Book: Условный переход (Дело интуиционистов)



Условный переход (Дело интуиционистов)

Максим Дегтярев

Условный переход

(Дело интуиционистов)

1

Если бы не мультимиллионер Джорж Йорк-старший, Шеф никогда бы не взялся за это дело. Письмо от Йорка пришло в понедельник днем, когда Шеф был по уши в делах, а когда Шеф в делах, он не то что письмо от мультимиллионера, он счет за перерасход боекомплектов не прочитает, хотя я раз пять напоминал, грозясь, что на следующее задание пойду с одним ножом для колки льда. В ответ на угрозу Шеф достал из верхнего ящика стола точилку для карандашей (натуральный антик, черт знает, откуда он берется в его ящиках), и кинул мне в руки. «Это все, чем могу помочь», — пояснил он. Я сказал спасибо и убрался восвояси.

Когда у босса такое настроение, нечего удивляться тому, что письмо Йорка пролежало нераспечатанным до десяти вечера. В десять вечера Шеф вдруг понял, что все дела, которые мы вели в это время, близятся к завершению в той или иной степени удачному, и, следовательно, я сижу практически без работы. Потрудись он узнать мое мнение, я бы сказал, что составление отчетов для клиентов — работа тяжелее некуда, потому что убедить клиента в том, что мы отработали гонорар, порою гораздо труднее, чем выполнить само задание. Но в подобных вопросах мое мнение известно только мне одному, поэтому Шеф обратился к почте, куда кроме счетов иногда попадают письма с просьбами о помощи. Ознакомившись с посланием от мультимиллионера, Шеф встал из-за стола, дошел до середины кабинета и остановился, покачиваясь с пятки на носок. Демон, отвечавший за прагматический подход к жизни, боролся в нем с демоном гордыни, и это они его так расшевелили.

Чего хотел Йорк? В сущности, ерунды. Через неделю он прилетает с Земли на Фаон, и требуются люди для обеспечения безопасности его персоны. У него есть своя охрана, но хорошо бы ее укрепить «кем-то, кто знаком с местными обычаями». Вот эти «местные обычаи» и возмутили Шефа до глубины души. В прошлый приезд у Йорка стащили папку с документами, миникомпьютер и перчатки. Про документы и компьютер он уже забыл, но перчатки припомнил — ведь приезжал он в разгар Фаонского лета, о капризах которого Йорка предупредили заранее, и теперь он спрашивал, неужели фаонцы не могли запастись перчатками с зимы. Сколько пар ему захватить с собой на этот раз?

Демон гордыни победил по очкам. Шеф стер письмо и стал проверять, нет ли еще писем от Йорка, чтобы стереть их, не читая. В этот момент нейросимулятор задал вопрос: «А это, что, тоже стираем?».

В иных случаях сообразительный, на этот раз нейросимулятор попал чипом в небо. Настроение начальника Отдела Оперативных Расследований он угадал неверно. Возникая на экране, письмо от некой Лии Вельяминовой едва не столкнулось с письмом Йорка, летевшим без пересадки в мусорную корзину. Чтобы нейросимулятор — не менее самонадеянный, чем миллионер — не уничтожил письмо, Шеф его открыл, ибо открытое письмо так запросто не сотрешь.

Лия Вельяминова просила помочь ей найти некоего человека. Вежливая просьба уместилась в одно короткое предложение. В конце письма стоял номер-код домашнего видеофона, по которому Шеф без труда установил место жительства отправителя. Оно не вязалось с образом богатой дамы, разыскивающей столь же богатого мужа или кого-то, быть может, совсем не богатого, но не менее ценного, чем богатый муж. «Тем хуже для Йорка», — подумал Шеф и перенес просьбу госпожи Вельяминовой в папку «К подробному ознакомлению». Узнает ли когда-нибудь толстосум, на кого его променяли? Догадается ли Вельяминова, что Шеф взялся за ее дело из чувства противоречия? Ответ на оба вопроса — нет.

Следующей в нашей канцелярской иерархии стояла папка «К исполнению». Просьбы, переименованные в «дела», попадают в нее после личной встречи с клиентом. Шеф решил, что поскольку дело госпожи Вельяминовой вероятнее всего будет частным, не стоит приглашать ее в Отдел Оперативных Расследований. Такова традиция Отдела: минимальное расстояние между клиентом и Шефом обратно пропорционально важности клиента. Коэффициент пропорциональности Шеф держит в секрете. Хью Ларсон — наш эксперт по научной части — время от времени обещает этот коэффициент вычислить, но то ли забывает, то ли у него какой-нибудь интеграл не берется.

Мне предстояло встретиться с клиенткой у нее дома. Чтобы сообщить об этом, Шеф вызвал меня в кабинет.

— Верни точилку, — сказал он.

— В скупке краденого за нее дали пятнадцать сотен. Этого хватит на двадцать батарей к «морли». Месяц как-нибудь продержимся. После продадим это кресло. — Я похлопал по замшево-вельветовому подлокотнику, принадлежавшему креслу, вместе с которым Шеф въехал в этот кабинет. Шеф им не пользуется, но оно дорого ему как память — неизвестно, впрочем, о чем.

— Ты продешевил как минимум втрое. После того как поговоришь с Вельяминовой, пойдешь и выкупишь точилку. Кстати, по-моему, ты прекрасно обходишься без оружия, — и Шеф покосился на мои руки.

Я осмотрел ссадины на кулаках и спрятал руки под себя.

— Их было всего трое.

— Вчера ты заявил, что четверо.

— Ночью я много думал, шеф. К утру пришел к выводу, что четвертым был переодетый полицейский, спешивший мне на помощь.

— Из-за тебя мы опять поссоримся с полицией. Позвони Вельяминовой и двигай.

— Двенадцатый час, шеф…

— Тогда завтра. Свободен.


Мне не терпелось увидеть женщину, из-за которой Йорк-старший рискует обморозить руки — ведь стояла зима, и минус десять за бортом считалось оттепелью. Любопытство мое подстегнул тот факт, что Накопитель Фаона не знал о Лии Вельяминовой ровным счетом ничего. Все это было очень интересно, поэтому я позвонил ей из дома тем же вечером. Сначала включился только аудиорежим. Девичий голос подтвердил, что я говорю с госпожой Вельяминовой.

— Вы бы накинули что-нибудь, — сказал я.

— Но вы же меня не видите, — возразили мне. — С кем я говорю?

— Вы нам писали. — И я процитировал: — «зная о вашей занятости, осмелюсь обеспокоить вас личной просьбой, которая касается…» Ваша очередь.

— …розыска одного человека, — окончила она точь-в-точь по тексту. Я предложил:

— На счет три включаем видеорежим.

На том конце хихикнули, и на экране появилось приятное девичье лицо. У девушки отчего-то горели щеки; заметив, что я это заметил, она прикрыла их ладонями.

— Вы хотите, чтобы я рассказала все по видеофону? — спросила она.

— Удобнее где-нибудь встретиться. Например, у вас.

Девушка смущенно огляделась.

— Когда?

— Завтра утром подойдет?

Ее это совершенно устраивало. Мы договорились, что я приду в полдесятого. Она начала диктовать адрес, но я сказал, что адрес мне известен. Сказал я это, разумеется, для солидности.


2

На утро, после первого глотка кофе, я включил новости — как всегда в режиме текста, потому что испытываю раздражение, когда слушаю людей, узнавших о чем-то раньше меня — мне начинает казаться, что они что-то недоговаривают.

Метеорит весом в пятьсот тонн приблизился к Фаону на два миллиона километров. Однако в Службе Наблюдения за Неуправляемыми Космическими Объектами царит спокойствие, ибо дальнобойные деструкторы выведены на орбиту и готовы по первой команде разнести метеорит на молекулы. «Смертельный фейерверк будет удобнее наблюдать с Сапфо», — посоветовал корреспонденту руководитель СНАНЕКОБа доктор Рамуджан.

Раньше они не были так категоричны. Неплохая новость… Но откуда она взялась?

Хорошая новость взялась из-за того, что я забыл включить на компьютере фильтр новостей. Плохие новости, поданные за некалорийным завтраком, мобилизуют сознание. Хорошие новости я слушаю вечером, чтобы спать спокойно. Я включил фильтр. Сообщение моментально укоротилось:

Метеорит весом в пятьсот тонн приблизился к Фаону на два миллиона километров. «Смертельный фейерверк будет удобнее наблюдать с Сапфо», — посоветовал корреспонденту руководитель СНАНЕКОБа доктор Рамуджан.

Правило номер один: не включай фильтр посреди открытого сообщения. Чтобы получить стопроцентно плохие новости, я заново переоткрыл информационный локус. Теперь совсем другое дело:

21.12. 00:10. Отменен запуск экспериментального корабля-деформатора «Гигантропос». О новых сроках запуска будет объявлено в течение ближайшего месяца.

21.12. 03:28. Зверское убийство в Северо-восточном округе Фаон-Полиса. И.о. начальника Департамента Тяжких Преступлений, старший инспектор Виттенгер, отказывается давать комментарии.

21.12. 06:40. Торги межпланетной финансовой биржи открылись падением котировок акций высокотехнологичного сектора. Эксперты сходятся во мнении, что таким образом рынок отреагировал на конфликт, разгорающийся между «Кибертехнологиями» и «Роботрониксом», крупнейшими производителями AI-продукции.

21.12. 06:55. Безуспешно закончились переговоры по совместному финансированию строительства нового Терминала Трансгалактического Канала на отрезке ТКЛ3305 — Система Горштейн-Торквилл-15875.

21.12. 07:13. «Фаон под прицелом мыслящего метеорита!» — под таким заголовком вышла передовая статья очередного номера «Сектора Фаониссимо», малоизвестного научно-популярного журнала, выходящего от случая к случаю — только если есть чем шокировать доверчивых обитателей нашей родной планеты.

Последняя новость была хуже остальных вместе взятых: нас уже начинают цитировать. Надо бы это пресечь, поскольку журнал «Сектор Фаониссимо» служит не для цитирования, а для прикрытия деятельности нашего агентства. В частности, благодаря ему агентство в открытых источниках называется Редакцией — без кавычек и пояснений. Содержание журнальных статей не имеет никакого отношения к нашей работе, поэтому я открыл сообщение «03:28».

Вчера, в двенадцатом часу ночи, в Службе Спасения раздался тревожный сигнал. Вылетев на место, полиция и «скорая» нашли женщину в состоянии истерики, это она, обнаружив изуродованное тело своего мужа, позвонила по 911. С трудом от нее удалось добиться объяснений. По ее словам, примерно в одиннадцать вечера она забеспокоилась по поводу долгого отсутствия мужа, владельца небольшой мастерской по ремонту бытовых роботов. Он и раньше часто задерживался на работе, поэтому по-настоящему она испугалась только тогда, когда муж не ответил ни по одному из своих номеров. Женщина взяла флаер и отправилась в мастерскую, которая находится в Северо-восточном округе Фаон-Полиса, квартал Б-4. Там она обнаружила супруга с проломленной головой. Орудием убийства послужил обычный гаечный ключ, валявшийся рядом с телом. На место преступления прибыл старший инспектор Виттенгер, он заявил, что будет лично контролировать ход расследования. На вопрос корреспондента, не стоит ли искать убийцу среди недовольных обслуживанием клиентов, инспектор ответил, что поскольку мастерская открылась недавно, то маловероятно, что жертва за столь короткий срок успел нажить себе врагов среди владельцев бытовых роботов. От дальнейших комментариев инспектор отказался.

Виттенгер всегда спешит с выводами. Я вспомнил, как два года назад один отставной полковник заставил сантехника чинить водопровод под дулом бластера. Когда отставника везли на психиатрическое освидетельствование, он твердил, как заведенный: «Все течет, но ничего не меняется».

Я допил кофе, нацепил кобуру, вышел из блока и потопал вверх по лестнице, потому что, будучи жильцом сто тридцатого и последнего этажа, имею право парковаться на крыше термитника — дoма, в котором сто тридцать этажей, сотни тысяч жилых блоков, и под миллион, вероятно, жильцов — в общем, это сущая находка для мыслящего метеорита.

Вот для кого бы я не пожалел камешка, так это для мойщика флаеров по кличке Насос. Я посмотрел на небо — оно было цвета жидкого азота. Подходящего метеорита ни над головою, ни под рукою не оказалось. Насос продолжал намыливать лобовое стекло. Он будто бы знал, что в двадцатиградусный мороз я не полезу под куртку за бластером. Продуваемый морозным ветром, я успел порядком заледенеть пока добежал, наконец, до флаера. Насос быстро сдул пену и спрятался за соседней машиной. Свое дело он сделал, вечером придет счет. Я крикнул ему, что он останется без клешни, если только еще раз посмеет приблизиться к флаеру. «Я не поцарапал», — прогундосил робот. «Насос не царапает, но моет», — добавил он. Пререкаться с ним было бесполезно. В споре с человеком последнее слово остается за роботом: они так устроены, не могут не ответить, когда к ним обращается человек. Даже если прикажешь ему заткнуться, он ответит: «Есть заткнуться», — если, конечно, понимает, что значит «заткнуться». Иначе скажет: «Второе слово не идентифицировано. Повторите приказ».

Забравшись в кабину, я велел автопилоту везти меня по адресу Центральный округ, квартал Р-13, дом 5. Это было здание, как раньше говорили, универсального назначения. Его построили во времена первой волны заселения Фаона, и предполагалось, что люди в нем будут и жить и работать. В глубоком фундаменте располагались автономные энергоустановки и средства жизнеобеспечения, стены у основания достигали двухметровой толщины — в три раза больше, чем это необходимо для строения тридцатиметровой высоты. Восьмиугольные окна строители прорубили на ширину плеч крепкого мужчины, исходя, видимо, из того, что агрессивные сапиенсы всегда крупнее людей. Мирные сапиенсы, как известно, ростом с подростка, ходят голыми и спрашивают дорогу до ближайшей галактики нежным дискантом. Таких на Фаоне не боятся. Когда рядом построили деловой центр, все производство из «зданий универсального назначения» перенесли за городскую черту, внутренности перестроили под недорогое жилье, но внешний вид оставили нетронутым — какой никакой, а памятник архитектуры.

Как и везде в центре Фаон-Полиса, парковки здесь были платными. Едва шасси коснулись бетонного пятачка, компьютер транспортной полиции известил меня, что с этой секунды «время — деньги». Я велел ему отправить счет на адрес Отдела и выбрался из кабины.

Путь внутрь здания охраняла замерзшая лужа. Почесывая ушибленное колено, я прошел в холл. Чтобы не застрять в лифте (я и так опаздывал), воспользовался лестницей. Коридор шестого этажа был длинным, темным, с температурой едва ли выше десяти градусов тепла. Дверь, за которой я надеялся застать Лию Вельяминову, открыл нелепый мужик в трусах и майке, с зубной щеткой в руке. Он стирал с губ зубную пасту и одновременно спрашивал, какого черта мне тут нужно. «Кого-то она уже нашла без нас», — мелькнуло в голове. Извинившись, я сказал, что мне назначено, и назвал имя клиентки. Мужик ответил, что такие здесь не проживают. Пора обновить видеофонный справочник, подумал я. На всякий случай взглянул еще раз на номер квартиры. Номер совпадал с тем, что выдал сетевой сканер.

— Дорогой, кто там? — Дама с полотенцем на голове оттеснила мужчину. Я повторил ей, что ищу Лию Вельяминову. На вопрос, кто я такой, я ответил, что я Лиин друг.

— Недавно на Фаоне, а уже какие друзья! — Наверное, это был комплемент в мой адрес. — Это та, что… — и дама, обернувшись к мужчине, повертела пальцем у полотенца. — В конце коридора, последняя дверь направо, — сказала она мне.

Дойдя почти что до цели, я обернулся. Махровый кокон скрылся в дверном проеме; вибрация от хлопнувшей двери прошла по стенам мимо меня в конец коридора, передавшись там окну с треснувшим стеклом. Я продолжил путь по стрелке «К пожарной лестнице».

Кнопки звонка не было, номера на двери — тоже. Не ясно, где здесь могла поместиться квартира. В метре справа от двери находилась лестничная площадка. В метре слева уже вовсю гулял ветер и даже кто-то летал — если мне не показалось. Я постучал: три раза и через паузу — один. Об условном стуке мы не договаривались, но я знал, кaк действует на девушек необусловленный условный стук. Дверь тот час открылась.

— Вы за ночь переехали? — спросил я, ища оправдание ошибке с дверью.

— Здравствуйте, — сказала Лия, показывая рукой, что я вполне могу протиснуться между нею и боковой стеной, начинавшейся сразу за косяком. Я выдохнул, подобрал живот, чтобы не дай бог не коснуться ее груди до знакомства, и стал пролезать. Лии все-таки пришлось попятиться. Она была небольшого роста, средней для ее роста толщины, и двигалась, к моему разочарованию, крайне неуклюже. Я не люблю разочаровываться в людях, и вскоре ее неловкости нашлось пристойное объяснение — это случилось во время маневров среди коробок с книгами и предметов мебели, спасенной из какого-то пожара. Прямохождение изобрели не в этой квартире.

— Вот, — сказала Лия и зябко потерла руки. Она была очень мила в этой своей растерянности. Рассматривая меня, светло-карие глаза прищурились, словно я был маленьким, как точка. На остром носике я заметил красноватый след от очков. Одетая в нечто среднее между халатом и пальто, она не походила на эстета со сдвигом, хотя именно такие носят теперь очки. Русые волосы были подстрижены «так, чтоб не мешали». На вид ей было лет двадцать пять, но лишиться мне лицензии, если ей исполнилось хотя бы двадцать четыре.



— Мне можно позвонить? — спросил я, указывая на видеофон, стоявший на нераспечатанной картонной коробке.

— Конечно. — Ее взгляд быстро метнулся к моему комлогу. Наверное, она подумала, что я уже начинаю экономить на расходах, связанных с ее делом.

На экране, который я благоразумно загородил собою, появился адрес того мужика с зубной щеткой. Она умудрилась-таки подсмотреть, и сама пустилась в объяснения:

— Видеофон перенесли сюда из другой квартиры. Хозяин купил себе комлог и видеофон стал ему не нужен.

— Что здесь не топят, это я понимаю. Но жить без связи!

— Это не квартира. Это подсобное помещение, которое приспособили…

— Для вас?

— Получилось, что для меня… А как вас зовут?

— Ильинский, — я протянул руку.

— А имя?

— Федр.

— То есть Фёдор?

— Можно и так, но не удивляйтесь, если я не буду откликаться. Знакомые приучили меня к более короткому варианту.

— Да и длинный совсем не плох, — сказала она убежденно и пожала, наконец, мою руку. — Присаживайтесь… ой, только не туда, там книги…

Вместо коробки, с виду — прочной, мне предложили диван с прожженным сидением.

— Обогреватель включить? — спросила она и шагнула к ребристому ящику в углу комнаты.

— Для начала я бы выключил кондиционер.

— У меня нет кондиционера. Так включить?

— Если он для гостей, то я, пожалуй, откажусь. Я все-таки не гость.

— Да нет, что вы… — Лия покраснела, — просто одна я боюсь его включать. Он как-то странно гудит и запах какой-то не тот…

— Со мной вам бояться нечего, врубайте.

От обогревателя пошел такой запах, будто внутри него сдох шнырек. Гудел он, как гудят все обогреватели, выпущенные в прошлом веке.

— Итак, — сказал я, — электрика я к вам пришлю. Что еще мы можем для вас сделать?

— Разыскать человека. Я же вам написала.

— Отлично. Мне нужно было убедиться, что вы не передумали. Кстати, вы случайно не с Земли? — Об этом я догадался по ее выговору.

— Да. Я там родилась и выросла. После учебы переехала сюда.

— Давно?

Простой вопрос поставил ее в тупик. Шевеля губами, она что-то высчитывала в уме.

— Не помните? — удивился я.

— Помню, но у вас же другой календарь…

— Не беспокойтесь. Фаонцев с детства приучают пользоваться двумя календарями — и местным, и синхронизированным, то есть земным.

— По земному календарю прошел месяц.

— Тридцать шесть местных суток. Понятно. И кого же мы ищем?

— Мужчину… Можно, я расскажу вам все с самого начала?

Я кивнул. Все бы клиенты придерживались этого правила.

— Как я уже сказала, училась я на Земле. Впрочем, учеба тут не играет роли, потому что Болонья мне быстро надоела, как надоедает очередь на выставку, даже если привезли Джоконду. Летом, во время каникул, я работала экскурсоводом в одном маленьком городке на Адриатике… Почему вы нахмурились? Адриатическое море находится на Земле…

На самом деле я задумался, кто такой Джоконда и почему он не в состоянии передвигаться сам.

— Так вот, — продолжила она и постепенно, слово за словом, стала растворяться в воспоминаниях, как явь во сне:

— Последнее лето промелькнуло не то чтобы быстро, а как-то незаметно, да и было оно дождливым и скучным. В конце сентября дожди зарядили уже не переставая. Туристический сезон заканчивался, поздние туристы прятались от дождя в кафе и барах, столики с узких мощеных улиц занесли внутрь, отчего улицы еще больше опустели. Был поздний вечер. Я сидела в кафе за столиком у окна, передо мной на скатерти в красно-белую клетку лежал иллюстрированный учебник по истории живописи, рядом искрил в пузатом бокале пурпурный глинтвейн. С его помощью я пыталась сначала согреться, а потом, когда согрелась, вдохнуть жизнь в затертые репродукции. За час до этого меня едва не смыло дождем с колокольни святого Михаила. С нее, прежде чем спуститься, я высмотрела это кафе. Оно и прежде было мне хорошо знакомо и в такую непогоду вдруг показалось единственным уютным местом во всем городе. И вот, я сидела у окна, глинтвейн остывал, про учебник я забыла — я смотрела в окно, его омывал дождь. Я представила себя на корабле, отходящем от причала в грозовую ночь. Меня охватила тоска, хотелось плакать вслед за небом, но почему-то не получалось… Мостовая за окном шла под уклон, дождевая вода неслась неоновым потоком к причалу, светящиеся вывески и витрины отражались в мокром камне мостовой, улица помолодела на тысячу лет. Я знала, что дом напротив кафе построили в пятнадцатом веке. Старый желтый камень совершенно скрылся за дождевым занавесом, витрина ювелирного магазина на первом этаже казалась расплывчатой сквозь мокрые окна кафе, перед витриной маячила тень. Тень то поднималась, то опускалась. Нет, я нисколько не подумала, что кто-то собирается грабить ювелирный магазин. Скорее это походило на поиски чего-то очень мелкого — словно покупатель, выйдя из магазина, обронил купленную вещь — кольцо или, быть может, кулон — в общем, что-то мелкое, но дорогое. Я увидела, как тень разогнулась и стала приближаться к кафе. Не знаю почему, но мне представился молодой человек, купивший своей невесте кольцо с брильянтом, и вот, из-за дождя и темноты, его свадьба может совершенно расстроиться. Мне стало смешно от таких мыслей и почему-то совсем не жаль растяпу. За окном мелькнул силуэт, я чувствовала, незнакомец смотрит в окно, и он смотрит на меня. Что он там видит — за мутным от воды стеклом? Шарж… женская голова из-под кисти Фрэнсиса Бэкона… Я умоляла его перестать смотреть и зайти — зайти наконец… Колокольчик над дверью звякнул, и в кафе вошел мужчина, он был гораздо старше того молодого человека, которого я себе представила — лет на десять, я думаю… Правда, с ростом и комплекцией я угадала — незнакомец был высок и широкоплеч… (здесь Лия смерила меня взглядом, но, видимо, сравнение было не в мою пользу) …но во всем остальном я нисколечко не угадала. Первое, что бросилось в глаза — это черная широкополая шляпа с шарообразной мятой тульей. Поля шляпы опустились под тяжестью воды, которая их насквозь пропитала. На незнакомце был черный плащ, то есть я так подумала, что это плащ, но вскоре поняла, что тонкое кашемировое пальто было насквозь мокрым, шерстяная ткань блестела, как ваш фаонский шнырек, только что выбравшийся из воды. Но стряхивать воду, как шнырек, незнакомец не спешил. Оставляя за собою мокрый след, он прошел к стойке и попросил у бармена фонарь. Бармен был готов к тому, что у него попросят водки или рому, но не фонарь. Он даже сперва подумал, что это название какого-нибудь коктейля. Незнакомец еще более настойчиво попросил фонарь. «Вам следует сначала выпить. Вы весь промокли, водка вас согреет», — сказал бармен, припоминая, есть ли у него фонарь. «Мне нужен фонарь», — повторил незнакомец. Под ним уже образовалась целая лужа. Подскочил робот-уборщик и стал вытирать воду. Незнакомец оглянулся на робота, потом поднял глаза и увидел меня. Впрочем, гораздо дольше, чем мое лицо, он рассматривал стоявший передо мной бокал. «Давайте глинтвейн», — согласился незнакомец, однако добавил: «Фонарь мне все равно нужен, постарайтесь найти, пока я буду пить глинтвейн». Почти все столики были свободны, и не было никакой надежды, что он подсядет ко мне. Действительно, он сел в углу, за следующий столик, я могла видеть его в профиль. У него был крупный прямой нос, волнистые каштановые волосы, смуглая… нет, пожалуй, бледная кожа. Он походил на местного, но говорил с неизвестным мне акцентом. Один раз он повернул ко мне свое лицо, и я увидела грустные миндалевидные глаза, как у юноши с фаюмского портрета. Когда я листала учебник, я видела этот портрет. Глинтвейн оживил, подумала я. Борода и усы у незнакомца были такими, какие бывают у людей, которые несколько недель не имели возможности побриться. Допив глинтвейн, незнакомец стал расплачиваться. Он долго шарил по карманам, вытащил совершенно мокрый носовой платок и несколько монеток, похожих на серебряные. Но он не собирался ими платить. Это было видно по тому, кaк он их выложил на стол — в сторонку, рядом с платком. И бармен, в чьих глаза сначала блеснул интерес, отвел от монет руку как от чего-то малоценного. Робот-уборщик, подъехав к столу, стал навязчиво вытирать пол вокруг незнакомца, словно торопя его. И тут незнакомец выложил на стол большой заржавленный гвоздь. Я заметила, что самый кончик гвоздя не был покрыт ржавчиной. Не то чтобы он блестел, но им недавно точно царапали по чему-то твердому и шершавому. Наверное, когда незнакомец вытаскивал монетки, у бармена еще оставалась какая-то надежда получить плату за глинтвейн, но гвоздь! — тут уж извините — люди, таскающие в карманах гвозди, за выпивку не платят, — так подумал бармен. Я взглядом изо всех сил показывала бармену — отстань, принеси человеку фонарь и уйди, я заплачy, если надо. Прочитав мой взгляд, бармен противно подмигнул мне, а незнакомец посмотрел мне в глаза и, кажется, усмехнулся. Я жутко смутилась, вдруг захотелось провалиться сквозь землю; плохо соображая, я выхватила косметичку и выбежала в коридор, где была дверь в дамскую комнату. Когда я вернулась, незнакомец уже ушел. Я села за столик и посмотрела в окно. На мостовой перед ювелирной лавкой подрагивало светлое пятно овальной формы. Я поняла, что это свет от фонаря. «Вы дали ему фонарь?» — спросила я бармена, который отчитывал робота за какую-то оплошность. «Да, — сказал он, — смотрите, что он оставил в залог». Это были часы, наручные и очень дорогие. Меня просто разрывало от любопытства. Я расплатилась, вышла из кафе и направилась на свет фонаря. Незнакомец ползал по мостовой на коленях и старательно осматривал каждый булыжник. Я медленно прошла мимо, он поднял голову и посмотрел очень недовольно, поэтому я не стала предлагать ему свою помощь, вместо этого я вернулась в гостиницу.

На следующий день, утром, я шла по той же улице. Было свежо от ночного дождя, ветер подсушил мостовую. Шла я медленно, сначала — глядя на небо — не пойдет ли дождь; едва не оступившись, стала смотреть под ноги. Возле дома из желтого камня я совсем остановилась, меня мучила загадка, что же мог искать здесь вчерашний незнакомец. Наверное, это чудо, что я увидела тот самый камень — нет, не драгоценный камень, купленный в ювелирной лавке, — просто булыжник, на котором были выцарапаны цифры. Это был чей-то номер-код. Я переписала цифры и зашла в кафе. Бармен сказал, что за часами никто не приходил, фонарь ему не вернули. Из этого я сделала вывод, что незнакомец не нашел камень с номером. Вероятно, он выцарапал номер на камне, когда вдруг подумал, что вот-вот забудет его. Я подумала, что мне это знакомо — когда помнишь-помнишь какую-нибудь вещь, потом вдруг накатывает такое чувство, будто, сделай ты еще хоть одно движение — хоть один шаг, например, — как все разом забудешь. Ты балансируешь на лезвие ножа, озираешься и ищешь, куда бы скинуть ношу. Человек с гвоздем сбросил ношу на камень мостовой… Потерянный номер я оставила бармену, попросив передать тому незнакомцу, если он вдруг объявится. Вечером я улетела в… впрочем, неважно…

Из воспоминаний Лия выплывала постепенно: сначала разгладился лоб, потом прояснились глаза, нос шмыгнул, губы отчетливо произнесли:

— Вот и вся история.

Она вскинула голову и замолчала. Я оказался к этому не готов, потому что тем временем я находился во власти собственных воспоминаний, относившихся не далее как к прошлой неделе: я пытался вспомнить, упоминал ли Шеф романтические истории, когда в тот четверг перечислял дела, за которые он станет браться, только если окончательно сойдет с ума. Помню, что в черный список вошли семейные склоки, поиск сбежавших роботов, подкуп избирателей и восстановление научного приоритета фаонской школы органической химии. Нет, романтические истории он не упомянул. По недоразумению, вероятно, — если Шеф вообще способен что-то сделать или не сделать по недоразумению.

— А, — сказал я, — значит, мы ищем Человека с Гвоздем.

— Это будет трудно?

— Ничуть… хм… полагаю. — Я хотел сказать это с иронией, но оплошал, и это было странно, потому что, как правило, у меня выходит наоборот: хочу сказать что-то действительно серьезное и даже будто бы ободряющее, но клиент возражает, мол, ему не до шуток. Лия обрадовалась:

— Я верила, что у меня получится!

Между тем у нее пока что еще ничего не получилось — даже спихнуть на нас это дело. Но поскольку Шеф уже занес его в файл «К подробному ознакомлению», мне ничего не оставалось, как продолжить ознакомляться:

— Одного я не понял: почему вы терпели до Фаона, а не обратились к кому-нибудь на Земле?

— Мне сказали, что тот номер-код, который я нашла на камне, зарегистрирован в Секторе Фаона. Я позвонила по нему, как только прилетела сюда, но мне ответил автоответчик.

Хорошо, думаю, будем считать это ответом на вопрос.

— Вы оставили сообщение?

— Сначала нет. Мне не понравился голос. Механический какой-то, неприятный. Потом, когда у меня появился домашний номер, я снова позвонила и попросила перезвонить мне по нему. Но никто не позвонил.

— Что бы вы сказали, если бы вам ответил не автоответчик?

— Понимаете, я подумала, что человек тот пережил какое-то тяжелое приключение — не по своей вине, должно быть, и что где-то далеко его ждет девушка, она ждет от него письма, а он потерял адрес и теперь не может связаться с ней. И я хотела сказать ей, чтобы она пока не волновалась или… — Лия запнулась, — …или что пора начать волноваться. В общем, чтобы она сама с ним как-то связалась… Вы считаете, это глупо?

— Рискованно, потому что та девушка могла бы вас неправильно понять.

— Я об этом думала. Я бы попросила позвонить какого-нибудь мужчину. Он бы выяснил у абонента имя и адрес Человека с Гвоздем, а я бы переслала ему потерянный номер.

— А вы не пытались установить владельца номера… эээ… косвенным путем?

— Как это? — удивилась она. — А, поняла! Но вам это сделать, наверное, будет сподручней…

— Безусловно. Давайте теперь уточним факты. Начнем с дат. Когда вы встретили Человека с Гвоздем в первый и единственный раз?

Лия выудила из кармана очки, нацепила на нос и полезла в миникомпьютер — до того древний, что поначалу я принял его за детское электропианино.

— Я веду дневник, — пояснила она. — На очки не обращайте внимания, от линз у меня болят глаза, а операция противопоказана…

Если отбросить романтику, то факты выглядели следующим образом. Человек с Гвоздем возник двадцать пятого сентября в городе Браска, что на восточном побережье Адриатического моря (Европа, Земля). Более точно — в кафе «Дорида», около одиннадцати вечера. С собой у него был большой гвоздь, штук десять монет, предположительно, серебряных, и дорогие часы, марки которых Лия не знает. Часы остались в кафе как залог за фонарь. Монеты, гвоздь и фонарь, вероятно, по-прежнему находится в руках Человека с Гвоздем. Номер с булыжника Лия переписала, как она уверяет, точь-в-точь, без опечаток. Булыжник, скорее всего, находится на прежнем месте, раз уж он пролежал там несколько веков, но нельзя исключать, что ЧГ его все-таки нашел, вытащил из мостовой и унес с собой, ибо иным способом хранения информации он, видимо, не располагал. Тем летом Лии вручили диплом бакалавра искусствоведения; осенью она собиралась поступать в магистратуру. Но передумала — по причине, оставшейся вне моего понимания. Третьего ноября она получила известие, что в Фаонской Планетарной Библиотеке, в отделе Древнего Изобразительного Искусства есть вакансия библиографа, куда с удовольствием возьмут земного специалиста. Лии в определенном смысле повезло, потому что на этот фаонский год (который начался как раз в синхронизированном октябре) губернатор принял программу нашего культурного развития, под которою попала и Фаонская Планетарная Библиотека. Программа предусматривала увеличение ассигнований и, как следствие, новые вакансии. Лия собрала вещи — десять коробок с бумажными книгами и один чемодан со всем остальным — и четырнадцатого ноября, истратив последние деньги на билет, отправилась искать счастья на другой планете. Фаон ей понравился, но, думаю, она могла сказать это и из вежливости. Во всяком случае, то место в дневнике, где она описывает свои первые впечатления от планеты, она мне не показала. (NB: взломать и проверить.) Первое время она решила жить экономно, поэтому сняла подсобку в этом шнырятнике.

— Сами-то где живете? — возмутилась она. — В каких хоромах?

— В термитнике.

— То-то же…

На Фаон Лия прибыла двадцать второго ноября. Устроившись на работу и найдя временное («дай Бог!») жилье, она вспомнила («Никогда не забывала!!») о Человеке с Гвоздем и позвонила по потерянному номеру. Случилось это третьего декабря по синхронизированному календарю. Неприятный голос посоветовал ей оставить сообщение. Лия советом не воспользовалась. Восьмого декабря Лия снова набирает тот номер и оставляет на автоответчике номер домашнего видеофона. Двенадцать дней она тщетно ждет звонка. Затем обращается к нам. Сегодня у нас двадцать первое декабря, скоро Рождество и Новый год, и какими еще делами мне заниматься, как не чужими и романтическими…



— В праздники расследование, наверное, дороже стоит, — осторожно заметила Лия.

— Пока не берите в голову, — сказал я, пробегая глазами записанную информацию.

— А вообще вы дорого берете? — И ее рука потянулась к сумочке, словно Лия собиралась проверить, хватит ли у нее наличных, чтобы расплатиться со мной.

— Мы, — я гордо вскинул голову, — работаем, как приемное отделение в госпитале имени Полинга: раз уж попали к нам, то лечим несмотря ни на что, даже на протесты самих больных и их родственников. Потом с каждым выздоравливающим разбираемся отдельно. За тех, у кого есть страховка, платит страховая компания. Тот, у кого страховки нет, но есть наличные — платит наличными. А у кого нет ни того, ни другого… в общем, как-нибудь выкручиваемся…

— Хорошо, — вымолвила она и достала из сумочки шоколадку. Я чуть было не прослезился от умиления.

— Вы сказали, что незнакомец говорил с акцентом. Не с фаонским случайно?

— Похоже, — кивнула она, — но точно не могу сказать. Угощайтесь…

Угощение она предложила раньше времени: шоколадка не ломалась, как Лия не старалась. Я, разумеется, не мог не предложить ей свою помощь. Я зажал шоколадку между средним, указательным и безымянным пальцами левой руки, и сломал ее, вывихнув при этом все три пальца. Вернул Лии обе половинки, оставшиеся внутри неповрежденной упаковки.

— А вы? — спросила она.

— Зубы берегу.

— Зачем тогда ломали?

Я предпочел не отвечать. Вместо этого попросил уточнить, как выглядел ЧГ:

— Что он был красавец, каких мало, это я уяснил. Еще что-нибудь можете сообщить?

— Нет, — отрезала она. — Но могу показать.

Я ожидал всего чего угодно, но не карандашного наброска на плотном листе формата А-4. С листа куда-то мимо меня смотрел кудрявый мужчина с вытянутым, заостренным книзу лицом, с усами и бородкой, не соответствовавшими современной моде. Впрочем, если верить Яне, о моде я не имею ни малейшего представления. Глаза были большими, темными и широко посаженными. Нос крупный, с горбинкой — или Лия тут изобразила тень. На портрете Человеку с Гвоздем было года тридцать три, но, зная, как это обычно бывает с портретами, я для верности накинул ему еще пять лет.

— Когда вы успели его…

— По памяти, — опережая вопрос, ответила Лия. — Я всегда рисую по памяти.

— Почему?

— Для меня важен не образ, а тот след, который он оставил в моей памяти — рисунок, а не срисунок . Я переношу память на бумагу, вы понимаете?

— Понимаю. Я могу это взять?

Лия замялась. Я не стал ее мучить.

— Ладно, пересниму. Все равно потом множить и рассылать по больницам и моргам.

— Не надо так шутить, — произнесла она столь жалостливо, что я поспешил уточнить:

— Вдруг он там работает.

Я переснял портрет камерой комлога. За одно уж заснял Лию и обстановку в комнате.

— Зачем вам это? — поинтересовалась она.

Я постеснялся говорить, что иногда потом приходится разыскивать клиента.

— Вместо шоколадки… И последнее, уважаемая Лия, это гвоздь. Я хочу быть уверен, что под гвоздем мы понимаем одно и тоже. Термитниками, я слышал, на Земле называют такие кучки из глины, где живут, как их… изоптеры…

— Сами вы изоптера, — рассмеялась она, — сейчас, секундочку…

Она разворошила одну из коробок. Под альбомами, которые она сначала хотела дать мне подержать, но потом, передумав, отложила в стороне от меня на диване, лежал бумажный сверток. Она долго его разворачивала, и я подумал, что сейчас выяснится, что гвоздь украден. Но он был на месте — двухсотмиллиметровый, с насечкой на шляпке и грубо ограненным острием.

— Вот вам, — сказала она. — Снимите его на видео.

— Нет уж. Эту штуковину я должен показать коллегам, иначе они мне не поверят.

Они расставались с большой неохотой: сперва она все не решалась выпустить его из рук, потом уже сам гвоздь зацепился заусенцем за ее мизинец.

— Поцарапались?

— Ерунда, — она облизала мизинец. — Вы его вернете?

— Если мы найдем ЧГ и если при нем будет гвоздь, можно, я этот оставлю на память?

— Но только в этом случае, — согласилась она с моим условием.

Уходя, я посоветовал ей обзавестись комлогом или хотя бы БК — браслетом-коммуникатором.


3

Для старого педанта Хью Ларсона не существует несерьезных заданий. Вообще-то эксперту нет и пятидесяти, однако стаж педанта идет у него с детского сада, поэтому это прозвище вполне оправдано. Дело Человека с Гвоздем показалось Ларсону подходящим для иллюстрации научного метода ведения расследований.

— Берясь за решение подобной задачи, — сказал он, — надо прежде выяснить, является ли она в принципе разрешимой.

— Что ты имеешь в виду под разрешимостью применительно к Человеку с Гвоздем? — поинтересовалась Яна, специалист по информационным технологиям и ровесница Лии.

— Я имею в виду, существуют ли вообще люди с гвоздями.

Попросив нас подождать, Яна выскользнула из лаборатории. Минуту спустя она вернулась, сжимая в руке здоровенный гвоздь.

— Вот, я — Человек с Гвоздем! — выпалила она.

— Мы ищем мужчину, — напомнил Ларсон.

С надутыми губами Яна подошла к Ларсону и сунула гвоздь в верхний карман его лабораторного халата.

— Вот тебе, мужчина с гвоздем.

Эксперт и бровью не повел.

— Хорошо, пусть и несколько искусственно, мы показали, что, по крайней мере, один Человек с Гвоздем в природе существует. Следующий вопрос: не являются ли все мужчины на свете Человеками с Гвоздями?

— Контрпример у тебя перед носом, — и Яна покосилась на меня.

— В субботу я был контпримером к тому, что неандертальцы давно выродились. Надоело мне это. Кроме того, у меня есть гвоздь.

Я подкрепил это утверждение материальным доказательством, позаимствованным у Лии.

— Что ж ты молчал, — возмутилась Яна. — Я целый час уговаривала оружейника выточить гвоздь из стрелы к арбалету.

— Откуда у них арбалеты? — удивился Ларсон.

Я собрался снова позанудствовать насчет экономии на боеприпасах, но Яна быстро объяснила:

— Для спортивной охоты, но не на Фаоне, а на Оркусе. Там разрешают охотиться с холодным оружием.

— Понятно, — кивнул Ларсон. — Итак, мы близки к тому, чтобы считать, что все люди являются в определенном смысле людьми с гвоздями…

— Ты Шефа забыл, — напомнила Яна. — Шефа мы не спрашивали.

— Спроси ты.

Яна сняла трубку интеркома. Выслушав Шефа, передала мне ответ:

— Если бы у Шефа был гвоздь, то он бы уже давно торчал из твоей головы. Свой ты не из нее вытащил?

— Нет, взял у Лии.

— Слава богу!

— Таким образом, — резюмировал Ларсон, — задача поиска ЧГ в принципе разрешима, но усложнена тем, что не всякий ЧГ нам подходит. Следующим шагом в ее решении будет…

Каким будет следующий шаг, мы так и не узнали, потому что Шеф позвонил по интеркому и спросил, не сходим ли мы с ума от безделья.

Я доложил ему все, что узнал от Лии, и предложил:

— Поручите задание Ларсону. Он уже на полпути к разгадке.

— Ты по этому номеру звонил? — Шеф пропустил мое предложение мимо ушей.

— Так мы за него беремся?

— Один звонок нас не разорит.

К счастью, это пока так. Я набрал номер на комлоге и включил громкую связь. После четырех гудков произошло соединение. Мужской голос произнес:

«Господа, вы позвонили по номеру… (номером я не ошибся). Пожалуйста, оставьте сообщение и координаты. Вам перезвонят. Спасибо».

Ничего ему не оставив, я отключил связь.

— Лия права, голос не из приятных.

— Обычный голос, — возразил Шеф. — Даже слишком обычный. Давай еще раз и с моего компьютера. И не забудь включить запись. Наш микрофон отключи.

Все это Шеф мог проделать и сам, но к чему утруждаться, когда я рядом.

Автоответчик не был снабжен интеллектом, он все повторил слово в слово. У одного моего знакомого автоответчик умничает следующим образом. Если позвонить ему и, не оставив сообщения, спустя минуту позвонить снова, автоответчик скажет: «Это снова вы? Говорите, не стесняйтесь, я вас внимательно слушаю». Номер, с которого мы сейчас звонили, определить было нельзя. С другой стороны, наш сетевой сканер также был вынужден развести руками, поскольку не сумел засечь координаты абонента.

Шеф пару раз повторил записанное сообщение, затем нажал интерком:

— Хью, возьми эту запись и погоняй по нашему голосовому архиву. Не нравится мне она. А ты, — сказал он мне, — попробуй определить владельца.

— Номер, судя по всему, мобильный. Предоставлен компанией «Фаон-Информканал», но они, как правило, сами не знают, кому раздают свои номера. Особенно, если оплата идет наличными. Предлагаю подключить коллег из Отдела Информационной Безопасности. У них есть выходы на «Информканал». Боюсь, правда, что оплачиваемые. Впрочем, вряд ли высокооплачиваемые.

— Эх, — вздохнул Шеф, — сколько возни из-за какого-то номера.

— Отступать поздно, шеф. Человеку надо помочь. Но вы готовьтесь к испытаниям, чтобы потом не спрашивать…

— Уймись! — Шеф как-то странно дернул рукой, и из его рукава выскользнул кусок медной проволоки длиной тридцать восемь сантиметров. Вот куда он ее прячет! Поймав проволоку, он согнул ее углом и, удерживая за концы, стал постукивать углом себе по носу. То был его обычный способ размышлять над вопросом типа «или-или».

— Ладно, — сказал он наконец, — позвони в ОИБ. Пусть обдумают, чтo они могут сделать малой… малыми расходами.

— А отчет по делу Рушенбаума?

— Заканчивай с ним. К тому времени как закончишь, Ларсон нам что-нибудь скажет по поводу голоса на автоответчике.

А я-то надеялся, что Шеф позволит скинуть отчет на Яну. Расстроенный, я потопал к себе в кабинет. Сварил кофе, позвонил в ОИБ и занялся отчетом.

«Уважаемый господин Рушенбаум…». Нет, не так. «Глубокоуважаемый господин…». Хм. «Руш, старина, ваш бухгалтер оказался…»

Отменной канальей оказался бухгалтер господина Рушенбаума. Кроме того, дело было мелким, как тарелка. Не нашего уровня.

К обеду я надиктовал всего четыре страницы, но их еще надо было править. Чтобы оправдать выставленный г-ну Рушенбауму счет, требовалось написать хотя бы страниц десять. Становилось скучно, и урчало в животе. Я свернул отчет и прикинул в уме, чтo возьму на обед. Буфет у нас на первом этаже — так себе заведение. Когда я уже поднимался с кресла, загудел комлог. На линии был старший инспектор Виттенгер. Его красная физиономия с квадратной челюстью не помещалась в экране.

— Инспектор, отодвиньтесь от камеры, — попросил я.

— Ильинский, — сказал он устало и, звучно лязгнув широкой пастью, зевнул, — жду тебя через полчаса. Я у себя в департаменте. Уловил?

Мы не разговаривали что-то около трех месяцев. Между тем, сейчас он обращался ко мне так, будто мы только вчера расстались возле какого-нибудь неопознанного трупа. Никакой вины я за собой не чувствовал: в последнее время я был законопослушен, как полицейский свисток, и даже коллеги это заметили.

— Не-а, — всего-то и смог я сказать.

— Это хорошо, — кивнул он. — Значит, будет тебе сюрприз. Приезжай. Можно пока без вещей. В случае чего, Яна потом подвезет.

Хохотнув, он отключился. В кабинет заглянула Яна.

— Идешь? — спросила она.

— Теперь тем более.

— Неужели закончил с отчетом?

— Нет. Скорее всего, заканчивать с Рушенбаумом придется тебе.

— Это еще почему?!

— Внизу объясню. Где Ларсон?

— В лаборатории. Просил принести ему пару сэндвичей… Ой!

— Что?

— Забыла, с чем. Погоди…

Они улизнула в лабораторию. Догнала меня у лифта. Мы спустились на первый этаж и прошли в буфет.

— Ну и аппетит у тебя сегодня! — Яна, взявшая только сок, йогурт и сыр со свежими овощами, оглядывала мой лоток, в котором были заполнены все ячейки.

— Виттенгер вызвал. На чем мы могли засветиться?

Яна молча переложила свой сыр ко мне в лоток. Прилипшая к сыру помидорина, подобно нелегальному эмигранту, была водворена на старый адрес.

— Попрошу Шефа отложить пару сотен для залога, — сказала она затем.

— То есть думаешь, что по мелочи…

— Нет, но больше он не даст.

— Спасибо. За сыр, я имею в виду.

Мы стали перебирать возможные варианты. За десертом Яна спохватилась:

— Тебе лучше поспешить. Что не доел, я соберу и принесу тебе в камеру.

— Яна, ты мой единственный друг в этой конторе. Но все же я доем обед. Подождет инспектор, никуда не денется.

— Денется, — возразила она. — Вышлет группу с ордером на обыск. Под предлогом твоего ареста перероет всю Редакцию. Шефу это не понравится. У него в столе контрабандные лекарства.

— От чего?

— От тебя. Успокоительное. Сердцем чую, оно ему сегодня понадобится. Давай, езжай, а я сообщу Шефу, где ты.

В словах Яны присутствовал смысл. Завещав ей за это десерт, я вылетел из Редакции с легкостью сквозняка.


На парковку у корпуса полицейского управления меня не пустили. Велели парковаться «где хочешь» и для примера указали на стоянку флаеров, изъятых за управление в нетрезвом виде. Я сделал круг над муниципальным комплексом, возведенным на вершине холма. Чиновники из окон своих кабинетов могли обозревать вверенную им территорию — сорокамиллионный Фаон-Полис, единственный город на пятидесятимиллионном Фаоне. Склон, обращенный к центру города, заканчивался обрывом к реке, которая теперь замерзла — как и озеро, куда она обычно текла. Из кабинета Виттенгера хорошо просматривался мой термитник и пара его соседних копий. В просвете между домами поблескивал озерный лед. Из следственного изолятора и кабинета начальника отдела убийств не видно ничего, кроме серых скал и черных кактусов, свернувшихся на зиму в тугие колючие спирали. Больше я ни в каких кабинетах не бывал. Шеф как-то раз навестил губернатора, но его канцелярия находится в другом месте.

Свободный пятачок нашелся ниже по склону, у подъезда управления городскими транспортными коммуникациями. Я вышел и осмотрелся. Морозный воздух был прозрачен, как вакуум на Сапфо, безвоздушной спутнице Фаона. Вверх по направлению к полицейскому управлению вела бетонная лестница, которую проектировал какой-то шутник: все ее сто пятьдесят три ступеньки были такой ширины, что когда идешь по ней — не важно в какую сторону — каждая ступенька попадает под одну и ту же ногу. Поднимаясь по ней, я менял ногу через каждые десять ступенек. Идиотское занятие.

У проходной меня остановили и велели обождать. Не знаю, что Виттенгер имел в виду, назначая мне в провожатые женщину-полицейского. Лицо и плечи у нее были от боксера-средневеса, вид в профиль внушал уважение и одновременно наводил на мысль, что Создатель, сидя за раскройкой этого тела, думал об отпуске в горах.

— Пойдем со мной, — сказал я и попятился к выходу. — Поможешь дотащить флаер. Батареи сели, будь они неладны. За мной ужин. И не бойся, Виттенгеру мы ничего не скажем.

Ее груди удивленно поползли вверх.

Нет, это ее легкие вбирали воздух. В тесной проходной мне и дежурному сержанту грозила смерть от удушья. Спасаясь, я потянул за ручку входной двери. В этот момент она в три приема гаркнула:

— Ильинский! Стоять! Ни с места!

Сержант с перепугу хлопнулся мордой о стойку, потом вытащил-таки бластер и стал ловить меня на мушку. Я предпочел сдаться без боя. Меня обыскали и повели «туда, где тебя давно ждут».

Кажется, у них шел ремонт. Провожатая всё норовила толкнуть меня плечом в тот момент, когда я проходил мимо какого-нибудь ведра с краской. В холле, предшествующему кабинету и. о. начальника Департамента Тяжких Преступлений, сидело с десяток офицеров. Каждый из них попытался по-своему сострить, и в общем гуле я не разобрал ни одной достойной шутки.

Виттнегер злобно смерил меня взглядом.

— А я уж собирался отправлять за тобой людей, — сказал он, указывая на железный табурет, установленный напротив стола, за которым он сидел.

— Сколько? — Умышленно я дал повод сострить и ему. Это мой личный способ успокаивать инспектора. Вот Шеф, например, давит его интеллектом.

— С тебя довольно будет Фердинанда. Или ты надеялся, что я вышлю группу захвата?

Значит, Яна ошиблась. Обыск в Редакции не предусматривался. Робот Фердинанд убирает камеры в следственном изоляторе. Я не стал указывать на двойное противоречие со словом «людей».

— У него и так забот по горло. Не то, что у ваших дуболомов.

— Скоро ты прибавишь ему работы.

— С какой стати?

— Взлом, вторжение и незаконное прослушивание. Статья, сам знаешь, какая…

Я открыл рот, чтобы все-таки уточнить статью.

— Закрой рот и слушай, — прогрохотал инспектор. (Мне ничего не оставалось, как зевнуть). — Не знаю, заметил ли ты, что я редко вмешиваюсь в ваши дела. Черт его знает, в чем тут дело, но граждане, на чьи права вы покушаетесь, не обращаются с жалобами в полицию. Поэтому мы делаем вид, что ничего не замечаем. До первого раза, Ильинский, только до первого раза. А вы от раза к разу работаете все грубее и грубее. И вот, настало время отвечать. Достукались.

Инспектор перевел дух.

— У вас что, начался месячник борьбы за гражданские права? — спросил я, вспоминая, не грядут ли губернаторские выборы.

— Нет. Всего лишь заявление от добропорядочных граждан, защищать коих входит в мои обязанности. Ведь банкиров и прочих толстосумов у нас обслуживает фирма «Шеф и компания».

Ага, думаю, встречал тут недавно одну банкиршу с гвоздем.

— Вашу деятельность, — продолжал он, — пора взять под контроль. Сам-то понимаешь, что попался?

Я ничего не понимал. Допускаю, что мы куда-то не туда залезли. Не туда — с точки зрения закона. Но даже взлом сверхсекретной базы данных или, к примеру, закрытого канала связи не смогли бы заинтересовать Департамент Тяжких Преступлений. Инспектор Виттенгер — уж не знаю, искренне или нет — считает, что подобные преступления столь же виртуальны, как и сами объекты преступления. «Не замечаю, потому что не понимаю», или, как ту же самую мысль выразил один наш клиент-языковед, «все незнакомые слова считаю артиклями». Я решился уточнить:

— Да что мы хоть взломали-то?

— Замок на двери в частную квартиру. И не говори, что ты давно с этим завязал. Все равно не поверю.

Теперь я понимал, что это какой-то бред. Последний раз я вламывался в чужие дома еще летом. С тех пор — ни-ни. Значит, поработали коллеги из службы внешнего наблюдения. Но они работают чисто, это во-первых. Во-вторых, почему подозрение пало на меня? Потому что Виттенгер по мне соскучился? Иначе не объяснишь. Квартирными кражами он не занимается — это тоже факт.

— Инспектор, я понятия не имею, о чем вы говорите, — сказал я твердо, — вы уверены, что ничего не перепутали?

Виттенгер зарычал и стал разминать кулаки. Я махнул рукой и сказал:

— Тащите детектор лжи. Разберемся по-быстрому, и я пойду. Дел, знаете ли, невпроворот.

Такого предложения он от меня не ожидал. Выпучил глаза и приостановил физзарядку. Потом прорычал в интерком:

— Ньютроп, живо неси ОДЛ. Надо успеть, пока клиент еще теплый.

Капитан Ньютроп сказал «есть, господин полковник!».

— Ты уверен? — спросил он у меня. — Ведь потом ни один адвокат тебя не отмажет.

— Повторяю, инспектор, я не имею ни малейшего представления, к кому, куда и зачем мы влезли. Мои честные глаза в вашем полном распоряжении.

Ньютроп приволок оптический детектор лжи. Это такой небольшой ящик с лампочкой и линзой на выдвижной штанге. Сослепу его легко спутать с офтальмоскопом.

— А вы умеете им пользоваться? — спросил я.

— Умею, — буркнул Ньютроп. — Смотри сюда и не моргай.

— Станешь моргать, закапаем атропин, — пригрозил Виттенгер.

— Если пройду тест, примите его вовнутрь.

Виттенгер рывком встал из-за стола. Стол, каким бы железным он ни был, сдвинулся с места. Я заметил множество царапин на линолеуме возле ножек. Ему бы поберечь казенное имущество. О том, что инспектор двигает столы одним взглядом, всем и так известно.

Он обошел меня сзади и стал прохаживаться туда-сюда. Ступнями я чувствовал, как от его тяжелого шага прогибается пол. Но мою волю ему не согнуть. Это преимущество честного детектива перед просто частным.

— Валяйте, — дал я отмашку. — Я готов.

— Итак, — говорил он, не замедляя шаг, — ты утверждаешь, что о ни о каком незаконном проникновении на… я буду выражаться точными юридическими терминами, — пояснил он между прочим, — чтобы потом не было разночтений… Так вот, ты утверждаешь, что никогда не покушался на незаконное проникновение в пределы чужой частной собственности…

— Вранье, — сказал я. — Не говорил я ничего такого. Разумеется, покушался.

— Он не врет, — сообщил инспектору Ньютроп. Он следил за графиком на экране ОДЛ. Волнистая линия никак не решалась упереться в метку «чистая правда». Наверное, она впервые находилась от нее так близко.

— Уточняю, речь идет о незаконном вторжении, состоявшемся десятого декабря этого года.

— Не вторгался, — сказал я.

— Вроде нет, — пробормотал Ньютроп и еще внимательней уставился в экран. Он ждал, что линии на экране теперь сложатся в вечные истины, которых стоит ожидать от человека, не солгавшего в малом.

— Значит, не ты лично, — в свою пользу истолковал Виттенгер. — И, стало быть, потерпевшего от вашего произвола господина Моцарта ты так же не знаешь и ничего о нем не слышал…

Я уже понял, что произойдет дальше.

— Попался! — буквально взвыл Ньютроп. — Он его знает! Смотрите, господин полковник, характернейшее изменение внутризрачковой электрической модуляции. Прибор не обманешь. Он его знает, это я точно вам говорю!

Довольный, он обернулся к начальнику. Я выдернул шнур ОДЛ из розетки. Лампочка и экран погасли. Ньютроп возмутился:

— Надо было сначала снять задание.

— Свободен, — сказал ему Виттенгер. Ньютроп нехотя сгреб прибор и свалил. Пока он сматывал провода, мы с инспектором испепеляли друг друга взглядами. Потомки разберутся, отчего не сработала противопожарная сигнализация.

— Итак, — сказал он, — кое-какую мелочь мы выяснили. Моцарта ты знаешь. Ваши люди побывали у него, обыскали квартиру и установили подслушивающую аппаратуру. Наводящий вопрос: зачем?

Эта комедия нуждалась в антракте либо суфлере. Я попросил не болтаться у меня за спиной. Инспектор придавил кресло и пододвинул к себе стол, ибо с кресла хватало ежедневного многочасового испытания в тысячу двести ньютонов-виттенгеров.

— У вас кофе подают? — спросил я.

Просьба была истолкована как признание вины. Поэтому кофе я получил незамедлительно. Он был из автомата и пахнул серой краской, которой выкрасили холл перед кабинетом. Как раз тот случай, когда запах имеет цвет. Инспектор позволил мне сделать два глотка и от души поморщиться.

— Отвечай, а то вырублю свет, — сказал он.

— Какой свет? — Кроме неоплаченных счетов за электричество в моей голове пронеслось много всего другого.

— Который в конце тоннеля.

Такой вариант моя голова упустила, за что тут же получила выговор. Ему же не сиделось на месте. Пока я обдумывал эту замысловатую угрозу, он выбрался из-за стола, взял стул у стены, повернул его спинкой ко мне и уселся верхом. Шестиногий кентавр родился с ярко выраженной дистрофией четырех совсем задних конечностей. Инспектор сложил локти на спинке и попытался пристроить сверху голову, но гранитный подбородок не дотянулся до локтей, ибо спинка была слишком низка. После двух попыток его голова ушла снова на место, но все еще продолжала покачиваться. Эти нелепые эволюции, во-первых, напомнили мне какую-то птицу из «Национальной географии», во-вторых, надоумили перейти в наступление:

— Какое вам дело до квартирных краж? Добились от губернатора очередного расширения своих полномочий?

— Плевал я на кражи. Профилактика преступлений это называется. А где ты, там и труп, — он покряхтел, — потом появляется.

Я окинул взглядом кабинет. После ремонта он походил на перелицованный полицейский мундир.

— Смотри-смотри, — покивал он, — здесь найдут последний в твоей жизни труп. Твой.

— Так давайте уточним, где я был, и пойдем искать тело. Что так-то сидеть. Время-то идет.

— Неужели забыл? Ну и память у тебя!

Виттенгер подошел к компьютеру и развернул экран так, чтобы мне стало видно. Об этом я мечтал все то время, что находился в кабинете. Поскольку портрет губернатора под стеклом еще не был водружен на стену позади инспекторского кресла, я не мог разглядеть, что показывает экран.

Экран показывал меня и обшарпанную дверь с номером 98. Такой же номер был на двери в квартиру, где вместо Лии Вельяминовой оказался мужик с зубной щеткой и дама с полотенцем.

Инспектор сменил кадр. На нем я разговаривал с тем мужиком. По одному кадру трудно разобрать, что я в тот момент говорил.

— Это и есть ваш Моцарт? — спросил я.

— Так дело не пойдет, — сказал он.

— Я ошибся дверью. Вы же записали разговор.

— Ты ошибся со временем, а не с дверью. Господин Моцарт уходит на работу в семь утра, но сегодня он перенес дневную смену на ночную, потому что его супруга вернулась из командировки вчера вечером, хотя обещала вернуться сегодня днем.

— Да, — согласился я, — это повод, чтобы поменять смену.

— Они собирались вместе посмотреть новую квартиру.

— Давно пора.

— Значит, ты был у них? — Виттенгер поймал меня на неосторожном слове.

— Инспектор, предлагаю открыть карты. Вы, как гостеприимный хозяин, сделаете это первым. Насколько я понял, Моцарт пожаловался в полицию на то, что в его квартиру кто-то вломился. Он нашел подслушивающую аппаратуру, что с одной стороны делает ему честь, с другой — начисто опровергает наше участие. Мы не дилетанты. Нашу аппаратуру так быстро не находят, — и я снова оглядел кабинет.

Инспектор на это не отреагировал. У него, как и у меня, железная выдержка.

— Продолжай, — сказал он. — У тебя хорошо получается.

— Прокрутите запись. После Моцарта я отправился в квартиру в конце коридора. Пробыл там минут сорок. Что я там делал, вас не касается. Но мне нужна была именно та квартира, а не эта.

— Та, эта… Там вы оборудовали наблюдательный пункт, это очевидно.

Однако запись он не промотал.

— Вот, — сказал я. — Вот вам пример дилетантизма. Вы установили камеру только перед дверью. Куда я пошел, вы не знаете. А то, что мне знакомо имя Моцарт, так пусть это вас не смущает. На Фаоне его знает последний вапролок. Могу и вас просветить…

— Не трещи. Не ты один тут такой умный. Я проверял, как работает ОДЛ. К кому ты ходил?

— Частное расследование, инспектор. Подробности — у Шефа. Поговорите с ним. Если он в настроении, то считайте, что сегодня ваш день…

— Подожди за дверью.

Уйти совсем мне не дали. На выходе из холла стояла пышногрудая полисменша и почесывала под мышкой. Обнаружив свободный стул и уже собираясь на него сесть, я услышал дежурное «Окрашено!». Сел, потому что они здесь так шутят. Спустя десять минут в дверях нарисовался Виттенгер. Он приказал проваливать. Полисменша перестала чесаться и проводила меня до выхода. Часы показывали три с четвертью. Я полетел в Отдел.


Первым делом Шеф прочистил мне мозги за то, что я отправился к Виттенгеру, не посоветовавшись с ним.

— Вы были на совещании, а у меня не было времени.

В ожидании поддержки я посмотрел на Яну. Она кивнула.

— На обед у тебя времени хватило.

— Нет, — заступилась Яна, — он не доел десерт. Остатки в холодильнике, — сказала она мне.

— Что Виттенгер? — спросил я.

— Слушает Моцарта, — ответил Шеф.

— В смысле?

— В прямом.

Я все равно не понял. Но стою, молчу. Наконец, он отдает распоряжение:

— Ты (то есть я) заканчивай с отчетом для Рушенбаума. Ты, Яна, разузнай все о Моцарте. Будет время, помоги Ларсону с голосовым архивом. До утра от ОИБ известий все равно не будет.

— У нас еще есть портрет Человека с Гвоздем, — напомнила Яна.

У Шефа окончательно испортилось настроение. Он вспомнил, что нам мало найти владельца номера. Нам предстоит еще найти ЧГ.

— Прогони по базе, — сказал он без тени энтузиазма.

— Меняю на отчет, — шепнул я ей.

Обмен не состоялся. Вечером, часов в девять, я заглянул к Яне в кабинет. Из-за тесноты зайти туда невозможно. «Заглянуть» — самое подходящее слово.

Яна вглядывалась в портрет ЧГ.

— Кого-то он мне напоминает, — сказала она. — Что-то классическое.

— Давно бы спросила. Фаюмский портрет, известная вещь. Странно, что ты не догадалась.

Она снисходительно усмехнулась, но то было единственным, до чего она снизошла. Тогда я спросил о Моцарте. В ответ Яна посоветовала не проспать утренний доклад. Там она все расскажет. Перед уходом из Отдела я зашел в лабораторию к Ларсону узнать насчет голосов. И ни сколько не удивился, получив совет, слово в слово повторявший Янин.


4

Когда-то я делил этот кабинет вместе с Берхом. Потом я остался в нем один. Шеф решил, что для меня он слишком просторен и велел перенести сюда часть аппаратуры из Яниной коморки. Яна выиграла два квадратных метра, я потерял десять. Время, проведенное за первой рабочей чашкой кофе, я посвящаю разгадыванию этого явления. Сегодня мне пришлось нарушить традицию и подумать над новой загадкой. Ее уже нельзя было связать с нарушением пространственной метрики — если и произошло какое-то нарушение, то искать его нужно было в моей голове. С другой стороны, еще вчера она работала, как часы в Фаонской службе галактического времени. Почему же теперь по потолку моего кабинета шагают разноцветные сапиенсы? Мало того, сапиенсы размахивали плакатами с оскорбительными для меня лозунгами. «Федтр, mon amor, айда к нам на забор!». Почему «на забор», когда они на потолке?

В надежде, что это все-таки не галлюцинация, я бросился на поиски проекционной аппаратуры. В кабинете ее не было. Можно ли за ночь превратить потолок в экран? Вопрос технический и за ответом следует обратиться к Ларсону, тем более что и ошибка с французской рифмой и скрупулезно проставленное ударение явно указывали на его авторство.

Ларсон быстро сдался.

— Телепикт, — сказал он, — жидкость наподобие лака, последнее достижение нано-красочной промышленности. Обработанная телепиктом поверхность становится экраном. Изображение можно передавать с любого расстояния, оно ограничено лишь мощностью передатчика. Для ретрансляции сигнала подойдет стандартная ретрансляционная сеть, но, как мне кажется, пострадает качество изображения.

— А как обрабатывать? — спросил я. — Три раза крыть, сутки сохнуть?

— Намного проще. Смотри.

Эксперт взял со стеллажа неприметный баллончик с распылителем и побрызгал из него на стену. Через несколько секунд по стене запрыгали сапиенсы. Я поинтересовался:

— От них можно как-нибудь избавиться?

— В два счета. — И он провел по стене рукой. Головы сапиенсовов побледнели, зато на его ладони появились какие-то размытые, цветные пятна. — Смывается пятипроцентным спиртовым раствором, — пояснил он, — или даже обычным мылом.

— И что, распылять можно на любой поверхности?

— Желательно, чтобы она была гладкой. На шершавой поверхности картинка будет размытой. Впрочем, если картинка статична, то подойдет и шкура вапролока.

— Вапролоки будут против. Слушай, а звук…

— Нет, — улыбнулся он, — до этого наука пока еще не дошла.

— Ладно, скажешь роботу-уборщику, чтобы вымыл мне потолок.

— Не уверен, входит ли мытье потолков в его обязанности.

— И чьи это проблемы?

Озадачив Ларсона, я пошел проверять, не обвалился ли потолок от сапиенских похождений.


На утреннем докладе Яна выступала первой.

— Моцарт, Вольфганг Амадей, композитор, родился в тысяча семьсот пятьдесят шестом году христианского летоисчисления в городе Зальцбург, Австрия, Земля… — она подняла глаза на Шефа, так как предполагала, что он остановит ее уже на дате.

С угрюмым видом Шеф скручивал из проволоки наручники. Наручники, изготовленные из куска медной проволоки длиною тридцать восемь сантиметров, налезут только на Янины хрупкие запястья. Смекнув это, она продолжила:

— …в общем, вам это известно. Далее, Моцарт, Сигизмунд. Пятьдесят шесть лет. Старший оператор цеха вторичной переработки. Мусорщик, короче говоря. Проживает по адресу: Центральный округ, квартал Р-тринадцать, дом пять, квартира девяносто восемь. Дом планируется под реконструкцию либо снос. Женат. Живет с супругой, Рогнедой Моцарт. Ей пятьдесят один, работает в торговой компании, развозит продукты по промышленным поселкам. Десятого декабря во время борьбы с тараканами Моцарт обнаружил в вентиляционном окне подслушивающий и подсматривающий жучок. Сначала он принял его за мутировавшего таракана и отнес в эпидемиологическую лабораторию для исследования. Там выяснилось, что неизвестное насекомое является продуктом развития шпионских технологий, но далеко не самым совершенным. Для установления его родословной Моцарт обратился в полицию. Дело Моцарта было принято к рассмотрению, но никаких результатов пока нет. Это все, что касается четы Моцартов.

Яна ждала, чтo Шеф скрутит из проволоки теперь, после такого исчерпывающего доклада.

— Неплохо для мусорщика, — сказал он. — На кой черт кому-то понадобилось за ним следить?

— Неизвестно. Ни Моцарту, ни полиции.

— Ладно. Есть только один вариант, при котором это может нас касаться. Но доказательств в его пользу у нас нет. Не думаю, что хотел бы их найти. Портрет ЧГ проверила?

— Да. Имеется отдаленное сходство с неким Феликсом Парависино, год рождения уточняю, но, Шеф, вы, конечно, извините… — она сделала паузу.

— Извинил. Продолжай.

— Не позднее тысяча шестисот девятого года, когда Эль-Греко писал его портрет. Кроме того, он был монахом.

Шеф перевел взгляд на меня.

— Твоя Вельяминова, она в своем уме?

— Она просто очень впечатлительная девушка. Образование таким во вред.

Все почему-то посмотрели на Яну.

— Да, Шеф, — сказала она, — я не уверена, но портрет Парависино мог находиться в той книге, которую Лия рассматривала, когда повстречала Человека с Гвоздем. Это надо уточнить у Лии. Собственно, из-за этого монаха я и начала с того, настоящего, Моцарта. Думала, мало ли…

— Мало думать, надо еще и работать. Из ОИБ есть новости? — спросил Шеф у меня.

По пути в Отдел я заскочил к коллегам со второго этажа. За ночь они кое-что раскопали.

— Мобильный номер был приобретен концерном «Роботроникс», на кого — неизвестно. Они взяли себе двести номеров, отличающихся от номера с камня последними тремя цифрами. Оптовый заказ. Трафик оплатили на год вперед. Наши уломали кое-кого сделать несколько звонков с одновременным пеленгом. Сигнал шел из квартала Б-4 Северо-восточного округа. Определить более точные координаты невозможно, там все экранирует, как в комнате смеха. Сегодня они готовы продолжить, но для этого требуются более серьезные санкции. Их человек в «Информканале» не хочет рисковать.

— «Роботроникс», — пробормотал Шеф задумчиво, — они, кажется, выпускают роботов?

— Да. Бытовых. На самом деле, это дочернее предприятие. Сборочный цех и небольшое конструкторское бюро. Головная контора находится на Земле. К слову, мы на них никогда не работали.

— А против? — полюбопытствовала Яна. Она у нас сравнительно недавно, поэтому могла быть не в курсе.

— И против не работали. Поэтому досье пусто.

— Начать собирать?

— Собери то, что есть в открытом доступе. — Шеф специально сделал ударение на слове «открытом», чтобы Яна, в трудовом порыве, не полезла вскрывать их текущий баланс. — Хью, что у тебя с голосами?

Минуту назад Ларсон перестал ерзать от нетерпения в кресле. Теперь он встал, почесал небритый подбородок и, наконец, выдал:

— Шеф, я отказываюсь от всего, что собирался вам доложить. Дайте мне еще три часа.

Шеф хмыкнул.

— Бери, если найдешь.

Ларсон прошествовал на выход и тихонько притворил за собой дверь.

— A la recherche du temps perdu, — грассируя где надо, пропела Яна.

— В каком смысле «пердю»? — спросил я.

— В поисках утраченного времени. Это я про Ларсона, но относится к нам ко всем. Это наш девиз, но для внутреннего употребления. Не для клиентов.

— Вот именно, — сказал Шеф, — хорошо бы форсировать…

И он раздал задания на сегодня.


Вдоль стены тянулся длинный узкий стол с экранами. Увидев меня, Лия сдернула очки и, прикрыв их ладонями, спрятала на груди. Она сидела перед одним из экранов. Античная статуя с крыльями поворачивалась то так, то сяк. Статуя была без головы. Я хотел спросить, куда девалась голова, но потом подумал, что, наверное, все так спрашивают. Поэтому, произнеся «привет», я несколько мгновений не знал, что сказать.

— Вы ко мне? — Лия, вероятно, забыла, что только что по ее просьбе меня пропустили в технический отдел Фаонской Планетарной Библиотеки. Я — репортер из «Сектора Фаониссимо» и должен ей в чем-то там помочь.

— Усеченка? — кивнул я на экран.

— Нет, — возразила она, хотя готов поклясться, что Лия слышала это слово впервые. — Библиотека планирует заказать две-три копии античных статуй для нового зала изобразительных искусств. Мне поручили выбрать кандидатов.

— Понятно. Уберите ее пока. Сейчас мы будем производить опознание. — Я подал ей кассету с кристаллозаписью. — Загрузите и откройте файл…

Я запнулся: Яна назвала файл «ботаничка». Пока Лия настраивала очки, я быстро усек «ботаничку» до «бот». Второй файл — «Дело о покушении на губернатора» — я стирал медленно, чтобы Лия успела прочитать название. Этот пустой файл предназначен для возбуждения клиентов. Фигурируя под разными номерами, файлы с делами о покушении расплодились по кассетам в таком количестве, словно наш губернатор заговоренный.

— Жмите, — сказал я остолбеневшей девушке.

— Почему «бот»?

— Сейчас увидите.

Среди пяти снимков, первым слева был протрет Микеле Марулло Боттичелли.

— Вот вам и «бот», — сказал я.

За Боттичелли, слева направо шли Джулио Кловио кисти Эль-Греко и Филлип Меланштон Гольбейна. В нижнем ряду находился тот монах того же Эль-Греко и портрет академика Лиувилля местного производства, оставшийся у нас с предыдущего дела. Понятно, что все имена и названия были закрыты, как на билетах мгновенной лотереи.

— Не бойтесь, они вас не видят.

Безбоязненно Лия рассматривала эту портретную галерею.

— Последнего не знаю, — призналась она, правильно отгадав остальные четыре портрета.

— Мы ищем Человека с Гвоздем, — напомнил я.

У Лии округлились глаза.

— Ой, — сказала она, и ее пальчик потянулся к монаху. — Вы его имели в виду?

— Лия, — произнес я внушительно, — мы по определению ничего не можем иметь в виду. Мы хотим установить, кого имели в виду ВЫ.

— Его. Но глаза были другими. Здесь перед вами сидит хитрый инквизитор, а у него… как бы вам сказать… нет, вы лучше посмотрите…

Она затеребила клавиши. Нежно коснувшись ее запястья, я остановил расширенный поиск фаюмских портретов.

— Лия, вы готовы дать гарантию, что, когда мы найдем ЧГ, он не окажется низеньким лысым блондином?

— Лысым блондином?

— Я хотел сказать, толстым.

— Готова, — ответила она твердо, и я, наконец, допер.

— Тогда, в кафе, вы сняли очки, потому что вообразили себе, будто они вас портят.

— Меня ничем уже не испортишь. — Всхлипнув, она сняла очки и закрыла лицо руками. — Ничем.

Я ждал, когда она успокоится. Как это ускорить, я не имел ни малейшего понятия.

— Понимаете, — говорила она чуть слышно, — художник видит в живых лицах свои будущие картины, а искусствовед — чужие и прошлые. Избыток знаний провоцирует ассоциации и гасит воображение. Зашоренность сознания, поэтому… поэтому так получилось…

— А как вы рассмотрели гвоздь и монетки?

— Когда он отвернулся к бармену, я смотрела через очки. И все видела — и монетки, и гвоздь, и часы, которые были у него на руке. Честное слово!

Я почесал в затылке

— Примут ли это в суде…

— В каком суде? — испугалась она.

— Нет, это я так… Опишите мне его часы.

Лия положила перед собой чистый лист бумаги и принялась делать набросок. Я же решил, что живописи с нас хватит.

— Нет, — сказал я, — давайте моим методом.

Карандаш замер в ее руках.

— Каким?

— Опознание.

Мы просмотрели несколько локусов, торговавших часами дорогих марок. Лия с уверенностью опознала «Омегу» в одну пятую цены моего флаера.

— Мне такие не нравятся, — прибавила она, как будто я советовался насчет подарка для Шефа.

— Вы завели себе БК?

— Нет, не успела. Вы же только вчера мне о нем сказали.

Браслет-коммуникатор я на всякий случай захватил с собой.

— Держите. С нами связывайтесь только с него. По номеру, полученному от ЧГ, больше не звонить. Все понятно?

Она не понимала. Но вдаваться в подробности я не стал. Возможно, все еще обойдется. Попросил не провожать.


С ночной смены Сигизмунд Моцарт вернулся в девять утра и сразу завалился спать. Во время смены ему удалось выкроить для сна часа два. Сейчас половина третьего. Итого: семь с половиной. Дам ему еще полчаса, подумал я и заскочил в «Мак-Дональдс» выпить чашку горячего шоколада.

Он опять был с зубной щеткой.

— Вы хоть когда-нибудь с нею расстаетесь? — поинтересовался я.

На распознание моего образа у него ушло девять секунд.

— А вы когда-нибудь перестанете путать двери? — отбил он, вытащив изо рта щетку. Мусорщикам палец в рот не клади, надо это запомнить. Он продолжил:

— Инспектор… как бишь его… показывал мне ваш снимок. Велел гнать вас с порога, если объявитесь.

— Объяснил почему?

— Нет.

— Хорошо, объясняю…

Дело обстояло так. В городе объявился маньяк, устанавливающий в частных квартирах подсматривающие жучки. Изображение качают в Канал и затем транслируют на Землю. Земляне над нами потешаются, программа идет по рейтингу второй, заменив прежде популярное ток-шоу «Есть ли жизнь на Фаоне». Вы любите землян?

«Да так, не очень».

Вы желаете нашего позора?

«Метеорит им в кратер!»

Полиция бессильна. Я из частного детективного агентства «Пиркентон». Вот вам карточка. Так и думал, что вы о нас где-то слышали. Читали? Тем лучше. Мы проводим независимое расследование. Лично для вас — бесплатно. Я пришел выяснить, наш ли маньяк поработал в его квартире, или тут завелся какой-то персональный жучок-маньячок.

— Снимите ботинки, — вымолвил Моцарт и полез в шкаф за тапочками. Это были хирургические бахилы, но не одноразовые.

Ботинки он переставил на резиновый коврик. Сбегал в ванную, принес обыкновенную половую тряпку и протер пол. Снова скрылся в ванной. Там зашумела вода. Вернулся ко мне, вытирая руки тряпочным (не бумажным!) полотенцем.

Комната-студия была вылизана до… впрочем, блестеть тут было нечему. Обстановка старенькая, бог знает с какой свалки, но чистая. Пол — линолеумный, когда-то серый, но теперь затертый до белизны. На столе у кухонной стойки лежала скатерть, и черт меня подери, если бумажная. На скатерти — стеклянная бутылка с молоком. Он убрал ее в холодильник. Как я успел заметить, в холодильнике не было ни одного полиэтиленового пакета. В крайнем случае — бумажные, но, в основном, всё в кастрюлях и стеклянных банках. Что он делает с пакетами? Найдя ответ, я испытал настоящий шок. Он их мыл и вывернутыми сушил на батарее у окна. Безотходное производство! Хотел бы я взглянуть на его туалетную бумагу.

— Не хотите перегружать свои мощности? — Я показал на сохнувшие пакеты.

— Беседуя с людьми на эту тему, — проговорил он удрученно, — я пришел к одному неутешительному выводу. Подсознательно все почему-то убеждены, что после того как отходы попадают в мусоросборник, они словно бы исчезают. Визуально, так оно и есть. Люди ведь не видят, что потом происходит с мусором. Они не подозревают, чем в дальнейшем предстанут перед ними их бывшие пакеты, тарелки и сменные лезвия.

Он бреется опасной бритвой, сообразил я. Нет, еще бывают электрические, — вспомнил я не сразу, потому что никогда ими не пользовался.

— Я читал, — продолжил он, — что когда-то не было одноразовых упаковок. Люди, стало быть, жили в энтропийной гармонии. А теперь ученые подсчитали, что на долю отходов, не утилизируемых природой, приходится восемьдесят процентов от массы всего, к чему человек приложил руку, хиросферы, так сказать. Вы представляете себе эту цифру?

Я представил в уме цифру восемьдесят. Ничего особенного. Не триллион же.

— Нет, — сказал я и вспомнил, как вчера вечером выбросил тридцатилитровый пакет на восемьдесят процентов заполненный пластиковой тарой из-под еды и кофеиновой шипучки. В какой упаковке с тянучками я обнаружу их переработанные останки? Меня покоробило. Я попросил его выдать мне эту тайну.

— Не хочу вас расстраивать, — ухмыльнулся он. — Но так жить нельзя!

Конечно же, я согласился. Потом переменил тему:

— Вам поздравления от наших экспертов. Они поражены, как вы быстро нашли жучок. Не всякому спецу это по силам. У вас ведь не было специальных приборов?

— Нужны мне ваши приборы! От них тараканы мутируют.

— От приборов?!

— От излучения. А мне не верят. Я положил в вентиляционное окно липучку, чтобы набрать несколько штук и отнести в лабораторию для генетического анализа. Среди тараканов на липучке оказался этот жучок. Я отдал его в полицию.

— Когда вы положили липучку?

— Накануне того дня, когда нашел жучка.

Я оглядел студию в поисках вентиляционного окна. Рядом с навесным кухонным шкафом сверкала никелированная решетка.

— Там? — спросил я и получил утвердительный ответ.

Для того, чтобы дотянуться до решетки, мне не хватало десяти — пятнадцати сантиметров. Я попросил стул, встал на него и, сняв решетку, заглянул в вентиляцию. Внутри лежала свежая липучка. Тараканов что-то не было видно.

С высоты стула я заметил, что в студии есть еще одна дверь.

— У вас еще, кажется, спальня… — я не был уверен, что правильно ее интерпретировал. — Вы там проверили?

— Полиция проверила. Сказала, что чисто.

— А комлог, компьютер?

— Комлог я ношу с собой. Я проверил компьютер на наличие вирусов. Остались только те, что всегда там были.

— Почему вы их не выведите? — изумился я.

— Мне говорят, что их нет. Наверное, считают меня психом. Они все заодно — и хакеры, и генетики, и полиция.

Похоже, у бедняги было много врагов. Я спросил, кого он подозревает в первую очередь. Моцарт недоверчиво нахмурился.

— Вы же сказали, что жучок установили для трансляции…

— Надо исключить ваших персональных недоброжелателей. Ведь они у вас есть?

— А у кого их нет? Вот, чиновники из окружного управления не хотят приводить дом в порядок. Теперь приходится искать другую квартиру. Кстати, у вас нет ничего на примете? Недорого чтобы.

Мне нечего было ему предложить. Я сказал, что, по моему мнению, все сходится на маньяке-телелюбителе. Попросил быть бдительней, не давать спуску чиновникам, и если что, сообщить мне тотчас. Выходя из подъезда, забыл про замерзшую лужу.

Из флаера я позвонил Шефу, обрисовал ситуацию. Тот заметил:

— Если он продает недостатки нашей очистной системы межпланетному экологическому контролю, то за ним могли следить, например, спецслужбы.

— Не думаю. Между делом я проверил его на лояльность. Похоже, он умеренный патриот: семь баллов по девятибалльной шкале.

— Как это?

— Тест Фрумкина. В кратер, а не в задницу.

Шеф поморщился. Неужели он ожидал от меня чего-то другого?

— А жена? — спросил он.

— Она через день в разъездах. Нет смысла следить только за квартирой. С другой стороны, она могла нанять частного детектива, чтобы следить за мужем.

— Ладно, женой пусть занимается полиция. Сейчас давай к Виттенгеру, он обещал дать тебе взглянуть на жучка.

— А как же Вельяминова?

— Ты взял у нее ключи?

— Нет.

— Ладно, лезь без ключей, — сказал он и выключил связь.

Что-то он слишком уж задается. Чтобы влезть в комнату к одинокой девушке, не требуется разрешение босса. Те же из мужчин, кто еще не потерял уважения к себе, спрашивают разрешение у хозяйки. Я позвонил Лии.

— Ой, это вы? — сказала она.

— Проверка связи. БК нормально работает?

— Нормально… да.

— Лия, мне срочно требуется проверить ваш домашний видеофон. Вы не против, если я сделаю это без вас?

— Как без меня? — искренне изумилась она.

— Это долго объяснять. Я вам потом расскажу. Так да или нет?

— Но у вас же нет ключа.

— Кажется, вы забыли запереть дверь.

Пауза.

— Я ее заперла.

— Не будем спорить. Свойство запертости у дверей весьма относительно. Лия, повторяю, это очень важно.

— У меня там беспорядок.

— То есть, вчера у вас там был порядок…

— Хорошо, — вздохнула она, — только…

— По шкафам не лазить, я понял. Меня волнует только видеофон.

И вентиляционная решетка, добавил я уже мысленно.

Получив официальный допуск, я вернулся в дом.

Мне показалось, что универсальный сканер-ключ даже не стал ничего вычислять. Он просто толкнул дверь вместо меня. Я прошел в комнату, выбрал коробку, в которой не могло оказаться личных вещей, и стал ее усиленно потрошить. Если за мной наблюдают, то у наблюдателя должно сложиться впечатление, что я пришел устраивать обыск. Через три минуты я убрал книги и кассеты обратно в коробку и позвонил с Лииного видеофона в бар «Дикий птероркус». Сказал «здесь пусто» и положил трубку до того, как бармен успел ответить, что я, видимо, ошибся номером. После этого я быстро покинул квартиру.

Сканер комлога засек только один посторонний сигнал. Он шел из видеофона. Похоже, камеру наблюдения здесь не установили. Решили сэкономить, наверное.

Итак, наши предположения оказались верны. Некто отследил звонок и установил адрес, по которому числился видеофон. Тому, кто устанавливал жучок в квартире Моцарта, сообщили только адрес, иначе он заподозрил бы ошибку. Стало быть, побывавший у Моцарта человек — назовем его Х — не полностью в курсе дела. Ошибку он потом исправил, но к тому времени смышленый мусорщик, который нутром чует жучков и тараканов, уже нашел подсматривающее устройство. Что это было за устройство? Скорее всего, так называемого мобильного типа. Стационарные жучки практически не различимы взглядом, и с тараканами их не спутаешь. Как мобильный жучок оказался за вентиляционной решеткой? Залетел? Вряд ли. Обзор оттуда плохой и ничего не слышно, кроме воя ветра. Значит, это была начальная позиция. С другой стороны, Х побывал в квартире Лии. Следовательно, можно предположить, что он побывал и у Моцарта. Жучок прибыл в квартиру у него в кармане. Х сунул его за решетку. Чтобы сделать это, ему понадобился бы стул. Но тогда он не поленился бы снять решетку и посмотреть, что творится внутри. Он увидел бы липучку и выбрал бы для жучка более подходящее место. Однако он этого не сделал. Может, он был высокого роста и поэтому сунул устройство, не глядя? Мысль о росте персонажа Х не пришла бы мне в голову, если бы я не был знаком с Диком Филби, частным детективом, работающим «в темную». Лицензию у него отобрали лет пять назад, а за десять лет до этого его выгнали из баскетбольной команды — насколько мне известно, из-за пристрастия к кукурузному виски. В полиции не знают, что и лишившись лицензии Филби продолжает заниматься прежним делом. Работает он анонимно, с клиентами не встречается, поэтому выйти на него у Виттенгера нет никаких шансов.


Разумеется, Виттенгер сделал вид, что ни о каком жучке они с Шефом не договаривались. Капитан Ньютроп и неизвестный мне молодой парень стояли рядом и с интересом ждали, как я буду вымаливать право взглянуть на моцартов жучок.

— Инспектор, — сказал я, — ходят слухи, что вас опять заманивают в Галактическую Полицию. Если вы не положите им конец, вам никогда не стать начальником полиции Фаона.

Виттенгер побагровел. Упомянутые слухи имели под собою почву. На самом деле это были не слухи, а большой-большой секрет, и говорить о нем в присутствии подчиненных было с моей стороны вопиющей бестактностью.

— Васин, — сказал он молодому парню, — забери этого комика, а то я за себя не ручаюсь.

Васин хмыкнул и попросил следовать за ним. Когда мы вышли из Департамента Тяжких Преступлений, он, оживившись, стал расспрашивать меня о работе частного детектива. Он учился на техническом факультете полицейской академии, а в ДТП его прислали на практику. Его интересовала наша, так сказать, техническая оснащенность и наши методы работы со спецтехникой. Я отделывался общими фразами, пока мы не дошли до лаборатории. Ремонт сюда еще не добрался, и вряд ли когда-нибудь доберется. Всем известно, как эксперты ненавидят маляров. Ларсон — тот даже уборщицу к себе не пускает, не говоря уж о роботе-уборщике. Полицейская лаборатория представляла собой длинную темную конуру, загроможденную стеллажами с аппаратурой. Аппаратура была по большей части разобранной, под толстым слоем пыли, пепла и окурков.

— Сюда, — Васин подвел меня к брезентовому чехлу, натянутому на раму в форме лежащей на боку метровой пирамиды. Он велел мне встать со стороны вершины и приподнял край. Оценив зрелище, я решил, что кое-какими «методами» надо с полицией поделиться, иначе Фаон утонет в преступности — как минимум, в высокотехнологичной.

— М-да, — сказал я.

Двенадцатимиллиметровый «лампирид» лежал на перевернутой пепельнице и смотрел в компьютерный экран. В центр экрана была выведена 188-ая статья Уголовного кодекса: «Незаконное вмешательство в частную жизнь». Вверху слева — статья о частичном освобождении от ответственности за явку с повинной. Внизу справа — «Программа защиты свидетелей».

— Стены экранируют сигнал. Преступник ничего не видит.

— Все предусмотрено, — возразил Васин, — мы наладили отдельный передающий канал. Сигнал идет без искажений.

— И чья это идея?

— Да это, собственно, и не идея. Идея была раньше, но ею не воспользовались. Я загрузил УК, чтобы «лампирид» не простаивал.

— А что за идея-то была?

— Телегипноз. Видели, наверное, таких придурков на телевидении: «Освобождаю, заряжаю, погружаю, выгружаю…»

— «Снимаю похмелье», — вставил я, — видел, конечно. И вы думаете, что удалось бы загипнотизировать преступника?

— Почему бы не попробовать? Мы бы ничего не потеряли. Но старший инспектор наотрез отказался. Он не верит в телегипноз.

— Инспектор агностик, — отмахнулся я, — надо было обращаться напрямую к прокурору. Он бы санкционировал.

— Теперь уже поздно, — вздохнул Васин.

— Жучок не летает?

— По идее, должен. Правда, ни разу не пытался. На всякий случай мы его приклеили к пепельнице.

Я попросил его принести лупу. На проходной у меня забрали не только комлог, но и блокнот с ручкой. «Лампирид» — самая дешевая модель мобильного следящего устройства. В любом магазине спецтехники их продают по центу за горсть. Для своих нужд ими не пользуются — только для клиентов, которые не знают, на кого потом жаловаться. Прежде чем сделать для меня несколько снимков жучка, Васин проконсультировался с Виттенгером. Тот дал добро. Я забрал снимки и направился в Отдел.


— Ты как раз вовремя, — сказала мне Яна, — Ларсон сделал, по его словам, умопомрачительное открытие. Сейчас явится Шеф, и вместе с ним мы станем внимать голосу разума, заткнувшего за пояс мою интуицию.

— Помнится, голосу разума дали всего три часа. Разве они не истекли?

— Шеф отсутствовал по уважительно причине. Посему ты не опоздал к открытию.

По внутренней связи Шеф объявил, что у него очень мало времени. В коридоре послышался топот Ларсона. Топот стих у двери в шефов кабинет. Мы с Яной направились туда.

— Слушаю, — пропыхтел Шеф, — и давай, покороче. — Указание отнюдь не лишнее, когда Ларсон готов озвучить открытие, сделанное до установленного срока. Но флажок упал восемь часов назад, и Ларсон решил поберечь красноречие до более подходящего случая.

— Спектр акустических частот автоответчика эн-эн-а совпал со спектром голосовых симуляторов, применяемых в робототехнике. В частности, этот спектр характерен для бытовых роботов, выпускаемых компанией «Роботроникс». Нам известно, что эн-эн-а зарегистрирован на «Роботроникс». Это позволяет с уверенностью утверждать, что госпожа Вельяминова разговаривала не с автоответчиком, а с роботом… — У Ларсона кончился воздух.

— Отдышись, — посоветовал ему Шеф, — затем скажи, что означает «эн-эн-а».

Ларсон отдышался и продолжил:

— …Номер неопознанного абонента… Современные модели роботов снабжены встроенным телефоном, дабы хозяева могли управлять роботом на расстоянии. Отдел Информационной Безопасности установил местонахождение робота: квартал Б-4 Северо-восточного округа. По моим прикидкам, в этом районе постоянно находится до тысячи бытовых роботов, и, по крайней мере, половина из них оборудована мобильной связью. Задачу поиска упрощает тот факт, что бытовые роботы малоподвижны, их редко выпускают за пределы квартиры, дома или офиса…

— Или крыши, — подсказал я.

— Да, — не моргнув и глазом, согласился Ларсон, — или подвала… Тьфу, Федр, ты меня сбил…

Он яростно наморщил лоб. Шеф попробовал подсказать:

— Ты, наверное, хотел объяснить нам, за каким чертом мы должны его искать.

— Нет, не то… — продолжая хмурится, пробормотал Ларсон.

— Если это правда «роботроникс», — сказала Яна с ехидством, — то один шанс из двух, что он в ремонте с диагнозом кибермаразм.

У нее были на то основания: ее Чумку уже трижды госпитализировали с жалобой (хозяйки) на «непроходимую тупость при мытье посуды». Вспомнив Чумку, которую я лично помогал отвозить в ремонт, я не мог не вспомнить еще кое-что:

— Мастерская, шеф, — сказал я со значением.

— Яснее! — потребовал он.

— Мы играем в слова? — осведомилась Яна. — Хью, тебе на «е».

— На «у»! — не выдержал я, — «убийство». Совпадение или нет, но позавчера вечером в том квартале произошло убийство. Убили владельца мастерской по ремонту бытовых роботов. Яна, ты Чумку не туда отвозила?

— Чумкиного мастера уже схоронили, — сквозь зубы ответила она. — Не туда.

— Я за то, чтобы это не было совпадением, — сказал Шеф. — Виттенгер, после того как застукал тебя у квартиры Моцарта, со дня на день ждет трупа. А тут уже есть труп, что значительно снижает вероятность появиться новому.

— Примерно на шестьдесят пять процентов, — пробормотал Ларсон, все еще хмурясь о чем-то своем. Шеф вспомнил об эксперте:

— Что помешало тебе доложить нам о роботе еще утром?

— Всю ночь я исследовал голоса автоответчиков — те голоса, что по умолчанию записываются на заводе. О роботах, честно говоря, даже не подумал. Кстати, они представляются, когда им звонишь. Хотите, проверим?

— Кому будем звонить? — спросил Шеф.

— Чумке, раз уж зашла о ней речь…

— Звони, — пожала плечами Яна, — номер ты знаешь.

Ларсон его действительно знал, потому что однажды пытался вылечить Чумку по телефону. Он набрал номер и включил громкую связь.

«Ларсон, не занимай линию», — сварливо ответила роботиха.

Эксперт покраснел и бросил трубку.

— Она тебя по дыханию узнает, — пояснила Яна. — Лучше бы она посуду мыть научилась.

Шеф поднялся с кресла.

— Всё, мне пора идти. Федр, завтра же найдешь робота и его хозяев, спросишь у них о ЧГ, ответ передашь Вельяминовой, засим дело будет считаться закрытым… Да, возьмешь с нее за услуги… ладно, пусть она бесплатно запишет тебя в библиотеку. Может, хоть читать, наконец, начнешь что-нибудь… — Так, бурча, он подходил к двери.

— Шеф, постойте, вы забыли о жучке в ее видеофоне. За Вельяминовой следят. Что, если ей угрожает опасность?

— Разве тебе недостаточно одних суток, чтобы снять любую угрозу?

Пока я думал над ответом, Шеф покинул Отдел.


5

Не могло быть и речи о том, чтобы при моем появлении Дик Филби по прозвищу Большие Ласты снял ноги со стола. Он развел носки ботинок сорок седьмого калибра, и мы встретились взглядами. Его взгляд был тяжелым и мутным, мой — столь же тяжелым, но пронзительным — наверное, из-за того, что я смотрел на него сверху вниз. Чтобы как-то начать разговор, я посоветовал ему вставить вместо шнурков резинку, оттянуть ее зубами, и выстрелить в меня нижней челюстью, которую уже однажды я ему расшатал. Скромности ради (я теперь над собой работаю) добавлю, что мне тогда тоже здорово досталось.

Они обещали к утру исчезнуть, — лениво ворочая языком, проговорил Филби. — Обманули, гады…

— Кто, они? — спросил я.

Филби что-то искал глазами. Я не стал ему помогать. Наконец он нашарил пустую бутылку из-под «Джим Бима», лежавшую на полу рядом с креслом, в котором он сидел. Указывая на нее пальцем, он пояснил:

— Зеленые человечки.

— Меня с ними не было.

— Докажи.

Я выставил на стол две банки пива.

— Они когда-нибудь приносили тебе пиво?

— Никогда. Ты тоже. Значит ты правда глюк, но из другой команды.

— Понимай, как хочешь, — развел я руками, — это, как ты, наверное, догадываешься, пряник. Кнут сейчас у себя в департаменте, но скоро подъедет. Поговорим?

— А нельзя как-нибудь в другой раз? Чувствую себя, видишь ли, неважно…

Филби закрыл правый глаз, оставив левый нацеленным на пиво.

— Ты что, здесь всю ночь просидел? — спросил я, потому что знал, что кроме этой норы в цоколе старого промышленного здания, у него есть еще одна, в большей степени жилая и находящаяся где-то в Юго-восточном округе.

— Тебе-то что за дело?

— Да так, алиби твое проверяю…

Детектив несколько ожил:

— Какое еще алиби?

— Неважно. Отдыхай. А я посторожу тебя, пока не приедет Виттенгер.

— Ладно, — сказал он, — выкладывай, с чем пришел.

— Буду краток. Девятого декабря ты установил «лампирид» в квартире некоего Сигизмунда Моцарта, Центральный округ, квартал Р-тринадцать, дом пять. На следующий день он нашел «лампирид» и сдал его Виттенгеру. Не знаю, какая вожжа попала под хвост инспектору, но твой хвост он скоро прищемит…

— Плохо блефуешь, — перебил Филби, — Виттенгер не станет с этим возиться. А я-то подумал, ты с чем-то серьезным пришел.

— Ты где-то перебежал ему дорогу. Дело Моцарта сейчас у него. Проверить это проще простого. Вот, смотри…

Я набрал номер Департамента Тяжких Преступлений и включил громкую связь. Когда там ответили, попросил позвать капитана Ньютропа.

— Привет, — сказал я капитану, — Виттенгер разрешил забрать от вас «лампирид» из дела Моцарта. Когда мне за ним приехать?

Ньютроп клацнул зубами и на минуту пропал. Выйдя снова на связь, он заявил, что я вконец заврался и что не пойти ли мне в такую-то и такую-то задницу.

— Здорово он тебя, — хмыкнул Филби, — мне остается только присоединиться к его пожеланию.

В это утро я дал себе слово быть терпеливым. По крайней мере — до полудня. Кроме того, как бы Филби ни старался этого скрыть, ответ Ньютропа его озадачил.

— На, взбодрись. — Я кинул ему банку с пивом.

Он отковырнул крышку, и фонтан желтоватой пены освежил ему лицо и шею. Не зря же я грел банку над печкой во флаере, а потом еще и хорошенько взболтал.

— Как ты неаккуратен… От кого ты получил наводку?

Филби выругался и утерся рукавом. Тряся банку над головой, он ловил ртом последние капли.

— Не знаю я никакого Бетховена. — Он швырнул пустую тару на пол. — И пиво ты принес дерьмовое!

— Дик, — сказал я вежливо, — я знаю, что закладывать коллег нехорошо. И ты знаешь, что я это знаю. Но так получилось, что Виттенгер подозревает меня. Поэтому выручай. Мне нужно имя клиента. Если не скажешь, сюда придет пара головастых ребят, и они перетрясут твой компьютер от розетки до процессора. Может статься, найдут что-нибудь интересное и кроме Бетховена. Устраивает?

Филби хотел помотать головой, но у него ничего не вышло.

— У тебя нет аспирина? — спросил он, морщась от боли.

— Имя, — повторил я.

— Не звени. Тебе ведь известно, как я работаю. Пришел заказ — без имени, без подписи. Дали адрес и код локуса, куда гнать сигнал. Я должен был проконтролировать помещение и видеофон. Взял деньги за две точки — строго по тарифу. Деньги перевели анонимно, но это обычное дело. Видеофона в квартире не было, я поставил только камеру и ушел.

— А дальше?

— Ну, проверил, как идет сигнал. Сигнал шел четко, но «лампирид» почему-то не захотел летать — пошевелился кое-как и застыл. Пообщался с клиентом. Он спросил, где сигнал с видеофона. Я ответил, что видеофона в квартире нет. Клиент велел найти. Оказалось, мне дали не тот адрес. Пока разбирались, Моцарт нашел камеру. Клиент стал возмущаться, и чтобы он заглох, я обещал сходить в ту квартиру, куда перенесли видеофон. В конце концов, мы оба ошиблись — он с адресом, я — с камерой. В общем, сходил я к той бабе и подключил ее как надо. На этом — всё. Я сделал свое дело, остальное меня не касается.

— Извини, но я не верю, что ты не пытался выяснить, кто твой клиент — особенно после того, как он прислал тебе рекламацию.

— Всерьез — не пытался. Сделал обычную проверку обратного адреса. Пустышка.

Он потянулся за второй банкой. Открывал с учетом прежних ошибок — осторожно потягивая за петлю и держа наготове большой палец. В конце концов, он достиг некоторого успеха.

— Там нет второго дна, — сказал я, наблюдая, как Филби уже около полуминуты чего-то ждет от опустевшей банки, держа ее над собой и вглядываясь в отверстие.

— Вдруг там приз, — ухмыльнулся он. Глаза у него прояснились, на лице появилась умиротворенная улыбка. — Ладно, черт с тобой, — продолжил он тоном банкира, согласного одолжить мне миллион на десять лет без залога, — в порядке исключения… «Дум-клуб», слыхал о таком?

Название было мне незнакомо. Я помотал головой.

— Ты не сейчас его выдумал?

— Сейчас, как ты видишь, я не в состоянии что-то выдумывать. Слава богу, полиция не знает об этой моей слабости. Ты только не выдавай, хорошо?

— Обещаю. Давай, говори, что там с этим клубом…

— С ним? С ним ничего. С ним все в порядке. Клиент связывался со мной с одного из их компьютеров. Глубже я не полез.

— Почему?

— А зачем это мне? Деньги он заплатил, за дополнительными услугами не обращался…

— За какими такими «дополнительными услугами»?

— Ну, знаешь, бывают такие клоуны, которые думают, что раз я взялся зацепить для них пару точек, то я и в прачечную стану за них бегать.

— Хорошо, с «Дум-клубом» я разберусь. Теперь давай сюда всю вашу переписку.

— Не выйдет. После выполнения контракта я все уничтожаю.

Врет или нет? Очевидно, что он выложил мне только то, что я бы и сам нашел, если бы выполнил свою угрозу насчет компьютера. Сообщения, которыми он обменивался с клиентами, наверняка хранятся где-то на Накопителе Фаона, вероятно, закодированные. Судя по тому, с какой уверенностью Филби заявляет, что переписка уничтожена, времени для ее поиска уйдет немало — неделя или даже месяц. Я решил обойтись пока без нее. Собираясь уходить, я спросил, не будет ли он возражать, если я уберу жучок из квартиры Лии. «Поинтересуйся у клиента», — ответил он. Затем мы одновременно послали друг друга к черту. Наверное, однажды мы там с ним и встретимся.


В ответ на мое предложение перекусить в «Мак-Дональдсе», который через улицу от библиотеки, Лия скорчила такую гримаску, что во второй попытке я предложил ей сводить меня в «Максим» за ее счет. В принципе она не имела ничего против «Максима», но спросила, сколько стоит там бизнес-ланч. Я сдался и сказал, что мы пойдем туда, куда она обычно ходит обедать.

Лия на ходу стирала с переносицы след от очков. Я показал на кончик носа:

— Еще вот здесь.

Девушка машинально подняла руку.

— Издеваетесь, да?

— Как вы должны были заметить, я показал на свой.

— Ну и глупо!

Она привела меня в уютную французскую кондитерскую с мягкими диванчиками, потолком, расписанным под бог знает какой век, ароматными плюшками в длинной застекленной витрине, и живым кондитером в белом колпаке, стоявшим позади витрины. Внешний вид выставленных блюд ничего не говорил об их содержимом, — чтобы узнать это, приходилось от каждого блюда перемещаться в конец витрины, где располагался экран со снимками и подробным описанием. Наблюдая за мной, кондитер мотал головой, как зритель во время теннисного матча, и мне удалось поймать его на противоходе, — он не сразу нашел меня глазами, когда я, дабы не смешить его своим произношением, потребовал «вот это» и «вот это». Уладив небольшое недоразумение, возникшее по той причине, что я постеснялся помогать себе и ему пальцем, я присоединился к Лии, которая успела сделать свой выбор до меня.

— Если ты уж назвался pain au raisin , — сказал я, прожевав первый кусок, — то ты должен быть чем-то большим, чем просто булкой с изюмом.

— Вы зря отказались от моей помощи, — ответила Лия, примеряясь к шарлотке. — Зачем вы меня пригласили? Что-то срочное? Кстати, вы так и не объяснили мне, зачем вам понадобилось осматривать мою квартиру.

— Давайте сначала поедим.

— Неизвестность лишает меня аппетита, — призналась она, — рассказывайте всё!

— У вас есть знакомые в «Дум-клубе»?

— Нет, а что это за место?

Я достал комлог и поискал на Накопителе заметки, где бы упоминался этот клуб. Пробежав глазами первую заметку, я резюмировал:

— Закрытое заведение для нуворишей. Реальные бои с роботами, типа пейнтбола. Допускается тяжелое вооружение, если оплатишь роботу страховку. Вход только по клубным карточкам.

— Впервые слышу. Почему вы меня о нем спросили?

— Ситуация такая. Вы позвонили кому-то со своего домашнего видеофона — кому-то, кто вас не знает. Мы предполагаем, что этот человек имеет некоторое отношение к «Дум-клубу» — является его клиентом или сотрудником. Он определил ваш адрес, — то есть не ваш, а Моцарта из очистки, и установил за вами слежку, — то есть, опять-таки, не за вами, а за тем Моцартом. Потом он исправил свою ошибку, установив подслушивающее устройство в видеофон. Я решил пока его оттуда не извлекать…

Напрасно Лия отказалась поесть до того, как я сообщил эту новость. Она отодвинула начатую шарлотку, нервно постучала ложкой о чашку с горячим шоколадом.

— Если вы хотели меня напугать, то вы этого добились.

— Мне очень жаль.

— Что же мне делать?

— Раздобудьте в телефонной компании список всех звонков с видеофона. Вам его дадут без вопросов. Возможно, абонентом числится Моцарт, в этом случае придется уговорить его сделать вам одолжение. Если заартачится, скажите мне, и я на него повлияю.

— Хорошо, — еле слышно вымолвила она, — я попробую. Но зачем кому-то понадобилось за мной следить?

— Это еще одна вещь, над которой вам следует подумать. Список звонков я смог бы раздобыть и без вашей помощи, но причина слежки может быть известна только вам.

— А не связано ли это с тем поручением, которое я вам дала? Я имею в виду, найти абонента по тому номеру…

— Вашим абонентом является робот. — Вообще-то, именно с этой новости мне следовало начать.

— Робот?! — Лия выглядела совсем ошарашенной. Я рассказал ей, как нам удалось установить абонента.

— А чей он? — спросила она.

— Пытаемся определить. Это дело времени, сейчас нам важно решить, как уберечь вас от слежки. Боятся вам нечего, но некоторая осторожность не помешает.

Я сказал это не в утешение, а потому что действительно так думал. Человек, нанявший Дика Филби для установки жучка, вряд имел какие-то серьезные намерения против Лии. В девяти случаях из десяти Филби нанимают обманутые супруги. Лиин случай — явно десятый, но, тем не менее, это не давало мне повода для чрезмерного беспокойства. Не называя имени Филби, я постарался передать Лии свою уверенность в том, что большей беды ей не грозит, а для страховки предложил поносить «детектор состояния» — небольшое устройство, вмонтированное в клипсу, которое позволило бы мне контролировать Лиино местоположение, следить за окружением и засекать любую высокотехнологичную слежку. Я долго расписывал ей потрясающие возможности «детектора состояния», но именно эти возможности ей больше всего не понравились:

— Я не хочу чувствовать себя как под микроскопом. В конце концов, у меня есть личная жизнь!

— Вы мне о ней ничего не рассказывали.

— Я хотела сказать, она гипотетически существует…

— Тогда не вижу никаких проблем. Стоит, конечно, уточнить у экспертов, но, как мне кажется, «детектор состояния» не способен определить то, что существует лишь гипотетически. Это его большой недостаток, но вещи, существующие гипотетически, он воспринимает, как несуществующие, то есть, вообще не воспринимает. Или не воспринимает всерьез…

— Как вы — ту ужасную ситуацию, в которую я попала!

Это она, конечно, зря: ситуацию я воспринимал очень даже серьезно.

— Вы знаете, что это неправда, — возразил я, на что последовал действительно стоящий аргумент:

— Я не ношу клипсы.

Признаться, я понятия не имел, куда еще, кроме как в клипсы, девушка могла бы поместить «детектор состояния». За консультацией я позвонил Яне — кроме нее, обраться было не к кому. Задав вопрос, я переключил звук на наушник, ибо выражение Яниного лица — в иное время весьма симпатичного, — уже содержало половину ответа или, как минимум, его тон.

— Скажи своей подруге, — заворчала Яна, — чтобы не привередничала. Есть новость, которая ей вряд ли понравится. Ты вчера накликал беду: мы запеленговали ее робота в той мастерской, где произошло убийство. Сам решай, говорить ей об этом или нет. Шеф велел тебе съездить в мастерскую, и если позволят обстоятельства, выяснить, что это за робот, чей он и как туда попал. Мастерская опечатана полицией, поэтому он специально оговорился, что предпочел бы увидеть тебя сегодня без информации, нежели завтра, но выпущенного под залог, деньги для которого тебе придется искать самому.

— Про деньги ты это сама придумала?

Яна фыркнула и отключилась.

— Какие деньги? — Лии пришло в голову, что речь шла о гонораре за нашу работу.

— Тысяч пять, я думаю. Судите сами: вторжение, порча улик и сопротивление при аресте.

Секунд пять Лия размышляла о том, нанимала ли она меня для чего-то подобного. Не придя ни к какому ответу, она решилась спросить:

— Это имеет отношение ко мне?

— Нет.

После машинального «нет», было бы нелогично сообщать ей об убийстве. К тому же, мне хотелось поберечь ее нервы. В конце концов, то, что ее абонент оказался на месте преступления, могло быть и совпадением.

Объявив о том, что у меня появились срочные дела, я посоветовал девушке подумать о «детекторе состояния» и направился в квартал Б-4 Северо-восточного округа.


Вход в мастерскую загораживал полицейский флаер, лента на дверях была сорвана. Я припарковался в метрах двадцати позади полиции, планируя войти в мастерскую после того, как ее покинут представители закона.

Комлог запищал в тот момент, когда я проверял в бардачке, есть ли у меня с собой полицейская лента, — покидая место обыска, я привык оставлять все на своих местах.

— Повыше подними комлог, — не здороваясь, приказал Виттенгер, — я не вижу, где ты находишься.

Секунду я возился с разворотом из «Космического путешественника», пытаясь загородить им окно. На развороте был изображен оркусовский пляж и полуголая девица, пробующая ногой воду.

— Инспектор, вы тоже махнули на Оркус? Как это мило. У красотки, на которую вы пялитесь во все глаза, есть подружка, и она попросила меня познакомить ее с кем-нибудь… Или вы прилетели не один?

— Извини, я занят. Скажи только, почему волны на Оркусе никуда не катятся, и я исчезну.

— Внезапно налетел штиль, разве непонятно?

— Понятно. Ладно, я тут в двух шагах от тебя. Заходи, поговорим.

Я убрал комлог в бардачок, оставив для связи браслет-коммуникатор, который не содержал никакой секретной информации; флаеру велел спрятаться где-нибудь в другом квартале. Эти предосторожности могли оказаться излишними, но я решил подстраховаться.

Инспектор встретил меня в дверях. Пока я шел впереди него к месту преступления, он мучился вопросом, бывал ли я здесь раньше. Чтобы развеять его сомнения, я стал дергать дверь в основное помещение на себя, хотя и роботу было понятно, что ее нужно толкать. Дергал до тех пор, пока ее не открыли с той стороны. Это произошло не сразу, ибо лишь когда я поддался, Ньютропу, который за особую толковость до сих пор ходит в капитанах, удалось меня пересилить.

Увидев меня, он отпрянул и, полагая, что тому, что он открыл мне дверь, требуется какое-то оправдание, сказал инспектору:

— Простите, я думал, это вы.

— Я знаю, черт возьми, куда открывается дверь! — взревел Виттенгер.

— Вы здесь уже бывали? — удивился я.

Капитан забормотал какие-то извинения, а я пришел к выводу, что, хотя инспектора вывел из себя Ньютроп, отдуваться за это придется мне.

На столе, отличавшемся от патологоанатомического наличием мягкого резинового покрытия (ведь тому, кто на нем бывает, как правило, еще жить и жить), лежал робот, голова его была вскрыта, из нее тянулись провода к миникомпьютеру, за которым работал полицейский эксперт. В трех метрах от стола, на полу рядом с креслом, виднелся белый абрис. «Перед падением жертва успела сгруппироваться», — услышал я вывод криминалиста. Напротив кресла находились стеллажи с запчастями и экран телевизора. Лишь на мгновение я скосил глаза на вскрытого робота, но инспектор это заметил:

— Не волнуйся, он это, он…

— Инспектор, — сказал я миролюбиво, — расскажите, что вам известно, и вы раз и навсегда отобьете у меня охоту врать полиции. Мы сбережем массу сил и времени.

— Впервые слышу от тебя что-то разумное, — скривился он, — должно быть, твоему шефу в этом смысле везет больше, иначе он бы тебя давно выгнал. Как ты понял, нами установлено, что этому роботу несколько раз звонила ваша клиентка, госпожа Вельяминова. Она недавно прибыла на Фаон и вряд ли могла быть знакома с его хозяевами. Во всяком случае, хозяевам она не звонила ни разу. В то же время она зачем-то наняла вас. Итак, скажи мне, зачем она это сделала и не забывай, что ты там наболтал про вранье.

Требование, подобное этому, я слышал от инспектора не один десяток раз. И получал он от меня один и тот же ответ: обращайтесь либо к Шефу, либо к клиенту. Я не уполномочен, мне запрещено, я, в конце концов, не в курсе, какое дело взял на себя Шеф — заказы принимаю не я. Сегодня у меня не было настроения повторяться.

— Сначала докажите, что существует связь между роботом, которому звонила Вельяминова, и убийством. Здесь полно других роботов, уже, кстати, вскрытых. Или вы выбрали единственного целого?

— Ньютроп, — обратился он к капитану, — почему я сегодня такой терпеливый?

Ньюроп уже готов был пуститься в объяснения, но в его душу закралось подозрение, что вопрос был риторическим. Он решил смолчать, чем вызвал у инспектора вздох облегчения.

— Как ты думаешь, — обратился инспектор ко мне, — зачем мы разобрали Крабу голову?

— Крабу? Я не знал, что робота зовут Краб. Наверное, чтобы установить причину смерти. Вы ведь для этого обычно производите вскрытие.

— Не угадал. Краб жив, но скрывает то, что робот скрывать не должен. Мы просмотрели видеопамять у всех роботов — у всех зрячих, скажем так, роботов, — что находились в мастерской. Никто из них не видел, как произошло убийство. Но наши эксперты заметили, что часть видеопамяти Краба была стерта, и, судя по хронометражу, ему стерли участок памяти, приходящийся на время убийства. Очевидно, что сделал это опытный робототехник.

— Не знаю ни одного такого, — заявил я, — у Вельяминовой даже комлога нет.

— Зато я знаю, — с намеком произнес Виттенгер.

— Сообщите его имя Яне, у нее опять проблемы с Чумкой.

— Значит, она останется с ними навсегда. Робототехник арестован.

— Иначе говоря, убийца пойман? — мне впервые было приятно за нашу полицию.

— Да, — уверенно ответил Виттенгер.

— И его имя?

— Ее имя… — Он сделал паузу, и у меня мелькнула страшная мысль: не скрыла ли Вельяминова, что является беглым профессором кибернетики. — …Рашель Мосс, — договорил, наконец, инспектор.

Камень свалился с души. Жертву звали Пол Мосс. Следовательно…

— Супруга убитого?

— Угу. Они оба работали в «Роботрониксе». Уволившись, Пол Мосс открыл собственное дело. Потом у них родился ребенок, и жене пришлось оставить работу, она стала домохозяйкой, но знания-то никуда не делись!

— Справедливо. А мотив?

— Стар, как мир.

— Ревность?

— Нет, чуть моложе: деньги.

Я оглядел мастерскую. Не похоже, чтобы Пол Мосс процветал.

— И большие?

— Полмиллиона. Муж выиграл их в лотерею.

— В новостях об этом ничего не говорили.

— Не говорили, — согласился инспектор, — хотя по подсчетам рейтингового агентства свидетелей выигрыша было миллионов десять.

Когда чего-то не понимаешь, надо заявлять об этом сразу, чтобы, если объяснение окажется слишком очевидным, сделать вид, что все-то ты понимал, но решил разыграть из себя дурачка.

— Что за чушь! — поморщился я.

— Розыгрыш лотереи транслировался в прямом эфире в одиннадцать вечера в понедельник, то есть в вечер убийства. Джек-пот никто не выиграл, единственный крупный выигрыш достался Полу Моссу, угадавшему часть номеров. Деньги выплачиваются предъявителю билета, поэтому даже устроители лотереи не знали, кому достались полмиллиона. Но жена-то знала, на какие числа поставил ее муж, и, естественно, смотрела передачу. Узнав о выигрыше, она мчится в мастерскую, бьет мужа по голове гаечным ключом, стирает отпечатки с ключа и память у робота, который все видел. Между прочим, Краб был изготовлен «Роботрониксом»; как он устроен, для Рашели Мосс не представляло секрета. Затем она звонит в службу спасения, а, когда приезжает полиция, закатывает истерику. С самого начала нам было ясно, что убийцей был человек, хорошо знакомый убитому, — Пол Мосс даже не встал с кресла, когда убийца вошел в мастерскую. Он не чувствовал опасности. В кармане убитого мы нашли лотерейный билет и не поленились его проверить, — так мы выявили возможный мотив преступления. Когда же мы обнаружили, что роботу стерли память, и что Рашель Мосс была в состоянии проделать эту непростую операцию, отпали последние сомнения. Единственное белое пятно в картине преступления — это звонки Вельяминовой Крабу и то поручение, которое она дала тебе и твоему Шефу. Еще меня удивляет, откуда у нее нашлись деньги, — чтобы нанять вас, нужно зарабатывать несколько больше, чем библиотекарь. Что скажешь?

— Во-первых, хочу вас поздравить. Вы блестяще раскрыли это преступление. Во-вторых, я не понимаю, какое вам дело до звонков Вельяминовой. Считайте, что она ошиблась номером. К чему вам забивать голову какими-то звонками?

— Не хочу сюрпризов во время слушаний.

— Судя по тому, как вы тут все расписали, сюрпризов быть не должно. Кстати, кто хозяин Краба? У хозяев было достаточно времени, чтобы научиться стирать память у своего робота.

— У них алиби на день убийства. Петерсоны только вчера вернулись из отпуска. В момент убийства они находились на корабле, за десять миллионов километров от Фаона.

Что ж, по крайней мере, я выполнил задание Шефа — узнал, кто хозяин робота. Я спросил:

— Это Петерсоны заявили, что незнакомы с Вельяминовой?

— Да, они ее знать не знают.

— А как вы узнали, что она звонила Крабу?

— Она оставила на автоответчике свой номер. И что любопытно: оказывается, в базе данных видеофон с этим номером числится за господином Моцартом, в квартире которого кто-то установил «лампирид». Конечно, мы сразу же выяснили, что звонил не он, а Вельяминова. Надеюсь, ты согласишься, что не заинтересоваться ею было нельзя. Особенно, в свете истории со слежкой за Моцартом.

Я решил пока ни с чем не соглашаться и переменил тему:

— Рашель Мосс призналась в чем-нибудь?

— Пока только в том, что знала, что ее муж купил лотерейный билет. На какие номера он поставил, ей якобы неизвестно.

— Но билет вы нашли не у нее, а в кармане жертвы.

— Это согласуется с ее планом: нет билета, значит, нет мотива. Она лишь убедилась, что билет на месте, и принялась разыгрывать из себя безутешную вдову.

— Тогда понятно, за что уцепится адвокат.

— За что? — заинтересовался инспектор.

— Он спросит, откуда у его подзащитной могла взяться уверенность, что билет не сопрут полицейские.

Неизвестно, что больше разозлило инспектора, — то, что я поставил под сомнение честность его подчиненных, или то, что я нашел прокол в его рассуждениях. Он заскрипел зубами, а я, помня, что нахожусь здесь впервые, стал искать глазами запасной выход. Стычки, однако, не произошло, потому что у инспектора зазвонил комлог. Мне показалось, он ждал этого звонка: ответил мгновенно «да, слушаю», затем, не тратя время на подсоединение наушника, убавил громкость и поднес комлог к уху. Видеорежим он в спешке не выключил, и я представил себе, как тот, с кем он сейчас беседует, с интересом рассматривает инспекторское ухо. Инспектор в основном молчал и слушал. Продолжалось это минут пять. Постепенно его лицо наливалось кровью. Дважды он прерывал говорившего, чтобы сказать «бред» и «кто из вас там сошел с ума?». На исходе пятой минуты он злобно произнес «пусть катится к черту» и выключил связь.

— Вы ее выпускаете? — спросил я, имея в виду Рашель Мосс.

— Отпускаем, — хмыкнул инспектор. Я обратил внимание, что он заменил глагол. Видимо, я ошибся — с именем, но не с полом.

— Кого? — уточнил я.

— Ты тоже катись к черту, — неожиданно посоветовал он. Заинтригованный, я не собирался отступать:

— Вам даже не интересно узнать, зачем нас наняла Вельяминова?

Инспектор переспросил, ясно ли он выразился, или ему повторить.

— Куда уж ясней, — вздохнул я и, не спеша, направился к выходу.

Я уже готовился как следует хлопнуть дверью, как вдруг услышал вдогонку:

— Найдете придурка с гвоздем, не забудь позвонить.

Дверь почти не хлопнула. Выйдя на свежий воздух, я набрал Лиин номер.

Рассказала она мне вот что. Сразу после того, как я покинул кондитерскую, туда ворвалась парочка Виттенгеровых дуболомов и пригласила Лию в Департамент Тяжких Преступлений «для беседы». Девушка до смерти перепугалась. Дуболомы подлили масла в огонь, сказав, что она вляпалась в историю и что на Фаоне, в отличие от Земли, «такие вещи даром не проходят». Лия безропотно подчинилась, потому что вообразила, — а именно этого добивались полицейские, — будто здесь у нее нет никаких гражданских прав. Она даже не попыталась мне позвонить, впрочем, кто бы ей позволил!

В Департаменте она рассказала им все от начала до конца: от Браски до жучка в видеофоне. Что они подумали обо всем об этом, я не знаю, но реакцию Виттенгера я видел и должен признать, что любой подозреваемый, оказавшийся у Виттенгера на допросе, счел бы такую реакцию свей бесспорной победой, поскольку нет ничего лучше, чем, когда тебя принимают за ненормального, — полиция предпочитает с такими не связываться, ибо «мы живем в век рационализма», — то есть, преступления теперь совершают только прагматики. Но в моей ситуации говорить о победе было бы преждевременно. Во-первых, Лия не была подозреваемой. Во-вторых, вмешательство полиции в работу Редакции, даже по незначительному делу, выводит Шефа из себя, и на кого падут все шишки, думаю, уточнять не стоит.

Я позвонил Шефу, проинформировал его о последних событиях и спросил, как мы будем мстить. Критики в свой адрес я от него не услышал — Шеф приберег энергию до личной встречи. Он поскреб проволочкой лоб и приказал двигать в «Дум-клуб». Пока я буду там осматриваться, он раздобудет мне гостевую карточку. Меня порадовал наш общий вывод о том, что никакого плана действий в «Дум-клубе» у нас нет.


В справочнике по Фаон-Полису шестилетней давности два стометровых ангара, соединенных трехэтажным бетонным строением и окруженных забором в полтора человеческих роста, назывались «базой ближней космической связи». В то время они находились вне городской черты, — если точнее, то в десяти километрах от Восточного пригорода Фаон-Полиса. Город разрастался, и базу перенесли куда-то в район Центрального космопорта, отделенного от Фаон-Полиса горной грядой. Помещения бывшей базы переделали под клуб для любителей палить в роботов краской.

Чтобы не привлекать к себе внимания раньше времени, я проигнорировал посадочную площадку для посетителей и приземлился на пустыре напротив глухого забора, за которым, практически вплотную, шла стена одного из ангаров. Для того чтобы попасть в вестибюль «Дум-клуба», мне нужно было пройти метров семьдесят вдоль забора, завернуть за угол и там еще пройти метров сорок. Одноразовое приглашение (при условии, что Шеф его достанет) будет ждать меня у администратора. Я вспомнил, что не спросил его, на чье имя придет приглашение. Зная, насколько Шеф занят, и как трудно ему уследить за разными мелочами, я бы не стал требовать, чтобы имя оказалось моим — пусть будет хотя бы мужским.

Размышляя об этом, я шел вдоль забора. Ржавая дверь, встретившаяся мне по пути, не вызвала желания подергать за ручку — такой невзрачной она была на вид. Кода я дошел до угла, позади меня раздался скрежет. Дверь, оказывается, функционировала. Из нее вышел какой-то тип в комбинезоне, предположительно, технического персонала, в руках у него был чемоданчик, в каких обычно носят инструменты. Тип пошел в противоположную сторону. Я подождал, пока он не свернет за угол, вернулся к двери и осмотрел замок. Универсальный сканер-ключ справился бы с ним за минуту. Тогда я проверил, смогу ли я уговорить себя подождать, по крайней мере, до того момента, когда Шеф признается, что не сумел достать приглашение. Чтобы время, отпущенное на уговоры, не прошло даром, я сходил за сканером. Бластер оставил лежать в бардачке — против людей с краской это слишком сильное средство.

Замок особенно не сопротивлялся. Я думал, что окажусь по ту сторону забора, но за дверью возникли ступеньки и длинный туннель — мрачный и, из-за редких фонарей, полосатый. Шагов через десять я понял, что нахожусь под ангаром, это меня не остановило, и я пошел дальше.

Трубы, кабели, заслонки… Пора бы появиться и лестнице. Я нашел ее уже в другом тоннеле, шедшем вдоль ангара, приблизительно под его торцевой стеной, дальней по отношению ко входу в клуб. Поднялся на один этаж.

Шеф додумался, когда позвонить. Комлог заныл в тот самый момент, когда я размышлял, смогу ли я пройти незамеченным мимо парня в униформе, который стоял в нескольких метрах от лестничной площадки. Парень начал оборачиваться, я шмыгнул обратно на лестницу и быстро побежал наверх, одновременно отвечая Шефу, что я его внимательно слушаю. Тот сообщил, что приглашение уже у администратора, оно на мое имя, и для того, чтобы его забрать вовсе не обязательно хамить служащим клуба. «А ты где, собственно?» — спросил он не потому, что увидел на экране что-то неожиданное, а потому, что догадался по моему лицу, что именно этот вопрос должен поставить меня в тупик. «На пожарной лестнице», — ответил я. «Там пожар?». «Был. Уже потушили».

«Ну, слава богу», — кивнул Шеф и прервал связь.

Перед тем как ответить Шефу, я успел подняться на два пролета. Спускаться вниз мне не хотелось, — кроме парня в униформе, там не было ничего интересного. Я продолжил движение наверх.

Десять пролетов, и никакого намека на дверь. Каменный колодец мне начал надоедать. С чего это он вдруг каменный? — задумался я. Потрогал стену: бутафория — пенобетон и местами — пластмасса, все держалось на металлическом каркасе и честном слове того, кто это строил. Сквозь решетчатые пролеты было видно, что скоро потолок. Я поднялся еще на два пролета и, наконец, нашел дверь, она была не заперта.

Лабиринт из бутафорских коридоров со следами разноцветной краски на стенах. Я услышал какие-то звуки, кажется, кто-то кем-то командовал. Пошел на звук, и чем он становился громче, тем ниже я пригибался. Когда впереди замаячил просвет, рука автоматически полезла за пазуху, но ничего подходящего там не нашла. В конце концов, я очутился на площадке, которая изображала разрушенную взрывом огневую точку. Прячась среди псевдокаменных глыб, я дополз до обрыва. Прямо передо мной зиял провал, изрезанный лучами прожекторов. Когда глаза привыкли, я увидел огромный зал, заваленный, как склад стройматериалов после бомбежки. Висячие мосты и всевозможные лестницы пересекали зал в разных направлениях. Слева от меня, вдоль стены, тянулась балюстрада, она уходила куда-то в темноту. Справа и прямо подо мной — ярусы бастионов (или вроде того), в той или иной степени разрушенных. Приглядевшись, я заметил, что в самом низу, на подступах к первому ярусу укреплений, кто-то копошится. Нападающая сторона, догадался я, homo sapiens armatus. Но кого они атакуют? Оказалось, что защитники крепости находятся буквально рядом со мной. Чтобы разглядеть их вблизи, мне пришлось перебраться ярусом ниже — благодаря каменному нагромождению, сделать это было нетрудно. Теперь, непосредственно справа от меня находился уцелевший (с фронта и сверху) бастион, через дыру в его ближней ко мне стене я увидел трех роботов. Приставным шагом они переваливались от одной амбразуры к другой и вяло отстреливались.

Экстерьер у роботов был явно не местный. Если бы в Австралии шел снег, и если бы кенгуру имели склонность к ваянию, и, наконец, если бы я умел понятно объяснять, то снеговики в Австралии выглядели бы в точности, как эти роботы. Полутораметровые, конусовидные, с короткими передними лапами и массивными задними, ступни которых были больше, чем у Дика Филби. В сумке на брюхе находились боеприпасы. Мощный отросток типа хвоста помогал роботам удерживать равновесие и служил дополнительной толчковой ногой, когда им нужно было запрыгнуть на какой-нибудь уступ. Несмотря на явное преимущество в смысле анатомии, роботы проигрывали бой. Похоже, это был последний рубеж обороны. Я решил понаблюдать за ними, чтобы разобраться в правилах игры. На каждом из роботов уже было по несколько фиолетовых пятен, но роботы почему-то не умирали. Сколько раз в них нужно попасть? Или это следы прошлых боев? Один из роботов слишком далеко высунулся из амбразуры и получил шарик в голову. Появилось фиолетовое пятно, робот перестал стрелять, издал короткий, похожий на зевок, стон и упал ничком. Я переключил внимание на двух оставшихся. В отличие от людей, роботы стреляли одиночными выстрелами, с паузой секунды в три. Нечестно, подумал я, но ничего удивительного — кто платит, тот и устанавливает правила. Пока я наблюдал за живыми роботами, тот, что был мертвым, вдруг ожил и снова открыл огонь. Следовательно, он только прикидывался убитым. Длилось это примерно полминуты. Значит, у роботов тоже есть кое-какие поблажки, они умирают далеко не с первого раза — мерси толстосумам, либо это требование Лиги в защиту прав томагочи и им подобных. Дальнейшее наблюдение навело на мысль, что шариком с краской робота убить нельзя, сколько бы раз ты в него не попал, — что, по-своему, логично. И тогда становилось понятно, зачем у роботов на спине находится внушительных размеров рычаг. Нападавшие должны были добраться до этого рычага и, пока робот парализован краской, передвинуть рычаг в положение «выкл.». Так убивают роботов, и этот способ убийства был мне известен.

Противник приближался, — это было ясно хотя бы потому, что выстрелы с его стороны становились все метче и роботы проводили все больше времени лежа на полу. Я приподнялся, чтобы посмотреть, где враг. Тут же получил шарик в плечо, было не больно, но жалко куртку — не факт, что пятно ототрется. Если бы не обида за испорченную одежду, я бы до конца боя придерживался строго нейтралитета, поскольку таковы мои политические убеждения. Однако, помеченный, я не на шутку обиделся, и сердце мое переполнила жажда мщения. Когда ближний ко мне робот в очередной раз грохнулся в обморок, я подбежал к нему на четвереньках, выдернул винтовку — ее еще называют «маркером» — из его клешней, перевел в автоматический режим и дал очередь в сторону балюстрады, ибо по моим соображениям это был самый уязвимый участок обороны. Человек, бежавший в это время по балюстраде в мою сторону, оказался с ног до головы в желтой краске. Из громкоговорителя раздалось несколько тактов похоронного марша Шуберта, затем мужской голос, не скрывая радости, объявил, «что статус объекта с таким-то номером изменен». Измененный (или, попросту говоря, убитый) объект очень удивился, но он не заподозрил, что правила игры изменились. Кажется, об этом заподозрил робот, у которого я забрал винтовку. Он сидел, антропоморфно выражаясь, на корточках и клацал пустыми клешнями. Его соратник справа упал, но робот не догадался взять винтовку у него. Зато об этом догадался я, продемонстрировав тем самым непобедимую мощь человеческого интеллекта. Вернув винтовку ожившему роботу, я подполз ко второму, вставил новую обойму (для этого пришлось поворачивать робота на бок, иначе было не добраться до сумки) и сменил позицию, — мне показалось, что место, где я находился, было уже пристреляно. Попутно я размышлял над тем, почему роботы не стреляют в меня. Неужели они знают противника в лицо? Сомнительно, поскольку лица противников были прикрыты забралами. Было бы неприятно, если бы среди врагов оказались мои бывшие клиенты. Нет, наверное, все дело в цвете вражеских комбинезонов. Полагаю, серый с зеленым вызывает у местных роботов чувство страха за собственную шкуру.

Нападавшие несли потери, в их рядах началась паника. Вскоре стрельба с той стороны окончательно стихла. Я поздравил роботов с победой. Братья по оружию опустили винтовки, — кроме того, чью винтовку я сейчас держал, — но радости от победы ничем не выражали. Вероятно, их этому не учили, или они до сих пор не верили в свой успех.

Внезапно за спиной раздался металлический скрежет. Я оглянулся. Небольшая часть стены отъехала в сторону, и из проема показался какой-то тип в черном комбинезоне. Почему он в черном? — задумался я, опустошая обойму в его сторону. Тип пожелтел, но никак не посерел или позеленел — как те, что на нас нападали. Проем опустел. Через секунду оттуда заорали, чтобы я прекратил стрельбу. Одновременно эту просьбу повторили по громкоговорителю. Там меня назвали «мужчиной в черной куртке с маркером». Поскольку до этого громкоговоритель мне явно симпатизировал, объявляя убитыми одного противника за другим, я его послушал. «Выходите с поднятыми руками, — крикнул я в проем. — Оружие бросайте перед собой».

«Это служба охраны, — закричали мне в ответ. — Игра окончена!»

Я подождал, пока голос свыше не подтвердит это утверждение, затем вернул винтовку роботу и сказал, что тот, кто в проеме, может выходить без опаски. На площадку тут же полезли черные комбинезоны, их было много, как тараканов. Началось выяснение отношений, но без рукоприкладства. Их было больше, зла я на них не держал, поэтому подчинился приказу пройти с ними «для дальнейших выяснений».

Шли сначала туннелем, потом всей толпой ввалились в лифт и спустились на первый этаж. Там нас ждала еще одна толпа охранников. Ими, как это не странно, предводительствовала женщина — высокая большеротая брюнетка, чей возраст я вчерне оценил в тридцать пять. Добавив вычтенное дорогим уходом, я получил сорок — сорок два, не больше. Она была в деловом костюме, и будь ее юбка на полметра длиннее, воображение нарисовало бы мне более стройные ноги, ибо по натуре я все-таки оптимист. Глаза из египетских ночей были густо подведены тушью. Золотой скарабей вцепился ей в затылок, удерживая пышные кудри от явного желания рассыпаться по плечам.

— Это вы там стреляли? — спросила она жутко томно.

— Покажите мне того, кто ТАМ не стрелял, — огрызнулся я.

Дама улыбнулась и обратилась к кому-то сзади:

— Олли, ты успел хоть раз выстрелить?

Мне показалось, что если этот Олли ответит «нет», то ему позволят пострелять в меня прямо сейчас. К счастью, он ничего не ответил. Молча оттолкнув охранника, он выбрался вперед.

Так-так, подумал я, сможет ли баллистическая экспертиза определить, кто, я или робот, испортил удовольствие великому Оливеру Брайту, — актеру, на чьих фильмах выросло то поколенье, к которому, формально, отношусь и я?

Брайту было за пятьдесят, но на вид — не более сорока пяти. Высокий, стройный и подтянутый. Короткие темные волосы и матовый загар лица контрастировали по принципу «кто больше» с белым вязаным свитером, который появился после того, как актер расстегнул верхнюю часть комбинезона. Свернутый в три слоя воротник подпирал треугольный подбородок с ямочкой. Пятна краски на комбинезоне сидели кучно, что говорило в пользу моей меткости, но во вред всему остальному.

Он внимательно оглядел мою персону, и когда очередь дошла до головы, его стальной взгляд пронзил меня до мозжечка. Длинными музыкальными пальцами он слегка коснулся плеча дамы, она сделал шаг назад, как бы уступая место мужчине. В эти несколько мгновений он смотрел на нее, демонстрируя мне свой безупречный профиль. Противник классических форм Виттенгер, завидев такой профиль, начинает разминать кулаки, потому что у самого инспектора голова, как картофелина (с глазками , добавлю в скобках, а ударение ставьте, где хотите).

— Как вы его проворонили? — спросил Брайт у начальника охраны. Тот ответил, что они сейчас это выяснят. То, что Брайт не соизволил обратиться ко мне хотя бы с грубой бранью, меня чрезвычайно оскорбило. Интуиция подсказывала, что главная здесь все-таки дама — это следовало, например, из того, что, ответив актеру, охранник посмотрел на нее взглядом провинившейся собаки.

— Автограф я у вас после попрошу, — сказал я раздраженно, — представьте мне даму.

Охранник зарычал и двинулся на меня. Я отметил, что у него не прикрыта печень.

— Не надо, — сказала она властно. Клянусь, она обращалась ко мне, а не к охраннику. Однако он принял команду на свой счет и остановился в ожидании, что ему намекнут, чего, собственно, «надо».

— Я сама поговорю, — продолжала дама, снова выбираясь вперед. — Документы у вас есть? — спросила она так, как спрашивают у беспризорного ребенка, есть ли у него родители.

Мой ответ не пришел бы в голову ни одному нормальному ребенку:

— Я журналист, — сказал я, протягивая ей карточку «Сектора Фониссимо». — Собираю материал о фаонских развлечениях.

— Почему вы не воспользовались обычным путем?

В ее голосе слышался неподдельный интерес, поэтому было самое время выдвинуть встречное условие:

— Мы можем поговорить где-нибудь наедине?

— Крег, — обратилась она к охраннику, — проводи господина Ильинского в мой кабинет.

Крегу приказ не понравился. Свое недовольство он выражал тем, что пока мы шли до кабинета, все время норовил пихнуть меня в спину, я же умудрялся ускорять шаг за мгновение до очередного толчка, поэтому со стороны казалось, что охранник пытается стряхивать с меня пылинки, а я ему этого кокетливо не позволяю.

Я ожидал увидеть оружейный склад, но оказался в восточной лавке.

— Неужели, — вслух удивился я, — «Дум-клуб» служит только для прикрытия? На самом деле здесь курят опиум.

— О, нет! — как бы с сожалением возразила хозяйка кабинета.

— Так вы всем этим управляете? — я сделал, в буквальном смысле, широкий жест.

— Владею, — поправила она, и поправка эта удивила меня больше, чем восточная лавка.

— Это к лучшему. Обычно журналистам отказывают, ссылаясь на приказ от начальства. Как мне к вам обращаться?

— Зовите меня Изидой. — Снова томно и как-то загадочно, словно это имя обязано было мне о чем-то сказать. Я сделал восхищенное лицо:

— Необычное имя. И красивое.

— Не имя, а бремя… Вы обещали рассказать, почему вам пришло в голову повоевать на стороне роботов.

— В спорте я всегда болею за слабых. К тому же, никто никогда не писал о пейнтболе со стороны роботов. Редактор и читатели будут довольны.

— Честно говоря, я впервые слышу о «Секторе Фаониссимо». Крег сказал, что для журналиста вы слишком хорошо стреляете.

— Ценю ваш такт, — я отвесил ей поклон, — как ни больно мне слышать, что вы не являетесь нашей читательницей, комплимент от Крега меня утешит. На обратном пути я его поблагодарю, не забыть бы только…

— Он вам напомнит, — усмехнулась Изида, — впрочем, на его месте, я бы не стала этого делать. Так что вы собираетесь написать о сражении? Вам понравилось?

— Боюсь, я посоветую читателям сражаться между собой, а роботов определить в интенданты.

— Наши клиенты, при условии, что они читают «Сектор Фаониссимо», в чем лично я сомневаюсь, вас не послушают. Это деловые люди, и с них хватает конкуренции в сфере бизнеса. В «Дум-клубе» люди играют на одной стороне. Человеческие слабости, которые они при этом обнаруживают — такие, как страх, неуверенность в себе, неспособность быстро принимать решение, — игроки не могут использовать друг против друга, то есть поступать так, как они привыкли поступать вне стен этого клуба. Напротив, они вынуждены помогать друг другу, взаимовыручка рождает доверие, которого им так не хватает в обычной жизни. Вы бы знали, сколько выгодных сделок заключается сразу после окончания игры! Поэтому вы просто обязаны написать, что, несмотря на кажущуюся агрессивность игры, по сути, она гуманична и, безусловно, полезна для общества…

Изида приумолкла, вглядываясь мне в глаза. Ее волновало, насколько я тронут ее панегириком в честь коллективной агрессотерапии. Я заметил, что Оливер Брайт — не бизнесмен.

— Оливер снимается в боевиках, в «Дум-клуб» он ходит, чтобы поддерживать себя в форме.

— Да, — согласился я, — он в прекрасной форме.

— А чем увлекаетесь вы? Наверное, спортивной стрельбой?

Я помотал головой. Мне не хотелось, чтобы те, кто от меня пострадал, думали, будто я стрелял в них из спортивного интереса.

— Так чем же? — настаивала она, — только не говорите, что гольфом, — добавила она ехидно.

Жители Земли не поймут, в чем тут ехидство. Советую им посетить Фаон, и если кто-то найдет здесь хотя бы клочок травы, получит от меня в подарок клюшку для гольфа, а от ботаников, наверное, и что-то подороже. На Фаоне в гольф играют в крытых стадионах, больших по размерам, чем этот ангар, и простому журналисту подобное удовольствие не по карману.

— Его домашней разновидностью, — ответил я упавшим голосом, как если бы она случайно проникла в тайну, которую я всеми силами стараюсь скрыть. — Называется «кошачий туалет». Уверен, что вы в него не играли.

— Не играла. — Изида округлила глаза, поволоку с них куда-то смыло. — Расскажите!

— О, это очень просто. Мои друзья решили завести котенка, и я несколько преждевременно купил им в подарок лоток для кошачьего наполнителя. Неожиданно, они завели собаку, и лоток остался у меня, — я подарил им набор ошейников. Друзья в долгу не остались, подарив мне на день рождения клюшку для гольфа, которая, по их мнению, была так же мне необходима, как тот набор ошейников для их таксы. О дальнейшем, вы, наверное, уже догадались. Клюшка, лоток, малогабаритная квартира и отсутствие членского билета любого, наперед заданного, гольф-клуба…

— Вы забыли сказать, чтт вы загоняете в лоток. — Оказывается, она внимательно меня слушала.

— Ах, да, это самое важное в «кошачьем туалете». В него загоняют маленького резинового котенка. Раньше он был брелком к ключам — не к моим, разумеется, а… А, впрочем, это не имеет значения.

— Могли бы и рассказать, — и она провокационно улыбнулась.

Не мог, это факт. У кого из своих подруг Стас позаимствовал брелок, я не знал. Надеюсь, он не обидится, что я, для поддержания разговора, приписал себе его изобретение.

— Играть шариком было бы гуманнее, — заметила Изида, забыв, вероятно, сколько шариков получают по головам ее роботы.

— Я отдам вам котенка в обмен на пропуск в ваш клуб.

Она рассмеялась.

— Уверена, Софи и Гекки с ним подружатся. Что же касается членства в «Дум-клубе», то над этим надо подумать. Сейчас, к сожалению, я должна идти к гостям. Они важные люди, и, кроме того, я льщу себя надеждой, что они приходят сюда не только ради роботов, но и ради меня.

— Когда мне ждать решения?

— Знаете что… Я пока не уверена, понравится ли моим клиентам, что среди них окажется журналист, да еще такой прекрасный стрелок. Вам не стоит появляться здесь до тех пор, пока не утихнут разговоры о вашем сегодняшнем подвиге. Взамен, я приглашаю вас в гости… Вы удивлены?

Не то слово. Плохо, что она это заметила. Репортеры никогда ничему не удивляются — разве что тому, что их статей никто не читает.

— Я сражен, — признался я. — Когда и где?

— Адрес я вам дам. Приезжайте в субботу, ближе к полудню. Вы свободны в это время?

— Отменю интервью с губернатором. Я уже трижды его переносил, так что ему не привыкать.

— Вот и прекрасно. Не забудьте котенка.

На прощание она протянула мне руку для поцелуя. Кисть едва уловимо пахла жасмином. Перстни я оценил в четверть миллиона.


6

На дне ремонтного дока оставалась небольшая лужа. Ее заполняла вода, продолжавшая вытекать из пробоин в борту «Констанции». Кирилл Хинчин выключил насос и пошел встречать бригаду ремонтников. Во сколько они оценят ремонт? Пять тысяч? Десять? В любом случае поездка на Оркус этой весной отменяется, — он не успеет отработать такую сумму. Если десять, то он точно пропускает соревнования по оркусерфингу, назначенные на конец июня. Может, стоит попытаться уговорить страховую компанию оплатить ремонт хотя бы частично? Хозяин яхты, Стеван Другич, сказал, что уговаривать их бесполезно. У них строгие правила: вышел в море после штормового предупреждения — расхлебывай сам. О штормовом предупреждении Кириллу было известно, но, кроме того, ему было известно, что назавтра Патриция собиралась покинуть Браску. Ради нее он рискнул сплавать в Венецию. «Нет ничего прекрасней Венеции зимой», — сказала она мечтательно. А для двадцатилетнего Кирилла не было никого прекрасней Патриции, — по крайней мере, на этой неделе.

Венеция не произвела на него никакого впечатления. Летом он бывал здесь много раз. Зимой, окутанная туманом, она напоминала ему оставленный актерами театр. Но Патриция была в восторге увидеть Венецию в преддверии Рождества. Они пробыли в городе всего пару часов. Помня о надвигающемся шторме и о том, что для решительных действий у него остается лишь этот вечер, он мягко торопил девушку, объясняя спешку тем, что ее родители, узнав о штормовом предупреждении, станут беспокоиться. На обратном пути Патриция замерзла, но с мостика не уходила. Он дал ей свою куртку. В борт ударила волна, окатив их россыпью холодных брызг. Тогда он поднял ей капюшон, коснувшись ее щеки тыльной стороной ладони. Девушка не отстранилась. Кирилл подумал, что она не заметила этого прикосновения, ибо оно было легким и нежным, — настолько, насколько это возможно при такой волне, и чтобы проверить свое опасение, он извинился, сказав, что коснулся ее щеки невзначай. «Взначай», — улыбнулась Патриция, и он понял, что ЭТО произойдет либо сейчас, либо никогда. Он бросил якорь в ста метрах от причала, сгреб дрожащую Патрицию в охапку и унес в каюту.

«Славно мы раскачали кораблик», — сказала Патриция, едва Кирилл отдышался. В этот момент налетел шквал. Яхту сорвало с якоря и понесло на бетонный причал…

Сейчас Патриция лежит со сломанной ключицей в городской больнице. Он хотел навестить, но ее отец предупредил, чтобы Кирилл держался от его дочери подальше. Они еще подумают, не подать ли в суд. Наверняка подадут — не на Кирилла, конечно, — с него взять нечего, а на фирму по прокату катеров и яхт, принадлежащую, как и этот эллинг, господину Другичу. Кирилл работал у него с весны, планируя скопить денег для поездки на Оркус — планету-курорт, о которой мечтают все земные серфингисты. После Нового года он бы отправился в Австралию для тренировок. В апреле, если все будет нормально, — на Оркус. Но теперь все планы летели к черту.



На следующее утро Кирилл первым делом направился к ремонтному доку. Рабочие должны были быть уже там. Вчера они только завезли инструменты и составили смету. Насчитали восемь тысяч, но сумма может увеличиться. «А уменьшиться?» — спросил Кирилл. «Если ты, парень, не станешь путаться под ногами», — ответил бригадир.

У входа в ангар, внутри которого находился ремонтный док, его встретил Стеван Другич. Кирилл поежился. Он побаивался своего хозяина — крепкого шестидесятилетнего мужчину, с тяжелой рукой, немногословного и подозрительного.

— Я хотел помочь… — Кирилл махнул в сторону ангара.

— Ты уже помог им получить выгодный заказ. Достаточно. Пойдем. — И ни говоря больше ни слова, Другич направился в контору. Кирилл послушно пошел за ним.

— Сегодня я…

— Встань у окна, — не дав Кириллу договорить, приказал Другич. — Лицом ко мне.

Утро было ясным и свежим. Кирилл не удержался и посмотрел на море.

— На меня смотри, — прорычал Другич.

Кирилл повернулся к хозяину и увидел, что тот смотрит не на него, а на экран компьютера, стоявшего на письменном столе. В левой руке Другич держал видеокамеру, направленную на Кирилла, правой водил по клавиатуре. Это продолжалось около минуты; Кирилл продолжал стоять, боясь шелохнуться.

— Приемлемо, — неизвестно по какому поводу произнес Другич и оторвался от экрана. Он вышел из-за стола с большим пакетом в руках.

— Что это? — спросил Кирилл.

— Будешь задавать вопросы, проработаешь у меня до осени.

У Кирилла мелькнула мысль, что в обмен на долг ему предложат что-то не совсем законное. Он уже готовился отказаться.

— Слушаю вас, — сказал он и гордо вздернул подбородок.

Другич вытряхнул содержимое пакета на стол. Сначала выпало черное кашемировое пальто, затем — что-то темное и волосатое. Последними Другич вытащил несколько тюбиков без этикеток.

— Это на себя. — Другич бросил Кириллу пальто. — Это на твою тупую голову…

Волосатым предметом оказался парик с накладной бородой.

Кирилл отступил на шаг.

— Босс, я…

— Не дергайся. Задание простое. Кафе «Дорида» знаешь?

Кирилл кивнул.

— Тогда считай, что половину задания ты уже выполнил. Сейчас ты наденешь все это, и я отвезу тебя… Где остановилось семейство Патриции?

— В «Ядране».

— Значит, в «Лангомаре». Кстати, что их занесло сюда в декабре да еще под Рождество?

— У ее отца какие-то дела на побережье.

— Ладно, это неважно. В гостинице снимешь номер, заплатишь за три дня вперед. Назовешься вот этим именем, — Другич показал Кириллу кредитную карточку, но в руки не дал. — Отдам позже, — пояснил он.

— Что потом?

— Потом ты возьмешь такси и дашь адрес «Дориды». Спокойно войдешь в кафе и скажешь бармену, что двадцать пятого сентября ты заходил к ним, одолжил фонарь, а в залог оставил часы марки «Омега». — Другич вывел на экран снимок часов. — Посмотри и запомни.

— Дорогие?

— Да. Как только часы окажутся у тебя, позвони мне и возвращайся в гостиницу. Я скажу, что делать дальше.

— А если бармен меня не узнает? То есть не примет за того, другого…

— Примет. На всякий случай покажешь ему…

К изумлению Кирилла, Другич вытащил из кармана куртки большой железный гвоздь и несколько серебряных монеток.

— Если бармена не убедит твоя физиономия, то, возможно, убедят эти предметы. Только не переигрывай, понял?

— Понял, — произнес Кирилл неуверенно. — Это законно?

Впрочем, ответ был ему очевиден. Хозяин нахмурился:

— Ты собираешься торчать здесь до осени?

— Вы хотите сказать, что если я все это выполню, вы простите мне те восемь тысяч?

— Даже позволю разбить еще одну яхту, — ухмыльнулся Другич. — Любую, кроме «Сирены».

Сорокафутовая «Сирена» была его гордостью. Кириллу страшно было подумать, что бы с ним стало, если бы он взял для прогулки в Венецию эту яхту. Наверное, Другич заставил бы его ограбить банк.

— Я согласен, — сказал Кирилл.

— Я и не сомневался.

— А фонарь? — вспомнил Кирилл. — Я должен вернуть им фонарь?

— Заплатишь, сколько попросят. Наличные есть?

— Есть.

— Тогда приступим к перевоплощению…

Кирилл принялся натягивать пальто, но Другич сказал, что пальто он наденет в последнюю очередь. Сначала надо состарить Кирилла лет на десять — пятнадцать. Для этой цели была использована мазь из одного из тюбиков.

— Она долго действует? — спросил Кирилл.

— Столько, сколько надо. После дела вымоешь лицо и смажешь кремом против морщин. По дороге я тебе его куплю. На ночь сделаешь маску. Назавтра все следы исчезнут. Чтобы эта мазь быстрее подействовала, — показывая, где мазать, говорил Другич, — надо бы минут на двадцать сунуть твою голову в морозилку.

— Как это? — опешил Кирилл.

— Шучу… Теперь клей…

Кирилл приклеил бороду, надел парик и пальто. Другич попросил его пройтись по комнате.

— Перед окном не маячь, — предупредил он.

Кажется, его все устраивало. Они обсудили детали и отрепетировали поведение Ки рилла в кафе. Затем Другич отвел его в соседнюю комнату и велел ждать примерно час, — столько времени требовалось, чтобы подействовала мазь. Кроме того, Кириллу надо было привыкнуть к новому образу. Закрыв дверь в комнату на ключ, Другич оставил его одного.


В половине двенадцатого Кирилл вошел в кафе. Его колотило от волнения. «В этом гриме, — сказал ему Другич перед расставанием у гостиницы, — твое волнение будет видно только по глазам. Они уже сейчас у тебя бегают. Но ты не бойся. Запомни, ты волнуешься потому, что тебе могут не вернуть дорогие часы. За три месяца их могли пять раз продать и перепродать».

Внутри не было ни одного посетителя. Заметив клиента, бармен перестал убеждать робота-уборщика в том, что красная плитка на полу вовсе не красная, а испачканная и что к вечеру ее нужно сделать такой же желтой, как и большинство остальных. Он взял полотенце и бокал и принялся тереть их друг о друга так усердно, будто до прихода Кирилла кто-то убедил его в том, что от трения бокал изменит прозрачный цвет на какой-нибудь другой.

Кирилл сказал «добрый день» и заказал двойной бурбон. Во-первых, он хотел унять волнение, во-вторых, считал, что, сделав заказ, он расположит к себе бармена. Тот честно воспользовался мерным стаканчиком, чего бы никогда не сделал во время туристического сезона.

Бурбон придал смелости, и Кирилл заговорил о часах. Слушая его, бармен кивал и продолжал натирать все тот же бокал.

«У меня тогда было туго с деньгами, — рассказывал Кирилл, — были только часы и вот это…»

Для начала он выложил на стойку гвоздь. Бармен покачал головой и ответил, что ему нужно посоветоваться с хозяином. «Разумеется», — согласился Кирилл. Бармен оставил в покое бокал и куда-то ушел. Гвоздь остался лежать на стойке рядом с брошенным полотенцем.


Он нисколько не сомневался, что Кирилл говорит правду, но часы находились в сейфе, а ключи от сейфа были только у владельца кафе, господина Петито. Услышав, что объявился хозяин часов, Петито очень расстроился, но, будучи человеком порядочным, решил вернуть дорогую вещь без лишних разговоров. Впрочем, он потребует себе сотню — двадцать за фонарь и восемьдесят за хранение залога. Он открыл сейф, достал часы и уже собрался было передать их бармену, как вспомнил, что на крышке часов выгравирована какая-то надпись. Петито велел спросить у «того типа», что выгравировано на крышке.

— Там, кажется, по-русски, — сказал бармен, — я не знаю этого языка.

— Но он-то должен знать! — резонно возразил Петито.

Бармен кивнул и вернулся в зал. Но спросить о надписи было не у кого. Незнакомец, потребовавший вернуть свою вещь, лежал на полу лицом вниз. Из спины, под левой лопаткой, торчала ручка ножа для колки льда. Робот-уборщик невозмутимо вытирал алую кровь с желтой плитки.


7

«Шеф чем-то расстроен не по твоей вине», — такую характеристику дала Яна утреннему состоянию Шефа. Не спрашивая подробностей, я прошел к нему в кабинет. Шеф наматывал проволочку на палец. Он соизволил поднять на меня глаза только после того, как я дважды поздравил его с «прошедшими» и «наступающими».

— Что бы это значило, — произнес он задумчиво, — k slozheniju vlipajut ne opahivajut.

— Чего?! — изумился я. — Это вы на каком языке?

— Неужели у меня такое ужасное произношение! — обиделся он.

«О, да!» — подумал я, но вслух этого не сказал.

— Шеф, я, кажется, понял. К сложению влипают не… пардон… куда?

— Не опахивают. Я посмотрел в словаре. «Опахать» означает вспахать землю вокруг чего-нибудь. Яна предположила, что это что-то пифагорейское. Но меня смущает слово «влипают», оно из твоего лексикона.

— Из моей кармы, скорее… Однако, вы правы, вместо «не опахивают» я бы употребил «не расхлебывают» или «не отмазываются».

— Ты подразумеваешь, что там есть тире. Но его нет, в этом вся проблема.

— Непростая проблема, — кивнул я, — вы из-за нее лишили Яну каникул? Про себя я не спрашиваю.

Шеф тяжело вздохнул и принялся разматывать проволоку. Я насчитал пять витков — не слишком хорошо для конца года.

— В Браске убили человека… — начал он, и у меня непроизвольно вырвалось:

— … с гвоздем?!

— А ты откуда знаешь?

— Догадался, — соврал я. — Лия, должно быть, огорчится.

— Не думаю. Это был другой человек с гвоздем.

— Сколько же их на свете… Подробности известны?

— В полном объеме, — ответил Шеф и рассказал, как он попросил Стевана Другича, с которым проработал десять лет бок о бок, найти подходящего человека, чтобы забрать из «Дориды» часы, принадлежавшие ЧГ. Фраза, поставившая Шефа в тупик, была выгравирована на крышке часов.

Я спросил:

— Местной полиции известно, что Кирилл Хинчин работал у Другича?

— Да, поскольку им удалось установить его настоящее имя. Другич, разумеется, сказал, что о визите Кирилла в «Дориду» он ничего не знает. По кредитной карточке, которую он передал Хинчину, его не отследят. Будем надеяться, что не отследят, — оговорился Шеф.

— А что по поводу личности убийцы?

— Ничего. Нож для колки льда взяли с барной стойки. Посторонних следов на нем нет. Нет и свидетелей, которые видели, что бы кто-то входил в кафе в то время, когда произошло убийство.

— У кого-то тоже кончились боеприпасы, — заметил я.

— Принесешь чек, оплачу, — буркнул Шеф недовольно, — что ты узнал о Борисовой?

— Сорок один год, из них полгода, как вдова. Ее покойный муж, Игорь Борисов, был президентом фаонского «Роботроникса», ему принадлежало сорок процентов акций компании и «Дум-клуб». В его смерти нет ничего криминального: в девяносто восемь любой может скончаться после неудачной пересадки искусственного сердца. Большая часть его акций отошла к детям от первых двух жен, «Дум-клуб» целиком достался Изиде, она им управляет и, как говорят, успешно. Живет одна в доме, который также достался ей в наследство от мужа. Детей нет, любовники есть или, во всяком случае, должны быть, — например, Олли Брайт, о котором вы, как пить дать, слышали или даже видели. Увлекается какой-то древней эзотерикой, медитирует и посредничает…

— Между кем и кем? — перебил Шеф.

— Этого я не знаю. Она медиум.

— Ах, в этом смысле… Продолжай.

— Продолжаю. Вернее, продолжу — сегодня же. В полдень мне назначено свидание у нее дома.

— Почему днем?

— Шеф, — взмолился я, — мы всего три дня как знакомы.

— Мне не до шуток, — прикрикнул он.

— Вечером она едет в клуб. Там не дадут спокойно поговорить. К тому же, она сама пригласила. Я не напрашивался.

— О чем ты собираешься с ней говорить?

— Пока я всего лишь журналист, пишущий для «Сектора Фаониссимо» о фаонских развлечениях. Если мне удастся произвести благоприятное впечатление, то я стану своим человеком в ее клубе. Когда получу доступ в клуб, осмотрю все терминалы и узнаю, кто навел Филби на Лию.

— Пустая затея, — отмахнулся Шеф, — я не отговариваю, но прошу — не переусердствуй.

— Шеф, вам достаточно приказать, и я оставлю Изиду с носом.

— Боюсь, ты мне этого не простишь.

Если Шеф и боялся чего-либо, то только не этого. Указав ему на неискренность, я удалился.


В квартале богатых особняков бетонная коробка Борисова смотрелась вызовом обществу. Если бы не забор на границе участков, я принял бы ее за фамильный склеп, принадлежащий обитателям соседнего дворца с колоннами.

— Вы пунктуальны, — томно произнесла Изида и повела внутрь дома.

Что это, намек на слишком ранний приход или обычный комплимент? — размышлял я, шагая по яркому шерстяному ковру с высоким ворсом. Изида шла впереди, на ней было полупрозрачное, пастельных тонов сари, сквозь ткань просвечивало трико чуть более темного оттенка. Разобранные на пряди волосы спускались на слегка полноватые плечи. Впрочем, нельзя исключать, что их полнило сари.

Навстречу вышла девушка в скромном платье и белом переднике.

— Я уже закончила, — сказала она, потупив глаза.

— Можешь идти, — отпустила ее Изида.

— Горничная? — уточнил я.

— Да.

Помня, как выглядел особняк с улицы, я подумал, что по окончании траура Изида для начала сменила дизайнера. Восточный ковер из натуральной шерсти, задрапированные в синий шелк стены, горящие свечи в стеклянных колбах, горничная вместо робота, — все вместе это походило на борьбу с технической цивилизацией в некотором, очень условном, но дорогом смысле.

— Здесь всегда так было? — спросил я, обводя глазами вытянутый холл.

— Нет. Хотите увидеть, как здесь было раньше?

— Хочу.

— Смотрите. — Она толкнула дверь в одну из комнат и включила свет. — Кабинет я оставила таким, каким он был при жизни мужа.

Я увидел просторную комнату с пустыми белыми стенами, покрытый серым пластиком пол. Единственное окно было закрыто глухими черными портьерами. Справа от окна стоял письменный стол с компьютером. Экран был погашен, но, судя по индикации, компьютер работал — точнее, он находился в режиме ожидания. Рабочее кресло было придвинуто вплотную к столу. У боковой стены стоял жесткий кожаный диванчик, и возле него — небольшой стеллаж, переполненный кипами бумаг и журналов.

— Он не любил бумажные книги, — сказала Изида, заметив, что я разглядываю стеллаж. — Он говорил, их печатают честолюбцы, а читают — снобы, которые думают, будто слово можно держать в руках, как вещь.

— Как хватать за язык? — предположил я.

— Да, наверное, он это имел в виду, — ответила она с загадочной полуулыбкой.

Мы вышли из кабинета, прошли мимо трех запертых дверей, что срывалось за ними, мне не показали. В начале холла я заметил по-женски изящную вазу с засохшими цветами фаонского трока. Когда я заметил такую же вазу в конце холла, я не удержался и спросил, указывая на вазу:

— Может, поменять на живые?

— О, вы не понимаете. В живом есть смерть. В смерти — вечность. Засохшие цветы — это остановившееся время. Я не хочу, чтобы сквозь мой дом время текло, как ему вздумается… сюда, — она встала сбоку от высокого проема с аркой, проем прикрывали бархатные портьеры.

Я их раздвинул и прошел в комнату. После полумрака холла мне показалось, что комната в огне: шелк на стенах полыхнул оранжевым и алым, свечи в колбах и чашах стояли вдоль стен через каждые полметра, на потолке и полированном полу суетились огненные зарницы. Из мебели в комнате была только шкура, которую когда-то носил тигр.

В углу, в опасной близости от свечи, я увидел внушительную стопку старинных книг. Поинтересовался:

— За что вы их здесь свалили?

— Они нужны мне для медитаций.

Как тут было не осмотреть корешки!

Тантры-мантры и прочее в том же духе. Впрочем, не все названия я разобрал. Часть книг была на латыни, греческом и…

— Санскрит, — подсказала она.

— Вы и на нем читаете?!

— Со словарем, — она усмехнулась, — нет, это священные книги. Я впитываю их кончиками пальцев.

Я чуть было не спросил про Брайля. Наверное, спросил бы, если бы не заметил одну книгу на русском. Какой-то Рерих.

— А этого чем вы впитываете?

— Глазами, без словаря.

— Неужели? Тогда это что? — Снизу стопки я вытащил объемный том форматом в четверть листа. Остальные книги едва не завалились.

— Толковый словарь, не параллельный. Теперь подсуньте обратно.

Открыв книгу, я убедился, что поймать ее на слове мне не удалось. А раз так, то я обязан был возвратить книгу на место. Я начал разбирать стопку, но Изиде не понравилось, как я обращаюсь с книгами, и мне велели остановиться.

— Садитесь, — указала она на тигриную шкуру. — Я сейчас приду.

Я изобразил позу лотоса, как умел, она вышла, но тут же портьеры зашевелились вновь, и в комнату вошли две кошки — черная и белая, обе — с короткой ухоженной шерсткой и обе в золотых ошейниках. Они удивленно переглянулись, затем приблизились — сначала белая, следом — черная, и улеглись на шкуре поодаль от меня.

— Вы хоть знаете, на ком лежите? — спросил я кошек.

Черная подняла голову и посмотрела на белую. Та что-то промурчала. Я потянулся к черной, чтобы погладить, но она брезгливо увернулась. Белая приподняла голову и подобрала лапки.

— В следующий раз приду с вапролоком, — пригрозил я им.

Вапролоки питаются шнырьками. Шнырьки же размером с небольшую кошку, и вапролоки их иногда путают.

Изида вернулась с деревянным подносом на коротеньких резных ножках. На подносе дымился кофейник, две металлические чашки имели вид скорее музейный, чем столовый. Поднос она поставила между нами, ловко высекла огонь из перстня на среднем пальце правой руки и подожгла четыре курительные палочки, воткнутые по углам подноса. Запахло чем-то приторным.

— Я добавила бальзам на ауранских травах, — сказала она, разливая напиток.

Судя по его запаху, почву на Ауре удобряли полиэфиром и бензином.

— Сами собирали? — спросил я, разглядывая рисунок на черной глазури. Узкой лентой глазурь покрывала чашку с наружной стороны.

— Травы? Нет… Вы пейте, пустую чашку разглядывать удобнее, — посоветовала она.

Я сделал глоток. Нормально, но не тот случай, чтобы попросить рецепт.

Она подозвала кошек. Те охотно откликнулись на призыв, обошли ее с двух сторон и стали синхронно тереться о колени — они будто исполняли какой-то ритуал.

— Ошейники им не мешают?

— Гекки капризничает иногда, — и она погладила черную кошку. — Софи привыкла.

— Софи, стало быть, мудрая. А Гекки какая? Капризная?

— Гекки — уменьшительное от Гекаты, так звали властительницу ночных кошмаров.

— Если мне не изменяет память, Изида тоже имя не простое. Над чем властвуют изиды?

Она воздела руки над головой и нараспев проговорила:

— Я Исида богиня, владычица слов власти, творящая магические действа, и все, что произносит мой голос, есть чарррыыы… ы, — добавила она еще одно «ы» и рассмеялась, обратив страшное признание в шутку. — Вы принесли богине котенка?

— Жертвенного?

— Нет. Для гольфа.

По дороге к Изиде я заехал в магазин сувениров и купил брелок, который вполне годился для «кошачьего туалета».

— Это не котенок, — разочарованно произнесла она.

— А кто же?

— Медведь-коала.

Шпионы проваливаются на пустяках. Я поспешил отшутиться:

— Придется переименовать игру. Или приучить меня к новой. С роботами воевать, например.

— Хотите, я вам погадаю, — неожиданно предложила она, — и карты скажут, что с вами делать.

Я кивнул:

— Если это поможет.

Она сходила за картами. Зачем-то принесла кусок мела.

— Надо подготовить место. — С этими словами Изида сдвинула кофейник и чашки на одну сторону подноса и на освободившемся пространстве начертила более-менее правильный пятиугольник.

Так и есть, подумал я, без магических фигур — никуда.

— Теперь мы найдем вашу карту. Вы у нас будете Пажом посохов. Паж посохов — это молодой мужчина, пока не обретший свое место в жизни, умный, но неопытный.

Мою карту она нашла в два счета. На карте был изображен босоногий юноша в бронежилете, с глуповатым видом он ощупывал длинным шестом почву под ногами.

— Спасибо, — вяло поблагодарил я. — Вообще-то, я полагал, что карты выбирают наугад.

— Картам нужно указать на того, чей путь им предстоит открыть. Ваша карта ляжет в середине фигуры. Я выложу еще пять карт. Они предскажут вам ваше будущее, — и она начала быстро тасовать колоду. Пальцы у нее были толстые и, вдобавок, коротковаты. Длинные ногти цвета черного жемчуга с рисунком в виде паутинки их несколько удлиняли. Перстни, нанизанные по два — по три, искрили с частотой и яркостью стробоскопа. Завороженный блеском сапфиров, изумрудов и рубинов я не сразу отреагировал.

— Нет уж, только не это! Будущее хорошо тем, что оно неизвестно.

— Это будет поправимое будущее.

— Другое дело. Сдавайте.

На верхний (если смотреть от нее) угол пятиугольника легло колесо с семью спицами, прикрепленное вертикально к деревянному столбу, в целом — похоже на ветряной двигатель. Сверху на колесе восседал Сфинкс — его я, разумеется, узнал. Сфинкс повернулся к нам боком и профилем напоминал Изиду.

— Колесо Фортуны, — пояснила она. — Неплохое начало.

Я взял карту и принялся рассматривать двух персонажей, застрявших в спицах колеса Фортуны. У того, что слева, присутствовал змеиный хвост, у правого — собачья голова.

— Кто они?

— Змей Тифон и бог Анубис, покровитель мертвых. Колесо возносит Анубиса и низвергает в пропасть Тифона.

— То есть вращается оно против часовой стрелки?

— Получается, что так. Ведь Сфинкс идет вперед, слева — направо.

Логично. Сфинкс обязан шагать вперед. Для нас вперед — это слева — направо, следовательно, колесо вращается против часовой стрелки. Противоречий в ее объяснении я не нашел, да и сама карта меня устраивала.

Следующую карту она поместила в правый от Фортуны угол. Картинка была так себе. Молния рассекла зигзагом каменную башню, из горящих окон падали люди с абсолютно индифферентными лицами.

— Можете не комментировать. Сводки новостей я просматриваю регулярно и про метеорит уже слышал. Думаете, он не промахнется?

— Башню наших страхов и сомнений еще называют Богадельней. Подумайте, карты заменяют не сводки новостей, а наше внутреннее око, если оно спит.

Я позволил себе намекнуть:

— Богадельня — это в том числе и больница?

— Если вы о моем муже, то госпиталь, это его прошлое, а не ваше будущее, — отрезала она.

Третья карта была вроде бы ничего. Ее положили под Башней. Бородатый брюнет стоял перед каменной конторкой, в правой он держал молоток, а в левой…

— Что у него в руке? Случайно, не гвоздь?

— Гвоздь? Нет, что вы, это Мудрец, а не плотник. В руке у него резец.

Я попросил прояснить значение карты. Не поумнею ли я часом? И когда, если не секрет, это произойдет?

— Может и не произойти, — утешила Изида, — ведь я предсказываю поправимое будущее.

— Мечите дальше.

Изида продолжила заполнять пятиугольник по часовой стрелке. Карта с девятью серебряными монетами на фоне рассвета легла по соседству с Мудрецом.

Черт, у Человека с Гвоздем тоже были серебряные монеты! А Шеф еще сомневался, стоит ли сюда идти.

— Деньги, — пробормотал я, ну что ж, тоже неплохо…

Изида снова меня разочаровала:

— Девятка динариев предрекает дальнюю дорогу.

— Понятно, для чего пажу посох. Раз девять, значит — дальняя. А если бы выпал только один динарий, то это бы означало одну поездку на «трубе».

— Один динарий, то есть Туз динариев означал бы, что удача сама идет к вам в руки, за ней не нужно было бы ехать даже на «трубе».



— Хорошо. Кладите последнюю. Посмотрим, куда заведет меня дальняя дорога.

Кто б мог подумать, что все закончится так плохо: прилично одетый мужчина висит вниз головой; веревка, завязанная бантиком, опутывает его левую ногу, другой конец привязан к перекладине меж двух осин.

— «Лё пендю», — прочитал я подпись внизу карты. — Почему не «Фёдор»?

— Не пугайтесь, это Повешенный, — произнесла она совершенно будничным тоном.

Ничего себе, утешение. Переход от Мудреца к виселице не лишен смысла:

— М-да, многие знания, многие скорби.

— Вы неправильно поняли, эта карта вовсе не дурной знак. Вам предстоит найти решение сложной задачи. Но прежде вам придется изменить свой взгляд на вещи, абсурдное станет реальным, а то, во что вы верили, оборотится к вам своей нелепой стороной, которую вы раньше не замечали.

— В таком положении, — я указал на Повешенного, — всё предстает в несколько ином свете. Но какой ценою!

— Цена может быть высокой, — покивала она. Мол, меня ждет «саспэнс» в любом смысле слова.

— Итак, госпожа Изида, ваш диагноз?

Изида провела изумрудным перстнем от Колеса Фортуны к Башне, от нее — к Мудрецу, и так далее, пока не вернулась вновь к Колесу Фортуны. Сейчас скажет, что круг замкнулся.

— Судьба переменчива, — против ожидания огорошила она меня. — Принявшего ее подарок без благодарности ждет смерть, разум не всегда логичен. Не будем путать с ним мудрость, которая поможет сократить дальний путь и сделать в конце него правильный выбор.

Дважды два — четыре, сто интермарок — не деньги, е равно эм-це-квадрат, — мысленно продолжил я.

— Если бы вы гадали себе, какую карту вы положили бы в центр?

Изида рассыпала колоду и указательным пальцем выдвинула неплохую карту: симпатичная дама, прической схожая с Изидой, играла на каком-то струнном инструменте, под ее музыку танцевали звезды, орлы, быки и львы.

— Мир, — коротко прокомментировала она.

— Ни больше, ни меньше, — покачал я головой. — А почему?

— Не знаю. Ее выбирала не я. — Она показала мне за спину. — Посмотрите туда. Что вы там видите?

Я посмотрел. На эту странную скульптуру я обратил внимание сразу, как вошел, но принял ее за своеобразный светильник: белая керамическая полусфера с неровными, как бы отколотыми краями стояла вертикально на ребре; внутри полусферы горела свеча в низком стеклянном стаканчике. Теперь, приглядевшись внимательней, я заметил, что в полусфере вырезаны два отверстия — одно в форме мужчины, другое — в форме женщины. С внешней стороны полусферы было прилеплено что-то вроде ручки, как я понял — полой внутри. Концы ручки накрывали оба отверстия, поэтому ручка образовывала подобие тоннеля, соединявшего отверстия с внешней стороны полусферы. В местах соединения с полусферой сечение ручки повторяло контуры соответствующего отверстия. К ручке, примерно посередине, примыкало несколько трубок разного диаметра. Их свободные края были сколоты — трубки словно должны были идти к отколотой части сферы — к другим отверстиям в форме мужчин и женщин.

Чтобы разглядеть скульптуру в деталях, мне пришлось встать с тигриной шкуры и подойти поближе. Все сооружение было около полуметра высотой. Закончив осмотр, я вернулся к Изиде.

— Ну и?

— Вирадж. Этот светильник символизирует Вирадж — Единый Космический Разум, его устройство. Людские разумы соединяются в трансцендентном эмпирее. Поэтому мы в большей степени зависимы друг от друга, чем это кажется большинству людей. Ощущение независимости исходит не от недостатка связей, а от их избытка — так, как иногда человек чувствует себя одиноким в толпе. Вам понятно?

— Квазиабсолютно, — ввернул я ларсоновское словечко. — Что-то похожее я видел на представлении у одного фокусника. Два случайно выбранных зрителя выходят на сцену, где стоят две одинаковые корзины с разноцветными шарами — черными, белыми, красными… Выбранные зрители наугад, каждый — из своей корзины, достают по шару, и шары оказываются одинакового цвета. ЭПР-фокус называется — вроде как еще Эйнштейном придуман был в двадцатом веке.

— Никогда не слышала о таком фокусе, но раз сам Эйнштейн…

Быстрым рывком она поднялась на ноги, прогнулась, распрямляя спину, затем подошла к светильнику «Вирадж» и встала так, чтобы свет падал на нее сзади, и, стало быть, я мог разглядеть контуры ее фигуры сквозь сари.

— Скажите, только честно, мне идет трико?

— Эээ, ммм, — мычал я, озадаченный требованием отвечать честно.

— Я все поняла, можете ничего не говорить, — и с обиженным видом она отвернулась.

— Давайте я спрошу, кто круче — я или Олли Брайт, и мы будем квиты, — предложил я миролюбиво.

Она обернулась и, сдерживая улыбку, проворчала:

— На вас невозможно обижаться. Забудем.

Тем не менее, аудиенция была испорчена. Изида сказала, что ей пора собираться в «Дум-клуб». Провожать ее не надо, над моим членством в клубе она подумает и, разумеется, учтет то, что сказали ей карты.


8

— Уверен, — сказал я Шефу, — она примет меня в клуб.

— С чего ты взял?

— Она ничем не рискует. Мне предстоит дальняя командировка, во время которой меня подвесят за ребро. Члены клуба почтят мою память залпом из маркеров. Ночное небо украсит облако светящейся краски. Интересно, какой цвет они выберут.

— Нарисуй, как лежали карты. — Наверное, моя болтовня ему надоела.

Я нарисовал — без картинок, но с подписями.



Условный переход (Дело интуиционистов)

Не обошлось без претензий.

— Твой пятиугольник неправильный, — заявил Шеф.

— Принято, — кивнул я, — Яна, твоя очередь.

— Ты забыл провести диагонали. Изида начертила пентаграмму — пятиконечную звезду, получающуюся, если провести диагонали в правильном пятиугольнике. Самая известная магическая фигура. Она представляет руки, ноги и голову человека.

— Отклоняется. Звезд не было. Никаких. Шеф, я правильно сделал, что не предъявил ей для опознания портрет ЧГ?

— Правильно. Если гвозди и динарии связаны с чем-то незаконным, то она запросто могла его не узнать. Проверить ее слова мы не можем. Если же закон не нарушен, то нас это вообще не интересует.

Помолчав немного, он сказал, что должен обдумать одну идею. Пока он думает, нам с Яной следует разгрести те дела, которые должны быть разгребе… как же он это сказал?.. по смыслу — погребены до конца года.

В восьмом часу вечера я зашел к нему, чтобы уточнить кое-какое захоронение. Яна уже была там.

На экране с диагональю шесть метров крутился прозрачный цилиндр, внутри него прыгали и толкались пронумерованные шары. Цилиндр остановился, самый шустрый шар выскочил через отверстие в цилиндре и покатился по длинному желобу.

— Шестьдесят шесть! — воскликнула Яна до того, как шар остановился.

— Девяносто девять, — объявил ведущий лотереи.

— Как они это определяют! — возмутилась она. Шеф объяснил:

— Шестерки зеленые, девятки коричневые.

— Какая я все-таки невнимательная, — поспешила обвинить себя Яна. Ей не хотелось, чтобы это сделал я или Шеф.

— Не расстраивайся, ты в первый раз смотришь запись, а я — в пятый.

— Кто выиграл-то? — спросил я.

— Пол Мосс, — буркнул Шеф и остановил картинку. — Интересно, кто-нибудь из наших играет в эту ерунду… — И он вопросительно посмотрел на меня.

Я помотал головой:

— Не играю.

— Почему?

— Не играю, потому что не верю в удачу, которая свалится на меня без того, чтобы не сломать мне пару ребер.

— Это легко устроить, — встряла Яна, — у меня есть знакомый, у которого черный пояс по какому-то восточному рукоприкладству… не помню точно название, но тебе это не важно, ты у нас даже правую редко в ход пускаешь, бережешь для ложки, наверное…

— Он ест руками, — заметил Шеф как бы между прочим.

— Точно, я и забыла… Ну, так вот. Я подговорю его купить лотерейный билет, а ты этот билет у него отнимешь. Гарантирую, билет окажется выигрышным.

— Перестань провоцировать Федра, — предостерег ее Шеф, — а то он найдет себе более прибыльное занятие, чем работа в Редакции.

Но Яну несло:

— Конечно, найдет. Я уже вижу заголовки криминальных новостей: «Фаон-Полис в панике, неизвестный маньяк отнимает лотерейные билеты у восточных рукоприкладцев, полиция бессильна…». Страшное дело! Виттенгер сойдет с ума. Но не бойся, Федр, мы тебя не выдадим.

Шеф приказал Яне сгинуть. Девушка, хихикая, убежала делиться своими планами насчет меня с Ларсоном. Я, как видите, не проронил ни слова.

— Займемся делом, — сказал Шеф, перетасовывая колоду карт таро.

— Сдавайте, — откликнулся я.

Шеф сдал мне те же карты, что и Изида. Я заметил:

— Стало быть, гадание — это настоящая наука, так как повторный эксперимент дал тот же самый результат. Воспроизводимость в опыте, по словам Ларсона, это первый признак научности.

Шеф постукивал по кончику носа согнутой углом проволочкой. Глаза у него были прикрыты.

— Паж посохов, Колесо Фортуны, Башня, Мудрец, Девятка динариев, Повешенный, — бормотал он, отмечая каждое название ударом проволочки по носу.

Приоткрыв глаза, он взял карту Колесо Фортуны и поместил ее под настольную лампу.

— Ведущий розыгрыша лотереи, — проговорил он, рассматривая карту, — назвал лототрон «колесом Фортуны».

— Ого!

— Это еще не «ого». Он назвал его «колесом» не в этой передаче, — Шеф кивнул на замершую картинку, — а в прошлой, то есть две недели назад. В передаче, которую Мосс смотрел перед смертью, ведущий сказал, цитирую: «Посмотрим, улыбнется ли Фортуна кому-нибудь на этот раз». Любопытно, да?

— И не только это. — Я пододвинул к нему Мудреца и Девятку динариев.

— Вот и я о том же. Резец в руках мудреца похож на гвоздь. У Человека с Гвоздем борода, как у мудреца на карте, и сколько-то серебряных монеток, похожих на динарии.

— Как я и сказал, гадание на таро — это наука.

— И кое-кто, — подхватил Шеф, — ею очень здорово овладел.

— Но почему Изида показала их именно мне? Теперь мне кажется, что она приглашала меня только для того, чтобы погадать на таро. Если они действительно что-то значат, то какой смысл показывать их первому встречному? Шеф, по-моему, ей известно, что я детектив и что нас интересует ЧГ.

— Откуда ей это известно?

— Возможно, от Филби.

— То есть, она и есть тот клиент, который нанял его для слежки за Лией.

— Скорее всего. Хотя это глупо, давать подобное задание со своего терминала.

— Согласен, глупо. Поговори еще раз с Филби.

Вняв моим доводам, Шеф позволил отложить допрос Филби до воскресного утра. Детективу нездоровилось, однако он сразу заявил, что не станет говорить со мной ни за какое пиво. Я ответил, что так я и думал, поэтому и не принес ему ничего укрепляющего.

— Зачем тогда приперся? — обозлился Филби.

— Сегодня мы построим беседу по-другому, — сказал я и приковал его к креслу. После этого я пригласил эксперта из Отдела Информационной Безопасности, — он, пока я производил разведку, караулил у входа. Эксперт взялся за компьютер. Филби изрыгал проклятья, но быстро охрип. Последними его словами было:

— Говорите, что вам от меня надо.

Я дал ему воды и объяснил суть наших претензий. Он поклялся, что перейдет на кефир, если сказал обо мне кому-нибудь хоть слово. В компьютере не нашлось доказательств того, что он врет. Но было бы странно, если бы он их хранил в незакодированных файлах. Как ни жаль, но пришлось оставить Филби в покое.

Через десять минут после ухода я вернулся, чтобы отцепить детектива от кресла.


Есть ли у Шефа нюх на преступников, это вопрос спорный. Но то, что у него абсолютный нюх на перспективные дела, не вызывает никаких сомнений. Узнав, что визит к Филби окончился безрезультатно, он поднял проволочку и сказал:

— У нас мало фактов. Чтобы продолжать их искать, необходим стимул. Поэтому нам нужен большой и жирный клиент.

Яна и Ларсон разразились аплодисментами.

— А Лию куда? — спросил я.

— Обезвредь ее видеофон и скажи, пусть сидит тихо и не высовывается. Это дело для настоящих профессионалов.

Из всех присутствующих я знал только одного такого.


9

Старший менеджер отдела продаж концерна «Роботроникс» Бен Уайли спешил на встречу с клиентом. Встреча должна была состояться за ланчем, в небольшом индийском ресторанчике на окраине Санта-Клары. Уайли спустился в подземный гараж, вывел кар и направился в сторону Санта-Клары по Ист-Хомстед-роуд, имея в виду не пропустить поворот на Тантау-авеню. Калифорнийское солнце прогрело воздух до плюс восемнадцати по Цельсию. (По этому поводу любой фаонец вздохнет с завистью: «Нам бы вместо лета их зиму»).

Следуя за «хондой» Уайли на минимальной дистанции, Стеван Другич не имел ни малейшего понятия, кто сидит рулем. Ему это было неважно. Другич довел «хонду» до ресторана, дождался, когда водитель и еще один тип сделают заказ, вылез из машины и пересел в «хонду».

Что общего между Стеваном Другичем и электронным сторожем в подземном гараже концерна «Роботроникс»? Им обоим нет дела, кто управляет машиной, лишь бы она имела соответствующий допуск. Другич остановил «хонду» на прямоугольнике с номером 134. Это было ее постоянное место парковки, о чем Другич узнал из карточки, прикрепленной к лобовому стеклу. Когда спустя три часа «хонду» найдут на ее обычном месте, начальник господина Уайли, уже извещенный о том, что у его подчиненного угнали машину, посоветует ему обратиться к врачу по поводу провалов в памяти.

Из гаража Другич проник в вестибюль, оттуда прошел в лифтовый холл и поднялся на двадцать второй этаж. Не знаю, то ли он действительно сумел правильно выбрать время, то ли ему просто повезло, но все служащие, способные преградить путь к президенту «Роботроникса», были на ланче. Юная девица за шестиметровой стойкой из голубого мрамора умела нажимать кнопку вызова охраны, но не более того. К тому времени, как она попала в нее пальцем (сломав два ногтя — один о кнопку, другой случайно), Другич уже находился в кабинете президента и протягивал ему визитную карточку частного детектива, придуманную и отпечатанную накануне.

Сцену знакомства я опущу, так как сведения о ней не вызывают у меня доверия. Другич, например, уверяет, что президент сдался быстрее, чем замок «хонды», и что стоило бы ему только захотеть, как тот, в костюме Человека с Гвоздем, отправился бы обшаривать все калифорнийские ломбарды, после чего, при условии, что президент вернется живым, мы бы занялись импортом золотых часов на Фаон. Охранник же Хорн считает, напротив, что только доброта его босса помешала ему свернуть Другичу шею. Хорну я доверяю не больше, чем Другичу, потому что журнал «Форбс», перечисляя всевозможные достоинства президента «Роботроникса», ни словом не обмолвился о его доброте, зато особо подчеркнул силу воли, что, в свою очередь, противоречит рассказу Другича.

Как бы то ни было, но президент согласился уделить Другичу десять минут для разговора с глазу на глаз, — такое условие поставил бывший детектив.

Заметив, что в десять минут они не уложатся, Другич показал Гарри Чандлеру (так звали президента) две газетные заметки. В одной речь шла об убийстве в кафе «Дорида», в другой — об убийстве в мастерской на Фаоне. Чандлер просмотрел их по диагонали и сказал, что не понимает, как это может его касаться.

— На ваше счастье, — с покровительственной интонацией ответил Другич, — из них действительно не следует, что концерн, который вы возглавляете, имеет отношение к этим убийствам. В противном случае, на моем месте сидел бы сейчас какой-нибудь высокий чин из бюро расследований. Кроме него к вам бы нагрянули господа из комиссии по защите прав потребителей и еще человек сто адвокатов с исками от ваших покупателей. Ваш кабинет, такой огромный, и тот не сумел бы вместить всех, кто захотел бы обсудить с вами эти убийства.

По настоящему Чандлер занервничал только при слове «адвокаты». Президент прикидывал, сколько они готовы заплатить — неважно за что, важна сумма, которую они могут позволить себе кинуть в пасть этим хищникам. Однако он ничем не выдал волнения.

— Восемь минут, — постукивая по наручным часам, вымолвил он.

— На самом деле семь, — сделал уточнение Другич, — спасибо за лишнюю минуту. Ваша щедрость говорит о том, что вы настроены по-деловому. Не попросить ли нам принести чего-нибудь выпить?

— Кэтрин, бокал содовой для гостя, — не нажимая никаких кнопок, сказал Чандлер куда-то в пустоту.

— Ну что ж, — усмехнулся Другич, — содовая, так содовая. С вашего позволения я продолжу. В заметках, которые я показал вам, ничего не сказано о том, что в обоих случаях свидетелем преступления оказался робот, произведенный компанией «Роботроникс-Фаон», которая входит в ваш холдинг. Как вам известно, бытовые роботы хранят в памяти всё, что видят…

— Зависит от настроек, — быстро возразил Чандлер.

— Конечно. Для экономии памяти время хранения может быть ограничено одними сутками или одним месяцем — по желанию владельца. Но в данном случае роботы обязаны были хранить в памяти ту часть видеоинформации, что приходится на время убийства. Однако когда полиция стала просматривать запись, обнаружилось, что эта часть памяти стерта. Кто-то или что-то заставило робота забыть увиденное. Это большая потеря для полиции.

— И нас теперь обвиняют в том, что роботы не могут выступить в суде в качестве свидетелей?

— Нет, все гораздо хуже. То, что было потерей для полиции, стало спасением для вас.

— Неужели? — вздернул брови Чандлер.

— Да. Если бы память сохранилась, то стало бы ясно, что и Пола Мосса, и Кирилла Хинчина убили роботы.

У Чандлера дернулись плечи. Другич внимательно следил за его лицом, но тут в кабинет вошла та самая девица, которая, благодаря Другичу, сломала два ногтя. Она поставила перед ним стакан воды, вопросительно посмотрела на шефа, тот мотнул головой, и она ушла. «Сам виноват, — корил себя Другич, — ведь мог же сообразить, что воду принесут в самый неподходящий момент».

После ухода секретарши выражение лица у президента было таким, будто Другич — сто первый шантажист, посетивший его в это утро.

— Как в хорошем ресторане, — пробормотал бывший детектив, — стакан воды ждешь полчаса…

— Что еще? — Так, наверное, спросили бы горничную в отеле, которая, уже получив чаевые, все еще не уходит.

— Вам этого мало? — удивился Другич. — Тогда, пожалуйста: мы уверены, что последуют новые убийства. Кто знает, может, в роботе произойдет какой-нибудь сбой, и память об убийстве не сотрется полностью. Вы собираетесь ждать или как?

— Я жду доказательств.

— Во-первых, идентичность случаев. И там, и там убийца использовал в качестве орудия предмет, случайно оказавшийся под рукой. И там, и там присутствует робот, изготовленный вашей фирмой. Память роботам стерли одинаковым способом и одинаково точно — только сцену убийства. Будь убийцей человек, ему было бы проще полностью уничтожить память робота, но и эта манипуляция требует определенного времени и определенных навыков. В кафе у убийцы не было времени совсем. Также отпадает версия, что в обоих случаях действовал один и тот же человек, поскольку между убийствами прошло всего шестьдесят часов — немыслимо, чтобы за это время кто-то успел добраться от Фаон-Полиса до Браски. Жертвы никак не связаны друг с другом. Не найдено никаких следов пребывания посторонних на месте преступления. Во-вторых…

— Подождите. — Чандлер заново просматривал заметки об убийствах. — Здесь сказано, что на Фаоне убийца найден. Рашель Мосс, жена убитого. Есть и мотив, и улики…

— А вы хотели бы вместо «Мосс» увидеть «Краб»? Так, к вашему сведению, зовут фаонского робота. Как говорится, полиция не сидит сложа руки. Подвернулась жена, взяли жену. Подвернулись бы вы, поверьте мне на слово, взяли бы и вас.

Это он, конечно, погорячился. Людей такого ранга, как Гарри Чандлер, нелегко обвинить в убийстве из-за каких-то пятисот тысяч, тут нужен мотив поувесистей.

— Хорошо. Что во-вторых?

Другича начинало бесить спокойствие президента.

— Во-вторых, вы должны отдавать себе отчет в том, что факты, являющиеся доказательством для вас, лица, прямо скажем, заинтересованного, уж тем более будут доказательством для полиции. А уж вашим конкурентам только дай повод! Поэтому решайте, собираетесь ли вы провести собственное расследование или оставляете все полиции.

— Предположим, что мы действительно начнем расследование. Вам-то что с того? Каковы ваши требования?

Другич отчеканил фразу, приготовленную одновременно с визитной карточкой детектива:

— Расследование вы поручите нам и только нам.

— Кому это вам? — спросил Чандлер напряженно, поскольку ему с трудом верилось, что его не собираются шантажировать. Он заглянул в визитную карточку. — Ваше агентство находится в Браске?

— Я там живу. Детективы, которые буду работать вместе со мной, имеют штаб-квартиру на Фаоне.

Штаб-квартира. Хорошее слово, надо запомнить. «Где Шеф?». «В штаб-квартире». Яна — штаб-квартирьер, я — штаб-квартирант, Ларсон… Потом придумаю.

— К руководству фаонского «Роботроникса» вы обращались? — поинтересовался Чандлер.

— Нет. Мы посчитали разумным обратиться непосредственно к главе холдинга.

— Чтобы выставить более крупный счет?

— В том числе. — Признание, рассчитанное на то, чтобы показать, что мы с ним из одного теста.

— И каков он будет?

— Достаточно крупный, дабы вы не подумали, что мы преследуем какие-то иные, скрытые, цели.

Чандлер сделал вид, что эта весьма расплывчатая формулировка мгновенно преобразилась в его мозгу во вполне определенное число — определенное с точностью до цента.

— По этому поводу я не питаю никаких иллюзий. Вы, наверное, уже присмотрели себе какую-нибудь очередную яхту?

Эта осведомленность ничуть не удивила Другича. Ведь он назвался своим настоящим именем, а найти локус с рекламой его эллинга ничего не стоит — на то она и реклама, чтобы ее легко находить. Пока они разговаривали, охрана поискала «Стевана Другича» на накопителях и передала полученные сведения на стол президенту (поверхность стола служила одновременно экраном).

— Думаю, вы подарите мне свою, — с теплотой в голосе ответил Другич.

— Сколько человек знают об этом деле? — поморщившись, сменил тему президент.

— Пятеро, включая меня и исключая вас.

— Вы планируете увеличить число участников?

— Только если вы захотите привлечь своих людей. Среди нас нет специалистов по робототехнике. Обращение к независимым экспертам, на наш взгляд, чревато утечкой информации. Привлечение инженеров из «Роботроникс-Фаон» имело бы смысл, если бы мы обратились не к вам, а к их президенту. Он назначен по вашей рекомендации, поэтому вам не составит труда убедить его оказать нам содействие.

— Вы рассуждаете разумно, — кивнул Чандлер, — я подумаю над кандидатурой эксперта. Если сочту нужным, я проинформирую руководство фаонского «Роботроникса». В настоящий момент я не вижу в этом необходимости. Признайтесь честно, для чего вы сказали, что последуют новые убийства? Чтобы напугать меня?

— А я вас напугал?

— Вы не ответили…

— Считайте, что это интуиция.

— Но на чем-то же она основана?

— Как всякая интуиция — на опыте.

По мнению Другича, тройной уход от ответа уже должен был указать Чандлеру на то, что правды он не услышит и что, продолжая настаивать, он лишь выставляет себя дураком. Президент, как опытный дипломат, догадался об этом с первого раза, то есть после первого «ухода», но виду не подал, поскольку, опять-таки, был очень опытным дипломатом.

— Это не ответ, — заметил он, — не хотите же вы сказать, что вам уже доводилось сталкиваться с роботами-убийцами.

— Нет, но перед моими глазами прошло достаточно людей-убийц.

С президента тоже было достаточно.

— Ладно, оставим это. — Он посмотрел на настольные часы, имитировавшие солнечные. — К сожалению, в ближайшие несколько часов я буду действительно занят. В любом случае, бар на одиннадцатом этаже к вашим услугам. За счет компании, разумеется. К шести я обещаю освободиться. Вас это устраивает или перенесем встречу назавтра?

— Полностью устраивает. Охрана меня пропустит?

— Я так понял, что у вас уже есть пропуск…

— Он был одноразовым.

— О’кей, я дам соответствующие распоряжения.

— Прикажите оставить постоянный, — посоветовал Другич во время прощального рукопожатия.

С президентского этажа он спустился на одиннадцатый, взял в баре бутылку «Шато-Петрус» пятнадцатилетней выдержки (двадцатилетней, как он просил, там не оказалось, или Чандлер запретил ее выдавать) и вернулся в отель. Через час он отправил Шефу отчет о первой встрече с Гарри Чандлером. В конце он приписал, что если от него не поступит сообщения, отмеченного девятью часами калифорнийского времени, то, следовательно, он разделил судьбу тех многих шантажистов, кому клиент оказался не по зубам. Душеприказчиком он назначил Шефа, ангелом-мстителем — меня. Не знаю, как Шефу, но мне это польстило. Опять-таки, я давно не был в Калифорнии.

Закончив с отчетом, Другич отправился побродить по магазинам. Два комика следовали за ним по пятам. Другич не стал от них отрываться.


Президент находился в кабинете не один. Рядом с ним, за большим столом для переговоров, сидел совершенно лысый господин сорока с чем-то лет, с огромным лбом, узким, едва заметным, подбородком и внимательными серыми глазами. На его лице был написан IQ за двести. «Эксперт», — догадался Другич.

(Однажды Шефу вздумалось проверить индекс интеллекта своих сотрудников. Увидев, сколько набрали Яна с Ларсоном, я решил не позориться и удрал в отдел спецтехники тестировать новый бронежилет. «Зачту, если протестируешь заодно и каску», — крикнул Шеф мне вдогонку.)

Чандлер их представил. Эксперта звали Тим Гроссман, президент ему полностью доверял.

— Я уже ввел доктора Гроссмана в курс дела, — прибавил Чандлер, чтобы Другич понял, почему Гроссман не подал ему руки.

— Да, — кивнул Гроссман, — и нахожу обвинения господина детектива лишенными какого-либо смысла. Но раз уж решение принято, мне остается только подчиниться. Прежде всего, мне необходимо взглянуть на тех роботов.

— Что касается робота из Браски, я это устрою, — пообещал Другич, — я в хороших отношениях с местной полицией. Мои фаонские коллеги подготовят вам встречу с Крабом. Доктор, скажите, ваша реплика по поводу обвинений, она относится именно к тем случаям, которые мы рассматриваем, или вы уверены, что робот в принципе не может убить?

— Убить может что угодно. Камень, случайно сорвавшийся с достаточной высоты, способен раскроить человеку череп. Поэтому ваш вопрос бессодержателен.

— Но роботов никто на голову не ронял — ни случайно, ни намеренно. Их запрограммировали на убийство, разве не так?

— Как всякий механизм, робот может совершить ряд действий, которые, в своей совокупности, приведут к чьей-то гибели. Такие случаи действительно имели место. Но еще чаще люди гибнут в авиакатастрофах, когда кто-то умышленно выводит из строя автопилот. Будучи детективом, вы наверняка знаете, что это очень удобный способ выдать преднамеренное убийство за несчастный случай. Любой механизм чем сложнее, тем опаснее.

— Краб совершил одно-единственное действие — ударил господина Мосса по голове гаечным ключом. Ленивец из «Дориды» с первого раза проткнул сердце Кириллу Хинчину. Что будет, если я прикажу роботу, который убирает коридоры на этом этаже, сделать что-то подобное?

— Вы прекрасно знаете, что ничего. Даже если вы прикажете ему всего лишь почесать вам спину, не произойдет ровным счетом ничего. Каждому роботу известен круг его обязанностей. Каждый робот знает, кто имеет право отдавать ему приказы и с кем он имеет право вступать в контакт — непосредственный или посредством какого-либо предмета.

— Однако, — заметил Другич, — ограничения, которые вы перечислили, устанавливаются человеком — оператором, как в случае с уборщиком коридоров, или владельцем, если робот принадлежит частному лицу. Изначально у робота нет никаких ограничений.

— Точнее сказать, он ограничен во всем, — возразил Гроссман, — поэтому я бы прежде всего проверил, какие команды получали роботы и от кого. Иными словами, я бы проверил их хозяев. Полиция этим занимается?

— Лишь постольку, поскольку роботам стерли память. Проверяют всех, кто мог это сделать. Правда, пока не ясно КАК это было сделано. Ясно только, что вмешательство произошло на самом низком уровне нейрокодирования — на уровне подсознания, сказал бы я, если бы речь шла о человеке. Напрашивается вывод, что либо роботов амнезировал высококлассный специалист — своего рода гипнотизер в мире роботов, либо они уже родились с этой командой.

— Простите, с какой командой? — оживился Чандлер. — С командой «убить»?

— Нет, Гарри, — немного небрежно успокоил его Гроссман, — с командой забыть то или иное событие. Впрочем, это одинаково невероятно. Если уж говорить о том, чем забито «подсознание» робота, то скорее вы найдете там команду «помнить всё».

— Существование «гипнотизера» вам кажется более вероятным? — поинтересовался Другич.

— Поменяйте гипнотизера на ведущего специалиста отдела нейросетей, и вопрос снимется сам собой.

Случайно или нет, но Гроссман назвал должность Рашель Мосс в «Роботроникс-Фаон». «Успели навести справки», — решил Другич. Вместе с тем, он знал, что двадцать третьего декабря в радиусе пятидесяти километров от «Дориды» не было ни одного ведущего специалиста-кибернетика. Полиция на сей счет обшарила все гостиницы и транспортные центры. «Либо пропустила, либо… Нет, — отбросил оба варианта Другич, — покупатель в ювелирной лавке рассматривал витрину, которая как раз напротив входа в кафе; он точно видел, что после Кирилла никто в кафе не входил».

Он пересказал Гроссману показания свидетеля.

— Роботом можно управлять дистанционно, — возразил тот.

— Ага, по телефону, — хмуро усмехнулся Другич, — это все равно, что произнести команду ему на ухо. Как громко надо крикнуть, чтобы робот не просто оглох, но еще и потерял память, причем, выборочно?

— О котором из двух роботов вы говорите? — не реагируя на выпад, уточнил Гроссман.

— Прежде всего, о Крабе с Фаона. Это робот, предназначенный для домашних работ. Ни одним типом связи, кроме обычной телефонной, он оборудован не был. Ленивец из «Дориды» откликался на интерком, но это несущественное добавление.

— Господа, — внушительно произнес президент, — нет смысла спорить о деталях, пока мы не исследовали роботов. Надо решить, как мы будем взаимодействовать. Вы, господин Другич, сказали, что у вас есть доступ к роботу, находящемуся в Браске. С него и начнем. Тим, — обратился он к Гроссману, — когда ты готов вылететь?

Кибернетик полез за ответом в комлог.

— Послезавтра во второй половине дня, — ответил он, пролистав столько страниц, что Другичу начало казаться, что раньше марта Гроссман не освободится.

— Отлично. Вы, господин Другич…

— Встречу его в Браске.

— Прекрасно. Значит, мы договорились.

— Безусловно. — Другич щелкнул каблуками и пошел дарить девице за стойкой прощальный подарок — что-то для ухода за ногтями.


10

Четвертого и пятого января мы получили два подробных отчета о пребывании доктора Гроссмана в Браске, но о них — чуть позже. Сначала я расскажу, чем мы занимались последние десять дней.

Во-первых, два дня мы отдыхали — каждый по-своему, ничего особенного, упоминаю о них лишь для того, чтобы вычесть два из десяти и получить восемь более-менее рабочих дней.

Во-вторых, Изида. За ней мы установили наблюдение. Большую часть времени она проводила в «Дум-клубе», дума принимала только Оливера Брайта. Уверен, она бы приняла и меня, но Шеф запретил «выходить на контакт». Особое внимание мы уделили ее личной жизни — как в браке, так и после него. Знакомцы Борисовых уверяют, что те жили душа в душу, и это несмотря на огромную разницу в возрасте и абсолютную несхожесть интересов. Портрет ЧГ никто не опознал — среди знакомцев не оказалось ни одного поклонника Эль Греко. По словам сотрудников, Борисов был кибернетиком от бога, всю жизнь он конструировал роботов. Он основал собственное конструкторское бюро, ставшее впоследствии заводом по производству бытовых роботов. Потом, в эпоху глобализации, он продал половину своих акций земному «Роботрониксу», и роботы стали выходить под их маркой, завод же переименовали в «Роботроникс-Фаон». Конструкторское бюро осталось частью предприятия, Борисов лично возглавлял его до самой смерти. «Дум-клуб» был вторым его увлечением. Он конструировал для него роботов. Мои товарищи по оружию являлись не лучшими их представителями, но таковых было большинство. Богатая публика не любит, когда роботы ее в чем-то превосходят — известно ведь, что тупость механических слуг является одной из дежурных тем в аристократических салонах. Интересно, что Оливер Брайт был хорошо знаком с Борисовым, и именно Борисов познакомил актера с Изидой. Об отношениях между Изидой и Брайтом еще можно как-то догадываться, но что сблизило актера с кибернетиком — полностью покрыто мраком.

Умер Борисов 26-ого апреля прошлого года. Говорят, что все к этому шло. Двадцать лет он жил с искусственным сердцем. Где-то в декабре позапрошлого года, то есть, за пять месяцев до смерти, выяснилось, что оно выработало свой ресурс раньше времени. Борисову требовалась пересадка нового сердца. Рутинная по нынешним временам операция была в случае Борисова крайне рискованной, вероятность успеха не оценивалась выше пятидесяти процентов. Борисов откладывал операцию до тех пор, пока искусственное сердце не остановилось. Это случилось, когда он работал в своем домашнем кабинете. Его вовремя нашли, перевезли в госпиталь и сразу же прооперировали. В первые часы после операции всем казалось, что монетка легла той стороной, на которою ставил Борисов. К нему допустили Изиду, и несколько минут они разговаривали наедине. Внезапно, во время беседы, он потерял сознание. Его снова положили на операционный стол. Через два часа он умер. Разрыв аорты, изношенной вековым стажем.

К чему все эти подробности? Налицо классический треугольник: старый муж, относительно молодая жена и богатое наследство. Нельзя было не проверить, не помогла ли Изида ему умереть. Кстати, Яна ставила на невиновность и выиграла: у меня — десятку, у Ларсона — двадцать, сколько у Шефа — не знаю.

В-третьих (если кто-то до сих пор интересуется счетом), чета Петерсонов, владельцев Краба. Они добиваются, чтобы полиция вернула им робота. Под тем предлогом, что мы способны им посодействовать, я встретился с Петерсонами у них дома, прозванного остроумной Яной «Краб-хаусом». Дородная госпожа Петерсон оттеснила мужа на задний план, оставив передний для себя, меня и беспородного кобеля по кличке Фаг, который подавал голос всякий раз, когда произносилось имя робота.

— Краб (гав!) всегда был послушным роботом, — говорила Петерсон со слезой в голосе. — Что они там с ним сделают!

— Тюрьма его испортит, — поддакнул я. — Как же вы не уследили?

— Вы считаете, его конфискуют? — поняла она по-своему.

— Мы этого не допустим. Скажите, а с вашими друзьями он ладил?

— Конечно. Они даже завидовали нам: говорили, какой трудолюбивый и понятливый у вас робот, вот бы нашему у него поучиться. Но я всегда была против того, чтобы роботы общались между собой.

— Опасались дурного влияния?

— Ирония, молодой человек, здесь неуместна. У Гладстонов… помнишь Гладстонов? — обратилась она к мужу, но не успел он кивнуть, как она снова повернулась ко мне: — Когда они приобрели второго робота, у первого началась депрессия, он стал каким-то рассеянным и зачастую не понимал, чего от него хотят. Механик сказал, что это… — она нахмурилась, припоминая диагноз, — …волновой резонанс, какой-то. Мол, второй робот наводит на первого какие-то магнитные колебания, и колебания вызывают помехи. Короче говоря, они сдали второго робота обратно в магазин. Там долго отказывались его принимать, Гладстоны даже хотели подавать в суд, писали жалобы в общество по защите прав потребителей, но, в конце концов, все кончилось компромиссом: в том же магазине они поменяли робота на два телевизора, холодильник и компьютер, которые потом продали по объявлению. Потеряли, конечно, в деньгах, но подержанного робота ни за что не продашь, это вам не флаер! Я бы, например, никогда бы не купила чужого робота, кто его знает, чему его научили предыдущие хозяева. Вот у Картеров…

— Хорошо-хорошо, — я готов был дослушать историю Картеров в другой раз, — я понял, что Краб, когда вы его купили, был абсолютно новым.

— Ну, разумеется, новым! — она недовольно передернула плечами. — Это-то меня и возмутило!

— Что возмутило? — растерялся я.

— Что он вдруг испортился.

— Все роботы рано или поздно портятся — либо выявляется заводская недоработка, либо из-за неправильного обращения. А когда вы его приобрели?

— В мае месяце. Впрочем, — она снова погрустнела, — теперь-то я понимаю, что была к нему чересчур требовательна. Нельзя было сдавать его в мастерскую из-за таких пустяков. Теперь я могу лишиться его навсегда.

Промокнув слезу, госпожа Петерсон спросила:

— Вы верите, что его вернут?

— Безусловно, вернут. Не он же, в конце концов, убил этого Мосса…

Реакция была нулевой. Я продолжил:

— Полиция выясняет, как образовался провал в видеопамяти, почему робот не запомнил то, что должен был запомнить.

— И слава богу, что не запомнил! Роботам нельзя смотреть на насилие. Когда муж смотрит какой-нибудь боевик, я всегда отсылаю Краба в другую комнату. Как он будет относиться к нам с уважением, если увидит, что люди вытворяют друг с другом? Я бы вообще запретила показывать боевики по телевидению.

У них нет детей, — допер, наконец, я.

— А раньше у него никогда не было провалов в памяти? Вы не из-за них решили отдать его в ремонт?

— Нет, никогда.

— Что же произошло?

— Ой, — махнула она в сердцах, — да такая ерунда, что уже и не помню толком…

Господин Петерсон кротко напомнил:

— Ты велела ему заполнить налоговую декларацию.

— Чтоб я без тебя делала! — язвительно воскликнула она. — Кто сказал, что он это умеет? Не ты ли?

Муж стушевался. Я отвлек ее на себя:

— За кого он заполнял декларацию?

— Как за кого? За нас, конечно! Не за себя же. Мой муж — бухгалтер. Как-то раз ему вздумалось обучить Краба своим бухгалтерским премудростям. До Нового года нам нужно было заплатить налог на имущество, а я вспомнила об этом только перед самым отъездом в отпуск. Было столько дел! Муж сдавал годовой отчет, я собирала вещи в дорогу. Вот я и решила, что раз Краба научили платить налоги, пусть он и заполнит декларацию, а мы потом проверим итог. Конечно, он ничего не заполнил. Когда я вернулась домой от косметолога, Краб пребывал в полнейшем ступоре. Я его окликаю, он не отвечает. Вечером нам вылетать, а с ним вот какая беда. Нельзя же было оставлять его одного! Ну, мы и решили на время отпуска пристроить его в мастерскую. Там и уход, и профилактика, и круглый день под присмотром. Ах, как я теперь об этом жалею!

— Я был против, — вставил супруг.

— Задним умом все хороши, — припечатала его госпожа Петерсон, мягко говоря, вне контекста. — Скажи лучше, отчего он впал в ступор? Объясни человеку, а то он подумает, что это я во всем виновата.

— Краб не знал, будем ли мы использовать налоговые льготы.

— А почему он этого не знал? — наступала госпожа Петерсон.

— Потому что мы с тобой это не обсуждали. Прежде чем давать Крабу соответствующее указание, я хотел посоветоваться с тобой.

— Разве не логично было бы воспользоваться льготой? — спросил я. — Зачем это обсуждать?

— Одно название, «льгота»! Уменьшаешь один налог, зато тут же увеличиваешь другой. Может оказаться, что, воспользовавшись льготой, вы заплатите больше денег, чем без нее.

— Почему Краб не спросил у вас, как ему поступить?

Петерсон взглянул на супругу, — мол, вопрос не к нему. Госпожа Петерсон созналась:

— Когда я была у косметолога, я отключила комлог. Краб не мог мне позвонить. Да он бы и не позвонил — я же сказала, что наш бедный робот просто оцепенел при виде всей этой налоговой казуистики. Так что я тут не при чем. Не надо было говорить, что он все умеет, — и она злобно поглядела на мужа.

Присутствовать при семейном скандале не входило в мои планы. Я поблагодарил Петерсонов за чрезвычайно ценную информацию и попросил, если это возможно, переслать нам ту злополучную налоговую декларацию. Половина взрослого населения Фаона раз в год впадает в ступор. Первая декларация, поставившая в тупик робота, не должна была пропасть для истории.


Ленивца из «Дориды» доверили осматривать молодому мастеру из сервисного центра, где ремонтировали роботов всех моделей. Откликнувшись на просьбу Другича, местный инспектор разрешил Гроссману поучаствовать в консилиуме. Другич хвастается, что их мастер в два счета сбил спесь с кибернетика. Он записал дискуссию между ними от начала до конца и прислал запись Ларсону. Я попросил эксперта перевести кибер-слэнг на человеческий язык.

— Переведу в той мере, в какой я сам это понимаю, — приступая к разъяснениям, предупредил Ларсон. — Начнем с азов. Мозг робота состоит из нейросимулятора и памяти. Нейросимулятор — это искусственная нейронная сеть, процессор, по своему устройству сходный с человеческим мозгом. Благодаря нейросимулятору, робот способен к обучению и самообучению, вплоть до полной имитации человеческого сознания. В тоже время, робота можно программировать, как мы программируем обычный компьютер. В этом случае формирование или, как говорят, настройка нейросети происходит практически мгновенно. С человеческим мозгом ничего подобного сделать нельзя, и это, я полагаю, только к лучшему. У робота, только что сошедшего с конвейера, нейросимулятор уже обладает определенной настройкой, — так называемой настройкой низкого уровня, которая ответственна за способность к дальнейшему обучению. Настройка низкого уровня в чем-то напоминает операционную систему компьютера, но есть одно существенное отличие: эта настройка дана роботу на всю жизнь, она не может меняться или перепрограммироваться. Поэтому в большей степени напрашивается аналогия с мозгом человека, с его вложенной способностью обучаться, например, языку. Таким образом, любой робот обладает навыками двух типов — теми, которые он получил вместе с нейросимулятором и теми, которые появились у него в процессе обучения или программирования. Гроссман и мастер из сервисного центра сошлись на том, что команда уничтожить определенный участок памяти Ленивца относится к первому типу. Соответствующая программа существовала до того, как нейросимулятор вмонтировали роботу. Любопытно, что первым это заметил робототехник. Гроссман ему возражал, но парень оказался с головой — не то что полицейские эксперты, которые не смогли прийти к такому же выводу, хотя и находились в полушаге от него.

— Что же им помешало?

— Нейросеть обоих роботов оказалась в значительной степени разрушенной, — как если бы человека лишили половины головного мозга, или даже больше чем половины, — сколько именно, сказать не берусь. Из-за этих разрушений никому не удалось найти программу, ответственную за уничтожение памяти, о ее происхождении робототехник догадался по косвенным признакам. Видимо, это была очень изощренная вирусная программа. Она преодолела защитный барьер, установленный командой «хранить память».

— А следы команды «убить» они не нашли?

— Нет. Вполне вероятно, что эта команда имеет то же происхождение, что и команда «стереть». Ясно, что выполнение одной явилось следствием выполнения другой.

— И у Краба, насколько я понял, те же проблемы…

— Да. Случай с ним полностью аналогичен. Низкоуровневые вирусные программы в нейросимуляторе. Не мешало бы теперь понять, откуда в бытовых роботах появился такой странный нейросимулятор…


На следующий день после консилиума Другич и Гроссман отправились в «Дориду», чтобы поговорить с ее хозяином, господином Петито. Они застали его в крайне благочестивом настроении. Петито славил Господа за то, что убийство произошло в межсезонье, и просил его сделать следующий шаг, а именно: не допустить, чтобы слухи об убийстве дожили до следующего сезона. Собравшись с духом, Петито поставил перед Всевышним еще более сложную задачу: сделать так, чтобы через год-полтора люди снова вспомнили о трагедии, но уже как о неком легендарном событии, которое привлечет в его кафе падких на трагические легенды туристов. Петито посоветовался с Другичем, как бы почетче сформулировать эту просьбу, дабы наверху не возникло недопонимания. Пока они советовались, Гроссман осматривал место преступления. Наконец, земляки отбили-таки телеграмму и перевели разговор на Ленивца. Гроссман навострил уши.

Петито приобрел робота в мае этого года. («Ага!», — узнав об этом, поднимет палец Ларсон. Он хотел сказать, что Ленивца купили примерно в тоже время, что и Краба.) Вообще-то, с Фаона на Землю роботов не экспортируют — на Земле своих роботов достаточно, но этого каким-то ветром занесло в Браску. Нареканий по службе он не вызывал, — так иной раз ошибется по мелочи, но, в общем, робот хороший, исполнительный и вежливый. Петито ставил его в пример какому-то олуху или, быть может, Олуху, который работал здесь до Ленивца. Конечно, как и все роботы, он иногда впадал в ступор, но лечилось это обычным путем: снимаешь последнее задание или, в крайнем случае, перегружаешь нейросимулятор. Случались, правда, и смешные казусы…

— Например, — спросил Другич.

— Например, посетители часто спрашивают робота, где можно помыть руки. На самом деле, им нужно в туалет, и спрашивать об этом у робота не так неловко, как у человека. Дамам робот отвечает: по коридору до конца направо и снова направо. Мужчинам — то же самое, но в конце — налево. Туалеты у нас расположены не очень удобно. Однажды робот не смог определить, кто перед ним, мужчина или женщина, и он сказал посетителю, что ему не хватает данных для точного ответа. Помню, весь зал хохотал. Мне, честно говоря, было не до смеха, потому что клиент обещал подать на нас в суд за сексуальное оскорбление.

— Почему сразу оскорбление?

— Кажется, он был трансвеститом.

— Простительная ошибка, — извинил робота Другич. — Вы согласны, доктор? — обернулся он к Гроссману, стоявшему у стойки бара.

— В общем, пожалуй, да…

— Как бы не так, — проворчал бармен, до этого момента интересовавшийся только стаканами. Гроссман оживился:

— Что, простите, не так?

— Женский туалет был на ремонте. Я ясно сказал ему, чтобы и женщин он отсылал в мужской. Двери запираются изнутри, поэтому никаких проблем не возникнет.

— Наверное, ты ему плохо объяснил, — заступился за робота Петито.

Бармен не стал спорить с хозяином. Гроссман подошел к Другичу. — Мне все понятно. Не будем больше задерживать господина Петито.

Отчаянно жестикулируя, Петито начал уговаривать их остаться обедать. Гроссман сказал, что они не голодны и увел Другича из кафе. Детектив был разочарован не меньше хозяина, поскольку Гроссман так и не объяснил ему, что за идея его посетила.


— А тебе это понятно? — спросил я Ларсона.

— Ты просмотрел налоговую декларацию Петерсонов?

— Издеваешься? Я свою-то ни разу не заполнял сам.

— В этом году попробуй обойтись без чужой помощи. Очень полезное занятие для детектива. Петерсон тебе сказал, что льгота, о которую запнулся Краб, может как уменьшить, так и увеличить итоговую сумму. В случае с Петерсонами, она ничего не меняла. Вне зависимости от того, будет ли она использована, Петерсонам предстояло заплатить вполне определенную сумму. Странно, что Краб этого не заметил. Сталкиваясь с какой-либо альтернативой, роботы проверяют все возможности. Если результат не зависит от выбора, они игнорируют эту альтернативу. В противном случае, они бы замучили своих хозяев бессмысленными вопросами или все время находились бы в ступоре. Еще удивительней, что ошибка Краба очень близка к той, которую допустил Ленивец, но на примере Ленивца лучше видна ее суть. Какие-то они, не побоюсь этого слова, интуиционисты.

Незнакомое слово вызвало у меня две догадки:

— Это секта или сексуальное киберменьшинство?

— Ни то, ни другое. Это направление в логике. Интуиционизм накладывает ограничения на использование закона исключения третьего. Понимаешь, к чему я клоню?

— Я понимаю, что ты умничаешь. Давай помедленней и с примерами. Детективы бывают интуиционистами?

— Крайне редко. Но из юристов почти все. В юриспруденции нельзя использовать закон исключения третьего. Нельзя обвинить человека в преступлении только на том основании, что из числа подозреваемых исключены все, кроме него. Пусть хоть все население галактики, включая роботов, имеет стопроцентное алиби, а у него алиби нет, это еще не повод, чтобы засадить его за решетку. Иными словами, доказательство методом «от противного» не допускается. Согласно интуиционизму, ложность утверждения Х не означает автоматически, что верно утверждение не-Х, в то время как закон исключения третьего недвусмысленно говорит, что всегда что-то истинно — либо Х, либо не-Х. Поэтому, если утверждение Y следует и из Х и из не-Х, то для интуициониста еще не факт, что Y всегда верно. Чтобы доказать истинность Y, ему необходимо прежде удостовериться, что либо Х, либо не-Х действительно верно. Это и имел в виду Ленивец, говоря посетителю, что у него недостает данных. Несмотря на то, что и мужчин и женщин он должен был отправлять по одному адресу, ему требовалось решить, кто перед ним, мужчина или женщина.

— По-моему, интуиционизм сильно усложняет жизнь.

— Окажешься на скамье подсудимых, изменишь мнение. Впрочем, я не отношу себя к его сторонникам. Ученым, в отличие от преступников, он действительно усложняет жизнь. Слишком много теорем требуют доказательства «от противного». Иначе их попросту не докажешь.

— И что, часто роботы бывают интуиционистами?

— Ни одного не встречал. В обыденной жизни роботы умеют пользоваться законом исключения третьего не хуже иного математика-формалиста. К твоему сведению, формалисты — это те, которые не интуиционисты. Краб и Ленивец выпадают из общего числа роботов. В их нейросимуляторе произошел какой-то сбой, который сделал их приверженцами нетрадиционной логики.

— У них сбой похуже — они убивают. Ты не думаешь, что их интуиционизм как-то связан с убийствами?

— Как философское учение, он, уверяю тебя, безвреден. Дело тут может быть в другом. Роботы не предназначены для нанесения вреда человеку. Более того, они напичканы таким количеством закодированного пацифизма, что Далай-лама по сравнению с роботом — сущий монстр. Специальные программные установки не допустят, чтобы робот взял в руки нож и, тем более, ударил им человека. Несмотря на это Краб и Ленивец совершили убийства. Следовательно, кто-то должен был очень постараться, чтобы обойти эти установки. Убить сложнее, чем стереть память, поэтому программа-убийца должна не только обходить защитные барьеры, но и уметь манипулировать накопленными навыками, принуждая робота совершать действия, непредусмотренные командами, поступившими извне, то есть, от человека. Фигурально выражаясь, у робота появляется неподконтрольное человеку alter ego, руководимое вирусной программой, срабатывающей по какому-то неизвестному нам сигналу. Это раздвоение не могло не вызвать побочных эффектов в нейросетях роботов. Когда какое-либо устройство начинают использовать не по назначению, оно перестает выполнять свои основные функции. За примерами далеко ходить не надо. На прошлой неделе ты стащил у меня ручку, а вчера я увидел, как ты размешивал ею сахар в кофе. Во-первых, это не гигиенично…

— Я вытер ее салфеткой с антисептиком…

— Во-вторых, — невозмутимо продолжал Ларсон, — она теперь пишет азбукой Морзе. Идея ясна?

— Да, как и то, что ты залез ко мне в стол.

— Я забрал свою вещь. А тебе надо прекращать воровать чужие ручки.

— Не мне, а моим врожденным низкоуровневым настройкам.

— Неужели у тебя клептомания?! — возликовал Ларсон, ибо я сам напросился на этот диагноз. Ничего не ответив, я пошел готовиться к опровержению слухов о моей новой болезни.

Я колебался между «аргументом к милосердию» и «аргументом силы», когда Шеф вызвал всех на совещание.

— Ой, — завидев меня, ойкнула Яна, — я забыла запереть кабинет.

— Ну и что? — удивился Шеф.

— Не поможет, — заговорщицки улыбнулся ей Ларсон.

По моим глазам Шеф понял, что реплики его подчиненных к делу не относятся, и призвал всех к вниманию.

— Настала пора перейти от пассивных действий к активным, — объявил он торжественно. — С разрешения адвоката госпожи Мосс, я поговорил с его подзащитной. Она сообщила мне один интересный факт. За десять дней до убийства Полу Моссу пришло письмо якобы от госпожи Петерсон, в котором она спрашивает, не звонил ли кто-нибудь роботу Крабу в ее отсутствие. Мол, кто-то из ее друзей узнал номер телефона Краба и теперь подшучивает над ней, отдавая распоряжения голосом хозяйки. Сама госпожа Петерсон, как мы знаем, в это время находилась на Оркусе, а ее Краб — у Мосса в мастерской. Рашель Мосс передала мне письмо от Петерсон и ответ Пола Мосса. Ответ содержал номер видеофона, зарегистрированного на Моцарта, и, кроме этого, Мосс еще приписал, что невозможно ввести робота в заблуждение, имитируя голос хозяина. Роботы и люди по-разному узнают голоса. Имитации поддается общая частотная окраска и интонация, в то время как роботы распознают голоса по отдельным характерным участкам звукового спектра. Обратный адрес письма Петересон совпадает с обратным адресом клиента из «Дум-клуба». Таким образом, нам теперь точно известно, что слежка за Вельяминовой связана с номером, полученным ею от ЧГ. Получаем цепочку: ЧГ — Вельяминова — Краб — «Дум-клуб» — Изида Борисова… Хью, что ты там скрипишь? Хочешь возразить?

Когда Ларсон хочет возразить, он может скрипнуть чем угодно. Скрипнуть стулом, на котором сидишь, это понятно, но однажды он умудрился скрипнуть креслом, в котором сидел вице-губернатор Фаона, и у Шефа не возникло и тени сомнения, что скрипел именно Ларсон, хотя эксперт стоял в метре от вице-губернатора. Сейчас Ларсон расположился в кресле, которое несмотря на возраст не скрипит по определению: у него обивка из вельвета и замши, она не издает звуков, а только молча протирается.

— Вы, — сказал Ларсон, — неявно предположили, что слежку за Вельяминовой заказала Борисова. Но доказательств этому я пока не вижу.

Я напомнил:

— Она нагадала мне «колесо Фортуны», которое транслировали в момент убийства. Думаешь, это случайно?

— Сколько раз мне гадали на картах таро, столько раз среди прочих карт выпадало «колесо Фортуны». Гадалки всегда подсовывают эту карту, чтобы настроить клиента на оптимистический лад.

— А бородач с гвоздем?

— С резцом, Федр, всего лишь с резцом… Кто тебе сказал, что это гвоздь? Впрочем, вам виднее… — Ларсон перехватил мой взгляд в сторону Шефа. Тот поинтересовался:

— Ты считаешь, что Изида не замешана?

— Смотря в чем. Кроме мистических карт, у нее есть вполне посюсторонняя связь с Крабом и Ленивцем — их сконструировал ее муж, Игорь Борисов. Мы установили, что убийцами роботов сделал специальным образом подготовленный нейросимулятор. Но кто его подготовил? Очевидно, что Борисов готовил роботов не только для уборки кафе и квартир, он конструировал роботов для своего «Дум-клуба», а чем там заняты роботы? Убийством. Условным, конечно, но роботам-то разница неизвестна. Вложи им в клешни бластер вместо маркера, вот вам и труп, а то и несколько. Что, если нейросимуляторы Краба и Ленивца были предназначены для роботов из клуба? Мы не знаем, как устроены нейросимуляторы клубных роботов. Возможно, их заполняют всеми навыками еще до монтажа в корпус будущего робота. После смерти Борисова эти нейросимуляторы по ошибке попали в основной сборочный цех. И бытовые роботы начали убивать. Изначально смертоносные, так сказать, кибермозги не были предназначены для бытовых роботов, поэтому у них возник конфликт с программами, которыми заполнили роботов после сборки. Этот конфликт привел к логическим ошибкам, мы их как раз сегодня обсуждали с Федром. Кажется, я всему дал объяснение… — Ларсон откинулся на спинку кресла и обвел нас усталым, но самодовольным взглядом.

— Ты ходил с роботами в рукопашную? — спросил Шеф у меня.

— До этого, к сожалению, не дошло. Противник сдался раньше времени, а то было бы интересно понаблюдать…

— Еще понаблюдаем, — хмыкнул Шеф. — Яна, тебе задание: залезь в сеть фаонского «Роботроникса» и разберись, как у них построено производство. Проследи путь нейросимуляторов от конструкторского бюро до магазина. Если «смертельных» нейросимуляторов было изготовлено больше двух, то куда могли попасть укомплектованные ими роботы? Когда прибудет Гроссман, мы решим, подключать ли к расследованию местное руководство концерна. Ты, Хью, изложи свою точку зрения Гроссману, посмотрим, что он на это ответит. Федр…

— Да, Шеф?

— Сходи к Изиде и попроси у нее почитать тот словарь, который она тебе показывала — тот, что в бумажном переплете.

— Зачем он вам, вы, конечно, не скажете. Но не мешает придумать какое-то объяснение для Изиды. Без уважительной причины она его не даст — он антикварный, стоит кучу денег.

— Если не даст, то укради.

Ларсон и Яна захихикали.

— Я сказал что-то смешное? — возмутился Шеф. — Впрочем, поступим по-другому. Возможно, после поправки, которую я собираюсь внести в задание для Федра, оно уже не будет казаться таким смешным. Так вот, Изиде о словаре — ни слова, прошу прощения за каламбур… Воровать не надо, только пересними страницы.

— Шеф, помилуйте, их штук восемьсот…

— Ладно, пересними десять первых и десять последних. Снимки покажешь Вельяминовой. Попросишь ее достать мне точно такой же словарь — абсолютно идентичный, из того же самого тиража.

— И сколько мы готовы за него выложить?

Судя по тому, что проволочка была скручена в кольцо, Шеф настроился получить словарь задаром.

— Новая поправка, — сказал он угрюмо, — пусть достанет фотокопию. Не цифровую, а именно фото. Уяснил?

— Так точно.

— Все свободны!

Каждый наслаждается свободой по-своему. Я, например, до вечера консультировался с коллегами из наружного наблюдения по поводу того, когда удобнее сходить к Изиде, — так, чтобы, во-первых, не застать ее дома, во-вторых, не разбудить сигнализацию и, в-третьих, не быть замеченным соседями. Еще я узнавал, насколько опасны кошки, когда их держат вместо сторожевых собак. Мне хотелось выкроить побольше времени, чтобы прогнуться перед Шефом и переснять все восемьсот страниц.

Перед уходом домой я заглянул к Яне. По экрану ее компьютера ползли колонки цифр. Дожидаясь конца вычислений, девушка читала какой-то глянцевый журнал.

— Как успехи? — спросил я.

Яна оторвала глаза от журнала, посмотрела на меня задумчиво, затем перевела взгляд на экран.

— Странно все это, — сказала она и перевернула страницу.

— Не взламывается сеть?

— Час, как взломала. Это их баланс, — кивнула она на экран.

— Не сходится? — снова попытался угадать я.

— Не проверяла. Я в бухгалтерии ничего не смыслю.

Пробежав глазами страницу, Яна отложила журнал и взяла следующий — их у нее была целая стопка. Никогда раньше не замечал, чтобы Яна собирала стопки журналов с кинодивами на обложках.

— Тогда что в нем странного?

— Не в нем. В Олли Брайте. Два года назад он попал в крупный скандал из-за одной старлетки. Девице не было и восемнадцати. По слухам, Брайту пришлось здорово раскошелиться, чтобы замять дело. Теперь посмотри снимок на пятой странице, — Яна подала мне журнал, который она отложила.

На снимке красовался Олли Брайт в смокинге с бабочкой, рядом с ним стояла тоненькая девушка в вечернем платье. Брайт приобнимал девушку за талию, оба держали бокалы, при беглой оценке — с драй-мартини. Я взглянул на дату на обложке. Ноябрь прошлого года, полтора месяца назад.

— Вечеринка по поводу какой-то очередной кинопремии, — пояснила Яна. — Сколько, по-твоему, этой девушке лет?

— Пятнадцать, — предположил я.

Яна резко выхватила журнал из моих рук.

— Ну, это ты загнул! Минимум — семнадцать.

— Пускай хоть сто семнадцать. Мы же не дело об удочерении расследуем.

— При чем здесь удочерение? У Брайта вполне определенный вкус касательно женщин. Ему нравятся молоденькие, а Изиде сколько?

— Сорок один.

— И ты хочешь сказать, что они любовники?

— Но они встречаются у нее дома. Не в карты же они играют.

— На твоем месте, я бы выяснила, во что они на самом деле играют. Но они не любовники, это точно.

— Вот ты бы ему понравилась, — сказал я («покидая Янин кабинет», — можно было бы добавить, если бы я сумел войти туда целиком).

— Увы, — вздохнула Яна, — мне уже двадцать пять.

— Выглядишь на шестнадцать.

На мой взгляд, так оно и есть, но Яна, если бы речь шла не о ней, накинула бы еще пару-тройку лет.


11

В службе наружного наблюдения у нас работает некто Рогов. Когда ему поручают проникнуть в запертое помещение и забрать оттуда какую-нибудь вещь, он, проделав работу, отчитывается тремя словами: «вошел», «забрал», «вышел». Потому что он никогда не роняет вазы с сушеной икебаной. Слава богу, ваза осталось цела, но стебли трока перепутались, и битых полчаса я составлял их в прежнем порядке. Для образца я использовал вторую вазу, стоявшую в другом конце холла — я помнил, что букеты были относительно схожи. Сравнивая букеты, я ходил туда-сюда раз десять, — и в этом сказалось мое благоразумие, ибо рискни я перенести вторую вазу к первой, я бы как пить дать ее разбил, потому что под ногами постоянно путалась одна из кошек — черная или белая, я не рассмотрел. Как однажды оговорился Ларсон, ночью все кошки — мышки. Впрочем, было только шесть вечера. Верхний свет я не включал, пользуясь принесенным с собой фонарем. Изида в это время находилась у себя в клубе, Рогов сторожил ее у входа. Закончив с вазами, я, наконец, добрался до словаря. Это был «Словарь русского языка» Ожегова, изданный в 1988 году. Учитывая, что мне еще предстояло убрать осыпавшуюся с букета пыль и замести — в буквальном смысле — следы, я переснял только двадцать страниц — десять первых и десять последних — так, как велел Шеф. Затем вернулся к вазе и вытер кое-как пол. Тут я вдруг подумал, а не отыщется ли какого-нибудь Паганини, который вычислит меня, как Моцарт — Филби? И я впервые в жизни решил подставить вместо себя невиновное гражданское лицо. Я достал пузырек с валерьянкой и подманил кошек к вазе. Самой настойчивой оказалась черная Гекки — она-то и поплатилась. Взяв Гекки за шкирку, я провел ее пушистым боком по остаткам мусора. В награду она получила дозу валерьянки. Из любви к животным я дал немного и Софи.


— Как Гекки уронила вазу, я могу себе представить, — вслух размышлял Шеф, — но как она подняла ее обратно?

Честно говоря, об этом я не подумал. Однако выразил надежду, что все обойдется. Изида, придя домой в начале одиннадцатого, действительно ничего не заметила, за исключением плохого самочувствия мучимой похмельем Гекки. Софи к тому времени уже оклемалась.

Лия пообещала, что фотокопия словаря появится у нее дня через три. Она выяснит, в какой библиотеке есть оригинал, и напишет туда письмо с просьбой снять копию и переслать ее в Фаонскую Планетарную библиотеку.

Тем временем Яна продолжала исследовать структуру фаонского «Роботроникса». В своем письме Гроссман предостерегал нас от попыток предпринять что-либо подобное до его приезда. Прочитав его письмо, Яна утроила усилия. К понедельнику (9-е января по синхронизированному календарю) она добралась до майской документации производственного отдела. «Паспортные» даты выпуска у Краба и Ленивца отличались на два дня, но нейросимуляторы им установили в один и тот же день. В одну смену с ними с главного конвейера сошло еще девяносто восемь роботов. Точнее, это были еще не роботы, а лишь так называемые базовые модели, которые отличались друг от друга только заводскими номерами. После схода с конвейера базовые модели получали дополнительную оснастку в соответствии со специализацией. Окончательной доводкой занимался оптовый покупатель. Процесс «доводки» заключался в обучении роботов тем или иным навыкам. Кого-то определяли в домработницы, кого-то в ремонтники, а некоторые везунчики становились ассистентами у хирургов.

Из ста роботов в медицину пошло только трое. Шеф поручил проверить, не было ли в последнее время незапланированных смертей на хирургическом столе. Если и были (кто ж теперь признается!), то не по вине роботов, поскольку всех трех кибернетических медбратьев устроили в патологоанатомическую лабораторию при медицинском факультете Фаонского университета. Узнав об этом, Ларсон задался философским вопросом: может ли робот отличить мертвого человека от живого, если они молчат. Я посоветовал ему переадресовать вопрос Гроссману.

Новость, которая могла бы обрадовать Виттенгера, но чрезвычайно огорчила нас, состояла в том, что за вычетом Краба и трех патологоанатомов все роботы из той партии пошли на экспорт. Ленивца отправили на Землю для участия в какой-то малозначительной выставке, после которой всех участвовавших в ней роботов пустили в продажу. Так Ленивец очутился в Браске. Остальные девяносто пять подозреваемых распределились следующим образом:

40 роботов — на Лагуне, Сектор Причала.

40 роботов — на Эрме, Сектор Эрмы.

15 роботов купил «Галактик-Трэвэлинг», и их могли увезти черт знает куда.

Кроме того, существовала вероятность, что потенциальные убийцы окажутся не в этой сотне, а в любой другой — «Роботроникс» штамповал роботов тысячами. Сколько же всего роботов-убийц? Пять — как карт, предсказавших будущее? Шесть — те же карты плюс Паж Посохов? Двадцать миллиардов — по одному на каждого жителя Млечного Пути? Сколь бы их ни было, начинать поиски следовало с той сотни, в которую затесались Краб и Ленивец.

— Потенциальные убийцы могли давно стать актуальными, — заметил Ларсон, — криминальную сводку по Эрме и Лагуне мы не проверяли.

Выложив все свои идеи относительно того, откуда берутся роботы-убийцы, и не получив от Гроссмана ничего определенного в ответ, Ларсон принял на себя роль дежурного скептика.

— Сводку проверит Федр, — озадачил меня Шеф.

Яне он поручил более детально вникнуть в организацию производства на «Роботрониксе», сосредоточившись, прежде всего, на конструкторском бюро.

К концу дня выяснилось, что в настоящее время такое подразделение как «конструкторское бюро» в документах компании «Роботроникс-Фаон» не упоминается.

— Расформировали или переименовали, — предположила Яна.

— Или ты недостаточно вникла, — уточнил Шеф.

— Взломала все, что взламывается, — Яне понравился эвфемизм «вникать», и чтобы упрочить его, она назвала все своими именами.

— Если расформировали, — продолжал рассуждать Шеф, — то куда делись сотрудники?

— Знаю точно, что один из них умер.

— Кто? — насторожился Шеф.

— Борисов, — произнесла Яна стеснительно, потому что надеялась, что Шеф сам догадается. Шеф порою «выключал» чувство юмора, чтобы поставить сотрудника в неловкое положение, — ведь известно, что шутка, непонятая боссом, автоматически признается глупостью. Но сейчас он действительно не догадался, и, понимая это, Яна в порыве подобострастья затараторила:

— Нет никакого списка сотрудников. В текущем штатном расписании никто не причислен к конструкторскому бюро, поэтому его, скорее всего, больше не существует. О том, чем оно занималось в борисовскую эпоху, есть только косвенные данные. Понятно, что Борисов конструировал нейросимуляторы для небольших партий роботов, изготовляемых под конкретный заказ. В частности, все роботы из «Дум-клуба» были оснащены «мозгами» его производства. Единственный выход, — резюмировала Яна, — это натравить на местное руководство Гроссмана. Ему, как доверенному лицу Чандлера, ни в чем не будет отказа, и мы получим всю документацию, включая список сотрудников.

— Так что же, ждать Гроссмана?

— Либо так, либо попросим его прислать соответствующее распоряжение.

— Не будем торопиться, — вынес решение Шеф.

Мой доклад оказался еще короче. В криминальных новостях, пришедших с Лагуны и Эрмы, ничего не говорилось об убийствах, столь жестоких, чтобы отбить память у роботов. Возможно, что подробности о киберамнезии скрываются в интересах следствия, но взлом инопланетной базы данных — задача трудоемкая…

Я посмотрел на Яну. Она подтвердила:

— Очень трудоемкая. Взлом — процесс интерактивный, даже в чем-то интимный, поэтому заниматься им удобнее, находясь в непосредственной близости от источника.

— Ты мне нужна здесь. — Шеф предупредил ее предложение сгонять в командировку. — Локус Галактической Полиции…

— Вникнуть? — с профессиональной небрежностью спросила Яна.

— В смысле?

— Я им займусь.

— Только так, чтобы они этого не заметили. Наконец, остается Изида… — Шеф нахмурил лоб. — Не послушать ли нам, о чем она беседует с Олли Брайтом или с кем-нибудь еще…

— Это легко устроить, — вставил я, — до какой степени мы готовы влезть в ее частную жизнь? Устанавливать камеры в ее спальне я бы не рекомендовал — из эстетических соображений, нежели из этических.

— Последние тебе неведомы, — заметила Яна, — впрочем, о первых ты тоже… — она не договорила, но смысл и так был ясен.

— Пока только видеофон и комлог, — сказал Шеф, обращаясь ко мне. — Когда Вельяминова добудет словарь?

— Ориентировочно, послезавтра. Возможна задержка, но ненадолго.

— Поторопи ее.

Интересно, что бы это дало?

Я ответил, что, разумеется, потороплю, и на этом совещание закончилось.


12

Кто-то вычислил, что самые спокойные дни — это вторники. Я не спеша поджаривал тосты — не с тем, чтобы проверить вычисления, а просто потому, что хотелось есть и торопиться было некуда. В пять минут десятого позвонил Рогов и испортил мне аппетит. Заодно, он опроверг всю теорию насчет вторников.

— Изида, — сказал он, — только что заказала билеты на рейс до Терминала. Оттуда у нее транзит до Лагуны.

— Почему ты сказал «билеты», а не «билет»?

— Потому что их было два.

Я согласился, что это достаточный повод, чтобы прибегнуть к множественному числу.

— Был второй звонок, — продолжил Рогов, — некоему Олли… Из разговора следует, что они летят вместе.

— Когда? — спросил я, краем глаза наблюдая за тостами.

— Поесть успеешь, — ухмыльнулся коллега, — если только ты не готовишь еще и утку по-пекински. Вылет из Центрального в девять тридцать вечера, рейс триста восемнадцать. Не знаю, какие у тебя планы, но если ты не успеваешь, я могу позвонить в космопорт и сказать, что в челноке заложена бомба. Делать это надо ближе к вылету.

Я поблагодарил его за предложение. Тут же проинформировал Шефа.

— Рабочий день начинается в девять, — сказал он, не пожелав мне доброго утра. Я промолчал.

— Почему они летят вместе? — спросил он.

— Может, у них свадебное путешествие. А мы тут голову ломаем…

— У Яны есть одно возражение на сей счет. Она тебе говорила?

— Говорила.

— Когда следующий рейс?

Собственно, только после этого вопроса вторник можно было считать действительно испорченным.

— В десять сорок. Но я уверен, можно успеть и на этот…

— И будешь мозолить им глаза?

— Хорошо, полечу следующим.

— Но это еще не причина, чтобы не зайти на работу, — хмыкнул Шеф и отключил связь.

Не хочу быть неправильно понятым, я не против командировок на другие планеты, — как и не против того, чтобы приходить на работу вовремя. Но улететь, так и не узнав, зачем Шефу понадобился словарь… В общем, я готов был выложить тысячу причин, почему вместо меня стоило послать Рогова. Однако Шеф твердо решил больше никого не подключать к «делу интуиционистов»:

— Я (прозвучало оно, как «Мы» у монархов докибернетической эры) через Другича дал слово Чандлеру, что о деле будут знать только пятеро…

— … роботов. — Яна, вероятно, думала, что сказала это для меня, но ее услышали и Шеф и Ларсон.

— Вы опять про карты, — Ларсон махнул на нас, как на безнадежных больных, — какая следующая? Повешенный?

— Насколько я помню, она была первой, — возразила Яна, прекрасно помнившая, что первой картой Изида обозначила меня.

— Нет, — с наивной миной произнес Шеф, — Федр у нас Паж Посохов, его карта, как мне кажется, не в счет. Колесо Фортуны, Башня, Мудрец, Девятка динариев, Повешенный, итого пять карт, которые Изида показала Федру. Две карты — Колесо и Мудрец — себя обнаружили. Предположим, что клиентом Филби была Изида. Если так, то это она, подписав письмо именем Петерсон, узнала от Мосса, с какого номера звонили Крабу. Она интересовалась вполне определенным роботом — тем, который впоследствии стал убийцей. Отсюда два вывода. Первый: ей могут быть известны оставшиеся роботы-убийцы. Поэтому она направляется на Лагуну, куда экспортировали роботов из той же партии, что и Краб. Второй вывод: спрашивая Мосса о номере, она искала не Вельяминову, а ЧГ, который, по ее мнению, должен был позвонить Крабу. Роль ЧГ малопонятна, роль карт таро непонятна совсем, но билет до Лагуны — это факт, а факты мы принимаем во внимание, каких бы жертв это ни стоило…, — Шеф посмотрел на меня, как бы спрашивая, готов ли я пойти на жертвы.

— Готов, — сказал я.

— Поэтому, — продолжил он, — я принял решение отправить Федра на Лагуну.

Это уже не было новостью: прибыв в Отдел, я попросил Яну собрать мне в дорогу пару бутербродов. В ответ она попросила оставить что-нибудь на память.

Ларсон напомнил:

— Шеф, на Фаоне остаются три подозрительных робота. Я имею в виду тех, что работают в патологоанатомической лаборатории.

Шеф помолчал с минуту, потом спросил:

— Хью, ты умеешь ремонтировать роботов?

— Отучать их убивать? Вряд ли…

— Так я и думал. А портить?

— Не пробовал.

— Значит, у тебя есть шанс научиться делать хоть это. С теми тремя мы поступим так. Ты придумаешь, как всерьез вывести их из строя — короткое замыкание им устроить или вроде того. Объяснишь все Рогову. Он будет задавать много лишних вопросов, но ты не поддавайся. От него потребуется только проникнуть в лабораторию и испортить роботов. Я же позабочусь о том, чтобы Гроссман распорядился заменить их новыми, причем, изготовленными на Земле. Гарантийный срок у них не истек, поэтому замена будет выглядеть естественно. Испорченных роботов мы выкупим якобы на металлолом.

— Отличный план, — одобрил я, — почему бы не поступить точно так же с остальными девяносто пятью?

— Если Гроссман даст санкцию, то мы так и сделаем. Помни, что в глазах Чандлера наша главная задача заключается в том, чтобы спасти репутацию его компании. Хотя… — Шеф почесал проволочкой лоб, — кто сказал, что ты летишь на Лагуну не за тем, чтобы покалечить сорок роботов.

— Вы это всерьез? — удивился я.

— Если не будет иного выхода. Я уже чувствую угрызения совести за то, что связался с «Роботрониксом» вместо того, чтобы предупредить владельцев роботов об опасности. Мы несем ответственность за смерть Хинчина. Если появятся новые жертвы, то позора нам не избежать. И он будет заслуженным. Поэтому, как я уже сказал, за неимением иного выхода — стреляй им в нейросимулятор.

— Не знаю, как Ларсон, но я ни на что другое не способен. Искать убийц среди людей, я, безусловно, умею, но среди роботов…

— Он прав, — поддакнул Ларсон.

Шеф снова задумался.

— Хорошо, Гроссман полетит с тобой. На Фаоне мы как-нибудь без него разберемся.

В характерной манере Шеф распоряжался судьбами людей, не взирая на чины. Подумать только: правая рука президента Чандлера, светило земной кибернетики доктор Гроссман назначен мне в помощники!

— А он согласится? — спросил я.

— Будет вынужден, — зловеще проскрежетал Шеф. Его проволочка в этот момент сильно смахивала на виселицу — или это он изобразил карту «Лё пендю».


13

Сидя за столиком в баре Терминала Лагуны, я изучал «Путеводитель по Галактике». Гроссман должен был вот-вот появиться. Точнее, я надеялся, что он вот-вот появится, потому что до завершения посадки на рейс «Терминал Лагуны — Лагуна» оставалось всего двадцать пять минут. В среднем раз в полминуты кто-нибудь из посетителей бросал взгляд на табло, расположенное над барной стойкой, отодвигал посуду, сгребал вещи и выходил, держа направление на стыковочные модули. Прочерченная по полу изумрудная линия помогала посетителям не промахнуться, ибо не все из них пили, как я, один только кофе. Я поднял глаза: под самым потолком парила надувная стрела, этакий дорожный знак, указывающий, в какой стороне теперь Лагуна.

«В штурманской рубке любого корабля, следующего на Лагуну, — писалось в „Путеводителе“, — вы найдете такую же точно стрелу. Благодаря ей экипаж доставит вас на планету с опозданием не более, чем в сутки».

Спрятавшись за псевдонимом «Составитель», автор «Путеводителя» настаивал на том, что планету назвали «Лагуной», потому что на ней нет ни одной лагуны.

«Океан и скалы, и в плохую погоду, которая еще удивит вас своим постоянством, не разберешь, где что…»

И все остальное в том же духе. Статью, посвященную Фаону, я в первый же день вырвал и сжег.

— Бросьте это читать, — сказал бармен и вместе с третьей порцией кофе подал мне глянцевую «гармошку». — Оставьте у себя, а путеводитель отдайте роботу, он отнесет его в мусоросборник.

Робот, в сторону которого кивнул бармен, убирал соседний столик. Меня передернуло. Прикинул, какая карта могла означать «Путеводитель по Галактике». Наверное, Динарии, поскольку «Путеводитель» подразумевал дальнюю дорогу.

Всё же, в чем-то он оказался прав. Согласно новому источнику, две лагунские луны создают своим притяжением столь мощные приливы и отливы, что некоторые острова на время полностью исчезают под водой. Сухопутной растительности нет, кругом сплошные скалы, но зато: «Где еще вы увидите такие живописные скалы!». В самом деле: вот настоящий слон, с ногами, хоботом и ушами, три сотни метров в холке, на спине — смотровая площадка и ресторан с неплохой кухней.

О названии. Сто лет назад, рассматривая в телескоп галактику М8 — она же «Лагуна» — земные астрономы не знали, что покрути они ручку фокусировки как надо, они бы обнаружили планету, богатую водой, водной фауной и флорой. Позднее планету, мешавшую разглядеть М8 в подробностях, назвали в честь галактики, которую она собой затмила.

Планета-скульптор, планета-гидролабиринт, планета, где на каждого из семисот тысяч жителей приходится по три острова (читай — скале) и два с четвертью робота…

— Вы Ильинский?

Лысый господин, сутулый, как вопросительный знак, прервал меня на подсчете, сколько островов приходится на одного робота. Ответ повлиял бы на выбор средства передвижения.

— Неужели заметно? — Я встал и подал ему руку. — Федор.

— Тим Гроссман. — Он пожал руку и уселся рядом.

Я посмотрел на часы. Семь минут до конца посадки. Гроссман обернулся к бармену и показал на мою чашку. Бармен кивнул, его подбородок описал довольно сложную траекторию, — это был одновременно и знак того, что заказ понят, и кивок в сторону табло с расписанием рейсов.

— Успеем, — сказал он мне. — До старта еще полчаса.

— Как добрались?

— Нормально… Мне прислали ваш снимок, поэтому я вас узнал.

Не сомневаюсь, что Яна выбрала самый удачный.

Робот привез Гроссману кофе, попытался убрать мою чашку, но я его отогнал. За всеми его манипуляциями я следил, не отрывая глаз.

— Здесь их быть не должно, — заметил Гроссман.

— Идиосинкразия.

— Странно, что она не возникла у вас на местный кофе, — морщась, он поболтал чашкой, — с чем он?

Я пожал плечами. В баре на Терминале Земли готовят не лучше. Гроссман с видимым усилием отхлебнул.

— Почему ваш начальник так резко возражал против того, чтобы я к вам присоединился? Он настаивал… нет, он требовал, чтобы я летел на Фаон.

Шеф сделал бы мне большое одолжение, если бы держал меня в курсе его переписки с клиентами.

— Наверное, он считает, что я справлюсь один.

— Наверное? Иными словами, вы не знаете или не хотите сказать…

— Не знаю.

Гроссман внимательно посмотрел мне в глаза. Благодаря скрытности Шефа, в них не было ни намека на ложь.

— Я согласился, — продолжал Гроссман, — с его планом, касающимся трех фаонских роботов. Когда операция будет завершена, ими займутся наши специалисты. В моем присутствии нет необходимости.

— Они прилетят на Фаон?

— Нет. Роботов отправят на Землю.

— Нам не пора? — И я потянулся к рюкзаку, неизменному спутнику всех моих путешествий.

Гроссман встал, подхватил чемодан и велел не отставать.

Наверное, кроме снимка, Гроссман получил еще какую-то информацию обо мне. Причем, информацию весьма достоверную. Откуда-то он был уверен, что в моем сопровождении он ни в коем случае не опоздает на корабль. Он демонстративно уклонился от перепалки с техником, который задраивал люк тем быстрее, чем ближе мы к нему подходили. Перепалки — это по моей части. Секунд за двадцать я научил техника нажимать кнопки в обратном порядке. Люк открылся, и мы прошли внутрь корабля. Хорошенькая стюардесса, взирая на нас, как на инопланетян, берущих корабль на абордаж, продолжала твердить по интеркому что-то о внезапной разгерметизации пассажирского люка.

— Не бойся, свои, — сказал я стюардессе и, подавив секундное желание шлепнуть ее по заднице, прошел мимо. Еще успею, подумал я, пять дней лететь все-таки…

Теперь припоминаю, что она спросила еще что-то про билеты.


14

До утра Гроссман меня не беспокоил. В половине восьмого он позвонил по интеркому и предложил совместно позавтракать. Я ответил, что прежде мне нужно проснуться, а перед этим — принять душ и почистить зубы. Помычав в трубку, он сказал, что будет ждать меня в салоне-ресторане.

В каком-то фильме я видел корабль, в котором спальные места, повернувшись на девяносто градусов, превращаются в душевые кабины. Кажется, это была комедия. После звонка Гроссмана я бы не стал возражать, если бы кто-нибудь рассмешил меня таким способом. Увы, но к пассажиру, купившему билет в одноместную каюту бизнес-класса, в «Лагуна-Лайнс» относятся до тошноты серьезно. Я взбил подушку, повернулся на правый бок — лицом к дверям в душевую — и принялся фантазировать на тему летающих кроватей, которые по желанию пассажира могут относить его в душ, в салон-ресторан, в спасательные капсулы — в общем, куда угодно. Когда я снова открыл глаза, было без трех минут восемь. В восемь ноль четыре я стоял в дверях салона-ресторана и пытался сфокусировать взгляд на Гроссмане. Перед ним лежал включенный комлог и дымилась чашка с кофе. Кроме Гроссмана в ресторане находилось всего три-четыре пассажира (я не был уверен за мужчину в белом кителе, возможно, он был официантом или командором). Левая рука Гроссмана потянулась к чашке, но, не дотянувшись, вернулась на клавиатуру. Должно быть, он читал что-то интересное.

— Вы туда или оттуда? — спросила симпатичная девушка в легком спортивном костюме; сомкнув ладони лодочкой, она давала мне понять, что, если я не освобожу дверной проем, она попытается пронырнуть, хотя и не вполне уверена в успехе.

— Оттуда.

Я отошел от дверей, пропустил ее в ресторан и обернулся. Девушка была спортивна подстать костюму, короткое пепельное каре заканчивалось на затылке пушистым мыском, о котором я подумал, что, коснувшись его, можно получить электрический удар — такой у девушки был электризующий вид.

Проводив ее взглядом до столика, я отправился искать трап на нижнюю палубу. Спустившись, прошел через отсек с каютами эконом-класса до следующего трапа, поднялся по нему и вернулся к салону-ресторану. Теперь я находился у противоположных дверей; Гроссман, который меня так и не заметил, сидел спиной ко мне.

Все испортила девица в спортивном костюме. Она вообразила, что я вернулся ради нее, и широко улыбнулась. Мне показалось, это была улыбка потерявшей голос сирены. Перехватив ее взгляд, Гроссман, не оборачиваясь, спрятал открытое на комлоге письмо под сводку лагунской погоды. У меня не было иного выхода, как пожелать ему доброго утра. Обиженная девица задумала при случае рассказать ему о моем подозрительном поведении.

Оказалось, что он не сделал заказ, потому что дожидался меня. Разобравшись в кнопках электронного меню, я заказал три вида йогурта, тосты с сыром, свежевыжатый апельсиновый сок и кофе. Гроссман взял то же самое, но без кофе. Спустя минуту поднос с едой появился из ниши в стене — бесшумно, если не считать за шум пожелание приятного аппетита.

— Как там погода? — спросил я.

— На Лагуне? Дождь, шторм, туман и влажность девяносто процентов. Не представляю, как мы будем садиться…

Я доедал тосты, а Гроссман все еще не притронулся к еде.

— Вы беспокоитесь по поводу погоды? — сделал я второй заход (третий, если учитывать неудавшийся заход сзади).

— Вы правы, — он захлопнул комлог, — надо подкрепиться. Каков ваш план действий?

Вопрос застал меня врасплох. Я рассчитывал, что буду действовать по его плану, откорректированному с учетом того, что мне известно об Изиде и Брайте. Они вылетели предыдущим рейсом и опережали нас на двенадцать часов. Небольшая проблема состояла в том, чтобы выяснить, куда они направятся после посадки. Решать эту проблему я должен без помощи Гроссмана, — об Изидиных предсказаниях его не информировали. Я ответил:

— Я полагал, мы выработаем план совместно.

Гроссман теребил упаковку йогурта. Ему никак не удавалось подцепить ногтем уголок крышки. В сердцах он проткнул крышку черенком ложки, оторвал, чертыхнулся, нажал какую-то кнопку на меню и потребовал:

— Дайте сейчас же чистую ложку.

— Да, сэр, — ответил робот, и через полминуты завернутая в салфетку столовая ложка вылезла из ниши.

— Побольше у них не было, — буркнул Гроссман, приступая к еде. — Вы собирались лететь на Лагуну в одиночку. Следовательно, у вас уже был какой-то план действий.

— Разумеется, был. Прежде всего, я планировал узнать, кому оптовик продал роботов.

— А потом?

— Не знаю… Как-нибудь установить с ними контакт, — это была уже чистая импровизация, к тому же, неудачная, — судя по реакции Гроссмана. Он похлопал по крышке комлога и сказал:

— Этого не должно повториться.

Меня подмывало ответить, что в этом мире повторяются только слова.

— Вы имеете в виду убийства?

— Да, но не убийства людей — это само собой разумеется, — а убийства роботов. Вам уже сообщили, что ваши люди сделали с теми тремя роботами, которые остались на Фаоне?

Мне представились руины медицинского факультета. Мирная профессия Рогова — взрывотехник.

— Они, — продолжал Гроссман, — не придумали ничего лучше, как пропустить через мозг роботов разряд в две тысячи вольт. Мол, подвели некачественные предохранители. Где, спрашивается, они нашли такое напряжение?

— Наверное, — развел я руками, — другого не было…

Гроссман поперхнулся тостом.

— Обещаю, больше этого не повторится.

«Мы вообще никогда не повторяемся», — мог я добавить с полным на то правом.

— Спасибо, не надо, — он отвел мою руку (я собирался похлопать его по спине). — Теперь эти роботы бесполезны для исследования. Их нейросимуляторы превратились в горстку пепла, которым кое-кому придется посыпбть себе голову.

— Возможно, — попытался я его успокоить, — нам удастся доставить вам Краба и Ленивца. Сейчас они в полиции и доступ к ним ограничен, но впоследствии…

Гроссман отмахнулся:

— Их состояние немногим лучше. Я осматривал Ленивца. Его нейросеть разрушена процентов на сорок. Я склоняюсь к мнению, что это было саморазрушение. Нам специально мешают установить, какие программы содержал нейросимулятор.

— Но вы определили, что команда на уничтожение видеопамяти была, так сказать, врожденной.

— По ее следу в памяти.

— А как насчет команды убивать?

— Ее следы уничтожены более тщательно. Если бы это были не роботы, а люди, то суд признал бы их невменяемыми. Сейчас они невинны, как младенцы.

— Оставаясь при этом работоспособными.

— Частично. Сорокапроцентное разрушение нейросимулятора привело к значительному ухудшению их интеллектуальных способностей.

— Следует ли отсюда, что каждый робот был запрограммирован только на одно убийство?

— Скорее всего, это так.

Фраза, которую я готовился сказать, требовала того, чтобы ее слушали, ничего не жуя. Опасаясь, что Гроссман опять подавится, я дожидался, пока он не дожует очередной кусок тоста.

— Доктор, я хотел бы прояснить вашу позицию. На мой взгляд, вам гораздо выгоднее отозвать роботов под предлогом устранения каких-нибудь дефектов. Сто дефективных роботов — это ерунда по сравнению с одним роботом-убийцей. «Роботроникс» вместе со всеми его филиалами и дочерними компаниями производит по миллиону роботов в год. Я не верю, что сотня отозванных роботов как-нибудь скажется на вашей репутации. Не знаю, стоит ли вам напоминать, что человеческая жизнь дороже любой репутации.

Все-таки, я слишком плохо о нем думал. Вместо «не вам учить меня морали» он с некоторой долей сочувствия сказал:

— Мне нравится, что свой долг детектива вы трактуете так широко. Нам с Чандлером показалось, что Другич смотрит на мир несколько эже. Но вы ошибаетесь, когда говорите, что «Роботрониксу» не составит большого труда отозвать роботов для доработки. Я представляю концерн «Роботроникс-Земля», которому принадлежит сорок девять процентов акций фаонского «Роботроникса». Остальные акции находятся в руках наследников Борисова и прочих мелких акционеров. Как видите, мы не владеем контрольным пакетом, хотя наш пакет самый крупный. Иными словами, мы просто-напросто самый крупный акционер фаонского «Роботроникса». Мы не вправе приказать ему отозвать роботов. Мы можем поставить такой вопрос перед руководством и объяснить причины, которые побудили нас требовать отзыва продукции. Не изложив причин, мы не добьемся положительного решения. А изложив… утечка информации неизбежна, и тогда нам конец. Сотни лет людей приучали к мысли, что роботы рано или поздно взбунтуются. На то, чтобы убедить их в обратном ушло не меньше времени и бог знает сколько средств — многие миллиарды, я думаю. И все это пойдет прахом, — притом, что вина роботов, строго говоря, не доказана. Цель нашей операции — подстраховаться на случай, если ваши опасения сбудутся.

— Никто не заставляет вас объявлять акционерам, что продукция их компании опасна для жизни. Придумайте другую причину для отзыва роботов. Скажем, нарушение в работе двигательного аппарата. Слишком высоко задирают гаечный ключ… ну или вроде того.

— Хорошо. Придумали причину и отозвали сто роботов. А что дальше? Никакой гарантии, что робот-убийца — в случае, если он действительно существует, — находится именно среди этой сотни. Если быть до конца последовательным, то необходимо отозвать, возможно, тысячи роботов, выпущенных нашим фаонским подразделением. И даже этот шаг не выведет нас из того рискованного положения, в котором мы оказались. Преступник, научивший роботов убивать, может повторить попытку. Если его цель — дискредитировать «Роботроникс», то отзывом роботов его не остановишь. Наоборот, любые наши действия, указывающие на то, что нам известен его замысел, могут заставить его поступить более решительно. Это неизбежно приведет к новым жертвам, которых, если я правильно вас понимаю, вы и стремитесь избежать. Я вас убедил?

— Уникальный случай, — вздохнул я, — коммерческие интересы не противоречат нравственному императиву. Выходит, вы верите, что «Роботроникс» стал жертвой заговора конкурентов. Мы до сих пор придерживались другой точки зрения…

— Да, мне о ней сообщили. Борисов создавал роботов для «Дум-клуба». После его смерти нейросимуляторы, не предназначенные для бытовых роботов, попали на основной конвейер, после чего роботы стали убивать. На словах это выглядит убедительно, но на деле все гораздо сложнее. Мне трудно представить, зачем Борисову понадобилось помещать команды вроде «убить» или «забыть» в качестве низкоуровневых настроек. Modus operandi любого робота программируется после сборки. И вообще, зачем роботу из «Дум-клуба» разрушать свой нейросимулятор?

— Чтобы не войти во вкус.

— Ну, разве что… — Гроссман с усилием улыбнулся. — Насчет вкуса ничего не могу сказать, но изобретательность они проявили весьма достойную.

— Вы хотите сказать, что Краб и Ленивец были умнее своих бытовых аналогов?

— Умен тот, кто их запрограммировал. Часть своих способностей он передал роботам.

— И как мы собираемся ловить этих умников?

— Тоже умом. К великому сожалению, я не успел осмотреть Краба. Вы знакомы с его хозяевами?

— Один раз встречались. Они очень скучают по роботу.

— Что они о нем рассказали?

Я не сомневался, что когда-нибудь Гроссман об этом спросит. Шеф дал указание не скрывать ничего, кроме нашей догадки о несоблюдении закона исключения третьего. Я пересказал Гроссману историю Краба. Кибернетик заинтересовался налоговой декларацией:

— Вы не покажете мне ее?

— Сейчас?

— Да.

— Это невозможно. Я не захватил декларацию с собой. Кроме того, мы обещали Петерсонам, что не покажем ее третьим лицам.

— Узнайте у своего босса, возможно, он изменит решение.

Я включил комлог, чтобы незамедлительно передать его просьбу Шефу.

— Какие еще поручения?

— Пока никаких. Готовьтесь к посадке, на Лагуне у нас будет много работы.


В этом я не сомневался. Мое положение усложнялось тем, что мне предстояло не только помогать Гроссману, но и следить за Брайтом и Изидой. Если, как считает Шеф, они прилетели на Лагуну с той же целью, что и мы с Гроссманом, то рано или поздно наши пути пересекутся, и мне хотелось оказаться в точке пересечения раньше всех остальных. Я предполагал, что в течение пяти дней, отделявших меня от Лагуны, я успею продумать все нюансы. Давешняя спортсменка, одетая, правда, уже не в спортивный костюм, а в вечернее платье, вознамерилась мне помешать. Мы снова столкнулись в дверях салона-ресторана. На столе, который она за десять секунд до этого освободила, остался стоять пустой бокал из-под шампанского, поэтому ее хорошее настроение было вполне объяснимо.

— Какими дверями вы воспользуетесь на этот раз? — промурлыкала она, кокетливо измеряя температуру левой щеки тыльной стороной правой ладони. Я расшаркался и галантно выдал:

— Теми, через которые мы вместе войдем и вместе же выйдем, ибо других там нет.

— А там, куда мы войдем, за нами не будут подглядывать?

В то время как свой ответ я признал остроумным, ее ответ мне показался загадочным, как у пифии, вернувшейся с обеденного перерыва. В общем, я понял, что за ее ответом скрывается что-то важное.

— Обещаю, что проверю помещение. Но вы уверены, что это необходимо?

— Пожалуй, что да, — и она посмотрела мне за спину так, будто там выстроился целый полк филеров вперемежку с ревнивыми поклонниками. Я имел в себе мужество не обернуться. Отбросив галантность (в конце концов, я же не собирался изменять с ней пугливой стюардессе), я потребовал:

— С кем вы летите?

— Вопрос, с кем летите вы! Когда вы хотели подглядеть в комлог вашего мрачного спутника, я подумала, «ну и тип!». Сегодня днем я поняла, что, вероятно, в вашей компании это принято…

Произнеся эту загадочную фразу, она пощекотала мне бицепс краем шелкового шарфа (как бы невзначай, разумеется) и пошла по коридору в сторону отсека с каютами бизнесс-класса. Я последовал за ней, и поскольку идти рядом в узком коридоре не было никакой возможности, я был вынужден шептать ей в макушку.

— Сколько человек вы насчитали в нашей, как вы сказали, компании? — В то, что она застукала Гроссмана, я не верил. Люди его типа доверяют грязную работу другим.

Она так резко обернулась, что я едва не поцеловал ее в лоб.

— За мой ответ я не требую аванса, — произнесла она, уклоняясь от поцелуя.

— Обещаю вознаграждение после ответа. Рассказывайте.

— Когда вы обедали, из вашей каюты тайком вышел какой-то мужчина.

— Вы его разглядели?

— Нет, выйдя из каюты, он направился в другую сторону. Кажется, он не хотел, чтобы его видели.

— Это точно был не я?

— Ну, это уж вам виднее, — она сочла, что я над ней издеваюсь. — Или вы страдаете раздвоением личности?

— Все-таки, как он выглядел? Это был тот человек, с которым я завтракал?

— Нет, он был моложе и с волосами.

— Настоящими?

— Извините, я не успела за них подергать. Я вообще не имею привычки дергать мужчин за волосы. Смотрите, беседую тут с вами уже сколько времени и ни разу не дернула.

Парик на даме она, пожалуй, вычислила бы и по телефону.

— Можете подергать, — я наклонил голову, — только не обижайтесь.

— Я и не обижаюсь.

— Что радует. Скажите, вы смогли бы узнать его среди пассажиров?

— Если увижу кого-то похожего, то непременно доложу. Только вот кому докладывать? Если придерживаться правил игры, то доложить я, вероятно, должна вашему спутнику. Это окончательно вас запутает.

— Я и без того запутан. На всякий случай, меня зовут Федром. Ему и доложите.

— Все-таки у вас раздвоение… Гретта, — представилась она и захлопнула дверь в каюту. Номер каюты — «17» — я вспомнил, посмотрев в зеркало на свой лоб.

Гретта, Гретта, это чайник, а не «беретта»…

В действительности, это был несессер, но вместо электробритвы в нем лежали батареи к бластеру и универсальный сканер-ключ. Кобура с бластером лежала под ним… Снизу или сбоку я ее положил? Сбоку, чтобы было легче достать. Снизу, чтобы у ленивого таможенника не дошли руки. Впрочем, она могла и сместиться. Не слишком ли аккуратно сложена одежда? Пожалуй, что слишком. Без сомнений, в рюкзаке действительно кто-то копался.

Жучков в каюте не было, а так называемые «следы пребывания» могли остаться от предыдущих пассажиров. Поразмышляв над раскрытым рюкзаком, я вернулся к каюте Гретты и открыл замок УСКом. Я только хотел проверить, насколько это просто сделать, но меня не поняли, и к себе я возвращался с перевернутым номером «1717» на лбу.

Если все равно страдать, то надо было проверять УСК на каюте Гроссмана. Появление нового персонажа меня не озадачило. Я вспомнил, как в Калифорнии за Другичем следили люди Чандлера. Было бы удивительно, если бы он и Гроссман не устроили проверку и мне. Это было бы логично, а все логичное стоит воспринимать таким, каково оно есть. Поэтому мне необходимо было предусмотреть другие варианты. После ужина я зашел к Гроссману — вполне легально, с его разрешения.

Кибернетик шевелил пальцами перед толстым планшетом; под планшет в качестве подставки он подсунул «Путеводитель по Галактике». Голографическая клавиатура не была видна с моего ракурса.

— Доктор, — спросил я, — у вас есть какие-нибудь соображения насчет того, кто, кроме нас с вами и кроме тех, кто на нас работает, мог бы заинтересоваться делом роботов?

— Вы не упомянули того, кто запрограммировал роботов.

— Потому что о нем я и пришел поговорить. О вашем таинственном конкуренте. Кто он? «Кибертехнологии»? «Ай-Би-Эм»? «Эппл»?

— Это конфиденциальная информация. Соглашение, достигнутое между нами и Другичем, предусматривает, что вы поможете нам найти роботов. Ни о чем другом мы не договаривались, поэтому я не могу вам ответить. Честно говоря, у нас есть пока только подозрения. В зависимости от результатов расследования они либо подтвердятся, либо, напротив, будут опровергнуты. Для пользы расследования вам лучше подойти к нему непредвзято.

— Поверьте, наша непредвзятость останется непоколебимой, даже если вашим противником окажется господь бог. Пожалуй, лишь такой противник, как «Майкрософт» заставит нас переметнуться…

Он и ухом не повел. Продолжал шевелить пальцами в том же темпе. Не симфонию ли он там сочиняет?

Цепочка значков на экране ничуть не напоминала ноты. Гроссман не возражал против того, чтобы я понаблюдал за их появлением. Он правильно подозревал, что я ничего не пойму.

— Я знаю, что у вас нет с собой камеры, — сказал он, когда, дабы размять пальцы, на несколько секунд перестал гонять воздух.

— Есть, но она не включена.

— Это одно и тоже.

— В любом случае, — вернулся я к прежней теме, — в «Роботрониксе» работает предатель. Вы делаете попытки его вычислить?

— Мой ответ, в содержательной его части, повторит предыдущий.

А меньше чем в семь слов послать меня он не мог… Вот за это я недолюбливаю высоколобых.

— Но вы убеждены, что Борисов не принимал участие в… как это сказать… саботаже.

— Его участие маловероятно.

— Отлично!

— Почему? — Он оторвался-таки от своей симфонии и посмотрел на меня с неподдельным интересом.

— Потому что меня интересует его конструкторское бюро. Раз вы его не подозреваете, то и не станете ссылаться на конфиденциальность.

— Я могу сослаться на конфиденциальность другого рода.

— Коммерческие тайны я не затрону. Что стало с его КБ?

— В прежнем виде оно больше не существует. При Борисове конструкторское бюро было убыточным, разработки, которые он вел, не окупались, поэтому бюро перепрофилировали, то есть, сделали ближе к нуждам массового производства.

— Кто занимался реорганизацией?

— Новое руководство фаонского «Роботоникса». Головной офис в их дела не вмешивался. Мы оцениваем баланс, а не частные перестановки.

— Вас не затруднит достать мне список сотрудников, работавших в КБ Борисова?

— Думаю, при определенных условиях это возможно. Во-первых, объясните мне, что вы дальше будете делать с этим списком. Во-вторых, вы сообщите мне, почему вы убеждены в том, что убийства будут продолжаться. Я понимаю, что вам запретили об этом говорить. То, что вы скажете, останется строго между нами. Вознаграждение я вам гарантирую.

Я не мог сказать ему, что буду искать в списке Человека с Гвоздем. Второе условие я даже не комментирую. Сделанное Гроссманом предложение было для меня неожиданностью, и я в спешке придумывал ответ, который устроил бы нас обоих.

Взглядом Гроссман испытывал меня на прочность (порочность?). Спасло меня то, что и лгуны, и люди, готовые предать своего работодателя, волнуются одинаково. Впрочем, нельзя отметать тот вариант, что с виду я был спокоен, как пространство Минковского.

Подходящий ответ так и не нашелся.

— Мне будет тяжело заслужить вашу щедрость, — сказал я.

— А мне, — усмехнулся он, — будет тяжело предоставить вам интересующий вас список.

Здесь мне полагалось возмутиться.

— Можно подумать, я для себя стараюсь. Для кого мы ведем расследование?

— Вот это, — Гроссман поднял палец, — я хотел поставить третьим условием, но потом подумал, что вряд ли вы знаете ответ…

Он отвернулся к планшету и снова зашевелил пальцами. В игре в недомолвки он меня переплюнул. Я отправился обдумывать ситуацию.


15

Строго говоря, обдумывать ситуацию я перепоручил Шефу. В три часа ночи я выбрался из каюты и пошел расставлять сети на неизвестного попутчика, заинтересовавшегося моими вещами. Кем бы он ни был, он должен время от времени принимать пищу, а единственным местом на корабле, где ее подают, был салон-ресторан. Я установил по видеокамере у каждого из двух входов, съем записи сделал контактным, чтобы камеры нельзя было запеленговать. В полчетвертого вернулся с мыслью, как бы не проспать завтрак.

Гретта за завтраком не появилась. Я позвонил ей в каюту и пригласил на ланч.

— Уважаю мужчин, которые начинают с приглашения на ланч, — сказала она сонным голосом, — и презираю тех, кто от знакомства сразу переходит к ужину.

— Бывает еще обед, — напомнил я.

— Обед понятие растяжимое. Вплоть до ужина.

С этим нельзя было не согласиться.

До полудня оставался еще час. Я снял запись и занялся сортировкой пассажиров по полу, возрасту и состоянию волосяного покрова. Из ста пятидесяти пассажиров на завтрак явилось меньше одной трети — сорок пять. Многих из них я видел накануне. Один тип явился в свитере, вывернутом наизнанку. Когда он выходил из ресторана, свитер был уже надет правильной стороной. Половина дам, оказавшись в дверях ресторана, о чем-то вдруг вспоминали и, пятясь, лезли за косметичками. Гроссман был свеж, словно лег спать сразу после моего ухода.

Под указанные Греттой приметы подходило десять человек. Их снимки я показал ей за десертом, который последовал сразу после салата. Горячее она пропустила, сказав, что это не последний ланч в ее жизни.

— А чем вы занимаетесь? — спросила она, приняв снимки.

Из ответа следовало, что у меня очень опасная работа: я репортер из научно-популярного журнала «Сектор Фаониссимо», моя стихия — журналистские расследования, связанные с экологией, и на свете найдется немало людей, готовых вставлять мне палки в колеса. Лысый господин, с которым я завтракал накануне, является видным ученым и работает на корпорацию, которая загрязнила уже с полдюжины планет и теперь подбирается к Лагуне. Я бы существенно поумерил свое красноречие, если бы знал заранее, что Гретта — тоже репортер, она работает в «Вестнике миров» — известном, по ее словам, на Земле издании. Она летит на Лагуну, чтобы освещать Всегалактический конгресс уфологов (при упоминании о них я еле сдержал улыбку), но понимает, что экология, конечно же, важнее.

Чтобы объяснить свою откровенность, я сказал, что опасаюсь за свою жизнь и что если со мной произойдет несчастный случай — к примеру, с трехминутным запасом кислорода вывалюсь из корабля в открытый космос — она станет свидетельствовать, что я сделал это не нарочно.

Из десяти снимков она отобрала два. Это были рослые, отлично выспавшиеся блондины с прекрасным аппетитом. Об их аппетите Гретта, конечно, ничего не знала, но я-то помнил, сколько они сожрали за завтраком. Я взял блондинов на заметку. Гретта попросила оставить ей снимки. Я отказал.

— Как же так, — негодовала она, — ваше тело не сегодня — завтра сольется с космической пылью, а мне даже не на кого будет свалить вину. Что я предъявлю полиции?

— Не драматизируйте, мы еще успеем поужинать.

— Это другое дело, — признала она.

На видеозаписях, полученных к семи часам вечера, Гретты было больше, чем всех остальных пассажиров вместе взятых. Я располагал крупными планами ее носа, левого уха, правого глаза, языка в фас и профиль, затылка, на котором я заметил седой волосок. Это заставило меня задуматься, сколько ей лет. За ланчем я решил, что ей двадцать семь — двадцать восемь. Впрочем, это не имело никакого значения.

— Покажите скорее, как я получилась, — потребовала она раньше аперитива.

Я воспроизвел эпизоды с ее участием.

— Хуже всего, по моему мнению, вышел язык.

— Ах, значит, вот где вы установили камеры! — Воскликнула она, остановив фрагмент, где главным героем был ее правый глаз. — В распылителе для автоматического пожаротушения. Почему там?

— Когда срочно понадобится избавиться от камер, я спровоцирую пожарную тревогу, и камеры смоет вместе со всеми следами.

— А вдруг сгорим?

— Не сгорим, — пообещал я и предложил перейти к снимкам.

Если бы рост и альбедо волос складывались тем же манером, каким складываются рост и вес в дайдо-джуку, то я бы сказал, что она выбрала самого светловорослого. Подумав немного, она добавила высокого шатена с лицом киноактера, голубоглазого, как и прочие. Уже в этот момент я должен был заподозрить неладное, но я почему-то продолжил играть в эту игру вплоть до вечера четвертого дня полета. К тому времени мы отобрали в общей сложности шестерых. Я проявлял недюжинную общительность, выясняя у стюардесс имена подозрительных красавцев и номера их кают. При этом я щедро делился информацией с Греттой, потому что в противном случае она грозилась изменить показания.

На четвертый день полета, шестнадцатого января по синхронизированному календарю, я застал Гретту в обществе белобрысого типа, на которого, кстати говоря, я возлагал особые надежды. Я даже выяснил, что он левша — информация не бесполезная на тот случай, если разговор по душам вдруг слишком затянется. Глядя в иллюминатор на звезды, они ворковали, как эти жирные птицы, которые обитают на Земле на помойках. Потом они пошли в ресторан и заказали там шампанского. Гордость не позволила мне заняться выяснением, куда они отправились после ужина. Встречи я также не добивался. Незадолго до стыковки с пересадочной станцией она сама явилась ко мне.

— Это не он, — заявила она, едва переступив порог.

— Откуда такая уверенность? Сутки не прошли с тех пор, как вы сказали мне, что в каюте побывал, скорее всего, этот тип.

— Я ошиблась. Кукки (ну и имечко, правда?) сказал, что не делал этого.

— Что?! — Мое возмущение лишь на мгновение задержалось на ней и перекинулось на себя. Какого черта я связался с этой «свидетельницей»? — Вы что, спросили его, не забирался ли он в мою каюту?

— Ага, так вы принимаете меня за дуру! — Почему-то радостно заключила Гретта и с размаху уселась на койку, которую я, к слову сказать, забыл заправить. То ли она сочла, что такое отношение к ней заслуживает вознаграждения (на котором я в любом случае не настаивал), то ли опровержение того, что она дура, займет значительное время, и потому нам обоим лучше присесть.

— Вы зачем там уселись? — спросил я.

— А вам жалко? Конечно, я не спрашивала его прямо в лоб. Я только спросила его, не в этой ли каюте он обитает, — якобы я видела, как он из нее выходил. Он сказал, что он не настолько busy, чтобы лететь бизнесс-классом, так что я, вероятно, обозналась. Я уверена, что он мне не солгал.

— Вы умеете читать чужие мысли?

— Я разбираюсь, когда мне лгут, а когда нет. Хотите, проверим?

— Валяйте.

— Все, что вы рассказали мне о вашей работе — вранье от начала до конца. Разве не так?

— Не так, — буркнул я, — ладно, что могли, вы испортили. Скажите, вы выбирали рослых блондинов, руководствуясь своим вкусом, или вы в самом деле видели кого-то из них возле моей каюты?

— Вы не ошиблись, мне действительно нравится северный тип, но к какому бы типу не относился мужчина, я не стану с ним знакомиться, прежде чем не получу о нем хотя бы минимальные сведения. Благодаря вам я узнала, что, как и я, Кукки любит классический джаз и в восторге от Эллингтона. Согласитесь, совпадение слишком редкое, чтобы им не воспользоваться. Того же, кто вам нужен, я едва разглядела, поэтому должна сознаться, что не могу оказать вам ответную любезность. Что же касается физических данных, то они не имели бы большого значения, если бы я была уверена, что моему избраннику не придется противостоять вашему… как бы это выразиться… напору.

— В таком случае, передайте Кукке, что он мне обязан. Нет, я сам ему об этом скажу. Соберите всех шестерых в тамбуре у грузового отсека и прихватите с собой ведро лонда-колора номер два, специально для вас я устрою показательное перекрашивание без правил. Да благословит Святой Лука мои волосатые полотна.

— Ах, какие страсти! — рассмеялась она мне в лицо, не зная, каких трудов мне стоило не опустить ей на голову верхнюю полку. Я попросил ее убраться вместе с Кукки куда подальше.

Благодаря Гроссману страсти по Гретте (или по Кукке, чтоб они оба пропали!) отодвинулись на второй план. Я зашел к нему, чтобы передать налоговую декларацию Петерсонов. После ознакомления с документами Гроссман заблестел от удовольствия лысиной. Позже я понял, что он попросту повернулся, чтобы на экран планшета не ложились блики — они, соответственно, переместились на его лоб. Чтобы прозондировать Гроссмана насчет его планов, мне было разрешено чуть-чуть догадаться:

— Я понял, какой у вас план. Вы попробуете роботов на роль Буриданова осла. Помню, как вы писали сценарий. — Я показал на планшет, намекая на ту киберкадабру в мажоре, которую Гроссман сочинял четыре дня назад.

Его улыбка затмила лысину.

— А вы, оказывается, сообразительны.

— Дурака не назначили бы вам в пару, — пробурчал я, все еще думая о Гретте.

— Вот документ, о котором вы просили, — продолжая улыбаться, он вывел на экран список сотрудников КБ имени Борисова. — Но давайте договоримся, что если у вас появится какая-то дополнительная информация об этих людях, то вы со мною поделитесь.

— Безусловно. Ведь вы мой клиент.

— Будем надеяться, что вы об этом не забудете.

С этими словами он скопировал список на кассету, в которой я передал ему декларацию Петерсонов.

— Там у вас было два спай-вируса, — прибавил он уже без улыбки, — вы не против, что я их стер?

— Не беда, у меня остались копии. Своих не подселили?

— А вы проверьте, прежде чем копировать файл в комлог.

Так не пойдет, подумал я решительно. Один раз меня сегодня уже провели. Попросил снова вывести список на экран планшета и переснял его встроенной в комлог видеокамерой. Тягаться вирусами с кибернетиком — это вам не то же самое, что насильно перекрасить шестерых блондинов. Гроссман одобрительно покивал:

— Я же говорил, что вы сообразительны.

Мне не хотелось его разочаровывать, поэтому я не стал спрашивать, почему он вдруг переменил решение. Скорее всего, он получил указание от Чандлера. Чем оно было вызвано? Я поклялся, что выясню это сам.

Стюардессы распространили по кораблю слух, что стыковка с пересадочной станцией произойдет через два часа, особо подчеркивая, что время стыковки полностью соответствует расписанию. Перед стыковкой корабль совершит ряд маневров, во время которых пассажиры должны лежать пристегнутыми к своим спальным местам. Личные вещи было приказано закрепить или рассовать по карманам, чемоданы и рюкзаки — засунуть внутрь багажных полок, лишнюю жидкость — выпить, вылить, испарить. Выполнив все указания, я растянулся на койке ногами к иллюминатору. Смотреть в иллюминатор никто не запрещал.


16

Всякий, кто впервые отправляется в Сектор Причала, первым делом спрашивает, что такое Причал, где он находится, и кто к нему причаливает. Все очень просто. «Причал» — это огромная космическая станция, появившаяся здесь задолго до того, как местные звезды и планеты получили взамен каталоговых номеров имена собственные. Поэтому галактический сектор назвали ее именем. Лагунцы, кажется, настаивают на переименовании, — во всяком случае, так написано в «Путеводителе». «Они не понимают, — пишет автор „Путеводителя“, — что если сектор переименуют, то к ним не найдут дорогу те немногие жители других планет, которые решили переселиться на Лагуну». «Впрочем, — строчкой ниже оговаривается автор, — не исключено, что в этом и состоит главная цель кампании за переименование. Кто не знает, как трудно получить на Лагуне вид на жительство!».

Например, этого не знал я.

«Один миллион, — читаю я там же, — это критическая для Лагуны численность населения. Одним человеком больше — и ему придется работать. Прошу заметить: не „искать себе работу“, а именно работать, в то время как нынешние лагунцы переложили все бремя труда на роботов».

Прочитав этот абзац, я готов был снять перед лагунцами шляпу. Самый отъявленный лентяй предпочтет выкопать яму сам, только бы не объяснять роботу, как держать лопату. Для объяснений с роботами существует специальная профессия — робототехник. Следовательно, не все жители Лагуны — бездельники, и автор «Путеводителя» в очередной раз соврал. Кроме робототехников, к бездельникам нельзя было причислить и сотрудников компании «Кибертрейдинг», которая занималась экспортом роботов на Лагуну.

— Можно ли научить роботов торговать роботами? — спросил я у Гроссмана.

— Оптовую торговлю я бы им не доверил.

Будь нашей целью магазин розничной роботорговли, Гроссман не пустил бы роботов за прилавок. Сейчас его волновал вопрос, одному ли покупателю продали роботов или их раскидали по островам. За десять минут до посадки в челнок, перевозивший пассажиров «Лагуна-Лайнс» с орбитальной пересадочной станции на планету, я поставил его перед фактом: я лечу не первым челноком, а третьим, то есть последним.

— Мы потеряем два с половиной часа, — возмутился он, — почему вы только теперь мне об этом говорите?

Потому что не так-то просто уговорить диспетчера переправить билеты с одного челнока на другой. Я полагал, что филер полетит первым челноком. На космодроме он будет ждать, пока не прилечу я. Имея групповой снимок пассажиров первого челнока, я смогу его опознать.

— Обычная путаница. Успеем.

Гроссман, вспомнив, как мы «успевали» на корабль, ничего не ответил.

Гретта, летевшая вместе с Кукки вторым челноком, все не так поняла. Она оставила его сторожить багаж, а сама подошла ко мне и сказала:

— Вы из-за меня бросили своего спутника?

— Не досталось билетов

— Опять врете?

— Я лечу последним. Это легко проверить.

— Тогда, прощайте, — она с чувством пожала мне руку и ускакала к своему блондину.

Так не прощаются, хотел сказать я, но она уже была далеко.

У входа в шлюзовой отсек требовали не билеты, а справку о прививках от лагунских болезней. Необходимые прививки мне сделали в медпункте на Терминале Лагуны. В прежние времена я бы пополнил там запас антиаллергенов, но месяц назад фаонские эскулапы обработали меня так, что на других планетах я теперь чихаю только в переносном смысле. Пока впередистоящий пассажир доказывал стюарду, что прививки, которые он сделал год назад, все еще действенны, я рассматривал в иллюминатор необычный челнок. У него было низкое оперение, тонкий разрез крыла и длинный острый нос. Кого он им собирается протыкать?


Планета надвигалась серым одеялом, которому давно пора в стирку. Мы пробили облака и оказались над океаном. Челнок быстро пикировал, перед самой водой он резко затормозил и вошел в воду без брызг. Такой посадки я еще не видел. Потом я узнал, что для входа в воду используются специальные газовые рассекатели; без них удар при вхождении был бы гораздо жестче — несмотря на острый нос и прочую обтекаемость. Мой сосед остался почему-то недоволен: — Им бы только рыбу глушить!

Рыб, тем не менее, я не увидел. Зато откуда-то из глубины возник огромный белый червь, никак не меньше полуметра в диаметре, в длину — метров пятнадцать; грациозно извиваясь, он поплыл бок о бок с нами. Когда впереди показался рассеянный свет подводных прожекторов, червь отстал. Я так и не понял, чего он добивался. Челнок замедлил ход, острый нос отошел вниз, открыв туповатое рыло стыковочного узла, предназначенного для подводной стыковки. Мы мягко ткнулись в широкий раструб, которым заканчивалась похожая на того червя, но более толстая и длинная труба; вдоль крутого шельфа она тянулась наверх, к скалистому берегу. Внутри трубы ползла движущаяся дорожка, ее так штормило из-за изгибов трубы, что я предпочел ехать верхом на рюкзаке, нежели держаться за поручни, которые почему-то не успевали повторять движения дорожки.

Дорожка вывела нас к лифтам. Служащие в синей униформе ненавязчиво следили, чтобы пассажиры не перегрузили технику. Подъем занял около минуты. Едва я подумал, где теперь Гроссман, как оказался с ним нос к носу. Убедившись, что это я (который тем временем убедился, что это он), Гроссман устремился через весь зал в одному ему известном направлении. Что я не должен отставать, подразумевалось само собой. Высмотреть моего преследователя в этой толчее было нереально. Под козырьком над входом в космопорт Гроссман остановился, проверяя, не улизнул ли я по дороге.

Дождь лил, как на третий день всемирного потопа. Косые струи воды заливали площадку под козырьком. Я с радостью подставил им лицо — такое удовольствие выпадает на Фаоне раз в два года. Не насытившись, я вышел из-под козырька и подошел к перилам заграждения. В сером провале ревели волны. К пресным дождевым каплям примешивались соленые океанские брызги, долетавшие сюда, на стометровую высоту. Гроссман встал позади меня.

— Ильинский, мы, между прочим, торопимся.

Молния, широкая, как приток Пирофлегетона, разорвала небо, и голос кибернетика потонул в раскатах грома. Его эхом в моих ушах зазвучал «Полет Валькирии», и я почувствовал себя готовым к подвигам, как никогда раньше. Всякий, кто когда-нибудь слышал Вагнера, догадался бы, что небо теперь за меня…

Черт, сразу вспомнились Греттины блондины.

Гроссман Вагнера не любил, поэтому малодушно суетился, опасаясь за судьбу предприятия.

— Пойдемте, нас ждут…

— Я слышал, у них птицы дышат жабрами.

— Но у вас-то их нет!

Никогда еще не видел его таким злым. Мы вернулись под козырек и пошли вдоль низкого бетонного здания космопорта. Оно находилось на скальном уступе, не обязательно естественного происхождения. Уступ был более-менее квадратным. Космопорт занимал узкое пространство у двух смежных сторон квадрата. С третьей стороны возвышалась отвесная скальная стена, с четвертой — ничего не было, кроме дождя, соленых брызг, рева океана и прелюдии к третьей части Лоэнгрина, ибо Валькирию я уносил с собой.

В зале, откуда шли эскалаторы к перронам подводного трамвая, Гроссман сказал:

— Вы должны меня понять. Завтра и послезавтра на Лагуне выходной, рабочий день у них сегодня короткий… Впрочем, я удивляюсь, что они вообще ходят на работу. Нам необходимо сегодня же выяснить, кому были проданы роботы, чтобы сразу после выходных начать действовать.

— В каком направлении.

— Это будет зависеть от специализации роботов.

— Вы уверены, что торговцы сообщат нам имена покупателей?

— Уверен. Мы с вами проводим маркетинговое исследование. Изучаем спрос на продукцию «Роботроникса». В «Кибертрейдинге» нас примут в надежде, что мы дадим им скидку на универсальных роботов нового поколения.

— Лучше бы на их родителей, — заметил я, — роботов нового поколения я еще не видел, поэтому могу попасть впросак.

— Они их тоже еще не видели. В любом случае, молчите и слушайте. Говорить буду я.

— Разговор записывать?

— Если не надеетесь на свою память.

В похожих трамваях я катался на Ундине. Но в тех не было невесомости. Тут она наступила через несколько секунд после старта: вагончик нырнул в трубу, уходившую вертикально под воду. Вес вернулся с некоторым избытком, однако вскоре достиг нормы — лагунской, конечно, нормы, но разница с Фаоном едва ощущалась.

— Забыл спросить, куда мы едем? — обратился я к Гроссману.

Он открыл карту и показал на ней два острова в пятидесяти километрах друг от друга. Мы мчались от меньшего острова к большему, их названия я не привожу, поскольку они нигде не понадобятся. Больший остров, который был размером с Сицилию, считался столичным, на нем расположены резиденция губернатора, правительственные учреждения и представительства инопланетных фирм.

Когда на Земле мне говорят, что небоскребы они строят, потому что не хватает места, мне становится смешно. На Земле попросту не представляют себе, что значит «не хватает места». Лагунцы же об этом предмете могут писать романы и слагать песни. И дело, конечно, не в недостатке общей площади островов — из них, если правильно уложить, вполне могла бы выйти Австралия, но кто бы взялся выкладывать этот паззл? В действительности, чтобы жить на лагунских скалах, нужно быть нечувствительным к острым предметам, как йог. Губернатору, как лицу наименее полезному на планете с населением всего семьсот тысяч, достался пик с набалдашником из граненого бетона. Правительство, чтобы его не замечали, расположилось в каньоне, и сквозь прозрачный пол первого этажа видна протока, причем, не речная, а океанская, поскольку рек как таковых на Лагуне нет, — все, что похоже на реку, является, на самом деле, частью океана. Пресная вода берется из опреснителей и с неба — дождевой воды, как мы видим, на Лагуне хватает с избытком. Самым крупным зданием на столичном острове является «Лагуна-Бизнес-Центр». Его усеченный конус — архитектурные излишества я сглаживаю ради наглядности — имеет циклопичесикие размеры, но полезный объем сильно потеснен скалой, на которую надето это ведро из стекла и стали. Мы вышли на станции, которая так и называлась: «ЛБЦ».

Я же предупреждал, что небо теперь за меня, а раз я работал вместе с Гроссманом, то и за нас обоих. Встреча с главой представительства «Кибертрейдинг», господином Шлиманом, увенчалась грандиозным успехом. Все сорок роботов были проданы одному покупателю, и его имя Шлиман не счел нужным скрывать. Пангалактический концерн «Деметра» строит на заселяемых планетах оранжереи и выращивает в них земные фрукты, но не какие попало — такие, как правило, не приживаются, — а специально выведенных для данной планеты сортов. На Фаоне «Деметра» — первый поставщик дынь размером с грецкий орех, яблок, которыми не соблазнилась бы ни одна Ева, и бананов — тех самых бананов, поев которых обезьяна решила изобрести микроволновку и стать, наконец, человеком. В общем, в «Деметре» работают ярые дарвинисты, и если бы не импортные поставки и перекрестное опыление, фаонцы куда-нибудь, да эволюционировали бы.

— По-моему, вы разочарованы, — сказал Гроссман, сам выглядевший ничуть не разочарованно.

— Угу. Я наделся, что роботы захватят оружейный завод или, на худой конец, энергостанцию.

— На Лагуне нет оружейных заводов, а энергостанции полностью автоматизированы, поэтому для их обслуживания нужны только люди.

— Вы сказали парадокс или мне показалось?

— Показалось. Эти роботы потому-то и называются универсальными, что предназначены для ручного труда — самого универсального на свете.

Шлиман дал нам адрес оранжереи: 10 градусов 15 минут южной широты, 40 градусов 32 минуты восточной долготы и название острова: «1015-4032-В». — Двойной, что ли… — удивился я.

— Тройной, — ответил Шлиман, — А, В и С — как звезды.

— Но острова не вращаются?

— Слава богу, только вместе с Лагуной.

Не следует думать, что мы зашли в «Кибертрейдинг», узнали про «Деметру» и ушли. Девяносто девять процентов времени было ухлопано на обсуждение каких-то торговых вопросов, не имевших никакого отношения к нашим задачам. Гроссман едва отвертелся от подписания какого-то соглашения о поставках. Если бы возникла угроза разоблачения, думаю, Гроссман подписал бы что угодно, — так высоко ставил он нашу миссию. Но разоблачения не предвиделось, поэтому Гроссман ограничился приглашением на деловой ужин. Кроме Шлимана, приглашение получил их главный бухгалтер. Этого было достаточно, чтобы я наотрез отказался составить им компанию: от накладных, прайс-листов и таможенных льгот мой разум начинает впадать в спячку, а спать за едой неприлично.

Выбор ресторана был за Шлиманом, и он предложил тот, что находился на верхнем этаже бизнес-центра.

— Кухня там отличная, — сказал он, — а вид на остров и океан вы запомните на всю жизнь.

Я посмотрел в окно. Стальные облака и океан, меж ними узкий серый просвет, служивший слабым диэлектриком. Но, похоже, гроза уходила, ибо просвет увеличивался на глазах.

Было решено, что они встретятся через час, поскольку Гроссман хотел сначала заехать в гостиницу, чтобы оставить вещи. Номера в «Рице» мы заказали заранее. Гроссман выбрал «Риц», потому что этот отель придерживается традиционных земных стандартов. Мне же было все равно, лишь бы присутствовала горячая вода и горничные не лазили по вещам. Понимая, что мои услуги будут отклонены, я, тем не менее, предложил Гроссману отвезти в отель его чемодан, а сам он пусть ест, пьет, высчитывает сальдо и наслаждается видом из окон.

Гроссман посмотрел на меня, как на больного, но, заметив, что Шлиман порядком удивлен выражением его лица, расплылся в улыбке и сказал:

— О нет, не стоит утруждаться. Кроме прочего, я хотел переодеться.

Я задумался: что, если бы он согласился? Стал бы я обыскивать его вещи, включая небольшой обыск в памяти его планшета? Вопросы к самому себе хороши тем, что на них не обязательно отвечать.

Земные стандарты стали видны уже на подлете к отелю: он не громоздился на скале, не висел в воздухе и не был закопан под землю. Небольшое пятиэтажное здание с террасой и балконами. Флаер-такси высадил нас на террасе, робот с зонтиком проводил до дверей. Портье надувал щеки точно так, как это делают его коллеги во всех остальных «Рицах». Мы разошлись по номерам и встретились лишь на следующее утро.


17

Если на небесах ведется на меня досье, то там должно быть написано, что Федор Ильинский горит презрением к хрустальным бокалам и обшитым кружевом салфеткам, и что погнутые жалюзи он предпочитает атласным шторам с бахромой, а замызганный откидной стол — столику на низких ножках, поставив который на живот, можно без страха за шелковые простыни разгонять круассаном шоколадную пенку. В графе «что он ненавидит» перечислены: снобизм бронзовых канделябров, холуйство двуспальных полотенец, лицемерная услужливость золоченых ручек с внутренней стороны ванны. Кто-нибудь знает, полагается ли засовывать накрахмаленную салфетку за ворот футболки? В правилах этикета об этом ничего не сказано.

В восемь пятнадцать вечера, разглядывая на просвет чашку из тончайшего фарфора (что длилось недолго, ибо пожилой метрдотель решил, что я обнаружил там грязь, и приказал заменить ее другой), я вдруг подумал, а что плохого в том, чтобы есть из фарфоровой тарелки с рисунком в цветочек, а не из пластмассовой плоскодонки с симпатической надписью «Из меня еще никто не ел»? (В кем-то виденное «Ты у меня первая/первый» я не верю.) Под серебряный аккомпанемент столовых приборов арфистка в длинном черном платье наигрывала Сен-Санса, — но это за завтраком, а за ужином звучало фортепиано, роскошный белый «Бехстейн»; пианист беспечно ставил на него бокал с красным вином, играл он, по-моему, Шопена. Суп подавали в горшочках из Британского музея…

Черт, «в горшочках»! Еще вчера меня тошнило от уменьшительных суффиксов. Моя душа повторяла путь лангобарда Дроктульфта, предавшего своих соплеменников у стен прекрасной, но осажденной Ровенны. Чтобы остановить душу и вернуть себе самоуважение, я сунул в карман чайную ложку. Потом оказалось, что нечем размешивать сахар — в любом другом месте я бы воспользовался ножом, хоть бы и испачканным в сливочном масле. Пришлось пить кофе без сахара. Любое преступление влечет за собой наказание.

С перерывом на сон я продолжал изучать постояльцев. Их было немного, отель был заполнен едва ли наполовину. Среди чинных бизнесменов я искал спортивного молодого человека приблизительно моего возраста, умеющего обращаться с холодным и огнестрельным оружием, знакомого с приемами рукопашного боя и спецтехникой — а кого другого могли отправить следить за таким опасным типом, как я? Единственный кандидат на роль филера так настоятельно требовал закрыть продажу форварда на «Спейском» покупкой колл-опциона на индекс Межпланетной фондовой биржи, что я начал в нем сомневаться. А после того как покупка сорвалась, и лоб того парня покрылся, натурально, испариной, я понял, что мы выступаем в разных видах спорта. Кроме того, я не помнил, чтобы видел его на корабле. Гретта, во всяком случае, им бы заинтересовалась.

Гроссман был полон энтузиазма.

— Стартуем завтра в семь-ноль-ноль, — говорил он, терзая бедного лобстера, который перед кончиной тешил себя мыслью, что увидел-таки космос, — я заказал ракетоплан. Сорок минут, и мы на месте. Вы хорошо переносите перегрузки?

Это он меня спрашивает!

— Пилот может оказаться лишним свидетелем, — сказал я сквозь зубы, — я сам поведу. Добудьте метеосводку.

Кибернетик почесал лоб клешней лобстера. Опомнившись, утерся салфеткой.

— Ваша осторожность похвальна, но лучше пусть будет одним свидетелем больше, чем двумя охотниками за роботами меньше.

— Вы не умеете плавать?!

— А вы умеете управлять ракетопланом?

— Зато я неплохо плаваю.

— Этого явно недостаточно. Я уже решил, ракету поведет местный пилот.

— Нас встретят?

— Да. Вчерашний ужин не прошел впустую. Шлиман подготовит для нас почву. Диспетчер «Деметры» его хороший знакомый, они познакомились, когда вместе учили роботов собирать апельсины.

— Какие у нас планы до завтра?

— Никаких, а что?

— Не возражаете, если я отправлюсь на подводную экскурсию?

— Ваше право, — пожал плечами Гроссман и потребовал убрать останки лобстера. Их вид его угнетал.

О подводной экскурсии я упомянул не случайно. Утром пришло два письма — от Шефа и от Яны. Янино письмо выглядело так:


Привет, как рыбалка?

Знаю место, где несчастные вдовы клюют на частных детективов. Может статься, мы ошиблись насчет того, зачем Изиду понесло на Лагуну. Ты про конгресс уфологов слышал? Так вот, Изида и Брайт его спонсоры. Было бы удивительно, если бы они не приняли в нем участие. Вообще, тут что-то странное… С Изидой все понятно, но Брайт… Фрейд утверждает, что должно быть что-то одно — либо старлетки, либо уфология. Женщины и сапиенсы — две вещи несовместные, как сказал Шеф, но, по-моему, он это у кого-то стибрил. Побывай на конгрессе, но, умоляю, не садись в нетрезвом виде за штурвал летающей тарелки, Шефу надоело платить за тебя штрафы.

Пока.

Удачи.


Когда это он за меня платил? — подумал я и начал искать информацию по конгрессу. Оказалось, что для участников конгресса арендовали виллу одного местного богача. Вилла находилась на маленьком островке в сорока километрах к северу от столичного острова. В шторм флаеры туда не летали, катера не ходили тем более. Оставались подводные лодки, которые на Лагуне являются довольно популярным средством передвижения. Лодка отчаливала в восемь вечера. Мне было бы не о чем говорить с Изидой, если бы не письмо Шефа…


Лодка оказалась до того маленькой, что я бы не удивился, если бы мы всплыли в джакузи одной из спален виллы «Утес обетованья» или «Утехи обеднения» — я не расслышал, потому что со звукоизоляцией в лодке также было не все в порядке. Когда ее нос ткнулся в причал, укрытый от штормов в какой-то пещере, я подумал, что мы подверглись торпедной атаке, и поискал глазами спасжилеты. Их, разумеется, не было. Тут объявили, что причаливание произошло удачно, выходите по одному, руки держите над головой — команда поможет вам выбраться через верхний люк.

Только я высунул голову (высунуть остальное было проблематично), как услышал Греттин голос:

— Господин Ильинский застрял. Кто же ему поможет?

— Отстрелите его через торпедный аппарат, — посоветовал капитану какой-то мужчина.

— Торпедный аппарат?! — капитан проверял, не ослышался ли он.

— Или продуйте через кингстоны.

Меня здесь не ждут, мелькнуло в голове. Бластер остался в «Рице».

Снизу торопили, и я кое-как выкарабкался на палубу. Рядом с Греттой стоял Олли Брайт. Три года назад он снялся в историческом фильме, где играл командира подводной лодки. Я поинтересовался:

— Вы, случайно, не меня встречаете?

— Вот еще! — буркнул Брайт.

— Ой! — воскликнула Гретта, — держите профессора, он сейчас упадет!

Ловкая и гибкая, она первой вцепилась в седобородого старичка, глядя на которого мне пришел на ум Санта-Клаус, застигнутый половодьем и сменивший по случаю внезапной весны меховой колпак на стильный черный берет, украшенный россыпью значков-звездочек. Сбитые НЛО, подумал я и выдернул профессора так нежно, что с его головы не упало ни единой звезды.

— Куда теперь? — поправляя берет, деловито осведомился он.

Гретта и Брайт стали указывать ему дорогу, я пошел следом. Вместе с еще несколькими уфологами мы забрались в лифт, «Утехи обетованья» были следующей остановкой.

Виллу строили с расчетом, что ее владельцу придется обороняться от набегов тех переселенцев, которым не досталось своего острова. Пока же островов хватало на всех, и амбразуры закрыли витражами в духе позднего Фразетты. В громадном холле, над камином с плазменной дугой, висело оружие из последнего фильма о «чужих». Кресла напоминали электрические стулья; про стол известно было вот что: изначально это была малотоннажная летающая тарелка; земляне распилили ее по экватору, чтобы достать сапиенсов, те залегли на дно, и земляне похоронили их там, залив нижнюю половину тарелки расплавленным свинцом. После этого тарелка могла сгодиться разве что в качестве стола для напитков и закусок. Начертанная на застывшем свинце пентаграмма не позволяла душам инопланетян выходить по ночам, чтобы доесть объедки.

Полсотни уфологов бродили по холлу, разбившись на группки. Наконец, я высмотрел Изиду. На ней было необъятное пурпурное платье, ткань столь искусно отражала и поглощала свет, что пурпур постоянно переливался черными тенями. Голову венчала золотая диадема, украшенная ветвями, листьями и змеями. Изида беседовала с маленькой остроносой дамочкой, замотанной против часовой стрелки в белый шелк.

— Изида, владычица слов, я не опоздал? — выдал я заготовку, явившуюся на свет после прочтения письма от Шефа.

В ее глазах мелькнуло удивление — удивление человека, считавшего себя подготовленным к сюрпризу, но столкнувшегося не с тем, чего ожидал.

— Олли сказал, что вас подобрали в море, — сказала она так, как если бы спросила о моем здоровье.

Остроносая дамочка потрогала рукав моей куртки.

— Вы быстро высохли.

— Господин Ильинский сохнет вон по той девице, — Изида направила бокал с мартини на Гретту, которая в противоположном углу холла строила глазки Брайту.

— Какая жалость! — воскликнула ее собеседница, испытывая жалость, очевидно, к себе.

Я попросил Изиду уделить мне несколько минут.

— Сейчас это невозможно, — и она чуть было не размотала шелк на остроносой уфологичке, которая, тактично отступая, не замечала, что Изида удерживает ее за лепесток скреплявшего платье узла.

— А когда?

— Мы найдем время.

Взяв подругу за талию, она отошла к группке, в которой находился и давешний профессор уфологии. Я решил не форсировать и направился к Гретте.

Брайт о чем-то разглагольствовал. Следя за моим приближением, Гретта ехидно улыбнулась. Понятно, почему — ведь они беседовали о любви.

— Настоящая любовь, по моему мнению, — говорил Брайт, рисуясь, — это когда во время секса и воображение, и тело занято одной и той же женщиной.

— Как вы циничны! — притворно возмутилась Гретта. — Вот господин Ильинский сейчас вам возразит.

Я сказал, что не расслышал реплики и что Брайт в любом случае не прав. Актер поджал губы и поднял бокал. Пить с поджатыми губами умеет не всякий, но Брайт, вне сомнений, это умел. Гретта продолжала меня подначивать:

— А что вы думаете о любви?

— Я о ней не думаю, я о ней чувствую.

— Ну, так расскажите о своих чувствах.

— При нем?

Извинившись перед Брайтом, Гретта взяла меня под локоть и отвела в сторону.

— Вот уж не думала, что вы станете меня преследовать. Когда мы прощались на пересадочной станции, вы уже тогда планировали эту встречу?

— Да, я поклялся, что разыщу вас.

— Какое коварство! Надеюсь, вы не станете отпугивать от меня уфологов. Я собиралась взять несколько интервью.

— Всегда хотел спросить, чем уфологи отличаются от сапиенсологов.

— Инопланетяне не приглашают сапиенсологов на свои вечеринки. В этом основное отличие.

— Уфологов, стало быть, приглашают.

— Они говорят, что да.

— Уфологи должны отвечать инопланетянам взаимностью.

— Наверное, те отклонили приглашение, — огляделась по сторонам Гретта.

— А Кукки? Его-то почему нет?

— Ах, — она небрежно отмахнулась, — мы расстались. В нем мозгов оказалось не больше, чем в тенор-саксофоне.

— Вы ветрены, однако…

— Не думала, что вас это тронет. Давайте больше не будем о нем вспоминать, хорошо?

— Договорились. У кого будем брать интервью, у того звездочета?

Группа, собравшаяся вокруг профессора, заинтересовала меня, во-первых, потому что там разгорался спор, во-вторых, потому что в ней находились Изида и Брайт. Актер присоединился к владычице слов после того, как его оставила Гретта.

— Это доктор Эйтвед. По-своему, очень забавная личность.

— Кого он лечит?

— Он доктор богословия.

— То есть всех?

— Что вы, совсем напротив! Он пантеист-детерминист и большой поклонник Спинозы. С его точки зрения, любое лечение бесполезно: все будет так, как будет. Сейчас он, кажется, снова сцепился со своим вечным оппонентом, магистром Де Альбани. Пойдемте, послушаем, о чем они спорят.

Мы вклинились в ряды уфологов; находясь среди них, я чувствовал себя шпионом инопланетян.

Магистр Де Альбани напоминал высохшую ветку, он нависал над Эйтведом, растопырив руки с длинными желтыми пальцами. Эйтвед был бы рад отступить, но слушатели, стоявшие у него за спиной, не оставляли места для отступления. Предмет, о котором они спорили, был так же далек от любви, как Брайт от матери Терезы.

— Sanсta simplicitаs! — причитал Де Альбани, — к чему же останавливаться! Идите дальше, вслед за вашим любимым Спинозой. Помнится, он утверждал, что не только существование чего-либо имеет причину, но и отсутствие чего-либо так же обязано иметь под собой почву. В конце концов, отсутствие кондиционера в моей спальне чем-то да вызвано. Нет, это гениально! Не мудрено, что он доказал существование Бога. Как же нам без него? Всевышний — не причина вещей, он, так сказать, causa vacui, причина пустоты. Я не беру в расчет кондиционер, но отсутствие многих других предметов нельзя объяснить иначе как божественным проведением.

Гретта наставила на Де Альбани видеокамеру комлога.

— Уважаемый магистр, вы не могли бы пояснить, как Спинозе удалось доказать существование Бога?

Магистр оправил черную мантию. Сзади ему зашептали, что он смотрится прекрасно.

— С вашего позволения, милочка, in brevi. Допустим, что Бога нет. Этому, как мы видим, должна быть причина. Где же следует ее искать? Разумеется, внутри Бога — он и только он способен явиться причиной своего не-существования, иначе какой же он после этого Бог. По мнению Спинозы, мы пришли к противоречию: некая вещь является причиной того, что ее не существует, ergo Бог есть, что и требовалось доказать. До сих пор не пойму, чем Спинозу не устроил квадратный круг. Вполне достойный пример вещи, которая не существует в силу своей собственной, скажем прямо, противоречивой природы.

Де Альбани перестал размахивать руками. Мне показалось, что эти размахивания вызывали у Эйтведа большее беспокойство, нежели приводимые доводы. Гретта обратилась к нему:

— Вы возразите?

— Спиноза был человеком, — сказал Эйтвед задумчиво, — и вы, уважаемый магистр, тоже человек. И все, кого мы здесь видим, такие же, как мы с вами, homo sapiens…

Ему было простительно так заблуждаться. Эйтвед действительно не видел, как робот, только что въехавший в холл, убирает со стола пустые тарелки. Кроме меня, робота заметила Изида; она побледнела, и ее взгляд заметался между роботом и Эйтведом — так, словно произнесенные им слова внезапно сделали ее единственным зрячим здесь человеком.

— …и когда-нибудь наши потомки будут так же смеяться над нашими выводами, как вы сейчас смеетесь над великим философом. Между тем, в доказательстве Спинозы есть очень интересный пункт. Как и многие до него, Спиноза доказывал существование Бога «от противного». Это очень показательно. В математике к такого сорта доказательству прибегают, когда рассматриваемый предмет лежит за пределами человеческого опыта, конечного по своей сути. Argumentum a contrario — особый трюк, прибегая к которому, мы пытаемся выскочить за пределы человеческой природы. Мы страшимся конечного, ибо конечны мы сами. «Конец» — это синоним смерти. Оттого-то мы с таким рвением ищем бесконечного, мы хотим доказать, что оно существует, и, более того, мы хотим с ним работать, быть с ним на равных, загнать его в формулы, обозначив какой-нибудь буквой точно так, как обозначаются конечные числа. В сущности, математики не в меньшей степени богословы, чем Спиноза. Любой вопрос о существовании чего-либо — метафизический. Что значит, что какая-нибудь алеф-бет-гимель существует, если эту алеф-бет-гимель нельзя предъявить наглядно? если нельзя указать способ ее построения? Вправе ли мы считать существующим то, отсутствие чего ведет к противоречию? Как знать, может статься, что найденное противоречие является лишь дефектом нашего собственного сознания.

— Вы еще более требовательны к Спинозе, чем я, — заметил Де Альбани, — я, по крайней мере, не возражаю против использования argumentum a contrario в отношении чего бы то ни было, будь то трансфинитные числа, будь то сам Господь Бог.

— Нет, наше с вами отличие состоит в том, что я не стучусь в открытую дверь. Силлогизмы, которые выстраивал Спиноза, как и те, которыми пользовались вы, основываются на аристотелевой логике, имманентной человеческой природе. Опровергая великого философа, вы, магистр, не замечаете, что рядом есть дверь запертая, ее замок составлен из иных логических элементов, и созданный Аристотелем ключ к ней не подходит.

— О какой «иной» логике вы говорите? — качаясь, как на ветру, осведомился Де Альбани. — Уж, не о квантовой ли?

— Почему бы и нет? Всем известно, что все явления в природе можно разделить на две категории: явления, описываемые аристотелевой логикой, и явления, описываемые квантовой логикой. Мир существует как бы на двух уровнях, и человек, как часть природы, принадлежит первому, аристотелевому уровню. Однако в первые мгновения существования нашей вселенной вся она подчинялась только квантовым законам. Если Бог существовал уже тогда, то его логика должна быть квантовой.

Тем временем я продолжал следить за выражением лица Изиды. Она явно чего-то ждала от Эйтведа, каких-то специальных слов, и выглядела очень недовольной, когда Де Альбани и Эйтвед со словами «нам друг друга не понять» (я не помню точно, кто из них это сказал) разошлись по разным углам, каждый в окружении своих сторонников.

Изида двинулась к Эйтведу. Догнав ее, я спросил:

— Вы уже согласовали с Брайтом свои ответы?

— Ответы? — возмутилась она. — Почему вы говорите со мной в таком тоне?

— Простите, но нам необходимо поговорить.

— Хорошо, пойдемте к бассейну, там сейчас никого нет.

Я не стал возражать — невзирая на то, что не прихватил плавки.

Мы перешли в круглое помещение под прозрачным колпаком. В центре помещения находился бассейн метров пятнадцати в диаметре. Вокруг него стояли пустые шезлонги, я предложил занять те, что напротив входа, чтобы видеть всех входящих. Первым входящим оказался Брайт. Он явился под тем предлогом, что принес Изиде коктейль. Уходить он явно не собирался.

— Посуду мы сами отнесем, — сказал я ему.

— Изида, почему ты позволяешь этому хаму…

Хаму, удобно устроившемуся в шезлонге, было слишком лень вставать и выставлять его за дверь. Я перевел взгляд на Изиду.

— Пусть он останется, — попросила она.

Ну и черт с ним. Раз она этого хочет…

— Оставайтесь, Брайт. Хама я вам прощаю.

Он тихо выругался и плюхнулся в шезлонг со стороны Изиды.

— О чем мы будем говорить? — спросила она.

— О владычице слов и о человеке, которому она подарила часы с гравировкой. «К сложению влипают не опахивают», загадочная фраза, не правда ли?

— Я вас не понимаю.

— Разве? Сейчас объясню. Возьмем первый попавшийся словарь. — Я включил комлог и открыл копию «Ожегова» из Изидиной квартиры. — Удивительное дело: первым попавшимся словарем оказался тот самый словарь, который вы показывали мне, когда я приходил к вам в гости. Ну, не беда… найдем в нем слова «сложение», «влипнуть», «опахать». Отсчитаем от каждого слова двадцать одну позицию вверх. Получаем три новых слова: «слово», «владыка», «опаздывать». Заменим в той фразе старые слова на новые, и с учетом правил грамматики получаем: «К слов владыке не опаздывают». Предполагая, что часы подарила, скорее всего, женщина, следует читать: «К владычице слов не опаздывают», — вроде пожелания неторопливому любовнику. Отсюда уже можно вывести имя этой женщины. Вы сами его подсказали. Древнеегипетская богиня Исида в одном из мифов называет себя «владычицей слов власти». Надеюсь, вы не станет возражать, что Исида и Изида — это одно и то же имя.

— Но не обязательно один и тот же человек, — заметила Борисова.

— Справедливо. Но было бы странно, если бы часы подарила древнеегипетская богиня. В ее времена и часов-то таких еще не было. Изида, часы подарили вы, это очевидно.

— Вы просто подогнали. Почему вы выбрали число двадцать один, а не какое-нибудь другое? И почему бы не прочитать фразу, например, так: «К слову владыки не опаздывают»?

— Я бы объяснил использование этого числа для шифровки игрой в очко, но некоторые читают, что двадцать один — это номер карты, завершающей Старший Аркан карт таро, карты под названием «Мир». Мы оба помним, что этой картой вы обозначили себя. А предложенный вами вариант, по сути, ничего не меняет. Как бы то ни было, ни о какой подгонке речи быть не может. Кем был тот человек? Почему вы не хотите признать, что часы он получил от вас?

Изида опустила голову.

— Значит, его все-таки нашли… но… но почему вы…

Я понимал, что она хочет спросить, но не понимал, что значит «его все-таки нашли». Обмен вопросами напоминал диалог двух людей, говорящих о совершенно разных вещах.

— Кто его нашел? Вернее, кто его искал? Он от кого-то скрывался?

— Скрывался? Не знаю, может быть… Где он сейчас? Его переправят на Фаон?

И тут до меня дошло, что речь идет о теле. О мертвом теле. Изида решила, что мы сняли часы с мертвого тела. Стоило ли ее огорчать, сказав, что ее подарок заложили в каком-то захолустном ресторане.

— Мы обнаружили часы случайно. Где он сам, мы не знаем.

Изида смотрела на меня во все глаза. Потом она обернулась к Брайту, как бы ища ответа у него. Брайт молчал, сохраняя лицо абсолютно неподвижным. Изида снова повернулась ко мне.

— Вацлав погиб, — сказала она с нажимом на «погиб».

Итак, ЧГ звали Вацлавом, и его нет в живых. Неужели снова робот?

— Я этого не знал. Расскажите мне о нем.

— Подождите… я не понимаю… Вы журналист или только выдаете себя за журналиста? Если вы журналист, то почему вы о нем спрашиваете?

— Я расследую обстоятельства одного преступления. Мужчина, которого вы назвали Вацлавом, возможно, имеет отношение к этому преступлению. Вы могли бы оказать мне услугу…

Брайт не позволил мне договорить.

— Какого черта мы должны вам помогать?

— Во-первых, вас никто не спрашивает. Во-вторых, с этого момента вы можете считать, что я также расследую смерть Вацлава. А если вы не заткнетесь, то я устрою так, что вашу смерть буду расследовать тоже я.

Брайт заткнулся, но не по моей просьбе, а потому что от злости потерял дар речи. Изида по-своему истолковала мою способность поручать себе расследование любого убийства.

— Вы работаете на Галактическую Полицию? — спросила она.

— Нет, я провожу частное расследование. Можно сказать, оно началось с тех шести карт, которыми вы описали мою судьбу. Поэтому, кому-кому, но не вам спрашивать меня, что я расследую и зачем — вам же все было известно наперед.

— Я посредник, а не прорицатель. Хорошо, я расскажу вам о Вацлаве. На самом деле я почти ничего о нем не знаю. Мы познакомились на похоронах мужа. Он сказал, что его зовут Вацлав Кремп и что он работает в «Роботрониксе». Мы стали встречаться. Однажды я подарила ему часы, попросив гравера сделать ту надпись. Сначала я не собиралась ее шифровать, но потом вспомнила… Я знала одного мужчину, которому его возлюбленная подарила часы с надписью… потом они расстались, и мужчина перестал носить подарок, потому что его новой возлюбленной не нравилось, что он носит часы с именем другой женщины. Чтобы такого не произошло, — а в продолжительность наших отношений я не верила, — я зашифровала надпись. В начале августа Вацлав внезапно уехал. Он прислал мне письмо, в котором говорилось, что он должен срочно покинуть Фаон. Он просил не искать его и не говорить никому о наших отношениях. Письмо меня напугало, но я понимала, что раз он так написал, то, следовательно, это было необходимо.

— Получается, вы встречались с апреля по август. За пять месяцев можно хорошо узнать друг друга. Вы ничего не хотите добавить?

— Что, например?

— Например, где он жил. Встречался ли с кем-нибудь, кроме вас. Были ли у него друзья.

— По-моему, у него не было друзей. Жил он в гостинице, я была у него всего пару раз.

— Он говорил с вами о работе?

— Как-то мимоходом. Он был инженером, специалистом-робототехником.

— Полезное уточнение, если учесть, что он работал в «Роботрониксе». Что вам известно о его смерти?

— Шесть дней назад он разбился в горах, на Земле, в Альпах.

— Как вы об этом узнали?

— Несмотря на то, что он просил его не искать, сразу после исчезновения я настроила поисковую систему на его имя. Я думала, вдруг оно обнаружится где-нибудь… Я включала поиск еще в августе, потом, когда в течении нескольких месяцев я не получила никакого ответа, я о нем забыла… Но поисковая система осталась включенной, и четыре дня назад пришел ответ. Нашлась газетная заметка, в которой говорилось, что двенадцатого января, неподалеку от города Эвален, разбился альпинист. Его тело пока не найдено, потому что расщелина очень глубока… То, как он падал, видело несколько человек, они знали его под именем Владислав Кампински, но полиция выяснила, что на самом деле альпиниста звали Вацлав Кремп.

— У вас есть с собой его снимок?

Изиду, кажется, мучила совесть.

— Я стерла все снимки. Но он сам об этом просил в том, августовском письме. Он писал, что это необходимо для моей и его безопасности.

— Очевидно, Кремп кого-то боялся. Человек бежит с Фаона и оказывается почему-то в Альпах. Если его преследователи не умеют лазить по горам, — я подразумевал бытовых роботов, — то он мог бы спастись и на Фаоне. Альпы — не самое труднодоступное место в галактике. Скажите, с учетом той просьбы не рассказывать никому о вашем знакомстве, его смерть не показалась вам подозрительной?

Изида вздрогнула, Брайт тут же подал ей коктейль, она сделала глоток и вернула ему бокал.

— Вы считаете, его убили?

— А вы как считаете?

— Вацлав был замечательным альпинистом, он поднимался на ПЮП и другие горы… Не может быть, чтобы его погубили Альпы.

ПЮП — Пик Южного Полушария, пятнадцатикилометровая вершина, самая высокая гора к югу от фаонского экватора. Двадцатикилометровые пики северного полушария остаются до сих пор непокоренными.

— Откуда вы знаете, что он был альпинистом?

— О горах он мог говорить часами. Он показал мне видеозапись восхождения на ПЮП. Вы не представляете, как это страшно — даже просто смотреть на то, как они там висят… Я бы никогда не отважилась… А вы?

— Зависит от приманки, — брякнул я, в общем-то, правду.

— А он это делал просто так, — устыдила меня Изида.

— Брайт, — я наклонился вперед, чтобы увидеть актера, — вы встречались с Кремпом?

— Никогда, — отрезал он, позаботившись о том, чтобы ответ, даже будь он правдивым, прозвучал, как явная ложь. Говорить мне правду Брайт счел бы для себя унизительным.

— Я очень устала, — упавшим голосом проговорила Изида, — у вас есть еще вопросы?

— Да, конечно, — подбодрил я владычицу слов, — о картах таро. Мудрец, Девятка динариев, Башня, Колесо Фортуны, Повешенный и Паж с костылем, которым вы обозначили меня. Откуда взялись эти карты, и что они на самом деле означают? Про пажа я уже понял, давайте поговорим об остальных.

Она снова оглянулась на Брайта. Тот равнодушно пожал плечами.

— Их назвал мне Спиноза — кроме «Пажа», конечно. Пажа посохов выбрала я. Для вас.

— Не мудрено, — покачал я головой, — мы ведь с ним незнакомы. А… как бы это выразиться… на словах он что просил передать?

— Кто?

— Спиноза.

— Вы считаете меня сумасшедшей?

Брайт тут же встрял:

— Изида, пойдемте отсюда.

Я извинился тремя разными способами.

— В это мало кто верит, — сокрушенно произнесла Изида по поводу ее посредничества между миром падшим и миром возвышенным. Я задал вопрос по существу:

— Кто попросил вас вызвать дух Спинозы?

— Профессор Эйтвед.

— И когда это случилось?

— Давно, больше года назад.

— Точнее, если можно…

— В декабре позапрошлого года.

— Кто, кроме вас и Эйтведа, присутствовал на спиритическом сеансе?

— Мой муж и… — она посмотрела на Брайта.

— Да, — сказал он твердо, — и я там был. Ну и что?

Действительно, что тут такого? Собираются же люди, чтобы посмотреть, к примеру, футбольный матч.

— Да ничего… Почему Спиноза решил изъясняться с вами на языке карт?

— Потому что этот язык пережил века. Язык современной науки философу недоступен, а на языке его геометрии нельзя выразить то, что он собирался до нас донести.

— Это он так сказал?

— Да. Затем он назвал карты.

— И что они, по-вашему, значат?

— По словам философа, карты должны каким-то образом проявить себя в нашем мире, дать о себе знать. Проявившись, они укажут ответ на вопрос, мучавший нас веками.

— Какой вопрос?

— Вопрос о молчании Вселенной.

— Ни больше ни меньше… С какой целью вы показали мне эти карты? Между прочим, вы обманывали, говоря, что предсказываете мое будущее.

— Я не обманывала вас. Карты говорили о будущем всего человечества, следовательно, и о вашем будущем. Мне хотелось, чтобы вы запомнили эти пять карт, потому что… — Изида споткнулась, она явно подбирала слова, чтобы не сболтнуть лишнего. — Если вы заметите, что что-то происходит — что-то непонятное — вы будете свидетельствовать, что событие было предсказано, что связь с таро не случайна…

— Понимаю. Это называется утечкой информации в прессу. Изида, поверьте, пресса на вашей стороне, но ей, как никогда, требуется ясность. Какого рода событие нам следует ожидать?

— Я этого не знаю. И, несмотря на обещание, вы снова иронизируете.

— Вам так показалось. А Вацлаву Кремпу вы предсказывали судьбу?

— Вы имеете в виду, так же, как вам? Да, я показала ему эти карты.

— А он?

— Как и вы, он стал расспрашивать, откуда я о них узнала. Когда я ему объяснила, он не принял меня всерьез.

— Вы надеялись на что-то другое?

— Нет. В отношении людей я давно не питаю иллюзий.

— Профессор Эйтвед, вероятно, отнесся к предупреждению Спинозы иначе, чем остальные. Что он заказал вам после спиритического сеанса?

— Сегодня вы слышали его мнение. Существование бога Спинозы можно обосновать логически, но сама логика должна быть иной… Чтобы прийти к ней, необходимо сначала вернуться к до-логическому, то есть, образному мышлению. С каждой картой таро связан определенный пласт культуры, целый ассоциативный комплекс, поэтому философ использовал карты вместо слов.

— Но при чем здесь уфология и «молчание Вселенной»?

— Отсутствие слов, господин Ильинский, не эквивалентно молчанию. Мы ищем внеземной разум, а не внеземных… простите за грубое выражение… болтунов. Помните, я рассказывала вам о Вирадже, Космическом разуме? Нити сознания соединяются в нем подобно тому, как наши информационные потоки соединяются на Накопителях. Найдя эти нити, мы найдем братьев по разуму.

— Стало быть, на Лагуну вы прилетели в поисках этих самых нитей…

— Мы прилетели на конгресс, — отрезал Брайт раньше, чем Изида успела что-либо ответить.

— Ну да, разумеется, — согласился я, — скажите, ваш муж разделял точку зрения Эйтведа?

— Он поднял всех нас на смех, — гневно произнесла Изида, поднимаясь с шезлонга. — Мне пора возвращаться к гостям. Кажется, я ответила на все ваши вопросы.

— Кроме последнего. — Я вывел на экран комлога портрет ЧГ. — Это Кремп?

Изида удивленно посмотрела на портрет.

— Нет, это не он.

Честно говоря, я скорее готов был переварить десять Космических Разумов, чем этот ответ на чисто технический, как я полагал, вопрос.

— Присмотритесь внимательней, — попросил я безо всякой, впрочем, надежды.

Изида склонилась над экраном.

— Глаза похожи… Но, все же, это не он. Откуда у вас этот портрет?

— Его составили со слов свидетелей. Что если…

Я убрал Человеку с Гвоздем бороду и укоротил волосы.

— Ближе, но… Лицо у Вацлава не такое вытянутое и скулы шире. Крылья надо тоже чуть-чуть расширить, у Вацлава нос не столь классический, ваш художник ему явно польстил.

— Хорошо хоть с полом он не ошибся, — хмыкнул я по большей части про себя.

Кое-как мы откорректировали портрет, точнее, составили новый. Зрение у Изиды получше Лииного, но зато доверия к ней несравнимо меньше.

Пора было собираться в обратный путь. Лодка, на которой я прибыл к «Утесу обеднения», отходила в десять, беря на борт уфологов, ночевавших в гостинице на столичном острове. К сожалению, никто из них не остановился в «Рице». Гретта сказала, что остается ночевать на вилле.

— Я думал, все спальные места распределены между уфологами.

— Как-нибудь переночую, — ответила она, считая, что дает мне повод для ревности.

— Потом какие планы?

— Днем послушаю доклады, потом, наверное, вернусь в гостиницу.

— А где вы остановились?

— Так я вам и сказала!

Она не учла, что мне было решительно наплевать на то, где она остановилась.

— Ну, как хотите…

Холодно попрощавшись, я побрел за толпой уфологов, которые с беспокойством обсуждали, поместятся ли они все в подводную лодку.


18

Другича мучила бессонница. Ближе к рассвету он погружался в некое зыбкое состояние, пограничное между сном и явью, оно длилось ровно столько, сколько длиться короткий сон. Балансируя на этой грани, Другич раз за разом искал способ спасти Кирилла; ему казалось, что есть какой-то ключ, способный отрыть дверь в прошлое, ключ, похожий на формулу или заклинание, и Другич его действительно находил, но отпертый временной туннель вел не далее полудня двадцать третьего декабря, в этот час Кирилл был уже мертв.

Жена Другича, не подозревая об истинных причинах бессонницы, настаивала, чтобы муж обратился к врачу. «Этого еще не хватало», — отвечал он, однако мысль о каких-нибудь чудодейственных таблетках засела ему в голову.

— Классический синдром «эф-девять», — выслушав пациента, сказал доктор Кран, восьмидесятилетний старичок, шутивший по поводу своей фамилии, что он, мол, поднимет с постели любого больного.

— Скажите прямо, сколько мне осталось, — мрачно отшутился Другич. О своих проблемах он рассказал лишь в общих чертах.

Кран прищурился.

— Лет тридцать-сорок я вам гарантирую.

— Так много мне не нужно. Дайте что-нибудь, чтобы снизить до эф-один, и я пойду.

— Эф-один гораздо хуже, — Кран протянул руку к клавиатуре компьютера и нажал кнопку F1, — эф-один, это, дорогой мой, полная беспомощность.

Другич задумался, здоров ли их семейный врач. Восемьдесят лет — возраст все-таки преклонный.

— А что означает «эф-девять»? — спросил он в большей степени из любопытства.

— В старых компьютерных играх нажатием этой кнопки возвращалась сохраненная позиция. Игрок получал возможность заново пройти последний участок игры и исправить допущенные ошибки. Чем реалистичнее становились игры, тем сильнее игрок чувствовал свою идентичность компьютерному герою — вплоть до того, что у игрока возникал специфический психоз: ему начинало казаться, что, нажимая F9, он возвращает в предыдущее состояние не только игру, но и весь реальный мир, включая самого себя. Его типичный ночной кошмар — неработающая кнопка F9. В самой тяжелой стадии этого психоза человек перестает осознавать необратимость своих поступков. Но вас я успокою, до этой стадии вам еще далеко.

— Я не играю в игры, — заметил Другич.

— Возможно, вы плохо себя знаете, — Кран стал заполнять какой-то рецепт, — попейте это пред сном. И через пару недель приходите снова.

Выйдя от врача, Другич выбросил рецепт в урну. Он понял, что виной всему — бездействие, на которое обрек его Шеф, приказавший не привлекать к себе внимание расспросами о ЧГ и Вельяминовой. Другич решил нарушить приказ и направился в «Дориду».

Бармен ее хорошо помнил.

— Она часто к нам заходила, — сказал он, взглянув на снимок Лии, — по-моему, она работала здесь экскурсоводом. Она приводила к нам туристов, поэтому мы считали ее выгодной клиенткой.

«А нам-то как с ней повезло», — усмехнулся про себя Другич.

— Вы помните, когда она была у вас в последний раз?

— Где-то в конце сезона. Не помню точно.

— Не в тот день, когда Хинчин оставил в залог часы? — В разговорах с полицией и свидетелями Другич упрямо называл сентябрьского незнакомца Хинчиным. Делал он это для того, чтобы случайно не обронить кодовое имя «Человек с Гвоздем». Бармен уточнил:

— Хинчин, это тот, которого убили?

— Да.

— В полиции сказали, что вряд ли это он оставлял часы. Убитый был в парике и гриме. Очевидно, он хотел выдать себя за другого. Постойте… — бармен начал что-то припоминать, — она действительно заходила к нам в тот самый вечер, когда оставили часы.

— Она разговаривала с Хинчиным… то есть с тем незнакомцем?

— Насколько я помню, нет, не разговаривала.

— Они не оставались наедине?

— В «Дориде»? Вряд ли. Я все время был тут. Хотя, нет, постойте… я выходил в подсобку за фонарем. Клиент остался в зале, а Лия… где же она была… кажется, она тоже куда-то вышла… Впрочем, не трудно догадаться, куда. Припудрить нос. Вид у нее был до того застенчивый, что я сразу смекнул, что этот тип вскружил ей голову. С первого взгляда, бывает же такое!

— Случается. Потом вы ее видели?

— Да, на следующий день. Он заскочила и оставила для него записку с номером. Очевидно, она хотела, чтобы он ей позвонил.

— А сам номер вы видели?

— Мельком. Она показала мне листок бумаги, затем быстро сложила его в несколько раз и оставила на стойке. Я не стал разворачивать, а убрал… Черт, куда же я его убрал…

Бармен принялся выдвигать один за другим ящички буфета, на зеркальных полках которого выстроились ряды бутылок.

— Вы всерьез решили отыскать его? — спросил Другич.

— Да. Думаю, надо отдать записку полиции.

— Зачем? Вы хотите, чтобы у девушки возникли проблемы?

Бармен задвинул очередной ящик и обернулся к Другичу.

— Вы правы, они и без нее разберутся.

У детектива отлегло от сердца.

— А вы почему ею интересуетесь? — спросил бармен.

— Потому что мне некуда девать деньги, — и Другич выложил на стойку полсотни.

— Яхты — прибыльный бизнес, — подмигнул ему собеседник и убрал деньги в карман.

— Итак, с той поры вы ее больше не видели.

— Не видел.

— Других посетителей вы не запомнили? Вам не показалось, что за Хинчиным… то есть за тем незнакомцем с часами кто-то следил?

— Заходили только свои. Вечерами кафе вообще пустует, разве что хозяин ювелирного зайдет пропустить стаканчик… Поэтому я думаю, что это он залезал в кассу.

— Человек с часами?

— Да. После того как он ушел, я заметил, что ящик кассы задвинут не так, как я его оставил. Правда, все деньги оказались на месте. Да там и было-то совсем немного, для своих мы торгуем в кредит. Наверное, он понял, что не сможет стащить деньги так, чтобы я тут же не заметил пропажи. Или ему помешал робот — он обучен приглядывать за кассой.

Другич достал визитную карточку.

— Если что-нибудь вспомните…

— Не надо. Эллинг господина Другича хорошо известен в городе.


Перед ужином пришло письмо от меня. Другич сходил в кладовую за рюкзаком.

— Ты куда? — спросила жена, предчувствуя, что муж опять взялся за старое.

— Утром улетаю в Альпы. Кран посоветовал горный воздух. Тебе со мной нельзя.

За пять лет спокойной жизни на побережье Елена Другич успела отвыкнуть от неожиданных командировок своего мужа. «Альпы, это недалеко», — успокоила она себя. Вспомнив местную космографию, уточнила:

— Здешние или лунные?

— Швейцарские. На Луне нет воздуха.

— Оставь эту рубашку, — она оттеснила Другича от рюкзака, — я дам другую. Вечно ты…

Другич присел на диван, чтобы выслушать череду обычных наставлений.


19

— Ну, Яна, отчитывайся, — пробурчал Шеф, продолжая выпрямлять проволочку о край письменного стола. Столешница, про которую было сказано, что об нее можно гасить сварочный аппарат, покрывалась царапинами, но Шеф не обращал на них внимания. Он уже принял решение вернуть стол обратно в магазин, как не соответствующий указанным в паспорте «резистентным» характеристикам.

Яне не нравилось, когда во время ее докладов Шеф возится с проволокой. Она молчала, и в заполнившей кабинет тишине звуки проволоки напоминали шуршание напильника, которым ученая мышь перепиливает прутья клетки-мышеловки.

— Приступай, — сказал Шеф, — ты мне не мешаешь.

— Не сомневаюсь, — в четверть голоса произнесла Яна и приступила: — Как вы просили, я собрала сведения о конгрессе уфологов. Первоначально его планировали провести на Ундине, Сектор Улисса. В декабре оказалось, что проведение конгресса находится под угрозой срыва. Причины — финансовые и организационные. Перед самым Новым годом устроители конгресса неожиданно нашли спонсоров в лице Изиды Борисовой и Оливера Брайта. Последний до того момента никогда не был замечен в интересе к проблемам поиска внеземного разума. Новые спонсоры предложили перенести конгресс на Лагуну. Подготовка заняла рекордно короткие сроки. Изида и Брайт согласились компенсировать участникам все расходы, связанные с перенесением места проведения конгресса. В итоге, конгресс состоялся, хоть и с опозданием в одну неделю. Правда, приехали не все — примерно одна треть предполагаемых участников по тем или иным причинам не добралась до Лагуны. Вывод: если Изида задумала конгресс как прикрытие для поездки на Лагуну, то это не самое дешевое прикрытие на свете.

Шеф отмахнулся:

— Подумаешь! Помню, как-то в молодости мне пришлось изображать из себя скупщика краденых бриллиантов. Уму непостижимо, сколько денег мы выкинули на ветер, прежде чем я научился отличать натуральные бриллианты от искусственных подделок. Во сколько оценивается суммарное состояние Изиды и Брайта?

— Миллионов сто наберется.

— Вот! А ты говоришь, конгресс… Хорошо, с этим мы еще разберемся, переходи к Кремпу.

— Подтвердилось, что человек с таким именем действительно работал в «Роботрониксе». Должность: диспетчер-робототехник. Более точное место работы я скоро выясню. В списке сотрудников КБ Борисова он не значится. В сети есть локус, посвященный восхождениям на ПЮП. В числе участников одной из групп фигурирует Вацлав Кремп. Там же я нашла его снимок. Это групповой снимок, сделанный сразу после восхождения. Кремп — обросший, бородатый и худой — приобретает некоторое сходство с портретом из Браски. Если вы помните, мы показывали этот портрет знакомым Изиды. Тогда ни один из них не опознал Кремпа. Теперь понятно, почему это случилось. Если их и видели вместе, то не на вершине ПЮПа, поэтому от портрета не было никакого толку. Сейчас очевидно, что и Вельяминова, и Изида, и альпинистский локус имеют в виду одного и того же человека. Отсутствие его имени в списке КБ опровергает вашу версию, что он работал вместе с Борисовым.

— Яна, — нахмурился Шеф, — излагай факты, а не выводы. Выводы я буду делать сам. Ты показала Вельяминовой снимок Кремпа?

— Да.

— И что она сказала?

— Что портрет ей нравится больше.

— Как она объяснила разницу?

— Заявила, что она импрессионистка, рисует впечатление, а не реальность, потому что реальности не существует.

— По твоему мнению, она существует?

— Вопрос метафизический. Впору задать его профессору Эйтведу. Ларсон говорит, что может доказать существование реальности только «от противного». Например, противный ему запах козьего сыра дает понять, что онтологически козы…

— Довольно! — не выдержал Шеф. — Ступай и докажи мне существование ЧГ как это принято в интуиционизме: предъяви наглядно или, на худой конец, построй!

Яна пообещала сделать все, что в ее силах.


20

Каждый занимался своим делом: топометр отсчитывал градусы, горизонт распрямлялся, ремень, удерживавший голову вблизи подголовника, скрипел под напором сил инерции, если они есть. Ракетоплан тормозил, переходя от свободного падения к планированию. Погода южнее экватора была в порядке: небольшая облачность, без осадков, вест-зюйд-весту едва хватало сил, чтобы раскачать океан до трех баллов. Пилот сказал, что мы удачно выбрали время для полета. Еще день-два, и придет циклон. «Вот тогда держись», — прибавил он и резко толкнул штурвал от себя. Оказалось, что последняя фраза не была задумана как чисто риторическая. На панели перед собой я увидел крохотную табличку «Air-bag». При случае надо будет отодрать ее и прилепить на космическом корабле.

Я надеялся рассмотреть остров прежде, чем мы уйдем на глубину. Остров 1015-4032-В промелькнул перед глазами за считанные секунды. Слонам здесь не место, подумал я, рассматривая оставшийся на сетчатке силуэт двурогого монстра, который налагался в памяти не на что-нибудь зоологическое, а на Нотр Дам де Пари со стороны фасада. Впрочем, мне понадобилось бы раз пять взглянуть на знаменитый собор, чтобы израсходовать столько же памяти, сколько потребовала для себя двурогая скала, венчавшая северную оконечность острова.

Вынырнули мы довольно быстро. Ракетоплан глиссировал, перепрыгивая с волны на волну, потом он сходу поднырнул под прибрежный камень и снова вынырнул в пещерной заводи, где стоял такой штиль, что волна от всплывшего ракетоплана была, пожалуй, единственной.

Шлиман нас не подвел. Никто не потребовал затопить меня вместе с неисправной бомбой. Встречавший нас старший диспетчер оранжереи «Деметра-на-Лагуне» поинтересовался, не замочил ли Гроссман ноги, когда спрыгивал с ракетоплана на металлический пандус, уходивший от входа в тоннель куда-то под воду. Меня он ни о чем таком не спросил, потому что мои командировочные ботинки не промокнут и в серной кислоте. Мы представились. Диспетчера, тридцатилетнего мужчину с неимоверно здоровым цветом лица (море, воздух, витамины) и отчаянно курносым носом (этого оправдать мне нечем), звали Монтом. Он вел себя как гостеприимный хозяин, живущий в таком диком краю, что рад любому путнику. Вообще, мне понравилась его манера держаться — словно мы случайно проплывали мимо, но несмотря на это заслуживаем самого радушного приема.

Тоннель, по которому мы шли, был поначалу тихим, но постепенно он заполнялся звуками моря. Я понял, что теперь это был не тоннель, а труба, проложенная вдоль берега. Шагов через сто всё снова стихло. Еще шагов тридцать, и мы зашли в небольшое помещение с лифтом. Как я правильно догадался, лифт повез нас наверх.

Когда я увидел свет, зелень и апельсины, которые можно было срывать прямо из лифта (для чего предусмотрено было специальное окно), я решил, что Гроссман попросил Монта везти нас сразу к роботам. Лифт продолжал ползти, а апельсиновое дерево все не кончалось. Я выразил удивление по поводу высоты апельсиновых деревьев. Монт только ждал повода, чтобы пуститься в объяснения.

— Сейчас мы с вами находимся внутри многоярусной оранжереи, выполненной в виде колонны. Это западная колонна, есть еще восточная, вы ее тоже увидите. Высота каждой колонны, между прочим, сто шестьдесят метров, на двадцати пяти ярусах высажены четыре тысячи деревьев и кустарников пятнадцати видов и…

Лифт остановился.

— …извольте полюбоваться, — Монт вышел из лифта первым, чтобы, в свою очередь, полюбоваться нашими изумленными лицами.

В действительности, я не столько любовался скопищем естественных витаминов, плотность размещения которых не уступала фруктовому отделу фаонского гигамаркета, сколько пытался составить для себя общее представление об оранжереи. Она состояла из трех основных частей: две ста шестидесятиметровые колонны и сферический сегмент на вершине северного мыса. Колонны уходили основанием в островной шельф, их макушки выступали метров на сорок над полюсом сферического сегмента. В последнем размещались опытные лаборатории, диспетчерская, а также каюты, населенные обслуживающим персоналом. Между собой части были соединены мостами — горизонтальными одноярусными оранжереями. Таким образом, горизонтальные пятидесятиметровые оранжереи образовывали равносторонний треугольник, в его южной вершине находился вышеупомянутый сферический сегмент, в западной и восточной вершине — по колонне. Находясь в западной колонне, мы поднялись до того яруса, к которому примыкали горизонтальные оранжереи. Монт рассказывал что-то про цитрусовые, я же вовсю пялился на роботов, которые по одному — по два попадались нам на пути. Роботы были обычной уплощенно-цилиндрической формы, но их верхние конечности, вытягиваясь, могли доставать до верхушек деревьев, поэтому для устойчивости роботам приделали по четыре ноги, которыми они перебирали иноходью. Батраки вели себя мирно: что-то собирали, что-то опрыскивали, в общем, трудились.

Что я для себя отметил…

Во-первых, вооружение. Холодное: садовые ножницы и саперные лопатки. Химическое: подозрительные баллончики, оснащенные распылителем на длинном шланге.

Во-вторых, дурную манеру давить найденных на ветвях гусениц. Перед тем как раздавить, по правде сказать, довольно неприятную тварь, робот поднес ее к окулярам и несколько секунд рассматривал. Впрочем, я не придал этому большого значения, потому что Монт обошелся с гусеницей точно так же. При этом он ни на мгновение не прервал рассказ о гибридизации цитрусовых.

Осмотрев плантацию, мы перешли в горизонтальную оранжерею, которая соединяла западную колонну с диспетчерской. Здесь было не так душно, поскольку верхние панели были подняты на манер крыльев бабочки. К аромату растений примешивался солоноватый морской запах. В общем, пахло приятно.

Пост дежурного диспетчера располагался с северной стороны сферического сегмента, под самым полюсом. Отсюда были видны верхние части обеих колонн и все три горизонтальные оранжереи. Пульт управления был снабжен дюжиной экранов для наблюдения за различными участками «оранжерейного комплекса». На посту мы долго не задержались — Монт повел нас в столовую, чтобы «побаловать дорогих гостей плодами своего огорода».

Обслуживавший нас робот всё норовил зайти с левой стороны, я не сразу сообразил, что так ведет себя любой квалифицированный официант. Кроме овощей и фруктов, нам подали какие-то местные морепродукты, которые я только попробовал, вернее, сделал вид, что попробовал. Запивали ромом «40°32’». Название совпадало не только с долготой оранжереи, но и с градусностью напитка.

Гроссман перевел разговор на роботов. По его словам, «Роботроникс» планирует запустить новую серию роботов, специально предназначенных для полевых работ. Возможно, они пришлют «Дориде» несколько образцов для испытаний. Монту эта идея очень понравилась.

— В настоящий момент восточная колонна задействована лишь наполовину, — говорил он, — мы недавно закончили загрузку гумуса в верхней ее части, растения еще не высаживали, так что новые роботы нам понадобятся в любом случае.

Гроссман спросил, как действует система управления роботами.

— Поднимемся на пост, и я все вам покажу, — доверчиво ответил Монт. О такой лояльности мы могли только мечтать.

У главного пульта дежурил весьма симпатичный шимпанзе.

— Лиззи, перестань выключать поливку. — Монт подскочил к пульту и нажал какую-то кнопку. Нам он пояснил:

— Вода для поливки содержит органическую подкормку, запах которой Лиззи не выносит. Поэтому во время поливки она не может воровать бананы. Ты не понимаешь, что они еще не созрели? — внушал он обезьянке, — На, вот, возьми…

Монт вытащил из кармана упаковку шоколадных тянучек и протянул одну тянучку Лиззи.

— Ее любимое лакомство, — снова пояснил он нам. — Больше не дам, тебе вредно.

Я уже слышу, как Яна и Ларсон заливаются смехом. Ну и что? В конце концов, у нас с Лиззи общие предки.

Согнав шимпанзе с пульта управления, Монт принялся объяснять Гроссману, как они управляются с роботами. Я решил, что кибернетик и без меня все запомнит правильно, посему не вникал, а просто следил, так сказать, за обстановкой. Между тем на пост забрел робот. Вид у него был такой, будто он ошибся дверью. Оказалось, его смущало присутствие обезьяны. Той тоже что-то не понравилось в роботе; гримасничая и вереща, она начала прыгать вокруг него, стремясь дотянуться до тумблера экстренного выключения. Чтобы уяснить суть спора, я подошел к ним поближе.

— Братья по разуму, — усмехнулся Гроссман в нашу сторону.

Монт объяснил:

— Лиззи злится на роботов за то, что они могут снять ее с пальмы, как бы высоко она ни забралась.

— Зачем они ее снимают? — спросил я. — Принимают за вредителя?

— Снимают, потому что я прошу их об этом. А она думает, что роботы едят ее бананы. Она видела, как они их собирают.

— Сейчас кто-то кого-то покалечит… — Я не был уверен в исходе драки. Уступая роботу в весе, Лиззи значительно превосходила его в ловкости. К тому же, в ближнем бою роботы неуклюжи как танки.

Монт пошел разнимать робота и обезьяну. Воспользовавшись этим, Гроссман понажимал несколько кнопок на пульте. Монт ничего не заметил.

На военном совете, состоявшемся в час дня местного времени в каюте, отведенной Гроссману, я получил устную благодарность:

— А вы молодец, — сказал Гроссман, сдерживая улыбку, — как вы догадались, что нужно отвлечь его внимание?

Понимая, что это мне зачтется, я взял всю ответственность на себя:

— Ваша рука так и тянулась к той кнопке. Пришлось устроить небольшой межэтнический конфликт.

— Сможете повторить?

— Легко! А что вы собираетесь сделать?

— Собираюсь дать роботам задание, которое позволит нам выявить, кто из них является потенциальным убийцей.

— Задачу на закон исключения третьего?

Гроссман посмотрел на меня чрезвычайно подозрительно.

— Еще тогда, когда вы упомянули Буриданова осла, я должен был спросить вас, не нарушаете ли вы наш договор, привлекая посторонних специалистов.

— К чему нам специалисты? На моем месте, любой бы об этом догадался. Male or female, проблема в следующем: что доблестней… На самом деле это наш эксперт сообразил, — тот, что входит в пятерку посвященных. — Я решил, что пора заканчивать приписывать себе чужие заслуги.

— У вас хорошая команда.

Эта похвала мне не понравилась тем, что она была сказана как бы о команде противника. Я напомнил:

— И она работает на вас. Поэтому прошу поделиться, какого вируса вы собираетесь запустить в систему управления роботами.

— Вполне безобидного. Лагуна — край непуганых роботов, ничего сложного придумывать не надо. Задание будет состоять из двух пунктов. В пункте первом я потребую, чтобы робот сообщил свои координаты через полчаса после получения задания. Во втором пункте я предложу неразрешимую дилемму с одним и тем же конечным выводом, а именно: отменить выполнение пункта первого. В результате, интересующие нас роботы сообщат, где они находятся. Поведение остальных роботов не изменится.

— Зачем нужна задержка?

— Чтобы запустить программу, необходимо отвлечь внимание Монта от пульта управления. Не знаю, насколько гладко это пройдет. Возможно, потребуется время, чтобы его внимание снова притупилось. Поэтому я решил разнести во времени начало работы программы и поступление результата.

— Интуиционисты потребуют у компьютера дополнительных данных.

— Интуиционисты? Вы так их назвали? Хорошо, пусть будут интуиционистами. Полбеды, если они запросят дополнительной информации. По крайней мере, мы узнаем, что они здесь есть. Будет хуже, если роботы впадут в ступор, как это произошло с Крабом Петерсонов. Компьютер перегрузит их, сняв все задания, и мы ничего не узнаем. Я подумаю, как избежать ступора. Не знаю как вы, а я начинаю получать удовольствие от того, что поиск роботов обратился в научную задачу. Нам известно, что есть некий относительно мыслящий субъект, обладающий характерным свойством игнорировать закон исключения третьего. Требуется найти его среди других субъектов, внешне неотличимых от искомого. Интересная задача, не правда ли?

— Станет интересной, если мы ее решим.

— Суждение, похвальное для детектива, но неподходящее для ученого. Но это даже к лучшему, в хорошей команде люди друг друга дополняют. Я составлю программу для роботов, а вы поможете незаметно поместить ее в компьютер центрального поста.

— Вы не сказали, в чем будет заключаться дилемма.

— Я еще сам этого не знаю. Условный переход должен быть сформулирован в понятных роботам терминах. Думаю, надо взять что-нибудь садоводческое. Я просмотрю локус «Деметры» и найду подходящую тему. На подготовку файла с заданием уйдет три-четыре часа. Монт не станет нас беспокоить, я сказал ему, что до вечера мы будем отдыхать.

— Он не удивится, когда кто-то из роботов укажет свои координаты?

— Роботы удивляют его каждый день. Вчера они начали собирать неспелые ананасы, а позавчера один из роботов подрезал вместо ветвей провода электропроводки. Не беспокойтесь, на ненужные координаты он не обратит внимания.

После того, что я услышал сначала от Эйтведа, а затем от Изиды, меня перестало удовлетворять ларсонское объяснение, почему роботы вдруг передумали исключать третье. Хотелось узнать, что по этому поводу думает Гроссман.

К счастью, он подтвердил мнение Ларсона:

— Логическая ошибка возникает в результате того, что в нейросимулятор внедрена программа, которой там быть не должно.

— Прошу прощение за дилетантство. Скажите, нейросимулятор робота является квантовым объектом?

— Все мы квантовые объекты.

— Я имел в виду аналогию с квантовым процессором у обычного компьютера.

— Аналогия, конечно, есть. В качестве нейронов в искусственной нейросети используются атомы, находящиеся в том или ином квантовом состоянии.

— Квантовый процессор, квантовая логика, нарушение закона исключения третьего… Тут нет никакой закономерности?

— Нет, конечно. Не надо смешивать название и содержание. Кроме того, закон исключения третьего работает и в квантовой логике. Разумеется, я говорю о трактовке фон Неймана, которая единственная из всех так называемых «квантовых логик» правильно отражает то, что происходит в квантовом процессоре. А роботы, кстати говоря, оперируют не квантовой логикой и не классической, а вероятностной. В вероятностной логике суждения не делятся на истинные и ложные. Вместо этого им приписывается определенный вес, то есть, число, заключенное между нулем и единицей. Чем больше вес, тем ближе данное суждение к истине. Если вес равен нулю, то суждение считается абсолютно ложным, если единице — абсолютно истинным. Поэтому вероятностная логика является обобщением классической, где суждения либо истинны, либо ложны. Под законом исключения третьего можно подразумевать правило, согласно которому сумма весов противоположных суждений должна равняться единице. Именно в этом месте у роботов и происходит ошибка. Грубо говоря, они неверно суммируют веса. Чисто вычислительная ошибка приводит к логическому парадоксу. Помнится, когда я учился в школе, мне предложили проверить доказательство того, что ноль равен единице. На первый взгляд оно было безошибочным. Я испытал почти мистическое потрясение. Ноль равен единице, истина неотличима от лжи… казалось, что придется пересмотреть свой взгляд на какие-то глубокие истины, хотя на самом деле в доказательстве содержался элементарный обман, шулерство, если угодно.

— Какой же?

— Обе части неравенства скрытно умножались на ноль. Неравенство превращалось в равенство. От этого ноль становился равным единице.

Аналогия напрашивалась сама собой. Я заметил:

— Умноженные на ноль, мы оказываемся по ту сторону добра и зла. Не думал, что это всего лишь математическая уловка.

— Все уловки — человеческие и похожи одна на другую. Каков человек, таковы и уловки.

Чтобы усвоить эту новую истину, мозгам требовалась передышка.


Чем я никогда не страдал, так это послеобеденной бессонницей. Разбудив меня в полпятого, Гроссман сказал, что файл готов и что теперь все зависит от меня. Я поинтересовался, чем он озадачит роботов.

— Измерением завтрашней температуры воздуха. Либо завтра в полдень температура будет выше двадцати по Цельсию, либо ниже, в любом случае приказ сообщить координаты отменяется. Робот-интуиционист подождет до завтра или, в худшем для нас случае, сообщит о причинно-следственной некорректности заданий. Он не впадет в ступор, поскольку дилемма, формально, не является для него неразрешимой. Трудность возникнет не с решением дилеммы, а с тем, что проверка условия назначена на срок более поздний, чем условный переход. На всякий случай, я поместил в программу еще одно условие: если задание по какой-то причине невыполнимо, то отменяется все, за исключением приказа сообщить координаты.

Гроссман позвонил Монту, и диспетчер сам пригласил нас на центральный пост. Гроссман поможет ему проверить работу «дистанционного контроля над манипуляциями». Отправляясь в диспетчерскую, я не забыл прихватить упаковку тянучек, купленную (для себя) на Терминале Лагуны.

— Как отдохнули? — спросил Монт.

— Прекрасно, — ответил Гроссман.

— Выспались, — добавил я. Диспетчер растянулся в улыбке:

— На Лагуне удивительно здоровый сон!

Устроившись у пульта, они стали обсуждать что-то касающееся роботов. В отличие от Лиззи, я им не мешал. Гроссману часто приходилось переспрашивать Монта, потому что он, к примеру, не понимал, что значит «прополоть долговременную память» или «вытравить полифагов из управляющей программы». Монта интересовало, как привить новым роботам полезные свойства старых и опытных роботов.

— Окулировка не подойдет, — освоившись с терминологией, пробормотал Гроссман и с этого момента начал периодически бросать в мою сторону обеспокоенные взгляды. Я понял, что настала пора действовать. На столе, примыкавшем к правому торцу центрального пульта, лежал чей-то комлог. Скорее всего, он принадлежал Монту. Я незаметно взял комлог со стола, открыл, засунул под крышку шоколадную тянучку и плотно закрыл. Все эти действия я производил на глазах у Лиззи, подманив ее упаковкой тянучек. Не получив тянучки, Лиззи вцепилась в прибор.

— Господин Монт, — окликнул я диспетчера, — вы разрешаете ей с этим играть?

Монт пришел в негодование:

— Отдай сейчас же!

Лиззи была согласна выполнить требование, но только после того, как доберется до лакомства. Знаками она показывала, что это я дал ей комлог с тянучкой. Я сделал вид, что собираюсь отобрать сладкую игрушку, но лишь напугал обезьянку. Взяв комлог в зубы, она помчалась вниз по лестнице, ведущей в оранжерею.

— Зачем вы ее напугали! — вознегодовал Монт и побежал ловить воровку. Когда он скрылся из глаз, я запихнул в рот оставшиеся тянучки и бросил пустую упаковку под стол.

— Вам не станет плохо? — спросил Гроссман.

Говорить я не мог, поэтому просто показал пальцем на пульт, — мол, действуй, пока Лиззи не скрутили роботы, которых Монт вызвал на подмогу. Гроссман поместил подготовленную кристаллозапись в компьютер, запустил файл, убедился, что программа начала работать, после чего вытащил кристаллозапись. К этому времени я прожевал большую часть тянучек и снова мог говорить.

— У вас есть, чем запить?

— Кажется, напитки вон там… — Гроссман указал на дверцу небольшого холодильника, замаскированного среди шкафов с аппаратурой.

Я запил тянучки минеральной водой, полупустую бутылку сунул в руки Гроссману, чтобы окончательно отвести от себя подозрение.

— А у вас как дела? — спросил я кибернетика.

Он поднял два больших пальца. Один из них я принял на свой счет, поэтому сказал спасибо.

— Приятного аппетита, — ответил он.

Монт вернулся через десять минут. Лиззи брела за ним на поводке, на ходу разрывая новую упаковку тянучек, в обмен на которую она согласилась нацепить ошейник.

— Придется выбросить, — это он сказал о комлоге, клавиатура которого теперь напоминала плитку шоколада. Он подобрал под столом пустой пакет и сунул в него комлог, продолжая возмущаться:

— Вот обжора! Найти бы того, кто их дал ей…

— Снимите отпечатки пальцев с пакета, — посоветовал Гроссман. От него не укрылось, что я, прежде чем бросить пакет под стол, тщательно вытер его рукавом.

— К сожалению, у меня нет образцов отпечатков сотрудников, — возразил Монт. Бочком он подкрался к Лиззи и выхватил у нее упаковку. Обезьяна заверещала, как утром на робота. Пару тянучек она все же успела проглотить. В наказание ее приковали к перилам лестницы, подальше и от пульта и от холодильника, куда Монт вместе с отнятыми тянучками сунул также пакет с комлогом.

Взбудораженный происшествием, диспетчер не помнил, на чем они с Гроссманом остановились. Кибернетик нервничал и отвечал невпопад. Чтобы скрыть волнение, я отошел к окну. Всю западную сторону неба заволокли тучи.


21

Поездка Другича в Альпы заслужила бы больше места, если бы от нее был какой-нибудь прок. Между тем, узнал он только то, что было известно полиции Эвалена. Двадцать восьмого декабря Владислав Кампински снял комнату в шале «Приют», расположенном на высоте трех тысяч метров над уровнем моря. Он приехал один, с ним был рюкзак и полный набор снаряжения для одиночной работы на отвесных стенах. Хозяин обратил внимание, что постоялец обращается со снаряжением довольно профессионально, тем не менее, он посоветовал воздержаться от прогулок без сопровождения. В это время в шале проживало две группы альпинистов, в одной из них было пять человек, в другой — четыре. Двое из четырех членов второй группы видели, как он упал. «Все произошло за считанные мгновения, — сказали они, — мы услышали крик, затем увидели, как он падает». На вопрос, что могло там произойти, они пожимали плечами.

Под карнизом, нависавшим над расщелиной, куда сорвался Кампински, спасатели обнаружили вбитый крюк. На нем не было никаких повреждений, не нашли на нем и кусков оборванной веревки. Другич спрашивал альпинистов, не говорил ли Кампински, зачем ему понадобилось висеть на этом карнизе. Хозяину Кампински сказал, что «приехал потренироваться».

— Мне показалось, он что-то там искал, — сказал Другичу Пьер Жино, один из двух альпинистов, что оказались свидетелями трагедии.

— В расщелине? — уточнил Другич.

— Да. Он несколько раз менял место спуска. Спускался ненадолго, потом поднимался, вынимал крюки и переходил на другое место. Последний раз он спускался в метрах пятидесяти от нас.

— Вы тоже спускались в расщелину?

— Нет. Мы работали выше, отрабатывали подъем по отрицательной стене.

Другич попросил показать ему место, откуда альпинисты в последний раз видели Кампински-Кремпа.

Они стояли на узком уступе, по одну сторону была стена, которая, как казалось Другичу, должна вот-вот завалиться, по другую… наверное, там тоже что-то было, но Другич не отважился туда посмотреть. Точнее, он не отважился попросить Пьера отпустить веревку, которой обвязали его, прежде чем пустить на уступ. От тяжелого перехода у Другича стучало в висках. Он присел, чтобы отдышаться.

— Отсюда виден только край карниза, — объяснял Пьер Жино, — тот парень спускался с дальней от нас стороны. Он висел под карнизом, потом он махнул нам рукой, как будто куда-то указывая, и что-то прокричал. Наверное, он звал на помощь. Секунду спустя он полетел вниз. Он снова кричал…, — Пьер запнулся и, помедлив, мрачно добавил: — Никто из нас не услышит своего последнего крика.

— Вы быстро туда добрались?

— Нет. Это по прямой здесь меньше пятидесяти метров. Чтобы добраться до карниза, нужно подходить с другой стороны и не по той тропе, по которой мы сейчас шли. Развилка начинается чуть выше шале. Пока мы вернулись, пока снова поднялись, прошло больше часа. Впрочем, никто не засекал время.

— Тело искали?

— Да. Спасатели надеялись, что оно застряло не слишком глубоко. Расщелина уходит вниз метров на триста, сужаясь так, что человеку еле протиснуться. При падении тело ударялось о камни, оно могло застрять, а могло и скатиться куда-нибудь в сторону. Неизвестно, где его теперь искать.

В комнате, которую занимал Кампински, нашли одежду и туалетные принадлежности. Хозяин вспомнил, что постоялец пользовался его компьютером для выхода в сеть. Полиция просмотрела адреса недавно открывавшихся локусов и обнаружила страницы с описанием восхождения на фаонский ПЮП. Среди альпинистов, участвовавших в том восхождении, хозяин опознал своего постояльца. Таким образом, полиция установила настоящее имя погибшего альпиниста.

Другич обратил внимание на роботов. Их было всего два, оба выпущены концерном «Кибертехнологии», в горах они были пригодны разве что для измерения глубины той или иной расщелины методом Галилея.

Вечером того же дня Другич зашел в комнату к Пьеру Жино.

— Мне нужна ваша помощь. Если угодно, я готов заплатить…

— Вы хотите узнать, почему он погиб?

— Да.

— Тогда о деньгах не может быть и речи. Что от меня требуется?

— На тот крюк, что остался после Кампински, надо подвесить какой-нибудь груз. Груз должен весить примерно столько же, сколько весил Кампински. Веревку с грузом хорошо бы прицепить так, как если бы вы решили спуститься в расщелину. Как вы думаете, это не сложно устроить?

— Не вижу проблем. Я поговорю с остальными, вчетвером мы быстро управимся. Только зачем груз? Я сам могу повисеть там, сколько надо…

— Не стоит. Я забыл сказать, что в качестве груза нужно взять что-то, что не жалко потерять.

— Украдем хозяйского робота? — с улыбкой предложил Пьер.

При других обстоятельствах Другич нашел бы это предложение забавным.

На одиннадцатое января в списке постояльцев значилось десять человек, включая самого Вацлава Кремпа, записанного под именем Владислав Кампински. По словам хозяина, незнакомцев в окрестностях шале в тот день он не видел. На утро прилетела полиция и спасатели, всего семь человек. Пятерых он знал в лицо, двое, должно быть, из новеньких. Затем прилетел какой-то журналист в сопровождении оператора, они пробыли здесь недолго. На следующий день по телевидению передали репортаж о трагедии. Погибшего называли обоими именами — и Кампински, и Кремпом, и там же показали найденный на фаонском локусе снимок. Репортер просил сообщить в полицию любые сведения, касающиеся этого человека. На просьбу откликнулись два пилота наемных флаеров. Один из них двадцать восьмого декабря отвез Кремпа в «Приют». Другой забрал его оттуда девятого января и вечером отвез обратно. Пьер с товарищами подвесил к крюку старый рюкзак, набитый камнями. Другич попросил подвесить рюкзак так, как висел Кремп, когда его в последний раз видели альпинисты. Пьер отпустил двойную веревку на шесть-семь метров.

Детектив вытащил из рюкзака некий прибор, похожий на небольшой оптический телескоп. Пьер поинтересовался:

— Это случайно не оптический прицел?

— Он самый.

— А где остальное?

— В рюкзаке. Пока не понадобится.

Нацепив обвязку, Другич стал медленно пробираться вдоль обрыва, посматривая время от времени в прицел. Когда перекрестие ловило веревку, на которой висел рюкзак, он увеличивал разрешение, исследуя ту точку на скалистой стене, куда ушел бы выстрел. Он искал растопленный выстрелом лед или обожженный камень. Не вполне доверяя глазам, Другич параллельно вел видеозапись.

— Вчера и позавчера шел снег, — напомнил ему Пьер, — скорее всего, он запорошил все следы.

Другич опустил прицел и велел тащить его наверх. С утоптанной площадки, откуда альпинисты начинали спуск к карнизу, виднелся кусок двойной веревки длиною с полметра. Другич приладил к прицелу бластер, включил короткоимпульсный режим и первым же импульсом прожег одну из веревок. Послышался шорох, обе веревки исчезли, глухие удары раздавались все ниже и ниже.

— Вы думаете, всё так и было? — спросил Пьер.

— А черт его знает!

Линия выстрела шла вниз под острым углом к вертикали и оканчивалась где-то на противоположной стороне расщелины. Черную точку в самом конце линии выстрела при желании можно было бы принять за обугленный камень.

Другич снова спустился к карнизу. Посмотрел вниз. Рюкзака не было видно. «Она ненасытна», — подумал Другич и махнул Пьеру: «Поднимай!».

Вечером он засобирался домой.


22

Погода продолжала портиться. Небо полностью заволокло тучами, капли дождя беззвучно разбивались о выпуклое стекло диспетчерской. Даже раскаты грома не проникали внутрь помещения. Казалось, что лагунский громовержец, с коварным планом застать нас врасплох, мечет молнии через глушитель. Монт запаниковал.

— Почему не закрываешь оранжерею?! — закричал он на дежурного диспетчера. Тот показал на экран с какой-то электрической схемой. Несколько линий были выделены красным.

— Короткое замыкание в сервоприводе панелей западно-восточной оранжереи. — Он имел в виду мост, соединявший колонны. — Я послал электрика проверить линию. Как только питание восстановится, я опущу панели.

— К тому времени оранжерею зальет по самые ананасы! — не унимался Монт. — Дай команду закрывать вручную.

— Роботам?

— Нет, Лиззи! Конечно, роботам. И пошли кого-нибудь из техников проследить за ними.

Мне стало любопытно, насколько успешно роботы справятся с заданием. Не окажется ли среди них и наш робот? Наверное, он будет самым смышленым. С центрального поста было хорошо видно, что две из трех горизонтальных оранжерей полностью закрыты, но на оранжерее, соединяющей западную колонну с восточной, панели были подняты через одну. Как они туда доберутся? Вероятно, по коньку — по нему, во всю длину оранжереи, пролегал узкий решетчатый мостик, огороженный низкими перилами.

Молния разорвалась позади западной колонны. Как на рентгеновском снимке, я на мгновение увидел скелет гигантской оранжереи вместе с ее внутренними органами: стволами деревьев, ветвями, трубопроводами и емкостями с гумусом. В диспетчерскую проник низкий гул. Перепуганная Лиззи, обхватив голову, забилась под центральный пульт.

На конек оранжереи выбрались два человека, следом за ними ковыляли шестеро роботов. Они разбились по парам: робот с роботом, человек с человеком, каждая пара остановилась позади одной поднятой панели. Задача состояла в том, чтобы толкнуть панель вниз. Труднее всего было справиться с теми панелями, что закрывались против ветра. Прочие могли бы закрыться сами, когда ветер усилится.

— Раньше им приходилось это делать? — спросил я Монта.

— Однажды.

— Давно?

— Месяца два назад.

— Тоже короткое замыкание?

— Нет, коррозия… — Монт напряженно всматривался в темноту. — Да вы не волнуйтесь, они справятся.

— Никто не пострадал? — допытывался я.

— Нет. — Монт оторвал взгляд от окна. — Почему вы об этом спрашиваете?

Я спрашивал, потому что видел перед собой башню, озаряемую небесным фейерверком, сумрачное небо и двух человек, стоявших в нескольких метрах от башни. Не знаю, что подумал бы робот, но у меня, глядя на эту картину, возникла стойкая ассоциация с шестнадцатой картой Старшего Аркана. Один из роботов не последовал за своим партнером к следующей панели, а стоял неподвижно и, как мне казалось, смотрел на людей. Медленно, словно лунатик, он двинулся к ним.

— Я сейчас, — бросил я Монту и, ускоряя шаг, направился в оранжерею.

— Вы куда? — Он сделал движение в мою сторону, но не рискнул оставить пульт.

Была надежда, что Гроссман придумает, как объяснить мои действия. Очутившись в оранжерее, ведущей в западную колонну, я попытался вновь найти взглядом робота. Разглядеть его мне помогла молния: когда она вспыхнула, робот находился шагах в десяти от техников. Вспышка была столь коротка, что я не смог определить, стоит ли робот на месте или продолжает движение. Я добежал до западной колонны, и до меня, наконец, дошло, что я не знаю, как выбраться на конек. Роботы вышли туда из восточной колонны, поэтому не исключено, что западный выход закрыт.

Последний раз я лазил по деревьям лет в четырнадцать. Было это на Земле, потому что хотел бы я посмотреть на того, кто вздумает вскарабкаться на фаонский кактус. Проем в потолке западно-восточной оранжереи находился совсем рядом, но здешние деревья были рассчитаны на вес Лиззи, а я весил явно больше обезьяны. Или, быть может, все дело в ловкости? Сидя по уши в гумусе, я вдруг понял, что за нормального человека мне уже не сойти, поэтому терять особенно нечего. Я видел над собой две пары человеческих ступней и в трех метрах от них ступни робота. Это был тигр, подкрадывающийся к добыче. Робот остановился, и от того, что я увидел, по спине у меня пробежал холодок: его передние конечности стали вытягиваться, причем, правая конечность опережала левую, поскольку она готовилась вцепиться в того техника, что находился дальше от робота. Уже в тот момент, когда я пришел к выводу, что терять мне нечего, в моей руке оказался бластер. Теперь я искал себе цель. Покрытие оранжереи оказалось прочным, оно плавилось целую вечность, кое-как я подсек роботу ноги. Робот упал, но не успокоился. Его клешни продолжали тянуться к ногам техников, а те, увлеченно толкая панель, ни черта не замечали. Я мысленно попросил прощения у Гроссмана и выпустил саккумулированный заряд точно промеж окуляров. Клешни робота опустились на мостик в полуметре от жертвы. Индикатор боезапаса показывал ноль.

Монт, Гроссман и Лиззи прибежали ко мне, когда я, стоя под дождевыми струями, смывал с себя гумус. Это был холодный душ, лечиться которым мне посоветуют после. Монт увидел дыру в потолке и бластер в моей руке. Увидел, сопоставил, и все понял. Он прыгнул под какой-то куст и стал кричать мне оттуда, чтобы я бросил оружие. Я вынул батарею (пустая, но мало ли…) и отдал бластер Лиззи. Кажется, она не знала, как им пользоваться, потому что взялась за ствол. Физиономия Монта побледнела, слившись с незрелым кабачком, за которым (это мое предположение, но я могу ошибаться) он прятался. Затем прибежали техники, — в том числе, спасенные мною от лап сумасшедшего робота. Слов благодарности я от них не дождался. Гроссман шепнул мне, чтобы я, во-первых, не сопротивлялся и, во-вторых, молчал. Он тем временем возьмет на себя функции моего адвоката. Техники отвели меня в пустую каюту и заперли там до приезда полиции.

После трехчасовой отсидки ко мне допустили Гроссмана.

— Это был он? — спросил я.

— Он. Координаты пришли в назначенный срок, но открыть соответствующий файл я сумел, лишь когда Монт, заметив вашу стрельбу по роботам, кинулся в оранжерею. Я успел стереть сообщение. Хочется верить, что вирус не оставил других следов.

— А остальные роботы?

— Промолчали.

— У меня отобрали комлог. Отправьте сообщение по известному вам адресу. Опишите, что случилось. Даю слово, что за спасение двух человек агентство не возьмет с вас ни цента. Добро мы творим бесплатно.

— К дьяволу деньги! — прошипел Гроссман, — вы выжгли ему мозги. Неужели нельзя было полегче?

— Вы бы сумели?

Гроссман промолчал. Я поинтересовался, что говорит Монт.

— Он не говорит. Он орет, что вы чуть не убили его сотрудников. Я пытаюсь убедить его, что у вас обострение роботофобии. Производственная болезнь, редко, но встречающаяся у робототехников и кибернетиков. Когда вас станут допрашивать, вы скажете, что работаете в фаонском «Роботрониксе». Я позабочусь о том, чтобы с Фаона пришло подтверждение.

— Что мне грозит в худшем случае?

— Осколками панели поранило одного из техников. Рана не опасная, но если докажут, что вы сделали это умышленно, я вам не завидую. В остальном я не вижу причин для уголовного преследования. Материальный ущерб будет компенсирован «Роботрониксом», и мы же внесем за вас залог. Побег из-под залога я рассматриваю, как последнее средство. Честно говоря, мне бы не хотелось к нему прибегать.

— Когда прилетит полиция?

— Зависит от погоды. Боюсь, что несколько дней вам придется потерпеть. Возможно, за это время я смогу убедить Монта не вмешивать полицию.

Из кибернетиков выходят плохие адвокаты. Гроссману прямо заявили, что он злоупотребил гостеприимством «Дориды», однако не выселили, потому что сочли за важного свидетеля. Лагунская полиция, получив от Монта ни больше ни меньше как сигнал SOS, вылетела со столичной базы несмотря на непогоду. Прибыли они под вечер и всю ночь напролет снимали показания с Монта и тех двух техников. Наутро нас с Гроссманом погрузили на полицейский ракетоплан, я был в наручниках, с Гроссмана взяли слово «не делать глупостей».


23

Двадцать второго января по синхронизированному календарю новость о моем аресте докатилась до Фаона. Ларсон, естественно, заявил, что у него было предчувствие, что этим все кончится. Шеф ответил, что, по его мнению, все еще только начинается, и приказал Яне срочно соединить его с инспектором Виттенгером. Инспектор был готов ко всякому, но не к приглашению на ужин в ресторане отеля «Хилтон-Фаон».

— Подробности после аперитива, — сказал Шеф потерявшему дар речи инспектору. — Форма одежды гражданская.

— Я прихвачу наручники на случай, если это розыгрыш, — выдавил Виттенгер и пошел забирать из химчистки свой лучший костюм. Если бы он получил приглашение от кого-нибудь другого, он доверил бы это дело капитану Ньютропу.

Они оба заказали скотч. Витенгеру вручили меню без указания цен.

— Дайте другое, — потребовал он, — с ценами.

— Чем вас не устраивает это? — удивился Шеф.

— В ежемесячном отчете мне положено указывать сумму полученных взяток. Я плачу с них налоги.

— Закон есть закон, — пожал плечами Шеф, и они поменялись меню.

Отпустив официанта, инспектор пристально посмотрел Шефу в глаза и грозно вымолвил:

— Ну, в чем дело?

— Хочу вас поздравить, вы близки к тому, чтобы ваша давняя мечта исполнилась.

Поскольку Шеф был на короткой ноге со многими чиновниками из аппарата губернатора, и поскольку Виттенгер об этом знал, в голове у инспектора поочередно возникли генеральские эполеты, должность начальника полиции Фаона, преждевременная отставка начальника Департамента расследований экономических преступлений… прибавка к зарплате завершала список несбыточных надежд. Стремясь не выдать волнение, инспектор прикусил нижнюю губу, затем прошепелявил:

— До первого апреля не дотерпели?

— Если серьезно, то нужна ваша помощь. Необходимо срочно объявить в розыск Ильинского.

— Он сбежал с вашей выручкой? — Надежда получить часть украденного в качестве законного вознаграждения затмила все, кроме эполет.

— Нет. Но вы же всегда мечтали его арестовать.

— Чем же он вам досадил?

— Его арестовали на Лагуне. Знаете, где это?

Инспектор знал только, что Лагуна вне его юрисдикции, то есть за пределами Сектора Фаона.

— Приблизительно. Его арестовала Галактическая Полиция?

Снова мимо. Инспектор был разочарован. Досадить Галактической Полиции всегда приятно, но, похоже, и этого удовольствия ему придется избежать.

— Тогда на кой черт мне сдались ваши проблемы?

— Я буду вашим должником.

Вот это действительно чего-то стоило.

— В чем я его обвиню?

— О, это на ваш выбор. Со своей стороны, я дам две-три подсказки…


24

Когда мне зачитывали мое досье, я мучился вопросом, кто все это придумал. Две кражи со взломом, лжесвидетельство под присягой, уничтожение чужого имущества (список прилагался), покушение на жизнь сотрудников полиции, уклонение от уплаты налогов, оскорбление словом, действием и вообще всем своим видом… По мелочи набиралось еще две страницы. Общий срок грозившего мне заключения превышал возраст галактики. В глазах следователя мелькнуло сочувствие.

— Подпишите признание в умышленном нанесении увечий, — посоветовал он, — и я позабочусь о том, чтобы вас оставили на Лагуне. На Фаоне вам придется худо.

Я заявил, что мечтаю отбывать срок на родине. После этого заявления меня отправили на освидетельствование к психиатру. Диагноз не сообщу — это моя тайна.

Понимая, что оказался в одной компании с рецидивистом, Гроссман отказался давать показания. У него было на это право, потому что лагунское законодательство имеет одну особенность, а именно: по здешним законам свидетель имеет право хранить молчание, если дело затрагивает его профессиональную деятельность. Подобно тому, как на Фаоне нельзя допрашивать врача, священника или адвоката, на Лагуне нельзя допрашивать кибернетика, если в деле фигурирует робот, выпущенный его компанией. Я уничтожил робота, произведенного «Роботрониксом», следовательно, jus ad silentium в полном распоряжении Гроссмана.

Несмотря на это Гроссману не запретили меня навещать.

— Вы знакомы с Изидой Борисовой? — спросил он меня как-то раз.

— Эээ… — ответил я.

— То есть?

— Понимаете, когда мы заподозрили, что убийства были совершены роботами, мы стали думать, кому бы продать наши подозрения. Муж Борисовой был первым в списке кандидатов, но к тому времени он уже умер. Часть его денег унаследовала Изида, но было неясно, согласится ли она заплатить за то, чтобы репутация «Роботроникса» осталась незапятнанной, ведь она унаследовала очень мало акций. Я познакомился с ней, чтобы прощупать почву. В тоже время знакомый вам Другич прощупывал президента Чандлера. В конце концов, мы выбрали того, кто богаче. Это был справедливый выбор, разве не так?

Гроссман распустил морщины на лбу.

— Как далеко вы зашли, прощупывая…

— Не дальше верхней одежды. Не дальше банковского счета, я хочу сказать. Почему вы спросили о Борисовой?

— Вчера она посетила «Деметру». С ней был мужчина по имени Брайт и девушка, ее имени я не знаю. Они пробыли на острове не больше часа. После того как им рассказали о ваших подвигах, они улетели.

— Зачем они прилетали? — Я постарался первым задать этот вопрос.

— Я хотел у вас об этом спросить.

— Понятия не имею. Мужчина, который был с ней, ее любовник Оливер Брайт, актер, известный — мне, во всяком случае.

— Я не смотрю кино.

— Почему?

— Искусство для неграмотных. Впрочем, бог с ним, с кино. Я разговаривал со Шлиманом. Кто-то залез в их клиентскую базу данных. Это случилось за день до приезда той троицы в «Дориду».

— Сомнительно, чтобы Изида или Брайт сумели взломать базу данных.

— Они могли кого-нибудь нанять. Да еще та девица… кто она, вы не знаете?

— Даже не догадываюсь.

— Надо бы их проверить.

— Проверим. Сам этим займусь, как только выберусь из этой конуры. В «Дориде» не заподозрили, что робот, которого я подстрелил, действовал, мягко говоря, вопреки плану спасения оранжереи?

— Нет, и хуже того: они склоняются к мысли, что это вы подстроили короткое замыкание.

— У меня алиби, я был в это время в диспетчерской, рядом находились три человека и обезьяна. У Лиззи на меня зуб, но не станет же она лжесвидетельствовать.

Гроссман замахал руками.

— Бросьте, ваше алиби никого не интересует. Вы не поняли главного: электрики «Дориды» точно установили, что замыкание было подстроено. Догадываетесь, кем?

— Чтоб тем двум техникам снова свалиться, если не роботом!

— Вот именно! Дьявольщина… — Гроссман подпрыгнул на стуле и рванул к двери. Прислушался. — Не дай бог, нас подслушивают. Как вы думаете, здесь есть жучки?

— На первый взгляд, нет. Сами знаете, сканер у меня изъяли.

— Иначе и быть не могло. У вас не то, что сканер, даже карты отобрали…

Замечу, что сказано это было как бы между прочим. Конечно, я поступал глупо, таская с собой пять роковых карт, но как о них пронюхал Гроссман? Подкупил полицейских?

— Люблю на досуге раскладывать пасьянс. Вы не могли бы похлопотать, чтобы мне их вернули?

— Пасьянс из пяти карт? Любопытно. Вы не покажете…

Гроссман вытащил из кармана Мудреца, Колесо Фортуны, Башню, Повешенного и Динарии. Не из моей колоды, но с точно такими же картинками.

Я отодвинул его руку.

— Нет настроения. Раз их изъяли, значит, в тюрьме они запрещены. Уберите, не то поймают.

— Как хотите. — Он убрал все карты, кроме Башни, повертел в руках, посматривая то на карту, то на меня. — Я слышал, эта карта является серьезным предупреждением.

— Мне она тоже никогда не нравилась.

— Остальные не лучше, — проговорил он, сунул Башню в карман и вышел из камеры.

Современная техника еще не научилась подслушивать мысли. После получения запроса на экстрадицию об освобождении под залог не могло быть и речи. От средств информации и связи меня отсекли, но голова, слава богу, оставалась при мне. Я закрыл глаза, разогнал маячившие на той стороне век карты таро и на их место вызвал известных мне персонажей.

Изида и Брайт ищут роботов, это очевидно. С ними была девушка. Черт побери, неужели Гретта! Они все время крутилась возле Брайта. Каким образом она затесалась в их компанию? Или это была не она…

Кто там следующий? Вацлав Кремп, он же Человек с Гвоздем, он же Владислав Кампински, сотрудник компании «Роботроникс-Фаон», но не сотрудник конструкторского бюро, знакомец покойного Борисова, альпинист, погубленный Альпами. По словам Лии Вельяминовой, еще тогда, когда был жив, уже имел потрепанный вид. Это согласуется с тем, что сказала Изида: Кремп от кого-то скрывался. Ясное дело, что не от роботов. Наоборот, он хотел вызвать их удар на себя, в противном случае, зачем таскать с собой монетки и гвоздь. Но Изида, без сомнения, соврала, сказав, что Кремп не проявил интереса к ее картам. Или же Кремп скрыл от нее, чту ему известно о роботах… Известно что? Покойникам известно всё, это аксиома.

Далее, Гроссман… Ему позарез нужен робот, причем, не утративший невинность… Хм, прямо как Брайт в отношении женщин. Зачем кибернетику робот, вопрос в известной степени праздный. Такие смышленые роботы заинтересуют кого угодно. Робот Краб догадался, что у лотереи есть некоторое сходство с Колесом Фортуны. Лагунский робот пошел дальше, он сам создал ситуацию, в которой убийство соответствовало бы определенной карте. Наверное, ему надоело ждать удобного случая. Жаль, что я раскрошил ему мозги, было бы любопытно в них заглянуть. Кто снабдил его такими сообразительными мозгами? Игорь Борисов, покойный — точь-в-точь, как Кремп.

Последняя компания: уфологи, Спиноза и Космический Разум. Чтобы решить, куда их пристроить, необходимо задействовать разум сравнимого масштаба. Поэтому пусть над ними поразмышляет Шеф.

Неизвестный преследователь, слегка порывшийся в моих вещах, ein Mann в греттином вкусе, представлялся мне в образе Кукки, последнего ее увлечения. С этим надо было что-то делать. Впрочем, успокаивал я себя, ближайшую неделю я буду находиться под защитой полиции — сначала лагунской, потом галактической, потому что именно ГП доверили сопроводить меня до Фаона.


25

Широту души офицеров ГП объясняют широтой пространств, находящихся под их контролем. «Теперь он от нас никуда не уйдет», — говорят они о преступнике, если расстояние до него составляет менее десяти парсеков. Как только давление за внешним люком упало до среднекосмического, я потребовал снять с меня наручники.

— Да куда ты денешься! — хором сказали оба моих охранника и стали наперебой выяснять, кто из них забыл ключ от наручников на пересадочной станции. Это любимая шутка гэпэшников.

Я молча смотрел в иллюминатор. Терминал медленно удалялся, корабль работал маневровыми, и еще не поздно было вернуться.

— Шутка, ха-ха, — обрадовал меня один из офицеров и достал ключ из кобуры.

Перелет до Терминала Лагуны прошел спокойно. Гэпэшники целыми днями играли в покер, я набивался к ним в компанию, предлагая в качестве ставки право решать, кому ночевать в моей каюте. Выиграв, я постановил, что ночевать буду один, а гэпэшники пусть тем временем следят друг за другом. К сожалению, для лишнего гэпэшника не нашлось на корабле свободного места, поэтому все четыре ночи оба спальных места в моей каюте были заняты. После того как меня отстранили от покера, я принялся читать «Введение в робототехнику», подаренное мне на прощание Гроссманом. Я обещал до следующей нашей встречи прочитать книгу от корки до корки.

— Значит, мы не скоро встретимся, — сказал он, не скрывая радости.

От Терминала Лагуны до Терминала Фаона мы добирались двое суток, и это притом, что Трансгалактический Канал работал на удивление исправно. Просто на Терминале Лагуны вдруг выяснилось, что мне в компанию достались два перестраховщика. Вместо того чтобы транспортироваться транзитом, мы последовательно прошли все одиннадцать перегонов, отделяющих Терминал Лагуны от Терминала Фаона. Каждый перегон мы проходили в три этапа: сначала транспортировался один из гэпэшников, затем отправляли меня, второй гэпэшник забирался в транспортировочную кабину лишь после того, как получал подтверждение, что я нахожусь в руках у первого. Я узнал, что такой способ перемещения соответствует новой инструкции, ее приняли после того, как одного преступника во время транзита выкинуло на промежуточном Терминале, и пока ГП выясняло, на каком из Терминалов это произошло, он выкрал у кого-то из пассажиров билет и транспортировался в обратную сторону. По словам охранников, его все-таки поймали, но, по-моему, они сказали это, чтобы меня ободрить.

Перелет от Терминала Фаона до самого Фаона на сутки короче, чем от Лагуны до ее Терминала — трое суток и еще половина. В остальном, разницы никакой: двухместная каюта, покер и «Введение» днем, уставной храп ночью, цикорный кофе с сухарем на завтрак, макароны по-флотски на обед и ужин. Общение со стюардессами сведено до: «Привет! — Охрана!!!», не помогало даже клятвенное заверение, что вся охрана стынет давно в открытом космосе.

В космопорте нас встречал капитан Ньютроп. Гэпэшники снова сослались на новую инструкцию, мол, сначала надо доставить меня в их представительство, и лишь потом меня передадут под расписку. Пожаловавшись Виттенгеру, Ньютроп сел в полицейский флаер и полетел за нами.

Фаонским офисом ГП командует майор Купер. Первым делом он заставил моих охранников написать сочинение на тему «Как я провел последние десять дней», дав им на это полтора часа — точно, как в школе. Пока они сочиняли, я подвергся устному опросу, после которого меня заставили подписать заявление, что к ГП у меня нет никаких претензий. Врач подтвердил, что телесных повреждений, которые можно было бы отнести к последним десяти дням, у меня нет, о душевных потрясениях он даже не поинтересовался. Потом Купер сверил мои показания с сочинениями охранников, и, не обнаружив существенных расхождений, дал согласие на передачу меня местным властям. В акте приема-сдачи было проставлено время, когда наручники ГП заменили наручниками фаонской полиции. «Теперь ты наш», — осклабился Ньютроп. Я ответил, что в чем-чем, а в измене родине меня упрекнуть нельзя.

Продержав сутки в следственном изоляторе, меня выпустили под залог. Затем наш адвокат составил сложный документ, согласно которому мое дело прекращается в обмен на согласие сотрудничать с властями. Адвокат объяснил мне, что это простая формальность, необходимая для соблюдения законности. Присутствовавший при этом Виттенгер только посмеивался, и его дурацкая ухмылка вынудила меня заявить, чтобы он не питал иллюзий. «Посмотрим-посмотрим», — усмехнулся он.


Шеф задал только один вопрос:

— Ты уверен, что Шестьдесят Третий получил по заслугам?

Лагунский убийца носил номер 63 в списке роботов «Деметры»; отняв жизнь, мы решили сохранить ему имя.

— Вообще-то, покушение на убийство карается мягче, но иного выхода у меня не было. Да, я уверен, что Шестьдесят Третий был тем, кого мы искали. Но я не уверен, что в «Дориде» не осталось других потенциальных убийц. Сомнения развеяла Яна:

— Зато в этом уверен Гроссман. Он покинул Лагуну в один день с тобой, следовательно, других роботов-убийц там нет. Я сейчас уточняю, куда он направился. Думаю, скорее всего, на Эрму. Туда экспортировали сорок роботов из интересующей нас партии. Есть один нюанс, который мы упустили. Сказать какой, или догадаетесь?

Шеф фыркнул, Ларсон хмыкнул, я сделал глупое лицо. Яна обвела нас взглядом и ошарашила:

— На Эрме роботы запрещены!

— С каких это пор?! — с петушиной интонацией воскликнул Ларсон. Шеф снова фыркнул, мне же не удалось сходу переделать лицо из глупого в снова умное.

— Черт, — выругался Шеф, — а ведь я об этом слышал. Как я мог забыть!

— Шеф, вы так заняты… — сподхалимничала Яна.

— Все равно непростительно. — Находясь среди своих, Шеф иногда позволяет себе немного самокритики. — Боюсь теперь ошибиться, но, кажется, на Эрме запрещены не все роботы, а какие-то определенные…

— Антропоморфные с IQ выше сорока, — подхватила Яна, — то есть как раз такие, какие выпускает «Роботроникс». Поэтому либо мы имеем дело с контрабандой, либо роботов перепродали на другую планету. Лично я в контрабанду не верю. Кто станет покупать то, что потом невозможно скрыть? Наказание за использование запрещенных роботов там строже, чем за нелегальное хранение оружия. Ни домохозяйки, ни фермеры не станут рисковать свободой ради того, чтобы облегчить себе труд.

— Может, они их как-нибудь модернизируют? — предположил я. — Антропоморфность — вещь поправимая, а учить робота строить из себя идиота даже не требуется.

— Проще покупать готовых идиотов. Они и дешевле, и нет риска, что робот выдаст себя, участвуя в какой-нибудь заочной викторине. — Яна подразумевала свою Чумку, выигравшую для нее пять банок растворимого кофе и фирменную футболку. Я подозреваю, что Яна сама все это выиграла, но ей стыдно признаться, и она валит на Чумку.

— Начнем сначала, — постановил Шеф, — с чего мы взяли, что роботов вывезли на Эрму?

— Оптовая фирма, купившая роботов, зарегистрирована на Эрме. Название фирмы: «Комстарт». Имеет лицензию на импорт «средств автоматизации» — так написано в официальных документах. Я не нашла сведений, которые указывали бы на то, что они занимаются чем-то еще. В перечень их товаров входят компьютеры, автопилоты для всевозможных транспортных средств, многопрофильные боты и комплектующие детали ко всей этой технике.

— Что за «боты»? — удивился Шеф. — Картины Боттичелли или ботанички?

— Ботами на Эрме называют легальных роботов — тех, которые тупы и не антропоморфны, — самоходные пылесосы, игрушки и тому подобное.

Шеф почему-то не спрашивал, что заставило Эрмцев принять закон, запрещающий ввоз умных роботов. Меня же это интересовало больше, чем «что такое „бот“».

— Яна, ты случайно не выяснила, откуда у них эта роботофобия?

— Не фобия, а забота о детях.

— А кока-кола у них не запрещена?

— Духовное здоровье важнее телесного. Ты никогда не задавался вопросом, почему в зоопарках детенышей хищных животных держат вместе с собаками и кошками?

— Вообще-то задавался, но ты можешь считать, что нет. Я все равно не угадаю ответ.

— Тигрят и львят воспитывают вместе с домашними животными, чтобы исказить их самоидентификацию. Воспитанный рядом с собакой, тигр не ощущает себя тигром, впрочем, он даже не знает, что значит быть тигром. Хищник вырастает куда более покладистым, чем если бы его оставили с родителями, но эта покладистость дается ценой искажения мировосприятия. Конечно, людей мало волнует мировосприятие животного, — лишь бы животное не кусалось, — но мировосприятие ребенка это совсем другое дело. Присутствие в доме робота, то есть суррогата сознания, мешает, по мнению Эрмцев, развитию человеческого сознания, которое они представляют в виде весов, на одной чаше которых — свобода воли, на другой — ответственность за собственные поступки. Ясно, что у роботов нет ни того, ни другого, но ребенок этого не понимает, для него что робот, что человек — разницы никакой. Хуже того, дети в большей степени ассоциируют себя с роботами, поскольку и у них и у роботов один начальник — взрослые. Нельзя сказать, что всему этому существуют строгие доказательства, но Эрмцы решили запретить роботов до того, как такие доказательства найдутся.

— Гроссман уже, наверное, на Эрме, — размышлял Шеф, — успеет ли он найти робота, прежде чем ты к нему присоединишься… От «Комстарта» он, судя по всему, ничего не добьется. Такой номер, как он выкинул в «Кибертрейдинге», у него не пройдет. Контрабандисты они или только посредники, в любом случае, в «Комстарте» его отошлют куда подальше. Или наврут с три короба. И тогда он запросит помощи. Разумеется, мы ему не откажем. Но чтобы помощь подоспела вовремя, ты, Федр, должен оказаться поблизости от Гроссмана. Улавливаешь?

— Я специально не стал разбирать рюкзак.

— Полиция тебе все вещи вернула?

— Кроме бластера и универсального ключа-сканера. Бластер остался на Лагуне. Кто стащил УСК, для меня загадка. ГП утверждает, что передала УСК Виттенгеру. Инспектор говорит, что в глаза его не видел.

— Ладно, пусть останется ему на память. Главное, что вернули комлог. За то время, что он находился в чужих руках, надо думать, его не расшифровали. Яна, сообщи Федру всю последнюю информацию и закажи билет на челнок. Если получится, то на завтрашнее утро.

— Спорю на сотню, что получится, — ответил я за Яну.

— А она у тебя есть, эта сотня? — ухмыльнулся Шеф.

После совещания я сходил к оружейникам за новым бластером и в отдел спецтехники за новым УСКом. «Инструмент горит на тебе, как обувь на детях», — сказали мне и там и там. УСК я сразу же испытал на двери в Янин кабинет, она имеет привычку запирать его, когда уходит на обед. Плюшевый медведь Бьярки, стороживший кабинет в отсутствие хозяйки, смотрел в ствол бластера с таким хладнокровием, словно знал, что бластер не заряжен. Прицел никак не мог идентифицировать цель. «Чучело животного, — предположил встроенный в прицел анализатор цели. — Вероятность распознания 45 процентов, степень угрозы 2 балла».

Угроза, исходившая от Яны, когда она застукала меня в своем кабинете, была значительно выше.

— Куплю билет на пять утра, с местами возле двигателей.

— Твой Бьярки, случайно, не чучело?

— Наведи прицел на себя. Посмотрим, как он тебя назовет.

Прицел назвал меня «Запрещенная цель №2». Первой запрещенной целью был оружейник. Это он позаботился о том, чтобы бластер, оказавшись в чужих руках, не выстрелил в своего хозяина. Не слишком надежная предосторожность, так как прицел можно отключить. Впрочем, для этого требуется время и определенный навык. Только не подумайте, что я боюсь собственного оружия. Три минуты позировать перед прицелом в разных ракурсах меня заставила принятая в Редакции инструкция «По использованию огнестрельного оружия». Лично мне на нее плевать, ибо отнять у меня бластер можно лишь вместе с жизнью, но оружейник чтит ее свято.

Взяв с меня слово больше никогда не целиться в Бьярки, Яна поделилась последними новостями.

В фаонском «Роботрониксе» действительно работал человек по имени Вацлав Кремп. Несколько сотрудников опознали его по снимку с альпинистского локуса. Должность он занимал незначительную — всего-навсего оператор парка роботов главного конвейера. Сборку на конвейере осуществляли автоматы, роботы же исполняли роль подсобных рабочих: подвозили детали, сменные механизмы, вывозили отходы или брак. На языке инженеров такая работа называется «держать гвоздь» — несмотря на то, что молотки в производстве роботов давно не используются. Кремп, в свою очередь, занимался настройкой подсобных роботов. В конструкторском бюро его никогда не видели. С Игорем Борисовым он знаком не был — так, по крайней мере, считают бывшие сотрудники КБ. Слишком мелкой была его должность, чтобы водить знакомство с самим президентом компании. Десятого августа он взял отпуск «по личным обстоятельствам». С тех пор в «Роботрониксе» он не появлялся.

— Федр, — сказал Яна, — следи за мыслью и останови меня, если я что-то напутаю. Одиннадцатого января погибает Кремп. Тринадцатого января, во время перелета на Лагуну, ты просишь у Гроссмана список сотрудников КБ и одновременно пытаешься выяснить, кого он подозревает в монтаже перепрограммированных нейросимуляторов. Гроссман темнит, потому что не хочет, чтобы мы всерьез взялись за сотрудников «Робтроникса». Он понимает, что КБ — это только начало. От КБ мы перейдем к другим подразделениям и рано или поздно доберемся до Кремпа. Ему выгодно оставить нас в подвешенном состоянии, потому что тринадцатого января он еще не знает, что Кремпа больше нет. Известие о смерти Кремпа он получает четырнадцатого или пятнадцатого. Поэтому уже шестнадцатого января он с легкой душой сдает тебе весь штат КБ. Тема закрыта: тот, кого он подозревал, уже мертв, и чтобы направить нас на ложный след, нам предоставляется список сотрудников КБ. С другой стороны, Кремп имел возможность подменить нейросимуляторы. Он руководил роботами, обслуживавшими главный конвейер. Поэтому для него не составило труда поручить одному из роботов заменить подготовленные для монтажа нейросимуляторы другими, то есть запрограммированными на убийство.

— Зачем ему это понадобилось?

— Кто-то поручил ему это сделать. Сам он не мог запрограммировать нейросимуляторы — он не был специалистом по искусственным нейросетям. Его дальнейшее поведение наводит на мысль, что поначалу он не знал, для чего нужны новые нейросимуляторы. Об их предназначении он узнал значительно позже, за что и поплатился жизнью. Остается выяснить, кто нанял Кремпа. Скорее всего, заказчик является и убийцей. Он устранил Кремпа, чтобы тот его не выдал.

— Я понял, к чему ты ведешь. Ты знаешь, кто заказчик.

— Угу. Гроссман и Чандлер. Они не подозревали Кремпа, они ЗНАЛИ, что он подменил нейросимуляторы, потому что сами поручили ему это сделать. Помнишь, как в Калифорнии за Дугичем следили люди «Роботроникса»? Эти же люди могли организовать Кремпу несчастный случай.

— К чему Чандлеру и Гроссману делать из своих роботов убийц?

Яна принялась с жаром объяснять:

— В том то и дело, что нейросимуляторы были заменены еще при живом Борисове! В то время Чандлер контролировал только сорок процентов фаонсокого «Роботроникса». Ему нужно было скомпрометировать Борисова, чтобы получить полный контроль над компанией. Помнишь версию Ларсона? Нейросимуляторы взялись из «Дум-клуба». Вот тебе и компрометация! Чандлер планировал шантажировать Борисова, вынуждая его продать свои акции. Но Борисов умирает, наследники продают часть акций Чандлеру, его концерн становится крупнейшим акционером, и в убийствах больше нет необходимости. Однако машина уже запущена. Смертельные нейросимуляторы попадают на конвейер, и теперь убийства могут скомпрометировать самого Чандлера. Ему во что бы то ни стало надо найти и обезвредить роботов. Этим-то и занимается Гроссман.

— Два возражения. Во-первых, они слишком поздно спохватились. Во-вторых, Гроссман хочет получить роботов целыми и невредимыми.

— Насчет целых и невредимых ты прав. Это единственное слабое место в моей версии. А может, он тебе врет? Ты сам заподозрил его в неискренности, когда он отказался дать тебе список КБ. А спохватились они тогда, когда мы заподозрили в убийствах роботов. До этого момента они надеялись, что им все сойдет с рук, что никому и в голову не придет обвинить роботов в смерти людей.

Я с тоской посмотрел на Бьярки.

— Слышишь, запретная цель номер три, скоро ты положишь зубы на полку.

— М-дааа, — протянула Яна, — плакал наш гонорар. Шеф не возьмет денег с убийц.

— Послушай, а как же Изида, Брайт и уфологи? Космический Разум, Спиноза и карты таро… Ты чего?

Не слушая меня, Яна перечитывала письмо, которое пришло только что.

— Внеси в список свою дорогую Гретту, — сказала она не без злорадства.

— Что с ней не так?

— Сам прочитай.

С этим возникли сложности. Дело в том, что, разговаривая с Яной, я стоял практически в дверях. Пространство между дверьми и экраном компьютера было заполнено процентов на десять Яной, а оставшиеся проценты оккупировало ее кресло — уникальная в своем роде вещь, ибо оно занимало промежуточное положение между роботами и человеком: среди семнадцати его степеней свободы присутствовала свобода воли, но ответственностью там и не пахло. Я вышел в коридор, потом туда вышла Яна, я занял ее место и прочитал письмо от Другича.


Был в «Вестнике миров». У них есть сотрудница по имени Гретта Вайнберг, но они не посылали ее на конгресс уфологов. Женщину, представившуюся Федру этим именем, они не опознали. Мужчина, которого она называла «Кукки», судя по всему, чист: сынок преуспевающего торговца недвижимостью, путешествует с планеты на планету. Остальных проверяю. Рад был помочь. Другич.


— Кто такие «остальные»? — спросил я, когда мы снова поменялись местами.

— Пассажиры «Лагуна-Лайнс», твои соперники-блондины. Что скажешь?

— Скажу, что мне больше прежнего хочется ее… хм… допросить.

— Не переусердствуй. Если это она ездила с Изидой и Брайтом в «Дориду», то, следовательно, она в деле. Ваша встреча не была случайной. Ты не заметил, она не общалась с Гроссманом на корабле?

— Нет, не заметил. А где сейчас эта парочка?

— С Лагуны они улетели, на Фаон не возвращались. Наверное, сейчас они там же, где и Гроссман — на Эрме.

— Скоро я к ним присоединюсь. Какие еще новости?

По сравнению с письмом Другича остальные новости явно не годились для первой полосы. Лия живет тихо, ходит в свою библиотеку, ждет, когда пришлют отобранных для зала изобразительных искусств Венер и Аполлонов. Получив известие о смерти ЧГ, она отменила победоносную Нику, вместо нее будет стоять Клио, ибо ЧГ для Лии стал частью истории. Я решил не возвращать ей гвоздь, пока она сама не напомнит. Рашель Мосс, супругу первой жертвы роботов-убийц, выпустили под залог, сейчас рассматривается ходатайство о прекращении дела, так как собранных против нее доказательств явно не хватает для суда. Виттенгер обеспокоен тем, что у него скоро отберут обвиняемую. Утопающий хватается за соломинку, полицейский — за самые бредовые версии. Немудрено, что он снова вызвал Лию, и та повторила ему рассказ о ЧГ, с которым она повстречалась в Браске, о таинственном номере, нацарапанном на камне, о том, как мы выяснили, что это номер телефона робота Краба и, наконец, о том, что ЧГ трагически погиб в земных Альпах. Записав показания на видео, Виттенгер явился к Шефу и потребовал вернуть долг. Я в этот день еще находился под надзором Галактической Полиции, поэтому Шеф ответил, что инспектор поторопился, и что он, то есть Шеф, платит только «по поставке». «Начислю проценты», — пригрозил Виттенгер. Когда меня передали фаонской полиции, он связался с Шефом, — мол, поставка произведена. Шеф снова упрекнул его в торопливости, — ведь они договаривались, что меня отпустят на все четыре стороны. В противном случае, к чему было затевать всю эту экстрадицию? Будучи человеком слова, Виттенгер уступил, не забыв, однако, напомнить про долг и проценты.


26

«Путеводитель по Галактике» не обошел вниманием эрмский закон о роботах. «Если вы путешествуете со слугами, — написано там, — рекомендуем оставить их на Терминале Эрмы, ибо аренда места в грузовом отсеке Терминала обойдется вам дешевле, чем штраф за незаконную эксплуатацию роботов. Если же вы путешествуете с компьютером, интеллект которого выше, чем у среднестатистического эрмского министра, то, прежде чем сесть в корабль, убедитесь, что пока вы добирались до Терминала, вашего спутника не объявили вне закона».

Заказывая билет до Эрмы, я выбрал рейс, который уходил через три часа после завершения транспортировки. Существовали более ранние рейсы, но я хотел запастись временем, чтобы побеседовать с кем-нибудь из местных. Хорошо бы повстречать юриста, он бы ответил мне на вопрос, возникший у меня по дороге: на каком расстоянии от Эрмы вступает в силу «Закон об ограничении использования антропоморфных роботов»? На Терминале? На корабле? В верхних слоях атмосферы или, быть может, лишь на поверхности? Не повстречаю юриста, размышлял я, займусь локусом эрмских законодателей.

По тому, что заказывали посетители бара, я пытался определить, как долго они собираются здесь сидеть. Мне нужен был человек, который никуда не торопится. Интеллигентный мужчина в белой рубашке и галстуке заказал «длинный» коктейль; я поднялся со своего места, но тут же опустился обратно, поскольку мужчина вытащил трубочку и бросил ее в пепельницу. Первое движение всегда верное:

— Дайте другую, на этой следы помады, — накинулся он на бармена.

— Это такая расцветка, — оправдался бармен, протягивая ему трубочку безупречно-белого цвета.

Снова отрывать задницу было лень, тем более что запищал комлог. Пришло новое письмо от Другича.


Вас это заинтересует. Последние восемь месяцев «Комстарт» активно покупает роботов того же класса, что и интересующие нас роботы «Роботроникса». Закупка ведется мелкими партиями, чаще всего у посредников. Считается, что они их куда-то перепродают, но я не нашел никого, кто бы приобретал роботов у «Комстарта». Общее количество купленных роботов оценить невозможно. Скорее всего, речь идет о тысячах или десятках тысяч. Недавно они заказали партию роботов производства концерна «Кибертехнологии». Пятьдесят роботов уже отгружены и следуют к Терминалу Эрмы. По моим сведениям они будут там 14 — 15 февраля. Предлагаю проследить, куда их затем направят. Желаю успеха. Другич.


На всегалактическом календаре стояло начало 14-ого. С раскрытым «Путеводителем» в руках я потопал на грузовую палубу.

Миновав лестничный пролет и две двери с надписью «Только для персонала», я добрался до пакгауза и там столкнулся с техником, который менял колесо у транспортировочной тележки. На тележке стоял контейнер. Вокруг громоздилось несколько сотен контейнеров со всевозможными маркировками. Среди них я заметил и несколько контейнеров с Земли.

— Чего надо? — осведомился техник, продолжая возиться с домкратом.

— Вот до чего доводят законы, — сказал я с сочувствием, — на любом другом Терминале это сделал бы робот.

Только я это произнес, как приковылял робот с набором гаечных ключей. Техник оставил домкрат и подступил ко мне.

— Какие еще будут советы?

— Никаких. Теперь ваша очередь дать дельный совет. Здесь вот сказано… — я пошелестел страницами «Путеводителя», — что можно арендовать пристанище для робота. Это правда?

— Позвоните в диспетчерскую, там вам все скажут. Здесь вам находиться не положено.

— Откуда можно позвонить?

— Телефоны есть в зале ожидания.

Так далеко уходить я не собирался. На стене у двери, через которую я вошел в пакгауз, висел интерком.

— Разрешите, я с него…

— Валяйте. Один звонок, — ухмыльнулся он, — и не вздумайте звонить по межпланетному.

Местный юмор, догадался я и спросил номер диспетчерской. Ответили мне сразу и, не дослушав, поинтересовались, где сейчас находится мой робот. Я ответил, что он в пути и что скоро появится на Терминале.

— Объем? — снова оборвали меня.

— Надо посчитать… Высота полтора метра, диаметр приблизительно полметра, число «пи» в вашем Секторе равно…

— Объем, которой вы собираетесь арендовать, — собеседник, кажется, начал выходить из себя.

— Полтора куба… — тишина, меня не прерывали, — …метра, — закончил я и прислушался. — Аллё, вы еще там?

— На какой срок?

— Сутки.

— Вы издеваетесь?!

Что я такого сказал?

— Не кладите трубку, — я судорожно размышлял, чем им не угодил срок аренды. Допер секунд через шесть:

— Извините, я не учел время на дорогу. Сутки я пробуду на Эрме, плюс дорога туда — обратно, итого семь суток. Подходит?

— Вам виднее. С вас пятьсот двадцать пять интермарок. Погрузка — разгрузка оплачивается отдельно. Номер места четыре — шесть — двадцать семь. Запомнили?

Я вслух повторил номер. Техник, внимательно слушавший наш разговор, выхватил у меня трубку и заорал, что четвертая линия вся забита, какого черта они там себе думают, он же просил… и т.д., и т.п.

Пока они препирались, я занимался осмотром контейнеров. Обычно на них обозначено имя владельца. Те контейнеры, что я успел осмотреть, не были помечены как собственность «Комстарта». Если их контейнеры еще не пришли, то и в самом деле придется обеднеть на пять сотен. Более дешевого и в то же время законного способа получить доступ на грузовую палубу я не видел.

Или это был обман зрения, или техник действительно вылез из одного из контейнеров.

— Я вас долго буду искать? Что вы тут делаете?

— Ищу четвертую линию. Слушаете, — я подмигнул ему и достал портмоне, — я вижу, четвертая линия вам не по душе. Мне, признаться, она тоже не нравится. Я подозреваю, что моего робота там затолкают, а он не любит тесноты. Давайте вместе поищем для него более достойное место. Мне неловко предлагать вам…

Предлагать полсотни за сущую ерунду было не неловко, а просто тошно. Однако техник так не думал.

— Пойдем, поищем, — пожал он плечами и убрал банкноту в карман. — Нет, ну как вам понравился этот идиот…

Так мы вступили в стадию доверительных отношений.

К концу осмотра я уже знал поименно всех его начальников, их краткие, но смачные характеристики не отличались разнообразием. Претензии к начальству у него были сугубо деловые. Терминал не справляется с потоком грузов, поэтому контейнеры скапливаются в таком количестве. Чтобы увеличить пропускную способность, достаточно пристроить к Терминалу новые стыковочные модули, причем, они должны быть большего диаметра, чем ныне существующие. Начальство не торопится строить новые модули. Контейнеры простаивают, корабли простаивают, техникам урезают отпуска.

— В чем связь? — поинтересовался я, — если все простаивают.

— Вот, вы сказали, роботы… А вы пытались научить робота переставлять контейнеры так, чтобы выгадать побольше свободного места? Тут смекалка нужна, интуиция. Контейнеры приходят разных размеров, попробуй, сообрази быстро, куда какой нужно сдвинуть, чтобы новый занял ровно столько, сколько ему положено по размерам, то есть, чтобы не оставалось пустого пространства. Поэтому на роботов надеяться нельзя. Человек (в его устах это прозвучало действительно гордо) существо незаменимое.

Он подтвердил это заявление делом. Робот, что помогал ему чинить тележку, довольно ловко лавировал на ней между контейнерами, проезжая мимо нас уже раз в третий. Кажется, контейнер на тележке был все тот же самый. Похоже, робот не знал, куда его приткнуть. Техник согнал робота с тележки и, не сделав ни одного лишнего движения, втиснул контейнер в подходящий пустой проем. Моему удивлению не было предела:

— Неужели глазомер у роботов хуже, чем у вас?

— По инструкции расстояние между контейнерами должно быть не меньше десяти сантиметров. У меня получилось, — он прищурился, — как в кино, восемь с половиной. Инструкции сочиняют для роботов, а не для людей.

— Это вы и называете смекалкой?

— И это в том числе.

— Я бы предпочел, чтобы в отношении моего робота все инструкции были соблюдены.

И мы стали искать дальше, чего, собственно, я и добивался. Конечно, я не упустил шанса спросить его, как он относится к закону о роботах.

— Ими только детей пугать. На кой черт пылесосу уметь разговаривать? А эти руки-ноги-голова! Вместо того чтобы приспособить к погрузчику автопилот, который сам по себе в десять раз дешевле робота, ставят за рычаги человекоподобного урода. По-моему, мода на роботов скоро пройдет, как прошла мода на шестиметровые флаеры, которые и энергии жрут до черта и парковать негде.

— Закон действует только на поверхности планеты?

— Нет, не только.

— А вы случайно не знаете, на каком расстоянии от Эрмы закон вступает в силу?

— Там, — техник сделал лицо, как у юриста, — где расстояние становится высотой.

— Неужели в законе так и сказано?

Техник мне попался на редкость начитанный.

— Нет, это сказал один классик. Но если серьезно, то на расстоянии четырехсот пятидесяти тысяч семисот тридцати трех километров.

Иногда я чертовски быстро соображаю:

— Орбита Ло?

— Точно.

Ло — естественный спутник Эрмы, безвоздушный и пустынный, как земная Луна или фаонская Сапфо.

— Означает ли это, что на Ло роботы разрешены?

— Думаю, вряд ли. Я их там никогда не встречал. Да и зачем они на Ло? Роботы вроде домашних животных, они есть там, где есть люди. На Ло людей практически нет, а со всеми работами прекрасно справляются боты.

— С какими работами?

— Урановые рудники, в основном. Их на Ло штук пять или шесть. Научные станции там тоже есть, конечно. Радиотелескоп… Мы пошли на второй круг. — Так он напомнил мне, что вообще-то мы подыскиваем стоянку для моего робота.

— Все верно. На первом круге я приметил одно удобное местечко, теперь мы возвращаемся к нему.

— А где оно, вы запомнили?

— В том то и дело, что нет. Поэтому надо обойти пакгауз по тому же маршруту.

— Ладно, — вздохнул он тяжело, — но этот круг будет последним.

Я не возражал. Мне не нужен был третий круг, чтобы окончательно убедиться в том, что груз для «Комстарта» еще не поступал. Но почему я так уверен, что контейнер будет обязательно промаркирован? Потому что из письма Другича следовало, что покупка роботов была совершена вполне официально, покупал именно «Комстарт», а не какая-нибудь подставная фирма.

— Оставим его здесь, — я указал на свободный пятачок между полуколоннами, поддерживавшими стеллаж, предназначенный для малогабаритных контейнеров.

— И ради этого мы тут бродили! — возмутился техник. — Вы разве не заметили, что там аварийный люк? Его нельзя загораживать.

— Опять инструкция?

— Робот большой? — спросил он несколько спокойнее.

— Узкая модель — специально, чтобы ставить за дверью. Сорок восемь сантиметров в диаметре. Поставим его за люком.

— Крышка не откроется.

— В случае аварии мой робот первым ее откроет. Он у меня трусливый и оттого сообразительный.

— Ладно, приведете робота, там посмотрим. Гарантировать ничего не могу. Сейчас идите в коммерческий отдел и заплатите, сколько они вам сказали. Когда доставят груз, вернетесь ко мне.

— Договорились, — я протянул ему руку. Он собрался ее пожать, но вдруг обнаружил, что в руке я держу сотенную бумажку. Взял ее осторожно, рассмотрел, потом спросил:

— За что?

— Сегодня или, возможно, завтра придет груз для фирмы под названием «Комстарт». Это будет один большой контейнер или несколько маленьких. Я хочу знать о нем всё: время прибытия, номера контейнеров, кто за ними придет, и куда их отгрузят.

Если бы он вернул мне только эту сотню, я бы посчитал, что моя просьба по тем или иным причинам невыполнима. Но он добавил к ней и прежнюю банкноту. Лицо его на секунду сделалось непроницаемым, потом съехало куда-то в сторону; пряча глаза, он забормотал:

— Ну, в общем, вроде всё… старший смены оформит документы… дорогу вы найдете… нет, пожалуй, я вас провожу… нельзя тут вам…

Бедняга явно раздумывал, как бы поскорее выставить меня из помещения.

— Уверяю вас, я не заблужусь, — сказал я так, словно ничего не произошло, и смылся из пакгауза.

Кофейная гуща осталась в кофейном аппарате, карты таро лежали в рюкзаке, применять их было еще рано. Я гадал, что произошло с техником, без приборов. Остановился на двух версиях. Первое: у них пропал какой-то груз, подозрение легло на персонал, прием взяток за информацию о грузах временно прекращен. Второе: до меня кто-то уже интересовался «Комстартом» и посоветовал технику держаться подальше от всего, что связано с этой фирмой. Этим «кем-то» мог быть Гроссман, но у него не хватит обаяния, чтобы так напугать опытного грузчика. Даже на меня он смотрел бесстрашно. Значит, не Гроссман. Вариант второй версии: контрабанда. Самый неприятный вариант.

В бар влетел Гроссман. Прежде чем удивиться, я вернул на дорассмотрение первый вариант второй версии: Гроссман заплатил технику столько, что моя сотня для него — лишь повод, чтобы выслужиться перед кибернетиком, настучав ему, что о «Комстарте» спрашивал некий подозрительный тип, который прямо из пакгауза направился в бар, чтобы выпить чашку кофе. Придя к такому выводу, я, в результате, удивился не внезапному появлению клиента, а его проворству. Вместе с тем, у Гроссмана был такой вид, будто он гнался за мной не с грузовой палубы, а, по меньшей мере, с Фаона.

Я встал из-за стола и помахал ему рукой. Полумрак и то, что он стоял напротив освещенной двери, не позволяли с уверенностью утверждать, что, обнаружив меня, он испытал замешательство. Но зато, когда он быстро подошел ко мне и сказал: «Так и думал, что застану вас здесь», я понял, что искал он кого-то другого.

Сытый по горло всяческими странностями и совпадениями, я спросил прямо:

— С чего вы взяли, что я на Терминале?

Он неопределенно развел руками и сел напротив. Было слышно, как носки его ботинок выстукивают морзянкой «на кой черт вас сюда занесло». Я метнулся к стойке и вернулся со стаканом воды.

— Выпейте, — я пододвинул ему воду, — и расскажите, за кем вы гнались.

— Почему вы решили…

— Разбираться в подобных вещах — моя профессия. Я сыщик, а вы — величайший специалист по квантовым роботам. Вместо того, чтобы доверить погоню мне, вы сами взялись за дело и, в результате, упустили… простите, я так и не понял, кого вы упустили.

— Может, еще не упустил, — он с беспокойством оглянулся на дверь, — откуда мне было знать, что вас сразу освободят. Вам грозило чуть ли не пожизненное.

— Скостили за примерное поведение.

— У вас, и примерное?! — Качая головой, Гроссман включил комлог. — Он есть у меня на записи, я сделал ее в офисе «Комстарта», зовут его Фиш.

Гроссман старался вести запись скрытно, поэтому о ботинках Фиша я получил более полное представление, чем о его лице. Из записи можно было догадаться, что ему от сорока до пятидесяти лет, телосложение — среднее, и нет особых примет вроде отсутствующей руки или ноги.

— Давайте выведем на планшет, — предложил я, — экран у комлога слишком мелкий.

— Планшет остался в чемодане.

— А чемодан где?

— Сдал на хранение.

— Зачем?

— Фиш тоже так поступил.

— Он отложил транспортировку?

— Не знаю. К загрузочным блокам он не ходил. Как только сошел с корабля, сразу сдал багаж в камеру хранения и направился в сторону ресторана. В ресторане я его не нашел, а рядом с рестораном только бар и туалеты. Я подождал у туалетов, потом решил заглянуть сюда. Вы не видели здесь никого похожего?

— Вроде, нет… — я вдруг подумал о том, что за рестораном есть поворот в короткий коридор, а в конце коридора есть дверь на служебную лестницу, ведущую вниз, на грузовую палубу. Я поднимался по ней минут за пятнадцать до того, как Фиш, по словам Гроссмана, появился возле ресторана.

— Времени у нас, — сказал я, — ровно столько, чтобы вы успели рассказать мне, что произошло на Эрме. Кто такой Фиш и зачем вы за ним следили?

— Он работает в «Комстарте». Свою должность он не назвал, но дальше него меня не пустили. Сначала он убеждал меня, что роботами они не торгуют, поскольку роботы на Эрме запрещены. Тогда я напомнил ему о покупке сорока роботов «Роботроникса». Говоря это, я, кажется, выбрал не тот тон. Фиш решил, что в мои планы входит небольшой шантаж, а у меня и в мыслях этого не было. Я записывал его не для шантажа. Я надеялся, что он случайно обмолвится или кто-нибудь другой, с кем он будет разговаривать, скажет что-нибудь о роботах.

— Погодите, — я не поспевал за его рассказом, — о какой записи вы говорите? На той, что вы мне показали, он ничего не говорит.

— Я начал записывать еще в кабинете. Правда, там только звук. Хотите послушать?

— Вы спрашиваете?!

Гроссман отмотал запись. На экране было темно, — видимо, комлог лежал в кармане. Был слышен тихий, почти пискливый голос, принадлежавший, как пояснил Гроссман, Фишу. Несколько пространно Фиш разъяснял кибернетику, почему они не имеют права торговать роботами на Эрме. Когда Гроссман сказал ему о роботах, купленных у «Роботроникса», — а сказал он это излишне резковато, — Фиш только рассмеялся, нисколько, видимо, не опасаясь шантажа. «На эту удочку вы нас не поймаете, — заявил он абсолютно уверенно, — покупая роботов, мы не преступили закон ни на йоту».

Потом он добавил, что в той сделке они были только посредниками и что роботы перепроданы в Сектор Кита. Мне показалось, что произнесено это было не столь уверенно.

— Я не стал просить его назвать покупателя, — комментировал Гроссман, — это было бы неосторожно.

К предложению Гроссмана совместно провести маркетинговое исследование Фиш отнесся прохладно. Он подчеркнул, что сделка была разовой, в скидках и прочих льготах они не нуждаются. На записи послышался еще какой-то голос, кажется, женский. Я вопросительно посмотрел на Гроссмана.

— Секретарша, — пояснил он, нажав «паузу», — доложила ему, что билет до Терминала для него заказан. Фиш здорово разозлился на нее за то, что она докладывала по громкой связи. Я сделал вывод, что его отъезд имеет отношение к тем вопросам, которые я ему задавал. Возможно, у него запланирована встреча с посредником. Поэтому я решил за ним проследить.

— Разумно. Давайте теперь дослушаем.

— Там больше нет ничего интересного.

И действительно: оборвав секретаршу, Фиш начал выставлять Гроссмана из кабинета, тот что-то лепетал про скидки, маркетинг и индивидуальный подход. Нетрудно было догадаться, что «индивидуальный подход» означал взятку. Хлопнула дверь, они оба вышли из кабинета. Две секунды спустя появилось изображение фишевских ботинок, их я уже видел. Гроссман нажал «стоп». Я спросил:

— Он заметил вас во время слежки?

— Кажется, нет. Я был очень осторожен, летел эконом-классом, из каюты не выходил. Он не должен был меня заметить.

— Тем не менее, он знает вас в лицо. Поэтому вам лучше оставаться где-нибудь поблизости от камеры хранения, вы дадите мне знать, если он явится за багажом. Я тем временем поброжу по Терминалу. Надеюсь, я его узнаю.

— Хорошо, — подумав, согласился Гроссман. — На записи этого не видно, но у него небольшой шрам на левой щеке возле подбородка. Ходит вразвалку, и прежде чем пожать кому-нибудь руку, скребет ногтями запястья. — Следовательно, его не однажды арестовывали. В наручниках чешутся запястья, а чесать их очень неудобно.

— В самом деле?

— Шучу. Но по этим признакам уже можно восстановить код его ДНК. Не беспокойтесь, никуда он от нас не денется.

Ничего не ответив, Гроссман встал и пошел к выходу. Я вышел следом и направился к коридору, ведущему к служебной лестнице.

В секции, где размещались службы, управлявшие движением грузов, мне сказали, что господин Фиш проследовал к грузовым стыковочным узлам. Я направился туда. Фиша я узнал без труда: полный комплект конечностей, из которых пара верхних использовалась для взаимного почесывания. Он стоял возле шестого узла и беседовал с типом в рабочем комбинезоне. Над люком горел красный сигнал, это означало, что корабль еще не причалил. Я вернулся к диспетчерам и стал прохаживаться от информационного табло до дверей в коммерческий отдел и обратно. Когда меня спрашивали, что я тут делаю, я отвечал, что собираюсь оплатить арендованные полтора куба «хранения». Где-то с полчаса эта отговорка мне помогала, потом народ стал интересоваться, что мне мешает зайти в коммерческий отдел и произвести оплату. Мне ничего не оставалось, как расстаться с пятью сотнями. Не успел я убрать кредитку обратно в портмоне, как напротив цифры шесть на табло появился номер борта: 9088, название перевозчика: «Транскарго» и маршрут: Терминал Эрмы — Ло. Старт чрез три с половиной часа.

Что делать бытовым роботам на Ло? Пыль подметать? Собирать упавшие метеориты? И вообще, позволяет ли закон им там находиться? Спросить было не у кого. У того типа, который маячил в противоположном конце секции и буквально буравил меня глазами, я не спросил бы и который час. Мужчина был одет в поношенный гражданский костюм, жевал жвачку и держал руки за спиной. Цилиндрическая голова с красным лицом просилась в нишу из-под огнетушителя, которая находилась как раз над его правым плечом. Никто не спрашивал его, что он тут делает. Я поспешил поскорее убраться.

— Я чувствовал, что что-то здесь не так, — сказал Гроссман, получив от меня полный отчет. Среди прочего я сообщил ему, какой груз Фиш собрался перевезти на Ло, и не забыл добавить, что информация обошлась мне в пять сотен.

— Почему так дорого?

— А сколько вам стоила поездка на Эрму?

— Ладно, я не торгуюсь. У вас есть какие-нибудь версии, зачем «Комстарт» завозит роботов на Ло?

— Ни единой. Придется нам туда лететь. Пойду, узнаю, не возьмут ли нас на борт девяносто-восемьдесят восемь…

— Ни в коем случае, — запротестовал Гроссман, — я не хочу сталкиваться с Фишем. Полетим следующим рейсом.

— Вряд ли на Ло летают по расписанию. Неизвестно, сколько дней мы проторчим здесь, прежде чем найдем попутный транспорт.

— Зачем нам попутный? Наймем любого, кто согласится вылететь сейчас же. Окажемся на Ло еще раньше Фиша.

— Ого! Я забыл, с кем имею дело. Раз мы решили не мелочиться, я не стану сдавать билет до Эрмы. Даже зарегистрируюсь, тем более что регистрация начнется всего через двадцать минут. Это будет правильно с точки зрения конспирации.

— Нет уж, сдайте, — потребовал скупердяй Гроссман.

Пилоты, промышляющие частным извозом, толкутся около билетных автоматов. Если бы не они, в кассовом зале было бы совсем пусто, так как пассажиры, как правило, заказывают билеты заранее. В кои веки, я не был ограничен в средствах. Большинство пилотов настаивало на том, чтобы, кроме нас, взять еще пассажиров до Эрмы, а по дороге сделать промежуточную посадку на Ло. Гроссман отказался, и я его поддержал. Наконец, мы нашли, что искали: небольшой скоростной корабль, стартуем через час, полетим только мы — при условии (пилот на этом настаивал), что больше не найдется желающих лететь на Ло.

— Кому она сдалась! — воскликнул Гроссман и дал добро на сделку.

Оставшийся час мы потратили весьма плодотворно. Во-первых, мы нашли локус с эрмскими законами и изучили те из них, что относятся к роботам. Если понимать закон о роботах буквально, то граница использования роботов представляла собой сферу с центром в Эрме и проходящую через орбиту Ло. Нельзя сказать, что все граждане Эрмы поддерживают установленный законом запрет. Судя по последним опросам, население разделилось примерно поровну — разница между количеством тех, кто «за» и тех, кто «против», не превышала погрешности измерения. Одной пятой опрошенных было вообще все равно. Меня осенило:

— Получается, что роботы не запрещены на «той стороне» Ло.

— «Та сторона», — возразил Гроссман, — есть у Луны и у вашей Сапфо. Не факт, что Ло повернута к Эрме всегда одной стороной.

От законов мы перешли к космографии.

— Все-таки, она вертится, — констатировал я, просмотрев локус, посвященный околоэрмскому пространству.

— Что вертится, сомнений не было и нет. Вопрос, с какой скоростью она это делает. Из приведенных цифр следует, что период обращения Ло вокруг своей оси составляет ноль целых девяносто три сотых от периода обращения вокруг Эрмы. Иными словами, меньше чем за семь оборотов вокруг Эрмы Ло поворачивается к эрмцам другой стороной. Поэтому закон о роботах действует на всей территории спутника.

— Но не все время. Роботы могут от него убегать, постоянно оставаясь с внешней стороны орбиты. Как вы думаете, роботам легко бегать без воздуха и при перепаде температуры в триста градусов?

— Без защитной оболочки, невозможно. Как и людям, роботам необходим скафандр. Что-то не припомню, чтобы кто-нибудь когда-нибудь делал скафандры для роботов. Те роботы, что используются на Луне, с самого начала спроектированы для работы в лунных условиях.

— Но их могут перевозить в защищенных транспортерах.

— Только ради того, чтобы избежать конфликта с законом?

— Подождите…

Я не умел думать так быстро, как Гроссман. Другич писал, что «Комстарт» закупает роботов в течение последних восьми месяцев. Разумеется, он имел в виду стандартные, земные месяцы. Семь оборотов вокруг Эрмы составляют приблизительно десять стандартных месяцев. Следовательно, если первую партию роботов разместили ближе к границе «той стороны», то эти роботы, даже при условии, что их никуда не перемещали, до сих пор могут оставаться там на вполне законных основаниях.

— Ну, что? — торопил меня Гроссман.

— Кажется, я знаю, где искать наших роботов.

— И где же?

— Это вы мне сейчас скажете. Посчитайте, какая из крупных баз или станций в мае прошлого года, во-первых, находилась ближе остальных к границе «той стороны» и, во-вторых, до сих пор находится на «той стороне».

— Вы сказали «май», потому что сорок роботов «Роботроникса» были проданы в мае?

— Да. И, кроме того, у меня есть информация, что до того момента «Комстарт» роботов не покупал. А всего они закупили несколько тысяч. Если им нет никакого применения, то, значит, на Ло у «Комстарта» что-то вроде перевалочного пункта, и искать его следует там, где я указал.

Гроссман посмотрел на часы.

— Займусь этим на корабле.

— Успеете до посадки на Ло.

— Конечно, успею.

Забрав багаж из камеры хранения, мы направились к стыковочному узлу 11-Б, где нас уже поджидал корабль с милым названием «Пробка». По дороге нам повстречался давешний техник, он спросил, когда я приведу робота.

— Уже веду, — сказал я.

Техник с сомнением посмотрел на Гроссмана и куда-то скрылся.

— Все нормально, — успокоил я изумленного кибернетика, — это был пароль.

— Ну-ну, — покивал он и велел поторопиться.


27

Внутри тесного салона находились четыре антиперегрузочных ложемента, они предназначались пассажирам. Через люк в передней части салона я рассмотрел кабину пилота с двумя лежачими местами той же конструкции, что и пассажирские. Обшивка стен и кресел была истерта и черт знает чем заляпана. Дверь в туалетную кабину запиралась на четный раз; сумевший запереть ее на нечетный рисковал остаться внутри навсегда. Искусственной гравитации, понятное дело, на «Пробке» не было.

— Пойдем с ускорением, — сказал пилот, — будет вам настоящая. Общая теория относительности, — он поднял палец, — великая вещь. Сколько «же» заказываем?

— Лично мне хватит трех, — ответил я, — а вам, доктор? Как всегда, полтора?

— Ускорение должно быть одно на всех, — возразил пилот, — у ОТО есть свои ограничения.

— А я вот знал одного пилота-испытателя, который мог отличить гравитационную массу от инертной.

— Не может быть, — уверенно помотал головой пилот, — они эквивалентны. Это известно любому школьнику.

— Почему же? — подыграл мне Гроссман. — А приливные силы? Некоторые люди обладают особой чувствительностью к тензору Вейля. Эйнштейн, как вам должно быть известно, ограничился рассмотрением тензора Римана.

— Ну, не знаю… — пилот задумался, вспоминая школьную программу. — Ну, так сколько заказываем? Три или полтора?

— Разгоняйтесь. Мы скажем, когда хватит.

Пилот, однако, не торопился сесть за штурвал. Он даже еще не задраил входной люк.

— Кого ждем? — нахмурился Гроссман.

— Да, — деланно воскликнул пилот, — забыл сказать, у вас будет попутчик. А вот и он!

В салон протискивался тот краснолицый хмырь, что буравил меня глазами в секции грузовых перевозок. Входной люк гулко захлопнулся. Говорить, что мы передумали, было поздно.

«Пробка» отчалила и, подрезав какой-то лайнер, рванула по направлению к Эрме.

— Поздравляю, — борясь с перегрузкой, прохрипел я Гроссману, — мы на полицейском катере.

Он не изменился в лице — во время перегрузок лицо всегда удивленное.

— Чем вы их привлекаете?!

— Издержки профессии.

— Вы честно не сбежали?

— Чтоб мне век с ними кататься.

— Тогда что… ох, потом…

«Потом обсудим», — хотел он сказать. Мозг прилип к затылку, в таком состоянии он напоминает заархивированную программу, — она не перестает быть программой, но годна только для хранения или пересылки. В данном случае происходила именно пересылка.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем пилот сбавил обороты. Сквозь розовый туман я различил контуры ложемента, в котором растянулся Огнетушитель. Итак, чем я его привлек? И не связано ли его появление с отказом техника принять сотню в обмен на сведения о комстартовских контейнерах? Я отметал мысль (при трех «же» отлетала она, сами понимаете, не далеко), что у нас с ним общая задача. Но хлопот он нам прибавит, это точно. Если станет путаться под ногами, будем ловить на него робота, как на живца. Разработкой этого плана я занимался до конца ускорения. Не могу похвастаться, что сильно преуспел.

Каждые четыре часа пилот снижал тягу до половины «же». Пятнадцатиминутного перерыва хватало на то, чтобы глотнуть чего-нибудь питательного, сполоснуть лицо и заглянуть в комлог. Третий перерыв был продлен на десять минут, потому что Гроссману приспичило обтереться гигиеническим полотенцем. Когда он с этим справился, в запасе оставалась еще пара минут, и я подумал, что успею последовать его примеру. Выбираясь из туалетной кабины при двукратной силе тяжести, я взмок так, что все обтирание пропало даром.

Полицейский с нами не разговаривал. Один раз я попытался вывести его на контакт, сказав, что он забыл слить воду, но и это его не расшевелило. С пилотом он обменялся несколькими фразами, сказаны они были шепотом, я ничего не расслышал.

На семнадцатом часу полета мы достигли середины пути. Выключив двигатели, «Пробка» развернулась на сто восемьдесят градусов. Мы готовились перейти к торможению. Перегрузки торможения переносятся легче, потому что понимаешь, что если не затормозишь сам, тебя затормозит планета, а это всегда неприятно.

Гроссман не спешил насладиться невесомостью. Я подплыл к его ложементу, чтобы спросить, как здоровье.

— Нам еще долго? — простонал он.

— Еще столько же. Вы решили, где мы садимся?

— Ло-Семь, — выдавил он так, будто сообщал, где его похоронить. Взмахом руки он дал понять, что ему сейчас не до меня. Та легкость, с которой рука оторвалась от живота и описала в воздухе полукруг, похоже, удивила его самого.

Я вернулся на свое место и открыл карту Ло. Если бы карта была немой, то я бы не отличил Ло от Сапфо, а Гроссман, вероятно, не отличил бы ее от Луны. Кратеры любых калибров перемежались горными цепями и каменистыми равнинами, названными, по традиции, морями. База Ло-7 располагалась в экваториальной области, на востоке Моря Хабла (того самого или однофамильца?) и в тени Уранового хребта. Стало быть, рудники где-то рядом. Седьмая по счету, она, тем не менее, была названа, цитирую, «второй по величине научной и промышленной станцией на Ло». К западу от базы был очерчен пятидесятикилометровый квадрат, обозначенный как Радиотелескоп. Скорее всего, «Комстарт» не выбирал место для хранения роботов, а специально подгадал так, чтобы к моменту переброски товара Ло-7 находилась в самом начале «законной» для роботов области пространства. Интересно, куда они денут роботов, когда Ло-7 выйдет из этой области. Крайний срок наступит примерно через месяц. Впрочем, неясно, с чего я взял, что роботы по-прежнему там. В конце концов, я пришел к выводу, что многое прояснится, когда мы узнаем, где сядет «борт-9088».

Первые признаки беспокойства Огнетушитель обнаружил, когда я дал указание садится на Ло-7. Переглянувшись с пилотом, он спросил:

— Разве мы летим не к Ло-Один?

База Ло-1 была с любой стороны первой: самая старая, самая крупная, самая научная и самая промышленная. Однако я заявил, что в нашем шоу ее номер последний, — как и номер говорящего огнетушителя. Пока он размышлял над моими словами, до меня дошло, что я сморозил глупость.

— Впрочем, — сказал я, — давайте мы высадим вас в Ло-Один, а сами полетим дальше.

— У меня топлива только на посадку, — возразил пилот.

Было очевидно, что он врет. Без резерва даже НЛО не летают, а с маломерки Ло можно взлететь и от пинка.

Над правым дальним ложементом поднялась длинная тощая рука. Это Гроссман призывал меня подойти к нему за советом.

— Вы за кого голосовали? — спросил я, приставив ухо к его устам.

— Скажите им, — зашептал он, — что мы передумали и согласны на Ло-Один. И вообще, соглашайтесь на что угодно, лишь бы они не догадались, зачем мы здесь.

— Я уже пошел дальше этого: я их дезинформировал. Полиция считает, что мы интересуемся последней партией роботов, которая, насколько я понял, будет доставлена в Ло-Один. Теперь я разрываюсь: то ли подлить масла в огонь и натравить их на Фиша, чтобы ему стало не до нас, и тогда мы сможем искать роботов без помех, то ли, напротив, отвлечь полицейских от торговца, чтобы тот сам вывел нас на роботов. Пока же не следует делать резких движений. Отдадим инициативу в их руки, посмотрим, как они отреагируют.

— Хорошо, делайте, как знаете. — Гроссман закатил глаза и придвинул руки к груди. — Идите. — Ему следовало сказать «плывите», потому что двигатели только что смолкли.

Тем временем противная сторона о чем-то оживленно перешептывалась. Заметив, что мы закончили совещание, они замолчали и уставились на меня дружелюбным взглядом. Только я открыл рот, чтобы огласить нашу волю оставить решение за ними, как пилот выпалил:

— Поступим по справедливости. Вы первые наняли корабль, вам и решать, где садиться.

— Ло-Семь, — буркнул я и уплыл на свою лежанку.

Огнетушитель, как бы подчиняясь законам справедливости, развел руками.

«Пробка» вышла на орбиту вокруг Ло на дневной стороне. В шестидесяти километрах под нами плыли кратеры с осыпавшимися склонами, моря, чьи волны перекатываются раз в миллиард лет, горные хребты, о которых я бы никогда не подумал, что под ними есть что-то полезное, яркими звездами вспыхивали мелкие станции и базы. Мелькнула база покрупней, это была Ло-Один. Пилот выбрал орбиту, проходящую и над первой и над седьмой Ло — на случай, если место посадки будет изменено. «Снижаемся!», — оповестил он пассажиров. У пилотов с крепкими нервами корабли «снижаются», даже если они падают. Посадка, после которой от корабля ничего не осталось, называется «аварийной». Впрочем, куда больше меня беспокоил предстоящий выход на поверхность мертвой планеты. Не доверяю я чужим скафандрам и, тем более, скафандрам полицейским. Всем известно, как бережно в полиции относятся к казенному имуществу. Хоть бы дырок не было, что ли… И я стал вспоминать, куда засунул герметик.


— Выбираете последним, — я оттеснил Огнетушителя от шкафа со скафандрами.

— Только не подеритесь, — крикнул пилот, не вылезая из кабины. Он предупредил, что останется на корабле ждать заправщика. Огнетушитель покидал корабль под тем предлогом, что во время заправки пассажирам нельзя находиться на корабле.

— Однако, — сказал он, отступив. Было ли это слабым выражением возмущения или началом целой серии контрдоводов, меня не волновало, — я осматривал скафандры. Тот, что выглядел поновей и понадежней, отдал Гроссману. Мою гибель мне как-нибудь простят, — в отличие от гибели богатого клиента в то время, когда аванс на исходе.

Через шлюзовую камеру мы выходили по одному. Площадка, на которой мы сели, находилась в километре от базы. Издалека Ло-7 выглядела, как куча мала из черепах-самцов, которым досталась одна самка на семерых. Под ногами был обычный грунт, но утрамбованный. Обойдя корабль, я увидел взлетно-посадочный стол, казалось, его отлили из единого куска тусклого металла. Два тяжелых корабля присосались к нему кормой. Рядом могла бы уместиться еще дюжина таких же кораблей, но для маленькой «Пробки» места не нашлось. Перед выходом пилот посоветовал держать направление на юго-западный угол взлетно-посадочного стола. В основании стола мы найдем дверь, и нас, скорее всего, впустят. Топать нам предстояло метров четыреста.

Впустили, действительно, без вопросов. После шлюзования мы вошли в камеру, где с нас сдули пыль. Гроссман, лишившись во время перелета части жизненных сил, а после посадки — еще и восьмидесяти процентов своего веса, качался под напором ветра.

— Нам не туда, — сказал я, оттаскивая его от втягивавшего воздух пылесборника.

Затем нас спросили, не собираемся ли мы занести к ним грипп или что-нибудь вроде этого. Голос в наушниках был женским и до того приятным, что я, утратив контроль над речью, поинтересовался:

— Полиция считается заразой?

Женщина рассмеялась и спросила, есть ли у нас ордер. Я не стал оглядываться на Огнетушителя, хотя чувствовал — еще немного, и он обрушит мне на голову чего-нибудь тяжелое. На его месте я бы уже стер Ильинского в пудру для пожилых вапролоков. Как хотите, но его долготерпение достойно уважения. Как бы научить этому Шефа?

Наконец, нам позволили снять скафандры. Выражение лица у полицейского слегка поменялось, теперь он походил на использованный огнетушитель. С брезгливостью (вообще-то мне не свойственной) я подумал, куда он слил пену.

Снова допрос. Кто такие, что везем, зачем и откуда. Гроссман приехал по делам фирмы, я его водитель, поэтому у меня в рюкзаке бластер и такая вот подозрительная рожа. Бластер, ясное дело, отняли. Физиономию разрешили пронести с собой, — я сказал, что не расстаюсь с ней даже когда смотрю финал-апофеоз из «Лебединого озера». Полицейского допрашивали отдельно, поэтому не имею представления, что он отвечал. Проверив документы и записав имена, нам сказали «добро пожаловать».

Я навел справки по поводу гостиницы. Получив номер телефона, позвонил и заказал два номера.

— С видом на радиотелескоп, если можно, — попросил я, имея в виду, что не собираюсь жить по соседству с урановой жилой.

Нельзя, ответили мне, потому что каюты без иллюминаторов.

В течение часа после посадки Гроссман сохранял вид лунатика, по ошибке залетевшего на Ло. Он безропотно следовал за мной, точнее, за своим чемоданом, который был передан мне с большим скрипом и с которого он не спускал глаз всю дорогу. Где-то в недрах взлетно-посадочного стола отыскалась вагонетка, у нее был сегодня выходной, и вместо урана она возила пассажиров до базы и обратно. Огнетушитель почему-то отстал. Во всяком случае, на платформе он не появился. Когда вагонетка выгрузила нас на минус первом этаже базы, кибернетик уже полностью оклемался. Правда, космическая болезнь дала осложнение в форме амнезии: Гроссман забыл о потере веса и, спрыгивая с вагонетки, перелетел через платформу, угодив при этом в другую вагонетку, которая собиралась отчалить в обратном направлении. К счастью, она не сошла с рельсов. Подобрав и отряхнув забывчивого спутника, я направился искать клеть.

Холодные металлические тоннели с трубами, кабелями, баллонами и ящиками вдоль стен действовали на меня, как на рыбу — водопровод. Немногословные водопроводчики подсказали кратчайший путь к тому мрачному коридору, который назывался гостиницей. Здесь нам не повстречалось ни единого человека. Номера кают мне сообщили по телефону еще тогда, когда я делал заказ. Наши каюты оказались соседними, двери открылись без ключей, которых у нас все равно не было. А раздобыть их нам бы не помешало. Гроссман согласился с тем, что ему необходимо отдохнуть. Оставив его одного, я прошелся по гостиничному коридору и, не найдя никого живого, зашел в каюту с номером 3015.

От корабельной она отличалась полным отсутствием пластиковой облицовки. Пол, стены и потолок были одинаково серыми. Отходами от строительства, то есть алюминиевой стружкой, набили матрац. По крайней мере, таким он казался на ощупь. Представление о жилье я составил, настала пора расширить свой кругозор и ознакомится с Ло-7 в целом. Я подключился к сети Эрмы, открыл локус Ло, нашел описание базы. Сначала ее строили для обслуживания радиотелескопа, принадлежавшего Эрмскому Институту Астрофизики, финансируемому правительством. Затем к строительству присоединились горнодобывающие компании, и первоначальный проект был значительно расширен. Тем не менее, база сохранила статус государственной, поэтому нас так легко сюда пустили. В ее нынешнем виде она существует уже восемь лет. Площадь занимаемой территории — 25000 квадратных метров, объем помещений — 750000 кубометров (всегда указывается, если воздух в помещениях привозной), две трети объема зарыто в грунт, одна треть защищена панцирем, который я принял за оргию полигамных черепах. На базе постоянно живет и работает от 200 до 250 человек — астрофизики, геологи, химики и инженеры. Кроме физиков, все остальные заняты на шахтах и химическом комбинате, построенном шесть лет назад для переработки урановой руды. Комбинат находится в полутора километрах от базы, является частным предприятием, и путь туда для нас закрыт, — как и на шахты, но в них-то лезть я точно не собирался.

Я задался вопросом, какое отношение ко всему этому физико-химическому безобразию имеет «Комстарт», ведь для того, чтобы хранить роботов, они должны располагать здесь довольно просторными помещениями — просторными по местным меркам, конечно. Ответ вскоре нашелся. «Комстарт» поставлял на Ло ботов для горно-разведывательных работ. Среди моделей попадались и самозакапывающиеся червяки и ходячие двуногие гиганты ростом с трехэтажный дом. Если такому циклопу привить манеры Краба или Ленивца, то одним бластером его не остановишь. Впрочем, даже это оружие у меня отобрали.

Что же дальше? Пойти поспрашивать, не видал ли кто ботов-судомоек с IQ выше сорока? Или дождаться Фиша? Огнетушитель предполагал, что мы летим к Ло-1. Не следует ли отсюда, что Фиш везет свой груз именно туда? Вероятно, следует. Прибудет он где-то через сутки — двое. Восемь месяцев назад базу Ло-1 можно было разглядеть с Эрмы в телескоп, поэтому роботы были там вне закона. Сейчас она, как и Ло-7, находится на «той стороне», роботы разрешены, хотя и временно.

Я включил запись, сделанную Гроссманом во время беседы с Фишем. О том, что роботы «Роботроникса» были перепроданы в Сектор Кита, он говорит скороговоркой. Я отмотал назад. «На эту удочку вы нас не поймаете. Покупая роботов, мы не преступили закон ни на йоту!».

С той поры, как мы изучали его на Терминале Эрмы, закон о роботах не претерпел никаких изменений. Зато сторонники роботов отвоевали один процент за счет «неприсоединившихся». Но это всего лишь очередной опрос общественного мнения.

К чему же прицепился Огнетушитель?

Я набрал номер, по которому заказывал каюты в гостинице, объяснил, кто я такой, и спросил, не поселялся ли вслед за нами некий господин, с которым мы вместе летели сюда с Терминала. Господин, вероятно, из полиции или пожарной охраны или вроде того. Если да, то нельзя ли узнать номер его каюты. Мне ответили «минуточку», длилась она вдвое меньше. Нужный мне господин только что занял каюту с номером 3022, и если я действительно Ильинский из 3015-ого, то он меня ждет.

М-да, гора дождалась своего Магомета.

Но сначала я заглянул к Гроссману. Спросонья он принял меня за горничную (кстати, кто они, если не роботы?).

— Потом уберетесь, — пропыхтел он и начал переворачиваться на другой бок.

— Я сейчас не за этим, дело срочное, — и я принялся его тормошить.

— А, это вы! — он протер глаза, — что случилось?

— Назовите мне типичный заводской номер робота, выпущенного фаонским «Роботрониксом», ну, скажем, месяц назад.

— Зачем он вам?

— Готовлюсь к беседе с тем полицейским. Подробности сообщу позднее. Говорите быстрее, он меня ждет.

Гроссман вытащил откуда-то из-под себя комлог. Сверившись с ним, продиктовал двенадцатизначное число.

— Чей это номер?

— Чей-нибудь. Мне нужно было взглянуть на номер домашнего робота моей дочери, я его подарил ей недавно. Некоторые цифры я заменил.

— Разве этот робот изготовлен не на Земле?

— На место сборки указывают первые две цифры. Я назвал единицу и тройку. Если вы не сочтете за труд припомнить номера роботов, среди которых мы ищем…

— Понял, не продолжайте. Где ставить черточки и пробелы?

— Какие черточки?

— Между цифрами. Они же не подряд пишутся.

— Там же, где и…

— Снова понял. Спокойной ночи.

Я вернулся к себе в каюту. Составил список из пятидесяти номеров, номера шли подряд и принадлежали, вероятно, каким-то роботам. Тот номер, что назвал Гроссман, я поместил в середину. Не знаю, почему. Привычка никогда не брать первое такси, наверное. Подумав, приписал еще сотню номеров, — так будет солиднее.

Впустив меня, капитан полиции нравов О’Брайен продолжил насвистывать «Orki, go home» — песенку, специально написанную для полуфинала чемпионата галактики по футболу. Оркус тогда играл против Эрмы. Наши, как водится, не вылезли из подгруппы. Насколько помню, как раз из-за Эрмы. В финале Эрма проиграла сборной Бразилии, которая, традиционно, выступает отдельно от сборной Земли.

— Когда-нибудь мы вашим наваляем, — заявил я, во-первых, чтобы он перестал свистеть и, во-вторых, чтобы завоевать его расположение.

— Не в этом веке, — улыбнулся он, — присаживайтесь. Вы смотрели?

— А как же!

Итак, сначала мы поговорили о футболе. Я тактично не упоминал финальный матч. А также то, что чемпионат проводился на Эрме, и судейство было, прямо скажем… ну, в общем, как обычно.

Исчерпав тему (дошли до финала), мы замолчали. О’Брайен все еще улыбался — то ли тому, что я сам к нему пришел, то ли никак не мог выбросить из головы полуфинал. Я первый нарушил молчание.

— Я частный детектив. С Фаона. — Мой тон мог означать, например, что фаонских частных детективов ввели в оргкомитет следующего чемпионата.

— Однако, — сказал он без какой-либо интонации.

— Моя фамилия Ильинский. Вот лицензия… ох, извините, перепутал, — я схватил со стола фальшивое удостоверение майора Галактической Полиции и положил перед О’Брайеном настоящую лицензию, действительную, правда, только в Секторе Фаона. Вообще-то, я никогда не путаю документы, но мне понравилось его смешить.

Он внимательно рассмотрел карточку и открыл мне глаза:

— У нас она не действительна.

Мне ничего не оставалось, как испуганно оглядеться по сторонам и с волнением в голосе спросить:

— А где мы?

— В Секторе Эрмы, планета Ло, база Ло-Семь, каюта номер три ноль двадцать два. Вы — частный детектив Ильинский, а я — капитан полиции нравов О’Брайен. На Ло вы прилетели в сопровождении господина Гроссмана, который в данный момент спит в каюте три ноль четырнадцать. Кажется, вы встретились случайно, поскольку в противном случае ему не было нужды возвращаться с Эрмы на Терминал, он мог ждать вас на Ло. — О’Брайен сделал паузу. — О чем еще вам напомнить? Наверное, о том, что пора бы прекратить строить из себя шута, путать удостоверения, игроков…

— Игроков я путал не нарочно.

— Почему вы интересовались грузом «Комстарта»?

— Так и думал, что техник донесет… По поручению концерна «Роботроникс» я веду расследование кражи роботов. Есть информация, что «Комстарт» замешан в этой краже и что часть похищенного находится в контейнерах, следующих на Терминал Эрмы.

— По документам, они везут роботов «Кибертехнологии».

Значит, документы у них в порядке. Роботы летят не под видом горно-разведывательных ботов. Получается, что Фиш, действительно, не боялся конфликта с законом. Но почему он сам взялся сопровождать груз? Почему он не стал ждать его на Ло?

— Это все меняет, — сказал я, — обычно, краденых роботов перевозят под видом тушенки.

О’Брайен отреагировал сменой темы:

— Кто такой Гроссман?

— Эксперт по роботам. Он может понадобиться, если роботов разобрали на запчасти. Специалист высшего пилотажа: способен узнать своих по резьбе на болтах.

— Но он с Земли. Или у вас нет своих специалистов?

— На Фаоне находится дочерняя компания. Головной офис «Роботроникса» расположен на Земле.

— Почему он летал на Эрму без вас?

— Зачем он мне, когда я еще не нашел и упаковки?

— Однако, теперь вы вместе.

— Зная эрмские законы, я пришел к выводу, что роботов перевозят, возможно, не на Эрму, поэтому вызвал Гроссмана на Терминал.

— А что он делал на Эрме?

— Проверял, не вмонтированы ли мозги его роботов эрмским ботам. И вообще, роботов надо искать там, где их не может быть. Закон жанра, понимаете?

— По закону жанра листья прячут в лесу.

— У нас с вами разные законы, в том числе, касательно роботов. Чем вам-то досадил «Комстарт»? Контрабанда?

Взгляд капитана О’Брайена блуждал между потолком и полом.

— Пока у нас только подозрения, — сказал он, наконец.

— Подозрения в чем?

— Роботы привозятся на Ло и исчезают бесследно. Разве это не подозрительно? На Эрме мы нашли склад, на котором хранилось десять роботов, изготовленных на Земле. Хозяин склада утверждает, что сдал склад в аренду и ему неизвестно, что там хранилось. Владельца роботов мы не нашли. Вполне возможно, что роботы принадлежали «Комстарту».

— Вы допрашивали их руководство?

— Вы имеете в виду Фиша? Да, конечно. Они воспользовались лазейкой в законе, позволяющей завозить роботов на Ло. Полушарие Ло, обращенное от Эрмы, не подпадает под действие закона о роботах. Поэтому на допросе Фиш чувствовал себя неуязвимым.

— Вы спрашивали его, куда делись роботы? Что он ответил?

— Ничего. Презумпция невиновности. Вам надо, вы и ищите.

— И вы это стерпели?

— Временно. Их кто-то прикрывает…, — Фиш поднял указательный палец.

— Эрма там, — я указал на пол.

— Сегодня там, завтра здесь. Все меняется, и когда-нибудь я до них доберусь.

— Почему бы вам не взять ордер и не обыскать все их здешние склады?

— Кто мне его даст? Я же сказал, их прикрывают. «Комстарт» модернизировал компьютерную сеть для правительства, у них остались связи, а у меня… заметили, на какой посудине мы летели?

— Посудина так себе. Почините тормозные ванны, — так на жаргоне астронавтов называются антиперегрузочные ложементы, — а то мой спутник едва не отдал концы.

— Сначала прокачу в них Фиша. Когда раскручу это дело, вот тогда… — О’Брайен мечтательно улыбнулся, — будет и новый корабль, и все остальное. С этой кражей вы подвернулись весьма кстати. Теперь мне понятно, почему Фиш лично следил за погрузкой на Терминале. Роботы были ворованными, и он хотел убедиться, что доставили ему именно то, что он заказывал. Попробую через это дело получить ордер на обыск. Но мне необходим официальный запрос с Фаона. «Роботроникс» обращался в полицию?

«Нет» прозвучало бы неправдоподобно. «Да» легко поддавалось проверке. «Не знаю» вызвало бы недоверие. Плюнув на все, я сказал:

— Обращался.

— Замечательно, — О’Брайен уже потирал руки, — теперь скажите мне, кто вас навел на «Комстарт». Ваша информация надежна?

— Ничего не могу гарантировать. Я действую на свой страх и риск. Имя информатора вам ничего не даст. Во-первых, он сам когда-то промышлял воровством роботов, во-вторых, он живет на Фаоне и вряд ли явится к вам на допрос. Кроме того, у вас нет времени на проверку источника. Вы либо верите мне, либо нет.

— Однако, — сказал О’Брайен и задумался.

— Мне очень жаль…

— Да! — он вдруг встрепенулся, — почему вы настаивали на посадке в Ло-Семь?

Удачный вопрос.

— А где надо было?

— Фиш приземлится в Ло-Один.

— Я этого не знал.

— А что вы знали?

— Что последнюю поставку ботов они сделали сюда.

— Хм, я это проверю. Номера украденных роботов у вас с собой?

— Разумеется. — Я позволил ему скопировать номера.

— Ну, что, — он хлопнул себя по коленям, — летим встречать Фиша?

— Когда его ждать?

— Через сутки.

— Гроссман плохо себя чувствует, он не в состоянии лететь сейчас же. Думаю, назавтра он оправится, и мы вас догоним.

— Хорошо, буду вас ждать. Перед вылетом сообщите мне, что вы стартуете. Тем временем я подготовлюсь к встрече Фиша.

— Не спугните его.

О’Брайен посмотрел на меня, как на ребенка. Мой совет казался ему явно излишним. После обмена координатами я направился к Гроссману, чтобы передать пожелание скорейшего выздоровления.

Его каюта была заперта. Успел раздобыть ключ или заперся изнутри? Я постучал, ибо звонка у двери не было. Кажется, он что-то ответил. Я постучал настойчивее. Дверь отворилась, помятый кибернетик недовольно спросил:

— Вы дадите мне поспать?

— Как вы относитесь к обучению во сне? — задал я встречный вопрос.

— Вы спятили?

— Вот вам кристаллозапись, скопируйте ее в комлог и включите перед тем, как уснуть. Вы должны запомнить все, что я говорил капитану О’Брайену. Не исключено, что он захочет вас допросить, и наши показания должны быть согласованы.

Мало что понимая, Гроссман вертел кристаллозапись в руках.

— О’Брайен? Кто это?

— Летел с нами, помните?

— Полицейский?

— Да. Он просил передать вам, чтобы вы скорей выздоравливали. И вот еще что: дайте мне координаты Фиша, если они у вас есть.

— У меня осталась его визитная карточка, — не приглашая меня войти, Гроссман отступил внутрь каюты, ощупал карманы куртки, висевшей на крючке у изголовья кровати, и вернулся ко мне, рассматривая на ходу небольшой белый прямоугольник.

— Вы не объясните мне, что происходит? — И он потер виски.

— Не сейчас. На ближайшие двенадцать часов вы вышли из строя, причем, серьезно. О’Брайен вот-вот выйдет из каюты, он не должен видеть, что вы способны стоять на ногах, поэтому я вас покидаю, а вы заприте дверь и никому не открывайте. Если он станет ломиться, зовите на помощь по интеркому.

Гроссман продолжал тереть виски.

— Что-то мне расхотелось спать.

— Никто вас не заставляет спать. Просто болейте, симптомы вам известны.

Он хотел что-то спросить, но я крайне вежливо протолкнул его в каюту и захлопнул дверь с внешней стороны. Услышав, как щелкнул замок, я прошел к себе.

Подводить итоги было рано. Я принял душ и перекусил тремя тюбиками с перетертыми овощами и фруктами — на космическом жаргоне, «детским питанием». Таблетку с кофеином запил водой из-под крана. Зубы заломило так, что всю сонливость как рукой сняло. Вот теперь можно было взяться за подведение итогов. Над последней чертой стояло три слагаемых:

«Комстарт» ввозит роботов на Ло, не нарушая закон.

Роботы нигде не используются и никуда не перепродаются. В противном случае их следы нашла бы полиция.

«Комстарт» имеет связи в правительстве Эмры.

Под чертой я написал текст, который чрез час с небольшим получит Фиш.


Здравствуйте, это шантаж. Мне известна цель, которую вы преследуете, ввозя роботов на Ло. Вы рассчитываете, и ваш расчет строится на достоверной информации, что в течение ближайшего месяца закон о роботах будет отменен. Сразу после отмены закона спрос на роботов будет колоссальным, и вы планируете удовлетворить его за счет тех роботов, что хранятся на Ло. Нам обоим очевидно, что преждевременная огласка может нарушить ваш замысел.

Мои требования, в сущности, смехотворны. Уверен, потеря нескольких роботов вас не разорит. По моим сведениям, интересующие меня роботы находятся в окрестностях базы Ло-7. Жду вас на базе, в каюте 3015. Не притащите за собой капитана О’Брайена, а то он попросит и свою долю. Перед посадкой убедитесь, что ваш адвокат ждет вас на телефоне, для него найдется небольшая и, как я думаю, приятная работа. Советую прибавить скорость, чтобы появиться на Ло раньше намеченного срока. До встречи.


Прибытие Фиша раньше срока было необходимо для того, чтобы оправдать перед О’Брайеном мое опоздание. Впрочем, я надеялся, что больше никогда с ним не увижусь. Я отослал письмо через час после написания, так как хотел удостовериться, что почта, поступающая на адрес, указанный на карточке Фиша, не просматривается О’Брайеном. Для этого я сначала отправил совсем короткий текст:


Есть важная информация, касающаяся избытка ботов на Ло. На какой адрес ее послать?


Спустя час Фиш прислал пустой конверт, но уже с другого адреса.

За дверью послышался топот десятка пар ног. Шумновато для группы захвата, подумал я и выглянул в коридор. Люди с усталыми лицами расходились по каютам. Все они были одеты в одинаковые комбинезоны оранжевого оттенка. Наверное, кончилась смена на шахте или химическом комбинате. На физиков с радиотелескопа они не походили. Примечательно, что каюты они открывали простым поворотом ручки. Видимо, здесь не принято их запирать.

По местному времени шел первый час ночи. Я пожалел о выпитой таблетке с кофеином. С таблеткой я засну на десять минут позже, чем без нее.


28

К шести утра в моем комлоге появилось два новых сообщения — две новости, плохая и хорошая. Хорошей новостью было то, что Фиш ознакомился с моим письмом и принял его к сведению. Он даже поблагодарил меня за предупреждение насчет О’Брайена. Плохая новость выглядела так:


Вас хотят убить. Всегда имейте при себе оружие.


Вторая фраза звучала несколько мелодраматично. Меня что, вызовут на поединок? Или, увидев, что я вооружен, передумают убивать? Обратный адрес мне ни о чем не говорил.

Предположим, Фиш решил избавиться от шантажиста. Но кто мог узнать об этом так быстро? Среди людей, умеющих быстро находить полезную информацию, у меня не было ни одного доброжелателя — печальный итог трехлетней работы на детективное агентство.

Еще вопрос: где взять оружие? Шахтеры, за приличные деньги, могли бы вынести с шахты лазер, но с горным лазером на плече я привлеку к себе ненужное внимание, и меня, чего доброго, не пустят в столовую, которая располагалась этажом выше, и куда меня тянуло несмотря ни на какие новости. Выкупить собственный бластер у охраны базы? Наверняка спросят, зачем он мне, и не с ними ли я собираюсь воевать.

В итоге, я оставил мысль раздобыть оружие. Позвонил Гроссману.

— А я уже собирался вам звонить, — ответил он бодро и в тоже время чуточку расстроено, поскольку явно замышлял разбудить меня ни свет ни заря.

Я сказал, что за ночь успел разгадать один важный секрет.

— Вы нашли роботов? — заволновался он.

— Нет. Я нашел место, где на Ло-Семь прячут еду. Выйдя из каюты, надо повернуть направо, дойти до перекрестка и свернуть налево. Предпоследняя дверь в этом коридоре будет дверью на лестницу, это кратчайший путь на четвертый этаж, где и находится столовая. Еду дают там. Пароль: «мы хотим есть».

— Лучше бы вы выспались, — вздохнул Гроссман, — ждите через две минуты.

— Кстати, здешние двери снаружи не запираются, поэтому все ценное прихватите с собой. Я, например, забираю бритвенный станок, мыльницу и шампунь…

Черт, ей-богу, я не собирался говорить бестактность. Гроссман понял иначе и бросил трубку.

Я его не разыгрывал, путь в столовую был именно таким, каким я его описал. Только что позавтракала утренняя смена с химического комбината. В вытянутом помещении со скошенным потолком оставались физики, они пили кофе и обсуждали моды какого-то излучения. Устройство из семейства автокормилок предложило омлет из яичного порошка, паштет «мясной», булочки без комментариев, апельсиновый сок и кофе. Гроссман, удерживая под мышкой кейс с планшетом, искал щель для платиновой «Галактик-визы». Я заметил ему, что на необитаемом острове он бы не выжил, и надавил неприметную кнопку рядом с окошечком, в котором после непродолжительного бульканья и чиханья появилась еда. Затем я помог ему решить вторую проблему: как донести ее до стола, не уронив кейс с планшетом.

— Аппетит у меня просто зверский, — признался он, укладывая кейс на колени и придвигаясь к столу.

— После космической болезни это нормально.

— Угу. — Он сосредоточенно мазал паштетом булку. Тем временем я ставил эксперимент по проверке его бдительности.

— Намазали? — спросил я.

— Да, по-моему, хорошо получилось. — Он полюбовался на булку и откусил. — А что?

— Ничего. Что у вас лежит на коленях?

— Пла… черт!!!

Гроссман отскочил от стола вместе со стулом, с его коленей посыпались пустые лотки для еды. От возмущения он потерял дар речи. Физики забыли об излучении и с интересом уставились на нас.

Опасаясь последствий, я вернул ему кейс.

— Сдайте его в администрацию — туда же, куда я сдал бластер. Вам же будет спокойнее.

— Пока вы рядом, — заскрежетал он, — я никогда не буду спокоен.

— Ну, извините. А я-то хотел вас обрадовать…

— И чем же? Очередной сюрприз?

— Не очередной, а главный. — И я дал ему ознакомиться с перепиской с Фишем.

— Изящные у вас методы. Сначала наврали полиции, теперь шантаж… Куда это нас заведет?

— Поешьте, а то на голодный желудок вы становитесь моралистом. На Лагуне, между прочим, вы не были столь щепетильны, врали как на первое апреля. Забыли?

— Помню, — он потупился в омлет, — ладно, мы друг друга стоим. А Фиш оказался не прост… Надо бы сообщить Чандлеру, ему будет интересно узнать, что рынок его продукции скоро расширится.

Я громко прокашлялся. Гроссман опустил комлог.

— Вы против?

— Я понимаю, что, дав вам прочитать письмо Фишу, я сделал глупость. Впредь я не стану знакомить вас с деталями своих операций. Станете получать все в готовом виде, согласны?

— Могли бы выразиться и покороче.

Гроссман сделал вид, что омлет для него сейчас важнее моих угроз. До кофе мы не разговаривали, потом он спросил:

— Когда по вашим расчетам прибудет Фиш?

— Надеюсь, еще до обеда он выйдет на орбиту Ло.

— О’Брайен не мог перехватить ваше письмо?

— Фиш сам дал мне этот адрес и с него же ответил, следовательно, он не боится, что его связь контролируют.

— Кстати, его ответ подозрительно вежлив. Вас это не настораживает?

— Он меня не знает и, пока находится на корабле, не может меня контролировать. Поэтому он постарался меня успокоить. Мало ли, что я выкину, если не получу положительного ответа.

— Резонно. А мы? Будем сидеть и ждать?

— А есть другие предложения?

Других предложений не поступило. Мы выбросили отходы от пиршества в мусоросборник и направились к выходу. Гроссман не смог удержаться от того, чтобы не почудить. Он подошел к физикам и, запинаясь от смущения, заговорил:

— Эээ, прошу извинить меня, что прерываю… мы тут позавтракали, но с нас не взяли денег… нам, право, неловко… вы не подскажете, кому мы можем, так сказать, заплатить…

Физики (их было трое) переглянулись.

— Командировочных кормят бесплатно, — ответил самый старший из них (самый длиннобородый, если быть точнее).

Я подкрался к Гроссману и прошептал ему, что хватит строить из себя богача. Покормили — скажи спасибо и уходи.

— Мы не командировочные, — гордо заявил он, не обращая на меня никакого внимания.

— А кто вы? — осведомился длиннобородый.

— Мы… мы гости.

— Гости, в смысле, в гости или по делам?

— Скорее, по делам.

— Тогда обратитесь в администрацию. Наверное, с вас потом за все возьмут.

— Так и есть, — кивнул другой физик, — для деловых питание включено в стоимость каюты. Вы не волнуйтесь, это у администрации голова должна болеть, а не у вас.

— У всех гости, — пробормотал третий физик, — у деловых гости, у нас тоже гости…

— А у вас кто? — спросил его длиннобородый.

— Уфологи какие-то… ночью заявились к нам в отдел, хотят осмотреть радиотелескоп.

Услышав это, я замер, как вкопанный. Боялся шелохнуться — не дай бог, они сменят тему. Гроссман, еще не понимая, что привлекло мое внимание, молча стоял в дверях. Физики, меж тем, продолжали небрежно обмениваться фразами:

— Наверное, из-за того всплеска на частоте водорода.

— Как они узнали-то? Я только три дня назад закончил обработку.

— У уфологов на это дело нюх. Или проболтался кто-то из наших. Всплеск-то серьезный?

— Да брось ты… ерунда сплошная, шум и не более того. Не люблю я этих деятелей. Сначала уфологи, потом ДАГАР… Тошнит от них.

— Зато зарплату прибавят.

— А я на зарплату не жалуюсь. Я работать хочу спокойно. Кстати, как там с отзывом на мою статью?

— Хорошо, что напомнил. У тебя в описании эксперимента отсутствуют…

Все-таки, они сменили тему. Я сделал круг около их столика и, когда они меня заметили, сказал:

— Прошу прощения, я невольно услышал, что к вам в гости приехали уфологи. Нельзя ли…

— Подслушивать нехорошо, — заявил длиннобородый.

— Но вы сами подслушиваете сапиенсов.

— Подслушивать молчание не запрещено, — парировал он.

— А я сейчас представил себе, — заговорил второй физик, обращаясь к коллеге, принимавшему ночью уфологов, — как ты тихонько подкрадываешься к сапиенсу и говоришь, дескать, извините, нечаянно подслушал ваш разговор, и, судя по акценту, вы из Туманности Андромеды, а он тебе отвечает…

— Отстань, — отмахнулся от него коллега. — Простите, мы вас перебили.

— Я только хотел спросить, не было ли среди уфологов женщины по имени Изида?

— Была, — оправдал он мои предчувствия, — вы ее знаете?

— Встречались на одной вечеринке по случаю годовщины заселения Млечного Пути.

— Среди них были женщины?! — заволновался второй физик. — Что ж ты молчал! И как она вообще?

— Вообще она ничего, но девушка мне понравилась больше. Правда, ее опекал один тип, которого я уже где-то видел. Знаешь, чуть ли, не в кино!

— Девушка… — произнес второй физик мечтательно и провел рукой по бороде, — не сходить ли побриться…

— …и накатать пару статей для «Астрофизических анналов», — съязвил длиннобородый, — чтобы было чем произвести на нее впечатление.

Я понял, что сбить их с этой темы мне не удастся. Прощаясь, я спросил:

— Вы не знаете, где они остановились?

— Жилой сектор, второй этаж.

Когда я выходил из столовой, тому, кто это сказал, делали выговор за разглашение чрезвычайно важной информации.

Наши с Гроссманом каюты находились на третьем этаже жилого сектора. Изида, Барайт и Гретта поселились под нами. Полночи я провел по соседству с конкурентами и не принял никаких мер. И откуда у них такая прыть? Чья это работа? Ни Изида, ни Брайт не способны вычислить меня с такой скоростью. Значит, Гретта. Но на кого она работает? Если она шла по моему следу, то это еще полбеды, но если она нашла робота, то плохи наши дела.

— О чем вы с ними разговаривали? — спросил Гроссман, с тревогой заглядывая мне в глаза.

— О перемене в мировоззрении.

— А конкретно?

— Доктор, отныне я встаю на вашу точку зрения. Платите за омлет и впредь — узнбете много полезного. Помните, вы говорили мне, что после того, как нас увезли с «Деметры», туда приехали Борисова, Брайт и еще какая-то девица?

— Вы хотите сказать, что они здесь?

— Прямо под нами.

Гроссман раздвинул колени и посмотрел на пол.

— Не нервничайте, я не имел виду, что их каюты находятся в точности под нашими. Возможно, что они в другом углу.

— Слабое утешение. Зачем они здесь, как вы думаете?

— Физикам они наплели, что прилетели взглянуть на НЛО.

Конечно, я был убежден, что до НЛО им нет никакого дела, что главная их цель совпадает с нашей, но мне не хотелось, чтобы Гроссман разделил мое убеждение раньше времени.

— У меня дурные предчувствия, — заявил он. — Как бы то ни было, Фиш не должен сюда приезжать. Надо сообщить ему, чтобы он назначил встречу где-нибудь в другом месте, и пусть это место находится поближе к его роботам.

— Иначе говоря, вы считаете, что они охотятся за роботами?

— А вы верите в совпадения? Сначала они заявляются в «Деметру», теперь прилетают сюда. Признайтесь, что когда вы ходили наниматься к Борисовой, вы о чем-то ей проболтались.

Сказать, что тогда, на Лагуне, я ему солгал? Что Изида годится в клиенты только психиатрам? Нет, время для признаний либо уже прошло, либо еще не наступило. Признаваться мы будем все одновременно: когда последний робот будет найден, Шеф устроит вечер покаяний, он любит такого сорта представленья.

— Изида тут не при чем, — сказал я, — мне кажется, что, на самом деле, командует ими Гретта.

— Вы что-то о ней знаете?

— В данный момент — еще меньше, чем тогда, когда познакомился с ней на пути к Лагуне. Она представилась мне как журналист, но я выяснил, что это ложь, — она такой же журналист, как и я. Вы даете гарантию, что ваш босс Чандлер не послал кого-нибудь, в частности, Гретту Вайнберг, чтобы проконтролировать нас с вами?

— Это исключено, — ответил он убежденно. — Чандлер не сделал бы ничего подобного.

— Можно подумать, я спросил вас о сыне… Ладно, пойду, присмотрюсь ко второму этажу.

— Идите, но будьте осторожны.

В его голосе слышалось искреннее беспокойство. Прибытие конкурентов нас сплотило.

Встреча сторон состоялась за ланчем, в 11.48 местного времени, в присутствии двенадцати инженеров, семь из которых не спускали глаз с Гретты, трое — с Изиды, одиннадцатый, молодой, пялился на Брайта, двенадцатый — на одиннадцатого. Все двенадцать инженеров увидели во мне врага, ибо, подходя к столу гостей, я раскрыл объятия оптового покупателя. Лишь обеденный стол верно понял мой жест и сделал ставку на те четыре болта, которыми его привинтили к полу.(1)

Эхо моей поступи нарушило ход лучей в радиотелескопе: ecce homo sui juris (расшифровали спустя неделю).

Изида действительно не ожидала меня увидеть. Бумажный стакан замер у ее губ, по поверхности кока-колы бежала рябь, обнаружившая себя волнообразными искажениями в отражении изидиного носа. Гретта, быстро дожевав стрелку лука, сыграла на опережение:

— Снова станете говорить, что оказались здесь из-за меня?

С Брайтом было сложнее — он актер, а о чем думает актер, говоря тебе «принесла нелегкая», догадаться не реально. Кто знает, может, в глубине души, он с нетерпением ждал моего появления?

— Местная научная общественность взбудоражена, — сказал я, — для ваших шляпок (я обращался к дамам) уже приготовлено место на доске почетных трофеев.

— Олли нас защитит. — Гретта нежно взглянула на Брайта. От этого взгляда у восьмерых инженеров пропал аппетит, один, напротив, вздохнул с облегчением.

— А вас, Брайт, посмей вы вмешаться, привяжут без скафандра к муравейнику. Самая страшная смерть в этих краях.

— Вижу здесь только одного муравья, — злобно отчеканил он.

— Господа, не ссорьтесь, — попросила Изида жалостливым голосом.

Я обещал больше не наезжать и спросил, каким ветром их сюда занесло. Разумеется, им всем давно хотелось взглянуть на крупнейший в галактике планетарный радиотелескоп. Говорят, он способен обнаружить сапиенскую тарелку за миллион парсеков, причем, не обязательно, чтобы все эти парсеки приходились на наши три измерения. Расписав достоинства телескопа, они стали звать меня с собой за компанию. Гретта усердствовала больше всех. Хочет выманить с базы или проверяет насколько существенно для меня находиться «здесь и сейчас»?

От телескопа я отказался, обозвав здешних астрономов шарлатанами. Ну что ж, они пойдут без меня, кому передать привет? Никому, сам передам, будет надо.

Посоветовав не брать на десерт пирожки с вишней, я отправился, по ответному совету Брайта, «искать муравейник». Спустя час или больше, будучи уже полностью уверенным, что уфологи раскачивают в этот момент какую-нибудь антенну (все туристы делают это в первую очередь), я вдруг узнаю, что Гретта неожиданно подвернула не то ногу, не то голову, и они никуда не пошли. Наверное, во всем жилом секторе я был последним, до кого дошел слух о ее болезни.

— Это просто эпидемия! — всплеснул руками Гроссман. — Я еще не успел досимулировать свою космическую болезнь, как заболевает эта девица. Так, пожалуй, нам перестанут верить.

— За это не бойтесь, мы живем в гуманный век. А, в общем, вы правы, симуляция стала бичом судопроизводства.

— Судопроизводство меня волнует меньше всего, — угрюмо возразил он.

И совсем неожиданным был звонок от Изиды. Полунамеками она давала понять мне, что неплохо было бы навестить больную. Дескать, Гретте неловко звонить мне, и девушка ни о чем таком Изиду не просила, но на то она и владычица слов, чтобы понимать все без них.

К Греттиной каюте тянулась вереница свободных от смены шахтеров, кто-то нес коробку конфет, кто-то апельсины, кто-то цветы, сорванные вопреки запрету в местной оранжерее. Шахтеры во весь голос клеймили физиков, которые «ни себе, ни людям».

Дождавшись своей очереди (как я избежал драки — разговор отдельный), я вошел к ней в каюту. Укрытая светло-голубым покрывалом, Гретта, вытянувшись, лежала на кровати. Знакомый спец из Отдела Информационной Безопасности как-то сказал, что «нет ничего захватывающей, чем дешифровка шелковых складок, модулированных линиями тела». Шифровальщики любят выражаться витиевато.

— Это опять вы! — бархатистые ресницы затрепетали, как крылья мотылька, опасно приблизившегося к свече, глаза — черно-серо-белые мишени моего взора — закатились так, что хоть иди за стамеской, которой, кстати, я однажды вылечил одну механическую куклу, игравшую с моей племянницей в «красавицу и офтальмолога» на интерес, обернувшийся для куклы западением глазного яблока.

— Где болит, показывайте.

У нее болело все, включая совесть. Физики были так любезны, согласившись устроить для них экскурсию, а она всех подвела — и физиков и друзей. Приходил доктор, нашел, что у нее растяжение. И зачем ей только взбрело в голову прыгать чрез два пролета, слабая гравитация не помешала ей угодить ступней между стоек лестничных перил.

Она опустила глаза. Чтобы увидеть кончики пальцев на ногах, ей нужно было положить под голову еще одну подушку. Так я ей и сказал.

— Ах, это комплимент! — догадалась она прежде, чем я пустился в объяснения, касающиеся топографии складок и выпуклостей на ее покрывале, в которых, как опытный топограф и диагност, я разобрался без труда.

Откинув покрывало, она поднялась и опустила ноги на пол. Честно говоря, я надеялся на большее — в смысле, на меньшее, — если говорить об одежде. Черное трико, разделенное на две части загорелой полоской живота с @-образным пупком, позволило мне сверить воображаемое с действительным, утвердив преимущество за последним, и вызвав легкую ностальгию по первому.

— Почти прошла, — она ступила на «больную» ногу. Чтобы не перепутать, которая из ног больная, левая щиколотка была забинтована. Отстранив меня, она сделала два шага, ойкнула и вернулась на койку.

— Дайте мне… там, на столике…

Ее указательный палец почему-то трясся — так, словно она хотела вытрясти из него позабытые названия предметов. На столике у изголовья лежали кучкой бинты, мазь, бутылочка с каким-то маслом и обезболивающий спрей. Я сгреб все это и дал ей в руки. Сидя на кровати, Гретта наклонилась и подергала бинт на ноге.

— Туго очень. Вы не могли бы его снять? Я хочу положить мазь и снова замотать.

Натурально, я припал на колено и занялся ее ногой. Узкая ступня с высоким подъемом целиком уместилась в моей ладони. Я в известном смысле занервничал, а Гретта, положив руки мне на плечи, это дело усугубила. Прикосновение ее ладоней разделило мое тело на два полюса, левый и правый, между ними помчались электрические заряды, задевая сердце, легкие и, наконец, голосовые связки, отчего мой голос вдруг сделался простуженным.

— Если вы задумали все это, чтобы добраться до моего горла, то считаю своим долгом предупредить, что ваша пятка у меня под рукой.

— Я не боюсь щекотки… ой!!!

Острое колено пронеслось в сантиметре от подбородка. Попади она точно, ей бы не пришлось больше симулировать: о мой подбородок чего только не ломали, список нанесенных им травм составил бы медицинскую карту среднестатистического покойника.

— Вы надавили на больное место!

Место, названное больным, было красноватым и припухлым. На контрольной, правой ступне был надет носок, поэтому я бы не стал гарантировать, что красноватая припухлость на щиколотках не является семейным признаком Вайнбергов.

— Извините, я нечаянно. Что вы там делаете?

Греттины руки, почти сомкнувшись у меня на шее, производили за моей спиной какие-то манипуляции. Я почувствовал запах цветочного масла. Голова пошла кругом. Встал вопрос, чего бы еще ей разбинтовать. Варианты ответа маячили перед глазами в легкой дымке.

— Не беспокойтесь, это масло…

— Что именно у вас не скользит?

— Фу, не ожидала от вас… — Она оттолкнула меня локтями, потому что руки были заняты медикаментами. — Дальше я сама.

Сама так сама. Не меняя, в целом, позы, я отодвинулся. Кто-то постучал в дверь.

— Войдите! — громко сказала она.

В дверь просунулась шахтерская голова, смерила нас взглядом, оценила ситуацию и спросила:

— Помощь нужна?

— Нет, — сказали мы хором. Состроив мерзкую гримасу, голова исчезла.

Я поднялся с колен и отошел к двери. Никуда не торопясь, Гретта занималась самолечением. Запищал комлог. Убавив звук, я поднес комлог к уху и ответил, что слушаю. Мой собеседник явно не оставлял надежды вернуться в детский хор.

— Это Фиш, — произнес тоненький голосок. — С кем я говорю?

— Вы где?

— На орбите. С кем я…

— Секундочку.

Гретта изо всех сил делала вид, что ей не интересно, с кем я разговариваю. В таком случае, она не будет возражать, если я выйду? Да ради бога! (В этом коротком диалоге мы обошлись жестами.)

В коридоре было пусто. Я отошел от двери на несколько метров.

— Это Ильинский. Это я вам писал по поводу роботов. Говорите.

— Ильинский ваше настоящее имя?

— Не знаю. Надо будет спросить у родителей.

— Вы написали, что встречу следует перенести с Ло-Семь куда-нибудь в другое место.

— Сначала избавьтесь от О’Брайена. Он ждет вас в Ло-Один. Ордера на обыск у него нет, тем не менее, он настроен воинственно. Рекомендую не сопротивляться.

— Я понял вас. Следующий звонок сделаю с базы.

— Продумайте, где организовать встречу. Предупреждаю: если место мне не понравится, я сам его выберу.

— Условия диктуете вы, — смиренно пропищал Фиш и вздохнул.

— Не вздыхайте, все обойдется. До встречи.

Мимо пробежала девушка, невысокая и кругленькая. Пробегая, она сказала:

— Забавная курточка, — хихикнула и убежала.

Вот уж не ожидал, что кому-то есть дело до моей одежды. Ничего забавного я в своей куртке не находил: темно-серая, с кучей карманов, длиной как раз чтобы спрятать «ремингтон» без приклада, из перелицованного скафандра, но об этом знают всего три человека… нет, теперь уже только два, включая меня.

Гретта стояла в дверях, опираясь о косяк, свежеперебинтованную ногу она подогнула, как цапля. Взгляд у нее был угрюмым.

— Мне зайти? — спросил я, сделав два шага в ее сторону.

— Зачем?

— Поговорим о том, как вы выдаете себя то за журналистку, то за рослого блондина, то за любительницу уфологии.

— Тсс! — Она приложила палец к губам. — Не сейчас. Вечером. Я вам позвоню. — Ее лицо подобрело, и она послала мне воздушный поцелуй. Я подставил ему щеку.

До вечера что-то должно было случиться… Знает ли она о Фише? Если да, то она ждет нашей с ним встречи. Ждет, чтобы ее испортить.

Фиш позвонил в четверть шестого. Звонок застал меня у Изиды, от которой я не добился ничего путного. Брайт наотрез отказался со мной разговаривать.

— О’Брайен улетел десять минут назад, — сказал Фиш.

— Как вы его отшили?

— Он вскрыл мои контейнеры без ордера. У него был список каких-то роботов, якобы украденных. Ничего не найдя, он сказал, что кое-кому придется плохо. Мне почему-то кажется, что вам. Я выдвинул ультиматум: либо он сейчас же убирается с Ло, либо я подаю официальный иск за незаконный обыск. О’Брайен давно ходит по грани, и, выдвини я этот иск, капитана тут же вышвырнут из полиции. Он фанатик, а фанатики никому не нравятся, сейчас не их время. В полицию нравов его перевели из таможни — не сработался, так сказать, с коллективом.

— Вы из-за него сделали крюк, полетев на Ло через Терминал?

— Да из-за кого же еще! Мне доложили, что он туда подался. У капитана хватило бы глупости задержать погрузку контейнеров на корабль.

— Когда и где вас ждать?

— Сейчас пять пятнадцать, я уже вылетаю, значит, где-то около шести я буду у вас. Давайте, ровно в шесть на нижнем уровне стартового стола, у платформы. Знаете, где это?

— Найду. Вы будете один?

— Один. А вы?

— Тоже. Но в принципе у меня есть напарник, поэтому если вы вздумаете…

— Не объясняйте, я все понимаю.

Кроме робота, потребую у Фиша немного понятливости для моего напарника. В течение второй половины дня Гроссман раз в пятнадцать минут спрашивал меня, не звонил ли Фиш. Не верил, если я говорил «нет». Когда же я сказал «да» и передал содержание разговора, Гроссман заявил, что пойдет со мной.

— Нет, вы останетесь в жилом секторе. Во-первых, идти вдвоем небезопасно. За себя-то я не боюсь, но защитить, и себя и вас мне будет труднее. Сидя здесь, вы меня подстрахуете. Я скажу Фишу, что должен звонить вам, ну, к примеру, раз в десять минут. Если он не дурак, — а дураком-то он мне не показался, — то будет вести себя смирно. Это во-первых. Во-вторых, вы присмотрите за Греттой. Если она покинет этаж, вы дадите мне знать и как-нибудь ее задержите.

— Как я смогу ее задержать?

— Подставьте ей подножку. Цельтесь в левую, она уже забинтована.

— Дьявольщина! — выругался он, — это последний раз, когда я вас слушаю.


29

Выдвижение к взлетно-посадочному столу я начал в половине шестого, мелкими перебежками, проверяя, нет ли хвоста. Гретта, Брайт и Изида сидели по каютам, изредка выходили, чтобы навестить друг друга. Гроссман курсировал между тем лестничным пролетом, где якобы повредила ногу Гретта, и темными воротами, ведущими на минус первый этаж, дальше которых я запретил ему уходить. Путь, который он охранял, был естественным для того, кто решит за мной проследить, но в душе я понимал, что при необходимости Гретта обхитрит моего напарника в два счета. Была мысль установить видеокамеры, но от нее пришлось отказаться, потому что сигнал от камер не пробивал местные стены, а чтобы вывести его на местную коммутационную сеть, нужен был второй комлог, помещенный в непосредственной близости от камер. Второго комлога у меня не было.

Когда вагонетка причалила к платформе, Фиш еще не появился. В пять минут седьмого я занял позицию у пассажирского лифта, больше похожего на шахтовую клеть. Фиш, однако, задумал вычислить своего шантажиста раньше, чем шантажист его заметит, поэтому спустился к месту встречи по запасной лестнице. Вынырнув из темноты в десять минут седьмого, он стал топтаться у вагонеток, мешая пассажирам держать строй во время посадки на этот ненадежный транспорт.

— Хватит мешать людям, — сказал я ему, — пойдемте, поговорим где-нибудь…

Фиш почесал левую кисть, но руки мне не подал.

— Вы Ильинский? — уточнил он.

— Можно просто Федор.

— Хорошо, Федор, — ответил он сдержанно и не поясняя, что он нашел в этом хорошего. — Куда мы пойдем?

— Туда, где роботы. Но сначала покажете мне по карте, где вы их спрятали.

Фиш размышлял. Мы сошли с платформы и углубились в какой-то тоннель, в конце которого вывернули лампочку. Вел, собственно, Фиш, я шел рядом либо позади — в зависимости от ширины проходов.

— О каких роботах вы говорите? — спросил он, замедляя шаг.

— Купленных у «Роботроникса» в мае прошлого года. Вы купили сорок штук, меня интересуют несколько из них. Возможно, только один, возможно, ни одного. Я их заберу, и мы расстанемся с миром.

Он остановился.

— Скажите, какие именно вам нужны, и я доставлю их в любое указанное вами место.

— Если бы все было так просто, я бы не стал сюда тащиться. Роботы находятся в окрестностях Ло-Семь, и я должен их увидеть. Затем я выберу тех, что мне подходят. Это не займет много времени. Куда вы полезли? За картой?

Фиш сунул руку за пазуху и вытащил малютку «бум-бум». В руководстве к этому бластеру забыли дописать «для выжигания по дереву».

— Как вы узнали, что роботы на Ло-Семь? — грозно осведомился он.

Посмейтесь вместе со мной: этот тип вообразил себе, что если он наведет на меня бластер, то я тут же брошусь перед ним на колени. Было два выхода: либо отнять у него игрушку, либо пожаловаться Гроссману. Я не сторонник насилия, поэтому для начала напомнил ему:

— Я предупреждал вас, что я не один.

— Все так говорят.

— Хотите поговорить с моим партнером?

— Если вы не против.

Он взял в левую руку комлог, и я продиктовал ему координаты Гроссмана.

— Кто это?.. Нет, дело-то как раз мое… Это Фиш… Да, рядом…

— Привет, — сказал я громко, — сейчас меня держат на мушке, но скоро все уладится.

Гроссман что-то отвечал и, видимо, отвечал убедительно. Фиш выключил связь и убрал бластер во внутренний карман куртки.

— Где-то я же слышал этот голос, — проговорил он.

— Вы не умеете обращаться с оружием, — я протянул руку, — дайте мне бластер. В знак благодарности я расскажу вам, как мы вычислили роботов.

«Бум-бум» перекочевал в мой карман, а Фиш приготовился слушать. Ничего не утаивая, я пересказал ему все наши дедуктивные выкладки.

— Неплохо, — сказал он и двинулся обратной дорогой.

— Видимо, — предположил я, — до сего момента мы шли туда, где легче всего спрятать труп.

Фиш тяжело вздохнул.

— Всегда знал, что не способен на… на это…

— Сожалеете?

— Да нет, пожалуй. В мире наблюдается разделение труда: одни умеют убивать, другие шантажировать, третьи зарабатывают деньги для первых и вторых. Каждому свое, но, как там сказано у классика, «ворюга мне милей, чем кровопийца»… А ведь я даже не ворюга, — плаксивым голосом дополнил он классика. Мысленно уже расставшись с роботами, Фиш жаждал хотя бы сочувствия. Я заметил:

— Вы получаете информацию от чиновников. Готов спорить, что не за бесплатно.

— Помилуйте, какая информация! Чиновники живут одним днем, сегодня они не знают, какое решение примут завтра. А я, как вы видите, спрогнозировал события чуть ли не за год. Моя интуиция никогда меня не подводила, не подведет и на этот раз. Не буду прикидываться святым, я действительно использую свои связи в правительстве, но это только вспомогательное средство, главное же — это интуиция и воля — воля не побояться вложить деньги в рискованное дело. И это, замечу я вам, созидательная воля, а не, как там, виллецурмахт и прочее дерьмо…

— С учетом стоимости хранения, вы вложили немало. Придется продавать роботов втридорога. Думаете, станут покупать?

— Сразу видно, что вы не бизнесмен. (Сколько раз я уже это слышал?) Вы говорите о сиюминутной прибыли, я же смотрю в перспективу. Первых роботов мы будем продавать ниже себестоимости, но зато завоюем рынок. Продадим двадцать тысяч, а заказов возьмем на двести, и это, по моим расчетам, только за первые три недели после отмены того нелепого закона. Конкуренты только-только успеют раскачаться, а у нас уже все готово — и магазины, и персонал, и сервис. Как вы думаете, сколько мы заработаем за первые полгода продаж?

— Нисколько, если вы не объясните, куда мы направляемся. — Я заметил (но не вдруг), что мы вернулись к тому, с чего начали — к металлическому помосту, испорченному мелкой насечкой.

— Это возле химического комбината.

— Покажите по карте.

Фиш медлил. Внимательно посмотрел мне в глаза.

— Вы заберете роботов и больше не станете выдвигать никаких требований.

— Даю слово.

— Странно, но я вам верю.

Он вывел карту на экран комлога. База Ло-7 располагалась к северу-востоку от космодрома. К юго-востоку, в толще Уранового хребта, находились шахты и химический комбинат. На снимках, сделанных со спутника, был виден его внешний панцирь — стометровая бетонная плита, лежавшая на склоне горы между двух скальных выступов, защищавших комбинат с флангов.

Фиш указал на южный, дальний от космодрома, выступ.

— У его основания есть вход в ангары разведывательной техники. Нам туда.

— Как будем добираться?

— До комбината доедем на подземке, там наденем скафандры и выйдем наружу, обойдем скалу и попадем в ангары.

— А без выхода на поверхность нельзя обойтись?

— Теоретически, можно. Все внутренние помещения соединены тоннелями, но тот, что ведет к нашему хранилищу, сейчас заблокирован.

— Почему?

— Потому что я не хочу, чтобы кто-нибудь случайно набрел на моих роботов.

— Под каким предлогом вы заняли этот ангар?

— Настройка и текущее обслуживание ботов. Вас интересуют детали?

— Не слишком. Сколько времени займет дорога?

— Полчаса… минут сорок максимум.

— Хорошо, отправляемся сейчас же. Вот только вызову подкрепление…

Лицо коммерсанта перекосилось от страха.

— Я имел в виду своего партнера, — пояснил я и вызвал Гроссмана. Тот примчался через десять минут. На его примере я, наконец, понял, что означает выражение «бежать впереди паровоза», — если под паровозом подразумевать самоходную тележку подземного монорельса. Еще перед стартом, который был очень и очень низким, он успел доложить мне, что конкуренты демонстрируют подозрительную беспечность: сидя в столовой, дамы позволяют шахтерам угощать себя запрещенным на базе алкоголем, а актер завоевывает местную публику пересказом свежих анекдотов.

— Как Гретта смотрится на костылях? — спросил я.

— На костылях я ее не видел, но на руках у одного верзилы она смотрится прекрасно.

— Пусть там и остается. Надеюсь, он крепко ее держит.

От волнения Гроссман не мог удержать в руках заветный чемоданчик, с его лба градом катился пот, подбородок подергивался, как будто кибернетик все еще бежал по шпалам. Разумеется, Фиш узнал в нем посетителя, приходившего к нему в офис на Эрме.

— Я обязан был предчувствовать, что вы еще объявитесь, — сказал он.

Мы погрузились в вагонетку, следовавшую к шахтам и химкобинату.

Слушать, как вагонетка скрежещет металлом по стеклу, было невыносимо.

— Миллиард, — сказал я, ибо единственный способ пережить этот скрежет заключается в том, чтобы поговорить о чем-нибудь насущном.

— У меня столько нет, — съежился Фиш и скосил взгляд на тянувшийся вдоль пути высоковольтный провод.

— Вы спросили, сколько у вас будет. Я ответил: миллиард.

Фиш передумал бросаться (или бросать меня) на провод.

— Ну, — заметно польщенный ответил он, — не так много, либо не так сразу. Одну или две десятых от той суммы, которую вы назвали, мы, конечно, заработаем. А вы, как вижу, мыслите только миллиардами. Это еще один признак человека, далекого от бизнеса. Миллиарды складываются из миллионов, и думать нужно о них, в противном случае не заработаешь и сотни.

— И вы все время о них думаете…

— Ага, — кивнул он, — понимаю ваш тон… брезгливость… презренный металл и все такое… золото делит людей на богатых и бедных, порождает неравенство, несправедливость, и, как следствие, оно порождает зло. Те, кто так рассуждают, ставят все с ног на голову. Несправедливость не в том, что люди делятся на богатых и бедных, а в том, что люди рождаются разными. А деньги, напротив, способны уменьшить различия, доставшиеся людям от рождения. И в этом заключена их великая моральная ценность и, даже можно сказать, нравственное предназначение. Человек, родившийся некрасивым, но заработавший миллион — другой, завоюет расположение женщин. К мнению филантропа прислушаются академики, которые появились на свет вундеркиндами, но которые теперь пользуются его деньгами, чтобы проводить какие-то исследования. И, наконец, что, как не деньги, уничтожили тот способ правления, кода власть передается по наследству? Деньги — единственная вещь, которую можно получить одним только трудом, стремиться к ним — это выход, моральная отдушина для тех, кто не родился гением, либо наследным принцем. Попробуйте доказать, что я не прав…

Его нужно было поддержать, и я с ним согласился. Гроссман ловил каждое наше слово и мрачнел на глазах.

Ярко освещенный свод поглотил ненавистный звук. Скрежет сменился вялым похрапыванием, вагонетка замедлила ход.

— Приехали, — сказал Фиш снова дискантом, ибо успел, завершив речь, неслышно прокашляться. — С бластером вас не пропустят.

— Как же мы поступим?

— Отдайте его мне, а я сдам его охране.

Я вернул оружие. На крупную дичь с «бум-бумом» не ходят. Чтобы убить из него, к примеру, робота, нужно сначала заставить робота его съесть, но как это сделать, черт его знает.

Охранник встретил Фиша вежливой улыбкой. Просьба выдать нам пропуск вызвала у стража недовольное удивление, подобное тому, что возникает на лице Ларсона, когда просишь у него двадцатку до получки. Фиш объяснил, что мы не пойдем дальше безобидной зоны «С» (у него самого пропуск был вплоть до «А»). Я внес свою лепту, растолковав тупице, что снимок на моей идентификационной карточке надо сличать с моей же физиономией, а не с физиономией Гроссмана, и с его карточкой… да, поступать аналогично.

— Откуда этот умник? — спросил охранник у Фиша.

— С Фаона.

— Оно и видно. — И отработанным движением охранник поставил дубинку обратно на предохранитель.

У нас отсканировали сетчатку глаз и физиономию в целом, выдали по гостевому жетону с прищепкой и дозиметру. Откалиброванный под тот бардак, что творился на поверхности Ло, дозиметр показывал полный штиль, что в худшем случае означало фон в пятьдесят микрорентген в час. Я не стал перенастраивать шкалу ради такой мелочи.

Миновав проходную, мы вышли в коридор, который выглядел повеселее и поопрятнее, чем коридоры базы.

— Вы дождетесь, — прошептал Гроссман, — что вас не пустят на собственные похороны.

— Буду наблюдать со стороны.

— На вашем месте я бы купил абонемент.

— Разве что в ложу…

Между тем, вспомнилась контрамарка, обещанная анонимом, и его же рекомендация иметь при себе бластер.

По коридору мы дошли до хорошо освещенного тупика и там остановились. Фиш нащупал на стене кнопку; пол под ногами дрогнул и поехал вверх.

Покинули тупик мы этажом выше. Навстречу попадались люди в скафандрах малой защиты, шлемы были отброшены за затылок. В помещении, одна стена которого представляла собой большой шкаф с множеством дверок, Фиш предложил выбрать себе скафандры. Сначала я взял тот же размер, что и Гроссман. Скафандр подходил мне по росту, но жал в плечах, поскольку я не снял куртку, — ее карманы очень удобны для размещения предметов, полезных в детективном деле. Я надел скафандр размером больше. При ношении он требовал определенной внимательности, так как его складки все время норовили задеть за какие-нибудь выступающие предметы. Хуже не бывает ситуации, когда шлюзовой люк зажимает оттопыривающийся кусок скафандра.

После облачения мы прошли два шлюза и медленно открывавшийся люк, похожий на дверь главного сейфа в «Первом Фаонском». Выход в открытый космос либо на поверхность планеты вроде Ло напоминает посещение дантиста: не следует думать о том, что тебя ждет — рано или поздно это дело закончится. Стараясь не спотыкаться и высоко не прыгать, я потопал за Фишем. Гроссман, примерно с теми же мыслями, шел последним.

Труднее всего дался тот участок, куда не добивали ни прожектора, ни эрмское солнце. Фиш, хоть и держался хозяином, но тоже часто останавливался, чтобы с помощью фонаря решить с какой стороны обойти выступ, валун, трещину или корпус старой ракеты. Скальный выступ, возвышавшийся по левую руку, давал неплохой ориентир, поэтому я не боялся, что Фиш заблудится. Но кости мы порастрясли порядком. Через шестнадцать минут после выхода мы ввалились в очередной шлюз.

Было неизвестно, сколько времени займет опознание робота, поэтому мы решили оставить скафандры в специальном предбаннике. Но сначала Гроссман пожелал убедиться, что роботы действительно находятся за той раздвижной дверью, на которую указал Фиш. Согласившись, что это разумно, Фиш открывал дверь с видом режиссера, показывающего свой театр родственникам из провинции. Спеша к ней, кибернетик запутался в снятом наполовину скафандре. По сравнению с тесным предбанником ангар показался огромным. На три четверти он был забит контейнерами, их габариты соответствовали габаритам роботов. Но самым интересным было не это. На свободной от контейнеров площадке стояли, ходили, натыкаясь друг на друга, сидели и лежали роботы. Я насчитал их штук двадцать. Еще два-три десятка выстроились в три ряда вдоль контейнеров, сложенных штабелями до потолка. Все роботы имели стандартную комплектацию: чуть сплюснутый цилиндрический корпус, две руки, две укороченные ноги, навесное оборудование отсутствует. В центре площадки стоял стол с компьютером, за которым работали два человека: невысокий седоватый мужчина и женщина — симпатичная блондинка с тонкими чертами лица. Чем бы они ни занимались, с трудом верилось, что они коллеги. Вероятно, Фиш предупредил их, что приведет с собой двух непрошеных гостей. Оба смотрели на нас с тревожным любопытством, но без удивления.

— Душевнобольные на прогулке, — процедил Гроссман и пошел доснимать скафандр. Мне же роботы напомнили мух, проснувшихся после зимней спячки. Чтобы сказать ему об этом и заодно избавиться от скафандра, я вернулся в предбанник.

Гроссман передал Фишу список из сорока двенадцатизначных номеров. — Пятнадцать из них находятся среди тех, что сейчас перед вами, — сказал Фиш, пробежав список глазами, — остальные стоят у контейнеров, в первой шеренге.

— Уберите лишних и добавьте недостающих, — скомандовал Гроссман.

Фиш пожал плечами и отдал список мужчине за компьютером, — мол, надо подчиниться. Тот ответил:

— Через две минуты. Сначала сниму задания.

— Кто он? — спросил я у Фиша.

— Робототехник.

— А женщина?

— Актриса.

То-то ее маникюр заточен не под клавиатуру. Брайт, он актер. Похоже, я сейчас пойму, что за работу он выполнял для Борисова.

— Зачем она здесь?

— Учит роботов общению с людьми. Разыгрывает различные ситуации, с которыми они могут столкнуться, когда попадут в руки моих сограждан. — Произнося последние слова, Фиш высокомерно усмехнулся.

— Никогда не понимал, почему нельзя скопировать навыки тех роботов, которые уже всему научились.

— Во-первых, на Эрме никогда не было роботов, у которых можно чему-либо научиться. Во-вторых, любой покупатель желает знать кто, как и чему учил его робота, чтобы было, кому предъявить претензии. Мы же, как продавцы, не сможем дать необходимых гарантий, если робот обучался не у нас. Разумеется, навыки технического характера мы просто записываем роботам в память. Общение же — вещь настолько тонкая, что не всякому человеку поручишь учить этому роботов, не говоря уже о тупом копировании.

— И что, каждого нужно учить?

— Нет, конечно. Учим нескольких, остальным достаются копии их памяти.

Две минуты прошли; роботы, стоявшие в шеренгах, зашевелились.

— Будет столпотворение, — предупредил я.

Гроссман кивнул и показал на торцевую стену с открытым проходом в предбанник.

— Отнесите стол к стене.

— Все верно, — согласился я, — если что, удерем в предбанник.

В паре с робототехником я перенес стол, куда было указано. Мелко семеня за нами, Фиш подтащил провода. Актриса, прижимая к груди сценарий, хлопала глазами. Я сказал ей, что мы меняем декорации и освобождаем место для батальной сцены.

— Не накаркайте, — с опозданием посоветовал Гроссман.

Чему роботы не обучены априори, так это действовать сообща. Выстроить их в ровные шеренги можно только вдоль стены либо рва. В толпе себе подобных они здорово смахивают на людей, а если их больше тридцати и они находятся на ограниченном пространстве — то на людей опасных. По просьбе Гроссмана робототехник приказал роботам не двигаться без команды. Роботы замерли, кто, где стоял.

— Головой можно вертеть, — уточнил приказ Гроссман, — в мою сторону. И верхними конечностями, — добавил он через паузу.

Уточнение было передано по адресу, сорок пар окуляров уставилось на моего партнера. К ним добавились три пары глаз. Я смотрел на роботов, на Гроссмана я уже насмотрелся.

— Если я скажу что-нибудь, на ваш взгляд, им непонятное, — обратился он к робототехнику, — прервите меня.

— Они должны вас слушать?

— Да, конечно. Прикажите им выполнять мои указания.

Робототехник испуганно оглянулся на Фиша. Тот поинтересовался, не выходим ли мы за рамки наших двусторонних соглашений. Получил отрицательный ответ. На мой вопрос, нужно ли вести протокол, Гроссман не отреагировал. Голосом лейтенанта, которому доверили командовать дивизией, он обратился к роботам:

— Слушайте меня! Я держу в руках два шара, белый и черный…

Так оно и было: в левой руке он держал черный шар вроде бильярдного, в правой — тех же размеров белый.

— …один шар я кладу в карман…

Спрятав шары за спиной, он несколько раз поменял их местами, затем сунул один из них в правый карман, другой тайком сунул мне. Считалось, что роботы не видят, у кого какой шар остался. (Кому любопытно: себе он оставил черный.)

— Теперь выполните команду номер сто.

— Уже была, — подсказал робототехник.

— Отменяю приказ выполнить команду номер сто. Выполните команду номер…

— Пи, — подсказал я.

— …миллион!

— Ого, — сказал робототехник.

Гроссман молниеносно вбил в компьютер следующий текст:


Команда № 1000000.

Если в кармане находится белый шар, переместите правую конечность в положение вертикально вверх.

В противном случае переместите в положение вертикально вверх левую и правую конечности.

Конец команды № 1000000.

Робототехник нажал «ввод». Мне показалось, что в то же мгновение роботы вздрогнули. Не появятся ли на экране сорок вариантов вопроса «Братцы, за кого нас тут держат?».

Цепляя друг друга, все роботы подняли обе конечности.

— Удовлетворены? — спросил робототехник. Судя по его тону, роботы выполнили команду на «отлично».

— Они подсмотрели, — предположил я шепотом, — или Фиш подсказал.

— А какой правильный ответ? — тут же поинтересовался Фиш.

— Не притворяйтесь.

— Нет, ну, правда…

Гроссмана волновало совсем другое:

— А они тут все?

Когда я трижды пересчитывал роботов, у меня последовательно вышло 38, 40 и 41.

— В среднем все, — сказал я.

Мы вчетвером (актрисе это дело не доверили) стали заново пересчитывать роботов. Усреднив результат, получили ответ 39.

— Я вызвал всех, — оправдывался робототехник. Уже не в силах держать себя в руках Гроссман взвыл:

— Искать, черт подери! — и едва не свалился в обморок, когда хор синтезаторов ответил ему: «Третье слово не идентифицировано», опережая эхо, продублировав себя тридцать девять раз на экране компьютера.

— Это я ему, — глядя на роботов, он ткнул в меня пальцем и опустился на стул, который я же ему и подставил.

Поддержав честь Отдела, я первый нашел беглеца. Робот с опущенными конечностями тихо стоял в предбаннике. Гроссман не осмелился даже войти туда, он наблюдал за роботом из-за угла. Я обдумывал план захвата: выманить робота в ангар, где потолок достаточно высок, подпрыгнуть повыше, упасть за спиной робота и в падении двинуть ногой рубильник экстренного выключения. Дистанционному управлению я не доверяю с тех времен, когда в детстве любил запускать радиоуправляемые ракеты.

— Контрольный тест, — потеряв от волнения голос, прохрипел Гроссман, — то же самое и с начала.

— Я предыдущий-то понял не до конца.

— Что вы не поняли?

— Почему они подняли обе руки.

— А вы бы как поступили на их месте?

— Послал бы кое-кого куда подальше.

— Поэтому искусственный интеллект в значительной степени фикция. Подняв обе руки, роботы подняли, в том числе, и правую. То есть они сделали то, что удовлетворяет и условию «белый шар в кармане» и его отрицанию.

— Но зачем вы усложнили тест? Приказали бы им в обоих случаях поднять правую руку.

— Главным образом, — Гроссман перешел с хрипа на хриплый шепот, — я не хотел, чтобы они, — он скосил глаза в сторону Фиша, — догадались, какую функцию я тестирую. И знаете, что я сейчас подумал… к черту эксперименты. Мы договорились забрать нескольких роботов, так заберем этого!

— Выкупим, — поправил я, — как омлет в шахтерской столовой. Заплатите Фишу по себестоимости. Уверен, он назовет разумную цену.

— Вы правы. Мы, в конце концов, не грабители. На базе я исследую робота более детально. И если это действительно ОН… — тут глаза его заблестели, — …я мог бы… вы довольны своим положением в агентстве?

— Предположим, я скажу «нет». Что за этим последует?

— Зависит от ваших приоритетов.

Урок политэкономии от Фиша не прошел даром.

— Любую славу возьму деньгами.

— Я так и думал. За следующего робота получите сто тысяч, но при одном условии.

— Каком? — спросил я, выждав десять секунд, но так и не услышав, в чем состоит условие.

— Сообщу, как только покончим с этим, — он кивнул на притаившегося робота.

— Упакуйте, — велел я Фишу. Он уже понял, о ком идет речь, и передал просьбу робототехнику. Тот спокойно подошел к роботу и сделал ему «стэндбай», оцененный мною в «иппон». Если во время паники кто-то сохраняет спокойствие, то, значит, ему известны не все обстоятельства. Фиш поинтересовался:

— Как вы собираетесь его перевозить?

Вместе с контейнером робот весил 150 килограммов — при земной силе тяжести. На Ло он весил впятеро меньше. Но, учитывая вес скафандра, его неуклюжесть и вдобавок размеры контейнера, тащить робота по пересеченной местности было непросто. А вдвоем — неудобно. Было решено, что пока Гроссман с робототехником пакуют добычу, мы с Фишем приведем «полупаука» — небольшого четырехногого бота, используемого для перевозки грузов на короткие расстояния.

— Почему вдвоем? — подозрительно спросил Гроссман.

— Выходить поодиночке запрещено, — объяснил Фиш, — если что случится, о страховке можете забыть.

— Вы застрахованы? — Гроссман обращался ко мне.

— Я застрахован, — с нажимом произнес Фиш, — в пользу семьи, — добавил он, чтобы мы не сочли его эгоистом.

За «полупауком» нужно было возвращаться к бетонному панцирю химического комбината. Мы надели скафандры и вышли наружу. С момента выхода прошло минут пять, когда в моих наушниках раздался истошный вопль Гроссмана:

— Его выпотрошили!

От неожиданности я не вписался между двух валунов.

— Общипать и пожарить, — сказал я, отлепляясь от камня. — Кого выпотрошили? робота?

— Не прикидывайтесь! — распалялся Гроссман. — Вы с Фишем сговорились…

— О чем? — Мне было слышно, что он что-то там включает и выключает и при этом чертыхается.

— И вы еще… вот дьявол, расползается на глазах…

— Что расползается? — пытаясь не отстать от Фиша, спрашивал я на ходу. Нашего разговора он не слышал, так как мы использовали двусторонний канал связи.

— Нейросеть. Или вы не знаете что это такое? Вы подговорили Фиша разбалансировать ему нейросеть. Всё одно к одному: три робота сгорели, одного вы прострелили, и об этом роботе вы тоже позаботились… ага, и память потерли, недавно, причем…

— Недавно?! — Я начал подозревать худшее. — Оглянитесь по сторонам, где-то рядом должен быть труп.

— Бросьте дурачить меня, нет здесь никакого трупа.

Если думать над тем, где находится труп, продвигаясь в буквальном смысле по краю пропасти, то кончится это тем, что задача умножится на два, но решать ее уже будут другие. Поэтому я остановился.

— Что случилось? — вклинился Фиш, заметив, что я отстал.

— Стойте там, я сейчас…

— Вы возвращаетесь? — осведомился Гроссман.

— Нет, я не вам. Но вы тоже не дергайтесь. Ни с кем я не сговаривался. Симптомы у робота те же, что и у Краба с Ленивцем?

— Если бы здесь действительно обнаружили тело, я бы подумал на робота. Но тела нет, следовательно, это было вмешательство извне — ваше или предупрежденного вами Фиша.

— А робот не мог сам распустить это вашу сеть, если, к примеру, он догадался, что его вычислили?

— Только теоретически.

— Но при этом ему нет необходимости уничтожать память.

— Именно! Значит, к нему подходили…

В наушниках раздался тревожный сигнал. «Резерв дыхания пять минут», — сообщила система жизнеобеспечения.

— Говорите, трупа нет?

— Издеваетесь?

— Так ждите, скоро будет.

Я переключил связь на Фиша.

— Куда сейчас ближе: вперед или назад?

— А что?

— Отвечайте, мать вашу…

Фиш взглянул на топометр, привстал на цыпочки (в скафандре это выглядит забавно), посмотрел в сторону химкомбината и сказал:

— Назад, я думаю…

— Значит, назад. И без вопросов, у меня кислорода осталось на пять минут.

— Не может быть, в скафандре был часовой запас. Вы сами его проверяли. — Он уже репетировал будущую защиту в суде.

Большими скачками я бежал к ангару. Перепрыгивая через валуны, не знал, что за ними — новый валун или трещина. Прыжки были медленными — гораздо медленней, чем на Фаоне или Земле, — но в полете можно было не дышать. Гроссман орал что-то в наушниках, Фиш перебивал его какими-то дурацкими вопросами либо советами вроде «осторожней, там метров десять». В ширину? глубину? высоту? Советы застигали меня уже в полете. На самом деле, моя жизнь зависела не от моей скорости, а от скорости Фиша, потому что воздух закончился перед шлюзовым люком. Открывался он медленно — словно был в сговоре с убийцей.

Пункт девятый, «задержка выплат по кредитам», я сумел исключить, — так я подумал, когда слова, составившие этот пункт, вдруг начали исчезать. Но и другие пункты, оспорить которые я не имел ни малейшего шанса, следом тоже куда-то пропали. В чем дело? Помилован? Ослеплен? Нет, что-то иное…

Большой белый лист со списком претензий, послуживших формальной причиной того, что от райских врат Петр завернул меня в чистилище, оказался фотобумагой, на которой под действием проявителя из моих слез медленно проступало лицо Фиша. Только я хотел спросить его, как он-то тут очутился, лицо уехало в сторону, и я узнал освещенный продолговатыми фонарями потолок шлюза.

— Слава богу! — услышал я откуда-то сбоку.

Так вот каким был пароль! Знал бы заранее, сто раз подумал бы, прежде чем возвратиться из лучшего мира в этот шлюзанутый(2) шлюз. Пригодится ли он мне в будущем? Наверное, после таких возвращенцев как я, пароль сразу меняют…

Я повернул голову на голос. Сидя у стены, Фиш с надрывом дышал, его лицо было пунцовым и лоснилось от пота.

— Спасибо, — сказал я.

— Ох, не стоит. Не хватало мне еще оказаться с трупом шантажиста на руках.

— Вы кому-нибудь сообщили?

— Пока нет.

— И правильно. Запомните, ничего не произошло. Я сам во всем разберусь.

— Вы говорите так, будто это было подстроено. Один робот не делится на двоих, я угадал?

— Еще один совет: ни делайте никаких выводов. В ангаре есть запасной скафандр?

— Есть. Кажется, даже два.

— Отлично. Идемте.

Гроссман встречал нас в предбаннике. Не дав снять скафандр, он вцепился в меня обеими руками и поволок в глубь ангара к штабелю из контейнеров. Там, рядом с открытым контейнером, лежал робот. Пучок проводов шел от вскрытой черепной коробки к гроссмановскому планшету. На экране, поверх колонок из чисел, алела надпись «Обнаружено необратимое разрушение». Мучаясь вопросом «тот или не тот?», Гроссман не дотерпел до каюты.

— Почему вы не отвечали? — тормошил он меня. — Вы в порядке?

— Теперь, да. Но могло быть и хуже. Кто-то сдул мне скафандр. Подозреваю, что это сделал ваш робот. Отсюда те повреждения в его мозгах, которые вы обнаружили.

— Чтобы сдуть, как вы выразились, скафандр, нужно понимать, как он работает. Нужно спрогнозировать целую цепь событий. Насколько мне известно из литературы, убийство, замаскированное под несчастный случай, самое сложное по исполнению.

— Нет, сложнее всего замаскировать под самоубийство. Наверное, следующий робот этим и займется.

— Вам виднее. Фиша вы исключаете?

— Полностью. Если бы не он, то моим собеседником сейчас был бы Игорь Борисов.

— В аду вам не дали бы спокойно поговорить.

— В аду? Почему вы считаете, что Борисова поместили в ад?

— Я пошутил. Борисов, безусловно, в раю и беседует с Тьюрингом.

— Ошибаетесь. Петр сказал, что вопрос с кибернетиками еще не решен: работают пока по специальности и разучивают «In exitu Israёl» согласно Данте; фон Нейману разрешили завести хомячка. Что с роботом?

— Из видеопамяти исчезли две с половиной минуты, начиная с того момента, когда робот входит в предбанник.

— А когда он туда вошел?

— Мы в это время перетаскивали стол с компьютером.

Обиделся, что я наступил на ногу робототехнику? Но не убивать же за это. Я стащил скафандр и открыл ранец системы жизнеобеспечения. Повреждений там быть не должно — СЖ предупредила бы меня, что скафандр неисправен. Клапан накачки работает в одну сторону — только на впуск, и, не повредив клапан, воздух через него не выпустишь. Есть еще резервный клапан, работающий либо так, либо эдак, он фиксируется специальным ключом, который не оставляет царапин. Чтобы отвернуть клапан руками, требуется немыслимая сила. Клешни роботов такой силой обладают, и они жесткие, то есть, на муфте клапана должны были остаться царапины. Я направил на муфту видеокамеру комлога и увеличил изображение. Две крупных царапины и множество мелких. Сомнений не было: над клапаном потрудился робот. Но почему он определил в жертву меня? А, может, ему было до лампочки, и он спустил воздух у первого попавшегося скафандра? Взяв скафандр подмышку, я направился в предбанник. Пока мы возились в своем углу, Фиш и его команда нас не беспокоили. Когда я вошел в предбанник, Фиш проследовал за мной.

— Вы ищите запасной скафандр? — спросил он, увидев, что я вытаскиваю из шкафа один из скафандров. Вообще-то не полагается прикасаться к скафандру, если тот закреплен за каким-то определенным человеком.

— Скажите вашим сотрудникам, чтобы они проверили СЖ своих скафандров.

У них всё оказалось в порядке. Гроссман заметил, что все почему-то собрались в предбаннике, и прибежал туда с готовым обвинением в заговоре. Утихомирившись, он взялся проверять свой скафандр по полной программе, то есть задраил его, накачал и посмотрел, что будет. Все было отлично, если не считать того, что Гроссману не понравился запах воздуха, вышедшего из скафандра после того, как его снова открыли. Но неприятный запах он заметил еще когда мы шли сюда с химкомбината, поэтому валить на робота было бы нелогично.

— Новые шланги не выветрились, — понюхав воздух, заключил Фиш.

Я зарядил СЖ, решив, что следующий выход сделаю в старом скафандре. Если вернусь невредимым, значит, скафандр точно невиноват.

— Как насчет второй попытки? — спросил я Фиша.

— А вы отчаянный, — поцокал он языком и, кряхтя, принялся снимать ботинки, в которых он ходил по ангару. Когда мы возвращались, гоня перед собой «полупаука», он пожаловался мне, что пока его нет на Ло, кто-то разнашивает его «цивильную» обувь. «Или это я худею», — оговорился он. Подумать на своих роботов Фиш не мог ни при каких обстоятельствах.

Перед вторым походом за ботом я посоветовал Гроссману как-нибудь обиняками расспросить робототехника насчет того, откуда робот мог получить информацию о скафандрах. Оказалось, что всю «техническую» информацию они качают из сети Ло, а там чуть ли на каждом локусе выскакивает реклама чего-нибудь такого, без чего жить на Ло невозможно. Представьте: снимок скафандра и слоган «В нем вся ваша жизнь!» — остается только пойти по ссылке на техническую документацию. А что такое «жизнь», надо полагать, роботу объяснил тот, кто научил его убивать. Вместе с тем, нельзя было не признать, что роботы-убийцы обладают интеллектом, значительно более высоким, чем обычные бытовые роботы (это «признание» я выбил из Гроссмана чуть ли не силой).

Бот дотащил контейнер до химкомбината. Дальше мы обошлись своими силами. Как мы втаскивали контейнер в каюту Гроссмана, никто из конкурентов не заметил. Но был странный звонок: когда я на него ответил, связь вдруг оборвалась. Я вспомнил, что примерно час назад произошло то же самое. Теперь

я не сомневался, что меня кто-то контролирует.

В жилом секторе я сумел разыскать только Брайта. Он сказал, что дамы пошли на экскурсию к астрофизикам. Я спросил, почему его не пригласили, и узнал, что меня это не касается. Поговорив с Брайтом, я залез в душ и просидел в нем десять минут, включая то горячую воду, то холодную. Колкие струи массировали тело, и к концу экзекуции оно позабыло о том, что его едва не угробили. Чтобы о том же не забыла голова, я остерегался совать ее в кипяток. В качестве компенсации она потребовала кофе. Я позвонил Гроссману и спросил, нет ли у него с собой кофейного порошка и стаканчика с подогревом градусов до ста. (Недавно видел в продаже стакан с «подкреплением» до сорока процентов: наливаешь воды, втыкаешь в сеть, ждешь пять минут, пьешь, тебя бьет током и ненадолго возникает иллюзия, что ты действительно пил водку. Потом бежишь обратно в магазин, где тебе объясняют, что они торгуют веселыми розыгрышами.)

Ничего у Гроссмана не было, кроме вопроса:

— Вы помешаны на картах таро?

— Секундочку…

Я проверил карманы куртки. Карты были на месте. Неужели он облазил карманы, пока я принимал душ? Но каюта заперта изнутри. Вскрыл? На Гроссмана это не похоже.

— Медконсультант говорит, что не помешан.

— Тогда зайдите, — и он повесил трубку интеркома.

Еще не успела высохнуть голова, как я очутился в его каюте.

— Что тут у вас?

Он махнул на экран планшета:

— Сохранившаяся видеопамять. Непосредственно перед стертым участком.

Я смотрел на мир глазами робота. Запись прокручивалась с десятикратным замедлением. Вот, разбираясь, кому с какого конца хватать стол с компьютером, я наступаю на ногу робототехнику. Вот, разобравшись, мы за него беремся и медленно двигаемся к стене, кабель натягивается и Фиш его подтаскивает. Вот…

— Заметили? — спросил Гроссман.

Я помотал головой.

— Давайте, еще раз. — Он отмотал запись секунд на пять. — Смотрите внимательно на свою куртку.

Запись пошла. Гроссман отодвинул планшет, чтобы я не проткнул его носом.

— Черт! Что за двадцать пятый кадр!!!

На куртке, со стороны спины, мелькнул рисунок.

— Остановите и увеличьте, — потребовал я, и сам потянулся к кнопке. Гроссману пришлось поспешить: как нежно я обращаюсь с техникой, он уже усвоил.

«Повешенный» во всю спину, рисунок в точности повторял Изидину карту.

— Это еще не всё, — сказал Гроссман, — смотрим дальше.

Он снова включил запись, оставив изображение увеличенным. Прошло десять секунд местного времени, и мелькнул новый рисунок: Мудрец. Еще десять секунд, и появились Динарии. Я дал отмашку: все ясно, выключайте. Спросил:

— Сколько всего карт демонстрировалось?

— Те три, что вы видели. Я помню, что на Лагуне у вас нашли пять карт: Мудрец, Динарии, Колесо Фортуны, Башни и Повешенный. Две из них — Башни и Колесо Фортуны — на куртке не появляются. Оставшиеся три демонстрируются по очереди, в течение одной сотой через каждую секунду. Судя по вашей реакции, рисунок на куртку нанесли не вы.

Разумеется, не я. Телепикт! Жидкость, превращающая любую поверхность в экран для демонстрации всего чего угодно на расстоянии. Ларсон же мне показывал… Значит, вот о чем предупреждал меня неизвестный доброжелатель. И вот что означала «забавная курточка»! Но как та девица умудрилась разглядеть то, что сумел разглядеть только робот? Феноменальное зрение? Она сама робот? Рядом находилась каюта Гретты…

Я выскочил из каюты, бросился к лестнице, спустился на второй этаж, добежал до ее двери. Гретты в каюте не было. На койке лежал небрежно сложенный спортивный костюм, из-под которого высовывался бюстгальтер и использованный эластичный бинт, на полочке в туалетной кабине лежала электрическая зубная щетка и паста с фтором. Осмотрев каюту Гретты, я вломился к Брайту.

— Ваша физиономия застрахована? — спросил я, закатывая рукава.

— На кой она вам?

— Меня пытались убить. Из трех подозреваемых только вы мужчина. Ну не бить же мне женщин! А отколотить кого-нибудь руки чешутся. Защищайтесь.

Он не умел, а таких я не бью. Забравшись на койку с ногами, Брайт вжался в стену, бледный, бедняга, как потолок в морге.

— Я хотел вас предупредить, — выдавил он, — вы получили письмо?

— Ого, прорвалось, наконец. Да, получил, но должен вас огорчить: на конкурсе спасателей главный приз достался не вам. Заняв почетное второе место, вы заработали отсрочку. Говорите, кто собирался меня убить?

— Гретта.

— Зачем и как вы об этом узнали? Большая часть того, что вы сейчас скажете, мне известна, поэтому постарайтесь не врать.

— Она искала роботов… определенных роботов. Эти роботы убивают того, кто как-то связан с картами таро. Вы тоже ищете этих роботов, поэтому она хотела использовать вас как приманку. Однажды я заметил у нее баллончик, на нем было написано, что это обезболивающий спрэй. На самом деле в нем был телепикт. Вы знаете, что это такое?

— Да, продолжайте. Откуда вам стало известно, что она собирается демонстрировать карты таро с помощью телепикта?

— На Лагуне мы обошли несколько магазинов одежды, выбирая, по ее словам, подарок для некоего человека. Судя по той одежде, что она просматривала, подарок предназначался мужчине. Она уделяла внимание цвету и фактуре ткани. Потом уже я догадался, что и то и другое влияет на цветовую гамму изображения. Я… я случайно подсмотрел, как она распыляет на куртке спрей и транслирует изображение карт. Сама куртка чрезвычайно напоминала вашу. Тогда я все понял, и решил предупредить вас об опасности. Я не питаю к вам симпатии, но мне не хотелось быть замешанным в убийстве.

— Не поясните, что значит «случайно подсмотрел»?

— Вилла, где проходил конгресс уфологов, довольно большое и запутанное сооружение. Там много укромных мест. Одно из таких мест она выбрала, чтобы испытать телепикт на вашей… то есть на той куртке. Честно говоря, я подозревал, что она идет на свидание с вами, поэтому стал следить…

Брайта прервал звонок интеркома.

— Меня здесь нет, — предупредил я и подал ему трубку.

— Нет, — выслушав кого-то, сказал Брайт в трубку, — нет, я его не видел.

На этом разговор закончился.

— Кто это был? — спросил я.

— Гроссман. Почему он ищет вас у меня?

— Больницы и морги он уже обзвонил. Осталось искать у соотечественников.

— На чем мы остановились?

— Вспоминайте, а я тем временем…

Тем временем я проверял кое-что из того, что он сообщил. Я набрал номер медпункта и попросил соединить меня с врачом, который лечил ногу госпоже Вайнберг. Когда врач ответил, я описал ему баллончик с обезболивающим спреем, замеченный мною у Гретты, и спросил, не одолжит ли он мне точно такой же. Никакого баллончика он госпоже Вайнберг не давал, «точно такого же» у него нет, но есть хороший аналог. «Вы зайдете или вам занести?». «Зайду, если само не пройдет», — ответил я.

— Вы мне не верите? — спросил Брайт.

— Пожалуй, что верю. Откуда вам известно о роботах-убийцах?

— Мне…

— Стоп, — сказал я, — вы слишком быстро начали отвечать, следовательно, вы собираетесь соврать. Вероятно, вы хотели сказать «мне сообщила об этом Гретта» или «мне доверила эту тайну Изида». Так не пойдет. В письме, где вы предупреждаете меня о покушении, есть загадочная приписка: «всегда носите при себе оружие». Вместо того, чтобы написать, откуда мне угрожает опасность, вы предпочли дать совет. Для чего? А для того, чтобы я вышиб роботу мозги, как я сделал это в оранжерее «Деметра», куда вы втроем ездили после конгресса. У вас на роботов зуб, и очень большой. Наверное, он появился у вас еще тогда, когда по заданию Борисова вы обучали роботов так называемому человеческому общению. Поэтому я не стану возражать, если вы начнете отвечать издалека, то есть, расскажете мне о своих отношениях с Борисовым.

Около минуты Брайт собирался с мыслями. Главная его мысль прозвучала естественно:

— Вы даете мне гарантию, что никто об этом не узнает?

— Нет. Если вы не замешаны в убийствах, все вами сказанное станет известно только моему боссу и трем моим коллегам. Если замешаны, то поберегите свои признания до встречи со старшим инспектором Виттенгером. Он руководит Департаментом Тяжких Преступлений и выслушает вас с удовольствием.

— Я не замешан.

— Тогда за чем же дело стало?

— Я не хочу, чтобы мои слова попали в прессу.

— Ну и в чем проблема? Откажитесь от интервью — не со мной, я, как вам известно, не журналист.

— Хорошо. С Борисовым я познакомился в ноябре позапрошлого года в «Дум-клубе». Вы знаете, я много снимался в боевиках, где по сюжету мне приходилось сражаться с роботами. В кино роботы сообразительней, чем в действительности. Борисов предложил мне работу — провести для роботов что-то вроде мастер-класса. Я согласился. Не из-за денег, нет, мне было интересно. Я начал проводить сеансы обучения регулярно. Повторяю, я был полностью убежден, что тренирую роботов для «Дум-клуба», и ни о чем не подозревал вплоть до убийства в мастерской… — он запнулся, — нет, не так… то есть, не совсем так. Еще до убийства меня насторожили Изидины разговоры о неком тайном знаке, который будет послан человечеству через карты таро, перечисленные Спинозой во время спиритического сеанса. Она говорила, что первыми этот знак обнаружат роботы. Звучит как бред, если забыть, что она была женой крупнейшего специалиста по роботам. Я не был склонен ей верить, но она твердила, что слышала это от мужа, точнее, что она именно так поняла его слова. Потом случилось убийство. Я догадался, что убийцей был робот, и это меня напугало. О том, что я обучаю роботов, никто не знал — до определенного момента. Это Борисов предложил не сообщать никому о моей работе, и я с готовностью согласился, так как сам хотел выдвинуть аналогичное условие. Борисов, однако, предложил первым. К сожалению, я совершенно не разбираюсь в том, как, в каком виде роботы запоминают мои уроки. Я мог фиксировать лишь результат обучения — успешно оно или нет. Но после убийства я вдруг подумал: что, если роботы запомнили меня в лицо? И если полиция догадается полностью расшифровать память убийцы, она обнаружит, что я, Оливер Брайт, великий актер, игравший всю свою жизнь ни больше, ни меньше, как спасителей человечества, приложил руку, точнее, свое мастерство… и к чему? К тупому, жестокому убийству!

Я заметил:

— Невелико мастерство — разводным ключом по голове. Этому и я могу научить.

— Нет, что вы, все было гораздо сложнее! Важно не чем, а кого! Предположим, стоит перед роботом несколько человек. Робот должен определить, кто из них представляет для него опасность — определить только по мимике или едва заметному жесту. Я имитировал различные типы характера и различные манеры поведения и проверял, как на это отреагируют роботы.

— Пол Мосс никакой опасности не представлял. Почему вы решили, что его убил робот?

— Именно об этом я и хотел рассказать вам с самого начала. Вы перебили меня, заставив рассказывать отнюдь не самое важное.

— Ну, так гоните «важное»!

— Вы позволите снова начать ответ со слова «мне»?

— Валяйте.

— Мне намекнул об этом Вацлав Кремп.

— Любовник Изиды? На Лагуне вы заявили, что не были с ним знакомы.

— Я скрывал свое знакомство с ним ради нее.

— Она что, могла приревновать Кремпа к вам?

— Не говорите пошлостей. Я беспокоился за нее, потому что мне было очевидно, что этот парень из тех, кто охотится за богатыми вдовами. Изида была ослеплена любовью, без умолка расписывала его достоинства. Но мне достаточно было один раз взглянуть на него, чтобы понять, что Кремп только играет в любовь. В действительности его интересовали Изидины деньги. И еще кое-что, кроме денег.

— А где вы видели Кремпа?

— В «Дум-клубе», естественно. Мне захотелось вывести его на чистую воду. Изида как-то обронила, что Кремп любит бывать в кабинете ее мужа, дескать, для него кабинет Борисова — сосредоточие памяти о великом ученом, в общем, нечто вроде музея. Я сам однажды побывал в его кабинете, — это было уже после его смерти, — и обратил внимание, что компьютер Борисова включен. В этом не было ничего необычного, я сам никогда не выключаю свой домашний компьютер, но, закончив работу, всегда включаю защиту. Борисова увезли в больницу прямо из кабинета. Он потерял сознание, сидя за рабочим столом. У меня возникла мысль, что Борисов не успел включить защиту, поэтому всякий, кто имеет доступ к компьютеру, автоматически получает доступ к его документам. Так оно и оказалось. Компьютер был подключен к серверу «Роботроникса». Вся бухгалтерия и вся документация, касающаяся сбыта роботов, были доступны с терминала Борисова.

— А документация по КБ?

— Нет. Конструкторское бюро имело отдельный сервер, связь с ним была выключена. Вне всяких сомнений, Кремпа интересовали документы «Роботроникса». Но мне нужны были доказательства. Я снял с клавиатуры отпечатки пальцев. В «Дум-клубе» мне удалось снять отпечатки пальцев Кремпа. Отпечатки совпали. Анализ ДНК я не проводил, мне показалось, что и без него доказательств достаточно. Вряд ли кому-то, кто пользовался компьютером Борисова, пришло бы в голову подделать отпечатки Кремпа.

— Вы в этом разбираетесь? — удивился я. — Или вам кто-то помогал?

— Мне не раз приходилось играть детективов. Для меня нанимали консультанта из полиции, поэтому я умею работать с отпечатками пальцев и знаю приблизительно, как проводить анализ ДНК. На самом деле, тут и уметь-то ничего не надо, все за вас сделают приборы, а приборы можно купить или одолжить.

— Согласен. Итак, вы уличили Кремпа в том, что он залез в компьютер Борисова.

— Да, я представил ему доказательства и потребовал, чтобы он оставил Изиду в покое. Я ожидал, что он станет отпираться, но он довольно нагло заявил, что уже узнал все, что хотел, поэтому скоро распрощается с Изидой навсегда. Его наглость меня взбесила. Я пригрозил, что немедленно расскажу о его делах Изиде и посоветую ей обратиться в полицию. В ответ он пообещал раструбить на весь мир, что я натаскиваю роботов для «Дум-клуба». Оказывается, он нашел в компьютере Борисова видеозапись одного из сеансов обучения. Он скопировал запись, а оригинал стер. Видимо, он стер из памяти компьютера не только эту запись, но и еще какие-то документы. Что в них, мне неизвестно. Безо всяких на то оснований Кремп подозревал, что я также неспроста вожу знакомство с Изидой. Думая, что мне известно больше, чем это было на самом деле, он проболтался. Он сказал, что я охочусь за тайной пяти карт таро. О картах я уже слышал от Изиды, но не придавал значения ее словам. Поняв, что сказал лишнее, Кремп посоветовал мне держать язык за зубами и собрался уже уходить, когда я не выдержал и… в общем, я поступил с ним так, как вы хотели поступить со мной.

После перенесенной гипоксии мой мозг отказывался понимать намеки:

— Вы дали ему конфетку?

— Отнюдь. Но если вы приготовили конфетку для меня, то я жду ее с нетерпением.

— В конце истории. Продолжайте.

— Я ударил его…

— Чем?

— Чем-чем… кулаком.

— В самом деле?

— Ну, не помню точно, — Брайт стыдливо потупился, — возможно, прикладом маркера. Нервы не выдержали, знаете ли…

— Бывает. Так вы беседовали в «Дум-клубе»?

— Да, за декорациями крепости, после боя. В общем, я сбил его с ног и отобрал комлог. Надо было его забрать, но я решил, что успею скопировать память. Я успел скопировать только один файл, когда Кремп очухался. Я хотел ему снова врезать, но послышались чьи-то голоса, кто-то спускался по лестнице с верхних ярусов крепости. Бросив комлог, я ушел.

— Убежали, — уточнил я. Брайт настаивал на своем:

— Ушел. Просто ушел. Больше я Кремпа не видел. Ночью или на следующий день он исчез.

— Что было в файле?

— Заводские номера ста роботов и пометки, как этих роботов можно найти. Я сравнил файл с теми документами «Роботроникса», что были доступны с компьютера Борисова. Стало ясно, что файл составили по отчетам отдела продаж. В этих отчетах содержались все выходные данные роботов. Пять карт таро и сто роботов, есть ли между ними связь? Изида не сомневалась, что такая связь существует. Только четыре робота из ста находились на Фаоне. Быстрее всего удалось найти Краба.

— Сами нашли или наняли детектива?

Брайт понял, что ответ мне известен.

— Да, мы наняли детектива, анонимно. Он нашел робота по номеру телефона, который находился среди пометок к списку роботов.

Из Дика Филби вышел бы неплохой сыщик, если бы он перешел с бурбона на соки.

— Вы поручили ему следить за роботом?

— Нет, мы и так пошли на риск, привлекая посторонних к поиску робота.

— А слежку за человеком?

— Вам и это известно… Да, роботу звонила какая-то женщина, она оставила номер видеофона. Мы поручили детективу выяснить, кто она такая. Но мы подстраховались: послали заказ на слежку с другого терминала и как бы от другого клиента.

— С терминала «Дум-клуба»?

— Да.

Уже оторванную голову Филби я приделал на место. Будем считать, что он рассказал бы мне о роботе, если бы знал, что оба заказа пришли от одного клиента. Я спросил:

— Как вы объяснили Изиде, откуда у вас список роботов?

— Я сделал вид, что мне самому пришла в голову идея найти роботов, которые поймут знак, посланный Космическим Разумом. Изида доверчива, как ребенок. Мне не составило труда внушить ей, что именно эту сотню нужно проверить в первую очередь.

— Когда вы поняли, что убийца — робот?

— После ареста Рашели Мосс. В новостях назвали мотив убийства — крупный выигрыш в лотерею. Лотерея, в которой выиграл Пол Мосс, неофициально называлась «Колесо Фортуны». Одна из пяти Изидиных карт тоже назвалась «Колесо Фортуны».

— По-вашему, этого достаточно, чтобы обвинить робота?

— А вы считаете, нет? — Он сказал это с вызовом, однако вид у Брайта был затравленный.

— Вы не доверили слежку за роботом детективу. Напрашивается вывод, что вы следили сами. Я угадал?

Видимо, да. Взгляд у актера заметался. Понизив голос до шепота, он с надеждой спросил:

— Вы не записываете?

— Нет. Говорите свободно. Я обещаю, что ничего не сообщу полиции.

— Я установил видеокамеру в мастерской, звук тоже записывался. Сцены убийства не видно, но слышно, как ведущий лотереи упоминает Фортуну, потом слышен удар и звук падающего тела. Рашель Мосс приехала, когда ее муж был уже мертв. Мне не хватило духу вызвать полицию. Я бы не смог объяснить им, зачем я установил видеокамеру. Они бы посчитали, что я знал о готовящемся убийстве. Я дважды связан с убийством: во-первых, я следил за роботом, во-вторых, я обучал роботов для «Дум-клуба». О слежке никто не знал, но, покопавшись в памяти робота, полиция могла найти следы моих уроков. Что мне оставалось делать? Добраться до Краба я не мог, но оставались еще четыре робота. И я решил найти их во что бы то ни стало.

— Четыре? Откуда у вас уверенность, что роботов-убийц столько же, сколько карт таро?

Брайт растерялся.

— Разве это не очевидно? Пять карт, пять роботов…

— Еще какие-нибудь аргументы у вас есть?

— Нет, но… знаете, по-моему, Изида также восприняла это число роботов как нечто само собой разумеющееся… Я не помню, кто из нас первым пришел к выводу, что роботов пятеро… Нет, не помню.

— Ладно. Будет время, постарайтесь вспомнить. Вы рассказали об убийстве Изиде?

— Нет, что вы! Она и не подозревает, что роботы, которых мы ищем, могут убивать.

— Но ведь она знает об убийстве в мастерской.

— Да, знает, и считает, что Космический Разум при посредничестве робота хотел предупредить Пола Мосса об опасности. Он предсказал убийство, но сообщил предсказание не человеку, а роботу.

— Ну, да, понятно. Если предсказание ошибочно, то можно заявить, что робот-идиот все выдумал или неправильно понял… Брайт, вы начали с того, что сказали, будто это Кремп намекнул вам о предстоящих убийствах, но кончили тем, что, оказывается, вы являетесь едва ли не главным свидетелем первого из них. Я понимаю ваше состояние и не собираюсь винить вас за некоторую, как это сказать помягче, непоследовательность. У вас по-прежнему есть выбор: либо говорить мне всё, что вам известно вне зависимости от того, смогу ли я проверить ваши слова или нет, — и тогда мы расстанемся, как Кремп с Изидой, либо продолжать выкручиваться, и в этом случае я не могу ручаться за последствия. Вы поняли мою мысль?

— Кремп умер, — выдавил он, не разжимая губ.

Видимо, я действительно не умею объяснять.

— Я имел в виду, расстанемся навсегда.

— Очень этого бы хотел, — сказал Брайт немного веселее.

— Отлично. Во время обучения вы показывали роботам карты таро или нечто другое, что походило бы на Мудреца, Башню, Динарии и так далее?

— Нет, не было ничего подобного.

— Кроме как орудовать дубинкой, чему еще вы учили роботов?

— Мы играли в ассоциативные игры. Формулировалось некоторое задание, потом роботу показывали, как это задание выполнить. Затем ему давали новое задание, выполнить которое робот мог, находя в заданиях общие черты. Борисов был убежден, что человеческое мышление полностью ассоциативно. Не существует ничего похожего на озарение, а есть только перебор ассоциативных цепочек, сравнение поставленной задачи с тем, чем наполнена память. Сообразительность определяется содержимым памяти и эффективностью перебора, только и всего. Эволюция — пример мышления в самом примитивном виде, однако она создала человека. Человек же не располагает таким количеством времени, каким располагала природа, зато его мышление намного эффективней — именно эффективней, оно не является чем-то принципиально иным, — все тот же естественный отбор, более быстрый за счет того, что испытуемые гипотезы виртуальны и существуют только в мозгу. И ничего удивительного: естественный отбор способен породить только естественный отбор. Умея решать задачи перебором, нельзя научиться «озарению» или чему-то вроде этого.

— Вы с ним согласны?

— Трудно сказать. В чем-то согласен, в чем-то нет. Раньше я считал, что искусство способно создавать что-то новое… Но что значит «новое»? Понять это можно, только выйдя за пределы себя самого. Обезьяна, доставшая банан с потолка, тоже, наверное, полагает, что сделала что-то новое. В конечном мире возможны только повторения, а мир, судя по всему, конечен. Так, во всяком случае, считал Борисов. Мне трудно было с ним спорить. Вообще, я заметил за ним привычку философствовать на тему искусственного интеллекта перед теми, кто в этом ничего не понимал. Особенно он любил поговорить об этом с Изидой. Порой мне кажется, что она увлеклась Космическим Разумом, чтобы заполнить пустоту, которую оставил после себя Борисов.

Брайт притих, удовлетворенный тем, что допрос закончился на философской ноте, сдобренной, как это принято у интеллектуалов, небольшой дозой иронии. В это самое время Изида обнаружила пустоту, прежде заполненную Греттой. Искать Гретту она решила у Брайта и позвонила ему на комлог. К концу беседы мы с Брайтом достигли такого взаимопонимания, что было излишним напоминать ему, что связь должна быть громкой и слепой.

— Олли, Гретта не у тебя? — спросила Изида. — Кстати, я тебя почему-то не вижу. Ты не ее прячешь?

— Она же была с тобой, — ласково напомнил Брайт, взглядом спрашивая у меня, куда послать Изиду. Я вклинился:

— Привет, это Ильинский. Вы сейчас где?

— В лаборатории… ой, такое длинное название… ультра… ультрасложное… У них тут несчастье, представляете: побило метеоритами антенну, и я хочу отправиться вместе с господами физиками ее чинить. Гретта, наверное, тоже захотела бы, но ее что-то нет, и комлог не отвечает. Ушла час назад и пропала. Вы не знаете…

— Знаю, Изида, я все знаю. Немедленно возвращайтесь в жилой сектор. Мы ждем вас в каюте господина Брайта. Вот он хочет что-то вам сказать…

Брайт сообразил, что я жду, что он подтвердит мою просьбу.

— Да, Изида, возвращайтесь, — сказал он с волнением, которое даже я принял за чистую монету, — случилось нечто важное.

— Но мне хотелось…

— Немедленно! — гаркнули мы хором.

Изида ахнула и отключилась.

— Сейчас придет, — закрывая крышку комлога, успокоил меня Брайт.

Время я не засекал, но Изида явно успела куда-то зайти, чтобы припудрить нос. Я бы простил ей нос, если бы она не притащила за собой Гроссмана. Как оказалось, разыскивая меня, он позвонил и ей в том числе. Получив отрицательный ответ, он взял с нее слово сообщить ему, если я вдруг объявлюсь. Изида, наивная душа, слово сдержала.

— Так-так, — сказал Гроссман, обводя нас подозрительным взглядом.

Никто не отвел глаз: я — потому что мне не привыкать, Брайт — потому что был первоклассным актером, Изида — потому что Гроссман не волновал ее как мужчина.

Брайт встал, чтобы уступить даме место на подушке. Подвинувшись, я усадил Гроссмана между собой и Изидой, дабы показать ему, что он мне дороже. Оставшись в собственной каюте без места, Брайт нахохлился и поинтересовался, не уйти ли ему совсем. В итоге я усадил вместо себя Брайта. Не знаю, насколько эта рокировка улучшила настроение Гроссману.

— Вы меня напугали, — сказала Изида, — объясните же, что происходит. Где Гретта? Почему ее нет?

— Опишите нам, — попросил я, — ее последние часы.

Что я такого сказал, чтобы владычица слов потеряла дар речи? Но зато ее широко распахнутые глаза были прекрасны, — именно они вызвали у меня восхищенную улыбку, истолкованную (она сама мне потом об этом сказала) как проявление радости человеком, хорошо спрятавшим труп.

— Олли, — всхлипнула она, и Гроссману пришлось откинуться к стене, чтобы они нашли другу друга глазами, — Олли, — всхлипнула она снова.

— Ильинский, выбирайте выражения, — сказал «Олли», — впрочем, вас я тоже понимаю. Изида, мы не знаем, где Гретта. Расскажи нам, где вы были, и почему она оставила тебя одну.

— Не одну. Со мной были доктор Кетлер и доктор Джоу, астрофизики. Гретта забыла в каюте какие-то таблетки и вернулась, чтобы их забрать.

— Таблетки от хромоты? — уточнил я.

— Нет, она уже почти не хромала.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— Я не смотрела на часы. Наверное, это было час назад или полтора. Я была так увлечена рассказом доктора Джоу, что не заметила, как пролетело время.

— А до того как уйти, как она себя вела? Ее что-нибудь беспокоило? Например, вы не заметили, звонила ли она кому-нибудь?

— Да, она звонила несколько раз.

— При вас?

— Нет, она отходила. Доктор Джоу обижался на нее за это. Он сказал, что ей, как ему кажется, неинтересно слушать про лучи.

— Лучи? Какие лучи?

— Космические. Которые принимает телескоп, и которые потом изучает доктор Джоу с коллегами. Я чуть было не сказала ему, что Гретта сама в этих лучах кое-что понимает.

— Хорошо, сколько было…

Я осекся. Изида, опустив глаза и сжав плотно губы, ждала, когда я закончу фразу. Кажется, проблема состояла не в том, что Гретта разбиралась в астрофизике, а в том, что об этом почему-то нельзя было говорить доктору Джоу.

— Изида, — сказал я и подождал, пока она не посмотрит на меня, — Гретта сказала вам, что она журналистка?

— Да.

— Журналистка, разбирающаяся в астрофизике.

— Да, но… нет, вы, конечно, правы, — произнесла Изида свободнее, — как я могла проверить, разбирается ли она в астрофизике или… или не разбирается.

— Предположим, разбирается. Почему же нельзя было сказать об этом доктору Джоу?

Изида снова стала искать глазами Брайта. На этот раз Гроссман не пошел им навстречу. Более того, он нарочно повернулся так, чтобы те двое не могли друг друга видеть. Брайт кашлянул и быстро проговорил:

— Мы с вами не успели этого коснуться. Если бы вы спросили, я бы ответил, но вы не спрашивали.

— Олли, — взмолилась Изида, — мы же дали слово!

— Придется его нарушить, — сказал я, — говорите — оба вместе или по очереди.

Брайт выдохнул:

— Она из ДАГАРа. — И в сторону Изиды: — Поверь, так нужно. Нужно, чтобы господин Ильинский об этом знал.

Настроение у меня испортилось. Спецслужбы имеют привычку отбирать добычу. Расследования, в которые они вмешиваются, кончаются, как правило, нулевым гонораром. И еще одна беда: у людей из ДАГАРа очень крепкие челюсти. Гретта, конечно, не в счет, но она наверняка работает не одна.

— Что такое ДАГАР? — спросил Гроссман. — Звучит, как кличка овчарки.

— Вы почти угадали. Теперь угадайте, кто у них овцы.

— А если серьезно?

— ДАГАР это Дальняя Галактическая Разведка, секретное подразделение Галактической Полиции, созданное на тот случай, если в нашей галактике вдруг появятся сапиенсы. Любой радиотелескоп или спейс-сканер они считают своим наблюдательным пунктом, поэтому их не любят астрофизики. Археологи, работающие на окраинах обитаемой части галактики, обязаны предъявлять им свои находки. Конечно, дагарцы представляются не дагарцами, а офицерами ГП. Все, что хотя бы отдаленно напоминает останки сапиенсов, ДАГАР отбирает для проведения экспертизы по их собственной методике. Впрочем, археологи уже нашли на них противоядие. Из земных черепков они составляют приблизительный скелет сапиенса, вешают на шею скелету какую-нибудь «неземную» побрякушку и прячут его в самом дальнем контейнере. ДАГАР его, конечно, находит и отбирает как самую важную улику, не обращая внимания на остальные находки. Изида, как примерно выглядит Космический Разум? Я попрошу начальство подыскать какой-нибудь подходящий скелетик.

Изида молчала. Она держала слово, слова, в общем, властвовала в своей области.

— Поищите скелеты у себя в шкафу, — посоветовал остряк Гроссман.

— Или в шкафу Гретты, — предложил Брайт, — у нее в каюте.

Я его разочаровал:

— Она поступила, как опытный археолог: подбросила нам свой бюстгальтер, чтоб мы подумали, что она за ним вернется. Впервые в моей практике женщина, неравнодушная к вниманию мужчин, разбрасывает свое белье по кровати в незапертой каюте. Чемоданы, думаю, можно не искать. В лучшем случае, обнаружим еще какую-нибудь бутафорию. У ГП везде есть свои корабли. Наверное, она уже на Эрме или на пути к Терминалу.

— Что вы собираетесь предпринять?

— Первым делом напишу письмо в ДАГАР. Посоветую в следующий раз подослать ко мне старушку, всем остальным буду сворачивать шею без предупреждения.

— А старушку предупредите? — осведомился Гроссман.

— Угу, одно предупредительное сворачивание в воздух. В свободное время надо будет потренироваться на мокром белье, у дагарцев очень скользкие шеи.

— Вы злитесь из ревности, — заметила Изида, раздумывая, стал бы я злиться из-за нее. Нельзя было не воспользоваться тем, что она вновь обрела дар речи.

— Изида, скажите, почему Космический Разум проявляет такое внимание к роботам? Люди его уже не устраивают?

— Люди его никогда не устраивали. Человек веками мучается вопросом, почему молчит Вселенная, почему никто из сапиенсов не пытается установить с ним контакт. А контакт давно бы состоялся, если бы сапиенсы считали людей разумной расой. Но они так не считают и, вероятно, по-своему правы. Натолкнись мы на них, наверное, мы бы тоже не приняли их за разумные существа. Объединение, контакт разумов должен произойти в неком едином центре, через который пойдут сигналы от одной расы к другой. Центр этот сам выбирает тех, кто достоин контакта. Он наблюдает за ходом эволюции и ждет, когда раса созреет. С его точки зрения, роботы — это новый шаг в эволюции разумных существ на Земле. Роботы произошли от человека, как человек произошел от обезьяны. Более того, разум робота по своему устройству ближе к разуму центра или Вираджа, то есть Космического Разума. Они друг друга понимают, потому что мыслят в категориях единой логики, не совпадающей с логикой людей. Вы, наверное, забыли, как профессор Эйтвед рассказывал, почему это так. Вирадж существует вечно, он существовал в прошлой вселенной, пережил ее смерть и появился в нашей вселенной вместе с ее рождением. Поэтому он заполняет ее всю до последнего атома и существует везде — так, как это представлял себе Спиноза. Логика Вираджа — это логика того первоатома, из которого произошел Большой Взрыв. Случайно, или это было продиктовано законами Вселенной, человек создал роботов с той же, первоатомной, логикой. Мне почему-то кажется, что человек послужил лишь орудием провидения, подобно тому, как обезьяны послужили материалом для возникновения человека. Материал биологический и материал ментальный, по сути, ничем друг от друга не отличаются. Продукт разума это тоже продукт движения молекул, разве не так?

Манера всех метафизиков: цепь неясных рассуждений завершить вопросом с очевидным ответом «да», — мол, если «да», то тогда с чем же вы не согласны?

— Так, — сказал Гроссман, не столько соглашаясь, сколько беря Изиду на заметку. Поначалу он слушал ее рассеянно, жевал губами, и раза три, по моим подсчетам, едва не сказал «ну и бред». Но когда Изида упомянула «нечеловеческую» логику, кибернетик занервничал. Назовет ли Изида закон исключения третьего или ограничится определением «первоатомная»? Что конкретно она имеет в виду? Действительно ли Эйтвед подсказал ей идею особой логики у роботов или она узнала об этом из других источников? Наконец, означают ли все эти философствования, что Гретте известно, что «неисключенное третье» может помочь выделить робота-убийцу из числа прочих роботов, сколько бы их ни было?

Задавать эти вопросы в лоб было опасно. Гроссман заявил, что все сказанное Изидой крайне интересно и напоминает ему какую-то древнюю легенду, которую он то ли где-то вычитал, то ли слышал от деда, то ли выдумал сам, когда ему, ученику средней школы, задали написать сочинение на свободную тему. Краткий спич он закончил, стоя в дверях и делая в мою сторону угрожающие знаки. Я попросил добровольных помощников ДАГАРа никуда до завтра не уезжать и проследовал за Гроссманом в его каюту. Под ногой что-то хрустнуло. Я спросил, важна ли для Гроссмана раздавленная деталь робота. Он выматерил и меня, и робота. Хорошо, робот не слышал, что Гроссман о нем думает. Отведя душу, он задал мне те вопросы, которые я перечислил в предыдущем абзаце. Я четыре раза пожал плечами. Тогда он сказал:

— Робота что-то спровоцировало напасть на вас. На вашу одежду нанесли телепикт, чтобы транслировать карты таро. Гретта пропала одновременно с нашим возвращением из ангара Фиша. По-моему, для вас очевидно, что эти события связаны. Изида правильно подметила, что вы злитесь на Гретту. Конечно, злитесь вы не из-за ревности. За последние несколько часов у вас появился только один повод для злости, — я имею в виду покушение. Стало быть, Гретта с ним связана. Но ее не было с ними в ангаре. Там были Фиш, его робототехник, актриса (кстати, Брайт ведь актер, не так ли?), затем, я и вы, в куртке с изображением карт таро. Изображение вы принесли с собой. Оно не заметно для человеческого глаза, но робот способен его различить. Не оно ли спровоцировало робота? И не Гретта ли распылила на вас телепикт? Если вы снова станете жать плечами, то я предприму все усилия, чтобы вас со мной больше не было.

— Есть одно место, куда я за вами не последую, — огрызнулся я, понимая, впрочем, что настала пора рассказать ему, что роботы неравнодушны к некоторым картам таро. Не я, так Изида расскажет ему об этом. Обстоятельства, при которых я имел право на откровенность, Шеф назвал «чрезвычайными». Появление новой силы — ДАГАРа — подпадало под это определение. Я рассказал Гроссману, что карты впервые назвала Изида, что двое убитых — Хинчин и Мосс — олицетворяли собой Мудреца и Колесо Фортуны, и что на Лагуне робот покушался на Башню. Мне выпали Мудрец, Повешенный и Динарии (лишнее зачеркнуть). Гретте откуда-то известно, что нет смысла использовать сыгравшие карты, поэтому она не транслировала Башню и Колесо Фортуны, — а что именно она орудовала телепиктом, это факт. Получается, что Мудреца она добавила, поскольку не знала, что он уже сыграл. Гретта побрызгала на меня, пока я делал ей перевязку. Я описал врачу баллончик с обезболивающей жидкостью, и он сказал, что не давал Гретте ничего подобного. Следовательно, телепикт был замаскирован под заморозку. Одежду, подходящую для нанесения телепикта, она начала выбирать, когда мы вместе летели на Лагуну. Подозревая, что я замечу, что кто-то рылся в моих вещах, она выдумала филера-блондина, — это был еще и повод, чтобы познакомиться со мной лично. Обработав куртку, Гретта захотела посмотреть, как я буду выглядеть со стороны, и увеличила время трансляции карт. Поэтому их разглядела одна случайная девица, но, вместо того чтобы предупредить меня об опасности, девица назвала мою куртку «забавной». Как робот определил, который из скафандров мой? Наверное, по размеру. Я взял XXL вместо XL, потому что… да, угадали… на Фаоне гигантомания — всепланетарная болезнь, кроме того, я очень высокого о себе мнения. Робот решил, что коль скоро из всех пятерых я самый крупный, значит и единственный XXL — мой. Откуда мы узнали, что роботы убивают по картам? Дедукция и ничего больше, клянусь теми ста тысячами, что вы мне обещали.

— Ничего я вам не обещал! — крикнул он так, что загудели стены.

— В таком случае, я пошел сочинять отчет для босса. Раз вы не обещали, я снова вынужден жить на зарплату.

От хлопка дверьми стены каюты перегудели гроссмановский крик. Я ему солгал: прежде чем сесть за отчет, я направился к Брайту, чтобы узнать, как эти скауты меня выследили. Выяснилось, что сначала они побывали на Эрме. Гретта влезла в базу данных «Комстарта», но не нашла там даже упоминания слова «робот». Она поняла, что в открытых документах роботов искать бесполезно. Они вернулись на Терминал следом за Гроссманом, но с небольшим опозданием, вызванным нехваткой билетов и проворством последнего. На Терминале они узнали, что «тут был Ильинский», хотя я ничего подобного на стенах не писал. Г-н Ильинский летел на Эрму, но на регистрацию не явился. Гретта сделала вывод, что я полетел другим кораблем, и опросила пилотов, предлагавших индивидуальные рейсы. Они вспомнили и меня, и Гроссмана и то, что мы требовали рейс до Ло. Тут же был нанят быстроходный корабль с новейшими тормозными ваннами. С орбиты Ло Гретта обзвонила базы, седьмая по счету ответила, что я у них. Что было дальше, мне известно. Я попросил Брайта отмотать назад и рассказать, как они познакомились с Греттой. Случилось это в день открытия конгресса. Сначала Гретта изображала из себя журналистку и брала интервью, в том числе, у Изиды и Брайта. Тот не заметил, как они перешли от уфологии к роботам. Гретта очаровала их обоих. С Брайтом-то все понятно, но чем она зацепила Изиду, является загадкой номер два. За третьей порцией мартини Гретта выложила им, что работает на ДАГАР. Она знает, что они ищут роботов с весьма специфическими свойствами. Об убийствах речи не шло, упоминался только Космический Разум и его влияние на роботов. Брайт впервые слышал о ДАГАРе и, если бы не Изида, ни за что бы не согласился с ними сотрудничать. Изида, однако, согласилась сразу. Она поклялась ничего не разглашать и одновременно разгласила все, что им с Брайтом было известно: номера роботов, названия фирм, их купивших, ну и, конечно, не забыла про карты. На сервере «Кибертрейдинга» Гретта обнаружила имя последнего покупателя — оранжерею «Деметра». Когда они прибыли в «Деметру», робота уже отпевали. Оставалось попытать счастья на Эрме. Гретта влезла в базу данных «Комстарта», но не нашла там даже упоминания слова «робот». Она поняла, что…

— Уже говорили, — вывел я Брайта из цикла, — значит так, берите Изиду в охапку и возвращаться на Фаон. Оттуда — ни шагу. Если ДАГАР с вами свяжется, немедленно сообщите мне. Все ясно?

Брайт уныло покивал.

В столовой нашлась пара зачерствелых сэндвичей и бутылка минеральной воды. Прихватив все это с собой, я вернулся в каюту и засел за отчет. В четыре утра зашифрованный методом блуждающих кубитов отчет отправился к Шефу.


30

Шеф возражал против того, чтобы отложить сливочный пудинг и дать Яне высказаться. Яна настаивала, говоря, что новости — «пальчики оближешь», — и никаких калорий. «Твои новости, — ответил Шеф, знаком показывая роботу-официанту, что сейчас он разговаривает не с ним, — меня от них избавляют». В порядке уступки он разрешил ей подождать с докладом у него в кабинете.

Войдя в кабинет, Яна пересекла его как бы для того, чтобы посмотреть в окно. Полюбовавшись секунды две на сизый фаонский пейзаж, она развернулась и мелкими шажками потопала к противоположной стене, склоняя траекторию к шефскому столу. Угол падения равен углу отражения, это закон природы, а Яна любопытна от природы, в конце концов, она ее дитя, — в общем, ясно, кто виноват в том, что, отразившись от стены и продолжив движение, Яна натолкнулась на рабочий стол Шефа. На экране компьютера висело окошечко с надписью «Яна, введи пароль». (Компьютер Ларсона в подобном случае пишет: «Яна, и не пытайся…». Мой просит: «Яна, найдешь пароль, скажи хозяину, а то он опять его забыл.)

Что бы оставить на память? — подумала она, но потом сообразила, что Шеф не умеет читать звездочки, в которые скукоживаются буквы, когда вбиваешь пароль. И тут она заметила чистый лист бумаги, лежавший справа от клавиатуры. Яна взяла его и перевернула. На листе, почерком Шефа, были перечислены столбиком следующие имена:


Брайт (зачеркнуто)

Изида (зачеркнуто)

Гроссман

Федор

ДАГАР

Космический Разум


Два первых имени были фатально — крест на крест — зачеркнуты.

Яна все их запомнила, положила лист, как он лежал, отошла от стола и уселась в кресло для почетных гостей. Вряд ли они взяты из именного указателя к «Книге судеб», размышляла она.

Шеф, обедавший на этот раз в городе, прибыл через сорок минут. Яна вспорхнула с кресла и бросилась ему навстречу.

— Шеф, умоляю, простите…

— Брось, пудинг был никуда не годным. — Шеф подумал, что Яна извиняется за попытку испортить ему обед.

— Я не за пудинг, — возразила она, — я за тот листочек, что лежит у вас на столе. Вас долго не было, я не удержалась и подсмотрела.

Шеф сел за стол, поднял листок и понюхал.

— Ты взяла его, как только вошла в кабинет. Запах твоих духов уже выветрился.

Яна понюхала руки.

— Не пахнут. А если бы пахли, то запах на бумаге остался бы до завтра. Я пользуюсь приличной парфюмерией, шеф.

— Зачем тогда признавалась? — Шеф поднес бумагу ближе к свету. — Следов вроде нет… Я бы не догадался, что ты его брала.

— Призналась, потому что хочу узнать, что означает этот список.

— Тебя интересует, почему я вычеркнул Изиду и Брайта?

— Вы их не вычеркнули, а перечеркнули. Но в тупик меня по