Book: Весенний снег



Дягилев Владимир

Весенний снег

Владимир Дягилев

ВЕСЕННИЙ СНЕГ

ОТ АВТОРА

Действие моей повести "Весенний снег" относится к концу 50-х - началу 60-х годов. Оно связано с медициной, с ее проблемами и заботами.

За последнее время медицина шагнула далеко вперед и добилась выдающихся успехов по всем линиям и каналам, начиная с профилактики детской смертности и кончая космической медициной.

В войну усилиями медиков было спасено и возвращено в строй свыше 72% раненых, а в мирное, послевоенное время врачи одолели многие недуги: туберкулез, малярию, остеомиелит, научились бороться с болезнями легких и сердца, некогда грозными и беспощадными, и побеждать их. Но и сейчас существует еще немало проблем, ждущих своего решения.

Некоторые случаи из врачебной практики, упомянутые во второй части повести, взяты из автобиографической книги Ф. Г. Углова "Сердце хирурга" с.согласия автора, за что сердечно благодарю Федора Григорьевича. Но основной материал книги - опыт войны, беседы с сотнями коллег, десятки виденных операций, судьбы множества людей, личный опыт,

Мечтаю дожить до времени, когда не будет "синих мальчиков", когда люди забудут о болезнях, когда человек в белом врачебном халате станет символом здоровья и радости.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Из-за дальнего лесочка показалась грузовая машина, идущая на большой скорости. На мгновение густое облако пыли прикрыло ее, но тотчас ветер-степняк отвел облако в сторону и как бы освободил путь машине.

Первым заметил ее Васюков Ивашка, выглянувший из-за амбара, за которым мальчишки играли в бабки.

- Э-э!-воскликнул он, вскидывая руку с битком над головой. - Ктой-то гонит.

- Колхозный "газ", - авторитетно заявил Минька Зуев.

- Это дядя Саша па своем дизеле,-не согласился Матвейка Дерибас, подошедший к ребятам.

- А то вовсе палавос,-произнес самый младший, четырехлетний Гринька, брат Матвейки.

Ребятишки дружно захохотали.

- Ой, сказанул!-подвизгивал Ивашка.-По дороге! Без рельсов!

- И дым идет, - настаивал на своем Гринька и, вдруг обидевшись, кинул в Ивашку бабкой.

Он был хотя и меньше всех, но не любил, когда над ним смеются.

- Ты что? - подскочил Ивашка, сжимая биток в кулаке.

- Ну, буде,-заступился за брата старший.

- Скажешь, не больно?

- И то, - поддержал Минька.

Они, наверное, подрались бы, но машина продолжала мчаться, и это обстоятельство отвлекло ребятишек от ссоры. Не так часто приезжали сюда грузовые машины.

Обычно наведывался председательский "газик" или Никита Прозоров тарахтел на своем новом мотоцикле с коляской - гордости всех Выселок.

Появилась васюковская бабка Анисья, подперла заплот морщинистыми руками:

- Чо там, робята? Кого видно?

- Машина только.

- Чо машина-то?

- Ну едет.

- Чо едет-то?

Неожиданно хлопнул крыльями и пронзительно закукарекал общипанный дерибасовский петушишка.

- О, язви те! -напугалась бабка Анисья.

Напугалась и прозоровская Пальма - рыжая сука, любимица выселковских детишек,-залаяла часто и отрывисто. На ее лай на крыльцо вышла бабушка Марья, огляделась и, сделав руку козырьком, уставилась на дорогу.

Вскоре все не работающее в этот августовский день население Выселок, от малого до старого, высыпало на улицу.

По тому, как гнали машину, как беспощадно выжимали скорость, всем было ясно: что-то стряслось. Но с кем? Что? У кого?

Машина скрылась за ближним лесочком, вынырнула у самого озера, повернув к домам боком, и, круто вырулив, оказалась у первого от дороги, зуевского дома. Она еще не остановилась, еще взвивала пыльный хвост, еще не сбавила скорости, а по дворам уже неслось:

- Никита Прозоров.

- К Прозоровым.

- У Прозоровых.

Машина скрипнула тормозами так, что закудахтали куры на подворьях, и действительно остановилась напротив Прозоровского пятистенка. Из кабины вылетел Никита Прозоров и в несколько прыжков очутился на крыльце подле бабушки Марьи.

Он что-то сказал ей, и та охнула, припала к его груди и задрожала плечами.

Десятки глаз наблюдали эту немую сцену, пытаясь понять, что же она означает: радость или горе?

Сцена длилась секунды, а потом бабушка Марья оторвалась от груди внука, истово перекрестилась и суетливо кинулась в дом. Рыжая Пальма подскочила к хозяину, завиляла хвостом. Никита подхватил ее на руки и тоже шагнул за порог.

И тогда все поняли: радость. И заспешили к Прозоровскому дому, потому как в маленьких Выселках так было испокон веков заведено: и радость и гореобщие.

Выселки стоят на пригорке и хорошо просматриваются со всех сторон. Пойдешь с запада, от дальних лесов,-они выступают над горизонтом; с юга, от села Медвежье,-они как горошина на ладони; с севера, от большой деревни Матасы, - снова они открываются взгляду; с юго-востока, от станции Малютка,-опять же на них глазом наткнешься.

"Там, на востоке, значит, Сибирь, там, на западе, Урал, а наши Выселки между ними. Мы как раз посредине России",-отвечают взрослые на первый вопрос детей: "Где мы живем?"

Село Медвежье, до которого, как здесь говорят по старинке, пять верст, - главное для Выселок. Там и правление колхоза "За власть Советов", там и школа, там и Дом культуры. Медвежье для них все. Выселки при нем как ребенок при матери.

Существуют Выселки более ста годов. Старики рассказывают, будто бы давным-давно, еще при их дедах и бабках, выслали сюда, в медвежью сторону, какогото поднадзорного политического и будто бы для надежности поместила его местная власть вот сюда, на пригорок, где стояла одинокая сторожка: "Студено, поди, зато совсюду видать. Не околеет паря, а околеет - туды и дорога. Перед господом богом мы чисты, а перед царембатюшкой он сам ответ держал".

Не околел поднадзорный. Каким-то чудом зиму пережил, а к весне у местных властей милости попросил: избенку поправить человека в помощь дать. Власти уважили прошение, отметив живучесть и спокойствие поднадзорного, и выделили в помощники Прозорова Прова, пребеднящего мужичонку.

Сделал Пров свою работу, помог поднадзорному да в свою очередь обратился с прошением: дозволить остаться при избушке. Власти поначалу призадумались, а потом решили: все одно толку от Прова мало, мужичонка никчемушный, в работниках ходит, а для дела польза. "Смотри, - наказали власти, - за этим каторж

ным в оба. Смотри, язви те... В случае чего-сам на каторгу пойдешь".

Пров будто бы дал слово, а по весне к миру обратился: выделить лошадь-леса привезти, сараюшку поставить. Мужик он был тихий, услужливый, непьющийуважили.

А еще через год к избушке на пригорке от Медвежьего тропинка появилась. Пров будто бы грамоте обучился-прошения, письма, бумаги писать. Власти вначале затревожились было, запрет на посещения наложили, а потом обратный ход дали: Пров-то свой, он-то не ссыльный, а люди-то к нему идут.

Платы Пров не брал, одно просил: пособить. То колодец вырыть, то пригон поставить, то соху на один денек вместе с лошадкою одолжить. Вот с того времени пособлять друг другу и вошло в Выселках в плоть и в кровь.

А дальше будто бы поднадзорный-то умер. А Пров женился. Жену в домишко привел. Потом лошаденку, коровенку завел, хозяйство, одним словом. И были у них сын Никита и дочь Варвара. Никита этот на русскояпонской войне был. Вернулся с нее хромой, да не один, а с товарищем. "Костыля притащил", смеялись в Медвежьем. Фамилия "костыля" была Дерибас. Женился он на Варваре, сестре Никиты, и поселился там же, на пригорке, в Выселках. Мастеровой мужик был этот Дерибас, по кузнечному делу. Работал в Медвежьем, у Силантия-богатея, а ночевать ходил в Выселки. Вскоре с помощью общества и он там избушку поставил. А позже появились Зуев, Васюков, Нетбайло, Волобуев. И вот тогда-то именно официально и возникла деревенька эта.

Но ее так Выселками и звали. Первая коммуния. Во времена кулацкого восстания коммунию спалить хотели, да старик Никита-хромой- а он говорун был-объяснил:

"Дак нам по-другому никак нельзя. Войдите в положение. Мы ж все малоимущие. Сопча получается, а поодиночке-перемрем. А насчет названия-сменить согласны. Пущай артель будет. Войдите в положение".

Как ни странно, вошли в положение, не сожгли деревню, только наблюдателей своих оставили.

А Никиту-хромого на колодезном журавле повесили за вредную агитацию. В лютый мороз висел он трое суток, покачиваясь, как маятник, и позванивая, как колокол. Когда восстание подавили, похоронили Никиту-хромого всем миром. Из Медвежьего пришел народ.

Флаг принесли. А свои-то все были. Тут уж завсегда и горе и радость общие. Как в войну потом, бывало, "похоронка" придет - всей деревней плачут.

В войну здесь за главную была бабушка Марья, Марья Денисовна, бригадир-полевод. Она орден за колхозную работу получила. Этим орденом Выселки до сей поры гордятся. Еще есть награды в зуевском, в дерибасовском домах, но то ордена мужские, боевые, а этот - трудовой, бабий, равный боевому. И еще будто бы сказала в те военные времена Марья Денисовна такие слова: "Россия-то с нас начинается..."-"Это мы с России, бабушка", возразили будто бы те, кто помоложе. "Не в том направлении,-разъяснила Марья Денисовна.- А в том, каково нам, таково и России. У нас хлеб будетРоссия не пропадет с голоду и Гитлерюгу проклятого одолеет". Сама Марья Денисовна этих слов не подтверждает, а старшие повторяют их детям и внукам своим:

"Россия с нас начинается. Какими вы будете-такова и она. Значит, растите умными, да -работящими, да совестливыми".

Сейчас Выселки были возбуждены внезапным приездом Никиты Прозорова. Все взрослое население толклось в Прозоровском доме, а ребятишки подле машины. Впрочем, и здесь уже знали, в чем дело.

- Вера Михайловна родила, - сообщил Ивашка, сумевший просунуться в общество взрослых. - И вес уже имеется. Боле трех кило.

- Да кто родился-то? - серьезно спросил Минька.

- Мальчишка.

- Вот с этого и начинай.

Дальше они занялись осмотром машины, и события в доме отошли для них на второй план. Шофер с темным от ныли круглым лицом снисходительно дозволял им залезать в кабину. Ребята по двое, согласно очереди, устраивались рядышком с ним и важно сидели несколько секунд, стараясь углядеть все устройство и обстановку и одновременно реакцию товарищей на свое пребывание в кабине. Если кто-нибудь задерживался, его бесцеремонно стягивали за ноги.

- Давай по-честному!-орала ватага.

А в избе тоже стояли гвалт и суета. Все наперебой поздравляли бабушку Марью, будто она и была виновницей радости. Никита носился по дому, расталкивая земляков, открывая то сундук, то шифоньер с зеркалом, то деревянный шкаф домашней работы, что-то искал, перебирал тряпки, убегал на кухню и вновь возвращался в горницу.

- Ну, слава те, пресвятая богородица,-повторяла бабка Анисья, поглядывая по углам, и, не найдя иконы, крестилась на портрет маршала Жукова в самодельной рамке.

- Стало быть, свершилось, Денисовна, свершилось,-твердил старик Волобуев и покачивал головой, словно подтверждая свои слова. - Стало быть, есть правда, есть.

- Вот и моему Володеньке дружок объявился, - говорила невестка Волобуевых, крепко придерживая младенца, смотревшего на всех неморгающими глазами. - А то все думала, с кем же ему играть, когда подрастет?

Ровни-то не было.

- Бабаня!-крикнул Никита. - Машина ждет. Помогите же. Что везти-то? Где оно?

Бабушка Марья всплеснула руками.

- И верно, люди. От радости-то мозги набекрень...

Да все готово, все как в кармане.

- Гостинцев-то, господи! - воскликнула бабка Анисья и, в последний раз перекрестившись на портрет маршала Жукова, выскочила из горницы.

За нею поспешили остальные. Через минуту-другую к машине уже несли узелки, туески, крынки-кто что.

Из дому выбежал Никита. За ним трусцой бабушка Марья.

У него в руках рюкзак, у бабушки-узел.

- Будет, будет, бабаня, - на ходу отказывался Никита. - И так ей за неделю не поесть.

У машины толпа. При появлении Никиты люди наперебой загалдели:

- Л вот грибочков, Никитушка, в дальних лесах собирали.

- Л вот рыбки, рыбки, это, стало быть, пользительно.

- И ничего, и ничего,-соглашалась бабушка Марья, заталкивая в кабину свой узел.-Сама не съестдругие пусть.

Никита махнул рукой.

- Эх и гульнет сегодня роддом!.. А ну, ребятишки, сидай в кузов. До леска довезем.

Ребятишки с визгом посыпались в кузов. Машина заурчала, тронулась, развернулась за последним домом и проскочила по единственной улице, провожаемая улыбками и возгласами.

Сегодня в Выселках общая радость, праздник, которого все ждали много лет. Тут всё на виду, всё на людях. У соседей на глазах проходила любовь и жизнь Веры Зацепиной и Никиты Прозорова.

К Прозоровым вообще отношение в деревне особое.

"Это - главный корень", - говорят о них старики.

А "главный корень" чуть не погиб было. Яков Никитич Прозоров, отец Никиты, не вернулся с войны. Марья Денисовна осталась с двумя внучатами на руках, Никитой и Соней. Духом не пала - не до того было, да и кругом свои, из десяти дворов пять - родственники, а и чужие как родные. И в Медвежьем родня, две сестры - Ольга и Полина. А брат Семен тоже погиб на фронте под городом Старая Русса.

Детей тогда поднимали всей деревней. Не на сладостях росли, не в довольстве, а в работе, на природе, матушке-кормилице.

Ничего. Поднялись военные дети. И поскольку мужиков мало осталось, на мальчишек по-особому глядели, в них видели будущее. Марья Денисовна так и говорила:

"Не погиб еще Прозоровский корень, Никитушка - отросточек, веточка зеленая растет".

Однако эту зеленую веточку Марья Денисовна не укрывала от холодных дождей и житейских бурь. Внучка по дому хлопотала, а Никита всюду с нею, с Марьей Денисовной, был-в поле, при пашне, при хлебе. Всю крестьянскую работу с детских лет изучил. Собственно, он и не понимал ее как работу. Это была жизнь, то главное, для чего человек на свет рожден, чем занимались его отец, дед, прадед. В военные годы Никита за сеялкой ходил, бороновал, за скотиной приглядывал - больше делать ничего не мог, поскольку мал еще был. Война кончилась - ему десять лет стукнуло. Учился, конечно, в школе, в Медвежье бегал. Зимой бабка Анисья ему свои пимишки одалживала.

"Мне-то ничо, при доме-то ничо, а ты тряпки насувай и с богом", Никиту любили, потому что безотказный был, шустрый, старательный. На вид мосластый, кости торчат, а выносливый. "Он у тебя двужильный, Денисовна", - говорили соседи.

За делами, за заботами как-то незаметно вытягивался Никита. "Ну как есть дягиль тянется, прет кверху да и все",-замечали соседи. "А ничо, ничо,-отвечала за внука бабушка Марья. - Были б кости, а мясо нарастет".

Еще в школе Никита изучил трактор, а в шестнадцать лет трактористом работал. Все чего-то кумекал, приспособления разные придумывал, не по одной, а по две сеялки к трактору цеплял.

В передовые вышел. В семнадцать лет его фотография на Доске почета при правлении висела.

Русый чуб у Никиты появился, брови над карими глазами загустели. Все бы хорошо: и статен, и ладен, да больно скуластый. "Денисовна, какой татарин, а может, монгол не нагнал кого из сродственников?"-спрашивали по пьяному делу полушутливо у своего бригадира товарки. "А может, и нагнал,-отвечала она.-А вот обид на внука не имею. Род наш не срамит".

В армию Никита пошел молодец молодцом.

"По старым-то бы временам в лейб-гвардию,-заключил старик Волобуев. Оно и в артиллерию почетно".

Отслужил Никита сколько положено и вернулся в Выселки. Так уж заведено было: что б там ни произошло дальше, а из армии домой возвращайся. Таков наказ стариков был. А в Выселках еще слушались стариковских наказов.

Вернулся Никита, устроился механизатором и в вечерней школе доучиваться стал. Работал и учился в Медвежьем, а жил в Выселках. Через год объявил: "Бабаня, жениться думаю. Какое будет ваше мнение насчет этого шага?" Когда узнали, на ком Никита жениться собирается,- единодушно одобрили: "Прозоров он н есть Прозоров. Тут уж что говорить. Маху не даст".

А взять в жены он задумал учительницу Веру Михайловну.

"Врач из высслковских в Медвежьем есть. Зоотехник тоже наш. А теперь вот учительница нашенская будет",- говорили в Выселках.

Миниатюрная Вера Михайловна казалась девочкой против рослого и широкого в плечах Никиты. С виду такая задиристая, носик вздернут, на щеках веснушки, сама с рыжинкой: надень брюки-за подростка сойдет.

Ее и любили, особенно мальчишки. Учила она хорошо, понятно. Историю и географию вела. Про путешествия рассказывала. А после уроков спортом занималась, бегала, на лыжах каталась, всегда вместе с учениками была. Ученики души в ней не чаяли. Когда узнали, что она с Никитой познакомилась, боялись, что обидит, ходили следом чуть ли не всем классом.

"Знаете что,-сказала им однажды Вера Михайловна. - Не бойтесь за меня. Я за себя постоять сумею".

Тогда Ванька Беляев догадался: "У них любовь, ребята!" И они перестали бояться за свою учительницу.

Только самая любопытная Маша Брыкина не удержалась, пошла посмотреть на любовь. Все давно знали, где по вечерам бывает их учительница с Никитой Прозоровым. Под Выселками, у озера. Там лесок и берег пологий. Так вот у крайней березы они всегда и сидят.



"Ой, девчата, что я видела!-делилась с подругами Маша Брыкина.-Сидят они у березы. Вокруг красота.

Все поле в багрянце. А они смотрят и вдыхают эту красоту. .. А еще я заметила, что они молчат. Об этом я читала. Настоящая любовь не требует слов, те, кто любит, сердцем говорят".

Действительно, Никита и Вера говорили немного, будто наслаждались тишиной. Одну только фразу Вера повторяла часто: "И пошто я тебя полюбила?" Она повторяла ее пе столько для Никиты, сколько для себя, словно старалась разгадать секрет этого чуда. Вообщето она никогда не говорила "пошто". А тут само так получилось, вырвалась эта фраза, как крик, и понравилась ей.

"Я ведь никогда не думала, что мужем моим станет деревенский парень из Выселок.-Она прикрывала Никите рот ладошкой, чтобы он не возражал и не обижался.-Ты самый лучший. Я ни о чем не жалею. Но...

пошто я тебя полюбила?"

Никита молчал, ошеломленный ее близостью. Только начало их знакомства представлялось ему обычным, все остальное-как в сказке. Познакомились они в Доме культуры на молодежном вечере. После самодеятельности завели танцы. Тогда еще под баян танцевали (теперь под радиолу). А в перерыве между фокстротом и полькой устроили пляску. Плясали в те времена с еще большей охотой, чем танцевали. Никита только что вернулся из армии, еще в форме был. Стоял в сторонке, наблюдал штатское веселье, от которого он успел отвыкнуть. Старые дружки пристроены были, он один в холостяках ходил. Уже, помнится, уходить собрался. И тут заиграли "барыню". В круг влетела задорная девчушка и так лихо застучала каблуками, с таким вызовом обвела всех блестящими глазами, что Никита приставил ногу.

А девчонка, пройдя круг-другой, задержалась как раз напротив него и так азартно тряхнула головой, так^на него вызывающе гляНула, что пришлось Никите войти в круг. Ну, плясать он и сам умел. Когда-то здесь же^, в Медвежьем, призы брал. Да и в армии на полковой сцене выступал. Здешние-то об этом знали, а девчонка, верно, нет.

И началось. Девчонка коленце выкинет, а он два.

Девчонка юлой, а он ползунком полный круг. Девчонка с каблучка на каблучок, а он-свой коронный номеробратное сальто.

Народ кричал от восторга. Хлопали им, как настоящим артистам.

А потом Никита столкнулся с нею в вечерней школе.

Она оказалась учительницей истории и географии. Урок был, между прочим, последний, и Никита отправился провожать Веру Михайловну.

Они начали встречаться. Он к ней заходил, брал книги для чтения, все о путешествиях-"Пять лет в стране пигмеев", "С палаткой по Африке"... Делился впечатлениями.

А потом... Потом он почувствовал крылья за спиной и как будто не ходил, а летал по свету. Все не верил в свое счастье, все боялся, что она шутит, все ожидал, что она однажды скажет: "Ну, хватит. Поиграли, и достаточно". Но она сказала другие слова: "И пошто я тебя полюбила?"

Свадьбу гуляли неделю. Стоял декабрь. Время позволяло гулять. Сперва у Прозоровых три дня, потом в Медвежьем трое суток. И еще день "доедывали", как фиксировал это событие посаженый отец старик Волобуев.

Начали в воскресенье, кончили в субботу.

В Выселках праздновали по старинке, со всеми известными обычаями. И хмелем дорожку посыпали, и выкупа требовали, и посуду били. Между прочим, пример Марья Денисовна подала, трахнула тарелку об пол:

- Пушшай столько деточек у вас будет, сколько осколочков на полу.

Другие поддержали.

- Не сглазьте, - смеялась Вера.

- Так они всю посуду перебьют, бабаня,-бурчал Никита.

- Ништо. Посуду купим. Дал бы бог правнуков.

- Тут я, стало быть, Денисовна, не согласный, - возразил старик Волобуев.-Ет дело от них, хе-хе, а, значит, не от бога зависимо.

Вера смущалась, краснела от этих разговоров, а молодежь, чтобы выручить ее, кричала: "Горько! Горько-оо!"

Молодые, как водится, целовались. Гости, как водится, пили, горланили песни, но, едва наступала пауза, вновь кто-нибудь начинал все о том же, о детках.

И кргда молодым стало уже невмоготу, когда невеста собралась бежать из-за стола, заиграл баян. Вера обрадованно воскликнула:

- Попляшем, а?!

- Оно протрястись-то, стало быть, надо, надо, - поддержал старик Волобуев.

А Никита похлопал баяниста по плечу, шепнул на ухо:

- Спасибо, Леха. В случае чего ты баянь.

Молодые не могли понять одного: надоедливо говоря о деточках, старики хотели, чтоб не засох Прозоровский корень. На нем все дерево держится.

У Веры родственников не было. Из блокадного Ленинграда с тяжелой дистрофией она попала в больницу зауральского городка, а затем в детский дом. Окончила школу. Окончила педучилище, и направили ее в далекое село Медвежье. Школа стала ей родным домом, а коллектив учителей заменил родственников. Директор Иван Кузьмич, поглаживая лысую голову, заявил сватам (он был посаженым отцом Веры): "Отдаем с условием: половину свадьбы у нас гулять".

Отвоевали Дом культуры. Расставили столы. Полон зал народу. Подарки от учителей. Подарки от-колхоза.

И пляска. Тут уж плясали до головокружения, аж подвески на люстре позванивали. Сам директор тон задал:

- А ну! По-фронтовому!-погладил лысину и вприсядку, носками вперед.

- Выручай,-подтолкнул Никита Веру,-А то рухнет.

Но директор вовремя остановился и запел, притоптывая:

Ты не ахни, кума,

Ты не охни, кума.

Я не с кухни, кума,

Я из техникума.

А Вера в ответ:

Милый мой голубок,

Ты понять того не мог:

Если б сердцу не был мил, В сердце б гнездышка не свил.

К концу третьих суток, прерывая пляску, слово опять взял директор:

- Внимание, товарищи! Внимание! Сенсационное сообщение. В районе села Медвежьего зафиксировано необычное землетрясение силою до трех баллов. Ввиду отсутствия в радиусе восьмисот километров горного массива, ученые не могут объяснить это странное явление.

К месту события срочно снаряжается экспедиция...

Под веселый смех и шум молодых усадили в сани и отправили в Выселки. Но и там еще продолжалось гулянье. Все это проходило как в тумане. У молодоженов от усталости слипались глаза. Гудели ноги.

А в ушах стоял переливчатый звон поддужных колокольчиков.

Первый год совместной жизни пролетел как во сне.

Вера оказалась легким человеком. Быстро сошлась с бабушкой, с Соней, с ее мужем Иваном, с соседями. Стариков она брала внимательностью, молодых-пониманием и веселостью. А ребятишки - это уж само собой. Они к ней лезли, как мухи на сахар. Вера стала своим человеком в Выселках, как будто тут родилась и прожила всю жизнь, хотя в Выселках она бывала мало: работала с утра до вечера. Возвращалась поздно, вместе с Никитой, который нес ее увесистый, набитый тетрадями и книгами портфель. И выходные дни почти что все она проводила в Медвежьем со своими учениками. И все-таки Вера находила минутку к соседям забежать. То книгу оставит, то заказанную покупку передаст, то посоветует, то соседкиного муженька, перебравшего накануне, пристыдит.

И для Никиты времени у нее оставалось немного:

дорога от села до поселка да ночи - длинные, темные зимой в избе и летние, звездные на сеновале. И, быть может, оттого, что виделись они урывками, что времени им всегда не хватало, они и не наскучили друг другу, и тянулись один к другому, и рады были, когда оставались вдвсем.

- В отпуск бы нам вместе,-как-то сказал Никита. - Так опять же не сходится, У тебя он летом, а у меня лето-самая страда.

- А ты не страдай,-шутила Вера,-успеем еще надоесть друг другу. Жизнь длинная. Мы с тобой сколько лет проживем?

- Тысячу.

- Ну, это слишком, а вот до ста современная наука обеспечит. Давай поначалу на пятьдесят лет задумаем, до золотой свадьбы, а потом повышенные обязательства возьмем.

Никита стискивал ее так, что она ойкала, и оба хохотали до слез.

- Вот уж как складно живут, вот уж как душа в душу, - говорили в деревне, глядя на счастливые лица молодоженов.

- Повезло тебе, -Денисовна, за все слезы, стало быть, за все бояи. Оно и верно, оно и правильно,-повторял при каждой встрече старик Волобуев.

Марья Денисовна не разделяла восторга соседей, точнее, невесткой была довольна, а вот кое-чем - нет. И чем ближе время подходило к осени, тем больше она приглядывалась к Вере, тем больше хмурилась. Как-то не утерпела, сказала Никите:

- Что-то признаков никаких. Ребеночка-то не намечается?

- Она ж не корова, чтоб каждый год телиться, - буркнул Никита.

- А они все ноне такие,-успокаивала Марью Денисовну бабка Анисья. Насчет этого не шибко. Сперва, значит, поживут в свое удовольствие, а опосля..

Однако Марья Денисовна не утешалась. Мысли о продлении Прозоровского рода не давали ей покоя.

- Никитушка, порадовали бы вы меня. Ведь помру без уверенности.

- Живи, бабаня, живи. Не торопи с этим делом...

Мы вот учиться собираемся, на заочном...

- Так вы родите, а уж после учитесь. Родите, а уж мы вынянчим.

- Ладно, ладно. Заявка принята. Обсудим.

На третий год совместной жизни Никита и сам начал призадумываться. Молчал. Но Вера догадывалась, отчего он мрачнеет.

- Я не знаю... Я посоветуюсь... Съезжу в город, к доктору.

- А в Медвежьем-то больница.

- Там мужчины... Хотя есть акушерка, Дарья Гавриловна.

Акушерка сказала Вере, что вроде бы все нормально, а для полного уточнения надо в город ехать.

- Не стыдись, Вера Михайловна. Там Сидор Петрович, старичок такой. Он все знает. Он и утешит, он и подскажет.

Поехала Вера в город. Вернулась, говорит Никите:

- Велел и тебе приехать. Такие дела, оказывается, вдвоем решают.

Через неделю отправились оба.

Старичок доктор морщил нос, как бы приглашая улыбнуться, объяснял Никите жиденьким голоском:

- Видите ли... Вы кем работаете? Ага, ага. Так местный? А супруга ваша родилась в Ленинграде. Ага, ага. У нее, видите ли, дистрофия была. Это может, видите ли, отразиться. Ага, ага. И еще она купель ледяную принимала. Не знали? Было, видите ли, при эвакуации через Ладожское озеро. Полагаю, это и отражается.

Так сказать, последствия войны через столько лет. Ага, ага.

Старичок порекомендовал съездить в Крым, на курорт Саки.

Никита не возражал. Летом, в отпуск, Вера поехала на Юг.

Никита грустил. Марья Денисовна вздыхала.

- Война проклятая,-объясняла она свое горе соседкам.-Ведь голодовку она перенесла, сердешная. Вот и аукнулось.

Соседки тоже вздыхали, сочувствовали.

Три лета ездила Вера на курорт. И все не было результатов. Вера по ночам плакала. Никита гладил ее

шершавой ладонью, утешал:

- Ну, чо ты! Я ж ничо. - Когда он волновался, начинал "чокать".

А у самого ком в горле. И злость на судьбу. "Что же это? За что? Все будто бы ладно, а вот детей нет".

Как-то они спали на сеновале. Никита проснулся от тихих всхлипов. Скосил глаза, увидел лицо Веры, и сердце сжалось от жалости.

Первый луч солпца проникал через щелку в крыше и освещал Веру так, что была видна каждая морщинка.

Он впервые заметил, что у нее появились морщины.

Вера почувствовала, что он проснулся, заговорила чуть слышно:

- У нас только два выхода. Или взять ребенка из детдома, или.. . или развестись. Ты меня не жалей. Ты будь решительным. Я тебя не попрекну... Никогда укорять не буду.

- Полно молоть-то, - оборвал Никита.

Но на следующую ночь Вера повторила свои слова:

- Зачем же двоим быть несчастными? Ты-то при чем? Род-то, ваш при чем? Корень, как бабушка говорит.

- А вот мы у нее и спросим, - вырвалось у Никиты.

Сказал это и сам испугался. Но отступать уже нельзя. Утром - как раз воскресный день был, - подождав, пока все разойдутся, они обратились к Марье Денисовне. Вера повторила ей все те слова, что говорила Никите. Марья Денисовна выслушала ее, обтерла концами платка сухие губы, произнесла:

- Сволоты в нашем роду не было. Женилися навсегда, а не по-петушиному.

Заметив одобрительную улыбку на лице Никиты, бабушка подобрела, но заключила твердо:

- Сраму не потерплю. Прокляну.

- Да это не он, это я,-заступилась Вера.

- А и ты тоже. Разве не понимаем? Не нарочно ведь.

Твое-то горе горше нашего... А насчет ребеночка... сиротки. .. Так вот это уж ваше дело. Препятствий чинить не буду.

Тут пришло письмо. Вера на курорте познакомилась со многими женщинами, и одна из них советовала обратиться к профессору, который ей помог.

Слетала Вера к этому профессору в дальний город.

Стала лечиться новыми лекарствами. И еще год безрезультатно. А потом...

Два месяца таилась. В город проверяться ездила.

И наконец сообщила:

- Никита, а у нас кто-то будет..,

На радостях Никита купил мотоцикл с коляской.

- Так мне же без него лучше,-возражала Вера, в то же время и одобряя покупку.

- Ничего,-успокаивал Никита.-Я тебя так возить буду, как по маслу.

- Да мне ходить полезнее, как ты не понимаешь этого.

Бабушка Марья объявила соседям:

- Наш-то анчутка ошалел от радости. Носится теперь по округе на своей "вертихвостке".

Марья Денисовна и сама ошалела от неожиданной новости, столько улыбалась за эти дни, сколько за последние годы не улыбалась.

И все вокруг были довольны: наконец-то появится новый житель. Долгожданный.

- Послал бог, послал, - крестилась бабка Анисья. - Снизошел, значит, до хороших людей.

- Есть правда, стало быть, есть, Денисовна, - поддержал старик Волобуев.

Каждый приезд Никиты на мотоцикле сопровождался визгом ребятишек. А когда он начал по двое сажать их в коляску и довозить до ближайшего леска-тут уж восторгам не было предела.

Частенько теперь в Прозоровском доме бывали люди.

Веру разглядывали с особым вниманием. Она как будто молодела. Морщинки на лице с каждым днем разглаживались и исчезали. Глаза блестели счастьем. И вся она наполнялась невидимым доселе внутренним, тихим довольством.

Вера оставила самодеятельность. Приходила домой пораньше. Много гуляла. Даже в самые морозы закутывалась в шаль до самых глаз, спускалась к озеру, заходила в лесок и там останавливалась чуть ли не у каждого дерева.

- Поди хватит?-заботливо спрашивал Никита, Вера мотала головой и смеялась счастливым смехом.

- А ишшо гимнастику выделывает,-сообщала старушкам Марья Денисовна. По полчаса, не мене, изгибается.

Старушки качали головами, шамкали, вспоминали, как они носили, как рожали.

По вечерам Вера готовила пеленки-распашонки. Она подшивала края иглой и всякий раз укалывала пальцы.

- Так машинку надо,-пожалел Никита.

- Да ладно, ладно, - отказывалась Вера, довольная, что он жалеет ее.

Однако Никита не отступил, не таковского был характера. Как-то пришел с работы и сообщил Вере:

- На совещание выдвинули. На два дня в область еду. Там и куплю машинку.

- Ну что ты! У нас же с деньгами. ..

- А ничего. В кассе возьму или в кредит.

Над его возвращением из города долго веселились все Выселки.

Шел он по дороге от Медвежьего и перед собой детскую коляску, как тачку, толкал, а в ней вместо ребенка швейная машина лежала.

- Ну ты скажи, Денисовна, Никита-то наш разродился!-в который раз добродушно смеялся старик Волобуев. - Стало быть, механизатор, так он машину-то и принес, значит, согласно уклону.

- Еще полсрока до родов, а у тебя уже все на мач . зи,-сказала Вере золовка Соня.

- Так я ж не прошу, - оправдывалась Вера, привыкшая жить со всеми в ладу и не терпевшая зависти подруг, а тем более родственников.

- Аи проси,-одобрила Соня.-Что ты?! Столько натерпелась. Я бы вся извелась. Ни за что бы не смогла... Теперь твое право... Проси.

До определенного срока Вера была спокойна, а потом начала волноваться.

- Ты чего хмурая? - спросил Никита.

- Ничо, ничо, - шутливо произнесла Вера, но вечером призналась: Что-то боюсь... По сроку должен бы стучаться.

- Ждет указаний, - усмехнулся Никита,

- Тебе смешно.

- Да нет... Это я так.., Но вроде все нормально. Ты и у доктора недавно была, и так.., э-э.., по виду.

Волнение Веры передалось бабушке. Соне, соседям.

- А ты, девка, попарься, вот чо, - советовала бабка Анисья.

Вера не выдержала, пошла на очередной прием к акушерке. Та успокоила:

- Нормально. Сердцебиение прослушивается.

Ночью Вера все равно шепнула Никите:

- А чего он не стучится? Ведь должен.

А под утро растрясла мужа, сообщила:

- Постучался, Никита... постучался...-и заплакала, ткнувшись носом в его плечо.

Никита за завтраком не удержался, передал радостную весть домочадцам.

- Первый звонок, значит,-заключил старик Волобуев, услышав новость от бабушки Марьи. - Стало быть, мужик растет. А потому как не торопится, дисциплину соблюдает.

- А я вот по такому случаю... - сказала за ужином Марья Денисовна и выложила на стол носочки, шапочку и рукавички своей вязки.

- Спасибо, Марья Денисовна,-поблагодарила Вера. - Но ведь еще неизвестно кто.

- А любому сгодится. Любому.

- Девчонка будет, - вставила Соня, любящая девочек.

До последнего дня в семье шел спор: одни доказывали, что родится мальчик, другие-девочка. Каждый приводил свои доводы и свои наблюдения. Вера только тихо улыбалась, слушая спорящих. Меж собой они решили:

кто бы ни появился - счастье. Если родится мальчик, назовут его Сережей, если девочка-Машенькой, в честь бабушки.

Когда Вера пошла в декрет, в школе наступили каникулы. У Никиты самая работа. А ей-ожидание. Она носила ЕГО спокойно, теперь уверенная, что ОН существует.

- Ну как будто со свечой ходишь! - дивилась на нее Марья Денисовна. Вся-то ты светишься, девонька.



Она не давала Вере суетиться по хозяйству, отсылала на волю:

- У тебя, девонька, свое... А тут горшки да ухваты - мое дело.

Вера брала книгу и неторопливо шла к озеру. Ветерок от воды обдавал ее приятной прохладой. Иногда ему навстречу прилетал степной ветер, принося запахи трав и полыни, запахи окружающего мира.

Вера чувствовала эти ветры, вслушивалась в шелест листвы и вспоминала о тех вечерах, когда они с Никитой сидели здесь и мечтали о будущем. Сейчас оно - будущее - у нее наконец-то появилось. Сейчас у нее все есть: прошлое, настоящее и будущее. Вот оно, при ней, ее будущее, шевелится, стучится, напоминает о себе. Вера прислушивалась к этому шевелению, боясь двинуться, помешать ЕМУ, и тихо улыбалась своему счастью.

В лесочке звенели голоса ребятишек. В первые разы она как-то не придавала им значения, а потом ей стало казаться странным то, что ребятишки всегда оказываются за ее спиной, стоит ей .прийти сюда и присесть у березы.

Однажды она не удержалась, поманила дерибасовского Матвейку:

- Вы чего тут крутитесь, а?

Матвейка дернул себя за выцветший хохолок, помолчал, признался:

- А нам дядя Никита наказывает... Он нас за это на мотоцикле катает.

- Ну ладно. Играйте.

Матвейка переступал с ноги на ногу и не- уходил.

- Играй. Я не скажу. Он вас будет катать по-прежнему.

В больницу она попала внезапно. Поехала с Никитой на очередной осмотр, а ее оставили. "На всякий случай, ввиду необычности случая".

Поселок взволновался. Обычно женщин увозили тогда, когда пора подходила. А тут... Необычный случай...

И как он обернется? И чего ждать?

Теперь все свершилось. Родила. Сына. Вес три килограмма сто пятьдесят граммов.

Новость дошла и до Медвежьего. На телеге, запряженной серым жеребцом, прискакали Соня и бабушка Поля, сестра Марьи Денисовны.

Соня влетела в избу, глаза по полтиннику:

- Чо? Чо стряслось?

Марья Денисовна рассказала,

- Вот дьявол чубатый! А мне говорят, ваш Никита сам не свой, машину вытребовал и в Выселки. У меня аж сердце екнуло.

В дом вбежал семилетний Васятка, сын Сони, выпалил:

- Председательша!

За охами и ахами не услышали, как подошла машина. С председательшей на крыльце столкнулись. Высокая, начинающая грузнеть, с загорелым, припудренным пылью крупным лицом,.в сапогах, она походила сейчас на командира, вышедшего из боя (страда началась, для нее - бой).

- Прослышала, Марья Денисовна.

Они обнялись, как старые подруги после долгой разлуки.

- Да вроде бы дождались,-сказала Марья Денисовна.'

- Ну, ежели чего... хоть время и трудное.., поможем.

- Спасибушки, Настасья Захаровна.

К вечеру со стороны Медвежьего послышалось тарахтенье. Первым его уловили мальчишки.

- Дядя Никита едет! Дядя Никита!

Никита остановил мотоцикл подле своего дома, взвалил на плечи что-то завернутое в серую бумагу, крикнул от калитки:

- Бабаня, я дорожку приобрел!

- Ополоумел паря, - произнесла Марья Денисовна, вышедшая на крыльцо. Но по выражению ее лица было видно, что она довольна и внуком, и его странной покупкой, и всем сегодняшним днем.

Глава вторая

- Видать! Видать!-закричали мальчишки и стали подпрыгивать, стараясь разглядеть получше то, что увидели. Они стайкой гудели на околице в ожидании прибытия нового жителя поселка.

Машин еще не было видно, лишь за дальним лесочком появилось редкое облако пыли, похожее на утренний туман. Но у мальчишек были опытные и зоркие глаза. Они различили это облачко и догадались, что оно означает.

Вскоре из-за лесочка действительно появилась машина, или телега, или мотоцикл - из-за пыли нельзя было разобрать детали. Лишь когда дорога повернула и пыль отнесло, оказалось, что к Выселкам движется и то, и другое, и третье, то есть лошадь с телегой, и машина, и мотоцикл.

Часть мальчишек тотчас побежала по поселку, выкрикивая на ходу:

- Едут! Едут!

- В председательском "газике"!

- На мотоцикле!

- На телеге!

- Чо орете-то! В чем едут-то?-закричала появившаяся у заплота бабка Анисья.

Но ребятишки неслись вперед, продолжая галдеть наперебой. ^

Странный кортеж между тем приближался к поселку. Предупрежденные жители высыпали на единственную улочку.

Когда телега подъехала к первой избе, из-за нее, пугая кур, вылетел Никита на своем мотоцикле и помчался вперед. Никто, однако, не обратил внимания на его маневр. Все были заняты мамашей с новорожденным.

Вера Михайловна сидела в телеге, застланной душистым сеном, как птица в гнезде, и крепко, обеими руками держала бело-голубой конвертик. Рядом была Сопя с узелком на коленях. Она не могла сдержать широкой улыбки и по этой причине молчала и не отвечала на поздравительные возгласы, направленные хотя и не ей лично, но все одно родне, Веруше, дорогому человеку.

Соседи окружили телегу, стараясь заглянуть внутрь конвертика, но ничего не могли углядеть, потому что' Вера Михайловна прижимала его к груди, всеми силами стараясь оградить ребенка от посторонних звуков и взглядов.

- Ш-ш-ш-ш,-зашипели вокруг.-Спит ребенок.

- Да он, поди, ишшо и звуков-то не чует.

- Все одно потише.

Приглушенно говорящая толпа поравнялась с Прозоровским домом и изумленно ахнула. Калитка была распахнута, а от нее до самого крыльца тянулась новая ковровая дорожка. Никита с букетом степных колокольчиков шагнул от ворот, передал цветы жене, а сам принял в руки драгоценный конвертик. Он пропустил Веру Михайловну вперед на ковровую дорожку и пошел за лею, чуть приотставая, держа на полувытянутых руках своего долгожданного первенца. Никита был огромный, а кокзертик маленький, но тем не менее Никита двигался по дорожке, как по бревну через реку, боясь оступиться, выронить свою драгоценность. А Вера Михайловна будто плыла перед ним, не поворачивая головы, не скашивая глаз, стараясь не расплескать свою гордость и счастье.

- Будто королева,-слышалось со всех сторон.

- Ай да Никита! Вот это встренул.

- Чо боишься-то? Не мину, чай, несешь.

На крыльце стояли три старушки - бабушки Марья,

Полина и Ольга. Они глядели на приближающихся к ним Веру и Никиту с конвертиком на руках как на чудо.

Как только Вера с Никитой очутились на крыльце,

Марья Денисовна поклонилась всем в пояс, произнесла певуче:

- Вечерком милости просим в гости.

Столы вынесли под навес, накрыли старыми, слежавшимися в сундуке бабушкиными скатертями. "Горючее"

привез на своем мотоцикле Никита. А закуску принесли соседи, кто что мог. Так тут заведено было.

Закатное солнце заливало землю. Люди казались меднокожими, а все вокруг-багряным, необычным, соответствующим празднику, который отмечали Выселки.

На "газике", не замеченном в суете, приехали директор школы и с ним две учительницы, подруги Веры Михаиловны.

Ивану Кузьмичу дали первое слово. Он встал, погладил лысину, мгновение раздумывал, брать ли рюмку, и все-таки взял ее и заговорил просто, спокойно, внушительно, как будто разговаривал с товарищами по работе:

- Я вот что хочу сказать, дорогие товарищи. Если посмотреть на карту, то там не увидишь ни станции Малютка, ни нашего Медвежьего, ни ваших Выселок. Мы, как это говорится, капля в море.

- Стало быть... - не то хотел поддержать, не то возразить старик Волобуев, но на него цыкнулн соседи, и он примолк.

- И событие, так сказать, - продолжал директор, - вроде бы обычное, появился на свет новый человек. Их каждый день по стране нашей огромной, может, не одна сотня рождается. Для Выселок это событие, а для страны вроде бы неприметное дело. Но...

Старик Волобуев опять зашевелился было, на этот раз явно желая возразить директору.

- Но,-повторил директор,-на самом-то деле это не так. На самом-то деле этот новый человек означает многое. Это наше будущее. Это семья, общество, народ - вот какая цепочка получается. Сегодня нашего советского народу прибыло. И уже по всем пунктам идут официальные сообщения: плюс один человек, плюс мальчик, по фамилии Прозоров, по имени... - он покосился на Веру и Никиту, ожидая ответа.

- Сережа, - чуть слышно произнесла Вера Михайловна.

- По имени Сергей, - громко повторил директор. - Он, этот Сергей Прозоров, уже значится во всех сводках, он уже та копеечка, без которой, как говорится, рубля не бывает.

- Это, значит, точно, - не выдержал старик Волобуев.

- Так вот, я хочу, чтобы мы поняли, что от нашей копеечки зависит богатство страны, и берегли ее, как собственный глаз. А вас,-он опять покосился на Веру и Никиту, - я поздравляю и желаю большого семейного счастья.

Люди оживились, зазвенели рюмками и вилками.

Только старик Волобуев все не унимался, все норовил вставить словцо:

- Оно точно. Вроде бы и на карте не обозначено, а между прочим-копеечка... Нет, нет, ты слушай,-тянул он, обращаясь персонально к бабке Анисье: - Копеечка-то, стало быть, золотая...

Вера несколько раз порывалась вскочить, наконец убежала в дом поглядеть, как там новорожденный. Подле младенца дежурил семилетний Васятка, но она ему не очень-то доверяла, тем более что сам дежурный давал повод для недоверия: высовывался из-за дверей, поглядывал, как гуляют взрослые.

Неожиданно шум застолья прервала песня. Марья Денисовна, подперев кулаками голову, затянула:

Раз полоску Маша жала,

Золоты снопы вязала.

Мо-олода-я-я-я.

Ее любили слушать. Все смолкли как по команде.

Мо-олода-я-я.

Тотчас два подголоска, две ее сестрицы, две бабушки, подхватили песню:

Эх, молодая-я, молодая-я.

Голоса звучали чисто, и, если бы не видеть лиц, морщинистых щек, натруженных рук, опущенных на стол, можно было подумать - поют молодые.

Истомилась, изомлела,

Это что уж - бабье дело,

Доля злая-я.

Нет, они не только пели, они будто рассказывали, поверяли душу, выплескивая из нее близкие и понятные всем чувства, как будто уводили людей в воспоминания, в годы молодости.

Парень тут как тут случился, Повернулся, поклонился, Стал ласкаться-я.

Каждый вспоминал свою юность, свою удаль, свою любовь. Было тихо, где-то под стрехой гудела оса да за заплотом шептались прилипшие к доскам ребятишки,

Эх, стал ласкаться-я.

Эх, стал ласкаться-я-я.

- Тетя Вера,-послышался робкий голос Васятки.-Он фыркаит.

Вера Михайловна бросилась в дом, задев краешек стола так, что тарелка полетела на землю. Никита на лету подхватил тарелку и с нею в руках сам побежал следом за женою.

Гости одобрительно заулыбались и даже не попрекнули ушедших за сорванную песню.

Никита Прозоров работал на комбайне в паре с Лехой Обогреловым, по прозвищу Увесистый. Хотя Леха отслужил армию, женился, эта юношеская кличка за ним осталась: он все так же, как в парнях, был неуклюжим, рыхловатым. Играл на баяне и любил смеяться, От любого слова, показавшегося ему смешным, заливался, как жеребчик по весне.

Вот и сейчас он посмеивался, обращаясь к Никите с вопросом:

- Кого ты проведать-то бегаешь? Кого?

Никита делал вид, что не слышит напарника.

Леха не унимался, повышал голос, стараясь пере"

крыть гул мотора:

- К кому ты самоволку-то совершаешь? К кому?

Никите надоело, и, чтобы отвязаться от навязчивых приставаний друга, он показал ему кулак через плечо, Леха залился, а через минуту повторил свое:

- Значит, как его называют? Как?

Работали они круглые сутки. Спали по переменке.

На ходу заправлялись, на ходу ели и пили. Лишь иногда, когда задерживались машины, они останавливали комбайн и отдыхали прямо на полосе.

- Ну, что молчишь-то? Кто у тебя народился?

После памятного гулянья по поводу появления сына в доме Никита два дня и две ночи работал без перерыва. На третье утро не выдержал, попросил Леху:

- Мне бы домой наведаться... Как-то там...-Он представил своего Сережку, крохотного, малюсенького, ладонью головку прикроешь, и сказал: Как. там мой детишка, поглядеть надо.

Леха заржал на всю степь, но отпустил старшого.

А теперь вот потешался над этим "детишкой", уж очень ему смешным казалось, что Никита назвал новорожденного так необычно.

Взятые обязательства они выполняли. Норму дорабатывали. Свой участок на основном поле закончили.

Теперь убирали дальнее Прово-поле. По легенде, будто бы здесь именно выделило общество прапрадеду Никиты пустующую землю. Она оказалась плодородной, и урожай ныне на ней был отменный. Пшеница чуть ли не до плеча. Сверху, от штурвала, видно, как она ходит золотыми волнами. И уж на что надоело сравнение, но они и в самом деле, как на корабле, плывут по этим волнам.

Время шло к ночи. Солнце за леса заходило. Небо как бы раздвоилось. С одной стороны оно еще голубело, с другой-горело шафрановым цветом. И пшеничное Прово-полё отражало эти краски, переливаясь то голубыми, то розовыми тонами.

Неожиданно Никита заглушил мотор.

- Чего? .. - не понял Лоха.

- Горючее на исходе.

- Разъязви их! - выругался Леха.

- Уморились,-проговорил Никита прощающим топом и стал спускаться на землю.-Мы ж на отшибе.

Мы подождем. У нас с нормой порядок.

Он растянулся на стерне, сорвал соломинку и, захватив ее крепкими зубами, уставился в синеющую над ними вышину. Леха, крякнув, с маху сел рядом, хотел что-то сказать, но, видя, что старшой не расположен к разговору, тоже повалился на мягкое, прогретое за день поле. Очутившись на земле, оба почувствовали усталость и несколько минут лежали молча, отдыхали.

Пахло свежей соломой, свежим зерном и полевыми мышами. Видно, где-то поблизости были норы.

- Твоему-то сколько? - после паузы спросил Никита.

- Моему-то три года, - ответил Леха.

- Паря.

- Ишшо какой. Боксом дерется;-захохотал Леха. - Это он в телевизор углядел.

Никита не поддержал шутливого тона.

Мне вот что чудно, - проговорил он таинственным голосом.-Ведь он-как загадка. Никто, ничто, а в то же время-у-у!..-Он не нашел подходящего слова и повторил:-У-у! Кто его знает, что из него получится.

Ведь может, и пузырь мыльный, а может... - ему показалось нескромным произносить громкое слово о только что родившемся сыне, и он оборвал фразу.

Леха покосился на друга, удивляясь мысли, которая тому пришла, а ему никогда не приходила, оттопырил толстые губы, ожидая продолжения разговора.

- Вон она, высунулась, объявилась,-не к месту произнес Никита, указывая рукою на звездочку, первой появившуюся на темнеющей части неба.

Леха поджал губы, недовольный тем, что про загадку все кончилось. Однако Никита соединил, как будто ухватился за эту звездочку:

- Тоже поди знай. Сколько их таких же, а выскочила одна. Это ж чудно. Чу-де-са, - протянул он, будто хотел вникнуть в суть этого слова. - И ведь неизвестно, какое гнездо что родит. Я в армии книг сорок прочитал про жизнь замечательных людей и, вообще, мемуары и воспоминания. По-всякому было... Гении-то не от царей произошли. Ну, Ленин из ученой семьи, а Максим Горький, Ломоносов...

- Верно,-подтвердил Леха.

- Ты не подумай, - спохватился Никита. - Тут разговор общий. Загадка, мол.

- Загадка,-прогудел Леха.

- Я лично хотел бы... - Никита запнулся. Думка о будущем только что родившегося наследника еще не приходила ему в голову. Только сейчас он подумал об этом. - Ты-то как?

Леха хмыкнул в ответ:

- Кто его знает. Пущай растет. Вырастет-учить буду. Выучу, там его дело.

- На самотек, значит?-прервал Никита.

Леха не знал, как отозваться,- Принять за шутку?

Речь вроде бы о серьезном. Поддержать серьезность?

Он не был готов к ней.

- Нет, - выдохнул Никита. - Я и про это читал.

Сейчас как раз об этом в газетах появилось. Вот у тебя до армии кровь брали? Определяли группу?

- Положено, - откликнулся Леха.

- Так вот и это, - продолжал Никита. - Каждому свое уготовлено. Усечь надо.

- Тоже кровь брать? -усмехнулся Леха.

- А может, и кровь,-после паузы произнес Никита. - Конечно, я не одобряю, когда деревню бросают.

Все бросим-землица захиреет. Она-чуешь?-дышит, живая.

- Ну,-поддержал Леха.

- У тебя было - хотел в городе остаться?

- Было, - вздохнул Леха.

- И у меня. Но представил, как все уйдут из наших Выселок, как дома позаколачивают... И что тогда? Знаешь, как бабушка говорила: "Отсюда Россия начинается".

Леха молчал, но в этом молчании,, чувствовалось согласие со словами старшого.

- И мой, ежели не откроются в нем особые талан"

ты, пусть тут робит, вот па этом прадедовом поле, - решительно произнес Никита. - А ежели другой талант какой, держать не стану. Пусть летит высоко.

Леха покачивал головой. По его щекастому лицу блуждала по-детски доброжелательная улыбка.

Ветер донес гудение машины. Через секунду оно отчетливо прослушивалось, оно приближалось.

- Едут, - сказал Никита, вытягиваясь во весь рост.

- Едут, разъязви их,-подтвердил Леха, неохотно поднимаясь с земли,

Сутки для Веры Михайловны как бы прекратили свое существование. Не было ни дня, ни ночи. Время разделилось на то, когда можно поспать, и то, когда нельзя спать. Всем командовал он, розоватый комочек в пеленках. Он вел себя странно и беспокойно. Часто похныкивал, пофыркивал. Встанешь-спит. Возьмешь кормитьпососет немного и уткнется носом в грудь. Вера Михайловна извелась с ним. Поначалу она решила, что будет одна ухаживать за ребенком. Это ж и есть счастье. Она ждала этих дней. Что может быть выше и светлее, чем возиться со своим первенцем, улавливать каждый его вздох, каждое желание? Марье Денисовне Вера сказала:

- Бабушка, не'беспокойтесь. Я сама. Сама.

Марья Денисовна глянула на нее с хитринкой, но промолчала.

Через неделю у Веры появились первые признаки переутомления.

- Ну бабушка, ну чего он хнычет? Может, у нас клопы?

- Да ты что, девонька,господь с тобой.

- Почему он не ест-то?

- Так ведь капелюшечка ишшо.,. Ты вот что, девонька, ты отдохни-ка. Отдохни, а я понянчусь. А нпчо, ничо, я^ж обещала. Вспомни-ка. Говорила, говорила, вы, мол, родите, а мы вынянчим.

Уступила Вера. Стало полегче. Только беспокойство не проходило: младенец продолжал-похныкивать, ел мало, приходилось будить его и чуть ли не силком кормить.

А тут еще Никита, как мальчишка, приревновал к сыну:

- Иду к тебе полночи, а ты ноль внимания.

- Так устаю же, Никита. Он знаешь сколько сил отнимает...

- Да бабаня-то помогает.

- А все равно, все чего-то беспокойство берет.

- Да ну тебя... - Никита устало отворачивался к стене и засыпал.

А потом Веру будила бабушка: кормить пора. А Вера Никиту: в поле надо.

Так они и жили первый месяц.

Соседи в избу не лезли. Разговорами не одолевали.

Подойдет к заплоту бабка Анисья, обопрется на руки, спросит:

- Чо дитё-то?

- Да спит,-отвечала Вера.

- Чо спит-то?

- Да маленький еще.

- Аль не помнишь? - вмешивалась Марья Денисовна. - Поначалу-то они завсегда спят. Такая у них жизнь поначалу. Все перезабыла, а ведь пятерых подняла.

- Позабыла, Марьюшка,-признавалась бабка Анисья. - Память-то отбивать стало. Должно, к возрасту.

Старик Волобуев оперся о суковатую палку, ухмыльнулся в бороду, оглядев развешанные на крыльце пеленки:

- Стало быть, рисует. Оно и ладно. С энтого все начинают.

Жизнь Веры Михайловны будто бы вошла в свою колею. Отличная от прошлой, новая жизнь. Диктатором ее был все тот же розовый комочек, завернутый в синее одеяльце. Он диктовал распорядок этой жизни.

Теперь Вере Михайловне было легче физически, но беспокойство не проходило. Все ей казалось, что счастье ее недолговечно, что оно обманчиво, что обязательно произойдет что-то плохое. Среди ночи она вдруг просыпалась, подбегала к колыбельке, склонялась к ребенку и, чувствуя его посапывание, облегченно вздыхала.

Вскоре беспокойство прошло. И наступило полное счастье. Опять па лице Веры Михайловны появилась тихая улыбка. Опять она ходила, будто свечу перед собой несла. И хотя наступила осень, на улице шел обложной дождь-"бусенец", ей все казалось, что вокруг светит солнце и небо над головой голубое.

Страда прошла. Никита приходил домой каждый вечер. Вера Михайловна и его освещала переполнявшим ее счастьем. Впрочем, он и сам был всем доволен, все шло ладно, все шло гладко. Теперь у него семья, как у всех. Парнишка гулить начал. Он по-прежнему много спал, и они, родители, по вечерам сидели у его колыбельки и смотрели на долгожданного первенца как на чудо.

Все им казалось волшебным - и эта безбровая мордашка, и тонкие губешки, которыми он перебирал во сне, и нос-кнопочка, который он смешно морщил перед очередным кормлением.

Укладываясь на ночь, они еще долго не засыпали, слушая, как бабушка за занавеской поет Сереженьке колыбельную песню. Песня эта была неказистая, какаято нескладная, почти без смысла, но им она казалась красивой и самой нежной. Бабушка пела:

Баю-баюшки-баю,

Колотушек надаю.

Колотушек двадцать пять,

Чтоб Сереже крепче спать.

Баю-бай, баю-бай,

Приходил старик-бабай.

Коням сена надавай.

А-а-а, а-а-а...

Младенец и так спал, без ее колыбельной, но бабушке очень хотелось попеть над ним. Она тоже была счастлива..

Был воскресный день. Никита дожидался его как праздника. Он еще ни разу не участвовал в купанье своего Сережки: то приходил поздно, то бабушка и Вера нарочно отсылали его во двор, находя подходящий предлог, словно боялись, что он своими ручищами раздавит младенца. В прошлый выходной он с мотоциклом провозился. Они обещали позвать, да так и не позвали. Нынче он решил не выходить из дому. Вера, зная его желание, нарочно разыгрывала мужа и смеялась звонко:

- Ой, Никита! Ребятишки твой мотоцикл на улицу выкатили. Ой-ой!

Он выскочил из дому, а через минуту вернулся, ни слова не говоря, подхватил жену на руки, как ребенка, и поднял к потолку.

- Ну пусти же, пусти, - смеялась она. - Пеленки вон перепарятся.

А сама была довольна, что он у нее такой сильный, что у них все хорошо и прекрасно.

Наконец наступил вечер - пора купания. Купали на кухне. Там теплее. Ванночку поставили на лавку и долго разбавляли воду. Делал это Никита, а Вера проверяла температуру. Бабушка наблюдала издали, от порога всю эту процедуру.

- Да горячо же,-говорила Вера и смеялась, потому что Никита подливал холодную воду из ковшика чуть ли не по капельке. -Да лей ты больше. В случае чего добавим горячей. Ну вот, теперь холодная.

Никита старательно вытягивал губы, как первоклассник, сидящий над тетрадкой, и лез с ковшом в чугун с горячей водой.

- Ладно. Вот так,-остановила Вера, давясь нашедшим на нее смехом. Держи вот простынку.

Ребенка раздели и осторожно опустили в ванночку.

Он зафыркал, словно котенок, хлебнувший молока больше, чем надо.

- Зато чистеньким будешь,-приговаривала Вера. - Буль-буль водичка. Буль-буль.

Никита стоял, не зная, что делать,

- Полсй-ка, Никита. Не слышишь, что ли? Да вон тепленькая, в кастрюле'.

Он лил, а она обмывала пофыркивающего младенца, приговаривала:

- Вот какой чистенький Сереженька. Вот какой гладенький.

Марья Денисовна ушла в горницу готовить кроватку.

- Подержи, - Вера передала младенца в огромные ручищи мужа.

Никита с великой осторожностью принял ребенка.

С рождением ребенка Вера не отдалилась ни от своих деревенских, ни от родной школы. В первый месяц, конечно, ей было ни до чего, ни до кого. А потом все образовалось. Она вошла в ритм. У нее выкраивалось время для разговоров с людьми. Веру навещали и учителя и ученики, а о соседях и говорить нечего. К ней приходили, с нею делились, ей по-прежнему поверяли свои тайны и у нее просили помощи и поддержки.

- Да буде вам. Чо вы в самом-то деле,-иногда ополчалась на пришедших Марья Денисовна.

Но все понимали, что это не всерьез, что сама Марья Денисовна никогда не откажет в помощи и совете. Аза невестку так вдвойне довольна, сама говаривала: "Вера-девонька авторитетна".

На этот раз пришла Волобуева Зинка. Лицо заревано. Под глазом фонарь.

Марья Денисовна насупилась было, но глянула помягчала.

- Обожди, покормит покуда.

Минут через пятнадцать вышла Вера Михайловна, Зинка в слезы, ни слова вымолвить не может. Вера Михайловна подсела на лавку, положила руку на Зинкино плечо, сама заговорила:

- Уходить не надо. Маленький у вас. Счастье у вас.

Как от счастья уходить? Выпил-плох,о. Стукнул-безобразие. А все равно это ерунда по сравнению с тем, что вы все вместе-семья. Разве уголек сравнишь с солнышком? А и он жгет.

Зинка растерла слезы по щекам, прерывисто вздохгула.

- То и верно. И если бы он... Трезвый-душа, а наберется - ревнует.

- Так любит.

- Значит, бить можно?

- Нельзя. Но он просто не умеет выразить свое состояние. Ты пришли-ка его.

- Не пойдет.

- Пойдет. Ты так и скажи: просила, мол, Вера Михайловна. А мне не оторваться.

- Попытаю,-выдохнула Зинка.

- А уходить не советую. Когда в войну оставались детишки на руках матери - это одно дело. А сейчас...

Зачем сейчас, как в войну?-Вера Михайловна говорила будто для себя, тихо и просто,-Вот подрастет^твои Володенька, его за обе ручки водить надо, с одной мамина, с другой папина.

Зинка кивала и улыбалась, глядя на Веру Михаиловну. Почти все люди улыбались теперь при разговоре с ней.

Ученики долго не решались зайти к Вере Михаиловне. Не один раз подходили к ее дому, стояли, приглядывались, но ничего интересного не замечали. Самое интересное для них был ребенок, все, что связано с ним.

А они даже пеленок не видели: стояла глубокая осень, белье сушили на кухне, у печки. Однажды они не выдержали, крикнули хором:

- Ве-ра Ми-хай-ло-вна-а!

На крыльцо вышла Марья Денисовна, пожурила молодежь:

- Чо орете-то? Младенца разбудите. А привет передам, передам. Идите.

Давно уже кончила школу любопытная Маша Брыкина. Подросло новое поколение, появилась и новая восторженная натура Леночка Демидова. Она и соблазнила класс:

- Давайте все-таки! В воскресенье нагрянем и все.

В воскресенье выпал первый снег. Всю дорогу от Медвежьего до Выселок они играли в снежки. Быть может, потому обычная робость исчезла, и Леночка от имени класса направилась к дому. Она не появлялась минут тридцать. За это время ребята успели нарисовать на снегу подобие ее фигуры и подписали: "Леночка-девочка..." А напротив этих слов каждый вывел свой эпитет:

"Веселая. Хорошая, Легкая. Умная. С фантазией. Восторг". Пожалуй, последнее слово особенно подходило к ней, когда она вернулась от своей учительницы.

- Ой, девчонки!-выдохнула Леночка, сияя голубыми глазами.

- А пас не касается?-спросил Сеня Рытов.

Леночка понизила голос:

- Она знаете что? Она кормила. Видели бы вы ее лицо... Ой,девочки!

Однажды Веру Михайловну навестил директор школы, Иван Кузьмич.

- Как тут будущий ученик?

- Ест плохо,-пожаловалась Вера Михайловна.

- Экономный, значит.

Директор погладил ладонью лысину, сказал на прощанье:

- Вы, Вера Михайловна, живой агитпункт. Вас молодым показывать надо. Да, да, да. Наши старшеклассники от вас в восторге.

Вера Михайловна и раньше относилась к директору с большой теплотой, а теперь ей показалось, что он не посаженый, а настоящий ее отец. И она попросила его:

- Вы приезжайте почаще.

- Чего тебе, Ивашка?-спросила Вера Михайловна.

- Пример не сходится.

- Тогда проходи. Не студи избу.

- Пимы-то отряхни,-крикнула из горницы Марья

Денисовна.-В сенцах голичок. Им и отряхни.

Ивашка стряхнул снег с валенок, скинул шапчонку и шубейку у порога,присел к столу.

- Давай твой пример,-сказала Вера Михаиловна и ободряюще улыбнулась парнишке.

Всю эту зиму она занималась с выселковскими реоятами Как-то само собой, можно сказать случайно, так получилось. Однажды вышла она погулять^с ребенком^ Навстречу попался дерибасовский Матвейка, плачет мальчишка.

- Ты чего это? - остановила его Вера Михаиловна

и наклонилась участливо.

- Мамка по шеям надавала. Двойку по письму от

- Ты вот чего... Через часок заходи. Я уложу Сереженьку, и посмотрим, что там у тебя не получается.

Как будто шлагбаум открыла. Пошли к ней выселковские ребятишки кто с чем. У кого письмо. У кого арифметика. У кого с историей нелады. А Минька ^уев ради любопытства заходил.

Вскоре это вошло в привычку. Чуть что-ре

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 590


home | my bookshelf | | Весенний снег |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу