вами?! – он порывисто наклонился к Елене. – Что случилось? Вам нехорошо?!

– Нет, нет. Я в порядке, – Елена отвернулась, и когда он снова встретился с ней взглядом, в нем не было и следа влаги. Впрочем, он мог бы поклясться: ему ничего не почудилось. – Признаться, я не набрала материала для работы. Во всяком случае, как я теперь представляю себе это. А диктофон в нашем разговоре – архитектурное излишество. Я хочу понять вас, а не дергать цитаты из ваших речей. Техника не в состоянии мне в этом помочь. К сожалению.

Елена подняла на него взгляд и вдруг спросила:

– Пан Данек, но почему – мы? Почему вы выбрали нас? Почему не венгры, не поляки? Не русские? Почему? Как вы могли так поступить с нами? Ведь мы не были такими. Мы были обыкновенными спокойными жителями старой доброй Европы. А вы, вломившись сюда, все так перевернули, что нас стало просто не узнать. За каких-то полтора десятилетия. Почему?!

Майзель поднялся, снова подошел к прозрачной стене, которую и окном-то, ввиду ее грандиозности, назвать не поворачивался язык. Постояв несколько секунд, глубоко засунув руки в карманы брюк, он резко развернулся на пятках – лицом к Елене, произнёс глухо:

– Я помню это так ясно, как будто это было вчера. Я был совсем еще кроха. Маленький выпуклый экран. Черно-белый. И танки, танки, колонны танков в облаках пыли. Танки на улицах. И растерянные люди с перевернутыми лицами. Торжествующий голос диктора, такой непереносимо трескучий. И отец, громко всхлипывающий, и размазывающий слезы по щекам, – я никогда раньше и никогда после не видел его таким. И мама, прижимая меня обеими руками к своему животу, тоже плачет, и кричит отцу: «Тише! Тише! Ради Бога, да сделай же тише!»

Майзель вернулся к дивану, налил себе и Елене еще ликера. Словно не замечая, что Елена смотрит на него, зажав рот рукой, расширившимися в пол-лица, ставшими черными, глазами, продолжил:

– Он никогда в жизни не интересовался спортом, как многие. Только когда русские и чехи играли в хоккей, все в доме ходили на цыпочках, даже кошке нельзя было мяукать. И когда выигрывали чехи, он...

Майзель вздохнул:

– Они бежали в тридцать восьмом в Польшу. Они жили вон там, – он махнул рукой в направлении Юзефова, – на Веженской. Потом, в тридцать девятом, когда Сталин и Гитлер поделили Речь Посполитую, они оказались в советской оккупационной зоне. Потом – война, эвакуация в Уфу. Единственные из всей семьи, остальных всех сожгли в Терезине, пани Елена. Ему было тогда девять лет, моему отцу. После войны не получилось вернуться. Нужно было как-то жить. Они переехали из Уфы в Минск. И остались. Я не знал об этом. Лет до шестнадцати. Потом мама увидела, как я собираю альбомы и вырезки с видами Праги, карты, истории, Кафку, Майринка. Она тогда только рассказала мне. А отец... Так ни разу и не заговорил об этом. С тех пор.

Он снова вздохнул, пожал плечами:

– Что мне было делать? Вымостить золотом Вацлавскую площадь? Подарить каждому чеху красную розу и попросить прощения за весь СССР? Что? И этот пепел, пани Елена, он здесь, он лежит в этой земле. Я просто знал, что вы никакие не мирные обыватели. Когда развалилась империя Габсбургов, – вы же знаете, как расцвела страна. Это же сделали вы сами. А потом, в шестьдесят восьмом, все просто поняли, что нельзя, не время, что нужно сохранить людей, сохранить страну, тогда просто не было другого решения. У вас просто было нечем... А я дал вам это. И теперь никто не посмеет больше. Никто. Никогда. Понимаете? Вы – славяне, вы – потомки гордых, красивых, великодушных и бесстрашных воинов. Это никуда не могло деться. Я просто помог этому проявиться. Больше я ничего не мог сделать для вас. Остальное вы сделали сами.

Тишина повисла в кабинете. Внизу шумел огромный, прекрасный, сверкающий город, столица великой страны, созданной неодолимой волей этого человека и тех, кого он вытащил из небытия, но в кабинете было удивительно, даже пугающе, тихо. Елена сидела, глядя в сторону, подперев голову ладонью, и молчала.

Наконец, она заговорила:

– Значит, все это правда.

– Не все, – он улыбнулся. – Но почти.

– Вы... Кто-нибудь еще знает об этом?

– Вацлав. Их величества. И теперь вы.

– Почему?!

– Потому что это мистика, чепуха, сентиментальные сопли. А я Дракон, а не инженю на пенсии. Да и кто же в такое поверит?!

Ты сказал, что хочешь меня потрясти, все равно, чем. Что ж, тебе это удалось, подумала Елена. Пожалуй, такой удар мне не удержать. Или – ты знал и об этом тоже?!

– Скажите, пан Данек. Не будет очень уж большой наглостью, если я попрошу вас встретиться со мной еще раз?

– Да нет, нисколько, – Майзель улыбнулся. – И знаете что? Я, право, не уверен, понравится ли вам такая идея. Хотите провести в моем обществе некоторое время? Понаблюдать за мной, как видят меня мои сотрудники? Каждый день? А? Решайтесь.

– Надеюсь, вы шутите?

– Отнюдь, дорогая. Я серьезно. Ныряйте, тут неглубоко.

Конечно, он знал, что журналистское расследование, «погружение» – настоящий конек Елены. То, что ей всегда с таким блеском удавалось. Вот негодяй, подумала она, впрочем, безо всякой злости. Ну, держись!

– Почему?

– Что?

– Почему вы решились предложить мне это? Вы же знаете, я не пощажу вас, если узнаю, что вы мне соврали сейчас или соврете потом?

– Соврал? Когда?

– Сейчас. Все, что вы говорите. И... Эта история из вашего детства. Зачем вы мне ее рассказали?!

– Вы спросили. Я ответил. Только и всего. Я не такой примитивный, пани Елена, как это может показаться на первый взгляд. А врать? Да я и в мыслях такого не держу. Чего ради? Мне не нужно вас обманывать. Мне достаточно было отказаться говорить с вами. А казаться лучше, чем я есть... Это не мое. Так как?

– Я согласна.

– Отлично, – Майзель просиял. – Я знал, что вы смелая девочка.

– Я не девочка и ненамного вас моложе. Если моложе. И если нам предстоит некоторое время... работать вместе, – крошечная пауза не ускользнула от внимания Майзеля, но он не подал виду, – я прошу вас, по возможности, избегать покровительственных интонаций в общении. Это будет мешать нам обоим. Я догадываюсь, – вы с вашей внешностью пользуетесь у женщин сногсшибательным успехом, и на очень многих из них подобный тон производит планируемый эффект. Но для меня вас слишком много. Я предпочитаю раз и навсегда избавить вас от всяких иллюзий, а себя – от ваших ухаживаний, которые, как я догадываюсь, могут уложить на лопатки кого угодно. Вы – герой не моего романа, вы – объект моего профессионального интереса. Возможно, ваш мужской биомагнетизм и может кого-нибудь сбить с толку, но только не меня. У меня для этого слишком много рассудка и опыта. Что это вы так улыбаетесь?

– Пани Елена... А кто же он, герой вашего романа?

Елена хотела ответить какой-нибудь дерзостью, но передумала, понадеявшись, что оставшись серьезной, вернее собьет с него спесь, – потому что ее дерзости в какой-то момент перестали его злить, и она это с большим удивлением заметила:

– Человек, которого я могу уважать, и чьи слова не расходятся с делом. Тонко чувствующий и понимающий мои чувства. И уж точно не роковой красавец под два метра ростом с ушками, как у чертика, и голливудским оскалом, в котором поместится целиком моя голова... Да перестаньте вы хохотать, черт вас побери совсем!!!

– Простите, – Майзель провел рукой по лицу, словно стирая с него улыбку. – И что же, встречались вам такие мужчины?

– Вы отлично знаете, какие мужчины мне встречались, – рассвирепела Елена. – Или вы думаете, я не понимаю, – прежде, чем допустить меня к вашему телу, ваши ищейки насквозь просветили меня и все вокруг меня во всех мыслимых и немыслимых диапазонах?!

– Вы это заметили? – прищурился Майзель.

– Нет. Я не заметила. Но догадалась.

– Слава Богу, – вздохнул Майзель. – А то я испугался, что они вас побеспокоили. – Он снова улыбнулся. – Простите. Вы просто очень смешно сердитесь.

– Вы не первый, кому поначалу бывает смешно. Обычно потом становится весело всем остальным.

– Я не боюсь показаться смешным.

– Как мило с вашей стороны. И почему же?

– Потому что умею быть по-настоящему страшным, – Майзель коротко взглянул на Елену из-под полуприкрытых век, и взгляд этот весьма однозначно подтвердил правоту произнесенных слов. – Кроме того, если вы вздумаете изобразить меня смешным, вам просто никто не поверит. Это не будет соответствовать правде жизни.

– Ну, хорошо. Я думаю, нам сейчас не стоит делить шкуру не... недобытого дракона. Каков будет формат наших встреч?

– Мой рабочий день начинается в шесть утра. Встаю я в пять. Ложусь в четыре. Иногда не ложусь.

– В четыре... ночи?

– Ну, не дня же. В воскресенье я обычно отдыхаю.

– Почему не в субботу?

– Потому что его величество отдыхает в воскресенье, – Майзель усмехнулся. – И это единственный день за всю неделю, когда мы можем более или менее спокойно поговорить, и не только о делах. Но мы отвлеклись. В течение дня могут случаться, разумеется, всякие непредусмотренные рабочим расписанием моменты. Вот так. Все это время я буду для вас полностью доступен, о чем отдам соответствующие распоряжения.

– А секреты?

– Вас интересуют секреты?

– Нет. Во всяком случае, не секреты, как таковые.

– Ну и прекрасно. Предоставьте мне позаботиться о деталях. Итак, завтра в шесть?

– В десять.

– Невозможно.

– То есть?!?

– В шесть, пани Елена. Уйти вы можете в любое время, но прийти – только в шесть. Потому что в десять я могу быть уже в Лондоне или Антананариву. Или на Луне. Понимаете?

– Кажется, да.

– Замечательно. А сейчас я отвезу вас домой. Не возражаете?

– Это что? Позвольте вам выйти вон?!

– Вам нужно отдохнуть, пани Елена, – улыбнулся Майзель, и по его улыбке она поняла, что он не шутит. – Мой ритм довольно сложно выдержать. Мои помощники работают в две смены, и я подумываю, не учредить ли мне третью, потому что люди просто падают с ног.

– Просто невероятно, что делает с человеком жажда наживы. Что ж, поехали!

ПРАГА. ИЮЛЬ

Это было похоже на то, как если бы у Елены вдруг вытащили пробки из ушей и сняли повязку с глаз. Майзель словно задался целью сшибить ее наземь, обрушив на нее разом весь чудовищный коловорот своей жизни. Но это было не так-то просто, как могло бы показаться при взгляде на хрупкую фигурку Елены. Она честно отрабатывала свою – пускай временную – причастность к нему.

И – спрашивала, спрашивала! Своими вопросами она пыталась нащупать в его панцире хоть какую-нибудь, хоть крошечную щелочку, в которую можно было бы просунуть лезвие ножа, надавить, раздвинуть, а потом и разломить пополам, чтобы увидеть живую, беззащитную плоть. Но Майзель, казалось, состоял весь из одного только панциря – непоколебимой, спокойной, веселой уверенности в собственной правоте. Это было иногда до такой степени непонятно, что заставляло Елену срываться и выходить из себя. Только Майзеля вывести из себя было совершенно нереально – как ни пыталась Елена, ничего у нее не получалось.

– Кстати, как вам удалось так быстро и так великолепно выучить чешский? У вас даже акцента нет! Я знаю, что вы умеете учиться хорошо и быстро. Но чешский? Это далеко не самый простой язык. Конечно, похож на русский, но уж очень отдаленно. И произношение... Нет-нет, я помню ваш рассказ, – Разве такое забудешь, пронеслось в голове у Елены. – Но... Это же мистика, на самом деле. Это же не может быть так просто!

– Да вот, дорогая, так как-то все. Очень хотелось, наверное.

– Это даже не смешно.

– А кто вам сказал, что я собираюсь вас развлекать?!

– Пожалуйста, пан Данек. Вы же прекрасно понимаете подоплеку вопроса.

– Возможно. Или нет. Ну, хорошо. Да, я хотел – и хочу – чтобы люди, с которыми мне приходится работать и делать одно очень большое и очень важное дело, не ощущали хотя бы языкового барьера. И я много над этим трудился. Разумеется, если бы не врожденные способности и некоторые благоприобретенные навыки, это было бы невозможно. Но я вообще быстро соображаю. И чешский – вовсе не единственный язык, которым я владею так, что могу на нем думать.

– Ну, допустим. Зайдем тогда с другой стороны. Почему – Майзель? Я не спрашиваю, как вас звали раньше, это, в конце концов, не так уж и важно.

– Ох, пани Елена, зубастая вы щучка. Вы же наверняка неплохо знаете историю.

– Конечно. Но неужели вы думаете, что мало-мальски грамотные и здравомыслящие люди верят в эту дурацкую легенду о вашем мифическом родстве с Мордехаем Майзелем?

– А что, по-вашему, мне следовало объявить себя потомком Ягеллонов или Яна Люксембургского?

– Ну, это было бы наверняка еще большей глупостью. Достаточно Его Величества.

– Который и есть настоящий потомок Ягеллонов.

– Я вовсе не пытаюсь с этим спорить.

– Вот видите. А Майзель – вполне достойная фигура для основателя династии, вы не находите? Мне прекрасно известно, что Мордехай Майзель умер, не оставив прямых наследников. Но это не важно. Я претендую на большее. Я претендую на духовное родство. На духовное наследство. На такую же дружбу с его величеством. На тот же – и больший, конечно – масштаб государственных дел. На повторение истории на новом спиральном отрезке. Неужели непонятно?

– Что-то такое в этом духе я себе и представляла.

– Замечательно. Это значит, что легенда работает, и работает эффективно. Разве не в этом смысл легенды?

– Возможно. Но почему вы затеяли такую сложную игру в короля? Да еще и не одного!

– Мне импонирует монархическая форма правления. Наша монархия – идеал государственного устройства, как я его понимаю. И для осуществления задуманного мной плана демократия совершенно не приспособлена. Кроме того, я же не могу, черт возьми, все делать один. Мне нужны помощники. Не просто исполнители моих указаний, а люди с собственным мнением. И даже не помощники. Помощники – неправильное слово. Соратники. Те, кто видит мою цель, как свою. Для которых мой план – их план. Люди, которые должны – и могут – спорить со мной. Видеть мои слабости и ошибки. Знаете, почему провалился гениальный сталинский план захвата всего мира? Потому, что он окружил себя людьми, которые боялись пикнуть, сказать хоть одно слово поперек. Слава Богу, мне пока удается избегать этого.

– И все-таки? Почему не вы сами? Это единственное, что не совсем стыкуется с теорией о безграничной власти. У вашей власти есть весьма четкие границы.

– Ага! Так вы начинаете это видеть!

– Конечно, – Елена пожала плечами. – Вы охотно делитесь властью. Это не похоже на самовлюбленных властолюбивых маньяков. Или это какая-то новая ступень развития, о которой мне раньше не доводилось слышать.

– Я открою вам маленький секрет, пани Елена. То, что вы называете «делиться властью», на самом деле есть просто делегирование полномочий. А у меня, собственно, никаких полномочий не имеется. Я – крючок, вытаскивающий идеи из голов людей, друзей, подчиненных. Я не умею руководить страной. У меня нет для этого соответствующих знаний и навыков. Для этого существуют другие люди. Другие институты.

– Как мило с вашей стороны поведать мне сие ошеломляющее откровение.

– Я рад, что вам весело. И есть еще одно «но».

– Какое же?

– А всмотритесь внимательно в мое лицо, пани Елена. Разве я похож на своего? Да хоть бы я в лепешку разбился. Кто же мне поверит?

– Что это значит?

– Я еврей, дорогая. Жид. Пархатый. Понимаете?

– Опять вы об этом!

– Да ведь это важно. И не только для меня. Даже если понтифик объявит меня лучшим католиком всех времен и народов, а полиция и королевская воздушная пехота будут стрелять в каждого, кто усомнится, это ничего не изменит. Я еврей. Я родился евреем и умру евреем. Это не поза, это просто факт. Я подтолкнул... Да, это было. Просто был такой период в истории. А своей страной люди должны управлять сами. Я нахожу это правильным. Сами должны строить свою жизнь и судьбу.

– И как это утверждение соответствует тому, что вы... вытворяете?!

– А я ничего не вытворяю, дорогая. Я, повторяю, создаю условия и вытаскиваю из людей идеи. А вытворяете вы сами. Евреи – технические сотрудники, – в аппарате, армии, полиции, образовании, – пожалуйста, сколько угодно. Даже, возможно, министры, если дорастут. Но рулить?! Нет. Рулите сами. Я только подстраховываю в поворотах. – Майзель усмехнулся, – как показалось Елене, слегка иронически. – Это не уход от ответственности, пани Елена. Я просто очень хорошо знаю, что я должен и чего не должен делать. Когда мы сражались за свободу и дрались с бандитами – тогда мое место было рядом. Или даже на шаг впереди. А когда это миновало... И когда я уступил место... Мне показалось, что люди вздохнули с облегчением. И, кажется, они до сих пор благодарны мне за это. И вы все вздохнули с облегчением. И это нормально.

– Это отвратительно.

– Нет-нет, пани Елена. Не нужно. Я знаю, что вы не, и так далее. Я не щепетилен. Все, что можно поставить на службу делу, должно быть поставлено ему на службу. В том числе предрассудки. И у меня нет времени на такие вещи, как участие в правительстве или, тем паче, руководство правительством. У меня слишком много дел. А их величества – они свои, настоящие. Такие же. Именно поэтому они на своем месте, а я – на своем. И чувствую себя на нем весьма комфортно.

– И вам не захотелось насладиться заслуженной славой?

– Нет.

– Почему?

– Потому что нет для меня большего удовольствия, чем видеть, как люди все делают сами.

– Интересно. Но ведь ваше закулисное влияние осталось. Мне кажется, что прямое участие, на виду у людей, когда известно, кто и за что отвечает, куда честнее.

– Это не влияние, пани Елена.

– Да?! А что?!

– Я давно ни во что не вмешиваюсь во внутренней политике. Больше – нет.

– Куда уж больше, – фыркнула Елена.

– Я действительно стоял у истоков всего этого. Я вовсе не отрицаю, напротив. Но в этом нет больше нужды. Я занимаюсь давно и бесповоротно другими делами.

– А это как вписывается?!.

– Великолепно вписывается. Это повторение того, что мы сделали здесь, только в ином масштабе. И когда-нибудь, если я доживу до того времени, когда мы добьемся окончательного успеха... В чем я, кстати, отнюдь не убежден.

– В успехе?

– В том, что доживу. Когда – если – это случится... Вы даже представить себе не можете, с каким удовольствием я пошлю все это чертовой матери.

– И что же вы будете делать?

– Смотреть на звезды. Нет ничего прекраснее этого, пани Елена. Хотите, я вам покажу?

– Боже мой, пан Данек...

– Вы не верите, – он усмехнулся. – Конечно. Это же так понятно. Ах, пани Елена! Это так тяжело – заставить себя осознать, что ты лишний, что твое время прошло, что роль сыграна, что все уже хорошо, что люди сами знают, как дальше им жить в собственном доме, и перестать лезть во все мелочи, надоедать советами и указаниями. Это ведь все равно, как если бы строители, выстроив дом, остались бы в нем вместе с жильцами. Строители должны двигаться дальше. Всегда двигаться дальше, пани Елена.

– Строители?

– Драконы, – поправился Майзель. – Разрушающие дворцы и воздвигающие города. Потому что ничто не берется из ничего. И всегда нужно сначала разрушить. Сначала выйти на бой. Выйти на площадь.

Когда он сказал это – «выйти на площадь» – Елена вздрогнула.

– Иногда я восхищаюсь вами. Правда. – Она, вздохнув, покачала головой. – Но иногда... Иногда из вас высовывается такое чудовище... Вам самому не страшно?

– Вы же знаете, евреи всегда хотели превратить зло в добро. Иногда это у нас получалось. У меня тоже получается. Правда, и у меня только иногда. Пока. Но только пока. Дальше будет получаться все лучше. Потому что, как вы правильно заметили, я быстро и хорошо учусь.

ПРАГА. ИЮЛЬ

Он удивлял ее на каждом шагу. Не только своими филиппиками и парадоксами, на которые был просто неистощим. Но и своими вкусами и пристрастиями. Он питался исключительно по-японски и в основном прямо в кабинете, где, похоже, жил неделями. Суши, много рыбы, сакэ для пищеварения. И никаких других напитков, кроме простой воды, иногда – рисового безалкогольного пива, тоже японского, зеленого чая и совсем немного кофе. И одет он был всегда одинаково.

– Что это за ужасное тряпье на вас надето? – в очередной раз разглядывая Майзеля, проворчала Елена. – Что, это униформа такая?

– Вам не нравится?

– Вы не мой кавалер, чтобы я вас к себе примеряла.

– Ой. Опять укололи.

Он улыбнулся, достал свой волшебный брелок и нажал на кнопку. Панели стены рядом с входной дверью разъехались, открыв изумленному взору Елены небольшую гардеробную, в которой висели на вешалках дюжина совершенно одинаковых нарядов – точь-в-точь таких же, как тот, что был на нем сейчас, и стояла дюжина совершенно одинаковых пар ботинок. Там же лежала небольшая стопка белья и рубашек. Елена проглотила слюну:

– И... все?!.

Он засмеялся, похоже, страшно довольный произведенным эффектом:

– А что вы ожидали увидеть? Выставку маршальских мундиров с орденами от погон до ремня? Раззолоченный камзол лорда-хранителя короны?

– Но...

– Мне удобно в этой одежде. Она достаточно элегантна для моего статуса и в то же время не стесняет движений. Не мнется и практически не пачкается. И когда надеваешь экзоскафандр, он почти незаметен или неотличим от этой одежды. Шубы и пальто мне не нужны, я никогда не мерзну и много времени провожу в помещениях или в машине. Дождик люблю. Снежок тоже. И я ненавижу галстуки и рубашки с воротничками. И вообще терпеть не могу наряжаться, переодеваться, причесываться, пялиться в зеркало и прочее.

– Какое-то сумасшествие. Вы постоянно твердите о том, что вы еврей, а сами ведете образ жизни не то самурая, не то скандинавского ярла в походе!

– Дорогая, у вас предвзятые представления о евреях, – Майзель усмехнулся. – Перечитайте Библию на досуге, возможно, ваша память несколько освежится.

– Не премину. А знаете, мне кажется, вам пошла бы парочка серег с крупными алмазами. И конский хвостик с мелированием. Это несколько смягчит ваш бескомпромиссно суровый облик, пан Данек.

Наблюдая за тем, как меняется его лицо, Елена тихо и гордо торжествовала. Вот как я тебя приделала, дорогой, подумала она. Но Елена не была бы собой, если бы великодушно не пожалела его. И, чтобы не заставлять Майзеля отвечать на этот выпад, улыбнулась, как ни в чем не бывало:

– Я, кстати, хотела давно спросить. Это была ваша идея – импортировать японскую атрибутику в таких количествах?

– Как вам сказать. Речь шла вообще-то о технологиях. Телевидение, связь. Суши вкуснее гамбургеров и уж точно много полезнее для здоровья. А сделать это модой было совсем нетрудно.

– Вам не совестно так манипулировать людьми?!

– Нет, – он снова рассмеялся. – Ничуть. Это хорошо для людей. Полезно. Здорово. Почему же мне должно быть стыдно?

Елена тогда не нашлась, что ему возразить. Суши и красиво упакованные салатики из водорослей действительно были опрятной, вкусной, сытной и полезной едой, а один-единственный ресторан сети «МакДональдс» в Праге, недалеко от центрального вокзала, влачил жалкое существование по причине полного отсутствия интереса к нему горожан. Те, кому нужно было быстро перекусить, действительно предпочитали японские целлофановые пакетики с готовыми нигири и маки-суши, к которым удивительно органично подходили любые сорта пива, даже крепкие. А поесть как следует пражане любили совершенно другие блюда, в другой обстановке и с иным настроением. Уж кому-кому, а Елене это было отлично известно. И не только еда. Автомобильные заводы, электроника, биотехнологии, космос. Их стали даже называть «Японией в Европе». И это он тоже выдумал и устроил, подумала Елена. Что за невозможный тип!

Он все видел и все замечал. Настолько, что это могло бы, наверное, напугать Елену, если бы она не была той, кто есть. Не всегда говорил, не сразу озвучивал, – но замечал. Всегда.

– Почему вы все время в темном, пани Елена? Черном, темно-синем? Вам очень идет, но... Вам так пошло бы белое. Ослепительно белое, пани Елена. Или – голубое и розовое. У вас что, такое настроение постоянно?

– А вы?

– Я Дракон, – улыбнулся Майзель. – Хотите, я вас развлеку?

– Может, не нужно?

– Раз вы сомневаетесь, значит, нужно. Обязательно.

– И каким же образом? – улыбнулась Елена, соглашаясь и страшно удивляясь при этом самой себе.

– О, ничего сверхъестественного. Просто пойдем и перекусим где-нибудь снаружи.

– А как же японская кухня?

– Я время от времени лакомлюсь своими священными коровами. Я, помнится, говорил?

– Опять вы меня?!.

– Ну, перестаньте, – почти умоляюще сказал Майзель. – Пожалуйста. Просто расслабьтесь. Вас утомили разговоры со мной. Я вас не съем. Идемте.

– Это в Праге?

– Да. И ручаюсь, вам ничего неизвестно об этом местечке. И вам понравится. Все, что я люблю, находится исключительно в этом городе, – Майзель совершенно серьезно посмотрел на Елену.

– И я там никогда не была? Это немыслимо.

– На свете много есть такого, друг Горацио.

– Интересно. Хотя бы ради этого стоит сходить. Простите. Возможно, я не должна этого говорить. И это невежливо, и...

– Ныряйте, пани Елена.

– Вы ведь все равно не здешний, – тихо сказала она. – Я не верю в мистику и в переселение душ, я всегда смеялась над этим. А еврей или не еврей, это, в конце концов, не имеет значения. Для меня, во всяком случае. Но вы приехали в историческом смысле буквально вчера. И вы здесь... Вы здесь как дома. То есть совершенно дома. Объясните мне, пожалуйста. Я хочу понять это!

– Это одно из самых странных еврейских свойств. Многие приходят от этого просто в бешенство. Но это свойственно далеко не всем, пани Елена. Только самым лучшим из нас. Лучшие из нас – лучшие граждане страны, в которой выпала судьба жить. Лучше, чем многие ее граждане от рождения. Это не просто попытка чужака стать своим, сделавшись святее Папы. Это тоже, безусловно, присутствует, но это не главное. Просто мы все пропускаем через себя. Через внутренности. Через душу. И это становится таким нашим, что не разнять нас с этим никак. Только убить. И язык, и стихи, и женщины. Всё. А у меня... У меня все гораздо хуже, пани Елена. Просто ужасно. Я не приехал. Я вернулся. В страну, которая снилась мне с детства. В город, которым я бредил. На Майзлову уличку. На Староместскую площадь. К Карлову мосту и Оленьему рву. Идемте, пани Елена, – и Майзель протянул ей руку, помогая подняться с дивана.

ПРАГА. ИЮЛЬ

Заведеньице называлось весьма незамысловато – «У Втешечки» и располагалось на самом краю Старе Места, можно сказать, на отшибе, явно не на главном туристическом маршруте. Трактирчик и трактирчик, ничего себе такого особенного. Но о его существовании Елена действительно не подозревала. Это была совершеннейшая правда.

Они вошли в окутанный мягким полусветом зальчик, сели за темный от времени дубовый стол. Их появление не прошло незамеченным, и Елена с изумлением увидела это. Приветливые жесты и улыбки, адресованные ему. И удивленные – ей: эта женщина, с Драконом, – кто же это такая?!

– Вы, как я погляжу, пользуетесь тут популярностью.

– Обязательно. Мы с Вацлавом когда-то прочесывали весь город наискосок и по диагонали. Теперь ему нельзя, а мне по-прежнему можно. Чем я и пользуюсь с большим удовольствием. Правда, редко. Сюда я тоже не так чтобы уж очень часто заглядываю.

– Почему?

– Потому что здесь меня всегда кормят непременно бесплатно и так вкусно, что невозможно отказаться, а потом надо неделю дергать штангу, чтобы оприходовать полученные калории.

– За какие такие подвиги?

– Ну, это долгая история.

– Ничего. Я не спешу.

Майзель улыбнулся, вздохнул и огляделся. Он уже решил, что придется рассказывать, как появился хозяин. Втешечка едва доставал лысиной Майзелю до середины груди, но это не помешало ему облапить гостя и приподнять его на несколько сантиметров от пола:

– Пане Данечку, наконец-то! Я уж думал, ты меня совсем забыл!

– Ну-ну, не кокетничай. Пани Елена, это пан Карел. Карел, это пани Елена.

– Томанова, – Елена протянула руку.

– Втешечка, – Карел пожал ее ладошку. Он был такой круглый и так лучился радостью, что Елена невольно улыбнулась. – Есть будете?

– Будем. Сначала только выпьем с тобой по пятьдесят твоей сливовицы, и расскажешь, как дела.

– Да какие же у меня дела-то, пане Данечку, Бог с тобой! Дети учатся, супруга здорова, слава Богу, прибавления ждем скоро.

– О! А ты говоришь – дел нету. И кто?

– А опять девка!

– Значит, пятый заход впереди, пане Карелку?

– Ох, и не говори. Посидите, я мигом!

Когда он вернулся с подносом, на котором стояли три рюмки и небольшой графинчик, лицо его уже не излучало прежней безмятежной радости:

– Пани Елена, вы та самая... из «Пражского Времени»?

– Да, та самая. А вы что, читаете наш журнал?

– Ну, как же!

– Карлито, закрой рот.

– Да я ничего... Я же только спросил, пане Данечку!

– Спросить по-разному можно. Не начинай, понял?

– Ну, ладно. Вы тут проясните диспозицию, кто из вас хороший, а кто плохой, только недолго, я пока схожу попудрить носик, – Елена поднялась и, светски улыбнувшись обоим мужчинам, удалилась в направлении туалета.

Втешечка виновато посмотрел на Майзеля:

– Я опять чего-то не того сморозил, да?

– Ничего, Карлито. Я выкарабкаюсь. Ты всегда отличался редкостным чувством меры и тактом.

– Пане Данечку, я не хотел.

– Знаю, друг мой, знаю.

– Я сейчас.

– Куда?!? Сидеть!!!

Карел покорно опустился на место.

Вскоре появилась Елена. По тому, как сверкали ее глаза, Майзель догадался, что она в бешенстве:

– Ну, разобрались? Отлично, – она села и залпом опрокинула в себя стопку крепчайшего напитка. И даже не поморщилась. – Вы что-то начинали говорить, пан Карел. Я с удовольствием вас выслушаю.

Втешечка махнул рукой:

– Да что там говорить. Что бы я не сказал, вы все равно будете думать, что все подстроено. Только это не так, – Карел взглянул на Елену, и ей стало неуютно от этого взгляда. – Вы, интеллигенция, думаете: если вы чего-то не понимаете, так это непременно плохо. Конечно, я человек простой, мне вас никогда не переспорить. Только вот, если б не он, – Карел ткнул пальцем в сторону Майзеля, – и не его величество, – он кивнул на портрет короля, украшавший одну из стен, – я б давно в земле лежал. И многие другие тоже. И девочек не было бы моих. Вы вот моих гостей хоть спросите. Или жену мою. Что люди думают... Вы все дудите – свобода, свобода. А какая же свобода-то, если ответственности никакой?! И порядка когда нет, – разве нужна кому такая свобода? Чего делать с ней? Кнедлик в нее не макнешь, в карман не сунешь!

– Да-да. Это я все знаю, – Елена достала сигареты, закурила. – Я вам вполне верю, пан Карел. И понимаю. Допустим, вас он спас. А как быть с остальными? Кого он не спас? И никогда не спасет?

– Пани Елена, да вы что, – Втешечка вдруг улыбнулся. – Он всех спасет, только вы у него под руками не путайтесь! Он все правильно делает. Сначала тех, кто к нему близко стоит. А потом и всех остальных. Он же не Господь Всемогущий, чтобы всех одним махом спасти. Ему время нужно. И помощь. С меня какая помощь? Ну, накормлю от души, когда на огонек заглянет. Я наших военных всегда бесплатно тоже кормлю. Налоги плачу исправно, опять же. Вот и мой грошик на великое дело работает. А много ли человеку надо, пани Еленушка, чтобы человеком себя чувствовать? – Он вздохнул и осушил свою рюмку. – А вы-то ему куда больше помочь можете. Я, когда статьи ваши читаю, всегда со смеху чуть не падаю – уж больно ловко вы заворачиваете. Талант у вас. А про него, – он снова показал на Майзеля, – про него у вас так не получается. Потому что вы сами тому не верите, что про него пишете. Я других разных тоже читаю, они глупости пишут про всех одинаково. А вы – нет. Вот я и подумал, что должен я вам все сказать. Вдруг вы поймете... – Втешечка растерянно смолк и беспомощно посмотрел сначала на Елену, потом на Майзеля.

Елена погасила сигарету и вдруг накрыла лежащие на столе сцепленные в замок большие натруженные руки Втешечки своей узкой прохладной ладонью:

– Пане Карелку. Клянусь вам, я разберусь. Во всем разберусь и напишу все, как есть на самом деле. – Майзель никогда прежде не слышал у нее такого голоса. – Вы мне верите?

– Верю, – Втешечка просиял. – Верю, пани Еленушка. Только вы уж поскорее, ладно? А я на кухню, сейчас!

Он укатился собирать на стол. Елена посмотрела на Майзеля и закурила новую сигарету. Майзель шумно вздохнул и забарабанил пальцами по столу что-то замысловатое. Елена нарушила молчание первой:

– Просто поверить не могу, что это со мной происходит. Водевиль какой-то, – она ткнула сигарету в пепельницу: – Ну, вы, христосик! Скажите что-нибудь!

– Что?

– Я не знаю. Что-нибудь, что разрядило бы пафос, скопившийся под потолком. Того и гляди, молнии посыплются!

– Пани Елена, вы злючка.

– Подумаешь. Это я уже слышала от вас, кстати. Но в первом приближении сойдет. Так от чего вы его спасли, если не секрет?

– А, пустяки. Рэкет... Давно дело было.

– Видно, не такие уж и пустяки, раз столько лет... Впрочем, это не важно сейчас.

– А что важно?

– Важно, что я недостаточно знаю свою аудиторию. Как выясняется. За что я вам бесконечно признательна, так это за то, что вы с таким завидным усердием расширяете мой кругозор.

– Несказанно рад быть вам хоть в чем-то полезным, – Майзель шутовски наклонил голову набок.

Их пикировку прервал Втешечка, возникший из ниоткуда с двумя подносами закусок:

– Вот! Кушайте, дорогие мои. Вот это, пани Еленушка, попробуйте, это вам непременно придется по вкусу!

– Но это...

– Ничего, ничего. Вы такая худенькая, что вам вовсе не вредно немного поправиться!

– Карлито, – вздохнул Майзель, – ты деревенщина. Это не диета, это такая порода, – он подмигнул Елене, уже было открывшей рот для произнесения язвительной отповеди, и страшно вытаращил свои полыхающие зеленым пламенем глаза на Втешечку: – Брысь!!!

– Слушаюсь и повинуюсь, мой повелитель, – Карел удивительно легко для своей комплекции развернулся и скрылся из виду, что-то веселенькое напевая. Его голос донесся от стойки бара: – Не спешите, горячее еще в духовке!

Елена обычно ела на скорую руку, хотя готовить умела хорошо и делала это пускай и редко, но с удовольствием. А тут был просто какой-то бесконечный праздник живота. Так вкусно она в своей родной и любимой Праге никогда еще не ела. Когда пустые тарелки исчезли со стола и на нем вместе с новой скатертью появились запотевшие бокалы с густо-коричневым вспененным пивом, Елена осоловело посмотрела на Майзеля:

– Повар здесь – настоящее сокровище. Вы его специально прячете?

– Это не повар. Втешечка готовит сам.

– Скажите ему как-нибудь, что он – мужчина моей мечты.

– Обязательно!

Втешечка присоединился к ним «на посошок» и проводил до машины.

– Не сердитесь на нас, – сказал Майзель, когда они немного отъехали. – Честное слово, так глупо получилось!

– Я не сержусь, – задумчиво проговорила Елена, отрешенно глядя в окно. – На вашего приятеля вообще невозможно сердиться, особенно после такого ужина, а на вас... На вас я тоже, как ни странно, не сержусь. Отвезите меня домой, пожалуйста. Я устала.

– Конечно. Пани Елена...

– Я и в самом деле не сержусь. Если вы об этом. А если о чем-то еще, то у меня все равно нет сил. Давайте отложим все до завтра.

– Хорошо. Я пришлю за вами машину.

– О-ох... Опять вставать в пять утра! Ни в коем случае. Я приеду сама.

– А когда вы обычно просыпаетесь?

– В девять. В десять.

– Бог мой, да как же вы можете спать по полдня?! Неудивительно, если народ бог знает что о вас думает!

Елена от неожиданности фыркнула, а Майзель тихонько засмеялся, довольный тем, что ему удалось ее отвлечь и растормошить.

ПРАГА. ИЮЛЬ

Он много и охотно разговаривал с Еленой. И рассказывал ей о вещах, о которых она вовсе не предполагала услышать – тем более, от него самого. Она никогда и предположить не могла, что этот человек, – такой человек, – умеет и хочет отстаивать свою правоту в словесном поединке. За свою жизнь она сталкивалась с разным отношением к себе как к журналисту – от пренебрежительно-снисходительного до агрессивно-злобного. И редко – куда реже, чем хотелось бы – устанавливались у Елены такие отношения, которые она могла бы, подумав, назвать в полной мере партнерскими. А Майзель был именно партнером. Нет, он, конечно, и подпускал шпильки сам, и подтрунивал над ней иногда, и на ее колкости хмурился, но главную эту, партнерскую, линию выдерживал всегда, – неукоснительно. Твердо не соглашаясь, когда не был согласен. И иногда собственные убеждения Елены вдруг разворачивались перед ней какой-то новой гранью, под невидимым до поры углом, так, что оказывалось – не по разные стороны баррикад они, а по одну. Только он был другой. Такой необъяснимо другой, что...

Они осторожно, но неотвратимо двигались навстречу друг другу. Через страницы тех же самых книг, прочитанных в юности, через те же мечты и томления духа, что довелось испытать им обоим, наводя тоненькие мостики цитат и аллюзий, скрещивая шпаги фраз над бездной. И Елена чувствовала, сама ещё боясь себе в этом признаться, – когда-нибудь придется им опустить разящую сталь, перевести дух и, посмотрев друг другу в глаза, понять...

Елена знала, как он поступает с теми, кто стоит у него на пути. И слышала это много раз и от многих. Это были по-настоящему жуткие вещи. Ей говорили, он часто делал это сам. Ей не хотелось в это верить, – он не был похож на палача. Но ее поражала та поистине эпическая, библейская жестокость, с которой он истреблял своих противников. Не хитрость, не изящество интриги, которые тоже всегда присутствовали, но именно ветхозаветная ярость Иисуса Навина. И с ужасом Елена понимала, что это не столько отталкивает ее от Майзеля, сколько, напротив, влечет к нему.

Он словно прочитал ее мысли, потому что вдруг выключил терминалы на столе и посмотрел на Елену с усмешкой, всегда предвещавшей очередную экскурсию, – либо с ним, либо внутрь него:

– Пани Елена, вы умеете стрелять?

– Мне приходилось держать оружие. Я могу взвести курок и нажать на спуск. Но стрелять в людей мне не приходилось ни разу, если вы об этом. Я была на войне. И не на одной. И поэтому – я ненавижу оружие.

– А я люблю.

– Никогда не сомневалась.

– Люблю, – повторил он и кивнул, словно прислушиваясь к себе и сам с собой соглашаясь. – Не функцию его люблю, но его функциональную завершенность, законченность конструкции и цели.

Потому, что ты сам – оружие, подумала Елена. Но не произнесла этого вслух, а спросила:

– Что вы хотите мне предложить?

– Не то чтобы предложить. Я собираюсь в тир и раздумываю, взять ли мне вас с собой или дать вам передохнуть.

– Разумеется, я иду с вами.

– Чудесно, – Майзель поднялся из-за стола.

– Это тоже здесь, в здании?

– Обязательно.

Уже знакомый горизонтальный лифт, потом – обычный. Эти лифты были тоже напичканы электроникой, чуть ли не как космические челноки: ЖК-панели, вместо рядов кнопок с номерами этажей – буквенно-цифровая клавиатура, а для проверки допуска – сканер отпечатка ладони в тау-диапазоне. Никаких шансов для голливудской фантазии на тему фальсификации прав доступа.

Они вошли в помещение стрелкового тира. Майзель открыл оружейный шкаф – замок тоже реагировал на отпечаток ладони. Достал два пистолета, несколько снаряженных магазинов и глушители. Елена поняла, что слух ее не будет подвергаться опасности.

– И какова цель этой демонстрации?

– Доказательство виртуозного владения инструментом и глумление над вашими принципами непротивления злу насилием, – он ослепительно оскалился.

– Низведение, курощение и дуракаваляние. У Карлсона это получалось почти так же смешно. И если вам интересно, считать войну злом и быть пацифистом отнюдь не одно и то же. А пацифисткой, если вы внимательно читали нарытое вашими ищейками, я никогда не была, – Елена пожала плечами. – Ну, демонстрируйте, я с удовольствием понаблюдаю. Надеюсь, на директрисе огня не будет людей или животных?

– Вот это да, – Майзель посмотрел на Елену с веселым изумлением. – Какие вы слова знаете, однако! Нет. Я недавно перекусил, как вы могли убедиться.

Он озорно подмигнул Елене и, вставив магазин, взял оружие наизготовку. Елена не могла не отметить, как ловко и уверенно он это проделал. Просто загляденье, подумала она с усмешкой. Нет, определенно мужчины никогда не вырастают.

– Мужчины никогда не вырастают, не правда ли, пани Елена? – Майзель, улыбаясь, смотрел на Елену. – Могу поручиться, что именно это вы сейчас подумали.

– Вы знаете себя гораздо лучше, чем я, поэтому так легко угадали мою мысль, – пожала плечами Елена. – Учтите, вы сами произнесли это вслух. Должна заметить, однако, вы почти все время удивительно изобретательно и правдоподобно притворяетесь взрослым. Ну же, я просто изнываю от нетерпения взглянуть на отстрелянные мишени!

Майзель захохотал, потом резко оборвал смех и вскинул пистолет.

Стрелял он и в самом деле великолепно. Держал оружие безо всякой рисовки, двумя руками, целился, сам превратившись в продолжение пистолета. А пистолет был его продолжением. Потом стрелял по-македонски, из двух стволов. Елена наблюдала за ним со странным, смешанным чувством. И поймала себя на мысли, что он ей нравится. Вот так, – просто нравится, и все. И чтобы прогнать это ощущение, спросила:

– Вам приходилось когда-нибудь самому... стрелять в человека?

– И не однажды.

– Не отправлять спецподразделение с заданием, а самому?

– А вы разве вы не слышали леденящих кровь историй про то, как я носился по стране и из двух стволов отстреливал всякую мразь, – бандитов, чеченских сутенеров, албанских наркодилеров, местных и неместных шмаровозников, российских отморозков, которых здесь было... много, скажем так?

– Конечно, слышала. Но именно на этот период пришелся ряд весьма печальных событий в моей жизни, которые сильно отвлекали меня от наблюдений за вами. Я была тогда довольно молода и гораздо больше занята собой. Да и вы не успели тогда еще стать объектом моего пристального профессионального внимания. И поэтому тоже я всегда была склонна считать слухи о ваших кровавых подвигах на ниве беззаконной борьбы с преступностью, а заодно и с демократией, глупыми бреднями желтой прессы. Мне кажется, вы не настолько примитивны, чтобы бегать по улицам и участвовать в перестрелках.

– А напрасно, дорогая. Это одна из самых ярких страниц моих будущих воспоминаний. Чудесное было время! Нам тогда чертовски повезло. Коммуняки сдали власть, как эскадрон, бандитам. И ваши друзья из интеллигентско-диссидентской тусовки, претендовавшие на то, чтобы стать новой властью, были просто не в состоянии ничего поделать с этой распоясавшейся борзотой и махновщиной. И тут, как чертик из табакерки, выскочили мы с королем. Будущим, конечно же. И открыли огонь на поражение. И народ, сраженный прямо в сердце нашими несравненными доблестями, просто упал в подставленные вовремя объятия. Все нужно делать вовремя, дорогая. И это было сделано вовремя. Протяни мы кота за хвост какие-нибудь лишние полгода, история вошла бы совсем в другой поворот.

– То есть вы хотите сказать?!.

– Я не только хочу. Я говорю. Нет-нет, я не маньяк, пани Елена, не надо так смотреть на меня. Дело в том, что только личным участием я мог вдохновить людей, поверивших в мой план, на то, чтобы начать приводить его в исполнение. Нет другого способа поднять в атаку вжавшихся в землю под кинжальным огнем противника солдат, – только подняться первым.

– Нет, подождите. Я хочу понять, что вы чувствовали при этом!

– Я чувствовал, что я делаю грязную работу, которую никто другой никогда и ни при каких обстоятельствах не сделает за меня. Что я должен делать это, если я хочу, чтобы мои люди безоговорочно верили мне, беспрекословно выполняли мои приказы, считали своим, настоящим, пусть и старшим в иерархии, но своим. Без этого ни на какой успех невозможно рассчитывать. И это знает любой командир. Неважно, бизнес, война или государственное строительство. Команда должна работать как один человек. Вот и весь резон.

– И никаких кровавых мальчиков в глазах?

– Нет. Человек, как я уже имел счастье сообщить вам, привыкает абсолютно ко всему. В том числе и к тому, к чему привыкать, в общем-то, не должен. Почему вы так удивляетесь? Разве вам не доводилось видеть людей, которые убивали своих врагов?

– Врагов... Меня иногда просто бесит ваш пафос. Конечно, я видела. Но от них... От них всегда несет мертвечиной. А от вас – нет. Это меня больше всего удивляет. Вы другой. Вы не похожи на человека, который может убить другого человека. Я не чувствую этого запаха, пан Данек.

– У меня хороший дезодорант, – усмехнулся Майзель.

– Я серьезно.

– Вы что же, не верите мне?

– Верю. Словам – верю. Своей информации – тоже верю. Не могу сомневаться. Но ваши слова и мое знание чудовищным образом не совпадают с моим обонянием. Этого просто быть не может.

– Ну, и как же мы будем выходить из создавшейся ситуации?

– Понятия не имею. Только время, быть может, расставит все на свои места?

– Надеюсь, – он с улыбкой посмотрел на Елену.

– И кошмары вас не мучают?

– Я же не сплю, разве вы не знаете?

– О Господи. Я и забыла. В это просто невозможно поверить.

– Что выросло, то выросло.

– А как же мораль?

– Никак. На том свете ответим. О, стихами заговорил, это же надо! Нет никакой универсальной морали. Нельзя сидеть и ждать, пока тебя убьют. Нужно драться. Нельзя не стремиться предотвратить убийство, даже если для этого нужно убить убийцу. Или убийцу сотен. Или сотен тысяч. При чем тут мораль? Где здесь место для нее? Единственная мораль, которую я признаю, заключается в следующем: я дерусь, потому что дерусь. Я никого не надеюсь победить, кстати. Я просто не отступаю. В принципе. Зло, добро, мораль... Откуда добро и мораль, если нет зла, пани Елена?! Когда мои люди видят, как мы превращаем все вместе свинец в золото, у них такой эмоциональный и творческий подъем начинается, что просто диву даешься! И они сразу же понимают: зло, оказывается, далеко не всесильно. Просто с ним нельзя мириться и пересказывать друг другу с ужасно умным видом всякий бред про конвергенцию. И тогда все мы выиграем. Только зло будет в проигрыше. Поэтому я стрелял, стреляю и буду стрелять в мерзкие хари с большим удовольствием. И без всяких угрызений совести.

– Ну, предположим. А как быть с таким понятием, как верховенство закона?

– О чем это вы?

– Ну, хотя бы об этой вопиющей истории с подростками, рисовавшими граффити в метро. Ваши «Королевские Соколы», беззаконно патрулировавшие улицы, надевали им железные рукавицы, так что бедные дети несколько недель не могли есть и пить без посторонней помощи, и обливали их какой-то несмываемой краской, а полиция штрафовала родителей на совершенно чудовищные суммы.

– Дорогая, вы не владеете вопросом. Это непрофессионально.

– Я не репортер отдела происшествий. Сюжет в данном конкретном случае меня мало интересует. Меня интересует подоплека.

– Я, однако же, позволю себе обозначить сюжетную канву. Так вот. И рисовали они отнюдь не только в метро. Кем надо быть, чтобы малевать всякую мерзость на памятнике Святому Вацлаву и Лорете?! Это что такое, черт подери?! И потом. Никто никого не штрафовал, родителей несовершеннолетних засранцев обязали выплатить нанесенный городскому хозяйству ущерб, а совершеннолетние должны были сделать это сами через общественные работы. После нескольких месяцев уборки нечистот даже самым передовым и сознательным альтернативщикам расхотелось геройствовать. А что касается рукавичек... Так бедным деткам пришлось просить папу и маму покормить и напоить ребеночка, что способствовало развитию чувства стыда, которое у них на тот момент совершенно отсутствовало, а у родителей проснулись родительские чувства. Результат – мир в семье и возвращение будущих граждан в лоно законопослушания. А то, что над их нелепыми варежками и разрисованными физиономиями потешались все прочие подростки, тоже имело чрезвычайно сильный воспитательный эффект. И в школу им пришлось ходить, и учителя ставили им колы, так что все нормально.

– Вы меня поражаете. Вы же умный человек, энциклопедически... ну, не образованный, хорошо, но эрудированный. Разве вам не известно, что юным свойственно асоциальное поведение, что это медицинский факт, вызванный особенностями формирования нейронных связей в мозгу, а не злой умысел?!

– Разумеется, я это знаю, пани Елена.

– И как вы это знание употребили?!

– Только так, как и следовало его употребить. Вы правы – с медицинскими фактами не поспоришь. Но мы и не собирались. Мы их употребили по назначению. В воспитательных целях. Если кто-нибудь чего-нибудь не понимает, то нужно просто выучить правила. Путь в увлекательный и интересный мир взрослых проходит не там, где они думают. Совокупления без чувств, наркотики, алкоголь и насилие – не запретные и потому вожделенные яблоки этого мира, а его ядовитые змеи. И для того, чтобы не умереть от их яда, нужно выучить правила, как с ними обращаться. Это требует времени и сил, не только физических, но и душевных. Кто не хочет учить правила, полагая, что он уже все умеет и знает, – будет наказан. По-настоящему сильно, больно и унизительно. И таких девушки любить не будут, потому что девушки любят длинноногих и начитанных, а не прыщавых придурков, гугнявящих гнусавый речитатив под ритмичное дыдыканье!

– Сумбур вместо музыки, – усмехнулась Елена. – Пан Данек, да чем же вы отличаетесь от так проклинаемых вами большевиков?

– Математическим знаком, дорогая.

– Неужели? – Елена хмыкнула. – Но с искусством вы поступаете...

– Где вы видите искусство? Кривляющаяся гнусь в униформе уличных громил – это искусство, по-вашему?! Нет-нет, и не мечтайте. Спортивные комплексы, скаутские отряды, кружки выпиливания лобзиком и курсы кройки и шитья, – пожалуйста, сколько угодно, в каждом дворе и совершенно бесплатно. С захватывающими экскурсиями по всему свету, кстати. Но беситься, еще и накачиваясь всякой дрянью – не пойдет. Примите и прочее.

– Но человеку нужно перебеситься, пан Данек. И желательно в юности.

– Нет, – рявкнул он так, что Елена дернулась от неожиданности. – Не будет этого! Прогрессоры, а не сопливые наркоманы. Воины, а не косопузые нытики. Ученые, а не шляющиеся по подворотням дебилы. Их боевые подруги, нежные, верные, терпеливые и любящие. Понятно?!

– Ужас. А ваши «Королевские Соколы», караулящие студентов Нового университета и срывающие с них куфии [51] – это что такое?

– Это? Воспитательный процесс. Причем двусторонний. «Соколам» – кстати, они не мои, а королевские, что вполне логично вытекает из названия – нужно куда-то девать энергию. А мы ее просто правильно канализируем. А у ваших сопляков из Нового необходимо культивировать определенные нейронные связи. Например, что куфия – это плохо.

– Таким способом?!

– Вам известно, что «Соколы» их даже не бьют?! – рассердился Майзель.

– Они их унижают. Обзывают «шахидами».

– Замечательно. Вы считаете, что «шахид» – это ругательство?

– Конечно. А что?

– Ничего, – Майзель как-то странно посмотрел на Елену и улыбнулся. – Вам не кажется, что у нас с вами гораздо больше совпадений во мнениях, чем различий?

– Это сейчас неважно, и...

– Это важно, пани Елена. Это просто очень, очень важно. Для меня – обязательно.

– Но у нас с вами очень разные методы.

– Не методы, дорогая. Не методы, – инструменты.

– Вы хотите единомыслия.

– Единодушия.

– Это нереально.

– Возможно. Но я дерусь, потому что дерусь.

– Вы не можете приставить всем свою голову, пан Данек. Даже если вы действительно говорите, – и делаете, – очень правильные вещи!

– А плевать, – Майзель оскалился дерзко и весело.

– А кто не может? Или не хочет? Больные? Неспособные?

– Больных – вылечим. Неспособных – приставим к делу, которое они способны делать, за вознаграждение, позволяющее жить по-настоящему достойно. А кто не хочет... Кто сознательно не хочет... – Майзель пожал плечами.

– Но так не бывает!

– Будет, – он посмотрел на Елену и кивнул, подтверждая собственную правоту, в которой, похоже, был убежден неколебимо. И улыбнулся. – У нас – будет, пани Елена. Уже есть. У нас много денег, дорогая. В том числе и для этого. И мы этого хотим. А значит, сможем.

Елена молча разглядывала его, как экспонат палеонтологического музея. Потом тихо спросила:

– И куда вы нас всех тащите, вы, чудовище?! Вы нас слышите?! Мы же люди, а не пулеметные расчеты!

– Мне некогда, пани Елена, – спокойно, без всякого пафоса, сказал Майзель. – Все вопросы – после победы, дорогая.

– Я не хочу ни с кем воевать. И все остальные, поверьте, еще меньше, чем я!

– Ваш испуг уже миновал?

– Какой испуг?!

– Я о вашей последней книге.

– Ах, Боже мой! Она вовсе не предназначена служить знаменем для крестовых походов, если вы об этом. Я видела несчастных одурманенных людей, а не...

– И что вы собираетесь противопоставить этому дурману? Неделю моды в Париже? Или Каннский кинофестиваль?

– А вы?!

– Мы сначала отправим на корм червям особо рьяных распространителей дурмана, а остальных напугаем нашей мощью и железобетонной правотой так, что им ничего другого не останется, как забыть о своем дурмане и заняться, наконец, настоящим делом.

– О каком таком деле вы все время талдычите, пан Данек?!

– Учить, лечить и защищать. Три главных мужских дела на свете, пани Елена. Все остальное – производные и вспомогательные функции.

– Ну, потрясающе. Просто потрясающе!

– Мне тоже нравится, – Майзель ослепительно улыбнулся.

– Черт подери вас совсем, пан Данек!

– До этого, надеюсь, довольно далеко, если вообще когда-нибудь дойдет. Что? Вы что-то сказали?

– Я так и предполагала.

– Что именно?

– Вы, помнится, обвинили меня в том, что я вас провоцирую. Но вы сами... Вообще все, что вы делаете – провокация. Не так ли?

– Я предпочитаю более обтекаемый термин.

– Какой же?

– Государственное строительство. Это этапы государственного строительства, дорогая. И не только у нас – везде. Государства должны быть удобными, ненавязчивыми и безопасными. Но при этом – сильными и мгновенно реагирующими на проблемы граждан. А одетые, как дервиши, молодые люди с железными болтами в бровях и гайками в носу, слоняющиеся без дела по улицам с баллонами нитрокраски – это проблема. И бандиты повсюду – проблема. И прозрачные границы, через которые сочится в страну всякая мерзость – это проблема. Проблем много, и все их надо решать. Пусть и не сразу. А не жить с ними рядом десятилетиями и уговаривать себя, что это не проблема, а так, мол, прыщик на попке, рассосется. Не рассосется. Как не рассасывается, собственно, нигде. Только у нас. Практически рассосалось, вы не находите? И мы не болтаем, а, как минимум, пытаемся строить это самое государство.

– Я думаю, что это называется – фашизм. Пусть бархатный, но – фашизм.

– У-у... Да ради Бога, дорогая. Назовите это так, как вам больше нравится. Только я думаю, что порядок в стране – это не фашизм, а просто порядок. Порядок и честная власть.

– Разве власть бывает честной?!

– Бывает, пани Елена.

– И каков критерий отличия честной власти от... подлой?

– Превосходная антонимическая пара, пани Елена. В самую точку.

– Я, помнится, как-то обещала вам подыграть. Или вы это обещали?! Черт вас побери совсем, я запуталась! Неважно. Итак?

Майзель улыбнулся, посмотрев на Елену, и покачал укоризненно головой. Что ты так башкой своей драконьей мотаешь-то, свирепо подумала Елена, запутал меня, заморочил, а теперь мотаешь тут башкой, крокодил ископаемый! И добро бы еще, если б я от речей твоих путалась, а ведь путает и морочит меня совсем, совсем по другому вопросу... Господи, испугалась она. Господи, да что же это такое?!

– Итак, все очень просто, дорогая. Подлая власть говорит людям: я буду вас защищать. Я сама все понимаю, все умею, все вижу и всему знаю истинную цену. И отбирает у граждан оружие. А поскольку претензии подлой власти на всеведение и всеблагость смехотворны, – и чем смехотворнее эти претензии, тем подлее власть, – получается фашизм. А честная власть говорит: я не всесильна. Я не всемогуща и не всеведуща. Я буду защищать вас до последнего вздоха, но я не Господь, а всего лишь власть. Поэтому – берите оружие и учитесь владеть им, и смело идите в бой со злом. Я поддержу вас законами и судами, полицией и пенитенциарной системой, но заменить народное чувство справедливости я не могу. Вот вам творение господина Кольта, сделавшее нас всех равными. Возьмите. И будьте гражданами – смело смотрите в глаза негодяев. Через прорезь прицела.

Елена долго молчала, глядя на Майзеля. Пожалуй, королева была права, подумала она. На это трудно что-нибудь возразить.

Но она рискнула:

– И вы поэтому раздали всем подряд оружие?

– Не мухлюйте, пани Елена. Не раздали, а разрешили покупать. По символическим ценам. И изменили законы, касающиеся мер и границ необходимой самообороны. И создали Национальную стрелковую лигу и Национальную гвардию. И покончили с насилием по отношению к безоружным жертвам. Потому что у преступника всегда есть оружие, пани Елена. Всегда, – независимо от того, продается оно или нет, и сколько стоит. А если преступник знает, что вместо крика «помогите» его встретит шквальный огонь, он тысячу раз подумает, стоит ли лезть. И статистика – за нас, пани Елена. Падение уровня преступлений против личности – почти в тридцать раз за десять лет.

– Да-да-да. Американские ценности.

– Кстати, ценности эти не только и не столько американские. В Российской Империи револьвер можно было заказать по каталогу, и почтальон приносил его на дом, а вооруженного насилия было много меньше, чем в Америке. А Швейцария? Вы думаете, нацисты остановились бы у швейцарских границ, если бы не знали, что их встретит полмиллиона вооруженных и очень сердитых мужчин? Да еще на горных тропах?

– Ну, им просто нужны были финансовые рычаги.

– Вы преувеличиваете степень рационализма нацистских вождей, пани Елена. А вот трусами они были самыми настоящими. И, кстати, с демократией в Швейцарии до сих пор дела обстоят совсем неплохо. Несмотря на автоматическую винтовку в каждом – или почти каждом – доме. И с преступностью – тоже проблем куда меньше, чем там, где владеть оружием может только преступник.

– Демократия есть вооруженный народ?

– Только так. А то, что привыкли считать демократией вы, на самом деле ни что иное, как ее тяжелейший кризис. Кризис ответственности, кризис воли, кризис существования, наконец. В этом смысле у нас – самая что ни на есть подлинная демократия. То, что мы сделали – это один из вариантов лечения. Никто не обещал, что лечение будет всегда и для всех одинаково приятным. Для вас, например. Но признаки выздоровления налицо.

– Например?

– Ну, например. Организованная преступность уничтожена?

– Бессудными расправами, насколько я понимаю.

– Обязательно. Законы и суды созданы для того, чтобы держать в узде людей, которые, как минимум, осознают, что законы нарушать плохо! А не для бешеных собак. Для бешеных собак закон один – петля и пуля. Законы более или менее продуктивно работают в условиях стабильности. В переходные моменты они просто не успевают за ситуацией. Это нормально. Но вот в этот момент и требуется взять на себя ответственность и применить силу. Чтобы утвердить верховенство закона. Чтобы все знали – у закона есть разные способы воздействовать на уклоняющихся от его выполнения. В том числе и весьма брутальные. А ваша хваленая демократия только и делает, что носится со всякой сволочью, с бандитами, террористами, маньяками. Вместо того, чтобы дать жертвам право защищаться и прикончить убийцу, насильника, подонка, вы рассказываете сказочку про человеколюбие и сострадание. Я согласен человеколюбить и сострадать, только не бандитам. Примите и прочее.

Он замолчал и вдруг опять улыбнулся:

– Но мы не закончили с нашими достижениями!

– Да перестаньте. Это мы уже много раз слышали. Уровень жизни, порядок на улицах, весь мир дрожит, заслышав грохот сапог королевской воздушной пехоты. Зачем это людям?!

– Ну-ну, дорогая. Мне кажется, что как раз людям-то это ужасно нравится. Им нравятся наши «Мерседесы», «Шкоды» и «Татры», которые стоят в два раза дешевле, чем в Германии, при лучшем качестве. Им нравится, что наши дипломаты разъезжают по зарубежным столицам на сверкающих «Майбахах» с завода в Остраве. Им нравятся наши компактные жилые комплексы со всеми удобствами, которые строятся с невероятной скоростью и отличным качеством на месте клоповников времен Марии Терезии и советских казарм. Им нравятся наши новенькие поликлиники, набитые суперсовременным медицинским оборудованием, бассейны и фитнесс-центры, детские сады и школы с классами по двадцать детей. Им нравится знать– если какой-нибудь чешский турист подерется где-нибудь в баре на другом конце света, а его несправедливо оштрафуют, или, тем паче, задержат без санкции чрезвычайного и полномочного посла и в отсутствие консула, то туда с непостижимой скоростью прилетит рота вооруженных до зубов волшебников в пятнистых вертолетах. И все телеканалы мира совершенно бесплатно покажут захватывающее дух кино про то, как здоровенные парни в костюмчиках хищников из одноименного голливудского блокбастера укладывают мордой в грязь всех, кто не обеспечил нашему гражданину должную защиту и уважение. У него в паспорте написано, что он находится под защитой Королевства? Написано. Там написано «просим оказывать содействие и помощь в рамках действующего законодательства и существующих межправительственных соглашений»? Написано. Так выполняйте!!! А не хотите – заставим, да так, чтобы все остальные наложили полные штаны. Вот такая у нас теперь страна, пани Елена, – Майзель торжествующе усмехнулся.

– Вы делали это в первую очередь для того, чтобы обеспечить правовую базу для своих разбойничьих операций и обезопасить себя лично и своих помощников!

– Обязательно. Но досталось это всем без исключения. Я вам больше скажу – так и было в самом начале задумано. И поверьте, – людям это нравится.

И мне это нравится, подумала Елена. Мне это до того однажды понравилось, что я чуть с ума от радости не сошла. Когда твои действительно похожие на ночных дьяволов десантники свалились на нас в Венесуэле, отбили у мартистов и вывезли всех – и этих несчастных детей, и священника, и медичек, и монахинь, и меня – в Каракас. Я была так рада, что готова была всех их расцеловать и не только. Потому что если бы не они... И этих партизан они не просто... Как кур, вертолеты, истребители, настоящая мясорубка, это же был просто ужас, что такое! И как они там оказались, черт побери вас всех совсем?! Ну, так что с того, что Ботеж позвонил в МИД? Армия МИДу не подчиняется! Подумаешь, журналистку какую-то, которая еще, ко всему прочему, у короля, как кость в горле, убивают где-то на краю света! Риск – часть профессии, как ни крути. Мой-то телефон в любом случае уже не работал. Мы потом гадали-гадали, считали-пересчитывали – получилось, что чистого времени меньше пяти часов им хватило, чтобы нас найти и до нас добраться. И вытащить! Какие же мы были там грязные, несчастные, голодные уже не знаю какие сутки, полумертвые от усталости, искусанные какими-то тварями, я даже не помню, как они называются! Как сказал этот ротмистр... Гавел его звали? «Работа такая, пани Елена». Я тогда, наверное, впервые задумалась, что, почему и зачем. Правду говорят, – пока тебя лично не прихватит... Господи, да что же это такое?!

Ботеж не то, чтобы отказался это напечатать. Ну, никак это в формат журнала не втискивалось. Елена сделала это прямо в очерке. А потом, примерно через месяц, случайно встретилась с министром в театре. Они проговорили весь антракт и второе отделение. Удивительно тонкий, воспитанный, блестящий, совсем не похожий на надутого бюрократа и королевскую куклу человек. И в ответ на ее благодарность он сказал – спокойно улыбаясь – те же самые слова, что пробурчал и смущенный ротмистр Гавел: «Работа такая, пани Елена».

– Нравится, – кивнула Елена. – Я знаю.

– Вот видите, – Майзель просиял. – Им нравятся наши двадцать или сколько их там бесплатных кабельных каналов в новехоньком японском телевизоре высокой четкости размером метр на метр пятьдесят по цене дорожного фена. И каких каналов! География, спорт, научные новости, все красоты мира, любовь, приключения, подвиги – ну, и эротика, конечно, куда же без этого. И никаких мерзопакостно кривляющихся пидоров, репортажей из заднего прохода, пип-шоу и прочей гадости. Они не могут это смотреть, даже если и захотят, потому что их телевизор не понимает стандарта трансляции. Им нравится, что немцы и поляки, французы и британцы ломятся сюда, как на вокзальный буфет, и покупают такие же телевизоры и пакеты спутниковых ресиверов к ним, чтобы выкинуть на помойку свое собственное ужасно свободное и абсолютно никем не контролируемое телевидение. Никем, кроме тупых зажравшихся извращенцев, стяжателей и педерастов, сросшихся с вашей хваленой парламентской демократией так, что не оторвать без потоков крови. И фильтрованный Интернет без разверстых гениталий, свастик и лезущей из каждого пикселя рекламы им тоже, как ни странно, нравится. Не нравится это все интеллектуалам. Это, видите ли, тоталитаризм. Ущемление свободы. Промывание мозгов.

– А разве нет?

– Обязательно, дорогая. Вы думаете, добиться того, чего мы добились, можно было бы без повседневной и кропотливой идеологической работы? Без идеи, без нравственного стержня невозможно ничего полезного сделать. Нам некогда ждать, пока люди научаться разбираться, где хорошее, а где плохое. Мы предпочитаем наклеить ярлыки заранее. Мы не позволяем людям бездумно набивать себе брюхо и подглядывать в замочную скважину за чужими совокуплениями.

– Да-да. С совокуплениями в ваших мелодраматических боевиках, густо приправленных казарменным юмором вроде «я скоро вернусь, детка», и сказках про неземную любовь, – того, действительно негусто. Ничего не могу сказать. Но столько времени жевать такую однообразную жвачку.

– Да? А мне наше кино нравится. Мы даже делаем его в Голливуде. Причем так делаем, что весь мир смотрит, затаив дыхание, эпос о Святом Вацлаве, о княгине Либуше, о Валленштейне. И боевики, как вы изволили выразиться, у нас очень даже зрелищные. И вы совершенно напрасно не подготовились к разговору о них. Ведь их герои – это чаще всего учителя, доктора и священники, которые обнаруживают очередную ипостась всемирного зла и немедленно кидаются с нею сражаться. И через некоторое время, разобравшись с предыдущим злом, на помощь нашему герою – или героине – приходит могучая армия маленькой, но гордой и великой страны. И все заканчивается победой добра и неизменным поцелуем в диафрагму. Потому что так хочется всем, даже если в действительности так далеко не всегда происходит.

– И вам тоже так хочется?

– А что в этом странного?!

– И вам не скучно?

– Ни капельки, – оскалился Майзель. – Жизнь и кинематограф должны слиться с реальностью в единое целое, в новую реальность, где хорошие парни разрывают плохих на мелкие кусочки, а любовь всегда побеждает все, даже смерть.

– Вы просто мифотворец.

– Ну, моя страсть к мифотворчеству не должна удивлять вас, пани Елена. Я сам, в некотором роде, миф. Вам и правда скучно это смотреть?

– Нет, – подумав, Елена отрицательно мотнула головой. – Мне становится скучно потом, когда я начинаю анализировать увиденное. А в процессе просмотра... Нет. Это действительно сделано очень профессионально, красиво и добротно. И музыка там по большей части чудесная. И смотреть это приятно. Хотя мне и не нравится это.

– Почему?

– Это примитивно. Жизнь гораздо сложнее.

– Конечно. Сложнее, потому что мы все чрезмерно амбивалентны и мало требовательны к себе. А так быть не должно.

– Даже большевикам не удалось выковать новую породу людей, пан Данек.

– Мы не куем новых людей, пани Елена. Мы сдуваем мусор с тех, что есть.

– Да так не бывает, черт подери вас совсем!

– Так будет, пани Елена. Потому что всем это нравится. И потом, как насчет демократии? Если большинству нравится, то меньшинство просто обязано подчиниться.

– Перестаньте паясничать. Люди просто не понимают, к чему все это приведет.

– И к чему же?

– К тому, что это чудесно, пока у вас есть деньги на эксперименты. А когда ваши деньги закончатся? Стоп, машина? Отнюдь. Слишком увлекательно. Слишком далеко зашло. Однако все ваши игрушки невероятно дороги, пан Данек. И деньги на них придется взять у этих самых людей. И что тогда?

– Ага. Дорогая, у вас проблемы с арифметикой. Вы представляете себе, сколько стоит подобный проект образцового государства?

– Ну, предположим.

– Предположим или представляете? Только честно.

– Честно – не представляю. Конкретных цифр, я имею в виду. Но догадываюсь, что безумно дорого. Это сейчас не важно.

– Ошибаетесь, пани Елена. Важно, и еще как. Так как насчет цифр?

– У меня нет под рукой статистического справочника. Я не готовилась сегодня говорить с вами на темы, касающиеся структуры государственных финансов. Кроме того, вы не хуже меня знаете, что есть ложь, наглая ложь и статистика. И сам черт ногу сломит разбираться, где кончается в Чехии госбюджет и начинаются личные средства королевской семьи, где кончаются они и где начинаются ваши. И что на самом деле чего стоит!

– Я вам легко скажу, что чего стоит. За последние полтора десятилетия на научные исследования в области информатики, биологии и биокибернетики, генетики, климатологии и альтернативной энергетики было потрачено больше двух триллионов крон, что составляет никак не меньше триллиона долларов. Результат... Да вы сами видите. То, что вы продолжаете ездить на ржавом вонючем французском корыте, не говорит ни о чем, кроме как о вашем удивительном упрямстве, достойном, право, куда лучшего применения.

– Не трогайте моего «пыжика», – обозлилась Елена. – На чем хочу, на том и езжу. Я люблю свою машинку и поменяю ее только тогда, когда она сломается! А не тогда, когда вам захочется всучить мне новую игрушку, как вы поступаете со всеми остальными, понятно?!

Наклонив на бок голову, Майзель полюбовался Еленой, преисполненной праведного гнева. Судя по всему, ему понравилось, потому что он приподнял правую бровь и хитро ухмыльнулся:

– А как насчет экологии, дорогая? Вам еще не надоело платить налог? Ну, ладно, ладно, что выросло, то выросло. Итак. На реорганизацию госаппарата и реструктуризацию внешнего долга, который на сегодняшний день отсутствует, – порядка ста миллиардов крон. На переоснащение, переобучение, реструктуризацию армии, спецслужб и полиции – еще четыреста миллиардов. На создание национальной гвардии – пятьдесят миллиардов. Добавьте сюда реформу здравоохранения, коммунального хозяйства, пенсионную реформу. Вы что же, всерьез полагаете, что эти средства можно получить в виде налогов с населения страны?

– Да, но откуда тогда...

– Когда у государства триста миллионов населения, оно может позволить себе высокие налоги и прочие виды затяжного самоубийства. У нас ситуация совершенно другая. У нас всего двенадцать миллионов населения, с нулевым практически приростом. Невероятными усилиями нам удалось добиться – в рекордные, заметьте, сроки – его простого воспроизводства. Без всякой иммиграционной составляющей, кстати. Но даже если нам удастся за двадцать лет удвоить население страны, это не принесет казне ни геллера. Расходы на детские учреждения, здравоохранение и прочее сожрут все. Потому что иначе население, – черт возьми, я так не люблю это слово! – не будет расти, люди просто не станут рожать детей, потому что прямой животной необходимости в этом нет, как сто или двести лет назад. Это раньше, когда два, а то и три поколения одной семьи жили если не в одном доме, то на расстоянии вытянутой руки друг от друга, и, чтобы тянуть хозяйство, нужны были работники. Сейчас все совсем иначе. Сейчас, чтобы люди рожали детей, они должны очень сильно любить друг друга, хотеть этих детей друг от друга и понимать, что дети – это сокровище и будущее нации. И иметь возможность жить при этом с чувствами и удовольствиями, – а иначе не захотят этого люди. Не пускаться во все тяжкие, а иметь простые человеческие удовольствия. Съездить зимой в Шумаву на недельку, весной или осенью – в Париж или Лондон на экскурсию, летом – поваляться дней десять на чистейшем хорватском песочке и поплескаться в теплой, как парное молоко, адриатической водичке. И мы это знаем. И делаем все возможное и невозможное для того, чтобы именно так все и обстояло. И поэтому тоже никогда не планировали запускать руки в карманы людей. Ведь получим мы для нашего государства три или пять миллиардов, не играет ровным счетом никакой роли. Ему нужно гораздо больше, дорогая. Не пять и не десять. Не двадцать и не тридцать. А больше! Поэтому придумана и запущена совершенно другая схема, которая эти деньги и приносит.

– Налоговый рай?

– Да, моя дорогая, да, разумеется! Сначала. А потом мы просто изъяли и продолжаем изымать излишки.

– И вас не волнует, что эти деньги отняты у других людей в других странах, которым нечего есть оттого, что вы переманили капиталы к себе?

– У них есть свои государства. Пусть они думают об этом. Если их государствами руководят идиоты, которые позволили себя так легко обвести вокруг пальца, мне все равно. Это во-первых. Во-вторых, корпорации нигде и никогда не платили налогов, а мы заставили их это делать. А в-третьих, я не могу дотянуться одновременно до всех. Дойдет и до них очередь.

– И сколько из них должны умереть, прежде чем дойдет очередь?!

– Пани Елена, я уже говорил – даже Всевышнему не удалось создать систему со стопроцентным КПД. Я всего лишь человек. И потом. Нет никакого смысла кормить людей рыбой. Нужно научить их делать удочки и ловить эту самую рыбу. А если вы накормите кого-нибудь один разочек рыбкой, он уже никогда от вас не отстанет. И когда вы сообщите, дескать, рыба кончилась или перестала быть бесплатной, то он придет в неистовство и немедленно попытается изготовить свою обычную привычную рыбку на обед из вас, пани Елена. И тогда вы завопите: а где моя королевская воздушная пехота, какого черта она там копается!?! Дорогая, мир несовершенен. Мы пытаемся его слегка улучшить, сделать его чуточку удобнее и хоть немного безопаснее. Для всех. Только одна просьба – не мешать. И помогать тоже не надо, все равно толку от вас никакого, одно словоблудие и рефлексии.

– Как все у вас простенько!

– На словах – конечно. Да и на деле, поверьте, не намного сложнее. Нужно только знать, чего, собственно, ради. И тогда все встает на свои места вроде как даже и само собой. Дело не только в гениальной налоговой политике нашего монарха. Мы создали – опять же в кратчайшие сроки – свой собственный, во многом уникальный вариант общественно-политической формации. У нас нет ничего похожего на так называемый «капитализм». У нас люди с удовольствием работают и зарабатывают деньги, потому что у них никто эти деньги не отбирает. У нас работают лучшие ученые планеты, потому что им здесь лучше платят, здесь чисто, красиво и Европа. И отсюда можно на новеньком автомобиле с расходом полтора литра бензина на сто километров съездить на выходные в Париж или Вену, Берлин или Варшаву, Флоренцию или Монако. И воздух здесь чище, чем в Калифорнии. И не трясет через день. И мы обломали рога всякой дряни и заставили их выложить деньги, заставили работать на нас!

– Как вам удалось проделать эти шулерские трюки с корпорациями?

– Подлог, коррупция, шантаж. Три кита современного бизнеса, как я его понимаю, дорогая пани Елена.

– Прекратите юродствовать. Я вполне серьезно спрашиваю.

– А я вполне серьезно вам отвечаю, – усмехнулся Майзель и покачал головой. – Вы все еще не понимаете, пани Елена, или не хотите никак понять. Корпорации! Они разнесли вдребезги весь мелкий бизнес, ту самую основу народовластия и гражданского общества, о которых столько слез. А потом те жалкие гроши, вырученные людьми за продажу корпорациям возводимой столетиями инфраструктуры, корпорации отняли еще раз – рассказав сказочку про биржи и акции. И раскрасили все вокруг в корпоративные цвета. И стали вопить, что это они все построили и создали. И стали платить себе за это зарплаты в десятки миллионов долларов и евро. А из тех денег, что они платят людям за труд, они же и оставляют десятку в месяц на неописуемый разгул, образцы которого просовывают через говорящий ящик с цветными картинками прямо в мозги, начиная с младенческого возраста. А потом – захотели стряхнуть все вниз еще раз, как столбик термометра, чтобы потом чуть-чуть приподнять и опять вопить, что это они спасают весь мир, а мы – враги свободы и демократии, бандиты и мафиози. Только на самом деле наоборот. Это они – бандиты. Это у них нет ничего святого. Это они покупают себе траченную молью мазню за миллионы. Это они строят себе дворцы, в которых не живут, и яхты, каждая из которых стоит, как школа или детский сад, и плавают на них две недели в году. Это они были неподсудны и непогрешимы, потому что купили все. Думали, что все. Это не я, пани Елена. Я просто раздал обратно все, что было можно. Пока только здесь. Я – не они. Пожалуйста, не путайте меня с ними. Они хотели сожрать меня за то, что я не такой. Они натравили вас на меня, сказав, что я ненавижу благотворительность и убиваю выдающихся благодетелей. Только не вышло. Это я жру их с кашей на завтрак. Это я пускаю на дно их золоченые кораблики. Это я вышибаю им мозги, как только мне предоставляется такая возможность. Это я забираю себе их любимые игрушки и пускаю их в настоящее дело, а не на раздачу бесплатного горохового супа. Я еще не до всех добрался, понятно. Но доберусь.

– И каким образом?

– Дорогая, есть такой специальный термин, называется «враждебное поглощение». Мы виртуозы этого дела. Этим мы и занимаемся. Всегда занимались. Не трогая при этом ни мелкий, ни средний бизнес, а, напротив, обеспечивая ему наилучшие условия для конкуренции, потому что конкурировать с корпорациями немыслимо. Потому что корпорациями управляют плохо, и сами корпорации очень плохо управляют всем остальным. А мы просто наводим порядок. Ну, взять тот же «Ambrow Chemicals», например. Огромнейший химико-фармацевтический концерн. Толпа жадных, как вороны, «топ-менеджеров». Гора отчетности. Купленные-перекупленные аудиторы. Ну, это так, к слову. Это было давно, но сути не меняет. Путем не слишком сложных переговоров с рядом членов совета директоров мы протащили идею создания филиала здесь, у нас, и предложили им красивую схему увода средств от налогообложения в Америке и других странах. А у нас, как вы помните, налоги – всего четыре процента с чистой прибыли! В первый год мы сделали по их разумению, чем они остались страшно довольны. А вот на второй год мы приготовили целый букет сюрпризов. Во-первых, выяснилось, что их юристы, так сказать, проглядели тот факт, что налоги мы взимаем не с прибыли филиала или отделения, а с прибыли всей компании.

– Что значит – проглядели?! Как можно такое проглядеть, что вы несете?!

– Ну-ну, дорогая, – весело оскалился Майзель, – не нужно так переживать. Разумеется, никто ничего не проглядел. Просто юристы получили новые бумаги и соответствующее вознаграждение. Неужели вы думаете, что эти деятели, которые шляются по презентациям, накачиваются шампанским по три тысячи долларов за бутылку, трахают манекенщиц и надувают щеки на заседаниях советов, изображая из себя гениальных предпринимателей, сами читают договоры? Если да, то вы непростительно наивны.

– Да вы... вы просто мазурик какой-то!

– Обязательно.

– А остальные?!

– Я неистощим на криминальные выдумки, пани Елена.

– И что, никто об этом не узнал?!

– Нет. Потому что те, кто должен был растрезвонить на весь свет о том, что я мошенник, тоже получили свою порцию рекомендательных писем за подписью князя Хованского. Или компромата. Или стали тяжелее на несколько десятков граммов, что вызвало у них непреодолимое желание лечь поглубже в землю.

– Дальше.

– Дальше все просто. За долги конфискуются активы, подписываются соответствующие бумаги, в совете директоров и наблюдательном совете появляются наши люди. Все. Очередной оплот империализма у нас в кармане. Разумеется, без поддержки и одобрения нашего обожаемого монарха было бы куда проблематичнее. А так... Воевать с нами – занятие ох, какое небезопасное. А все хотят жить и заниматься любовью, дорогая.

Кроме тебя, похоже, подумала Елена. Но озвучивать эту мысль не стала.

– Ну, допустим. А потом?

– Потом концерн начал вдруг платить налоги – и у нас, и в Америке, и в Германии, и в Индии – и снизил в разы дивиденды по акциям. А потом сократил в разы цены на конечную продукцию. Что, разумеется, вызвало биржевую панику. Возникла цепная реакция, в ходе которой мы взяли под свой контроль то, что считали нужным, укрепили крону и посадили своих людей в исполкоме ВТО. Ну, это так, в общих чертах, пунктиром. На самом деле, вы же понимаете, все было совсем не так легко, быстро и просто.

– Да уж, – Елена вздохнула. – Вы, оказывается, страстный поклонник Тобина [52] . Вот уж никогда бы не подумала!

– Проблема мистера Тобина в том, что он не предложил никакой схемы реализации своей чудесной идеи. Доверить ее реализацию существующим правительствам и благотворительным организациям – это анекдот, причем не смешной, а похабный. А мы создали структуру, которая этим занимается весьма успешно.

– Пока что вы успешно всех подмяли под себя. И устроили империю в Африке. И...

– Нужно опереться на что-то, пани Елена. Нельзя работать в воздухе. И у нас есть приоритетные направления. Мы не можем успеть везде. К сожалению. Наша стратегия – это поддержка наших сукиных сынов, охрана и поддержка христианских миссий. Этим занимается государство. А мы добываем на это деньги. Все просто, пани Елена.

– Да. Куда уж проще!

– Дорогая, другой схемы – эффективной схемы, я имею в виду – просто не существует. Если бы это было не так, мне было бы уже известно об этом. Теперь вы понимаете, как и почему мне часто мешает ваша хваленая свобода слова?

– А то, что вы здесь, в Чехии, устроили?!

– А что такого ужасного мы устроили? Мы вообще не вмешиваемся в местное самоуправление, мелкий и средний бизнес занят своим делом. Это вам не нравится наша внешняя политика. А мы ее не собираемся никому продавать. Это не конфетка. Во всех смыслах. Но результат... Результат все скоро увидят. Совсем скоро, пани Елена, поверьте, – и Майзель опять продемонстрировал ей свою драконью улыбочку.

– Но вы сами – корпорация!

– Мы имеем форму корпорации. Потому что эта форма эффективна. Но мы – никакая не корпорация. Мы – инструмент перераспределения излишков и применения этих излишков для достижения нашей цели. А форма... Законы термодинамики никто не отменял, дорогая. Мы сделаем это первыми.

– Ну конечно. Робин Гуд на новом историческом этапе.

– На самом деле он был вовсе никакой не бедный рыцарь, а цирюльник Ричарда Львиное Сердце, и звали его Рафа Гудкин, родом с Подольщины, там тоже такие леса...

– Мое чувство юмора, видимо, не столь безгранично, как ваше, пан Данек.

– Вы обиделись? – встревожился Майзель.

Ей даже показалось, что он как-то уж слишком встревожился, но Елена прогнала от себя это ощущение:

– Нет. Но эта шутка – если это шутка – отдает таким густопсовым юдофобством, что мне это неприятно.

– Это в первом приближении. А во втором... Я надеюсь, вы это поймете когда-нибудь. Извините. Я вас перебил.

– Меня невозможно сбить, если я не поддамся.

– Я понимаю корни вашей иронии, пани Елена. Гораздо лучше, чем вы думаете. Только я все равно приду к намеченной цели, потому что я к ней приду.

– И какова же эта цель?

– Пани Елена?!

– Ничего-ничего. Повторение – мать учения. Для того, чтобы заставить меня поверить в вашу искренность, вам предстоит попотеть, дорогой пан Данек.

Он посмотрел на Елену, усмехнулся.

– Моя цель очень просто формулируется, пани Елена. Я хочу, чтобы моя цивилизация была повсюду. Не только в Европе и Северной Америке, – везде. Чтобы поезда и автобусы ходили каждые пятнадцать минут в самые забытые Богом уголки. Чтобы у всех было много чистой воды, здоровой и вкусной пищи, дешевого электричества, доступной связи и свободного времени для души и любви. Чтобы все дети были желанны и любимы. Чтобы на каждые десять семей было по доктору и учителю. Чтобы люди прекратили убивать друг друга из-за пустяков. И чтобы тех, кто этого не хочет, – или хочет не для всех, – считали преступниками и поступали с ними соответствующим образом.

– И для того, чтобы воплотить эту прекрасную мечту в действительность, вы убиваете и разбойничаете, занимаетесь подлогами, финансовыми махинациями, рассылаете во все концы света войска?!

– Да. Обязательно. Именно для того. Потому что был момент, когда наша цивилизация утратила один из важнейших своих качеств – желание расширяться. И вместо того, чтобы нести свет, решила рубить капусту, ведь так проще и на самом деле выгоднее. А ее интеллектуальная элита выдохлась и успокоилась. И обратила свой взгляд внутрь себя. Взгляд на себя – это очень важно, но без экспансии нет жизни. Это как человек: перестал ходить, лег на диван и отвернулся к стенке, – и умер через две недели. Оборона – смерть восстания, пани Елена. А мы – мы всего лишь передовой отряд нашей цивилизации.

Печально улыбаясь, Елена посмотрела на него, покачала головой.

– Вы хотите сказать, что, учредив империю в Африке и усадив на трон этого кровавого деспота Квамбингу, вы...

– Кровавый деспот, – Майзель захохотал. Елена вынуждена была остановиться, пережидая его веселье. Оно оборвалось так же неожиданно, как и началось: – Этот, как вы его назвали, кровавый деспот покончил с коррупцией в стране, где тридцать лет – тридцать лет, дорогая, вы только вдумайтесь в эту цифру! – шла гражданская и племенная бойня. И страна рванула так, что...

– Куда бы она рванула без вашего контроля и финансовых вливаний?!

– Мы всего лишь поддержали его, политически и материально. Я же не виноват, что человеческий материал, доставшийся Квамбинге, замечательно поет и пляшет, но слабо приспособлен к производственно-хозяйственной деятельности. А теперь... Впрочем, у вас будет возможность лично во всем убедиться.

– Ну, хорошо. Предположим на минутку, что это так. Только предположим, повторяю. Как соотносится с вашими декларациями о всеобщем благе торговля оружием? Причем с такими режимами, от преступлений которых просто волосы на голове встают дыбом? Это ведь вы контролируете американские и не только американские компании, которые торгуют оружием на десятки миллиардов долларов ежегодно?

– Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда, – по-русски продекламировал Майзель. Елена нахмурилась от неожиданности. И это он знает, подумать только! А Майзель продолжил по-чешски: – Дорогая, у меня нет для вас других людей. Приходится иметь дело с весьма посредственным человеческим материалом. Погодите, мы сейчас доберемся до сути. Торговля оружием – замечательный инструмент. Приносит просто чертову уйму денег. А совсем смешно становится, когда в направляющийся к покупателю транспорт с танками и установками залпового огня влетает ракета, кстати, совершенно ниоткуда, и несколько сотен миллионов долларов, жалобно булькнув, идут ко дну. Или он случайно заходит в Страндхук или Луамбу, чтобы поправить здоровье экипажа и пополнить запасы, а там его – интернируют.

– Это вообще какая-то чушь. Дракон, сам себя кусающий за хвост?!

– Это не чушь. Это игра в одни ворота. В мои ворота. В наши ворота, пани Елена. Мы продаем тридцать процентов оружия и семьдесят процентов воздуха. И это оружие будет работать только тогда, когда мы этого захотим. А мы, разумеется, не захотим.

– Вы что, издеваетесь надо мной?!

– Да нисколько. Мы контролируем наше оружие, проданное и непроданное, всегда и постоянно. Оно замечательно функционирует на учениях и ярмарках. Влетает куда надо и упоительно громко и красиво взрывается, разнося все, что надо, на мелкие кусочки. А если оно не работает в действительности, так это покупатель невнимательно прочел инструкцию. Она такая сложная и написана на английском языке.

– И что, все это кушают, вы хотите сказать?!

– А куда же им деваться, дорогая? У нас дешево, мы поставляем запчасти и инструкторов. А то, что наши инструкторы потом берут под контроль местную армию, это, право, дело житейское.

– Вы действительно мазурик какой-то!

– Обязательно, пани Елена. И еще одно «но» есть в нашей схеме торговли оружием. Этим оружием с нами воевать невозможно. Даже если удастся получить над ним стопроцентный контроль. Потому что мы находимся на другом технологическом этапе развития. На порядок, а то и на два впереди. И это оружие против нас – груда бесполезного железа. У нас есть самолеты размером с колибри, которые могут сутками находиться в воздухе, и боевые роботы размером с муравья, которые могут заползти куда угодно и замкнуть или взорвать все, что нам надо. И боевые элементы размером с бактерию, которых мы можем очень быстро и с крайне низкими затратами материальных и людских ресурсов доставить в считанные часы в любую точку планеты. И много еще чего, о чем я сам имею весьма смутное представление, потому что я не физик и не кибернетик, а скромный финансовый советник, инвестор и управляющий.

Какой ты инвестор и управляющий, печально усмехнулась Елена. Ты Дон Кихот, начитавшийся фантастики и случайно нашедший вместо Росинанта, ржавой спицы и тазика для бритья – космический корабль, штурмовой пулемет с тау-оптикой и экзоскафандр. И чертову уйму денег. Только вот твоя Дульцинея... Господи, да что это такое со мной, не на шутку перепугалась Елена.

– К сожалению, совсем без людей на войне обойтись невозможно, – Майзель вздохнул и совершенно обычным, таким человеческим жестом провел пальцами по лбу. – Поэтому у нас есть армия.

– Зачем же вам такая армия?! Столько людей? Да в стране просто в глазах рябит от военных!

– Потому что мы с нашей армией должны уметь выиграть любое сражение, пани Елена. Выиграть легко, не потеряв при этом ни одного бойца. И мы в самом деле способны разнести в клочья любые вооруженные силы, потому что такого боевого духа и такой боевой мощи нет ни у кого на этой земле. К сожалению, мест, где нам приходится воевать, пока еще слишком много, чтобы перевести дух. Люди устают, пани Елена. Когда видят весь ужас и кровь, которые они видят... Им нужно отдыхать. Их нужно менять как можно чаще, не теряя боевых позиций. Мы могли бы, в принципе, обойтись каким-нибудь десятком тысяч бойцов, но тогда им пришлось бы сидеть в дерьме безвылазно. Это вредно и опасно. Поэтому армия работает вахтовым методом. И поэтому должна быть большой. Огромной. К сожалению.

– Надо же. Я и не думала, что вы такой заботливый.

– А как же иначе? Вы представляете, во что нам обходится боевая и тактическая подготовка рядового, которого мы упаковали в экзоскафандр? А сержанта? А офицера? А летчика или моряка? Мы бережем наше имущество. Ничего удивительного в этом нет. И люди в армии хорошо это знают и платят нам той же монетой, выкладываясь до последнего. И мы побеждаем. Всегда.

– Но вы же не воюете по-настоящему.

– То есть?

– Ни одной настоящей войны. Столкновения. Конфликты. Ограниченные операции. Почему?

– Потому что большая война с обязательной военной победой без возможности контролировать побежденных – это большой политический провал. Катастрофа. Это недопустимо. Нам насилу удалось уговорить наших друзей в Вашингтоне не начинать войну с Ираком.

– Вы испытываете нежные чувства к Хуссейну? Или к иракцам?

– Я испытываю нежные чувства к состоянию стабильности, пани Елена.

– А как же курды?

– Ему нечем и неоткуда бомбить их больше ипритом. А снести башку Хуссейну нам ничего не стоит, пани Елена. Только потом что? Шиитские аятоллы? Или война Кусая с Убеем?

– Но это все равно будет. Хуссейн не вечен.

– А к тому времени мы подготовимся. По-настоящему подготовимся. Хусейна я ненавижу больше, чем даже, возможно, вы, потому что знаю в деталях о его преступлениях. Но я знаю и другое – если убрать его, будет еще хуже. Хотя иногда кажется, что хуже невозможно. Хуссейн – это кусок дерьма, пани Елена. Но это кусок твердого дерьма, на котором пока еще можно стоять, пусть и зажав нос. А если его выдернуть, то из бочки хлынет поток дерьма жидкого, который сметет все на своем пути. И придется воевать так, что всем вам небо с овчинку покажется.

– А вам?

– А я не боюсь крови, пани Елена. Ни своей, ни, тем более, чужой. Но мне все равно жалко наших. Даже экзоскафандры – это не волшебная палочка и не живая вода. Война с Хуссейном будет ошибкой. То есть хуже, чем преступлением. Поэтому мы и отменили санкции. Мы лучше будем продавать ему оружие и постепенно брать под контроль армию и силовиков.

– А потом?

– А потом посадим на его место какого-нибудь кровавого деспота вроде Квамбинги.

– И где же вы такого найдете?!

– Не знаю, пани Елена. Но мы ищем. Вы можете себе представить, что это такое, – найти черную кошку в темной комнате, особенно, когда ее там и в помине нет? Но мы ищем. И найдем. Обязательно.

– И как вы умудряетесь это контролировать?

– Что?

– Того же Квамбингу, например. Это же неуправляемое чудовище, боевой слон, объевшийся не знаю чего!

– Ну-ну, дорогая, полегче, полегче. Как-никак великий монарх, собиратель земель.

– Так как?

– Просто, дорогая. Я круче.

– То есть?

– То есть он не всегда может отрубить человеку голову одним ударом меча. Ему нужно встать в стойку, размахнуться... А мне не нужно. Я это делаю практически из любого положения.

– Что?!?

– Ох, да расправьте вы лицо, ради Бога! Ну, я должен, понимаете, пани Елена, я должен! – ей показалось, что он почти кричит. – Если я не буду таким, это не кончится никогда. А если буду, то с его сыновьями я смогу уже разговаривать. Не доказывать каждую секунду, что я круче, а разговаривать. Ради этого. Ради этих мальчиков. Иначе нельзя.

– Ужас.

– Что?

– Ужас. Я вам почти верю. И это ужас.

– Да? А мне нравится, – он совершенно по-мальчишески усмехнулся. И снова сказал совершенно серьезно: – Мы побеждаем всегда. Но любая победа легко превращается в поражение, если не удается обратить противника в свою веру, привить ему свои ценности, навязать свои взгляды на жизнь, на историю, на культуру. Пусть с местным колоритом, но свои. И для этого нам нужна еще одна армия. И справиться с этой задачей может лишь Церковь.

– Ах, вон что! И ваша трогательная дружба с понтификом?!.

– И инструмент, и цель. Одновременно. Ну, в первую очередь, просто дружба. Потому что если друзья тебя не понимают, то кто поймет?

– Но почему именно католики?

– Ну, во-первых, потому, что, как я уже, кажется, говорил, понятие прогресса в том варианте, в котором мы привыкли его видеть, неразрывно связано с христианством. И с Церковью, как с институтом его распространения и практики. Во-вторых, потому, что католики – единственная вменяемая религиозно-идеологическая система, построенная по принципу военной иерархии и в значительной степени отвечающая моим практическим задачам. А мои задачи в значительной степени соответствуют их задачам. И мои ресурсы им очень кстати. А мне – их. Такой вот у нас очень продуктивный, на самом деле, симбиоз получается.

– И Рекатолизация в стране – тоже?

– Обязательно.

– Кстати, я давно хотела спросить. А что это за перстень? Фамильная драгоценность рода Майзелей?

– Нет. Это подарок понтифика, – такой старинный церковный обычай: перстень, как награда и верительная грамота.

– Можно взглянуть? Оно хотя бы снимается?

– Конечно, – Майзель легко снял кольцо и протянул Елене.

Это было массивное золотое, очень мужское, кольцо, смотревшееся на его руке довольно диковато – черный сапфир с вытравленным Ватиканским гербом, глубоко утопленный в сердцевину овала, напоминающего печать, а по окружности – надпись по-латыни. Разобрать ее Елена даже не трудилась, – шрифт мелковат, да и, признаться, латынь она успела основательно подзабыть:

– Это какое-нибудь указание для посвященных?

– Почти угадали, пани Елена. Здесь написано «Лучшему из друзей Святой Церкви Господа Нашего Иисуса Христа».

– Какая симпатичная формулировка. Наверняка придумана специально для вас.

– Возможно. Мне приходилось бывать в ситуациях, когда эта штука помогала мне добиваться интересных результатов от людей, для которых подобные слова что-нибудь да значат.

– Но сами-то вы...

– А при чем тут я?! Я что, для себя все это делаю?! У меня есть все, что мне нужно. Моему телу, я имею в виду. Да и для души, знаете ли, немало. Большое, настоящее дело. Настоящие, верные друзья. Не так плохо, на самом деле. Грех жаловаться.

– Ну, предположим. Это довольно-таки впечатляет. А что вы делаете с теми, кого не устраивает ваша схема?

– Ах, вы знаете, дорогая, – ласково проворковал Майзель. При этом он сверкнул глазами и оскалился так, что у Елены екнуло в груди.

– Одним ударом, – Елена вздохнула и, прикрыв глаза, покачала головой. – Все еще никак не могу в это поверить. Понятно. А откуда эти режимы берут деньги на то, чтобы покупать у вас все?

– У меня, пани Елена. Моя финансово-кредитная сеть обслуживает эту задачу. Четко, эффективно, быстро, красиво. Им нужны деньги на оружие. Что ж им, разрешать для этого работорговлю и наркоторговлю? Ничего подобного. Кредиты! И они у меня в кармане. Вот тут, – Майзель похлопал себя по груди в области нагрудного кармана пиджака.

– Но чтобы заполучить узлы этой сети, вам пришлось пойти на преступления. В том числе и на убийства, как я понимаю. И вам это, как я тоже понимаю, нравится.

– Ну, дорогая. Разумеется. До какой-то степени. Разве тупые и жирные капиталистические свиньи отдали бы просто так, за здорово живешь, структурные компоненты своей системы? Мое счастье в том, что я не испытываю ровным счетом никаких угрызений совести по этому поводу. И я не разорял людей. Я пришел в этот бардак, когда денежки уже лежали в кубышке. И просто навел порядок. Все, кто был достаточно жаден и глуп, получили свои денежки и остались довольны. А те, кто был недостаточно глуп, чтобы не понять – заваривается какая-то каша, и захотел урвать свой куш, – получили место на кладбище или в колумбариуме. Нет никакого куша. Нет дворцов на Ривьерах, нет «бугатти» в гаражах, нет бриллиантов и изумрудов в подвалах, нет Рафаэлей на стенах. Ничего этого нет. Есть только работа. И чтобы эта мразь не мельтешила у меня под ногами и не мешала мне работать, пришлось ее вычистить.

– Ах вы, бедняжка.

– Не нужно, пани Елена. Конечно, я не питаюсь черствыми булочками и не хожу в лохмотьях. И на велосипеде тоже не езжу. Но это неудивительно, поскольку вся конструкция держится на мне. И на нашем государстве, пока на то есть воля нашего монарха. И нам нужно везде успеть сделать так, чтобы, когда наши враги опомнятся, у них не было никаких шансов сколько-нибудь существенно помешать шестеренкам вертеться. Мы должны успеть построить систему, которая более или менее сможет функционировать по принципу самоорганизации. И сколько я еще протяну? Тридцать, сорок лет? Пятьдесят? Для истории это миг. И за этот миг мы должны успеть. Во что бы то ни стало. И то, что мы делаем, мы делаем исключительно поэтому.

– Просто потрясающий идеализм. А вы не боитесь, что вас когда-нибудь ваши собственные люди и объегорят – вот таким же образом, как вы это проделываете сами?

– Нет.

– Интересно, почему.

– Потому что мои люди работают со мной только по одной причине. Они верят в меня и в то, что мы вместе делаем. И потом, я очень забочусь о тех, с кем вместе работаю. И речь не только о зарплате и премиях. Конечно, бывает всякое, – Майзель нахмурился и вздохнул. – Все равно. Мои люди любят меня. Как и я их. Я их никогда не предавал и не предам. И они это знают. Потому что невозможно предать тех, кого любишь.

Он умолк и снова подошел к окну. Сложив на груди руки, стал смотреть вниз.

– А если это случается? Ведь это все-таки случается, не так ли? – тихо спросила Елена.

– Гораздо реже, чем можно было бы предположить.

– Но случается. И что тогда?

– Вы уверены?

– Продолжайте, продолжайте, – подбодрила его Елена.

– Не хочется, – хрустнул пальцами Майзель, и Елену едва не передернуло от этого жуткого звука. – Я не хочу этого. На самом деле никогда не хочу. Но... Просто человек слаб. А это – как операция. Нужно. Или провал.

– Что?

– Здесь такое специальное ковровое покрытие, пани Елена. Великолепно чистится.

Он отвернулся и замолчал. Елена долго смотрела на его спину. Ах ты, дрянь, подумала она, ощущая в себе поднимающуюся волну ярости. Что ты тут изображаешь передо мной, а?! Она усмехнулась:

– Понятно. Вы же Дракон. Чудовище.

– Вы злитесь, – Майзель так горько, по-человечьи вздохнул, что Елена ушам своим не поверила. – Я в самом деле не знаю, как объяснить вам это, чтобы вы поняли. Что дело не в том, чудовище я или нет. Просто слишком многое поставлено на карту. И это война.

– Это детский сад, в котором оружие находится в свободном доступе. Вот что это такое.

– Весь мир таков, пани Елена. Кто-то должен покончить с этим.

– Можете быть уверены, вам это не удастся.

– Возможно. Но я постараюсь.

– Так нельзя, – тихо сказала Елена, потому что ей стало вдруг его жаль. – Вы – уже заложник своей сумасшедшей идеи. Это она управляет вами, а не вы ею. И это самое ужасное, что мне удалось понять, общаясь с вами. И вы никогда не отмоетесь от всего того, что творите. Потому что благими намерениями... Неужели вам это не известно?!

– Еще как известно, пани Елена, – он усмехнулся. – Мы поэтому и притворяемся стяжателями и злодеями, чтобы обмануть судьбу и логику, дорогая.

– Но у вас не получается обмануть.

– Получается. Хотя и не очень хорошо. Но мы учимся. И научимся, пани Елена. Обязательно.

– Нет. Этому нельзя научиться. Зло нельзя превратить в добро, как свинец нельзя превратить в золото!

– У вас устаревшие понятия о физике субатомных процессов, пани Елена, – Майзель усмехнулся.

– Возможно. Но поступки людей, люди вообще – это не субатомные процессы!

– Нет людей вообще. Есть те, кого я люблю, и те, кого ненавижу.

– Да. Разумеется. Без этих упрощений вы ничего не могли бы сделать. Но это упрощение реальности, а не сама реальность, вот в чем проблема.

– Вы меня удивляете. Никто никогда не может жить в самой реальности, пани Елена. Все пользуются моделями, более или менее приближенными к действительности. Вам не нравится моя модель? Так и скажите.

– Мне не нравится ваша модель. Я нахожу ее опасной. Опасной, в том числе, и для вас самого. Потому что...

– Почему?

– Потому что когда-нибудь вы устанете так же, как устала сейчас я, – сказала Елена.

Она сказала это, чтобы сказать что-то. Чтобы не сказать, почему ей так страшно на самом деле.

– Я хочу отдохнуть от вас, пан Данек, – Елена поднялась. – Мне это просто необходимо. Иначе...

– Хорошо, – кивнул Майзель. – Вы позвоните?

– Да. Я позвоню, – и Елена направилась к дверям.

Засчитать тебе это, как первую попытку, подумал Майзель, или все же погодить? Погожу, наверное. Пусть это будет разминкой.

ПРАГА. ИЮЛЬ

Два дня она не могла заставить себя поехать к нему. Целых два дня. Но потом поехала. Елена не привыкла отступать, это было не в ее правилах. Ты сказал, что это война, зло подумала Елена, а я, если ты помнишь, в том числе и военный корреспондент. И уж кто-кто, а ты меня точно не напугаешь. Потому что...

Она не позвонила. Просто появилась у него на пороге, как ни в чем не бывало, без трех минут шесть. И, встретившись с ним взглядом, прочла в нем такую мальчишескую радость, что сердце у Елены подпрыгнуло и забилось, как будто она сама была девчонкой. Разумеется, она не подала виду. И молила Создателя, чтобы Майзель тоже не заметил. Потому что это было совершенно невозможно. Немыслимо.

И, чтобы не дать ему опомниться, – ему и себе, – спросила:

– Скажите, а кому вы все это собираетесь оставить? Все это, – Елена неопределенно развела в воздухе руками. – Все это невероятное, чудовищно сложное, функционирующее на грани сбоя непонятно как называющееся что-то? Где ваша «Golem Interworld» – всего лишь верхушка айсберга? Королевским наследникам? Но мальчики?! При всем моем уважении...

– Да никому я не собираюсь это, как вы выразились, оставлять, – Майзель довольно точно повторил ее жест и усмехнулся. – Я превосходно отдаю себе отчет в том, что тянуть этот сумасшедший дом, кроме меня, никто не в состоянии. А коллективное руководство, обюрокрачивание просто обрушит все практически мгновенно. Мои способности и возможности – всего-навсего странная гримаса судьбы, ошибка природы.

– Что вы хотите этим сказать?

– Кибернетика учит: даже очень хороший руководитель не может эффективно управлять больше, чем семью непосредственными подчиненными. То есть полностью держать в голове их задачи и контролировать их выполнение. Это в теории. А на практике это число еще меньше. Это такой общеизвестный факт, что его никто вообще в голову не берет при планировании задач госаппарата или структуры управления компанией. Из этого вырастают иногда огромные, а иногда совершенно неразрешимые проблемы. Мы же этот принцип соблюдаем неукоснительно, в чем и заключается один из секретов наших невероятных успехов. С одним маленьким исключением в лице вашего покорного слуги. Я могу эффективно руководить не пятью или семью подчиненными, а несколькими сотнями. Разумеется, это отнимает у меня все время, которое в принципе есть. Для того, чтобы хотя бы пять минут поговорить с каждым из тех, кто находится в моем непосредственном подчинении, мне чисто физически нужна неделя. Разумеется, я ищу и нахожу людей, которые работают и мыслят вполне автономно. Это тоже немного экономит время. Но всей картины все равно нет в голове ни у кого, кроме меня. И это причина, по которой я столько внимания уделяю безопасности.

– А что, стрельба в мусульманском квартале Брюсселя – это мероприятие, связанное с безопасностью?!

– Обязательно. Я что, не могу пройти пешком по центру одного из красивейших городов Европы, чтобы не получить в спину порцию проклятий, – что ты шляешься тут по нашему району, неверный, собака?

– Вы понимаете по-арабски? Или по-турецки?

– Я отлично понимаю взгляд и интонацию, пани Елена. Я, в некотором смысле, существо довольно дикое. У меня рефлексы функционируют не отдельно от сознания, а в тесном взаимодействии с ним.

– Ну, наверное, я круглая идиотка. Поясните вашу мысль.

– Легко, дорогая. Некоторых фигурантов мирового исторического процесса необходимо держать в состоянии перманентного животного ужаса. Чтобы при звуке моего имени у них вместо желания мне помешать начинался кровавый понос от страха. Поскольку, когда человека несет от страха в сортире, у него нет ни сил, ни возможности строить козни. Поверьте, подобные выходки экономят нам массу средств и ресурсов.

– Замечательно. Просто гениально. Что вы там насчет ошибки природы хотели сказать?

– Вы же сами говорите, что я больной.

– Это метафора. Я вовсе не хотела вас оскорбить.

– Да Бог с вами, дорогая. Это на самом деле так. И повторение этого феномена в таком исчезающе-малом промежутке времени, как одна человеческая жизнь, настолько маловероятно, что я не собираюсь это даже сколько-нибудь серьезно обсуждать. И успехи клонирования не внушают никакой надежды, потому что все это что-то – результат случайным образом развившихся в моем больном мозгу нейронных цепочек, и воспроизвести их вряд ли возможно. Поэтому у меня несколько задач, помимо непосредственного руководства нашим делом. Во-первых, обеспечить свою физическую безопасность. С этим мы, в общем-то, справляемся. Во-вторых, прожить в здравом уме и твердой памяти некоторое продолжительное время, чтобы успеть хоть что-нибудь из задуманного. В-третьих, увидеть те точки бифуркации, по мере прохождения которых выстраиваемая система, как я только что говорил, приобретет некоторую направленную инерцию, позволяющую ей стабильно функционировать лет, скажем, сто – сто пятьдесят после нас с Вацлавом при ограниченно эффективном приложении административного ресурса. Если нам это удастся, то дальше зеленая сама пойдет. И человечество выйдет на совершенно новый уровень межличностных связей и общественно-экономических взаимодействий. И мы сможем сказать, что в некоторой степени осуществили наш план.

– Вам будет невероятно сложно умереть от скромности, пан Данек.

– Как на духу, – невозможно, дорогая. Но это было бы так глупо в моем положении, вы не находите?

– Я много чего последнее время нахожу, о чем раньше имела весьма смутное представление. То есть вопрос о наследнике, так сказать, престола, ребром не стоит?

– Нет, – Майзель покачал головой. – Не может быть наследника. Я не король. Я... впрочем, неважно.

– Нет-нет, пожалуйста!

– Ах, пани Елена! Да не могу я к этому так относиться. Ну, предположим, появится, как вы выражаетесь, наследник. И захочет стать музыкантом. Или пивоваром. Разве ребенок – наша собственность, наш раб, которому можно приказать стать тем, кем мы хотим его сделать? Да ни за что.

– А как же принцы?

– Я же сказал – я не король. У него другая мера ответственности и другие взгляды на воспитание. Согласен я с ними или нет – в данном случае не имеет никакого значения.

– А вы не согласны?

– Во многом согласен. Я считаю, что он правильно – в основном правильно – воспитывает парней. Но мне кажется, он временами излишне резок с ними. Я считаю, нельзя на них чересчур давить, особенно на Яна, он ведь уже совсем взрослый, да и Владислав должен видеть от отца, которого просто боготворит, не только поучения и наставления. И поэтому я так много времени уделяю мальчикам, пытаясь объяснить, почему и отчего он действует так, а не иначе. И самого Вацлава пытаюсь убедить быть немного поласковее. Ясно, будущие монархи должны воспитываться в строгости, должны пройти настоящую офицерскую закалку. Но все же! Монарху нужна не только жесткость и бескомпромиссность. Милосердие и рыцарство – тоже. Вот я и пытаюсь как-то смягчить...

– Вы?! Смягчить?!

– А вот представьте себе.

– Невероятно. И они вас слушают?

– Обязательно. Ведь я их люблю. Они замечательные ребята. И не избалованные совсем, не то, что Виндзоры. Уж они-то себе не только яичницу могут приготовить. Настоящие мужчины. И любая женщина будет чувствовать себя за ними, как за каменной стеной. И они настоящие друзья, что тоже очень важно для их будущего.

Он улыбнулся, видимо, вспомнив что-то. Елена, затаив дыхание, глядела на Майзеля. Господи, это просто невероятно, подумала она, глотая комок в горле. Этот человек, – немыслимо. Как в нем это уживается, – «одним ударом» – и такая нежность?! Господи, да что же это такое?!

– А собственные дети у вас есть?

– Пани Елена, да что вы за тему-то такую сегодня оседлали?! Нет у меня никаких детей и быть не может!

– Объясните.

– Драконы с людьми не могут продуктивно спариваться, – безо всякой улыбки сказал Майзель.

– Множество людей сочли бы это замечание остроумным. Но не я.

– Ну, как вам будет угодно. Тогда отвечу исчерпывающе: я крайне осторожен и тщательно слежу за тем, чтобы подобным способом меня не могли заставить делать то, чего я ни в каком другом случае делать бы не стал.

– Вы имеете в виду шантаж?

– В основном.

– Ну, это больше похоже на правду. Я даже могу счесть это веской причиной.

– Спасибо, дорогая. У меня прямо камень с души свалился.

– Я не понимаю только одного. Как вы можете делать все это – и при этом не любить людей? Вы ведь совершенно не любите людей, пан Данек... или мне только кажется?

– Конечно нет, дорогая. Как можно любить людей? Всех людей? Я что, Мессия?! Да упаси меня Господь. Тем более, зная про людей то, что я знаю. Разве можно любить людей, когда они только и делают, что убивают и калечат друг друга? Когда, вместо того, чтобы любить своих детей, помогать им вырасти здоровыми, красивыми и счастливыми, люди убивают их, уродуют дурацким образованием, продают им наркотики и заставляют торговать своими телами? Как можно любить людей, которые так устроили свою жизнь, – чтобы обеспечить себе всякие сверкающие погремушки, бросают своих родителей медленно умирать под присмотром посторонних? Конечно, я их не люблю. Как можно их любить? Я просто надеюсь, – когда мы закончим, у меня появится шанс их полюбить. По крайней мере, хоть какой-то шанс.

– Как у вас внутри помещается все это? – тихо спросила Елена.

– Помещается, – пожал он плечами. – Меня приводит в неистовство весь этот мир, в котором почти не осталось мужчин, а те, что остались, чувствуют себя в нем чужими и лишними. Вы посмотрите вокруг. Повсюду, куда ни кинь взгляд, – одни вихляющиеся изнеженные инфантилы, а то и вовсе педрилы, разодетые в дизайнерское тряпье, накачивающиеся алкоголем и дурью, читающие и пишущие всякую муть, от которой хочется блевать, прыгающие из постели в постель. Накипь, которая профанирует нашу цивилизацию. Пожирает наш мир изнутри. Я поэтому так хочу переделать его.

– Вам нравится жестокость, так свойственная миру мужчин?

– Дело не в жестокости. Не только в ней. Миру нужны мужчины, пани Елена. Мужчины, занимающиеся настоящими мужскими делами. В том числе и войной. Потому что без мужчин нет мира. Некому лечить, некому учить и воспитывать детей, некому строить, некому биться со всякой нежитью, некому нести ответственность, защищать Родину и любить женщин, а без этого мир просто исчезнет. Не станет более женским или просто женским, – о, если бы это было так! Нет. Его просто не будет. И я всего лишь делаю, что могу, чтобы этого не случилось. То, что могу. То, что должен.

– И здесь, в Чехии, именно такое вы и устроили, – Елена вздохнула и печально покачала головой. – И собираетесь устроить, похоже, везде!

– А что такого особенного мы устроили? – прищурился Майзель. – Что такого неправильного в нашем государственном устройстве? Монархическая форма правления? Но так просто гораздо легче обеспечить преемственность власти и вывести ее из-под влияния политических партий и наглого корпоративного бизнеса, который лезет везде и пытается все купить. Потому что задача власти – делать жизнь народа как можно более благополучной и при этом интересной, а не обслуживать политические группки и группировки. А в экономику мы вообще не лезем.

– Это так называется?! Вот уж никогда бы не подумала!

– Именно. Мы сами развиваем национальную экономику и помогаем делать это нашим друзьям. Мы не дали ни себе, ни им вляпаться в это евросоюзное дерьмо. Мы просто не пустили сюда никого посторонних. Не позволили скупить наше достояние и достоинство за гроши.

– Ну конечно. Вы скупили все сами.

– Взяли под контроль. Это две большие разницы, пани Елена. Как только порядок установился, мы отдали все это назад людям. Установив при этом определенные законы, которым все без исключения обязаны беспрекословно подчиняться. А больше мы и не вмешиваемся ни во что, просто следим за тем, чтобы правила игры неукоснительно соблюдались. И люди знают, для кого мы все это делаем. Людей не обманешь, пани Елена. Ни одна демократия не смогла защитить своих граждан от корпораций. Ни одна. Никто не сумел. Только у нас это получилось. И только благодаря королю! Потому что он король, а не клоун. Да, зарплаты у нас ниже, чем в Штатах или в Люксембурге. И так называемый «уровень жизни» ниже. А люди – куда счастливее. Мы гораздо меньше и разумнее потребляем и ничего не отбираем, и людям остается больше. И все остальное... Что такого мы делаем, что расходится с заветами Масарика? У нас студентов на душу населения больше, чем в Англии и Германии. И бесплатно. Карлов университет, другие. Мы столько сил бросили на подготовку учительского корпуса, на медицину, на профессиональное образование. Да и христианское образование мы подняли на непредставимый до сего дня уровень. Татичку [53] и его сподвижникам удалось вывести страну в десятку лучших за десять лет именно благодаря этому. И потому, что это было не стихийное метание, а доктрина. И нам удалось то же самое.

– Татичек был демократом. А вы – монархист.

– Демократия и монархия нисколько не противоречат друг другу. Они дополняют друг друга, дорогая. А еще наша монархия – это не что иное, как внешний импульс нашего народа, народного чувства всеобщей справедливости. Пройдет еще одно или два десятилетия, – и на всех ключевых постах, везде, не только у нас, сядут люди, получившие наше образование, люди, понимающие наш маневр, считающие его своим и готовые положить жизнь на то, чтобы его выполнить. Великие граждане великой страны.

– Чтобы контролировать абсолютно все?! Но это же невозможно!

– Я многому научился и продолжаю учиться у истории. Ни одна цивилизация не устояла и двух сотен лет, перейдя от наступления к обороне. Ни одна. Таковы упрямые исторические факты. Коммунизм рухнул, когда на деле отказался от идеи завоевания всего мира. Рухнет и христианство, если откажется от доктрины вселенской Церкви. Рухнет ислам, если перестанет распространяться. А мне просто нравится моя цивилизация. Я считаю ее лучшей. Главным достижением человечества и в то же время его окончательной целью. И поэтому делаю и буду делать все, чтобы эта цивилизация была повсюду. Но одними лишь проповедями, как вы понимаете, добиться этой победы сложно. Нужны другие инструменты. Церковь, если вы помните, именно потому добилась таких впечатляющих успехов, что создавала государства, в которых была господствующей, а зачастую – единственной идеологической доктриной.

– Не слишком ли много и часто вы объясняетесь в любви к христианству, – для еврея, которым себя провозглашаете?

– Ощущаю, дорогая, – Майзель улыбнулся. – Ощущаю. Дьявол вновь спрятался в детали. Нет. Я не христианин, но я друг христианства, как вам известно. Мне оно нравится. Я ощущаю с ним некоторое родство, если хотите.

– А буддизм? Индуизм? Как быть с ними? Об исламе я не спрашиваю, иначе вы не слезете со своего любимого конька недели две.

– Пани Елена, вы чудо, – Майзель посмотрел на нее с такой нежностью, что Елене захотелось выскочить из кабинета. – Мне симпатичен буддизм, потому что он неагрессивен. А индуизм – вещь настолько в себе и специфическая, что никак моей цивилизации не угрожает. И с продвижением ее в эту часть света он так же не выдержит конкуренции с христианством. Потому что именно христианская религиозно-этическая доктрина как нельзя лучше способствует цивилизационным процессам. Она для этого предназначена. И совместить цивилизацию с языческими верованиями, даже тщательно структурированными и детально проработанными тысячелетней практикой, не получится. Потому что это невозможно. Но все хотят иметь телевизор, компьютер и автомобиль, веселиться и путешествовать, и желательно в безопасности. Поэтому в какой-то момент храмы Шивы и Парвати превратятся из действующих культовых учреждений в музеи.

– Это просто чудовищно. Как вы можете?!

– Что же в этом чудовищного? – удивился Майзель. – Никто не собирается взрывать эти храмы и объявлять их священнослужителей прислужниками дьявола. Больше того, – если кто-нибудь в порыве священного рвения попытается это сделать, то получит жесточайший укорот. Мы не какие-нибудь обдолбавшиеся анашой талибы. Это угасание произойдет само собой, прежде всего потому, что языческая доктрина просто перестанет быть адекватной моделью действительности для тех самых людей, которые ее нынче исповедуют. Как и ислам, кстати.

– Мы договорились не касаться сегодня этой темы.

– Ах, простите, дорогая, – Майзель шутовски поклонился. – Конечно.

– А какова в этом случае судьба иудаизма?

– Есть доктрины, с которыми возможно мирное сосуществование и сотрудничество. К ним относятся иудаизм и буддизм. Про всех остальных мы помолчим, по вашей настоятельной просьбе.

– Но вы-то?!

– А что я? – Майзель пожал плечами. – Я человек не религиозный. Я не признаю обрядовую сторону религий, отдавая должное роли обрядов в становлении и укреплении религии. Я убежден в том, что религия, провозглашающая веру в Бога, а человека – венцом творения, продуктивнее и полезнее, чем вера в науку или в то, что Версаче завершил историю одежды на земле. Я деист, как и просветители или отцы-основатели Америки. О нет, не надо так улыбаться, я же не меряюсь с ними, я просто на них равняюсь. Но, в отличие от них, я считаю монархию наилучшим способом государственного устройства. Потому что только тот, кто не должен думать о завтрашних выборах, у кого впереди вечность, может делать настоящее дело, а не играть в политические бирюльки. Разумеется, для этого необходимо чувство ответственности и уровень профессиональной подготовки, совсем не характерный для обычного среднестатистического гражданина. Но, дорогая, признайтесь себе шепотом, – разве случайно люди становились князьями, военачальниками, монархами? Разве аристократия – это выдумка? Это ведь не что иное, как попытка закрепить некоторые наследственные признаки, необходимые для эффективной цивилизационной деятельности. Только не нужно замыкаться и возводить все в абсурд. Аристократия как институт должна быть открыта для лучших, чтобы свежая кровь всегда присутствовала и давала новые ветки.

– Вы евгеник какой-то!

– Есть вещи, незаслуженно забытые или напрасно ошельмованные. А также бессмысленно поминаемые всуе. Разве это для вас новость?

– Какое отношение имеет весь этот чудовищно эклектичный доктринальный коктейль к иудаизму? Хоть убейте, никак не пойму.

– А перечитайте на досуге книгу Царств, пани Елена. И фундаментальное исследование нашего большого израильского друга, профессора университета Бар-Илан Биньямина Рошаля, о становлении института царской власти в еврейском государстве библейской эпохи. И поймете, что имеют. К тому же самое непосредственное. И то, что этого не видно в первом приближении, вовсе не значит, что это вообще не так. В иудаизме как доктрине очень много вещей, которые я нахожу правильными и вполне современными. Нет ничего странного, что я их использую. А то, что я монархист, так и вовсе вытекает из факта моего еврейского происхождения. Евреи – подразделение армии Царя Вселенной. Как иначе мы можем относиться к отражению власти Всевышнего в этом мире, которым является королевская или царская власть?

– Все равно это дикость.

– Дикость – совершенно не обязательно и не всегда плохо. Дикость не в смысле необузданность и неуправляемость, а дикость как первозданность и близость к истокам, конечно же.

– Но вы и ваш любимый король – именно необузданные и неуправляемые дикари. Насколько вы близки к истокам, мне судить трудно, но то, что вы оба – удивительно первозданные существа с потрясающе мифологическим сознанием, абсолютно верно. Непонятно, как его величество, будучи тем, кто он на самом деле есть, умудрился получить академическую степень!

– Быть доктором философии отнюдь не обязательно означает быть при этом еще и толстовствующим исусиком, пани Елена. А я – так и вообще учился в основном стихийно и на практике, – Майзель виновато вздохнул и потупился.

– С вами тяжело спорить, – пожаловалась Елена.

– Да? Отчего же?

– Вы практически не злитесь.

– Это плохо?!

– Когда человек злится, он теряет контроль и раскрывается. И выбалтывает что-нибудь по настоящему важное. А вы – никогда не злитесь. Иногда делаете вид, но это не в счет, это приемчик такой. Я сама так умею. По-настоящему вы не злитесь. Это удивительно и обезоруживает. Возникает отвратительное чувство: вы знаете нечто, всем остальным неведомое, и не доводите это до нашего сведения, руководствуясь исключительно заботой о нашем душевном равновесии.

– Откуда вы это взяли?

– Что?

– Откуда вы знаете то, что сказали сейчас?

Елена подняла на Майзеля глаза, и ей сделалось страшно. Потому что спрашивал ее сейчас вовсе не человек, а самый настоящий дракон. И то, что он оставался при этом в человеческом облике, не имело ровным счетом никакого значения.

– Вы сумасшедший, – тихо сказала Елена, не в силах отвести взгляд. – Просто сумасшедший. Опасный сумасшедший.

– Если бы вы знали, как близки сейчас к истине, – Майзель вздохнул, и драконье выражение исчезло с его лица, а глаза перестали жечь.

– Когда я была близка к истине? – Елена уже опомнилась и вцепилась в Майзеля совершенно бульдожьей хваткой. – Когда сказала, что вы сумасшедший, или когда обмолвилась о некоем знании?

– Это неразделимо, дорогая, – он усмехнулся.

– И что это за знание?

– Когда-нибудь... Возможно, я скажу вам. Если...

– Если что? Если заслужу?

– Если я увижу, что вы готовы.

– Я готова.

– Нет. Пока нет, пани Елена. Поверьте, я знаю.

Елена никак не могла прогнать от себя картину, только что представшую перед ее глазами, – как человек превращается в дракона. О, нет, это не было дьявольщиной. Это было именно лицо дракона. Дракон мог быть с ее стороны, а не с той. Но это был, без всякого сомнения, дракон. И это пугало Елену больше всего.

– Вы часто корчите эту рожу?

– Рожу?

– А что же это?!

– Ну... Вы первая это так назвали, – он улыбнулся.

– Если вы ждете от меня благоговения и трепета, то совершенно напрасно. Я стремлюсь понять вас, понять, что вы такое, как стали таким и почему, – Елена пожала плечами и поежилась. – А для благоговения и трепета найдите себе кого-нибудь попроще.

– Что я такое и почему, – повторил Майзель задумчиво и покачал головой.

Какая красивая у него голова, вдруг подумала Елена. Большая, красивая. Господи, что это такое?!

– Я сам не знаю, что я такое. А уж тем более – почему, – он посмотрел на Елену и усмехнулся чуть грустно. – Я только знаю одно. Чтобы сделать что-то хорошее, надо сделать сначала плохое. Или не сначала, но – тоже. Почему все устроено именно так, я не знаю. Наверное, просто хорошее больше не из чего делать. И вы ведь тоже, пани Елена... С вами тоже это плохое случилось. Плохое и страшное. Но вы сильная, вы не сдались, а сделались лучше, мудрее и чище. И гораздо отважнее, чем прежде.

Господи, да что же ты знаешь такое, в ужасе подумала Елена, чувствуя, как немеет спина от тысяч вонзившихся в нее ледяных иголочек. И откуда ты знаешь это, чудище?!

– А рожа? Ну, что – рожа. Нет, – он снова посмотрел на Елену. – Иногда это происходит помимо моего желания, и мне это не нравится. Вообще-то я использую эту, как вы изволили выразиться, рожу исключительно по мере надобности, степень которой определяю лишь сам. Но иногда... Я вас напугал? Только честно.

– Да. Я испугалась. Но не вас. За вас.

– Почему?

– Опять?!

– Извините, – Майзель улыбнулся.

Когда он так улыбался, Елена была готова еще не то ему простить.

– Почему? – снова спросил он, на этот раз совершенно по-человечески.

– Предлагаю обмен. Вы скажете мне все, что вы знаете, а я отвечу на ваш вопрос. По рукам?

– Нет, пани Елена, – Майзель укоризненно покачал головой. – Это шантаж. Меня никто не может шантажировать. Только я могу и буду делать это со всеми. Это моя привилегия. Даже вам я этого не позволю.

– Даже? Как интересно. Я вас предупреждала, чтобы вы не смели меня клеить. А вы все время пытаетесь.

– То есть? – он приподнял правую бровь.

– Что вы бровями играете?! Вы... вы все время кружите так... Вы что же, думаете, я не вижу ничего?! И... черт вас подери совсем!

– Я не виноват. Я тут вообще ни при чем. Это происходит само собой.

– Прекратите.

– Нет, правда. Вы в зеркало вообще смотритесь?

– Ну, все, – рассвирепела Елена и поднялась. – До свидания, пан Данек. На сегодня хватит.

– Как скажете, дорогая, – Майзель оскалился, достал брелок и распахнул двери. – Завтра в шесть. Пожалуйста, осторожно на поворотах.

Не говоря больше ни слова, Елена стремительно вышла.

Как же упоительно ты хороша, когда сердишься, улыбнулся Майзель ей вслед. Смотрелась ли ты в зеркало и уверилась ли ты... Ангел мой... О, Господи, испугался он. Это же невозможно. Господи, да что же это такое?!

ПРАГА. ИЮЛЬ

А ведь мне действительно придется это все проштудировать, все эти труды, названиями которых он сыпет, словно у него библиотечный каталог перед глазами раскрыт, сердито подумала Елена. Вот уж не было печали. Хотя бы для того, чтобы оперировать теми же понятиями, что и он, иначе с ним по-настоящему непросто спорить. А он ведь, наверное, в подлинниках все это читал, аж завидно. Что за невозможный тип! И так смотрит на меня все время. Он даже меня не клеит, это правда, – просто так смотрит. И так часто произносит мое имя! Конечно, он знает, что это мне нравится, как и всем остальным. А я?! Что же это такое, Господи?!

Этим утром они едва успели поздороваться, – и Елена опять бросилась в схватку, которую посчитала незаконченной. Она просто не умела отступать. Как и он.

– Но все-таки, почему именно монархия? Что такого не устраивает вас по-настоящему в демократической форме правления?

– В демократической – все устраивает, дорогая. В республиканской – не все. И пожалуйста, не нужно совмещать эти два понятия. Они вовсе не тождественны, пани Елена. И наша страна – один из ярчайших тому примеров.

– А еще?

– Вы знаете историю про датского монарха и евреев, которых он не выдал нацистам в период оккупации?

– Ну, все было вовсе не так сказочно.

– Но было, пани Елена. Или не было?

– Было. Я и не собиралась это оспаривать.

– И народ – весь народ – поддержал своего монарха. Хотя речь шла всего о каких-то восьми тысячах человек. Евреев, дорогая. Которые наверняка не были ангелами и уж точно не пользовались никакой особенной любовью датчан. Может, их и не ненавидели, но и любить наверняка не любили. Зато датчане любили своего короля и безгранично доверяли ему. Его благородству и чувству справедливости. И сделали так, как он повелел.

– Евреев спасали от нацистов везде. И в самой Германии, и в Чехии, и в других странах – везде. При чем здесь монархия?

– Везде, это так. Но везде это был личный душевный порыв честных, благородных, справедливых людей. Но не было, да и не могло быть, государственной волей. А в Дании – было. И в Болгарии. И в Испании, хотя вместо короля там был кровавый деспот и диктатор Франко. Который позже вернул народу монархию, потому что понимал, что это значит, хотя у него и не все получилось, как он задумывал. Только настоящий государственный муж способен на поступок. Только сильная власть. Сильная и честная. Как у нас. И заметьте, пани Елена – даже нацисты, у которых не было ничего святого, утерлись и проглотили это – и в Дании, и в Болгарии. Не посмели открыто нарушить королевскую волю. Да они убили Бориса Третьего, но волю его нарушить не осмелились. Вот что такое настоящий монарх. А князь Лихтенштейна? Эту историю вы знаете?

– Вы о нынешнем?

– Нет. О его отце, Франце-Йозефе. Некоторым казачьим частям и подразделениям Русской освободительной армии удалось в мае сорок пятого прорваться в княжество. По договору со Сталиным союзнички обязаны были выдать этих людей на смерть в ГУЛАГе. А князь сказал – через мой труп. В самом прямом смысле. Хотите – попробуйте прийти и взять силой. И узнаете, кто в этих горах хозяин. И что вы думаете? Проглотили. Великие державы. Победители Гитлера. Столпы демократии. Утерлись, как сявки. И Сталин утерся. Об этом мало кто знает, увы, ведь казаки и крестьяне из РОА – не евреи. Не такие голосистые и писучие.

– Сколько их было... Единицы, – вздохнула Елена.

– Сотни. С женщинами и детьми, – прищурился Майзель, и желваки скакнули у него на щеках. – Какая разница, сколько их было?! Была воля монарха. Настоящего мужчины, благородного, честного и отважного. Хотя наверняка и ему было, что терять. И страшно ему тоже было, уж я-то знаю. Но он дал слово. И никто из этих продажных болтунов и соглашателей не посмел даже вякнуть. Или, упаси Господь, что-нибудь предпринять. И сам Гуталин не посмел. Потому что власть монарха на земле подобна власти Всевышнего на небе, дорогая. И только так это работает. А теперь скажите, что я дикарь, чудовище и что у меня мифологическое сознание.

– Это так. И иногда ваши сказки приводят меня в самое настоящее бешенство.

– Какие же это сказки, что вы, пани Елена? – удивился Майзель. – Разве я выдумал все это?!

– Нет. Но это сказки, потому что случаются они в обыденной жизни так редко. И в этом их прелесть. В этом смысл чуда, если хотите. А вы... Вы обладаете непостижимым умением доводить концентрацию сказки в жизни до такого градуса, что граница между жизнью и сказкой перестает быть видна! Так не бывает, понимаете?!

– Просто вам нечего возразить по существу.

– Есть. Все на самом деле гораздо сложнее!

– Потому, что вы этого хотите. А мы не хотим. Мы хотим простоты, настоящей простоты, – когда враг – это враг, а брат и друг – это брат и друг, а не баланс интересов, когда отвага и мужество – это отвага и мужество, а любовь – это любовь. Когда данное слово – умри, но сдержи. И если смерть – то смерть в бою, стоя, с мечом в руках, на вершине горы мертвых вражеских тел. А не в подворотне от передозировки наркотиков, потому что нет ни настоящего дела, ни даже работы. А только телевизор с сисястыми девками и рекламой пиццы, зажаренной гламурчиками в фирменной духовке прямо вместе с зубной пастой с соседней кнопки!

– Это просто ужасно. Так не бывает, черт вас подери совсем!!!

– Будет, пани Елена. Хотеть – значит мочь, – и Майзель оскалился отчаянно-весело.

Им пришлось срочно оборвать разговор, потому что позвонил король. Поговорив с ним буквально несколько секунд, Майзель, пробормотав извинение, опять включил «глушилку» – устройство, не позволявшее Елене слышать, о чем он говорит со своими собеседниками. Она очень смутно представляла себе, как работает эта штуковина, но догадывалась, что в области всяких приспособлений и технологий с Майзелем мало кто может поспорить. Не даром же он так обожает японцев.

Ей ничего другого не оставалось, как наблюдать за его мимикой – и, судя по обозначившемуся на лице Майзеля драконьему оскалу, происходили какие-то не слишком веселые вещи. Елена направилась к дивану, где оставила портфельчик, вытащила свой «макинтош» и быстро просмотрела несколько новостных лент в Интернете, – в кабинете действовала радиорелейная локальная сеть, к которой Елене разрешили подключиться. Ничего заслуживающего внимания ей обнаружить не удалось, – Майзель, как всегда, все новости узнавал первым и регулировал их дальнейшее продвижение в медиа-контент. Во всяком случае, те новости, которые каким-то образом имели к нему касательство.

По донесшимся до нее звукам Елена поняла, что «глушилка» выключилась. Она закрыла крышку компьютера и посмотрела на Майзеля:

– Что-нибудь случилось?

– Случилось, – он взглянул на нее, и драконий оскал медленно превратился в грустную усмешку. – Ничего страшного, слава Богу. Очередной обдолбанный сопляк взорвался возле нашего посольства в Малайзии. Это они нас так оскорбляют и позорят. Идиотизм.

– Ну, отчего же. Очень даже по-самурайски, – смертельно оскорбить врага, вспоров себе живот на пороге его дома.

– Ну, если бы я хотел оскорбить их чувство святости, я бы, возможно, так и поступил. Но я ведь хочу совсем другого. Я просто хочу, чтобы люди были людьми. Нет, никогда я этого не пойму, – Майзель горько вздохнул. – Если бы он эту дурацкую бомбу попытался подложить. Или бросить. И при этом погиб. Это смерть в бою, достойная места в Валгалле. Но взорваться самому, чтобы развесить свои кишки на оконных решетках?! – он пожал плечами, покачал головой. – Что это за религиозные авторитеты, которые такое санкционируют? Это даже не религия. Это сатанизм какой-то, – мир так плох, что нужно уничтожить его и себя к бениной матери!

– Если вы вспомните, то христианство в эпоху своей юности тоже отнюдь не могло похвастаться вегетарианскими принципами.

– Да. Это было. Но теперь все стало иначе. Дикость ушла из нашего мира. Почти ушла. И я хочу, чтобы это состояние продолжалось не только, пока я жив. А вечно.

– Зачем?

– У моих друзей есть дети, пани Елена. И я их люблю. Ну, ладно, отставим пафос, – он подошел к окну, засунул руки в карманы, покачался с пяток на носки. – Его величество сам разберется с этим. Проклятые чучмеки.

– Что?!

– Что? – удивился Майзель.

– Вот уж не думала, что услышу от вас подобное, – у Елены брезгливо приподнялся уголок рта. – Вы же постоянно распинаетесь тут передо мной про торжество цивилизации. Или это кто-то другой?

– А вы разве не слышали, что я расист, сексист и лабильный тип, даже не подозревающий о таких вещах, как политическая корректность?

– Разумеется, слышала. Я даже имею счастье наблюдать это собственными глазами.

– Вот видите.

– При этом я полагала, что еврей-расист – это выдумка исламских идеологов, – продолжала Елена, не обратив внимания на его реплику. – Хотите сказать, что я ошибалась?

– Не знаю, – он пожал плечами. – Что касается всех прочих, я не знаю. Но я – точно расист. Обязательно. При этом я делю всех на две расы – людей и чучмеков. И чучмеков я постараюсь убрать из моего мира, чтобы они не мешали людям жить.

– Интересно. И как же вы отличаете одних от других?

– Легко, дорогая. Люди – это те, кто, вне зависимости от формы носа, ушей и цвета кожи живут нормальной человеческой жизнью, учатся, работают, любят, рожают и воспитывают детей. А чучмеки – это те, кто мешает им это делать.

– А что, у чучмеков разве нет жен и детей?

– Есть. Только они, вместо того, чтобы любить их и заботится о них, обвязывают их «пластитом» и посылают взрываться в автобусах в Иерусалиме или в московском метро. И я сначала уничтожу их – всех, а потом пролью скупую мужскую слезу над их останками. Вот такой вот расизм в действии, дорогая.

– Вы не ответили на мой вопрос, пан Данек. Как вы будете отличать одних от других, пока эти другие еще не взорвались? Как будете отделять их друг от друга? «Мочить в сортире», паля по площадям, как делают это россиянские вояки? Я не думаю, что вы имеете готовое решение этой проблемы. Или я опять ошибаюсь?

– Не совсем. Готового решения нет. Но мы работаем над этим.

– Сообщите мне, когда закончите. Я просто умираю от любопытства. Только не рассказывайте мне, что вы цивилизованный человек. Потому что цивилизованные люди обсуждают проблемы на переговорах, а не размахивают дубиной при каждом удобном и неудобном случае!

– Дорогая, вы же практически только что оттуда, – Майзель укоризненно покачал головой. – Вы видели там цивилизованных людей?

– Представьте себе. И немало. Вы, вероятно, невнимательно читали мою книгу. Или прочитали только то, что хотели. То, что вам понравилось, что совпадает с вашими представлениями и мыслями. А то, что вам не понравилось, вы просто вынесли за скобки!

– Я все же отношусь к цивилизованным особям, хотя вы и готовы отказать мне в этом, пани Елена. Я не избиваю женщин и детей, как бы они меня не раздражали. Я не злоупотребляю алкоголем и табаком и не употребляю наркотиков и галлюциногенов. Я говорю о своих чувствах и проблемах. Я принимаю душ каждый вечер, а летом, бывает, и дважды. Я образован, я занят на работе значительную часть времени суток, я плачу налоги из своего жалованья и контролирую распределение общественных фондов через тайные справедливые выборы, ограниченные избирательным цензом. Я не просто ценю, но почитаю священными личную свободу, частную собственность и частную инициативу. Я сугубый индивидуалист и присоединяюсь к массовым акциям общественного протеста только в том случае, если происходит непосредственное и явное попрание вышеупомянутых ценностей в период или в случае, когда не могу осуществить свою волю посредством выборов.

– Замечательно. Считайте, что вы сорвали аплодисменты. А теперь наберите в грудь побольше воздуха, сосчитайте до десяти, только медленно, и признайтесь – самому себе, прежде всего, как я понимаю, – что этот портрет истязаемого чучмеками белого гетеросексуального образованного женатого европейца с двумя детьми и развитым гражданственно-правовым сознанием – это не ваш портрет. Это портрет кого-то другого!

– Дорогая, вы, как всегда, попадаете не в бровь, а в глаз. Есть, по крайней мере, два существенных отличия нарисованного мной портрета от меня самого. У меня нет семьи и нет правового сознания в общепринятом смысле этого слова.

– Да уж. Это я имела возможность заметить! Вы цивилизованны, пока вам это выгодно. А когда невыгодно или надоедает, из вас вылезает на Божий свет чудовище, сеющее ужас и смерть вокруг!

Он смотрел на нее с такой странной, мальчишеской улыбкой, что Елена смешалась и, замолчав, выжидательно уставилась на него. Майзель тихо проговорил:

– Вы удивительная женщина, пани Елена. Я сам до сих пор не понимаю, почему я выслушиваю от вас все эти выпады.

– Возможно, потому, что вам надоели те, кто слушает вас с открытым ртом, ловя каждое ваше слово, как истину в последней инстанции?!

– Ну, это вряд ли. Я, помнится, говорил вам, что мои помощники и соратники вовсе не отличаются сервильностью. Да, я действительно, не задумываясь, меняю костюм на боевые доспехи, когда этого требуют обстоятельства. И считаю это вовсе не недостатком, а совершенно наоборот – достоинством. Достоинством, которым вы, истинно цивилизованные люди, не обладаете. Потому что плохо учили психологию и социологию. Вы проецируете свои жизненные установки и навыки в том числе и на чучмеков. И пытаетесь играть в шахматы с теми, кто лупит вас доской по голове. Я же нахожу подобное поведение не только глупым или опасным, но самоубийственным. И у вас не выйдет утащить меня с собой на дно, связав меня по рукам и ногам правилами поведения цивилизованного человека. Примите и прочее.

– Я не могу принять этого, пан Данек, – покачала головой Елена. – И, боюсь, никогда не смогу... Там люди, понимаете? Такие же, как мы с вами, из костей и мяса, с красной кровью!

– Вы понимаете это. Чудесно. Проблема в том, что они никак не желают этого понять.

– Это просто дети!

– Это не просто дети. Это дети, нашедшие на помойке атомную бомбу, затащившие ее на крышу нашего дома и собирающиеся взорвать ее, потому что это убьет всех взрослых, и тогда наступит бесконечный праздник непослушания. И эти дети – вовсе не кудрявые ангелочки. Это злые, туповатые подростки из неблагополучных семей, уже попробовавшие наркотики, грязный секс в подвале безо всякого намека на нежность, без капли раздумья подрезавшие прохожих ради двадцатки на дозу, дети, в жизни которых авторитет и насилие суть тождества. Вам не удастся уговорить их образумиться, пани Елена. Они не станут вас слушать. Они станут, сопя, насиловать вас скопом, дня два, а потом, когда им это наскучит, примутся гасить о вашу кожу свои окурки и «косячки», радуясь при этом, как самые настоящие дети. А когда им наскучит и это, когда ваши стоны и хрипы перестанут их развлекать, они примутся пинать вас ногами и бить по голове обрезком водопроводной трубы, до тех пор, пока вы не перестанете дышать. Просто чтобы вы не мешали им устраивать их праздник. А я случайно оказался рядом, и у меня в кармане есть пистолет. И я умею им пользоваться. И воспользуюсь. Обязательно.

Елена многое видела в своей жизни. И кровь, и смерть, и сама бывала на волосок от смерти. И сидела двое суток в подполе в чеченском ауле с автоматом, приставленным к ее виску, пока гонец от Масхадова не приказал освободить ее и доставить к нему. И неслась на ржавой громыхающей «тойоте»-пикапе – такой ржавой, что сквозь дыры в полу кабины можно было разглядеть щебень дороги – под огнем пуштунов из Белуджистана в сторону пакистанской границы. И тонула в ледяной воде горного потока в Эквадоре. Но вот так... Так бессмысленно и жестоко нельзя погибнуть. Это даже хуже смерти, – такая вот смерть. И ни разу она не видела близко, лицом к лицу, тех, о ком говорил Майзель. Их просто не было здесь, их невозможно было здесь встретить. Но он описал их так, словно видел только что сам. Так, что картинка, нарисованная им, встала перед Еленой во всем своем великолепии. Елена даже вздрогнула от мгновенного чувства отвращения и страха, навеянного этой картинкой. Но, прогоняя от себя это чувство, упрямо наклонила голову:

– И все-таки это дети... Мы отвечаем за них, понимаете?

– Почему я и вы должны думать об этом, а они сами – нет?! Почему у вас болит душа за них? Почему вы, ненавидя их образ мыслей и жизни, защищаете их, в то время, как все их помыслы направлены только на одно – уничтожить нас с вами, если мы не согласимся жить так же, как они сами? Почему, пани Елена?

– Потому что я человек.

– Потому что вы – человек, – повторил Майзель ее слова, как эхо. – Потому что только человек может думать о других так же, как о себе. Но человек должен понять, что у него не будет шанса остаться человеком, если он не научится защищать то, во что верит и что любит. К счастью, у вас есть я, пани Елена. Вы, возможно, вовсе не в восторге от такого счастья, но другого у вас нет. Что выросло, то выросло. Да, я, вероятно, чудовище. Скорее всего. Но я на вашей стороне. Поверьте, если бы я был по другую сторону линии фронта, вам пришлось бы куда хуже.

– Меня удивляет, что вы не по ту сторону. Там, на той стороне, как раз приходят в неописуемый восторг от чудовищ. С удовольствием подчиняются им и скармливают им своих детей. А мы-то вам зачем?! Нами даже управлять толком невозможно. Мы все время пытаемся вывернуться из ваших удушающих объятий!

– Меня это не удивляет, пани Елена. И даже не беспокоит. Потому что именно за это я вас и люблю. Вас, а не чучмеков. И поэтому болею за вас. И вам придется выжить и победить, даже вопреки вашим самоубийственным интеллигентско-христианским рефлексам. Как победил человек кроманьонский человека неандертальского, и последний вымер, не сумев противостоять нашему общественно-экономическому и социальному натиску. Ему нечего было этому натиску противопоставить. И чучмеки вымрут, – Майзель пожал плечами и улыбнулся, и Елену едва не замутило от этой улыбки. – Закон природы, дорогая. Я только немного подкорректирую процесс.

– И кто же эти самые неандертальцы-чучмеки? Арабы? Цыгане? Китайцы?

– Все, кому не нравится наша цивилизация. Все, кто хочет ее вымазать дерьмом или написать на ней неприличное слово баллончиком с нитрокраской. Все, кто пытается нас взорвать, уничтожить, поглумиться над нашими ценностями. Все, кто считает, что права ему положены, а обязанности – нет. Всем им необходимо будет или стать другими, или подохнуть. Я не могу рисковать цивилизацией, в которой родился и вырос, которая мне, в отличие от них, как раз ужасно нравится, потому что она такая удобная, чистая, веселая и богатая, ради абстрактного человеколюбия. Я не святой и не страстотерпец. И даже не христианин. Примите и прочее.

– И именно по этой причине ваши, – то есть, простите, королевские, – тонтон-макуты, – то есть, конечно, доблестные стражи порядка, – вышибли из страны всех, кого вы сочли чучмеками?

– Дорогая, вы опять передергиваете. Их никто не вышибал. Чучмекские мафии – тех да, тех действительно вышибли. Мы с королем и есть мафия, другой или тем паче третьей мафии быть не может. А эти, – они сами уехали. Удрали, если хотите. Потому У жителей страны, у граждан должны быть не только права, но и обязанности. А они думали – тут только права. И когда выяснилось – это не так, они предпочли уехать, а не взять на себя обязанности. Разумеется, мы не стали их задерживать. Даже с удовольствием выпроводили. Ведь эти ребята начали свои, якобы неотъемлемые, права качать. Потребовали выделить им место в историческом центре Праги для строительства мечети. А его величество сказал: ради Бога, но на следующий день после того, как церковь и синагога будут построены в Мекке. Мяч на вашей стороне, господа. И когда они попытались организовать нам беспорядки...

– Насколько я помню, это была мирная демонстрация.

– Беспорядки начинаются всегда с мирных демонстраций. Так вот, мы пресекли всякие демонстрации несколькими публичными дефенестрациями [54] . После чего даже самые отвязанные предводители диаспор и общин поняли: мы не шутим. И побежали. Вы ведь не знаете всего, что этому предшествовало. Переговоры как раз имели место. По нашей инициативе. Мы собрали всю эту чучмекскую гнусь и предложили им прекратить устраивать у нас во дворе Чучмекистан. Мы сказали: вы живете среди нас. Хорошо, пускай. Но это не мы к вам, а вы к нам приехали. Поэтому ведите себя, пожалуйста, соответственно. Не две или три жены, а одна. Нельзя убивать девушек, если они не хотят выходить замуж в четырнадцать лет за племянника двоюродной сестры главного чучмека соседнего квартала. Нельзя начинать вопить в половине пятого утра с пожарной каланчи, потому что дети спят. Не нужно прятать женщину под паранджой – здесь не Чучмекистан, где женщину можно взять силой или убить, если у нее нет «защитника»-чучмека, заставляющего ее носить эту дрянь. Нельзя вырезать женщинам наружные половые органы, называя это борьбой за исламскую нравственность. Нельзя устраивать уличные шествия и лупить себя и своих маленьких детей саблями по голове, обливаясь кровью, – кроме всего прочего, это негигиенично и отвратительно выглядит. Нельзя курить гашиш и опиум, – у нас это не принято, и нам плевать на ваш национальный колорит. Нужно учить язык титульной нации так, чтобы можно было учиться и работать, а не сидеть целыми днями в кофейнях. Если вы ничего не умеете, кроме как наматывать на бритую башку грязное полотенце и тыкаться бородой в вонючий коврик по пять часов в день, вам следует участвовать в общественных работах, и нам плевать, что воины-чучмеки считают это унизительным. Нельзя селиться компактными общинами – это мешает нам контролировать выполнение вами наших условий. Нужно мыться и улыбаться, ходить к врачу и учить детей в школах, рожать в больницах, а не в бане, работать, а не торговать дурью, крадеными машинами и поддельными часами «Картье». Да, чуть не забыл: нельзя захватывать нас в заложники и убивать, требуя оставить вас в покое. Мы не оставим вас в покое. Или вы станете людьми, или уберетесь отсюда ко всем чертям. Назад в свой Чучмекистан. Или прямо на тот свет, к гуриям. Вы сами видите, пани Елена, сколько из них предпочли принять наши условия. Конечно, Чехия – не Франция, их было здесь не так уж и много. Но и нас тогда было совсем немного – тех, кто понимал до конца опасность. И мы прекратили у нас этот бардак. И не пускаем их сюда, – это наша страна, и мы сделали ее такой вовсе не для того, чтобы чучмеки превратили ее в помойку. А будь у нас демократия, как во Франции, наши полицейские тоже боялись бы ходить по улицам наших городов. Хотите, считайте это расизмом или фашизмом. Что выросло – то выросло.

– Просто пир духа какой-то, – вздохнула Елена. – Вы умеете быть чертовски убедительным, пан Данек. Даже слишком, я бы сказала. И есть, конечно же, есть в ваших словах правда. Только все не так просто, дорогой вы мой. И вы не можете просто экспортировать или тиражировать вашу схему!

– Могу. И буду.

– Но это война! Большая война. Та самая, которой, по вашим же собственным словам, вы не хотите. Понимаете?!

– Обязательно. И в этой войне необходимо победить, пани Елена. Желательно с минимальными потерями с нашей стороны. А с той стороны потери должны быть такими, чтобы шок от этих потерь навсегда отбил охоту петь военные песни. Не бывает мира без победы, дорогая. Я выкину на свалку все, что мешает вам это понять!

– Вы все пытаетесь перевести в плоскость нравственных императивов. В плоскость чистой идеи. Мы хорошие, а они нет. Но это вовсе не так. Вы же понимаете, что корни этого ужаса – в той вопиющей нищете, в которой живут эти люди поколениями!

– А в чем корни этой нищеты?

– То есть?!

– Я вам скажу, пани Елена. Разруха – она всегда в голове. Потому что когда человек пять часов в день молится, он ни к чему больше не применим. Когда человек строит свою жизнь и экономику так, чтобы можно было пять часов в день молиться, это не экономика, а дерьмо. Именно поэтому за последние шесть сотен лет они ни разу не высунули носа из своего грязного, вонючего, нищего болота!

– Иногда невозможно выбраться из болота самостоятельно, – нахмурилась Елена. – Особенно если это настоящее болото!

Что это я такое говорю, промелькнуло у нее в голове. Это что, я опять с ним согласна?!

– Совершенно в дырочку, дорогая, – усмехнулся Майзель. – Только не все сразу.

– Они... Не только они в этом виноваты!

– Нет. Не только, – кивнул Майзель. – Мы тоже. Мы. Наша цивилизация. Потому что мы очень часто непоследовательны. Очень часто думаем не о главном, а о деньгах. Потому что не сумели объяснить, что такое настоящая свобода и для чего она нужна. Не сказали, что свобода – это не вседозволенность для корпораций, не либертарианство, а ответственность перед детьми и землей. Все позволили этим ублюдкам. Эти тупые, спесивые и жадные болваны, политиканы и буржуи, раздали нефть бандитам, назначив их шейхами и эмирами. Всего лишь за обещание исправно откручивать по мере надобности вентили. Эти кретины, не удосужившиеся даже Киплинга хотя бы наискосок прочесть! Вместо стратегии, вместо концепции – одна лишь глупость и жажда наживы! Ничего удивительного в том, что эта нежить все подгребла под свои задницы, стоило нам лишь на секунду отвернуться. Они разве сумели распорядиться этим богатством, доставшимся им просто так, за здорово живешь?! Они покупают себе на вырученные за нефть деньги стада верблюдов и табуны роллс-ройсов. Это все, на что способна их убогая фантазия, несмотря на учебу в британских элитных школах. И знаете, что сделали корпорации и политиканы у них на службе для того, чтобы выкрутиться? Эти ослы и межеумки с оксфордскими и гарвардскими дипломами под стеклом в золоченых рамках? Они раздали всем телевизоры. Они решили, что увидев красивых живчиков на красивых ландшафтах, эти несчастные, забитые, одурманенные люди захотят все это иметь!

– А разве нет?

– Да. Обязательно. Теперь, увидев в телевизоре, как живем мы, они хотят так тоже, только бесплатно. Они не хотят для этого работать. Не хотят пользоваться восхитительной системой ипотечного и потребительского кредитования. Потому что они чувствуют, как звери, – все это дерьмо не для них, а для гламурчиков и топ-менеджеров, которые-то и есть настоящие красивые живчики на красивых ландшафтах. А им этого никогда не получить. И все это так великолепно наложилось на ислам, – впору просто диву даваться. А корпорации думали, будто увиденного в телевизоре достаточно, чтобы продавать всем подряд машинки, тряпки и колу. И пушки, конечно. Эти придурки, начитавшиеся в полосочку Фукуяму и Маркса, ничего не понимают. Совсем ничего. Они думали – люди кинутся к ним в рабство за гроши. Но этого не случилось. Они решили, что положили мир себе в карман, как четвертак. А теперь они даже не представляют себе, что делать со всем этим ужасом, который они учинили. Они никогда не признаются – это именно они поставили наш мир на край пропасти. Пришлось нам вмешаться и начать наводить порядок. Разумеется, это никому не нравится. Ни корпорациям, ни шейхам, ни тем, кому они раздали говорящие ящики. Ну, ничего не поделаешь. Что выросло, то выросло.

– Вы надеетесь – всерьез надеетесь – навести вашими методами порядок? Или то, что вы называете порядком?

– Надеюсь. Мне жаль, что половина из этих несчастных захлебнется в крови, пока вторая половина – возможно меньшая, чего я вовсе не исключаю, – не поймет, что бесплатно ничего не бывает. Что все равно придется работать, что отобрать и поделить не получится. Да и начал я, как вы уже имели возможность убедиться, отнюдь не с них. Просто уже довольно поздно сюсюкать. Слишком поздно. Мне действительно жаль, пани Елена. До слез, до ужаса жаль. Но нет выхода. Поверьте, просто нет. Мы и так делаем все, что можем. Пугаем их изо всех сил, чтобы избежать невинных жертв. Но получается плохо. А еще всякая мразь путается под ногами – лукашенки всякие, мугабе, ким-чен-иры, и вы постоянно хватаете нас за штаны. А мы ведь не боги, пани Елена. Понимаете? Мы люди!

У Елены мороз пробежал по коже, – столько боли было в его голосе, что она просто не могла поверить своим ушам. И снова поймала себя на мысли, что начинает верить ему. Верить всему, что он говорит. Почти всему. Но мысль о том, что воевать непременно придется, ей просто ужасно не нравилась. Да, да, все верно он говорит, но как же можно начать войну?! Такую войну?!

– Но вы собираетесь воевать, хотя и проливаете тут передо мной крокодиловы слезы. И ваша армия готова к войне.

– Вас просто так взбесил наш отказ от республиканских институтов, что вы больше ничего вообще не хотите видеть. Думаете, мы не знаем или не понимаем этого?

– Напрасно вы так считаете. Мы видим, и хорошее мы тоже видим вполне отчетливо. Но мы не собираемся вас за это хвалить, потому что когда хорошо – это нормально. Так должно быть. А вот за то плохое, что вы делаете, мы будем трепать вас совершенно безжалостно!

– Да сколько хотите, – весело оскалился Майзель. – Только, пожалуйста, конкретно и по существу.

– Пожалуйста. Сейчас я вам выдам конкретно и по существу. Вы разве не понимаете, что трехсоттысячная воюющая армия – это непомерная для нашей страны и нашего народа нагрузка, в первую очередь – демографическая?! Черт с ними, с деньгами, я понимаю, что вы их все равно найдете!

– Это лучшие солдаты на свете, – улыбнулся Майзель. – Не хуже гуркхов, мы столько сил положили на это.

– Прекратите юродствовать, – рассвирепела Елена. – Они погибают в ваших геополитических игрищах!

– Погибают, – кивнул Майзель, и лицо его потемнело. – Но они погибают в бою. Хотя мы и делаем невозможное, чтобы это случалось как можно реже, они все-таки гибнут. Вы думаете, нам нравится это?! Просто нельзя, невозможно иначе! Если бы я мог всех их заслонить! Но они не примут этого. Никогда. Это молодые мужчины, пани Елена, они полны сил и желания сделать что-нибудь стоящее и настоящее. И они идут в армию, в спасательные подразделения, в бой со стихией и со всякой нежитью. По-вашему, было бы лучше для них погибать от героина и иммунодефицита?! А экономика не резиновая. Да и не все, в конце концов, способны и хотят стоять у конвейеров и торговать пирожками и галстуками. Есть целый слой людей, которые должны непременно сражаться. Они не могут быть лифтерами и клерками. Они рождены солдатами и должны ими стать. А если они вынуждены проводить жизнь перед телевизором, они не живут ее, а переживают, пересиживают. Они несчастны от такой жизни, они страдают, понимаете, пани Елена?! Как я сам, например. Как вы, наконец. Мы просто даем им шанс.

– Вы просто задурили им головы своими сказками про рыцарей и красавиц, про королей и драконов, про бремя белых! И вместо того, чтобы научить их жить в гармонии с реальностью, вы заставляете их метаться в попытках эту реальность изменить!

– Ну, не могу же я в одиночку этим заниматься, – усмехнулся Майзель. – Я люблю славную мужскую компанию, и соленые словечки люблю, и подраться, и перепить могу, кого хочешь. И не вижу в этом ничего плохого. Не может быть гармонии с реальностью, пани Елена, потому что реальности, как таковой, тоже нет. Есть мы и стихия. И ее нужно обжить и переделать так, чтобы было весело, удобно и интересно. А в армии они учатся именно этому. Учатся ответственности и дисциплине, какой в мирной жизни научиться невозможно, всему тому, без чего ваша хваленая свобода и демократия превратятся в хаос и вседозволенность, войну всех против всех. Уж лучше армия, поверьте, дорогая. Мне самому так не хватает этого опыта, у меня этой школы нет, увы. Зато есть его величество, который всем этим инструментарием владеет просто виртуозно. А я...

– Ну да. Разумеется. Вы известная скромница, пан Данек. Про короля я даже не заикаюсь, с ним все совершенно ясно. Зато когда наши вояки произносят эту вашу идиотскую кличку, которую вы наверняка сами же и придумали, это звучит, как «его высокопревосходительство», да еще, как правило, и с придыханием!

– А вот это – самый замечательный комплимент, который мне доводилось слышать, – серьезно сказал Майзель. – Это может означать только одно: не зря. Всё – не зря.

Елена, хотевшая что-то возразить, вдруг замолчала. Черт тебя подери совсем, подумала она, как же ты умеешь все вывернуть, это же просто ужас, что такое! А еще ужаснее, что мне это нравится, и чем дальше, тем больше. И оттого, что я понимаю это с каждым днем все отчетливее, мне становится уже совершенно не по себе...

ПРАГА. ИЮЛЬ

Месяц промчался, как один день. В таком сумасшедшем ритме Елене не приходилось нестись еще ни разу в жизни. Она начала понимать: вся атрибутика, до сих пор так ее раздражавшая – бесшумные черные вертолеты, свистящие, как привидения, над головами, сумасшедшая езда с мигалками и сиренами по центральной резервной полосе на красный свет, стремительно взлетающие ворота и вздымающиеся шлагбаумы, самолеты вне всяких расписаний, берущие под козырек все подряд – что это просто инструменты, без которых заваренная Майзелем крутая каша замерла бы и перестала кружиться. Он словно не и не замечал всего этого. Это было – в порядке вещей.

Он даже часов не носил. Телефон, электронное перо и «листок» электронной бумаги, на которой делал какие-то записи от руки. Потом эти записи, кажется, через телефон, попадали в компьютер. Не просто никакой роскоши, – вообще ничего. В отличие от ярлов и самураев, которые вовсе не чурались украшать себя драгоценностями. Самый богатый человек планеты. Плотник какой-то, раздраженно думала Елена, даже зацепиться не за что!

Техническая оснащенность его труда поражала Елену. Такого количества компьютеров, такой информационной насыщенности ей прежде не доводилось видеть ни в какой другой компании из тех, где ей доводилось бывать. Она не понимала, как это происходит, – просто любая затребованная Майзелем информация так быстро оказывалась перед его глазами и была столь исчерпывающей, что становилось понятно, почему его решения в подавляющем большинстве случаев столь безошибочны. Она начинала представлять себе, какой масштаб и разветвленность должна иметь сеть экономической, политической и военной разведки, находящейся в его ежечасном, ежесекундном распоряжении, в полной боевой готовности 24 часа в сутки и 365 дней в году. Она только начинала представлять, какие гигантские средства требуются для содержания этой сети. И что без государственных ресурсов и государственной поддержки – безоговорочной и никому и ничему не подотчетной – ни эта сеть, ни вся его деятельность не стала бы возможной.

Их разговоры прекращались на полуслове, потому что ему опять срочно нужно было куда-то мчаться. Он никогда не брал ее с собой, ссылаясь на их самую первую беседу и соображения повышенной секретности. Возможно, это и было так на самом деле, – Елене не хотелось это выяснять. Она подозревала – есть еще какая-то причина.

– И вы утверждаете, будто извлечение прибыли из всего этого для вас неважно?

– Ну почему же. Экономическая эффективность стоит в наших проектах далеко не на последнем месте. Просто потому, что нерентабельный проект – это как лежачий больной: жизнь вроде теплится, а толку чуть. Кроме того, нам нужны дешевые ресурсы, а получить их из-за рубежа без экономически эффективных схем весьма затруднительно.

– Неужели колонии могут быть рентабельными?

– Да никакая это не колония, что вы повторяете бредни всяких недоумков, в самом деле. Даже странно слышать это от вас. Хотите, съездим вместе в Намболу? Я покажу вам наши разработки прямо на месте.

– С превеликим удовольствием. А что делают ваши – то есть наши – войска в Мали и на Африканском Роге? Новая колония? Сольем в экстазе Сомали с Эритреей?

– Нет. Отрежем Африканский Рог от исламского влияния и арабской инфильтрации. Поставим людские ресурсы, которых там в очевидном переизбытке, на службу делу. Накормим, обучим, оденем и заставим работать, а не шляться по пустыне и жевать колючки. Там нет никакой возможности создать рентабельное сельское хозяйство, способное прокормить такую прорву людей. При нынешнем уровне ирригационных и климатических технологий, конечно же. Как и в Мали. Мы работаем над этим, но мы не боги. Значит, надо отселить оттуда два-три десятка миллионов, создать им условия для экономической деятельности. А Европа – не резиновая, да никто и не собирается целенаправленно создавать в Европе условия для интеграции людей, тем более – таких количеств. Вот мы и занимаемся этим.

– Ничего себе задачка!

– А что же вы думали, дорогая? Мы в игрушечки играемся? Или мне каждого бегающего по пустыне человечка ловить и объяснять, чего я от него хочу, и что это будет для него самого замечательно? Мне необходимо чудо вроде разошедшихся вод Чермного моря, чтобы сдвинуть с места такие массы людей, священники, толкующие это чудо, и войска, способные обеспечить по возможности гладкую передислокацию.

– Вы ненормальный!!! – вне себя, заорала Елена, вытаращившись на Майзеля. – Вы представляете себе, сколько детей, стариков и женщин потеряются, умрут, погибнут во время такой... передислокации?!?

– А сколько их умрет, если мы этого не сделаем, в ближайшие два-три года от чудовищной засухи, длящейся второе десятилетие с двумя перерывами на год?! Через пять лет? Через десять? В операционную и на стол! И резать немедленно!

– Но ведь этим людям, для того, чтобы выжить, нужно всего-навсего полкилограмма кукурузной муки и литр воды в день! Да с вашими средствами...

– Погодите, погодите, моя дорогая. Мы с вами будем раскатывать на «Мерседесах» и развлекаться в казино в Монте-Карло, а этим людям – три лепешки и стакан воды в день?! Какой потрясающий гуманизм, просто прелесть!

– Послушайте, я совсем не это...

– Это, это. Да, я могу десятилетиями кормить этих людей овсом, пропущенным через лошадь, и поить их мутной теплой водичкой из лужицы. И десятилетиями они будут размножаться и умирать, как насекомые. Хорошенькая перспектива! А ведь это люди, пани Елена. И я верю... Нет, я знаю – они достойны куда лучшей судьбы. И мы дадим им возможность эту судьбу осуществить. И не полкило муки станут их долей. А совсем другая, яркая жизнь, полная событий, испытаний, побед и захватывающих прорывов духа. А не жевание бетеля и полубессознательные совокупления в очереди за мукой под огнем бандитов, грабящих продуктовые конвои!

– А вы уверены, что они хотят другой жизни?

– Уверен, что нет. Они просто не знают, что другая жизнь существует. И что ее можно хотеть. И что ее нужно хотеть, потому, что они люди, а не насекомые. Ну, ничего. Я здесь именно для того, чтобы объяснить им это. И вам заодно.

– Я просто поверить не могу, что вы это на самом деле собираетесь... уконтропупить!!! Сколько же километров предстоит им пройти пешком, чтобы войти в вашу землю обетованную, которую вы для них приготовили! И где?!

– В Намболе.

– Что?!? – опять завопила слегка было успокоившаяся Елена. – Пять или шесть тысяч километров?!? Нет, вы точно все белены объелись!!!

– Ну-ну, все не так мрачно. Мы хорошо подготовились. И вовсе не собираемся заставлять их топать пешком. Еще каких-нибудь семь-восемь месяцев, и можно начинать. По миллиону в год примерно. Или по два. Или по пять. Бой покажет.

– Хорошо. Допустим. И чем вы их собираетесь там занимать?

– Нефть. Алмазные рудники. Другие полезные ископаемые. Сельское хозяйство. Строительство. Работы полно. И когда мы завершим эту операцию, мы получим мощнейший геополитический противовес стремительно исламизирующейся Нигерии, с пятьюдесятью миллионами приставленного к делу христианского населения, первоклассной – для Африки, разумеется – инфраструктурой и сильной, целеустремленной элитой, которая целиком и полностью обязана нам абсолютно всем. И с уровнем жизни людей, на порядок выше, чем у соседей. И с этого плацдарма будем двигаться дальше.

– Н-да... А как же Монте-Карло на берегах Лимпопо?

– Будет вам и белка, будет и свисток, дорогая. Все будет. Только не сразу. Я бы взял сразу, но приходится, увы, частями.

– Я хочу посмотреть на это.

– Обязательно, дорогая. Я же сказал – скоро полетим.

– А какое чудо вы имеете в виду?

– А вот это – и есть настоящий секрет, дорогая. Какое же это будет чудо, если я стану трезвонить о нём на каждом перекрестке!

– С ума сойти. А дальше?

– Что – «дальше»?

– Какой следующий проект? Китай? Россия?

– И Китай. И Россия. И Индия. А потом – Луна.

– Луна?! Какая... какая Луна?!

– Та самая, пани Елена. Которая светит по ночам.

– И... что вы там собираетесь делать?!

– Добывать изотоп гелия, без которого наши термоядерные электростанции не смогут работать. На Земле его запасы просто смехотворно малы. Поэтому придется на Луне, – он печально вздохнул и улыбнулся немного смущенно.

– Вы действительно сумасшедший, – тихо проговорила Елена. – А на это где вы возьмете средства?!

– Америка, Россия, Япония, мы. И Индия с Китаем. Такой проект не потянуть в одиночку. Ну, я, на самом деле, не очень хочу это сейчас обсуждать. Это довольно отдаленная перспектива.

– И вы считаете, такое возможно?!

– Ах, дорогая, да обязательно! Нет ничего невозможного для людей, целенаправленно и солидарно занимающихся каким-нибудь делом. Проблема в том, что этим делом может запросто оказаться какая-нибудь мерзость. Вот я и слежу за тем, чтобы этого не происходило. Все мерзости, так уж и быть, я сделаю сам, чтобы было потом, на кого свалить, – Майзель снова оскалился.

Но на этот раз Елена не поверила, будто ему весело.

ПРАГА. ИЮЛЬ

Елена старательно соблюдала принцип «погружения». Первый раз, когда она напросилась с ним вместе в бассейн, Майзель пожал плечами, как только он умел, усмехнулся:

– Дорогая, я там не купаюсь. Я плаваю. В это время беседовать довольно затруднительно.

– Ничего. Я тоже люблю плавать. А когда еще представится возможность бесплатно поплескаться.

– Не имею ничего против. А купальник у вас с собой?

– Как вы выражаетесь, – обязательно.

– Пойдемте.

Вертикальный, потом горизонтальный лифт. Горизонтальные лифты она вообще впервые в жизни увидела в «Golem Interworld Plaza». По ее убеждению, такого вообще больше нигде не существовало. Она спросила Майзеля об этом. Он кивнул утвердительно:

– В корпорации эта роскошь тоже не всем доступна. Руководители подразделений и отделов – да. А обычные сотрудники пользуются только вертикальными лифтами. Здание огромное, а мне нужно везде успеть.

– Вы тщательно отрабатываете вашу легенду о всесилии и всеведении.

– Авторитет, дорогая, легко потерять, но так трудно заработать! Вот мы и пришли.

Она вышла из раздевалки к бассейну. Майзель стоял на первом уровне вышки. Елена смотрела на него во все глаза. У него была на редкость впечатляющая мускулатура. Настолько впечатляющая, что у Елены, обычно довольно скептически относившейся к мужским прелестям, шевельнулось нечто вроде восхищения. И это были не распухшие сокровища культуристов: не объем, а именно рельеф поразили Елену, – мышцы, перевитые сухожилиями и туго натянутые на скелет. И на нем не было ни следа растительности, словно на статуе. И кожа его была такого роскошного, золотисто-оливкового цвета, хотя вроде бы не пользовался он никакими соляриями. Зато Елена была беленькая, как сметанка.

Он помахал Елене рукой и прыгнул. И вошел в воду красиво и мягко, почти без брызг. Это тоже было здорово, – Елена даже позавидовала.

Короткими сильными гребками он подплыл к бортику и, отфыркиваясь, как морской лев, поманил Елену:

– Смелее, дорогая! Вода теплая, вам понравится.

Елена подошла к лестнице. Он смотрел на нее в упор, и в глазах его плясали веселые чертенята. И что-то еще было в его глазах.

Она была именно такая, как он и представлял себе. Еще тогда, когда впервые увидел ее, и когда захлестнуло его мгновенным приливом жаркой волны желания. Мягкие и в то же время отчетливые линии сильного, узкого в кости, с тонкой жировой прослойкой, тела, с длинными, безупречной формы ногами, с мраморно-прозрачной кожей. Порода, с восхищением подумал Майзель. И едва ли не физически ощутил, как ляжет ему в ладонь ее грудь, – не большая и не маленькая, а именно такая, как нужно. Как у девушки, – и соски так отчетливо проступают сквозь чашки купальника. Мой размер, подумал он, чувствуя, как опять застучал пульс в висках. Господи, да что же это такое?!

– Что это вы так на меня уставились!?

– У вас потрясающая фигура, пани Елена.

– У вас тоже.

– Я, между прочим, серьезно, – Майзель, как показалось Елене, даже обиделся.

– Спасибо. Приятно, что вы умеете обращать внимание на такие мелочи.

– Ну, я не назвал бы это мелочью. Кто знает, согласился бы я столько времени проводить в вашем обществе, если бы мне не было это так приятно. Мне нравится, что вы так чудесно выглядите. Это чрезвычайно льстит моему мужскому самолюбию, – Майзель прямо смотрел на Елену и улыбался.

– Пан Данек, мы, кажется, договаривались.

– Напомните.

– Что вы не будете даже пытаться подбивать ко мне клинья, – у Елены предательски заалели мочки ушей. Она надеялась, что достаточно далеко стоит от Майзеля, чтобы ему было легко это заметить.

– И что? Неужели я пообещал?

– Да.

– Не может быть.

– Совершенно точно.

– Наверняка я сделал это, чтобы усыпить вашу бдительность. Но если вы еще раз меня попросите...

– Я вас прошу.

– Хорошо, дорогая. Чего хочет женщина, того хочет Бог, – Майзель оскалился и, откинувшись назад, нырнул спиной и поплыл. Очень быстро.

Елене пришлось сильно изменить не только свой распорядок дня, но и стиль жизни. И режим питания, потому как уходить от него на обед было довольно неудобно. Пришлось перейти на японскую кухню. Следовать драконовскому ритму Майзеля можно было, лишь обладая незаурядным здоровьем. Елена всегда следила за собой: массаж, гимнастика, бассейн, косметический салон – все это было для нее вполне обычным повседневным делом. Ее жизнь требовала от нее всегда быть в форме. Но Майзель! Он, видимо, обладавший от природы крепким организмом, минимум дважды в день, если не было ничего срочного и экстраординарного, проплывал в бассейне по нескольку километров. И с пяти до шести утра, прослушивая новости и сводки, проводил в фитнесс-студии. Угнаться за ним было просто нереально. Елена отважно пыталась сделать это, но быстро поняла – ей не потянуть. Она продолжала упорно ходить с ним в бассейн и бегать по электрической дорожке, пока Майзель занимался на каком-то умопомрачительной сложности спортивном агрегате. И ловила на себе иногда его удивленно-одобрительный взгляд. И ей было приятно. Гораздо приятнее, чем она могла и хотела себе признаться.

У него в подчинении было множество женщин. Невероятно много для полувоенной, как уже было Елене понятно, организации, какой являлась «Golem Interworld». Все молодые, моложе Елены или примерно ее ровесницы, ухоженные, подтянутые, иногда даже красивые и всегда – обаятельные и улыбчивые. Не с дежурными оскалами секретарш, а с настоящими, человеческими улыбками. И, удивительное дело, – он вовсе не игнорировал их женскую сущность, не старался сделать вид, что это просто сотрудники в юбках. Нет, он говорил комплименты, и улыбался, и целовал ручку, и трогал за локоток, и гладил по спинке, и заглядывал в глаза. Она уже знала, что дальше этого не идет, но, видимо, и этого было достаточно, – все его подчиненные-женщины просто взлетали при его появлении. И готовы были свернуть горы, чтобы он так посмотрел или погладил. Он словно говорил каждой из них: ты умница и красавица, я от тебя без ума, а теперь иди и покажи, на что ты способна! И они показывали. Они, кажется, вовсе не воспринимали его, как конкретного мужчину, с которым у них может что-то произойти. Скорее, как некую эманацию чистого мужского духа, излучение, которое расходилось от него во все стороны. Это даже не было психологической манипуляцией, как, может быть, у кого-то другого, это была суть натуры, и женщины чувствовали это безошибочно.

Когда она завела с Майзелем разговор на тему женской эмансипации, то узнала о нем такое, от чего у нее едва не отвисла челюсть:

– Ну, во-первых, женщины, как специалисты – если они хорошие специалисты – много предпочтительнее мужчин.

– Это почему же?!

– Потому что женщина – это операционная система с параллельной многозадачностью, – усмехнулся Майзель, – а мужчина, в лучшем случае, с вытесняющей, а то и вовсе шестнадцатибитная ДОС. Женщины выполняют несколько дел одновременно и все – одинаково успешно и тщательно. Хотя и не обязательно быстро. Женщина – это просто вторая версия программы Человек, издание, так сказать, дополненное, переработанное и улучшенное, в определенном смысле. Кроме того, для женщин карьера – соображение второго, а то и третьего порядка, как и деньги. Для них важна социализация, востребованность, ощущение собственной привлекательности, – прежде всего как женщины, а затем уже как профессионала. Мы не говорим об исключениях, пани Елена, исключения есть, были и будут всегда, но речь не о них. Вы согласны?

– Я пока не хочу спорить или соглашаться. Я хочу дослушать. Дико интересно, что и как вы видите.

– А я вот так это вижу. У меня очень жесткие правила в отношении женщин. Как и в отношении мужчин. Женщины в «Golem Interworld» работают меньше мужчин, приходят на час позже и уходят на час раньше. Беременные после четырехмесячного срока не работают – слишком много стресса, мы не почта. Замужние с одним ребенком работают максимум три дня в неделю, с двумя – максимум два. Подряд или в разбивку, как кому больше нравится.

– Это безобразие.

– Почему?!

– А равноправие?

– Глупости, – отмахнулся Майзель. – Равноправие – выдумка идиотов. И идиоток. У женщины есть ее предназначение, определенное Создателем. Никакие конституции и демонстрации это не могут отменить, понимаете? Это дети, – Он не смотрел на Елену, говоря это, и ей показалось, что он нарочно избегает на нее смотреть. – И эмоциональный контакт матери с ребенком важнее любой карьеры и любых денег. Это аксиома, как говорит его величество. У нас и так мало детей. Я же не говорю, что женщины должны непременно метаться всю жизнь между кухней, церковью и детской. Это устарело, к счастью ли, к сожалению, – другой вопрос. Женщина – носитель духа народа, недаром у евреев вопрос о принадлежности к еврейству решается по женской линии. Женщины – это душа, а душе нужны внимание и забота. Выжимать соки я могу из мужчин. У женщин – другая роль, пани Елена.

– Какая?

– Будить творческое начало. Вы посмотрите, как подпрыгивают мои мужчины, чтобы понравится моим женщинам. Я, когда это вижу, сам подпрыгиваю.

Елена, представив себе подпрыгивающего Майзеля, засмеялась.

– А почему на два часа меньше работают? Что, мужчины выносливее?

– Не в этом дело. А носик, как вы говорите, попудрить? Я причесаться-приодеться перед романтическим вечером? Пани Елена, женщина в отличном настроении способна на такие трудовые и творческие подвиги, какие мужчине не снились. Мужчину, наоборот, нужно все время манить несбыточной целью, фата-моргану ему рисовать.

– Ну да. Я знала, вы редкий циник – но такой?!

– Разве это цинизм?

– Нет. Конечно, нет, это просто фигура речи. А люди знают, что вы про них понимаете?

– Не знаю. Мы ладим.

– Я заметила.

– И это – главное. Я вам еще одну вещь скажу, дорогая, которая вас, возможно, удивит, или испугает, или оба вместе, как говорят. Я просто очень люблю женщин, пани Елена.

– Ну, это мы уже выяснили.

– Я не шучу, на самом деле.

– Вот как. Что это значит?

– Это значит, что я не могу видеть женских слез. Не могу ударить женщину. Не могу видеть мертвых женских тел. Детских тоже, но это немного другое. Не могу ни понять, ни простить насилие, направленное на женщину. Я столько видел этого, и в Африке, и в Азии. Я этого не могу переносить, понимаете? У меня такое включается внутри... Не могу.

– Я понимаю, что вы хотите сказать, – Елена посмотрела на него и вздохнула. – Я ненавижу войну. Это всегда происходит, когда идет война.

– Да. Обязательно. Первое «правило» победителя – насиловать женщин, чтобы унизить врага, растоптать его, напугать навеки.

Майзель замолчал, глядя в окно.

– И чучмеков я тоже за это ненавижу, – вдруг сказал он. – Там вообще нет женщин, понимаете, пани Елена? Они не смеют быть женщинами, им не позволяют. Их убивают за это. Коровы, детородные машины, собственность, что угодно! Они потому такие уроды, полулюди, что у них женщин нет!

Боже мой, подумала Елена. Боже мой, что ты за чудище?!

– И несмотря на все это... Совсем никого?

– Никого.

– Не хотела, но спрошу, пожалуй. Уж очень любопытно.

– Вы о чем?

– Что это за история с Габриэлой Златничковой?

– Это не с ней, – усмехнулся Майзель.

– Пан Данек, я не имею намерения уличать вас в непоследовательности или чем-нибудь эдаком. Эта история вызвала столько разговоров в Праге. И не только в Праге. Да и удивительного ничего в этом нет, предосудительного – тем более. Она красавица, знаменитость, вы...

– Вы думаете, я постеснялся бы признаться в этом?

– Но это ведь вы избили ее друга, не так ли?

– Друга? – удивился Майзель. – Друга? Вы называете другом женщины говнюка, который сначала сделал ей ребенка, а потом начал гулять направо и налево, раздавая при этом интервью таблоидам и причитая, что она не может понять его тонкую, творческую душевную организацию?! Разумеется, столкнувшись с ним нос к носу, я ему сунул прямо в бубен, как следует.

– Пан Данек. Нельзя избивать человека...

– Человека нельзя. Ни в коем случае, – согласно покивал Майзель. – А подонку нужно совать в бубен прямо там и тогда, где и когда. Понимаете? Что такое, черт побери?! Одна из красивейших женщин планеты любит тебя, живет с тобой, захотела родить от тебя ребенка, – а ты что творишь, урод?! Крутил ей мозги черт знает сколько лет, то женился, то не женился, кобель вонючий!

– О Господи. Вы ненормальный. Какое вам-то до этого дело?!

– Мне не было и нет никакого дела до их отношений. Мне есть дело до поведения этого сморчка, который полощет на весь свет доброе имя чудесной женщины, к тому же моей соотечественницы.

– Но послушайте. Если она сама...

– Она женщина, пани Елена. Она имеет право – как человек – ошибиться. И, как женщина – на то, чтобы мужчина, которому она доверилась, по крайней мере, вел себя прилично. А мужчина, который не умеет вести себя как мужчина, должен получить в бубен. Вот как хотите.

– Это возмутительно. У вас с ним несопоставимые весовые категории.

– То есть?!

– Во-первых, вы явно сильнее, моложе и наверняка лучше владеете приемами... э-э-э... рукопашного боя?

– Обязательно, – кивнул Майзель.

– Во-вторых, ваш общественно-политический и финансовый статус...

– Статус здесь совершенно ни при чем. Захоти я использовать свой статус, из него бы изготовили ящик собачьих консервов – без всяких объяснений. А что касается приемов... Я подошел к нему при всем честном народе и прямо спросил: стыкаться будем? Причем сразу же сказал, почему. И предупредил: мне все равно, будет он защищаться, или нет, и чем. А он... Ну, сказал бы – это наше дело, мы с ней сами разберемся. Да я и не бил его совсем. Так, стукнул разочек. Тем более, она же просила его не трогать.

– Ах, так все-таки!

– Да нет же, – поморщился Майзель. – Я просто ее выслушал. Она в самом деле чудесная и милая девочка. Неудивительно, что я взбесился. Меня всегда от женских историй выворачивает наизнанку. Да еще когда этот хорек пытается заработать на своей подлости. Их отношения – это их отношения. Но это отношения двоих, а не всего света, который следит за знаменитостями, пуская слюни от любопытства. Вот я ему и предоставил возможность зарабатывать на том, на чем он только и достоин зарабатывать – на разбитой морде лица.

– Вы не можете броситься сразу на все амбразуры, пан Данек.

– Да. Уж это вряд ли, – вздохнул он. – Увы. Но когда мне удается заткнуть хотя бы одну, я чувствую, что не зря живу на свете. В наш пошлый век, восторженно любующийся своей пошлостью, век вездесущего гламура и бесконечно кривляющегося постмодернизма, кто-то должен иметь мужество и возможность вступиться за честь женщины, пани Елена.

– За всех?

– И это невозможно, – он так горько вздохнул, что Елене стало его жалко. – Ну, хотя бы за наших. Которых мы знаем.

– Невозможно наказать всех, кто этого заслуживает. Вы же не Бог, в конце концов!

– Ну... Я думаю, к этому следует стремиться, – он усмехнулся. – Хотя бы самых наглых, что лезут в глаза и выставляют напоказ свою мерзость. Может, на кого-то это подействовало, как ушат холодной воды. И скажите спасибо, что это сделал я, а не его величество.

– Что?!

– А он мог. Но я не мог ему этого позволить, потому что он король, публичная персона и у него множество дел. И вообще семья.

– Вы... Вы серьезно?!

– Обязательно.

– Ах, так кроме Ланселота, у нас есть еще и король Артур.

– Нет только королевы Гиневры, – улыбнулся Майзель. – То есть, королева-то есть, нет истории.

– Мне трудно поверить, что пани Габриэла была в восторге от вашей выходки. Если бы не это, их отношения с... о, Боже, как его зовут-то... Неважно, – могли бы вернуться в нормальное русло.

– Нет. Никогда. После нашего разговора – нет.

Ничего удивительного, подумала вдруг Елена со злостью. Поговорив с тобой, она в тебя втрескалась по самые уши. И поэтому не проронила ни полсловечка на публике о том, что встречалась с тобой. А чего еще можно было ожидать?! О, Господи!

– А в суд он на вас почему не пробовал подать, интересно?

– Он подонок, но не дурак. Я думаю, у него хватило ума понять: решись он продолжить, пришлось бы отправиться в бетонных сапожках любоваться красотами подводного мира. Меня полоскать небезопасно для жизни, я не одинокая беременная женщина.

– Да уж.

– А вообще, – Майзель вдруг усмехнулся, – случись такое, я с удовольствием отсидел бы в тюрьме десяток суток за хулиганство. И вышел бы оттуда, имея просто чертову уйму друзей. И они бы с ним что-нибудь эдакое учинили, на что у меня даже фантазии не хватает.

– У вас точно не все дома. Вы криминальный тип с мифологическим сознанием, дикарь, чудовище и... и...

– Ну, дорогая, – Майзель развел руками и смущенно улыбнулся. – Что выросло, то выросло.

Так вот почему ты так прячешься, подумала Елена. Ты боишься, что тебя когда-нибудь подловят на этом. А ведь подловят. Боже, этот Ланселот меня просто... Как можно быть таким... невзрослым?! Перевернуть весь мир – и остаться мальчиком, играющим в рыцарей и королей? Нет, он не играет, поняла Елена. Это не игра, такое сыграть нельзя, невозможно.

– Кто была ваша мама, пан Данек? – вдруг тихо спросила Елена.

Ей показалось, что он вздрогнул. И улыбнулся:

– Пожилая еврейка. Не простудись, сыночек. Застегнись, сыночек. Съешь котлетку, сыночек.

– Нет. Было что-то еще.

– Обязательно. Только я не знаю, что.

– Как ее звали?

– Рейзл. Ее хотели назвать Рахелью, но это было время, когда подобные имена в Советском Союзе могли стоить человеку многих, очень многих проблем. И ее назвали Розой. А дома называли Рейзл. И отец ее так называл. А она его – Семочкой.

– Роза. Ружена... Красивое имя.

– Ружена, – Майзель грустно усмехнулся. – Да. Мне тоже нравится.

Когда-нибудь я буду плакать оттого, что не могу поговорить с твоей мамой, подумала Елена. Кажется, прямо сейчас. Скотина, где тебя черти носили всю мою жизнь?! О Боже, испугалась она. Да что же это такое?!

ПРАГА. ИЮЛЬ

У Елены, как у всякого журналиста, было невообразимое количество знакомых и полузнакомых людей. Как журналисту талантливому, ей всегда удавалось достаточно легко выстроить не слишком длинную цепочку связей, выводивших ее на того или иного человека, который был нужен ей, – на любом уровне, в любой системе. Так произошло и теперь.

Она вошла в кафе и сразу вычислила свою будущую собеседницу. Молодая женщина, моложе Елены, сидела за столиком за колонной и курила недавно вошедшие в моду золотистые сигареты невообразимой длины. Она была похожа на всех фотомоделей и манекенщиц сразу – высокая, с длиннющими ногами, пепельно-золотистыми волосами, простоватым, но красивым лицом, одетая спокойно и неброско, но так, что сомнений в ее прелести не оставалось ни у кого, кому довелось за ней наблюдать.

Ага, подумала Елена. Блондинка. Ну, кто бы мог сомневаться.

Елена подошла, улыбнулась, присела за столик:

– Спасибо, что пришли, пани Марта.

– Приветик. И брось ты эту хуйню, Елена, – Марта усмехнулась. – Называй меня на «ты» и по имени. Мне так спокойнее.

– Хорошо. С удовольствием.

Елену эта преамбула не столько ошарашила – скорее, озадачила. Контраст между ангельским личиком Марты и ее речью был тоже рассчитанной на определенный эффект частью имиджа. Ставшего, возможно, второй натурой. Елена знала, по крайней мере, нескольких мужчин, на которых такой «контрастный душ» действовал, как афродизиак. Неужели и он?!

– Да? Ну, и ладушки. Ты спрашивай, что хотела. Мне Богушек разрешил с тобой потрещать. Уж и не знаю, зачем да почему.

– А что, ты спрашивала у него разрешения? Это было обязательно?

– Елена, не прикидывайся. Как я могла бы без его разрешения с тобой встретиться?! Да меня Гонта под трамвай бы сунул, посмей я такое подумать даже.

– Вот как все запущено.

– А ты что же хотела? Ну, про трамвай, я, может, и хватила лишку... А может, и нет. Если без спросу. Мы с Драконом... Я к его телу прикасалась. Про это никому никаких подробностей знать не положено. Он Дракон, не какой-нибудь купчик подгулявший, или там депутатишка.

– А как вообще произошла ваша встреча?

– Да обыкновенно. Мы же элитный эскорт-сервис. Ты же знаешь, сколько тут всяких фирм и банков, сколько народу со всего света тут крутится. А мы, можно сказать, в первой десятке. Репутация, дискретность, класс обслуживания. И так далее. Гонта нас выбирал. Не Дракон же.

– И давно вы знакомы?

– Да уж года три, наверное. Что до нас было, я тебе не скажу – не знаю просто. Ну, какие-нибудь другие девочки, может быть.

– Ты сказала «девочки»? Ты не одна разве?!

– Ну... Он вообще-то со мной в основном... был. Ну, есть еще две девочки из нашего клуба. С ними тоже, но редко. Сандра, она рыженькая, помельче меня, и мулаточка, Шерри ее зовут. Один раз мы даже втроем у него были, – Марта мечтательно прищурилась.

– Ага. Значит, оргии имели место.

– Ты что, какая же это оргия, – рассыпалась русалочьим смехом Марта. – Оргия – это когда мужиков хотя бы двое. Нет. Дракон не такой. Да и было-то это несколько раз всего. Разок вдвоем с Сандрой и раза два с Шерри на пару. Я даже знаю, зачем.

– Что зачем?

– Ну... Вдвоем и втроем.

– Зачем?

– А чтоб не расслаблялись, – затянулась дымом Марта. – Чтобы романтику посбивать. С него, так я понимаю, в первую голову. Ну, и с нас, понятно. Но это редко.

– И что? Хватило его на троих? – Елена почувствовала, как у нее покраснели уши.

Марта тоже это заметила это, засмеялась:

– Чего ты краснеешь-то, Елена! Его не на троих, его на три сотни хватит, – мы что втроем, что по одиночке, еле выползали от него к утру. Он ласковый, и пока не улетишь от него, ни за что не выпустит. С ним никогда притворяться не нужно, – не то, что с другими разными. И никакого экстрима, знаешь. Мужики, которые побогаче, они всякие штуки любят, и довольно часто. Чтобы их плеткой там, по жопе да по яйцам, золотой дождь, латекс, браслеты... Он – не такой. Обнимает, целует, слова всякие приятные говорит. Фрукты, шампанчик, в телике картинки разные крутятся, не порник, не хардкор, а такое все, из кино про любовь. Я первый раз обалдела просто. Потом привыкла. Ну, в смысле... Перестала на себя это примерять, понимаешь? Он просто такой, а по-другому его, видать, не торкает.

– А... стимуляторы какие-нибудь?

– Наркота, что ли?! Не-е-ет, – протянула Марта, покачала головой, и Елена поняла, что она не врет. – Я ж говорю, – никаких глупостей. Очень все миленько. Так миленько, что даже шлюхой себя перестаешь чувствовать. Нет, ты не думай, – я люблю то, что делаю, иначе б не была в этом бизнесе, и трахаться я люблю, и интересно мне с людьми. Со всякими, разными. Но Дракон... Дракон – это совсем другое. Он не трахается и не ебет. Он с девушкой всегда любовью занимается. Всегда. Да ты сама небось знаешь, чего я тебе рассказываю-то.

– Нет. Я не знаю.

– Брось, – Марта погасила сигарету. – Не может быть. Ты очень хорошенькая. И в его вкусе, – Марта рассматривала Елену так, словно впервые увидела.

– Ты хорошо ориентируешься в его вкусах? – улыбнулась Елена одной из своих светских улыбок.

– Да уж неплохо, – вздохнула Марта, словно не замечая иронии и продолжая разглядывать ее. – Что, правда нет?

Елена пожала плечами. Она почему-то не могла прямо посмотреть Марте в глаза.

– А что, все, кто в его вкусе, непременно укладываются с ним в постель?

– Ну, не знаю. Нет, наверное. Все равно... Плохо дело, значит, – Марта закурила новую сигарету. – И последний раз... Как прощался, блин. И Гонта мне давно не звонил. Ну, понятно.

Черт подери вас всех совсем, в ужасе подумала Елена, чувствуя, как к горлу подступает комок.

– А что, всегда Богушек тебя вызывал?

– Конечно. Дракон до таких вещей не спускается, да и некогда ему. Гонта всегда знает, когда время. Я тоже сначала думала, что это игра такая. Ну, он всегда так радостно удивляется, когда я прихожу. То есть, он знает, конечно, что Гонта меня вызывает, но... Он его не просит никогда. Понимаешь?

– Не уверена. Возможно. И Богушек этим сам занимается? Или присылает за тобой кого-нибудь?

– Я сама всегда приезжала. Он мне звонил, я приезжала. Никаких там ночных погонь и всякой такой хуйни. Обыкновенно все. Тайны никто из этого не делает, понятно, что к чему, но про это не принято звонить.

– И часто вы... встречаетесь?

– Встречались, – усмехнулась Марта, и Елена, увидев эту усмешку, обмерла. – Да уж гораздо реже, чем мне хочется, это уж точно. Ну, у него дела такие, что ему по жизни не до баб бывает.

– А где это происходит?

– Ну, где... У меня проблемы с географией, – Марта хихикнула. – А «Плаза» – это ж целый город, ты же знаешь.

– А если ты работаешь? Или занята?

– Так не бывает, – засмеялась Марта. – Гонта всегда знает, когда я свободна. Или девочки. Он же мент. Крутейший мент, кстати.

– А он сам?

– Кто, Гонта?! Да что ты! Он свою жену обожает. Я не знаю, что у него там в жизни бывало или есть, конечно, я свечку не держала, но с нами он никогда ничего себе не позволяет. Первый раз лекцию читал, как себя вести. Ну, пугал, понятно, чтобы не болтала. Особенно после первого раза. Так хочется всему свету растрезвонить, что с Драконом... Да еще как... Но нельзя.

– Почему?

– Ну... просто нельзя, и все. Нельзя ему мешать. Нехорошо это. Разные в жизни случаи бывают, иногда с удовольствием сплетничаешь, мужикам косточки перемываешь. Я про мужика, с которым в постели покувыркалась, мно-о-огое могу порассказать. Я, может, и шлюхой потому стала, что мне про всяких разных мужиков ужас как все интересно. Как у них все происходит. Мужики вообще-то все засранцы, некоторые побольше, некоторые поменьше. А бабы – дуры. Некоторые девушку любят, чтобы перед самим собой покрасоваться, какой он молодец-удалец. Другие сольют за полминутки – и такие довольные, ну, чисто джек-пот сорвали по трамвайному билету. Так уж они в койке-то раздеваются, прям смешно иногда даже. Больше всего я всяких артистов не люблю. Это ж кровососы, а не мужики! Он тебя трахнет, и ускачет, а ты спишь потом целые сутки, как выжатая. И еще расскажи ему, как ты им восхищаешься, а то у него не встанет, или не кончит. Ну, всякие бывают, конечно. А Дракон... После него неделю летаешь, даже если всю ночь прокувыркаешься. Он же как вечная батарейка, блин, атомная! Дракон – это... про него... Нет. Как-то... не могу – и все. Слушай, можно, я спрошу?

– Конечно.

– Ты что, правда хочешь книжку про него написать?

– Совершеннейшая правда.

– А зачем?

– Ну, – опять светски улыбнулась Елена, – хотя бы за тем, что если он такой замечательный во всех отношениях, то вовсе не помешает приоткрыть слегка завесу секретности над его жизнью и деятельностью.

– Ты чего, подруга? Ты рехнулась, что ли?! Зачем? Зачем всяким чертям поганым знать-то, какой он самом деле?! Да-а-а... Наверное, они чего-то там опять задумали интересное. Ну, не моего ума дело. И что, разрешили тебе?

– Что значит – разрешили? Я никого не спрашиваю, что, когда и как мне писать.

– Я не про то. Раз тебя пустили к себе, – значит, разрешили. Иначе ты б к нему и на пушечный выстрел не подошла. Значит, надо так. Ну, пиши тогда.

– Большое спасибо, Марта.

– Я знаю, ты крутая и языкастая. Ты не злись. Я твою «Ярость пророка» читала. Здорово. И про черножопых этих ублюдков все правильно там у тебя написано. А про Дракона, – нет, чего-то не понимаешь ты. Наверное, надо, чтобы поняла. Поэтому и пустили.

– Как интересно. Ну, ладно. А кто платит за весь этот пароход?

– Какой? А... Что значит – кто платит? Гонта платит.

– Что, прямо наличными?

– Елена, ты чего дуркуешь-то? – Марта совершенно неподдельно изумилась. – Ну, а что, кредиткой, что ли?! Конверт в косметичку, и все дела. Да я же не блядь какая, на пять минут и отсосать, я с ним целый вечер, а то и два...

– А куда-нибудь брал он тебя с собой?

– Нет. Ты что! Там такие дела, – Марта закурила очередную сигарету.

А она нервничает, поняла вдруг Елена. Или переживает. Или все сразу. Да что же это такое?!

– И какой толщины конверты, если не секрет?

– Секрет. Ничего особенного. Ты что, думаешь, миллионы мне платит, что ли?! Денег мне хватает. Да и не из-за денег я с ним вовсе.

– То есть? – по-настоящему удивилась Елена.

– Ой, да ты как будто не сечешь, – отмахнулась Марта. – Ты смотри. Такой мужик! Он никогда со мной как со шлюхой не обращался. Никогда. И с другими тоже, я знаю. Ну, я деньги брала все равно, ясное дело, я ж не дебильная, понимаю, стоит мне раз не взять, и – прощай, Дракон. А мне... Нам, бабам, что нужно? Чтоб послушали нас, посочувствовали. А он так слушает, – Марта мечтательно подняла глаза к потолку и глубоко затянулась. – Морду кому-нибудь за нас начистили, опять же. Как он этому козлу-то, который со Златничковой... Один удар – семнадцать швов на хлеборезке! Пиздец... Ты же слышала эту историю?

– Конечно, слышала. Кто не слышал.

– А у него с ней не было ничего. Вообще. Да она уже беременная была.

– Откуда ты знаешь?

– Ха, подруга... Я все про него знаю. И понимаю. А если мозгов не хватает, так у меня пизда для этого имеется. Он же псих. Он с ней только разговоры разговаривал. Слушал. И этого ему хватило... Да я только представлю, что, вот скажу я ему, что меня хмырь какой... Не так на меня посмотрел. Или, не дай Бог... И чего он с ним сделает... Я уже от этого одного только кончаю, понимаешь?!

Господи, как все, оказывается, просто, усмехнулась про себя Елена.

– Ты вот – тоже. Ты слушаешь, не болтаешь свое, как другие бабы. Я тебя за это уже только за одно расцеловать готова. Понимаешь?

– Понимаю, – Елена улыбнулась, но не снисходительно, а действительно – понимающе.

– Вот. И он... Он же не тянет в койку никогда. Он слушает, слушает, а потом как чего-нибудь скажет, – я охуеваю просто!

– Что скажет?

– Ну... Какая ты прелесть, говорит. Или за руку возьмет. Блин... Телефон нахуй выключает... Все выключает, только музыка остается... И смотрит. И лыбу давит, типа, нравишься ты мне, подруга... Да чтоб под такого мужика залезть, любая баба, хоть королева, хоть кто, полжизни отдаст, – и глазом не моргнет!

– И королева?

– Да ну тебя, – рассердилась Марта. – Я серьезно.

– Извини, – Елена поняла, что Марта знает, – если бы было что-то, она бы тоже это почувствовала.

– Я же не больная какая-нибудь, понимаю, что к чему, – Марта наклонилась к Елене поближе. – Шлюха, это да. Но крыша у меня не протекает. Это с одной стороны. А с другой... Ну, ты сама подумай, где ему себе ровню найти? Ты, вообще, ты представляешь, сколько у него денег? Даже не денег, а... И как это на нас, на баб, действует? И кто за всем этим его самого разглядеть может? Все эти мокрощелки из высшего общества, актрисульки да модельки, – они что, понимают в нем что-нибудь?! Да у них в головах мозгов меньше, чем у меня в сиськах. Но знаешь... Я бы это тоже не подняла. С Драконом... Нет.

– Почему?

– Потому что такой любви, какую он ждет и какую сам дать может, не бывает, – усмехнулась Марта. – Сечешь ты, подруга? Может, и бывало когда-то такое... В прежние времена. А теперь... Что за мужики-то вокруг?! И бабы под стать. Мы же всегда под мужиков подстраиваемся. А когда такое встречаешь... Сразу всё... Может, и хотелось бы, да где ж силенок взять-то на такое?! Не на день, не на два. На всю жизнь. А, ладно. Хуйня это всё...

Боже правый, подумала Елена. И она, Господи, и она тоже!

– А ты сама его не боишься?

– Не-е-ет, – протянула, улыбаясь, Марта. – Ты что... Он к себе никого не подпускает, чужих. У него такой приборчик внутри есть, хуй знает, как называется и работает. Но если проверку на нем проходишь и в ближний круг попадаешь... Считай, что жизнь удалась. Так вот, подруга, – Марта потушила сигарету и достала косметичку, поправила помаду на губах.

– А можешь поподробнее?

– Не-а. Не могу. Я только знаю, что он никого никогда просто так не отпускает. Не в смысле... Держит, понимаешь? Упасть не дает. Соломку подстилает. Бережет. Как будто ты сокровище какое, просто... Как будто по его ладони идешь. Иногда даже не замечаешь. Только потом начинаешь понимать... И сама к себе по-другому начинаешь... А крутизна... Это так. Для всяких чертей поганых. Так что ты смотри, подруга, аккуратнее со своей книжкой-то.

Елена никак не могла набраться мужества посмотреть Марте в глаза. Да что это такое со мной, разозлилась она на себя. И, чтобы занять руки, тоже достала сигарету и закурила:

– И что дальше?

– А, – Марта беспечно улыбнулась. – Откуда я знаю?! До тридцатника доработаю, потом найду себе какого-нибудь Буратино богатенького, лет под девяносто, из тех, что тут крутятся. А Дракона попрошу, чтобы на прощание пацана мне замастырил, – Марта засмеялась, но, взглянув на Елену, словно осеклась. – Да не пугайся ты так, шучу я. Ему со мной удобно и приятно было, я знаю. Я молодая, чистая, за собой слежу и никому без резинки не даю. Кроме него, понятно. Он этого терпеть не может – резинки всякие, прокладки... И завожусь на него с пол-оборота. Конечно, на прием к его величеству со мной не сунуться, но в остальном – полный порядок. Да и поговорить со мной можно. Он всегда так над моей болтовней посмеивается... Мелочь, а приятно.

– Скажи, пожалуйста... Никогда у тебя не возникало насчет него никаких планов?

– Чего?! Ну, подруга, ты вообще, – Марта покрутила у виска пальцем. – Кто он, – и кто я! Понимать надо. Конечно, я бы от счастья, наверное, на месте усралась бы, если бы он что-нибудь такое... Но это так, в принципе. А на самом деле... Нет, конечно.

– И ваши отношения...

– Да нет у меня с ним никаких «отношений», – поморщилась Марта. – Просто я к телу допущена, потому что он молодой, здоровущий, отпадно красивый и свободный мужик, которому оттягиваться нужно куда сильнее, чем любому другому. куда-то же надо эту хренотень девать, что в нем кипит. Дело делом, а без настоящей-то пизды, чтоб горячо и скользко, любому скучно. Даже Дракону.

– А тебя устраивает роль громоотвода?

– Еще как устраивает, – кивнула Марта. – Да меня в жизни, может, никто никогда не слушал толком. А потом так интересно, красиво, сладко и длинно не... – Марта замешкалась, подбирая слово, что стоило ей, видимо, немалых усилий, но все же нашла, – и просияла: -...не любливал, как он. Когда меня черти в аду станут по-всякому пялить, я про Дракона вспомню – и на небушко взлечу, – Марта посмотрела на Елену и расхохоталась. И вдруг нахмурилась: – Ты его не обижай, смотри, подруга. Мы со всей своей хуйней и одной чешуйки его не стоим, поняла? Я вот на тебя смотрю и думаю – чего-то в тебе такое есть, наверное, раз он на тебя запал. Наверное, ты ему ровня... но это ничего не значит, подруга. Только если ты его полюбить сможешь. Тогда не зря. Тогда пускай, тогда не жалко. А если нет, то ему со мной лучше будет. А тебя Бог накажет. Поняла?

– Ну, уж это вряд ли, – криво усмехнувшись, сама того не замечая, употребила Елена одну из любимых майзелевских присказок. – Больше, чем есть, уже не накажет.

Елена даже не поняла, как у нее это вырвалось. Последнее время она так часто думала об этом, что слова просто выпали из нее.

Марта, хотевшая еще что-то сказать, будто споткнувшись, умолкла, приоткрыла нежный алый рот и долго смотрела на Елену. Очень долго. И вдруг слезы, одна за другой, покатились у нее из глаз:

– Ой... Как же это... Нет... Так... не может такого быть! Елена! А дракончики маленькие как же?!. Это что же такое делается-то, Господи, ты чего, Господи Иисусе, ты охуел, что ли?!. Он же... Если он тебя любит... Он же не сможет больше ни с кем никогда... Он дурак такой, на всю голову отмороженный... Ой, мама, ой, мамочка...

Марта рванулась, сгребла Елену в охапку, прижала к себе изо всех сил, зашептала в самое ухо горячо, сбивчиво:

– Это хуйня, подружка, хуйня на постном масле, слышишь?! Он чего-нибудь придумает обязательно, это же Дракон, понимаешь, он с Богом добазарится, он с ним всегда такие дела трет, ему Бог отказать не может, он тебя отмажет, подруженька дорогая, обязательно отмажет, слышишь?! Ты только люби его, не обижай, он дурак такой, самый лучший, других таких нет, не бывает, Елена, ты только люби его, люби! Ах, Господи, да что ж это за такая ебаная жизнь?!.

...Господи, да что же это за такая жизнь, думала Елена, летя в потоке автомобилей за рулем своего старенького «пыжика» восемьдесят лохматого года издания, и слезы, душившие ее, все никак не могли пролиться. Что же это такое, что же они все про него такое понимают, короли и шлюхи, трактирщики и кардиналы, фермеры, менты, лекари и пекари, – что такое, чего я, чего мы не понимаем?! Как это произошло, когда и почему мы так от людей оторвались, что случилось, что же он с нами и с ними сотворил такое, Господи?!

Елена стукнула кулачком по красному треугольнику аварийной сигнализации и, съехав на техническую полосу, резко затормозила, забыв выключить передачу. «Пыжик» обиженно хрюкнул и заглох. Елена сидела, не шевелясь, с огромным комком в горле. Не прошло и трех минут, как она услышала сзади басовитое рявканье полицейской сирены, а еще спустя мгновение – стук в боковое стекло.

Елена покрутила ручку, опуская прозрачную преграду. В проеме возникла огромная простецкая физиономия полицейского вахмистра:

– Что случилось, милая пани? Вам плохо?

Да, мне плохо, подумала Елена, мне просто так плохо, как, наверное, никогда еще не бывало, только что тебе?! Надо же, как смотрит участливо, и полицейские у нас такие стали – не менты, а сплошь дяди Степы какие-то! И машины у них, как у министров! Да что это со мной, в самом деле?!

– Вы меня слышите, милая пани? Вам нужна помощь? – снова донесся до нее голос полицейского.

Елена вымученно-дежурно улыбнулась, отрицательно помотала головой:

– Нет-нет, спасибо... Я в порядке. Я... Заглох двигатель просто.

– Так и не удивительно, – проворчал вахмистр, выпрямляясь. – Разве ж можно на таком металлоломе ездить, это ж форменное самоубийство, и как техосмотр-то пропустил?!

В этот момент у него в ухе ожило переговорное устройство. Он выслушал сообщение, слегка наклонив голову и прижимая динамик пальцем:

– Понял. В лучшем виде, не извольте беспокоиться, пан комиссар, – он как-то странно посмотрел на Елену и вздохнул:

– Приказано вас сопроводить, пани Томанова.

– Куда сопроводить? – не поняла Елена.

– Куда скажете, туда и сопроводить, – пожал плечами полицейский и улыбнулся. – Адрес назовите, милая пани, и за нами выезжайте аккуратненько. Доставим в лучшем виде.

Елена поняла, что спорить бесполезно, и назвала адрес. Полицейский кивнул, наклонился, просунул руку в салон и повернул ключ в замке зажигания. «Пыжик» похрюкал и застрекотал клапанами. Послушав звук двигателя, полицейский снова вздохнул:

– Пора вашему старичку на покой. Вон как молотит-то, того и гляди, поршневую переклинит. Еще в аварию попадете. Ну, мы впереди, а вы за нами.

Он пошел назад, к патрульному автомобилю. Снова рявкнув – коротко-предупредительно – сиреной, сверкающе-новый полицейский «Мерседес», включив весь комплект проблесковых маячков, выехал на полосу движения, объехал Елену и, подождав, когда она выедет следом, плавно тронулся, не спеша набирая скорость.

То и дело озабоченно поглядывая в зеркало заднего вида, словно проверяя, не потерялась ли Елена, полицейский пробурчал, ни к кому не обращаясь:

– Что ж он, бабе-то своей нормальную тачку купить не может, что ли?

– Кто? – спросил напарник, молодой парень, такой же здоровый и румяный, как сам вахмистр, так что их легко можно было принять за папочку с сыночком.

– Кто-кто. Дракон, кто!

– Че-о-о-о-о?!? – завопил напарник. Подпрыгнув на сиденье, он вывернул шею чуть не на сто восемьдесят градусов, пытаясь разглядеть Елену в едущем сзади «пыжике»: – Это как же? Че, в натуре, его это баба?!

– А ты сядь, сядь, – пробурчал опять старшой. – Не нашего ума дело.

– Ну, блин, че творится! Я думал... А красивая хоть?!

– Цыц, щенок! Нам с тобой таких принцессочек только в кино показывают, чтоб колом стояло, не падало. Эх, чудны дела твои, Господи!

ПРАГА. ИЮЛЬ

Ночью Елена не спала. По-настоящему не спала. Сначала всплакнула, – как она сама это называла, развела сырость на подушке, потом вертелась, пробовала читать, и, наконец, решила отполировать свое выдающееся состояние духа абсентом. И уже почти преуспела, но вспомнила, что вставать-то – в половине шестого.

Утром она долго и придирчиво рассматривала себя в зеркале. И, как ни странно, осталась вполне довольна. Конечно, не Марта, думала Елена, и старше лет на десять, и, э-э-э, форм-фактор не совсем голливудский, но все на месте, вот только пиллинг не помешал бы, все-таки не девочка. Ну, погоди у меня, усмехнулась Елена, мы еще посмотрим, кто кого когда и где... Она долго рисовала лицо и перебирала гардероб. Это ее всегда успокаивало.

А Майзель расколол ее прямо с порога. После обычных утренних колкостей вдруг сказал:

– Вероятно, настало время мне заткнуться и выслушать вас. Ныряйте, пани Елена, тут неглубоко.

Она замолчала на полуслове и собралась уже было ответить очередной дерзостью, но передумала. Наверное, знает уже, скотина такая, подумала Елена. Плечи у нее опустились:

– Я вчера пообщалась с вашей девушкой для интимных встреч. Где вы находите таких людей, пан Данек? Откройте секрет.

– Нет никакого секрета, – он покачал головой, улыбнулся. – Все люди ходят по этой самой земле, пани Елена. Нужно просто научиться сдувать с них мусор.

– Но это же и есть самое трудное.

– Не знаю. Возможно. Даже наверняка. Но у меня получается. Идите в душ.

– Что?!

– Горячий, потом контрастный, потом опять горячий душ. Минут пятнадцать, в общей сложности. Туда, пожалуйста, – он опять нажал какую-то кнопку, и в стене образовался проем.

– Пан Данек...

– Разговорчики, – Майзель так на нее посмотрел, что Елена невольно сделала шаг в указанном направлении. И страшно разозлилась на себя за это. – Халат на батарее. И не вздумайте со мной спорить, а то я разгневаюсь.

Она пробыла в душе не четверть часа, а минут, наверное, сорок. Когда Елена вышла в кабинет, Майзель стоял у окна, глубоко засунув руки в карманы брюк и раскачиваясь медленно с пяток на носки. Услышав ее шаги, он обернулся:

– Отлично. А теперь – сюда, – он опять нажал кнопку на своем чудо-брелке.

Там должно быть минимум сто кнопок, как они там умещаются, как это вообще все крутится, с раздражением подумала Елена. Она увидела, как центральная часть дивана поднимается и превращается в кушетку для массажа.

– Пан Данек, это, наконец...

– Разговорчики. Ложитесь и не забудьте расстегнуть халат.

– А если...

– Не думаю, что третья мировая война начнется именно сейчас.

– Не смешно.

– И не надо.

– Вы чего-нибудь не умеете?!

– Многого. К сожалению.

Она легла на кушетку, Майзель скинул свой плащ-пиджак, подошел, одним движением сдернул с нее халат и тут же накрыл большим, пушистым, удивительно нежным полотенцем, достал откуда-то флакончик массажного масла, вылил себе на руки и немного Елене на спину и начал ее разминать.

– Ну-ка, расслабьтесь, – проворчал он. – Я вас не съем.

Лучше бы ты меня съел, подумала Елена. Тогда бы все сразу кончилось. Но промолчала. Он, кажется, правильно это понял и тоже промолчал, – только вздохнул.

Елена на самом деле очень быстро расслабилась и поплыла. И ее развезло так, как никогда не развозило от массажа и даже от занятий любовью – нечасто. Такие у него были руки.

– Ну, как? Чуточку полегче? – спросил он, улыбаясь, и вытирая ладони салфеткой.

– Это восхитительно. Спасибо, – прошептала Елена, все еще лежа с закрытыми глазами и не желая шевелиться, боясь растерять хотя бы капельку волшебного тепла и дрожащей радости в каждой клеточке своего тела.

Он присел на диван прямо перед ее лицом, опять улыбнулся:

– Расскажите мне, пани Елена.

– Что?

– О себе.

– А вы чего-нибудь обо мне не знаете?

– Я ничего не знаю о вас. Это вы знаете обо мне уже практически все. Мне известны лишь факты вашей жизни. Конечно, я читал вас, но это так опосредованно. Кто ваши подруги, друзья?

– Мужчины, – закончила она его фразу.

– Это как раз меня не интересует, – он отрицательно качнул головой.

– Ну, отчего же. Это ведь тоже обо мне.

– Нет. Это не о вас. Это о них. Они мне неинтересны. Если нужно, я их просто вытру, чтобы они не мешали мне разговаривать с вами.

Вот о чем она говорила, поняла Елена. Все мужчины всегда чем-нибудь обижают женщин, а он просто не может это перенести. И реагирует так, как только и может реагировать персонаж его масштаба, – просто вытирает, как след от кофейной чашки на столе. А сам-то?!? Господи, да что же это такое?!

– Мне совестно, честное слово. У вас столько дел, а вы возитесь со мной уже часа два, не меньше.

– Я все успею, дорогая. Не волнуйтесь. Послезавтра мы вылетаем в Намболу, так что вы нужны мне в полной боевой готовности.

– Ах, так вот оно что!

– Нет, пожалуйста. Я не хочу с вами сегодня говорить о делах. Я вообще не хочу говорить. Я хочу слушать.

То ли он окончательно загипнотизировал ее всем этим, – вниманием, массажем, тихим низким голосом, – то ли по какой-то другой причине, объяснить которую Елена была не в состоянии, хоть убей, но она подчинилась. И, по-прежнему лежа и ощущая умиротворяющее тепло во всем теле, стала рассказывать ему о журнале, о главном редакторе и старинном друге и ученике ее отца Ботеже, о Полине, о Бьянке, которая, будучи глупой болтушкой и болтливой глупышкой, впрочем, премиленькой, умудрялась сверстывать на компьютере несверстываемые в принципе блоки материалов, о том, что она перестала понимать, что творится вокруг нее и с ней, особенно с тех пор, как она узнала его, о том, что она чудовищно устала, что ей хочется просто поваляться на песке у теплого моря и ни о чем, ни о ком не думать, – только о песке и о море... А он слушал ее, улыбался, кивал, где нужно – вздыхал и соглашался, где нужно – хмурился и качал головой или грозно прищуривался. Елена вдруг умолкла и подозрительно посмотрела на Майзеля:

– Вы это подстроили, не так ли?

– О чем это вы?!

– Марта. Массаж. Это.

– Вы слишком высокого мнения о моих талантах провокатора, пани Елена. Вы мне просто ужасно нравитесь.

– Что?!

– Извините. Что выросло, то выросло. Я должен был это сказать.

– Вы... Вы все-таки пытаетесь меня клеить, да?! Я, кажется, вас предупреждала!

– Я вас не клею, пани Елена, – мягко сказал Майзель. – Я даже не ухаживаю за вами, если вы об этом. Я просто даю вам понять, что вы мне ужасно нравитесь. Что я дорожу вашим мнением – и вами вообще. Что вы удивительная женщина, что мне с вами хорошо и интересно, а без вас – пусто и скучно. Что мне приятно доставлять вам удовольствие и видеть, как вы радуетесь и оживаете. И трогать мне вас приятно, я это тоже вовсе не собираюсь от вас скрывать. И я торжественно обещаю вам, что после Намболы – не сразу, может быть, на следующей неделе, но я обязательно отвезу вас в Словению, в Порторож, попрошу Александра сдать нам с вами его летнюю виллу и устрою вам дней десять настоящего курорта, которого у вас в жизни никогда не было – солевые ванны, грязь, море, массаж, минеральный комплекс.

– А гормональная поддержка?

– Если захотите, – он посмотрел на нее без всякой улыбки.

– А вы при этом будете присутствовать?

– Обязательно, – вот теперь он улыбнулся. – Договорились?

– Я должна сказать «нет».

– Не должны.

– Должна. Обязана.

– Нет.

– Да.

– Так да или нет?

– Вы негодяй и провокатор. Вы меня окончательно запутали. Во всех смыслах, понимаете?!

– Ладно. Вернемся к этому разговору после Намболы. Вам и в самом деле нужно отдохнуть и набраться сил. Впереди еще столько всего.

– А вы?!

– А я даже не сплю почти никогда. Ну, разве что по привычке.

– Это правда? – тихо спросила Елена.

– Да. Правда. Мне это чертовски нравится... почти всегда.

– Кошмар.

– Что выросло, то выросло. Одевайтесь, пудрите ваш носик, и пойдем обедать. Все равно вы еще не завтракали.

– Все вы знаете, – пробормотала Елена. – Отвернитесь!

– Доктор, я понимаю женщин.

– Что?!

– Это такой анекдот. Пациент делится с врачом всякими бреднями, пытаясь убедить того, что он сумасшедший, и добивается успеха только тогда, когда заявляет, что понимает женщин.

– Мило. Вы сумасшедший, но совершенно по другому ведомству. Если вас это утешит.

– Обязательно.

– Да отвернитесь вы, черт вас возьми!!!

ПРАГА. ИЮЛЬ

На следующее утро, едва Елена успела переступить порог его кабинета, Майзель сразу же спросил:

– Ну что, вы еще не передумали лететь со мной в Намболу?

– Конечно, нет. Что, прямо сейчас?!

– Ну-ну, не пугайтесь. Не сейчас. Нужно провести кое-какие подготовительные мероприятия. Сейчас появится сотрудник из отдела технического обеспечения, вам придется провести там некоторое время, – Майзель посмотрел на часы на стене, – примерно до обеда. Вам объяснят, что к чему, а я пока съезжу к его величеству. Договорились? Нет-нет, это совсем не больно.

В этот момент раздалась мелодичная трель звонка. Майзель нажал кнопку на брелке, и двери бесшумно разъехались, пропустив кабинет миловидную молодую женщину:

– Доброе утро, пан Данек.

– Здравствуй, Кариночка. Знакомьтесь – пани Елена Томанова. Твоя подопечная на сегодня. Ну, занимайтесь, милые дамы, не смею вам мешать!

Сопровождая Елену к очередному лифту, Карина вводила Елену в курс предстоящих манипуляций:

– Для того, чтобы изготовить экзоскафандр, нужно замерить довольно значительный объем индивидуальных биопараметров. В самом начале проектирования эта процедура занимала несколько недель. Теперь мы справляемся за каких-нибудь пять-шесть часов.

– Это та самая штука, в которой щеголяет наш доблестный спецназ?

– Совершенно верно, – кивнула Карина. – И не только спецназ, но и спасатели Министерства по предотвращению чрезвычайных ситуаций, пожарные. Для каждого – свой. Его еще называют «драконья кожа».

– Это действительно такая чудодейственная штука?

– Это настоящий триумф современных технологий. Никто больше ничего подобного делать не умеет. В нем никогда не бывает жарко или холодно, он гасит кинетическую энергию пуль, попадающих в него, его волокна многократно увеличивают мышечную энергию своего хозяина. Ну, вы сами почувствуете, какая это восхитительная вещь, когда наденете!

– А за какие заслуги мне предоставили такую возможность, вы случайно не знаете?

– Нет. Эта информация находится за пределами моего уровня допуска. Личное распоряжение Дра... пана Данека. Это все, что мне известно и следует знать. Вот мы и на месте. Прошу вас.

Приложив ладонь к сканеру, Карина открыла дверь и отступила в сторону, пропуская Елену вперед.

Елена вошла в помещение, напоминающее биохимическую лабораторию, разделенную на отсеки молочно-белыми пластиковыми перегородками. Сначала ей дали проглотить блестящую металлическую капсулу, заверив, что это совершенно безвредно и покинет организм в самое ближайшее время совершенно естественным образом. Потом Елену засунули в трубу агрегата, похожего, по ее представлению, на гибрид томографа и ускорителя элементарных частиц, где ей пришлось пролежать довольно долго. А вместо того, чтобы обмерять Елену сантиметром, ее заставили снять абсолютно всю одежду, стянуть волосы на макушке и окунуться по самый подбородок в приятно-теплое желе. Желе почти мгновенно застыло, став похожим на каучуковый облив. Эту заготовку с Елены быстро и ловко сняли, разрезав в нескольких местах безопасным пластиковым ножом.

– Ну, вот и все, – сказала Карина, когда все манипуляции были закончены. – Советую принять душ, это здесь. Скафандр будет готов к концу рабочего дня.

«Драконью кожу» для Елены доставили в специальном чемодане, похожем на саркофаг, прямо к Майзелю в кабинет. Когда сотрудники покинули его, Майзель сказал:

– Надеть эту штуку не так легко, особенно в первый раз. Вызвать инструктора или воспользуетесь моей помощью?

– А это что, нужно обязательно прямо сейчас?

– Это крайне желательно. Завтра утром мы вылетаем в Намболу, и вам следует привыкнуть к вашей новой коже. Кстати, надевать следует безо всякого белья и...

– Я догадалась, спасибо. А какие опасности нас там ожидают, что вы так основательно потратились на мою защиту?

– Никаких особых опасностей не предвидится. Предстоят перегрузки при взлете, наборе высоты и снижении. Кроме того, я живу в соответствии с японской мудростью: меч, который понадобится один раз, нужно носить всю жизнь.

– Вы просто едите слишком много суши, – усмехнулась Елена. – Мы что, через Луну туда полетим?

– Нет. Но полетим быстро. Завтра увидите. Так как насчет инструктора?

– Я предпочту ваше чуткое руководство. Если моя нагота не будет слишком уж сильно вас смущать.

– Ну, я видел вас в купальнике. И без тоже. Мне понравилось. А смущаться я не умею. Приступим?

Елена кивнула утвердительно, и Майзель открыл саркофаг.

– Если вы рассчитывали, что это выведет меня из равновесия, то вы ошиблись, – улыбнулась Елена, разглядывая нежно-розовый скафандр. – Мне кажется, мы уже как-то раз с вами выяснили, что за цвета, по вашему убеждению, мне особенно идут. Я, конечно, никогда таких цветов не ношу, но прекрасно понимаю, что мне к лицу белое, голубое и розовое. И как вы теперь собираетесь из этого выпутываться?

– Легко, – Майзель нажал что-то на скафандре, и тот мгновенно стал антрацитово-черным. Елена, не сдержавшись, ахнула. – Некоторые из моих подчиненных слишком буквально понимают указания, отданные в виде шутки. Не обижайтесь. Я сам чуть не разозлился. Так лучше?

– Да... Потрясающая мимикрия!

– Это естественный цвет волокна, из которого он сделан. Когда подсоединен аккумуляторно-процессорный блок, цвет и степень маскировки можно менять с наручного информ-браслета. Раздевайтесь, дорогая. Я уже отвернулся.

Ему пришлось повозиться, чтобы упаковать Елену в скафандр. Он старался не прикасаться к ее телу без особой необходимости, но совсем избежать прикосновений ему не удалось. Он заметил, конечно же, как предательски налились рубиновым светом уши Елены, но не подал вида. Он помог ей надеть и застегнуть сапоги и, шагнув назад, полюбовался творением своих рук:

– Превосходно. Теперь АПБ – и полный порядок.

– А что... Спать в этом тоже можно?

– Вполне. Если уж очень сильно нужно, в нем можно даже пережить дня три без туалета.

– Что?!

– Техника, дорогая, – пожал плечами Майзель, прилаживая и подключая АПБ. – Нигде не давит? Ну-ка, пройдитесь!

– Вот это да, – Елена, сделав несколько шагов по кабинету, просияла. – Мне бы такую вещь в Пакистане в прошлом году... Потрясающе!

– Он ваш, дорогая.

– Нет-нет, я... Сколько это стоит?

– Пани Елена, перестаньте. Это глупо, наконец. Это не продается и поставляется в армию и госструктуры по специальной кредитно-зачетной схеме. И никто не будет здесь специально для вас разводить по этому поводу целую бухгалтерию. Считайте, что вам его передали в бессрочное пользование. Предмета для дискуссии не существует, – Майзель так сверкнул глазами, что Елена, вздохнув, предпочла не вступать с ним в пререкания.

– Ну, все равно спасибо.

– Пустяки. Дело житейское. Я заеду за вами в половине пятого.

– О Боже.

– А что вы думали? У меня насыщенная программа, а утром четверга я должен снова быть на рабочем месте. Так что немедленно спать, дорогая.

– Но ведь еще и семи нет!

– Ничего-ничего. Сегодня я вас отвезу домой. Эта штука никак в вашу коробчонку не поместится, хотите или нет. Так что на этот раз увильнуть не получится.

Он захлопнул саркофаг, положил его на пол и кивнул Елене:

– Попробуйте взять футляр.

– Вы хотите, чтобы я это несла?!

– Он весит килограммов сорок, но это вас не должно теперь смущать. Попробуйте.

– Ах, вот в чем дело, – Елена с некоторым опасением взялась за рукоятку и осторожно потянула вверх. В тот же миг на ее лице отразилось такое радостное детское удивление, что Майзель, не выдержав, улыбнулся. – О-о-о... С ума можно сойти! Какой-то фантастический роман просто! Сорок кило?! Да это и сорок граммов не весит!

– Превосходно. Поехали!

ПРАГА – ЛУАМБА, НАМБОЛА. ИЮЛЬ

Хотя и не сразу, но Елене все же удалось заснуть. Прежде, чем сделать это, она читала инструкцию на электронной бумаге. Инструкция была простая, как мычание, что несказанно обрадовало и удивило ее, – Елена никогда не отличалась сколько-нибудь существенной технической сметкой и компьютер использовала исключительно для набора текста и поиска информации в Сети.

Ей показалось, что она только завела глаза, как раздался телефонный звонок Майзеля:

– Я так и знал, дорогая -вы непременно проспите. Собирайтесь, я внизу, в машине.

Обжигаясь, Елена опрокинула в себя чашку какао и, подхватив легкие для нее теперь, как пух, футляр от скафандра и средних размеров пластиковый кофр, ссыпалась по лестнице и выскочила на улицу. Майзель вышел из машины, помог ей сложить вещи, усадил на пассажирское сиденье, сел за руль и плавно тронулся с места.

Перед въездом на автомагистраль, прямую, как стрела, упирающуюся в новый аэропорт, он включил проблесковые маячки и сирену и, выехав на полосу движения, вырулил в третий ряд и понесся так, что Елена вцепилась обеими руками в подушку сиденья:

– Вы нас угробите, ненормальный!

– Ну, это вряд ли. Я всегда так езжу.

– Но зачем?!

– Потому что в сутках только двадцать четыре часа, дорогая. И каждая минута – это чья-то жизнь. Я, конечно, чудовище, но не маньяк – убиваю, только когда голоден, – и Майзель озорно подмигнул Елене.

Они влетели в аэропорт с какого-то служебного въезда – пассажирский терминал, сверкающий стеклом и хромом, и диспетчерская башня остались далеко в стороне. Они подкатились к ангару необъятных размеров, ворота которого, – как обычно маятниковые, только такие, как самые быстро работающие, признавал Майзель – распахнулись, пропуская их внутрь.

Взору Елены предстала следующая картина: небольшая группа военных, человек десять, еще какие-то люди, наверное, из корпорации, три нестандартно камуфлированных бронированных армейских вездехода, – и самолет.

Такого самолета Елена не видела никогда в жизни. Даже на картинках. Это было гигантское зеркально-черное крыло замысловатой, состоящей из треугольников и прямоугольников, формы, на толстенных коротких стойках шасси, с сигарообразным утолщением фюзеляжа посередине. Чрево крыла было распахнуто, готовясь, по-видимому, поглотить бронемашины и путешественников. Это сооружение, и весь антураж выглядели, как сцена из фантастического боевика.

– Что это? – одними губами прошептала Елена.

– Это прототип аппарата, который должен был стать третьим поколением стратегических бомбардировщиков ВВС США. В-3, так сказать. Но надобность в проекте отпала. Зато мне эта машинка как раз в пору пришлась. На этой штуке я могу за один день, используя разницу в часовых поясах, побывать в Намболе, Бразилии и в Америке, – Майзель заглушил двигатель, вышел из автомобиля, обошел его, открыл пассажирскую дверь и почти насильно вытащил за руку Елену. – И летает он так высоко, где до него никакой ракетой не дотянуться.

– Вот откуда берутся легенды о вашей вездесущности! А когда вы на нем не летаете? Стоит в ангаре?

– Нет. Спасатели пользуются. Довольно часто. Столько всего... Как вам моя птичка?

Тачка, пушка, птичка. Господи, ну что же ты за ребенок такой, грустно подумала Елена.

– Это... жуть. Я понимаю, что чувствуют чернокожие воины императора Намболы, когда этот ужас идет у них на глазах на посадку. Или на взлет.

– Пани Елена... Превосходное наблюдение. В самую точку.

– А что, видеосвязь действует хуже, чем личное присутствие?

– Знаете, почему Ким Ир Сен был великим вождем, пани Елена? Он осуществлял руководство плотинами и заводами на месте. Учиться у врагов совсем не зазорно, пани Елена. И, кстати, у меня есть предложение.

– Какое? Сбросить по дороге атомную бомбу на Мекку и Медину?

– Нет. Перейти на «ты».

– Какое счастье, честь какая, – усмехнулась Елена, слегка оправившись от впечатлений, которые, как она подозревала, еще только начали на нее сыпаться. – А давай попробуем. И как мне тебя называть? Дракон?

– А хоть бы и так, – Майзель протянул ей ладонь и ослепительно, как он умел, улыбнулся.

– Елена. Очень приятно, – она тихонько пожала его руку и задорно вздернула подбородок.

Майзель галантно склонился в полупоклоне и, подхватив оба кофра, указал кивком головы в направлении самолета. Елена зашагала туда, и Майзель шагнул следом.

Пред трапом они остановились. Военные откозыряли, Майзель ответил таким же киношным жестом. Выслушав короткий доклад, кивнул. Раздались отрывистые команды, броневики взревели и медленно стали въезжать по пандусу внутрь крылатой машины. Елена, Майзель и остальные встали на передвижной эскалатор и поднялись внутрь.

Елена уже догадывалась, что внутри не будет никакого буржуазно-плебейского китча, но то, что она увидела, в любом случае находилось за пределами ее ожиданий. Кабина пилотов не была отделена от отсека, который с некоторой натяжкой можно было назвать пассажирским. Там стояли такие же, как в пилотской кабине, противоперегрузочные кресла, оснащенные информационными ЖК-панелями, и больше ничего. Не было даже иллюминаторов.

Майзель помог ей сесть, заботливо пристегнул, поправил ремни, показал, как включается подача воды и питательной смеси, надел на голову Елены сферу с плексигласовой маской, подключил разъемы экзоскафандра:

– Ну, так. Пить каждые пятнадцать минут, по сигналу таймера, не меньше ста граммов за один раз. Скорость – четыре Маха, это не игрушки. Вставать нельзя. Туалет в скафандре, как я и предупреждал. Я знаю, знаю, но – вдруг прижмет. Ты не первый раз в переделках, бывало и круче, дорогая, не правда ли? Отлично. Время в пути чуть больше полутора часов. Теперь вот что. Дорогой поговорить не удастся, в Намболе... бой покажет. Просто наблюдай. И попытайся свою обычную иронию, которая приводит меня в неописуемый восторг, слегка придержать. Обещаю, что по возвращении в Прагу выслушаю все до последнего слова. Я беру тебя с собой не за тем, чтобы устраивать пикировки на глазах у изумленных аборигенов. Договорились?

– Ты, говорящая ящерица, – прошипела Елена. – Почему ты не предупредил, что я должна участвовать в твоих дурацких спектаклях?! Я бы...

– Не согласилась. Я знаю. Именно поэтому. Ну, стиль такой, – он пожал плечами и обезоруживающе улыбнулся. – Так как?

– Когда вернемся домой... Увидишь, – Елена прищурилась и сжала губы.

Майзель продолжал улыбаться и так смотреть на нее, что у Елены опять запылали уши. На счастье, под сферой это невозможно было заметить. Она махнула рукой, – мол, согласна, и отвернулась. Майзель осторожно тронул ее за плечо – ей даже показалось, что она почувствовала это прикосновение, хотя знала, что в экзоскафандре это невозможно, – и стремительно уселся в свое кресло. Пристегнулся, надел на голову сферу, – Елена невольно позавидовала, с какой легкостью и сноровкой он проделывает все эти манипуляции. Он закончил приготовления и дал знак пилотам на старт.

Перегрузки действительно были нешуточными. Елена почувствовала это по мышцам лица, которые не были защищены скафандром – только сферой, куда нагнеталось избыточное давление. Она с беспокойством подумала, что будут какие-нибудь последствия, но прогнала от себя эту мысль.

ЛУАМБА. ИЮЛЬ

Когда они приземлились, Елена, еще с трудом переводя дух с непривычки, увидела, как Майзель стремительно освободился от ремней, сорвал с себя сферу и ринулся к ней. Отстегнув ее шлем, он отшвырнул его в сторону, и с поразившей Елену тревогой стал рассматривать ее лицо, – так близко, что она ощутила его горячее дыхание.

– Что?! – Елена попыталась отстраниться, но Майзель держал ее, словно клещами.

– Руки! – прорычал он. – Вот дерьмо. Прости. Я не подумал, надо было тебя недельку на центрифуге покрутить, чтобы мышцы привыкли.

– Да что такое?! Я ничего не чувствую!

– Да ужасного ничего. Синяки под глазами будут. Заметные. Если меры не примем, – он щелкнул пальцами, и через секунду в его руке оказался тюбик с каким-то кремом.

Не обращая внимания на протестующие вопли Елены, он сдернул перчатки скафандра, натер ее лицо этим кремом и отстранился, словно любуясь, наклонив голову набок:

– Вот. Должно существенно сгладить эффект. Прости, дорогая.

– Дай мне зеркало.

– У меня нет зеркала, я не пидор, зеркальце в косметичке таскать, – рявкнул он так, что Елена испугалась. Он заметил это, присел перед ней на корточки: – Ну, извини, извини. Правда, ничего страшного. И еще дорога назад... Я просто идиот. Не сердись.

– Я не сержусь, – Елена посмотрела на него и улыбнулась. – Как ты засбоил, дорогой. Что скажут аборигены – зачем Дракон притащил сюда эту облезлую левретку!

Сравнение с левреткой понравилось Майзелю. Он улыбнулся:

– Мы договорились. Помнишь?

– Помню. Не мельтеши. Тебе не идет.

– Ну, тогда вперед.

Они прошли в грузовой отсек и сели в первую бронемашину – унтер-офицер спецназа за руль, Майзель на пассажирское место, Елена и еще трое спецназовцев – назад, в десантное отделение. Елена в который раз отметила, какая везде и во всем продуманная эргономика, забота о людях: добротные, удобные кресла, мягкий пластик, шумоизоляция. Да, в таком броневике и повоевать можно, подумала она. Майзель обернулся, бросил на нее короткий озабоченный взгляд. Елена улыбнулась своей самой искусственной улыбкой и послала ему воздушный поцелуй. К счастью, она не увидела, как переглянулись при этом бойцы, иначе им бы тоже не поздоровилось. Майзель хмыкнул и отвернулся.

Дальше все замелькало, как в гигантском сумасшедшем калейдоскопе. Император Квамбинга встречал их на взлетной полосе сам, с маленькой свитой, безо всяких почетных караулов и прочей дребедени. Майзель выпрыгнул ему навстречу из бронемашины, они обнялись, как старые друзья – они и были, наверное, друзьями. Император был такого же роста, как Майзель, но из-за своей комплекции казался крупнее. Потом они мчались куда-то, потом летели на жутких армейских вертолетах, закладывая такие виражи, что Елене становилось муторно. И кругом были сотни людей, которые, увидев императора и Майзеля, начинали скакать от радости в самом прямом смысле этого слова.

Они летели над бескрайними пространствами пустыни и саванны, перехваченными во всех направлениях удивительно прямыми и добротными дорогами, Квамбинга все время что-то показывал Майзелю, скаля в улыбке огромные розовые зубы. Внизу сменяли друг друга захватывающие дух панорамы: гигантские терминалы морских портов Луамбы и Страндхука, нефтехранилища и прииски Наминги, стартовые платформы космодрома с готовыми к запуску свечками «Орионов» и взлетно-посадочными полосами, и разгонный комплекс «Мечта» с треугольным силуэтом космолета на нем, проходившем, как знала Елена, последние испытания. Потом ее взору предстали какие-то странные сооружения посреди пустыни, назначение которых осталось для Елены совершенно непонятным. Здесь, когда они приземлились в университетском кампусе Луамбы, она увидела – впервые за много лет – пропадающего в Намболе основателя современной климатологии и климатодинамики, Юзефа Герцига, и его жену-африканку, такую потрясающую красавицу, что у Елены захватило дух. И русские ученые и инженеры были здесь, и много, – чем они тут занимаются, Елене тоже было не очень понятно. Но здесь вовсе не было так жарко, как она ожидала и как должно было быть. Тепло было, но не жарко. И воздух не был таким тяжелым, как в Камеруне или Нигерии. Дышалось удивительно легко. Так вот оно что, обмерла Елена от мгновенной догадки. Неужели это возможно?! Просто невероятно, что вытворяют эти люди! Этот человек!

Елена плохо понимала английский императора, но уловила, что страна, поставленная на дыбы, готова принять первых переселенцев. Первый миллион – через восемь месяцев. В следующем году три, и потом по пять миллионов человек в год, всего около тридцати. Значит, это не шутка, подумала Елена. И пускай это всего лишь первый шаг. Он это сделает. Он... Они сделают это, черт побери их совсем!

Они вернулись в Луамбу, когда быстрая южная ночь уже накатилась на город, и тот засверкал огнями фонарей, засветился рекламой, запел, застонал, закричал автомобильными гудками. Императорский дворец, бывшая резиденция португальского генерал-губернатора, утопал в зелени и фонтанах и был совсем не по-африкански ухожен и чист. Елену вообще потрясла здешняя чистота – конечно, с пражской стерильностью не сравнить, климат и темперамент свое берут, но и с остальной Африкой – просто ничего общего. Елена бывала в нескольких странах континента, однажды прожила в Камеруне почти два месяца, и ее просто вымотала до предела невозможность как следует помыться и сходить в туалет. Здесь, в Намболе, было по-другому.

Пока Елене показывали ее комнату и помогали освоиться, Квамбинга с Майзелем уединились в императорском кабинете. Налив в высокий стакан ледяного сока и плеснув туда немного виски, Квамбинга протянул ему коктейль:

– Хочу спросить тебя, Дракон.

– Валяй, – Майзель отхлебнул напиток, сел в мягкое кресло и вытянул ноги.

– Это твоя женщина?

– Нет, друг мой. Это мой... биограф. Почему ты спросил?

– Ты так на нее смотришь, – Квамбинга покачал головой, словно осуждая. – Она разве глупая? Если я разглядел. Она красивая. Я бы тоже взял ее в жены.

– Тоже?! Ну-ну. Ты же знаешь, друг мой. У нас бывает так все непросто и не сразу.

– Я знаю, – кивнул император. – Белые женщины удивительные. К ним так прилипаешь, что они становятся частью тебя. Не оторвать потом. И хотят, чтобы мужчины всю жизнь держались за их юбку. Разве мало у мужчины дел?! Слушай, Дракон. Тебе нужна наша девушка. Будет любить тебя, когда ты хочешь. И сколько хочешь. Наши девушки хорошие, ласковые. Не ждут, что мужчина будет, как мальчик, сидеть возле нее и смотреть ей в лицо. Помнишь Макимбе?

– Кого? – удивился Майзель. – Кто это?

– Ты тогда прилетел со своими воинами, когда унитовцы [55] и «дикие гуси» [56] вошли в наш лагерь и никого не выпускали, у них же никогда не было проблем с патронами. Ты ее вытащил. Они прятались в церкви, ее тоже подожгли, – мы вовремя успели тогда.

– Я не помню ее, друг мой. Мы там много кого вытащили, – Майзель пожал плечами, отхлебнул еще коктейля. – И что?

– Она тебя помнит. Ждет тебя. Когда ты прилетаешь, тебе всегда некогда... Она такая стала, ты ее не узнаешь теперь. Я ее для тебя берегу, Дракон.

– Хочешь породниться со мной, плутишка? – Майзель рассмеялся, все еще не принимая выходку Квамбинги всерьез.

– Конечно, хочу, – кивнул император, пристально, безо всякой улыбки глядя на Майзеля. – Кто, будучи в здравом уме, откажется от такой невероятной удачи? Я вижу, тебе тоскливо, – Квамбинга наклонился к Майзелю. – Возьми себе Макимбе. Мой народ будет счастлив и горд. Я буду рад. Макимбе будет счастливой. Она будет твоя жена в Намболе. Будет всегда тебя ждать. Ты будешь чаще к нам прилетать, всем будет хорошо. Эту женщину забудь. Она будет уходить, приходить. Будет душу твою держать за горло. Мешать тебе. Удали ее, Дракон. Возьми Макимбе.

Майзель, перестав улыбаться, смотрел на императора. Он знал, что один из титулов Квамбинги на его родном языке звучит как-то вроде «друг Великого Белого Дракона». Господи Боже, подумал он, какие же они первозданные, эти люди. А может, мне только и надо того, чтобы она душу мою держала за горло, если есть еще у меня душа. Только как объяснить тебе это, дорогой мой вождь мумбо-юмбо?!

Он понимал, что не может сказать «нет». От таких предложений, сделанных подобным тоном, не отказываются. И Квамбинга тоже знал это. И ждал его ответа.

– Я буду с ней, Квамбинга. Но при одном условии: если она понравится мне, а я – ей.

– Что?! Ты Великий Дракон. Ты сделаешь ее самой счастливой женщиной на свете. Понравится?! Это неправильное слово. Не подходит тебе.

– Хватит об этом, Квамбинга. Скажи, чтобы накрывали на стол. Я голоден.

Ужин был вполне традиционным, хотя и очень вкусным. Елена смертельно устала – не столько физически, сколько от обрушившихся на нее впечатлений, которых для одного дня было слишком много. И с Майзелем ей не удавалось и словом перемолвиться. Он иногда посматривал на нее, но как-то очень странно. Она никак не могла понять, почему он так смотрит на нее. То есть... Она все понимала, конечно же. Она уже почти разрешила себе это. Почти. И вдруг...

Когда он поднялся, увлекаемый юной прелестной африканкой из свиты императрицы, когда она прильнула к нему, когда погладила его по волосам и шее, – жестом, не допускавшим и тени неопределенности, когда Елена увидела, как смотрит на него эта почти девочка, как сверкают ее глаза, улыбка, как цветет ее лицо, как он обнимает ее... Елена не разозлилась, не обиделась, даже не удивилась. У нее просто все застыло, заледенело внутри. Они скрылись в глубине дворца, даже не оглянувшись. Елена встала из-за стола, и, скупо, дежурно улыбнувшись, быстро ушла к себе. Выпила, давясь, две таблетки релаксина, упала на кровать и заснула, как выключилась. Ей ничего не снилось. Совсем ничего.

ЛУАМБА, ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. ИЮЛЬ

Он лежал на спине, закинув руки за голову, предоставив Макимбе возможность делать все, что ей хочется. Девушка целовала его грудь и живот, шептала что-то, – Майзель словно не замечал ни ее саму, ни ее ласк. Но инстинктам было плевать, и они сказали свое веское слово, и он, резко поднявшись, взял Макимбе – сильно и стремительно, ворвавшись в нее, так, что она вскрикнула, прижавшись к нему изо всех сил. Не от боли, нет. Это он едва не закричал от боли.

...Он прижимал к себе эбеновое тело девушки, так сильно, словно пытался выжать, выдавить из себя все, что так неудержимо влекло его к Елене. Макимбе уже не вскрикивала и не стонала, а только едва слышно повизгивала от оргазмов, которые накатывали на нее один за другим без перерыва. Такое происходило с ним впервые. Впервые Майзель думал не о женщине, с которой занимался любовью, а о себе. Вернее, о той, с кем у него не было ничего, кроме бесконечных, начинавшихся и заканчивавшихся на полуслове, иногда выматывающих разговоров, той, перед кем он так безжалостно выворачивал наизнанку свою душу, той, которой ему стало так физически не хватать, словно она была воздухом или водой. Скрипя зубами, он терзал мягкое и податливое лоно Макимбе, словно она была виновата в том, что творилось с ним.

Опомнившись, он отпустил девушку, оттолкнул от себя ее мокрое от любовного пота, горячее и мягкое тело, сел на кровати. Потом, обернув вокруг своих бедер полотенце, прикрыл бесстыдно и жарко разметавшуюся на постели Макимбе, встал и подошел к французскому окну, выходившему на балкон, нависавший над внутренним двором дворца. Он всегда получал все, что хотел. А хотел он вовсе не так часто, и никогда не гонялся за женщинами: он был слишком для этого занят, и он слишком хорошо знал, что его женщины среди них нет. И всегда рядом был верный Гонта, который так незаметно и так трогательно заботился не только о его физической безопасности, но и о его здоровье, душевном и телесном. Потом была Марта, к которой он успел по-своему привязаться. Он знал за собой это свойство – чувствовать привязанность к женщине, с которой занимался любовью, совершенно недопустимое в его положении. Гонта регулировал и это тоже. И это было так нормально и привычно. Он был за это бесконечно благодарен Богушеку. Они никогда не обсуждали это вслух, но все происходило так, словно было выжжено раз и навсегда белым огнем на черном огне.

Он набрал полные легкие теплого ночного воздуха, пахнущего Африкой, – лениво качающимся океаном, саванной, джунглями, пустыней, – всем сразу, – и ему стало легче. Конечно, ему стало легче. Он был всего лишь человек, а Макимбе была такой чудной, ласковой обезьянкой, пахнущей остро и сладко, – ему стало легче, и он почти возненавидел себя за это.

Он быстро принял душ, оделся и вышел из комнаты, оставив спящую Макимбе, и зашагал к кабинету императора.

Квамбинга еще не спал, – работал, как все, кого он создал в этом мире. Создал из крови, из праха, из ничего. Увидев Майзеля, охрана молча отступила, склонившись, и распахнула двери. Император поднялся из-за стола ему навстречу, и горечь печали промелькнула в его огромных, лиловых, как африканская ночь, глазах.

Майзель подошел к нему и сильно нажал на плечо, усаживая Квамбингу назад в плетеное из раттана кресло, и сам уселся на стол, не заботясь сейчас ни о каких церемониях и условностях. Сказал глухо:

– Выдай ее замуж, Квамбинга. И сделай это быстро, друг мой.

– Она не понравилась тебе, – вздохнул император. – Конечно, куда ей, дикарке из Намболы, до искушенных в любви белых женщин... Мне жаль, Дракон.

– Я прослежу за тем, как ты устроишь ее судьбу, – Майзель смотрел Квамбинге в глаза до тех пор, пока император, вздохнув, не отвел взгляд. – Она чудная девочка, и дело не в ней, а во мне. И не смей обижать ее, Квамбинга. Я многое прощаю тебе за твою преданность и веру в наше дело. Но если обидишь ее – я не смогу любить тебя, как прежде.

– Я позабочусь о ней. Даю тебе слово, что ни один волос не упадет с ее головы. Я просто хотел, чтобы...

– Я знаю, знаю, друг мой, – Майзель положил руку на плечо императора и, сильно сжав его, встряхнул. – Я знаю, и я благодарен тебе. Но пусть случится то, что должно.

Что– то же должно случиться, подумал он. Так дальше не может быть. Что же творишь Ты со всеми нами, с ней и со мной, эй, Ты, как там Тебя?!

ЛУАМБА, ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. ИЮЛЬ

Наступило утро. Елена встала с саднящей головной болью, приняла прохладный душ, и ей немного полегчало. Она накинула на себя махровый халат, выпила, давясь, еще одну таблетку. В это время раздался стук в дверь.

– Кто там? – по-английски спросила Елена.

– Свои, – по-чешски ответил Майзель. – Можно?

– Заходи.

Он вошел и остановился на пороге. Ни тени усталости, ни тени сомнения не было на его лице. Только глаза выдали его с головой, – жуткий огонь полыхал в них, казалось, освещая все вокруг неподъемным, давящим светом.

– Помочь тебе надеть скафандр? Мы вылетаем через час.

– Спасибо. Я сама справлюсь.

– Ты уверена?

– Обязательно, – она усмехнулась.

– Елена...

– Да?

– Нет. Ничего. Извини. Если хочешь, я уйду.

– Прекрати оперетту. Тебе придется уйти, потому что я собираюсь пудрить носик, и зрители мне при этом абсолютно не требуются. Я буду готова через полчаса, если тебя это устроит. Один вопрос.

– Конечно.

– Вы что, климат здесь меняете?

– Ты почувствовала?

– Еще бы.

– Это только местная, так сказать, анестезия. Города, промышленные зоны. Мы же не маньяки.

– Маньяки. Именно маньяки. Ненормальные. Причем все.

– Обязательно. В прежнем климате невозможно было заниматься делами. Только петь, плясать и совокупляться. Мы с этим покончим.

– И с совокуплениями тоже? – усмехнулась Елена.

Он пропустил это мимо ушей и протянул ей вчерашний тюбик:

– Смажь, пожалуйста, лицо. Хочешь съесть что-нибудь?

– Кофе.

– Хорошо. Как скажешь. Я распоряжусь. Увидимся.

– Пока, дорогой, – Елена улыбнулась, а Майзель дернулся от этой улыбки, как от пощечины.

И, не сказав больше ни слова, по-военному развернулся и вышел в коридор. Елена немного постояла, зажмурившись, помотала головой и вернулась в ванную, преисполненная решимости, как и обещала Майзелю, «попудрить носик». Она по-прежнему не злилась на него. То есть, злилась, конечно. Нет. Злостью это нельзя было назвать. Это была такая горькая, почти как в детстве, обида, – как он мог так?! Ведь он же... Ведь я... То, что произошло вчера, должно было произойти, подумала Елена. Так мне и надо. Распустила слюни, идиотка. Ну, я тебе покажу экскурсию.

Квамбинга провожал их, – снова в рабочем порядке. Елену поразил взгляд императора, адресованный ей – взгляд, полный уважения, восхищения, даже благоговения. Она совершенно не поняла, что это значит. И потому не придала этому большого значения.

ПРАГА. АВГУСТ

На следующий день он снова разбудил ее телефонным звонком еще до рассвета, как ни в чем не бывало:

– Елена, я еду в Будапешт. Поехали со мной.

– Что, прямо сейчас?! О-о... Еще пяти нет! Ты больной!

– Я здоров. У меня кое-что есть для тебя в машине.

– Что?!

– Фаршированные кнедлики, что! Отличный кофе, на самом деле. Выходи, говорю!

– Послушай, кто дал тебе право в таком тоне...

– Я никого не спрашиваю. Форма одежды парадная. Ты выходишь?

– Да. Мне нужно двадцать минут, чтобы собраться. А надолго?

– Узнаешь в дороге.

– Ты раньше никогда не приглашал меня. Что изменилось?

– Все изменилось. Долго ты еще собираешься копаться?

– Хам и маньяк.

– Да выходи ты наконец!!!

Она вышла из подъезда. Майзель стоял возле своего «дракономобиля», распахнув пассажирскую дверь.

– А что, мы вдвоем?

– Тебе кого-нибудь не хватает? Свита мне в такой поездке не нужна.

Елена уселась, он тоже. Помог ей пристегнуться крестообразным ремнем, пристегнулся сам:

– Дорогая, предупреждаю и прошу: поедем быстро. Участками – очень быстро. Не пищать, ладно?

– Подожди... Мы что, на машине – в Будапешт?!

– Да. Машиной быстрее. По воздуху я летаю только на расстояния больше тысячи километров в одну сторону. Потому что самолет – очень дорогое удовольствие и отвлекает от работы массу людей.

– Какая восхитительная скромность. Ты меня растрогал. И как быстро мы поедем? Еще быстрее, чем в аэропорт?!

– Да я там даже разогнаться не успел.

– Кошмар какой-то.

– Елена! Мы для чего столько тысяч километров супердорог в Альянсе построили?! Чтобы ползать по ним, как черепахи?! Я быстро езжу, потому что я... Да просто потому, что мне так нравится!

– Вот-вот, – проворчала Елена. – А то все про человечество да про великие свершения.

Майзель расхохотался.

– Не сердись, дорогая. Я правда спешу, потому что хочу к ночи быть дома. Ты ведь не сердишься?

Елена сделала вид, что не расслышала, и Майзель не стал форсировать разговор. Только ввинтился в поворот чуть резче, чем обычно.

ПРАГА – БУДАПЕШТ – ПРАГА. АВГУСТ

Они разговаривали дорогой мало, – Майзель все-таки действительно слишком быстро ехал, и Елена в самом деле опасалась его отвлекать. Хотя автомобилем он управлял, как бог. Ну, или, по крайней мере, как его первый заместитель. Он вообще все делал удивительно вкусно. С таким необъяснимым и непередаваемым изяществом красивого самца, что Елене, наблюдая за ним, оставалось только облизываться и глотать слюнки. И злиться на него было решительно никак невозможно. Это просто масштаб такой, подумала Елена с грустью. Ну, нельзя разглядеть все и везде успеть. И чтобы никому не было больно, – так не бывает тоже.

Через какое-то время Елена даже перестала ощущать скорость. Глядя на ЖК-панель пассажирского инфотерминала, куда транслировалось изображение камер кругового обзора, она усмехнулась:

– А дальнобойщики не в восторге от твоих маневров.

– С чего ты взяла? – удивился Майзель.

– Ну, как же. Все свои фары и прожекторы включают. Наверное, еще и сигналят, только не слышно.

– Обязательно. Только это не то, что ты подумала.

– Нет, – Елена даже забыла о том, что еще минуту назад готова была его убить. – Нет. Это просто не...

Он пожал плечами, улыбнулся, – как показалось Елене, немного смущенно:

– Дороги – песня. Они тратят на топливо теперь гораздо меньше. Получают прилично больше. На границах почти не стоят. Чистые, недорогие мотельчики с отличной едой – повсюду. Ну, не только с едой, что понятно. Работы навалом. Они просто хотят сказать спасибо.

– Да. Разумеется. Как я могла подумать о чём-нибудь другом.

– Перестань, Елена, – он поморщился. – Мне просить короля издать указ запретить им это делать? Ведь и не послушают. От меня не убудет. Я аварийную иллюминацию даже не выключаю, когда тут езжу – спасибо, ребята, спасибо, ребята.

Да, подумала Елена. Наверное, ради таких вот моментов и стоит все это делать. И вообще жить. Когда люди вот так... Наверное, кто-нибудь другой от всего этого уже лопнул бы, – от любви к себе, великому и ужасному. Как ему удается еще сохранять самообладание?!

– Извини. Я в самом деле не хотела тебя обидеть.

– Я тоже.

– Лучше заткнись, иначе я за себя не отвечаю.

– Слушаюсь.

Он вздохнул и чуть увеличил скорость.

Когда, по ее расчетам, они должны были приближаться к границе, Майзель набрал чей-то номер, и Елена услышала в динамиках громкой связи голос:

– Начальник штаба пограничной охраны Гашек. Здравия желаю, пан Данек!

– Спасибо, пан Милан, тебя тем же туда же. Подлетное время шесть минут, освободи полосу и предупреди соседей.

– Есть освободить и предупредить! Счастливого пути, пан Данек!

– Благодарю. Привет семье и отбой.

– Кстати, я давно хотела спросить, – подала голос Елена. – На каком основании вся эта шатия-братия перед тобой в струнку вытягивается? Ну, то, что ты всех поишь и кормишь, это понятно, – и трахаешь, чуть не вырвалось у нее, но она сдержалась. – И в сопредельных вотчинах тоже, хотя и в меньшей степени. Но должны же быть какие-нибудь формальности, мы же не в шестом веке, когда достаточно было герб на щите намалевать?

– За герб, не по праву намалеванный, голову сносили тоже ох как легко, – серьезно сказал Майзель. – А основания-то есть, конечно. Я имею статус чрезвычайного и полномочного посланника для особых поручений Его Величества. Со всеми бумагами, разумеется. Точно такие же бумаги имеются от понтифика, Генерального секретаря Пражского Альянса и Генерального секретаря ООН. Я могу ехать куда хочу и делать, что мне нужно. При этом нельзя меня трогать и осматривать мой багаж, потому что это фактически означает объявление войны Ватикану и Альянсу. Я не думаю, что у кого-нибудь из современных вменяемых политиков достаточно большие яйца для такого афронта. А к невменяемым я не езжу, – с ними договариваются генералы.

– Ага. Вот она, спайка бизнеса и политики.

– Конечно. Я смелый, но не идиот. Ну, вот и граница, придется чуть притормозить.

В Будапеште они были к девяти. После короткого знакомства, которое было обставлено просто и не протокольно, Майзель с королем удалились для разговора, а Елену взяла в оборот королева. Пока Майзель обсуждал свои дела с Иштваном Третьим, ее величество добросовестно развлекали Елену завтраком и беседой. Как и в Намболе, да и дома, в Праге, Елену поразило какое-то даже нарочитое отсутствие роскоши и дворцовое полубезлюдье – было совершенно непреодолимое ощущение, что все ушли на фронт. Не долго думая, Елена задала королеве мучавший ее вопрос. Ее величество понимающе, и, как показалось Елене, чуть снисходительно улыбнулась:

– Мы стараемся обходиться своим подданным как можно дешевле. К сожалению, мы не так богаты, как наш пражский кузен, и нам приходится существовать на бюджетные средства. Неудивительно, что мы стараемся экономить. Деньги нужны совершенно не для того, чтобы увешивать стены картинами и плодить полки придворных.

– Вы просто повторяете слово в слово то, что постоянно твердит мне Майзель!

– И он совершенно прав, дорогая. Деньги нужны для дела. Это лишь в детских сказках короли только тем и заняты, что кружатся в мазурках. У нас для этого просто нет времени. Я много занимаюсь детьми, его величество работает, прости Господи, как проклятый, я его иногда днями не вижу. А побрякушки всякие, – королева небрежно махнула рукой, – это для арабских шейхов. Ничего, Даниэль и до них скоро доберется!

Они все словно инкубаторские цыплята, подумала Елена. Вацлав Пятый и Михай Второй. Болгарский царь Борис Четвертый и югославский король Александр Второй. Квамбинга и Иштван Третий. Молодые, полные сил, красивые, волевые мужчины. Верные мужья и заботливые отцы. Труженики и воины, тянущие каждый свою страну вперед и вверх, и все вместе – всех остальных следом. Суровые и справедливые судьи. Действительно похожие на кого угодно, только не на паразитов и иждивенцев. Где же он их всех нашел-то, Господи?! Как разглядел?! Как сумел так все перевернуть и устроить?! Где сам он берет для этого столько сил?!

Елена хорошо помнила Будапешт девяностого года. Теперь город было просто не узнать: множество новых автомобилей, нарядные и улыбающиеся прохожие, много молодежи. Надо же, он и тут всех уконтропупил, с неожиданной злостью подумала Елена, что за невозможный тип, да как же можно так вообще трясти всех и вся, как грушу?! Нет, нет, испугалась Елена собственных мыслей. Я просто устала. Я просто ужасно устала, это чудовище вымотало меня, измучило меня, Господи, ну сделай же что-нибудь, придумай что-нибудь, как мне быть?!

Дорогой назад он украдкой посматривал на угрюмо молчащую Елену, которая то и дело прикладывалась к фляжке с коньяком. У самой границы он, вздохнув, спросил вдруг:

– Сколько ты весишь?

– А что?

– Так сколько?

– Сорок шесть килограммов. Что, я кажусь тебе толстой?

– Елена. Если ты допьешь эту фляжку до конца, ты напьешься так, что перестанешь быть адекватной.

Я давно уже неадекватна, со злостью подумала Елена. Странно, что ты до сих пор этого не заметил. Или заметил? О, Боже... Она усмехнулась:

– Какая трогательная забота. Не собираешься ли ты, случайно, воспользоваться моей беспомощностью?

– Меня действительно беспокоит твое состояние. И я понимаю, это я виноват. Я вижу, ты устала. Прости, я не должен был тащить тебя с собой сегодня. Я могу поехать медленнее, чтобы ты немного поспала.

– Я не могу спать в машине. Я устала, но это не физическая усталость. Я устала от впечатлений, их слишком много за такой короткий срок. Даже для меня.

– Хочешь отдохнуть от меня и поработать? Конечно. Я понимаю.

Ничего ты не понимаешь, хотелось завопить Елене, ничегошеньки ты не понимаешь, скотина чешуйчатая, ничего!

– Я действительно хочу отдохнуть. Я не могу так эффективно расслабляться, как ты это делаешь, у женщин, если тебе известно, несколько иной механизм...

Она не знала, зачем говорит это. Ей просто хотелось его достать побольнее. Теперь она снова на него злилась. Да что там, – она была просто вне себя от бешенства. Алкоголь странным образом не мешал этому чувству, а скорее, обострял его, снимая торможение.

– Все это чушь. Абсолютная. Мне известны все механизмы, которые меня интересуют, – зло сказал Майзель. – А которые не интересуют, те меня просто не интересуют – и все. Хочешь поговорить про то, что было в Намболе? Я готов ответить на все твои вопросы.

– Да нет у меня никаких вопросов, – пожала плечами Елена. – Я тебе не жена и даже не любовница, чтобы контролировать твои маленькие мужские развлечения. Мне просто интересно, как ты мог это сделать, – тебя же просто угостили ею, как яблоком. А ты взял и откусил. Что будет с этой девочкой теперь? Как ты мог? Ты, столько времени подряд твердящий мне изо дня в день про спасение всего мира? Я ведь уже почти было поверила тебе.

Он вздохнул. И вместо того, чтобы пуститься в рассуждения, оправдания и филиппики, как, возможно, сделал бы прежде, тихо сказал:

– Я все понимаю, Елена. Я просто не мог иначе.

Это правда, с ужасом подумала Елена. Господи, это же правда! Он просто должен быть Драконом. Не может им не быть. Она уже поняла. Окончательно поняла. И все знала уже про себя. И сказала:

– Ты знаешь... – Она почему-то никак не могла заставить себя называть его просто по имени. И называть его Драконом ей тоже не хотелось. – Я думаю, мне уже хватит. Я уже узнала практически все, что хотела. И даже намного больше, чем следовало. Я хочу, чтобы мы расстались друзьями. Потому что за это время... – Елена проглотила комок в горле. – Я очень признательна тебе. Ты был лучшим партнером из тех, с кем мне доводилось... И о ком мне доводилось писать. Я... Спасибо. Я обязательно дам тебе прочесть то, что получится. Я никогда этого не делаю и не буду делать впредь. Но для тебя я это сделаю.

– Почему?

– Потому что я хочу помочь тебе. Не навредить, а помочь. Поэтому. Я... я на твоей стороне. Я хочу, чтобы ты это знал.

Я не хочу быть ни на чьей стороне, хотелось крикнуть Елене. Я хочу быть твоей, вот чего я хочу! Ох, подумала Елена. Я, оказывается, могу такими категориями оперировать?! Это – действительно, предел.

Он тоже все понял. И сказал:

– Один вечер.

– Что?!

– В воскресенье. В «Плазе», наверху, на крыше, под куполом, где сады. Один вечер. Только ты и я. Ни души вокруг. Никакой политики. Никаких споров. Пожалуйста, Елена.

Вот как, подумала Елена. Хорошо. Хорошо. В конце концов, я же живая женщина. Я разрешаю. Один вечер. Один раз... Пускай.

– Хорошо. Когда?

– Когда захочешь. Я буду там. Буду ждать.

Елена посмотрела в окно:

– Отвези меня домой, пожалуйста.

– Поспи. Я занесу тебя наверх.

– Ты с ума сошел. Я еле жива.

– Нет. Все нормально. Я только занесу тебя наверх и сразу уйду. Слово.

Елена кивнула. Он остановил машину, помог ей перебраться в заднюю часть салона и накрыл неизвестно откуда взявшимся тонким, удивительно теплым верблюжьим одеялом.

Он и в самом деле занес Елену в квартиру, сонную, размякшую, обнимавшую его за шею, пока он поднимался с ней по лестнице. Там он уложил ее в кровать, не раздевая, накрыл тем же самым одеялом, немного постоял рядом и, увидев, как она вздрогнула, окончательно засыпая, вышел.

ПРАГА. АВГУСТ

Все воскресенье Елена провела в каком-то странном настроении, о причинах которого старалась не думать. Правда, она выспалась, – впервые за это время.

Она приехала на такси. «Пыжик» отказался заводиться, и, похоже, окончательно. Поднялась по ступенькам ко входу. Двери с еле слышным гудением разъехались в стороны, Елена вошла внутрь и, не успев толком удивиться полному безлюдью, – даже охрана отсутствовала, – услышала в динамиках его голос:

– Здравствуй, Елена. Центральный лифт. Я открываю.

Как романтично, усмехнулась Елена. Красавица и чудовище. Он ждет ее в своих покоях, боясь показаться ей на глаза.

Едва она переступила порог лифта, двери его сомкнулись, и кабина плавно, но очень быстро стартовала наверх. Ей даже не пришлось нажимать никаких кнопок, Майзель сам всем управлял.

Она вышла из лифта – прямо на крышу, накрытую стеклянным куполом. Вид отсюда открывался совершенно умопомрачительный, – кажется, не только вся Прага, но вся страна раскинулась внизу. Елена шагнула вперед и услышала музыку. Это была песня сербского певца Зорана Милича «Пражский ангел», которую уже две или три недели крутили по нескольку раз в день на дюжине радиостанций. Милич много лет жил в Праге – говорил, ему здесь легче дышится. Клип Елена не видела – ей некогда было смотреть телевизор. Красивый клип, говорят. Песня ей ужасно нравилась. Она понятия не имела, почему. Какая-то там была удивительная музыкальная гармония, отзывавшаяся в груди у Елены странным, томительным трепетом, – то ли сильный, мягкий и глубокий баритон Милича на нее так действовал, она не могла сказать, да и, по правде говоря, не особо задумывалась над этим. Просто плыла в этой мелодии. Слова были там самые обыкновенные, – «о, пражский ангел, ты взяла мое сердце, будь со мной, о, мой пражский ангел»... Ничего такого. А вот музыка... Откуда он знает, удивилась Елена. Он никогда ничего случайно не делает, неужели я проговорилась?

Посередине необъятного пространства зимнего сада стоял стол, накрытый на двоих, свечи, цветы, шампанское в ведерке со льдом на длинной стойке, удобные на вид стулья с высокими спинками, чуть поодаль – передвижно