Book: Дороги. Часть первая.



Йэнна Кристиана

Дороги I


ДОРОГИ.



Я — солдат Вселенной в мировой войне добра и зла.

Никольский, Воскресенье.


.


Моим детям, Кристиану и Алине, с любовью посвящаю.


Выражаю благодарность моему терпеливому консультанту Grey, без чьей помощи эта книга не была бы написана.





Часть первая. Все дороги во тьме



Содержание.


Глава 1. Осень в Лонгине.

Глава 2. Большие перемены.

Глава 3. Смертельная грань.

Глава 4. Земля святого Квиринуса.

Глава 5. Война в городе.

Глава 6. Тихие дни.

Глава 7. Цена свободы.

Глава 8. Когда дом превращается в клетку.

Глава 9. Визар. Иная вера.

Глава 10. Отпуск на Ярне.

Глава 11. Выстрел в спину.

Глава 12. В сторону весны.




Глава 1. Осень в Лонгине.



Ильгет растерянно огляделась по сторонам.

Глупо, конечно. Никого здесь нет, кроме нее, и собаки, и мокрого стремительного листопада. И незнакомого человека, лежащего без сознания на толстом влажном слое отмерших листьев.

И что же теперь делать? Он жив вообще-то? Ильгет присела на корточки, осторожно, опасливо, как к змее, прикоснулась к лежащему. Откуда он здесь взялся, вот вопрос? И что за одежда странная... Больше всего это похоже на скафандр или высотный костюм, камуфляжного цвета, шлем с прозрачным лицевым щитком плотно охватил голову. На ощупь скафандр холодный и скользкий, в самом деле — словно змея. Пульс, вспомнила Ильгет. Она понятия не имела, как оказывать первую помощь, в школе учили что-то, но давно уже забылось. Надо, наверное, проверить сердцебиение. Ильгет неуверенно подняла расслабленную тяжелую руку пострадавшего: кисть бледная, с длинными крепкими пальцами. Нащупала на запястье тоненькую бьющуюся ниточку — жив. Жив, просто без сознания. Ильгет окинула лежащего взглядом. Правое бедро как-то неестественно выгнуто. Что это значит — перелом?

И что же теперь делать?

Вызвать «скорую» — это, конечно, неплохо, но до города не меньше километра. И вряд ли в лесу кто-то попадется, погода сегодня — не дай Бог.


У осени истерика — дожди, лучи, дожди.

Какая-то мистерия... (1)


Откуда он здесь взялся-то? Просто загадка. Детектив, можно сказать. Никаких следов вокруг. Ильгет осмотрелась. Ничего. Кусты рядом целехоньки. Посмотрела вверх зачем-то. Прямо над головой лежащего в ветвях зиял пролом, узкий колодец, уходящий в серое, снова нахмурившееся небо.

С неба свалился, значит...

Ну что ж, в эту идею и непонятный костюм вписывается. Хотя идея нелепа сама по себе. Но в последнее время военные учения вполне естественны, ведь мы же готовимся к очередной войне. Где теперь-то Лонгин будет свободу и демократию насаждать? Вроде, в Цезии... Ну вот, значит, это какой-нибудь десантник или пилот, потерпел аварию, катапультировался... момент, но тогда должен быть какой-нибудь парашют? Ничего подобного рядом не было. Может, он упал без парашюта, ветки затормозили падение... кто его знает, возможно ли такое? Вряд ли. И одежда у него очень уж странная, чего стоят эти черные отверстия в плечевых пластинах, похожие на дула, и множество непонятных штук, укрепленных на костюме. Ильгет такого никогда не видела, но ведь сейчас техника сделала рывок вперед, а уж тем более, военная техника, Ильгет в ней ничего и не понимала. Откуда бы ей, простой домохозяйке, уметь разбираться в таких вещах...

Ильгет посмотрела на Норку. Буро-серебристая пуделиха озабоченно помахивала хвостом, глядя на хозяйку с выжиданием. Умная все-таки собака. Нашла пострадавшего, залаяла, дождалась хозяйки. Давай, уважаемая, думай теперь, что делать, я свою задачу выполнила.

Положить, наверное, поудобнее надо. Он как-то развернут нехорошо, а вдруг у него сломан позвоночник?

Ильгет подхватила пострадавшего под мышки. Глянула в лицо — и остановилась на секунду. Лицо это под прозрачным щитком, очень бледное, с закрытыми глазами и струйкой засохшей крови, тянущейся от угла губ, внезапно поразило ее — необычностью. Он не лонгинец, подумала Ильгет. А кто? Может быть из этих, «космических консультантов». По типу лица скорее уж похож на цезийца, они там все такие, на Севере, очень светлые блондины, с тонкими некрупными чертами почти треугольного узкого лица. Но как здесь мог оказаться цезиец? Ерунда же. Да и что-то такое было в нем... слишком уж непривычное. Ладно, некогда разглядывать... Ильгет подтянула пострадавшего под мышки и тут же едва не выронила его от неожиданности — раненый дернулся и застонал. Открыл глаза. В ту же секунду его рука скользнула к поясу, и диковинный пистолет страшно уставился на Ильгет черным дулом. Ильгет отшатнулась. Глаза чужака оказались серыми, как и ожидалось при таких светлых волосах и коже. Серыми, внимательными, и какая-то муть в них плавала, видно, он еще не вполне пришел в себя. Или просто больно ему было.

Незнакомец вдруг шевельнул пальцами, и шлем в долю секунды раскрылся, просто убрался за голову, словно капюшон, уйдя в пазы высокого ворота.

С открытыми глазами лицо чужого казалось еще необычнее.

Надо было хоть эту пукалку у него забрать. Сейчас пальнет в меня за милую душу. Ну и дура я, надо же быть такой доверчивой.

— Лонгин? — спросил парень хрипло. Ильгет поспешно кивнула.

— Лонгин.

— Ты одна? — вроде бы, без акцента говорит... надо же.

— Одна. С собакой, — Ильгет кивнула на Норку, присевшую настороженно поблизости.

— Хорошо, — прошептал парень. Потом произнес несколько слов, которые Ильгет не разобрала. Похоже, язык чужой... даже не определить — какой.

— Как тебя зовут? — вдруг спросил он, выговаривая слова с некоторым усилием.

— Ильгет, — растерянно ответила она.

— Меня зовут Арнис. Иль-гет. Можешь мне помочь?

— Да. А как?

— Там на правом боку ниже подмышки карманчик такой. Он на... как это сказать... на липучке. Открой. Достань коробочку.

На этом «высотном костюме» вообще было множество разных карманчиков, пряжек, непонятных деталей прицепленных. Ильгет нашла нужный карман и вытащила плоскую синюю коробку с выдавленной на крышке спиралью.

Арнис... имя тоже не лонгинское, но чего-то такого Ильгет и ожидала. Красивое имя, подумала она. До неправдоподобия даже красивое.

— Открывается сдвиганием кнопки, видишь? Там в первом ряду сверху такие прозрачные капсулы. Дай мне одну, пожалуйста.

Ильгет вынула прозрачную капсулу, положила на язык раненого.

— А что это?

— Атен. Отключает болевую чувствительность. Через пять минут я буду как бревно.

Он поднял с усилием левую руку, перетянутую толстым браслетом, в браслет встроено нечто, отдаленно похожее на часы. Посмотрел на эти «часы». Ильгет закрыла коробку и засунула ее обратно в карман.

— Ты откуда? — тихонько спросила она. Арнис помолчал некоторое время, внимательно глядя на нее. Потом ответил.

— Я с Квирина.

Ильгет вздрогнула.

Что ж, это все объясняет. Только вот одно непонятно — откуда в нашем захолустье, в пригородном лесу может появиться квиринец? И что он делает здесь, на Ярне? Неужели шпион? Как-то не верится... хотя почему не верится, глупо это, понятно же, что есть шпионы, не зря в газетах об этом пишут.

— Я ско, — объяснил Арнис, — знаешь, что это такое? Нет? Космическая полиция, СКОН. К Ярне я не имею отношения. Мы с напарником преследовали бандитов... они ушли в вашу систему. Мой напарник... — тут взгляд Арниса снова помутнел, словно боль вернулась, — он погиб. Прямое попадание в Пост. Я преследовал шибагов на ландере, мы вошли в атмосферу... ну и меня сбили. Катапультировался неудачно, видишь, ногу сломал, и похоже, ребро...

Ну что ж, тоже объяснение. Во всяком случае, решила Ильгет, не мое это дело, нужно доставить его в больницу, а там пусть разбираются, кто он и что.

— Ильгет, — сказал Арнис, — мне нужно послать сигнал о помощи. Спасателям. Чтобы меня забрали отсюда. Ты поможешь?

Она подумала. А почему бы и нет? То есть, конечно, может быть, что он шпион какой-нибудь... Но почему-то хочется помочь. А, плевать на все.

— А как это сделать?

— У меня на поясе видишь — такой круглый выступ. Открой его. Это энергетическая капсула. Возьми ее осторожно, в ней энергии на весь ваш Лонгин хватит. Положи вот здесь на землю. Мы сейчас соберем подпространственный маяк и пошлем сигнал.

Оказывается, детали этого самого маяка были укреплены на бикре — а бикром назывался странный костюм, и в самом деле — скафандр, только куда более совершенный, чем ярнийские, поэтому и не такой громоздкий. Кстати, парашюта у Арниса не было, потому что прыгал он с гравипоясом, очень широким, вроде бы металлическим ремнем из вертикальных выпуклых полос, охватившим талию. Ильгет снимала с бикра по указанию Арниса проводки, шнуры, металлические треугольники, стойки, держатели, и постепенно собирала из них единое целое. Опоры маяка ушли в землю и прочно застряли там. Вскоре рядом с Арнисом появилась небольшая пирамидальная конструкция, с энергетической капсулой в центре и уходящими вверх усиками антенн.

— Отлично, — сказал Арнис. Теперь он разговаривал бодро, весело даже, видимо, боль прошла, — теперь мы запустим маяк.

Он повернулся к пирамидке — двигаться тоже начал шустро, даже слишком. Раскрутил белое колесико, что-то там подергал. Снова откинулся на спину.

— Ильгет, — он как-то странно произносил это имя. Так, будто осторожно и ласково прикасался рукой к ее плечу, — спасатели будут здесь примерно через десять дней. Мне нужно где-то пробыть это время. В больнице — возможно?

— Да, — сказала Ильгет, — но...

Тебе там не поверят, хотела она сказать. Кто поверит, что ты — просто полицейский, просто преследовал каких-то там космических бандитов в ярнийской атмосфере? При нашей-то политической обстановке... Впрочем — а почему не поверят? Пусть свяжутся с правительством, с квиринскими наблюдателями, посольства у нас нет, но наблюдатели-то живут точно.

— Что-то не в порядке?

— У нас сейчас, понимаешь, такая политическая обстановка, — смутилась Ильгет, — все так настроены против Квирина... извини... я-то сама не знаю.

— Это неважно, — сказал ско, подумав, — в крайнем случае, меня отправят в тюрьму, это неприятно, но лучше, чем лежать в лесу. А спасатели найдут меня везде. Но если можно, я бы хотел оставить им какой-то конкретный адрес... у вас большой город, больниц несколько? Что это за город, кстати?

— Зара. Я не знаю, в какую больницу тебя увезут. Если хочешь, можно оставить мой адрес.

— Спасибо.

— Ты хорошо говоришь по-лонгински, — заметила Ильгет.

— Я был у вас. В прошлом году, примерно месяц. По делам СКОНа, задание выполнял.

— И так быстро... а, у вас же какие-то методики есть.

— Да, конечно, — подтвердил Арнис, — я выучил ваш язык заранее, это несложно с мнемоизлучателем.

Ильгет только вздохнула. Антенны на пирамидке вдруг задрожали, затряслись, как под сильным ветром, раздался мелодичный звон.

— Сигнал прошел, — обрадовался Арнис, — теперь давай расширим сообщение, чтобы они знали, где меня искать...

— Мой адрес сказать? Квартал Первостроителей, Красный корпус, А2.

— Спасибо, — Арнис протянул руку, снял с маяка устройство, похожее на микрофон и начал говорить. Надо понимать, на линкосе. Ильгет внимательно вслушивалась — тоже лингвист-недоучка. Линкос она должна была проходить только на пятом курсе и только ознакомительно. Кому на Ярне нужны галактические языки? А красиво звучит, мелодично так. Вот Арнис произнес ее адрес на лонгинском. Положил микрофон на место.

— Все в порядке, — он откинулся на землю с облегчением, — заберут дней через десять... ну, может, через две недели.

Норка подошла, робко понюхала бикр, посмотрела в лицо лежащему.

— Хорошая собачка, — сказал он ласково, — красивая.

— Теперь как бы мне до больницы добраться? Ползти тяжеловато будет... Далеко до города?

— Километр. Наверное, мне надо пойти, вызвать машину. Полежишь здесь пока?

— Полежу, конечно. Спасибо, Ильгет.




— А зеркало могла бы и вымыть.

Ильгет старательно упаковала банку с мясо-овощным рагу. Знаем мы, как кормят в этих больницах. Пирог. Чего бы еще? Пита сказал глуховато.

— Ну, может быть, ей некогда...

Пару яблок и шоколадку. До завтра наверняка хватит.

— Ну не знаю, — гремела свекровь. Она всегда так громко говорит, привычка, выработанная на Великих Стройках, — у меня трое было, да я еще работала целый день, однако такой грязи не разводила.

Да, подумала Ильгет, героическая женщина. Осколок Великой Эпохи. Куда уж нам...

Ильгет вздохнула и вышла в коридор. В глаза ей свекровь ничего не скажет, это уж как водится — боится конфликтов. Говорит всегда за стенкой, так, чтобы Ильгет слышала, но возразить не могла. И все в доме всегда идет так, как хочет свекровь. Не Ильгет, и не Пита — а его мама.

Ильгет начала одеваться.

— Ты куда? — поинтересовался Пита.

— Я? На Биржу труда, потом прошвырнусь немного, купить надо кое-что.

— Ну ладно.

— До свидания, — вежливо сказала Ильгет свекрови и вышла. На лестничной площадке она остановилась, прижалась лбом к стене. Хотелось заплакать. Ильгет сделала несколько глубоких вдохов. Не дождетесь.

А в самом деле, думала она, выходя из подъезда, почему у меня бардак? Ну не то, чтобы совсем уж бардак, но вот действительно — зеркало не вымыто, то одно валяется, то другое... Ведь время есть.

Просто настроения нет убираться. Не хочется. И Пите это безразлично. Сам он никогда не возмущается бардаком, наоборот, у него в кабинете бардак достигает своего апогея, и там он Ильгет не разрешает ничего трогать.

Ему вообще на все наплевать в последнее время. Работает много. Из-за компьютера не встает, не говоря уже о том, что дома-то бывает редко... Если раньше он постоянно ныл, что не хочет на работу, то теперь, как попал в этот Центр Биотехнологии (а биотехнология, как известно, залог нашего светлого будущего) — у него просто бзик начался. Разрабатывает вроде бы те же базы данных, но для Центра, и счастлив до безумия. И похоже, с любовницей своей завязал, не до того ему теперь. Он и к Ильгет-то пристает не чаще раза в неделю. Но и это ее не радует. Отчуждение наступило.


Действительно, так нельзя, думала Ильгет. Бардак у меня. И не надо на свекровь обижаться... она ведь права по-своему. Не надо, но трудно.

Не заладилась моя жизнь, не удалась. Мне всего 24 года, а кажется — все кончено. Навсегда. Зачем понадобилось вообще переезжать в Зару? Глупость какая. Надо было хоть доучиться, а то что это — бросила на третьем курсе. В Заре университета нет. Но Пита настаивал: а зачем тебе вообще этот университет? Вот родится ребенок — и что, как ты будешь учиться? Кто с ним сидеть-то будет — твоя мать ведь не будет. Тут он прав, матери некогда. Няньки очень дорогие, да и не найдешь. А ему нужно было в Зару, тут его мама, сестра... мама одинокая, несчастная, ей нужно общение, помощь... То кухню перестроить, то вешалку прибить, то на даче, то с машиной... Сестра старшая тоже — не замужем, но с ребенком, Пита ей фактически заменяет мужа. То, что называется, мужик в доме.

То есть все правильно. Конечно, надо было переехать.

Потом еще этот кошмар с ребенком. Мари родилась на два месяца раньше срока и три недели лежала под беспощадно ярким светом ламп, в кювезе, и страшный огромный аппарат через шланг ритмично надувал ее грудку воздухом. А потом Ильгет сказали, что скорее всего, детей у нее больше не будет... И действительно, с тех пор ни разу ничего не получилось. Пите это, похоже, совершенно безразлично.

Господи, что же мне делать-то? — спросила Ильгет. И как обычно, не получила никакого ответа.

Белый корпус больницы вырос из коричневой листопадной круговерти. Вот здесь, в этом здании умерла моя девочка... Арнис, скорее всего, в хирургии. В травматологии, это третий этаж.

Ильгет отыскала справочное окно, выяснила нужные сведения. Скинула плащ, оставшись в белом халате, припасенном заранее. Стала подниматься на третий этаж.

Интересно, почему я не рассказала мужу об Арнисе? Нехорошо получается. Но это не моя вина, я хотела рассказать, но вчера он так поздно пришел, и злой был, совсем не о том говорили. Хорошо еще, удалось избежать скандала. Не до рассказов было. Да и как он все это воспримет? Скорее всего, отрицательно.

Он ведь добрый человек, раньше Ильгет сразу рассказала бы ему. Он бы, возможно, предложил помощь. Но сейчас... Лучше не говорить. Он очень увлекается политикой в последнее время, у них в Центре об этом много говорят. Говорят, что существует какая-то Ось Зла, и против нее ведутся все эти бесчисленные войны, захваты чужих территорий. И эта Ось Зла якобы поддерживается Квирином. Неизвестно, так ли это, но о квиринцах вообще Пита говорит очень злобно. Опять наедет, конечно, на церковность Ильгет, мол, вот церковь вам приказывает помогать кому попало, а ты не думаешь, что это враг твоей страны, и мало ли, что он тебе наплел... Словом, ничего хорошего от Питы по этому поводу не услышишь. И неизвестно, сможет ли она потом посещать Арниса в больнице, а посещать все-таки надо, ведь он здесь совсем один, раненый, ему плохо... Ильгет в детстве лежала в больнице, был осложненный аппендицит, и хорошо помнила, как ждешь посетителей, когда ты беспомощен и прикован к постели. Да и какой тут уход? Нет, сходить к Арнису она должна. Но Питу это, скорее всего, будет раздражать. Не из-за ревности, он вообще не ревнив, к сожалению. Просто — лучше не говорить.



Ильгет постучала в палату. Осторожно заглянула.

Три койки. Арнис лежал на крайней, ближней к двери. Нога на подвеске, с грузом. Лицо бледное, нездоровое, но взгляд бодрый. Он улыбнулся, увидев Ильгет.

— Привет!

— Привет! — Ильгет подошла к раненому. Поставила пакет на стол.

Койка у окна выглядела обжитой, но сейчас пустовала. Рядом же с Арнисом лежал высохший старик, без сознания, весь обклеенный датчиками, капельницами, проводками. Рядом аппарат ИВЛ наготове. Монитор над головой старика мерно попискивал.

— Как дела? — спросила Ильгет, — операцию уже сделали?

— Да, вправили. Какая гадость этот ваш наркоз. Я просил без наркоза, атена бы вполне хватило. Но не послушали.

— Неужели это ваше лекарство так надежно действует?

— Конечно, — сказал Арнис, — оно блокирует проводящие пути на уровне продолговатого мозга. Ты все чувствуешь, но боль не осознаешь. У нас люди под атеном со сломанным позвоночником бегали... правда, потом восстанавливаться долго приходилось.

— Я тут тебе принесла... поесть хочешь?

— Не, мы обедали недавно.

— Может, попить? Тут виноградный сок.

— Ну давай, — согласился Арнис. Ильгет налила сока в поильник, дала раненому.

— И может ты это... ну, в туалет хочешь?

— Нет, — сказал Арнис, — спасибо, эту процедуру я недавно осуществил.

Ильгет посмотрела на старика, лежащего совершенно неподвижно.

— Что с ним?

— Он в коме, — сказал Арнис, — машиной сбило, вроде, то ли ушиб мозга, то ли что-то подобное. Не знают еще, выживет или нет, старый

Ильгет сочувственно кивнула.

— А у окна Антолик лежит, хороший человек. Он на стройке работает, свалился там с крыши. Вон книжку мне дал, видишь?

Ильгет посмотрела — на тумбочке лежал детектив в пестрой обложке.

— Ой, я не подумала... надо было тебе принести что-нибудь почитать.

— Принеси, ладно? А то этот детектив я уже того... прикончил с утра.

— Так быстро?

— Долго ли умеючи? — спросил Арнис, Ильгет подумала, насколько все-таки хорошо он знает язык. Поправила сползшее одеяло. Теперь Арнис был раздет, и под яремной ямкой резко выделялся на бледной коже простенький серебряный крестик с Распятием, на тонкой цепочке. Ильгет замерла на миг. А ведь у них на Квирине тоже есть Церковь, она что-то слышала об этом.

— А что тебе принести почитать?

— Что ты любишь сама, хорошо?

— Я много чего люблю... ну ладно, подберу что-нибудь. И побольше, да?

— И побольше, — согласился Арнис. Они помолчали. Вдруг Арнис спросил.

— Ильгет... а ты замужем?

— Да.

Что-то неуловимо изменилось в лице Арниса. Потом он сказал.

— А я вот нет. Не женился. Не получилось. А дети есть?

— Нет. Я родила дочь... раньше срока. Она умерла, — коротко объяснила Ильгет. Арнис взглянул на нее сочувственно.

— Боже мой, это так ужасно... когда ребенок... у моей сестры дитя умерло в утробе, она так плакала. Мы все переживали. А тут, когда уже родился...

Ильгет опустила глаза.

— Нико вот... тоже... — с внезапной тоской сказал Арнис, — это мой напарник, Нико. Он погиб.

— Твои спасатели прилетят, значит...

— Дней через десять или две недели. Я передал, чтобы они не торопились. А то ведь ломанутся лабильным каналом, спасатели у нас все сплошь герои. А зачем рисковать зря? Хотя ты же не знаешь, что такое лабильный канал.

— Что-то такое слышала, вроде.

— Ну, в пространстве есть каналы постоянные, проложенные, через которые мы всегда и ходим, но они редко располагаются вблизи от планетных систем. А есть лабильные... их можно ловить, если повезет, поймаешь и пройдешь быстро. Но это опасно, там есть приличная вероятность схлопывания. А если не просчитал толком, то и не знаешь, где вынырнешь. Бывает такое.

Господи, подумала Ильгет, глядя на бледное, спокойное лицо Арниса, о чем мы? О пространстве, о смерти, о детях... Как все это важно. Как давно я не говорила с кем-нибудь о таких важных вещах.

А Пита?

А при чем здесь Пита? Он как-то говорил, что хотел бы, чтобы я ему изменила. Может, говорит, тогда ты станешь раскованнее... сам уже то ли четвертую, то ли пятую любовницу сменил. Для него все это в порядке вещей. Это я была шокирована... в первый раз, когда узнала. А теперь это уже у нас в порядке вещей. То есть сердце болит, конечно, но эта боль уже привычна. Ревность — это нехорошо, некрасиво. Чувство собственности. Правда, Бог ревнив... и в Евангелии стоит... но какое дело Пите до всего этого?

Но почему-то вот сейчас я чувствую две вещи. Первое — я никогда не изменю Пите с Арнисом. И второе — Пита не был бы доволен, если бы такое случилось. Он и так-то не будет доволен, если узнает...

Лучше бы ты стала шлюхой. Лучше бы согласилась участвовать с Питой в групповухе, как он предлагал когда-то.

Ильгет вдруг отдала себе отчет, что все это время она смотрит Арнису в лицо и держит его за руку — сильную, бледную кисть с длинными пальцами. И он смотрит ей в глаза не отрываясь. Ильгет поднялась.

— Я завтра приду к тебе опять.

— Спасибо, — сказал Арнис тихо, — спасибо большое, что ты пришла. Я, честно сказать, не ожидал.

— Глупости, — сказала Ильгет, — ты ведь здесь один, что же я тебя брошу?


Арнис прикрыл глаза. Антолик возился на своей койке с наушниками, оттуда доносилась едва слышная, но весьма бодрая музыка. И тихо попискивали и гудели мониторы у койки тяжелобольного старика. Арнис улыбался.

Так хорошо, а с чего спрашивается? Потому что она пришла. Ильгет. Ильке. Надо же, какой идиот.

Сейчас мы будем с этой мыслью целенаправленно бороться. Она замужем. Повторить 150 раз.

Да и вообще — с чего вдруг такое? Что это на меня нашло? Она похожа на золотистое осеннее солнышко. Иль.

Лицо ее — как музыка, как вечерний солнечный свет сквозь золотую листву. Тонкое лицо, чистое. Волосы — русые, с удивительно золотистым оттенком, типичным для Лонгина.И глаза (а они чем-то похожи... только светлее... не думать об этом!) — золотисто-карие.

Впервые за два дня Арнис перестал думать о Нико. Начал засыпать, но посторонний звук снова заставил открыть глаза. Рядом с койкой стоял незнакомец, белый халат небрежно наброшен поверх официального хорошего костюма.

— Здравствуйте, — вежливо произнес посетитель, — я вас разбудил, кажется.

— Нет-нет, я не спал, — ответил Арнис, — здравствуйте. Вы присаживайтесь.

Незнакомец сел, достал небольшой прибор, в котором Арнис определил примитивный диктофон.

Только теперь заметил, что Антолика в палате снова нет.

— Господин Кейнс, я должен предупредить, что наш разговор будет записан, — незнакомец демонстративно щелкнул кнопкой диктофона, — Меня зовут Утиллер, я представитель Лонгинской Службы Безопасности, — посетитель показал Арнису издали какой-то маленький документик.

— Пожалуйста, — равнодушно ответил Арнис.

— Вы хорошо владеете лонгинским... — заметил Утиллер, — давно выучили?

— Я был на Ярне год тому назад, — ответил Арнис, — по делам. Это связано с деятельностью глостийской мафии и не имеет отношения к вашему государству. Обратитесь к моему начальству...

— Тогда, год назад, сколько длилось ваше пребывание здесь?

— Чуть больше месяца, — ответил Арнис.

— И вы за месяц так замечательно изучили язык, произношение...

— Я готовился заранее. Используя квиринские методики скоростного обучения. Информация о нашей подготовке у вас должна быть.

— С какой целью вы находились в атмосфере Ярны?

— Я и мой напарник, — начал Арнис (при мысли о Нико болью кольнуло в сердце), — патрулировали обычный участок в сигма-пространстве, получили вызов в систему Ярны, вышли по лабильному каналу и вступили в космический бой, который вел слабовооруженный курьерский корабль с Артикса против корабля, предположительно приписанного к одной из планет Глостии. Курьерский корабль получил возможность уйти, мы атаковали пирата. Я перешел на малый истребитель. Мой напарник был убит... прямое попадание в пост. Наш корабль безнадежно разрушен. Двое противников преследовали меня на своих ландерах, мы вошли в атмосферу Ярны. У меня не было другого выхода. В атмосфере меня сбили.

Рассказав свою историю, тщательно продуманную заранее, Арнис прикрыл глаза. Кажется, свет слишком яркий. Арнис мог бы ответить на любой возникший у контрразведчика вопрос, это не проблема. Вот только Нико... Нико действительно больше нет.

— Значит, вашим противником были...

— Я не могу точно утверждать, они не вступали в переговоры. Но судя по конфигурации... я опытный полицейский, господин Утиллер, я девятый год в Пространстве. Это были глостийцы.

— Ни одного глостийского корабля в околоярнийском пространстве не зарегистрировано, — важно заметил Утиллер. Арнис слабо улыбнулся.

— У них и нет привычки регистрироваться... И вообще как-то заявлять о себе. А ваши станции слежения несовершенны. Возможно, глостийский корабль находился в вашей системе недавно, он мог только что выйти из канала...

— Да, много вариантов, — с иронией сказал Утиллер, — почему же вы получили травму?

Арнис усмехнулся.

— Вот этого я не знаю. Потерял сознание при катапультировании... Думаю, приземлился неудачно. Не знаю. Может быть, задело осколком ландера.

— Почему вы, господин Кейнс, не обратились к правительству Ярны, а вызвали спасательную службу в частном порядке?

— Это обычная практика. Лонгин и ряд других ярнийских государств подписали соглашение со спасательной службой. В таких случаях мы имеем право вызывать спасателей без согласования с местными властями... Разве вам это неизвестно, господин Утиллер?

— Но все же — почему? Мы могли бы способствовать вашему переводу... э... в более достойное помещение...

— Спасибо, меня вполне устраивает эта больница, — ответил Арнис, — а что касается «почему», мне хотелось бы как можно скорее эвакуироваться на Квирин, ведь я ранен, и заниматься бюрократией сейчас для меня не лучший вариант.

— Когда вы ожидаете появления спасателей? — поинтересовался Утиллер.

— От двух дней до двух недель, — сухо сказал Арнис.

— Господин Кейнс, — службист немного помолчал, — наша организация... и наше государство были бы вам крайне признательны, если бы вы согласились осветить некоторые известные вам аспекты... э... разумеется, только те, которые разрешены к разглашению. Но... вы не устали?

— Нет, ничего, — сказал Арнис. На самом деле он устал. Но если закончить разговор сегодня, может быть, завтра этот тип не придет...

— Что конкретно вас интересует? Наша техника, организация — все эти сведения вашему правительству предоставлены...

— Вы не могли бы перечислить направления деятельности Службы Космической Полиции — вашего СКОНа?

— Конечно, мог бы. Это известно каждому и не составляет секрета. Охрана безопасности жизни и имущества граждан Федерации на планетах, принадлежащих ей, а также и во всей обитаемой части Галактики. Контроль за соблюдением и выполнением законов и постановлений Федерации в контролируемом ею пространстве. С этой целью — регулярное патрулирование пространства. Профилактика преступлений в пространстве. Работа по вызову на планетах, не присоединившихся к Федерации, — Арнис умолк. Что-то плохо припоминается Устав...

— А борьба с сагонами, — вкрадчиво поинтересовался Утиллер, — она не входит в число задач СКОНа?

— Нет, — ответил Арнис, — этим Милитария занимается. Но я об этом ничего не знаю. Ведь войны сейчас, вроде бы, нет... и не предвидится.

— Но ведь должна быть служба, которая занимается, так сказать, разведкой, поиском сагонского влияния на неприсоединившихся планетах? Да и на планетах самой Федерации? Неужели вы не предполагаете, что сагоны засылают агентов?

Арнис неуверенно кивнул.

— Да... вы, конечно, правы. Должны быть такие агенты, и должна быть такая служба. Но в СКОНе ее нет. Наверное, среди военных... не знаю. Честно говоря, тут я не смогу вам помочь. Я ничего об этом не знаю.

— Ну хорошо, а военно-промышленный шпионаж? Я имею в виду, вы же ведете разведку на других мирах, с целью выяснить экономический и военный потенциал, степень угрозы...

— Возможно, что и ведем, — сказал Арнис. Боже, кто прислал мне такого идиота? — но я этим не занимаюсь, и ничего об этом не знаю. Я простой патрульный ско.

— Так-таки ничего об этом никогда не слышали? — улыбнулся Утиллер. Арнис почувствовал, что уже — все, через край, уже надоело.

— Да, не слышал. Но даже если бы я и знал что-то об этом, господин Утиллер, это наверняка были бы сведения, не подлежащие разглашению.

— Видите ли, господин Кейнс, — сказал службист сухо, — я обязан предупредить вас... Ваше появление в воздушном пространстве Ярны абсолютно незаконно, ваши объяснения неудовлетворительны. У меня нет никаких оснований медлить с вашим арестом.

— Ну так арестуйте меня, и покончим с этим, — сказал Арнис спокойно.

— Тем не менее, я не тороплюсь. Вы видите, я иду вам навстречу... Если бы вы были более откровенны.

Арнис закрыл глаза.

— В чем? — спросил он, — я все вам рассказал. Если вас интересуют сагоны — это не ко мне. Я предпочитаю не иметь дела с сагонами.

— Что ж, дело ваше, — подчеркнуто вздохнул Утиллер. Потом он задал еще ряд каких-то незначащих вопросов — Арнис лишь удивлялся, зачем и для чего — о структуре СКОНа, о кораблях и оружии, вся эта информация была открытой. Спросил, есть ли у Арниса семья.

— Мама, — ответил квиринец, — и сестры. Больше никого нет.

— И все они живут на Квирине?

— Да, все они живут там.

Утиллер вежливо попрощался, что-то еще бормоча под нос и вышел. Арнис закрыл глаза и попытался расслабиться. Тревога не отпускала его.

Дело не в угрозах. Даже если его и арестуют, это еще не смертельно. Конечно, спасатели не смогут его забрать, начнутся долгие и муторные переговоры, и не факт, что они закончатся в пользу Квирина, хотя безусловно, СКОН сделает все возможное, чтобы вытащить Арниса из этой дыры. Но были и печальные прецеденты, когда людей в таких случаях вытащить не удавалось. Однако об этом Арнис сейчас не думал — проблемы следует решать по мере их возникновения. Захотят расстрелять — тогда и будем об этом думать. Пока все обстоит благополучно.

Что-то другое послужило причиной его тревоги. К чему эти настойчивые упоминания именно о сагонах?



Арнис долго не мог уснуть. Воспоминания нахлынули на него. Закрыв глаза, он боролся с прошлым... Уже не первую ночь — отчего же это? Ужас, бессонница. Неужели просто от физической слабости? На Квирин... скорее бы на Квирин, и к Санте, восстанавливаться. И к отцу Маркусу...

Здесь слишком много солнца... она, кажется, умерла. Ты чувствуешь облегчение?


Господи, помилуй, начал молиться Арнис, огради меня силой Животворящего Креста твоего...

Шорох заставил его открыть глаза. Арнис вздрогнул всем телом. Прямо над ним, пошатываясь, стоял старик с широко раскрытыми слепыми глазами, в расхлюстанной больничной рубашке. Проводки и шнуры тянулись за ним от койки.

— Ложись, — прошептал Арнис, уже понимая, что случилось.

— Умирают всегда другие, не так ли? — старик говорил громким шепотом, не разжимая губ при этом. Голос шел у него изнутри.

— Ты убьешь его.

— Я убью его, — радостно согласился старик.

— Я вызову медсестру...

— Позови! — обрадованно сказал тот же голос, — позови, дверь откроется — и он упадет. Умирать должны другие, верно? Вот и Нико погиб. А ты — ты будешь жить, я тебе обещаю... ты будешь жить.

Арнис беззвучно застонал.

— Оставь меня в покое. И его. Прошу тебя. Положи его обратно. Господи... Отче наш, сущий на небесах...

Старик угрожающе качнулся.

— Молись... я не выдержу давления, и убью его. Продолжай, если хочешь.

— Что ты хочешь от меня?

— А ты, ско? Что ты хочешь от меня? — спросил старик, — зачем ты снова явился в мир, принадлежащий мне? Я не трогал тебя на Квирине.

— Это была случайность. Я скоро уйду...

— Я не контрразведчик, Арнис. Мне ты можешь не лгать. Как удобно, когда можно не лгать, верно?

Поток ассоциаций снова нахлынул на Арниса. Он стиснул зубы.

— Твоя вина... твоя вина... — шептал старик, наклоняясь над ним, — ты помнишь, как она просила тебя?

Арнис ощутил комок в горле, его начало мелко трясти.

— Ты помнишь, как она кричала? Маленькая, маленькая... твоя птичка. Твоя маленькая птичка.

— Я ненавижу тебя, — выдохнул Арнис, — ненавижу... И я убью тебя еще десять раз. Убью, как только доберусь до тебя, слышишь, отродье?

— Убей, Арнис, — согласился старик, — ненависть — чувство очень продуктивное. Только ведь твой Бог требует от тебя любви. Вот я и помогаю Ему... не люблю, но приходится помогать... приводить тебя в чувство. Ты ведь ее любил, верно? Твою маленькую птичку? Твою девочку?

И снова острая душевная боль заставила Арниса закрыть глаза... замереть... умереть бы прямо сейчас... Господи! Почему он так легко заставляет меня слушать?

— Тебе не справиться со мной, — сказал Арнис, — понимаешь, не справиться.

— Ты думаешь, что можешь не слушать меня. Конечно, не надо слушать... только это ведь не я, Арнис. Это твоя совесть. Меня ты заткнешь, а ее?

— Совесть здесь ни при чем. Уйди... уйди, ублюдок.

Арнис начал монотонно и тихо ругаться... может быть, хоть это спасет... удержит на какое-то время.



Долго ему не продержать старика.



Ильгет снова пришла к нему на следующий день.

Они просто говорили... и время пролетало так незаметно, что Ильгет сама себя заставляла поглядывать на часы — вот уже два часа прошло... уже почти три... нет, неудобно, надо все-таки домой идти.

— Так сколько же у вас в семье было детей?

— Четверо, — отвечал Арнис, — мой брат, Эльм, он погиб, когда ему двадцать пять было. И еще две сестры у меня есть, старшая и младшая. У старшей уже трое детей, и младшая скоро должна родить.

— У вас всегда так много детей в семьях? — удивлялась Ильгет.

— Ну конечно. Не очень много, четверо — это среднее число. Информационное давление на это рассчитано, потому что у нас людей, знаешь, всегда не хватает.

— Почему не хватает? Вот у нас на Ярне, говорят, перенаселение.

— Ерунда это, Иль... Мы ведь в Космосе живем, места для жизни — сколько угодно. Квирин уже четыре колонии основал, это только Квирин... Но у нас и на самой планете народу немного, ведь война была всего-то полвека назад. И потом, у нас, знаешь, не все удерживаются...


Бледное и узкое лицо, ямочка на щеке, улыбка. Ласковый взгляд. Белая наволочка и желтоватая, неровно окрашенная стена, казенный больничный запах. Вечер — и тусклый свет в палате, шуточки Антолика.

Красивые руки у него. Это очень важно — какие руки. А эти длинные, тонкие пальцы, нервные и гибкие, но кажется, очень сильные, и когда они касаются случайно руки Ильгет, хочется их задержать.



.. — Я тебе еще не надоела?

— Ну что ты! Я так рад, что ты приходишь.

— Я тебе вот еще книг принесла... ты так быстро читаешь!

— У нас этому учат... Спасибо! О, я вижу, ты опять чего-то вкусненького...

— Ну да, тебе же понравились крендельки. Я опять испекла.

— Иль, ты так замечательно готовишь... Ты чего?

Ильгет растерянно смотрела в пол и не отвечала. Потом посмотрела на Арниса.

— Ты знаешь, я первый раз в жизни слышу, что хорошо готовлю.



— На улице, вроде, уже зима наступает... холодно?

— Сегодня первые снежинки полетели.


Тусклое слепое окно. Ильгет поймала себя на том, что почти не слышит того, что говорит Арнис. Он рассказывает что-то о Квирине. Да... там очень хорошо, наверное, как в сказке. А за окном уже действительно снег.



— А кем же ты стала, Иль?

— А я никем не стала. Пошла на лингвистику, к языкам у меня способности. Но не закончила... так получилось.

— Языки — это тоже хорошо, интересно. А я вот туп... с мнемоизлучателем, и то не могу нормально выучить.

— Ну наш-то язык ты отлично знаешь.

— Я много времени на него потратил. Нет, Иль, я тупой ско, ни к чему не способный. Я и в музыке дуб, и творчеством никаким не занимаюсь особо, разве что социологией немного увлекаюсь...

— Творчеством? — тонкие, прямые брови Ильке взлетели вверх.

— Ну да... я имею в виду — там сочинять что-нибудь...

— А я сочиняю, — тихо сказала Ильке. Она смотрела в пол и говорила быстро и тихо, будто стесняясь.

— Я стихи сочиняю. И прозу тоже... иногда.

— Как здорово, — сказал Арнис, — почитай мне какие-нибудь свои стихи, а?

— Как, — Ильгет обернулась на опустевшую уже койку Антолика, — вот прямо так... почитать?

— Да, а что такого?

— Не знаю. Я как-то... никогда...

— Да ладно, не стесняйся. Ну почитай правда! — попросил Арнис.

— Я даже не знаю, что...

— Ну последнее...

— Последнее... Только оно непонятно о чем. Я сама не знаю.

— Это неважно, Иль.

Она читала сдавленным тихим голосом, интонируя по-детски, как школьница.



Звенящий лес, на всходе день,

Ложится золотой рассвет

На сосны, и опять нам лень

Включать кукушкин счетчик лет.

Кукушка! Песенка твоя

Легка, как девичья слеза.

Мы от кукушкина гнезда

Летим до близкого жилья.

И здесь — ослиный перекрик,

Там — соловьиный перепев,

Здесь — грай ворон и волчий рык,

А там — весна и шум дерев.

До чистых вод, до царских врат

Дойдем ли? Все равно, когда -

Сегодня ль, завтра помирать.

Кукушка! Не считай года!


Арнис замер и молчал. Долго. Потом сказал.

— Чудесно, Ильгет! Я даже не думал, — он снова замолчал. Потом, словно подбирая слова, сказал, — Я не понимаю, откуда ты это... Почему ты это знаешь? Мне кажется, что это обо мне. О нас... о моей жизни, словом. Откуда тебе-то знать все это?

Он помолчал, потом улыбнулся.

— Ты не удивляйся, что я молчу. Это я по привычке. Просто у нас на Квирине такой обычай, мы никогда не аплодируем, а просто молчим. Чем глубже молчание, и чем дольше оно длится, тем, значит, выше оценка. Если бы я не сообразил, что ты этого не знаешь и можешь обидеться, я бы целый час молчал и переваривал. Слушай, а в написанном виде ты мне не дашь этот стих? И заодно другие тоже?

— Конечно...

— И прозу...

— Принести?

— Да, пожалуйста! — попросил Арнис, — мне кажется, это должно быть так здорово!



Ильгет поднялась к себе в квартиру — прекрасную трехкомнатную квартиру, не слишком чистую и уютную, но обставленную дорогой мебелью. Пита много зарабатывал в последнее время. Деньги девать-то некуда. Разве что накопить на полет, посмотреть другие миры — но Пита не хочет. Да и действительно, что там делать, на этих мирах, везде одно и то же.

Пита, как обычно, сидел в кабинете, видимо, слышал, как хлопнула дверь, но к супруге не вышел. Ильгет проскользнула на кухню. Пора и ужин готовить... надо же было так засидеться. Хотела сегодня еще белье догладить. Ничего, неважно, завтра успею.

Скоро спасатели заберут Арниса. Конечно, для него это хорошо, а для меня... я больше никогда не смогу хоть чуть-чуть прикоснуться к тому дивному большому миру. И как это люди в нем живут — счастливые...

Ильгет начала чистить картошку. Надо выбросить все эти мысли из головы. О Космосе, о Квирине, о полетах...

Мне уже двадцать четыре. Не девочка. Надо думать о том, что есть здесь и сейчас. О жизни. А может, с Питой еще раз поговорить насчет усыновления? Родить Ильгет, говорят, больше не сможет. Конечно, если вернуться в Иннельс, в столицу, и там попробовать обратиться в Государственную Клинику... да это все будет очень дорого. Нет, не стоит. Раз Бог не дает, можно усыновить. В принципе, не так уж важно, свой или нет. Пита пока не очень-то насчет этого, но можно потихоньку его к этой мысли готовить...

Пита вошел в кухню. Достал кусок хлеба, колбасы, начал жевать.

— Скоро ужинать будем, — сказала Ильгет.

— Тебе жалко, что ли? — спросил Пита и положил бутерброд на полку холодильника.

— Да нет! Что ты, я этого вовсе не имела в виду. Ешь! Ну вот, что ты, прямо... — Ильгет расстроилась.

— Ладно, раз мы будем ужинать, я не буду ничего есть, — сказал Пита. Ильгет хотела ответить, но внутренне она ощущала какую-то напряженность мужа и понимала, что продолжение разговора может привести к скандалу. Лучше замять...

Повисло молчание. Ильгет очень хотелось поделиться, рассказать об Арнисе... о Квирине. О тех чудесных вещах, которые она сегодня услышала. Например, о циллосах — неужели Пите было бы не интересно, ведь он программист. Нельзя... Но так как и молчать было неудобно, она все же сказала:

— Как у тебя на работе?

Пита шумно вздохнул.

— Да как... представляешь, проект нам предлагают на две недели, а по-хорошему там месяца три надо. И шеф, похоже, берет.

— Ну ты ведь сможешь? — улыбнулась Ильгет, — у тебя всегда получалось.

Ей всегда нравилось, что Пита хороший специалист. Смешно — но действительно нравилось. Она этим гордилась даже.

Пита вздохнул.

— Да уж не знаю... Понимаешь, там... — он углубился в описание технических деталей, уже через несколько секунд Ильгет перестала его понимать. Но просить объяснить было бесполезно, она лишь молча кивала. Потом она спросила.

— Но это проект, ты говоришь, для какого-то нового центра?

— Да, — сказал Пита, — собираются строить у нас. Биотехнологическое производство, какие-то роботы, что ли...

— Живые?

— Ну не знаю. Нас ведь не посвящают в детали, и вообще это проект правительственный, все в тайне. Я думаю, что-то военное... Ось Зла, ты же понимаешь.

Ильгет нахмурилась.

— Я только не понимаю, почему Ось Зла... Если так посмотреть, так это мы на всех нападаем.

— Ну, Иль... ты по-женски рассуждаешь. Смотри, — Пита стал загибать пальцы, — на планете есть целый ряд стран, где общественный строй, во-первых, приближен к диктатуре. Во-вторых, там у них нарушаются права человека. В-третьих, есть совершенно точные доказательства того, что эти страны собираются заключить союз и напасть на Лонгин. И что мы должны, сидеть сложа руки и ждать, пока они к нам придут?

— Да, в общем, все логично, — согласилась Ильгет.

— Они же нам сами скажут спасибо, — проворчал Пита.

Она вынула из духовки картошку. Стала накрывать на стол — салфетки, тарелки, вилки, ножи, вазочки... Пита стоял у окна, скрестив руки на груди, снисходительно наблюдая за ее работой.

— Давай садись ужинать.

Ильгет взглянула на мужа, заметила, что он отвернулся и незаметно перекрестилась. Молитву — про себя.

— Слушай, Пита... я вот все думаю. Ты ведь теперь хорошо зарабатываешь. Может, нам усыновить ребенка?

Пита глухо застонал.

— Не понимаю, зачем тебе это надо. Материнский инстинкт покоя не дает?

— Ну понимаешь, — сказала Ильгет, — мне просто скучно. Я целый день одна дома...

— Но у тебя собака есть.

Ильгет тихо вздохнула. Нет, не получается...

— Я пытаюсь работу найти, — сказала она, — но пока ничего...

— Я не знаю — ведь денег, вроде, хватает? Я тебе в чем-нибудь отказываю? Нет, я не тиран какой-нибудь, если хочешь — работай. Но зачем, я не понимаю?

— Ну если я буду работать, то накоплю, чтобы поступить опять в универ

— Ну а как ты уедешь в другой город, и отдельно будем жить, что ли?

— Да ладно, — сказала Ильгет, — еще и денег-то нет, а мы уже рядимся, что да как... Да нет, мне, конечно, все это необязательно, просто без ребенка как-то сидеть... ну правда, скучно.

Пита расстроенно работал вилкой и ножом. Ильгет лихорадочно искала тему для разговора... Но все упиралось опять или в ребенка, или в ее работу. Или в Арниса. О книгах — Питу это только раздражает, он ведь их не читает. Не о свекрови же говорить. Наконец она спросила без особой надежды:

— Помнишь, мы такой фильм смотрели еще в Иннельсе? «Бег по вертикали»... Еще с Маккелом в главной роли. Маккел, говорят, умер.

— Да? Не слышал... А что, если этот фильм идет еще где-то, мы бы могли и сходить, — заметил Пита. Ильгет обрадовалась. Взяла его за руку... И вдруг поразилась, насколько похожи его пальцы — и пальцы Арниса. Только у Арниса рука покрепче, но такие же длинные... А ведь мне руки Питы и понравились, подумала она. Да и вообще... Ильгет бросила быстрый взгляд на лицо мужа — чуть выступающие скулы, полноватые губы, и треугольный острый подбородок. Пита поймал ее взгляд.

— Ты чего смотришь? — спросил он добродушно. Ильгет провела пальцами по его щеке.

— Так... молодость вспоминаю.

— М-м... ты чего сегодня такая сексуальная? — поинтересовался Пита. Ильгет вообще-то вовсе не это имела в виду, но поддержала игру.

— А вот не скажу! — это у них был такой код для обозначения определенной деятельности. Пита вдруг нахмурился и поднялся.

— Ну, если ты хочешь... я хотел еще поработать вообще-то.

— Да нет, нет, что ты, — поспешно сказала Ильгет, — сиди, конечно.




Все изменилось. Ильгет мыла посуду и размышляла о том, что всего год назад муж ни за что не отказался бы от секса, а сейчас... Да нет, ей секса-то и не хотелось. Она вообще ведь холодная, сколько уж по этому поводу было копий сломано — но что она может сделать, ведь не нарочно она такой стала? Сейчас даже и лучше, но... правильно ли это? Что это значит? Почему такое чувство — отчуждения?

Плевать. Лучше не думать.

Просто вернуться в свой мир.

Ильгет села за свой собственный письменный стол, затолканный в угол большой спальни. Выгулянная и сытая Норка забилась ей под ноги. Ильгет рассеянно погладила курчавую собачью шерсть.

Ее собственный уголок. Ее мир. Мир, в котором она может устроить все так, как ей нравится.

Плоский монитор, клавиатура и карандашница на столе. Несколько полок с самыми любимыми книгами — Библия, конечно, и поэты мурской эпохи, любимый Мэйлор Сан в нескольких томах, разрозненные романы, справочник по авиации. Ильгет училась на гуманитарном отделении — лингвистики, но самолеты ей почему-то очень нравились... просто такая тайная страсть. Под стеклом на столе — фотографии Норки в щенячьем возрасте и во взрослом, на выставке, цветные фотки боевых лонгинских самолетов и даже одного ландера — красавец, мечта, серебристо-белый дельтовидный силуэт на фоне голубого неба. На стене — деревянное распятие. Ильгет перекрестилась, глядя на него. Тихо помолилась про себя. Включила монитор.

Муж никогда не интересовался тем, что она пишет. Раньше Ильгет сама пыталась навязывать — то стихотворение только что написанное прочтет вслух, то намекнет, что закончила рассказ... но интерес у Питы не появлялся. Что делать, слишком уж разные мы люди, решила Ильгет и перестала донимать его своими графоманскими опусами.

Она подолгу работала над стихами. Сейчас вот у нее шла целая поэма... Ильгет точно знала, что это никто и никогда не напечатает. Пыталась она в молодости что-то куда-то посылать, в какие-то клубы вступать. Потом это прошло. Все же тайная надежда оставалась, да и не могла Ильгет не писать, хотя бы просто для себя.

Поэма, что выходила сейчас из-под ее рук, была — о любви. Ильгет самой не довелось и уже не придется пережить такого — все это останется в мечтах...


Ты знаешь, я вдруг полюбил смотреть на море,

Что вечно беспокойно и бездонно.

Касаясь краешка земли, оно мне лижет руки

И вновь сползает в темные глубины.

Его аквамариновые платья,

Сверкающие синие наряды

Скрывают бездну тайны ледяной,

Неведомых и страшных откровений.

Ведь море так похоже на тебя!


— Ты знаешь, я вдруг полюбила небо,

Бездонное, сияющее синью.

Наполненное ветром и простором,

Венец земли хрустальный, драгоценный.

Оно всего прекраснее и выше,

Дороже всех земных богатств и власти,

Земному взгляду не проникнуть в тайну,

Но хочется взлететь и в нем растаять.

Ведь небо так похоже на тебя!


Ты знаешь, ты мне снилась этой ночью...

— А камни так угрюмы, так безмолвны.

— Ты знаешь, я хочу тебя увидеть...

— Слова бессильны, точно наши руки.

— Смотри, во тьме сплетаются дороги...

— Но сломан дом, не будет возвращенья.

— Как ненавистны мне глубины моря!

— Как ненавистно мне сиянье неба!




Арнис дочитал последнюю страницу, со вздохом отложил книгу. Нога начала постанывать — лекарства больше не было. Ничего, терпеть вполне можно. Монитор у соседней кровати тихо попискивал. Арнис покосился на старика — тот все еще не приходил в сознание...

— Ты чего, опять дочитал уже? — поразился Антолик, — ну ты читать горазд!

— А у тебя ничего другого нет? — поинтересовался Арнис.

— Откуда? Был один детектив, так ты его уже того... схарчил. Ты читаешь — что жрешь.

— Да, это точно, — согласился Арнис, — так ведь интересно же. Да и чем еще заняться.

— Да, это хорошо, я вот когда лежал, со скуки помирал. Не люблю читать, со школы еще ненавижу. Слушай, — Антолик подошел к кровати, подмигнул и заговорил тише, — у меня банка есть в заначке. Не хочешь?

— Пиво, что ли?

— Ну да, наше, Лиурка.

Арнис подумал. Вообще-то неплохо бы... Хотя в больнице это запрещено, но все же...

Дверь открылась. Антолик проворно ретировался на свою койку. Арнис сморщился — он уже ждал прихода Ильгет (почему-то очень хотелось, чтобы она пришла... ее так приятно видеть), но в палату вошел старый знакомый — господин Утиллер. Ладно еще без наручников, подумал Арнис.

— Здравствуйте, господин Утиллер.

— Здравствуйте, — службист присел на стул рядом с койкой Арниса, — ну что, господин Кейнс, как вы себя чувствуете?

— Удовлетворительно, — проговорил Арнис, — а как ваши дела?

Утиллер улыбнулся почему-то одной стороной рта.

— Наши дела превосходно, господин Кейнс. Да... в управлении проанализировали вашу ситуацию, и решили пока не давать делу хода... Поздравляю вас. Можете лечиться спокойно.

— Какому делу? — удивился Арнис, — вы о чем?

Утиллер вздохнул так, будто из него выпустили воздух через некий клапан.

— Господин Кейнс... ведь вы же знаете, что находились в пространстве Ярны совсем с другой целью. Хорошо, мы закрыли на это глаза. Но я прошу вас... просто по-человечески... Вы знаете, возможно, что наша страна накануне войны. Я понимаю, что вас это не волнует, вы не ярниец, но...

— Что вам нужно? — прервал его Арнис.

— Меня интересует ваша связь с сагонами...

— Вы с ума сошли, господин Утиллер, — холодно сказал Арнис, — Квирин — основной противник сагонской империи, вы это знаете.

— Разумеется... я не так выразился... видите ли, нам необходим обмен опытом. Именно противосагонская оборона...

— Обратитесь в официальные органы, — посоветовал Арнис, — я уверен, что вам не откажут.

— Если бы мы могли обратиться, — мягко сказал Утиллер, — мы сделали бы это уже давно. Поверьте мне. Все, что мне нужно — это знать, кто на Квирине занимается противосагонской обороной.

— Но я ничего об этом не знаю, — возразил Арнис, — я первый раз слышу о таком. Никогда не сталкивался.

Утиллер смотрел куда-то в сторону. Арнис насторожился. Странно господин себя ведет. Очень странно...

Как будто у него аутизм.

И вопросы задает дурацкие.

Утиллер повернулся к квиринцу. Глаза — нормальные. Водянистые светло-карие, вполне обычные глаза.

— Вас посещала здесь в больнице гражданка Лонгина Ильгет Эйтлин.

Арнис напрягся.

— Вы с ней были знакомы раньше?

— Нет, — сказал Арнис, — мы и сейчас почти незнакомы. Просто она нашла меня в лесу... ну, когда я сломал ногу. Помогла добраться до больницы.

Утиллер досадливо крякнул.

— Ну посмотрите, господин Кейнс, у вас ведь концы с концами не сходятся. Почти незнакомы... Почему же гражданка Эйтлин посещает вас ежедневно? Разве такое возможно?

— Для вас, наверное, нет, — сказал Арнис терпеливо.

— А вас не беспокоит будущее Эйтлин? Вы-то улетите, а она останется, не так ли?

Арнис замер.

— В чем дело? — спросил он резко, — что вы хотите этим сказать? Эйтлин грозят неприятности со стороны ваших органов, за то, что она помогла мне?

— А вы не нервничайте, — посоветовал Утиллер, — берегите нервные клетки, они не восстанавливаются. А что касается Эйтлин, все будет зависеть от того, в каком качестве мы будем рассматривать вас.

Арнис тяжело вздохнул.

— Мне больше нечего вам сообщить, — сказал он, — я искренне хотел бы вам помочь, но... сагоны, противосагонская оборона — все это мне совершенно чуждо. Или вас что-то другое интересует?

— Может быть, и другое... ну, к примеру... Сагоны владеют телепатией. Но на Квирине существует методика, которая позволяет все же скрывать свои мысли.

— Да, конечно, слышал, — кивнул Арнис, — но это же всем известно. Этой методике более тысячи лет. Активное забывание или психоблокировка... При определенной тренировке мы приучаем себя, произнеся фразу-пароль, забывать какие-то сведения. Именно то, что нужно скрыть. Это ни для кого из людей — он подчеркнул слово «людей», — секретом не является. Могу и вас научить...

— Значит, вы владеете этой методикой?

— Да, как... многие эстарги.

— Но зачем, если вы не сталкиваетесь с сагонами? — поинтересовался Утиллер.

— Видите ли, я ско, то есть полицейский. Наше оружие, состав баз, расположение — все это тоже секретная информация. Методика забывания была разработана не в связи с сагонской агрессией, а гораздо раньше, и рассчитана она на применение при обычном интенсивном допросе. Конечно, маловероятно, что я попаду в такую ситуацию, но мы стараемся все учитывать.

— Значит, вы можете защитить информацию в своем мозгу...

— Это не так уж надежно, — сказал Арнис, — зависит от человека. Многие не выдерживают ментального давления... или, допустим, боли. Барьер сам собой вскрывается. Но это практически не зависит от сознания, то есть это нельзя сознательно контролировать.

— А ваша борьба с дэггерами...

— Мне известны некоторые приемы, — сказал Арнис, — их у нас дают всем.

— Например?

— Ну, например, уязвимые точки — глаза и несколько точек на днище. Дальше, есть проникающие спикулы, но в СКОНе нам их не выдают. Ну и, конечно, собаки. Дэггеры испытывают панический страх перед собаками. Больше я, собственно, ничего не знаю.

— Значит, это все... — как-то зловеще сказал Утиллер.

— Совершенно верно, это — все, — подчеркнул Арнис. Он заметил за стеклянной дверью палаты какое-то шевеление и подумал с тоской — хоть бы это Ильгет пришла.

— Ну что ж, — с выражением некоторой угрозы продолжил Утиллер, — я думаю, мы закончим этот разговор. Но возможно, нам придется его продолжить.

— Всегда к вашим услугам, — устало сказал Арнис.

Службист распрощался и вышел. Арнис закрыл глаза. Ильгет что-то долго не входила. Значит, он ошибся... А может, Утиллер до нее докопался. Господи, да что же это... неужели ей из-за меня неприятности грозят? Но что же делать... Ведь я не виноват!



Ночью он снова не мог уснуть. Теперь уже не только бессонница мучила, медленно, изводяще ныла бедренная кость. Весь оставшийся атен он отдал для мальчика из соседней палаты. Не то, чтобы сильная боль, так, ноет все время... неприятно.

И жутко как-то на душе, нехорошо. Ильке сегодня была грустная. Арнис закрыл глаза и восстановил в памяти ее прикосновения... какие нежные, легкие пальцы. Господи, прости, ведь это ужасно, думать так, Ильгет замужем, и... Почему только у нее такие глаза печальные? Неужели из-за меня неприятности?

Знакомый шорох вырвал Арниса из полусонной грезы. Он повернул голову. Сердце тоскливо заныло — опять.

Старик с полузакрытыми глазами, покачиваясь, но вполне твердо стоял над ним.

А ведь сегодня врачи уже говорили — вышел из комы. Он уже разговаривал...

— Иди ложись, — сказал Арнис с тоской.

— Ну что ты... раз уж ты явился ко мне, я не оставлю тебя, — не разжимая губ свистящим шепотом ответил больной.

— Зачем тебе сдался этот старик? Ты не можешь без него?

— Всему свое время, ско. Ты все узнаешь. Так на чем мы остановились в последний раз? Да, Арнис, попробуй помолиться... старик все равно долго не проживет.

— Ублюдок, — прошептал Арнис с ненавистью, — козел, сволочь.

— Мы остановились на Нико, не так ли? Я же говорил, ты уцелеешь, а погибнут все, кто будет рядом с тобой. Вот посмотри... не он ли хотел пересесть в ландер — пересел, однако, ты. А Нико погиб. Ты знаешь, где он теперь?

— Он в Царствии Небесном, ублюдок, а вот ты в аду.

— Правильно. И ты будешь вместе со мной. Кого ты убьешь следующим? — вдруг больной мелко и противно захихикал, — впрочем, я догадываюсь.

Арнис закрыл глаза. Собрал мысли воедино. Произнес негромко, но четко.

— Уйди от меня, дьявол. Уйди. Мне плевать на все, что ты скажешь. Ты виноват во всех этих смертях — не я. Я не виноват. Бог простил меня. Уйди и не трогай меня. И оставь старика.

— Хорошо, мы попробуем кое-что другое, — тон речи старика вдруг сменился. И тотчас он согнул сухонькие руки в локтях и навалился на Арниса...

Как раз в том самом месте, где гипс расходился над переломанной грудной клеткой.

За долю секунды Арнис понял, что произойдет сейчас, и приготовился — и только поэтому сразу же смог удержать крик. Господи, какая боль! Перед глазами поплыли круги...

— Давай, давай, кричи! — поощрительно зашептал старик, — это же невозможно терпеть. Крикни, ты давно хотел... придет медсестра...

И он умрет. Он рванется, упадет — и умрет. И оттолкнуть — это тоже разбудит старика, и убьет его. Да и руки не поднимаются... Не поднимаются. Как будто силовым полем прикованы, а это и есть поле, только другое. Арнис шипел сквозь стиснутые зубы, впиваясь пальцами в железные края койки. Это нельзя терпеть.... это невозможно, немыслимо.

— Это нельзя терпеть, это не в человеческих силах, — уговаривал старик, все сильнее надавливая на ребра, — есть вещи, которых человеку не выдержать. Давай, Арнис... Ты все равно не сможешь. Давай, ты же раб Божий, ты за себя не отвечаешь, а Бог тебе все простит, ты сам сказал.

Господи, помилуй... это невозможно, немыслимо... Арнис не видел почти ничего, зрение отказало... терпи, ско, ты же знал, на что шел.

— Ну давай, ско, — ласково шептал старик, все сильнее нажимая на ребра, — давай, ты же не можешь терпеть, у тебя же сил нет, ну крикни, хоть раз...

И убей его криком.

Не могу больше... не могу. Хоть бы сознание потерять... Не выдержать больше!

— Давай, Арнис, просто не молчи, ну, я же знаю, что тебе больно... Ты же раб, а раб не отвечает ни за что...

Господи! Хоть бы пришел кто-нибудь! Нет, это нельзя терпеть... Слезы катятся градом. Пошел бы ты в задницу, сволочь... все, не могу больше... что же делать... что делать...

Мир медленно погружается в темноту.




Ильгет вернулась из больницы. Свекровь была дома. Ильгет сказала «здрасте» и проскользнула в спальню — не очень-то хотелось общаться.

С Арнисом что-то произошло в последние два дня. Он выглядит очень уставшим, и кажется, все время хочет спать. Вокруг глаз — темные круги, явственные, как очки, глаза запали, лицо бледное, и кожа — сухая, как пергамент. Губы почему-то искусаны, распухли, даже кровь сегодня Ильгет заметила.

Вроде бы Арнис оживился, когда она пришла, обрадовался, они начали разговаривать, но уже через четверть часа Ильгет заметила, что ему тяжело... глаза то и дело закрываются. Он ничего не говорил, не объяснял, отшучивался — но ведь что-то с ним происходило... Ильгет даже подошла к дежурной медсестре, но та сказала, что ничего особенного, температура нормальная, короче говоря, никаких оснований для беспокойства. Боль? У Арниса больше нет чудесных таблеток, но ведь боль не может быть такой сильной сейчас. Словом, Ильгет ничего не понимала, все это ее очень расстроило. И почему-то, когда она уходила и прощалась с Арнисом, в глазах его промелькнул страх. Ужас даже... Как будто он боялся один остаться.

Ильгет была настолько погружена в мысли об Арнисе, что даже присутствие свекрови ее не особенно расстроило. Сквозь тонкую дверь все было слышно — как обычно. Норка не пошла за Ильгет, осталась в зале. Раздавалась воркотня свекрови.

— Сколько от этой собаки грязи, ужас... И это же надо — собаку в ванне мыть. Как свиньи, и сами там моются, и собаку купают.

Пита ничего не отвечал. Ильгет села за стол, положила подбородок на скрещенные руки. Скорее бы уж прилетали эти спасатели... Конечно, тогда уже не с кем будет поговорить. И некому будет показать свои творения — Арнис их все-таки прочел и сегодня только и говорил о них. Ему очень, очень понравилось. Вообще, если он улетит, кончится все. Но здесь он может просто умереть, с ним происходит что-то ужасное, непонятно что. А там, на Квирине, все-таки медицина надежная.

Свекровь за стеной рассказывала в тысячу пятисотый раз, как она в молодости училась в университете и работала на стройке, и при этом растила ребенка — героическая женщина.

Ильгет посмотрела на изображение ландера — «Мирла», чуть горбатого, с острым носом. Погладила его пальцами. Интересно, какой у Арниса был ландер... надо будет спросить.

Звонок в дверь... странно, кто это может прийти. У нас ведь никогда не бывает гостей. Практически никогда. У нас и друзей нет. Тоже странно — раньше, до замужества у меня были очень хорошие подруги. А сейчас... Только с Нелой иногда еще перезваниваемся. Нела живет на севере, в Томе, журналисткой работает, у нее двое детей. А про остальных я даже и не знаю ничего. Почему так получилось?

А у Питы и вовсе никогда друзей не было. Были приятели, которым что-то от него нужно... и сейчас такие есть. Но они просто так прийти не могут. Они заранее позвонят, назначат время. Какие-то голоса в коридоре.

— Ильге-ет!

Очень странное выражение на лице свекрови. Ильгет вышла в коридор. Застыла.

Первое, что бросилось в глаза — яркое, белое и голубое, даже как будто глянцевое. Как леденец. Это же бикры... такие же, как у Арниса был, только другого цвета. Потом Ильгет увидела собаку — пуделя, похожего на Норку, только белоснежного и, пожалуй, более крепкой конституции, коротко стриженного и одетого в сложную шлейку. Пудель настороженно обнюхивался с подскочившей Норкой.

Только после этого Ильгет разглядела самих спасателей — это, безусловно, были спасатели с Квирина. Женщины. Одна на вид помоложе Ильгет, совсем девчонка, другая, напротив, в возрасте. Обе очень красивые, темноволосые. С плеча старшей свисал прибор, похожий на металлический колокольчик с проводом, и когда женщина заговорила, голос — ее же низкий грудной голос — одновременно раздался из колокольчика-динамика... (транслятор, поняла Ильгет — та штука, которая все мое образование все равно сделала бы бесполезным. Правда, на Ярне пока нет трансляторов... или очень мало).

— Мы ищем человека с Квирина по имени Арнис Кейнс, — сказала женщина. Ильгет торопливо кивнула.

— Я знаю... он в больнице.

Она уже накидывала куртку.

— Идемте, я вас провожу.

Вместе со спасательницами Ильгет спустилась во двор. Там стояли скарты — плоские летательные машины на гравиподошве, больше всего такая машина напоминала летающее помело, только с удобным седлом и утолщением под ним. Собака запрыгнула в корзину за седлом одной из спасательниц. Ильгет села за молоденькой, держась за нее руками. Машины чуть приподнялись над землей и рванули вперед.

Ильгет едва успевала давать указания насчет дороги. Минут через десять спасатели оставили свои скарты в больничном дворе и вместе с Ильгет стали подниматься по лестнице.

— Я поговорю с персоналом, — сказала старшая, — а вы идите в палату.

Молоденькая спасательница улыбнулась Ильгет, и они направились к палате Арниса. Коридор уже был тускло освещен вечерними лампами. На улице стремительно темнело.

Ильгет толкнула дверь. В палате изменилось кое-что — старика куда-то увезли. Теперь между койками Арниса и Антолика зияло пустое пространство.

Серые глаза Арниса словно заискрились, он улыбнулся, увидев Ильгет. Потом только за ее спиной разглядел спасательницу. Та подошла к кровати ближе и сказала.

— Айре, — и после этого заговорила совершенно непонятно для Ильгет, на мелодичном, красивом линкосе. Арнис что-то отвечал ей. Ильгет пристально смотрела на его лицо, почерневшее, бледное, со страшно ввалившимися глазами.

Стремительно она присела рядом с ним. Арнис повернул к ней лицо. Ильгет опустила глаза.

— А где старик? — она неловко кивнула в сторону, — умер?

— Нет, — почему-то радостно ответил Арнис, — перевели в другую палату. Вроде в себя пришел.

Ильгет кивнула. Как-то очень быстро приходило понимание — Арниса она больше не увидит.

Скорее всего — никогда.

Арнис вдруг выпростал руку из-под одеяла, нашел ладонь Ильгет и сжал ее.

— Я тебя найду, — сказал он вдруг, — обязательно, ты слышишь? Мы увидимся.

Ильгет подняла ресницы, в глазах ее заплясали золотистые искры.

— Помолись за меня, — добавил Арнис.

— И ты за меня... тоже, — тихо сказала Ильгет.

Спасательницы неслышно подошли к Арнису. О чем-то разговаривая между собой, непонятно для Ильгет, погрузили раненого на гравитационные мягкие носилки. Завернули сверху странной толстой материей. Надели на руку мягкое прозрачное кольцо с какой-то жидкостью — инъекционное приспособление (зена-тор, вспомнила Ильгет).

— Все, — сказал Арнис, жадно глядя Ильгет в лицо. Она коснулась его руки.

— Ильке, я... мы увидимся, — повторил он. Она кивнула. Почему-то в это верилось. Исчезла душевная боль. Все будет хорошо, подумала Ильке. Все обязательно будет хорошо. Старшая спасательница коснулась ее плеча.

— Большое вам спасибо. Вы очень помогли нам. И ему тоже.

Ильгет смутилась, не зная, что ответить. Спасатели двинулись к двери, слегка подталкивая самоходные носилки.

Голова Арниса со светлыми спутанными волосами, прижатая к плоскоя подушке, уплыла за дверь, прочь по коридору, на Квирин, в невообразимую даль. Ильгет посмотрела вслед спасателям и пошла домой.





Глава 2. Большие перемены.



Что-то дикое, безумное творится вокруг. Я не могу это сформулировать, объяснить, но... ощущение, словно душная коричневая мгла опустилась на Лонгин, и давит, и давит, и медленно убивает и травит нас всех.

Не спрашивайте — почему, как... Я просто это ощущаю. Я не могу объяснить, в чем дело. Люди вокруг полны энтузиазма, и вроде бы, даже счастливы. Экономика на подъеме. Такого не было с самого начала Реформ. Биотехнология развивается огромными скачками — судя по новостям, в жизни-то мы никаких ее плодов не видим. Но обещают вскорости что-то невероятное. И все зарабатывают деньги. Как безумные! Трое приятелей Питы открыли свои фирмы. Многие, как Пита, с головой ушли в работу... и главное — у всех все получается!

За одним, кажется, исключением — меня самой. У меня дела идут все хуже и хуже... Все просто рушится вокруг. Но даже это сейчас меня мало волнует, потому что я всей кожей ощущаю вот эту давящую коричневую мглу.

В чем она? В бравых призывах к войне? В том, что за прошедший год Лонгин успешно завоевал три маленьких государства, превратив их своей авиацией и космолетами почти в руины? В том, что похоже, скоро Лонгин захватит весь мир? И даже двинется дальше, как нам обещают самые смелые патриоты... В этом бравурном патриотизме, захватившем даже самых спокойных и здравомыслящих людей?

Или в этой золотой лихорадке — работать, зарабатывать, тратить, листать каталоги и суперкаталоги, выписывать, приобретать, торговать, покупать — которой подвержена, похоже, вся страна?

Такое ощущение, что все вокруг постепенно сходят с ума. А может, они все нормальные, и это я не в порядке?

Тоже не исключено.



С начала Реформ таких перемен в Лонгине еще не было.

Красились и заменялись на улицах рекламные плакаты. Они обновлялись еженедельно и призывали покупать то зубную пасту «Ойли», то автомобили «Астар», а то — записываться в добровольцы в Народную Систему. Эта новая военизированная организация, как рекламировалось, уверенно поведет страну к решающей победе. Победа обещала быть скорой и бескровной, Лонгин стал мощной сверхдержавой, с которой ни одно из государств Ярны соперничать не могло, и по-видимому, вскоре ему будет принадлежать весь мир.

Замелькали по телевидению какие-то новые лица... Члены правительства исчезали куда-то, назначались другие, потом исчезали и они. Что происходило во власти — не понимал никто, да и не пытался понять. Не до того было...

Как-то сразу всем стало ясно, что надо срочно обустраивать свою жизнь. Покупать, продавать, зарабатывать... Кто-то с головой ушел в работу. Открылись десятки тысяч мелких и крупных фирм. При этом рождаемость в стране резко упала — людям стало просто не до того.

Прошла зима — долгая и снежная, и вместе с первыми зелеными листочками на улицу высыпали торговцы. Торговали с лотков — всем на свете, от одежды и бижутерии до горячих пирожков, от мороженого до радиодеталей. Старухи выползали из замшелых квартир и раскладывали на столиках свои ветхие ценности — потрепанные томики эпохи Первопроходцев, разрозненный хрусталь, старые тряпки. Маленькие девочки предлагали леденцы — а кое-где и самих себя на продажу.

Муж Ильгет окончательно исчез в своем Центре Биотехнологии. Случалось, что он и ночевать не приходил, правда, Ильгет просила его звонить в таких случаях, и он звонил — задержусь у коллеги... или на работе. Возможно, что на самом деле он задерживался у любовницы, такое и раньше случалось. Ильгет решила смотреть на это сквозь пальцы. Она все более чувствовала себя одинокой и никому не нужной. Пыталась поговорить с Питой, но это ни к чему не привело, он только разозлился.

Ильгет решила сосредоточиться на чем-то другом. Придет время, и муж вспомнит о ней... возможно.

Найти работу... Да, возможно, это — порождение того же всеобщего безумия. Но Ильгет было просто тоскливо дома одной. И творчество не спасало. Хотелось видеть людей, общаться с ними. Быть просто кому-то нужной, ну хоть начальству на работе.

А еще таилась надежда — может быть, удастся скопить денег на университет, уговорить Питу переехать в Иннельс. Да хотя бы поступить заочно! Но надежда эта таяла — плата за образование все росла.

И к тому же работу найти так и не удавалось. Теперь Ильгет искала интенсивно, не то, что раньше. Но это не приводило ни к чему. Просто ничего не было — даже места уборщиц, нянь, санитарок были заняты сплошь. Хотя официально уровень безработицы считался низким.

Однажды — это было еще зимой — она уже почти нашла место, непыльное, хоть и малооплачиваемое — билетершей в цирке.

Удивительно, но даже для того, чтобы занять такое непритязательное место, нужно было очень постараться. Дама в строгом деловом костюме около часа беседовала с Ильгет, выясняя все подробности ее жизни, всю ее биографию. Затем, улыбаясь, протянула распечатанную анкету.

— Вам нужно это заполнить. Вы знаете, я бы вас взяла, но это зависит не только от меня. У нас есть определенные предписания... Словом, по анкете будет видно, насколько вы нам подходите.

Недоумевая, Ильгет села заполнять листок. Вопросы привели ее в состояние ступора. Наряду с простыми — имя, возраст, образование, были и совершенно дикие, нелепые — например, «Нравится ли вам музыка Эйдна Дхира». Или — «Случалось ли вам падать с высоты». И уж совершенно нелепым показался Ильгет вопрос, на который она ответила с легкостью — «Кто такой Иисус Христос?» Это-то Ильгет, будучи прихожанкой христианской церкви, знала отлично — но ведь христианство на Ярне религия, в общем, экзотическая, а сейчас и вовсе не модная, с какой же стати... Ильгет сдала анкету и минут пять сидела в пустом кабинете. Как по таким дурацким вопросам можно составить представление о личности? Что эти ответы скажут о ней? Сумасшедший дом! Дама заглянула в кабинет. Лицо ее было или казалось расстроенным.

— К сожалению, вы нам не подходите. По данным анкеты.

— Послушай, — обратилась Ильгет к мужу, вернувшись домой, — может быть, мне уже пора лечиться? Или кому-то другому?

— Тебе точно пора лечиться, — мрачно ответил Пита. Ильгет пошла к себе и села, сжав ладонями виски.

Что происходит в мире? Почему для того, чтобы занять самое примитивное место билетерши, низкооплачиваемое, простое, нужно заполнять какую-то анкету, составленную явно пациентом психиатрической лечебницы... ну хорошо, пусть это какие-то ухищрения современной психологии. Просто непонятно — ЗАЧЕМ? И что это еще за предписания? Откуда? Кто может предписать цирку, какую билетершу принять на работу?

Дверь с шумом распахнулась. Свекровь (глаза сияют, движения резкие, возбужденный голос) влетела в спальню, очень громко обсуждая с Питой подробности предстоящего ремонта.

Свекровь в последнее время тоже очень изменилась. Вернее, даже не изменилась, а просто характерные ее черты усилились, стали гораздо ярче, доходя почти до гротеска. Ильгет она вообще перестала замечать. Просто не разговаривала с ней, ограничиваясь разве что приветствием (а то и о нем забывая).

Мать Питы всегда была очень хозяйственной, и особенной ее страстью были ремонты и перестройки. В молодости она работала маляром и штукатуром, и в области ремонта умела делать все. И в прежнее-то спокойное время Пита ни одни выходные не мог провести дома — все время требовалось что-то перестраивать, переделывать — то матери белить кухню, то переклеивать обои, то строить гараж, то дачу, то что-то делать у сестры, большая часть всех этих дел вовсе не была необходимой, или же можно было нанять кого-то для них, но все это делалось по требованию матери, а слово матери в семье Эйтлинов всегда было законом.

Теперь же этой женщиной, уже пожилой, пенсионеркой, овладела настоящая строительная лихорадка. У нее дома, у дочери, на трех дачах, принадлежащих семье, делать было уже нечего, и мамаша Эйтлин решила взяться за перестройку квартиры сына. Для этого она довольно долго обрабатывала неповоротливого Питу по телефону, звоня ему ежедневно на работу и вечером — домой. Наконец он согласился на ремонт, благо, деньги на счету были. Ильгет просто поставили в известность, да она бы и не смогла возразить...

— Вот сюда мы книжный шкаф и поставим, — свекровь указала властным жестом на нишу в спальне, — в гостиной ему совершенно нечего делать! Так невкусно получается!

Ильгет вздохнула. Ей как раз казалось, что книгам — самое место в гостиной.

— А стол этот выкинуть давно пора. И полки тоже. Сюда мы зеркало повесим, знаешь, как в «Отле» продается, такое большое, с металлической рамой, во всю стену. А, Пита? Сынок? Представь, как хорошо будет... Правда же хорошо, Ильгет?

Ильгет кивнула и сказала «правда». Потом она все-таки добавила.

— А мой стол... где же я тогда буду?

— А зачем тебе стол? — удивилась свекровь, — ты вроде не учишься, не работаешь. Ну надо тебе что-нибудь написать, пойдешь к мужу на компьютер. Стол и на кухне есть.

Ильгет не нашлась, что ответить.

— Представь, как будет красиво — такое зеркало во всю стену! Ну правда же?

Свекровь с Питой удалились. Ильгет слышала затихающее ворчание: «Это же надо, стол ей... я училась в университете, работала, и никакого своего стола у меня не было, сидели все за одним кухонным. А тут не учится, ничего не делает целыми днями, и ей, видите ли, стол нужен! Ну и что она с ним делает? Только что воображение нужно — свой стол, видите ли, у нее...»

Ильгет привычно подавила занозу в сердце, затолкала ее вовнутрь. Ничего, пусть там внутри поболит, потом пройдет. Но вот это уже серьезно... значит, у нее не будет своего уголка. А куда же я Библию поставлю? Ну ладно, поэтов я еще запихаю в шкаф. А Распятие? Прямо напротив кровати? Не хочется. А фотки самолетов и ландеров?

Норка подошла, ткнулась носом. Ильгет погладила собаку. Пальцы дрожали...

Что-то страшное надвигается... что-то страшное. И мне уже все равно, какое-то даже безразличие к тому, что происходит со мной — я вижу, что на всю страну какая-то тень надвигается.

Что же это такое?



Не стоит упоминать, что еще несколько раз Ильгет везло, ее вызывали на ознакомительную беседу — принять уборщицей, оператором или няней. Но каждый раз всплывала какая-нибудь анкета (похожая на первую, хотя некоторые вопросы разнились), или же просто Ильгет отказывали под каким-нибудь благовидным предлогом.

Летом, совсем отчаявшись, она попыталась открыть свою фирму — продавать, как это ныне было модно, что-нибудь, например, книги (в этом она, по крайней мере, хоть что-то понимала). Пита даже выделил ей на это небольшую сумму — для первоначальных закупок. Но ничего не вышло с регистрацией, Ильгет сказали, что по каким-то там причинам она не имеет права заниматься предпринимательством (кажется, потому, что она не уроженка этого города, да и живет в нем не так давно). Ильгет попыталась закупить книги и продавать их без всякой регистрации, хоть это и было рискованно, но прогорела — книги, как выяснилось, перестали пользоваться в Лонгине хоть каким-нибудь спросом. Тогда Ильгет попыталась торговать косметикой... но и с этим у нее не вышло ничего, а в конце концов налоговая полиция засекла ее попытки, и Пите пришлось заплатить большой штраф — настолько большой, что выплачивать эти деньги разрешили помесячно, вычитая часть зарплаты, и должно было это длиться около трех лет. Тогда уже Пита взбунтовался и заявил, что нет уж, работать он Ильгет не запрещает, но платить за это не намерен.

Ильгет подумала о том, что можно было бы поступить куда-нибудь учиться. Правда, и со специальностью у нее будет не больше шансов найти хоть какую-нибудь работу, чем сейчас. Но все-таки три года она чем-то будет занята, а там — неизвестно еще, как все изменится.

Но и эта возможность совершенно неожиданно оказалась для нее закрытой. В одной школе (медсестер) ей ответили, что конкурс у них — восемь человек на место, а в первую очередь они берут выпускниц школ, Ильгет все-таки старовата (она все равно подала заявление и, конечно, проиграла). В другой (секретарш) — дали снова заполнить пресловутую анкету, которая для Ильгет стала загадочным и непреодолимым препятствием. В третьей школе просто закрыли набор для лиц старше 23 лет...

Руки опускались. Ильгет совершенно перестала что-либо писать. Да и читать хотелось разве что пустяковые детективы. Ежедневно она делала над собой героическое усилие, чтобы просто убрать квартиру. Хотя свекровь все равно всегда оставалась недовольной. А Пите это было все равно. Ильгет и сама понимала, что порядок не идеальный, что хозяйка она плохая... но сделать с этим ничего не могла.

Радостью были разве что письма и редкие телефонные звонки от Нелы. Иногда Ильгет звонила маме, но радости это не приносило — перед мамой нужно было оправдываться, в том, что нет детей, в том, что не нашла работу, в том, что вышла замуж за такого эгоиста... Честно говоря, звонки маме стали просто долгом, который Ильгет неукоснительно выполняла.

Иногда она вспоминала странное происшествие с Арнисом. Свалился, можно сказать, на голову... Очень необычный человек. Нездешний. Словно из сказки. Теперь Ильгет казалось, что все это она придумала... и все реже вспоминались, уходили в прошлое тихие беседы в больничной палате.

Ей не хотелось уже ходить и в церковь. Там тоже все изменилось. Ильгет начали раздражать проповеди. В одно из воскресений священник призывал всех идти на священную войну против врагов Лонгина. Но кто нам угрожает, и почему мы должны угрожать другим? Ильгет не понимала этого. Следующая проповедь оказалась посвящена государственной власти, причем священник осуждал каких-то членов правительства и превозносил других... Еще одна проповедь напоминала скорее какую-то рекламную кампанию — священник объяснял, что продавать и покупать не вредно, а наоборот, с библейской точки зрения даже полезно (и усиленно приводил и толковал место из Екклезиаста о мудрой жене, которая всегда напоминала Ильгет свекровь).

Мало того, почему-то Ильгет перестала ощущать в церкви хоть какие-то возвышенные состояния, и само Причастие стало казаться ей сухим куском хлеба — и не более того.

Ильгет думала, что все это — следствие ее собственных грехов. Но на исповеди все время повторялось одно и то же — лень, чревоугодие, дурные мысли в отношении свекрови, зависть к более успешным подругам — а облегчения не было видно. Все оставалось как есть. Ильгет все реже посещала исповедь, не видя в этом уже особого смысла. Да и службы стала пропускать. Мало того, и дома Ильгет постоянно пропускала молитвы. В прежние времена все это обрадовало бы, наверное, Питу. Но сейчас ему и это было безразлично.



К осени Ильгет наконец-то повезло.

Открылась в городе новая фабрика, тоже биотехнологического профиля, что на ней производили — непонятно, но вроде бы, новое оружие. На фабрику набирали большое количество неквалифицированных рабочих. В их число попала Ильгет, постоянно следившая за новостями биржи труда.

Ее вызвали на беседу, но в этот раз беседа была очень короткой, видимо, рабочих набрать не так-то просто. Несмотря на довольно неплохую — для неквалифицированного труда, конечно — оплату. Ильгет приняли на работу, и придя домой, она радостно сообщила об этом Пите.

— Что это хоть за фабрика? — недовольно спросил муж.

— Не знаю, если честно. Да какая разница... хоть буду работать, как нормальный человек.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спросил Пита. Ильгет пожала плечами. В общем-то, у нее были сомнения... Конечно, были. Когда-то она решала и выбирала, в какой вуз поступить, размышляла о своих склонностях и желаниях. Теперь жизнь привела ее к тому, что она рада любой работе, даже самой грязной и тяжелой...

Но лучше уж так, чем прозябать дома, в заново отремонтированной, обставленной, и от этого еще более чужой и неуютной квартире, в полном одиночестве и бессилии.



Фабрика располагалась за городом — первое неудобство. Рабочие смены были по двенадцать часов, да еще два часа на дорогу... Зато и работали по два дня, а потом два дня выходных. Это Ильгет вполне устраивало. Многие ее товарки по цеху даже и домой не уезжали, ночь между сменами проводя полностью на территории фабрики — там было что-то вроде маленькой бесплатной гостиницы.

Вообще фабрика показалась Ильгет огромной. Длинные серые корпуса цехов... И еще столовая, и гостиница, и управление, и еще какие-то непонятные здания, и целый корпус охраны. Охрана эта принадлежала к еще только зарождающейся, непонятной Народной Системе, отборные крепкие ребята, одетые в необычную черную униформу, со странными знаками молний-зигзагов на куртках, в черных широких пилотках. Собак у них не было, но были довольно внушительного вида пистолеты (в оружии Ильгет разбиралась слабо) и резиновые дубинки. Причем охранники дежурили в каждом цеху. Объяснялось это двумя причинами — во-первых, фабрика военная (хотя совершенно непонятно, что можно было вынести из цеха — абсолютно ничего ценного для повседневной жизни там не находилось). Во-вторых, большую часть работающих на фабрике составляли заключенные из ближайшей колонии, которых ежеутренне привозили автобусом.

И в цеху, где оказалась Ильгет, работали женщины-зэки. Здесь вообще работали одни женщины. И сам труд, и продукция цеха показались Ильгет более, чем странными.

Она не знала, что производит вся фабрика, вроде бы, механизмы на основе живой материи... Цех, где работала Ильгет, назывался «первым внутренним». Все помещение было залито примерно до колена неприятной на вид и непрозрачной жидкостью. В жидкости обильно плавали мягкие темные кусочки живой ткани, которые кто-то метко окрестил «мерзавчиками». Работницы бродили по цеху в болотных сапогах, с банками в руках, и щипцами подхватывали из воды уже созревших «мерзавчиков» — достигших определенного размера, с белой каймой по периметру — и бросали их в банку. Видимо, в жидкости эти твари росли и дозревали. Заполнив банку, ее полагалось поставить на конвейер, уходящий в соседний цех, за стену. Количество банок в день учитывалось, от этого зависела оплата и премия.

«Мерзавчики» эти были и в самом деле мерзопакостными. С нижней стороны у них располагались многочисленные присоски, выделяющие дурно пахнущую слизь. При попадании на кожу эта слизь вызывала мгновенное раздражение, вплоть до ожога. Впрочем, такого практически не происходило, работниц защищала резиновая одежда и перчатки, но сама эта мысль была крайне неприятна. Да и выглядели комочки отвратно... Запах в цеху стоял болотный, гнилостный, царила полутьма. К концу смены Ильгет переставала верить в то, что где-то снаружи светит солнце, и свежий ветерок колышет золотые осенние листья. И особенно тягостной казалась вспыхивающая часто перебранка женщин-заключенных, одетых в одинаковые серые робы. Нецензурная ругань, визги, сплетни, грубые, резкие голоса, даже потасовки — вот тут охранники спешили к дерущимся и разнимали их, уводя особо вредных крикуний из цеха. Ильгет раньше почти не приходилось общаться с людьми такого сорта, но все же у нее было более светлое представление о них... ну пусть это проститутки, воровки, убийцы — все равно ведь что-то человеческое в них должно было остаться. Ильгет они напоминали стаю обезьян, диких обезьян, она старалась держаться от них подальше. Совершенно неизвестно, что придет любой из этих женщин в голову в следующий момент — может быть, обругать Ильгет по матушке или вцепиться ей в волосы. Точно так же и другие девушки-вольнонаемные не подходили близко к заключенным и в столовой садились отдельно.

Впрочем со временем Ильгет начала понимать, что все не так просто. Дело не в особых качествах этих женщин, хотя преступная жизнь и тюрьма, конечно же, не добавляют салонного лоска.

Дело в том, что и сама Ильгет, находясь в цеху, начинала чувствовать себя внутренне все хуже и хуже. Старые обиды всплывали все больше. Бродя по колено в воде и вылавливая мерзавчиков, Ильгет пережевывала в мыслях какие-то обидные слова свекрови или мужа, мамины придирки. Все, что в обычном состоянии она даже не помнила. И жизнь казалась мрачной и безысходной, никакого просвета не было впереди, никакого счастья... Только вот такая примитивная и нудная работа, или сидение дома, в качестве домохозяйки, и ничего, ничего нельзя сделать... никакой любви в мире нет, и ничего хорошего. Депрессия все больше захватывала душу. Ильгет боролась отчаянно, но безнадежно.

Она пробовала молиться. Но если вера Ильгет ослабла уже с началом больших перемен в Лонгине, то почему-то с момента поступления на фабрику желание молиться пропало совсем. И даже когда Ильгет пыталась себя заставить, ничего кроме внутренней тошноты и зевотных спазмов у нее не возникло. Вера куда-то стремительно исчезала... Ильгет все больше казалось, что она погружается в ту же самую вонючую темную жижу, сама превращаясь в жгучего, отвратительного «мерзавчика».

Душа огрубела. Зато Ильгет ощущала себя рабочим человеком, и без зазрения совести заваливалась дома спать — даже днем, и ей было плевать на все высказывания свекрови. «Я работаю, мне некогда», — и все тут. И какая-то лихость появилась в общении с миром, как внешним, так и собственным внутренним: я рабочий человек, я пашу, как лошадь, мне не до высоких материй и не до интеллигентских тонкостей.

Возможно, на женщин-зэков странная угнетающая обстановка фабрики давила не меньше... и они тоже ощущали этот смрад, и эту безысходность, и от этого их без того не слишком утонченные манеры приобретали звериный характер.




В столовой Ильгет облюбовала себе местечко в углу, за столиком, где собирались женщины-вольнонаемные. Большинство из них — дамы в возрасте или вовсе пожилые, с ними Ильгет общалась лишь поверхностно. Но вскоре рядом с ней стала садиться девушка ее лет или чуть моложе. Ильгет познакомилась с товаркой.

Звали ее Сайра, она жила здесь неподалеку, в поселке Горняцкий — старую шахту за ненадобностью закрыли, и безработица в поселке подскочила. Сайре было всего девятнадцать лет, школу она закончила, но почему-то ее не брали на дальнейшее обучение, хотя заявление она подавала во многие училища и на предприятия.

— Анкета? — спросила Ильгет. Глаза Сайры удивленно расширились, она кивнула.

— Никто не верит... говорят, что сейчас наоборот, экономика на подъеме, все устраиваются...

— Так у меня та же самая история!

Сайру не брали и на места горничной, няни, уборщицы — никаких шансов у нее не осталось. Жить на шее своей одинокой матери она не могла. На биофабрику Сайра решилась пойти от большого отчаяния. Слушая ее, Ильгет поняла, что в жизни бывают ситуации и хуже, чем у нее самой...

Ильгет могла бы уйти с фабрики. Работа здесь была ее собственным выбором. Жить замужней домохозяйкой — неприятно, но общественное мнение это вполне допускает. Сайра была обязана работать, а кроме фабрики, никакая работа ей не светила.

Фабрику Сайра не любила, но об этом они никогда не говорили, относясь к работе, как к неизбежному жизненному злу.

Собственно, знакомство так и осталось шапочным. Они вместе сидели в столовой и болтали, а потом расходились по цехам — Сайра работала во «втором внутреннем», где на конвейере выращивалось в бутылках что-то очень похожее на глаза. Сидение в столовой, вечером краткое «пока» у автобусной остановки — вот и вся дружба.



Тяжело брести на работу утром, особенно не выспавшись. Ильгет вчера вернулась со смены в восемь вечера, легла только в десять — надо было кое-что сделать по дому, да и Пита вдруг опять начал приставать. Встала в четыре, потому что смена-то начинается в шесть утра, надо успеть на первый автобус...

Может быть, все-таки в ночь между спаренными сменами следует оставаться на фабрике в общаге? Ильгет уже говорила об этом с мужем, но Пита был категорически против и очень просил ее этого не делать. Казалось бы странно — ведь в последнее время он далеко не каждый день требует секса, да и вообще мало внимания проявляет к Ильгет.

— Мне не по себе, когда тебя дома нет, — объяснил Пита. Что ж, раз так, конечно, Ильгет может и возвращаться. Хотя это очень неудобно...

Она брела, едва переставляя ноги. Всего полтора месяца в этом дурдоме... страшно подумать, что так можно работать годами... всю жизнь. Нет, всю жизнь — это исключено. Ильгет откладывала почти всю свою зарплату, чтобы через год-другой все же поступить в университет.

Осень уже отцветала вокруг, и редкие всплески золота горели на черном, сером, грязном фоне.

Что же со мной случилось? Что случилось? Мне кажется, я больше не принадлежу себе. Что-то давит на меня, давит жестоко и неотвратимо, и некуда спрятаться от этого давления. Информационное давление, вспомнила Ильгет. Наверное, оно бывает и таким. Но кто сделал его таким? Случайно, по стихийным рыночным законам, или же намеренно кто-то убивает наши души... убивает? У меня нет никаких доказательств. Я просто чувствую это. Ильгет ощутила комок отчаяния в горле. Нет, я буду сопротивляться. Мою душу убить не просто. Господи... нет, мы больше не интересуем Бога — а может, Его и нет вовсе. Может быть, попробовать вспомнить стихи. Ильгет пришло на ум старое стихотворение, еще в студенческие годы написанное.


Светло-желтых листьев старость

В сердце вызывает грусть.

И безмерную усталость

Ощущая, я плетусь.

По дороге грязно-черной

Я плетусь к себе домой.

Грязно-желтые просторы

Переполнены тоской.

В переполненный автобус,

Извиваясь, как змея,

В сгусток тел, чужих и потных,

Тело втискиваю я.

Все осенние печали

Наблюдаю я в окно.

Мы увидимся едва ли.

Мне любить не суждено.

Суждено мне на подножке

До вокзала провисеть.

И невкусную картошку

С помидоркой дома съесть.

А потом, уставив в книгу

Осовелые глаза,

Вместо строчек видеть фигу,

В стул впаяв с упорством зад.

Жизнь печальна, жизнь тосклива,

И не верьте дуракам.

В этом мире жить счастливо

Может только плут и хам.


Ильгет предъявила пропуск на входе, затем еще раз — у самого цеха. Коренастый охранник в лихо сдвинутой на ухо черной пилотке тщательно вгляделся в фотографию и в лицо Ильгет.

— Проходи.

Ильгет пришла поздновато, в гардеробной торопливо переодевались две пожилые женщины из поселка, больше не было никого. Так, натянуть защитные чулки, сапоги, перчатки, штормовку, повязать косынку — не дай Бог, «мерзавчик» коснется волос... кстати, отличное средство для депиляции, неужели никому еще в голову не пришло. Отличное, хоть и болезненное.

Ильгет спрыгнула в воду, образовав мелкую волну. Взяла банку со стойки, большие деревянные щипцы... Внимательно всмотрелась в черную жидкость под ногами.

...А все-таки что-то страшное происходит. Надвигается. Почему у нас все так плохо с Питой? Вчера он был недоволен. Секс у нас был, но почему потом он меня толкнул, будто со злостью, и отвернулся? Когда-то он говорил, что я не устраиваю его, что я лежу как бревно. Я старалась, но... видно, нет у меня такой страсти — где же я ее возьму? Я пыталась играть, но он же сразу это понимает. Наверное, и вчера ему не понравилось. Кстати, он сказал за ужином «Чем работать на своей фабрике, лучше бы подумала о семье». Но разве я не думала? И не думаю? Не понимаю. Ведь его же дома нет постоянно. Может, правда, уйти с фабрики? Но когда я не работала, лучше не было. Может, у него просто депрессия, как, собственно, и у меня? Но он наоборот выглядит взвинченным и очень бодрым. Только на меня все время злится. Может, хочет развестись? В конечном итоге, наверное, это было бы облегчением. Брак у нас невенчанный, венчаться он ни за что не хотел. Все равно. Для меня это все равно брак. Но он ничего и не говорит... Зачем я ему, если так? Ведь он же явно меня уже не любит. Просто удобно — есть куда возвращаться, всегда ужин на столе, дежурный секс, если любовница не в духе. Просто хочется осознавать, что «все, как у людей» — своя квартира, машина, мебель, жена... с ребенком только не получилось.

Тьфу, какие идиотские мысли. Раньше я не думала о нем так плохо.

Раньше... До него ведь я другой совсем была. С собакой занималась. Подруг было много. В походы ходили, ну и всякое другое. Веселая студенческая жизнь. А что теперь? И он ведь недоволен. Может, я что-то делаю не так? Но как — иначе?


Пронзительный визг разнесся под сводами цеха. Ильгет вздернула голову. Боже мой! Две зэчки подрались, и одна швырнула другой прямо в лицо «мерзавчика»! Несчастная держалась за обожженное покрасневшее место и оглушительно голосила. Вторая кричала какие-то оскорбления, подбоченясь... Черный охранник уже спешил к ним, размахивая дубинкой. Ильгет поспешно отвернулась. Тоже зрелище... развлечение для всех работниц. Ильгет споткнулась, чертыхнулась — не хватало еще упасть в эту жижу. Тоже ничего хорошего... Охранник уводил виновную с места преступления, маты и хохот сопровождали ее. Пострадавшая тоже брела следом — в медпункт, конечно.

Сколько времени? Наручные часы носить здесь невозможно, над главным конвейером висят большие электронные. Ничего... полчаса до обеда. Обед, потом еще пять часов работы — и домой! Домой. На два дня. Забыть о проклятой фабрике. Ильгет механически нагибалась, разгибалась, швыряла «мерзавчиков» щипцами в банку.

Наконец раздался долгожданный гонг. Ильгет не спешила — в воротах, как обычно, возникла давка. Лучше уж подождать, чем толкаться... Широко используя матюги, охранники строили женщин-заключенных. Те рвались на волю из цеха, словно из горящего дома — сократить хоть бы лишние секунды пребывания в мерзком помещении. Ильгет поставила на конвейер последнюю заполненную банку. Толпа у выхода, вроде бы, начала рассеиваться. Пожалуй, пора. Интересно, что сегодня на обед... кормили не так уж плохо — обычный общепит. Хорошо бы гороховый суп... Ильгет протянула охраннику свою карточку на пластиковом шнурке, не глядя, бледная, сильная рука, длинные пальцы, электронный сканер — полагалось отмечать выход каждого, хотя это можно было бы и автоматизировать, но почему-то отметки ставили охранники. Что-то знакомое почудилось Ильгет в этих длинных пальцах, то ли жесты, движения, то ли... сердце вдруг заколотилось. Ильгет подняла глаза. Отшатнулась.

Этого не может быть... это невозможно, немыслимо! Так не бывает!

Охранник, сохраняя серьезное выражение лица, чуть заметно подмигнул ей серым глазом. Рука его скользнула по плечу Ильгет — не то подтолкнул, не то погладил.

— Проходи, не задерживайся, — сказал он негромко. Ильгет вышла во двор. Ветер неприятно холодил лицо — в цеху постоянно поддерживалась высокая температура, и снаружи все начинали мерзнуть. Накрапывал мелкий дождь. Ильгет ощутила, что начинает сходить с ума.

Ей почудилось. Этого просто не может быть.

Вдруг вспомнилось: мы встретимся. Я найду тебя.

Но не так же! Бред какой-то... Арнис — и Народная Система? Охранник на фабрике?

А может быть, она просто ошиблась. Прошел год... Она забыла лицо Арниса. Просто парень похож. Ну конечно же, подумала Ильгет даже с некоторым облегчением, как ни странно, эта мысль приносила облегчение — слишком уж сильно колотилось сердце, слишком сильное волнение охватило душу. Я ошиблась... надо же, какая ерунда случается.

— Иль, — позвал сзади глухой знакомый голос. Ильгет поняла, что спасительная соломинка, за которую она ухватилась было, сломана, и что водоворот окончательно закрутил ее. Резко обернулась. Арнис стоял в двух шагах от нее, не приближаясь.

— Нам нельзя здесь разговаривать, — сказал он негромко, — можно, я приду к тебе домой?

— Да, — прошептала Ильгет.

— Не говори никому обо мне.

— Хорошо.

— Ты по прежнему адресу живешь? Квартал Первостроителей, Красный корпус, А2?

— Да.

— Завтра у тебя есть смена?

— Нет.

— Тогда завтра... в двенадцать, хорошо?

— Да, — сказала Ильгет, — я буду ждать.




Вымыть всю квартиру... И полы. И унитаз. И зеркало надо протереть

Обед. Я хорошо готовлю. Арнис сам это сказал. Что бы такое приготовить? Баранину в тесте, вот что я сделаю. С раннего утра на рынок, выбрать нежирное мясо. Свежий лучок... А к чаю — хрустящие крендельки, ему очень нравились, я пару раз пекла, когда он лежал в больнице.

Так, теперь сама... Волосы — вымыть, просто разбросать по плечам, пушистые, медно-русые, искрящиеся золотом. Косметика... да не надо, и так кожа чистая, красивая, молодая еще. Разве что чуть-чуть губы и глаза подвести. Надеть-то нечего, если подумать... Смешно, вроде бы, и денег у нас много, и не тратим мы ни на что особенно. Могла бы шикарно одеваться. А вот ничего не купила себе, не сшила — да просто не для чего это делать. Пите это абсолютно безразлично, да и мне тоже. Хоть бы один по-настоящему красивый костюм, платье... Нет ничего. Свекровь надарила кучу разрозненных юбок, брюк, блузок с неизменным слоганом: «Представляешь, как я сегодня дешево тебе юбку (блузку, куртку) надыбала! Уценили, всего пять кредитов!» Спасибо ей, конечно, но носить все это невозможно — что-то не по фигуре, что-то вообще не налезает или болтается как балахон, или цвет такой кричащий, что не надеть, или совершенно ни к чему не подходит. Можно было бы и еще что-то купить себе, но просто не хочется. Носишь что попало...

Вот, наверное, этот брючный костюм, палевый, Ильгет надевала его на беседы, устраиваясь на работу. Скромно, неброско, но сшит точно по фигуре. Хотелось бы что-нибудь более праздничное, блузку, что ли, белую, но нет ничего подходящего. Ладно...

Надо побыстрее. Уже почти двенадцать. Может, он пораньше придет... Нет. А вдруг он совсем не придет? Вдруг что-нибудь случилось? Ведь он наверняка нелегально здесь. Ильгет поняла, что со вчерашнего дня ощущает еще и облегчение — хоть кому-то рассказать о происходящем. Об этом непонятном давящем ощущении черной мути, опустившейся на Лонгин. Пита и слушать не хочет о такой ерунде, в лучшем случае — выслушает молча и уйдет в свой кабинет...

А то еще скандал устроит. Нечего, мол, переносить с больной головы на здоровую, сама никуда не можешь устроиться, и поливаешь все вокруг грязью.

Но и не только. Арнис все-таки стал ей другом. Тогда еще. Настоящим другом, как Нела. Очень хочется его видеть! Правда, неловко, что он мужчина... могут подумать что-нибудь.

Какая глупость... Уже без одной минуты. Из кухни так вкусно пахнет поджаренными крендельками... Неужели он не придет? С ним что-то случилось. Ильгет ни на секунду не могла допустить, что он забыл... Не такой это человек. Он не мог забыть, опоздать, его ничто не могло задержать — он вышел бы вовремя и учел бы все случайности... Если его нет, причина может быть только одна — с ним случилось что-то страшное. Ильгет ходила по комнате взад и вперед, прижав к груди сжатые ладони. Вот ведь дура... Еще и двенадцати нет, а ты уже... Звонок!

Арнис был не в форме, к счастью, в обычной темной куртке. В руках он как-то неловко держал небольшой, скромный букет астр. Протянул цветы Ильгет. Она приняла, не зная, что сказать, глядя жадно в лицо Арниса. Отступила в глубь коридора, пропуская его. Норка, виляя хвостом, бросилась гостю под ноги — сразу признала.

Арнис стащил куртку, повесил в гардероб.

— Проходи... я обед уже приготовила, — только и выговорила Ильгет.

— Даже обед... ну ты даешь! — засмеялся Арнис, — ты думаешь, я такой голодный?

— Меня мама учила, — объяснила Ильгет, — что мужчину надо в первую очередь накормить, — и покраснела, подумав, что Пита сейчас бы немедленно спошлил. Арнис вошел в гостиную. Ильгет подумала, что вот сейчас он увидит эту квартиру, такую неуютную, нелепую, по-мещански пышную, квартиру, в убранстве которой нет почти ничего от самой Ильгет, и подумает, что это — ее, что это она такая... Но Арнис, похоже, не замечал обстановки.

— Пойдем в кухню...

Ильгет поставила астры в кувшин. Стала накрывать на стол. Арнис поискал вилки, стаканы, выставил их... Ильгет выложила на тарелки шипящие золотистые треугольнички запеченного мяса в тесте, тушеную капусту.

— Очень вкусно, правда... я и забыл, как ты здорово готовишь!

Ильгет улыбнулась.

— Чего улыбаешься?

— А это второй раз в моей жизни, когда я слышу, что хорошо готовлю.

— Странно, — сказал Арнис, — но на самом деле очень вкусно!

Он перестал есть и посмотрел на Ильгет. Глаза Арниса странно блестели.

— Я тебя вспоминал, — сказал он тихо, — все время вспоминал.

— Я тебя тоже.

Пауза повисла в воздухе. Арнис опустил глаза и принялся за еду.

— У тебя уже все зажило? Ну конечно, уже год прошел...

— Зажило за неделю. Это все ерунда, Иль.

Ей казалось, что в воздухе звенит неслышная музыка, очень светлая, прекрасная музыка, и оба они — Ильгет и Арнис захвачены этой музыкой, как потоком, и поток этот несет и вертит их как хочет, словно сухие листья на ветру, и нет ничего прекраснее этого ощущения.

— Арнис... — наконец опомнилась она, — как ты оказался здесь? Почему ты... охранник?

Квиринец перестал есть, положил вилку и внимательно посмотрел на Ильгет.

— Иль, я выполняю задание. Я нахожусь здесь нелегально. На этот раз. И это связано с тем, что у вас происходит. Я решил рискнуть и сказать тебе это.

Ильгет хмыкнула.

— Ты думаешь, я сейчас побегу доносить в СБ?

— Ну... такой вариант никогда нельзя исключить стопроцентно, особенно учитывая ваши нынешние обстоятельства.

Да, хотелось сказать Ильгет, обстоятельства... и поговорить, подробно рассказать обо всем, что произошло за этот год и в стране, и в ней самой. Но сейчас не это было главным.

— Нет, Арнис, я доносить не пойду, — сказала она тихо, — никогда и ни за что. Понимаешь?

Он кивнул.

— Что у вас происходит?

И вот тогда Ильгет прорвало. Она рассказала все о своей тревоге, о страшном ощущении надвигающейся беды... и о всеобщем маразме торговли и процветания, о бешеном, болезненном энтузиазме, охватившем страну. О трудовом рвении Питы и строительных потугах свекрови. О том, что ни одного человека, так или иначе не изменившегося, вокруг, похоже, не осталось. О том, что произошло в церкви. О своих тщетных попытках устроиться на работу, наконец — о проклятой фабрике. О постоянном, непрекращающемся ощущении наползающей на страну коричневатой душной мути.

Арнис слушал очень внимательно, временами задавая вопросы. Потом он задумался.

— Что происходит, Арнис? — спросила Ильгет тихо, — ты видишь, я чувствую что-то, но это все ощущения, сны, эмоции, я не могу ничего объяснить. Вроде бы все нормально и правильно. Может быть ты понимаешь, что происходит?

Арнис встал, подошел к ней. Сел рядом на табуретку. Внимательно поглядел в глаза.

— Ильгет, я могу тебе ничего не говорить, и это будет... лучше, проще для тебя.

— Нет, не лучше! — она почти вскрикнула, — пойми, хуже уже некуда! Я не могу больше так жить... я ничего не понимаю, что происходит!

— Есть куда хуже, — усмехнулся Арнис, — и намного хуже. Так вот, я не хочу, чтобы тебе стало хуже. Знаешь сказочку про перо жар-птицы?

Но для счастья своего

Не бери себе его.

Много, много непокою

Принесет оно с собою...


— Все равно, — сказала Ильгет упрямо, — лучше непокой.

— Это очень опасно, понимаешь? Даже само это знание — того, что происходит, опасно. Смертельно.

Ильгет помотала головой, золотистые волосы метнулись по плечам.

— Арнис, я... пожалуйста! Если ты против этого, того, что происходит... если ты хочешь, чтобы все было ну хотя бы как раньше, в моем детстве — я с тобой! Я хочу помочь тебе, если это возможно.

Арнис посмотрел на Ильгет. Покачал головой.

— Тогда зачем ты пришел ко мне? — воскликнула она, — подразнить меня? Просто подразнить и сказать — я не хочу, чтобы ты рисковала... это потому, что я женщина, да?

Арнис покачал головой.

— Нет, Иль. Я пришел тебя вербовать. Честно. Но сейчас испугался. Я дурак, наверное.

Он встал, подошел к окну.

— Ладно, Иль, ты права. Проехали. Слушай. Ваша планета заражена. Вами управляют сагоны.

Ильгет вздрогнула.

— О сагонах ты должна кое-что знать...

— Да, я слышала, конечно. Не то, чтобы много, но я знаю, кто это такие...

— Ну вот, теперь у них новая тактика. Они захватили Лонгин... ваше правительство — марионетки в руках сагонов. Может быть, сагон только один, никто не знает. Все это началось вместе с пресловутыми Реформами. Их цель — завоевание Лонгином всего остального мира и... ну сама понимаешь, власть, управление, уничтожение неудобных людей и использование удобных для своих целей. Это то, что доказано неопровержимо. С этим, к сожалению, уже не поспоришь. Да взять хотя бы нашу фабрику... вы производите дэггеров. Эти комочки, которые ты выращиваешь — внутренние органы сагонских биороботов.

Ильгет молчала, опустив глаза. И какая-то злость зрела внутри. Сагоны, значит...

Да, это объясняет абсолютно все. Оружие сагонов — психотронное, информационное. Это объясняет и странное изменение психологии... и даже то, что Ильгет на работу не брали. И все эти завоевательные кличи. Ильгет подняла глаза на Арниса.

— Ты здесь для того, чтобы... ты против сагонов?

— Квирин — основной противник сагонской империи в Галактике, — объяснил Арнис, — в том числе, мы действуем и на таких планетах, как ваша. Согласись, что когда сагон уничтожит половину населения и всю цивилизацию, будет поздно... Сколько стран уже превращены в руины вашими бомбардировками?

— Я тебе верю, — спокойно сказала Ильгет. Она верила и в самом деле. Не логически, может быть, что-то было и не так во всем этом. А просто потому что если Арнису не верить — кому же тогда можно верить в этом мире?

— Я хочу быть с тобой.

Арнис посмотрел ей в глаза.

— Это серьезно, Иль. Это очень опасно, понимаешь?

— Какая разница? Тебе ведь нужна помощь?

— Нужна, — Арнис замолчал.

— Если ты... то и я, — сказала Ильгет, — понимаешь? Я не боюсь ничего. Я так же, как и ты...

Она не договаривала фраз, но это было и не нужно.

— Иль, с большой вероятностью это закончится смертью. Твоей, — с трудом сказал Арнис.

— А если сагоны у нас развернутся — это будет не смерть? Лучше уж так. Лучше бороться.

— А если тебе придется убивать других? Лонгинцев, Иль, твоих же братьев. Подумай.

Ильгет подумала.

— Да, — сказала она , — что же делать, ведь это война.

— Иль, — сказал Арнис, — еще одно. Они... я имею в виду структуры, созданные сагонами. Нашего противника. Если они возьмут тебя в плен, живой, то... они применяют пытки.

Ильгет опустила голову.

— Арнис, я не то, что... но я вообще-то человек слабый, боли ужасно боюсь, так что выдержать не смогу.

— Поставим психоблокировку. Ты все забудешь. Я о другом — ты просто должна понимать, что это возможно. Такой исход.

— Я понимаю, — спокойно сказала Ильгет. Пальцы ее медленно теребили серебряный крест на цепочке.

— Но даже это еще не худшее. Еще есть сагон. Их немного, а может, он здесь один. Но в случае твоего попадания в плен, есть вероятность, что он обратит на тебя внимание... ты будешь ценным пленным. Встреча с сагоном чаще всего кончается безумием. Или человек превращается в марионетку, эммендара, полностью управляемого сагоном.

— Я все равно хочу быть с тобой, — тихо сказала Ильгет.

— Ты действительно хочешь этого?

— Я хочу, чтобы у нас все хорошо кончилось. Я хочу бороться... я не могу больше так жить, Арнис, моя жизнь бессмысленна, я не знаю, зачем я живу, работаю, все становится хуже и хуже.

Арнис опустил голову и долго молчал. Молчала и Ильгет, глядя поверх склоненной головы Арниса в окно, на голые покачивающиеся верхушки деревьев.

Квиринец посмотрел на Ильгет. Взял в свои ладони ее руку и слегка сжал.

— Ладно, Иль, все. Давай работать... Только ты меня еще крендельками обещала угостить, кажется?

— Конечно, Арнис... давай сначала чаю попьем.



Не так уж много узнала Ильгет, но все, что она узнавала, ложилось под психоблокировку, под выбранную ею кодирующую фразу, цитату из любимого Мейлора.

И крутилось, целыми днями крутилось в голове простенькое детское стихотворение:

Но для счастья своего

Не бери себе его.

Много, много непокою

Принесет оно с собою.


Первое, что Ильгет должна была сделать — раз уж она работала во «внутреннем» цехе — добыть для Арниса образец «мерзавчика». Осуществить это оказалось совсем несложно. Просто взять с собой пузырек, нагнувшись, незаметно наполнить его жидкостью с черным влажным комочком, убрать в карман. Потом спрятать его в условленном месте, у автобусной остановки, под урной. Все это казалось Ильгет несерьезной детской игрой. В шпионов.

Разговаривать и встречаться с Арнисом было запрещено. Инструкции для следующего задания Ильгет нашла в том же условленном тайнике. На этот раз задача оказалась сложнее — добыть жидкость, в которой росли «глаза» этих самых биороботов, во втором Внутреннем цехе.

Ильгет разработала целый план, как добиться этого. К счастью, она продолжала общаться с Сайрой, работавшей в нужном месте. За обедом она заметила у Сайры несколько бородавок на руке и сказала:

— Между прочим, я слышала, что есть отличное средство от бородавок...

— Какое?

— Ты ведь работаешь там, где «глаза» выращивают? Ну или что-то похожее... так вот эта жидкость, в которой они растут — говорят, отлично действует...

— Откуда ты знаешь? — Сайра посмотрела на свои бородавки.

— Бабы в цеху говорили сегодня. Слушай, как бы достать, а?

— А у тебя разве есть бородавки?

— Ага. На ноге, — соврала Ильгет.

— Ну достать-то я могу... а это не вредно, как ты думаешь?

— Да не думаю, что вредно... во всяком случае, заколебали эти бородавки уже, хуже не будет. Вот только... если охрана заметит, что скажут.

— Ну, я потихоньку, не заметят...

Сайра и сама загорелась. На следующий день вынесла в столовую баночку с желтоватой жидкостью, таинственно, под столом передала Ильгет. В тот же вечер образец перекочевал в новый тайник — в подъезде, куда Ильгет зашла, якобы, поправить колготки.

Самое любопытное, что через два дня сияющая Сайра продемонстрировала Ильгет абсолютно чистое предплечье. Без всяких бородавок.

— Ты посмотри-ка, бабы-то не соврали! А у тебя как?

— Да, у меня тоже сошла, — Ильгет отвернулась, чтобы не расхохотаться.




Дома, бросив сумку в гардероб, Ильгет сразу проскользнула в ванную. Развернула записку, вынутую из тайника

"Информация под блок: через два месяца завершение операции. Спасибо за образец, он нам здорово пригодился. В течение месяца ты должна постараться перевестись в закладочный цех. Там хуже условия, но это нужно. Следующее — 14го, в воскресенье надо будет поехать в Тригону и передать нашему человеку пакет с деталями. Пакет ты найдешь в следующем тайнике: пустой почтовый ящик без номера в синем корпусе вашего квартала, А3. Предлог придумай сама. В Тригоне тебя встретят на вокзале, поезд в 13 ч., это наша женщина, у нее твое фото, она тебя узнает. Она высокая, худая, светловолосая. Пароль: вы хотите комнату снять? — ответ: меня интересуют только отдельные квартиры. Женщину зовут Иволга. Пакет ей передашь, когда доберетесь до дома, если все будет благополучно. В том же тайнике смотри инструкции начиная с 20го, если ты понадобишься раньше, я найду способ тебя известить.

Блок окончен.

Храни тебя Господь. До победы. А."

В конце был нарисован маленький силуэт ландера — условный значок, удостоверяющий, что текст принадлежит именно Арнису. Ильгет села на край ванны и сосредоточившись, стала повторять упражнения, чтобы «убрать» содержание письма под психоблокировку. Если, не дай Бог, Ильгет попадется, достаточно произнести фразу-сигнал, и содержание письма забудется навсегда. Минут через пять Ильгет удостоверилась, что блокировка удалась. В этот момент зазвонил телефон.

— Ильгет! Ты долго еще сидеть будешь? Тебя!

Кто бы это мог быть? Ильгет вскочила, недоумевая... ну вот, хотелось еще и помыться после работы. Мне же никто никогда не звонит. Арнис звонить не станет. А так — никому я не нужна... Ильгет подбежала к Пите и взяла у него трубку. Тут же все разъяснилось. Ильгет слегка напряглась, услышав голос мамы.

Все равно странно... мама никогда не звонит. Ждет, когда Ильгет сама соберется... а может, и не ждет.

— Привет! — голос мамы казался бодрым и молодым, — ну, как дела у тебя?

— Нормально, — сказала Ильгет, — работаю вот.

— А, ты все-таки нашла работу! И где же?

— Да на фабрике...ну а ты как? — быстро спросила Ильгет. Что-то не очень хотелось рассказывать о своей работе. Гордиться особенно нечем.

— У меня дела идут, — сказала мама с плохо скрываемой гордостью, — взяли в школу для одаренных детей. Теперь везде такие открывают. Ну, говорят, все-таки вы опытный педагог...

— Поздравляю, — сказала Ильгет. Действительно — за несколько лет до пенсии, это очень неплохо, что маме удалось так устроиться.

— Зарплата неплохая. Две тысячи, и это только начало, — поделилась мама, — ну а у тебя что?

— У меня все как обычно.

— Ребенка не завела еще?

— Нет, — Ильгет понизила голос.

— А с работой что?

— Да ничего. Просто на фабрике... надо же где-нибудь работать.

— Зря ты все-таки университет бросила, — упрекнула мама.

— Ну а как у тебя с личной жизнью? — Ильгет перевела разговор. Мама вздохнула.

— Да как... дядя Гент заходит иногда.

С Гентом Ильгет познакомилась, уже сама будучи замужем. Но по старой привычке мама своих ухажеров для Ильгет называла «дядями».

— Ты, Ильке, все-таки какая-то размазня. И ведь раньше ты такой не была! Вспомни, какая ты была собранная, целеустремленная, у тебя было столько увлечений... А что сейчас? Я в твоем возрасте уже добилась и квартиры, и содержала давно сама себя, и была хорошим специалистом. А ты что... никаких даже планов на жизнь, плывешь себе по течению...

— Ну почему, мам? Я коплю деньги, хочу в университет поступить.

— В твоем возрасте пора научиться реально смотреть на жизнь. Какой университет? Кому ты будешь нужна после университета? Тебе нужно приобрести нормальную специальность...

— Ладно, я подумаю, — выдавила Ильгет. Говорить совершенно не хотелось.

— Вот и бесплодие у тебя не случайно, — безжалостно продолжала мама, — у тебя ничего не получается, и тебе надо задуматься о своем характере... Это тебе знак свыше! Доченька, ты не обижайся, — сменила она тон, — я хочу тебе только добра.

— Ага, мам. Ну ладно... мне тут надо ужин готовить.

Ильгет распрощалась с матерью, положила трубку. Проскочила на кухню. Что бы приготовить сегодня? Побыстрее, попроще... макароны с сыром и яйцом. Ильгет поставила воду, начала у раковины оттирать грязную с позавчерашнего дня сковородку.

Устала... руки-ноги уже отваливаются после этой фабрики. Пите все-таки хорошо, сидит себе за компьютером, сегодня у него вообще домашний офис. В своем кабинете, захотел — сделал перерыв, захотел — пивка выпил. С другой стороны, меня тоже на эту работу никто силком не загонял, могла бы оставаться домохозяйкой. А так мучайся — на работе упахаешься, есть хочется, сил нет, а надо ужин готовить.

Ильгет высыпала в воду макароны



Надо еще измыслить предлог для перевода в закладочный цех. Там сейчас набирают новых работниц... хоть бы зарплата была выше, так нет — такая же. Можно подать заявление или просто пойти поговорить с мастером. Но вот чем я буду аргументировать это желание?

Сугубым интересом к процессу эмбрионального развития биороботов? Так этот интерес как раз очень подозрителен.

Ильгет вытащила из почтового ящика тяжелый картонный пакет. Детали... что еще за детали? Взрывное устройство, радио... оружие какое-нибудь. Ладно, не мое это дело. Про свое пребывание в этом подъезде Ильгет уже сочинила легенду: якобы зашла в гости к знакомой, но ошиблась дверью. Не ахти как хорошо, но ничего другого в голову не пришло.

Сердце стучало сильно и быстро. Ильгет едва сдерживалась, чтобы не начать выглядывать из-за угла и тревожно озираться. Спокойно, все совершенно спокойно. Пакет в сумке, его не видно. Выхожу из подъезда. Ну что за глупость, можно подумать, у входа рота мотоциклистов дежурит. Кому это надо меня выслеживать? Хотя всякое может быть... нет, это у меня уже паранойя.

Ильгет поймала себя на том, что происходящее все еще кажется ей забавной игрой. Какой-то пакет, билет на поезд, пароль-отзыв...

Смешно. Только вот следить могут на самом деле. Мало ли кто еще замешан во всем этом, мало ли какая информация окажется у СБ... или не СБ этим занимается — тогда кто, Народная Система? На самом деле в любой момент могут подойти, нацепят наручники, швырнут в машину. Ильгет это понимала, но как-то разумом, внутренне она никак не могла прочувствовать, что действия ее на самом деле серьезны. На самом деле — измена Родине. И кара будет соответствующей, если, конечно, поймают.



Ильгет взбежала по лестнице на шестой этаж. А ведь если подумать, я все-таки рада тому, как все изменилось. Разве сравнить тот кошмар, ту депрессию, в которую я была погружена два месяца назад — и теперешнее состояние готовности ко всему, и к смерти, и к победе, и страшное, огромное желание ЖИТЬ. Выжить. А пару месяцев назад готова была добровольно уйти из жизни, не понимала, зачем жить дальше.

Да просто чтобы жить. Глупость какая.

Впрочем, и перспективы есть. Если мы победим, все станет по-прежнему... будем жить как люди. Затмение это пройдет.

Может, даже Пита изменится. Ну да, у нас и раньше были сложные отношения, но так, как сейчас, все же не было.

Мы с ним когда-нибудь и на Квирин слетаем. Главное сейчас — выжить и победить.

Ильгет открыла дверь. Громкий жизнерадостный голос свекрови резал слух.

— Главное, посмотри, как это будет хорошо, обивка с такими цветочками! А этот ваш уголок давно пора выбросить! Такому место только на помойке...

Ильгет сделала пару глубоких вдохов и выдохов. Приласкала Норку, бешено вертящую хвостом.

Она догадывалась, о чем шла речь. Свекровь уже месяц вела планомерное наступление на их мягкую мебель. Уголок, купленный четыре года назад, почти без единого изъяна, был объявлен безнадежным старьем, а взамен мамочка пыталась всучить детям какой-то супердешевый (всего лишь месячный заработок Ильгет) и очень красивый гарнитур с цветочками, который продавала ее знакомая (и никак не могла продать). Пита, как всегда, мычал что-то — да, мама, да... и по обыкновению просто оттягивал момент покупки нового уголка, хотя потом за глаза ворчал на мать. Ильгет никто не спрашивал.

Она скинула куртку, поставила сапожки в гардероб. Туда же аккуратно убрала сумку с таинственным пакетом. Вошла в комнату. Норка почапала за ней.

— А, Ильгет! Ну, доченька, вот посмотри, — свекровь совала ей под нос фотографию гарнитура, призывая ее, как обычно, в союзницы, — ну скажи свое слово: ведь этот уголок вам гораздо больше подходит? Ведь правда?

— Нет, — сказала Ильгет. Глаза свекрови в буквальном смысле слова вылезли на лоб. Она осеклась, не зная, что сказать. Ильгет развила свою мысль.

— Нам этот уголок не нравится. Да и старый еще очень даже ничего, по-моему, он чистый, зачем его менять? Только деньги тратить. Но даже если мы захотим его менять, то сами что-нибудь выберем. Спасибо за заботу, не надо.

— А... — протянула свекровь, вмиг потемнев лицом, — Ну ладно... не надо — значит не надо...

Она вышла в коридор. Пита побежал за ней — подавать пальто и прощаться. Ильгет плюхнулась на охаянный диван, бессильно уронив руки. Норка подошла, положила ей на колени голову.

Из коридора доносилось глухое ворчание.

— У вас еще и собака на диване лежит. Ну разве нормальная женщина, хозяйка допустит, чтобы собака диваны портила?

Пита проводил мать, хлопнула дверь. Вернулся в комнату. Посмотрел на Ильгет недовольно.

— Что, обязательно надо было скандал устраивать?

— Какой скандал? — удивилась Ильгет, — по-моему, я просто высказала свое мнение. Я не имею права на свое мнение? Даже по поводу нашей же мебели?

— О Господи! — простонал Пита, — ты что, не понимаешь? Она теперь будет полгода мне этот уголок припоминать!

— Так что — дешевле было бы его поменять, как она хочет? Ты же сам не хотел, ну Пита! Ты же не хотел этот новый уголок!

Пита стоял в любимой позе — уткнувшись головой в стенку, с видом смертельно больного и уставшего человека.

— Пита, давай не будем, — сказала Ильгет спокойно, — ты сам понимаешь, что мы слишком много уступаем. Во всем. У тебя самого нет никакой собственной воли, никаких желаний, ты во всем только слушаешься маму.

— А я что, должен слушаться тебя?

— Но Пита... почему? Ты же сам не хотел этот уголок, разве не так?

— Почему ты надо мной издеваешься? — риторически вопросил Пита.

— Я? Издеваюсь? — Ильгет внутренне напряглась. Обычно вслед за этим вопросом следовала жуткая истерика. Иногда сопровождающаяся рукоприкладством. К счастью редко... И потом все же следовали извинения.

— Я больше не могу, — трагические нотки в голосе Питы нарастали, — я работаю, как вол, чтобы удовлетворить вас всех! И маму с ее проектами! И тебя! А ты еще устраиваешь мне такие сцены! Неужели так трудно сохранить с мамой хорошие отношения?

— Но какой ценой? — спросила Ильгет. Пита торжествующе указал на нее пальцем.

— Вот ты сама точно такая же, как мама! Ты всегда ее осуждаешь, а посмотри на себя! Тебя интересуют эти тряпки, эта мебель!

— Меня интересует моя жизнь, — спокойно сказала Ильгет, — и в частности, мебель тоже. Это моя квартира, и здесь я хочу жить так, как мне нравится.

— Вот! Как тебе нравится! А обо мне ты подумала?!

— А что, ты в таком восторге от гарнитура с цветочками?

— Да мне плевать на этот гарнитур! — заревел Пита, — плевать, ты понимаешь? Я хочу спокойно жить! Спокойно! А вы мне не даете!

Ильгет поняла, что дело плохо. Муж уже завелся. В таких ситуациях она никогда не знала, как отвечать, что сделать...

— Ну ладно, Пита, ты успокойся...

— Я должен успокоиться? — голос Питы сел. Глаза его наливались кровью, — зачем ты все это говоришь?! — заорал он.

— Что — это? — успела еще спросить Ильгет. Муж вдруг оказался рядом и мощными ручищами схватил ее за горло. Рывком поднял, дернул к себе и начал бить головой о стену, одновременно пытаясь задушить. Ильгет задергалась в тщетных попытках освободиться. Пита дико кричал:

— Зачем ты это сказала?! Зачем?! Отвечай сейчас же! Или я тебя убью!

Наконец запал ярости прошел, он выпустил Ильгет, тяжело дыша. Плача, она стала поправлять волосы

Пита стоял рядом, красный от натуги, дышащий как паровоз, злой, как зверь, но уже начинающий сожалеть о своем поступке...

— Больной, — сказала Ильгет, отходя подальше. Села в кресло, свернулась клубочком.

— Вот ты опять начинаешь! — Пита оказался рядом с ней, — за что ты меня оскорбляешь?

— Как я тебя оскорбила?

— Ты сказала, что я больной. Значит, ты меня считаешь сумасшедшим?

— Нет, не считаю.

— Тогда почему я больной?!

Лицо мужа опять стало наливаться кровью. Ильгет предусмотрительно отодвинулась.

— Пита, ты сегодня меня оставишь в покое? Или мне полицию вызывать?

— Давай! — закричал муж, — давай, вызывай, — он принес телефонную трубку и стал настойчиво впихивать ее Ильгет. Он даже сделал вид, что набирает номер, — сейчас позвоним в полицию! Пусть меня в тюрьму забирают... вот на это ты способна... сука!

Ильгет охнула. Так он ее еще не называл.

Это уже что-то новенькое.

— Пита, — сказала она мягко, хотя внутри все клокотало от унижения, — ну подумай сам. Неужели вот сейчас ты вел себя адекватно? Ну мы всегда с тобой ругались, но ведь такого же не было!

— Так и ты меня так не доводила!

— То есть ты считаешь, что во всем виновата я?

— А кто виноват, по-твоему? — с иронией спросил Пита, — кто надо мной издевается весь вечер?

Ильгет вдруг захотелось расхохотаться. Кажется, тоже истерика пробивается... ужас какой-то, ужас, сюр, бред... Да ведь он действительно больной! Ведь ни малейшего следа логики нет в его поведении. А я-то еще пытаюсь с ним говорить разумно, серьезно! Сейчас главное — его успокоить.

— Пита, — сказала Ильгет, — давай успокоимся. Может, тебе чайку заварить успокоительного? Ты понервничал...

— Ты сама-то на себя в зеркало посмотри!

— Ну конечно, я тоже выпью... я тоже нервничаю.



На следующий день, стоя на перроне, Ильгет все вспоминала жуткую сцену. И не менее жуткий секс, последовавший за ней... ночью. Так всегда. Ильгет не посмела отказаться, потому что ночные истерики Питы были обычно еще страшнее, да и все равно он добьется своего, хоть под утро.

Почему так получается?

В общем-то, зачатки всего этого были в Пите и раньше. И никогда мне с ним не было хорошо в постели. Он очень много требовал, слишком много... И ругались тоже. НО ВЕДЬ НЕ ТАК! Потому что я впервые решилась возразить свекрови? Да, это тоже повлияло — но ведь мы и до того ругались так же, и месяц назад, и полгода назад...

Нет, это все то же дикое, ненормальное, что охватило сейчас всю страну. Вон мать под фонарем, выкатив глаза, орет на ребенка. Что это — нормально? Аж слюна брызжет. Откуда столько злости в людях стало?

Ильгет ощущала безмерную усталость. И внутреннюю опустошенность. Будто страшная болезнь грызла ее внутренности, не давала разогнуться, давила на плечи свинцом.

Может быть, она все-таки сама виновата? Да, ей казалось, что она защищает точку зрения Питы. Раньше она вообще ничего и никогда не возражала, а тут... нахальство появилось. Но наверное, она не права. Да, Пита не хочет этот уголок, но он хочет слушаться маму. Это его воля. Значит, Ильгет тоже должна слушаться маму Питы. Видимо, так.

Не надо было его провоцировать. Хотя она на самом деле просто растерялась, когда поняла, что он психует. Не знала, что отвечать, что говорить.

Может быть, все это — расплата за то, что в последнее время она совсем забросила церковь. Да что там говорить, и дома-то почти не молится.

Да, наверное, она была неправа. Но раскаяния Ильгет не чувствовала — может, потому, что все последующее казалось ей слишком уж неадекватной расплатой за такую неправоту. За что ей — такое?

Да нет, не надо думать в таких категориях. Пита болен, это же очевидно. Предложить ему полечиться? Но он наверняка разъярится сразу.

Господи, если дальше такое будет продолжаться, я этого не выдержу, подумала Ильгет. Я сбегу от него. Лучше совсем одной жить, чем такое. Да мне, вдруг с просветляющей откровенностью подумала Ильгет, и вообще лучше бы было оставаться одной. Да, с Питой иногда бывало хорошо... мы гуляли... ужинали вместе. Да. Но если бы я жила одна, пусть в одиночестве, пожалуй, я была бы счастливее.

Но ведь не только обо мне речь. У нас семья. Другой не будет. Семья — это задача, данная Богом. Если уж ты не можешь ее сохранить и улучшить, то что ты вообще можешь? И до сих пор ведь все было нормально! Но сейчас стало просто невыносимо.


Подошел поезд, электричка. Ильгет смешалась с толпой, людской поток внес ее в двери.

Она с детства любила поезда. Место оказалось свободное у окна, и это особенно здорово, ехать и смотреть на крутящиеся за стеклом поля, на ленту лесопосадок, домики, людей... Что-то лязгнуло в тамбуре. Перрон медленно поехал назад. И этот особенный поездной запах, железа, искусственной кожи, странной затхлости... Ильгет поправила сумку под ногами. Пакет бы довезти.

В общем-то, ничего сложного. На вокзале встретят. Пароль, отзыв. Дома передать пакет. Не должно ничего случиться.

В конце вагона зазвенела гитара. Пел какой-то паренек. Один. Ильгет захотелось сесть к нему поближе, но жаль расставаться с местом — еще займет кто-нибудь, вот и будешь торчать среди вагона.

Голос едва пробивался сквозь громкий перестук колес.


Ночь закрыла глаза.

Ночь темна, как беда.

На ладонях земли

Тихо спят города.


Странная песня. Тревожная. И тоже нетипично — раньше бы орали веселой компанией «Корсара» или «Эх, да на пригорке!» А тут — одинокий голос. Справа обсуждают биржевые новости, слева — какое-то строительство. Почти и не разобрать песни.


Но звезда высока.

Посмотри, посмотри:

Все дороги во тьме,

А звезда все горит!


Все дороги во тьме, подумала Ильгет. Все дороги. Ее вдруг охватил страх — а не подозревает ли что-нибудь Пита? В общем-то, ему два и два сложить. Ведь и тогда она еле-еле смогла объяснить, что от нее нужно было квиринским спасателям. И теперь наплела какую-то ерунду про одноклассницу, объявившуюся в Тригоне (а почему одноклассница не позвонила?) Пита хотел с ней поехать, и даже, вроде, обиделся, что она его не позвала... плевать. Главное, чтобы ничего не заподозрил. Нет, он все-таки не подлец, чтобы пойти доносить, но...


Все дороги во тьме,

Миллионы дорог

Словно змеи, сплелись

В узловатый клубок...


Парень допел песню и замолчал. Какой-то галдеж раздавался в том углу... а, контроль. Только это ведь не обычный контроль... Ильгет почувствовала, как спина взмокла — в одно мгновение.

Народная Система. Просто проверяют документы. Теперь положено в поездах возить с собой документы. Ильгет вытащила билет, удостоверение личности... А что, если не просто проверяют?

Господи, страшно-то как! Ильгет почти ничего не видела перед собой, все заволокла белесая пелена. Сердце бешено билось.

— Ваше удостоверение, пожалуйста...

Ильгет, не видя, молча протянула корочки контролеру. Или кто это... полицейский... вроде не в форме. Кто это?!

Прошло несколько секунд, длинных, как часы.

— Пожалуйста.

Вернул... Пальцы Ильгет дрожали. Она засунула корочки в потайной карман. Господи, ну и трусиха...




Ильгет стояла, озираясь, на перроне. Вроде никого нет похожего... Высокая худая светловолосая женщина. По описанию — прямо модель, длинноногая блондинка. Ну и где она?

— Вы комнату хотите снять?

Ильгет едва не подскочила. Обернулась, хватая ртом воздух. Да, ничего не скажешь — высокая, худая, светловолосая. Правда, больше тут подошли бы слова — длинная, тощая, белобрысая. Очень спортивная, ловкая девица, возраст неясен, движения — ловкие, скрадывающие, как у кошки. Одета непритязательно, по-туристски — куртка-штормовка, лыжные штаны. Тонкий нос горбиком, лицо бледное, неяркое.

— Я... интересуюсь... только отдельные квартиры, — промямлила Ильгет. Неправильно... но повторять правильно было бы как-то нелепо. Блондинка сказала, понизив голос:

— Ильгет.

— Да... а вы... Иволга.

— Правильно. Пошли?

Спустились, похрустывая свежевыпавшим снежком, к переходу. Иволга замахала рукой ближайшему такси. Ничего себе, шик, подумала Ильгет. А как это с конспирацией согласуется?

Через четверть часа они уже стояли у дверей квартиры, которую Иволга отпирала своим ключом. За дверью слышался нетерпеливый цокот когтей и фырканье. Иволга открыла. Увидев собаку, Ильгет ахнула.

Большой белый пудель. Великолепный кобель. Стрижен коротко, но профессионально. Похож на ту собаку спасателей.

— Вот это да, — Ильгет погладила ластящегося к ней пса, — а у меня точно такая же... только девочка. И серебристая.

— Ну, у нас таких много, — улыбнулась Иволга и добавила негромко, — отличный рабочий пес.

Да ведь он ей, наверное, и правда нужен для работы. Если она с Квирина, подумала Ильгет. Зачем бы она просто так потащила сюда собаку?

А она, наверное, с Квирина... нездешняя какая-то. И как они рискуют работать здесь — что она, что Арнис? Ведь у них же на лице написано, что не отсюда они.

Девушки разделись, прошли в комнату. Ильгет сразу отдала Иволге пакет, и теперь сидела, осматриваясь. Квартирка ей понравилась. Явно меблирашка, Иволга, наверное, ее сняла на время. Но здесь уже царил какой-то особый, полубардачный уют — горит монитор, вещи кое-где разбросаны, на столе недопитый кофе и тарелка с огрызками, на стене — красивый стереоснимок, дети и собаки... Трое маленьких детей, два мальчика и девочка, все белобрысые, все чем-то похожи на Иволгу, и несколько белых и черных больших пуделей с бритыми добродушными мордами.

Иволга тщательно изучила содержимое пакета и понесла его куда-то в кухню. Видимо, прятать. Ильгет не двигалась с места. Меньше знаешь — лучше спишь. Хотя какая это тайна... но все равно.

— Иди сюда, — крикнула Иволга с кухни, — пожрать-то надо, как считаешь?

— Ага, — откликнулась Ильгет, — только руки помою.

После поезда осталось ощущение какой-то грязи. Да так оно, собственно, и есть, в поездах всегда грязновато.

Ильгет улыбалась, моя руки в маленькой ванной комнате. Утренняя тоска прошла, как рукой сняло. Как-то очень у Иволги было спокойно, уютно... Как будто домой пришла. В настоящий свой дом. Чушь, не мой ведь это дом. Это Иволга здесь все создала. А я... я не могу создать уюта в своем доме. Плохая хозяйка.

И почему так легко с Иволгой? Как будто сто лет ее знаешь... Ведь еще и не говорили, обмолвились несколькими словами — и уже ясно, что Иволга — свой человек, хороший, и уходить не хочется. И мы точно подружимся! Хотя она и старше, и дети на снимке, наверное, ее. Наверное, все это просто потому, что мы с ней... ну как бы это сказать — словом, товарищи. В одной войне участвуем.



— А ты с Квирина? — спросила Ильгет, зачерпывая очень вкусный, но очень горячий суп, поправилась тут же, — если это нельзя, то не говори...

Иволга улыбнулась.

— Да... то есть нет. Я сейчас на Квирине живу, а вообще-то я из другого мира. С Терры.

Глаза Ильгет расширились.

— С самой Терры?

— Да, а ты разве о ней слышала? Вроде такое захолустье... на вашу Ярну очень похоже, но там вообще никто ничего не слышал о других цивилизациях. Они до сих пор думают, что одни в космосе... Вот сагоны их посещают иногда.

— Но это же Терра, — сказала Ильгет, — Прародина, мир, где воплотился Сын Божий!

— А, так ты тоже в церкви... ну все понятно. Тьфу, надо было суп остудить сначала. Это называется — борщ, у нас так готовят. На Терре.

Ильгет задумалась.

— А у вас на Терре есть христианская церковь?

— Конечно есть, да еще несколько... ну в смысле, разные конфессии, понимаешь, что это такое? И вообще она у нас прямо скажем, кардинальную роль в истории сыграла.

— Но терране никак не контактируют с космосом, живут в полной изоляции...

— Ты сейчас умрешь, Ильгет! Они пока добрались только до орбиты своей собственной планеты, пару раз слетали на спутник планеты и с гордостью называют это космическими полетами. У них только последних два века технологический рывок начался, НТП так называемый...

— Слушай, — сказала Ильгет озадаченно, — а как же тогда получилось, что христианство с Терры распространилось на всю Галактику? И даже вот до нас дошло? И потом, ведь Терра — прародина, они что, потом одичали?

Иволга пожала плечами.

— Да, похоже... расселение произошло около 15 тысяч лет назад. Потом терранская цивилизация... там бедствие стихийное было какое-то. В общем, они заново начали. А как христианство распространилось — люди с других-то миров многократно бывали на Терре. На Эдоли народ был шустрый, пассионарный, они побывали на Терре, привезли оттуда святого Квиринуса, проповедника, ну и других, наверное, еще... А эта эдолийская империя ведь и стала главной основательницей Квирина. На Квирине есть даже специальная Терранская комиссия, я, к примеру, в ней состою. Мы изучаем тамошнюю культуру и все такое.

Иволга убрала тарелки, поставила вазочку с явно самодельным печеньем.

— Люблю готовить, — сказала она, — на Квирине этим уже почти никто не занимается, так, в качестве хобби...

— А, у вас эти... кухонные машины.

— Да, коквинеры. Все автоматизировано. Но ведь есть что-то в том, чтобы касаться продуктов руками, разминать тесто, сыпать специи, вдыхать эти запахи, верно? Я на Терре с детства привыкла... иной раз балуюсь. Муж ценит.

— А дети там, на снимке — твои?

— Да, трое у меня. Люку уже семь, Дэну пять, и девочке — Эрике — три. Сейчас они с отцом остались. Он не летает в последние годы. В науку ушел. А я вот... А ты ведь тоже замужем?

— Арнис говорил? Да, я замужем. Но детей нет. Не получилось...

Иволга посмотрела на нее с сочувствием.

— Попробуй печенье, это называется «лахундрики». У вас продукты тоже очень похожи на терранские... вкусно, честное слово!

— Ого! Это с творогом? Рецепт дашь?

— Обязательно.

Ильгет вдруг подумала, что вот ей так уютно, хорошо здесь... остаться бы с Иволгой. Побродить по Тригоне, здесь развалины старого замка есть, и собор хороший, древний... Вечером посидеть, попеть под гитару — инструмент вон в углу комнаты стоит. Но не за этим же она здесь...

А жаль. Ильгет почему-то казалось, что не кончится все это добром. Смертью кончится... так и не успеешь подружиться с Иволгой.

— Слушай, я не знаю, когда мне домой-то лучше ехать.

— Ты с какой легендой здесь?

— Ну якобы ты — моя одноклассница, это я мужу сказала. Сказала, что вернусь до ночи, а если заночую — то позвоню.

— Езжай лучше сегодня, — решила Иволга, — по легенде... ну часов в шесть я тебя провожу на поезд.

Она улыбнулась.

— Ничего, вот после победы... на Квирине будешь, я тебя в гости приглашу. Обязательно! Мы обязательно потом будем встречаться. Увидишь, какой у меня дом! Я сама проектировала. И собак моих увидишь. Я ведь одно время не хотела летать больше, завела питомник, у меня и сейчас пять собак. Зевса я взяла, потому что он в самой лучшей форме...

Иволга потрепала по загривку пуделя, лежащего у ее ног.

— У нас считается, что это чисто декоративная порода, — заметила Ильгет, — хотя я свою тоже дрессировала, она даже след хорошо берет.

— Даже! — фыркнула Иволга, — даже обычный пудель — одна из лучших собак в смысле пригодности к обучению, сообразительности, послушания. А наши-то генетически изменены, Зевс может взять след десятидневной давности... знаешь, до сих пор не изобрели машин, способных сравниться с носом такой собаки. А то, что они еще и красивые... ну так это же плюс.



Допили чай, убрали посуду, перешли в гостиную. Ильгет подошла к книжному шкафу, стала разглядывать корешки.

— Я и сама почти ничего здесь не читала, — сказала Иволга, — я ведь здесь живу совсем недавно. Слушай, мне почему-то кажется, что ты на гитаре играешь.

Ильгет повернулась к ней, улыбнулась застенчиво.

— Немного. Давай?

Иволга взяла инструмент. Коснулась струн... играла она довольно-таки профессионально.

— Я тебе спою терранскую песню... в молодости мне очень нравилась. А на Квирине уже сделали ее перевод на линкос, ну и я потом сама немного побаловалась и перевела уже на лонгинский... Я ведь лонгинский уже давно выучила.


В сети связок (2)

В горле комом теснится крик,

Но настала пора,

И тут уж кричи, не кричи.

Лишь потом

Кто-то долго не сможет забыть,

Как, шатаясь, бойцы

Об траву вытирали мечи.



Низкий глуховатый голос Иволги, казалось, касался самого сердца, самого донышка. Ильгет замерла, вцепившись пальцами в спинку стула.



И как хлопало крыльями

Черное племя ворон,

Как смеялось небо,

А потом прикусило язык.

И дрожала рука

У того, кто остался жив,

И внезапно в вечность

Вдруг превратился миг.

И горел

Погребальным костром закат,

И волками смотрели

Звезды из облаков.

Как, раскинув руки,

Лежали ушедшие в ночь,

И как спали вповалку

Живые, не видя снов...

А «жизнь» — только слово,

Есть лишь любовь и есть смерть...

Эй! А кто будет петь,

Если все будут спать?

Смерть стоит того, чтобы жить,

А любовь стоит того, чтобы ждать...


— Повтори еще раз, — попросила Ильгет. Иволга неуверенно как-то улыбнулась, откинула пряди со лба. И стала петь снова.


Смерть стоит того, чтобы жить.

А любовь стоит того, чтобы ждать...



И странное дело, под эту песню, казалось бы, совсем не о том — очень захотелось Ильгет поговорить об Арнисе. И когда Иволга во второй раз закончила петь, Ильгет уже не могла удержаться и спросила, без всякой видимой связи с только что прослушанным.

— А ты Арниса давно знаешь?

Иволга скользнула по ней взглядом — вроде бы, сочувствующим.

— Нет, не очень давно.

— Если это секрет, то, конечно...

Иволга улыбнулась слегка печально.

— Ох ты, юный конспиратор. Ты знаешь меня, знаешь его, все это у тебя под блоком, так что... все остальное уже без разницы. Нет, я его знаю года три. А вот про тебя он рассказывал, ну, после того ранения. Так это, значит, ты и была

— Я и была.

Иволга задумалась.

— Арнис — хороший парень. Отличный ско. Летает уже давно, ну ему ведь двадцать шесть... Вообще известен в СКОНе, пару раз в «Вестнике» про него писали. Жены, если тебе интересно, у него не было. Была невеста. Она погибла. Они еще были молодые совсем. У нас, знаешь, бывает всякое... ну не повезло человеку. С тех пор, сколько я знаю, Арнис живет анахоретом... ну и потом он ведь тоже христианин, трали-вали, ему надо, чтобы все всерьез. Ты знаешь, Иль, мне кажется... — Иволга умолкла.

— Что?

— Да просто он про тебя ТАК рассказывал. Ну там, на Квирине. Что такая, мол, девушка, ну прямо такая... Мне кажется, что он к тебе явно неравнодушен.

Ильгет онемела. Странно... почему же она ни разу не подумала об этом?

— Ты про что? — выдавила она наконец, — мы с ним вроде просто хорошие друзья... Да я ведь замужем, Иволга!

Квиринка пожала плечами.

— Знаешь, муж, конечно, мужем, но... ну, я человек свободных взглядов. Я в общем-то, тоже познакомилась с моим мужем, когда он был женат на другой. Так получилось. В жизни всякое бывает, Ильгет...

— Нет! — вскрикнула она. Иволга покачала головой, коснулась ее руки.

— Ладно, ладно, Иль, — сказала она, — я не всерьез. Не обращай внимания. Как Бог даст, так и будет.

Ильгет чувствовала какое-то странное отвращение. Не надо было говорить об этом! Совсем не надо. Лучше бы Иволга рассказала просто об Арнисе, о том, какой он человек, за что прославился в СКОНе, что вообще любит, чем увлекается, о его родителях...

Не надо так. Пошлость это. Не хочу. Ничего не хочу. Гадость! Господи, и ведь подумать даже не могла... Почему я такая дура? Но ведь и он — он вел себя просто как друг?

И этот разговор — он лишний.

Наверное, все это отразилось на лице Ильгет, Иволга поспешно сунула ей в руки гитару.

— Ладно, забудь, не обращай внимания. Лучше спой, твоя очередь.

— Я спою... это на стихи моего любимого поэта, Мэйлора. Только я играю плохо...

— Это неважно.

Ильгет тихонько запела.


От кирпичной стены

И от желтой травы,

От закатных полос,

От густой синевы

Сделай шаг, сделай шаг

В темный круг, в темный лес,

В бледно-призрачный сад,

Слышишь, листья шуршат,

Слышишь листья шуршат

Под ногами, как дни?

Так уходит трава

Из-под ног, из-под ног,

Остаются одни

Те, кто жил, те, кто смог.

А от беленных стен

И от груд кирпича,

И от запаха хлеба,

И от желтых цветов,

И от солнечных рощ -

Уходи, уходи.

Ты не здесь, ты не свой,

Ты не сможешь, ты враг.

Белый свет, желтый цвет

Синим облаком дни.

Там не так, все не так.

Только где твоя власть? Только кто командир?

Слышишь, двери скрипят:

Сделай шаг, сделай шаг!

Слышишь, камнем в стекло:

Уходи, уходи.



Больше они об Арнисе не говорили. К вечеру Иволга проводила гостью на вокзал. Ильгет уже ощущала себя самой близкой и давней подругой квиринки.

И нисколько не было ощущения опасности... так, будто и вправду она приехала всего лишь погостить, будто пароль и переданный пакет просто не существовали — да Ильгет и не знала, что в пакете, зачем это нужно.

Просто так — прошлись по заснеженной темной улице, снежок еще шел и кружился, мелькал в светлых кругах фонарей. Народу даже у вокзала было немного. Миновали большой рекламный плакат, призывающий покупать какие-то сигареты. Постояли на перроне, болтая о том, о сем. Подошел, лязгая и громыхая, древний состав, выкрашенный в бледно-зеленое. И тогда Иволга протянула гостье длинную, костлявую руку без перчатки, чуть замерзшую, как-то сиротливо высунутую из рукава штормовки.

— Ну пока, Ильгет... еще увидимся.

Ильгет посмотрела в лицо квиринки. И в светло-серых глазах увидела промельк тоски и тревоги. И один только этот промельк напомнил ей о войне.

— Пока.

— Будь осторожнее, — сказала Иволга, помедлив, — хочу еще с тобой встретиться. Поняла?

— Ага. И ты тоже.

Ильгет вскочила на подножку вагона, помахала Иволге рукой. Потом еще раз, уже из салона. Поезд медленно тронулся и застучал по шпалам, набирая ход.






Вскоре Ильгет удалось перевестись в закладочный цех. Это была довольно сложная операция.

В закладочном цехе работали в другом режиме: по восемь часов, но только четыре дня в неделю. Вроде бы мало, но условия работы были такими, что — и этого казалось много. Режим работы Ильгет и решила сделать отправной точкой своей просьбы. С мастером она говорила, жалуясь на мужа — якобы тот требует обязательного присутствия жены по вечерам, готового ужина и так далее (в каком-то смысле это было правдой, Пита уже ворчал по поводу того, что приходя с работы, не всегда обнаруживает дома жену и ужин). Мастер обещала помочь, и уже через неделю Ильгет перевели в закладочный цех.

Условия там и вправду были аховые. Работали одни заключенные, большинство из них — мужчины, да и те — из колонии строгого режима, как поняла Ильгет. Ее, правда, поставили на конвейер вместе с женщинами, и тут продолжался все тот же мат, все те же дикие разговоры о пьянках и драках, иногда и сами драки... Тетки здесь работали еще более отпетые, одна из них, к примеру — бывшая содержательница подпольного дома терпимости, где работали малолетние проститутки, что в Лонгине пока еще запрещено.

Но Ильгет мало обращала внимания на женщин, особенно к концу смены. Впрочем, и они после обеда уже замолкали. Слишком уж тяжело. Конвейер полз быстро, закладывать зародыши нужно было в скоростном темпе, а температура в цехе стояла под семьдесят градусов, как в бане. Пот лился с работающих градом.

Единственное утешение — скоро весь этот цех, видимо, взлетит на воздух. Из первого разговора с Арнисом Ильгет поняла, что группа готовится взорвать фабрику, это их пока что основная задача. Дэггеры — основное и лучшее сагонское оружие... Наверняка были и еще какие-то группы, и другие задачи перед ними стояли, но Ильгет этого знать не полагалось.



Удивительно, но сейчас она как-то легко относилась ко всему. Проклятая парилка — ну и плевать. Муж возмущается — ее это нисколько не задевало. Она старалась успокоить его гнев двумя-тремя фразами, иногда это не получалось, но все равно до глубины души ссоры ее не трогали, как раньше.

Ничто больше не имело значения. Только Арнис. Только работа. Ильгет предпочла забыть слова Иволги, во всяком случае, у нее точно не возникало никаких грешных мыслей по отношению к квиринцу. Иногда она встречала Арниса на территории фабрики, в черной форме и пилотке, и все, что допускалось — незаметно для окружающих обменяться с ним взглядами. Как-то раз Арнис конвоировал к боковым зданиям одного из мужчин-заключенных. Ильгет увидела его издалека и долго смотрела, прежде чем он почувствовал ее взгляд, поднял глаза... Целую секунду Арнис смотрел на нее. Прошел мимо. Ильгет остановилась. Поглядела вслед. В этот момент заключенный вывернулся и дернулся было бежать. Здоровенный мужик, между прочим, крупнее Арниса. И без наручников. Бывший ско схватил своего подопечного за кисть и очень быстро вывернул ему руку, пара ударов, и зек лежал на земле. Ильгет опомнилась и пошла дальше.

У Арниса работка тоже веселая... не позавидуешь.

Плевать. На все. Скоро что-то произойдет. Что-то страшное. Но страшное это принесет наконец освобождение от всего... пусть даже смерть. Ильгет ощущала почти постоянное возбуждение, приподнятость. Иногда думалось, что вот скоро смерть, а она еще ведь ничего в жизни не успела, глупо так жизнь прошла. Все, что останется от Ильгет — несколько стихотворений, незаконченный роман, десяток рассказов, да и то все — так, баловство, графоманство. И не прочитает их никто. Ни карьеры она не сделала, ничего полезного для людей. И ребенка не родила.

Но думалось о смерти как-то абстрактно. Ильгет когда-то боялась умереть, мама в детстве объясняла ей, что там ничего нет, одна лишь черная пустота, вечный сон. Как это — вечный? Как это — больше никогда, никогда не существовать?! И даже уверовав в Христа, Ильгет не до конца изжила этот страх... иногда возвращались сомнения — все же вдруг там ничего нет?

Но теперь этих сомнений не было. Ильгет не знала, что там. Но и страха не было, нисколько. Так, абстрактные размышления. Ильгет понимала, что когда придет момент, она очень даже испугается, она вовсе не смелая по натуре. Но сейчас пока она не боялась. Может быть, даже наоборот хотела приблизить этот момент, сократить ожидание.

Да и чего ждать? Будет взрыв... выстрел... мгновенная ошеломляющая боль — и ничто? Ильгет толком не представляла, что будет.

Несколько раз она выполняла поручения Арниса, неизменно добавлявшего в конце письма: храни тебя Господь! До победы. Ходила по каким-то адресам, передавала вещи... что все это значило — неизвестно, да Ильгет и не стремилась узнать. Зачем-то все это, видимо, было нужно.

Близился Новый Год.




В последнем письме был указан очередной тайник — в автобусном депо. Якобы по рассеянности заснуть и доехать до последней остановки. Там разыграть сцену: простите, куда я попала? И уже на выходе из депо, под урной, якобы поскользнувшись и упав, достать рулончик с запиской.

Ильгет прокляла все на свете, особенно пока добиралась из депо домой. Автобусы шли переполненные, мороз, давка, на остановках стоять почти невозможно. Ильгет приплясывала от дикого холода. А карман грел маленький желтый пенал.

Ильгет раскрыла записку уже дома.

Арнис благодарил за последнее выполненное поручение. И давал новое — получить от такого-то человека взрывное устройство. Установить под конвейером, желательно, ближе к началу. Сигнал на взрыв будет дан, когда придет время...

«Это самое опасное из всего, что тебе приходилось делать, — писал Арнис, — я буду молиться за тебя».

Все. Сердце застучало, словно часы последнего отсчета. Скоро начнется. Скоро...



На следующий день Ильгет установила мину, получив ее с утра на остановке от незнакомого парня. Действительно, совершенно незаметное устройство. И пронести его оказалось легко. И прилепить снизу на магнит — ничего сложного. Темная, в цвет конвейера шайба, к тому же очень похожие шайбы и так были наляпаны снизу — там и сям, неизвестно, какую функцию они выполняли. Отличить мину от других деталей конвейера было невозможно. К тому же если еще и не знать, что она там установлена. Никакая профилактика и ремонт были не страшны — кто будет проверять эти штуки на наружной оболочке...

Ильгет кожей ощущала эту мину, быстро работая на ползущей ленте — закладывая в черные слизистые зевы беловатые зародыши, придерживая их щипцами. Интересные все-таки у сагонов технологии... такие суперразвитые, автоматизировать это до сих пор не смогли. Или не догадались. А может быть, рабский труд выгоднее. Или, например, для роста этих зародышей требуется человеческое тепло.

Ильгет переминалась с ноги на ногу и вдруг подпрыгнула — наступила нечаянно на кого-то. Обернулась.

Ее соседку звали Жеррис, высохшая, морщинистая, тертая жизнью баба, лет под сорок, старательно молодящаяся... Голос у Жеррис был резкий, пронзительный, напоминающий Ильгет свекровь. По каким-то намекам было ясно, что сидит она за убийство, и не за одно.

Женщина была явно рада развлечению.

— Простите, — пролепетала Ильгет машинально.

— Ты че,..., не видишь, куда ноги свои ставишь?

— Извини, — сказала Ильгет погромче, — не заметила.

Ей и в самом деле было стыдно.

—  — Еще она будет извиняться! Че целку с себя корчишь? — Жеррис разразилась потоком нецензурных слов, ее, видимо, понесло. Ильгет отвернулась и стремительно нагнала темп, а то пара «матриц» (так назывались эти черные карманы) уже уехала без начинки.

— Ты смотри на меня, тварь, когда с тобой разговаривают! — Жеррис схватила ее за плечо и развернула.

— Ну-ка без рук, — угрюмо сказала Ильгет, — сейчас охрану позову.

— О! Смотрите-ка на нее! А может, ты стукачка, а? Девки, стукачка!

Женщины загалдели. Ильгет с ненавистью посмотрела на Жеррис. Вот сказать бы ей... да воспитание не позволяет. Сейчас Ильгет остро жалела о своем воспитании, даже выругаться как следует, и то не умеешь...

Да уж. Солдат Вселенной в мировой войне добра и зла.


Ничего они мне не сделают, успокаивала себя Ильгет, равномерно работая. В первые дни поясница просто отваливалась, а сейчас уже привыкла. Ничего... буду держаться поближе к охране. Ну пустят слух, что я стукачка — так это их дела, меня это не касается. Мне с ними в одной камере не спать, слава Богу.

А через месяц штуковина там, под конвейером, рванет...

Ильгет даже остановилась на пару секунд. Работа в цеху в три смены, без перерывов. На обед и ужин водят партиями, в это время конвейер медленнее начинает ползти. Значит, когда эта штука рванет, люди, стоящие рядом, погибнут. А скорее всего, погибнут все, кто будет в цеху — заряд, наверное, немаленький.

Ильгет какими-то новыми глазами посмотрела на Жеррис. Нет, Жеррис, наверное, останется в живых, раз она в той же смене. Хотя неизвестно, может, в этот день Ильгет просто не выйдет на работу. А все эти заключенные, значит, должны взорваться.

Ильгет вдруг стало холодно — в парилке, при семидесяти градусах.

Вся злость на Жеррис прошла.

Вспомнились честные серые, тревожные глаза Арниса: «Придется убивать, Иль, лонгинцев, твоих же братьев».

К тому же и невинных.

И Сайра, возможно, погибнет.

Да, она обещала. И она это сделает. Да, людей жаль, но это война.

А может быть, и не надо этого делать. Ну что она, в сущности, знает о происходящем? Сагоны? Может, это и не сагоны вовсе, а на самом деле, как говорят, Квиринские завоевательные агрессивные планы?

Да нет, чушь. А дэггеры — ведь это же действительно дэггеры. А эти «консультанты с развитых миров» в правительстве — знаем мы таких консультантов.

А уже сотни тысяч погибших в Мелабаре, Цезии, Астанге... включая детей. Это не отпетые зеки. Хотя ведь и среди зеков наверняка есть нормальные люди. Их — жалко. Да что там, эту дуру Жеррис, и ту жалко. Ну не успела еще Ильгет по-настоящему на нее разозлиться. Так, чтобы убить хотелось.

Но Лонгин будет вести бомбардировки дэггерами. Хуже этого — нет ничего.

Но это — Родина, какой бы она ни была. А Ильгет, значит — предатель.

Просто отступать уже некуда... некуда, и придется идти до конца.




Глава третья. Смертельная грань.


Ильгет спала всего часа два и проснулась с туповатой головной болью. За окном было так же мерзко, полутьма, мокрые снежные хлопья. Как с собакой гулять в такую погоду? Ильгет бросила взгляд на часы, маятник мерно дзинькал, а стрелки будто на месте застыли. Пита вот-вот придет, а ужина нет. Нехорошо. Но даже двигаться не хотелось. Даже думать было тошно. Арнис, вяло вспомнила Ильгет. Бомба в цеху. Привычный страх шевельнулся внутри, лучше уж не думать об этом. Иначе открывается бездна под ногами — бездна, в которую так легко соскользнуть. Ильгет почему-то была уверена, что добром вся эта ситуация не кончится.

Лучше не думать. Полежать бы еще. Взять хорошую фантастику, забраться под одеяло... Но Пита вот-вот вернется, и ужина нет. Еще никогда не было, чтобы Ильгет не встретила его с горячим ужином. Она медленно потащилась на кухню.

Что бы приготовить — на скорую-то руку? Яичницу... Стыдно. Подумает, вот жена, яичницей кормит... ну, может, и не подумает. Но все равно стыдно. Ильгет стала чистить картошку. Норка, цокая когтями по паркету, пришла к ней в кухню, легла под столом.

Деятельность немного развлекла Ильгет, она приободрилась. Поджарила мясные полуфабрикаты, тем временем сварилась картошка. В прихожей хлопнула дверь, муж открыл своим ключом. Ильгет побежала ему навстречу. Дежурно чмокнула мужа в слегка колючую щеку. Пита снял шляпу, куртку, оставил ботинки посреди коридора. Прошел в комнату. Норка прыгнула на него, пытаясь лизнуть в лицо.

— Ну, что у нас плохого? — бодро спросил Пита. Ильгет мгновенно скользнула мыслью по-над Бездной... все плохо, что же может быть теперь хорошего? И ответила спокойно.

— Да все хорошо, вроде. Иди в кухню, ужинать будем.


Поели картошки с мясом. Ильгет стала мыть посуду, Пита тем временем рассказывал о своей работе. Как всегда, там были проблемы, кто-то отказывался платить по счетам, кто-то заказал идиотский проект, который придется делать именно Пите... Он рассказывал с сарказмом, остроумно, представляя собеседниках в лицах, пробиваясь сквозь звон тарелок и шум воды. Ильгет кивала и вставляла сочувственные реплики. Потом Пита замолчал, и она почувствовала необходимость поддержать разговор.

— А у нас все скучно, — сказала она, — сегодня вот полаялась с бабами. Ужас какой-то!

— Да? — рассеянно спросил Пита.

— Ага.

Ильгет не знала, что сказать еще. Обычно она и вела беседу. После того, как Пита излагал все новости о своей работе, и говорить становилось не о чем, Пита же еще не уходил к себе, а оставался на кухне. Ильгет первой не могла уйти — это обидело бы его. Обычно она рассказывала о прочитанных книгах, о новостях, стараясь обходить скользкие темы вроде религии. Вообще-то много было таких тем, которые грозили развиться в скандалы.

Но сегодня ей было не до книг, не до мировых проблем — ни до чего. Вот эта липкая серая мутотень за окнами, и нарастающее предчувствие беды — холодком в животе.

А ведь это произойдет, и очень скоро. Мина заложена, и она взорвется. Так или иначе привычный ход жизни будет разрушен. Все кончится. Может быть, не очень хорошее, но мирное, спокойное бытие, к которому она так привыкла — все рухнет.

— Пита, — Ильгет села за стол, глянула мужу в глаза, — я чувствую, что все так ужасно... Тебе не кажется, что на нашей планете происходит что-то страшное?

И это страшное скоро, очень скоро придет сюда...

— Ты о чем?

— Не знаю. Предчувствия какие-то...

Пита пожал плечами.

— Может, тебе выпить успокоительного чего-нибудь? Мама говорила, есть такой чай. Ты так устаешь на этой фабрике.

— Может быть, — механически ответила Ильгет. Она увидела солонку на столе, встала, чтобы убрать ее, поставила, качнула неосторожно, немного соли просыпалось на шкафчик. Поссоримся сегодня, подумала Ильгет обреченно. Хотя может лучше ссора, чем это напряженное молчание. Между нами ничего не произошло. Почему же мы не можем просто говорить — только потому, что мне тревожно? Но Пита мог бы заполнить паузу.

— Пита, — сказала она, — ты не боишься смерти?

— Нет, не боюсь, — сказал он подумав.

— Потому что там ничего нет?

— Да нет, я уверен, что там что-то есть.

— Вот и я сейчас тоже... уверена, — вздохнула Ильгет, — но я все равно боюсь. Мне кажется, мы живем так бессмысленно.

— А как еще жить? — философски спросил Пита. Ильгет посмотрела на него.

— Ну... мы могли бы любить, например, друг друга.

— Ну так а кто виноват, что у нас нет любви? Я тебе это всегда говорил, — голос Питы становился опасно напряженным.

— Ну знаешь... я что-то не припомню. У нас разве были разговоры на эту тему?

— О! — Пита вскочил и забегал по кухне, — а что, не было? Да я уже много лет пытаюсь до тебя достучаться, иду к тебе, а ты меня отталкиваешь! Тебе вообще никто не нужен!

— Подожди, Пита, подожди! Как ты ко мне идешь? Что за ерунда? Я не поняла просто... Когда я тебя отталкивала?

— А ты хочешь, чтобы я записывал, да? — спросил он ехидно. Ильгет вздохнула и опустила голову. Сердце тоже опустилось, рухнуло куда-то вниз.

И вот так всегда. Но по крайней мере, гнетущая неясная тревога прошла. Может, лучше привычная боль. Ильгет не понимала, в чем заключаются ее преступления, но наверное, они были слишком большими, раз Пита употреблял такие громкие слова.

— Но Пита... Я ведь люблю тебя, — Ильгет заплакала.

— Ну и из чего я должен это видеть? — спросил он. Зачем я вообще заговорила с ним, с ужасом подумала Ильгет. Ведь он сейчас заведется...

— Ну ладно, давай не будем. Ну зачем скандал заводить?

— Это я завел скандал?! Я?! — Пита уже кричал.

— Да я не говорю, что ты...

— Ты, видите ли, начала мне читать морали о любви...

Раздался звонок в дверь, Норка неожиданно злобно залаяла — обычно она игнорировала звонки. Пита с Ильгет замолчали разом.

— Кто бы это? — пробормотала Ильгет и пошла к двери. Уже по дороге она сообразила, что это может быть свекровь, и лучше бы Пита открыл. Но ладно уж, пошла открывать, так пошла. Она открыла дверь.

В глазах у нее сразу стало черно. Совершенно черно. Это понятно, у них черная форма, но почему же все-то вокруг стало угольным. Служащий Народной Системы шагнул прямо на Ильгет, оттесняя ее в коридор.

— Эйтлин? Вы арестованы. Руки за голову, лицом к стене!

Ильгет приняла требуемую позу. И сразу звуки куда-то уплыли, далеко-далеко, Ильгет перестала что-либо слышать, понимать... Она плыла в ватной пелене над землей и ощущала, что теряет сознание. Но до конца этот процесс не дошел, это была просто анестезия для мозга, медленно осознающего весь кошмар положения, для того, чтобы не сойти с ума от ужаса.

Трое черных прошли в квартиру, один остался с Ильгет. Чужие руки быстро обшарили ее, от страха она почти ничего не ощущала. Затем Ильгет приказали свести кисти рук за спиной, и защелкнули наручники. Так она продолжала стоять, и охранник караулил сзади, держа наготове дубинку. Из квартиры доносились звуки — там двое черных начали обыск, переворачивая все вверх дном. Рычала Норка (скорее всего, забившись под стол). Один из служащих допрашивал Питу.

— Сядьте, — он указал дубинкой на стул, — вы муж Эйтлин?

— Да, — пробормотал ошарашенный Пита.

— Вы знаете, чем занималась ваша жена?

— Н-не знаю, — Пита явно был напуган, — я ничего не знаю.

— У вас не было подозрений?

— Может быть, — Пита говорил с усилием, — откуда мне знать? Я ведь целый день на работе, понимаете... она куда-то ходит, а мне же не говорит. А что... что-то серьезное?

— Серьезнее некуда, — подтвердил служащий Народной Системы, — вы не видели у жены подозрительных предметов? Высказывания были по поводу современного политического положения?

— Были, — уже бодрее заговорил Пита, — но я думал, это все так, не всерьез. Она давно уже говорила, что ей что-то кажется, мерещится, что у нас все не так, неправильно. То есть как бы не то, что антигосударственные высказывания, но... — он смешался. Наговорить на Ильгет слишком много — это значит обвинить себя в том, что вовремя не принял мер, не донес.

— Ваша жена встречалась с кем-нибудь? — поинтересовался служащий. Пита вздохнул свободнее.

— Думаю, да. Не знаю. Я не могу проконтролировать, но подозрения у меня были. Я считал, что у нее есть любовник.

Ильгет слепо качнулась, сделала шаг. Охранник за ее спиной совершил неуловимое движение, дубинка обрушилась на локоть, в болевой точке, где нерв так близок. Ильгет охнула, но не согнулась — наручники не позволили, просто уткнулась лицом в стену и сжала зубы, пережидая острую вспышку боли.

— Стоять, — добавил охранник. В комнате продолжалась беседа.

— Она приносила что-то домой...

— Может быть, я не видел. Поймите, я и дома-то почти не бываю. Мы с ней почти не общаемся. Если бы я что-то видел, я бы, конечно, сразу сообщил. Но у меня кроме подозрений, ничего не было... Я уже хотел писать в Народную Систему, чтобы ее проверили как-то.

— Вы где работаете?

— Программистом в Центре биотехнологии.

— Ваше положение очень серьезно, Эйтлин. Ваша жена арестована. Я хотел бы верить, что вы ни к чему не причастны.

Пита прижал обе руки к сердцу.

— Ну что вы, что вы... я действительно ничего не знал.

Он даже улыбнулся допрашивающему. Так, будто они были своими людьми, близкими, и только для проформы соблюдали правила какой-то игры. И тот, похоже, принял эту идею. Сказал уже менее строгим тоном.

— Вы понимаете, что просто так это не может оставаться. Вы уже причастны к тому, что произошло.

— Но мы даже хотели разводиться. У нас и отношений-то никаких не было. Я не отвечаю за нее, мало ли, что она могла натворить. Я не могу за все отвечать! — голос Питы взвинтился.

— Ну с разводом, очевидно, вам придется поторопиться, — заметил служащий.

— Да, конечно, я готов развестись хоть сегодня, — быстро ответил Пита.

— Вас вызовут в Комитет Народной Системы. Подпишите вот этот документ, о невыезде...




Все кончено, билось в голове, все кончено. Одна-единственная мысль. Последняя. Ильгет не заметила, как вышли во двор, даже мороза не почувствовала. Машина долго ехала куда-то, и оказалась в конце концов у родных фабричных корпусов. Охранники — двое — повели ее к зданию из темного кирпича, стоявшему на отшибе. Ильгет никогда не могла понять, что это за здание и для чего оно. Они что-то там отмечали на входе, что-то вводили в электронную систему, о чем-то говорили с таким же охранником в той же черной форме, стоящим у двери. Ильгет ничего не соображала, все еще полностью парализованная, полностью во власти кошмАйре. Это просто сон, кошмарный сон, вот сейчас она проснется... Да нет, оборвала себя Ильгет, не сон это. Тебя предупреждали, что такое может случиться. Но где, как я прокололась? Вроде все нормально было. Знают ли они что-нибудь о мине?

Дура! О какой мине? И ты не должна ничего знать об этом. Первое, что они сделают — вколют сыворотку правды, и все станет известно. Ильгет сделала несколько глубоких вдохов.

— К стене. Стоять смирно.

Ильгет стояла лицом к стене, пока охранник отпирал камеру. В подвальном этаже. Камера оказалась очень узкой, маленькой, кровать с серым бельем, проход — и больше ничего. Ильгет вошла, села на кровать. Дверь за ней закрылась. И первым делом, едва только охранник вышел, Ильгет произнесла про себя кодовую фразу.


Это была цитата из Мейлора, собственно — целое маленькое стихотворение.


Ночь кончена.(1)

Луна мертва.

Я в комнате один,

Я сдавлен тишиной.

Я должен снова жить.

Я должен побеждать.

Слепой.

Герой.


Эффект блока был похож на эффект оглушающего удара по голове. Ильгет, казалось, на миг потеряла сознание, а когда вынырнула из этого состояния, в мозгу царил полный сумбур.

Что происходит? Страх остался. Почему меня арестовали? Я... работала на фабрике. Это я помню. Что я сделала плохого? Может, из-за Жеррис? Да нет, ерунда, поцапались. Нет, что-то было... наверное, что-то было. Но я ничего не помню.

Ильгет даже попыталась припомнить — честно. Почему-то очень хотелось вспомнить, что случилось, из-за чего она здесь. Помнился какой-то человек, очень хороший, милый, какая-то тень, рука, прядь волос, больше Ильгет не знала ничего. Из-за него она здесь? Наверное.

Пита. Это я помню. Муж. Сегодня мы с ним поссорились. В последнее время мы ссоримся очень часто, и он доходит даже до рукоприкладства. А сегодня он сказал, что разводится со мной. Свекровь. Помню. Мама. Школа, подружки, собака. Помню — Норку помню прекрасно. Университет. Беременность, смерть ребенка. Фабрика. Больше ничего не было. Ничего — абсолютно.

Зачем я здесь, за что?

Дверь открылась.

— Выходи. К стене, руки за спину.

Боже мой, как все страшно-то. Как будто я преступник, убийца, как будто я способна вот сейчас развернуться, дать охраннику по шее и бежать. Ладно... Я думала, что для женщин есть специальная тюрьма, где и охранники — женщины. Да и за что вообще меня — в тюрьму?

Быстро у них, однако...



Ильгет обыскали в каком-то кабинете. Этим занимались две женщины, тоже в обычной черной форме Народной Системы. Крестик с шеи сняли и убрали куда-то. После обыска и занесения в компьютер обычных биографических сведений Ильгет снова повели куда-то по коридору.

Она решила, что обратно в камеру. То ли она читала где-то о таком, то ли слышала. Почему-то думалось, что конечно, ее должны привести на какой-нибудь допрос, ну по крайней мере, объяснить, за что ее арестовали, но это не так сразу произойдет, сначала ее несколько часов, а может, несколько дней подержат в камере...


- Расскажите нам, Эйтлин, как предавать Родину.

Я предала Родину? Может быть — ничего не помню.

За что я здесь вообще?

Операционный стол, ремни — не пошевельнуться, даже голову не повернуть, яркий свет бестеневой лампы — в глаза. Но ведь это не больница, и я здорова, если не считать того, что ничего не помню. Что они со мной хотят сделать?

— Вспомни. Позавчера утром, на автобусной остановке. Тебе передали коробку. Вспоминай.

— Не знаю... какую коробку?

Никаких имен не помню, ничего. Задания? О чем вы? Я просто работаю на этой фабрике. Правда — я ничего не помню.

Затягивают жгут на руке, вводят катетер. Капельница.

— Мы тебе поможем вспомнить.

Лекарство медленно поступает в вену. Тошнотворно, кружится голова.

Как-то очень весело и легко становится. Хочется поделиться, ну в самом деле, что вы ко мне привязались? Я на самом деле не помню ничего. Может быть. Вполне возможно — я ничего не знаю.

— У нее психоблокировка.

— Ничего, снимем...

... Вы знаете, так тяжело работать, и ездить так далеко. Но в городе работы сейчас не найти. Автобусы ходят ужасно нерегулярно, на остановке по часу иной раз стоишь, продрогнешь, а сама по себе работа...

— Заткнись!

Удар по щеке отрезвил Ильгет. Она замолчала.

— Отвечай быстро — ты получила металлическую коробку?

Думай... попробуй сообразить. Что же происходит? За что он ударил меня? Я работала на фабрике... сагоны.

Ярна заражена сагонами. Это очень опасно. Эти люди — синги, они работают на сагонов. И наверное, я как-то участвовала в войне против них. Я не помню этого. Психоблокировка — а это что означает?

Враги. Господи, ужас какой... что же теперь со мной будет? Ведь я же не солдат на самом деле. Я боюсь... очень боюсь. Наверное, на все это я решилась добровольно.

— Нет, я не помню ничего.



В детстве Ильгет любила лазить с девчонками на высокую чуть подгнившую крышу старого сарая. В саду воровали ранетки — дикие осенние яблоки — потом лезли на крышу, и делили их на всех. Ильгет было одиннадцать лет. Однажды они забрались с Нелой на крышу вдвоем. Даже яблок у них не было, просто хотели поиграть во что-то или посочинять истории, валяясь на мягком теплом настиле. Стали валять дурака, щекотать друг друга. Нела погналась за ней, Ильгет прыгнула, и опускаясь уже в середине следующего квадратика крыши, ощутила страшное — настил больше не держал, ноги стремительно проваливались в черноту, в пустоту...

Она потеряла сознание от удара, и говорили потом, что прямо рядом с ее головой торчали ржавые вилы, чуть-чуть левее — и все. Ильгет полежала в больнице какое-то время — сотрясение мозга. И уже никогда не рисковала больше на эту крышу. Но самое удивительное — она почти сразу же сама пришла в сознание, что-то говорила, потом снова впала в забытье, но позже, придя в себя в больнице, так ни разу и не вспомнила, что же было между падением и отправкой на медицинской машине. Ей казалось — ничего не было. Черный провал. Антероградная амнезия, так, кажется, это называется. И долгие годы она потом удивлялась этому странному свойству памяти — вдруг потерять целый большой кусок жизни...


Эта штука называется болеизлучатель. Выглядит безобидно, на компьютер похоже, от него проводки отходят. Их окончания приклеивают на кожу, скотчем. Болеизлучатель воздействует прямо на периферические нервные центры. Все это Ильгет объяснял медленно и подробно высокий и незнакомый человек в черной форме.

Сильнее боли просто не бывает.

Но за что, за что? Почему?

Ты еще не веришь в боль, не знаешь, какой сильной она бывает. И в первые секунды (адреналин клокочет в крови) кажется, что терпеть можно. А потом боль достигает самой глубины и самого предела...



...Почему, за что? Я же не сделала никому, ничего... Да, я не помню.

Придя в себя в очередной раз, задыхаясь от запаха рвоты (все вокруг залито рвотой, и уже желчь выходит, во рту горько от желчи), обливаясь слезами...

Сильнее боли просто не бывает.

Наверное, ты что-то такое сделала... Против сагонов. Сагоны — это зло. Ты враг. Эти люди — твои враги (у Ильгет до сих пор никогда не было врагов). Теперь тебе придется терпеть и держаться. Терпеть. Только это терпеть — невозможно. Невозможно, но деваться некуда. Я же не думала, не могла думать, что будет так... Что они сделают со мной?

Как долго это продлится? Меня все равно убьют, так скорее бы... Как было бы хорошо просто сидеть в камере смертников, и ждать... нет, это невозможно!

Ей на горло поставили глушитель, такой пластмассовый приборчик, гасящий все звуковые колебания. Она слишком сильно кричит... хрипит, надрывается, рвется, выворачиваясь из ремней, но все совершенно беззвучно — так бывает во сне, когда...


Отчаяние. Ужас, отчаяние, кажется, мозг выворачивает наружу, как кишки, когда рвет. Этого же просто не может быть... сколько еще осталось? Это не кончится никогда. Это — теперь уже — навсегда. До смерти. Когда станет еще хуже, совсем невыносимо, наступит смерть. Но сколько еще ждать — год, два... я даже одну минуту не могу этого выдержать! Я не могу, вы понимаете это, я не могу, так же нельзя, так невозможно!



В глазах черно. Слишком много этих, и все они в черном. Странная очень форма. Пуговица такая серебристая, блестящая, слегка поцарапанная. Ильгет дышит тяжело, воздуха не хватает. Пока боли нет... что-то ноет внутри, но настоящей боли сейчас нет. Лучше всего рассматривать пуговицу на черном мундире, хочется ее потрогать, но руки же привязаны. Пуговица посверкивает, отражая свет. Почему во рту вкус крови? Я, кажется, закусила губу. Глаза сами собой закрываются. Спать хочется, устала от боли.



Ночь кончена. Луна мертва...


Белый халат, значит, все-таки я в больнице. Почему-то я совсем не вижу их лиц, они где-то там, высоко, расплываются пятнами. Нет, я все так же привязана, вот они, ремни, никуда не делись. На левой руке — капельница, на правой... какой-то браслет. Он надувается. Понятно, это давление измеряют.

— Сколько уже времени? Давно она здесь?

— Дней десять.

(Десять дней? Мне кажется, прошло несколько лет).

— Вы ее потеряете. Пусть отдохнет.

Капельница. И ремней нет никаких... какое счастье, неужели это все кончилось... Ильгет немедленно проваливается в сон.


Маленькая Мари. Ослепительный, безжалостный свет ламп, и крошечное тельце, распятое на дне белого кювеза, под огромной машиной, что непрерывно насилует так и не раскрывшиеся легкие — вдох, выдох, вдох, выдох, вздувается крошечная грудка и живот...

— Выключите эту машину.

— Госпожа Эйтлин, вы хотите убить своего ребенка?

— Но это не жизнь.

Вина, страшная вина — я не смогла, я не знаю, почему так получилось, но я не смогла дать тебе жизнь, доченька. Это моя вина, что твоя кожа так натянута на ребрышки, личико — старческое, испитое. Я ведь делала все возможное, витамины принимала, берегла себя, и почему же так... я так ждала тебя, так радовалась. Я так любила тебя. Прости меня, родная. Но почему же они мучают тебя, почему не дадут хотя бы уйти спокойно?

Вдох, выдох...

Ты даже и закричать не можешь.

— Вы думаете, что есть шанс?

— Я не знаю, госпожа Эйтлин, при такой недоношенности процент выживания...

Прости меня, Мари, прости меня. Я ничего не могу сделать. Даже прекратить твою муку — не в моей воле. Я единственный человек на земле, кто любит тебя, но я ничего не могу сделать... ничего.



На какой-то миг — прозрение, ясное, как молния, я-то хоть знаю, ЗА ЧТО мне все это, хотя бы могу догадаться.

Нет, я не знаю этого точно, но смутно уже понимаю. За что. Мне очень хочется вспомнить, понять. Для себя. Но этого-то как раз и нельзя, потому что тогда ведь и они узнают.

Ты кричишь, но твой крик никому не слышен, пластмассовая заглушка стянула горло. Я знаю, знаю, что надо бороться, но я больше не могу, я действительно не могу, Господи, забери меня отсюда, куда угодно, мне этого больше не выдержать. Это невозможно терпеть...


Сколько уже прошло времени — наверное, год... Воспоминания из прошлой жизни приходят все реже. Я родилась для того, чтобы корчиться здесь, на этом столе, и счастье — это когда тебя оставляют в покое, разрешают спать. Спать. Потом ты с удивлением замечаешь шнур капельницы — они вообще вынимают его когда-нибудь? И сразу проваливаешься в сон. Спасение.


— Информация нужна любой ценой. Вы меня поняли? Любой ценой. Это личный приказ Хозяина.



Ильгет тяжело дышит, глядя вверх, лица — очень смутно. Черные мундиры. Белый халат. Это хорошо, может быть, он скажет, что ей нужно отдохнуть. Что она умирает.

— Капайте больше.

— Больше нельзя, — возражает белый халат, — вы не можете бесконечно усиливать болевую чувствительность, у нее наступит шок. У нее и так низкий порог...

— Если бы у нее был низкий порог, давно бы сняли блокировку.

— Здесь не только в физиологии дело. Применяйте другие методы.

— Калечить не хотелось бы, мы не должны ее потерять.

— Выбирайте, если вам действительно нужна информация.




— Сука. Ты издеваешься надо мной. Думаешь, что круче всех, да? Я тебе покажу, дерьмо...



Информация-нужна-любой-ценой-любой-ценой-любой-ценой-лю...


Господи, я не могу. Я... как животное. Я не могу больше жить, у меня нет никаких сил больше, теперь эта боль — все время, даже когда они оставляют меня в покое, мне постоянно и нестерпимо больно, я не могу даже заснуть, потому что кости... Сейчас вот, правда, уже не болят руки, просто кажется, что они превратились в огромные надутые шары, и наверное, так оно и есть, если скосить глаза, то видно что-то черное и большое. На месте пальцев. Но зато нестерпимо болит спина. Я не могу ни о чем думать, Господи, только о спине, о руках, о голове, о пальцах, я не могу, не могу...


Не могу.


Все время соленый вкус во рту и очень сухо. Это кровь. И пахнет кровью. Тошнит. Я даже не понимаю, зачем это все... за что, почему...



Измученный, раздавленный болью и ужасом, полуживой зверек. Уже не человек. Не надо меня бить, мне и так все время больно... не надо, не бейте меня. Я не могу.


Страшно смотреть и гадливо — как ползет недобитое насекомое, задние лапки оторваны, тело волочится по земле, и оно все еще живет, все еще трепещет, наверное, насекомое не чувствует муки так, как человек, но я всегда убивала полураздавленных мух, я не могу на это смотреть.



Как-то все очень ясно и четко вокруг. Давно уже так не было. Ильгет по-прежнему привязана к столу, и по-прежнему болит все. Но и вокруг все очень хорошо видно.

Вот кто-то подошел, остановился рядом. Незнакомый. Не в черном и не в белом. Костюм, галстук, узкое лицо. Глаза.

Слепые глаза. Слепые, почти белые глаза, из которых бьет свет. Кажется, что он не смотрит на Ильгет, а — куда-то вверх или в сторону. Он молчит.

Это Хозяин, подумала она. Тот, кого здесь называют Хозяином. Сагон, вдруг всплыло откуда-то. Лицо слепого изменилось, он шевельнулся, стал ближе к ней. Все-таки он на нее смотрит. Эти глаза... пронизывают... свет из них, такой ослепительный, он жжет, сжигает изнутри.

Это конец. Ильгет ощутила облегчение — так или иначе, это конец. С этим ей не справиться.

«Хочешь, боли не будет?»

Голос раздается где-то под черепом, Ильгет почти физически его ощущает, даже щекотно внутри головы. Сагон не разжимает губ, но ясно, что говорит он. И в тот же миг боль исчезает.

Ее просто нет. Засмеяться от радости. Хочется благодарить... как она благодарна Хозяину. Какое это счастье...

Как легко.

Информация-нужна-любой-ценой.

«Я могу так же легко вернуть боль. И сделать гораздо хуже. Хочешь?»

Нет! Нет, только не это! Пожалуйста! Я не могу, мне больше не выдержать.

«Тогда сделай этот шаг. Ну сделай же его... сделай. Я жду».

«Я не понимаю».

«Доверься мне».

Господи, помилуй...

Легкий укол боли— как напоминание.

Что же делать? И вдруг Ильгет поняла — что...

Поверить ему, поверить до конца, только и всего.

Но это же враг, это из-за него, только из-за него меня мучают, чтобы бороться вот с этим врагом, я согласилась даже на такое. Я не помню, как и почему, но он — враг.

«Ну? Ильгет, сделай этот шаг. Ты нужна мне. Сделай, ты не пожалеешь».

Но в моем сердце нет доверия. Нет, и оно не может само по себе появиться. Я помню, что это враг. Сагон.

«Значит, я враг?» Угроза в голосе была недвусмысленной. Ильгет в ужасе поняла, что ее ждет, но толком не осмыслив ответ, вслух прошептала.

— Да.

Боль обрушилась снова. В руках сагона сверкнула длинная игла. Он медленно воткнул ее в руку Ильгет, у локтевого сгиба. Но это не так уж больно, и это не шприц... Сагон сжал иглу пальцами.

Ильгет сначала показалось, что в руке торчит раскаленный стержень, и все тело вращается вокруг него, и эта боль была страшнее всего пережитого ранее.

А потом свет померк. Последнее, что она видела сквозь невыносимую боль — страшно сияющие слепые светлые глаза. Сияющие во мраке. И сквозь это сияние что-то неудержимо втягивало Ильгет в глубокую, бездонную воронку, и свет слепил и жег... отчаяние оттого, что она могла, могла как-то это предотвратить, но вот теперь уже поздно, и она сама это выбрала...


...Тело пришпилено копьями, копья торчат даже из лица, и не пошевелиться, хотя вокруг — огонь. Огонь, но она не сгорает. Но хуже всего — это солнце вверху. Оно черное и ослепительное. Оно похоже на пасть... Это и есть пасть. И не одна. Много зловеще ощеренных пастей. Проклята. Проклята навсегда.


Дверь была заперта, Арнис выбил ее ударом ноги. Раньше, чем стоящий в комнате человек успел повернуть голову, он выстрелил, сработали плечевые бластеры бикра. И уже только после этого сообразил, что враг был не в привычной черной форме. Он медленно валился на пол с развороченной, дымящейся грудью. Арнис сделал шаг вперед, напряженно осматриваясь — других сингов в помещении не было. Убитый упал, и только тогда Арнис увидел его глаза. Открытые глаза. Колени Арниса подкосились, сердце остановилось на мгновение.

Он убил сагона.

Этого не могло быть, это не бывает — так просто. Но некогда размышлять, Арнис бросился к лежащему на столе... страшному. И тут сердце остановилось второй раз, он узнал... с трудом, но узнал.

Она все еще жива...

Самым ужасным было то, что Ильгет смотрела на него. Что из этого черного, вспухшего, блестящего от крови на него смотрели — вполне осмысленно — живые щелочки глаз, полных боли и ужаса. И прямо под глазами торчали длинные металлические иглы — Господи, в кость, что ли, он их вогнал? Арнис осторожно стал вынимать иглы, толчком выплеснулась темная кровь... По всему телу иглы. Из горла Ильгет вырвался хриплый стон.

— Иль, уже все, — тихо сказал Арнис, — все кончилось. Все хорошо.

Вот, вроде бы, все иголки. Поставить зена-тор? Глаза Ильгет закатились, она снова потеряла сознание. Арнис пощупал пульс на шее, сердце еще работало, слабо, взахлеб. Донесу, подумал он. Поднял девочку на руки. Ничего...

С Ильгет на руках он пробежал по коридору, у выхода его встретил Гэсс. Только взглянул на жуткую окровавленную ношу, глаза его расширились.

— Давай скорее... я прикрою!

— Спасибо! — ответил Арнис. Гэсс бежал рядом с ним, чуть сзади, держа лучевик наперевес.

...Снятие молекулярного пароля.

Торопливый бег по настилу.

Корабль. Слава Богу! Навстречу бежит Керк, врач, предупрежденный по рации.

— Господи, Арнис! Что это?

— Керк, сделай все... ты слышишь — она должна жить! Она не может умереть, пожалуйста!

— Хорошо, я понял, — Керк взял Ильгет на руки, — она лонгинка?

— Да.

— Иди, работай, Арнис. Я все сделаю.




Врач пошел по коридору, держа на руках искалеченное тело Ильгет. Она тихо хрипела — или дыхание так вырывалось... Бог ты мой, она в сознании.

— Сейчас, — пробормотал Керк по-лонгински, — сейчас, милая, подожди.

В медотсек. Скорее уложить на стол. Все аппараты включить, полная готовность.

— Сейчас, моя хорошая... слышишь меня?

Губы шевельнулись. Да.

— Больно тебе? Сейчас, родная, сейчас все будет хорошо.

Зена-тор... на голень, трудно найти живое место на теле. Атен — максимальную дозу. Противошоковый набор. Теперь мониторинг. Керк аккуратно, не надавливая на кожу, приклеил пару датчиков. Взглянул на монитор, быстро добавил несколько компонентов во вливаемую смесь. Посмотрел на лицо лонгинки.

— Сейчас, родная... сейчас все пройдет. Лучше стало?

— Да, — прошептала она, — я спать хочу. Можно?

— Да, конечно, спи, маленькая. Спи.

Глаза закрылись. Только боль утихла — и сразу заснула. Как давно уже она терпит? Сколько она не спала?



Ильгет открыла глаза. Боли не было. Совсем.

Рядом с ней сидел Арнис. Она его помнила. И еще врач, его лицо она видела последним. И еще — Иволга. Теперь Ильгет вспомнила — Иволга. Подруга. И еще двое незнакомых, совершенно незнакомых. И все они смотрели на нее.

— Иль, — дрогнувший чей-то голос.

— Арнис, — прошептала она. Голосовые связки давно сорваны.

— Не болит?

— Нет, — Ильгет подумала, почему они все так смотрят на нее. И сообразила, — Арнис, я умру?

— Нет, нет, — пальцы Арниса коснулись ее руки, — ты будешь жить. Мы летим на Квирин, ты слышишь? Мы вытащим тебя. Ты будешь жить.

— Все, — говорит Керк на линкосе, Ильгет не понимает его, — посмотрели? Она жива и в своем уме. Теперь выметайтесь отсюда. И ты, Арнис, выметайся, пожалуйста. Ложись спать, я не собираюсь еще и тебя лечить, мне некогда. Останется Иволга, будет мне ассистировать.

Все куда-то исчезают. Остаются только Керк и Иволга. Они не смотрят на Ильгет, переговариваются на своем языке, непонятно, что-то там делают. С ее руками.

... Иволга наклеивает что-то на лицо Ильгет. Очень осторожно. Но Ильгет не чувствует боли. Глаза Иволги полны жалости и любви.

— Иль, не больно? Хорошо? Может, ты пить хочешь?

— Да.

У ее губ оказывается носик поилки. Как хорошо. Ильгет медленно пьет. Очень приятная жидкость, кисловатая.

— Поспи, Иль. Тебе лучше поспать.




Когда корабль опустился на Квирин, Ильгет впала в бессознательное состояние. Надолго. Было очень похоже на кому.

Все же довезли живой, думал Арнис. Горечь и тоска сдавливали его душу. Не уберег, не защитил. И сомнительно, что она выживет, так сказал Керк. Врачи не боги, чудес творить не умеют. Но хотя бы довезли до Квирина живой.

— Я с тобой пойду, — тихо сказала Иволга сзади.

— Тебе домой... у тебя же дети.

— Подождут. Я им объясню. Ненадолго хотя бы.



В больнице уже ждали. Позвонили из космопорта. Миран, опытный космический врач, назначенный для Ильгет, встретил их в коридоре. Керк, Арнис, Иволга, Ильгет на гравиносилках, укутанная в теплое невесомое одеяло.

— Идемте в палату, — он подтолкнул гравиносилки. На ходу попросил:

— Объясните, что с ней произошло.

— С ней много чего произошло, — буркнул Керк. Гравиносилки внесли в палату. Миран переложил раненую на кровать-стол. Стал быстро осматривать.

— Как долго все это было? — спросил он.

— Раны все эти... в последние дни, — пробормотал Арнис, — ее почти месяц ломали болеизлучателем, а потом... не знаю, дней семь наверняка, они стали ее бить.

— Ясно... так, это что?

— Мне пришлось ампутировать фаланги, — объяснил Керк, — раздавленные раны. Интоксикация.

Миран водил над искалеченным телом Ильгет раструбом сканера. На стенном мониторе, понятные только для посвященных, мелькали контуры и переливы внутренних органов.

— Много переломов. Что с биохимией?

— Я сбросил тебе сегодняшние результаты, — сказал Керк, — но возьми еще раз, у нее все быстро меняется.

Миран просмотрел состав крови, нахмурился.

— Доктор, надежда есть? — спросил Арнис, — она будет жить? Просто жить?

Миран коротко взглянул на него.

— Будем готовить к операции, — сказал он, — через шесть часов.




Ильгет выжила. И теперь, после операции, уже стало ясно, что жить она будет. И может быть, сказал Миран, даже выздоровеет. Хотя об этом рано говорить. Надо ждать, пока вырастут клонированные почки из собственных клеток Ильгет, это главное, остальные органы удастся восстановить и так. Еще пальцы. Предстоит еще две или три операции. Но на мозге уже все сделано, и это главное.

Ильгет открыла глаза. Увидела Арниса — она уже привыкла к этому. Увидела ясный дневной свет. Солнце пробивалось сквозь матовое рассеивающее стекло, ложилось квадратами на пол, на одеяло, захватывая кусочек лица Ильгет.

Она улыбнулась.

— Арнис...

— Иль, — он наклонился к ней, — как ты себя чувствуешь?

— Хорошо.

— Все, операция прошла, — сказал он, — теперь все хорошо. Пить хочешь?

— Да.

Арнис напоил ее.

— А поесть? Может быть, ты поешь?

— Нет, — ответила Ильгет быстро, даже с некоторым испугом. Она уже могла немного говорить, хотя и тихо.

— Ладно, потом...

— Арнис, — сказала она, немного помолчав, — я помню, что была в тюрьме. Да? Сколько времени?

— Двадцать семь дней, — тихо ответил Арнис. Его ногти непроизвольно впились в ладони. Двадцать семь дней запредельной, невыносимой боли. Но на Ильгет это впечатления не произвело.

— И от двух до четырех часов беседы с сагоном, — добавил он.

— Да, я помню... сагон. Глаза слепые, — сказала Ильгет.

— Прости меня, Иль.

— За что?

— Двадцать семь дней. Я не мог тебе помочь. Но мы закончили операцию. Мы все сделали, как надо.

— Ты знаешь, я очень плохо помню... почти ничего. Мы что-то делали... это против сагонов..

— Все верно, у тебя психоблокировка. Не напрягайся только. Я тебе еще раз все расскажу, и ты все вспомнишь. Постепенно, — он помолчал, — Иль, как ты смогла это выдержать?

— Но Арнис... меня разве спрашивали, могу я или нет?

— Но ты смогла. Они ничего не добились от тебя. Даже и сагон не добился...

— Откуда ты знаешь... я сама не знаю, чего он добился. И чего вообще добивался.

— Если бы он получил сведения, первым делом арестовали бы меня и Иволгу. Обезвредили хотя бы мину в закладочном цехе, которую положила ты — помнишь? Ты молчала, Иль. Двадцать семь дней.

— Но Арнис... — Ильгет озадаченно замолчала, потом сказала, — я помню про психоблокировку. Ведь я же и не могла ничего сказать! Я ничего не помнила.

— Господи, Иль, да ломают эту блокировку, болью и наркотиками, за пару дней ломают. Твоего напарника — который тебе мину передал — за сутки сломали, а ведь и у него стоял блок. Ладно, он кроме тебя и еще одного парня не знал никого. А тот успел смыться вовремя. Ее, эту блокировку разработали тогда, когда еще методов современных не было.

— Я ничего не помню, — прошептала она, — ничего. Что со мной сделали?

— Иль, ты только не напрягайся. Все хорошо ведь. Теперь уже все хорошо. Ты потом все поймешь. Это не от сознания твоего зависит, от другого... Теперь все будет хорошо. Ты закрой глазки, хорошо, милая? Закрой, поспи. Ты устала уже.

Ильгет действительно устала. Закрыв глаза, она медленно проваливалась в сон.



Ильгет просыпалась редко. И стоило ей открыть глаза — она видела рядом Арниса. Изредка — Иволгу или Мирана. В основном — Арниса. Он поил ее, ухаживал за ней. Боли никакой не было, и все было прекрасно. Ильгет быстро засыпала снова, ей было тяжело долго бодрствовать.

Незаметно наступил срок второй операции, Ильгет подсадили на место ампутированных почек новые, выращенные из своих клеток. Организм постепенно приходил в норму. Начиналось выздоровление.




Вскоре Ильгет начала есть. И теперь она уже не так много спала. Миран разрешил ей уроки линкоса. Очень короткие вначале. Беда в том, что кроме Арниса и Иволги, Ильгет никого не понимала здесь, и сам врач мог с ней общаться только через транслятор. Арнис надевал ей на голову мнемоизлучатель-обруч, вначале только на три минуты, потом на пять, на десять, сами уроки шли на мониторе, который устанавливали над кроватью. Ильгет впервые училась с мнемоизлучателем, мгновенно запоминая все, что слышала и видела. Вторая часть урока, чуть более длительная, была посвящена применению выученного на практике. Вскоре Ильгет уже могла довольно сносно объясняться на линкосе, хотя с Арнисом они все еще предпочитали лонгинский.




Ильгет проснулась, когда яркое солнце уже залило комнату. Боли нет. Хорошо. Очень хорошо.

Арниса почему-то нет рядом. Наверное, вышел куда-нибудь, да это неважно. Ильгет ничего не нужно. Все хорошо. Ночью у нее был приступ странной боли. Уже не первый раз. Даже сквозь атен.

Неважно. Теперь уже все равно. И удивительно четко голова работает. Как будто все прояснилось вокруг. Хочется хотя бы голову поднять, осмотреться. Ведь я на Квирине, вдруг подумала Ильгет. Никогда не думала, что попаду на Квирин. Даже просто посмотреть — и то казалось почти нереальным.

Впрочем, я пока ничего и не вижу. Потолок — ну, необычный, конечно, из каких-то продольных реек, но уж ничего такого супер... Стены. Монитор. Кровать. Конечно, на Ярне другие больницы, многое отличается.

А что со мной, вдруг подумала Ильгет. Как я лежала все это время? Как растение... боль, питье, еда, выделение. Ничто другое просто не доходит до сознания. А ведь надо как-то жить дальше... Насколько меня изуродовали? Смогу ли я ходить когда-нибудь? Наверное, да, они что-то такое говорили... Ильгет скосила глаза, пытаясь увидеть свое тело. Руки лежали на каких-то возвышениях. Что бы это значило? Руки переломаны в нескольких местах, это понятно... Переломы заживают. Ильгет чуть подвинула голову и увидела.

Свою правую руку. На правой руке не было пальцев.

Она задохнулась. Как это может быть? Она чувствовала пальцы, они даже побаливали. Впрочем да, так это и бывает, фантомные боли или что-то в этом роде. Одна фаланга от среднего, вроде, сохранилась, а дальше и пясть изуродована, вырезана частично. А левая рука? Ильгет изогнулась в другую сторону. Левая рука выглядела не лучше.

Вот так, значит. Ну что ж, квиринцы ведь не боги, что поделаешь. Ильгет вдруг вспомнила, ЧТО сделали с ее пальцами. Сначала с ногтями, потом с пальцами. Ее затошнило даже сейчас, при одном воспоминании.

И хуже всего, что сознание никак не уходило.

Не надо об этом. Не надо вспоминать. Лучше думать, что же дальше будет. А что дальше... Надо учиться жить без пальцев. Ничего, подумала Ильгет. То, что я выжила — это просто невероятное чудо. Пальцы по сравнению с этим — мелочь. Все равно жаль. Что можно делать без пальцев? Кем работать? Меня и здоровую-то на работу не брали...

Дверь открылась. Арнис вошел. Улыбнулся Ильгет. Милый, хороший Арнис. Под глазами темные круги. Не даю я ему поспать по-человечески.

— Доброе утро, Иль.

— Доброе утро.

Он стал умывать Ильгет, менять подкладку.

— Что-то не так? — спросил он. Ильгет изо всех сил старалась не показать своего расстройства, глупо это и неблагодарно, расстраиваться теперь из-за пальцев. Но видно, он заметил.

— Нет, Арнис, все хорошо.

— Я же вижу, у тебя глаза какие-то... застывшие. Болит? Только честно.

— Нет, ничего не болит. Я... да ничего. Я из-за пальцев. Я ведь раньше не видела, что пальцев у меня нет.

Он задумчиво посмотрел на руки Ильгет.

— Ничего, — сказала она торопливо, — не обращай внимания. Я привыкну со временем. Живут же люди.. и без рук, без ног живут. Я знаю, пальцы нельзя было спасти.

— Да нет, Иль... Не надо тебе ни к чему привыкать. У тебя будут пальцы, — и видя вдруг вспыхнувшие надеждой глаза Ильгет, объяснил, — они вырастут просто. Мы умеем такие вещества синтезировать... на водорослях их получают, естественно, генетических измененных. Сейчас тебе их вводят. Вырастут у тебя пальцы. Почки вот уже выросли.

— Как в сказке, — тихо произнесла Ильгет, — ты думаешь, Арнис, я стану... как раньше?

— Конечно, теперь уже точно. Ты выздоровеешь, станешь еще сильнее и красивее, чем раньше. Мы с тобой будем верхом кататься... в море купаться. Плавать умеешь?

— Да.

— Будем купаться с тобой в море. Загорать. В лес сходим, на скалы полазаем. С гравипоясом будешь летать. Все будет, Иль.

— Даже не верится... я теперь такая развалина.

— Ничего, это бывает. Это пройдет. Ты что будешь на завтрак?

Ильгет подумала.

— Знаешь, вот такой салатик, кисленький...

— Ага, понял.

— И хлеб черный. И еще рыбное пюре.

— Хорошо. А пить? Чай?

Арнис подошел к терминалу, сделал заказ. Вернулся и сел к Ильгет. Положил руку ей на плечо.

— Но больше ничего не болит?

— Нет.

— Это следы от иголок, — сказал Арнис, — эти приступы... Мы еще не умеем такое лечить. Но это пройдет со временем. Следы болят.

— Подожди... от каких иголок?

— Ты не помнишь? Сагон втыкал. Ты же вся была в этих иглах.

— А, кажется, помню. Я помню только, как он одну иголку воткнул в плечо, а больше — ничего, — лицо Ильгет потемнело и напряглось, на лбу выступили бисеринки пота, глаза болезненно заблестели... Губы дрожали. Арнис спросил тихо.

— Иль, что там было? Что ты видела там?

— Понимаешь, — прошептала она, глаза ее блестели дико и бессознательно, — там было...

Нет, нельзя это рассказать.

Это не иголки были, это копья, раскаленные, и они жгли изнутри. Нельзя объяснить. Это и представить нельзя, пока не почувствуешь. Но это еще не самое худшее. Солнце... то есть пасть. Нет.

— Самое страшное, что там было... там не было ни вчера, ни завтра. Только сейчас. Все время. Вечность.

Она замолчала, тяжело дыша.

— Я не могу об этом сказать. Таких слов просто нет.

Арнис провел ладонью по ее лицу.

— Иль, не думай об этом. Прошу тебя, не думай. Милая моя, хорошая. Не вспоминай.

— Я боюсь... я очень боюсь. Это так страшно — когда только сейчас, и больше ничего. Я стараюсь не думать, но все равно лезет...

— Иль... но ты же вышла оттуда... Пойми. Потом все-таки существует. Есть прошлое, настоящее и будущее. Как ты смогла оттуда выйти? Вспомни... Ты бы могла и не выйти оттуда, многие там остаются и сходят с ума. Вспомни, Иль! Должно быть что-то.

Ильгет долго молчала, тяжело дыша, в глазах застыла безысходность.

Вспоминать было тяжело. До конца она не могла себе это позволить. Если вспомнить все, до конца, то свалишься в безумие. Что-то было? Ей сейчас казалось, что да. Левая ладонь. Изуродованная и распухшая уже до того, что и болеть перестала. Левой ладони кто-то касался. Это был свет и прощение. Тогда она почти не заметила это, а вот сейчас вспомнила. Или это она придумала? Нет, вроде, было...

— Я поняла... я ведь не была там до конца. Меня все время кто-то держал за руку.

Арнис кивнул, взял ее лицо в ладони, погладил по голове.

— А потом он меня и вытащил оттуда, — шепотом закончила Ильгет.

— Милая, все хорошо... — так же тихо ответил Арнис, — ты же видишь, все хорошо, у сагона нет над тобой власти. Тебе нечего бояться, родная моя.




Ильгет ежедневно занималась с Сантой, психотерапевтом с Дэки, работавшей вообще-то в специальном санатории, где лечились эстарги после разнообразных психических воздействий — не только сагонских, гадости в Космосе и без сагонов хватает, и психотронное оружие есть (запрещенное в Федерации), да и просто разные ломающие психику события...

Оказывается, после действия психоблокировки тоже требовалось специальное восстановление. Ильгет и пережила этот метод в действии, как оглушающий удар. Сейчас Арнис и Иволга потихоньку рассказывали ей обо всем забытом. «А помнишь, как мы сидели с тобой? А рецепт я тебе дала... ты готовила это печенье?», «А помнишь мои записки?», «А помнишь...»

А после общения с сагоном ни один психотерапевт не поможет. Есть вещи, сказал Арнис, которые человек должен преодолеть сам. И только сам.




Арнис как-то привел к ней священника своей церкви, прихода Святого Квиринуса, отца Маркуса. Отец Маркус, собственно, уже был у Ильгет, в самом начале, сразу после операции. Но Ильгет почти не заметила ни его, ни соборования, она была слишком слаба. Теперь же они поговорили наедине, почти не прибегая к услугам транслятора, Ильгет уже хорошо говорила на линкосе (и это ее безмерно удивляло... то, что на этом совершенно чужом языке она могла выразить любую мысль так же легко, как на лонгинском. Хотя чего-то все равно не хватало — ассоциаций, наверное, знания литературы, практики).

Ильгет исповедалась, отец Маркус причастил ее.

Вскоре Арнис принес и надел ей на шею маленький скромный серебряный крестик с распятием.

Пальцы действительно начали расти, как хвост у ящерицы, под действием эмбриональных факторов роста и ускорителей регенерации. Ильгет все это безмерно удивляло. Миран рассказывал, что на самой заре заместительной хирургии — так это называлось — людям пересаживали клонированные органы эмбрионов, полученных из собственных клеток. Для этого приходилось убивать клонированных детей. Но так никогда не делали на Квирине, поскольку наука здесь управляется, как и все остальное, Этическим Сводом. Так не делали и на Эдоли. Но получать с помощью измененных водорослей эмбриональные факторы роста — научились, хоть для этого и потребовалось время. Теперь собственно трансплантология отмерла, поскольку все новые органы можно выращивать непосредственно на теле пациента.



Арнис все это время жил в больнице. Это, собственно, самая обычная практика на Квирине, кто-то из родственников или друзей ухаживает за раненым и на это время переселяется в больницу. Для этого в палате стояла и вторая койка, и шкафчик.

Ильгет, немного придя в себя, начала удивляться этому.

— Но... у тебя же есть свои дела. Работа...

— Ну, моя работа сейчас кончена. Я могу отдохнуть. Мне в патруль через три месяца, а пока...

— Но Арнис... вот именно, тебе отдыхать надо. Здесь же какой-то медперсонал есть.

— Есть, но... тебе неприятно, что я с тобой?

— Мне очень, очень приятно, — сказала Ильгет, — ты даже не представляешь, как... Но я просто не знаю... мне неудобно. Я тебе очень благодарна, ты столько для меня делаешь.

— А ты сколько для меня сделала? И для Иволги, и для всех нас? И главное — какой ценой? — тихо спросил Арнис. И помолчав, добавил.

— У нас так принято, Иль. У тебя же, кроме нас с Иволгой, на Квирине нет ни родных, ни друзей.




По мере выздоровления Ильгет начали посещать тревожные мысли о будущем.

Когда пальцы были восстановлены, она сразу поверила, что выздоровеет. Это было так наглядно — новые, гладкие и чистые, как у младенца, пальчики. Еще у нее смещены позвонки, не восстановлены хрящи, внутренние органы еще не в порядке, аритмия, не зажили переломы. Но она уже знала, что все это пройдет. Она встанет на ноги. Станет такой же, как раньше.

Такой же — ни на что не годной никчемностью. Только теперь уже на Квирине. Еще хуже. Здесь у нее даже нет надежды поступить в какой-нибудь университет (или что тут у них?) Квирин настолько по научно-техническому уровню выше Ярны, что Ильгет никогда, никогда не сможет выполнять здесь хоть какую-нибудь работу...

Да и есть ли здесь простые профессии, доступные любой домохозяйке? Ильгет была поражена, например, когда окончательно осознала, что в больнице НЕТ медсестер. Не говоря о санитарках. Ни одной. Были, правда, практиканты — все обучение будущих врачей строилось на практике.

При этом уход за больными далеко не всегда осуществляли родственники. Нет, здесь все было устроено иначе. К больному прикреплялся лечащий и ведущий его врач, и этот врач постоянно находился в палате (как Арнис), и он же ухаживал за больным — при наличии автоматики это было вовсе не трудно и не отнимало много времени. Но он же и осуществлял лечение, причем всестороннее, и операции делал, и диагностировал, и назначал препараты, и сам же давал их с ложечки или вводил. Во всем этом не было ничего невероятного, тем более, что на одного врача приходилось одновременно не более трех-четырех пациентов (а если тяжелый — то один). Позже, когда Арнис стал уходить домой на ночь, Миран частенько с утра сам выполнял все процедуры для Ильгет (мытье, кормление, физиотерапия). Иногда ему помогала ученица — будущий врач, смугленькая молодая Эрлис.

Но в этом было что-то и пугающее. Если здесь, в больнице, вообще нет людей, выполняющих простые механические функции, это говорит о том, что и в обществе такие функции уже почти никто не выполняет. Так кем же и как устроится в этой жизни Ильгет?

Вернуться на Ярну? А может быть, ей и вовсе не разрешат здесь жить, вернут на Родину. Но ведь там ее сразу убьют. Ведь с сагонами на Ярне еще далеко не покончено. Да нет, разрешат, конечно. Арнис говорил, что на Квирине много эмигрантов. Это здесь в порядке вещей. Но что она будет здесь делать? Как зарабатывать на жизнь? Ведь и мужа нет... Какие-нибудь социальные пособия? Всю жизнь? Учиться — она, может, и смогла бы, голова ясная, память хорошая, но ведь ее никуда не примут, наверняка ярнийское образование здесь вообще ничего не значит.

И муж... Что там с Питой? Могли быть неприятности из-за меня. Только сейчас Ильгет стала понимать, что по-правильному решение бороться с сагонами нельзя было принимать в одиночку. Ведь Пите тоже из-за нее могло достаться.

Хотя, вспоминая последние его слова, Ильгет все же думала, что Пита выкрутится. Ну и правильно — пусть разведется, главное, чтобы он остался жив. Чтобы с ним ничего не случилось.

— Иль, ты что-то грустная. Болит что-нибудь?

— Да нет, Арнис. Все хорошо.

Он сел рядом с ней, провел ладонью по лицу.

— Вспоминаешь? Не надо...

— Да нет, я просто так... да не грустная я, Арнис. Я просто думаю.

— О чем?

— Думаю, как я жить буду, когда встану. Ведь и на Ярне я не могла никуда устроиться... как на жизнь зарабатывать.

Арнис внимательно посмотрел на нее.

— Иль, ты еще такая слабенькая... Еле шевелишься, а туда же... о карьере задумалась.

— Но ведь я встану? Ты говорил, я буду здоровой.

— Да, конечно, ты будешь здоровой. Не думай об этом, Иль. Поверь, на Квирине ты обязательно найдешь себе место. У нас не бывает безработных. У нас даже такого слова нет.

— А как же... ведь я ничего не знаю, не умею. Меня и учиться не возьмут.

— Это все у нас давно отработано, Иль. Существует эмигрантский минимум. Ну так же, как для школьников образовательный минимум, они его в 15 лет сдают. Эмигрантский попроще. Год тебе будут платить деньги, чтобы ты училась. За год выучить все, что нужно — нечего делать. Впрочем, тебе будут и дольше платить, мы тебя оформили через Военную Службу, у тебя уже сейчас на счету деньги лежат. Когда сдашь эмигрантский минимум, можешь выбирать любую профессию. Все, что хочешь. Хоть лингвистом, как ты была, хоть пилотом. У нас все можно. Но ты не торопись, Иль. Тебе сейчас в первую очередь о здоровье нужно думать.

— Ты сказал — пилотом, — произнесла Ильгет с замиранием сердца, — я не ослышалась?

— Конечно. Эстаргом быть — на Квирине нет ничего лучше, ничего почетнее. Хочешь летать — сколько угодно!

— Я тебе говорила, что в детстве мечтала стать летчицей?

— Ага, говорила. Но я думал, что у тебя тяги к романтике поубавилось...

— Ну, сейчас, может быть, и не хочется, но вот в принципе... неужели даже это мне может быть доступно? Да нет, Арнис... нереально это. Понятно, что в первую очередь берут мужчин, молодых, после школы, рожденных на Квирине... мне не стать пилотом.

— Стать, Ильгет. Все можно. Нет у нас никакого конкурса, никаких экзаменов. Минимум сдашь — и ищи себе наставника. Лишних пилотов быть не может, их всегда не хватает. Чем больше, тем лучше...

— Господи! Как в сказке, — произнесла Ильгет слабым голосом. Арнис посмотрел на нее, улыбнулся, покачал головой. Пилот...

— Если ты всерьез думаешь о своем будущем, Иль... хотя я бы сказал, что рано еще. Но если ты все равно об этом думаешь... Знаешь, я бы познакомил тебя с одним человеком.



— Здравствуйте, сэни Эйтлин.

Ильгет скосила глаза. Человек, стоящий рядом с кроватью, казался невысоким, ниже Арниса, во всяком случае. Очень прямой, с седыми короткими волосами, нос горбинкой, глаза — удивительно светлые и блестящие. На плечи поверх какого-то скромного темного костюма наброшен белый халат.

— Здравствуйте.

— Мое имя Дэцин, — он слегка пожал ее предплечье, уже без фиксаторов, выше прозрачного пластика, в котором покоилась кисть. Присел рядом. Арнис, с выражением некоторого беспокойства на лице, сидел с другой стороны, заложив ногу на ногу.

— Вы хорошо понимаете линкос? Или лучше на лонгинском?

— Пока понимаю, — сказала Ильгет. Дэцин деловито кивнул.

— Хорошо, в случае чего Арнис поможет. Он рассказывал мне о вас. Ильгет... можно вас называть по имени?

— Да, конечно.

— Ильгет, мне хотелось познакомиться с вами. Вы можете говорить? Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, — сказала она.

— Может быть, все это слишком рано, но Арнис считает, что мы уже можем говорить о вашем будущем. Я положился на его знание вашей ситуации и вашего характера... Я могу говорить откровенно?

— Конечно.

— Прежде всего о нас. Я непосредственный начальник Арниса. Основная задача нашей деятельности — борьба с сагонами. Вы знаете, что последняя сагонская война закончилась около полувека назад. Это официально. Сагоны не ушли из Галактики. Считается, что их нет, но они есть, они активно ведут свою деятельность по завоеванию миров, вот и на вашем мире, на Ярне, как вы сами убедились, они действуют по заранее составленному сценарию. После войны они сменили тактику и довольно редко просто штурмуют планеты, хотя и такое случается. Сейчас они в основном действуют через существующие правительства, подменяя их волю своей. Как вирусы. Нам ничего другого не остается, как искать следы сагонского присутствия на разных планетах, и в случае обнаружения явных следов — например, сагонских космодромов и биозаводов — организовывать сначала диверсии, а потом и прямые военные действия против этой планеты. Для этого и существует наша служба — Дозорная Служба. Это может выглядеть как свидетельство наших якобы завоевательных намерений и нашей агрессивности. Но разумеется, это не так, после освобождения планеты ни одного квиринца на ней не остается, конечно, мы оказываем возможную материальную помощь, но не диктуем другим мирам наши условия и не навязываем наш образ жизни. Мало того, наш образ жизни и навязать-то невозможно. Кроме того, мы решаемся на военные действия только в случае, как на Ярне, когда дело зашло уже очень далеко, например, открыто ведется производство дэггеров. Вы знаете, что у вас они производились. Я вас не утомил, Ильгет?

— Нет, — она покачала головой, — я примерно так все и представляла.

— Ну вот, это первоначальные, так сказать, сведения о нас. Еще я должен сказать, что практически все наши бойцы — это эстарги, в своей жизни случайно встретившиеся с сагонами. Нет, не все, но большинство. Мы набираем именно таких людей. Из каких соображений? Во-первых, если сагон однажды контактировал с человеком, как правило, он не оставляет его до конца жизни, он знает о его местонахождении и может в любой момент достать его. На Квирине контактер находится в безопасности, здесь сагонов не бывает, но только на Квирине. Если человек изъявляет желание летать дальше, он рано или поздно встретится со своим «наставником» в кавычках, и эта встреча, вы понимаете, ничего хорошего не принесет. Поэтому в интересах таких контактеров вступить в наши ряды и бороться с сагонами напрямую. Во-вторых, обычных людей просто жаль, потому что для них повышается риск встречи с сагоном, а это, естественно, коренным образом меняет всю последующую жизнь человека. В-третьих, и это уже важно для нас... Вы знаете, что большая часть встреч с сагонами заканчивается безумием контактера, его смертью, физическое тело иногда не выдерживает стресса, или же полным подчинением личности, превращением в эмменДара. Те, кто встретились с сагоном и сохранили, по крайней мере, сохранили свою личность — это люди, по своей психической природе способные противостоять сагону. То есть это своеобразный отбор для нашей службы... — Дэцин умолк.

Ильгет внимательно смотрела на него блестящими глазами.

— Конечно, не всем так достается, как вам, — добавил командир Арниса, — многие не выдерживают просто одного взгляда сагона. Но даже если и выдерживают — существует целая классификация тактики сагонов. Они часто пытаются обмануть, заманить, сыграть на каких-то слабостях... они, в общем, меньше заинтересованы в эмменДарах, чем в добровольных слугах, сингах — контролирование эмменДара для сагона дополнительная ментальная нагрузка. Но с вами, боюсь, сагон рассчитывал даже не на подчинение, ему просто нужно было получить сведения и убить вас, но он даже и их не смог получить. А ведь он вас ломал по полной программе, да еще после месяца пыток. Поэтому, Ильгет... Мне удалось для вас выбить премию, нам всем выделили, у вас есть деньги, и до полного выздоровления вам будут платить как за ранение, так у нас положено. Потом вы можете выбрать любую профессию. Но если откровенно, наша служба заинтересована в вас. Арнис говорил, что вы выражали желание летать, быть эстаргом. Я должен заметить, что быть простым эстаргом для вас означает неизбежный риск новой встречи с сагоном...

— Подождите, — сказала Ильгет, — ведь Арнис, мне казалось, убил этого сагона. Или только ранил?

Дэцин покачал головой.

— Обезвредил на время. Лишил телесной оболочки. Это возможно с сагоном, он уязвим, как любой человек, но убили его вы... Это вы смогли настолько занять сагона ментальным поединком, что он ослаб и не смог вычислить приближение Арниса и выстрел. Однако сагоны не умирают. Нужно несколько лет, чтобы он воплотился в новом теле. Ильгет, вам плохо?

— Нет, ничего, — сказала Ильгет сдавленным голосом. Арнис положил руку ей на лоб.

— Успокойся, Иль... ничего. Здесь он тебя никак не достанет. Ты всегда можешь остаться на Квирине.

— Я не боюсь, — сказала Ильгет сердито. На самом деле, оказывается, внутренняя уверенность, что сагон уже мертв, была для нее очень важна. И вот выясняется, что он вовсе не мертв, и что он обязательно будет ее искать... и уж конечно, если начнет снова ломать — то опять по полной программе.

Но ей не хотелось говорить об этом ни Арнису, ни Дэцину. Она справится со своим страхом... потом.

Дэцин неуверенно посмотрел на нее.

— Может быть, мы все-таки поговорим позже? Хотя, в общем, я уже сказал почти все.

— Нет, Дэцин, говорите, — спокойно сказала Ильгет, — все в порядке. У меня только вопрос...

— Да?

— Вы говорите — ваша служба заинтересована... вы предлагаете мне поступить в вашу службу?

— В общем, да.

— Что именно мне придется делать? Это такая же работа, подпольная, как то, что мы делали сейчас?

— Не только, — Дэцин качнул головой, — это обычная военная служба, Ильгет. Причем мы должны быть универсалами, потому что только мы в состоянии справиться с дэггерами. И военными пилотами, и десантниками. Это настоящая война.

— Но я же... ну — ничего не умею. Предположим, я бы могла выучиться здесь какой-нибудь профессии на Квирине. Но — военная служба? А я... я женщина, и ничего толком не умею. Я не очень спортивная. Да и не очень молодая. Я и раньше-то была так... а сейчас, после всего этого, наверное, и ста метров не пробегу. Стрелять не умею, да и не знаю, могу ли вообще, например, в человека выстрелить...

— Это все не проблема, — сказал Арнис.

— Конечно, это пустяки, — согласился Дэцин, — женщин у нас много, воюют они не хуже, а ментальная устойчивость у них, пожалуй, еще повыше, чем у мужчин. Ильгет, для Квирина все это не проблема. Мы вас научим всему, и стрелять, и бегать, и на ландере летать. Проблема для нас как раз в другом. Мы за семьсот лет общения с сагонами так и не смогли понять, что заставляет одних людей, казалось бы, очень сильных и уверенных в себе, легко ломаться при одном взгляде сагона — сагон ломает взглядом, и других, иногда сильных, иногда очень слабых и неподготовленных, вот как вы, например, выдерживать сильнейшие ментальные атаки. Кстати, устойчивость психоблокировки — из той же оперы. Мы не знаем, почему у одних людей этот блок можно вскрыть, при достаточно сильной боли или наркотическом воздействии они все вспоминают, а у других — нельзя вскрыть ничем. И это коррелирует с противосагонской устойчивостью. Мы изучали различные психологические методики, существующие у разных народов эзотерические методы — ничего не помогло. Обучение скорее наоборот понижает устойчивость, чем повышает ее. Мы уже давно делаем ставку только на отбор людей. То есть мы отбираем людей, которые желательно, выдержали хотя бы одну встречу с сагоном, хотя бы взгляд. Теперь вы понимаете, Ильгет? Вы нужны нам. Людей с такой устойчивостью у нас нет. С проверенной на практике стойкостью. Вы сможете воевать на планетах, зараженных сагонами.

Дэцин замолчал. Ильгет тоже не говорила ничего.

Никакой радости не было. Несмотря на все замечательные слова о ее стойкости... Значит, они нуждаются в ней. Она может воевать против сагонов. И если она снова встретится с сагоном, и он начнет ее ломать, она выдержит ломку... Ильгет затошнило. Ломку... знал бы ты, что это такое.

Она встретилась взглядом с Дэцином. С его светлыми, блестящими, холодными глазами. Глядящими прямо и бескомпромиссно... мороз пробежал по коже. С чего она взяла, что Дэцин не знает, что такое ломка?

Ведь и он встречался с сагоном.

Встречался и рискнул начать все заново. Пойти навстречу своему ужасу.

И Арнис встречался.

Но может быть, они не пережили ТАКОЙ ломки? Может быть. Но они вполне рискуют в следующий раз ее пережить.

Нет, все правильно. Ей так хотелось когда-то найти свое место в жизни, оказаться хоть кому-нибудь нужной. И вот — она нужна, и ей предлагают место. И какое место! Разве она могла когда-либо о таком мечтать?

Только очень уж страшно. Дэцин одного не понимает — никакая она, Ильгет, не героиня... выдержала пытки. Так ведь если бы не блок — ни за что бы не выдержала. Кого угодно можно сломать, а уж ее — тем более, она даже и слабее других. А почему они блок не вскрыли — она и сама не понимает. И сейчас ужасно, просто жутко боится... Все, что угодно — военная служба, это прекрасно. Если она до сих пор об этом не мечтала, то только потому, что понимала, что это ну совершенно не реально. Летать? Это было бы счастьем. Пули, лучи, смерть? Ничего, другие же рискуют...

Но вот это...

Этим рисковать?

Это уже слишком.

Дэцин не говорил ничего. Смотрел на нее. Ждал. Смотрел и Арнис, и видел, что лицо Ильгет напряглось, что в глазах появилось страдание. Наконец он не выдержал. Погладил ее по голове. Обратился к Дэцину.

— Вы видите, она все-таки еще слабенькая... Давайте, может, потом как-нибудь.

— Ну что вы, Ильгет, — ласково сказал Дэцин, — я ведь не жду от вас ответа сейчас. Сейчас я бы его не принял. Такие решения так просто не принимаются. Я просто дал вам информацию, а вы теперь уже думайте. А еще лучше отдыхайте, лечитесь, набирайтесь сил. А потом придет время, и вы подумаете об этом. У вас еще много времени.



— Я люблю ее, — выдохнул Арнис, опуская голову.

— Ильгет?

— Да.

Отец Маркус помолчал.

— Ты хочешь быть с ней?

— Я знаю, что это невозможно. У нее есть муж. Я хочу, чтобы он умер.

— Так нельзя.

— Я знаю. Он мой враг, он ведь вступил в организацию, созданную сагонами. Но я не поэтому хочу его смерти, а... Думаю, Ильгет было бы легче.

— И тебе.

— И мне, — согласился Арнис.

— Господь не разрешил нам прелюбодеяния, Арнис. Молись, Он даст тебе силы. Это страшный соблазн, тяжелый. Тебе трудно будет. Ильгет тоже. Надо вытерпеть. Муж Ильгет — это тоже твой ближний.

— Как все, кого я убиваю на акциях?

— Да. Но это другое.

— Я знаю.

— Тогда терпи, — сказал отец Маркус. Арнис по-прежнему не смотрел на него.

— И береги Ильгет, — неожиданно добавил священник, — у нее на земле нет никого, кроме тебя. Подумай об этом. О ней. Чтобы ей было хорошо.

— Да только об этом я и думаю.

— Только о ней, Арнис. Не о себе. И в первую очередь — о Боге, и да свершится Его воля во всем. Его, а не наша.

— Да, — прошептал Арнис. Они встали. Отец Маркус прочел разрешительную молитву.



Арнис вышел из исповедальни, приблизился к образу Христа в боковом притворе. Поставил свечку. Постоял на коленях, глядя в светлый и благостный лик.

«Я все понимаю, Господи... я знаю, что крест надо тащить, и я его буду тащить, и если это для меня значит — никогда в жизни не прикоснуться к Ильгет и никогда не назвать ее своей — значит, пусть будет так. Только одного я понять не могу — за что это ЕЙ? Почему ей нельзя быть со мной, ведь ей со мной гораздо лучше. Какой еще крест для нее Ты готовишь? Какое еще страдание? Разве ей уже не достаточно муки и боли?»

Арнис опустил голову. Кулаки яростно сжались. Вдруг он устыдился своих мыслей.

Выходит — защищать Ильгет он готов даже от самого Господа... какая глупость. Неужели Он не лучше знает наши души и жизни? Да и Господь ли взваливает на нас все эти кресты? Разве Его вина, что цивилизация сагонов развилась по пути запрещенной Им магии? Разве Он виноват в том, что делали палачи с Ильгет? Разве Он организовал все в нашем мире именно так? Нет, Он просто дал нам свободу, а организовали себе и муки, и боль — и Ему тоже, между прочим — уже мы сами.

«И есть свобода, и она превыше всех иных даров».

Господи, Тебе я доверяю. В Твои руки отдаю судьбу Ильгет. Я верю, Ты сделаешь как лучше. Арнис вдруг ощутил, что не все так ужасно, и какое-то светлое предчувствие крылом коснулось его души. Он вышел из храма, улыбаясь сам не зная чему.




Это было, когда Ильгет начала немного приходить в себя, сознание ее прояснилось. Она уже не так много спала. Однажды, проснувшись, Ильгет обнаружила возле своей кровати незнакомую женщину.

Высокая, статная, очень красивая и уже в возрасте, с серыми огромными глазами. И казалось, Ильгет где-то уже видела эти глаза, эти благородно и тонко вырезанные черты узкого лица.

Женщина улыбнулась ей. Она говорила через транслятор, висевший на плече цветком, это Ильгет уже знала, видела у спасателей, да и с отцом Маркусом говорила так же, и это ее не смущало.

— Здравствуй, Ильгет. Я мама Арниса.

Ну конечно же! На Арниса она и похожа... то есть он на нее. Мама Арниса заботливо поправила одеяло.

— Ты пить хочешь? Или чего-нибудь?

— Нет, спасибо, — сдавленным голосом сказала Ильгет.

— Меня зовут Белла Кейнс, — сообщила женщина, — можешь называть меня просто Белла. Ничего, что я на «ты» сразу?

— Конечно, ничего.

— Ильгет, ты знаешь, я... мы все очень тебе благодарны. Если бы не ты, погиб бы Арнис. Он у меня теперь единственный сын, мой старший погиб в экспедиции. И какой ценой ты его спасла, знаешь, Ильгет... такое не забывают. Ты знай, что у тебя на Квирине есть дом и семья. Всегда можешь к нам прийти. Хорошо?

— Ага, — Ильгет не знала, куда девать глаза от смущения.

Белла что-то переложила на столике.

— Я тебе цветы принесла, видишь? — она развернула кровать, Ильгет увидела оранжевые веселые лепестки с синей внутренней каймой, целую охапку в вазе на небольшом столике у своей головы.

— Это из нашего сада. Ты знаешь, я вообще биолог, много летала в экспедиции. Но люблю и в саду возиться. Террисы, это со Скабиака, эндемики, но мне их удается и здесь выращивать. Красивые, верно?

— Очень, — искренне сказала Ильгет.

И очень скоро непринужденная болтовня Беллы захватила ее. Как-то перестала ощущаться разница в возрасте. Она рассказывала о себе, и о семье, и о Квирине, и болтала просто так, всякую ерунду и много расспрашивала Ильгет о Ярне. Как там готовят (какой кошмар — каждый день у плиты?!), какие квартиры, какая семья у Ильгет...

Наконец появился Арнис. Подошел к матери, слегка обнял ее, потом к Ильгет.

— Ну что, Иль? Мама тебя не слишком утомила? Мам, ты бы болтала поменьше, а? По-моему, Иль уже устала.

— Нет, почему, мы очень хорошо поговорили, — возразила Ильгет, улыбаясь.



Ильгет все думала о Пите. Когда и как она увидит его теперь? Дэцин сказал, что Ярну они будут освобождать от сагонов. Может быть, тогда... Однажды она сказала об этом Арнису. Он слегка нахмурился и отвел взгляд. Ильгет показалось, что ему неприятно слышать о Пите. Но Арнис снова взглянул на нее и сказал.

— Иль... твой муж. Он вступил в Народную Систему.

— Да? — Ильгет это мало взволновало, — Откуда ты знаешь?

— Я был у него, — нехотя сказал Арнис, — во время акции... вернее, после.

Он помолчал и добавил.

— Я хотел забрать твою собаку.

— Арнис! — пораженно воскликнула Ильгет. Ей захотелось коснуться его руки, но ее собственная кисть была еще зафиксирована.

— Твоя собака... я не знаю, где она. Он отдал ее. В хорошие руки, — с едва заметной горечью добавил Арнис, — так он сказал.

— Ей восемь лет, — прошептала Ильгет. Норку было жалко. В восемь лет трудно привыкнуть к новому хозяину.

— Ему было некогда за ней ухаживать. Он и дома-то почти не бывал. Он был в форме, поэтому... Сказал, что работает программистом в военном центре. В Народной Системе.

Ильгет махнула ресницами. Это заменяло ей кивок. Головой было еще трудно двигать.

— Я знаю... догадывалась.

Она еще хотела сказать, что Пита развелся с ней. По крайней мере, он обещал это сделать, и его наверняка заставили. Но зачем говорить — ведь это не имеет значения. Пита развелся, спасая свою жизнь. Неужели лучше было бы, если бы его убили? Ильгет никогда не простила бы себе этого. В душе Пита все равно любит ее, ведь они пять лет прожили вместе. Они уже — как родные. Она представила, что Пита сейчас здесь, рядом. Он не умеет ухаживать за больными, когда Ильгет лежала после тяжелых родов, все было совершенно не так. Мужчины в основном не умеют. Ильгет вспомнила, что ей ужасно хотелось в туалет, и она попросила Питу помочь, и он повел ее, но она упала по дороге, надо было бы принести судно, у них лежало судно резиновое, но Ильгет постеснялась напомнить... И вообще все было плохо, потому что это не мужское дело, и Пита не умел. Странно, что у Арниса все так хорошо получается, как будто он — женщина. Он вообще странный, Арнис. Он всегда успевает подумать о том, что ей нужно, даже раньше, чем она сама сообразит. Но это неважно. Арнис, конечно, очень хороший, замечательный, но сейчас ей хотелось видеть Питу. Он бы стоял сейчас здесь, подбородок чуть зарос светлой щетиной — он не любил бриться, руки с тонкими, красивыми пальцами, растерянный взгляд... Ильгет почувствовала, как к горлу подкатил комок. Арнис коснулся ее плеча теплыми пальцами.

— Иль, ты что? Ты плачешь? — тихо спросил он. Ильгет и сама не понимала, почему она плачет. Просто стала очень чувствительной, нервной. Вот подумала о Пите — и сразу заплакала. Надо вытереть слезы и высморкать нос. Но Ильгет не могла этого сделать, и от беспомощности было еще тошнее. Арнис взял салфетку, промокнул ей глаза. Вытер нос. Он, как всегда, догадался сам.

— Не плачь, маленькая. Все будет хорошо. Ты поправишься. Не плачь.




Вскоре Ильгет познакомилась и с обеими сестрами Арниса. Младшая (ей было двадцать два года), Нила, пришла в больницу со своим шестимесячным малышом. Нила была биологом, как и мать, но сейчас больше занималась ребенком. С Нилой Ильгет чувствовала себя легко и просто. Старшую сестру, единственную из всей семьи обладательницу наземной профессии, сетевого дизайнера, звали Керли, детей у нее было уже трое, младшему четыре года. Вот с Керли разговор как-то не очень сложился. Да и пришла она всего один раз.



Появлялись и другие посетители. Пришел муж Иволги, высокий, молчаливый терранин. Приводила Иволга и детей, которые Ильгет очень понравились, особенно старший мальчик, белоголовый серьезный Люк. Приходили ребята, которых Ильгет видела еще на корабле и с которыми, собственно, не зная их, готовила операцию по взрыву фабрики. Приходил Керк. Еще кто-то... Ильгет даже запомнить всех не могла. У изголовья ее кровати всегда стояли букеты цветов, и Белла заботилась об их постоянной смене, и другие приносили. Ильгет еще не видела цветов, просто знала, что они там стоят. И это было приятно само по себе.

По мере выздоровления Ильгет стала убеждаться, что быть больным на Квирине не так уж легко.

Ей больше не давали спокойно полежать и поразмышлять. Весь день сплошь был заполнен разными процедурами. Как только она смогла шевелиться — сначала пальцы ног, ступни, потом ноги полностью, потом голова — Миран велел ей делать гимнастику, и этим она занималась по нескольку раз в день. Разные массажи, прогревания и облучения, с помощью аппаратов и без них. А в свободное время Ильгет должна была еще и учиться, учить линкос, смотреть фильмы (это, впрочем, было приятно и интересно) с помощью демонстратора — вроде очков, надеваемых на глаза, с этим же демонстратором читать книги. Изучать квиринскую жизнь...

Настал день, когда Миран объявил, что позвоночник в полном порядке. Теперь Ильгет начала ежедневные изнурительные упражнения, и с каждым днем поднималась в постели все выше. Через какое-то время она могла уже сидеть. Миран разрешил шевелить пальцами рук, Ильгет начала разрабатывать пальцы. Сначала просто шевелить ими... потом держать ложку, выполнять точные движения. Все это оказалось очень не просто. Ильгет занималась с помощью специальной программы, инструктор руководила занятиями с экрана.

Все раны давно зажили, но кожа была стянута шрамами и рубцами. На Квирине, как выяснилось, умеют заживлять шрамы до их полного исчезновения. Для этого приходилось ежедневно втирать в них какие-то мази, массировать и облучать чем-то теплым. Массаж был неприятным и поначалу болезненным, но что поделаешь, приходилось терпеть. Остальные процедуры были гораздо легче. Арнис перекладывал ее на гравиносилки и возил на другой этаж, в бассейн. И там Ильгет лежала в теплой воде, пахнущей пряными травами, и по команде инструктора с экрана делала какие-то упражнения...

Ильгет даже некогда было просто полежать и расслабиться. Разве что во время облучений и прогреваний... И еще все время посетители. А если уж совсем никого и ничего не было, они просто разговаривали с Арнисом. Ильгет казалось, с Арнисом можно говорить бесконечно. Обо всем на свете.

Как-то внезапно оказалось, что она нужна очень многим людям, что у нее есть друзья... друзья, которых она почти не знала, но которые так же стремительно, как Иволга, становились для нее близкими. Оказалось, что она не просто лежит в больнице, а работает, борется за свою новую жизнь, за то, чтобы поскорее встать. Увидеть Квирин.

Она уже видела Квирин в фильмах. Коринту... ей казалось, она знает в Коринте каждый дом, каждый уголок. И так хотелось теперь посмотреть все это наяву!

Ее не тянуло на Ярну. Она скучала по Пите. Беспокоилась и за маму — хоть бы ее не затронуло все это. Хотелось видеть Нелу, но с ней Ильгет уже и так давно не встречалась. Однако по самой Ярне, по Родине Ильгет не тосковала, ей уже сейчас начало казаться, что здесь, на Квирине — она дома. Как-то она поделилась этим с Арнисом.


— Ты знаешь, наверное, это нормально. Квирин — это не нация, понимаешь? Это состояние духа. Есть люди... с других миров... которые чувствуют себя именно так, как мы. Живут так, как мы. Наверное, Квирин — твой мир, — сказал Арнис.

— Как ты думаешь, Пита захочет сюда переехать? Сможет здесь жить?

— Трудно сказать, — Арнис пожал плечами, — мы ведь не знаем, что и как он сейчас делает на Ярне... как все сложится.

— Да, ты прав. Когда освободят Ярну... мы освободим. Тогда мы с Питой встретимся. И решим, где жить.

— Конечно, — преувеличенно бодро сказал Арнис, — тогда и решите. Что сейчас загадывать...

Ильгет посмотрела на его вдруг застывшее лицо и ей снова показалось, что говорить о Пите Арнису неприятно.



Давно уже Ильгет сняли все повязки и надевали теперь легкую белую длинную рубашку, меняя ее каждый день. Ильгет начала спускать с кровати ноги. И настал день, когда она сделала первый шаг, опираясь на Арниса. Ходить было не то, что больно, но очень уж непривычно. Очень, очень осторожно Арнис подвел ее к окну. Собственно, это даже не окно было — вся стена прозрачная, и под ней, внизу раскинулась Коринта.

Ильгет уже знала, что стену эту можно при желании делать матовой, прозрачной, разных цветов, даже черной. Сейчас ее было почти не видно, казалось, комната обрывается прямо в воздух. Ильгет замерла. Впервые она видела Коринту воочию.

Палата находилась где-то высоко, на Бог весть каком этаже. И внизу, от больницы вдаль убегал лес. Казалось — сплошной массив, то хвойный, то дымчато-серый, лишь кое-где прорезанный дорожками. И кое-где — дома, целые группы домов. Дальше, ближе к морю и к северу, к северо-западу встречались настоящие почти квадратные городские кварталы — разноцветные башенки, дома причудливой архитектуры, видимо, старинные. В центре города лес был гуще, и встречались странные, неразличимые сверху сооружения, Ильгет догадалась, что это парк — Бетрисанда. Ближе к горам, отсюда почти не видно, взлетали высотные здания, целыми каскадами и ступенями спускающиеся вниз... Собственно, всю Коринту отсюда увидеть было и невозможно.

И дальше к западу, как бы венчая всю эту зеленую и пеструю картину, окружая ее синевато-туманной рамой, виднелась полоска моря.

Голова кружилась, но Ильгет почти не обращала на это внимания. Она была слишком захвачена открывшейся картиной. Коринта... Коринта — город звездных кораблей. Теперь Ильгет заметила, что и небо, голубое зимнее небо выглядело здесь необычно, в небе мелькали серебристые и цветные искорки летательных аппаратов, то идущих чуть ли не строем, ровной цепочкой, по невидимым воздушным дорогам, то уходящих вертикально вверх. Не то, чтобы их было уж очень много, но несколько точек всегда можно было заметить. Никакого инверсионного следа они не оставляли — чистые гравидвигатели.

Странное чувство коснулось сердца. Частично дежа вю, Ильгет будто уже видела где-то этот город — во сне... Частично — ощущение, будто она родилась здесь и вот сейчас впервые вернулась на Родину. Даже комок к горлу подкатил, захотелось заплакать. Но тело еще было слишком слабым, Ильгет покачнулась, почувствовала, что ноги больше не держат. Арнис подхватил ее и на руках отнес в постель.

— Устала, маленькая, — сказал он, — ничего. Это уже очень неплохо. Если хочешь, завтра попробуем еще.



Глава 4. Земля святого Квиринуса.


— Имей в виду, — сказал Миран, — посещать больницу будешь ежедневно. Так что выпускаю я тебя отсюда условно.

Ильгет кивнула.

— Все, можешь переодеваться. Так, программу упражнений я тебе дал. Я пойду поговорю с Арнисом.

Миран вышел. Ильгет посмотрела на постель, где лежал принесенный Арнисом пакет с одеждой.

Как давно уже она не надевала ничего, кроме этой больничной хламиды... даже белье нормальное. Кажется, этого никогда не было. Ильгет подошла, взяла в руки белое, кружевное, посмотрела недоверчиво. Оглянулась зачем-то. В палате никого нет. Ее оставили одну.

Ильгет решительно сбросила рубашку, натянула трусики и бюстгалтер, стараясь не смотреть на собственное тело. Смотреть на него было страшно, хотя Ильгет и готовили к этому заранее. Кожа туго натянута на ребра — никогда раньше не было такого, чтобы у Ильгет были видны все ребра. Сейчас она была не стройной, а дистрофиком каким-то. И кожа. Даже там, где вроде бы и не осталось шрамов, почему-то кожа была неестественно розовато-белая, противно сухая и шелушилась. Про шрамы и говорить нечего. Ильгет стала надевать костюм...

За дверью Миран говорил с Арнисом, который внимательно слушал и кивал время от времени.

— И никаких тренировок. Никакой беготни и тому подобного. У нее медицинская программа. Я скажу, когда можно будет заниматься. Никакой спешки, никаких оправданий типа через месяц акция. Вы мне ее сорвете.

— Да, конечно, Миран, я понимаю. Но никаких — это уж слишком. Теорией можно заниматься?

— Конечно.

— Управление флаером?

— Ах да, она же и этого не умеет. Да, можно, конечно. Но не ландер. И не прыжки с поясом.

— Ну вот пока и достаточно.

— Конечно, достаточно, — сказал Миран, — имей в виду, я выпускаю ее только условно. В общем-то, ей еще нужно восстановление. Я бы даже отправил ее в санаторий, но Санта против, она считает, что здесь, рядом с друзьями, Иль будет лучше.

Они замолчали. Дверь палаты открылась. На пороге стояла Ильгет.

Миран замер. Это и есть то самое полураздавленное, истерзанное тельце, непонятно какого рода, которое привезли ему три месяца назад. В это невозможно поверить. Миран давно уже привык к Ильгет, как привыкают к домашнему зверьку — что-то милое, славное, требующее любви и заботы. Совершенно бесполое.

Теперь перед ним стояла — да, очень худенькая и бледная, да, изуродованная полосками шрамов — но все же симпатичная девушка. Симпатичная, если еще не обращать внимание на то, что и лицо пересекают несколько старательно заретушированных полосок, и четыре почти симметричные черные точки, следы от игл. Волосы слегка отросли и топорщатся в короткой стрижке. Огромные глаза, тоненькие руки. Светло-желтый простой брючный костюм, отложной воротник белой блузки, как сейчас модно.

Ильгет посмотрела на Арниса. Тот не сводил с нее взгляда.

— Идем, — сказал он. Попрощались с Мираном. Вышли на террасу, тянущуюся вдоль всего двенадцатого этажа. Ильгет с любопытством глядела вокруг. Собственно, сюда Арнис уже вывозил ее погулять в кресле. И пешком они сюда ходили, ради тренировки.

Подошли к флаерной стоянке, где ждали пассажиров несколько стандартных государственных машин. Арнис до сих пор своим флаером не обзавелся; как многие эстарги, он прохладно относился к собственному имуществу. Да и зачем тратить на него деньги, когда есть бесплатные машины на любой стоянке. Арнис распахнул перед Ильгет дверцу. Сам вскочил на пилотское сиденье. Нажатием кнопки закрыл фонарь — теперь они оказались как бы в пузыре, из прозрачного ксиора сверху.

— Пристегиваться? — Ильгет стала искать что-нибудь вроде ремня безопасности.

— Да не надо... Высший пилотаж я тебе пока не буду показывать. А так — зачем?

Машина очень мягко, почти незаметно поднялась в воздух. Ильгет смотрела по сторонам — одно только небо, синее, чистое. Начало весны. Как удивительно...

А может быть, я сплю... все это только снится мне. Сейчас вот проснусь на столе, рядом сагон... Ильгет вздрогнула всем телом.

— Ты что, Иль? — Арнис повернул голову.

— Не знаю, глупости в голову лезут.

— Да выкидывай эти глупости подальше... Смотри, как хорошо, — Арнис чуть наклонил машину, Ильгет увидела море, темно-синее марево, размытую линию горизонта, и легкие перистые облака на западе.

— Иду на посадку, — Арнис повел флаер вниз, — эта машина очень устойчива, Иль. Гравидвигатель, сплетение в днище, балансировка абсолютно надежная. Правда, на ней и фокусов не повыделываешь, и скорость низковата. Ты быстро научишься, у нас с двенадцати лет уже самостоятельно флаеры водят.

Он посадил машину на стоянку, в ряд таких же пузатых разноцветных машин. Помог Ильгет вылезти.

— Теперь идем. К тебе домой.




Вся медицина на Квирине была полностью бесплатной, то есть государственной. Еще Ильгет заплатили какие-то деньги за ранение и премию за эту акцию. Это было сказочное богатство. Через сеть Ильгет сняла квартиру и даже обставила ее — заочно — мебелью.

В ее квартире было три комнаты. Меньше просто на Квирине не бывает. Почему-то. Еще ванная, метров пятнадцать размером, и кухня.

Спальня — вся белая, с легкими прозрачными белыми занавесками, снежным, пушистым покрывалом. Зеркальная стена, а за ней шкаф с одеждой. В углу — отверстие лаватора (это такая штука, которая не только стирает одежду, но и вообще полностью за ней ухаживает). На стене картина под названием «Голубое пламя» (эту картину Ильгет заказала в одной из сетевых галерей). По стенам — нежно-зеленые кружева традесканции, салатовые гирлянды дайлинка с мелкими светло-синими цветами. На одной стене — простенькое Распятие.

Коридор — из ромбовидных черно-белых плит, расположенных в шахматном порядке — и пол, и стены, и потолок. Последний писк моды. Крошечные светильники располагались в щелях между плитами и зажигались волной, сопровождая идущего по коридору. Прямо напротив спальни располагалась ванная — в ней душевая кабина, косметическая кабинка, утопленная в полу огромная собственно ванна, почти бассейн. Все, кроме ванны, светло-фиолетовое, с таинственной, мерцающей в глубине подсветкой, и повсюду — зеркала. Рядом с ванной по коридору — кухня, стилизованная стена коквинера (кухонной машины) с окошками и экраном, стол и мягкие стулья. В углу — радости кулинара-любителя, специально заказанные Ильгет: плита, стол, инструменты для готовки. Некоторые квиринцы увлекались самостоятельной готовкой, а Ильгет помнила, как нравились Арнису ее блюда... может, конечно, он из вежливости хвалил. Да нет, вряд ли из вежливости. Теперь Ильгет будет кормить Арниса. Он будет приходить к ней в гости, и она испечет на своей новой суперплите творожники, разделает овощи на специальном комбайне или с помощью сверхудобных ксиоровых ножей, приготовит суп. Арнис будет сидеть за деревянным, грубо обработанным столом, есть и нахваливать, и смотреть на нее с восхищением в серых, ласковых глазах.

С другой стороны коридора располагались двери в кабинет и гостиную. Модной сейчас в Коринте считалась натуральная отделка в традиционном стиле. Но Ильгет отдала должное увлекающей ее новизне. Кабинет — сверкающие серым и вороненой сталью странно пересеченные угловатые плоскости, отражающиеся десятки раз в острых причудливых зеркалах, и в центре всего этого — собственно то, ради чего и сделана комната, вогнутый шаровой монитор, полочка, кресло, принимающее форму тела, а в раздвижных гранях стен хранилась библиотека Ильгет. Собственно, все книги на Квирине были сетевые, то есть вся информация лежала в общедоступной Сети, а по желанию можно было ее всегда, с помощью обычного домашнего циллоса (то бишь компьютера) легко распечатать на микропленку, удобную в чтении и хранении.

Гостиная была бежевая, с напыленной по углам полевой золотистой дымкой — будто висящей прямо в воздухе, с утопленными в полу подставками для растений и карликовым можжевельником в них. Стены, казалось, располагались уступами, внизу коричневая полупрозрачная ступень, выше терракотовая, дальше, по цветовой гамме, кончаясь почти белой полоской у потолка, а потолок — купол, похожий на черепаховый панцирь, с узенькими полосками светильников.




Ильгет стала жить в своей новой квартире. Почти все время она занималась собой. Но что еще оставалось делать? Весь первый месяц она посещала врача ежедневно. К счастью, боли не возвращались. И после долгих и утомительных процедур Ильгет начала замечать, что некоторые шрамы исчезают совсем, другие бледнеют. Кожа выглядела значительно лучше. Все равно — купаться в общественном бассейне Ильгет решалась только в часы, когда там почти никого не было...

Три раза в день Ильгет принимала капсулу с биохимическим стимулятором, формула которого была подобрана индивидуально, и после этого делала восстановительные упражнения. По полчаса, по часу. Стимулятор многократно усиливал эффект упражнений, и уже после месяца занятий Ильгет почувствовала себя совершенно здоровой, легкой, гибкой, увидела, что мышцы наливаются крепостью, ребра больше не торчат так страшно под кожей.

Кроме этого, Ильгет занималась ежедневно несколько часов по программе эмигрантского минимума. Его сдать все-таки было нужно, хоть ее уже и зачислили, в обход правил, официально в Космическое крыло Военной службы. В минимум входили точные и естественные науки (в количестве 18 предметов), общественные (12 наименований), психология (психологический практикум — его нужно было посещать три раза в неделю), гуманитарные науки (6 предметов), этика, эстетика, искусствоведение, история искусств, всякие мелочи вроде вождения флаера. Это еще ничего, школьный минимум, который сдавали ребятишки в 14-16 лет, был намного сложнее и детализированнее, и еще туда входили, например, подводное плавание (с задержкой дыхания на 10 минут), по выбору рэстан (местный вид единоборства) или гимнастика и наконец, обязательное владение каким-либо музыкальным инструментом. Этого от Ильгет не требовали. Есть вещи, которым можно научиться только в детстве.

И наконец, Дэцин составил для нее индивидуальную программу боевой подготовки. Миран запретил Ильгет заниматься физическими упражнениями минимум еще месяца три. Поэтому пока началась теоретическая часть — основы информационной войны, основы тактики и прочее, и прочее, и умеренная практика — изучение оружия, стрельба в небольших пределах, изучение матчасти ландера и немного игра на симуляторе (симулятор был сделан без выхода в виртуальность, но совершенно как реальный ландер. Только перегрузки и вообще физические эффекты для Ильгет отключали). Медицинская помощь, карты, подрывное дело, тактика подпольной и партизанской войны, диверсионной деятельности... Словом, дела хватало с утра и до ночи.

Ильгет ясно понимала, что нет для нее иного выхода, чем заниматься борьбой с сагонами. Это было очень страшно. Не хотелось. Может быть, на Ярне, в прежние времена, Ильгет и мечтала бы о романтике сражений и Великого Противостояния. Но сейчас подобных мыслей у нее не возникало. Новой встречи с сагоном она не переживет. Да и вообще нового попадания в плен.

В общем-то, хотелось бы жить на Квирине... она теперь имела на это право. Просто жить. Выучиться какой-нибудь увлекательной наземной профессии, подходящей для женщины, бродить по Бетрисанде вечерами, купаться в море, заживить навсегда все шрамы, ходить в театр, надев модное вечернее, пить коктейль на террасе, пахнущей морскими брызгами... Просто жить. Дышать. Наслаждаться каждой минутой этой жизни.

Только Ильгет знала, что так нельзя. Что она так не сможет. Арнис вот тоже мог бы вовсе не ходить на эту войну, что ему — Ярна? Он квиринец, жил бы здесь спокойно. А для нее Ярна — Родина.

Для войны с сагонами давно уже создана Дозорная служба. Но служба эта секретная, и те, кто в нее входит, официально числятся где-то еще, там получают деньги (и даже работают), то есть их противосагонские акции — чуть ли не любительские предприятия. Парадокс. На самом деле, конечно, правительство их поддерживает всей силой Квирина, и армию подключают в случае необходимости.

Для того, чтобы работать в ДС, Ильгет необходимо было числиться где-то в другом месте. Обычно эстарги продолжали работать в той же службе, откуда и пришли, например, Арнис так и считался ско. Ильгет зачислили в Милитарию (военную службу, то есть, армию), ученицей (здесь это называлось «кандидат»), ее наставницей согласилась стать Мира Альваро, член того же отряда ДС, центор Военной службы, пилот-испытатель ландеров. Но фактически подготовкой Ильгет руководил сам Дэцин, Мира лишь занималась с ней практикой по технике и оружию два раза в неделю. Раз в неделю Ильгет занималась практической медициной с бывшим спасателем Ойлангом, а физическую подготовку, рэстан и стрельбу взял на себя Арнис.

С Арнисом они встречались каждый день.




Ильгет поставила ракетомет — «Сторожа» в держатель. Руки слегка ныли.

— Ничего, — сказал Арнис, — вся проблема только в том, что ты его не удерживаешь, но это пройдет со временем.

— Руки слабые, — буркнула Ильгет.

— Ничего, мышцы нарастут. Ну все, идем. Шесть часов уже...

Они вышли из тира. Вечернее солнце косо ложилось на землю, беспощадно высвечивая каждую травинку, каждую трещинку в земле, каждую морщинку и шрамик на лице. И все же дневной зной еще не совсем улегся, еще окутывал жаром плечи.

Навстречу Арнису и Ильгет пробежали в быстром темпе две девушки в белых рэстановских костюмах.

— Ты знаешь, — сказала Ильгет, — мне, если честно, подумать-то страшно... вот держу я «Сторожа» и представляю, а если это в реальных условиях. Ведь я же воевать не умею... ну как это? Если там человек? Как я стрелять буду?

— Ничего, научишься, — Арнис махнул рукой, — знаешь, воздух вокруг заискрится, поймешь, что в тебя стреляют, и сразу пройдут все комплексы. По крайней мере, у меня так было.

— Из меня такой вояка, — буркнула Ильгет. Пробежал еще один спортсмен, за ним по пятам следовала собака. Собаки здесь очень удивляли Ильгет. А также отношение к ним. Все животные были исключительно хорошо воспитаны, не обращали внимания на людей, никогда не дрались с сородичами, вообще вели себя идеально. И собак почти никогда не брали на поводок — а для чего? И никто не шарахался от них, не боялся, везде их пускали — в театр, ресторан, даже в больницу.

— Слушай, — предложила Ильгет, — может, и мы пробежимся? Я по утрам теперь бегаю. Километр.

Арнис покачал головой.

— Иль, доктор сказал нельзя — значит, нельзя. У меня другое предложение... ты ведь на сегодня с планами покончила?

— Да, конечно...

— А завтра суббота, все-таки полегче. Давай искупаемся, а? А потом поедем к маме, она сегодня, вроде, дома одна...

— Насчет мамы — я не против, Арнис. Но вот насчет купания...

— Ну а что, Иль? ЖАйре ведь.

— Люди же кругом, — смутилась Ильгет.

— Да нет, тут я место знаю... там почти никого не бывает.



Когда они спустились к морю, в маленькую уютную бухточку, на песке валялись чьи-то штаны и скета. Ильгет молча кивнула на них.

— Ну ладно, Иль, — заныл Арнис, — всего-то один человек...

— Хорошо, хорошо, — сдалась Ильгет. Скинула рубашку и брюки, оставшись в купальнике. Разделся и Арнис. Подошел к воде, попробовал набегающую волну ногой.

— Ничего себе, как море прогрелось... Кипяток. И это середина мая, а что же дальше будет?

Ильгет застыла. Из моря выходил одинокий купальщик. Ну вот, сердито подумала она, опять ведь уговорил... шрамы далеко еще не прошли, Ильгет очень стеснялась своего вида. Арнис подошел к ней, почувствовав ее состояние, встал так, чтобы прикрыть от взгляда — хотя, если подумать, зачем это человеку на них смотреть.

Норка подбежала было к купальщику, Ильгет сердито крикнула «фу!», собака виновато отошла. Мужчина поднял голову и посмотрел на них.

Боже мой! Его лицо пересекал жуткий звездообразный шрам... И еще несколько подобных же украшений на обнаженных широких плечах.

— Пойдем в воду, — негромко сказал Арнис. Они вбежали в воду по пояс, по грудь. Арнис обернулся. Купальщик уже натянул одежду.

— Вот видишь, Иль, — сказал Арнис с легким упреком, — я же тебе говорил, это нормально... Это в порядке вещей.

— Но он все-таки мужчина, — слабо возразила Ильгет, — а я женщина, мне неудобно.

— Глупости, — сказал Арнис, улыбнулся и плеснул на Ильгет полной горстью воды. Ильгет засмеялась и в ответ наградила Арниса целой тучей искрящихся брызг. Минут пять они устраивали водную баталию и хохотали, как пятилетние, потом Арнис схватил Ильгет и потащил ее под воду. Ей как-то удалось вывернуться, она отплыла и показала Арнису нос.

— Не поймаешь, не поймаешь...

— Запросто, — Арнис нырнул. Ильгет спаслась бегством к берегу. Арнис появился на поверхности лишь минуты через три, метрах в пятидесяти от берега, его было еле видно в волнах. Выскочив из воды, он призывно помахал рукой. Ильгет вошла и неторопливо поплыла к другу.

Она двигалась медленно, для квиринца — невыносимо медленно, по сверкающей от косых солнечных лучей, прохладной морской глади. Арнис то заплывал вперед, то забирал в стороны, то нырял, рыская вокруг Ильгет как дельфин. Однажды он нырнул очень надолго, Ильгет уже забеспокоилась, наконец, Арнис появился тяжело дыша, слегка огорченный.

— Думал тебе какой-нибудь подарочек принести со дна... ан нет, ничего хорошего. Жемчужниц тут не водится почему-то, камень вот нашел, под водой вроде хорошо смотрелся, а тут видишь, ничего особенного...

— А ну-ка покажи, — потребовала Ильгет. Рассмотрела белый гладкий окатыш.

— Слушай, здесь же глубина, наверное, метров семь.

— Пять, не больше...

— Спасибо, — сказала Ильгет.

— За что?

— Как за что? За камень. Мне очень понравился. Ты ничего не понимаешь, это на самом деле волшебный камень. Я его домой возьму.

— Пожалуйста, — Арнис пожал прямо в воде мокрыми плечами. Ильгет оглянулась на берег... что-то уж очень далеко. Отсюда пол-Коринты видно.

— Поплыли назад? — предложил Арнис.

— Ага, — Ильгет погребла, только еще медленнее. Арнис, заплывая спереди, видел, что лицо ее посерело, она с трудом держалась на поверхности, погружаясь довольно глубоко. Осел я все-таки, констатировал Арнис.

— Иль, давай я буду дельфин, а? А ты держись за меня. За плечо, ага?

— Давай, — Ильгет уцепилась за гладкое загорелое плечо.

— Только крепко держись, — предупредил Арнис. Он опустил голову в воду и начал набирать скорость, как хороший эсминец. Ильгет почти не тянула его назад, почти не ощущалась. Приятно было чувствовать совсем рядом ее невесомое теплое тело, сквозь тонкий слой воды, скользящее вслед за ним, словно привязанное. Вскоре берег вырос перед ними. Ильгет оторвала руки от плеча Арниса. Встала по шею в воде.

— Ну ты даешь, Арн... как крейсер прешь. Неужели не тяжело?

— Не-а, — улыбаясь, ответил Арнис. Они выбрели к берегу. Ильгет разжала руку, показала круглый белый с сероватыми прожилками камешек.

— Видишь? Твой волшебный камень еще здесь.

— Да выбрось, Иль... я тебе лучше найду. Я настоящую жемчужницу найду, увидишь.

— Не... Арнис, ты не понимаешь. Ты сам не понимаешь, какой замечательный камень мне подарил... — Ильгет вдруг споткнулась.

— Давай поваляемся немного, вечерний загар, говорят, полезен, — сказал Арнис беззаботно. Они повалились в песок. Точно, подумала Ильгет, Миран советовал загорать, вроде, ультрафиолет, то да се, и именно когда солнце уже не в зените. И потом, тяжеловато... идти ведь еще далеко. Честно говоря, очень не хочется вставать, идти куда-то.

Арнис сел рядом с Ильгет, провел рукой по ее спине — уже лучше, гораздо лучше, хоть тонкие белые полоски и стягивают сетью кожу...

— Тебе так не больно, Иль? Когда я прикасаюсь.

— Не...

Он взял в горсть сухой песок, стал сыпать ей на плечо.

— Милая, — сказал он, — я хочу вот так всегда сидеть с тобой... И чтобы никого вокруг. И море.

— Ты хороший, Арнис, — сонно сказала Ильгет. Поежилась, — что-то уже не так жарко, да?

— Вечер уже, малыш. Давай одеваться.

Они снова натянули одежду. Поднялись наверх, продрались через кусты, зашагали по тропке по направлению к Набережной.

— Пешком пойдем, Иль? Ты устала?

— Пойдем, прогуляемся, — сказала Ильгет, — на Набережной так хорошо всегда.

Вскоре они миновали парк и вступили на сероватые плиты знаменитой коринтской Набережной. Она тянулась дальше через весь город. Арнис заметил на пути автомат.

— Иль, слушай, жрать что-то хочется. Ты как?

— Я не знаю... а мама твоя нас не покормит?

— Так мы пока до нее доберемся, еще час пройдет.

— Ну давай, вообще-то действительно...

Они подошли к автомату. Взяли по горячему болли и по пакетику сока. Пошли неторопливо, прогулочным шагом, кусая бутерброды, потягивая из трубочки сок. Горизонт над морем уже окрасился алым. Красивее Коринтской Набережной, как известно, может быть только Коринтская Набережная в закатный час.

— Подожди, — сказала Ильгет с набитым ртом. Она остановилась, прислушиваясь. От самого парапета, где-то впереди доносился гитарный перезвон.

— Пойдем, Иль, поближе, послушаем.

Вскоре они увидели группку, столпившуюся вокруг троих ребят с гитарами. Гитаристы наигрывали сложный мотив. Один из них пел приятным тенорком.


Шаги по взлетной полосе, (3) Асфальт прохладен и упруг. Над полем в утренней росе Восходит желто-алый круг. Тебе неведом неба страх, И ты идешь вперед, вперед, Чтоб в ярко-огненных лучах Начать стремительный Полет.

За шагом шаг — успеешь ли? Но вот дорога вниз ушла, Ты оттолкнулся от земли, Раскинув руки, как крыла. Тебя сверкающий металл Объял, как рыцарский доспех, И на груди, пронзяще-ал, Пылает знак дороги тех Всех, у кого Полет в крови, Кого Вселенная зовет, Кто, задыхаясь от любви, Блаженно встречный ветер пьет. Лети стремительной стрелой, Рукою сжав меча эфес, Пронзи серебряной иглой Безмолвье утренних небес...


Ильгет и Арнис дослушали песню. Помолчали вместе с остальными. Тихонько двинулись дальше.

— Хорошо, — сказала Ильгет со вздохом, — но надо идти.

— Летом возьмешь гитару и тоже споешь...

— Ты с ума сошел! Я совсем играть не умею.

Они прошли мимо веселой небольшой толпы, танцующей под нездешнюю музыку, мимо стоящих у парапета влюбленных, мимо грустной одинокой девочки, молча сидящей на теплых камнях, пересекли мостик через ручей, стекающий в море, поздоровались со знакомыми Арниса из СКОНа, обменявшись с ними несколькими фразами. И стали подниматься вверх, к Бетрисанде. — Арнис, а про что была эта песня? Ну, парень пел? Ведь про что-то конкретное?

— Не знаю, я в общем-то, не слежу за всей литературой, может, что-нибудь новенькое появилось... В принципе, я почему-то подумал, что про кнасторов.

— А, это такая легенда...

— Ну да. Ты ведь читала. Что была такая девушка Кьюрин, которая родила сына от сагона. Хотя на самом деле у них не бывает детей. Этот полусагон, со всеми их способностями, вроде бы организовал Орден Великого Кольца, для борьбы с сагонами. То есть они там, кнасторы, развивают у себя каким-то образом те же сверхъестественные способности, что и сагоны, но на положительной основе. Белая магия... одно время у нас эти истории были модными. А сейчас уже к ним никто всерьез не относится. Но все время они всплывают.

— А у нее ведь на самом деле был сын, — Ильгет вдруг посерьезнела.

— Иль, это было семьсот лет назад! И никаких сведений. Ну был. Ну, летал истребителем. Все! Кто сейчас что может сказать об этом? А то, что кнасторов нет, знаешь ли... вот поработаешь в ДС — узнаешь.

Арка Бетрисанды вспыхнула над головой тысячей радуг. Арнис посмотрел на смеющееся, осыпанное цветными искрами лицо подруги. Улыбнулся. Они ступили на темно-бархатную аллею, под свет круглых, матовых фонарей.

— Ну где они, эти кнасторы, Иль? Сколько наших погибло в акциях... Вот и мы с тобой убили сагона. Без всяких там огненных мечей и прочей фигни. Чего же нам никто, никогда не приходил на помощь...

— А может, они где-нибудь в невидимом мире... Ведь, Арнис, это логично звучит. Люди, обладающие теми же возможностями, что и сагоны. Но служащие Богу при этом. Почему нет?

Арнис пожал плечами.

— Потому что на практике мы не видим плодов их деятельности. Почему-то. Да и вообще рассчитывать на каких-то мифических кнасторов нельзя. Только на себя и на Бога. Иль, нам сюда. Ты уже не помнишь, где мама живет?



Ильгет с любопытством разглядывала своих новых товарищей. Только теперь Дэцин решился познакомить ее со всем отрядом. Хотя всех она уже видела раньше, все посещали ее в больнице, но по отдельности.

Собственно, это была декурия, самая низшая единица в квиринской армии, включающая 9-12 бойцов, но декурии, выполняющие особые задачи, называются отрядами или катервами (на Квирине довольно часто используют древний терранский язык, латынь, который попал на Эдоли вместе со святым Квиринусом и христианством).

Обстановка самая неформальная. Расселись кто куда, по креслам, стульям, Мира, наставница Ильгет, болтала ногами, сидя на краешке стола. Ильгет медленно обвела взглядом всех. Гэсс Лет, Военная служба, как и Мира. Иост Ларк, профессиональный навигатор, пилот первого класса. Ойланг Эл-Кин, рыжеволосый высокий капеллиец, по профессии спасатель, у его ног сидел рабочий коричневый пудель. Данг и Лири Кен, бывшие ско, семейная пара. Андорин Люцис, бывший бортинженер. Иволга, конечно же. Дэцин восседал на подоконнике, окидывая свою команду острым цепким взглядом, в руке держа пластиковый лист, распечатку.

Сама Ильгет устроилась в кресле, Арнис рядом с ней уселся прямо на подлокотник.

— Так вот, товарищи, — начал Дэцин, — о сроках я, видимо, смогу сказать уже сегодня. Вся ярнийская операция будет разбита на два этапа. Первый этап — первая акция — назначена на осень. Если все пойдет благополучно, к Новому Году вернемся.

В комнате возник легкий шум, все стали переглядываться.

— Мы сделаем попытку во время первой акции найти и убить возможно большее число сагонов. Но главное — разрушение инфраструктуры. Было бы гораздо выгоднее дождаться весны, когда все наши силы будут свободны, и мы сможем ударить сразу. Дело в том, что сейчас нам не могут выделить достаточное количество военных, мы в основном должны будем обходиться своими силами. Наша группа будет преимущественно заниматься Лонгином — самой метрополией. Теперь среди нас есть лонгинка...

Дэцин посмотрел на Ильгет. Она смущенно опустила лицо.

— Словом, задача первой акции — разрушить инфраструктуру настолько, чтобы к весне сагоны не успели ее восстановить. Частично мы уже сделали это во время предыдущей акции. Теперь ударим снова. Главные цели — биотехнологическое производство и космопорты. К сожалению, именно в Лонгине расположено большинство этих производств, эта страна была заражена первой. Мы не будем трогать местную инфраструктуру и, как обычно, наша задача — обойтись возможно меньшими потерями населения. Работать будем, как обычно, парами. Пары утверждены... Изменения вам известны, Иволга будет работать с Андорином, Арнис — с Ильгет. План операции я представлю вам примерно через две недели. У кого есть вопросы — пожалуйста, высказывайтесь.

Дэцин обвел взглядом своих бойцов. Данг поднял два пальца.

— У меня вопрос. Общая продолжительность операции...

— Около двух месяцев.

— Два месяца на подготовку взрывов? Мы успеем?

— Я уверен, что да.

Ильгет только сейчас начала понимать, что имеет в виду Дэцин. Ей придется отправиться на Ярну, скорее всего, конечно, не в Зару, но все равно... И жить там вот так же, как Иволга и Арнис, возможно, поступить в охрану или на биофабрику... и все начнется сначала! Ильгет стиснула пальцы. Только не это...

— Сразу после взрывов мы эвакуируемся. Как в первый раз, — пояснил Дэцин, — в этот раз используем аннигилирующие заряды. И перед нами больше не будет стоять разведывательная цель.

Только не это — звенело в ушах Ильгет — только не это!

— Аннигиляторы, — донесся как сквозь пелену голос Гэсса, — как это нам разрешили? Бедненьких эммендаров им не жалко?...

В самом деле, вспомнила Ильгет, аннигилирующие мины... достаточно одной такой — и от фабрики воронка бы осталась. Но люди погибнут все и неминуемо.

— Ну и правильно, — возразила Мира, — это не люди, это эммендары.

Бойцы одобрительно зашумели. Ильгет почти ничего не соображала, одна только мысль жилкой билась в виске — только не это! Кто-то сказал:

— Какого черта мы должны гибнуть? Пусть гибнут они. Они ж пустили на свою планету сагонов и не рыпаются.

— Ну и правильно, что наши наконец раскачались. Гуманисты нашлись...

— Таррен бы не погиб, и вот Ильгет бы в плен не попала, шарахнули бы аннигилятором — и дело с концом.

— Или гравитационным зарядом, — добавил тихонько Арнис.

— Ну это уж ты загнул, — возразил Гэсс, — это правильно запретили, так можно и всю планету разорвать.

— А зачем она нужна, эта планета? — спросил Арнис, — они же сами виноваты...

Наступила тишина. И с мозга Ильгет словно спала пелена — она на миг перестала думать о себе и о предстоящем ужасе — она увидела, что все смотрят на Арниса. Недоуменно и как бы осуждающе.

— Гравитационные правильно запретили на планетах использовать, — сказала Мира с негодованием.

— Правда, ребята, чего-то мы, — пробормотал Ойланг.

— Во всяком случае, — сухо сказал Дэцин, — теперь правительство сочло возможным использовать против сагонов аннигилирующие или вакуумные заряды, и мы не будем оспаривать это решение. Все равно погибнут те, кто находился на территории объекта, это неизбежно, и даже если обрушатся ближайшие кварталы — это война, Арнис, это тебя касается, и чистенькими нам все равно не остаться. Я понимаю, что это звучит цинично, но те, кто с этим не согласен, свободно могут переквалифицироваться в дизайнеров.

— У меня есть еще один вопрос, — сказал Арнис, — я ведь старший в паре, я так понимаю?

— Разумеется, — подтвердил Дэцин.

— Меня интересуют сроки подготовки моей напарницы. Осталось два с половиной месяца. Дэцин, это реально?

Командир как-то сник. Посмотрел на Арниса.

— Видишь ли... эта акция и не требует особых навыков. Заложить мину она тебе поможет, психологическая подготовка ей больше не нужна, а физические данные не так существенны в данном случае.

— Я все понимаю, Дэцин, — холодно сказал Арнис, — я о другом. Врач сказал, что восстановление организма потребует не меньше двенадцати-четырнадцати месяцев. Прошло всего шесть.

Дэцин посмотрел на Ильгет.

— Иль, ты как себя чувствуешь?

Она открыла рот, но Арнис опередил.

— Дело не в том, как она себя чувствует, а в том, что организм еще не восстановлен.

Повисла неловкая пауза. Ильгет кашлянула и произнесла — собственный голос казался ей чужим.

— Это ничего. Я... смогу.

— Видишь ли, Арнис, — сказал Дэцин мягко, — мы все добровольцы. Никому из нас нельзя приказать идти на акцию. То же самое относится и к Ильгет. Она взрослый человек и осведомлена о состоянии своего организма. Ты не можешь решать за нее.

Арнис пожал плечами.

— Я не претендую. И если Ильгет решит, я, конечно, возьму ее в пару. Только я хочу, чтобы все знали, что она имеет право решить.

— Ну конечно, Арнис, — с досадой сказала Мира, — а ты что думаешь, мы бы осудили Ильгет, если бы она отказалась?

— Мы все поняли, Арнис, — добавил Дэцин. Ильгет сидела, опустив глаза, сцепив зубы.

— Еще есть вопросы?

Гэсс начал выяснять что-то про техническое оснащение. Ильгет слушала вполуха, хотя это и было интересно... но не главное, далеко не главное сейчас.

Только не это, билось в мозгу. Почему-то только сейчас Ильгет увидела предстоящее словно воочию... но ведь не обязательно она должна снова попасть в плен. Далеко не обязательно. Попаду, думала Ильгет. Снова внедряться на сагонский объект, жить, как простая лонгинка, и вести ту же самую подпольную работу. Теперь, наверное, ей самой придется вербовать людей, расставлять тайники, искать способы связи. Ставить кому-то психоблокировку. И самой быть готовой снова ее применить. Все это было понятно, вот до этого момента. Ильгет совершенно ясно было, что она должна идти... Милый Арнис, он попытался создать для нее путь отступления, хотя бы в этот раз. На Квирине многое регулируется негласно, и хотя все они добровольцы, на самом деле, раз поступив в Дозорную службу, отказываться от акций нельзя. Одно подобное проявление трусости — и у тебя не останется друзей, и до конца жизни ты в обществе эстаргов будешь чувствовать себя чужим... ты очень, очень многое потеряешь. Не в материальном смысле, конечно.

Но после слов Арниса можно было отказаться. Еще можно. В этот раз. Впрочем, Мира права, возможно, Ильгет и так бы не осудили, она, в общем-то, еще не стала своей, она только что выкарабкалась из тяжелого ранения. Наверное, они бы поняли. А теперь еще и Арнис подчеркнул, что она даже и права-то не имеет идти по состоянию здоровья, врач явно с этим не согласится, и идти на акцию со стороны Ильгет — чуть ли не самоубийство.

Какая разница, чуть раньше или чуть позже. Конечно, будет плохо, если на Ярне ее скрутит приступ боли, но эта боль может вернуться и годы спустя. На Ярне ей никто не поможет. Но рано или поздно все равно идти придется. Это не будет настоящая война, так что железное здоровье и не так уж обязательно.

Надо идти, конечно. Это, в конце концов, Родина Ильгет. И нельзя подводить других. У них — семьи, дети. К тому же на Ярне остался Пита... может быть, удастся его найти. Да просто элементарная благодарность — если честно, Ильгет была очень благодарна квиринцам, за лечение, за прекрасную квартиру, за учебу, за все эти чудеса, внезапно на нее свалившиеся — требует пойти на акцию вместе с другими.

Все это понятно, и только одно... навалившаяся внезапно свинцовая смертельная тоска. Страх.

Посмотри на других, приказала себе Ильгет. Посмотри. Все они рискуют тем же самым. Уже многие годы. И — что ты знаешь о них? Все они встречались с сагоном и выстояли. Но, возразил некий внутренний голос, Арнис сам говорил, то, что досталось мне — хуже просто не бывает, такого еще не переживал никто.

Милые, светлые, веселые лица... так весело и непринужденно обсуждают предстоящее, будто речь идет о загородном пикнике. Ну по крайней мере, о научной экспедиции. Мира захохотала какой-то шутке, схватившись за живот и согнувшись пополам. Лири вежливо улыбается, поправляет белокурую прядь. Гэсс кипятится, что-то доказывая... О чем они? Почему я уже ничего не слышу? Люди, остановитесь, ведь это же ужас! Это то, что могу сказать я, то, что я знаю точно — вас ждет ужас кромешный, и человеку этого ужаса не выдержать. Господи, я не хочу, не хочу... Почему за счастье жить на Квирине нужно платить — вот так?

Все равно ведь идти придется... Ильгет вдруг вспомнила, как не хотелось прыгать в первый раз с гравипоясом с ландера. В синее бескрайнее небо, необозримую пропасть. Как шагнула с крыла — в уверенности, что вот это и есть смерть, и все тело вопило, что делать этого нельзя, но она-то знала, что нельзя не шагнуть.

Вот так же и сейчас. Я просто не буду об этом думать, сказала себе Ильгет. Просто не буду — и все. Буду готовиться, как все...

Арнис вдруг положил руку ей на плечо и слегка его сжал. Словно прочитал мысли Ильгет.




Дом у Иволги был просторный, немного странной формы — снаружи выглядел, как цветок, лепестки-комнаты расходились во все стороны от просторного зала. Сейчас в зале собрался весь отряд ДС, и еще какие-то знакомые Иволги, ее сумрачный, молчаливый муж. Лири с Дангом играли сложную композицию на скрипке и альте. Ильгет сидела в уголке и слушала, ей было просто хорошо... После скрипачей на середину вышли трое детишек Иволги. Старший мальчик, Люк, заиграл на синтаре, а Дэн на флейте, и Эрика, младшенькая, запела тонким серебристым голоском популярную на Квирине детскую песенку.


Над полями, мимо гор,(3)

Мимо речек и озер,

Сто ветров преодолев,

Ты лети, крылатый лев!

До надзвездной высоты,

Где волшебные цветы

Ста дорогам ста планет

Серебристый дарят свет.

Принеси мне с тех дорог

Чистый лунный огонек,

Чтоб всегда светил сквозь мрак,

Словно маленький маяк.


Арнис не смог прийти на праздник к Иволге. У него было срочное дежурство в Управлении СКОНа. К сожалению, и между сменами ско приходилось работать, хоть и совсем немного. Но Иволга очень просила прийти Ильгет.

И в общем-то, Ильгет не пожалела об этом. Хотя Арниса не было рядом, но так хорошо она ощущала себя рядом с этими людьми, так легко ей было — как никогда в жизни, как никогда не было на Ярне, такие все вокруг родные и близкие. Она уже не задавалась вопросом — почему так, просто жила и наслаждалась каждой минутой оставшихся ей двух месяцев жизни на Квирине.

Мира присела рядом с Ильгет, сказала шепотом.

— Детишки у Иволги — прелесть, да?

Ильгет кивнула. Трое очень похожих, голубоглазых и белокурых ребятишек, и даже движения и повадки — все от Иволги. Только девочка, пожалуй, симпатичнее матери.

— Да и собаки — ничего, — добавила она так же тихо. Все пять собак Иволги, три белых пуделя и два черных, лежали вдоль стены. Ильгет вспомнила Норку и поспешно отвела взгляд. Ей захотелось заплакать.

Дети закончили петь и, неловко поклонившись, исчезли в толпе. Гости помолчали с полминуты, вознаграждая маленьких артистов.

— Ну а теперь — слово хозяйке! — крикнул Ойланг, поймал Иволгу за плечи и вытолкнул на середину. Тут же в ее руках оказалась гитара.

— Давай, давай, Иволга, — сказал Дэцин, — спой что-нибудь вдохновляющее.

— Я даже не знаю, что, — Иволга склонилась над гитарой, перебирая струны.

— Ну что-нибудь из своих переводов...

— Иволга! — попросила Ильгет, — спой ту... которую ты мне пела на Ярне.

Странно, но Иволга услышала. Подняла голову, посмотрела на Ильгет.

— Думаешь, я помню... да я же не одну тебе пела!

Тогда Ильгет встала, подошла к Иволге, и глядя ей в лицо, произнесла раздельно.

— Жизнь — только слово, есть лишь любовь и есть смерть.

Иволга подняла ладонь, закивала.

— Все, поняла. Только я тогда возьму синтар, я сделала нормальную Айренжировку.

Иволге притащили инструмент, она включила заранее записанную программу. Гулкий, звенящий тон повис в затихшей гостиной. Вступление, и вот Иволга запела негромким хрипловатым голосом.


В сети связок(2)

В горле комом теснится крик.

Но настала пора — и тут уж кричи не кричи.

Лишь потом

Кто-то долго не сможет забыть,

Как шатаясь, бойцы об траву вытирали мечи.


Ильгет юркнула в угол, ногти впились в ладони, она замерла. Замерли и все бойцы ДС, внимательно слушая странную терранскую песню.


А жизнь — только слово, есть лишь любовь и есть смерть.

Эй! А кто будет петь, если все будут спать?

Жизнь

Стоит того, чтобы жить.

А любовь

Стоит того, чтобы ждать.


Иволга закончила песню и почти без перехода начала вступление к другой. Она перевела множество терранских песен, и часть из них уже вошла в излюбленный репертуар ДС. Вот и сейчас бойцы, узнав вступление, затянули хором — да еще, как это умеют квиринцы, вполне профессионально, на четыре голоса.


Эх, дороги! Пыль да туман.(4)

Холода, тревоги, да степной бурьян.

Знать не можешь

Доли своей,

Может, крылья сложишь

Посреди степей.


Очень уж подходила к настроению, да и ко всей жизни бойцов ДС эта песня... Пели с чувством, с настоящим, истовым удовольствием.


Выстрел грянет,

Ворон кружит.

Твой дружок в бурьяне

Неживой лежит.

А дорога дальше мчится,

Пылится,

Клубится.

А кругом земля дымится,

Чужая земля...


— Ну все, — сказал Дэцин, — похоронное настроение. Давайте что-нибудь повеселее споем, что ли...

— Можно и повеселее, — согласилась Иволга. Взяла гитару, ударила по струнам. Это были лимерики, на Квирине их часто сочиняли.



Как-то вечером в «Синей вороне»

Пели песни ребята из СКОНа.

И солист так старался,

Что народ разбежался

В этот вечер из «Синей вороны».


Иволга перебросила гитару Гэссу, который ловко поймал инструмент и тут же продолжил.


Два спасателя на Скабиаке

Потеряли в саванне собаку,

И все ночи и дни

След искали они

Розыскной первоклассной собаки.


Развлечение длилось еще с четверть часа, и под конец никто уже не мог серьезно относиться к жизни. Иволга отволокла гитару в угол и объявила.

— Все, танцы!

Загремела музыка. В центр гостиной вылетели дети — Иволги, Миры, Гэсса с Мари, короче говоря, целая толпа, взрослые встали, образовав круг. Ильгет не решилась пойти танцевать, у нее это получалось не так уж хорошо, квиринцы были настоящими виртуозами. А этот танец, «Киппа», был сложен, надо вначале запомнить порядок переходов и перестроений, а то можно весь рисунок сбить. Ильгет так и сидела в углу, любуясь легкими и отточенными движениями квиринцев, а они — чего только не выделывали. Мужчины на руки вставали, женщины вертелись юлой, вскидывали ноги к потолку. Дети пытались подражать взрослым, выходило это потешно. Наконец «Киппа» закончилась, поплыл медленный светлый вальс. Квиринцы быстро разбирались на пары... но женщин было меньшинство. К Ильгет подошел Дэцин, но его тут же опередил Гэсс.

— Позволите? — он протянул Ильгет руку. Она бросила извиняющийся взгляд на Дэцина и пошла с Гэссом.

— Ну и дела... — пробормотал командир, — старших по званию обижают.

Гэсс легко и уверенно вел Ильгет. Жаль только, думала она, что Арниса нет сегодня. Ей очень нравилось танцевать с Арнисом. Но и с Гэссом танцевать очень приятно, замечательно. Только главное, не сбиться, на ноги не наступать. Гэсс еще выше и мощнее Арниса, Ильгет ему и до плеча не достает макушкой.

Дети тоже танцевали попарно, мальчишки потешно придерживали маленьких дам за талию, ловко переступали ножками. Это у них получалось отлично, куда лучше, чем у Ильгет. Ну да ладно, что же поделаешь...

Вроде бы, Гэсс доволен.

Дэцин бросил на подчиненного победный взгляд, проплыв мимо в паре с женой Гэсса, Мари. Мари в ДС не состояла, но уж на такую-то встречу ей можно прийти...

Гэсс отвел Ильгет на место, слегка поклонился. Начался общий танец. Ильгет вдруг захотелось побыть одной, как-то устала она от этой музыки, и от мельтешения. Нет, с ребятами хорошо, все они милые, прекрасные, но...

Она просто устала.

Ильгет осмотрелась. Вышла из зала в ближайшую дверь. Миновала коридорчик и оказалась в небольшой комнате, где — вот чудо — горел огонь в самом настоящем камине.

Сегодня и впрямь не жарко. Июль, но уже неделю погода стоит не ахти какая. В Коринте уже взялись за микропогодную регуляцию, дождь разгоняют, а здесь, на Алорке, где живет Иволга, с утра была гроза, а теперь противно и мелко моросит весь день. И прохладно, без плаща и не выйдешь на улицу. В такую погоду горящий камин — это самое то, что нужно... и неужели настоящий огонь?

Ильгет присела перед очагом на низкую скамеечку. Норка подкралась сзади, ткнулась холодным носом в руку. Ильгет рассеянно погладила собаку.

Настоящий огонь. Потрескивает на дровах, рассыпается снопами искр, если поворошить кочергой. Ильгет помешала в очаге, распределяя горящие брикеты.

Хорошо. Удивительно хорошо.

Кто-то подошел, сел рядом. Ильгет обернулась. Иволга смотрела в огонь блестящими серыми глазами.

— Жаль, что Арниса нет, — сказала она.

— У Арниса дежурство, — пояснила Ильгет.

— Я знаю. Тебе хорошо здесь, Иль? Ты не чувствуешь себя... ну, чужой, посторонней?

— Нет. Совсем нет. Мне очень хорошо, Иволга.

— Я спрашиваю потому, что раньше я... у меня было такое. Когда я прилетела с Земли... ну, то есть с Терры. Я одно время чувствовала себя чужой. Никому не нужной.

Ильгет помолчала. Действительно странно, почему у нее нет этого чувства? Ведь должно быть... И даже нет тоски по Родине. Раньше, живя в Заре, она очень тосковала по родному городу. А теперь... Ну тоска по Родине, может быть, и есть, только ведь скоро Ильгет вернется туда. И вместо тоски подступает к горлу неистовый, сжигающий страх. Правда, говорят, что страх — нормальное чувство, просто его нужно преодолеть. Вот теперь вместо любви к Родине остался один ужас перед возвращением туда.

А здесь — очень хорошо. Очень. И вот с Иволгой так хорошо сидеть и просто молчать. Но у Иволги, наверное, все было иначе. Она — милая, хорошая. Ильгет коснулась предплечья подруги.

— Ты была совсем одна здесь, да? А ведь я сразу оказалась не одна.

— Да, пожалуй, — согласилась Иволга, — правда, мы тоже были вдвоем. С подругой. Но она терранка, как и я. И мы чувствовали себя здесь чужими, долго не могли себя найти. Потом она погибла.

Ильгет вскинула на Иволгу блестящие глаза.

— Да, она погибла, — продолжила Иволга спокойно, — ты ведь знаешь, мы работали спасателями. Так получилось. В Космосе. И я была... ну на волосок от смерти, можно сказать. Меня спасли. А потом я подумала, зачем это все... зачем, какой смысл? Хватит с меня. Поселилась на планете, стала заниматься собаками. Я их люблю, знаешь...

— Я тоже, — призналась Ильгет.

— Ну вот, у меня был питомник. Потом муж меня разыскал. Родились дети... Но видно, не судьба мне жить спокойно. Была я хоть обычным спасателем, а теперь вот попала в ДС.

— И мне, наверное, не судьба жить спокойно, — сказала Ильгет, — ты знаешь, когда-то мне казалось, что моя жизнь слишком бесконфликтна. Слишком спокойна. И вот... теперь я не хочу, не хочу ничего, никакой войны, — Ильгет разволновалась, — хочу просто ходить. Дышать. Знаешь как это хорошо, когда дышать легко и не больно, когда этого не замечаешь.

— Знаю, — кивнула Иволга.

— Видеть солнце хочу. Есть, пить. Больше ничего мне не надо.

Иволга обняла ее за плечи.

— Что же делать, Иль, что же делать...

— Я знаю, что не имею права об этом говорить, — продолжила Ильгет, — что я вообще не могла надеяться выжить. Что и сейчас то, что я живу — это чудо.

— Почему не имеешь права? Глупо это. Я, например, тоже была в ситуации, когда выжила только чудом. И не один раз. Пусть и не так ужасно, как ты. Я тебя понимаю, Иль. Только у нас выхода нет.

Ильгет опустила голову. Я боюсь, рвалось у нее с языка. Не хочу туда опять. Очень боюсь. Даже мгновенной смерти — и той боюсь, потому что это все равно больно, все равно успеешь осознать.

Но стоит ли говорить об этом? Все ведь боятся. Надо отвлечься от этого, просто не думать. Лучше думать о чем-нибудь хорошем. Иволга и ее дети...

— У тебя такие дети замечательные...

— Эх, это я знаю! — кивнула довольная Иволга. Ильгет вдруг замолчала. У нее детей не будет. Теперь уже точно, и раньше-то ей говорили врачи, что не будет, а теперь, после всего... Нет, о детях лучше не надо, а то горечь опять прорвется. Муж? Похоже, у Иволги с ним сложные отношения... об этом вот так прямо спросить — не получится.

— Иволга... а твой муж — не в ДС?

— Нет. Он тоже решил, что с него хватит, — медленно ответила Иволга.

— А тебя... ну, за тебя он не боится?

— А я его об этом не спрашиваю, — ответила Иволга как-то резко. Ильгет помолчала.

— А мой... если я его, допустим, найду и привезу на Квирин... он меня точно не отпустит на акцию.

Иволга посмотрела на Ильгет, и та опустила глаза.

— Иль... ты только не обижайся... ты на самом деле хочешь разыскать своего мужа?

Ильгет удивленно посмотрела на нее.

— Конечно, хочу.

— Но он же с тобой развелся.

— Ну и что? Это номинально.

— Откуда ты знаешь? Ты уверена, что он тебя любит? Ведь это предательство.

— Да перестань, Иволга, ну что ты несешь! — возмутилась Ильгет, — почему это предательство? А что, лучше он бы бессмысленно погиб? Ведь он не мог меня спасти.

Но слова Иволги нехорошо царапнули по сердцу. Ильгет вдруг вспомнила все последние ссоры с Питой. Как их много стало в последнее время... С ним было просто страшно разговаривать, никогда не знаешь, как он отреагирует на любую твою фразу. Он был очень нервный, издерганный. Вел себя так, как будто Ильгет ему надоела, мешает. Может, и правда — мешает? Может, он давно не любит ее и живет по привычке? Или из чувства порядочности — хотя ведь у него любовница, и он к ней даже порывался уйти насовсем. Может, Ильгет его просто держит и мучает своим присутствием? Но ведь у них брак, семья... Он сам выбрал Ильгет, сам сделал предложение, ухаживал. Почему же теперь к ней такое отношение? «Мы давно хотели развестись». Это была неправда. Оказывается, эта фраза тогда так больно уколола Ильгет, даже сквозь весь ужас ареста, что и сейчас еще, после всего, хорошо помнилась. А может, он и правда давно хотел развестись?

Найти бы его и поговорить... обо всем узнать.

— Знаешь, Иль, я тебе хочу кое-что рассказать. Про Арниса.

Ильгет кивнула и заулыбалась, глаза заблестели. Совсем другая тема. Арнис — очень хороший. Из всех ее новых друзей — самый лучший. Иволга не права, вряд ли он как-то особенно к ней относится. Ну с благодарностью, это она уже поняла, хотя непонятно, за что благодарность, ведь ее воля во всем происшедшем совсем не участвовала, не ее же заслуга, что психоблокировка выдержала. А если бы не выдержала? Нет, даже думать не хочется — тогда не стало бы ни Арниса, ни Иволги.

Иволга помолчала и продолжила, глядя в огонь.

— Этого, наверное, никто не знает, даже мама его вряд ли. Просто мы как-то с Арнисом лежали с ним ночью в ущелье, и у нас была одна «Молния» на двоих, и то разбитая. И был большой шанс, что до утра мы не доживем. Ну и вот на нас напал словесный понос со страху. И он мне тогда рассказал. Ты же знаешь, Иль, что у него невеста была. Давно уже, лет шесть назад.

— Да, я знаю, что она погибла.

— Но не знаешь, как. Это понятно. Все мы, кто в ДС, однажды встречались с сагоном. Так или иначе. Так вот, Арнис тогда с ним встретился в первый раз. Он был ско. А с девушкой, звали ее Данка, они просто отдохнуть хотели, и полетели они на Скабиак. Она там работала, на Скабиаке, была биологом. Там много интересных эндемиков, вообще флора, да и фауна тоже уникальная. Леса красивые очень. И вот там их сагон и накрыл.

Ильгет вздрогнула. Ей почему-то стало холодно рядом с горящим камином. Иволга говорила неторопливо, отрывисто, не поднимая глаз.

— Сагоны, они поговорить любят. Побеседовать. Арниса он не тронул, только зафиксировал, конечно, чтобы не сбежал. Сагонов, их хлебом не корми, дай с кем-нибудь поговорить. Только вот для людей все эти разговоры плохо кончаются. Ну это ты знаешь. Арнис как-то не захотел стать эммендаром. Ты понимаешь, как это делается — надо только довериться... тихо, тихо, не вздрагивай, я знаю, что страшно. Но я все равно расскажу. Ты должна знать. Арнис довериться не захотел, конечно. Данка же потеряла рассудок. Это часто бывает. И вот тогда сагон поставил перед Арнисом этическую проблему. Этот сверхчеловеческий ублюдок убил девчонку, только убивал он ее очень медленно. Наглядно так. Подробностей не знаю, да и не спрашивала. Но понять, думаю, можно.

Иволга взяла запястье Ильгет и крепко, до боли, сжала.

— Не дрожи. Все это время сагон Арнису объяснял, что девочка страдает по его вине. Вроде того, стоит ли спасение твоей бессмертной души одной слезинки ребенка. Тем более, крови.

— Господи! — прошептала Ильгет.

— Вот именно, Господи. Ну, Арнис выбрал спасение души. Девочка умерла. Он был прав, конечно, потому что не спас бы все равно Данку. А его потом вытащили, чудом, конечно. После этого он пришел в ДС... но как тебе сказать... я его первый раз увидела и поняла, что он сломанный. Совсем. Что он уже никогда не улыбнется. И так было очень долго. Иль, ты не плачь, а? Если можешь. Теперь слушай дальше. Он тебя любит. Ну, или полюбил тогда, как первый раз увидел. Это я знаю точно. Теперь представь, что он почувствовал, когда тебя взяли. Вся история повторилась. Ну только ты оказалась покрепче, да и повезло, спасли тебя, этого, конечно, никто не ожидал. Но ты представь, какую вину он почувствовал...

— Иволга, но при чем здесь вина? Что он мог тут сделать?

— Мог не вербовать тебя. И даже когда тебя взяли, он мог бы попытаться спасти. Взять штурмом тюрьму. Он бы смог, даже один, только в бикре и с оружием. Пусть бы погиб, но шанс спасти тебя был. Только это бы означало провал операции, мы ждали сигнала на взрыв. Месяц ждали. Подумай на минутку — ты его любимая женщина. В самом деле любимая, я это знаю. А получилось, что успех операции, всего лишь одной акции, для него важнее, чем попытка тебя спасти.

Ильгет пожала плечами.

— Знаешь, я и не думала, что может быть иначе. Естественно, операция важнее. И для меня тоже. Ее столько человек готовили, наверное, погиб кто-то ради этого.

— Понятно. Только представь, что Арнис снова пережил. Учитывая его прошлое.

Иль, ты прошла через ад. Я это знаю. Со мной было... не такое, но тоже, в общем, было кое-что. Ты теперь другой человек. Все иначе. Иль, ты точно уверена, что не любишь Арниса?

— Люблю, конечно, — тихо сказала Ильгет, — у меня такого друга никогда не было. И тебя я тоже очень люблю, правда.

— Да нет, это понятно, я в другом смысле. Муж с тобой развелся. Я знаю, что у вас в церкви разводы запрещены, и все такое. Но вы же не венчаны, так что какая разница? Ты свободный человек. Ну понимаешь, о чем я?

Иволга пошуровала кочергой в камине, взлетел рыжий фейерверк пронзительно-ярких искр.

— Может, отдашь себе наконец отчет в том, что Арниса ты любишь? Понимаешь, со следующей акции любой из нас может не вернуться. Чего терять?

— Иволга, но... — Ильгет замолчала. Она не знала, как это объяснить. Есть муж. И есть все остальные. Они могут быть очень хорошими. Но они — не муж.

— Понимаешь, я ведь обещала Пите, я признала сама, что у нас брак, что мы женаты, что я ему буду верна до конца жизни. Как может быть иначе? Ну не было венчания, но мы-то друг другу обещали.

— Иль, это все хорошо, но ведь это фанатизм какой-то! Ну подумай сама. Муж от тебя отказался. Сам. Чем ты теперь связана? Ну понимаешь, вот я смотрю на тебя и на Арниса. Вам обоим так досталось в жизни. Неужели он не заслужил того, чтобы именно ты с ним рядом была? Он тебя любит, для него это счастье. Ну хоть капельку счастья бы ему. А ты, Иль, неужели ты не заслужила, чтобы рядом с тобой был человек, который с тебя будет пылинки сдувать и на руках носить?

— Богу виднее, чего мы заслужили, а чего нет, Иволга, — глухо сказала Ильгет.

— Жестокий у вас Бог, — задумчиво и горько произнесла Иволга.

— Да. Жестокий. И Арнис вот тоже жестокий... мог бы спасти меня от пытки, но не сделал этого. И Дэцин жестокий...

Иволга долго молчала. Потом, опустив глаза, произнесла.

— Знаешь, где-то, наверное, я начинаю вас понимать... немного. Евангелие я читала, в юности. Я не могу сказать, что готова назвать себя рабой Божьей, я вообще не раба и не буду таковой никогда. Но... вот сейчас я тебя немного, совсем чуть-чуть, но начинаю понимать.




Ильгет ежедневно тренировалась с Арнисом. Теперь они много бегали, делали разные упражнения для наращивания мышечной массы, ловкости и гибкости. А так как перед этим Ильгет обязательно принимала нейростимулятор, результаты были потрясающие. Раньше она в жизни не могла представить, что когда-нибудь сможет подтягиваться на турнике, а теперь могла это делать, вися на одной руке. Мускулы стали заметно выделяться. Не очень женственно, но что поделаешь, у всех женщин, служащих в ДС, было так. Да и у многих простых эстаргов. Шрамы исчезли совсем, Ильгет радовалась чистой, бронзовой от загара коже. Остались черные точки от игл, но они сильно уменьшились, и теперь напоминали обычные родинки. Даже симпатично, если не знать, что это такое.

Арнис стал учить ее рэстану, местной системе единоборства. Точнее говоря, его версии, которая применялась в СКОНе — чисто практической. Еще точнее, Арнис просто показывал Ильгет приемы, которыми сможет пользоваться даже она, даже в борьбе с подготовленными мужчинами. Например, удар пальцами в глаз или в кадык. Для этого использовались роботы-манекены.

Еще три раза в неделю они все занимались психотренингом. Это основное, чем отличаются бойцы ДС от обычных армейцев. Ильгет еще ни разу не видела дэггеров — сагонских биороботов, хотя и производила их на фабрике. Эти биороботы отличаются тем, что внушают даже на большом расстоянии непреодолимый мистический ужас, воздействуя на древние структуры мозга неким особым излучением. С ужасом этим почти никто бороться не в состоянии. Если, конечно, не подготовлен. А подготовка очень сложная и многоэтапная. Ильгет только начала ее проходить. Но вряд ли в этой акции ей придется встречаться с дэггерами.

Мозг приучали к страху. Учили действовать в состоянии ужаса — решать задачи, двигаться, наблюдать. Начинали с малых доз, специально подобранных изображений на мониторе или индивидуальном демонстраторе. Потом переходили в виртуальность. Потом добавляли синтезированное излучение — на Квирине тоже существовало психотронное оружие, только вот применение его запрещалось. Оно необратимо, к сожалению, разрушает психику. Но бойцы ДС умели переносить даже «песню смерти», разрушающие мозг инфразвуковые колебания. Тому, кто не боится дэггера, не страшно уже ничего.

Однако заниматься приходилось трижды в неделю, и так будет на протяжении многих лет.

Говорили, что психотренинг увеличивает и устойчивость к сагонам. Хотя доказать это невозможно.

По мере того, как приближалась осень — а с ней новая акция на Ярне — Ильгет все больше чувствовала жалость к себе, а именно, жаль было, что так мало побыла на Квирине. Ничего еще здесь не видела толком. Столько удовольствий, столько всего интересного — а она только краешком эту жизнь зацепила... Ильгет была твердо убеждена, что с Ярны ей не вернуться.



— Знаешь основное правило общения с сагоном? — спросил Дэцин. Они сидели в его небольшой холостяцкой квартире. Похожей на квартиру Ильгет, но совсем неуютной. Жена Дэцина давно умерла, а про детей Ильгет ничего не знала — были они вообще или нет.

— Не знаю, — сказала она.

— Два пункта, — объяснил Дэцин, — первый: сагон всегда неправ. Второй: если сагон прав, смотри пункт первый.

Ильгет улыбнулась неуверенно.

— Между прочим, это правило реально действует. Советую запомнить. Разбираться, почему сагон неправ, можно и потом. А в момент беседы он обязательно неправ.

— Хорошо, я запомню.

— Теперь следующее. О жизни сагонов. Как известно, сагоны не рождаются. Фактум, нон генитум. Появление каждого нового сагона — плод творческих усилий целого коллектива его предшественников. Правда, нашей Аналитической службе неизвестны случаи появления новых сагонов в этом столетии. Видимо, они создаются крайне редко. Кроме того, сагоны не умирают. Их нормальное состояние — энерго-информационная структура. Вне физического тела. Тело, гуманоподобное, поскольку предки сагонов — люди, создается сагоном на протяжении 8-20 лет. Кроме того, они могут занимать тела живых людей, вытесняя и убивая хозяина, но заемным телом сагон не может управлять как следует и пребывая в нем, ограничен в способностях. Этого они стараются не делать.

Ильгет кивнула. Все это она знала и раньше, из основного курса, но послушать еще раз не вредно.

— Убивая физическое тело сагона, мы лишаем его целого ряда возможностей, прежде всего, воздействия на физический мир. Правда, лишаем только временно, так как через несколько лет тело он восстановит. Теперь слушай. На Ярне сейчас осталось только 2 живых сагона, по данным аналитиков. И еще предположительно 6 развоплощенных. Тот сагон, что встречался с тобой, развоплощен и пребывает в виде ЭИС. Для тебя вероятна встреча именно с ним, поскольку сагоны преследуют людей, с которыми когда-либо имели дело. Встреча с ЭИС сагона не так страшна, как с сагоном воплощенным. По статистике такие встречи в ряде случаев оканчиваются самоубийством, но тебе это вряд ли грозит. Подчинить кого-либо, сделать эммендаром сагон в этом состоянии не может. Проще всего это объяснить, пользуясь христианскими терминами, поскольку ты с ними знакома. Сагон в состоянии ЭИС может не больше, чем обычный бес. То есть он может встраиваться в твои мысли, разговаривать с тобой. К сожалению, люди, захваченные сагоном, как ты, настроены на его волну и слышат эти его послания весьма отчетливо. С ним можно даже общаться мысленно. Кроме того, с развоплощенными сагонами свободно могут общаться люди, у которых по какой-то причине ослаблена защита мозга от контактов с нефизическим миром, с энерго-информационной средой. Например, любые оккультисты. Кстати, по этой причине мы запрещаем членам ДС все виды практик, связанных с контактами с нефизическим миром. Даже некоторые системы единоборств, предполагающие овладение внутренней энергией организма, медитации. Чем выше наша защита от контактов с нефизическим миром, тем менее мы подвержены влиянию развоплощенных сагонов.

— И бесов тоже, — предположила Ильгет.

— Да, конечно. Но для нас существенны сагоны. Я думаю, ты поняла разницу между сагоном в физическом теле и без него? Грубо говоря, не имея тела, сагон не в состоянии руководить непосредственно действиями людей. Например, ты на конспиративной акции. Сагон не сможет никаким образом сообщить своим агентам, что ты проживаешь на такой-то квартире, в таком-то доме, ищите, мол, ее там-то. То есть теоретически мы не понимаем, почему это так, ведь у сагона вообще-то есть свои люди, способные с ним контактировать. Но практически так ни разу не было. Может быть, в форме ЭИС у сагона меняется и мотивация. Ему уже малоинтересны военные действия, на первый план выходит основное — потребность пообщаться с человеком. Подчинить человека, уничтожить его душу.

Дэцин встал, подошел к окну. Посмотрел в темнеющее небо и взмахом руки включил жалюзи — стекло стало медленно сереть, изолируя комнату от внешнего мира.

— Методы защиты. Молитва. Помогает не всегда, но рекомендуется. А главное правило — то, которое я привел вначале.

— Сагон всегда неправ, — сказала Ильгет.

— Да. Потому что придет момент, и тебе покажется, что он прав. Помни, сагоны находят самое слабое наше место, самый слабый пункт. Грех. Грешок, о котором ты и сама, может быть, не знаешь. И это очень сильное воздействие. Может быть, даже круче ломки.

— Да мне тоже показалось, что достаточно, — негромко сказала Ильгет.

— Видишь, в тот момент ты ни о чем, кроме боли, давно уже не думала. О чем бы сагон ни заговорил, тебя бы это не взволновало. Только одно было важно — боль или ее отсутствие. На этом он и сыграл. А сейчас, когда ты здорова, он выбрал бы другую тактику. Я не говорю, что тот или иной метод тяжелее. Просто они очень хорошо нас чувствуют и понимают, читают мысли, и... — Дэцин умолк. Лицо его исказилось, — словом, помни, что они всегда неправы. А разберешься потом. Вроде, все ясно. Вопросы есть?

— Дэцин, — Ильгет помолчала, — у меня вопрос на другую тему. Можно?

— Конечно, можно.

— Почему нам не дают какие-нибудь... ну методы, чтобы если что, сразу с собой покончить. Я выяснила, что с точки зрения церкви это не грех. В такой ситуации. Потому что иначе, ну мы же не знаем, выдержит ли психоблокировка, значит, мы не себя спасаем от боли, а других от провала.

— Почему же, у нас есть методы, — возразил Дэцин, — личное стрелковое оружие.

— А если не получится? Что-нибудь более надежное?

— А что есть надежнее лучевика? — удивился Дэцин, — какая-нибудь капсула с ядом? То же самое.

— Ну вот есть психоблокировка. Неужели нет аналогичного блока, который останавливал бы сердце?

— А как ты его будешь ставить? — удивился Дэцин. Ильгет замолчала. Действительно, ведь когда ставишь психоблокировку, важно много раз повторять кодовую фразу...

— На самом деле, — задумчиво сказал Дэцин, — психоблокада — это не наша разработка. Эдолийская. Еще дохристианская. С началом христианской эры все эти работы были свернуты, и слава Богу. А то дошли бы и сами... до сагонства. Наверное, у хавенов Эдоли были и другие методы. Наверное, и самоубийство тоже. Но эта методика до нас не дошла. Ильгет, ты боишься?

— Да, — сказала она.

— Того, что все повторится?

— Да.

— Такое не часто бывает.

Несу, подумал Дэцин. Может, и не часто, но бывает. И покончить с собой не всем удается. И случаи такие бывают. Как на любой войне, кто-то попадает в плен. Правда, вот спасти обычно никого не удается. С Ильгет, пожалуй, случай уникальный.

— И снаряд два раза в одну воронку не попадает, — добавил он, — так что не переживай. Если и умрешь, то смерть будет мгновенной. От пули, это совершенно не больно. У меня было ранение в голову. Я ничего даже не успел почувствовать, выключился и все. Такой же будет и смерть. Не бойся, Иль. Да и не умрешь ты, вернешься. На Рождество еще погуляем с тобой.



Глава 5. Война в городе.



Вынырнули из запределки в районе ярнийского выхода. До Ярны было еще довольно далеко. Ильгет бродила по кораблю, как сонная муха, занималась, читала, слушала музыку, наигрывала на гитаре, и никому не говорила о том, что ей вовсе не хочется, чтобы корабль шел скорее.

Лететь бы так долго, долго... Чем плохо? Пусть воздух кондиционированный, и небо не вверху, а вокруг, и не синее, а черное. Но ведь можно дышать, ходить, читать, разговаривать. Жить можно!

Очень скоро уже, пугающе близко — Ярна. Ильгет привыкала к своей новой внешности. Пластику ей не стали делать, но теперь у нее были короткие, чуть вьющиеся черные волосы и голубые глаза (молекулярные контактные линзы). Лицо — типично лонгинское, таких много, трудно узнать. Да и кому узнавать ее в Томе? Правда, там как раз живет Нела, подруга детства, но в миллионном городе вряд ли так просто ее встретить.

Ильгет подолгу сидела на Палубе. Как все эстарги, за много поколений до того, и ныне, в нарушение правил — без шлема. Ну зачем надевать шлем на Палубе, какое значение имеет то, что лишь одна ксиоровая стена отделяет тебя от Пространства. Ведь ксиор — штука сверхпрочная. Хотя кажется, его вовсе нет, он прозрачнее стекла. Палуба обрывается прямо в Ничто. Звезды крупные, как яблоки, но не сияют, они совсем другие, чуть-чуть разных оттенков, и смотреть на них можно до бесконечности.


После ужина собирались всем отрядом в самой большой каюте, на троих, где жили Ойли, Гэсс и Андорин.

Такие вечерние посиделки вошли в привычку. Хотя распорядок на корабле был абсолютно свободным. Бойцы ДС не должны были работать, вахту нес только экипаж корабля — скультера, универсального разведчика, семь человек. Никаких тренировок тоже не было, разве что добровольно каждый по привычке занимался в маленьком спортзале.

А по вечерам собирались в каюте, прозванной за низкий потолок и характерные балки по стенам — «будкой». Пели песни, пуская гитару по кругу, болтали, гоняли чаи, заваривать которые Ойланг был большой мастер. Капеллийские чаи, особые, на травах.

— Так всегда, — объясняла Иволга Ильгет, — пока туда летим, чаи пьем. А обратно у Ойле травки кончаются. Нет, чтобы нормальный запас сделать.

— Так на вас запасешь, — возразил Ойланг, — этот чай обладает каким-то странным свойством. Сколько его заваришь, столько и выпьют. Один литр — так один, десять — так и десять выхлебают. Вот почему так, а, товарищ? Не объяснишь?

Пели давно знакомые и новые квиринские песни.


Не ворчи, океан, не пугай.(5)

Нас земля испугала давно.

В теплый край, южный край

Приплывем все равно!


И хором — оглушительно — бодрый припев:


Хлопнем, тетка, по стакану,

Душу сдвинув набекрень.

Джон Манишка без обмана

Пьет за всех, кому пить лень.


И обязательно кто-нибудь выражал желание осуществить это на практике... Но акция уже началась, сухой закон, и в присутствии Дэцина как-то неудобно его нарушать. А Дэцин лишь усмехался, сводя реденькие седые брови.


Ты, земля, стала твердью пустой.

Рана в сердце... седею... прости.

Это твой след такой...

Ну прощай — и пусти!


И еще пели фирменные песни пятьсот пятого отряда ДС (номера, это все знали, не идут по порядку, а даются как попало — конспирации для). Песни, переведенные Иволгой с терранских языков.


Эх, дороги, пыль да туман.

Холода, тревоги, да степной бурьян.

Знать не можешь

Доли своей,

Может, крылья сложишь

Посреди степей.


Ильгет сидела рядом с Анри, высоким молодым кареглазым эстаргом, бывшим бортинженером большого трейлера. Он очень хорошо играл на гитаре. И выводил высоким тенором, так задушевно.


А дорога вдаль стремится,

Кружится, кружится.

А кругом земля дымится,

Чужая земля...


— Давайте песенку локайров споем, — предложила Иволга, — меня дети с ней замучили... но она хоть веселая.

— Ты сыграешь?

— Да.

Ильгет не знала слов, да и не очень ей нравилась эта песенка. Интереснее было наблюдать за поющими. Арнис тоже не поет. Ну да, он уверяет, что вообще не способен петь. Хотя слух у него есть, и как всех детей на Квирине, его в детстве даже учили играть на синтаре, это самое простое. Арнис просто сидит, положив руки на краешек стола, и подбородок на руки, и... Ильгет поймала его взгляд. Смотрит на нее. И на всех. Арнис улыбнулся и отвел глаза.

Иволга — с острым, худым лицом, некрасивым, злым, но словно светом озаренным.

Дэцин. Тихонько подтягивает. Тоже локайр в «синезвездной броне, и всегда, и всегда он готов вам на помощь прийти, только лишь позови...»

Андорин. Он сидит на своей койке, и над койкой — портрет его невесты. Невеста ни разу не приходила, когда отряд собирался вместе, но это вполне объяснимо, они еще не женаты, и Анри, возможно, пока не хочет ее впутывать во все. Симпатичная, подумала Ильгет. Светлые большие глаза, темно-русые пушистые волосы. Молоденькая совсем. Улыбается. Ямочки на щеках. Как ее зовут-то? Анри говорил... забыла. Вроде бы она планетолог. Эстарг-ученый. Такая молоденькая, но на Квирине это нормально. Ильгет поймала себя на том, что думает о себе, как о старухе. Да ведь ей всего-то двадцать пять... Ну пусть невеста Анри моложе, все равно. Не так уж намного. Ильгет вспомнила свой вид в зеркале... нет. Мое время прошло. Пусть теперь все не так страшно, нет шрамов, только четыре симметричные родинки на лице, все равно, лицо-то уже очень постаревшее, и с этим ничего не сделаешь. Причем это не из-за морщин, их нет, а просто... выражение глаз немолодое уже. Но кто в ДС выглядит вот так, как невеста Анри — молодое, нежное, веселое личико? И сам Анри так не выглядит, вон складки залегли у губ. Он вообще-то недавно в ДС.

Фэрк, коричневый пудель Ойле, улегся прямо в проходе, на ногах сидящих. Никто, вроде бы, не возражал. Иволга подняла над головой гитару.

— Кто следующий?

Анри поднял руку.

— Давайте, я...

Он взял гитару, заиграл и запел мягким тенором.


Я боюсь слова «Бог»,(6)

Лучше слово «Судьба»,

Но когда в небесах не хватало лица,

Я возжаждал Тебя.

У семи сильных ангелов

Дело — труба,

Не одна, целых семь,

Но кто будет готов,

Как они протрубят?


Ильгет вся превратилась в слух. Чудная песня!


Это действенней мора,

Сильнее, чем яд!

Затанцуют холмы,

Море встанет до неба — светила гасить.

Но кто будет готов?

Уж конечно, не я.

Но мне все-таки есть,

Но мне все-таки есть,

У кого попросить.


Интересно, почему он раньше не пел ее? Все замерли, не двигаясь. Все члены отряда, кроме Ойланга, были христианами. Все понимали, о чем речь.


Едет по небу плуг,

Бесконечно большой.

Небо пашет под нас,

Пашет без лемехов.

Так восславим дар смерти

Бессмертной душой!

Это предохранитель на нашей природе

От смертных грехов.


Мы же — зерна, которые

Всходы дадут,

Странным образом встав -

Вот вся вера моя -

Из земной темноты.

Так оставим же все

На пятнадцать минут,

Ну хотя бы на десять,

Забыв обо всем, что не ты.


Молчание после песни длилось минуты три. Анри смущенно хлопал белесыми ресницами. Наконец выдохнул Иост.

— После такой песни хочется помолиться, честное слово.

— А кто ее написал? — тихо спросила Иволга.

— Не знаю. Услышал на Набережной.

— А почему ж ты ее раньше не пел? — ревниво спросил Гэсс. Анри пожал плечами.

— Да я сам услышал только перед вылетом. Выучил сразу. Здорово, да?

— Да, — задумчиво произнес Дэцин, — как там... так восславим дар смерти бессмертной душой...

— Вот у сагонов смерти нет, — заметила Мира.

— Так им и надо, гадам, — заключил Гэсс. Белокурая Лири улыбнулась. Она была похожа на королеву. Сейчас, на эту акцию, она отпустила свои кудри ниже плеч — можно не стричься, ведь работа предстоит подпольная. Данг, сидящий рядом с женой, завладел ее рукой, сжал в горсти, поднес к губам и стал тихонько целовать пальцы.

— Ойле, а как насчет чайку? — спросил Дэцин. Капеллиец с готовностью встал. Фэрк поднял голову.

— С чем будем заваривать? С ка-риссой, или с ка-ндоло? Все ясно.

Ойле начал колдовать над чайничком, поставленным на керамитовую плитку с внутренним нагревом. Вынул крошечные матерчатые мешочки с травами, что-то там пересыпал деревянной ложечкой. Гэсс шумно втянул в себя воздух.

— Ты вздыхаешь, как больной слон, — недовольно сказала Мира. Гэсс задумчиво посмотрел на нее и произнес наставительно.

— А ты сутулишься, — при этом он ткнул пальцем в позвоночник соседки. Мира ойкнула и подскочила.

— Ты сдурел?! Больно же!

— Должен же я исправлять твои недостатки! — воскликнул Гэсс, — я ведь твой коллега, или как?

Ильгет улыбнулась. Мира и Гэсс — оба военные, испытатели летательных аппаратов. И знакомы очень давно. И так же давно препираются. Не всерьез.

— Да ладно вам, — сказал Арнис, — Гэсс, ты лучше анекдот расскажи про навигатора.

— А, это пожалуйста, — согласился Гэсс, — значит, так. Идет аффликтор. Ну типа, тренировочный вылет. Ребята отстрелялись по мишеням, на радостях набухались, летят обратно. Вошли в запределку, вышли. Навигатор проспался, видит — координаты смазаны. Что делать? Так, сяк крутился — ничего не знает. Циллос не в курсе, точку входа не сохранил, канал-то лабильный. Звезды вокруг незнакомые. Участок неисследованный. Ну, навигатор к командиру: так и так, что делать не знаю — спасай. Командир: ну ладно. Вон звезда, двигай на нее. Взяли курс. Подходят к звезде, видят, параллельным курсом идет грузовик. Командир: первый, второй, третий пост — из лучевых залпом огонь! Связист, сейчас пойдет сигнал спасателям, быстро сохраняй координаты! Навигатор, учти, выручаю последний раз!

Ойланг раздал всем маленькие керамические чашечки и пустил чайник по кругу. Чай был горячий и такой ароматный, что кружилась голова. Ильгет любила смотреть, как пьет сам Ойланг. Чашку он ставил на ладонь донышком. Хотя донышко горячее. Непонятно, как он терпит. Прихлебывал совсем по чуть-чуть, и после этого секунды две сидел с закрытыми глазами, словно вбирая в себя аромат глотка.

— Через Христа, Господа нашего, аминь, — пробормотал Дэцин. Ильгет, спохватившись, тоже перекрестилась. Ойланг привычно скорчил рожу.

— Мы такой спектакль смотрели перед вылетом, — сказала Лири. У нее и голосок был нежный и сахарный. Как у принцессы, — про битву Света и Тьмы. Очень интересно.

— Это «Последний ангел», что ли? — уточнила Иволга. Лири повернула к ней лицо. И это у нее тоже очень изящно получилось. Шейка выгнулась, как стебель цветка.

— Да. Ты тоже видела?

— Да, по дискону, конечно.

— Нет, мы ходили в театр, — сказал Данг, — правда хороший спектакль.

— Я даже плакала, — добавила Лири.

— А кто играл королеву, видели? — спросил Андорин. Лири посмотрела на него.

— Ой, Анри... а мы ведь не сообразили!

— А кто,кто? — жадно спросил Дэцин. Андорин самодовольно усмехнулся.

— Эсси.

— И правда! — Иволга взглянула на портрет невесты Анри, — и я не подумала. Слушай, талантливая девушка. Даже жаль, что она за такого оболтуса выйдет.

— Он не оболтус, — Лири погладила Анри по плечу, — он хороший.

— А если серьезно, — сказала Иволга, — то спектакль примитивен. Сюжет сам. Свет, тьма, и они борются. Наши побеждают, враги наказаны. Наши все чистые и в белых одеждах, враги все негодяи и сволочи. В жизни все несколько сложнее.

— Иволга, но это же сказка! — возразил Данг. Гэсс задумчиво посмотрел на него и заговорил хорошо поставленным актерским голосом.

— Как-то на дороге,

Пятого числа,

Встретил добрый человек

Человека зла.

Добрый взял ракетомет,

Бах — и нет козла.

Все-таки добро-то

Посильнее зла!


— Класс! — восхитилась Иволга, — кинь мне на спайс, хорошо?

— Бу сделано, — согласился Гэсс. Лири тряхнула своими прекрасными кудрями и произнесла с царственным упреком.

— Какой ты все-таки, Гэсс, неотесанный. Ты способен опошлить абсолютно все!

Скультер медленно двигался в реальном пространстве, неуклонно приближаясь к солнцу спектрального класса G5, по имени Ярдан, и к его третьей планете, оккупированной сагонами.




Квартирка была на удивление тихой и старушечьей. Книги, бумажные книги, Ильгет давно от них отвыкла, древних каких-то годов издания, ветхие вязаные салфетки, антикварная, еще, наверное, до эпохи Первостроителей изготовленная мебель. Неожиданно новый телевизор, который, впрочем, казался Ильгет до смешного примитивным. Особенно Ильгет понравилась плита. Она отвыкла готовить на такой вот обыкновенной, с неснимаемым нагаром, с тугими рукоятками, эмалированной плите.

Блинов, что ли, испечь... Ильгет открыла холодильник. Одно яйцо еще осталось. Почему бы и нет, в конце-то концов. И варенье есть.

Правда, не для кого стараться. Арнис не придет. И никто к ней не придет сюда. Но... Почему-то Ильгет ужасно захотелось блинов с клубничным вареньем, даже во рту свело от предвкушения. Бывает же такое. Она намешала тесто из одного яйца и воды, молока, разумеется, не было. Разогрела большую чугунную сковороду, встала у плиты. Первая порция жидкого теста с шипением разлилась по сковородке, тут же застывая.

Квартирку эту заранее подготовила Ниро. Постоянный агент. Вот настоящая героиня. Ведь она здесь живет уже больше года. И еще останется, до следующей акции, когда мы планируем окончательно выгнать отсюда сагонов. Если, конечно, все пойдет благополучно, если на Ниро не падет какое-нибудь подозрение. А работу она проделала огромную. Сняла квартиры, подготовила документы, подготовила все нужные карты, на всякий случай — и агентурную сеть тоже, пусть небольшую... Нам могут понадобиться люди. Ильгет даже не видела Ниро. Пришла по заранее указанному адресу, ключ универсальный.

Арнису гораздо труднее. По легенде он после взрыва в Заре уехал по личным причинам и работал, опять же, охранником на одной из северных строек (соответствующие изменения в базу данных Системы были внесены). Теперь же устраивался в аэродромную охрану в Томе. Его основная задача — взорвать сагонский космопорт, построенный здесь под видом обычного военного аэродрома. Сейчас Арнис, наверное, разговаривает с начальником охраны. Может, ему уже и место в общежитии дали...

Хоть бы все прошло нормально. Хоть бы Арниса не разоблачили. Ведь всякое может быть.

Хоть бы прошла эта грызущая сердце страшная тревога. Тоска. Неужели так и будет все два месяца?

Ильгет бросила на тарелку последний блин. Хватит. Для себя одной ведь. Налила себе чаю, в старинную хрустальную розетку положила варенье.

Взглянула на собственное отражение в зеркале. Непривычно. Хотя внешность изменена еще на Квирине, никак не привыкнуть к этому. Черные и короткие волосы, серо-голубые глаза — и лицо совершенно другим стало.

Вот что — телевизор бы посмотреть. Раньше Ильгет почти никогда не смотрела телевизор. Но здесь она разведчик... Смотрите, слушайте внимательно, сказал Дэцин. Наблюдайте. Для нас важна каждая мелочь. Чем больше мы узнаем о сагонах, тем лучше. Ильгет щелкнула кнопочками пульта.

Какое-то шоу. Она сморщилась. Надо же, его и год назад показывали вовсю... И не надоедает людям это смотреть? Как выиграть миллион. И каждый день по одному-два таких шоу... все возбужденные, глаза горят, крутится рулетка. Ильгет переключила канал. Реклама. Задушевная музыка, колышущиеся белые головки цветов, какие-то девицы... «Деодорант Алма... аромат горной весны». К черту. Новости. Это уже гораздо интереснее.

Ильгет свернула блин в трубочку, обмакнула в варенье.

"Борьба с терроризмом продолжается. Мы не допустим повторения 16 декабря! Во всех крупных городах Лонгина усилены отделения Народной Системы..."

Ильгет сжалась. На экране замелькали люди в черной форме, в черных пилотках... До боли знакомая форма. До смертельной боли. Теперь они, выходит, повсюду. Строем шагают по главной улице какого-то города. Стоят, вытянувшись, в карауле. Работают за современными мониторами — в Систему входят многие предприятия.

Вот и Пита...

"Лонгин предъявил ультиматум правительству Аргвенны. Если Аргвенна не выполнит условия разоружения, мы готовы начать войну уже через неделю. Доказано, что террористы, осуществившие операцию 16 декабря, по крайней мере частично готовились в лагерях на территории Аргвенны..."

16 декабря — тот самый день, когда Арнис вытащил Ильгет на руках из страшного здания, день первой акции ДС, когда во всем Лонгине были взорваны сагонские объекты. Для населения Лонгина это было подано как необъяснимый, безумный поступок фанатиков-террористов. В самом деле, трудно понять, почему вдруг террористы взорвали мирные объекты, биотехнологические производства, несколько банков и учреждений, пару аэродромов. Какова цель этой акции? Неважно, главное, у правительства Лонгина появился козырь, повод для воодушевления народа — теперь они могли поглощать одну страну за другой. За этот год совершили уже две интервенции... Сейчас вот взялись за Аргвенну. Конечно, давались отдаленные намеки на то, что террористы управляются с Квирина, а может быть даже, пользуются квиринским оружием. Но Квирин далеко, не укусишь, а Аргвенну нужно завоевать уже сейчас.

Сагонам нужно. Убитый Арнисом сагон (и еще одного убили в той акции) был не единственным на планете. Оставались и еще... неизвестно сколько. У них не так много собственных сил, но в Лонгине множество эммендаров, много людей искренне готовы работать и сражаться во имя сагонских идеалов, и дэггеров уже хватает. Осталось захватить основную часть планеты, теперь это уже вопрос недолгого времени, и потом...

Ильгет знала, что будет потом. Такое уже произошло не с одним миром. Полная перестройка планеты под нужды сагонской цивилизации. Уничтожение лишнего населения — всех, кто не способен служить сагонам добровольно или хотя бы по принуждению. Превращение всех остальных в рабов. Полная гибель культуры и цивилизации. Под конец — гибель природных ландшафтов. Ярна превратится в космодром, производственную и военную базу сагонов. Освободить ее станет неимоверно труднее, для этого придется фактически начинать новую войну. А человечество Ярны уже не восстановишь...

"На международной выставке были продемонстрированы новые образцы биотехнологий. Наши уважаемые консультанты, представители высокоразвитых цивилизаций, заслуживают самых добрых слов в свой адрес. Это их помощь, их неусыпная работа на благо нашей страны сделала так много для лонгинских детей и женщин, для нашей армии, для нашего здоровья и процветания..."



Ильгет отправилась с утра на биржу труда, зарегистрировалась под именем Ренис Тиррей, учительницы физкультуры. Такой была ее легенда — она спортсменка, занимается спортивным ориентированием (это облегчало дальнейшие действия на местности), по образованию педагог и ищет работу тренера или учителя физкультуры. Разумеется, слишком больших усилий к поиску работы Ильгет не собиралась прикладывать.



Как странно бродить по городу. Странно и страшно, потому что уже не чувствуешь себя своей. Вроде бы, все знакомо, привычно... и не так уж сильно изменилось, и прошло-то ведь меньше года. Кажется, лозунгов и призывов стало больше. Все вокруг говорят о войне. Ильгет остановилась у киоска. «Нет — терроризму!» — бросилось в глаза. Ну и плакатик... Страшная рожа с явно аргвеннскими чертами, в руке сверкает нож вроде кухонного, нависла над какими-то небоскребами. Смешно... если бы не было так грустно. Так, я ведь что-то купить хотела... Зубную пасту.

— Пасту «Рони», пожалуйста.

И страшно. Вдруг деньги — не те? Да нет, это же Ниро сняла в здешнем банке. Вдруг сейчас как-то иначе принято говорить, подавать деньги.

— Спасибо.

Кажется, спасибо не говорят. Продавщица на меня посмотрела так дико... Или это мой страх все преувеличивает?




Дома Ильгет снова включила телевизор. Привычно уже... Да как-то и спокойнее, будто кто-то есть рядом.

Села на диван с кружкой чаю и печеньем. Реклама как раз закончилась, по экрану разбегались концентрические круги. Программа «Городской час». Поплыли кадры какой-то стройки. Зазвучал женский голос, показавшийся Ильгет смутно знакомым... даже очень знакомым.

— Мы с вами находимся на одной из самых перспективных строек нашего города, здесь будет возведен новый жилой массив Народной Системы...

Ильгет едва не выронила кружку. На экране возникло пухлощекое голубоглазое лицо Нелы, ее любимой школьной подруги.

Встреча с Нелой могла стать самым опасным пунктом во внедрении Ильгет. К сожалению, она нужна именно в Томе. А Нела здесь и живет. Неприятное совпадение. Но вряд ли в миллионном городе можно так запросто встретиться, тем более, внешность Ильгет сильно изменена, всегда можно сказать «вы ошиблись»... На случай такой встречи Ильгет имела инструкции немедленно выходить из операции, эвакуироваться.

Если будет установлена хотя бы просто личность Ильгет — она пропала. Ее код ДНК внесен во все компьютеры Системы.

Ниро даже специально выясняла место работы Нелы, ставшей после окончания университета тележурналисткой. Три месяца назад Нела работала на телевидении, но всего лишь одной из рядовых ведущих какой-то развлекательной передачи. Местной. И вот — уже собственная программа? Ничего себе... Головокружительная карьера. Но при сагонах возможно многое.

Впрочем, для Ильгет это особого значения не имеет. Даже приятно, что можно полюбоваться на знакомое лицо, послушать старую подругу, не подвергая ее и себя никакому риску.

Нела рассказывала о строительстве городка Системы... там будут жить те, кто уже вступил в нее. Довольно любопытно. Но лицо Нелы стало каким-то чужим. Взрослым. Ильгет почти не слушала ,что она говорит.

С ума сойти... А ведь когда-то вместе в куклы играли. Потом сбегали из дому. Потом отправились в поход в молодости. И вот теперь у Нелы уже своя программа. Двое детей. А что у нее, Ильгет?

А ничего. Ровным счетом. Она террористка и преступница, и ничего у нее нет, кроме уже заросших шрамов.

Сюжет сменился тем временем. Нела брала интервью у какого-то деятеля из Комитета Народной Системы со странно бегающими глазами.

— Значит, со временем это строительство еще расширится?

— Да, безусловно, — отвечал деятель, — Народная Система растет, все осознают... гм... ее преимущество, это, по сути, залог нашего процветания.

Глаза Нелы радостно блестели.

— И практически мы сольемся с Народной Системой полностью? — с восторгом спросила она. Ильгет внимательно смотрела в экран. Деятель что-то отвечал. Да мол, конечно, к этому все идет.

— Как вы оцениваете борьбу нашего государства против терроризма? Что у нас в Томе делается для этого? — заинтересованно спросила Нела. Интересно, подумала Ильгет, это она всерьез или просто — так положено? Как учат журналистов? Деятель что-то шамкал. Ему нужно было помогать, вытягивать диалог. Нела активно кивала и поддакивала.

— Вообще, — сказала она, — чрезмерная гуманность нашего государства просто поражает. В этот черный день, 16 декабря, погибло столько невинных людей, а преступники до сих пор не казнены.

Ильгет сжала зубы. Она знала, что за прошлую акцию в Лонгине схватили каких-то иностранцев и действительно до сих пор держали в тюрьме, неизвестно для чего. Наверное, продемонстрировать гуманность.

Вот только одно непонятно. Нела ведь совершенно не умела врать...

Не могла. Все, что угодно — но не могла она говорить или писать неискренне. Просто органически не умела, не получалось это у нее.

Но ведь такое невозможно говорить от чистого сердца! Или... неужели ей до такой степени промыли мозги?



Уже шестая разведка. Ильгет удалось более или менее наметить места закладки мин. Карта у нее была, и неплохая — Ниро заранее позаботилась обо всем. На карте был обозначен каждый крупный камень, каждая ямка. Ильгет, по легенде, занималась спортивным ориентированием. Готовилась якобы к соревнованиям. В болоньевом спортивном костюме, с компасом и картой, неторопливо трусила по лесным тропинкам. Ничего отмечать на карте было нельзя — Ильгет все запоминала зрительно.

Очень важно не ошибиться. У нее всего два заряда. Их необходимо расположить строго симметрично относительно центра зоны — склада-хранилища дэггеров. Не дай Бог, несколько дэггеров уцелеет. Но заряды надо еще установить так, чтобы их не нашли до срока. Взрыв должен быть одновременным во всех точках. Заряды будут активированы только тогда, когда все агенты ДС доложат о готовности.

Первый снег выпал еще вчера. Ильгет благодарила Бога, что успела провести хотя бы первичную рекогносцировку до снега, сейчас на местности трудно было что-либо понять. Целый день она провела возле зоны, прячась и маскируясь — не следовало попадаться кому-либо на глаза, зона тщательно охранялась, но Ильгет немного уже научилась работать на местности. Наконец решение было принято, Ильгет отметила мысленно нужное место на карте. Она спрячет заряд в небольшом овражке, прямо посреди чистого поля. Трудно будет подойти, закапывать мину на такой открытой местности. Но иного подходящего места просто нет, а укрыта мина будет великолепно.

Беда еще в том, что эти аннигилирующие заряды очень громоздки все-таки. Ручной аннигилятор — маленький, но у него и мощность не та. А тут нужен большой контейнер с антивеществом, ничего не сделаешь.

Сегодня Ильгет была собой довольна. Правда, замерзла она страшно. Ледяной ветер до костей пронизывал, в поле она еще бегала, да и страх, и стресс не позволяли думать о холоде. А вот автобуса пришлось ждать почти час... как в старые добрые дореформенные времена. Не то, что зуб на зуб не попадал, а просто конечности и все тело закоченели почти до полного бесчувствия. Ильгет уговаривала себя потерпеть... И дотерпела-таки до дома.

Сбросила еще в коридоре колом стоящую ветровку, штаны, разделась, вошла в ванную. Не квиринская, конечно, техника, да какая разница... Ильгет постояла под теплым душем, оттаяла. Набрала полную ванну горячей воды.

Хорошо... И тревога почти оставила ее. Сегодня — пронесло. Практически все закончено. Конец октября, а мины уже можно устанавливать. Ильгет была довольна собой. Конечно, по-настоящему она выполнит свое дело, когда мины будут установлены. Нет, точнее — когда они будут взорваны. Но сегодняшняя часть работы выполнена отлично.

Я могу работать, думала Ильгет, нежась в ванне. Я не хуже других, я могу проводить диверсии. И сегодня я осталась жива. Дэггеры время от времени поднимались из-за близкого леса — там был испытательный полигон, который взлетит на воздух вместе с аэродромом. Дэггеры высматривали добычу, охраняли собственный склад с воздуха. Но ряд приемов позволял ускользать от их взглядов. Однако работа это была крайне нервная и напряженная. Ильгет осталась жива.

Она вылезла из ванны, вытерлась, надела махровый теплый халат. Вот вам — фигушки. Я буду жить. Только бы еще с Арнисом все было хорошо. Грызущая, не оставляющая ни днем ни ночью тревога, снова подступила к горлу. Все же хорошо, сказала себе Ильгет. Я бы узнала, если что... Арнис тоже выполнял свою часть работы. Они не встречались. Арнис работал теперь охранником на аэродроме, там заряд придется закладывать внутри. Ежедневно он вносил на аэродром, рискуя жизнью, части своего взрывного устройства и прятал их где-то там в тайнике.

Да и другие... о них Ильгет не знала ничего. Только бы с ними все было хорошо!

Чайник уже нагрелся и медленно заводил на самых низких нотах сигнальный свист, грозящий через минуту взорваться настоящей сиреной. Ильгет налила себе чаю, сделала несколько бутербродов.

Теоретически, конечно, могут и сюда прийти. Мало ли — настучал кто-нибудь. Ниро могут взять и взломать психоблокировку. Но все же находиться здесь, по сравнению с тем, что Ильгет проделывала сегодня в поле — это намного, намного безопаснее.

Ильгет надела браслеты, снятые на время купания. Старинные толстые витые браслеты с фальшивыми рубинами. В правом — минипралль, в левом — гравистанция. Защита и связь... Немного странно, конечно, в халате и с бижутерией, но кто ее сейчас видит?

С браслетами как-то надежнее.

Хочется телевизор включить, подумала Ильгет. Как-то очень одиноко и тихо здесь. Она поела, выпила чай. Медленно вымыла чашку. Взяла гитару, стала перебирать струны.

Спать, вроде бы, еще рано ложиться. Читать? Ильгет чувствовала, что не сможет сосредоточиться. Браслеты позвякивали о гулкий деревянный корпус инструмента. Ильгет запела негромко.


Слышите — это кажется вальс.(7)

Кружится посреди мостовой.

Господи, как нашел он нас

Этой зимой?

В городе... в городе...

Как же так?

В переулке темно.

Холодно. Стынет улиц река.

Почему ж тогда стучит в окно, бьется в окно

Музыка... музыка...


Почему я ни разу не пела ее Арнису? Впрочем, много ли я пела ему... мы ведь с ним почти и не общаемся наедине. Но я могла бы спеть при всех, неважно — главное, для него.


Может быть, у слепого окна

Вы письмо для меня пишете.

Слышите, как звенит струна, рвется струна.

Слышите? Слышите?


Голос Ильгет зазвенел. А может быть, Арнис где-то там, в общежитии охраны, перекидываясь с коллегами в картишки, тая под веселой улыбкой такую же тревогу и страх, может, он и слышит ее?

А Пита...

Ильгет вдруг стало страшно. Она оборвала песню. Проверила себя — в чем дело? Нет, просто страх... обычный. Так в детстве боятся темноты. Темнота уже наползала из окон. Ильгет встала, задернула желтые шторы. Да нет, эта тусклая люстра ничуть не лучше, полумрак в квартире.

Что там с Питой, подумала она. Позвонить бы... Нельзя, конечно. И маме нельзя. И никому. Вроде бы и дома — и никого не увидеть. Маме передали, что она жива — только и всего, и переписываться невозможно.

Может быть, я не права, подумала Ильгет. Может быть, то, что я тогда связалась с Арнисом, согласилась на все это — неправильно. Мой муж явно не хотел бы этого. Может быть, мне не следовало так поступать. Господи, помоги же мне понять все это... Как сложно.

Но ответа она не услышала.

Может быть, это у нее настала душевная сухость... какая там сухость! Самое настоящее отчаяние. Ведь нервы — на грани срыва. Этот страх так измотал ее за последние недели. Вечный страх, вечная ложь... И еще эти мысли о муже, страх за него, невозможность увидеть или хотя бы узнать. И об Арнисе — за него еще страшнее. Он рискует гораздо больше Ильгет. Он постоянно находится среди охранников, часть из которых — эммендары, зомби сагона.

И никакого ответа. Только накатившая, еще более жуткая волна страха.

Я схожу с ума, поняла Ильгет. Так нельзя... Тусклый круг лампочки на сероватом потолке, темные ряды книг, пыльный ковер на полу. Ильгет встала, заставила себя встать. Не смотреть в угол. Просто не смотреть. Сделала несколько шагов, взяла пульт, нажала на кнопку.

Телевизор — спасение. Какое-нибудь легкое шоу... фильм. Боевик! С крутыми парнями и стрельбой, и даже, может быть, взрывами. Или семейный сериал. Все равно что. Но пульт, как назло, не работал. Кончилась батарейка. Ильгет неровными шагами подошла к телевизору, нажала на пуск.

Телевизор не включился.

Ужас охватил Ильгет. Иррациональный, необъяснимый ужас. Надо проверить, сказала она себе, стараясь не замечать поднявшейся в душе убийственной темной волны. Может быть, он не в сети? Да нет, штекер воткнут... Ильгет пощелкала кнопкой.

— Надо же, как он не вовремя сломался, — произнесла она вслух, и звук собственного голоса показался фальшивым.

«Он не сломался».

Колени Ильгет подкосились. Она слышала этот голос впервые. Но мгновенно всплыли в памяти часы психологической подготовки.

Сагон...

Нашел меня...

«Я нашел тебя».

Ноги не держали. Слепящий свет и мертвые, будто невидящие глаза... и боль. Черное солнце. Огонь. Это память? Или это сейчас... нет, не может быть. Ильгет отчаянно старалась вспомнить все. Она пребывала сразу в двух реальностях, одна — эта маленькая квартира, другая — черное солнце, похожее на пасть... Руки нашарили спинку дивана. Ильгет стояла теперь на коленях, навалившись на подлокотник, борясь с подступающей болью... еще секунда, еще чуть сильнее, и она закричит. Да нет же. Ей не ломали сейчас костей, и копья-иглы не жгут изнутри. Эта боль — лишь воспоминание. Вот страх — настоящий.

«Боль придет снова».

Ильгет уткнулась носом в диван. Новая, удушающая волна страха. Кстати... психоблокировка... нет, развоплощенный сагон не так опасен. Да и поздно уже ставить психоблокировку. Он знает все ее мысли. Но повредить ДС не сможет, у него сейчас нет доступа к миру людей, он не может приказать дэггерам... найти новое тело не так-то быстро. Все эти знания мелькали в голове молнией. Ильгет еще боролась. Да нет, невозможно с этим бороться. Нельзя. Как нельзя не кричать, когда тебе ломают кости. Есть предел человеческих сил... И эта темная волна ужаса, непереносимого ужаса, сейчас захлестнет мозг, и это будет конец. Господи, помилуй! Ильгет произнесла это про себя почти машинально, и тут же — как сквозь резину, сквозь пелену кружащихся разноцветных искр, продавилась мысль о том, что надо попробовать помолиться, иногда, говорят, это помогает. Теперь Ильгет понимала, почему — не всегда. Слова молитвы почти не пробивались сквозь тягучую тьму страха. Это был не конкретный какой-то страх, нет, скорее иррациональный, хоть и связан каким-то образом с пережитой болью и ужасом вновь пережить ее. Ничего не было в голове, ничего человеческого уже не оставалось, один только вопль заполнил душу: не хочу! Не надо! Я не смогу больше! Нет! Так же, как тогда, раньше... Господи, помилуй, заставила себя произнести Ильгет. Никакая другая молитва не вспоминалась. Господи, помилуй, повторяла она снова и снова, и это помогло отвлечься от ужаса, хоть немного, хоть никакого ответа Ильгет и не ощутила, да и ужас не стал меньше. Это помогало как мантра, никакого ответа свыше Ильгет не ощущала, да и есть ли вообще Бог... одно только безумие вокруг. Моя вера слаба, нет у меня никакой веры. Нет никакого Бога. Но повторять надо, просто повторять про себя. Господи, помилуй! Отче наш, сущий на небесах, вспомнила Ильгет. И ужас чуть-чуть ослаб, ей стало радостно оттого, что она вспомнила. В промежутке между двумя молитвами ужас навалился снова, Ильгет остро ощутила, что нет никакого Бога, все, что есть на свете — это безумие, ее затошнило... Господи, помилуй, мысль шевельнулась в голове вяло. Это уже конец. Господи... И вдруг она услышала — «Встань с колен!» Это не был голос сагона. Но так уверенно. Так ободряюще. Ильгет послушно стала подниматься. Одна нога. Господи, помилуй! Отче наш, сущий на небесах... Под молитву ей удалось разогнуть и вторую ногу. Казалось, на плечах лежит невыносимый груз. Не думать! О боли — не думать. Боли нет, это неправда. Пусть все плохо, но боли-то сейчас нет! Молясь, Ильгет встала на ноги. И вдруг засмеялась.

Страх исчез.

Какая глупость! Сагон отпустил ее разом. И невозможно было поверить, что еще несколько секунд назад она была так близка к безумию.

Божий мир. Ильгет постояла немного, улыбаясь и повторила вслух.

— Божий мир...

Каким-то образом Ильгет знала, что сегодня сагон уже не тронет ее.

Он испугался...

— Боль, говоришь, — прошептала Ильгет, — страх... да нет больше никакой боли, и страха нет. Меня ведь еще не поймали. И не боюсь я, — зародыш прежнего страха шевельнулся в душе, но Ильгет успешно подавила его, — ничего не боюсь, так и знай. Ну что же ты теперь не приходишь, сагон? Ты видишь, что здесь сила, с которой тебе не справиться, да? Нашел чем пугать... Мой Господь, Он знает, что такое боль, и Он удержит меня.



«Городской час» выходил в эфир дважды в неделю. Ильгет смотрела эту передачу всегда.

И не только для того, чтобы еще раз увидеть Нелу. Ей и в самом деле было интересно. Не только как разведчику. Нела умудрялась увлекательно подать любой материал, от установки новых дорожных знаков до криминальной хроники. Она сама говорила обо всем так, будто это волновало ее лично, и насколько Ильгет знала подругу — видимо, в самом деле волновало.

Нела была искренней — и это придавало необыкновенную убедительность и энергию ее передаче.

Впрочем, и полезных сведений здесь было немало. Пусть относящихся только к самой Томе. Буквально все новости, все, что случалось в городе, находило отражение в передаче Нелы. А новости в основном заключались в росте Системы — все больше людей входило в нее, все больше строилось, переделывалось, менялось. Вся городская полиция надела черную форму Системы. Большинство детей, начиная от грудного возраста,уже воспитывались и обучались в интернатах Системы, на пятидневке. Это было следствием информационного давления — людей убеждали, что именно так и надо, именно это и хорошо.

Интернаты и действительно казались неплохими, отличное оборудование, все новенькое, с иголочки — куда лучше старых детских учреждений.

Иногда в передаче начинались рассуждения и о международном терроризме — ну как же без него? Нела брала интервью у высоких чинов полиции, СБ, антитеррористического отдела Системы. Тома практически не пострадала во время прошлой акции (знаменитое «16 декабря»), здесь еще и построено тогда ничего не было. Но сейчас город был надежно защищен от террористов... так казалось, по крайней мере...




В теплом, но все-таки ярнийском спортивном костюме и куртке, с тяжеленным рюкзаком за плечами Ильгет стояла в десять часов вечера на углу улицы Новой Жизни и проспекта Реформ. Она предпочла бы бикр, он с терморегуляцией и свободно выдерживает наружную температуру космического пространства. Тем более, никакой разницы нет — если ее сейчас остановит какой-нибудь патруль... полиция в черной форме Системы — ей все равно каюк: рюкзак битком набит элементами взрывателей.

Ильгет переминалась с ноги на ногу. Черт, как холодно все-таки... Хорошо еще, унты нашлись, хоть ноги не так мерзнут. Вполне возможно, придется еще сегодня полночи в кустах лежать. Бежевая «Пантера» мигнула издалека фарами, подъехала, остановилась. Ильгет подбежала к машине. Забыла и про холод, и про страх. Арнис выскочил ей навстречу. Открыл багажник.

— Давай... скидывай.

Ильгет села рядом с ним. Поздоровалась с Ниро, расположившейся на заднем сиденье. Арнис завел мотор, машина мягко тронулась с места. Ильгет не отрываясь смотрела в лицо друга. Надо же, она почти забыла его... Какое счастье, что он жив. Как хорошо встретить его снова.

Машина благополучно миновала посты дорожной охраны, выехала на лесную дорогу. Ильгет заволновалась... нет, она, конечно, помнит намеченные места, очень хорошо. Но сейчас темно. Сориентируется ли она в темноте? Не дай Бог ошибиться, если ударная волна пойдет неточно, разрушения будут меньше, может, и все хранилище взорвать не удастся, а это ужасно, если какие-то дэггеры уцелеют, это же страшнейшее оружие.

Найду, сказала себе Ильгет. Найду, конечно. Чего раньше времени дергаться? Просто как-то непривычно, ведь еще ни разу так не было, чтобы я одна отвечала за такое вот важное дело. И все-таки как многому я научилась на Квирине за эти несколько месяцев. Кто бы мог подумать, что я вот так смогу...

Арнис остановил машину у кромки леса. Вылезли, переоделись — натянули поверх одежды белые маскировочные комбинезоны, с системой отопления, почти бикр, только совсем тоненький. В этих комбинезонах, в плотно натянутых на голову белых капюшонах диверсанты казались ходячими снеговиками. Арнис раздал оружие, Ильгет достался небольшой лучевик, который она закрепила на широком поясе. На всякий случай. Терять-то нечего. На плечи вскинули рюкзаки со взрывными устройствами.

— Ниро, — сказал Арнис негромко, — ты берешь на себя охрану и наблюдение. Ясно? Ильгет, идешь со мной. Карту готовь.

Все трое двинулись в лес, в направлении зоны. Снег был еще неглубоким, ноги не проваливались. Шли довольно долго, Ильгет отлично изучила эти места, до хранилища было около трех километров. Ближе подъезжать — опасно. К хранилищу надо подкрасться совершенно незаметно. Тут никакая легенда не поможет, если поймают.

С северной стороны еще ничего. Здесь выбранное Ильгет место скрывали плотные еловые посадки. Ниро вскарабкалась на близлежащую скалку, и, вооружившись следящей станцией, обозревала небо и окрестности. На предмет появления дэггера или иных нежелательных объектов. Ильгет привела Арниса к небольшой выбоине, где и планировалось установить первую мину.

— Распаковывай, — коротко сказал Арнис. Сам он достал ручной контактный аннигилятор, и через пару минут основательная дыра в земле, с очень ровными краями, была готова. Бойцы принялись за сборку взрывателя. Работали молча, быстро, то и дело поглядывая на мутное беззвездное небо за черными лапами ветвей.

— Иль, стойку! Спасибо.

— Арнис, подкрути вот здесь.. я не могу.

— Давай возьмемся, вместе, вот так. И переставим. Раз-два!

— Иль, все. Теперь маскируем.

Мину засыпали землей, снегом, заложили ветками.

— Хорошо бы еще снежок прошел.

— Небо вроде хмурится... может, и пойдет.

— Все, пойдем на вторую точку.

И снова однообразный марш через снежные рощи и перелески, впереди покачивается широкая спина Арниса. Молчание. Темнота. Ильгет украдкой взглянула на часы — уже за полночь. Повалил мелкой крупкой снежок, ветром выдуваемый прямо в лицо.

До утра бы вернуться... Это еще повезло, пока дэггеров нет.

— Вторая точка в поле, — виновато прошептала Ильгет, указывая намеченный участок. Арнис всмотрелся в снежную круговерть.

— Ничего. Иначе и невозможно. Все хорошо, Иль. Ниро?

— Да.

— Тебе придется вести наблюдение от края поля.

— Хорошо.

— Идем.

Ильгет пошла впереди — она должна была указать точку. Не ошибиться бы... да нет, как ошибиться, это единственный овраг на поле. Небольшой такой. И камень, его-то она должна увидеть.

Раньше, конечно, ошиблась бы. Но на Квирине она много занималась на местности.

Все, вроде бы, хорошо идет. Заложили одну мину, сейчас сделаем вторую. Ильгет осмелела и шагала, как на прогулке.

— Ложись! — просвистело в ушах. Ильгет повалилась на землю. Ниро предупредила вовремя.

Ильгет лежала, не замечая холода. Сердце бешено колотилось. Спокойно, спокойно... дэггеры могут заметить скорее, если ты в стрессе. Господи! Расстреляют сверху... сразу... Господи, только не это! А что, лучше, если они спустятся и возьмут нас живьем? Нам не справиться с дэггером, даже и с одним. И вряд ли там один. Нет, живьем, конечно, хуже, намного хуже, но... Ильгет остро ощущала полную свою беззащитность, казалось, спина — как нарисованная в тире мишень, вот сейчас пальнут, и сейчас страшнее этого ожидания не было ничего. Ильгет принялась молиться. Господи, спаси нас, помоги нам, вытащи нас отсюда, только бы выжить, Господи, я так боюсь, я не могу, я же не герой, спаси нас, пожалуйста, Господи! Может быть, дэггеры не патрулируют, а просто так куда-нибудь полетели. Нас сверху не видно на снегу, но они ж тепловое излучение ловят. Господи, только бы они нас не заметили...

— Отбой, — тот же свистящий шепот в ушах. Говорить надо очень коротко, это правильно, а лучше совсем не говорить. Арнис подполз к Ильгет.

— Дальше ползем. Вперед.

Ильгет задвигалась вперед по-пластунски. Арнис, конечно, прав. Ужас постепенно отпускал ее, оцепенение проходило. Нужно было двигаться, что-то делать, и это спасало. Наконец достигли овражка. Слезли вниз и занялись установкой.

— Тревога!

Приникли к земле, закрыв собой детали. Ильгет начала молиться про себя, и заметила, что это помогает, так или иначе, страх постепенно отступил. Может быть, молитва, как движение, просто разгоняла ужас. Может быть, помощь приходила свыше. Наконец Ниро дала отбой тревоги. Бойцы встали и снова принялись за сборку. Работать с Арнисом было очень легко. Получалось так, что большую часть работы он выполнял сам (да и тяжело это было, ворочать громоздкие детали, ввинчивать, устанавливать). Ильгет он давал конкретные и несложные указания, она быстро выполняла их. Какой там холод, пот заливал глаза. Наконец работа была окончена. Мину тщательно замаскировали, завалив еще для надежности большим плоским камнем.

— Все, наверх.

Возвращались другим путем. На этот раз решили пойти пешком, очень уж не хотелось ползти через огромное поле. Да и след чтобы не так бросался в глаза. К счастью, метель усилилась. Идти было трудновато, ветер перехватывал дыхание, бросал в лицо пригоршни колючих злых снежинок. Но зато к утру никаких следов не останется точно.

Долго шли назад, через рощи, к оставленной в трех километрах машине. Ильгет показалось, что уже и светать начало. Хотя этого быть не могло, часы еще и трех ночи не показывали. Свет исходил от свежевыпавшего сияющего в ночи чистого снега.

Ильгет думала, что раньше бы она ни за что не выдержала такого марш-броска, с тяжелыми рюкзаками, тяжелой работы, да еще похода обратно. И уж тем более — после всего происшедшего. Невозможно поверить, что всего полгода назад для нее несколько шагов сделать казалось невероятным. Удивительная все же у них система тренировок. Ну если еще учитывать, что каждый раз она принимала стимулятор...

Бойцы сняли комбинезоны и молча погрузились в машину. Арнис вывел «Пантеру» на шоссе. Предстоял еще обратный путь, возможные проверки на дорогах. Версия на этот счет была заготовлена — Арнис встречал родственниц с аэродрома (известно даже, с какого рейса), и фальшивый багаж лежал в машине. «Пантера» еле пробивала слабым светом фар кружащуюся метель впереди. Ильгет только сейчас начала ощущать усталость — смертельную, свинцовую, до этого страх и возбуждение как-то поддерживали ее. Она сидела полностью расслабившись, глядя в мельтешение снежинок. Ничего больше не случится... Ничего. Что это — расслабленность и усталость подсказывает или же интуиция? Но в общем-то, и логические основания есть — какой же патрульный потащится в такую метель на улицу? Арнис вдруг включил музыку.

Конечно, ярнийскую. «Эльф», любимая группа Ильгет. Они пели на стихи поэтов мурской эпохи, иногда — на свои собственные. В тесноватом салоне машины зазвучал высокий, словно на пределе звона, женский голос.


Этой ночью город распят на крестах дорог. (8) Этой ночью время застыло, как кровь, и даже бетон продрог. Что за холод — адский — январский; метель — как плеть. В такую ночь плохо родиться — и умереть. Может, горсть димедрола меня успокоит? От бессонниц свинцовы веки — душа легка. Голос в трубке сказал: «Я буду ждать звонка,» — Я промолчала: «Не стоит.» И к чему эта боль, к чему эта грусть? Твоя жизнь — рок-н-ролл, моя — блюз.



Этой ночью город распят на крестах дорог... Ильгет смотрела на бледные сильные пальцы Арниса, чуть касающиеся руля, рычага передач. Нам удалось. У нас все получилось. Осталось только ждать победного дня, когда придет сигнал «Коллапсар». Если мне, конечно, не придется забыть и это слово, и Арниса, и место, где лежат пульты управления, еще раньше.

— Что-то в последнее время совсем «Эльфов» не слышно, — подала голос Ниро, — мне они так нравились.

— Так кому сейчас нужна поэзия, — отозвалась Ильгет, — везде одна попса. Знаешь, такая бодренькая, соответствующая нынешнему ритму жизни.

Это ночь предателей, ночь сомнамбул, убийств и измен. В эту ночь игла вокзального шпиля нашла тепло моих вен. Я сто раз смотрела в твои глаза — но не помню их цвет. Ты горел — я мотыльком летела на свет.

— Иль, — Арнис слегка повернул к ней бледное в полутьме лицо, — Ну как жизнь?

— Да ничего, все нормально. Подругу вот по телевизору видела.

— Серьезно? Это Нелу?

— Да. Она ведет передачу «Городской час».

Арнис хмыкнул.

— Поменьше появляйся на улицах, — сказал он, — телевизионщики где угодно могут ездить.

— Ну что ты... Она не узнает меня.

Ильгет подумала, что и черные точки на лице сильно меняют ее. Этого Нела не видела. А вообще знает ли она о судьбе Ильгет? Наверняка знает. Наверняка звонила, ей сообщили... как, интересно, она отреагировала на то, что лучшая подруга связалась с какими-то террористами? Скорее всего, ей сказали, что Ильгет умерла. Они ведь перезванивались раньше время от времени, не может быть, чтобы Нела ни разу ей не звонила с тех пор.


Это участь всех тех, кто слишком сильно влюблен. Ты шагаешь по жизни легко — я бреду в бреду. Через год или два из этих улиц уйдут Тени наших имен. Ты, наверно, забудешь меня; я, наверно, сопьюсь, Ведь твоя жизнь — рок-н-ролл, а моя — блюз...


Мысли ее приняли другое направление. Половина — эммендары, врезалось в память. А ведь он живет среди охранников.

— А ты как, Арн? Тебе не тяжело там?

Он бросил на нее мгновенный взгляд, оторвавшись от дороги, и было в этом взгляде что-то вроде нежности, и что-то вроде благодарности.

— Нормально. Иль, мы же на акции. Не в санатории. Чего ждать?

Он высадил Ильгет на углу больших улиц. Она забрала из машины свои вещи. Арнис на прощание задержал ее руку в своей.

— Иль... ты знаешь... я очень боюсь за тебя...

— Все будет хорошо, — тихо сказала Ильгет. И потом добавила — Я тоже боюсь за тебя. Тебе страшнее там...

Она зашагала в холодную, свистящую метелью городскую мглу.



Временами Ильгет заходила на биржу труда, перебирала предложения... предложения были, и в принципе, работу можно было найти, и неплохую. Но Ильгет все это нужно было лишь для конспирации. Она бродила по магазинам, как-то посидела в публичной библиотеке, раскопав интересную критику мурской эпохи. Но в основном старалась проводить время дома. Как ни странно, именно сейчас на нее вновь свалилось вдохновение, она начала настоящую поэму, и работала над ней ежедневно. Беда в том, что периодически ей не хватало лонгинских слов, и хотелось перейти на линкос. И вообще на линкосе почему-то рифмованная речь текла более свободно. Но это было уж слишком рискованно здесь...

Все больше ее мучила мысль о Пите. Жив ли он? Не случилось ли с ним чего? Да и просто — она соскучилась по мужу. Ей казалось, что многое плохое в их жизни происходило по ее, Ильгет, вине, и если бы они встретились снова, все пошло бы иначе. Может быть, люди, живущие теперь в их квартире, знают что-нибудь? Можно еще позвонить сестре Питы...

Но любые звонки были бы безумием.




Томская группа встретилась вновь. Ильгет, Ниро и Арнис съездили к оставленному в лесу ландеру и перегрузили часть оборудования, оставляемого для Ниро. Та должна была остаться в городе до весны, до окончательной акции, подготовить ее и завербовать возможно больше новых сторонников. Ильгет могла лишь с немым восхищением смотреть на эту сухонькую сильную пятидесятилетнюю женщину с широкой проседью в черных волосах — даже представить невозможно, каково это, жить вот так, резидентом, годами, постоянно испытывая страшную гнетущую тоску и тревогу, постоянно переживая атаки сагона... Ильгет вспоминала себя во время прошлой акции — тогда ей казалось, все это детская игра. Теоретически она была предупреждена о возможных последствиях. Она знала, что если попадется — ей не будет никакой пощады. Но такого страха тогда не было. Может быть, и Ниро... ну, конечно, она не так наивна, как Ильгет тогда. Но и вот этого ломающего, жуткого страха она не испытывает, не просыпается по ночам от кошмаров, не вздрагивает и не покрывается холодным потом от каждого неожиданного звука.

Ильгет чувствовала не то, что страх, а просто полную несовместимость с жизнью вот этого сознания — ее могут снова взять, и снова так же мучить. Второй раз она не выживет, такого не бывает, и первый-то раз — чудо невероятное. Но это даже и неважно. Ужасно сказать, но иногда Ильгет, особенно читая вечерние молитвы, признавалась себе честно: сейчас она готова на все, только бы избежать повторения того кошмАйре. Она через что угодно может переступить, через кого угодно... только бы не переживать снова эту боль. Она ужасалась себе, просила Господа о помощи, но помощи что-то не было видно... страх по-прежнему мучил ее.



Ильгет предстояло еще заложить мину в здании Комитета Народной Системы. Главного теперь органа управления в городе. Связаться с завербованной Ниро секретаршей Комитета Китани Ротта. Осмотреть здание и найти критическую точку разрушения несущих конструкций. И наконец заняться самой закладкой.


«Городской час» заканчивался очередным интервью с начальником местного АОС. Начальник что-то мямлил невнятно, Нела добивалась от него более-менее связных ответов. Наконец отпустила несчастного и, глядя в экран честными голубыми глазами, произнесла:

—  — В конце концов, все эти действия террористов вызваны обыкновенной завистью. Бедные всегда завидовали богатым. Наша страна бурно развивается в последнее время. Но никого из нас это не удивляет — ведь все мы очень и очень много работаем. Только благодаря этому мы стали гораздо богаче. Да, нам помогли консультанты, но они могли бы помочь и другим странам... но есть нежелание работать, и при этом желание пользоваться всеми благами. И вот из этой зависти они совершают страшные злодеяния...

Ильгет усмехнулась. Нела еще что-то говорила ободряющее, вроде того, что у Оси Мирового Зла нет никаких шансов. Да ведь она это всерьез говорит... Она в это свято верит.

Господи, как же им мозги-то промыли...

На экране уже шли общелонгинские новости. Ильгет вышла на кухню, выключила закипевший чайник. Вернулась назад... застыла.

— То есть вы не можете стопроцентно утверждать, что этот человек является квиринским агентом? — спрашивал визгливый голос журналистки.

И на экране — лицо Анри. Серое, смертельно уставшее, и будто тень смерти на нем. Впрочем, увидеть это может только человек, хорошо знающий Анри.

Андорин Люцис.

— Я могу утверждать только одно, этот человек пытался совершить террористический акт против нашего государства, — отвечал на экране служащий в черной пилотке. Казалось, в его глазах не было зрачков, смотрел он не прямо в экран, а словно внутрь себя. Анри повели куда-то. Ильгет впилась взглядом, провожая там, в глубине экрана, сгорбленную высокую фигуру, с руками, скованными за спиной.

Она схватилась за спинку стула и так замерла. Там уже рассказывали о чем-то другом... о новом аэродроме в Столице. Нет! Только не это...

И уже не помочь ничем. Она не может помочь. Никак. Глаза наполнялись слезами... Андорин!


Так восславим дар смерти

Бессмертной душой,

Это предохранитель на нашей природе

От смертных грехов...



Это война. Чего ты ждала? Это война. Ненавижу. Сагонов -ненавижу. Она давно уже заметила, что ненависть помогает преодолеть вот такие слезы. Убью, подумала она. Только сигнала дождаться. Всех поубиваю. Эммендары проклятые. Сотня таких, как вы, не стоит одного Анри.







К ночи Ильгет смогла немного успокоиться. Ничего больше не оставалось — идти и закладывать мину.

Лазерный нож, аннигилятор, рюкзак — на этот раз заряд поменьше, но унести можно только на спине. К счастью, в городе пока не комендантский час. Ильгет старалась пробираться дворами. Карту Томы она знала довольно хорошо.

Тоска и ужас немного прошли. Просто стало не до того. Только иногда прокалывало — что с Андорином? Он не умрет легко. Лучше не думать об этом, помочь все равно нельзя — ничем.

Анри...

Около половины первого Ильгет увидела на остановке невысокую темную фигурку. Подошла. Лицо Китани под меховым капюшоном казалось совершенно белым.

— Пойдем, — тихо сказала девушка. Ильгет двинулась за ней.

Участие Китани необходимо потому, что ночью в Комитет иначе не зайти. Нужен человек, работающий там. Впускающая система открывает дверь лишь после проверки кода ДНК. К счастью, как выяснили, входящих она не фиксирует, так что Китани могла привести с собой кого угодно.

Добрались до высокого, темного в ночи старинного здания Комитета. Китани приложила ладонь к сканирующему устройству. Ильгет активировала на браслете искажающее поле — для видеокамер. Несколько секунд — и двери расползлись перед ними. Стиснув зубы, Ильгет шагнула внутрь.

Сейчас как завоют сирены...

Нет, ничего. Тихо и темно в здании. Поднялись на второй этаж.

— Ты ждешь в коридоре, — сказала Ильгет, — в случае чего ко мне, будем спасаться.

— А как? — прошептала Китани.

— В окно.

Ильгет вошла в мужской туалет. Критическая точка оказалась у самой стены. Ильгет наметила ее еще вчера днем. Удобно. Здесь и нужно закладывать мину. Ильгет сбросила рюкзак, встала на колени и начала аккуратно работать.

Лазерным ножом она вырезала четыре крупных плитки. Вставила в щель раструб аннигилятора и стала уничтожать клей и бетон под плитками. Аккуратно вынула сам кафель. В образовавшуюся яму уложила взрыватель, тщательно собрав его.

Спокойно, главное — спокойствие.

Самое сложное — уложить плитки, чтобы они не шатались. Ильгет набивала в пустые места припасенные мешочки с песком. И теперь восстановить швы, да так, чтобы было совершенно незаметно, что плиты вынимали. Ильгет быстро промазала стыки клеем, потом покрыла обычной серой краской, точно имитирующей цвет окружающих швов.

Надо обязательно зайти завтра и посмотреть днем. В мужской туалет, правда... ничего, она может обознаться, зайти случайно. В прошлый раз в коридоре не было никого.



Ильгет спала плохо в эту ночь. Ее тошнило. То ли от пережитого стресса, хоть она и выпила после возвращения чаю с мягкими каплями эссены, то ли все-таки от тяжелых мыслей об Андорине. Погибшем. Не стоит себя обманывать: то, что случилось в прошлый раз с ней самой, то, что она выжила — редчайшее исключение. Не стоит надеяться на спасение Анри. А о том, что сейчас с ним происходит, лучше совсем не думать. Иначе и вовсе не уснешь до утра.

Так хочется позвонить хоть кому-нибудь... поделиться. Поговорить с человеком, который понимает. Но нельзя, ничего нельзя.

Одиночество валится на грудь и темнотой сжимает шейные артерии. Кажется, не дожить до утра. Да и лучше бы... Вся жизнь — лишь ожидание смерти. Умирать никогда не хочется, но если рассудить здраво, как хорошо было бы умереть прямо сейчас, не вставая с постели. Без всякой боли, просто закрыть глаза, и... Неизвестность. Да, мы не знаем, что будет там. Рай, ад — все это абстракции. Не исключено, что ад — это просто атеистическое Ничто, а ведь что я спасена — тоже нет никакой гарантии... я только что заложила мину, зная, что от нее погибнут не меньше сотни человек. Пусть это война. Откуда мы знаем, как Бог относится к войне и прочим подобным делам на самом деле?

Да, неизвестность. Но ведь все равно когда-нибудь придется, не лучше ли сейчас... Как жаль, что нам не дано выбрать. У Мейлора есть строка: «Каждый умрет той смертью, которую придумает сам» (9). Но это лишь красивые слова, на самом деле такого выбора у нас нет. Анри никогда бы не выбрал ту смерть, которой умирает сейчас. И никто бы такую смерть не выбрал.

Под утро Ильгет забылась сном. Торопиться некуда. В Комитет раньше двух идти не стоит, Китани работает сегодня во вторую смену, с часу. Ильгет встала только в десять утра. Тусклое, слепое окно, с неба сыплет мелкая крупка. Как мало снега в этом году. Улицы совершенно чисты. Или теперь их просто полностью расчищают? Но ведь и сугробов нет.

Включила телевизор. Повторяли вчерашний «Городской час». Ильгет позавтракала, глядя в бодрое, веселое лицо школьной подруги. Может быть, так лучше... Почему я не сделала карьеры здесь, на Ярне? Почему вот Нела состоялась в жизни — а я нет? Да, я увидела Квирин в отличие от нее. Но стоило ли это — такой цены? Вернись я сейчас в прошлое — не согласилась бы на все это снова. Наверное.

Пусть им промыли мозги. Нам всем в той или иной степени их промывают. На Квирине тоже есть информационное давление. С той разницей, что мы об этом знаем и соглашаемся с этим. Разве плохо верить, что твоя Родина — могущественная и великая держава, что будущее прекрасно, что вся планета должна принадлежать Лонгину?

Куда лучше, чем быть предателем и врагом Родины.

— Ни в эпоху Первостроителей, ни во времена Реформ, — оживленно говорила Нела, — мы не знали такой заботы о человеке, такой свободы и возможности раскрыть свою личность буквально для каждого! Вот и Лэнди Тайгер решила попытать счастья и открыть свою собственную пирожковую! Пожалуйста, Лэнди, расскажите, как вы пришли к идее собственного бизнеса?

Кудрявая искусственная блондинка на экране залопотала что-то о самореализации. Ильгет вышла на кухню, вымыла посуду.

Она держала телевизор включенным почти до самого выхода — надеялась, что еще что-нибудь скажут об Анри. Но конечно, ничего больше не было.




Джинсы, теплая куртка, не стесняющие движений. Браслеты. Но собственно, больше ничего и не нужно. В здание Комитета она войдет по легенде.

Сигнал «Коллапсар» может прийти со дня на день. Даже сегодня, например. По этому сигналу Ильгет полагалось сразу эвакуироваться, уходить в условленную точку, где ее заберут. Взрывать будет Арнис. У Ильгет тоже есть резервный пульт, на случай гибели Арниса, но будем надеяться, что все обойдется. К счастью, взорвать можно практически из любой точки города, грависвязь действует куда надежнее радио.

Ильгет не помнила, как добралась до Комитета. Вокруг ничего подозрительного нет, вроде. Тихо, все как обычно. Ряд машин на стоянке, снегоуборщик елозит по тротуару, слизывая налетевшую с утра крупку. Уже практически не скользко, и это хорошо. На случай бегства. Впрочем, все будет нормально...

Дверь раздвинулась, впуская Ильгет. Охранник Системы (проклятая черная форма) поднял голову лениво:

— Вы к кому?

— Мне нужно в Бюро статистики.

— А именно? — уточнил охранник, — к кому?

— К секретарше, ее зовут сэни Ротта.

Охранник заметно напрягся.

— По какому вопросу?

— По личному, — сказала Ильгет, уже понимая, что дело неладно. Но охранник вдруг расслабился.

— Хорошо, пройдите.

Что бы это значило? Вероятно, лучше всего сейчас развернуться и уйти... Эх, неопытный я агент. Или мне все померещилось? Ильгет стала подниматься по лестнице.

Дверь бюро статистики была распахнута, и в проеме стояли два охранника. В глазах почернело. Ильгет остановилась. Уже надо бежать, драться? Или еще рано раскрывать себя?

— Вы к сэни Ротта? — спросил один из черных, — по какому делу?

— По личному.

— Ротта арестована, — сообщил охранник, — вам придется дождаться полиции.

Ага, сейчас... Ильгет сделала шаг в сторону. Драться с ними — пожалуй, не получится. Они ведь тоже обучены чему-то, а Ильгет... да честно говоря, не справится. И еще третий придет, снизу.

— Пройдите с нами, — охранник протянул к ней руку. Ильгет отпрянула, прыгнула в сторону, побежала по коридору. Ей что-то кричали вслед, потом она заметила, как рядом заискрился воздух... на Ярне теперь тоже есть лучевое оружие. Ильгет рванула дверь какого-то кабинета. В тот момент, как она вбежала туда, раздались звуки сирен.

Ильгет схватила стул, мгновенно заблокировала дверь — ручка была круглая, старинная, витая, да и ножки у стула железные. Как вовремя — в дверь уже начали ломиться. Ильгет вдруг почувствовала движение сзади, вовремя обернулась — клерк, сидевший в кабинете, с хищным видом замахивался чем-то тяжелым, она не успела разобрать, вовремя ушла от уДара... две женщины сидели за столами в полуобморочном состоянии. Надо же, смелый какой комитетчик... Настоящий мужчина. Теперь он бросился на Ильгет, целясь в горло. Вцепился. Она рванулась, бесполезно, поздно уже...

— Дверь откройте! — крикнул клерк. Одна из женщин сделала робкое движение. Ильгет опустила подбородок, мужчина стиснул ее правую руку и шею. Спокойно... Сейчас... левой рукой Ильгет, извернувшись, быстро ударила в нос снизу вверх. Хватка мужчины ослабла, Ильгет вырвала правую руку. Легкое движение пальцами, из браслета вырвался тонкий, нестерпимо яркий и острый луч.

Давление на шею исчезло... Клерк медленно сполз на пол. Ильгет успела увидеть разрез — черный, мгновенно спекшаяся кровь и вывернутое наружу мясо с ошметками белой обугленной ткани.

Убит... ноги Ильгет ослабли, ее затошнило. Но лишь на мгновение. Страх куда сильнее. Обе женщины вжались в стену. Их тоже придется убить... ладно, что с окном?

Решетка. Ильгет рванула изо всех сил — никакого эффекта. Арнис, может, и смог бы выломать. Лучом? Не перепилить, и думать нечего. На это нужно хоть несколько минут.

В туалете тоже решетка... В обоих. А в бюро статистики? Вроде нет... Что за шум вообще? В здании все грохотало, все еще выли сирены. Ильгет мельком выглянула в окно — черно-оранжевые машины, в глазах запестрело. Полиция Системы. Вызвали, чтобы поймать именно ее? Но почему так много? И темно-синий микроавтобус городского телевидения. Внезапно в репродукторе, висящем на стене, что-то зашуршало. Раздался голос.

— Внимание всем работникам и посетителям Комитета! В здании находится радиоуправляемая мина! Просим всех немедленно покинуть помещения и организованно спуститься в холл на первый этаж! После идентификации личности все будут эвакуированы. Повторяю...

Со стороны женщин послышался слабый стон. Ильгет повернулась к ним.

— Идите, — она вытащила стул. Теперь вряд ли будут ловить именно ее. Что ж, понятно. Китани не выдержала. Это не зависело от нее — психоблокировка иногда не выдерживает, а такую боль человеку вынести невозможно. Плюс наркотики. Мину нашли или будут искать, Китани не знает точно, где мина. Но найти ведь не сложно.

Нет смысла убивать женщин теперь, раз из этого кабинета не выбраться через окно. Да и вообще... колени Ильгет ослабли.

Неужели это все? Неужели все повторится? Этого не может быть, нет, все, что угодно, только не это... Зачем я пошла в Комитет сегодня? Можно было не проверять. Как хорошо все было еще сегодня утром... Ильгет чувствовала себя не в силах даже с места двинуться.

Спокойно. Она не будет сдаваться живой.

Ни за что. У нее все равно останется одна или две секунды, чтобы выпустить луч в висок. Прости, сказала Ильгет Богу. Я не могу так. Мне не выбраться отсюда, я же не боевик, я почти ничему не научилась, у меня нет шансов.

Панический страх прошел. Конечно, ведь ее не схватят в одно мгновение, а как только она реально поймет, что силы не равны, что все кончено — всегда можно будет выстрелить. Заряда в минипралле полно. Это надежная и легкая смерть. Но пока рядом никого нет... Видимо, охранники побежали мину искать. Можно попробовать сделать что-нибудь. Ильгет выскочила в коридор.

Здесь уже образовалась пробка. Перепуганные работники Комитета ломились вниз, на первый этаж. Еще бы, террористы могут в любой момент взорвать мину. Только вот пульт Ильгет не взяла с собой, слишком опасно. А жаль... сейчас бы взорвать это здание вместе с собой к чертям.

Ильгет затерялась в толпе. Там, дальше на втором этаже маячили черные фигуры — туда нет смысла бежать. В окно... надо искать окно. Ильгет рванула дверь первого попавшегося кабинета. Решетка. Дальше. Этаж был уже совершенно пуст, очередь стояла на лестнице — там, внизу, полиция проверяла у всех код ДНК и только потом выпускала из здания. Ильгет вбежала в следующий кабинет, совсем маленький... Дверь захлопнулась — на защелке. У окна кто-то стоял. Ильгет подняла минипралль.

Женщина, стоявшая у окна, обернулась. В руках она держала небольшую профессиональную видеокамеру. Ильгет замерла.

Этого не может быть. Просто не может. Огромные голубые глаза смотрели на нее со страхом и недоумением.

А решетки на окне нет. Здесь можно было бы прыгнуть. Только вот выстрелить — невозможно. Ильгет бросилась вперед.

Камеру одним ударом — на пол. Если бы можно было ударить так, чтобы наверняка послать в нокаут. Но Ильгет научили только надежно убивать или очень коротко выводить из строя. Она схватила Нелу за руку, вывернула, прежде чем та успела что-либо сделать или вскрикнуть, бросила на пол. Нела упала неловко, теперь только жалобно вскрикнула... Ильгет осмотрелась, срезала телефонный провод. Отлично. Руки назад, да не дергайся ты. Все равно же не справишься.

— Не дергайся! — сказала Ильгет, — я тебя не трону.

Она крепко связала проводом руки журналистке. Потом ноги. Так, пожалуй, будет достаточно. За шею привязала к стояку кондиционера. Отлично.

— Орать будешь? — спросила Ильгет. Ей было плохо, просто очень плохо. Надо стрелять, это единственное... Она уже убила человека, какая теперь разница. Иначе Нела поднимет тревогу, сразу сообщит, что главная преступница сбежала через окно, ясно и направление, и все... Ильгет подняла минипралль.

Нела даже не поняла ничего. Она не видела этого оружия в действии. Ильгет вдруг заметила на ее лбу и на приподнятой верхней губе капельки пота.

Боится, но не понимает, чего именно...

Не могу. Ильгет опустила руку. Пусть сообщает. Не могу. Люблю я тебя, идиотка. С твоими голубыми глазами и твоими промытыми мозгами. Не могу я стрелять.

Можно, конечно, чем-то рот завязать. Но ведь все равно с минуты на минуту здесь будут...

— Ильке?

Она замерла. Нет...

— Ильке, это ты? — громче спросила Нела, с ужасом вглядываясь в ее лицо.

— Я... это я, Нел.

— Ты... ты же умерла?

— Не до конца. Нела, мне надо бежать. Прости.

— Постой... но как ты можешь? Как ты можешь?!

Ильгет вдруг почувствовала слезы на веках.

— Как ты можешь... Как ты? — пробормотала она. Сделала шаг к окну. Нела вдруг сказала.

— Ильке, беги. Я скажу, что ты вышла из кабинета. Связала меня и вышла. Беги, хорошо?

— Спасибо, Нел!

Ильгет рванула оконную раму. Так. Теперь надо поставить защелку так, чтобы окно потом захлопнулось. Чтобы не осталось следов.

Оглянулась на секунду. Хотела что-то сказать. Нела смотрела на нее круглыми глазами. Но что тут скажешь?

Ильгет вскочила на подоконник. Боже мой, какая высота... Но хорошо то, что здесь кустарник, очень удобно, не прямо на полицейские машины прыгать. Здание с двух сторон окружено густым кустарником. Что-то черно-оранжевое смутно виднелось за деревьями.

— Ильке... осторожнее! — произнесла Нела за спиной. Ильгет бросила на нее еще один взгляд... Все.

Она прыгнула, закрыв глаза.




Ей очень повезло — удар о землю оказался щадящим. Она отбила ноги, но ничего не потянула, не вывихнула. Помедлила несколько секунд, и вот уже снова можно бежать.

Здание, конечно, оцеплено. Двое полицейских в черной форме уже бежали на нее. Не стреляли. У них другой приказ. Ильгет вытянула правую руку с минипраллем, один выстрел, другой, третий... Все, преследователи лежат. Она побежала в сторону от здания Комитета.

Удивительно, но кажется, удалось вырваться. Это еще не все, конечно... Надо еще добраться до условной точки. В лес. Проще всего, наверное, на автобусе. Рискованно, но пешком еще хуже. Здесь до леса не меньше пяти километров по густонаселенным районам. А искать ее начнут очень скоро. Пусть Нела и вправду соврет. Это даст выигрыш в несколько минут. Найдут мертвых полицейских. И вообще.

Но удивительно уже то, что удалось выбраться из здания. Как Нела узнала ее? Глаза, волосы, заметные черные родинки, которых не было раньше. Все изменилось. По голосу — скорее всего, по голосу. И ведь Нела наверняка знает о ее судьбе, ну да, она считала, что Ильгет связалась с террористами и погибла в прошлой акции.

Ильгет быстрым шагом шла по улице. Хотелось бежать, но нельзя привлекать внимание. Вот еще что... Ильгет активировала гравипередатчик в левом браслете. Передала свой позывной, затем условный сигнал — «Я в опасности, явка провалена». Ниро и Арнис должны получить это сообщение. Они будут знать, что на Ильгет больше нельзя рассчитывать. И что на ее квартиру никому возвращаться нельзя. Больше ничего этот сигнал не означает. Кроме тревоги и ужаса для Арниса, но тут ничего не поделаешь, Ильгет обязана сообщить при возможности.

Теперь следующее. Ильгет отстегнула браслет, переломила его пополам и бросила в ближайшую урну. Где-то сзади послышался вой сирен. Ильгет ускорила шаг. Она озиралась по сторонам, как затравленный, загнанный в угол зверек... Ужас, ужас. Автобус. Конечная — парк. Отлично, то, что нам нужно. Ильгет одолела десяток метров со спринтерской скоростью и успела запрыгнуть на подножку автобуса.

Они не возьмут меня. Ни за что. Только так можно успокоиться, иначе — истерика охватывает, трясутся руки и ноги, и темно перед глазами. Успокойся, сказала себе Ильгет. Живой я не дамся. Никогда. Господи, помилуй! Она начала молиться, сам процесс монотонного повторения знакомых слов ее слегка успокоил.

— Оплачивайте проезд!

Господи, только этого не хватало! Ильгет сунула руки в карманы, покрываясь испариной. Ну что так нервничать? Ничего же страшного, просто контролер. А денег нет... Деньги все остались в пальто. Надо же было так лопухнуться.

— У меня нет денег, — сказала Ильгет, зачем-то демонстрируя пустые ладони. От наглости пассажирки контролерша онемела на несколько секунд. Первым отреагировал сидящий поблизости пожилой мужчина с брезгливым выражением лица.

— Ни стыда, ни совести... И одета прилично. Нет денег — нечего ездить в транспорте.

— Оплачивайте проезд, — как робот, повторила контролерша. Народ вокруг оживился, зашевелился — еще бы, вроде, скандал ожидается. Господи, как ты не понимаешь, дура, не до тебя мне сейчас... Я даже не знаю, что сказать. Ильгет молчала. Слух ее был напряжен — не зазвучат ли сирены... нет вроде бы. Наверное, потеряли след. На остановке были люди. Их могут расспросить... Только бы они не нашли меня здесь.

— На следующей остановке выйдете, — отрезала контролерша. Ага, сейчас, подумала Ильгет. Может, ты попробуешь меня выпихнуть? Или этот старпер? Как бы ее уговорить?

— Вы извините, — сказала Ильгет, — я в больницу еду... мне только что позвонили. У меня мать умирает.

Горбольница — за две остановки до леса. Там можно добежать...

— Я не успела взять деньги.

Похоже, ее перепуганный, растрепанный вид убедил контролершу, что у безбилетницы и в самом деле серьезные жизненные проблемы.

— Ну кто так делает? — недовольно сказала она, — я все понимаю, но я же на работе. А если проверка?

Ильгет молчала, опустив голову.

Воздух взорвался сиренами. Ильгет вздрогнула. Машины были повсюду, в каждом окне мелькало оранжевое и черное — машины полиции Народной Системы.

Значит, они все-таки поняли...

Она рывком вздернула рукав. Автобус резко затормозил. Из кабины водителя раздался голос, перекрывший обычный автобусный шум.

— Просим пассажиров сохранять полное спокойствие. В салоне находится террористка, возможно, она вооружена. Народная Система принимает меры... ждите.

И тотчас ворчливый пожилой мужчина с удивительной для его возраста прытью бросился на Ильгет. Его поддержал сидящий напротив здоровенный парень с бритой головой, наверное, из армии только что. Ну да, чего там, хрупкая девушка, никакого ствола в руках нет. К счастью, узкий проход не позволял им навалиться на Ильгет вдвоем. Она встретила старика прямым ударом в кадык. Выпучив глаза, противник сломался пополам, перегородил проход. Парень на секунду замешкался перед этим препятствием, Ильгет ударила его по руке, выбив приготовленную железку, потом ушла от захвата и изо всех сил ткнула пальцем в глаз... Пока громила разбирался со своим глазом, девушка, вложив все силы, ударила его в пах... Батюшки, да ведь говорят что-то..

— Обращаюсь к террористке. Выходи через переднюю дверь, оружие на землю, руки вверх.

Ага, сейчас, подумала Ильгет. Но что же делать-то? Уже стреляться? Похоже, выхода никакого нет... Она подняла правую руку и пальнула из минипралля поверх голов сидящих перепуганных пассажиров... Господи, и дети здесь. Вон девочка лет семи, вся в слезах, вцепилась в мать. Луч пережег одну из стоек.

— Не подходите! — крикнула Ильгет, — Буду стрелять!

Не решение проблемы... Где это мы, кстати? На площади Реформ

Может быть, уже пора стреляться... не хочется. Все понимаешь, но так не хочется! Инстинкт, что ли?

Ильгет скользнула взглядом по застывшим рядам пассажиров. Выбрала контролершу. Одним прыжком оказалась рядом с ней. Подняла руку с браслетом, так что висок женщины оказался под прицелом. Другой рукой схватила контролершу за локоть. Крикнула изо всех сил.

— У меня заложница. Требую пропустить меня через площадь. При любой попытке задержания стреляю!

Прислушалась. Замолчала. Тишина стояла гробовая, только всхлипывала маленькая девочка. Не бойся, малышка... как бы тебе это сказать? Мать — ну что за дура? Не может ребенка успокоить.

— Выходи! — донеслось из мегафона, — мы пропустим тебя.

Подталкивая контролершу, Ильгет прошла с ней к передней двери. Перед тем, как выскочить, огляделась — в глазах черно от полиции. Не меньше сотни черных пригнали сюда. Воронье... Но стояли они метрах в пяти. Нормально.

— Не приближаться! — крикнула Ильгет, — если кто-то приблизится, стреляю!

Послышался оглушительный стрекот сверху. Ильгет мимолетно глянула — батюшки, вертолет! Ничего, стрелять они не будут. И заложницу убивать на глазах у всех — ай-яй-яй, что народ о своей же Системе подумает. И саму Ильгет убивать они не хотят.

Ильгет шла, не отпуская рук от своей заложницы, и быстро соображала.

Куда идти? Потребовать, чтобы меня совсем отпустили? Нереально. Как только я отпущу контролершу, меня возьмут. Значит, надо занять самую выгодную позицию. Идти в улочки куда-нибудь? Так вся эта свора последует за мной. Ильгет быстро огляделась. Некуда спрятаться... некуда. Занять бы какую-нибудь позицию в здании да отстреливаться... кстати, неизвестно, насколько хватит заряда в минипралле. Это же не бластер.

Потребовать машину. Да, это выход. Машину, оружие... Но что толку — у них-то машин больше, не уйти все равно. Отстреливаться из машины — так подцепят сверху вон вертолетом.

Вокруг Ильгет сомкнулась цепь. Идти дальше было некуда. Можно потребовать, чтобы они сделали проход, но — куда?

Пора, подумала Ильгет. Нет выхода, они меня возьмут. От грохота вертолетных лопастей заложило уши. Сейчас и требовать что-то невозможно, не услышат. Они что, десант с вертолета хотят скинуть?

Резкий пронзительный запах коснулся ноздрей. Прежде чем Ильгет поняла, что происходит, ноги ее подкосились. Она успела отшвырнуть контролершу — подальше. Упала на колени... Струя белого дыма накрывала ее. Встать... поднять руку... Стиснув зубы, лежа ничком на асфальте, Ильгет потянула непослушную руку к виску. Оскаленная морда в противогазе нависла над ней, и прежде, чем Ильгет успела выстрелить в себя, солдат Системы перехватил обмякшую парализованную руку преступницы и с силой вывернул ее назад.



Ильгет проснулась от резких, будто кашляющих звуков. Где-то далеко. Прислушалась — вроде, звуки прекратились.

Самое удивительное, что она смогла все-таки заснуть. Под утро. Она ожидала, что ее начнут допрашивать сразу, как в прошлый раз, и уже применила психоблокировку. Но ее никто не трогал. Вот уже утренний свет пробился сквозь частую решетку, здесь даже окошко есть. Тускло так, мерзко, но все-таки — дневной свет. Болела правая голень и ломило ребро. Ныла вывихнутая рука. И лицо слегка саднило. Тошнило — видимо, последствия газа. Это мелочи, сказала себе Ильгет, скоро начнется настоящая боль. Вчера на нее навалилось сразу десятка два человек. Она не могла сопротивляться, руки-ноги парализованы, хотя сознание почему-то сохранилось. Видимо, она их здорово достала, сразу начали изливать свои эмоции, правда, офицер их остановил. Могли бы и насмерть забить. Так... ничего страшного пока. Пара синяков.

Ильгет села на койке. Подошла к умывальнику — водичка текла тонкой струйкой. Умылась, осторожно касаясь ссадины на скуле. Ильгет напилась воды. Вернулась обратно. Из-за стены снова послышались те же звуки, так ведь это выстрелы, поняла она. Стреляют. К чему бы это?

И снова та же вчерашняя смертельная тоска навалилась на Ильгет.

Она не помнила теперь ничего. Каким-то образом она оказалась в Томе... каким? Предыдущее свое пребывание в тюрьме — помнила. Но почему, за что? И что с ней было после этого? Вспоминалось что-то очень светлое, теплое, прекрасное. Как солнце. И ничего больше. И потом — вчерашнее. Погоня какая-то, выстрелы, убитые, последний разговор с Нелой. Он не под блоком, и это очень плохо, имя Нелы может вырваться под пыткой. Чем она занималась в Томе — Ильгет не помнила. Но теперь ей было не так тяжело, как в прошлый раз, она знала, что забыла некоторые вещи, и должна была забыть, и это правильно и хорошо.

Ильгет застонала. Ощущение болеизлучателя снова вспомнилось ей, все кости заломило на миг. Я не переживу этого, нет... я не могу больше! Господи, почему же я не успела выстрелить в висок? Почему так все сложилось? «Под твою защиту прибегаем, святая Богородица, — прошептала она, — не презри молений наших в скорбях наших, но от всех опасностей избавляй нас всегда, Дева преславная и благословенная...»

Дверь распахнулась — слишком резко. Ильгет вздрогнула, сердце бешено заколотилось — от ужаса. Стоящий на пороге шагнул внутрь.

— Иль!

Этот солдат, смутно знакомый ей, держал наперевес какое-то оружие не ярнийского вида... где-то она это оружие видела. И вдруг лопнула пелена.

— Арнис! — она вскочила.

— Ходить можешь?

— Да.

— Пойдем, быстро. Держи, — Арнис бросил ей... да, она вспомнила — бластер. Второй бластер, висевший у него на поясе. Руки сами заняли правильное положение. Ага, а вот так из него стреляют...

Вслед за Арнисом Ильгет выскочила из камеры. В коридоре лежали неподвижно два тела в черной форме. Избавление, поняла Ильгет. Это избавление. Ужаса не будет. Не будет, слышишь, сагон? Тебе не удалось развлечение. Если я и умру, то быстро, у меня в руках теперь бластер. Я погибну в бою, а уж это меня не пугает. Они пробежали коридор, поднялись по лестнице. Наверху их встретили пули. Арнис приказал Ильгет прижаться к стене, и сам стрелял из-за угла, оплавив все стены и потолок в этом коридоре, и потом они бежали дальше, и там лежали какие-то трупы, Ильгет не замечала их.

Выскочили во двор. Какая красивая машина — плоскости ломаными углами переходят друг в друга и сияют, широкие крылья почти распластаны по земле... Ландер, вспомнила Ильгет.

— В машину! — сказал Арнис. Она вскарабкалась в кабину, тело само вспоминало, как это делается. Через несколько секунд они взлетели.




Глава 6. Тихие дни.



Отряд ДС собрался в той же самой «будке». Будто и не было этих сумасшедших двух месяцев. Все так же. Только никто не смеется. И нет Андорина. Койка его пуста, чисто застелена, и над ней — снимок в черной рамке. Иволга сидит рядом, сгорбившись, с видом тяжело больного человека. Она предпринимала попытку спасти партнера после акции, так же, как сделал Арнис, но было поздно. Сумел Анри покончить с собой или умер от болевого шока и истощения, или же встреча с сагоном оказалась для него фатальной — никто не знал этого.

Иволга, кажется, совсем раскисла. Глаза больные, ввалившиеся, вид такой, будто она вот-вот упадет. Ильгет подсела к ней, взяла ее руку в свою. Иволга посмотрела на нее, в глазах мелькнуло что-то вроде благодарности.

Что тут скажешь? Иволга не рассказывала подробностей, и расспрашивать было неудобно. Все, что она сочла нужным сказать — было уже сказано для всех. Анри не сдался, вот все, что она сказала. Он хорошо умер.

Ильгет посмотрела на Дэцина. Тот держался неплохо. А ведь это ему предстоит сообщать невесте Анри...

Зачем мы собираемся здесь? — подумала Ильгет. Ведь сидим и молчим. Просто так. Начнем говорить о чем-нибудь, кто-то рассказывает о своих приключениях, потом невольно речь заходит об Анри — и все замолкают снова. Слишком уж мы привязаны друг к другу. Как будто дыра образовалась между нами, и ветер свистит... Ты чувствуешь сквозняк оттого, что это место свободно. А ведь они должны привыкнуть... ведь каждый раз теряют кого-нибудь. Да в общем-то, все нормально держатся, только Иволга раскисла, но она с Андорином работала, и кто знает, что она пережила, когда пыталась его спасти, что она увидела... Она ведь сама не расскажет. Иволга вообще не слишком разговорчива и доверчива.

— Давайте, ребята, что ли... — Ойланг взял гитару. Показалось, что аккорд слишком громко и неуместно разрезал тишину.


Идет отсчет,

И стрелки падают назад,

И отражает циферблат

Разогревающий каскад

И ток в сплетеньи.

Я ухожу.

И оставляю за собой

Рассвет и берег голубой,

Часы, глаза, ступени лестниц, окна, тени.


Пели уже все, негромко, только Иволга молчала.


И новый счет

Мне предъявляет пустота,

Мне этот счет не наверстать,

И я ползти уже устал

Сквозь мрак бездонный.

И в мире ночь.

И звездам хочется звенеть,

Но там, где ярче звездный свет,

Там ближе смерть.

И нам не спеть

В ее ладонях.


Странное дело, петь не хотелось. Но пели все, словно чтобы заполнить тягучую эту паузу, преодолевая себя, будто песня была лекарством, горьким, но необходимым. И когда допели, Иволга неожиданно сказала.

— Дайте мне.

Ойланг слегка опасливо протянул ей инструмент. Иволга заиграла, склонила голову и вдруг запела слегка хрипловатым, надтреснутым голосом.


Я боюсь слова «Бог»,

Лучше слово «Судьба»,

Но когда в небесах

Не хватало лица,

Я возжаждал Тебя...



Сердце Ильгет замерло. Она физически чувствовала, как тяжело Иволге петь. Глаза ее заблестели, наполнились слезами, но ни одна слеза не выкатилась на лицо, голос иногда дрожал предательски, но тут же, зло сощурившись, Иволга выравнивала мелодию.


Мы же зерна, которые

Всходы дадут,

Странным образом встав,

Вот вся вера моя -

Из земной темноты.

Так оставим же все

На пятнадцать минут,

Ну хотя бы на десять,

Забыв обо всем,

Что не Ты.


Прошло две недели, а Ильгет все еще не могла поверить, что жива, что вернулась на Квирин. Она снова занималась с Сантой — надо снять последствия психоблокировки. Программа тренировок, сказал Дэцин, продолжится после Нового Года. Ильгет могла отдохнуть и восстановиться.

Она не ела мяса — приближалось Рождество. Бойцы ДС разбрелись по семьям и больше не встречались. Как-то не хотелось... Только с Иволгой Ильгет часто разговаривала через Сеть, иногда и с Арнисом, тренировки еще не начались, и у них не было повода встретиться. Ильгет вполне обжилась в Коринте, чужая помощь ей не требовалась.

Хотя настоящие тренировки еще не должны были начаться, Ильгет каждый день ходила в спортзал, качала мышцы, училась плавать, бегать, развивала гибкость. В следующий раз будет еще сложнее, придется воевать по-настоящему. На весну ДС планировала окончательную акцию, полное освобождение планеты.



— Я убивала, — сказала Ильгет на исповеди. И замолчала. Говорить об этом не хотелось.

— Во время акции? — уточнил отец Маркус.

— Да.

Ей было тошно. Операция проведена успешно. Она выжила. Только вот радости от этого нет никакой. И снится черный кровавый разрез на шее клерка, вывороченное мясо...

— Это не грех, Ильгет.

Она вздрогнула.

— Но...

— Я знаю, это страшно, — спокойно сказал отец Маркус, — но это не грех. В оригинале Библии используются два слова в значении «убивать». Одно из них стоит в заповеди. Это убийство, совершенное по личному решению, из личных мотивов. Это грех. Второе используется для обозначения убийства на войне и казни преступников. Это не является грехом.

— Я... — Ильгет заплакала, — я своими руками убивала. Я не могу... И еще при взрыве сколько погибло. Я не могу так! — вырвалось у нее.

Отец Маркус положил ладонь ей на руку.

— Успокойся, Ильгет. Успокойся. Давай помолимся. Призовем Святого Духа.

Они замолчали. Ильгет не молилась. Но перестала плакать.

Все будет хорошо, сказал кто-то, и были эти слова безрадостными. Никакого объяснения в них не было, ни оправдания. Просто так — все будет хорошо.

— Господь даст тебе мужество, Ильгет.





Ильгет не очень жалела, что пропала поэма, написанная на Ярне. Она и никогда не жалела о своих творениях. Всегда ведь можно написать что-то новое. И поэму она почти полностью восстановила по памяти. И вообще писала очень много. Такого состояния у нее никогда еще не было на Ярне, да и до акции, пожалуй, хоть она и писала что-то, но было все же не так. Слишком тяжело. Слишком много тренировок. Сейчас она почти все время одна, да и делать-то особенно нечего. Отчет об акции Ильгет написала еще в первую неделю. Дозорная Служба собирала все возможные сведения о сагонах, сюда относились и все сны, и галлюцинации, и душевные переживания бойцов, побывавших на зараженной планете. Разумеется те, что могли быть хоть частично отнесены к сагонскому влиянию.

Ильгет бродила по Набережной, по Бетрисанде. Снег выпадал временами, в основном же было мокро и холодно, с моря дул пронизывающий зимний ветер. Однако Коринта нравилась Ильгет и такой. Как, впрочем, и многим, на Набережной всегда было людно. Любая непогода и холод в Коринте все же куда лучше замороженного вечного холода Пространства. Заходила Ильгет и в «Синюю ворону», пропустить стаканчик вина или поесть мороженого. Одна — а почему бы и нет? Здесь и этому никто не удивляется.

Потом Ильгет возвращалась домой. Тренировалась в спортзале, читала, смотрела, слушала что-нибудь — если не хотелось писать, а хотелось теперь почти всегда. После двух-трех часов работы мысль как-то иссякала, Ильгет уставала и принималась за потребление плодов чужого творчества.


И наступило Рождество.

Служба продолжалась около двух часов. Храм был не освещен, лишь многочисленные живые огоньки свечей трепетали в сумраке, озарен был алтарь, и сверху, неземным сиянием светилось Распятие, центральное в храме Святого Квиринуса. Впереди, справа от алтаря, устроены были Рождественские Ясли, и перед живой картиной рядами стояли и сидели дети, принаряженные, в белых платьицах и костюмчиках. Ильгет почти никого и ничего не замечала. Спокойная и тихая радость охватила ее, она видела полутемные Ясли с Младенцем, и видела Распятие в высоте, слушала музыку и стройное, красивое пение общины — квиринцы умеют петь. Слова священника почти не долетали до нее. Вместе со всеми она вставала на колени и склоняла голову, и ей казалось, что Христос здесь, рядом, что живая и теплая рука вот-вот коснется ее головы. Она убеждала себя настойчиво в том, что это фантазия... но именно сегодня так хотелось просто отдаться этой фантазии. Даже не думать, не анализировать, просто — отдаться этому сказочному свету. И когда кусочек чудесного Хлеба лег на язык Ильгет, она вдруг неожиданно для себя тихо заплакала...

И мне — Господи? И мне тоже? Но ведь Ты знаешь, сколько я натворила, в каком зле я живу... И за что же мне — такое счастье?

Молящиеся встали, запели последнюю рождественскую песню. Ильгет пела вместе с другими — квиринцы как-то умудрялись разнести песню на три голоса, два женских и мужской, хотя ни разу не репетировали. И только сейчас Ильгет начала замечать окружающих... Нарядных, притихших детей — кажется, им нисколько не трудно тихонько себя вести целых 2 часа. И взрослых... почти исключительно эстаргов. Приход Святого Квиринуса и располагался около Второго космопорта, и состоял почти полностью из работников Космоса.

Сегодня все они были приодеты, как принято в церкви. В черное и белое, в полудлинные легкие платья и строгие изящные костюмы с высокими, как у бикров, стоячими воротниками. У всех женщин альвы на голове, кружевные белые накидки, двумя углами загнутые у висков и ниспадающие на плечи. Обычно как минимум несколько человек на службе присутствовали в бикрах. Да нет, вот и сегодня... Недалеко от Ильгет стояли двое ско, в мощных броневых бикрах... разве что оружия нет, оно складывалось у входа в храм. Наверное, бедолаги, сегодня уходят в патруль. Но может быть, и вернулись только что, и сразу попали на Рождественскую литургию.

Дэцин — стоит сухонький, прямой, смотрит так строго светлыми блестящими глазами. Как-то он воспринимает все это?

Арнис... Белла, а подальше — Нила с мужем и малышом на руках.

Мира и ее семья, трое детей.

Иост и Гэсс. Данг и Лири. Почти весь отряд ДС — и наверное, не единственный — сегодня в церкви.

Впереди — семья спасателей, Рени и Симон, с младшеньким, остальные сидят у Яслей. Рядом — Эрри, сейсмологическая служба, с семьей... Ильгет почти всех в общине уже знала, если не по именам и профессиям, то хотя бы в лицо.

Братья мои, подумала она. Братья и сестры. Друзья. Товарищи. Как здорово, что вы есть. Как здорово, что Бог соединил нас всех.


После службы эстарги толпились во дворе, поздравляли друг друга. Ильгет пробилась поближе к своим. Счастливые лица. Лири, красивая, как королева, в своей белой альве поцеловала Ильгет в щеку. Все обнимали друг друга, радовались. Ильгет тоже улыбалась и поздравляла друзей с Рождеством.

Вот сейчас закончится праздник, все разойдутся по домам, тихо сядут там, будут петь и разговаривать, глядеть в счастливые любимые лица. Арнис проведет рождество с мамой. А Ильгет...

Ильгет останется одна. Грусть вдруг сжала ей сердце. Но так и надо, сказала она себе, это правильно. Вот Пита вернется, будем с ним Рождество отмечать.

— Иль! — Арнис смотрел на нее, — а пойдем к нам? Ну что ты одна будешь?

— Правда, Иль, пойдем, — подошла Белла. И вдруг ей стало легко — а почему бы и нет, в самом деле?

На Рождество принято делать подарки. Ильгет об этом не подумала. Но если заехать домой, там что-нибудь да найдется.

— Только мне надо будет домой заскочить, хорошо?

Дома Ильгет проскользнула в свою рабочую комнату. Томик Мейлора на лонгинском. Бумажный. Бумажная книга на Квирине — редкость, стоит дорого. Прекрасный подарок. Ильгет бросила книгу в сумку. Для Беллы — кружевную черную шаль. Заказала себе недавно в сети, очень уж понравилась. Авторская работа. Но пусть будет для мамы Арниса. Еще ее сестра прилетела из Дары, ей тоже что-то нужно. Ильгет остановилась, размышляя. Вот что, набор глиняных горшочков. Ильгет хотела приготовить мясо в горшочках как-нибудь. Ребят угостить. Но еще ни разу не удалось использовать посуду, а она красивая. Вот и замечательно.

С полной сумкой Ильгет выскочила на балкон, где у флаера ее ожидал Арнис.



Стол был накрыт богато и красиво. Мерцали зимние цветы в вазах. Горели свечи. Золотистое сочное мясо было засыпано снежными горками картофельных хлопьев. Салаты выложены слоями. Белла — в сияющем белизной платье, с диадемой, похожа на королеву. Ее сестра, тетка Арниса, Крис, меньше ростом и суше — как придворная фрейлина. Арнис. В нарядной скете из серой блестящей ткани. Глаза блестят, отражая свечные огоньки. Он разливает вино.

— Выпьем за Рождество Христа!

Бокалы со звоном соединились. Вино было сухое и легкое. Пили за рождение Бога на Терре две тысячи стандартных лет назад.

— Подарки! — Белла хлопнула в ладоши. Маленький мохнатый терьер, сидящий у ее ног, поднял голову и бдительно гавкнул.

Подарки сложены на небольшой столик.

Обменялись подарками с Беллой. Королева обняла Ильгет, поцеловала в щеку, обдав нежностью и теплом. Ильгет рассматривала подарок — редкий ярко-алый цветок в маленьком горшочке.

— Когда подрастет, надо будет его пересадить, — заметила Белла. Ее сестра, Крис, учительница из Дары, тоже обняла Ильгет, и они поцеловались. Крис обрадовалась горшочкам для мяса и подарила Ильгет статуэтку из черного дерева, вырезанную собственноручно. Это было ее хобби.

Ильгет подошла к Арнису, протянула ему книгу. Вдруг ей стало неловко.

— Спасибо, Иль! Это же твой Мейлор, как здорово! А это тебе... я тебе давно купил, — тихо сказал Арнис, — только все случая не было.

— Ой... — Ильгет открыла футляр. Ноги ее вдруг ослабели, — Арнис, ты с ума сошел... это же фанки?

— Они тебе, по-моему, пойдут.

Камни — янтарно-вишневые, неповторимой глубины и внутреннего блеска. Фанки с Изеле. Такие бывают только на планетах с бешеными атмосферами. Их невозможно добывать, да их и не добывают — прихватывают по случаю.

— Арнис... они же дорогие жутко.

— Ну и что? Мне деньги девать некуда, ты же знаешь.

— Ты разорился, — констатировала Ильгет.

— Надень, — попросил Арнис. Ильгет подержала на ладони живое горящее ожерелье.

— Арнис... в этих экспедициях столько народу гибнет. Цена этих камешков — чья-то смерть. Как их носить?

— Тебе можно, — прошептал он. Ильгет послушно надела ожерелье. Вставила в уши сережки. Арнис обнял ее. Рождество. Ильгет тоже обняла брата и поцеловала его в щеку. Необыкновенно тепло ей было, и так счастливо, как еще никогда в жизни. У него очень сильные руки, вдруг поняла она. Сколько раз он ее швырял на тренировках, а поняла она это вот только сейчас.

Мясо было острым и горячим, картошка таяла во рту. Сидели за столом до одиннадцати. Ильгет и Арнис молчали и почти не смотрели друг на друга. Зато без умолку трещали Белла и Крис, бывший психосоциолог, ныне учительница в Даре. Учила она совсем маленьких ребятишек 4-5 лет, о чем с удовольствием рассказывала.

— Это так увлекательно, вы себе не представляете... когда они начинают думать. Например, ну хоть математику взять... спрашиваю, как вы думаете, чего на свете больше — квадратов или четырехугольников. Они все, конечно, кричат — квадратов. Говорю: почему? А потому что они везде есть, например, окно — квадрат, дверная ручка, экран, потому что нарисовать, говорят, легче...

— Ну и тут ты им объясняешь...

— Ничего подобного! — возмутилась Крис, — Ничего я им не объясняю.

— А как же они, так и остаются при своем заблуждении?

— А через несколько дней Тили, это у меня самая быстрая девочка, вдруг ко мне подходит и говорит: знаете, тари Крис, а мы ведь вам тогда неправильно сказали... четырехугольников больше. И объясняет, почему...

— А другие если не догадались?

— А это неважно, — сказала Крис, — важно разбудить мышление. То, что квадраты лишь подмножество четырехугольников, они и так узнают рано или поздно. Важно, чтобы им было любопытно, понимаете? А им очень любопытно!

— Да, я еще помню, — сказал Арнис, — нас так же учили...

Крис посмотрела на Ильгет.

— А ты, Ильгет... ничего, что на ты? Учительская привычка, а ты мне кажешься такой маленькой, хрупкой девочкой... Ты ведь с Ярны?

Ильгет кивнула.

— Моя мама — она тоже учитель.

— У вас все иначе, — сказала Крис, — тебе не одиноко здесь?

— Да нет, вот и друзья есть, — смущенно улыбнулась Ильгет. Белла почувствовала ее замешательство, обняла могучей рукой за плечи.

— Ильгет работает вместе с Арнисом. Между прочим, замечательно работает... и не красней! Арнис мне рассказывал.

Крис, сощурив серые глаза, начала расспрашивать Ильгет о Ярне, о матери... Ильгет отвечала, и понемногу ей становилось проще и легче. Потом заговорили о нашумевшем романе, занявшем третье место в Большом Рейтинге... Конечно, спорная вещь. Вдруг Белла взглянула на часы.

— Уже поздно, а я думала, мы споем еще. Кстати, Иль замечательно поет. Не смущайся, ради Бога! Арнис, тащи гитару.

Ильгет сидела в мягкой разноцветной полутьме — лучи невидимых ламп освещали по-разному углы гостиной, перебирала струны гитары. Посмотрела на Арниса.

— Арнис... там, на Ярне. Я все время вспоминала песню одну.

— Ну спой, — попросил он. Ильгет наклонила голову и запела.


Слышите, это кажется вальс.

Кружится посреди мостовой.

Господи, как нашел он нас

Этой зимой?

В городе... в городе...


Помолчали, когда Ильгет закончила песню. Потом без перехода она запела — давно уже хотелось спеть Арнису все это, просто вот так рядом посидеть и спеть. И ничего, что здесь Белла и Крис, неважно.


Этой ночью город распят на крестах дорог. Этой ночью время застыло, как кровь, и даже бетон продрог. Что за холод — адский — январский; метель — как плеть. В такую ночь плохо родиться — и умереть.


Арнис опускал голову все ниже. Он помнил, о чем пела Ильгет. Промерзший город, машина, непослушные пальцы едва держат руль. Сердце еще колотится от пережитого напряжения. Ломкий девичий голос. «Этой ночью город распят на крестах дорог». Ильгет пела похоже. Он словно перенесся в ту ночь... да нет же, бред это. Он здесь, рядом мама, тетя Крис, Иль — живая, здоровая Иль. Все хорошо, и все будет хорошо.

Ильгет допела и сказала.

— Как жаль, Арнис, что ты не играешь. Да и не поешь почти. Я всегда так мечтала, чтобы петь с кем-нибудь... с мужским голосом.

— Ты же пела с Гэссом.

— А сейчас мы бы могли с тобой.

Ильгет протянула гитару вперед, Крис взяла инструмент.

— Есть один автор очень талантливый, — сказала она, — вроде бы, вошел в десятку в нынешнем рейтинге. Вы, наверное, еще не слышали. Сейчас я спою...


Я боюсь слова «Бог»,

Лучше слово «Судьба»...


Ильгет почувствовала, как ногти впились в ладони. Спокойно. Она опустила лицо. Ладонь Арниса легла ей на плечо. Чуть сжала.

Только не думать. Не вслушиваться в слова. Думать о чем-нибудь другом. Когда тренировки начнутся — вроде после Нового Года?


Мы же зерна, которые

Всходы дадут,

Странным образом встав -

Вот вся вера моя -

Из земной тесноты...


Ты еще встанешь, вдруг резанула мысль. Ты не навсегда умер, Анри. Я знаю, какая боль тебе досталась. Но все пройдет, правда. Это проходит. Ильгет поспешно вытерла глаза, но слезы набежали снова. Арнис обнял ее, прижал к себе.

— Не плачь, — прошептал он. Крис допела и с удивлением смотрела на них.

— Ты что, Иль, такая песня спокойная, светлая. Ты что?

— Ничего, — ответил за нее Арнис, — это пройдет.



В новогоднюю ночь вся Коринта высыпала на улицы. Был карнавал и большой фейерверк, море и небо светились феерическими россыпями огней. 505й отряд по традиции гулял в городе и праздновал в «Синей Вороне».

А через три дня после Нового года начались тяжелые тренировки.

Ильгет очень уставала, но это ничего не значило. Вечером она еще сидела за циллосом, или забиралась с голосовым терминалом в кровать, она научилась диктовать. И то стихи, то чудные сказки шли одна за другой. Иногда она просто читала что-нибудь на ночь. Весь день был заполнен работой. Ильгет понимала, что это необходимо. Никто на Квирине так тяжело не работает, досуг здесь считается очень важным делом — но для Ильгет все эти тренировки неизбежны, весной предстоит уже настоящая война. Кроме этого, Ильгет занималась по программе для сдачи общеобразовательного минимума — ее и так-то приняли в Службу в обход всех правил. Ильгет и не надеялась к весне сдать минимум, но все равно учить-то надо... ну просто чтобы стать — как все. И к тому же — интересно было.

Вскоре начались общие тренировки на полигоне. Раз в неделю весь отряд собирался на учения. Погода стояла зимняя, то снег, то дождь, но это никого не волновало. Полигон располагался в горах, далеко за Коринтой, больше часа лету. Весь день, а иногда и сутки — учились работать и ночью — ползали по заснеженным, заросшим лесом холмам с картой и спайсом, с учебным оружием, отрабатывали разные маневры. Дважды отряд побывал и в виртуальном тренинге. На Квирине не было подходящего полигона для отработки действий в городе, поэтому приходилось тренироваться в виртуалке. Частое использование виртуального пространства запрещено — вредное воздействие на психику. Но Ильгет очень даже понравилось — мир тот был практически неотличим от настоящего, и все это напоминало увлекательную игру.

Однако в основном ей приходилось учиться в реале. Мышцы становились все тверже, реакция у Ильгет оказалась не такой уж плохой, и откуда-то стала появляться невозможная раньше гибкость. Конечно, здесь помогал нейростимулятор.

Ильгет училась стрелять из любого положения, на ходу, на бегу, в прыжке и в падении, днем, ночью, и вообще на звук с закрытыми глазами, с огромной скоростью. Прицеливание не нужно для лучевого оружия, огонь очень легко скорректировать. Она тренировалась и с тяжеленными «Молниями» и «Сторожами», плюющими в пространство самонаводящиеся спикулы — уникальные крошечные ракеты, разгоняющиеся на ходу и меняющие направление, почти автономные, при попадании в тело противника взрывающиеся с огромной силой. И с оружием, укрепленным на бикре или шлеме тренировались, и с зондами-лазутчиками, и с ручными ракетами. Они отрабатывали приемы против дэггеров, основной ударной силы сагонов — на Ярне тем больше не на что опереться, кроме своей техники, ярнийская армия никакой серьезной силы даже для одного-двух отрядов ДС не представляет.

Продолжался и психотренинг — учились работать против дэггеров.


Дэггеры были основной ударной силой сагонов. Практически неуязвимые — они создавали искажающее поле, которое отклоняло траектории любых ракет, но даже случайное попадание не обязательно вело к поражению — шкура дэггера прочнее меланита, из которого строят корпуса кораблей. Лучевое оружие против дэггеров было совершенно бесполезно. Правда, у чудовищ нашли несколько уязвимых точек, при точном ударе в них можно уничтожить врага. Это глаза и несколько точек в нижней части бесформенного тела. Спикулы и ракеты с искусственным интеллектом могли поражать эти точки прицельно, но и против этого сагоны нашли защиту... Из нескольких десятков выпущенных ракет лишь одна достигала цели. Еще дэггера можно уничтожить, скажем, аннигиляцией — против антивещества, как против лома, нет приема. Но аннигиляторы ведь есть только контактные — или же взрывного действия, а последнее чревато не только для дэггера, но и для пространства вокруг на расстоянии нескольких километров, вообще на планетах запрещено применять такие заряды, хотя изредка все же аннигиляционные ракеты в воздушных боях используют (и уж конечно, используют в космических, где с дэггерами поэтому справиться легче).

Поражающие свойства дэггеров разнообразны, и время от времени появляются новые. Основное их оружие — «плевки». Это действительно выглядит как огненный плевок дракона. Но это не обычный огонь или плазма, никто, собственно, так и не понял, что это такое. По свойствам «плевок» больше всего приближается к шаровой молнии (но притом самонаводящейся). Прямого попадания такого подарка ни один бикр выдержать не может. Хотя полевая защита довольно неплохо держит «плевки».

Кроме того, дэггеры сбивают настройки абсолютно всех приборов, включая даже грависвязь (как им это удается, непонятно), используют химическое оружие в виде газов и ядовитых жидкостей, да и сама «кровь» дэггеров смертельна при попадании на кожу.

Самое известное свойство дэггеров — их психотронное действие. Уже на расстоянии нескольких километров чудовище способно парализовать волю противника непреодолимым ужасом и отвращением, у некоторых вплоть до потери сознания. Поэтому даже воздушные бои с дэггерами вели только члены ДС, прошедшие психотренинг.

Но есть у дэггеров одно слабое место, и до сих пор сагоны ничего не смогли с этим сделать.

Почему-то биороботы смертельно боятся обыкновенных собак. По-видимому, это заложено слишком глубоко в конструкцию их чудовищной психики. Впрочем, и люди не сразу поняли такую простую вещь — собака ничего не может сделать дэггеру, но она легко может его отогнать лаем и преследованием, в результате чего биоробот взлетает, капсулируется и висит в воздухе в виде шара. Или улетает вообще. Правда, подстрелить дэггера в таком положении почти невозможно, даже и ракетой — в этом виде он наиболее неуязвим.

Это не слишком удобно, на собак приходится надевать спецкостюмы (иначе не выжить в бою), а лай транслировать наружу. Но это экономит жизни людей, и поэтому, разумеется, собак широко использовали в ДС.

В 505-м отряде тоже было несколько собак. Бывшие спасатели — Иволга и Ойланг — держали пуделей. Данг и Мира — желто-серых стремительных остроухих танских овчарок. Их тоже постоянно тренировали на полигоне.



Еще Ильгет очень нравились тренировки на скартах.

Летающие снаряды длиной около полутора метров, тонкие, но с утолщением в срединной части, седлом. Достаточно легкие — они пристегивались сзади к бикру, их носили за спиной. На скартах нельзя подниматься высоко — не больше сотни метров, да и не слишком они быстрые, не быстрее обычного флаера. Зато исключительно маневренные. Никакого руля или поручней на скарте нет, руки полностью свободны. Седок удерживается и управляет машиной в основном коленями и ногами — как лошадью, хотя есть и браслет управления, надеваемый на руку.

Однако полеты на скартах требуют немалой тренировки. А тем более, маневры и стрельба со скарта. Ильгет это очень нравилось, больше даже, чем полеты с гравипоясом — там ты чувствуешь себя беспомощной игрушкой ветра, больше, чем на ландере, где ты все-таки внутри машины. Скарт напоминал велосипед — только воздушный, так же надо держать равновесие, так же легко и свободно он двигается. Ильгет, как и другие, впрочем, готова была гонять на скарте часами.



Очередной бой с фантомами дэггеров — на полигоне — длился восемь часов. После него собрались в Центре. Приняли душ, потом последовал обычный «разбор полетов». Ильгет на тренировке убили два раза. Как обычно, за это ей влетело от Дэцина, а Иволга попыталась ее защитить, заметив, что в реальной обстановке люди очень быстро научаются беречься, это тебе не здешние летающие бурдюки и «условный огонь». Долго и с жаром обсуждали тактику. Потом Ойланг заварил чайку. Наконец Дэцин сказал

— Ладно, хватит трепаться. Я думаю, все ясно... там чаек еще есть? Плесните мне в кружечку. Наши агенты прислали подробный информационный фильм о положении на Ярне. Как вы знаете, положение это стремительно меняется. Сегодня мы можем посмотреть самые свежие события.

Ильгет встрепенулась, остальные тоже оживились, заблестели глаза. Дэцин отдал команду циллосу, в шаровидном большом экране появилось мерцание. Начался фильм, отснятый агентами-подпольщиками на Ярне не более месяца тому назад.

Незнакомый мужской голос комментировал события. Ильгет перестала есть, впившись взглядом в экран. Знакомые, родные трехмерные картины Лонгина проплывали перед ней...

Знакомые — но как изменившиеся! Для человека, знающего историю сагонских войн, симптомы были совершенно очевидны. Планета медленно, но верно превращалась в военную сагонскую базу. Скорость, с которой совершалось это превращение, пугала.

На всех предприятиях Лонгина была введена форма, коричневая для работников, черная для охраны. Даже этак щеголевато сшитая, правда, из дешевых материалов. При большинстве заводов появились целые жилые городки для семейных и холостых... Некоторые города начали пустеть, целые многоэтажки в центре стояли незаселенными, зияя черными провалами окон, в то время как на окраине, вокруг биофабрики или военного завода, взлетали новые белоснежные корпуса «современного жилья». Кое-где началась и перестройка городов... сносились старые памятники, здания. Но главное — все люди постепенно попадали под контроль стремительно растущей Народной Системы. Материальное богатство росло, люди получили новые, ошеломляющие возможности — жить почти как в Федерации, достаточно лишь работать на предприятиях Системы. Платили очень хорошо, впрочем, и всяческий бизнес поощрялся, все предприятия, включая военные, были частными. Рынок рос и развивался. Психологически новые возможности, новые материальные достижения, продукты и товары легко убеждали людей в том, что Система права. Армия, ставшая профессиональной, с легкостью одерживала одну победу за другой. Пала Аргвенна, теперь на очереди стоял заокеанский Тарас, уже почти полностью захваченный, осталось лишь выловить «террористов-боевиков» — еще сопротивляющееся местное население. Дэггеры и сагонское оружие использовались в боевых действиях совершенно открыто.

Средний лонгинец, как правило, состоявший в Системе, а следовательно, прошедший полное психологическое обследование и находящийся под постоянным контролем Психологической Охраны (появилось и такое подразделение), жил совершенно беспечно и счастливо. Его армия состояла из одних героев, легко побеждающих Мировое Зло, с непревзойденной техникой... Его работа была несложной, все проблемы легко решались, а назойливая и обильная реклама вокруг побуждала день и ночь думать об улучшении своего благосостояния и удовлетворении желаний. И только об этом. Террористы— воплощения Мирового Зла — были где-то далеко, его собственная страна гуманна и прекрасна. Ни о чем серьезном просто не нужно было задумываться.

Правда, некоторые люди не могли найти работу. Они куда-то уезжали, вербовались... никто ничего не знал об их судьбе. Попали они в Аргвенну и были там убиты? Завербовались на строительство новой биофабрики?

Агент предположил, что уже началось планомерное уничтожение тех, кого очевидно не удастся перестроить для нужд Системы. Впрочем, сагонам и не нужно такое количество людей, и половина населения Лонгина так или иначе будет уничтожена. Позже. Когда уже не будет необходимости доказывать людям преимущества Системы.

Совсем иначе обстояли дела в других странах — две трети мира были уже захвачены Лонгином.

Там тоже появилась Народная Система, частично из местного населения. Все члены Системы, носившие ту же черную форму, находились под постоянным психоконтролем. В других странах только начали строиться сагонские объекты. Население же пока страдало невыносимо — и от экономических последствий войны, и от безумного разгула криминальных элементов в результате анархии, и от действий самой Системы, борющейся с «террористами». Квиринцы видели на экране голодающих, больных детей, горы трупов после очередной перестрелки партизан с охраной, сожженные поселки, людей в землянках в лесу... Ненависть к Лонгину во всем мире была сильна. Все еще. Еще не захваченные государства пытались создавать какие-то коалиции. Они были обречены, и понимали это.

Лонгин, безумно распухший от свалившегося богатства, уже начал «оказывать помощь» людям на захваченных территориях, уже многих прикормили (а куда деваться людям, лишенным пропитания для своих детей и возможности хоть как-то это пропитание заработать?) Началась пропаганда лонгинских ценностей и охват населения психоконтролем. Но пока и в самом Лонгине Системе хватало работы, и на весь мир она еще не распространилась.

Дэцин выключил экран, повернулся к бойцам.

— Ну вот такие дела... Это все. Предположительно, ко времени акции ситуация изменится количественно, но не качественно. То есть процесс пойдет дальше, но в целом все примерно останется как есть. Лонгину сейчас важнее захватить весь мир — а тогда уже навязывать всем Систему. Пока этого не произошло, важно нанести удар.

— Почему? — тихонько спросила Ильгет.

Дэцин посмотрел на нее, помолчал.

— Ильгет, специально для тебя я повторю общеизвестные вещи. Цель любой нашей акции — не убийство сагонов. Их все равно невозможно убить. Цель нашей акции — нанести информационный удар, то есть переубедить население так, чтобы оно отказалось подчиняться сагону. Чтобы на много лет вперед у населения планеты возник иммунитет против новых информационных атак. Чтобы сагоны больше никакими ходами не смогли обмануть людей.

Сейчас ярнийцы находятся в отрицательной фазе. Они убеждены, что сагоны — их благодетели. Точнее, они даже не в курсе, что их ведут сагоны, но убеждены, что Народная Система и все, что происходит — во благо. Соответственно, все, кто убеждает их в обратном или борется против системы — враги или предатели.

Наша задача перевести их в фазу положительную, то есть убедить, что это именно сагоны, что они преследуют свои цели, что они собираются уничтожить человечество Ярны. Это правда. Но убедить в правде еще труднее, чем убедить в какой-либо лжи. Один из ходов, который мы будем использовать в этой войне — информационной войне — это смена правительства и разрушение Народной Системы. Для этого нам понадобится война физическая. В некоторых случаях удавалось обходиться без нее. Но очень редко. Но не будем забывать, что военные действия — всего лишь один из моментов, один из этапов информационной войны. Что поменять на Ярне правительство — важная задача, но далеко еще не все, что нужно.

Мы должны убедить все народы Ярны и правительства в том, что их вели сагоны, и сагоны — их враги. Мы должны настроить их так, чтобы инвазия больше никогда не повторилась. Лучше всего, если они согласятся потом на сотрудничество с Квирином.

Исходя из этой основной задачи, когда выгоднее всего начинать военные действия?

Дэцин прищурился.

Ильгет пожала плечами.

— Когда сагоны окончательно превратят планету в свой отстойник, нам действовать легче всего — люди откровенно страдают, никто уже не питает иллюзий, мы их освобождаем, эммендаров убиваем, все рады и счастливы. Но тогда, Ильгет, спасать уже будет нечего. Сагоны понимают, что им трудно сейчас выдержать прямое военное противостояние с нами, и они будут стремиться долго балансировать, сохраняя Систему для людей. И когда они решатся на последнее — уничтожение цивилизации — спасать там будет уже некого и нечего. Ярна погибнет как целое.

Начать действовать год назад? Для всего населения Ярны мы были бы объектом ненависти, и не совсем необоснованной, информационную войну мы бы проиграли, еще не начав. Чего мы добились бы — ну уничтожить всю сагонскую инфраструктуру, а сагоны начнут заново работать с воодушевленным населением.

Начать действовать годом позже, когда вся Ярна войдет в Систему, все будут жить хорошо и работать на сагонов? То же самое — нас все будут дружно ненавидеть, еще больше, чем раньше.

Сейчас наступит идеальный момент — лонгинцы полностью во власти иллюзий, но во всех остальных странах население сильно страдает, и мы будем работать именно с другими странами, играя на их ненависти к Лонгину. Тебя это не смущает? Ты лонгинка.

Ильгет опустила глаза и сказала негромко.

— Я уже делала это. Я убивала.

Дэцин кивнул.

— Убивать мы будем по минимуму. Это один из элементов информационной войны — мы не хотим зла ярнийцам. Они это поймут. Но и ты пойми. В Лонгине нам придется просто... одержать военную победу, полную, разбить их. И потом на правах победителей доказывать свою правоту. Это будет выглядеть некрасиво, я сразу тебе об этом говорю. У нас просто нет другого выхода.

Ильгет помолчала и сказала.

— Дэцин, вы извините... я не хочу ничего сказать, но... почему нет выхода? У меня почему нет, понятно, я лонгинка. Я не хочу, чтобы моя планета была уничтожена сагонами. Но у вас-то? Ведь это не ваш мир.

Гэсс шумно втянул воздух носом. Мира ткнула его в бок.

— Мы не можем оставить это так, — спокойно сказал Дэцин, — или они доберутся до Квирина. Это их цель. Если они доберутся, после этого, Ильгет... по большому счету защищаться будет некому.

— Неужели Господь допустит такое? — Ильгет прямо и требовательно смотрела на командира.

— Не допустит. Он подарит нам победу, — Дэцин ответил таким же прямым взглядом, и еще какая-то сумасшедшая непробиваемая уверенность блеснула в его глазах, Ильгет даже страшно стало, но похоже, Дэцин был твердо убежден, что защита от сагонов — его миссия, вложенная свыше в его собственные руки.




Льющийся сверху золотой свет...

Золотой свет...

Пение — на три голоса, на четыре, пели старинный эдолийский церковный гимн, Ильгет уже выучила его и подтягивала в сопрано.

— Радуйся, радуйся, Мария, Господь с тобою...

Юная дева, послушная воле Божьей,

Грех праматери Евы преодолела... Бога моли о нас, Царица Небесная!


Золотой свет, и если поднять глаза выше — крест, Распятие под полупрозрачным сияющим конусом, центр всего храма. Ильгет не поднимала глаз. Отец Маркус начал молитву.

Прямо перед Ильгет — Данг и Лири, светлые волосы Лири уложены в узел, она вся словно светится, подумала Ильгет. Она так счастлива. Чуть кольнуло в сердце... прости, Господи, сказала Ильгет про себя, до каких же пор чужое счастье будет вызывать мою зависть. Чувство, что я так одиноко и печально стою у края дороги, а они идут мимо, счастливые. Но это действительно, так оно и есть, просто это мой крест, а у них свой какой-то крест, мне неведомый. Да впрочем, что долго искать — ведь вот сейчас Лири особенно привязана к Дангу, она без него жить не может, а он уходит весной, и может быть, не вернется, какое уж тут счастье. Горькое, тяжелое, и может, так и лучше, что я одинока, и обо мне некому жалеть...

Стыдно, упрекнула себя Ильгет. Молитва идет, а о чем ты думаешь?

— О путешествующих в пространстве, терпящих лишения и бедствия...

— Господи, помилуй!

— О страдающих на всех мирах, о погибающих и терпящих голод, болезни, лишения...

— Господи, помилуй!

— О сражающихся и отдающих свою жизнь за имя Твое, и за благо людей Твоих...

— Господи, помилуй! — эхом отозвалась община.

— О тех, Господи, кто не знает Тебя и не повинуется воле Твоей...

Еще дальше на один ряд стояли Арнис, его мать и сестра с мужем. Арнис жил отдельно от матери, но в церкви всегда стоял рядом с ней. Белла как-то раньше умудрялась всегда выловить Ильгет еще до службы и привести ее тоже к себе, чтобы Ильгет не стояла одна, не чувствовала себя одинокой. И тогда все время службы она ощущала родное, ласковое тепло Арниса, чувствовала его рядом с собой. Но в последнее время Белла перестала звать Ильгет, хотя и подходила к ней сама после службы, разговаривала, расспрашивала о делах.

Началась собственно литургия. Арнис опустился на колени, Ильгет нечувствительно сделала то же самое, и видела коротко стриженный светлый затылок впереди, плечи, вроде бы и не такие широкие, но очень крепкие, она знала это, мощные, под белой тканью скеты — в церковь было принято мужчинам надевать белую рубашку-скету, женщинам — простое однотонное платье. В последнее время Арнис как-то реже стал общаться с Ильгет, хотя занимались они так же часто, как раньше.

Отец Маркус уже разламывал хлеб. Наступала самая волнующая секунда Претворения.

Раздался тихий хрустальный звон.

Эстарги потянулись к Причастию. Ильгет вдруг вспомнила слова Иволги... что, если это правда? Но это же грязь. Не может Арнис быть таким. Не может. Господи, что за стыд, о чем она сейчас думает? Ильгет застыла. Почему она не сказала на исповеди о своих сомнениях — забыла просто? Господи, как стыдно-то! Чья-то рука легла на плечо, Ильгет обернулась. Мира смотрела на нее ласково.

— Иль, ты что? Ты не идешь? Тебе плохо?

И так это было тихо сказано, ласково, заботливо, что Ильгет не выдержала.

— Все хорошо, Мира, спасибо... Иду.

И у алтаря она вместе с другими опустилась на колени и закрыв глаза, ощутила на языке частицу Бога.




Арнис обедал в зале Общины вместе с Иостом. Как обычно. С ним было хорошо молчать. Просто сидеть рядом и есть сосиски. И потом Иост тихонько расскажет о том, как опять, уже в который раз, ходил на хребет Дали, к старому монастырю вместе с орденом святого Петроса. Навигатор все собирался вступить в этот орден мирянином, была у них такая возможность, как бы и монах, но можешь выполнять свою обычную светскую работу. Идеально для эстарга. Возвращаешься из Космоса — и пожалуйста, твоя привычная комната в монастыре, распорядок, молитвы, строгое духовное руководство. Пока Иост присматривался, на присматривание в ордене давали 3 года. В последнее время все темы разговоров с ним плавно съезжали на орден святого Петроса, на историю ордена и христианства вообще, на Эдоли, на литургику...

Арнис любил Иоста. Давно уже. Иост был один из лучших навигаторов Коринты. В ДС вступил не так давно. Белобрысый, маленький, плотный, и среди других совершенно незаметен. Он ничем не выделялся, голос у него был тихий. Зато если кому-то надо срочно заменить зарядный блок или одолжить скарт, Иост всегда оказывался рядом. Любую технику мог починить. А главное — брался за это. И без него уже оказывалось как-то пусто, плохо.

Арнис тоже не любил шума и лишних разговоров. С Иостом ему было легко.

— Хочешь, приходи как-нибудь, у нас вечером всегда Маттис играет на мессе, очень красиво, — сказал Иост. Арнис кивнул.

— Зайду на днях. Маттис, вроде, был известен до того, как ушел в орден? Именно как композитор? Или исполнитель?

— Да, как исполнитель на синтаре, он дважды был в десятке в рейтинге, — сказал Иост, — и композитор он неплохой. Но ты его в церкви послушай!

Арнис ощутил чье-то присутствие справа. Попробовал угадать, не глядя. Не утерпел, скосил глаза. К столику подошла Ильгет. Счастье толчком плеснулось в сердце. Ильгет в золотистом облачке, немного растерянная.

— Привет, Иль, садись с нами, — Арнис подвинул ей стул. Ильгет неуверенно села. Иост радушно заулыбался.

— Хочешь сосисок?

— Нет, — отказалась Ильгет, — я бы стаканчик кринка.

— Сейчас закажем, — Иост убежал. Здесь не было роботов, бегать приходилось самим. Маленькая, тонкая рука Ильгет лежала на столе, и пальчики казались совершенно детскими. До смешного. Арнису захотелось накрыть эту руку ладонью, спрятать ее в горсти. Он сдержался. Вот этими пальчиками можно держать приклад «Молнии»? Бред какой-то.

— Мне кажется, что тебе грустно, Иль? Нет?

— Да нет... не знаю, Арнис. Как-то все гнусно.

Вернулся Иост, поставил перед Ильгет высокий бокал с ванильным кринком. Ильгет взглядом поблагодарила его. Иост просиял.

— Что гнусно? — спросил Арнис.

— Да война вся эта... Не знаю.

— Конечно, гнусно, — сказал Иост, — ты бы, Иль, не ходила туда лучше. Оставалась бы на Квирине. Тебе и так досталось, на всю жизнь вперед хватит.

— При чем здесь это, — Ильгет отхлебнула кринк, — какая разница, ну останусь я. Я буду чистенькая и хорошая, а кто-то будет убивать. За меня. Я буду об этом знать. Грязь это все, вот что. Как вспомню, тошнит просто. Может, эти люди, которых я там убивала, может, они и не виноваты вовсе. Да если и виноваты, они ведь живые. Понимаете , живые люди. А я...

Арнис накрыл ее руку ладонью.

— Да, Иль, — сказал он, — все это правда. Но нам надо защитить Квирин. Сагоны все время пытаются к нему подобраться.

— Я знаю это, — Ильгет посмотрела на него, — но подумай, как это выглядит! Мы приходим на чужие планеты. То есть это вы на чужие, а я еще хуже, я предатель, который воюет против собственного народа.

— Да, поэтому деятельность ДС и держится, насколько это возможно, в тайне, — сказал Иост.

— Насколько возможно, — пробормотал Арнис, — к нам в Галактике потому плохо и относятся.

— А какая альтернатива... — сказал Иост, — сагоны все равно хуже.

Они помолчали. Все это было понятно. Но от этого не менее гнусно.

— Хватит, ребята, сопли разводить, — сказал Арнис, — ведь ясно, что этого хочет Бог. Чтобы мы убивали сагонов. Сагоны прокляты. Война есть война. В конце концов, нас... наших... тоже убивают.

— Правильно, — кивнул Иост. Ильгет посмотрела на него. Потом на Арниса.

— Вот послушаешь вас, и вроде тоже думаешь — все правильно. А потом...

— Лучше приходи к нам, — сказал Иост поспешно, — вот с Арнисом приходи вечером на службу. Послушаешь, как Маттис играет.

— Неужели бывает красивее, чем в Квиринусе? — Ильгет улыбнулась, — приду, конечно.



Иволга решила остаться у Ильгет на все выходные. У детей все равно был школьный поход, а с мужем Иволга обычно как-то не стремилась остаться. Так или иначе, Ильгет очень обрадовалась, когда после учений Иволга заявила, что не прочь провести выходные у лучшей подруги.

В пятницу они сразу завалились спать — весь день бегали по полигону, проводя совместные учения с армией, потом — «разбор полетов», Дэцин ужасно возмущался отвратительным согласованием действий, потом последовала длительная дискуссия... Женщины добрались до дома уже без задних ног.

В субботу после завтрака Ильгет села заниматься по программе эмигрантского минимума, а Иволга полезла в Сеть, в свой клуб терранских переводчиков, что-то там делала, с кем-то общалась, потом завалилась с микропленкой и демонстратором на диван. Потом у Ильгет по плану следовали занятия психотренингом и тренировка в Космоцентре — невесомость, центрифуга и симулятор боевого ландера. Ильгет, в отличие от большинства квиринцев, не могла позволить себе роскошь отдыхать два дня в неделю.

Таким образом, всю субботу Иволга и Ильгет практически не сталкивались. Только к шести вечера Ильгет освободилась.

— Значит так, — решила Иволга, — я хочу посмотреть на Коринту. А то сидишь на этой Алорке... конечно, дом, дети, но я-то привыкла к городу. Надоело. Пойдем пошляемся?

Она свистнула своего пса, черного Карлсона, закинула за плечо гитару.

— А вдруг пригодится?

Дом Ильгет находился не так уж близко к центру, но все же подруги решили идти пешком. Около часа они шли неторопливо, весело болтая, по тенистой, полого сбегающей к морю наискосок Серебряной аллее. В Коринте и улиц почти нет — одни аллеи. Сейчас, к вечеру, народа вокруг стало побольше, то и дело попадались парочки, компании, одиночки, бредущие по Серебряной, скартеры и всадники на породистых лошадях обгоняли прохожих, собаки, как и везде в Коринте, бегающие без поводков, подходили обнюхаться с Карлсоном. Иволга рассказывала о Терре. Она вообще часто говорила о своей земле, и пела терранские песни. Ильгет спросила.

— А тебе не хотелось бы вернуться туда?

— Там у меня ничего нет, — ответила Иволга, — мне некуда возвращаться. Нет жилья, нет друзей, ни работы, ни главное — цели, зачем вообще там жить. Да и дети... конечно, это главное — кем они станут на Терре? Правда, у меня там мама, но она теперь знает, где я, я могу немного помогать... Нет, так лучше. А ты почему спросила — тоскуешь по Ярне?

— Есть немного, — призналась Ильгет.

— Ну ты-то скоро побываешь там.

Ильгет посмотрела на Иволгу, подруга сегодня оделась оригинально, в толстый, будто из натуральной нити связанный, расшитый узорами тервак (на терранском языке он назывался «пончо»). И теперь она в этот тервак куталась, будто мерзла, хотя вроде бы, стояла теплынь.

Ильгет была одета просто — серебристая куртка, белые брюки.

— А тебе хотелось бы побывать на Терре — так? — спросила Ильгет.

— Хотела бы я, чтобы Терру захватили сагоны? Ну и вопросик.

— А воевать на Терре?

— Я бы согласилась. Но конечно, такая перспектива меня не радует. Похоже, у тебя угрызения совести? Иль, у тебя никакой совести быть не должно, ты в ДС.

Ильгет удивилась.

— Почему это у меня не должно быть совести?

— Потому что в следующий раз сагон начнет давить на твою совесть. Ведь вы же уверены, что она — голос Божий, а сагон очень быстренько начнет выдавать себя за Бога. Твоя же совесть тебя и убьет.

— Но чем-то же ты руководствуешься в жизни, а, Иволга?

— Ну да, — согласилась она, — я руководствуюсь простым правилом: все, что помогает распространению сагонов во Вселенной — абсолютное зло и должно быть по возможности уничтожено. Даже если это маленький ребенок. А совести у меня нет. Впрочем, не хочу тебе ничего навязывать. Не мне тебя учить, ты больше меня умеешь в смысле противостояния сагону.

Ильгет несогласно фыркнула. Ее всегда удивляло, чего это в ДС к ней так относятся, откуда они взяли, что у нее есть какие-то особые силы. Да, и в последний раз сагон не одержал победу, при прошлой встрече она как-то смогла справиться, но произошло это — Ильгет чувствовала — на таком пределе умственных и душевных сил, что передави сагон еще чуть-чуть, и...

А при первой встрече у нее и вообще никаких сил не оставалось, она была раздавлена не только физически, но и душевно, до состояния полного безразличия ко всему, кроми боли. И то, что сагон с ней почему-то не справился — это полная, никак от самой Ильгет не зависящая случайность.

Перед подругами раскинулась Бетрисанда.

— Перекресток тысячи дорог... — пробормотала Иволга. Они стояли действительно на перекрестке, от которого лучами расходились чудные волшебные аллеи Коринтского парка. Они особенно прекрасны летом, но и сейчас было на что посмотреть, особенно в Хвойной аллее, где вдоль дороги по низу стелились темные разлапистые кустарники, покрытые яркими ягодами, а выше — этажами бурная растительность, вплоть до взлетающих к небу стремительных прямых сосен. Или в Фонарной аллее, где то и дело менялась экспозиция, и появлялись новые чудные светильники, от излучающих скульптур до странных модерновых сооружений со свисающими лампами в виде абстрактных геометрических фигур. Но сейчас было еще слишком светло, а на негорящие фонари смотреть неинтересно. Подруги выбрали Аллею Молчания.

Здесь выставляли свои работы многочисленные скульпторы Коринты. Немного жутковато — идешь в окружении молчаливых и неподвижных лиц, застывших на середине движения тел. Иволга и Ильгет почти перестали разговаривать, разглядывая статуи, от вполне реалистичных обнаженных фигур спортсменов и танцовщиц, эстаргов в бикрах, до совершенно абстрактных, сплетенных, например, из прутьев, конструкций. Ильгет больше всего привлекало что-то среднее, не копии реальных людей, и не абстракции, а то, что называют авторским видением мира. Например, вот эта, сверкающая синеватой сталью, стремительно выгнутая в броске фигура мастера рэстана, утрированные линии, острые углы суставов, удлиненная спина — но невозможно не узнать в этом человека, и даже прием, который он выполняет.

— И как выразительно, смотри, — поделилась она с Иволгой, — все тело в едином порыве, энергия собрана в одну точку, утрированы все линии, которые участвуют в движении... здорово, да?

Иволга подошла к статуе, наклонилась, прочла поясняющую табличку.

— Это Дебора Вейр! — она повернулась к Ильгет, — ну конечно, чего ты хочешь... она в рейтинге не в первой десятке, но знать ее все знают. Сама Дебора!

— Надо зайти, посмотреть в Сети, — пробормотала Ильгет.

— Конечно, посмотри! И наверняка она где-то полностью выставлена, можно и вживую глянуть.

— Если время будет...

Они миновали аллею, детский парк с совершенно фантастическими аттракционами, стоящий на приколе старый скультер времен Третьей сагонской войны, по которому лазали дети и даже более серьезная публика. Прошли Торжок, площадь, где гарцевали на прекрасных обученных конях всадники, где в одном углу пели, в другом — читали стихи, в центре, у разноцветного фонтана, танцевали, кто-то показывал фокусы с обученными собаками. Прошли Арку Тысячи Радуг и стали спускаться к Набережной.

— Где ужинать будем? — спросила Иволга деловито.

— До «Синей вороны» дойдем?

— А почему нет? Но можно и где-нибудь в другом месте... «Сад Ами», например, очень оригинальное заведение.

— Можно, — сказала Ильгет, -но мне нравится «Ворона». Там просто атмосфера приятная. Не просто пожрать, а... даже посидеть — хорошо.

— Да, атмосфера там чисто эстарговская, — подтвердила Иволга, — другие туда и не ходят. Ну что ж, хоть и далековато, но пошли в «Ворону».

Они постояли немного у парапета, посмотрели на море, синеватое, холодное, мерно бьющееся о берег, наползающее на пустые пляжи, у горизонта почти незаметно переходящее в такое же неяркое зимнее небо. Чайки и бакланы вились едва заметными точками между водой и небом, наполняя воздух еле слышным отсюда криком, а выше чаек то и дело скользили стремительные, сверкающие на солнце точки летательных аппаратов.

— У нас на Терре, в России есть такой город, чем-то похожий на Коринту. Я была там однажды, отдыхала, — сказала Иволга, — Называется Ялта. Там тоже вот так — море, вогнутая дуга Набережной, город, вползающий на горы. Но конечно, сходство весьма отдаленное.

— А я никогда до Квирина не была на море, — призналась Ильгет, — у Лонгина есть только один выход к морю, и мне там не довелось побывать.

Пошли дальше вдоль Набережной. Народу было довольно много — хорошая погода, субботний вечер. Неважно, что еще не лето, что приходится кутаться в куртки. Тем, кто уходит в патруль на теплое время, или тем, кто только что вернулся — хочется глотнуть этого воздуха, пахнущего морем, ветром, свободой, ласковым теплом друзей, услышать музыку и прибой. В Коринте не надо дожидаться каких-то дат, достаточно выйти на Набережную — вот и праздник. Подруги подошли к небольшой толпе, собравшейся вокруг деревянного круга, на котором сменяли друг друга добровольные выступающие, музыканты и певцы. Постояли, послушали игру на удивительном инструменте, Ильгет никогда и не видала такого, отдаленно это напоминало пан-флейту, но звук более рокочущий, раскатистый, и чудно гармонировал с плеском прибоя. Да и со всем этим синеватым, уже темнеющим небом, простором, ветром сливалась незнакомая непривычная мелодия, и так хорошо от этого становилось на сердце — Ильгет замерла и думала только, как бы хорошо все время вот так стоять, и чтобы не прекращалась музыка.

— Это сьента, — прошептала Иволга ей на ухо, — вроде бы, с Дорнризи, инструмент такой...

Ильгет кивнула молча. Мелодия затихла. По квиринскому обычаю слушатели долго еще стояли молча. Потом Иволга стала пробиваться через толпу к кругу. Оказывается, очереди никакой не было, она сразу вскочила на помост. Сдернула с плеча гитару. Черный, обросший шерстью Карлсон прыгнул вслед за хозяйкой, устроившись у ее ног — в толпе засмеялись.

— Перевод, — сказала Иволга, — с одного из языков Терры.

Она заиграла сложное вступление. Ильгет позавидовала подруге — надо же так уметь. Иволга запела своим низковатым, не очень красивым голосом.


Я не могу остаться здесь,(9)

Душа моя в пути.

Задуйте свеч дрожащий свет

И дайте мне уйти.

Я слишком вас люблю,

И потому уйти я должен,

Чтобы свет ваш на ладонях унести.


Ильгет уже знала эту песню, хоть Иволга перевела ее совсем недавно. Пробившись ближе к кругу, она подхватила вторым — точнее, первым, более высоким и пронзительным голосом. Иволга бросила на нее одобрительный взгляд.


Молитесь за меня,

Пусть я не буду одинок.

И без того до боли мал

Отпущенный мне срок.

Бессмертны только песни,

Лепестки которых я собрал

На перекрестке тысячи дорог...


Иволга спрыгнула с помоста, закинула гитару за плечо, будто это была «Молния», и подруги зашагали дальше, не дожидаясь, когда кончится поощрительное молчание.

— Как здорово, что ты переводишь, — сказала Ильгет, — у вас такие замечательные поэты. У нас вот тоже... но у меня не получается переводить почему-то.

— Это особое призвание, — пояснила Иволга, — мне всегда нравилось переводить. На Терре я этим тоже занималась. И училась, собственно, в институте иностранных языков... у нас ведь с этим проблема, мнемоизлучателей не было.

— И у нас то же самое. Так ведь и я почти стала лингвистом, Иволга!

— Значит, мы коллеги, — рассмеялась Иволга. Потом посерьезнела, — на самом деле я хотела вначале в медицину. Потом... да и иняз я не закончила. Нет, пожалуй, можно сказать, что я неудачница.

— Да и я тоже неудачница! — Ильгет улыбнулась.

— Я всегда любила переводить стихи... Сабли вон, трубите горны, город Кабул на реке Кабул...

— Это еще что такое?

— Это мой первый перевод. С английского на русский. Киплинг, такой поэт у нас был. Мне было 13 лет, и вот меня так это поразило... сейчас я это стихотворение перевела и на линкос. Брод, брод, брод на реке Кабул. Брод на реке Кабул во тьме. Слышишь, лошади рвут постромки. Люди плывут, ругаясь громко, через брод на реке Кабул во тьме.

— Про войну, — сказала Ильгет.

— Ага. Ты знаешь, я всегда чувствовала... жила, росла в мирное время, но что-то такое ощущала. И как видно, не зря. А вообще, Иль, мне бы хотелось, чтобы ты выучила тер... ну, лучше всего, русский язык. Мой родной. Вот послушай, — и она начала читать стихи на незнакомом Ильгет языке. Не понимая ни слова, лонгинка ощутила, как странная, немного рваная музыка стиха захватывает ее.


Спи спокойно поэтому, спи, в этом смысле — спи(10).

Спи как спят только те, кто сделал свое пи-пи.

Страны путают карты, привыкнув к чужим широтам.

И не спрашивай, если скрипнет дверь — кто там.

И никогда не верь

Отвечающим, кто там.


— Чудесно, — сказала она, — наверное, я и вправду выучу твой язык... это не на нем написан оригинал Библии?

— Нет, что ты... Ветхий завет — на древнееврейском, а Новый — на греческом. Я эти языки не знаю. Да и Библией-то не очень интересуюсь. Но наш язык тоже...

— На лонгинском тоже есть чудесные стихи. Например, того же Мейлора... — Ильгет внутренне вздрогнула от собственных слов, Мейлор до сих пор прочно ассоциировался у нее с психоблокировкой. Но это же глупость, пора и забыть.

— Вот послушай. Это малоизвестное...


Меланхолия, черная колдунья,

Надо мною, корчась, ворожит.

Этой ночью будет полнолунье.

Этой ночью буду я убит.

Будешь ты убит своей рукою

Вот возьми бокал, мой милый, пей.

Навсегда от бед тебя укрою.

Она шепчет, и я верю ей. (1)


— Сагонское что-то, — пробормотала Иволга. Знакомая синяя каменная птица уже возвышалась над ними. Древняя статуя, первого века еще, из натурального камня, только зачем-то выкрашенная в синий цвет. Да и сама «Ворона», хоть и перестраивалась несколько раз — уже тысячу лет истории насчитывает.

Подруги вошли в зал, кажущийся тесным и маленьким из-за обилия перегородок, увитых зеленью — но в то же время огромный. Карлсон деловито вбежал следом, и никто не сказал ни слова. На Квирине собак пускают везде. Иволга решительно направилась к небольшому овальному угловому столику.

— Что ты будешь? — она взяла лист меню. Ткнула пальцем в несколько точек. Передала меню Ильгет. Та пробежала глазами по списку блюд.

— Коктейль... пить будем? Тогда я с мятным ву. Ну и что еще — пожалуй, вот этот сыр, Ойле же его заказывал? Ужасно вкусный. И рыбную какую-нибудь закуску. Драй, например.

— А мороженое? — спросила Иволга.

— Мороженое с рыбой... хотя у меня желудок крепкий. Ну ладно, тогда и со сливками.

Они подождали робота с заказом. Иволга не поскупилась, решив основательно поужинать. Ильгет вообще поражало, каким образом тощая, как спица, терранка, умудряется впихивать в себя такие количества еды. Вот и сейчас — огромное блюдо с салатом, поджарка с соевым соусом и картофельным пуффом, ветчина с помидорами, сыр к вину, да еще и десерт, который должен был приехать несколько позже, гора мороженого со сливками и ягодами. Иволга разлила вино по бокалам.

— За тех, кто наверху, — сказала она привычно. Выпили. Ильгет положила в рот кусочек необыкновенно приятного, острого, тающего на языке сыра.

— Не понимаю я эти капеллийские штучки, — Иволга закусила обычным квиринским сырком, — поедим? Или сразу еще дернем?

— Можно и еще сразу, — Ильгет подняла бокал, — за победу. За Ярну, — уточнила она.

Выпили снова. Иволга опять наполнила бокалы. Выпили и в третий раз, полностью, до дна, как положено — за тех, кто не вернулся. Глаза Иволги на миг приобрели несчастное выражение побитой собаки, она вспомнила об Андорине. Снова Ильгет захотелось все-таки расспросить Иволгу об этом, и снова она не решилась. От выпитого ей стало весело и легко, и проблемы как-то улетучились. С эстрады доносилась легкая инструментальная музыка. Подруги принялись за еду и полностью на какое-то время предались этому серьезному процессу.

— Чем, интересно, твой муж занимается? — спросила Ильгет. Иволга пожала плечами.

— Инженер на Кольце... Ты знаешь, он меня не трогает, и я его не трогаю.

— У вас всегда так было? — осторожно спросила Ильгет.

— Не знаю. Нет. Мы ведь вместе работали.

— В ДС?

— Не... на Терре еще. Это было... в общем, еще круче ДС. Только я об этом не могу говорить.

Ильгет покачала головой.

— Ну и ну... я думала, ничего круче ДС не бывает. И секреты такие...

— Секреты — правда, но тут уж извини. А муж мой... да мы по любви поженились, а сейчас. Видишь, и развелись бы, но какой смысл, дети еще небольшие, и они его любят. Но знаешь, — Иволга помолчала, — если честно, я бы предпочла сейчас жить одна. Вот я и на тебя смотрю — ведь ты надеешься своего мужа найти на Ярне?

— Да. Ведь теперь будет полное освобождение, и я смогу его найти.

— Узнать о судьбе нужно, конечно, чтобы не мучиться. Но вот забирать его на Квирин... или прости — может, ты хочешь на Ярну вернуться?

— Не знаю, — сказала Ильгет, — я бы вернулась. Это тоже проблема. Ведь Пита не захочет на Квирин, никогда не хотел, он будет требовать, чтобы мы там жили... да я и сама не против, знаешь, Родина есть Родина, все равно тянет.

— Но? — спросила Иволга.

— Но как же ДС... кому я нужна на Родине, а здесь все-таки... ну понимаешь, я чувствую, что не имею права уйти из ДС. Мне тогда... жить будет стыдно.

— Ага, — кивнула Иволга.

— Вот я и не знаю, как все это совместить. Надеюсь, что Бог подскажет. Молюсь об этом.

— Да уж... ты подожди, как все сложится. Но на твоем месте я вообще не особо стремилась бы к мужу.

— Почему? — удивилась Ильгет.

— Понимаешь, — Иволга тщательно подбирала слова, — у тебя теперь совсем другая жизнь. Ты боец. Ты и вообще очень изменилась. Жить рядом с человеком, который тебя не понимает и не хочет понять... ведь он не захочет, правильно? Он уже отрекся от тебя... Нет, не махай рукой, я знаю, что он спасал свою жизнь. Я не о том — ведь он не был вместе с тобой, понимаешь?

— Но Арнис же только меня завербовал.

— Да я не о том. Пойми, что при нормальных, правильных отношениях сложилось бы так, что вы оба участвовали бы в борьбе.

— Или никто бы из нас не участвовал, — прошептала Ильгет. Она снова почувствовала угрызения совести.

— Понимаешь, Иль, я вот уже несколько лет живу с человеком, которому просто плевать на сагонов, на ДС, на нашу войну. А он знает, что такое сагоны. Хорошо знает. Просто личное удобство ему важнее. Он не хочет. Он не хочет понять меня. В остальном он приличный интеллигентный тип, его не в чем упрекнуть. Я не могу уйти от него, потому что дети его любят. И меня. Из-за детей. Если бы их не было... знаешь, Иль, кому на фиг нужна такая мука? А ведь у тебя будет так же, если ты сейчас его найдешь. Я даже не из-за Арниса, хотя его мне тоже жаль. Просто это не жизнь, и это не нормальные отношения мужа и жены... Это не семья.

Иволга умолкла.

— Кто знает, что нормальные отношения, а что нет. Раз женаты, значит, семья. Может, плохая, но...

— Просто объясни мне, ради чего? — спросила Иволга, — Твои религиозные принципы— так ты сама говорила, вы не венчались. Чего ради? У него была любовница, он тебя предал, и еще раз предаст. Ради него — он найдет себе другую, ты же сама понимаешь.

— Ради нас, понимаешь? Мы обещали друг другу. Не знаю, Иволга, но так положено. Может быть, я не права. Но во что превратится мир, если все будут верными только до тех пор, пока им это нравится? Ведь брак — это вроде... ну знаешь, как вот наш отряд. Представь, если мы будем верны друг другу только пока нам этого хочется.

— Хм... что-то в этом есть, — сказала Иволга, — но по-моему, в наше время брак уже нельзя так рассматривать.

— А по-моему, только так и можно...

Они помолчали.

— Чего-то мороженое не везут.

— Да ладно, посидим, здесь так хорошо...

С эстрады доносилась тихая песня — трио, два мужских голоса и женский.


Она скажет «прости»,

Будут клятвы пусты,

Не узнать нам сейчас,

Что нас ждет за чертой,

За лихой пустотой,

Разделяющей нас.

И быть может, что я

На земле, без тебя

Стану нервной, чужой.

Но твой образ храня,

Будут ждать сыновья

Новой встречи с тобой...



Глава 7. Цена свободы.


Дождь моросил уже вторую неделю.

Казалось, фронт дождя передвигается вместе с пятьсот пятым отрядом ДС. Вроде бы их и перебросили в район Иннельса, но и здесь погода была точно такой же. А ведь уже лето... Это на Квирине разгар весны, а здесь уже лето началось. Слава Богу, не холодно, думала Ильгет, сидя на глинистом мокром дне траншеи. Хотя в бикре-то — какая разница. Дождь только надоел уже. В шлеме ходить неудобно, надвигаешь его, когда уже ливень. А вот эта холодная секущая моросня — и мерзнет лицо, и волосы липнут к щекам, и видимость очень плохая. Ильгет вспомнила свое детское стихотворение.


Как на старом потертом снимке

Здесь за окнами льется дождь.


Вот именно, как на старом снимке... плоском, черно-белом. Собаки смешно так выглядят, странно... хотя сейчас уже привычно — тощие тела, обтянутые камуфляжем, морды в ксиоровых прозрачных держателях. Карлсон и овчарка Данга, Трак разом приподняли головы, Трак глухо гавкнул. Ильгет повернулась, увидела привычный камуфляж и слегка успокоилась. В траншею спрыгнул Данг, тяжелыми шагами подошел к сидящим.

— Привет, девушки!

— Ну что, какие новости? — лениво поинтересовалась Иволга. Она удобно привалилась к выступу стены и даже не пошевелилась.

— Дэцин говорит, может, завтра к утру. Или даже сегодня вечером...

Новость не особенно ошеломила. Наступления ждали уже несколько суток, и все время так — завтра, сегодня...

— Вечером плохо, — сказала Иволга, — может, затянется, в темноте против дэггеров...

— Так их чем хуже видно, тем лучше...

— Это армейцам, — сказала Иволга, — меня, например, их вид совершенно не волнует. А вот воевать в темноте труднее.

Все знали, что Иволга слегка преувеличивает, ну не бывает такого, чтобы дэггеры не волновали. К тому же на самом деле это все равно — психотронные волны ужаса настигнут и в темноте. Но все промолчали, потому что преодолевать свой страх их действительно научили.

— Нам еще Арниса дадут, — сообщил Данг. Ильгет опустила глаза, стараясь скрыть радость. Иволга обрадовалась громко.

— Это дело! А когда он придет-то?

— Он в разведке, через несколько часов вернется и сразу к нам.

— Что-то нас так укрепляют, — задумчиво произнесла Иволга, — не к добру это.

— Да нет, — сказал Данг, — просто ты возьмешь на себя десантников... Арнис у нас будет командиром. Дэцин тебе еще сообщение пришлет.

— Вот оно что, — задумчиво сказала Иволга, — ну правильно, армией тоже кто-то должен командовать.

Ильгет подумала, что с начала операции еще ни разу не видела никого из Милитарии. Армия на Квирине была устроена иначе, чем на других мирах. Сейчас, в этой большой операции, к Ярне были подтянуты четыре крейсера (два из них вполне способны разнести Ярну в клочки за считанные секунды). ДС поддерживали обычные военные силы — воздушно-космические и десант. Сколько бы людей ни состояло в ДС (Ильгет не знала этого числа), захватить власть на целой планете (избегая больших разрушений) только своими силами невозможно. По крайней мере, здесь, в Лонгине, при полном отсутствии поддержки населения.

— Иоста, говорят, перевели в авиацию, — добавил Данг. Бера подвинулась ближе.

— Иост — это такой белобрысый, кругленький, невысокий...

— Ага, он самый, — подтвердил Данг, — Вы его знали?

— Я с ним работала в прошлый раз, — ответила Бера, — на моего сына похож, только постарше. У меня сын физик, — сказала она с оттенком гордости.

— Ну, Иост в своей стихии, — сказала Иволга, — летать он любит.

— Ему дали центурию, для борьбы с дэггерами на всем пространстве Лонгина. Так что будем ждать подкрепления в случае чего.

Иволга вдруг выпрямилась. Посидела несколько секунд молча — все уставились на нее. Терранка произнесла резким и четким голосом.

— К бою! Ильгет, защита! В ста километрах к югу — самолеты, огонь по моей команде.

Ильгет бросилась к своему месту, набрасывая шлем. Настроила «Щит», это не требовало много времени. Энергетический кокон должен был сбивать с курса вражеские ракеты. Против ярнийского оружия он был надежен. Время еще оставалось. Как странно, подумала Ильгет, это называется — бой. Ничего не видно, не слышно, такая тишина, как всегда. Только все расползлись по своим точкам и готовятся стрелять. Только знаешь, что в любой момент может прилететь ракета... Ильгет настроила «Сторожа» — на экранчике заскользила огромная единая тень... да, чуткий ракетомет уже ощущал противника, хоть и не в деталях. Самолеты шли далеко к югу от их траншеи, и явно шли не на них, а что там, дальше, подумала Ильгет — Свирелл, полностью освобожденный от врага Свирелл, где базируются наши десантники. Не пропустить...

— Огонь! — скомандовала Иволга. Ильгет плавно сжала пульт управления.

— Огонь!

— Огонь!

Бойцы стреляли непрерывно. Может быть, и не удастся на таком расстоянии поразить все самолеты, но чем больше, тем лучше. Ильгет держала кокон. Внезапно земля в нескольких метрах от траншеи встала дыбом. Ильгет знала, что так будет, но все равно — от грохота заложило уши, и живот свело холодом, полное ощущение, что земля встала на дыбы и заслонила собой небо. Все вокруг потемнело. Ильгет негнущимися пальцами опустила лицевой щиток... Это не атомные заряды... вроде бы... вспышки не было. Несколько дней назад их ломали атомными, это было нечто, а тут — игрушки. Только бы выдержала защита... В шлемофоне послышалось «Иль, не стреляй, держи щит!» «Есть», — ответила она негромко и сосредоточилась на защите, регулируя мощность прибора... только бы не упала энергия. Только бы не упала. Ничего...

Больше ничего не взрывалось впереди и вокруг. Мир снова заполонила густая вязкая тишина. Ильгет взглянула коротко на спайс — радиация в пределах нормы, сбросила шлем. Остальные делали то же самое. Ильгет нагнулась к Норке, вжавшейся в дно траншеи, ободряюще потрепала собаку по холке.

— Отбой, — скомандовала Иволга. Все постепенно возвращалось в норму. Бойцы откинулись на стенку, отдыхая. Иволга поговорила по радио с командным пунктом.

— Мы сбили около семидесяти штук, — сообщила она, — остались сущие пустяки. Все-таки смелые люди эти ярнийцы.

— Самоубийцы, — сказала Бера, — эммендары. Их просто гонят на смерть.

— Большая часть из них спаслась, — произнесла Ильгет.

— А хоть бы и нет, — возразила Иволга, — туда и дорога. Сволочи.




На окраине Иннельса Арнис переоделся. Тайник он заложил еще вчера вечером, перед тем, как войти в город. Он скатился в знакомый овраг, вытащил бикр из укрытия, надел прямо поверх ярнийского костюма, брюк с тенниской, промокшей от пота. Отрегулировал температуру. Выпил воды из резервуАйре — хорошо бы из ручейка напиться, да ведь наверняка фонит.

Руки все еще дрожали от пережитого напряжения. Уходя, Арнису пришлось пострелять, а потом и подраться врукопашную, несколько человек остались лежать там, в здании Комитета Народной Системы, мертвые или в отключке, но Арнис ушел. Смог уйти. Еще надо добраться до своих. Арнис включил радио, вызвал Дэцина.

— Квазар, я Туманность. Как слышно?

— Хорошо слышно, Туманность, — раздался в шлемофоне усталый голос командира, — что там у тебя?

— Квазар, я в пункте ноль. В городе три точки скопления дэггеров, одна подземная, в квадрате В16, юг. Насчет планов — подтверждаю, население уходит в убежища, они планируют контрнаступление на северо-востоке, между водохранилищем и Пятым Кварталом. Я снял запись разговора лазером.

— Хорошо, Туманность, теперь так: иди на пункт 28 и принимай командование. Срочно. Ко мне не возвращайся, отчет пришлешь воздухом.

— Понял, Квазар, — голос разведчика дрогнул. С одной стороны, на пункте 28 — Ильгет. Он ее скоро увидит. С другой стороны, какое сейчас наступление, он ног не тащит, а виталин уже принимал сутки назад, больше нельзя, да и не подействует, а раз его посылают в траншею, значит, наступление уже вот-вот... да и пора бы, иначе не успеем первыми ударить.

— Туманность... — Дэцин помолчал немного, — спасибо.

— Не за что, — пробормотал Арнис. Выбрался из оврага и зашагал по пеленгу, сверяясь со спайсом, на 28й пункт — предположительное направление главного контруДара противника.



К вечеру бойцы перекусили и расползлись по точкам. Больше стрелять не приходилось. Два дэггера пролетели на востоке, но достать их не было никакой возможности, дальность боя не позволяла — фактически, другая сторона города, чуть дальше их встретит другой пост.

Все молчали. Просто выдохлись, надоело уже, а сигнала к наступлению так и нет. Ильгет легла на дно траншеи ничком, в полудреме, мысли вяло бродили в голове...

Арнис, думала она. Скоро должен прийти Арнис. Если он жив, конечно... должен быть жив. Просто хотелось его увидеть. Без всяких там мыслей, просто — увидеть.

За последний месяц случилось так много всего. Сначала этот ужасный бросок через Северный Хребет, восемь дней, и каждый день, еще и не по разу — то стычка с войсками Системы, то дэггеры, то бомбежка. Потом штурм Корваны. Это было неимоверно тяжело, а квиринцы — будто из резины сделаны или из железа, будто вообще не знают, что такое усталость.

Или даже не это, пожалуй. Самое ужасное — это все-таки ядерные заряды. Примитивные, их сейчас вообще мало используют. Есть куда более эффективные виды оружия. Но вот по воздействию на окружающую среду ядерные все-таки хуже всего, если не считать всяких там космических — гравитационных, свертывающих, деструкторов, применение которых на планетах запрещено. Даже сейчас еще у Ильгет перехватывало дыхание, едва вспоминались эти взрывы — вначале ослепительный белый свет сквозь фильтры шлема, ослепительный, заливший весь мир, а потом — огонь. В эпицентре они бы не выжили, но сработала защитная установка, ракеты соскользнули с курса, взорвались далеко... Один раз Ильгет сильно отшвырнуло ударной волной, чудо, что выдержал бикр. И огонь — просто огонь вокруг, в огонь превратились и земля, и воздух. Сразу включили «Иней», и температура среды упала, огонь погас, все бикры выдержали, все выжили, даже собаки, одетые в такие же защитные скафандры. Но это был ужас, настоящий ужас... Нет, лучше не думать об этом. Сейчас наступление, опять наступление, Иннельс будут защищать не только дэггеры... о дэггерах много говорят, но Ильгет субъективно страшнее ядерные взрывы, так и быть насаженным на примитивный бронзовый меч страшнее, чем погибнуть от луча бластера.

Лучше вообще ни о чем не думать. Помолиться. Ильгет сейчас не хотелось молиться, но все равно, хотя бы на ночь... Она начала «Верую». Внезапно Иволга сказала.

— Не стрелять! Свои!

Темная фигура заслонила свет на мгновение, и тут же пришелец спрыгнул в траншею. Ильгет вскочила. Собаки побежали к пришедшему, ласкаясь.

Арнис. Ильгет подошла к нему. В зелено-коричневом бикре, словно заляпанном грязью, Арнис показался ей вдруг очень большим, крупным, сильным. И лицо — бледное, круги под глазами. Устал, да и все они устали. Арнис протянул руку, коснулся плеча Ильгет.

— Айре...

— Айре, — сказала она, светясь безудержной улыбкой, — мы все тебя ждем.

— Айре, — подошли Иволга, Данг, Бера, — ну как дела? Отвоевался?

— Ну что вы, война еще только начинается, — сказал Арнис, — Иволга, мне велели принять командование.

— Знаю, знаю, и уже исчезаю, — Иволга отправилась за своими вещами.

Арнис снял с пояса маленького «Гонца» — робота, вложил пленку в его нутро, погладил поверхность, программируя машину. «Гонец», маленькая серая капсула с крошечными двигателями, взвился в воздух и помчался в северо-западном направлении, туда, где остался Дэцин.

— Ну все, — сказал Арнис, — Иволга, так ты идешь к армейцам?

— Ага, — Иволга пожала ему руку на прощание, — ну давай, спокойного неба тебе.

— Чистого пути, — пожелал Арнис. Иволга вылезла из траншеи, помахав на прощанье рукой остающимся. Карлсон выпрыгнул вслед за ней.

— Ну рассказывайте, — попросил Арнис, — что тут у вас творится?

— Ну что творится? — сказала Бера, — сегодня два раза тревога была, а остальное время так сидим, скучаем. Когда наступать-то?

— Думаю, скоро.

— Арнис, ты есть, наверное, хочешь? — спросила Ильгет.

— Не откажусь.

— Мы-то поужинали. Идем...

Они собрались вокруг Арниса, Бера достала банки с НЗ. Арнис вскрыл одну.

— Эх, мясо... вообще-то пост сейчас. Мало того, Страстная Неделя. Ну да ладно, Бог простит...

Он принялся за еду. Ильгет спросила осторожно.

— Так мы будем Пасху по стандартному времени отмечать?

— А как же? — откликнулся Данг, — не по местному же. По квиринскому.

— Здорово, — сказала Ильгет, — а я уже и забыла... действительно, Пасха скоро.

— Доживем до Пасхи, — сказал Данг, — вот и радость будет.

— Господи, я так хочу на Квирин уже поскорей, — пробормотала Бера. Ильгет посмотрела на нее с затаенным уважением. Как и Ниро, Бера жила на Ярне уже почти два года. Постоянный агент. Она даже не возвращалась на Квирин. Правда, после этого ей был положен отпуск в несколько лет. Но все же это очень, очень тяжело — вот так жить. Годами. Бера выжила, продержалась. Ей совсем немного осталось — до победы, а потом на Квирин.

И ведь не скажешь по виду, что героиня. Обычная женщина, невысокая, светлые волосы скручены в узел. У Беры на Квирине жили трое взрослых детей, внуки.

— Иль, а ты ведь из этого города? В смысле, это твой родной город? — спросила Бера. Все разом посмотрели на Ильгет.

— Точно, — сказал Арнис, — мы-то с тобой познакомились в Заре. Но я помню...

— Да, я в этом городе выросла, в университете училась.

— А я сегодня видел твой университет, — улыбнулся Арнис, — еще подумал, наверное, вот здесь Ильке училась.

— Расскажи лучше, как ты там сегодня, — попросила Ильгет, — тяжело было?

— Да ничего, — Арнис пожал плечами, — чего ты хочешь, война же.

— Я тоже бывала в Иннельсе, хоть и не здесь работала, — сказала Бера, — красивый город. В последнее время его так перестроили... жаль. Уже не восстановить прежнего вида.

— Многое уже не восстановить, — заметил Данг, — что тут сделаешь, сагоны... И психика многих изменилась необратимо, это еще хуже.

Темнота неудержимо наваливалась на траншею. И звезд вверху не было, все так же моросил мелкий и мерзкий дождик.

— Не дай Бог ночью наступление начнут, — пробормотала Бера, — не хотелось бы в темноте...

— Но тянуть тоже нельзя, — Арнис отставил пустую банку. Сунул в рот шланг, вытянув его из ворота, и напился консервированной воды из бикра, — а типа выпить у нас ничего нет?

— Почему же? — Данг извлек на свет Божий небольшую флягу. Разлил ром по длинным высоким колпачкам из-под консервных банок, — вообще-то это твоя обязанность, как командира... ты должен о подчиненных заботиться. Ну ладно, прощаем, раз ты из разведки.

Ильгет потянулась к своему колпачку. Раньше, на Квирине, она совсем не пила ничего крепкого. Но в последнее время ей понравилось... как-то очень поддерживает. Не спиться бы...

— За победу! — чокнулись колпачками, выпили.

— Завтра будем в Иннельсе, там я о вас позабочусь, — пообещал Арнис, — я там такой ресторан видел!

— "Эска", на Проспекте Свершений, — предположила Ильгет.

— Ага, похоже... там еще белый фасад такой, с пальмами.

— До Иннельса еще дожить надо, — пробормотал Данг.

— Да брось ты, — сказала Бера, — доживем. Надо верить в лучшее.

— Сейчас нам устроят лучшее...

— Это что за разговорчики, — нахмурился Арнис, — бунт на корабле? Еще одно такое предположение, и я снимаю полпремии за акцию.

Медленно расползлись по местам. Страх перед предстоящим боем, возбуждение все нарастали, Ильгет казалось, что она и заснуть не сможет. Но заснула она очень скоро, усталость оказалась сильнее.





Ее разбудил крик Арниса.

— Тревога! Подъем!

Ильгет, еще не соображая ничего, перекатилась к своему месту, выдвинула на позицию «Сторожа», принялась настраивать «Щит». Небо посветлело, хотя по-прежнему было полностью затянуто тучами... плохо...

— Шлемы замкнуть! — крикнул Арнис. Ильгет надвинула лицевой щиток. В шлемофоне послышались характерные щелчки.

— Проверка связи, — сказал Арнис, — внимание всем, как слышно?

— Хорошо.

— Все слышно.

— Хорошо, — сказала Ильгет.

— Мы пока сидим, — сообщил Арнис, — наступление началось. Сейчас сюда пойдут дэггеры. Мало не покажется. Иль, щит. Данг, наблюдение... всем приготовиться стрелять. Иль, щит поставишь по команде.

Все правильно, подумала она, надо беречь энергию. Повисло напряженное молчание. Его прервал голос Беры.

— Эх-хе-хе, бойцы... а дождичек-то все моросит. К урожаю...

— Видно, склизкие хорошо уродятся, — поддержала Ильгет, — прямо как на биофабрике.

— Да уж... похоже, — согласилась Бера. И в самом деле, под ногами хлюпала вода, доходя уже почти до щиколоток.

— Радуйтесь, — сказал Арнис, — гореть будет меньше.

Вдруг голос его изменился, он произнес отрывисто.

— Атакуют с севера! Щит! Огонь!


В следующие несколько часов Ильгет полностью изменила свое мнение насчет дэггеров и ядерного оружия.

Хуже дэггеров не могло быть ничего. Вопреки словам Арниса, горело все вокруг очень хорошо, и в какой-то момент Ильгет поразилась мимолетно тому, что вокруг нее поднимался белый пар — вода под ногами стремительно исчезала. Края траншеи были обвалены и оплавлены, и стены огня стояли кругом, огня, в котором медленно падали и кружились комья земли, камни, какие-то обломки... вроде бы, и ошметки дэггеров. Грохот доставал сквозь шлем, сквозь все фильтры, земля тряслась под ногами, как будто не на планете они находились, а в космическом бою, и это, пожалуй, было самым жутким — это постоянное сотрясение твердой почвы, и нигде, нигде нет надежного места, нет спасения. Светофильтры защищали глаза, но увидеть что-либо в этом аду было немыслимо. Ильгет ориентировалась по приборам, ловя дэггеров в прицел «Сторожа», следя за энергией щита. В общем-то, она ожидала чего-то подобного, переживала подобное в виртуальной тренировке, но... но сейчас все было иначе. Сейчас она может умереть в любой момент. Это все меняло. И Арнис может умереть, хотя даже об Арнисе она сейчас не думала, просто тряслась от напряжения, сама не понимая, как ей еще удается стрелять и поддерживать щит. Слышала короткие, яростные команды Арниса, корректирующего огонь, и почти не воспринимала их, только руки машинально делали то, что нужно.

— Иль, левый край! Бера! Левую группу оставь мне! Данг, давай еще! Еще давай, жми, дьявол, огонь, ты понял?!



На какое-то время стало спокойнее. Ильгет тяжело дышала, привалившись к обрушенному краю траншеи — теперь из нее можно было высунуться по пояс, земля вокруг оплавилась, и представляла собой сплошную воронку серо-черного блестящего однородного грунта. Дэггеры не мажут... последние три часа все силы их были обрушены на этот пятачок земли, откуда по ним били четверо квиринцев... Но и очень небольшое число дэггеров прорвалось сквозь огонь, часть их уничтожена Иостом с его воздушной центурией, часть удалось убить с земли.

Только теперь Ильгет чувствовала невероятную усталость, мир вокруг словно пеленой затянут. Невозможно так, невозможно... Неужели это еще не все?

— Все целы? — спросил Арнис в шлемофоне, глуховато, — отдыхаем пока. Шлемы не размыкать, радиация.

Ильгет бросила взгляд на спайс. Да уж, напылили склизкие... Шлем действительно снимать нельзя. Вдруг Арнис произнес раздельно и четко.

— Перебазируемся на линию два. Все поняли? Перебазируемся. Две минуты на сборы.

«Линия два» — это восемь километров до города. Ильгет лихорадочно собирала оружие, закинула за плечи мешок. Отсюда почти десяток километров еще... Ничего. Главное — не попасть под обстрел... кто-нибудь, интересно, нас прикроет?

— Арнис, нас кто-нибудь прикроет?

— Нет, — сказал Арнис спокойно, — все ведем наблюдение, по тревоге я прикрываю, остальные закапываются. Все, пошли!

Четверо бойцов выскочили из траншеи. Земля крутой воронкой поднималась теперь перед ними. Никакой растительности... почти до самого горизонта синевато-черная оплавленная поверхность, кое-где вздыбленная холмами. Господи! Ильгет похолодела... только что слева шумела роща. Только вчера. Во что мы превратим планету? Ничего, ничего, восстановим. Главное — дэггеры...

— Вперед! — сказал Арнис, — высота два метра. Вскочили на скарты, приподнялись над землей, двинулись вперед. Через несколько минут послышался откуда-то сверху гул, и Арнис скомандовал:

— Воздух! — и тут же, едва приземлившись, потащил с плеча «Молнию», отстреливаться, прикрывать друзей. Ильгет установила «Щит», стала накручивать энергию, между тем Бера и Данг с двух концов быстро аннигиляторами уничтожали землю, готовя окоп. И тогда пришел грохот, заставивший ноги подкоситься... но щит уже работал, ракета соскользнула с курса. Впереди поднялась пыль, закрывшая видимость. Квиринцы спрыгивали в мгновенно созданный окоп, но Арнис приказал:

— Вперед! Они прошли. Вылезаем, вперед!

Вся работа насмарку... Ильгет наспех собрала «Щит», вылезли из окопа. Где-то вдали раздавались разрывы, на горизонте что-то полыхало. Квиринцы бросились снова вперед, над оплавленной вздыбленной землей... как на безатмосферной планете, подумал Арнис. В шлемах, и по такому лунному пейзажу. Он скосил глаза на Ильгет. Острая жалость коснулась сердца. Бедная девочка... куда я тебя притащил, зачем... Но что же сделаешь, ведь иначе нельзя. Под ксиором лицо кажется еще бледнее и тоньше, карие глаза — огромны. Она задыхается, ей тяжело. Но темп нельзя сбавлять, секунда может стоить жизни.

— Данг, возьми «Щит» у Иль.

— Есть, — неясно различимая в пылевом облаке фигура Данга приблизилась к такой же громоздкой Иль, чем-то там они обменялись. Арнис и сам взял бы «Щит», но у него и так были две «Молнии» на плечах, у Данга хоть одна.

— Туманность, — услышал он в шлеме, — я комета, справа от вас тридцать самолетов, заходят в атаку.

— Вас понял, — сказал он и заорал, переключившись на своих, — Воздух!



Еще четыре раза их атаковали, до того момента, как они добрались до «Линии 2». Здесь еще вид местности был вполне удовлетворительным, короткая трава не выгорела, кое-где виднелись кустарники. Арнис опустил на землю свой скарт, сбросил с плеча «Молнию».

— Здесь копаем. Иль, щит!

Ильгет бросилась к установке, сброшенной Дангом. Остальные принялись за «копку», и через полминуты, все уже были внизу, в заново созданной траншее. И тут дэггеры атаковали снова. Похоже, ярнийские воздушные силы или иссякли, или командование Системы больше не решалось высылать самолеты, все равно они были что комары против мухобойки. Теперь квиринцам приходилось иметь дело только с дэггерами, опасными и трудноуязвимыми... Они уже не решались подниматься в небо высоко, там их лупили с ландеров и с орбиты. Дэггеры летели низко, над самой землей, и стреляли вперед, все вокруг горело, земля стояла стеной и, собственно, самих дэггеров не было видно, только тени их на экране умного оружия. Из собак была только Норка, но она не могла реально помочь, останавливала лишь одного-двух биороботов.

Отбили атаку... после этого наступила передышка. Ильгет глотнула воды, она бы с удовольствием приняла виталин или хоть съела кусочек ревира, но для этого надо снять шлем, а кругом все-таки радиация... не хватало еще лучевую болезнь подцепить, неприятно, даже хуже насморка. Квиринцы в изнеможении лежали на дне узкого окопа. Не было сил ни шевелиться, ни разговаривать.

Пыль, поднятая взрывом, постепенно оседала. Арнис смотрел в небо. Ни о чем не думал, не молился, просто смотрел в небо. Тучи разошлись, то ли от разрывов, то ли сами по себе, и в просвет хлынула такая сияющая синева, словно кровь из открытой раны, что даже и смотреть было больно без светофильтров.

— Красиво, — прошептала Ильгет в шлемофоне. Арнис не ответил. Просто не было сил. Но она тоже смотрит в небо... как мы все-таки с ней похожи, подумал Арнис. Она мне как сестра, нет, с сестрами мы не так похожи.

Господи, доживем ли мы до Иннельса? Дотянем ли? Ведь оставшееся расстояние тоже придется пройти... Но дэггеров уже не так много, большая часть уничтожена, а подкрепление им больше неоткуда брать.

— Туманность, — услышал он бодрый голос Дэцина, — я квазар, по мере возможности продвигайтесь вперед. Как можно скорее. Займите линию ноль. Понял? Займите линию ноль. Чем быстрее, тем лучше.

— Квазар, я Туманность, вас понял, — сказал Арнис. Как не хочется вставать, двигаться куда-то, снова отстреливаться, замирать от ужаса... лежать бы так и лежать. Вечно. Господи, что за мысли? Командир, называется. Сейчас еще людей поднимать.

— Ребята, — сказал он спокойно, — нам велели идти вперед, сколько сможем. До линии ноль пока. Две минуты на сборы.

Общий стон в шлемофоне был ему ответом. Но квиринцы безропотно стали собирать оружие. Однако и двух минут не прошло, как индикатор «Молнии» кольнул Арниса в запястье. Он взглянул на экран и похолодел — прямо на них двигалось не меньше десятка склизких. Низко, в трех метрах над землей...

— Прекратить сборы! Огонь! Собаку!

Квиринцы занялись привычным делом. Трак с лаем помчался на чудовищ, отделив от стаи одного из них и отогнав его в поле. Однако дэггеры почему-то не стреляли. Выстроившись в линию метрах в тридцати от окопа, они застыли прямо над землей — неподвижно.

— Огонь! — приказал Арнис, уже понимая, что произошло. Они били по дэггерам с минуту, однако ни одна спикула не достигла цели.

Сцепившись ложноножками, дэггеры образовали что-то вроде коллективного энергетического щита. Надо сказать, что неподвижный дэггер вообще практически неуязвим, до сих пор им удавалось так хорошо расправляться со склизкими только потому, что те находились в постоянном движении. А уж несколько дэггеров вместе..

— Понятно, — прошептал Арнис. Убивать нас они не будут, но и с места двинуться не дадут. Видимо, за работу взялся сам сагон, у дэггеров бы, при всех зачатках разума, ума не хватило. Положение не из лучших, но и с этим справляться мы умеем... только вот придется кому-то выйти из-под кокона. Только разделить сволочей... только разделить... Арнис обвел взглядом свою команду.

— Данг, ты идешь со мной. Девочки, прикрывайте, и сразу начинайте бить, когда они разойдутся.

Арнис первым выскочил на бруствер. Держа на плече «Молнию», не торопясь, зашагал в сторону дэггеров. Они сейчас не будут стрелять... Не будут, знают — они на прицеле. Данг шел рядом, оскалившись под шлемом, не чуя под собой ног.

Остановились в пяти метрах от дэггеров. Чудовище, которое отделила Норка, уже было уничтожено спикулами, собака снова лаяла на врагов, их строй чуть дрогнул, распался, одно из чудовищ отделилось и закапсулировалось. Арнис повторял про себя как заведенный «Господи, помилуй!» — это помогало не сосредоточиваться на дэггерских рожах. Он давно привык таким образом бороться с пронизывающим иррациональным страхом, который внушали биороботы.

— Давай! — почти прошептал Арнис. Оба квиринца одновременно сорвали с пояса по ручной спикуле и запустили в сторону живого щита. Вслед за этим оба упали на землю, и через секунду воздух и земля вокруг них взорвались огнем.

... Арнис пришел в себя — вокруг стояла тишина. Тишина, и боли, вроде бы, нет. Не слышно просто ничего, как будто вязкая пелена, и в ней плавают какие-то пузырьки, плавают и лопаются у поверхности с громким чпоком. Арнис сел. Все хорошо.

Никаких дэггеров вокруг нет, ничего. Он осмотрелся... рядом валялась «Молния», совершенно разбитая. Бесполезная. И туман. Ничего не видно. Арнис старательно восстановил в памяти случившееся.

Потом он понял, что шлема уже нет. Шлем порван — то ли «плевком», то ли все-таки ударной волной... хрен знает, как это могло получиться. Отсюда и удар по ушам.

Данга не видно совсем.

Ага, так надо ползти назад... Он упал на землю и пополз. Убить могут и так, но идти или лететь в такой ситуации — еще глупее. К тому же голова кружилась невыносимо. А скарта рядом не было.

Через несколько минут Арнис добрался до окопа. Спрыгнул. Увидел совершенно черные, огромные глаза Ильгет под щитком шлема. Она молча подползла к нему, неловко обняла рукой за шею. Она что-то спрашивала.

— Ничего не слышу, — Арнис показал на свои уши, — ничего не слышу.

И наверняка лучевая болезнь теперь... Арнис полез за аптечкой, вытащил антирад, принял сразу четыре таблетки. Содрал с головы остатки шлема.

Ильгет повернулась к Бере.

— Я пойду, поищу Данга...

— Опасно это, — неуверенно сказала Бера.

— Я пойду, — повторила Ильгет. Улыбнулась Арнису, все еще потерянно глядящему вокруг. Ничего, главное — жив. А вот что с Дангом — непонятно. Вроде бы, дэггеров уничтожили, хотя в любой момент могут появиться новые. Данг так и не возвращается, не отвечает по радио. Всего-то пройти несколько десятков метров. Ильгет выскочила из окопа, опершись рукой. На правом плече ракетомет, индикатор она держала в ладони. Ильгет вытащила из-за спины скарт, поднялась в воздух.

Данга она увидела сверху. На выжженной сизой земле желто-коричневый камуфляж резко выделялся. Данг лежал ничком, казалось, вцепившись пальцами в землю. Индикатор кольнул в ладонь. Ильгет сбросила «Сторожа» с плеча, еще секунда — она опустилась на землю, залегла, еще секунда — выпустила несколько спикул. Осталось не так уж много, даже и в запасе... Хватит ли до города? Черная слизь хлынула с неба... Ильгет ошеломленно подняла голову... сколько этой слизи-то? Она поползла вперед. Лучше уж не взлетать... Бера прикроет. Вскоре Ильгет доползла до Данга. В этот момент ее снова накрыли — сверху. Она вжалась в землю, и рукой нащупала запястье Данга... и хотя земля вокруг снова поднялась дыбом, Ильгет ощутила огромное мгновенное облегчение, даже сердце освобожденно забилось, под пальцами задрожала тонкая ниточка пульса.

Только бы жив... жив — и все остальное неважно. Вытащим. Из любого положения вытащим. Дэггера, видимо, подбила Бера. Вокруг снова стояла тишина. Дрожа от напряжения, Ильгет подползла к раненому, слегка повернула его, вздрогнула — вся грудь и живот разворочены, блестит черная спекшаяся кровь... Правая рука была оторвана выше локтя, обгорелый остаток валялся рядом. Ничего, восстановят... Кровь не шла, поверхность раны запеклась. Особенно глубокая рана в животе.

Бера прикроет... надо наложить повязку, потому что мало ли что... внутренности спекшиеся вон блестят, вывалятся еще. Ильгет уже распаковывала аптечку бикра. Перевернула раненого. Она совершенно забыла в этот момент об опасности, да пока никто и не атаковал, наступило затишье. Ильгет натянула на рану тонкую пленку псевдокожи, закрепила. Затянула псевдокожей и культю. Надела на левое запястье, содрав перчатку, прозрачный зена-тор с противошоковой жидкостью.

— Сейчас, сейчас, мой хороший, — бормотала она машинально. Данг ничего не слышал, конечно. Неважно... Она подхватила раненого, как учили, и потащила. Тяжелый. Индикатор кольнул в ладонь. Ильгет упала на землю, рядом свалив Данга. Бера, не подведи... может быть, и Арнис сможет стрелять, хотя глаза у него были совершенно безумные. Наверняка сможет, это же Арнис... хоть щит будет держать. Ильгет изо всех сил вжималась в почву, как будто это могло помочь. Наконец, грохот прекратился. Ильгет поднялась на колени. Черные ошметки еще падали кругом. Пошевелила Данга. Тот вдруг открыл глаза — темные, совершенно мутные. Выдавил незнакомым хриплым голосом.

— Лири...

— Сейчас, мой родной, сейчас, — сказала Ильгет успокаивающе, — давай держись.

Сил будто прибавилось. Она подхватила Данга, потащила дальше, к траншее.

— Держись, милый! Сейчас.

На скарте она его не удержит, Бог с ним, со скартом.

Она сама не поверила, что добралась. Действительно добралась. Вокруг траншеи снова образовалась оплавленная воронка, дэггеры били по ней немилосердно. Ильгет скатилась на дно воронки, таща за собой раненого. Арнис оторвался от установки «Щита», беспомощно посмотрел на нее. Потом перевел глаза на Данга. Подошел к нему, пощупал пульс, прошептал.

— Жив...

Ильгет не слышала. Она ничего больше не слышала — увидела Беру. То, что от Беры осталось, обугленный комочек и часть головы с волосами, и черное пятно. Сердце заколотилось, Ильгет почувствовала сильное желание заорать — просто дико заорать, и невероятным усилием воли сдержала истерику. Посмотрела дикими глазами на Арниса. Тот шагнул к ней и обнял, прижал к груди. Так они стояли, не двигаясь, несколько секунд. Больше невозможно было себе позволить, Арнис вернулся к «Щиту». Ильгет настроила оставленную «Молнию», наклонилась к раненому, он снова потерял сознание. Так оно и лучше. Хотя атен, входящий в противошоковую смесь, надежно снимает боль. Подумав, Ильгет вынула из аптечки еще ампулу антирада и добавила ее в зена-тор. Наверняка Данг получил хорошую дозу.

— Ты слышишь, Арнис? — спросила Ильгет. Он не обернулся. Контузия не прошла. Через некоторое время он сам повернулся к Ильгет. Арнис говорил в микрофон, торчащий из ворота бикра, так они обычно общались, будучи без шлемов. Ильгет отлично слышала его в шлемофоне. Но Арнис говорил слишком громко, как все глухие.

— Иль, мы должны дальше идти, вперед. Попробуй связаться с Квазаром, пусть они заберут Данга. У них должна быть возможность!

Ильгет на мгновение почувствовала робость, она привыкла считать себя самым младшим членом отряда. Да какого черта... Она настроилась на волну компункта.

— Квазар, я Туманность, — произнесла она непривычный позывной. Голос Дэцина откликнулся немедленно.

— Туманность, я Квазар, слышу хорошо... что у вас? — последнее он произнес совсем тихо.

— Арнис ничего не слышит, — сказала Ильгет, — оглох. Данг тяжело ранен, Бера погибла. Заберите Данга, и мы с Арнисом пойдем дальше.

— Господи, — выдохнул Дэцин, — а ты как, Иль?

— Со мной все хорошо. Заберете Данга? Надо скорее, а то он не выживет.

— Я свяжусь сейчас с Иостом. Жди. Мы попробуем.




Через час почти непрерывной перестрелки неподалеку от воронки сел ландер. Двое армейцев выскочили, забрали Данга, попытались поругаться с Арнисом, но Ильгет послала их подальше. Арнис поменял шлем на исправный. После этого остался только путь вперед. Как можно скорее. Как можно скорее, но Дэцин все-таки разрешил дождаться ландера, чтобы эвакуировать Данга.

— Иль, — сказал Арнис, — я, к сожалению, не слышу ни хрена. Но ты просто делай, что я говорю, ясно? Мы прорвемся...



Вскоре стемнело. Они двигались вдвоем по выжженной равнине, невысоко над землей, оседлав скарты, временами, приземлившись, они стреляли в дэггеров, в ужасе вжимаясь в землю, каждую секунду ожидая смерти. Жизнь была удивительно однообразной, Ильгет казалось, что так было всегда, что никогда ничего другого в ее жизни не было, а если было — то не с ней. И так же будет вечно. Даже и смерть уже перестала пугать, и взрывы стали привычными. Все рано или поздно становится рутиной.


Они дошли до окраины города.

Здесь радиация была поменьше. Они остановились, перекусили, выпили немного рома. Ильгет приняла виталин. В городе бои обещали быть особенно напряженными. Зато тучи разошлись, наступил новый день, на Ярне — обычный летний день, по квиринскому времени — Страстная Пятница.



Ильгет не совсем понимала, где находится. Несколько секунд она соображала, потом ей показалось, что был крик «Воздух», сердце бешено заколотилось... или это ей все-таки приснилось? Ильгет уже, оказывается, сидела в постели. В постели?!

Нет, не было тревоги, поняла она. И тотчас вспомнила все. Сегодня Пасха. Светлое Воскресенье. Весь день вчера шли уличные бои. Это было уже не так страшно, как у города, дэггеров немного, а эммендары не так опасны. Да и было их мало. Особенно тяжело было у склада, где оставались последние дэггеры. После уничтожения основных сил противника пятьсот пятый отряд ДС вместе с десантом занял Комитет Народной Системы, тюрьму, телестудию, и таким образом, основная работа была проделана. Конечно, в городе еще придется потрудиться. Но это уже сущие пустяки...

Данга нет, его эвакуировали прямо на орбиту, на один из крейсеров. Но он жив. И тяжело ранена Иволга, говорят. Очень тяжело, хуже, чем Данг. Ее ранили уже в городе, она довела-таки своих десантников до цели, и здесь уже, на штурме зданий Системы, когда «Щит» был уже на нуле, ее зацепило осколками.

И Бера погибла. Ильгет еще толком не успела к ней привыкнуть, но все равно — невыносимо тяжело и жалко. Как она хотела увидеть Квирин еще раз...

Господи, за что все это? За что мы платим такую цену? За свободу?

Ильгет опустилась на колени, уткнулась лбом в деревянный край кровати.

За чью свободу мы должны платить, Господи? Почему все так ужасно?

Так ведь и Он заплатил, вдруг подумала Ильгет. Точно так же, как и мы. Он знает, что такое боль, и что такое смерть.

И что такое воскресение.

Бера будет жить, подумала Ильгет. И Андорин тоже. Они будут жить. У Господа все живы. И впервые уверенность в воскресении мощно и победно заполнила ее душу.


Сегодня им удалось выспаться по-королевски. В лучшей гостинице Иннельса, в «Адоре». Почему бы и нет... Ильгет выспалась по-настоящему, но чувствовала себя жутко грязной — перед сном она и не подумала мыться, просто не до того было.

А вымыться можно, почему бы и нет?


Ильгет никто не тревожил. Она сняла бикр, вымылась в душе — даже подача воды не прекратилась, ну что ж, в городе бои не были сколько-нибудь серьезными. Весь вчерашний день — сплошное мельтешение... по сравнению с четвергом и даже пятницей все это — суета сует. Чистого из одежды ничего не было, Ильгет выстирала под краном свой тельник, а пока надела бикр прямо на голое тело. Немыслимо было подумать, надеть на чистое это невероятно заскорузлое, провонявшее потом белье.

Ну и проблемы, подумала Ильгет. Вчера еще такая мысль даже не приходила в голову... Спайс кольнул в запястье. Ильгет поспешно нацепила на ухо приемник, вытащила из горловины маленький микрофон.

— Иль? — это был голос Дэцина, — ты как, в порядке?

— В полном, — сообщила она.

— Подползай вниз, в Белый Зал, ага? Мы тут пообедать собрались.

Пообедать? Ильгет бросила взгляд на часы. Ну да, уже далеко за полдень... После виталина и трех суток на ногах спится очень хорошо.



Есть хотелось зверски. Остальные, возможно, перекусили с утра. Ильгет увидела накрытый стол — прямо по-квирински накрытый, на лучших тарелках «Адоры», тонком фарфоре, здесь была и зелень какая-то, и жареная рыба, и мясо, и белый рассыпчатый рис, и даже крашеные яйца — говорят, терранский еще пасхальный обычай, кто-то умудрился яйца сварить, покрасив их заодно, правда, все в один — красноватый цвет. Но при этом все сидели отнюдь не за столом, а в сторонке, собравшись в круг. Арнис поднялся Ильгет навстречу.

— Доброе утро, — он ласково улыбнулся.

— Доброе утро... — она вдруг сообразила, что Арнис говорит совершенно нормально, не как глухой, — ты слышишь?!

— Ага, у меня все прошло.

— Господи, Арнис, я так рада! — она быстро обняла его за шею. Просто от радости. Потом сказала.

— Христос воскрес!

— Воистину! — ответили ей хором несколько голосов. Ребята окружили ее. Ильгет ошарашенно оглядывалась. Все они были здесь. Ойланг только сидел в сторонке с независимым видом, но и он теперь подошел. Мира, Гэсс, довольный Иост с нашивками ВКС на бикре, Арнис, Дэцин, и двое агентов, таких, как Бера — Лестрин и Санди. Высшая временная власть в городе.

— Садись, Иль, — Дэцин указал ей на пустой стул, — мы тут, понимаешь, хотим немного отпраздновать... у нас священника нет, но ничего, мы так.

— Вы у нас и будете за священника, — сказала Мира.

Все поднялись. Дэцин прочитал молитву, как мог, по памяти. Потом взял Евангелие — кто-то уже раздобыл на лонгинском языке, и прочел отрывок о Воскресении.

— Ну вот, давайте споем теперь...

И все запели эдолийский старинный гимн, на умершем терранском языке, вместе с которым на Эдоли и попала христианская вера.


Gloria in exсelsis Deo et in terra

pax hominibus bonae voluntatis...


И пели чудно, три женщины умудрялись петь на два голоса, и на два голоса — мужчины, и так четко, так слаженно звучал этот старинный гимн в высоком пустом зале ресторана, будто несколько дней перед этим бойцы занимались спевками, а не прорывались сквозь огонь. И только теперь Ильгет почувствовала хоть какую-то тень любви и умиротворения, настоящей, светлой Пасхальной радости — сквозь все, сквозь горе и ужас, сквозь ощущение раздавленности и смятости душевной и физической... Воскресение! Господи, благодарю! — сказала про себя Ильгет. И посмотрела на лица товарищей, такие же бледные, измученные, и с таким же только что родившимся светлым блеском в глазах.

— Все, пойдемте за стол, — тихо сказал Дэцин, когда гимн закончился.

— Ну наконец-то, — Ойланг подскочил, потирая руки, — религиозные фанатики закончили свои напевы. Можно пожрать!

— Смотри, гнусный язычник, — сказал Гэсс, садясь за стол, — Только и думаешь, как бы пожрать. Вот окажешься в геенне огненной...

— А там я уже был, — сообщил Ойланг.

— Ну у вас и шуточки, — проворчал Дэцин.

— Все принялись за еду.



Бои на этом закончились. 505й отряд остался в Иннельсе. Работы было столько, что и теперь иной раз приходилось двое или трое суток проводить без сна, на виталине.

Городская тюрьма и еще несколько зданий Системы были переполнены пленными. Их следовало отсортировать. Часть передать в руки местной — переформированной заново — полиции. Эммендаров — на лечение. Когда погибает сагон, эммендар испытывает голодание, подобное наркотическому. Вылечить это очень трудно, но в некоторых случаях возможно. Поэтому для эммендаров был оборудован лечебный центр. Тех пленных, кто не запятнал себя преступлениями против мирного населения, просто отпускали, по домам.

Сразу же с Квирина стали приходить корабли, груженные самым разным оборудованием, пищевыми синтезаторами, приборами. Все это следовало разгружать, сортировать, распределять по районам. Иннельс — столица, здесь самый центр снабжения.

Дэцин с помощью Арниса и Лестрина занимался подбором и формированием нового правительства Лонгина.

В городе необходимо было поддерживать порядок, кормить жителей, восстанавливать предприятия, давать людям работу. Занимались этим, конечно, лонгинцы, назначенные на соответствующие посты, но руководство и помощь им требовались.

И еще наступил следующий этап информационной войны. Собственно, пропаганда. По местному телевидению и радио, в газетах и в компьютерной сети (которая теперь стремительно развивалась) шли непрерывные потоки информации — аналитические статьи и передачи, история сагонских войн, разъяснение в новом свете событий последних лет, не жалея черных красок — рассказы о страшной участи тех, кто не подчинился Народной Системе, а также об ужасах войны, которую Лонгин вел против всего мира, и о последствиях этой войны для захваченных народов. Разъяснение роли Квирина во всей этой истории. Рассказы о тех, кто пожертвовал жизнью за освобождение Ярны... и так далее, и тому подобное. Ильгет особенно активно занималась именно этой частью работы. Ведь она — лонгинка, понимает местные реалии и ментальность. Но чем дальше, тем больше ее тошнило от всего этого. Во всем, что говорила и делала она, что передавали СМИ, которые она контролировала — не было ни слова лжи. Все это было правдой. Но мерзким было то, что правду приходилось вдалбливать и внушать людям так, словно это была ложь.

Правду не надо никому доказывать. Истина должна сиять в небе, чистая и незапятнанная, для всех совершенно очевидная.

Но это было почему-то не так, и эту истину, что сагоны — зло, приходилось доказывать.

Ильгет было особенно мерзко, когда журналисты сделали передачу о ней самой. Собственно, передача была о полиции Народной Системы вообще. Передача острая, бьющая по нервам, по совести — как можно было допустить такое? Участь Ильгет не была чем-то исключительным, всех, кто заподозрен в сочувствии «террористам», в борьбе против Народной Системы, пропускали через эту отработанную систему «дознания». В передаче показывали, как крепятся на кожу проводки болеизлучателя... Как в силовых тисках можно ломать мелкие косточки, например, пальцев. Ильгет трясло от всего этого, но умирая от жути и отвращения к себе, она рассказала о своих ощущениях от пережитого. После передачи Ильгет вернулась в гостиницу, Арнис, молча обняв ее за плечи, повел в столовую и налил большой граненый стакан рома.

А еще то и дело передавали сигналы о найденных где-то бесхозных дэггерах. Сигналы нужно было проверять. Иногда дэггеры действительно обнаруживались. Их уничтожали.

На улицах постреливали. Где-то в городе, как и по всей стране, прятались банды не смирившихся и не сдавшихся бывших сингов. Их ловили, и на это тоже уходили силы и время квиринцев.



Ильгет в первые же дни выяснила местопребывание матери. Мать была жива, здорова и, по-видимому, процветала — но звонить ей сразу Ильгет не решилась. Дни были забиты под завязку. Позвонишь — и как объяснить, что не можешь сию же минуту все бросить и прийти. И завтра не можешь...

Да и мама могла бы сама с ней связаться — ведь наверняка видела ее по тв, читала о ней статьи. Но почему-то не стала связываться.

В конце концов Ильгет решила просто прийти — без всякого предварительного звонка. Затолкав легкий страх куда-то в пятки, постучала в дверь.

Может, еще никого и дома нет...

Шаги. Ильгет напряглась, но шаги показались ей незнакомыми. Слишком тяжелыми. Дверь отворил мужчина — в майке и тренировочных штанах, с черными длинными усами. С недоумением уставился на Ильгет.

— Здесь живет Китти Ривейс? — быстро спросила она.

— А вам что нужно? — поинтересовался мужчина.

— Я... — Ильгет вдруг почувствовала слабость в ногах, захотелось прислониться к стене, — ее дочь...

Несколько секунд мужчина ошарашенно смотрел на нее. Потом повернулся и крикнул в глубину коридора.

— Китти!

Ильгет замерла. Ей было страшно.

Маму ужасно хотелось увидеть. Но... слишком многое мешало. Почему мама сама до сих пор не попыталась найти Ильгет? Может, она из тех, кто все еще придерживается просагонских взглядов — и она осудит дочь? Видела ли она передачу о том, что случилось с Ильгет? Как это на нее подействовало?

Ильгет даже и Неле до сих пор боялась звонить. Мешало мышечное воспоминание — как вывернула беззащитную кисть, как швырнула подругу на пол...

Они ведь все ненавидят нас. И их можно понять. Они ненавидят. Лоб Ильгет покрылся испариной. Так же, впрочем, как я ненавижу сагонов. Они же не понимают, кто пришел в Лонгин первым... и как им это объяснить? И как пережить теперь их ненависть?

Мама выглядела не очень хорошо — побледневшее лицо в морщинах, краска на волосах вылиняла, проявились темные корни. Мама всегда красилась под блондинку. И сейчас, в 50 с лишним лет, на голове ее не было седины.

Ильгет замерла. Но все прошло очень хорошо. Мама бросилась к ней с криком «Ильке!» и обняла ее, руки неловко скользнули по бикру. Ильгет почувствовала себя слишком громоздкой и неуклюжей, но что поделаешь, без бикров ходить запрещалось, все-таки броня.

— Господи, Ильке, откуда ты взялась? Я так переживала... Ну заходи... Знакомься, это Кейн.

Мужчина в майке бледно улыбнулся.

— Кейн, это моя дочь, ты представляешь? Я просто не верю!

Минут через десять они сидели за столом на кухне и пили чай. Кейн как-то поспешно оделся и ретировался, сообщив, что ему нужно в управление. По словам мамы, он работал в отделе строительства, вроде бы, какой-то начальник... сейчас, правда, там неизвестно что творится, но его, судя по всему, оставят на своем посту.

— Ведь мы же не эммендары какие-нибудь, — с достоинством сказала мама. Ильгет кивнула.

— Ну а что с твоей школой?

— Пока не знаю, что будет, — сказала мама, — но мне сказали, что я на работе останусь в любом случае. Наверное, переформируют в обычную школу. Ты знаешь, при сагонах так много интернатов открыли, меня тоже это удивляло — все-таки дети должны воспитываться в семье...

Ильгет отметила, что мама уже говорит «при сагонах». Информационные бомбы Дэцина начали действовать.

— Ну а ты как? — спросила мама рассеянно, — ты что же теперь, живешь на Квирине?

— Да.

— Ну и как, нравится?

Ильгет подумала.

— На Квирине — конечно, хорошо. Там и в материальном смысле хорошо, и вообще... друзья. Но то, что вот война...

— Да, война это ужасно, — согласилась мама, — мы тут сидели и тряслись... представляешь, вдруг телепередачи прекратились, грохот, за домами какое-то зарево. Сидим и ждем смерти, можно сказать... думали, хоть объявят воздушную тревогу, в бомбоубежище надо бежать... Как мы перетряслись, ты не представляешь!

Ильгет послушно кивнула. Маму, как обычно, совершенно не занимал вопрос, где в этот момент находилась ее дочь. Рассказать бы тебе, подумала Ильгет, как мы-то тряслись... Особенно про то, что осталось от Беры. Но рассказывать она не стала, конечно, да маму это и не волновало.

— Думаю, уже все основное кончено, — сказала Ильгет, — сагоны, вроде бы, почти все убиты. Еще несколько месяцев, и мы уйдем с планеты.

— Ты вроде похудела, — заметила мама, — лицо как-то похудело.

Еще бы, подумала Ильгет.

— И что это за родинки у тебя появились? Не было же их?

— Это так... следы, — брякнула Ильгет. Она поняла, что мама не видела ту передачу. И слава Богу, что не видела! Впрочем, мама и не захотела дальше развивать эту тему.

— А это у тебя что, скафандр? Кошмар какой. Ты что, в их армии служишь?

— Да, что-то в этом роде.

— А что с Питой-то? — спросила мама. Она была классической тещей и зятя не переваривала, так же, как свекровь не переваривала Ильгет.

— Понятия не имею, — отозвалась Ильгет, — ты ничего о нем не слышала? Я не могу его найти.

— Нет. Ты же знаешь, они со мной не разговаривают, больно гордые. Ну и ладно, знаешь, не найдется — может, оно и к лучшему. Выйдешь за какого-нибудь квиринца...

Ильгет захотелось развить эту тему, но она не знала — как. Рассказать бы об Арнисе... да нет. Не стоит. К тому же мама уже продолжала.

— А что ты думаешь? Ведь выходят же за иностранцев. У нас вот одна на работе раз — и выскочила за цезийца. Почему бы и нет... Правда, доченька, я вижу, что ты совершенно не следишь за собой. Ты такая бледная, ну я понимаю, это скафандр, но иногда ты ведь можешь надевать что-нибудь нормальное? Ты никогда за собой не следила. А вот посмотри на меня. Мне за 50 уже, а разве я так выгляжу, как ты? Ты не болеешь?

— Нет.

— А вид такой, будто болеешь. Тебе, наверное, надо спортом заниматься...

Ильгет невольно улыбнулась.

— Да мам... потаскаешь денек оружие и скарт — никакого спорта не нужно.

— Спорт нужен, — поучающе заметила мама, — потому что нужно развивать определенные группы мышц, чтобы тело было красивое... Надо подумать о себе, доченька!



Ильгет с трудом смогла объяснить матери, что ей нужно уходить. И что она вряд ли сможет появиться у нее в ближайшие дни.

— Ну что, неужели там что-то настолько важное?

Ильгет молчала, не зная, как объяснить. В Заре началось восстание, половину отряда под командованием Арниса перебрасывали туда сегодня. Как бы это сказать помягче, что сейчас ей придется стрелять и прятаться от выстрелов, и может, драться, надевать наручники, кидать газовые гранаты... Нет, все это было настолько невозможным, несовместимым вот с этим маминым уютным щебетанием и давно знакомыми и даже милыми сейчас поучениями, что даже выговорить эти вещи вслух — немыслимо.

— Да, мам. Меня ждут. Я должна вернуться. Ведь я на службе!

Ильгет вышла во двор. Странное чувство охватило ее — облегчение, потому что мать, по крайней мере, не стала осуждать (да и вообще, по-видимому, вполне восприняла новые антисагонские идеи). И в то же время легкая досада, но не горечь, как это бывало раньше — из-за того, что мать совсем не интересовали ее, Ильгет, дела, она не пыталась выслушать дочь, хотя бы узнать, что с ней вообще произошло, как она попала на Квирин. Вот маме она могла бы обо всем рассказать... или лучше не надо? Лучше не надо. Зачем зря волновать? Пусть так и живет в полном неведении, в своем собственном маленьком мирке.

А Ильгет будет жить в своем.


Прошло несколько дней.

Арнис, Ильгет и пятеро десантников (трое неразговорчивых, угрюмых мужчин, один мальчишка семнадцати лет и высокая сильная молодая женщина) только что осмотрели очередное здание. Пленных не было. В пустом здании, бывшей школе, засели несколько человек, возможно, эммендаров, возможно, идейных борцов с завоевателями, стреляли в прохожих, но в плен никого из них взять не удалось, все были убиты. Военные помалкивали хмуро, потому что вчера только погиб один из них, очень нелепо подорвался на мине, и все еще ходили под впечатлением этой смерти. Собрались внизу, в пустом школьном фойе. Арнис произнес.

— Товарищи...

Помолчал, будто собираясь с духом, и продолжил.

— По донесениям, в одном квартале отсюда, вот здесь — он указал на своем планшете, на ярко выделившемся квадрате плана города, — в жилом здании, там кто-то есть. Это не точные сведения, но нас попросили проверить. После этого все собираются в пункте одиннадцать. Вопросы есть?

— На скартах? — спросил один из десантников, дектор со странным именем Кэрриос.

— Да, — кивнул Арнис, — это недалеко.

У них и не было другого транспорта, бронеплатформу разбил дэггер еще утром. Молча вышли из тускло освещенного фойе. В последнее время значительно потеплело. Выпавший было снег стаял, и теперь Ильгет казалось, что в Заре лето. Только деревья почему-то голые. Лицо ощущало холодный свежий воздух, не больше нуля градусов, но небо разливалось такой сияющей нежной голубизной, и так трепетали вечерние лучи Ярдана, родного солнца над тихими тревожными крышами, что невозможно было поверить в наступившую зиму. А в бикре совершенно безразлично — лето или зима, тело ощущает свой собственный всегда комфортный микроклимат. Вскочили на скарты и двигались потихоньку над землей. Спиной Ильгет ощущала привалившееся к ней собачье тело, Норка сидела в сетке сзади. Ильгет вдруг вспомнила, что по этой же вот улице когда-то она спускалась к реке, к застекленному зданию, где была биржа труда, и небольшая белая церковь.

Опять кольнуло в сердце — Пита. Ильгет так и не смогла ничего узнать о нем или его родственниках. По прежним адресам жили другие люди. Они ничего не знали.

Пожалуй, Зара уже в большей степени казалась ей родиной, чем Иннельс, а ведь вроде бы с столицей Ильгет связывает гораздо большее: детство, юность, друзья, и ведь в юности было немало хорошего. В Заре — смерть ребенка, нелады с мужем, безработица, беспросветность. Но вот почему-то тянет именно к этим, привычным улицам, неуловимо изменившимся, безлюдным. Так, будто родной город болен. Вот именно, болен, страдает, и дело ДС — вылечить его. Жители попрятались или эвакуировались, война есть война. В любом из этих зданий может прятаться снайпер. Правда, пуля не пробьет бикр. Даже и луч, пущенный с такого расстояния, вряд ли пробьет. Теперь они пересекали открытую площадь.

Что-то резко свистнуло в воздухе. Ильгет обернулась мгновенно, едва не вскрикнула — Арнис уже падал, валился со своего скарта, руки прижаты к лицу, между пальцами — кровь. Ильгет бросилась вниз, ноги коснулись земли. Кэрриос обернулся было на нее, она махнула рукой, и десантники быстро заскользили дальше, через площадь, не оставаться же здесь всем. Через мгновение Ильгет с облегчением поняла, что друг жив. Стреляли чем-то серьезным, вроде спикулы. Но к счастью, не попали. Передняя часть скарта была разбита, и осколок расколол лицевой щиток и слегка задел голову Арниса, в том месте, где лоб переходит в висок. Основная часть уДара пришлась на черную дымящуюся выбоину в асфальте.

Ильгет включила искажающее поле — обычно энергию щитов берегли до стычки. Теперь поле прикрывало ее и Арниса. Она полезла в карман за аптечкой.

— Идите дальше, — сказал Арнис, — выполняйте задачу, и потом — на одиннадцатый пункт. Я, похоже, не смогу.

— Я помогу тебе добраться, — сказала Ильгет. Вызвала Кэрриоса (группа замерла в укрытии на другом конце площади), приказала ему выполнять задание самостоятельно.

— Давай куда-нибудь переползем... — Ильгет помогла Арнису встать. Они, ковыляя кое-как, пересекли пространство, отделявшее их от памятника Первостроителям, под его прикрытием Арнис тяжело опустился на землю, прислонившись к стене. Осколок задел череп, кровь залила половину лица. Ильгет облучателем остановила стремительно набегающую кровь, заклеила рану псевдокожей. Арнис тяжело дышал, лицо его посерело. Ильгет достала один из зена-торов, наполненных противошоковой жидкостью, налепила на тыл кисти. Атен начал поступать в кровь, лицо раненого стало разглаживаться. Ильгет вытерла кровь с лица маленькой мокрой салфеткой.

— Идти сможешь, Арнис? Или вызвать ландер?

— Смогу, — он приподнялся. Держась рукой за мраморную полированную стену, встал, — знаешь что, Иль... Иди к ребятам, бери командование на себя. Если там эммендары, или дэггер, не дай Бог, они не справятся. Давай, Иль.

— А ты?

— Я дойду один. В крайнем случае, вызову ландер. Здесь ведь идти недалеко.

— Так может, сразу вызвать машину?

— Не говори глупостей, я и так дойду, — он выпрямился. Слегка качнулся, лицо его приобрело жесткое, упрямое выражение, — я дойду, Иль. Давай. Удачи тебе.

— И тебе тоже, — ответила Иль и оседлала скарт, полетела вперед, но еще несколько раз оборачивалась. По дороге вызвала Кэрриоса и велела дождаться ее у здания.

Арнис посмотрел ей вслед и тихо заковылял по улице, временами отдыхая, опираясь о стены домов.




В подозреваемом здании обыскивали одну квартиру за другой — везде было пусто, на верхних этажах жили какие-то забулдыги, оружия там не оказалось, и ни сном, ни духом эти люди ничего не ведали о войне. Наконец Ильгет сама наткнулась на квартиру, где и засели, оказывается, двенадцать человек. С Ильгет был один из десантников, мальчик-ученик, как и она — впервые в бою, звали его Мартин. Если бы не щит, Ильгет наверняка погибла бы сразу — стрельба началась, едва они выломали дверь в квартиру. Ильгет уложила двоих напавших плазменными зарядами. Громко предложила всем выйти и бросить оружие. На ее предложение ответили нецензурной бранью. Ильгет швырнула по коридору газовую гранату. Мартин пораженно смотрел ей в лицо голубыми чуть испуганными глазами. Ильгет ободряюще улыбнулась ему. Все это уже входило в привычку, становилось нормальным — хотя должно ли это стать нормой? Защищенные шлемами, бойцы вошли в квартиру, наполненную сизым дымком. Двое бандитов успели надеть маски и встретили их стрельбой. После короткой разборки оба врага были мертвы. На остальных, лежащих без сознания, Ильгет и Мартин быстро надевали наручники. Выволакивали в подъезд, пока газ не оказал фатального действия. Он уже выползал и в коридор. Ильгет захлопнула дверь. Один из пленных пришел в себя. Ильгет наклонилась над ним. Нет, не эммендар. Надо еще проверить, но глаза, кажется, совершенно нормальны. Мутные еще, сжатые ненавистью зрачки, темно-карие радужки. Лонгинец вдруг произнес.

— Гады... всех не перебьете!

— Успокойся, — посоветовала ему Ильгет, — сагонский прихвостень.

— На сагонов я клал, — неожиданно ясно произнес пленный, — и на вас тоже. Какого черта вы приперлись к нам, кто вас звал...

(Ильгет ощутила мгновенный острый укол в сердце).

— Стреляй, сука, — продолжил пленный, — я вас ненавижу, и всегда буду ненавидеть. Вы никого здесь не заставите плясать под вашу дудку.

Ильгет отвернулась. Не обращать внимания. Неважно это все.

Больше в доме никого подозрительного не оказалось. Ильгет вызвала машину, пленных погрузили в грузовик, увезли. На ландере Ильгет и ее маленький отряд доставили в «пункт одиннадцать», опустевшую гостиницу, где базировался штаб и маленький медпункт. Ильгет отчиталась о проведенной операции Дэцину. Время перевалило уже за полночь. И только тогда она узнала, что Арнис ни в штабе, ни в медпункте не появлялся, и больше никаких сообщений от него получено не было.




Восстание в Заре было очень серьезным. И до сих пор еще целый район — городок Системы, выстроенный на месте взорванной некогда биофабрики (некоторые здания тогда все же остались целы) — был в руках эммендаров.

Если вчера Ильгет еще мучила совесть, потому что лонгинец упрекнул ее, казалось, справедливо, да еще перед лицом собственной смерти, то сегодня все эти проблемы казались неважными. После проверки пленных выяснилось, что вели их и руководили всем происходящим эммендары, в большом количестве собранные в Заре, ведомые оставшимся в живых сагоном. Да, большинство повстанцев руководствовалось идейными соображениями, считая, что защищает Родину от квиринского вторжения, что не хочет подчиниться новому порядку... хотя эти соображения были сильно подкреплены у многих тем, что в сагонские времена эти люди работали в Системе и проявили себя не самым гуманным образом. А также и ошеломляющей, неслыханной свободой — брать в захваченных домах то, что понравится, трахать девушек, не спрашивая их согласия, есть и пить в любых количествах то, что захочется.

Но все же основной ведущей силой восстания были именно эммендары. В Городке Системы оставались их основные силы. Бой длился до вечера. Ильгет совершенно вымоталась. Она продолжала командовать декурией, теперь добранной до нормального размера, до десяти человек. К полудню они наткнулись на склад дэггеров, теперь ими некому было управлять, людям это малодоступно, но дэггеры в количестве двух десятков стали защищаться произвольно. Большая часть десантников даже не попыталась стрелять, остановленная психотронным воздействием. Нескольких чудовищ взяли на себя собаки, с остальными пятеро членов отряда ДС сражались несколько часов, наконец сверху их поддержала авиация. К вечеру с дэггерами было покончено. Оставались люди. Дэцин, командовавший операцией, послал Ильгет с декурией освобождать одно из зданий.

На плане оно было обозначено длинным прямоугольником. Вся планировка местности изменилась с тех пор, как Ильгет работала здесь на фабрике. Но это здание она узнала издали, и знакомый страх толкнулся в горло, замедлив шаги. Она вспомнила, как шла туда впервые, руки скованы, охранник за спиной, холодный ужас в сердце. Ничего, сейчас руки у нее свободны, и в руках бластер. Ильгет послала троих ко второму, подвальному выходу, сама с основной группой задержалась у крыльца. Никого не было у здания... возможно, никого нет и внутри, хотя вряд ли. Скорее всего, придется пострелять.

Ильгет привалилась к стене. Бойцы ждали сигнала. Она вдруг ощутила мгновенную тошноту. Кинула в рот кубик ревира. Ведь и не ели ничего с утра, может, поэтому так тошно. Есть и не хотелось, но надо поддержать силы. Виталин пока не требуется, она подержится еще на ногах. Главное, как саднящая постоянно рана в самой сердцевине души — Арнис.

Он бы сообщил... если он ничего не сообщил, значит — он мертв. Он мертв почти наверняка. Но об этом сейчас нельзя думать, потому что слезы уже набегают на глаза, и уже хочется завыть, закричать. Об этом лучше подумать потом. Ненавижу, сказала себе Ильгет. Это всегда помогает.

Как я могла оставить его одного? Он приказал... он командир. Но все равно, ведь я могла не послушаться. Могла! Хотя бы оставить с ним кого-то из ребят. Мартина. Послать к нему. Какая я идиотка! Ведь я же не прощу себе.

И Пита... Хотя и времени не было, Ильгет все списки просмотрела, все возможные справки навела — Пита исчез. Его просто не было в городе. Похоже, что так и придется возвращаться, ничего не узнав о нем. Ильгет чувствовала, что Пита погиб, и что случилось это — из-за нее.

Черная тоска наваливалась сверху, сжимая грудь, не давая дышать. Как все плохо... как все ужасно. Ненавижу, сказала Ильгет. Переведи эту тоску в ненависть. Тебе есть, кого ненавидеть. Молиться я сейчас не могу, могу только скрипеть зубами от злости. Сейчас я буду их убивать. Пошли все к черту, я не буду больше брать пленных. Я буду убивать. Они ничего другого не заслужили. Они не нужны Ярне. Это сволочи, ничего человеческого в них не осталось. Это уже не люди. Пальцы Ильгет коснулись бластера, и ей стало немного легче. Сейчас... развороченные черные раны, выжженные глаза. Стрелять буду по глазам. Бить ножом,под ребро, чуть наискось. За Арниса. За Питу. За Анри, Беру, Иволгу, Данга... За все, что они сделали со мной. Жаль, что я еще так мало умею, я с удовольствием убивала бы их просто руками. Спайс вздрогнул, сигнализируя о готовности второй группы. Ильгет рывком вскочила на ноги. Произнесла в шлемофон.

— Внимание, я волна, атакуем! Вперед!

Она первой ворвалась в обманчиво затихшее здание бывшей тюрьмы.



Эммендары засели на первом этаже. Ильгет и в самом деле уже не заботилась о том, чтобы брать пленных, она стреляла, не разбираясь, и мало кто выжил из сопротивлявшихся. Первый этаж взяли на бешеном драйве. Троих выживших, легко раненых, в наручниках Ильгет под конвоем отправила к выходу, где их должна была подобрать машина. На второй этаж Ильгет отправила четверых, а сама с Мартином спустилась в подвал.

Здесь часть стены была обрушена. Они пробрались через завал. Ильгет распахивала одну за другой двери — помещения были пусты. Запертые двери она легко взламывала, расстреляв замки, не прибегая к универсальному ключу, не до того, чтобы беречь имущество. В одной из камер, а это, без сомнения были камеры, Ильгет обнаружила нескольких человек, явно заключенных, в обычной гражданской одежде. Ильгет выпустила их и велела идти наверх с поднятыми руками. Чтобы не подстрелили по ошибке. Мартин, для ускорения процесса, открывал двери по другую сторону коридора. Ильгет подумала, что ведь где-то здесь и происходил весь ужас с ней, но она совершенно ничего не помнила, ни расположения камер, ни поворотов, ни в какой камере она сидела вначале (кажется, все-таки на первом этаже), ни где ее допрашивали. Да и неважно это... Она методично и монотонно выполняла привычную уже работу. Осталась последняя дверь. Ильгет рванула за ручку, дверь подалась. Она осторожно заглянула (шлем спасет от случайной пули)...

Там кто-то был. И не один. Она это почувствовала сразу. Шагнула внутрь. Губы уже сложились для привычного приказа «Оружие на пол, руки вверх!» Но она ничего не сказала.

Руки Ильгет ослабли, и бластер едва не выпал.

— Пита, — прошептала она. Черная пилотка над невыносимо знакомым лицом — он то ли не узнавал ее, то ли просто не знал, что делать... А рядом, на стуле, стянутый ремнями, обклеенный проводами болеизлучателя, скорчился пленный, и при взгляде на него Ильгет хотела крикнуть, но вышло какое-то сипение.

Лицо Арниса было перекошено судорогой, повязка, наложенная ею вчера, содрана, и еще какие-то темные пятна, и все залито кровью и разводами, видимо, слез. Дрожащими руками Ильгет стала резать ремни, сдирать проводки болеизлучателя. На Питу она больше не смотрела. Огромное облегчение — Арнис жив, все-таки жив! — залило ее, но в то же время — ужас, гадливость и полное ощущение того, что все происходит в кошмарном сне.

— Сейчас, родной, — бормотала она машинально, глядя в искаженное болью лицо, — сейчас будет легче.

— Иль, — просипел Арнис, — бойся... сзади...

Ильгет спокойно обернулась. Пита так и стоял, замерев. В полуметре от него лежал короткоствольный автомат, только руку протяни.

— Он ничего не сделает, — прошептала Ильгет. Достала зена-тор, надела на руку Арниса, он был теперь почти обнажен, кое-где болтались лохмотья разодранного тельника. Потом повернулась к Пите. Ощущение полной нереальности происходящего не покидало ее. Это какой-то театр... мелодрама... в жизни так не бывает... Но она уже взяла себя в руки. На пороге появился Мартин.

— Ильгет?

Она кивнула бойцу. Посмотрела на Питу.

— Руки на затылок, — сказала она спокойно. Подняла бластер. Пита послушался.

— Без глупостей, — предупредила Ильгет, — буду стрелять.

Она подошла и вытащила из-за пояса мужа электрохлыст (на плечах Арниса виднелись глубокие, сочащиеся кровью полосы), пистолет из кобуры, бросила на пол.

— Руки, — она надела Пите силовые мягкие наручники.

— Ильке... — сказал наконец Пита. Она вздрогнула, как от уДара, посмотрела ему в лицо. Произнесла по-лонгински.

— Потом поговорим, Пита.

Повернулась к Мартину.

— Март, уведи этого наверх, пожалуйста, посмотри, чтобы он остался в живых. Он обязательно нужен мне живым. И узнай, куда их увезут.

— Есть, — ответил Мартин, подошел, слегка подтолкнул Питу к выходу. Муж обернулся на Ильгет, лицо — ошеломленное, ничего не понимающее. Ильгет не сказала ничего. Подошла к Арнису, который неловко возился, пытаясь встать. Боль проходила, атен начинал действовать.

— Господи, родной мой! — Ильгет коротко обняла его, и вдруг слезы хлынули потоком, — я уже думала, все... я с ума сошла... тебе больно?

— Нет, уже нет, — Арнис вцепился пальцами в ее запястье, — все хорошо, Иль. Все хорошо.

Он попытался встать, держась за Ильгет, но не удержался, навалился изо всех сил на жесткий подлокотник. Улыбнулся беспомощно, и страшно выглядела эта улыбка на окровавленном грязном лице.

— Не двигайся, я вызову носилки, — Ильгет заговорила в шлемофон со своими бойцами, они закончили проверку второго этажа. Машина за пленными уже подошла. Санитарный ландер обещали вызвать. Ильгет подхватила раненого за подмышки, подняла, уложила на полу.

— Не могу я смотреть, как ты там сидишь ...

— Как я тебя понимаю, — ответил Арнис. Он дышал часто и поверхностно, говорить ему было, видимо, трудно. Ильгет положила руку ему на лоб.

— Пить хочешь?

— Да.

Она сняла с бикра малый резервуар, напоила Арниса, приподняв его голову. Он с жадностью глотал воду.

— Давно ты здесь?

— Они меня взяли вчера... Иль, ты же видела, я еле ходил, кого-то, кажется, подстрелил, но остальные меня взяли, я не успел даже сигнал послать. Но это ничего, я применил психоблокировку...

Ильгет снова заклеила рану, выглядевшую теперь черной и страшной, сильно увеличившейся.

— Господи, как я могла отпустить тебя одного...

— Иль, это был мой приказ, все правильно. Я не подумал... Ничего... все же хорошо теперь. Господь милостив.

Ильгет плакала, глядя на окровавленное лицо Арниса, на котором так странно выделялись чистые и прозрачные серые лужицы глаз.

— Все хорошо, Арнис, родной мой, все хорошо. Мы возвращаемся на Квирин. В Заре уже почти все закончено.

— И ты полетишь со мной, — пробормотал он.

— Да. Я тебя не оставлю.





Ильгет с жалостью смотрела на бледное лицо Арниса, кое-где в белых нашлепках псевдокожи, глаза его были прикрыты. Здоровая рука, левая, бессильно свесилась с кровати. Ильгет осторожно поправила ее.

На Квирин. Все уже хорошо, Дэцин отпустил и ее на Квирин. Хотя часть отряда еще оставалась на Ярне.

Арнис открыл глаза. Увидел Ильгет, и в глазах его засветилась ласковая улыбка. И тем же ответила ему Ильгет.

Ничего говорить не надо. Все хорошо. Она поправила одеяло. Погладила Арниса по голове.

— Ну как ты? Не болит? Есть хочешь?

— Нет.

Ильгет подтянула зена-тор повыше, он сползал к локтю.

— В туалет сходил, поменять прокладку?

— Нет пока.

Арнис помолчал. Потом вдруг спросил.

— Иль... один из сингов. Он еще последним со мной оставался, когда остальные ушли. Он... мне показалось.

— Это был Пита, — спокойно сказала Ильгет, — все правильно.

— Я ведь его всего один раз видел, — пробормотал Арнис, — И сейчас... так удивился. Но я был не уверен.

Ильгет снова почувствовала дикую иррациональность происходящего, невозможность. Ведь самое невероятное — то, что Пита вовсе не эммендар. Ильгет была уверена — не заглядывала в глаза мужу — но была уверена как-то внутренне, что сагон подчинил его (возможно, в этом вина Ильгет, из-за нее сагон обратил внимание на Питу), что заставил выполнять вещи, несовместимые со всей его прежней жизнью, характером, взглядами. Но проверка показала, что Пита не был эммендаром. Он был синг, человек, служащий сагону добровольно.

Ей снова захотелось задать Арнису все время мучивший ее вопрос. Что делал Пита рядом с ним? Участвовал в пытке? Сам включал болеизлучатель? Ковырял ножом рану, бил электрохлыстом на малой мощности? Или просто стоял рядом, в конце концов, он солдат, должен подчиняться приказам... И снова Ильгет не спросила ничего.

Может быть, лучше не знать некоторых вещей. Блестящие серые глаза Арниса внимательно смотрели на нее.

Арнис тоже не говорил ничего.

— Дай попить, — попросил он. Ильгет поднесла к его губам трубочку, Арнис стал медленно втягивать в себя лимонник.

Допрос был интенсивным, синги очень торопились, Арнису за сутки сломали руку и несколько ребер. Да и все тело избито основательно. Но хуже всего была рана, которую расковыряли, и начался уже менингит, организм был истощен стрессом, с трудом боролся с инфекцией. Все же для квиринской медицины повреждения были незначительными, Инти — врач — обещала, что к возвращению Арнис уже поднимется на ноги. Может быть, даже и в больнице не придется долеживать. Пока Арнис чувствовал себя плохо, его снова знобило, температура, как всегда к вечеру, росла.

— Внимание всем отсекам, — произнес в динамике мягкий голос Лессы — командира корабля, — через две минуты наш корабль совершит переход в подпространство. Напоминаю, что шлюзовые камеры должны быть пусты! Повторяю...

— Мы выжили, — сказал Арнис, — ведь из нашего отряда никто не погиб.

— Бера, — напомнила Ильгет.

— Да. И другие... но мы выжили. Мы вернемся на Квирин.

Ильгет кивнула.

— Родной мой, — сказала она ласково, — ты поспи. Сейчас будем в подпространстве, и ночь наступает уже. Ты поспи немного, хорошо?

— Хорошо, — пробормотал Арнис с закрытыми глазами, — и ты отдохни, Иль. Ты совсем не отдыхаешь.

— Ладно. А утром я опять буду рядом с тобой.

Она сидела, баюкая в ладонях его сильную, крупную, расслабленную кисть. Глядя в любимое бледное лицо. Постепенно дыхание Арниса стало ровным. Ильгет тихонько поднялась и вышла из медотсека.



Они летели уже несколько дней, но до сих пор она никак не могла решиться пойти вниз, на первый ярус, где в одной из маленьких изолированных камер сидел Пита. На Квирин везли нескольких эммендаров, которых психологи сочли либо трудноизлечимыми, либо интересными в научном плане, а Питу взяли по просьбе Ильгет.

Ей было и некогда, она не отходила от Арниса. Она и спала рядом, на свободной койке медотсека, там было еще несколько раненых, Ильгет ухаживала и за ними по возможности, если рядом не было никого другого. Но главной причиной было не это — она просто, если уж честно, боялась говорить с Питой.

В очередной раз, поедая скромный корабельный ужин, Ильгет попыталась проанализировать свое отношение к мужу. Если честно, она теперь и не знала, как к нему относиться.

Куда-то подевалось чувство вины перед ним.

Да и в чем она виновата? В том, что захотела бороться против сагонов? Но это война, в которой рано или поздно каждый должен занять какую-то сторону. Вот Пита занял другую...

Наверное, это неправильно. Жена должна быть во всем едина с мужем. У нее не должно быть собственных мыслей и стремлений. Но так уж получилось.

И однако все это можно было исправить. Сейчас Ильгет понимала: если бы можно было просто вернуть старые времена... Да, она могла бы и бросить ДС. Наверное. Ей даже не было бы стыдно. Жаль оставлять друзей — но ведь семья важнее.

Если бы Пита нашелся, но как-то иначе. Не так.

То, что он в Системе, понятно, но в Системе была уже большая часть населения Лонгина. Это нормально. Пита ведь и там работал программистом.

Как же получилось...

Такое было, наверное, первый раз в жизни. Пойти к Пите сейчас — было бы страшно. Просто потому, что Ильгет не готова была снова стать женой этого человека. Занять положенное ей место. Быть с ним единым целым?

Может быть, он и не трогал Арниса, просто стоял рядом?

Это все равно.

Ильгет испытывала гадливость по отношению к происшедшему. Она понять этого не могла, как можно пытать живого человека, пусть врага, причинять ему такую боль. Ведь это не то, что треснуть по шее со злости. Только теперь она начинала понимать свое истинное отношение и к собственным палачам, и к палачам Арниса, теперь, когда с одним из них ей предстояло оказаться рядом.

Она просто не считала их людьми.

Даже ненависти особой не было. Просто омерзение какое-то, ощущение чужого, отвратительного насекомого — ничего человеческого в них быть не могло.

И никакие оправдания тут не помогали, никакая война, наступление, смертельная опасность... теоретически эммендаров, конечно, можно было понять. Практически, на уровне внутренностей и костей, всем своим существом Ильгет отказывалась признать их принадлежность к роду человеческому.

Корабль все еще шел в запределке, в подпространстве, это ощущалось по легкому подташниванию, к которому Ильгет давно привыкла. Удивительно, что никогда не знаешь, сколько времени (стандартного) корабль будет идти в канале — от нескольких минут до нескольких часов. И совсем уж неизвестно, сколько реального времени пройдет «снаружи», с точки зрения, скажем, квиринского наблюдателя. Пространство-время не только относительно, но еще и неизотропно.

Ильгет приложила к замку ладонь. Дверь медленно отъехала в сторону. Чуть нагнувшись, Ильгет шагнула в комнату.

Пита, сидевший на койке — уже в очках-демонстраторе — рывком сорвал очки и поднялся ей навстречу. Они стояли в нескольких шагах друг от друга. Молча смотрели.

Пита был уже не в черной форме охранника, ему выдали обычный белый тельник, какой надевают под бикр. Светлые волосы чуть встрепаны надо лбом. Ильгет видела лицо мужа, светло-карие глаза, глядящие чуть растерянно, он явно не знал, что сказать, знакомый изгиб полноватых губ, широкую линию твердого подбородка... Ильгет почувствовала, что еще секунда, и она шагнет к нему, и обнимет, заплачет, и все забудется. И чуть помедлив, она шагнула.

Она плакала навзрыд, уткнувшись лицом в широкую грудь Питы, и муж растерянно похлопывал ее по плечу, сжимая в объятиях.

Ильгет оторвалась, отшатнулась, неловко вытерла слезы ладонью. Села на койку. Пита опустился рядом. Обнял за плечи.

— Ну... как ты? — тихо спросил он.

— Я-то нормально, — прошептала Ильгет.

— Я думал, тебя... убили?

— Меня убили, — сказала Ильгет, — только не до конца. Теперь я на Квирине живу.

Пита криво улыбнулся.

— Что мне будет-то? Не знаешь?

Ильгет посмотрела на него с удивлением.

— Ничего. В лечении ты, вроде, тоже не нуждаешься, ты не эммендар.

— Но я же... в общем, вы же против нас воевали.

— Мы против сагонов. Ну если бы ты, скажем, начал стрелять, возможно, тебя бы и убили... а так... ты же не виноват, тебя обманули, — Ильгет вдруг резко замолчала. Чуть отодвинулась. Пита убрал руку.

Вдруг вспомнился Арнис, захотелось пойти к нему, может быть, он проснулся, мучается от боли... да нет, атена достаточно... ну от тоски просто, хочет, чтобы кто-нибудь был рядом. А она вот сидит здесь. Разговаривает с тем, кто его мучил — с врагом... Даже обнимает его. Выглядит как предательство Арниса.

Но ведь это — муж, родной человек...

Господи, как сложно все!

— Что теперь будет? — спросил Пита в пространство.

— Ничего не будет. Будем с тобой дальше жить.

— Ты меня... ждала?

— Да, — ответила Ильгет. Помедлила немного.

— Я тебя искала повсюду на Ярне. И не могла найти... а что твоя мать?

— Она... жива-здорова, живет в Заре. Ваши ее тоже не тронули. Она купила себе особняк, вообще богатая теперь... бизнесом занялась.

— Круто! — сказала Ильгет с уважением.

— Ваши, наверное, запретят все это...

— Нет, что ты. Мы никого не трогаем, не дай Бог ломать чужую экономику. Так что твоя мать и дальше будет крутой, пусть уж. Мы даже фирмам бесплатно оборудование поставляем...

— А сестра что?

— Ну, она у матери сейчас живет. Тоже нормально. Рико, правда, убили, он был этим... как по-вашему... эммендаром.

— Ясно.

— Так мы что, — Пита помолчал, — на Квирине будем жить?

— Да. Ты против?

— Не знаю.

— Ты устроишься, не переживай. Будешь учиться... Я тоже еще учусь. Я еще минимум не сдала. Там такой минимум есть, после которого разрешают профессию приобретать. Но у меня особый случай, меня вот взяли... воевать.

Ильгет вдруг подумала, что Пита ничего этого не знает, а возможно, это его и не интересует. Главное, чтобы он захотел жить на Квирине. А не тянул ее с собой назад, на Ярну.

— Так ты думаешь, что меня прямо так отпустят? А чего же сейчас держат здесь?

— Если хочешь, я поговорю, тебя выпустят. Только... — Ильгет замялась, — понимаешь, я сейчас не смогу с тобой везде быть. Я... в общем, за ранеными ухаживаю. У меня и времени-то не было, вот только сейчас выбралась.

— Ты медсестрой, что ли, работаешь?

— Да нет. Просто помогаю. Так что, поговорить, чтобы тебя выпустили?

— Иль, так разве меня не будут судить?

— Нет, Пита. Эммендаров, тех лечить будут, они и сами в этом нуждаются, ты же видел — у них голодание без сагона. Зависимость хуже наркотической. А ты же не эммендар. А то, что ты делал... понимаешь, мы не имеем права за это судить. Если ты наших убивал — так ты свою Родину защищал, это нормально, как мы можем за это судить. Ну ты думал, что Родину защищаешь. Если бы ты против мирного населения что-то делал, передали бы полиции, а ты же ничего не делал. На Квирине тебя все равно отпустят, а здесь, на корабле, тоже можно, если хочешь...

— Мне все равно, — сказал Пита, — тем более, если ты занята.

Ильгет молча посмотрела на него. А почему это я так спокойно с ним разговариваю... как с нормальным человеком. И даже не думаю о том, что он сделал. Да как такое вообще могло быть? Ведь Пита, при всех его недостатках, все же нормальный приличный человек... Ну, скандалы, ну, любовницы... У кого не бывает. Но Пита — и болеизлучатель? И бьющийся в муке Арнис? И электрохлыст? Да как это может быть совместимо? Ильгет смотрела на руку мужа с полноватыми, покрытыми светлыми волосками, сильными пальцами. Вдруг ей вспомнилось, как рука эта тянется к ней... хватает за волосы... бьет. Ведь и это было в их жизни. Если он мог ударить ее, что могло помешать ему стать таким? Ведь наоборот ему помогали развить эти качества...

Но он же нормальный, хороший человек на самом деле. Все мы грешны, подумала Ильгет. У каждого свои тараканы. Он поймет... на Квирине он поймет все, поймет, как заблуждался, покается. Может быть, он даже попросит прощения у Арниса. Ильгет стало тепло от этой мысли, как было бы хорошо, Арнис приходил бы на семейные праздники — просто как друг. Они могли бы даже подружиться с Питой. Арнис простит свою боль, он сможет простить. Какое это было бы счастье...

— Ничего, — сказала она, — как-нибудь все устроится. Теперь уже все будет хорошо.



Глава 8. Когда дом превращается в клетку.



Лири и Данг встретили Ильгет на церковном дворе. Радостно обнялись — сегодня хотелось только обниматься со всеми. Ильгет жадно смотрела на друзей. Данг, казалось ей, стал выше и бледнее, правой рукой, уже почти полностью выросшей, действовал вполне уверенно. Лири протянула ей тяжелый, завернутый в белоснежное одеяльце, кулек.

— Вот он, видишь? Анри...

Ильгет вгляделась в личико младенца. Маленький Андорин родился, когда она была еще на Ярне. Данг только-только начал ходить после тяжелого ранения, даже не смог принять новорожденного на руки, но при родах присутствовал. Лири позвонила Ильгет сразу же после того, как та прибыла на Квирин. Поздравив с возвращением и поболтав всласть о Ярне и о квиринских делах, сказала.

— Иль, я тебе еще чего звоню... хотела тебя попросить — будь крестной для нашего Анри.

— Так ему ведь уже сколько, подожди...

— Три месяца.

— Вы до сих пор не окрестили?! — Ильгет знала, что на Квирине чаще всего крестят ребенка сразу после рождения, как можно скорее.

— Тебя ждали, — тихо сказала Лири, — я хочу, чтобы ты... хорошо?

— Ну ты даешь, — Ильгет была поражена. За что такая честь? Как будто у Лири мало друзей на Квирине... — Ну конечно. Я согласна.

— И еще... — Лири поколебалась, — Иль, спасибо тебе. По-хорошему, конечно, надо было бы вечеринку устроить... Но сейчас как-то...

— Подожди, я не поняла, за что спасибо-то?

— За Данга, — тихо сказала Лири. Ильгет вдруг вспомнила все... развороченная черная рана, спекшиеся внутренности, под огнем торопливо наложенная повязка, и тяжесть бесчувственного тела, и грохот, дым, ужас, отчаяние оттого, что кажется, не удастся дотащить, что нет больше сил, что невозможно это, но еще более невозможно оставить его тут... Но это все было так давно, так невероятно давно, столько времени прошло с тех пор, кажется, годы прошли, что Ильгет уже успела позабыть, и сейчас не поняла сразу, за что благодарила ее Лири. Теплое чувство разлилось внутри. Ильгет почувствовала удовольствие — вот за это она действительно была довольна собой. Она реально сделала что-то хорошее, не сомнительное, а по-настоящему хорошее дело, спасла человеку жизнь, спасла любимого, мужа Лири, отца маленькому мальчику. Она невольно улыбнулась.

— Не за что, Лири. Сочтемся как-нибудь.

— Ага... Иль, значит, договорились насчет крещения?



Теперь Ильгет держала на руках Андорина, маленького квиринца, родившегося вместо того, другого, который погиб (и ни сына, ни дочки в мире не оставил еще), ребенок очень серьезно рассматривал ее темными отцовскими глазенками, временами помаргивая. Ильгет улыбнулась и пощелкала губами малышу. Ротик Анри расплылся в очаровательной беззубой улыбке.

— Крестничек, — сказала Ильгет, — красавчик ты мой...

Кольнуло в сердце — а у меня не будет, не будет... Но собственно, почему, вдруг подумала Ильгет. Ведь мы на Квирине, может быть, здешняя медицина может справиться с этими моими проблемами. Да, но с тех пор, как мне поставили диагноз бесплодия на Ярне, ситуация сильно ухудшилась. Ильгет даже и не спрашивала врача, как у нее насчет возможности родов, не актуально было, мужа-то все равно рядом нет.

Но теперь он рядом. Ильгет со вспыхнувшей вдруг надеждой посмотрела на маленького крестника. Почему бы и нет... почему бы и не полечиться. Если ей полностью залечили все рубцы на коже (а уж на что это было похоже, не передать), так же могут залечить рубцы в матке, и спайки, и гормональные проблемы, может быть, со всем этим можно справиться. Надо с Питой еще поговорить. Какая радость — ребенок! Вот такое же крошечное, теплое, темноглазое существо. Ладно, потом об этом подумаем...

— Смотри, как он у тебя тихо лежит, — сказала Лири.

— Здравствуйте, Ильгет, — рядом с Дангом появился Фелл, крестный Анри. Ильгет смутно знала его по общине, Фелл был высок, совершенно сед, прям, с твердой и сильной линией губ и подбородка, сейчас на нем была праздничная белая, вышитая скета и серебристая накидка на плечах. О Дозорной Службе он почти ничего не знал, был просто ско, и когда-то — учителем Данга. Фелл все еще летал в качестве ско, хотя возраст был уже предельным, критическим, за шестьдесят, в этом возрасте обычно переходят если не на пенсию, то на спокойную работу вроде пилота-рейсовика.

Пожилой ско протянул руку, возникла маленькая заминка, Ильгет, держа ребенка, раскрыла пальцы навстречу своему новоявленному куму, тот осторожно пожал ее ладонь.

— Вот он какой, — Фелл заглянул в лицо Анри, — похож на моего второго внука, между прочим...

— На сына Лейз? — поинтересовалась Лири.

— Да. Ильгет, ну дайте мне его тоже подержать!

Ребенок, вроде бы, ничего не имел против перехода на другие руки. Ильгет посмотрела на Лири, та ответила ей сияющим взглядом. Ильгет подумала вдруг, что в выражении лица подруги появилась какая-то наполненность, завершенность, как будто Лири стала именно тем, чем должна была стать. И вдруг ей захотелось поделиться своей радостью, хоть это, может быть, было не совсем уместно сейчас.

— Лири... ты знаешь, я думаю, ведь мой муж теперь здесь, я попробую полечиться... может, у меня тоже будет ребенок!

— О, это было бы так здорово, Иль! Это такое счастье... Я уверена, что у тебя получится, мы же на Квирине, да хоть в искусственной матке можно вырастить из своих клеток... Было бы желание.

— Тоже верно, — Ильгет поразилась тому, что до сих пор эта мысль не приходила ей в голову. И вдруг она замерла.

Неподалеку от нее, разговаривая со своей матерью, стоял Арнис.

Она не видела его со дня прибытия на Квирин. Он еще на корабле начал ходить, в больницу его не положили. Ильгет позвонила ему, чтобы узнать о состоянии здоровья, но он отвечал как-то коротко, сухо, хоть и доброжелательно, по крайней мере, ей так показалось. У него все хорошо, все, кроме шрамов, конечно, зажило, переломы срослись (это у Ильгет они долго срастались, а так, с помощью ускорителей регенерации — никаких проблем). В общем, все прекрасно, спасибо, что позвонила, а у тебя, надеюсь, тоже все хорошо... Больше Ильгет звонить не стала. И не думала о нем, вообще просто выбросила его из головы, ей сейчас не до него, так же как и не до остальных, вообще не до друзей... Только вот почему такое ощущение, будто стальным стержнем пронзило грудь — и не шевельнуться?

Арнис стоял к ней вполоборота, и она хорошо видела полукруглый шрам на виске, уже побелевший, но еще безобразно большой, просвечивающий сквозь едва отросшие короткие светлые волосы. Лицо его, казалось, похудело еще больше, заострилось, кожа на скулах будто потемнела и натянулась. Белла что-то говорила ему... она заметила Ильгет и, улыбаясь, помахала ей. Арнис что-то сказал. Белла подошла к Ильгет большими шагами, Арнис, чуть улыбаясь, последовал за ней.

— Здравствуй, Иль, — Белла обняла ее за плечи, слегка прижала, повернулась к остальным, — здравствуйте... Ну что, вот это и есть герой дня? — малыш моментально перекочевал на широкие надежные руки Беллы, и дальше раздавалось уже непрекращающееся мощное сюсюканье, перемежаемое короткими вопросами родителям и Феллу. Ильгет стояла, опустив глаза в землю. Так получилось, что она и Арнис остались наедине. В толпе людей — но как будто вдвоем. Наверное, потому, что оба они молчали. Ильгет вскинула взгляд, увидела лицо Арниса, вздрогнула, как от удара током. Невольно возник позыв к движению — приласкать, коснуться его щеки рукой, слишком уж бледным, болезненным, в шрамах, с резко выделившимися большими серыми глазами было его лицо. Ильгет сдержала порыв. Сказала просто.

— Айре...

— Айре, — глухо откликнулся он. Просто и спокойно улыбнулся, — ну как ты, Иль?

— Хорошо, — выдавила она. Да что я в самом деле? Почему такая щемящая жалость к нему, ничего с ним не случилось, все ведь теперь хорошо... а лицо нездоровое, так чего ждать, ведь месяца не прошло с той страшной ночи. Вот и Данг до сих пор не справился с последствиями ранения, а Иволга всего две недели, как из больницы, ковыляет у себя в поместье. Что же здесь удивительного?

— Как муж? — спросил он так же спокойно, — прилично себя ведет?

— Да, нормально, — Ильгет замолчала. Что ему рассказывать? При мысли о муже тоскливо заныло сердце, все было не так, совсем не так, но не говорить же об этом. И потом — что он знает о Пите, что там все-таки было... но Ильгет снова ничего не спросила об этом.

— Ну а как у тебя здоровье?

— Боже мой, Иль, все это такие пустяки... Несколько переломов, поверхностная рана.

— Осложненная...

— Ну что ты, это же мелочи. Такое бывает на каждом шагу. Это все только выглядело страшно... Так что ты не беспокойся об этом. Я уже забыл, честное слово.

Он помолчал.

— Зато я теперь знаю, что ты пережила тогда... не до конца, конечно, но я хоть немного на себе попробовал.

— Ох уж... — пробормотала Ильгет, — сомнительна ценность такого опыта.

— Я в каком-то смысле даже рад... — Арнис замолчал.

— Ты ходишь к Санте? Ты ведь после психоблокировки.

— Конечно, хожу.

Они снова замолчали. Переливы колокола, зовущие в церковь, прервали затянувшуюся паузу.

Родители вошли первыми, Данг нес ребенка на руках. За ними следовали Ильгет и Фелл. Женщины в белых длинных платьях простого покроя и кружевных альвах, мужчины — в светло-серых накидках, белых скетах. Отец Маркус в полном облачении, несколько министрантов уже ждали у крестильной Чаши. Остальные молча расходились по местам, ожидая начала праздника.

Откуда-то, казалось, из самих стен храма, зазвучала пронизывающая глубокая музыка. Два голоса, мужской баритон и высокое женское сопрано, подхватили мелодию, они пели на эдолийском языке древний гимн, и никто не подпевал им, все замерли, стоя. Ильгет стояла у Чаши, чуть позади Данга и Лири с младенцем, и вслед за музыкой, а позже — за словами священника, за общей молитвой, настроение ее сердца изменялось.

Ильгет видела в глубине храма Арниса, и ничто не шевелилось в ее душе, никакого содрогания, никакой щемящей и сладкой боли. О чем она думала только что, что подсказывало неверное зыбкое сердце? Арнис — просто друг, такой же вот, как Данг и Лири... почему они выбрали Ильгет крестной? Так трудно понять, ведь она гораздо слабее других, хуже, разве ей сравниться с квиринцами? Но раз так надо, подумала Ильгет, раз они попросили, не могу же я отказаться. Я сделаю все возможное, все, что смогу. Они встречались и разговаривали уже все вместе, родители, крестные, отец Маркус, говорили о будущем пути Анри, о том, кто и как будет его готовить к Первому Причастию, о чем нужно особенно помолиться, вообще — о нем, и о Данге с Лири. Я не могу отказаться, подумала Ильгет, и теперь эта нить связывает меня с Дангом и Лири, это как родственная связь, ведь не откажешься от своей матери и своих родственников, так же и тут, этот малыш — мой крестник, и я должна буду о нем молиться, и ему помогать, и так будет всегда. Если Данг и Лири погибнут, а это в наших условиях вполне вероятно, я (потому что Фелл уже немолод, и жена его умерла) буду первой, кто возьмет малыша в семью, так принято. Сердце натянулось и зазвенело как струна. И когда священник произнес обычную формулу (которую за ребенка произносят родители и крестные): Отрекаетесь ли вы от сатаны и дел его? — Ильгет выговорила легко и радостно: отрекаюсь! И потом повторяла Символ Веры, даже не задумываясь, слова сами вылетали, и так это было хорошо и правильно, и радостно, и в этот момент уже не было у Ильгет ни малейшего сомнения в этом «отрекаюсь», она и сейчас знала, что за этим стоит, и что произнести это слово — все равно, что формулу психоблокировки, зная, что предстоит ужас, но все равно собираясь бороться до конца. Но сейчас это ее не волновало, и она с радостью произносила все, что было нужно. И когда понадобилось, перекрестила младенца. И с возрастающим радостным волнением наблюдала, как священник поливает маленькую головку святой водой, произнося привычные слова крещения.



После праздника и обычной Евхаристии все собрались в зале Общины, было угощение (Ильгет и сама напекла собственными руками, без коквинера, ярнийского печенья и принесла целый таз), был шумный, веселый гомон. Ильгет держалась поближе к крестнику и его родителям, смеялась, пила и ела, а натянутая струна внутри звенела все так же. Ильгет беззвучно, про себя молилась, чтобы как-то выразить это внутреннее чувство. Она вспоминала собственное крещение на Ярне. Ведь все было не так. Не было никаких друзей рядом, полузнакомые крестные из общины — так с ними близких отношений и не возникло. И храм далеко не такой красивый. И не та музыка. Все иначе. Но ведь точно такое же было ощущение — радости и свободы, подаренной просто так, ни за что, новой жизни.

Ильгет сама не понимала, каким образом слышала слова окружающих, и что-то отвечала, и хохотала над шутками...

Потом она вспомнила, что надо бы не слишком поздно вернуться домой и, распрощавшись со всеми, ушла.



Праздничное настроение улетучивалось по мере того, как она приближалась к дому. Ильгет вела флаер аккуратно — немного разучилась за время акции. Посадила машину (конечно, общественную, на свою пока не было денег) на стоянку, стала спускаться в квартиру...

Все правильно, надо немного перестроиться. Нет ничего хуже, чем когда приходишь воодушевленная, радостная из Церкви, а муж совсем в другом настроении, ты не попадаешь с ним в лад, могут возникнуть конфликты. Праздник кончился, начались суровые будни, подумала Ильгет, внутренне готовясь к встрече с мужем. И вдруг ей вспомнилась радость, пришедшая только сегодня. Ребенок же может быть, вполне, ребенок! Как отнесется к этой мысли Пита?

Дверь безмолвно распахнулась, Ильгет шагнула внутрь, на косые желтоватые прохладные квадраты коридора. В квартире никакого шевеления не замечалось. Она повесила плащ на гардеробную подставку, осторожно заглянула в гостиную. Так и есть, муж в любимой позе, на диване, с демонстратором, читает, а вероятнее всего, смотрит какую-нибудь комедию. Линкосом он уже неплохо овладел, хотя с Ильгет предпочитал говорить все еще по-лонгински. Невольная подготовительная улыбка скользнула на ее лицо, она позвала тихо.

— Пита!

Муж одним пальцем снял демонстратор, приподнялся.

— А, Ильке! Привет.

И снова надел очки.

— Ты ужинал?

— Не-а... пивка вот раздавил, — рядом с ним стояла пустая бутыль, вазочка с орешками.

— Будешь ужинать?

— А ты?

— Ну я немного поем с тобой, — Ильгет еще не хотелось ужинать, она укорила себя за то, что в зале Общины слишком увлеклась угощением. Пошла на кухню. Опять, как обычно бывало на Ярне — на кухню одна, правда, вот готовить здесь не в пример легче и быстрее. Ильгет уже изучила вкусы мужа, сформировавшиеся на Квирине. Заказала коквинеру сиккарги для себя, а для Питы — креветок под острым соусом, картофельное пюре, салат, к чаю — пирог. Стала медлительно, замирая и задумываясь, накрывать на стол. Пита как-то давно уже сказал, что ему нравится, когда стол накрыт как положено, это создает ощущение повседневного праздника, правда, он никогда не хвалил ее после за это, но Ильгет продолжала считать, что доставляет ему удовольствие. Синие полупрозрачные с золотым узором по краю тарелки и блюдца, высокие бокалы, к ужину подойдет белое вино, для чая в центре стола кружки на блюдцах, и еще две свечи и сверкающие фальшивым золотом столовые приборы, ажурные матерчатые салфетки свернуты кольцами. Ильгет поставила кушанья, приготовленные машиной. Позвала мужа. Она знала по опыту, что от этого момента пройдет — в любом случае — не менее пяти минут (а то и четверть часа), прежде чем Пита появится в столовой. Когда-то она даже упрекала его за это, но разумеется, то была глупость. Ильгет пока поставила для Норки миску со свежим мясом и мелкими косточками на собачий столик, собака тут же приступила к еде. Потом Ильгет подошла к столу и начала читать молитву, чтобы не делать этого при Пите. Села... пора бы ему уже и появиться. Наконец муж возник в дверях кухни. Сладко потянулся. Сел напротив Ильгет.

— Ну как церковь? — поинтересовался он.

— Ничего. Мы ребенка сегодня крестили. Сына Лири, я тебе говорила...

— А... — Пита с аппетитом поедал креветок.

— А ты как тут? Читал?

— Кинушку смотрел.

— А чего не с экрана?

Пита пожал плечами.

— Да сам не знаю.

— А какая кинушка-то?

— "Сексокибер" . Ты знаешь, наверное...

— Не-ет, — протянула Ильгет, — комедия?

— Ну да, эротическая, — подтвердил Пита.

— Интересно?

— Да ничего так. Посмотри, тебе не помешает.

— Хорошо, — согласилась Ильгет. И вдруг вспомнила о своей Радости, и уж этой-то радостью обязательно нужно было поделиться с Питой.

— Слушай, Пита... ведь мы теперь можем завести ребенка!

— Хм... а ты что — уже? — он оценивающе посмотрел на нее.

— Да нет, конечно... Но я еще и не лечилась, у меня же никого не было, зачем вообще об этом думать. Хотя ты знаешь, гормональные функции у меня все уже восстановлены. Но там, наверное, спайки и все такое, надо точно узнать у Мирана. Ты знаешь, на Квирине же все возможно! В самом крайнем случае они возьмут у меня яйцеклетку, у тебя сперму, и вырастят ребенка в искусственной матке. Ну, это если уже совсем ничего не получится... Но я думаю, что это все теперь возможно. Что ты насчет этого думаешь?

— Не знаю, — сказал Пита с сомнением, — мы еще тут не обжились. Даже ты еще минимум не сдала. Вот перестанут нам пособие платить...

— Да брось, — отмахнулась Ильгет, — не перестанут. Мне приличную премию выплатили, и думаешь Дэцин меня так запросто отпустит из Дозорной Службы? Я все равно буду служить, а значит, и деньги будут. И потом, на ребенка тоже ведь платят пособие, причем столько, что на него и жить можно. Тут это не проблема, поверь...

Пита пожал плечами неуверенно.

— Не знаю. Хотя тебе виднее, конечно... ну если хочешь, сходи к врачу, обследуйся. Ты ведь уже лечилась на Ярне.

А может, и правда, не нужен ребенок, подумала Ильгет. Радость погасла. В самом деле — зачем? Пита смотрел на это без всякого энтузиазма. Как странно — ведь он хотел завести Мари, сам предложил, а после ее смерти потерял всякий интерес к потомству.

Ильгет вспомнила Данга, как он бережно держал малыша на здоровой левой руке (левой он пока действовал более уверенно), как его глаза светились, и рядом — такая же счастливая, почти не верящая в свое счастье Лири (да и правда — чуть-чуть дэггер промахнулся, и не окажись еще рядом Ильгет, и не было бы ничего этого, а разве это первая такая ситуация для них...) Вот для Данга это счастье, а для Питы... ну что это для Питы?

Ему не нужен ребенок.

А так ли нужен он Ильгет? Материнский инстинкт... но это же только инстинкт. Данг и Лири — ну это их дело. Почему нужно брать пример с других?

Интересно, а почему Пита все-таки так?

Действительно, он чувствует себя здесь неуверенно. Может, еще и вину свою ощущает... неполноценным себя считает. Хотя не похоже. Кто его поймет... Во всяком случае, понять это можно, он сейчас сам нуждается в опеке и помощи, ему не до ребенка.

— Пита, давай я поговорю с Сантой... ты, правда, не эммендар, но по-моему, восстановить психику тебе бы не помешало. Ну поверь, ты сразу почувствуешь себя другим человеком!

— О Господи, Иль, да отстань ты от меня с этой ерундой! — Пита отодвинул тарелку, Ильгет тут же с готовностью налила ему чаю, — я совершенно нормален, здоров, ну с чем я пойду к этой твоей Санте?

— Да я же не говорю, что ты болен! Но тебе станет легче, правда... и тебе же надо как-то обживаться здесь.

Ильгет умолкла, глядя в свою чашку. Господи, что же сделать, как ему помочь? Пита мрачно жевал пирог.

В чашке Ильгет на дне плавали мокрые кусочки мятных листьев, есть больше не хотелось, но невозможно было и встать, пойти, заняться чем-то. Пита еще не поел, да и привыкли они сидеть вот так вдвоем после обеда и ужина, подолгу. Ильгет не знала, о чем говорить сейчас, а Пита не откровенничал с ней, да и не считал нужным заводить разговор, однако встать — это выглядело бы оскорблением. Они сидели подолгу, это называлось «пообщаться», при этом Пита ел и ел, очень медленно, но не переставая, пока не уничтожал все, что было на столе, а тогда начинал подчерпывать ложечкой сахар или подливал себе еще чайку.

— Могла бы родить от этого твоего... Арниса, — лицо Питы слегка перекосилось. Ильгет вспыхнула и онемела на несколько секунд.

— Он мой друг, — собственный голос показался ей чужим, — просто друг. Ничего больше. У меня не может быть с ним ребенка.

Она заплакала.

— Пита, ты не веришь мне?

Он слегка растерялся. Похлопал ее по руке. Потом посуровел и отодвинулся.

— Как ни странно, верю, — сказал он. Ильгет всхлипнула и потянулась за салфеткой. Высморкала нос.

— У нас не было ничего... никогда...

Я оправдываюсь, подумала она. А ведь я в самом деле не виновата ни в чем. А вот Пита... Но я же не могу его обвинить!

— Как ни странно, — с горечью сказал Пита, — я тебе действительно верю. У тебя с ним ничего не было. Вы слишком возвышенны для этого. Это я — грубый мужлан, которому нужен секс.

Ильгет смотрела на мужа расширенными глазами.

— О чем ты? Пита? Я не понимаю. Разве я такое говорила? Или имела в виду?

— Имела, конечно, — буркнул Пита, — для тебя секс всегда был грязью.

Ильгет молчала. Это была новость.

На самом деле она всегда была холодной. А те несколько ночей, что они провели с Питой сейчас, после его возвращения — положения не исправили. Все стало еще хуже. Раньше ей не было больно. Последние несколько раз ей приходилось терпеть, и раньше, до всего, она бы просто и не вытерпела этого. Теперь научилась. Научилась стискивать зубы, сжиматься и думать даже, что это еще терпимая боль, переносимая, что бывает хуже... только бы поскорее все кончилось.

Но никогда она не говорила, что секс — это грязь, и не думала так.

— Пита, — сказала она тихо, — я... я тебе уже сказала, что мне просто больно.

Она действительно ему об этом сказала. В перый же раз. Она даже вскрикнула, почувствовав спазм. То, что это спазм — понятно, и понятно, почему. Питу это не заинтересовало, и больше Ильгет о своей боли ничего не говорила.

— Не надо, — брезгливо сказал Пита, — теперь еще придумала какую-то отмазку. Больно бывает девственницам и нерожавшим. Раньше тебе не было больно. Чтобы спазмы появились вдруг ни с того, ни с сего... знаешь, я туп, но все-таки кое-что я тоже читал. Так не бывает.

— Почему ни с того, ни с сего, — Ильгет посмотрела на мужа, — у меня и в самом деле был... были... другие мужчины. Меня там... я не говорила тебе, но... это не моя вина. Меня изнасиловали там. Рефлекс появился.

Она замолчала. Хотелось заплакать. Объяснить всю эту гремучую смесь — дикая, гасящая сознание боль (больно было даже не в этом месте, хотя там тоже, страшнее всего тогда болели руки и ребра), тяжелое смрадное дыхание на лице, черная форма, от которой темно в глазах, пот на чужом вонючем подбородке, физически ощутимая похоть, черная форма Питы, измученный раненый Арнис, и такая же мужская жадность, желание, которое теперь всегда будет вызывать у нее ужас, потное от страсти лицо, и мгновенно сжавшееся в панике влагалище... Объяснить это невозможно.

Лучше молчать.

— Я тебе, конечно, сочувствую, — спокойнее сказал Пита, — но жертвы насилия обычно сами ставят себя в такие обстоятельства, при которых насилие возможно.

Ильгет вспыхнула.

В общем-то, Пита прав. Она сама себя поставила в такие обстоятельства. Именно поэтому женщины не должны воевать, этим они как раз себя и ставят в обстоятельства, когда возможно насилие. Но ведь Ильгет, вроде бы, и не жаловалась.

Другое сейчас важно.

— Например, Арнис, — она прямо посмотрела на Питу. Сжала кулаки, чтобы руки не дрожали.

Она возразила мужу. Конфронтация началась. Пита не выдержал ее взгляда, отвел глаза.

— Что — Арнис? — спросил он.

— Он поставил себя в такие обстоятельства, при которых возможно насилие.

— Я его не трогал, — сказал Пита, — я вообще не воевал, к твоему сведению. Я был программером. Когда началось восстание, нас по-разному использовали. Я не работал в том здании, случайно оказался. Меня туда прислали. Когда вы начали нас захватывать, мне приказали охранять пленного и в случае чего прикончить. Вот прикончить, извини, я не смог.

Ильгет шумно вздохнула. Разжала пальцы. Ей стало стыдно.

— Прости, Пита, — тихо сказала она, — я, в общем-то, понимала, что ты на такое не способен, но... мысли всякие были. Прости.

— Не беспокойся, — с иронией сказал Пита, — твоего любовника я не трогал.

— Он мне не любовник.

— Да? — почувствовав раскаяние Ильгет, Пита стремительно начал закреплять обычное положение обвинителя, — оно и заметно! Я это сразу понял, что вы, конечно же, просто первый раз друг друга видите! Когда ты к нему кинулась... Ведь заметь, не ко мне! Мы не виделись почти год, но кинулась ты к нему.

— Пита, но... если бы он даже был мне совсем незнаком, я бы все равно сделала то же самое. Ведь он был ранен. Ну и что? Я вот и Данга вытащила, так что теперь, Лири должна ревновать? Это же совсем другое, Пита, как ты не понимаешь!

— Да и потом ты что-то не очень ко мне спешила. Видимо, не слишком соскучилась.

— У меня в самом деле не было времени.

— Конечно! Где уж тут найти время на собственного мужа?

Ильгет молчала, глядя в блестящую поверхность стола.

— Я тебе просто безразличен, скажем так.

— Пита, если бы ты был мне безразличен, я бы просто не стала искать тебя на Ярне... забирать с собой.

— Ну да, теперь ты мне это будешь мазать на каждый кусок хлеба, я понимаю. Ты же моя благодетельница. На Квирин привезла!

— Да нет, я этого не имела в виду.

— А это неважно. Ты это сделала из религиозных соображений. Ты ведь у нас такая благочестивая. Тебе положено быть замужем — вот ты и живешь со мной. А любить можно и этого... Арниса.

— Это неправда, — повторила Ильгет, — я не люблю его. То есть люблю, но просто как друга. Я и с Иволгой дружу. К ней ты тоже ревнуешь? Пита, да у тебя самого были любовницы, о чем ты?

— И что, ты мне теперь до конца жизни их будешь припоминать? Ну что ж, по крайней мере, теперь у тебя тоже есть любовник, и ты ничем не лучше меня. А сколько было шуму, когда у меня были женщины? Какая ты была праведная и святая! А теперь посмотри на себя!

— Пита, — устало сказала Ильгет, — я действительно ничем не лучше тебя. Но Арнис мне не любовник.

— Ну конечно, он не мужчина, а дух святой.

— Он мужчина, но мы с ним общаемся исключительно по рабочим делам, — Ильгет осеклась, вспомнив встречу Рождества. Но это было просто в семье Арниса! В конце концов, с Беллой у нее свои отношения.

— Какая разница? — произнес Пита, — он мужчина, ты женщина. Ваши отношения — это отношения мужчины и женщины. Что бы вы ни делали...

Ильгет закрыла лицо руками. Как сложно все понять... мужчина и женщина. Арнис менял ей прокладки, мыл ее, когда она лежала неподвижно. Носил на руках. Водил в душ и помогал раздеться. Она сама только что делала для него то же самое. На тренировках они работали в тесном контакте. Между делом — ничего особенного не было в том, чтобы Арнис обнял ее за плечи или взял за руку. Было ли в этом что-то исключительное, чего не могло быть, например, с Иволгой? Нет, не было.

И все-таки — мужчина и женщина...

Пита с силой отвел ее руки от лица. Этот жест всегда казался Ильгет оскорбительным. Пита словно заставлял смотреть на него. По щекам полились слезы. Непроизвольно.

— Прекрати реветь, — потребовал Пита, — теперь она тут будет рыдать. Сама виновата, и еще выставляет меня каким-то извергом.

Питу тоже можно понять, подумала Ильгет. Он здесь совсем один. У меня друзья, а он — один. Наверное, я его шантажирую этими слезами. Давлю на жалость. Но я же не виновата, они сами льются. Интересно, это такая женская особенность?

— Наверное, ты прав, — с трудом сказала она, — я подумаю об этом.

Она положила руку на предплечье мужа. Ощутила теплую, покрытую золотистыми волосками кожу. Обида медленно таяла внутри, исчезала бесследно. Ильгет даже чуть улыбнулась. Погладила мужа по руке.

Тот принял извинение. Потянулся к Ильгет, обнял ее. Стал целовать. Все закончилось в гостиной, на диване, все той же нестерпимо резкой болью внизу живота и стонами сквозь зубы — которые Пита принял за стоны страсти. Муж успокоился и, кажется, был доволен. Ильгет надела демонстратор и стала смотреть фильм, о котором все говорили — фильм был увлекательный, и можно было забыться и не думать о возникшей внутри пустоте.



Дэцин объявил, что работа с Ярной закончена. Планета считается временно очищенной от сагонов. Состояние ремиссии. Там нужны только наблюдатели. 505й отряд может отдыхать и готовиться потихоньку к новым акциям.

Ильгет почти не слушала. Она уже переоделась, сложив бикр в рюкзак, и теперь тискала коробочку в кармане куртки. Прохладную твердую коробку, с мерцающим и дивным внутри.

«Ничего себе, подарочки!»

Так сказал Пита. И он был прав. От кого попало такие подарки не принимают. Он прав, в который раз подумала Ильгет.

Подняла голову, и увидела Арниса. Шрам на виске почти зажил, и только если приглядеться, видно, что волосы в этом месте растут неровно. И такой у него спокойный, умиротворенный взгляд. Такой взгляд, что...

Ильгет принялась молиться. Это все эмоции, подумала она. Спокойно.

(Но почему боль опять — ему? Разве ему на Ярне мало досталось?)

У меня нет другого выхода, сказала себе Ильгет. Господи, помилуй...

Арнис взглянул на нее. Ильгет поспешно отвела взгляд. Но он успел заметить... вокруг зашумели. Ребята поднимались, совещание окончено, можно идти. Арнис снова коротко взглянул на Ильгет, встал и шагнул к двери.

Он понял. Холодея, не чувствуя под собой ног, Ильгет вышла вслед за другом.

— Иль, ты хотела что-то сказать?

Он это так спокойно спросил, так ласково, что ноги совсем ослабли, Ильгет прислонилась к стене.

Да не могу я это ему сказать! Она смотрела на Арниса, как загнанный собаками заяц.

— Иль, ты что? — он положил руку ей на плечо. И такая тревога в глазах. Господи, какая я идиотка? Почему я даже рта не могла раскрыть? Ведь весь день представляла, как я ему это скажу — спокойно и уверенно. «Арнис, прости меня, но у Питы всякие дурацкие подозрения, он не хочет, чтобы мы с тобой занимались. Меня возьмет Мира. Прости, мне с тобой было очень хорошо заниматься, но больше я не могу».

Слезы покатились по щекам. Вот сейчас он еще прижмет меня к себе, чтобы утешить, достанет платок и будет вытирать сопли. Ильгет выхватила из кармана коробочку. Сунула в руку Арниса.

Есть. Лицо затвердело, в глазах появился смертельный холод. Где-то внутри. Он понял. Почему я это сделала ТАК? Зачем я ему-то боль причиняю? Можно было так все объяснить, что он бы не обиделся.

Мне казалось, что глаза у него светлее. Оказывается, совсем темные. Или это здесь темновато?

— Прости, — прошептала Ильгет. Арнис качнулся. Холод не уходил из глаз. Но он сказал тихо.

— Ничего, Иль, я понимаю.

Ты еще не все понимаешь.

— Я не могу с тобой заниматься, — Ильгет зарыдала. Ну все, истеричка несчастная. Арнис достал платок. Ильгет высморкалась.

— Я не могу, — сказала она, справившись с собой, — потому что Пита не верит, что... ну ты понимаешь. Он не хочет. Я буду с Мирой...

Арнис кивнул. Лицо его было бессмысленным.

— Да, — сказал он, — хорошо. Как ты скажешь.

— Я поговорила с Мирой. Она же моя наставница, — добавила Ильгет, сама не зная зачем, и уже ругая себя за эту фразу.

Но Арнис уже не слышал ее.

— Да, — сказал он, — конечно.

— А подарок, — произнесла Ильгет, — он слишком дорогой. Ну... Пита думает, что... это нехорошо.

— Я их сохраню, — Арнис достал коробку и зачем-то посмотрел на камни.





У Ильгет определили вагинизм. Избавиться от боли оказалось очень просто — она принимала одну капсулу миорелаксанта перед половым актом. Все остальное, правда, было по-прежнему — черная форма, ужас, капельки пота на лице, мужская страсть, одуряющий запах крови, тошнота, невыносимые ассоциации, ощущение собственной полной беззащитности и раздавленности. Уже не больно, но противно и пусто. Пита ощутил это и пробовал делать что-то... ласкать Ильгет... у него не получалось, все делалось еще тошнее и омерзительнее. Как будто жертву пытаются еще и развратить.

Какая разница, думала Ильгет. Я и раньше была холодной. Он всегда был недоволен. И сейчас все точно так же. А разве можно с этим что-то сделать? Пусть терпит, как есть. Ведь я же терплю.

Она и в самом деле терпела. Каждый вечер. Потом засыпала, а проснувшись, уже не помнила ничего. Она пыталась ласкать Питу, но ей это не было интересно. Он чувствовал. Он всегда был чувствительным и тонким человеком.

Друзья занялись своей работой. Для 505го отряда был объявлен годовой перерыв. Иост завербовался в длительную экспедицию в центр Галактики, шаровые скопления. Иволга отдыхала в санатории — восстанавливала разорванный позвоночник. Ойланг собирался уйти в патруль, об этом же заявил и Арнис. Мира и Гэсс работали на Кольце, облетывали «Зангу», новый ландер, со свойствами идеального атмосферного истребителя.

Ильгет готовилась к сдаче минимума. Общеобразовательного. Тем же занимался и Пита, но Ильгет продвинулась гораздо дальше. Кроме того, она продолжала тренировки. Теперь уже с Мирой. Встречались три раза в неделю. В остальные дни Ильгет занималась сама. Основное — физическая подготовка, рэстан, стрельба.

Кроме этого, пилотирование ландера, в Аэрокосмическом центре (на четвертом космодроме). Стадию симуляторов Ильгет уже прошла, руки и ноги привыкли к управлению, она начала водить настоящие воздушные машины. Еще была и специальная космическая тренировка — невесомость, перегрузки, сенсорная депривация.

Раз в две недели те, кто присутствовал на Квирине, собирались для совместной тренировки на полигоне и для психотренинга.

Все свободное время Ильгет теперь было посвящено мужу.

Она перестала писать что-либо. Ее литературный сайт больше не обновлялся. Не было настроения. И времени тоже.

Она больше не общалась с друзьями и даже не оставалась после тренировки, посидеть с ними. Даже к маленькому крестнику Ильгет заходила очень редко.

Правда, в воскресенье она ходила в церковь. Пита не возражал, он и раньше не был принципиально против, так, посмеивался иногда над ней.

На Ярне христиан было очень мало, это выглядело неприлично как-то. На Квирине — вполне нормально. В церковь ходили многие. У Питы уже не было причин посмеиваться. Недоволен, правда, он был все равно. Ильгет старалась загладить его недовольство, вернувшись.

Правда, трудно было понять, чего же нужно Пите, чем порадовать его. Он не любил прогулок. Вообще Коринта его пугала. Набережная не нравилась. Особенно не нравились все эти эстарги, в бикрах или в нормальной одежде, которых в Коринте больше всего. Раздражали. Пита всегда был общительным, а здесь и пообщаться-то было не с кем.

Но Ильгет не знала, где найти ему компанию. Все ее знакомые либо принадлежали к ДС, либо были просто эстаргами — работниками Космоса. Все они категорически не подходили Пите. У него на них была такая же реакция, как у Ильгет — на Народную Систему.

«Синяя Ворона» ему тоже не нравилась. И другие рестораны, даже, например, «Сад Ами». Пита предпочитал питаться дома.

Ильгет возила его в Дару, в Ригран, в «Семь тысяч чудес». Но экскурсии по Квирину мало интересовали Питу. Он не любил природу. В лесу у него начинала чесаться и зудеть кожа. Это не аллергия — Пита обследовался у врача. Просто нервное. Лес пугал его и раздражал. Кроме того, это было просто скучно. В картинной галерее ему тоже было скучно, а на концертах и в театрах — опять же, сплошные эстарги вокруг.

В общем, единственное, что на Квирине было для него действительно интересно — это Сеть. Дома в удобном кресле, с пивом и орешками под рукой, Пита с удовольствием погружался в глубь информационных потоков.

Информационная политика на Квирине ведется без цензуры. В сети можно найти все, что угодно. Например, порнографию. Можно смотреть в шаровидном мониторе, с ощущением собственного присутствия. Если надеть демонстратор, ощущение присутствия еще сильнее. Еще бывает виртуальная реальность, неотличимая от настоящей, но она запрещена из-за вредного воздействия на психику. Но Пите хватало и простого голографического монитора.

Ильгет посоветовалась со священником и стала смотреть порнографические фильмы вместе с Питой. Может быть, это вызовет какие-нибудь нужные ему страсти... желания... Раньше ведь они все-таки были!

Теперь — как отрезало. Ильгет казалось, что из ее тела выбили, выдавили какое-либо желание удовольствия. Ее тело не предназначено для того, чтобы наслаждаться. Оно этого просто не умеет. Разучилось.

Нет, и у нее были свои маленькие радости. Когда каким-то чудом Питы не было дома, или просто она была не нужна Пите, Ильгет любила полежать на диване с демонстратором, читая увлекательную книжку, прихлебывая при этом кринк из соломинки.

Но с сексом — будто отрезало. И однако Ильгет продолжала прилежно смотреть с Питой фильмы, которые нравились ему, и даже сама для себя находила то, что раньше могло ее заинтересовать в телесной страсти.

Но — не интересовало.

Пите нравились комедии, особенно из фантастического цикла о планете роботов. Нравились фильмы слегка философского содержания, о любви. Книг он, как и на Ярне, не читал. Зато коллекционировал легкую музыку. Понемногу начал интересоваться здешней техникой. Сделал собственный сайт, красиво оформил литературную страничку Ильгет.

— Мне никогда не стать здесь программистом, — сказал он однажды. Ильгет поразилась.

— Почему? Здесь все можно! Ты сможешь выучить, ведь есть же мнемоизлучатели... ну посмотри на меня! Можно было представить человека, менее способного к военному делу? И однако же, получилось все... — Ильгет хотела сказать, что даже вот, командовала декурией и выполняла самостоятельно задачи, но осеклась.

— Ты не понимаешь. У них другая философия совсем. Они же не пишут коды. Они ставят задачи машине, и та уже программирует. Я не смогу так. Здесь другой подход, другие качества нужны. Мне так даже просто неинтересно.

— Ну ничего, — растерянно сказала Ильгет, — ты присматривайся... наверняка найдешь что-нибудь подходящее.

Ее радовало, что Пита хочет остаться на Квирине. Его не тянуло на Ярну. И слава Богу.





Арнис вздрогнул и резко обернулся. Тут же выругал себя за молниеносную реакцию — мало ли кому понадобилось войти в церковь... Хотя бы и в этот ранний час. Ведь это приход Святого Квиринуса, и церковь стоит прямо на дороге в Первый Космопорт, мог ведь кто-то зайти просто перед стартом. Арнис снова повернулся к Распятию и постарался, стоя на коленях, ощущая лбом холодное полированное дерево, сосредоточиться... Но странное чувство заставило его снова обернуться.

Отец Маркус. Священник просто сидел в первом ряду, сложив руки на коленях, глядя задумчиво на алтарь. Арнис встал, подошел к отцу Маркусу. Молча сел рядом. Священник перевел на него задумчивый светло-карий взгляд.

Арнис вдруг подумал, что ведет себя невежливо.

— Здравствуйте, — пробормотал он. Отец Маркус молча протянул ему руку. Арнис слегка пожал прохладные длинные пальцы бывшего эстарга.

— Я отрабатывал ночной бой в атмосфере, — объяснил он, — ну и решил с утра зайти, помолиться.

— Я помешал? — спросил отец Маркус.

— Да нет, что вы.

Дверь сзади снова заскрипела. Арнис бросил взгляд назад, темно-синие бикры, какие-то транспортники... видно, правда, перед рейсом зашли.

— Если хочешь, пойдем, чайку выпьем, — по-домашнему сказал отец Маркус, — я тоже не спал сегодня, думал, выпью чаю да залягу до утренней службы.

Арнис посмотрел на него и неловко кивнул.

Они пили чай в полукруглом отсеке Зала Общины, ели глазурованные булочки. Арнис смотрел в окно, небо наполовину было окрашено розовым, окно выходило на восток.

— Откуда это у тебя? — отец Маркус кивнул на височный шрам, — На Ярне заработал?

— Ага... осколок чиркнул по касательной.

Они помолчали, потом отец Маркус спросил.

— Что там Ильгет? Я знаю, она мужа нашла.

Арнису не хотелось говорить. Надо, наверное. Только как объяснишь эту дикую смесь, то, что творится в голове сейчас...

— Вы знаете, отец Маркус, ее муж... он подумал, что мы, ну вы понимаете. В общем, ревнует он. Ильгет не хочет со мной общаться. Наверное, правильно.

Он хотел добавить про фанки, но решил, что это лишнее.

Отец Маркус слушал, опустив глаза, помешивая чай тонкой серебряной ложечкой.

— А я не знаю... понимаете... я должен признать, что мое общение с Ильгет раньше... ну, наша дружба — это грех. Наверное. Мы просто дружили. Ничего такого ведь не было. Я не понимаю, почему это грех.

— Так это не грех, мы ведь говорили, — сказал отец Маркус.

— Тогда почему сейчас нельзя? Почему сейчас это стало грехом? Потому что он здесь?

— Чтобы не смущать мужа Ильгет, — ответил священник.

Арнис помотал головой.

— Не понимаю. Или это грех, или нет. Если нет, то почему сейчас-то нельзя? Потому что он ревнует? Так это ведь его проблемы. Этак много до чего можно дойти, чтобы кого-то не смущать.

Отец Маркус подумал.

— В других случаях может быть иначе, Арнис. А в этом — так. Хорошо, возможно, это его слабость. Придется быть снисходительными к его слабости.

Арнис вдруг ощутил угрызения совести.

— Вы извините, вам еще на службу, а я тут...

— Это ничего, — сказал отец Маркус, — ты говори, говори... ты ведь тоже не спал. Не обращай внимания, это же моя работа. Тебе случалось не спать на работе? По нескольку суток?

— И потом, мне жалко Ильгет, — угрюмо сказал Арнис, — вы ее видели?

Священник кивнул.

— Она очень изменилась. Она... будто потерянная. Совсем. Стала другой. Господи, — вырвалось у Арниса, — он ведь в этой Системе служил... я знаю, что это за человек, на своей шкуре знаю. Как он с ней обращается?

— Мне не показалось, что она потерянная, — негромко сказал отец Маркус.

— Она ничего уже давно не пишет. Она ведь много писала. Я каждый день хожу на ее сайт, смотрю... ничего нет.

— Арнис, это ее выбор.

Он вздрогнул. Опустил глаза.

— Я ее люблю, — прошептал он, — я хочу ее видеть... и чтобы ей хорошо было. Почему она так идет у него на поводу все время? Почему? Он же ее совсем не любит, ему на нее плевать. Ну я понимаю, она права, конечно, права...

Они помолчали. Потом священник спросил.

— Арнис, тебе плохо?

— Да, — вырвалось у него, — очень.

А это как сказать — что на самом деле просто не хочется жить? Просто не хочется. И не объяснить, почему. Ведь все правильно. Ильгет поступает абсолютно правильно. Хочется ее видеть? — ну что ж, надо терпеть, она всего лишь друг тебе, семья для нее важнее. А то, что небо все время серое и тяжелое, что в общем-то, ничего уже и не хочется давно... и зачем вообще жить без Иль? Ты с этим просто ничего поделать не можешь.

— Я помолюсь за тебя, — сказал отец Маркус.

— Ничего, — пробормотал Арнис, — я в патруль скоро ухожу. А потом, может, акция...



Ильгет впервые по-на