Book: Зубы дракона



Александр Золотько

Зубы дракона

Купить книгу "Зубы дракона" Золотько Александр

Моему сыну, Александру Александровичу Золотько, с надеждой и любовью.

Часть 1

Глава 1

Вначале Шатову показалось, что сон продолжается. По лицу приятно скользило что-то теплое и ласковое, над ухом стрекотал кузнечик… Не бывает, расслабленно подумал Шатов. И еще этот совершенно нереальный легкий ветерок.

Не бывает.

Для того чтобы все это было на самом деле, Шатову пришлось бы выехать за город, найти симпатичную полянку и завалиться спать, забыв о работе и проблемах. И об осторожности, подумал Шатов, и мышцы живота непроизвольно напряглись. Осторожность.

Зачесался шрам на щеке. Это вам, Шатов, напоминание о неосторожности. То, что у вас в руке пистолет, а у супостата в груди пуля, вовсе не значит, что вам, Евгений Шатов, ничего не угрожает.

Как очень верно заметил товарищ Хорунжий в своем дежурном выступлении вечером на кухне у Шатова, осторожность – это такое блюдо, которым нельзя объесться. Миша имеет склонность к иносказаниям и просто обожает подкреплять теоретические выкладки практическими уроками. Посему, сразу после слова «объесться» он попытался влепить Шатову подзатыльник, но просчитался. Шатов был настороже, удар пришелся в пустоту, а Хорунжий получил увесистую пощечину. Как знак признательности ученика заботливому учителю.

Вспомнив это, Шатов улыбнулся, не открывая глаз. Какие хорошие мысли, все-таки, приходят ему сквозь сон. Замечательные. Ему тогда удалось впервые не только предугадать действия безжалостного Хорунжего, но даже и нанести удар возмездия.

При этом Хорунжий, кажется, не слишком поддавался. Это даже Вита, обычно скептически настроенная к успехам супруга, подтвердила. Супруга.

Я не хочу просыпаться, подумал Шатов. Это ведь так замечательно – лежать с закрытыми глазами и думать о том, что Вита, наконец, вышла за него замуж. И стала его женой. Законной женой. И свидетелем на их свадьбе был Хорунжий, который хоть и сволочь, но…

Улыбка Шатова неприлично расползлась до ушей.

Замечательно. Такой замечательный и добрый сон может быть только перед замечательным добрым днем. Сегодня не зазвонит будильник, а подойдет Вита…

Не подойдет. Он в командировке. И если он сейчас откроет глаза, то увидит потолок гостиничного номера. А если повернет голову налево, то увидит стоящую возле противоположной стены кровать и праздно валяющегося на ней фотографа Никиту.

Что-то поползло по щеке Шатова. И это уже не сон. А что может ползать по лицу постояльцев единственной гостиницы райцентра? Шатов резко сел, стряхнув рукой с лица насекомое. Вот так у него в жизни всегда.

Все вроде бы идет нормально, а потом вдруг…

Ведь спал человек, видел прекрасный сон с прекрасными мыслями и воспоминаниями. Чем это могло помешать таракану-пруссаку-клопу? Ведь просто спал человек…

Или не спал?

То, что увидел Шатов, открыв глаза, гостиничный номер напоминало не слишком. Мало напоминало. Вообще не было гостиничным номером.

Сосны. Трава. Солнце. Речка в отдалении. Откуда-то сверху доносится пение какой-то птицы. Не исключено даже, что жаворонка.

Красиво.

Но какое все это имеет отношение к Шатову? Или, если ставить вопрос правильно, какого черта он здесь делает?

Хотя, поправил себя Шатов, что именно Шатов здесь делает, как раз понятно. Он сидит на траве и обалдело озирается вокруг. А перед этим он, видимо, валялся на той же траве в позе Андрея Болконского на поле Аустерлица и убеждал себя в том, что спит.

А на самом деле…

Черт. Шатов еще раз огляделся. И сосны, и речка, и жаворонок никуда не делись.

И что прикажете делать в таком случае? Хорошие вопросы задаете, Евгений Шатов! Так ведь я все-таки профессиональный журналист, задавать вопросы – моя специальность. Ну тогда, Евгений Шатов, сами и ответьте на свой вопрос. Анализировать – это тоже ваша профессия.

По порядку, напомнил себе Шатов, нужно все свои размышления строить по порядку. И воспоминания нужно выстраивать по порядку. И если в воспоминаниях вдруг обнаружится дыра, то вот тогда и нужно будет паниковать. А пока – нужно просто подумать.

Значит так. Третьего дня шеф намекнул Шатову, что выпадает тому дальняя дорога по казенному интересу в передовой район для отражения экономических и социальных процессов… И так далее. Кислое выражение на лице Шатова шефа не убедило, и к вечеру того же дня пришлось убыть в сопровождении фотографа. В райцентр они попали далеко заполночь, но, вопреки опасениям, их ждали и вселили в гостиничный номер.

Пока пробелов в воспоминаниях не было. Шатов поздравил себя с этим небольшим успехом. И тут же себя тепло поблагодарил за поздравление. И поморщился.

Вот эти внутренние диалоги – плохой признак. Это значит, что Шатов начинает играть сам с собой в прятки. Что же ты юлишь, Шатов? Не нужно. Нужно честно сотрудничать с самим собой. Иначе ничего ты не сможешь понять и вспомнить.

И ведь что обидно – не было вчера никакой пьянки. И даже намека не было. Это Шатов помнил точно. Правда, обычно обильная выпивка не наносила такой урон памяти Шатова, но ведь все когда-нибудь случается в первый раз.

С позавчерашним днем все ясно, а вот вчерашний день выглядит каким-то куцым. Ранний подъем. Плотный завтрак. Красная физиономия хозяина района, широкая дежурная улыбка моложавого господина, назвавшего себя пресс-секретарем хозяина, оголенные по самые некуда ноги секретарши…

Машина – чудовище из породы «джипов» – приняла в свой салон Шатова, Никиту и пресс-секретаря, а еще одна машина, на этот раз «уазик» с брезентовым верхом, вместила в себя трех спортивного вида парней, несколько туго набитых сумок и с пяток ящиков…

Ага, был вынужден признать Шатов, выпивка все-таки имела место. Во всяком случае – запас ее был достаточен. Так может, где-то здесь неподалеку валяются еще и местные жители, рискнувшие своей печенью во имя гостей?

Шатов поднялся на ноги, отряхнул джинсы и прислушался к своим ощущениям. Голова не болела. Желудок не ныл, и язык был как язык, а не наждак. И пить не так чтобы очень хотелось.

Проведем маленький эксперимент. Резкий наклон вперед. И быстро выпрямиться. Оп. И что? Ни малейшего толчка в голову. И тошнота полностью отсутствует. Либо в этих благословенных краях научились преодолевать похмелье, либо Шатов вчера не пил.

Да и возможные собутыльники, насколько мог видеть Шатов, в окрестностях отсутствовали. После того, как Шатов встал, расширив тем самым свой кругозор, ничего нового в поле зрение не попало. Шатов оглянулся. Попало.

Оказалось, что вершина холма прикрывала несколько небольших домов дачного типа, разбросанных между соснами метрах в двухстах от Шатова. Насколько можно было судить с этого расстояния, даже улицы как таковой не было. Просто с десяток домиков, поставленных в произвольном порядке. Или в творческом беспорядке.

Это что ж получается? Выходит, хозяева гостей напоили, разбросали их где попало, а потом сами ушли спать в помещение. Свинство какое! Я вот за это напишу, что социально-экономические процессы в вашем районе зашли в тупик, и главным вашим достижением является умение поить и ронять гостей. А Никита подкрепит это снимками…

Вот Никита – сволочь. Бросить своего коллегу и в, данной командировке, начальника на произвол судьбы. А, между прочим, такие классные парни, как журналист Шатов, на дороге не валяются. Шатов посмотрел под ноги. Они валяются на тропинке.

А рядом с ними валяется их походно-командировочная сумка, которую… Минутку. Что бы там не случилось с памятью Шатова, но он совершенно точно помнил, что оставил свою поклажу в гостиничном номере. Хозяин района обещал, что к ночи они вернутся.

Шатов присел на корточки возле сумки, осторожно, словно чего-то опасаясь, потянул бегунок змейки. И что он ожидал увидеть в собственной сумке? Вещи и вещи. И мыло, и зубная щетка, и… Какого хрена? Он совершенно точно помнил, как сразу по приезду в гостиницу распаковал сумку, разложил туалетные принадлежности в ванной на полочке перед зеркалом.

Что-то тут не так. Шатову показалось, что по спине скользнул легкий холодный ветерок. Он катастрофически не помнил, как и, главное, зачем, собирал свои вещи. И когда.

Шатов оглянулся через плечо на домики. Пойти спросить? Здравствуйте, а не подскажете ли заезжему журналисту, чего это он валяется в беспамятстве. И сидит также в беспамятстве. И вон даже встал – и все равно в беспамятстве. Тут у вас, часом, вчера попойки не было? Нет? А к вам часто так попадают люди, забывшие, зачем именно их посадили в «джип» и куда повезли?

Стоп-стоп-стоп. Повезли их как раз в некое арендное предприятие, демонстрировать потрясающих коров, молочные реки и счастливых тружеников села.

«Уазик» выдвинулся в голову их небольшой колонны, за несколько минут они проехали весь райцентр насквозь, и углубились в леса.

Добротные, почти не тронутые цивилизацией чащи разом обступили машины, и Никита… Точно, Никита, сидевший справа от Шатова, задумчиво сказал, что в таком лесу до сих пор должны водиться партизаны.

Водитель при этом неодобрительно хрюкнул, а пресс-секретарь, оглянувшись с переднего сидения, сказал…

Что он сказал?

Что-то такое, что заставило Никиту присвистнуть, а Шатова постучать себе по лбу, ввиду отсутствия вблизи другого дерева.

А! Вспомнил. Пресс-секретарь сделал заговорщицкое лицо и сообщил, не для печати, естественно, что несколько дней назад из близлежащей зоны выпорхнуло несколько птичек. Он так и сказал, несколько жеманно, «птичек». И уже даже был случай нападения на машину. Но нам опасаться нечего, так как специально на этот случай в передней машине находятся ребята из милиции, вооруженные и крепкие.

Как начала восстанавливаться память, порадовался Шатов. Просто семимильными шагами. Еще немного, и он вспомнит, как испугался, потребовал вернуться в райцентр, как вернулся туда, собрал, матерясь, вещи в сумку и… И что? Решил перед отъездом полежать на траве?

Шатов застегнул сумку, взял ее за ручки и выпрямился. В любом случае сидеть здесь бессмысленно. Нужно добраться до цивилизации, завладеть телефоном и позвонить шефу. Может быть, он чего-нибудь прояснит.

И не лишним будет выяснить, куда именно занесла его нелегкая. И, чем черт не шутит, найти Никиту и связаться с…

Шатов почувствовал, как что-то холодное прикоснулось к его внутренностям. Вначале осторожно скользнуло, а потом властно и безжалостно их сжало. Найти Никиту. Почему это так подействовало на Шатова?

Они ехали в машине, после слов пресс-секретаря Никита переложил свой кофр под ноги и замолчал. Шатов тоже не стал углубляться в расспросы, но молчание Никиты было какое-то напряженное.

Так, в тишине, они проехали около часа, потом…

Черт возьми! Потом. Потом… Шатов застонал и помотал головой. Именно это он попытался забыть. Именно то, что произошло потом.

«Уазик», свернув, скрылся из виду. Водитель «джипа» чуть притормозил, проезжая здоровенную лужу. И в этот момент что-то грохнуло. Или, скорее, оглушительно треснуло. Раз. И еще раз.

«Джип» повернул, резко затормозил. Шатова качнуло вперед. Что-то снова треснуло, и Шатову показалось, будто весь мир разом покрылся густой сеткой трещин. Или это раскололось лобовое стекло?

Что-то невнятно прокричал пресс-секретарь. Лобовое стекло разлетелось вдребезги от нового выстрела. Только в тот момент Шатов понял, что это были выстрелы.

Кто-то рванул Шатова за одежду. Никита. Он успел распахнуть дверцу и выбраться из машины. Никита мог нырнуть в кусты, но остановился и потянул за собой Шатова.

Снова выстрел. Несколько выстрелов подряд. Взрыв, и Шатов краем глаза увидел багровую вспышку там, где остановился «уазик». Вооруженная и крепкая охрана, подумал тогда Шатов, одновременно поражаясь нелепости этой мысли.

– Бегом, – выкрикнул Никита.

– Да… я… – промямлил Шатов, оглядываясь.

Водитель откинулся в кресле, неестественно запрокинув голову. Пресс-секретарь пытался открыть дверцу.

И тут грохнуло над самым ухом Шатова.

Это стрелял Никита.

Раз и еще раз.

Шатов выпал из машины и стал на четвереньки.

– В лес, живей! – скомандовал Никита и снова выстрелил.

Живей. В лес. Шатов рванулся стремительно, как с низкого старта. Никита выстрелил снова.

Что-то он еще выкрикнул, но голос его перекрыла длинная автоматная очередь.

Ветки больно хлестнули Шатова по лицу. Дерево! Шатов метнулся в сторону. Еще дерево. Шатов оттолкнулся руками от замшелого ствола и побежал.

Сзади раздался выстрел. Крик. Автоматная очередь, внезапно оборвавшаяся после одиночного выстрела.

Шатов попытался оглянуться на бегу, но споткнулся о какую-то корягу и пропахал борозду в лежалых мокрых прошлогодних листьях.

Вскочил, ошалело ругаясь, снова побежал.

Сзади бухнули три выстрела. И длинная-длинная очередь из автомата.

И тишина.

Только треск веток и шелест листьев. И удары сердца…

Все это он так хотел забыть, что даже смог. Он не смог заставить себя не вспоминать. Шатов прислонился к сосне.

Он бежал. Измазавшись в грязи и расцарапав руки и лицо…

Шатов посмотрел на свои ладони. Царапина. Свежая вчерашняя царапина. На внешней стороне ладони – ссадина. Это он пытался удержаться за дерево, поскользнувшись в очередной раз.

Сколько он бежал? Час? Два? Пять минут? И куда он добежал?

Лес. Темный, угрюмый и мокрый лес. Лишь изредка желтым пятном на бурой листве мелькали солнечные лучи.

Деревья-деревья-деревья… Хрип. Удары сердца. Шум крови в ушах. А потом…

Господи…

Шатов выронил сумку. Ему показалось, что сердце остановилось. Дернулось, трепыхнулось и мертвым комком рухнуло в бездну.

Кто-то оказался на пути у Шатова. Там, в лесу, вдруг кто-то шагнул навстречу Шатову. Он не рассмотрел лица. Силуэт выдвинулся из-за толстенного дерева и поднял руку.

Шатов вскрикнул, попытался остановиться, но поскользнулся и упал навзничь. Засучил ногами, пытаясь если не встать, то хотя бы отползти подальше.

Ноги скользили, разбрасывая обрывки листьев, а силуэт приближался.

Потом Шатов увидел дуло оружия. Черный кружок. Все исчезло – силуэт, лес. Только дуло.

И выстрел.

…Сосны. Трава. Луг и река. Домики. И жаворонок где-то возле самого солнца.

Шатов осторожно расстегнул рубаху на груди. Ничего. Только тело. Раны нет. Но ведь он вспомнил выстрел и вспомнил, как все разом исчезло после этого выстрела.

Вот ссадины на руках. Вот…

Подожди, Шатов, ты же успел вываляться в грязи, прежде чем тебя… Чистые джинсы. Чистая и глаженная рубаха. И белые кроссовки, черт возьми, белые. Если он действительно бежал через лес… Если он действительно рухнул и получил… Если он рухнул, то кто и когда его подобрал, привел в порядок?.. И зачем оставил лежать в траве?

И сумка. Шатов снова расстегнул сумку и еще раз осмотрел ее содержимое. Все то, что Вита сложила ему перед поездкой. Кто ее забрал из гостиницы? И зачем?

Если его подобрали люди, которые потом попали в гостиницу, то почему они не оставили Шатова там, в гостинице?

Что с ним произошло? Что произошло с Шатовым после выстрела? И где, черт возьми, рана? И…

Руки задрожали.

Это все. Больше он ничего не может вспомнить. Или ему больше нечего вспоминать?

Сосны. Трава. Солнце. Жаворонок. Райская картина.

Райская.

Шатов улыбнулся. Попытался остановить улыбку, но она упрямо раздвигала его губы. Шатов засмеялся. Райская картина. Райская.

Хохот согнул Шатова вдвое, из глаз потекли слезы. Райская! Приступ истерического смеха швырнул Шатова на колени. Он в раю!

Просто – он в раю.

Его убили в том лесу, всадили пулю в грудь, и он попал в рай. Такой вот патриархальный, посконный и домотканый рай. Сусальный.

А сумка… Интересное, наверное, было выражение лица у горничной, когда архангел Гавриил заглянул в гостиницу, чтобы забрать вещички убиенного раба божьего Евгения Шатова.

Шатов всхлипнул и вытер глаза ладонью.

Как же, Гавриил! Послали кого-нибудь из небесного воинства, ангела помоложе. Салагу. У них там, в воинстве, наверняка тоже есть дедовщина. Дедовщина есть во всяком воинстве. Не нами это придумано, и не нами кончится.

Ну-ка, салабон, пулькой сгоняй за шмотками Жеки Шатова. Мы тут его заждались уже. Он, бродяга, столько раз уже должен был к нам заглянуть, да все выкручивался. Да, и не забудь, когда вернешься, обмундирование его постирать и выгладить. Бегом, военный!

Шатов несколько раз глубоко вздохнул.

Как тебе эта мысль, Женечка? Не кисло? Убили тебя, и в рай притаранили. Потому что заслужил своей непримиримой борьбой с Драконом.

Дыхание восстановилось. Вот Дракона вспоминать не стоит. Всякий раз после таких воспоминаний начинает дико зудеть шрам на лице. И сосет под ложечкой. Правую руку сводит судорогой, словно она все еще продолжает сжимать пистолет. Он так и не увидел мертвого Дракона, хотя точно знает, что убил его. Несколько пуль в голову.

Хорунжий видел труп. Так что от Дракона остались только воспоминания. И сны. К счастью – редкие.

Но вспоминать о нем все равно не стоит. В конце концов, это все-таки человек, которого Шатов убил. Первый… Единственный, поправил себя Шатов. Единственный. Правда, только со второй попытки.



Шатов помотал головой. Не о том думаешь, Шатов. Думай о вчерашнем. Попытайся придумать, что именно с тобой произошло вчера, после того, как… Как тебя убили.

Кроме того, что ты попал в рай. Хотя это пока единственная версия, не имеющая внутренних противоречий, кроме неверия Шатова и сумки, заботливо сложенной для начала загробной жизни.

Чушь. Бред.

Надо просто себя убедить в том, что все вчерашнее ему просто привиделось. Ссадины и царапины? А он вчера перебрал водочки и, отойдя по нужде, свалился в кусты. Чем хреновая версия? И был так нажрамшись, что когда его попытались затащить на ночлег в домик, костырил всех матерно и был оставлен трезветь на лоне природы, с райскими пейзажами вокруг.

Так, всякое упоминание о рае пока лучше опустить, подумал Шатов.

Значит, что… А, сумка! А сумка появилась рядом с Шатовым, потому что он на самом деле забрал ее вчера из гостиницы. Автоматически сложил вещи в сумку, бросил сумку в машину, а потом, когда по пьяному делу все решили в городок не возвращаться, по врожденному жлобству сумку из машины забрал.

Значит, что должен делать журналист Шатов, попав в такую пьяную ситуацию? Правильно, идти разбираться с аборигенами. Вот, хотя бы в один из домиков. Идти и не думать при этом о загробной жизни. Фигня все это.

Шатов еще раз ощупал свое тело под рубахой. Если не считать мелких царапин – все в норме.

Застегнулся. Задернул «молнию» на сумке. Пригладил волосы.

Ладненько. Пошли к народу. Народ не соврет и на путь истинный направит. И правильно поймет, если ему объяснить все по поводу пьянки. У нас народ понятливый. И отзывчивый.

Кстати, а сколько сейчас времени? Шатов механически посмотрел на свое левое запястье. Здравствуйте. Вот наконец-то произошло что-то понятное и родное. Нету часиков. Отсутствуют. Кто-то решил взять на память о Шатове его часы. И правильно. Идет, значит, местный житель на рыбалку. Пораньше. Смотрит – валяется на тропе в непотребном состоянии выдающийся журналист Шатов. И такую всенародную любовь к представителю прессы ощутил в этот момент местный житель, что немедленно взял себе на память часы. Будить не стал – гуманист. Пусть человек выспится после трудов праведных.

Деньги и удостоверение в кармане остались. Родная корочка красного цвета. В период демократизации журналисты, было, принялись делать удостоверения модерновые, пластиковые, но потом оказалось, что красные книжечки продолжают пользоваться в нашем народе и среди чиновничества большим доверием и уважением. И снова удостоверения стали красными.

Вот удостоверения и денег у Шатова не тронули. О чем это свидетельствует? А хрен его знает! Просто не взяли.

Хватит трепаться. Нужно идти к людям. Иначе он снова начнет вспоминать, как разлетелось от выстрела лобовое стекло, как страшно ощерился Никита, нажимая на спусковой крючок пистолета, как…

Все нормально, напомнил себе Шатов. Все – совершенно нормально. Нужно просто подойти к любому дому и постучать. Тут, в провинции, встают рано. И хотя солнце поднялось не очень высоко, шансов застать людей в постели не слишком много.

Думать нужно только об этом. И ни о чем другом. Постучать, поздороваться, спросить. Поблагодарить и уйти. Все проблемы имеют свойство разрешаться самым элементарным способом. Он даже и предположить не может, как на самом деле все вчера происходило. И хрен предугадает до тех пор, пока ему всего не объяснят.

И нечего ломать голову.

А вот дачи, кстати, домики напоминали только издалека. В даче должно быть что? Правильно – сад-огород, обнесенный давно некрашеным штакетником и несколько хозяйственных построек самого затрапезного вида. Там, сараюшка, навесик, беседка. Сортир типа «скворешник».

Так вот, всего этого возле домиков не было.

И домики были добротными постройками из кирпича, приземистые, с черепичными крышами, очень похожие друг на друга. У крайних домов трава заканчивалась сразу возле крыльца.

И тишина.

Есть такая история об осле, вспомнил Шатов. Кто-то очень умный высказал предположение, что осел, поставленный между двумя совершенно одинаковыми копнами сена, не сможет выбрать одну из них и умрет с голоду. Это между двумя копнами. А если выбрать нужно один из десятка домиков-близнецов?

Есть, конечно, практически беспроигрышный вариант. Нужно просто начать кричать что-нибудь привлекающее внимание. Набрать побольше воздуха и заорать, надсаживаясь, призывы ко всем людям доброй воли. Типа – кто-нибудь, отзовитесь! Выйдите на крылечки и побеседуйте с прохожим алкоголиком!

Шатов сплюнул от отвращения к самому себе. Все, в общем, с Евгением понятно. Сдрейфил Евгений. И сам не может понять, чего больше боится – того, что все ему вспомнившееся правда, или того, что нажрался до галлюцинаций.

А может быть, просто почувствовал что-то? Есть у него вредная привычка предчувствовать грядущие неприятности. Появилась с тех пор, как чуть не прирезали его в пустом доме, в десяти метрах от оживленной улицы. Привычка предчувствовать появилась, а привычки прислушиваться к этим предчувствиям он так и не выработал. К сожалению.

Зайти в крайний домик? Банально. Наверняка каждый, кто хотел чего-либо у местных жителей узнать, стучал в дверь крайнего домика. И хозяева в нем уже наверняка агрессивно реагируют на любого прохожего. Разве что не вывесили пред дверью объявления с предупреждением. Вот сам Шатов, например, на двери своего кабинета как-то вывесил плакатик: «Внимание! Представители оптовых фирм отстреливаются без предупреждения. Извините.».

В крайний домик не пойдем.

И в соседний с ним – тоже. У него… Ну не нравится Шатову следующий домик – и все. А вот… Да.

Два дома стояли практически крыльцом к крыльцу, всего метра три высокой густой травы отделяли их друг от друга. Что-то во всем этом было странное, но Шатов запретил себе вдаваться в подробности.

Выяснить и убраться к чертовой матери.

Добраться домой, рассказать всю дурацкую историю Вите… Баран. Историю мы расскажем Хорунжему, это он у нас человек закаленный и местами даже циничный. А Вите в ее положении лучше слушать истории приятные и веселые. А ни один вариант пока нельзя было назвать ни приятным, ни веселым. Муж с белой горячкой, или муж, в которого стреляли, да не убили – истории не для женщин на девятом месяце беременности.

Шатов двинулся к тому домику, что был по правую руку, но, сделав два шага, остановился. Лучше к левому. Почему? С чего это осел сделал такой выбор? С чего – с чего… У левого домика, задняя стена, там где обычно размещаются спальни, повернута к востоку, навстречу солнцу. Следовательно, спавший там человек неминуемо должен быть разбужен восходом, а тот, что спит в правом домике, все еще…

Дурак ты, Шатов, и мысли у тебя дурацкие. Надо же такое придумать! Откуда ты знаешь, как они спят и до скольки. Может, тот, что живет справа, страдает бессонницей и уже часов с пяти утра мечтает поговорить с кем-нибудь заблудившимся. А обитатель левого домика шлялся по бабам до самого утра и только-только сомкнул веки.

Левый домик, настойчиво повторил про себя Шатов. Все настоящие мужики ходят налево.

Ни одна из трех ступенек крыльца даже не скрипнула под ногами Шатова. Конкретно строили ребята, на совесть, отметил он. Крыльцо также было немузыкальным, широкие некрашеные доски были подогнаны плотно и на немаленький вес Шатова не реагировали.

Странно. Не то странно, что не скрипели доски, а то странно, что на крыльце было пусто и чисто. Все деревенские дома, с которыми близко был знаком Шатов, имели крыльцо достаточно захламленное. Баночки, веничек, тряпка – весь хлам, который еще мог понадобиться, но который лень было заносить в дом, в сени, первое по захламленности место в любом сельском доме.

Здесь же все было почти стерильно, но не безжизненно. Пыли, паутины по углам и всякого занесенного ветром мелкого мусора также не было.

Ну и бог с ним, с крыльцом, пресек свою несвоевременную наблюдательность Шатов. Нас интересует дверь и хозяин дома, за ней схоронившийся.

Тук-тук, кто в теремочке живет? Еще раз, тут-тук, кто в теремочке живет?

А в ответ – тишина, напел себе под нос Шатов, воровато огляделся по сторонам и стукнул в дверь ногой. Бац-бац! И снова. И опять. И еще раз. И по этому поводу есть хорошая цитата, на этот раз из «Свадьбы в Малиновке» – «Бац-бац и мимо!».

Ну не стоять же, в самом деле, здесь до бесконечности. Любой эксперимент нужно доводить до конца.

Шатов повернул дверную ручку. Дверь легко подалась. Открыто. Это вам не криминализированный город, здесь, возле самой земли-кормилицы… Ну и так далее. Держит человек дверь открытой – его дело. А наше дело, чтобы он не держал еще и собаку типа волкодава у себя в доме.

Шатов с трудом удержался, чтобы не прыснуть от смеха. Вспомнился старый, еще довоенный фильм «Тимур и его команда». Там девочка, кстати, тоже Женя, вошла в чужой дом, а тамошняя овчарка ее оттуда не выпустила. Потом, помнится, вмешался Тимур, и все было хорошо.

Ну что, девочка Женя, не страшно тебе заходить в чужой темный дом? Ой, дяденька, страшно. Ну, ничего, мы вместе, чего нам бояться. Первое – не перевернуть чего-нибудь в сенях. Во всех фильмах в сенях обязательно роняется что-нибудь оглушительно-жестяное, типа ведра. Оно гремит, перекатывается, вошедший матерится негромко, а потом извиняется перед хозяевами.

В этих сенях ничего не было. Несколько полок под потолком. И тоже пустых. Но тоже нет ни малейших следов пыли и паутины. И запах совершенно жилой. И половицы не скрипят.

Шатов открыл внутреннюю дверь:

– День добрый!

Тишина.

– Есть в доме кто?

Шатов помолчал, потом добавил уже тише:

– Или там нет ни кого?

Большая комната, посреди ее – стол. Добротный, на массивных ножках, не крашенный. Четыре стула. В углу – камин. Диван, а напротив дивана – телевизор. Видеомагнитофон и небольшая этажерка с видеокассетами.

На полу толстый ковер медового цвета с простым орнаментом. На стене – еще один ковер, от угла до угла и от пола до потолка. Шатов уважительно покачал головой. Это да! Это поражает воображение куда сильнее, чем пошлый видак и телевизор в незапертом доме.

Возле оковрованной стены – низкая тахта.

На столе – ваза с цветами. Ваза хрустальная, а цветы – вчерашние. Икебаной Шатов никогда особо не увлекался, но тут букет явно составлялся рукой не изощренной, но щедрой.

Четыре двери.

Шатов аккуратно поставил свою сумку на тахту. Не хватало слоняться по чужому дому с сумкой в руках, как жулику.

За первой дверью справа скрывалась кухня. Добротная кухня, с мебелью темного дерева, полками с посудой, шкафами и чуланом. Чуланом, между прочим, очень прибранным и ухоженным. Но без продовольственных припасов.

Следующая дверь вела в спальню. Широкая кровать со свежей, не мятой постелью, шкафы, занавешенное окно, как убедился Шатов, выходило на север, а вовсе не на восток, так что нечего было умничать по этому поводу.

Двери по левой стене вели в еще одну спальню и в кабинет.

В кабинете Шатов задержался чуть дольше, взглянув на компьютер, и скользнув взглядом по заставленным книгами полкам. Да… Живут же люди.

Подборочка книг, как и их количество, внушала уважение. На первой полке в самом углу Шатов углядел даже одетую в обложки цвета хаки «Библиотеку красного командира» тридцатых годов издания. Такою полную «Библиотеку» Шатов видел только один раз в жизни, когда кто-то из первоклассников приволок ее в макулатуру, а десятиклассник Шатов позорно опоздал к дележу.

– И все же, – вслух произнес Шатов, вернувшись в большую комнату, – где, черт возьми, хозяин, и что, дьявол побери, мне теперь делать?

Открылась входная дверь.

– Здравствуйте, – быстро поздоровался Шатов.

– Доброе утро, – с какой-то даже радостью в голосе приветствовал Шатова вошедший, – очень приятно. Дмитрий Петрович.

– Я… – Шатов пожал протянутую руку, – тут вот зашел, чтобы…

– Очень рад, – все так же радостно произнес Дмитрий Петрович, – необыкновенно. Вы уже осмотрелись?

– Да… То есть… – Шатов неопределенно пожал печами.

Это хорошо, что он уже осмотрелся, или это продемонстрировало его невоспитанность?

– А я, знаете ли, вас в окно заметил, – Дмитрий Петрович указал пальцем куда-то в сторону, – видел, как вы подходили к дому. Знаете – это великолепно! Это просто потрясающе!

– Походка? – неуверенно спросил Шатов, начиная ощущать себя несколько неуютно.

– Походка! – засмеялся Дмитрий Петрович. – Великолепно. Походка! Разрешите – я сяду?

– В смысле… Садитесь.

– Это ничего, что я не использую модную нынче форму «присяду»? Некоторые реагируют на это излишне болезненно.

– Нет, пожалуйста, сидите сколько хотите, – разрешил Шатов.

Дмитрий Петрович отодвинул стул от стола и сел, аккуратно поддернув брюки. Кстати, отглаженные и весьма респектабельные.

Во всем облике Дмитрия Петровича была именно такая вот отглаженность и респектабельность. Коротко подстриженные седые волосы, белоснежная рубашка с твердым воротником и запонками в манжетах, светло-серые брюки и легкие замшевые туфли кофейного цвета.

Шатов потоптался немного, потом вздохнул и сел на тахту возле сумки. Нужно было что-то говорить, объяснить, что вошел случайно, только чтобы выяснить пару вопросов…

– Я… – начал Шатов.

– И как вам показался дом? – спросил Дмитрий Петрович.

– Да. Показался. Симпатичный, – Шатов чувствовал себя последним дураком, подбирая слова нейтральные, ни к чему его не обязывающие.

Мало ли как оно обернется…

– Вещи, я смотрю, вы еще не распаковали? – у3лыбнулся Дмитрий Петрович.

– Да. Нет, не распаковал.

– Но по домику уже прошлись?

– Прошелся, – признался Шатов. – Я вошел, покричал, но никто не отреагировал. Вот я и…

– Как вам библиотека?

– Я не то, чтобы…

– Замечательно. Человек, который ее собирал, был очень… э-э… своеобразным человеком, но в книгах разбирался весьма тонко, – Дмитрий Петрович улыбнулся вежливо, будто тот, кто подбирал библиотеку находился в этой комнате и очень нуждался в комплименте.

Шатов кашлянул.

– Если не секрет, – спросил Дмитрий Петрович, – вы уже и спальню выбрали? Южную или северную?

Понятно, подумал Шатов. Меня спутали с постояльцем. Кто-то должен был приехать сегодня, чтобы вселиться в дом, а тут подвернулся Шатов.

– Я, собственно, не собирался выбирать спальню… Тут, извините, видимо произошло недоразумение… Я, если честно, хотел только поговорить с хозяином, выяснить где тут можно найти телефон. Или, на худой конец, телеграф. Это звучит смешно, но я немного заблудился…

– Вы? Заблудились? – Дмитрий Петрович чуть приподнял брови. – Вы пришли совершенно точно. Я бы сказал – снайперски точно. Потрясающе. Я слышал о вас и раньше, но даже не предполагал…

– Извините, – перебил Шатов, – я не тот, за кого вы меня, наверное, приняли. Я просто – прохожий. Я искал…

– Побойтесь бога, дорогой мой, я ни на секунду не ошибся. Вы именно тот, за кого я вас принимаю. И я рад, что вы поселились возле меня, напротив. Тут, правда, все рядом, но ваш выбор, дом в который вы вошли…

Шатов зажмурился и досчитал в уме до десяти, делая между цифрами громадные паузы.

– Вам нездоровится? – участливо поинтересовался Дмитрий Петрович.

– Нет. Не в этом дело, – Шатов перевел дыхание, – я еще раз повторяю – я не собираюсь здесь селиться. Я вошел в дом случайно. Я мог вообще зайти в любой дом, а мог пройти мимо.

– Случайно! – почти вскричал Дмитрий Петрович. – Случайность – это всего лишь разновидность закономерности. Предопределенности. Вы не могли пройти мимо. И сейчас я понимаю, что вы не могли не поселиться в этом доме. Это даже немного пугает. Не каждый день…

Шатов встал и прошелся по комнате. Один из них явно сумасшедший, а второй присоединится к нему с минуты на минуту. Как еще можно объяснить этому бодрому старикану, что только шел мимо и заглянул для того, чтобы спросить…

Мысль схватить сумку и стремительно покинуть поле боя Шатов отмел сразу. Не хватало еще, чтобы старик вцепился в него и, волочась за ногой, разглагольствовал о предопределенности и неизбежности поселения Шатова в чужой дом.

– Я, наверное, пойду, – сказал Шатов.

– Простите, куда? – поинтересовался Дмитрий Петрович.

– Искать телефон. А вообще – искать какой-нибудь транспорт в райцентр, – Шатов решительно взял сумку, неловко поклонился и шагнул к выходу.

– Ну куда же вы, Евгений Сергеевич? – ласково произнес Дмитрий Петрович.

– Что? – Шатов замер, а потом медленно повернулся к собеседнику.

– Я говорю, куда вы пойдете? Только что с дороги, устали, наверное? – Дмитрий Петрович легко встал со стула, подошел к Шатову и взял сумку у него из рук. – Присаживайтесь.

Сталь не сталь, но что-то металлическое прозвучало в голосе старика, заставив Шатова подчиниться. Как минимум, было интересно выяснить, откуда абориген знает его имя-отчество, и что все это значит.

Или все-таки начинает подтверждаться версия о белой горячке и потере памяти? Шатов вернулся на тахту.



– Когда стало известно, что вы приезжаете… – Дмитрий Петрович поставил сумку на пол, – я просто извелся в ожидании. Не каждый день, знаете ли… э-э… удается встретиться с живой, если хотите, легендой. Но то, что я увидел сегодня утром – я даже надеяться на это не мог.

А вот я сейчас возьму тебя, дедуля, за горло и потрясу как следует, подумал Шатов. И ты перестанешь мне грузить всякую фигню о легенде и легендарных героях, а просто и внятно расскажешь обо всем, что касаемо скромного, но гордого журналиста Шатова. Иначе я войду в легенду как Шатов-убиватель стариков.

Хотя… Можно откровенно рассказать Дмитрию Петровичу о том, что у нас имеется потеря памяти, что мы все на хрен забыли о том, как сюда попали и что вообще собирались здесь делать. А дедушка расскажет, что это и есть то самое арендное предприятие, в которое их везли, а сам он сельский интеллигент, заведующий клубом, или смотритель здешнего музея боевой и трудовой славы, этнограф и культуртрегер. И с Шатовым общается потому, что тутошний директор и владелец повелеть изволили окружить гостя интеллигентной беседой.

– Жизнь у нас здесь размеренная, могла бы показаться даже скучной, но… – Дмитрий Петрович сделал паузу и поднял указательный палец, – умному человеку никогда не бывает скучно.

– Так то – умному, – тяжело вздохнул Шатов.

– Не нужно скромничать, Евгений Сергеевич, вот уж в чем у меня никогда не было сомнения, так это в вашем уме. Хотя, вы извините меня за откровенность, все-таки самым сильным вашим качеством является все-таки интуиция.

Шатов пробормотал что-то неразборчивое. Благодарить за комплимент, или обидеться? Его ум, видите ли, не дотягивает до его интуиции! За такие вещи в приличном обществе, можно и канделябром схлопотать, милостивый государь.

С другой стороны, то, что у старца не было сомнения в уме Шатова, говорит, как минимум, о том, что он следит за деятельностью Шатова уже некоторое время. Блин. Проклятый склероз. Что же теперь делать? Корчить из себя идиота, задавать наводящие вопросы и ждать, когда появится хоть одна знакомая физиономия?

– Вы проголодались? – спросил Дмитрий Петрович

– Я не задумывался об этом, – честно ответил Шатов и прислушался к своим ощущениям.

Похоже, что он бы сейчас не отказался от завтрака легкого, переходящего в плотный. И это наносит очередной удар по теории алкогольного отравления.

– Вижу, что не отказались бы, – утвердительно произнес Дмитрий Петрович.

– Не отказался бы, – Шатов даже изобразил улыбку на лице.

– Вот и славно, – Дмитрий Петрович оперся руками о колени, встал и направился к выходу.

Шатов молча смотрел ему в след. Старик обернулся и сказал:

– Судя по всему, Иринушка появится с минуты на минуту. Так что минут так через пятнадцать-двадцать милости прошу ко мне во дворец. А вы тем временем, можете принять душ.

Дверь за Дмитрием Петровичем бесшумно закрылась.

Какие будут предложения, господин Шатов? А хрен его знает! Очень, очень информативный ответ. Глубокая мысль. Бездна ума. А что вы хотите? И старик, кстати, совершенно не похож на апостола Петра, если вы продолжаете мусолить идею о райской жизни.

Возьму вот сейчас вещи и уйду, куда глаза глядят. И пусть орет Дмитрий Петрович вдогонку, чего хочет. Уйти?

Шатов медленно покачал головой. Уйти он успеет всегда. Час туда, час сюда – ничего не изменят. Конечно, нужно позвонить Вите, чтобы она не волновалась, но и это можно будет сделать через некоторое время.

Мысль на счет душа, кстати, мысль не плохая. С одним только изъяном. Шатов, обходя дом, не заметил признаков санузлов.

Пройдемся еще раз.

Кухня.

Шатов методично обошел все помещение, открывая шкафы, обнаружил внушительные запасы посуды при полном отсутствии продуктов. Зато в одном из шкафов обнаружил умывальник и сушку для посуды.

Вода из крана текла прохладная. И вкусная, совершенно без привкуса хлорки. Как из родника.

Но душевой на кухне не было.

В спальне, на первый взгляд, тоже, но наученный опытом с умывальником, Шатов принялся искать в шкафах и обнаружил, что одна дверца отношения к шкафу не имеет, а ведет в небольшое помещение с еще двумя дверями: в туалет и ванную.

М-да, протянул Шатов, рассматривая сверкающую кафелем ванную, не то, чтобы в ванной можно было устраивать заплывы, но купаться в ней без толкотни могли человек пять одновременно.

Возле ванны размещался электронагреватель.

Хорошо они тут живут, пейзане! А снаружи сразу и не скажешь.

Шатов потратил несколько минут на то, чтобы разобраться с нагревателем, потом разделся и залез в ванную, под душ.

Нормально. Все – нормально. Главное – не думать. Пусть течением несет пока… Пока что? Просто ни о чем не думать. Все прояснится. Все всегда проясняется, рано или поздно.

Шатов закрыл воду и тщательно вытерся махровым полотенцем, висевшим на стене, возле зеркала.

Кстати, о зеркале. Шатов еще раз внимательно осмотрел свое отражение. Ссадины и царапины, не более того. Но ведь откуда-то они взялись?

Так, ладно. Прекратили размышления. Бегом одеваться и… Черт. Еще раз – черт. Сто тысяч раз подряд – черт. Можно, конечно продолжать врать самому себе, что ничего не произошло, что все нормально, что ничего страшного не произошло. Можно, но это совершенно бессмысленно. Шатов прекрасно помнит, как все происходило. В этом весь ужас.

Классический вариант – человек теряет память. Он ничего не помнит и начинает искать свою память, наталкиваясь на всякие кошмары. Но Шатов помнит то, что случилось на дороге. Помнит, как бежал через лес. И что бы там с ним не происходило потом, после выстрела, ни в коей мере не может отменить того, что было до него.

Выстрелы, автоматные очереди, взрыв, Никита, стреляющий из пистолета… Стоп, откуда у Никиты пистолет? Не из газового же принялся отстреливаться фотограф? Носил с собой на всякий случай?

Странно. Стрельба на дороге, нападение на машины – это как раз можно объяснить. Сбежавшие уголовники, нападение ради денег, одежды и транспорта… А вот откуда у обычного фотокорреспондента с собой боевое оружие, и почему он, вместо того, чтобы отстреливаясь уйти в лес, остается прикрывать Шатова? Ведь он же действительно остался прикрывать. И стрелять он начал почти сразу же, без раздумий и колебаний, как будто был готов к этому.

Шатов оделся и присел на край тахты.

Что все это могло значить? Последующее пробуждение – ерунда. Нужно вначале понять, что и зачем происходило там, на лесной дороге. И если это удастся понять, то остальное придет само собой.

Или не придет.

Какого хрена, в конце концов, возмутился Шатов. Чего это он играет в эту идиотскую игру с недомолвками? Чего это его повело в сторону? Прямой вопрос подразумевает прямой ответ! Так или нет? Так.

И Дмитрий Петрович, кстати, разговор провел не слишком чисто, вдруг сообразил Шатов. Именно провел. Это был не естественный обмен репликами. Старик строил свою часть диалога так, чтобы как можно дольше держать Шатова в неведении. Словно ему очень нравилось делать вид, будто он принял Шатова за другого. Он ждал, что Шатов сам возьмет на себя инициативу и сам расскажет о своих проблемах. И только тогда, когда Шатов собрался уходить, старик назвал его по имени-отчеству.

Таки да. И что из этого следует? А из этого следует, что затевается нечто странное. Непонятное, а, значит, потенциально неприятное. Опасное. И лучше при этом держать ухо востро.

Но выбирать схему поведения нужно быстро. Или прикинуться, что ничего не произошло, или сразу взять быка за рога. Безопаснее первое, но второе значительно эффективнее. Если Дмитрий Петрович попытается увильнуть от прямого ответа, то всегда можно будет повернуться и уйти с чистой совестью.

Поговорим с дедушкой откровенно и по душам.

По-го-во-рим с де-душ-кой, продекламировал Шатов, выходя на крыльцо и потягиваясь. Вот я сейчас как поговорю с дедушкой, от всей души поболтаю, а если он и дальше попытается темнить… Он увидит, насколько Шатов страшен во гневе. И содрогнется. И все расскажет. И на руках отнесет Шатова к ближайшему телефону. Хотя, на руках – вряд ли. При всей бодрости – дед достаточно субтилен и ста килограммов Шатова нести на себе не сможет. А жаль. Это смотрелось бы очень и очень поучительно.

И бог с ним, обойдемся и просто точным указанием направления.

Дом Дмитрия Петровича был точной копией дома напротив. Такая же неестественная чистота крыльца и сеней, такие же не скрипучие полы… А вот обстановка отличалась разительно.

Мягкая. Вся комната была мягкой, с закругленными линиями трех диванов и множества кресел. На полу лежал до невозможности пушистый ярко-красный ковер, окна были наглухо занавешены тяжелыми, похожими на бархат шторами, и освещалась комната хрустальной люстрой на пять ламп и несколькими, хрустальными же бра на стенах.

Шатов замер на пороге, не решаясь ступить на ковер. Мелькнула, было, мысль разуться, но это было бы уже явным перебором. Что может быть нелепее человека, пришедшего для сурового разговора и суетливо снимающего туфли перед ковром. Здесь вам не Япония, господа.

– С легким паром вас, Евгений Сергеевич, – тоном гостеприимного хозяина приветствовал Шатова Дмитрий Петрович, – смело идите прямо по ковру, ибо, только попирая роскошь ногами, мы ощущаем всю полноту жизни.

Шатов с подозрением посмотрел на ковер, шагнул, внутренне приготовившись к тому, что провалится в него по колено.

– Вот сюда, пожалуйста, – Дмитрий Петрович указал через стол на стул напротив себя. – Иринушка как раз заканчивает.

– Я хотел все-таки… – присаживаясь к столу, начал Шатов, но Дмитрий Петрович прервал его решительным жестом.

– Потом. После завтрака. Не нужно портить себе одно из немногих удовольствий этой жизни. О делах можно поговорить потом, после завтрака.

– После завтрака вы скажете, что не нужно мешать процессу пищеварения. А потом – обеду. А потом…

– Замечательно, – засмеялся Дмитрий Петрович, – приблизительно так я все и представлял себе – решительность, целеустремленность на фоне интуитивного понимания ситуации и внутренней неуверенности. Великолепно.

Вот о внутренней нерешительности он зря. Чего это он решил, что можно препарировать психику Шатова прямо у него на глазах? Никто этого не разрешал дедушке, и он рискует нарваться на невежливое, как минимум, поведение. Вот сейчас…

Стоп. Спокойно. Реакции не будет. Знаем мы этих мелкотравчатых психологов, полагающих, что видят собеседника насквозь. И на мелкие ваши уловочки с провокациями мы также не поддадимся. Не дождетесь.

Шатов улыбнулся. Вежливо, как он надеялся, предельно вежливо и доброжелательно:

– Мне искренне жаль, если я нарушу ваше пищеварение, но, тем не менее, я хотел бы выяснить для себя некоторые моменты.

– Моменты. Моменты! Вся наша жизнь состоит из моментов. Приятных и не очень. Радостных и не слишком. Моменты…

– Да, моменты. Вышло так, что совершенно не помню того, как попал сюда, – Шатов кашлянул, проклиная себя за всплывшую откуда-то неловкость, – и даже не предполагаю, где сейчас нахожусь.

Дмитрий Петрович поцокал языком, но не сочувственно, а, как показалось Шатову, несколько констатирующе. Мол, вас понял, но…

Вообще, впорхнула Шатову в голову злая мысль, порядочные люди после такого заявления собеседника либо сразу же сообщают всю необходимую информацию, либо вызывают скорую помощь. А этот…

– Не могли бы вы мне подсказать, как именно я…

– Попали сюда? Вы пришли по тропинке, – Дмитрий Петрович улыбнулся.

– Я проснулся сегодня утром и обнаружил, что лежу на тропинке, – Шатов сказал это медленно, чтобы не сорваться.

– И что вас не устраивает в этом? – поинтересовался Дмитрий Петрович.

– Я не ложился там спать.

– А где же вы ложились?

– Это не важно, – Шатов задержал дыхание на секунду, потом осторожно выдохнул.

Осторожно, чтобы вместе с воздухом не вылетело какое-нибудь ругательство.

– А что же важно? – осведомился Дмитрий Петрович.

– Важно то, как я туда попал.

– Вы полагаете? – чуть приподнял брови Дмитрий Петрович.

Шатов помолчал, сосредоточив все внимание и силу воли на своих руках. Они сжались в кулаки и никак не хотели разжиматься. Спокойно. Еще не пришло время убивать. Еще только утро. И не враг перед нами, Евгений Шатов, а только болтливый старикан. Неприятный старикан, но ничего с этим не поделаешь. И, кстати, не похож он на местного директора музея. Каким бы крутым не было арендное предприятие, но жить в подобной роскоши сельскому интеллигенту будет позволено только в качестве дрессированной обезьянки.

– Видите ли, Евгений Сергеевич, очень часто то, что нам кажется важным, на самом деле таковым не является, извините за банальность, – Дмитрий Петрович всплеснул руками, словно изреченная им самим банальность его самого застала врасплох и удивила. – Вот, например, человек тонет. Всех, кто хочет его спасти, меньше всего будет интересовать то, как бедняга оказался на середине реки. Всех будет интересовать то, как его оттуда вытащить.

– Вы меня простите, Дмитрий Петрович, но у меня складывается такое впечатление, что вы… – Шатов лихорадочно поискал в голове нужное слово, – …вы рассматриваете мои вопросы, да и меня самого, как некое развлечение.

– Представьте себе – да. В нашей глуши новый человек, а тем более, такой как вы – большая редкость. И, не обижайтесь, развлечение.

– Но не шут, – резко сказал Шатов и встал.

– Да куда де вы все время вскакиваете? – засмеялся Дмитрий Петрович. – Если вы потратите на меня и на завтрак несколько минут, мироздание не рухнет. А вы, глядишь, получите нужную информацию.

– Меня в настоящий момент интересует то, как я оказался здесь.

– А если я не знаю? Для меня вы вдруг появились на вершине холма, постояли некоторое время, рассматривая окрестности, потом присели возле сумки, что-то там перебирали внутри. А потом прошли к дому. Причем – безошибочно и без колебаний, – Дмитрий Петрович покачал восхищенно головой.

Дался ему этот дом. Шатов потер руки. Вернулся к стулу. Сел. Снова встал.

– Вы меня откуда-то знаете, Дмитрий Петрович.

– Да. До сегодняшнего утра – заочно, но подробно.

– Откуда? И отчего вы были уверенны в том, что я сегодня утром сюда приду?

– Ну, наверное, потому, что мне об этом сказали, – пожал плечами Дмитрий Петрович.

– Кто?

– Это так важно? А если бы мне этого не сказали? Если бы это мне приснилось? Или если бы оказалось, что вы вообще только плод моего воображения?

– Не понял.

– Это так, к слову, – засмеялся Дмитрий Петрович.

Шатову стало зябко. Как обычно, когда ситуация принимает странный оборот.

Он чокнутый, этот Дмитрий Петрович. Совершенно определенно – шизанутый. С каким странным выражением лица он преподнес эту фразу о плоде воображения… С каким-то болезненным предвкушением. Или…

– Но мы не об этом говорим, – Дмитрий Петрович пробарабанил пальцами по столу. – Воображение – это то, что обычные люди обычно недооценивают. Воображаемый мир для них, это нечто бесплотное и нереальное… Чушь!

Это свое «чушь» Дмитрий Петрович выкрикнул, энергично взмахнув рукой.

– Они полагают, что знают реальность… Им кажется, что только у них в руках универсальный ключ от вселенной. Идиоты!

Да, подумал Шатов, а не пора ли нам пора. В смысле – на фиг отсюда, на волю, в пампасы. Так, кажется, кричал один из пациентов сумасшедшего дома у Ильфа с Петровым?

– Вот даже вы, Евгений Сергеевич, стали задавать вопросы слабые и второстепенные. Даже вы, хотя вам сам бог велел стремиться к сути, интуитивно нащупывая все хитросплетения ситуации.

– Тогда, может, вы мне поможете сформулировать правильные вопросы? – Шатов снова вернулся к столу. – Укажете мне на хитросплетения?

Дмитрий Петрович хихикнул и погрозил пальцем Шатову:

– А вы хитрец, Шатов. Вы большой хитрец!

– Но все-таки, Дмитрий Петрович.

– Все-таки… – повторил за Шатовым хозяин дома. – Вам предложить вопросы, ответы на которые я знаю, или просто самые важные?

– Все подряд.

– Все подряд… Что ж, верно. Правильно сформулированный вопрос – это уже на девяносто процентов ответ. Извольте.

Теперь Дмитрий Петрович напоминал фокусника на пенсии, после длительного перерыва получившего некоторое подобие зрительской аудитории. Тонкими длинными пальцами Дмитрий Петрович, закрыв глаза, помассировал виски. Улыбка коснулась уголков его тонких бледных губ.

– Зачем я здесь? Надолго ли? И как мне отсюда уйти? – Дмитрий Петрович открыл глаза и остро взглянул в лицо Шатову. – Это, как мне кажется, то, что для вас сейчас самое важное.

– А я могу теперь задать эти вопросы вам? – Шатов спросил и затаил дыхание.

– Конечно. Иначе зачем бы я вам их предлагал?

– Итак, – Шатов сглотнул, – зачем я здесь?

– Не знаю, – губы Дмитрия Петровича снова дрогнули, словно пряча улыбку.

Шатов напомнил себе о необходимости соблюдать спокойствие. Не исключено, что и на два других собственных вопроса старик приготовил такие же ответы. Его это развлекает. Но все равно, попробовать стоит.

– Как мне отсюда выбраться?

– Это вам предстоит решить самому, Евгений Сергеевич.

Шатов скрипнул зубами.

– Не злитесь, Евгений Сергеевич, это не издевка и не розыгрыш. Отсюда… – жест охватывающий горизонт, – … нет определенного выхода. Нет ворот с надписью «Выход», как нет и надписи «Выхода нет». Тот, кто хочет уйти самостоятельно, должен искать выход сам. Не исключено, что ему помогут. Не исключено также, что ему помешают. Не исключено также, что его просто отпустят, когда наступит срок.

– И надолго я здесь, по-вашему?

– Честно? – лицо Дмитрия Петровича стало серьезным.

– Конечно, честно! – помимо воли Шатов напрягся.

Конечно, можно было просто послать на фиг и не принимать близко к сердцу то, что может сболтнуть явно ненормальный абориген. Но сердце дрогнуло.

– Если честно, то наверняка я не знаю, но… – Дмитрий Петрович приподнял ладонь, останавливая нетерпеливый жест Шатова. – Но как мне кажется…

Пауза.

Шатов затаил дыхание.

– Мне кажется, что навсегда.

Глава 2

Странно, но никто не умер, ни Шатов от разрыва сердца, ни Дмитрий Петрович от удара стулом по голове. Шатов сдержался. И даже усмехнулся, не сразу, после паузы и довольно криво, но, тем не менее, усмехнулся, смог раздвинуть губы в нужном направлении.

Скотина пожилая. Шутки, значит, шутим. Навсегда, говорим, блин горелый! Да я… Спокойно. Нечего с ним устраивать гляделки с перебранками. Говорит? И пусть говорит. Не нужно обострять. Хрен его знает, у них, у шизофреников, может быть так принято. Или даже не у шизофреников, а просто у местных жителей так повелось с древних времен? Приезжали, значит, в эти места разные кочевники дикие, а им местные жители и говорили, что приехать, мол, сюда не фокус, ты выберись отсюда, басурман проклятый. И басурман, соответственно, бросал все к чертовой бабушке и быстро-быстро уезжал в свои басурманские степи. А местные жители…

Дмитрий Петрович молча рассматривал Шатова, как скульптуру. Или… Шатову стало не по себе – его рассматривали, как экспонат из коллекции, как экзотическую козявку на булавочке. Сквозь лупу. Вон, даже прищурился специалист, чтобы, не дай бог, не пропустить малейшего шевеления усиком козявочки, или лапки.

Еще раз – спокойно. Если ситуация складывается так, что очень хочется стукнуть кулаком по столу и вцепиться в рожу собеседнику – улыбайся, превращайся в масло и мед. Сколько угодно держи фигу в кармане, но внешне…

– Я ответил на все интересующие вас вопросы? – осведомился Дмитрий Петрович.

– Не совсем, – улыбнулся в ответ Шатов, – я так и не узнал, что и когда мы будем есть на завтрак. И будем ли есть вообще.

– Замечательно! – чуть помедлив, театрально вскричал Дмитрий Петрович. – Блестяще! Вот именно это и делает вас таким интересным собеседником и опасным противником. Раз – и вы уже успокоились, перевели разговор на другую тему, а интуиция…

– Что – интуиция? – спросил Шатов.

– А интуиция копошится, перебирает возможные варианты, принюхивается и прислушивается, ощупывает… Блестяще!

– Вам виднее, – пробормотал Шатов и обернулся в сторону кухни.

И дверь открылась.

– Знакомьтесь, Иринушка, – торжественно произнес Дмитрий Петрович, – это тот самый Шатов. Собственной персоной. Евгений Сергеевич.

– Можно просто – Женя, – автоматически представился Шатов.

– Ира, – сказала девушка, вошедшая в комнату с подносом, уставленным тарелками.

– Вам помочь? – Шатов попытался встать, но девушка засмеялась.

– Зачем? Что тут помогать? Минута дела.

– Иринушка у нас мастерица, – с ноткой гордости произнес Дмитрий Петрович, – рукодельница и затейница.

Затейница и рукодельница, улыбаясь, расставила посуду, пару раз искоса стрельнув глазами в сторону Шатова.

Девушка как девушка. Высокая, крепкая. Очень правильные, не деревенские черты лица, короткая, почти мальчишеская стрижка, длинная стройная шея. Ни грамма косметики на лице, губы яркие от природы, брови четко очерченные. И ко всему этому – ярко-голубые глаза.

Шатов кашлянул, отводя взгляд. Женатый, между прочим, мужик. Какие все-таки мужики кобели, честно подумал Шатов, первый и, наверняка, последний раз видит семнадцатилетнюю девчонку и туда же, давай глазами елозить и взглядом щупать. Клетчатая рубашка, слава богу, застегнута до воротника и достаточно широка, чтобы скрыть от неосторожного взгляда грудь. А вот джинсы…

Классический стиль, в обтяжку. А там есть, что обтягивать. Кушать вам нужно, Шатов, а не пялиться на попки в джинсах. Тем более что есть, что приятно покушать.

Помидочики-огурчики, несколько ломтей ветчины. Не той желатиновой фигни, которую уже довольно давно продают в магазинах, а настоящей, с легким перламутровым отливом, с тонкими прожилками жирка и неземным запахом. И грибочки, маринованные, с зеленым лучком, и хлебушек свеженький, ласкающий взгляд, и… Хорошо живут крестьяне.

Иринушка, пока Шатов рассматривал гастрономические изыски, сходила на кухню и вернулась с миской вареной картошки, от которой шел душистый пар.

– Приятного аппетита, – сказала Ирина.

– А вы? – спросил Шатов.

– А Иринушка с нами не кушает, – засмеялся тихо Дмитрий Петрович, – Иринушка просто посидит в уголке, наблюдая, как мы поедаем ее стряпню, а потом наведет здесь порядок и уйдет до самого обеда.

Ирина молча улыбнулась Шатову и села в одно из многочисленных кресел.

– Вы кушайте, Евгений Сергеевич, – напомнил Дмитрий Петрович, – все, так сказать, натуральное, местного производства.

– Ага, – кивнул Шатов, – немного непривычно – лопать, когда дама…

– А Иринушка не дама. Она колдунья, волшебница. Лесная нимфа, – Дмитрий Петрович положил себе в тарелку пару картофелин и полил их сметаной из соусника. – А если точно – Цирцея. Тот, кто вкусит ее пищи, уже не сможет уйти отсюда.

– Ага, – еще раз кивнул Шатов, приступая к еде.

Какой умный и начитанный дедок попался. Молодец. Цирцею вот вспомнил. Тот, кто вкушал от ее угощений, действительно оставался на ее острове. Только уже в виде свиньи.

Шатов даже не предполагал, что успел так проголодаться. Поначалу ему показалось, что еды многовато, но через несколько минут он уже с опаской поглядывал на Дмитрия Петровича – не слишком ли тот много ест. Так и вправду можно стать свиньей, жрущей беспрерывно и азартно. А потом придет хозяин с ножичком и…

– Чайку? – осведомился Дмитрий Петрович.

– Спасибо, но я, если можно, молочка, – имитировать благодушное настроение Шатову было просто и даже приятно.

Напряжение понемногу оставило его, и мысли начинали приобретать настроение скорее созерцательное, чем подозрительное. Как говорил кто-то из знакомых, кровь после еды отливает от головы к желудку. И начинает хотеться спать.

Шатов аккуратно допил молоко из стакана, поставил стакан на стол и потянулся:

– Спасибо большое!

– Не за что, – ответила Ирина, молча следившая за процессом принятия пищи.

– Вам помочь помыть посуду?

– Не нужно, спасибо. Я сама.

– Тогда я, – Шатов посмотрел на Дмитрия Петровича, – с вашего разрешения, прогуляюсь тут вокруг.

Шатов был готов к тому, что Дмитрий Петрович начнет протестовать, устроит, чего доброго, истерику, но тот только благодушно махнул рукой:

– И вправду, чего вам в помещении сидеть. Только не забудьте – часикам так к двум – милости прошу на обед. Что у нас сегодня на обед, Иринушка?

– Окрошка, Дмитрий Петрович, как вы заказывали.

– Вот, Евгений Сергеевич, окрошка! Иринушка изумительно готовит окрошку. А на второе?

– Пусть это будет сюрпризом, – Ирина быстро собрала грязную посуду со стола на поднос, – или вы, Евгений Сергеевич, хотите что-нибудь заказать?

– Кто? Я? – Шатов остановился возле самой двери, оглянулся и помотал головой. – Нет, спасибо. Все что угодно на свой выбор. Я наверняка с ним соглашусь.

– Это разумно, Евгений Сергеевич, – похлопал в ладоши Дмитрий Петрович, – интуиция вас снова не подвела.

Зато тебя подвела, и очень сильно, зло подумал Шатов, с трудом удержавшись, чтобы не хлопнуть дверью. Если кто и собирается здесь обедать, то точно не Шатов. Сейчас нужно взять ноги в руки и быстренько рвануть, куда глаза глядят. В пампасы, в леса. Можно даже в болота. Лишь бы не видеть интеллигентного Дмитрия Петровича и не выслушивать его намеки.

Шатов влетел в свой дом, остановился в задумчивости. Если он сейчас выйдет из дому с сумкой, то бдительный Дмитрий Петрович сразу же сообразит, что гость собрался уходить в отрыв и… А что, собственно, он сделает? Поднимет крик?

С чего это Шатов решил, что Дмитрий Петрович выступает в роли его тюремщика? Если у вас, Евгений Шатов, в голове вавка, пейте зеленку и закусывайте ватой. Так, во всяком случае, советовали его друзья в первом классе. Значит, можно просто спокойно взять сумку и выйти, как ни в чем не бывало? Можно? Можно. Но отчего-то совсем не хочется. Лучше подстраховаться.

Шатов взял сумку, подошел к окну на дальней стене, аккуратно открыл шпингалеты на двойной раме, примерился и швырнул свою сумку. Та пролетела с десяток метров, упала, несколько раз перекувыркнулась на небольшом склоне и остановилась.

Теперь, не торопясь, вальяжной походкой выйдем на крыльцо, оглядимся. А вот и Дмитрий Петрович, собственной персоной, тоже вышли подышать свежим воздухом. Ненароком.

– Не забудьте – обед будет ровно в два часа, – напомнил Дмитрий Петрович.

– А у меня часов нет, – ответил Шатов автоматически. – Пропали.

– Серьезно? – удивился Дмитрий Петрович.

– Куда уж серьезнее. Проснулся, а часов нет.

– Возьмите мои, – предложил Дмитрий Петрович.

Блин, мысленно поморщился Шатов. Такая вот дилемма. Не взять часы, которые Дмитрий Петрович торопливо снимает со своей руки, вызвать подозрение. Взять – стать жуликом. Мелким воришкой. Хотя, они у него часы отвернули и не побрезговали… Кто они? А не важно. Это пусть Дмитрий Петрович разбирается, раз уж решил играть в самого таинственного из обитателей леса.

– Ловите, – Дмитрий Петрович бросил часы, Шатов поймал.

Так себе часики, электронная штамповка родом с Дальнего Востока. Красная цена – три копейки в базарный день. Что, в общем-то, радует. Не придется корить себя за похищении ценной вещи.

– Ну, так я пошел, – сказал Шатов.

– В два часа ровно, не опаздывайте, – в который раз напомнил Дмитрий Петрович.

– Непременно, – Шатов даже прижал руку к сердцу, – ровно в четырнадцать ноль-ноль.

– А то Иринушка будет ждать.

И, видимо, вспомнив о девушке, Дмитрий Петрович вернулся в дом.

И славно.

Шатов глубоко вдохнул. Хорошо. Как бы хреново ни было – все равно хорошо. И воздух! Так и пьянит, проклятый.

Первое, что нужно сделать – сходить за дом и подобрать сумку. Потом… Потом – увидим. Кстати, можно посмотреть в какую сторону пойдет Иринушка. Не двинется же она в дебри, явно пойдет к обитаемому месту. А если и там ничего не удастся узнать – Шатов начинал готовиться к худшему – можно будет идти дальше. Наобум. До первого нормального человека.

Подняв сумку, Шатов прошел метров сто по прямой, стараясь держаться за домом. Остановился и посмотрел на часы. Девять часов тридцать восемь минут. Хорошо.

Опустил руку, но потом спохватился и еще раз поднес часы к глазам. Что-то в них не так. Нажал кнопку. Еще раз. Ага, говорят, что счастливые часов не наблюдают. Дмитрий Петрович не наблюдал дней недели, чисел месяца и годов. Такие электронные часики попадались Шатову первый раз.

Ладненько, это не так важно. Важно – не проглядеть Иринушку.

Симпатичная, кстати, девушка. Что-то в ней есть такое, электризующее. И как она смотрела на Шатова! Как смотрела! А как она смотрела? Шатов задумался. Смотрела постоянно, но не с восхищением или затаенным желанием… Шатов хмыкнул. Не с желанием, как бы высоко ни оценивал себя Шатов. Она словно всматривалась в него, желая рассмотреть в его чертах или его поведении что-то такое, о чем давно слышала. Что-то очень важное.

Интересно, что имел ввиду Дмитрий Петрович, когда представлял Шатова Ирине как «того самого»? Явно то, что Иринушка уже давно слышала о нем, Шатове, и теперь вот должна в полном объеме оценить важность момента первой встречи. Вот так живешь-живешь, пишешь статьи, бегаешь от убийц, потом ловишь убийц, потом этих убийц убиваешь, снова пишешь статьи, а где-то, оказывается, уже формируются твои фан-клубы, целые деревни знают тебя в лицо и, на всякий случай, держат наготове дом к твоему приходу.

А шеф, между прочим, гоняет тебя, Шатов, как… Как пацана и не ценит вовсе. А ты, Шатов, столкнувшись с почитателями, отчего-то убегаешь. Не нравится? Подвох чувствуешь? Правильно, это твоя интуиция… Шатов сплюнул.

Где там Иринушка? Уж не оказывает ли рукодельница Дмитрию Петровичу и другие услуги, кроме кулинарных? Сколько ей – семнадцать? Шестнадцать? А ему? Около шестидесяти?

Пошляк ты, Шатов. Девчонка посуду моет после тебя, а ты разные гадости о ней думаешь. Нехорошо.

Шатов сорвал травинку, пожевал ее и выплюнул. Где же она там?

Или махнуть на все рукой и пойти гулять самостоятельно? Шатов огляделся.

Сосновая роща, в которой расположены дома, небольшая и редкая. Может быть дальше, на север, она становиться гуще и превращается в лес, но с этой стороны видны только луг и река. За рекой снова луга и темная полоса леса почти возле самого горизонта. Обычно вдоль реки имеются тропинки. А тропинки, как правило, ведут к людям. Плюнуть на Ирину и пойти к реке… Потом…

Суп с котом, оборвал свои рассуждения Шатов, увидев, что из-за дома появилась Ирина. И куда она направит свои легкие шаги?

Ирина, небрежно помахивая большой сумкой, спускалась с холма по той самой тропинке, на которой проснулся Шатов. Здравствуй, дерево, сказал Шатов, ты решил искать тропинку возле реки, хотя она начиналась от самого дома. Теперь вот решай, самостоятельно исследовать тропу или в компании с симпатичной девушкой?

С симпатичной девушкой, сразу же подсказала внутренний голос. А хрен тебе. Именно потому, что девушка симпатичная и потому, что так откровенно рассматривала Шатова в комнате, идти лучше без нее. Подождем минут пятнадцать, а потом двинемся потихоньку следом. Очень не хочется снова вести странные разговоры и чувствовать себя полным идиотом. Во всяком случае, полным идиотом при свидетелях.

Шатов глянул на часы. Время пошло. Вы Ирина, идите, а мы пока подождем. Да, подождем пятнадцать минут. Попытаемся поразмышлять на досуге. У нас это в последнее время получается все хуже и хуже. Мы даже умудрились дорассуждаться до райской жизни.

Что мы имеем? Шатов почесал шрам. Мы имеем то, что после перестрелки на дороге в памяти появился небольшой провал. Отложили первый вопрос – что за перестрелка и кто стрелял в Шатова в лесу? И, кстати, почему это выстрел, вырубивший Шатова, не оставил на теле повреждений?

Вопрос второй – как и зачем Шатов оказался на тропинке, причем с багажом? Что бы там не говорил Дмитрий Петрович, но это все равно очень интересно. Как и зачем.

Третий вопрос – откуда Дмитрий Петрович знает Шатова, отчего плетет о том, что ждал уважаемого Евгения Сергеевича давно? И ведь, похоже, действительно ждал.

А потом еще четвертый вопрос, пятый, шестой… «Навсегда», – сказал Дмитрий Петрович. Ладно, это мы еще посмотрим. Поглядим. Навсегда…

Шатов посмотрел в сторону тропинки – Ирина уже исчезла из виду. Значит, нам пора, сказал Шатов и быстрым шагом двинулся к опушке. Будем играть в следопытов. Потому, что ни во что другое играть не получается. Рассуждать – не время. Как тот студент в анекдоте – чего тут думать, трясти нужно! Необходимо просто выйти за пределы возможного розыгрыша.

Старое журналистское правило – если тебя начинают дурачить, вешать лапшу на уши и дезинформировать, то необходимо увеличить круг своего общения по интересующей теме. Чем больше этот круг будет – тем лучше. Директор завода рассказывает сказки? Поговори с главбухом. Тот также врет? С кассиром. Рабочим, охранником, водителем, продавцом магазина напротив проходной… Всех просто невозможно проинструктировать. И кто-нибудь допустит оплошность. Или оплошность уже допущена, и нужно только найти свидетеля этой оплошности. И при этом вовсе не нужно давить или угрожать, достаточно правильно поставить вопрос, дать возможность человеку продемонстрировать собственную значимость или защитить свое доброе имя. Или еще чего… К каждому человеку имеется ключик, нужно только его подобрать. И возле каждой загадки где-то рядом валяется отгадка. Смотреть только следует правильно.

Вот как сейчас умный журналист Шатов смотрит перед собой и пытается высмотреть девушку с экзотическим именем Ирина. Тропинка – есть. Луг, с разбросанными по нему редкими островками кустарника – имеет место. Дальше, где-то в полукилометре, даже крыши домов виднеются. А вот Ирины – нету. То есть совершенно. А ведь должна она идти по тропинке.

Что скажете по этому поводу, следопыт?

Хрен его знает, товарищ майор…

– А я смотрю – вы куда-то пропали.

Шатов поздравил себя с тем, что не подпрыгнул на месте, услышав над самым ухом девичий голос. Поздравил и только потом медленно обернулся.

Ирина, мило улыбаясь, стояла у Шатова за спиной.

– Я двинулся к речке… – промямлил Шатов, – а потом…

– Увидели меня и решили составить компанию, – закончила за Шатова Ирина.

– Что-то в этом роде… – подтвердил Шатов.

– Тогда можно идти, – Ирина взмахнула рукой, отгоняя надсадно гудящего шмеля.

Шатов проводил взглядом насекомое, откашлялся и как мог беззаботнее спросил:

– А деревня, кстати, как называется?

– А это не деревня, – ответила Ирина.

– Село?

– Село.

– И как оно называется?

– Главное.

– Что главное? – не понял Шатов.

– Село так называется – Главное, – пояснила Ирина.

– Значит, есть еще и Второстепенное?

– Нет. Второстепенного – нет. Есть Второе, Третье… Еще деревни есть. И поселки.

– Веселые у вас тут названия, – вынужден был признать Шатов.

– Названия как названия, – пожала плечами Ирина.

– Нет, ну почему? Обычно бывают села Петровские, Ивановки, Красивые, Отрадные…

– И они поэтому лучше, чем Первое и Второе? – спросила Ирина. – Только из-за этого?

– Наверное, нет, – был вынужден признать Шатов.

– Вот и я так думаю, – Ирина посмотрела Шатову в лицо, – а это у вас от ножа?

– Что? – переспросил Шатов.

У него обычно не спрашивали о происхождении шрама на лице, просто старались не смотреть на него. Это тоже раздражало, но все-таки это не требовало каких-либо действий от Шатова. На прямой же вопрос нужно было отвечать прямо.

– Шрам на лице – от ножа? – повторила свой вопрос Ирина.

– Нет, что вы, – лучше все это перевести в шутку, – это я брился, рука дрогнула.

– От ножа. И, судя по всему, прошло меньше года с того момента, как шрам появился у вас на лице.

– Ира, вам разве не говорили никогда, что задавать вопросы о внешности собеседника не очень этично?

– Говорили. Но шрам у вас просто замечательный…

– Да, его все замечают, – мрачно изрек Шатов.

– Да нет, просто он говорит о вас как об очень везучем человеке.

– Что вы говорите! – желчным тоном произнес Шатов, останавливаясь.

– Правда, – кивнула Ирина, – шрам начинается почти от самого глаза и заканчивается, я смотрю, возле артерии.

– А если он начинается возле артерии и заканчивается возле глаза?

– Нет, начинается он возле глаза, иначе шрам выглядел бы по-другому, – серьезно сказала Ирина.

– Посмотрели? – осведомился Шатов.

– Да.

– Трогать не собираетесь?

– Нет, спасибо.

– Тогда у меня есть предложение двигаться дальше.

Метров сто они прошли молча.

Все-таки, молодежь у нас невоспитанная, констатировал Шатов. Вот так, ни с того ни с сего начать рассматривать и обсуждать шрам на лице у незнакомого человека! Хамка. Правда, хамка достаточно образованная для того, чтобы определить возраст шрама и то, как он наносился.

И хирург действительно тогда, в октябре, сказал, что Шатову здорово повезло. Сантиметр туда, или сантиметр сюда и… Дракону тогда повезло значительно меньше. С другой стороны, это помогло Шатову принять решение – тащить раненого серийного убийцу на себе из водостока или пристрелить его на месте. Удар ножом – и Шатов нажимал на спусковой крючок пистолета до тех пор, пока не закончились патроны.

– Вы меня извините, – тихим голосом попросила Ирина, трогая Шатова за локоть.

– Да ладно, – махнул рукой Шатов, – не вы первая, не вы последняя. Шрамы вообще украшают мужчина, так что с этой точки зрения я почти красавец. Вы еще подпали под мое очарование?

– Честно? – неожиданно серьезно спросила Ирина.

– Честно, – несколько опешив, сказал Шатов.

– Подпала и давно.

Шатов кашлянул.

Давно. Она давно подрала под его обаяние. Бог с ним, с обаянием. Почему давно?

– Ира… – Шатов потер подбородок.

– Да?

– Я сейчас буду выглядеть полным идиотом… это не слишком приятное зрелище, но… – Шатов перевел дыхание. – Откуда вы меня все знаете?

– Нам о вас рассказывали, Евгений Сергеевич.

– Вы никуда не торопитесь, Ира? – спросил Шатов.

– А что?

– Пожалуйста, объясните мне подробно, кто и что вам обо мне рассказывал, – Шатов положил руку на плечо девушке. – Пожалуйста.

– Дмитрий Петрович рассказывал, в школе еще говорили. Ребята…

– Какие ребята?

– Наши. Одноклассники, – Ирина вдруг потерлась щекой о руку Шатова. – У вас тогда еще шрама не было.

Шатов отдернул руку.

В школе, с приятелями обсуждали. Шрама тогда еще не было. С ума они все посходили тут, что ли?

– В какой школе? И в связи с чем? – почти простонал Шатов.

Ирина засмеялась, протянула руку и погладила Шатова по щеке.

– Ира, прекратите это пожалуйста! – Шатов оттолкнул ее руку.

– Что прекратить? – с невинным видом спросила Ирина.

– Вот это! Что вам обо мне говорили?

– Что нам говорили?.. Говорили, что вы рядовой журналист, который используется в темную, который никак не может понять, что именно с ним происходит, и что рано или поздно он погибнет, – Ирина наклонилась и сорвала ромашку. – Потом, когда вам удалось выжить, нам сказали, что такие как вы могут внести хаос в тщательно просчитанный план, и что всегда следует учитывать таких, как вы…

Шатову показалось, что земля под ногами качнулась.

– Это вам в школе говорили?

– В школе. Мы тогда еще спорили, вам снова повезет или нет?

– Снова?

– Ну да, когда все началось заново…

– Ира, – Шатов взял девушку за плечи и тряхнул, – вы хотите сказать, что Дмитрий Петрович рассказывал вам о том, что меня преследует Дракон… серийный убийца. Он рассказывал об этом в прошедшем времени?

– Почему в прошедшем? В настоящем. День за днем. Вас привлекли в оперативную группу, потом погиб ваш сотрудник, потом Дракон, как вы сами его назвали, стал требовать от вас самого выбирать новую жертву… Мне больно, – сказала Ирина.

Шатов убрал руки.

– Это вам, – девушка протянула Шатову ромашку. – А мне нужно бежать.

– А мне нужно… – пробормотал Шатов, – … мне нужно поговорить с вами подробнее.

– Меня ждут, – Ирина оглянулась на село, до первых домов которого было уже совсем рукой подать. – Давайте мы встретимся после обеда… Или нет, обед, скорее всего, принесу не я, а Галка. Давайте встретимся вечером, после ужина. Часов в одиннадцать. В клубе.

Нетушки, подумал Шатов, сейчас. Вечером меня уже здесь не будет.

– Ира, я хочу все выяснить немедленно.

– Вечером, – засмеялась Ирина, легко уклоняясь от попытки Шатова снова взять ее за плечи. – В одиннадцать, в клубе. Мы там с ребятами бываем каждый вечер.

– Ирина! – Шатов схватил девушку за руку, но та сделала какое-то неуловимое движение и высвободилась.

Шатов потер занывшее запястье.

– В одиннадцать. В клубе! – легко отбежав от Шатова на несколько шагов, крикнула Ирина. – И не забудьте, в четырнадцать ноль-ноль у вас обед. Обязательно.

Ну, не бежать же за ней, в самом деле. И руку она ему провернула очень профессионально. Хорошо еще, что пощадила мужское самолюбие и не заломила руку за спину, или еще как. В школе они, значит, его изучают… Веселая у них школа.

Шатов, значит, копался в крови и собственных соплях, а эти девочки и мальчики под предводительством Дмитрия Петровича внимательно за всем этим следили? И даже спорили, наверное, как быстро загнется зарвавшийся журналист, возомнивший себя борцом с мировым злом. Фигня какая-то.

Сваливать нужно отсюда и как можно скорее. Приехать домой, пообщаться с Мишей Хорунжим. А Миша подскажет, что именно нужно делать со школой, в которой детки учатся на живых примерах. Хорунжий, если сам не придумает, посоветуется с умными людьми. А там, глядишь, можно будет и наведаться сюда с поддержкой. Посмотреть, пощупать. Посмотреть Дмитрию Петровичу в глаза и пощупать его же за горло. И за другие болезненные места.

Можно будет. А пока нужно отсюда слинять. Сколько можно гостить, пора и честь знать.

Жаль, не спросил у девчонки, где тут у них почтамт и где останавливаются рейсовые автобусы. Ну, да ладно. Все отечественные села скроены по одному образцу – официальные учреждения, включая магазин, собраны в центре. И там же останавливаются автобусы.

Прошло с полчаса, прежде чем Шатов начал подозревать, что село со странным названием Главное отличается от всех населенных пунктов, в которых ему раньше приходилось бывать. Поначалу все казалось обычным. Вернее, не совсем так. Все казалось обычным, но с каким-то мелким штришком, с оттенком, который начал беспокоить Шатова, не попадаясь при этом ему на глаза.

Веселенькие аккуратные дома, пестро покрашенные заборчики и ухоженные сады в каждом дворе. Все это радовало глаз, но заставляло Шатова морщиться. Чистые выметенные улицы были недавно политы водой, чтобы прибить пыль. Асфальт на проезжей части был гладким и ровным.

Люди… Вот людей поначалу Шатов практически и не видел. Не было праздно шатающихся мужиков, или старух, стоящих и сидящих перед домами. Даже дети не бегали по улицам. И ни одной бродячей собаки.

И при этом село не производило впечатления вымершего. Жужжали пчелы, откуда-то издалека доносись петушиные выкрики, и что-то очень деловито бухало в отдалении. Похоже, что копер, прикинул Шатов. Что-то здесь строят.

Можно было конечно сходить к стройке, но это Шатов решил отложить на потом, как запасной вариант. Сейчас его больше привлекал центр села.

Село оказалось большим. Улицы – широкими, идущими строго параллельно, с очень четкими перпендикулярными перекрестками. Река, как смог увидеть Шатов, делила село на две части, соединенные добротным бетонным мостом. Недалеко от моста была пристань с несколькими лодками. И там Шатов обнаружил первого человека.

Крепкого сложения дочерна загоревший парень возился на берегу с перевернутой лодкой. Шатов несколько минут потоптался в отдалении, ожидая, что рано или поздно местный житель оторвется от работы для неизбежного перекура, но парень работал методично, вдумчиво и отвлекаться от работы до первых заморозков, похоже, не собирался.

– День добрый, – сказал Шатов, подойдя к лодке.

– Добрый день, – мельком глянув на подошедшего, ответил местный житель.

Шатов замешкался. Обычно в таких ситуациях люди, особенно сельчане, все-таки уделяли внимание новому человеку. Бросали взгляд на его одежду, просто смотрели в лицо и как-то реагировали на то, что незнакомый человек вдруг решил поздороваться. В таких случаях «добрый день» звучало, как просьба задать пару вопросов или что-то попросить. Воды, например. А ответ «добрый день» подразумевал обычно именно такое разрешение. Или не разрешение, если ответивший говорил фразу резко, с неодобрением.

Парень возле лодки просто сказал – добрый день. Даже не констатировал, а просто произнес, без интонации или оценки. И на Шатова он взглянул как на деталь пейзажа, без выражения. Посмотрел, увидел, что человек незнакомый и забыл о нем.

– Скажите пожалуйста, – Шатов переместился так, чтобы хотя бы частично попасть в поле зрения сельского труженика.

Труженик наклонился куда-то за лодку и достал банку с краской и кисточку.

– Извините, – снова напомнил о своем существовании Шатов.

Парень макнул кисточку в краску и аккуратно стал красить дно лодки в ярко-синий цвет.

– Мужик, я к тебе обращаюсь, – сказал Шатов, добавляя в интонацию немного грубости. – Или глухой?

– А не пошел бы ты… – не отрываясь от работы, процедил парень.

– Ты с рождения такой вежливый, или семья и школа постарались? – поинтересовался Шатов.

Кисточка не дрогнула, методично двигаясь по доскам.

– Ты мне можешь сказать, где у вас почта? – теряя одновременно надежду и терпение, спросил Шатов.

Кисточка аккуратно опустилась в краску, отжала излишек и снова стала елозить по дну лодки. Прикрепленный к ней человек был невозмутим и неразговорчив.

– Веселый тут у вас народ, дружелюбный, – сообщил на прощание Шатов и пошел к мосту.

Интересно, где находится центр села – на этом берегу или на том? Шатов покрутил головой. С утра ему приходится вести себя как Буриданову ослу, делая выбор. Вот сейчас он только решит, что стоит идти на другой берег, как из кустов чертиком выпрыгнет Дмитрий Петрович и начнет восхищаться правильностью и изяществом выбора.

Можно бросить монетку. Шатов полез, было, в карман, но решил не корчить из себя идиота большего, чем есть на самом деле. Нужно просто подумать немного. Совсем чуть-чуть.

Шатов оглянулся на улицу, по которой пришел к мосту. У всех домов на ней есть одна общая черта. И у деревьев в садах – тоже. Шатов не очень хорошо разбирался в ботанике, но сады были посажены не слишком давно. Лет десять, а то и меньше назад. Дома, похоже, были того же возраста. Плюс правильная, почти классическая застройка. Что это значило? А значило это, что все село строили одновременно, по единому плану. И всех жителей одновременно охватило желание сажать сады.

Из всего это следовало, что село было относительно недавней постройки. Село на этом берегу реки. А вот дома на другом берегу… Их вообще трудно было рассмотреть среди высоких деревьев, которым явно было не десять лет. И улица за мостом сразу же делала резкий поворот. На левый берег строгая перпендикулярность линий не распространялась.

И центр, похоже, должен быть там, в исторической части села.

Шатов оглянулся на труженика и помахал рукой:

– Бог в помощь, приятель!

С тем же успехом он мог обращаться к лежащей на берегу лодке.

Всей реки было метров сорок, но на опоре моста висело два спасательных круга и свернутая в бухту веревка. Н-да, подумал Шатов. Он всегда полагал, что в людном месте можно держать ценные вещи без присмотра, только каждый день их пришлось бы обновлять. А вот здесь…

Странное село.

И то, что заречная его часть не носила на себе следа централизованного планирования, не делало село менее странным. Пустынные ухоженные улицы. Аккуратные дома и тщательно покрашенные заборы. И…

Шатов несколько раз постучал по калитке. И нет собак. Ни в одном дворе, мимо которого Шатов прошел, не было собак. Не то, чтобы бродячих. Вообще никаких. Только две или три кошки попались Шатову на глаза.

Странно? Очень может быть. Когда-то Шатову довелось читать результаты исследований каких-то импортных психологов. Они утверждали, что по соотношению домашних собак и кошек в обществе, можно судить о свободе и демократии в стране. Чем больше кошек и меньше собак, тем благополучнее общество. По этому критерию в Главном жили исключительно счастливые и свободные люди.

Ни хрена это Шатову не дает, но отложить это наблюдение на потом – стоит. Как и странное поведение лодочника. Как и невероятную для отечественных сел чистоту и порядок. Отложить. Подальше, чтобы не мешали поискам ответов на главные вопросы.

Стоп. Шатов замер перед первым официальным строением, встретившимся на его пути. Одноэтажное небольшое здание, с лавочкой возле крыльца. Небольшая табличка возле двери лаконично сообщала «Ветеринар».

Первой мыслью было зайти, но Шатов решил и это отложить. Почта. Ему нужна почта. Нужно найти почту…

Как сегодня печет солнце, меланхолично заметил Шатов. Он собрался идти искать почту, вместо того, чтобы войти к ветеринарному врачу и спокойно все выяснить. И где почта, и где останавливаются автобусы. И сколько километров до райцентра. А чтобы он не запаниковал, этот ветеринарный врач, увидев у себя в кабинете человека с частичной потерей памяти, можно сказать ему, что прибыл сюда на лодке. Оставил ее возле моста, а сам отправился…

Входная дверь была не заперта. За ней было небольшое помещение с четырьмя стульями вдоль стены и еще одна дверь. На этот раз – в кабинет.

Шатов постучал.

– Да, – ответили из-за дверей.

– Здравствуйте, – сказал Шатов, входя в кабинет.

– Здравствуйте, – ответил сидевший за письменным столом мужчина лет сорока.

Голос его, правда, немного дрогнул, словно от неожиданности, но Шатов решил сделать вид, что ничего особого не произошло. Мог же, в конце концов, местный Айболит ждать кого-то и немного удивиться, увидев совершенно постороннего с бандитским шрамом на лице.

– Чем могу служить? – спросил ветеринар.

– Извините, – Шатов улыбнулся самой дружелюбной своей улыбкой, – я турист…

Ответная улыбка Айболита стала немного напряженной. Совсем чуть-чуть. Не любят они тут туристов, что ли?

– Мы с приятелями сплавлялись по реке на байдарках, – Шатов присел на край стула, – возле моста остановились, чтобы купить хлеба, овощей, фруктов…

Ветеринар молча кивнул. Улыбка совершенно покинула его лицо, не оставив даже вежливого внимания. Мужчина теперь просто сидел и ждал, когда Шатов закончит свой рассказ. И рассказ этот не слишком хозяина кабинета интересовал.

А как все хорошо начиналось, тоскливо подумал Шатов, понимая, что повел себя как-то неправильно.

– Ребята послали меня за припасами, а мне, к тому же, срочно нужно позвонить в город… – интонация стала почти жалобной. – Не подскажете, где тут у вас почта с переговорным пунктом и магазин или рынок. Я не смог найти ни одной живой души, чтобы спросить.

Айболит снял очки, очень тщательно протер их полой белого халата, снова водрузил на нос. Откашлялся.

– Почту? – переспросил ветеринар.

– Да. И еще магазин и рынок.

– Рынок… – со странным выражением пробормотал ветеринар.

Это уже начинало напоминать фарс.

– Почта и магазин. Где? У вас? – как можно более четко произнес Шатов.

– Там, – рука хозяина кабинета указала в окно.

– Дальше по улице?

– Дальше. По улице.

– Далеко? – спросил Шатов.

– Далеко. То есть… Не очень. Метров пятьсот, – ветеринар полез в карман и достал носовой платок.

В кабинете было прохладно, но ветеринар вспотел. Капельки пота выступили у него на залысинах и лице. Шатову стало очень неуютно. Очень.

Он встал. Показалось, что Айболит облегченно выдохнул.

– Так вы говорите – пятьсот метров? – уже даже не стараясь улыбаться, спросил Шатов.

– Да, – торопливо кивнул головой Айболит.

– По улице?

– Да. Да, по улице.

Как он не добавил «побыстрее, пожалуйста», удивился Шатов, выходя из кабинета. Нервные тут какие-то люди живут в счастливом селе с названием Главное. Не общительные.

Оглянувшись с улицы, Шатов присвистнул – добрый доктор стоял возле окна и торопливо что-то говорил в телефонную трубку, искоса поглядывая на Шатова.

– А ябедничать – нехорошо! – крикнул Шатов. – Ябед никто не любит, доктор!

Айболит поперхнулся и выронил трубку.

– Благодарю за точную и полную информацию, доктор, – подчиняясь неожиданному порыву, Шатов закричал громче. – Вы мне очень помогли, доктор. Что бы я без вас делал! Спасибо.

Окно с треском захлопнулось. Шатов подождал, пока будет задернута еще и штора, и только тогда двинулся дальше. Странный доктор Айболит, в кабинете он сидит, посетителей боится так, что может обмочиться, продекламировал экспромтом Шатов.

Смешно. С другой стороны – отчего это ты, Женя, так радуешься? Тут впору плакать. Единственным дружелюбным человеком из тех, кого ты встретил с самого утра, оказался придуренный Дмитрий Петрович. Даже очаровательная Ирина чего-то от тебя хотела. Лодочник играл с тобой в молчанку, а бедный доктор Айболит сейчас наверняка занят стиркой своего нижнего белья по причине… По какой причине? И куда это доктор звонил?

Не забивайте себе голову, Евгений Сергеевич. Не нужно. Вы хотели на почту? Идите на почту. Это всего в пяти сотнях шагов.

На четвертой сотне улица закончилась и началась площадь. Хоть что-то человеческое есть в село, облегченно подумал Шатов, рассматривая памятник Ленину. Дежурная поза номер один – вождь без кепки указывает рукой в светлое будущее. Крупный памятник, в селах обычно обходились более мелкими изображениями, а то и вообще бюстами.

В одном из немногих прочитанных Шатовым детективов, автор цитировал ученическое сочинение: «На центральной площади стоит памятник Ленину с протянутой рукой, что символизирует будущее нашей страны».

За спиной у бронзового Ильича высились голубые ели и двухэтажное официальное здание.

Село и при советской власти, судя по всему, было из богатеньких, вон какую домину отгрохали под сельсовет. Или это было правление колхоза-миллионера? Шатов притормозил возле памятника, поборол в себе желание сунуться в оплот власти. Нужно вести себя проще и естественнее.

Почта, телеграф и телефон, как учил нас великий вождь и учитель.

Шатов осмотрелся, поймал себя на том, что стоит посреди пустой площади, и отошел под деревья.

Становилось жарко. От асфальта потянуло как из печки. Часы показывали уже почти половину первого. Однако, как время летит. Так можно нарваться на обеденный перерыв.

Шатов двинулся вдоль домов. Вот, рыбоинспекция, библиотека. В библиотеку Шатов чуть не вошел, пораженный тем, что в селе еще сохранилось подобное некоммерческое учреждение. Магазин. Шатов помялся, разглядывая сквозь окно продавца – даму лет тридцати. Ладно, потом. Вначале – почта.

Почты не было. Шатов обнаружил еще несколько магазинов, в том числе один книжный, поликлинику, кафе с летней площадкой, кинотеатр без следов запустения с афишей свежего американского боевика, прошел еще раз мимо памятника и оказался на исходной точке. Блин горелый.

Жарко.

На кольцевую прогулку по площади Шатов потратил пятнадцать минут. Спокойно, Жека. Кто тебе сказал, что почта находится на площади? Никто. Она может быть на одной из пяти улиц, уходящих от памятника. Нужно просто выяснить. Хотя бы у той продавщицы в продовольственном магазине.

Только не нужно действовать в лоб, как с ветеринаром. Мягко и ненавязчиво. Купить что-нибудь, обсудить качество товара, проконсультироваться.

Шатов чуть не обжег руку о металлическую дверь магазина. Как ни странно, но в торговом зале было прохладно и пахло то ли кофе, то ли шоколадом, а не сложной смесью продовольственных и хозяйственных товаров. И выбор продуктов был весьма и весьма обширным.

– Жарко, – сказал Шатов.

– Жарко, – согласилась продавец.

– У вас есть что-нибудь холодненькое?

– Вот, – дама указала на застекленный холодильник у себя за спиной.

– Очень хорошо, – Шатов наклонился над прилавком, – тогда мне водичку без пузырьков. Пол-литра.

Дама неторопливо подошла к холодильнику, достала бутылку, вытерла ее чистым полотенцем и поставила на прилавок.

Молча. И взгляд ее блуждал по магазину, аккуратно избегая Шатова.

Спокойно, в который раз напомнил себе Шатов, избегаем резких движений и выражений. Не интересен ей покупатель. Она вообще не разговаривает с посторонними мужиками. У нее, наверное, очень ревнивый муж, который может любовно начистить физиономию просто за не вовремя оброненную улыбку.

Шатов расплатился, открыл бутылку и отхлебнул. Маленький глоток. По такой жаре любая выпитая жидкость имеет тенденцию просачиваться из желудка сквозь кожу и проявляться влажными пятнами на одежде. Крохотными глотками.

– Не поверите, – Шатов вытер губы рукой, – я заблудился.

Судя по всему, дама за прилавком не поверила. Или не услышала. Или ее вообще не волнует то, что кто-то заблудился у нее в магазине.

– Никак не могу найти почту.

– Что? – продавец вздрогнула и немного испуганно посмотрела на Шатова.

– Почту найти не могу. Местный ветеринар сказал, что это где-то здесь…

Дама явственно сглотнула. На ее лице проступило нечто среднее между удивлением и обидой.

– А я не могу найти, – закончил Шатов.

Продавец схватила полотенце и стала протирать прилавок.

– Эй, – окликнул ее Шатов.

Ноль внимания.

– Мадам!

Продавец вытерла прилавок и перешла к бутылкам на полках. А лодочник красил, не отрываясь, лодку. А ветеринар куда-то начал звонить. С ума они посходили, что ли?

– Я журналист, – Шатов достал из кармана удостоверение, – вот, пожалуйста. Я не американский шпион. Мне нужно просто позвонить в город. Или отправить телеграмму.

Перегнувшись через прилавок, Шатов тронул продавца за плечо. Она вскрикнула и отшатнулась, уронив на пол бутылку пива.

– Извините.

– Пошел отсюда! – взорвалась продавец. – Что ты хулиганишь? Делать нечего? Позаливал глаза и пристаешь? Я вот сейчас милицию позову!

– Чего вы расшумелись? – возмутился Шатов. – Кто хулиганит? Никто не хулиганит. Я вежливо спросил, где находится почта. Я даже могу за пиво заплатить.

– Заплатить! – взвизгнула продавец. – Пошел отсюда, козел. Ноги твоей чтобы здесь не было. А то я вот…

– Милицию? – спросил Шатов.

– Милицию!

– Хорошая идея, – обрадовался Шатов. – Где тут у вас участок? Я пойду и сам сдамся за мелке хулиганство.

– Туда, – указала продавец в сторону памятника.

– В местный Белый дом?

– Туда.

– Премного вам благодарен, – вежливо поклонился Шатов, прижав руку с бутылкой воды к сердцу, – что бы я без вас делал.

Продавец наклонилась и стала собирать осколки разбитой пивной бутылки.

– Денежки за пиво я все-таки положу, – сообщил Шатов, выкладывая мелочь, – чтобы считать конфликт исчерпанным.

Продавец не ответила. Шатову показалось, что она всхлипнула.

– Еще раз – извините.

Дурдом какой-то! Большой такой дурдом. Село для идиотов и неврастеников. Их всех сюда собрали, чтобы они могли жить полноценной жизнью и не чувствовать себя в окружении нормальных людей ущербными. А тут прибыл орел-интеллектуал Шатов и начал смущать больные умы.

Тогда ему нужно было искать не почтамт, а главврача.

Уже час. Местный милиционер мог уйти попить и покушать.

Шатов подошел к зданию за памятником. Одуряюще пахли хвоей распаренные ели и розы перед входом. Бутылка в руке казалось ледяной.

Дверь открывалась наружу. За ней был коридор. И ряд дверей, обитых дерматином, в лучших традициях бюрократии. На первой же двери красовалась табличка «Милиция».

Шатов выдохнул и, не стучась, решительно дернул дверную ручку. Дверь открылась легко.

– Здравствуйте, – решительно сказал Шатов, входя.

– Здравствуйте.

За столом, боком к закрытому жалюзи окну сидел старший лейтенант милиции. Гудел кондиционер, старший лейтенант отложил в сторону книгу и обернулся к посетителю:

– Присаживайтесь.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Шатов. – Я к вам за помощью…

– Замечательно, – улыбнулся милиционер и представился. – Старший лейтенант Звонарев Илья Васильевич. Участковый инспектор.

– Евгений Сергеевич Шатов, журналист. У меня такое дело…

– Я могу посмотреть на ваши документы? – улыбаясь, спросил участковый.

– Да, конечно, – Шатов достал из кармана рубашки удостоверение и протянул его через стол. – Вот.

Звонарев открыв красную книжечку внимательно изучил ее содержимое и посмотрел на Шатова, словно сличая фотографию с оригиналом.

– Вот, – сказал Шатов, – я немного заблудился в ваших местах и очень хотел бы связаться со своей редакцией…

Старший лейтенант закрыл удостоверение и в легкой задумчивости постучал им о стол.

– Что-то не так? – спросил Шатов.

– Да нет, все нормально, – снова улыбнулся милиционер и протянул Шатову удостоверение.

– Заблудились, говорите…

– Да. Вышел к селу, хотел найти почту, а люди словно вымерли все…

– Люди работают, – сказал участковый назидательно.

– Все? – удивился Шатов.

– Конечно.

Снова улыбка. Старлей улыбается, как заводной, словно стремится компенсировать неприветливость других обитателей села.

– Мне очень нужно позвонить в редакцию и сказать, что со мной ничего не случилось.

– Понятно, – кивнул участковый, еще раз заглянув в удостоверение Шатова. – Квасу хотите?

– Квасу? – Шатов квасу не хотел, но если это могло установить доверительные отношения с местной властью… – Да, очень.

– Тогда подождите меня минут пять, – попросил Звонарев и встал со стула. – Пять минут.

И дверь за ним закрылась. Удостоверение осталось лежать на столе, между книгой и фуражкой.

Какой замечательный здесь участковый! Просто душка. Умчался за холодненьким квасом для гостя. А вот село какое-то странное. Неестественное. А вот старший лейтенант…

Шатов посмотрел на дверь. А что, для участковых инспекторов естественно изображать из себя гостеприимных хозяев? Или официантов? Не исключено, правда, что Шатова уже ищут по официальным каналам, сообщили всем ментам, что в результате нападения на машину пропал приезжий журналист из самой области, и что нужно немедленно его найти. А тут к старшему лейтенанту Звонареву приходит сам пропавший журналист. Заулыбаешься тут. Не то, что за кваском, за шампанским побежишь. Не кто-нибудь, сам Женя Шатов.

Как это соотносится с приемом у Дмитрия Петровича? Никак. Твою мать, вполголоса выругался Шатов. Никак это ни с чем не соотносится. У него вообще никак ни что ни с чем не соотносится. Нападение на машину – отдельно. Ласковый Дмитрий Петрович и Ирина – отдельно. И село это Главное – совсем отдельно.

Врачи и продавцы устраивают истерику, а милиционеры бегают вприпрыжку за кваском.

Кстати, Шатов задумчиво посмотрел на свое удостоверение, чего это его так внимательно рассматривал старший лейтенант? Удостоверение как удостоверение. На обложке надпись «Обзор». На другой стороне, тоже золотом, «Пресса». А внутри есть фотография и печать, удостоверяющие…

Шатов чуть не выронил удостоверение. Ничего оно не удостоверяет. Ничего.

Нет ни фотографии, ни печати, ни подписи главного редактора агентства. Девственно белые листочки бумаги.

Интересно. Очень интересно. Что же это должен был подумать старший лейтенант Звонарев Илья Васильевич, получив подобный документ? И что должен подумать сам Евгений Сергеевич Шатов, журналист, обнаружив, что случилось с его документом?

А что, собственно, случилось? Кто-то удалил из удостоверения страницы с текстом и заменил их чистыми. Когда? А все тогда же, между выстрелом в лесу и пробуждением на тропинке. Зачем?

А зачем здесь все происходит? И что теперь делать? Встать и уйти, пока не вернулся старлей? И куда он ушел, не за квасом же, в самом деле? Может, он сейчас весело звонит психиатру, и с минуты на минуты за Шатовым должны будут приехать добрые санитары со смирительными рубахами наперевес.

Шатов встал и прошелся по кабинету.

Что бы он там ни подумал, но его нужно заставить позвонить в город. В редакцию. Или, черт с ним, попросить, чтобы он связался с майором Быковым из городского управления автоинспекции. И пусть спросит, знает ли тот журналиста Шатова со шрамом на всю щеку. С такой особой приметой ошибиться трудно. И, кроме того, у Шатова в сумке есть паспорт.

Был паспорт, поправил себя Шатов через десять минут после лихорадочных поисков документов. Паспорта в сумке не было. Сволочи.

Кем бы ни были те, кто украл паспорт и обработал удостоверение, они все равно сволочи. Суки.

Шатов почувствовал, как внутри у него все сжалось. Это было последней каплей. Самой последней. Он еще крепился, еще мог играть с самим собой в прятки, весело болтая с самим собой и делая вид, что все происходящее только повод для иронии и сарказма.

Страшно.

Ему действительно стало страшно.

Это происходит не с ним. Это не может происходить с ним. Это вообще ни с кем не может происходить. Ему слишком хорошо знакомо это чувство. Он уже в избытке нахлебался его раньше, в прошлом году, когда по его следам шли убийцы, когда Дракон начал играть с ним… Ему тоже казалось, что все это происходит не с ним, что это не может с ним происходить.

Он думал, что никто не смеет вот так вторгаться в его обычную жизнь. Вторгаться!

А вырвать его из его привычной жизни, из его мира и швырнуть в другой, нереальный и странный? Это кто мог сделать? Чушь, нелепость, игра воображения… Это все – все – создано только для того, чтобы поиздеваться над ним, Шатовым? Еще раз чушь.

Все это должно иметь реальное объяснение. Ясное и простое. Предельно простое и ясное. Но что делать Шатову?

Зазвонил телефон на столе.

Шатов встал со стула и подошел к окну.

Телефон продолжал звонить. И хрен с ним, подумал Шатов, это явно не к нему. Это к старшему лейтенанту Звонареву, ушедшему на пять минут и слоняющемуся уже… Шатов посмотрел на часы и присвистнул. Часы показывали, что Шатов провел в этом кабинете уже больше часа.

Телефон трезвонил, не переставая.

– Да, – не выдержал Шатов и поднял трубку.

– Евгений Сергеевич? – спросила трубка голосом участкового инспектора.

– Да, с нетерпением жду кваса и объяснений.

– Евгений Сергеевич, вы не сердитесь, – без извиняющихся интонаций сказал Звонарев, – мне срочно пришлось уехать по делу…

– А фуражку вы свою оставили на столе мне на память? – саркастически поинтересовался Шатов.

– Кому она нужна по такой жаре, – резонно возразил Звонарев.

– И что прикажете делать мне? – спросил Шатов.

– Идти обедать, – спокойно сказал Звонарев.

– Мне нужно позвонить в город.

– У нас нет междугородней связи.

– Тогда отправить телеграмму.

– Телеграфа у нас тоже нет, – ровным голосом сказал старший лейтенант.

– Тогда я просто уеду, – как угрозу выкрикнул Шатов. – На автобусе.

– Автобусы у нас не ходят, – Звонарев был сух, деловит, просто ставил в известность человека, что ничего из его попыток вырваться из этого безумия не получится.

– Слушай, старлей… – начал Шатов.

– Это вы меня послушайте, Шатов, – перебил участковый, – перестаньте заниматься ерундой.

– Вы называете ерундой…

– Я называю ерундой то, что вы делаете в селе. Из-за вас могут пострадать ни в чем не повинные люди.

– Мне нужно выбраться отсюда, – повторил Шатов.

– Вам нужно идти на обед, – ответил Звонарев.

– Пошел ты, – Шатов с грохотом бросил трубку на аппарат. – Пошел ты, знаешь куда?

Шатов спрятал удостоверение в карман, вышел из кабинета, постоял немного в коридоре, прикидывая, не стоит ли попытать счастья в других кабинетах, махнул рукой и вышел на площадь.

Но как жарко!

Шатова замутило. Он все равно отсюда уедет. Нет автобуса? Хрен с ним, можно поймать частника. Тут, или на трассе. Если частник будет отказываться везти – отберу машину, пообещал себе Шатов. Набью морду и угоню машину. То, что водить умею очень плохо – плевать. Не на ралли. Просто доехать до нормального населенного пункта.

Жарко.

Пришлось расстегнуть рубашку. Какие все добрые! Не забудьте пообедать! В устах участкового это звучало, как требование вернуться к Дмитрию Петровичу. Требуй у кого-нибудь другого. Захлебнись своими требованиями, подавись.

Никто не заставит его вернуться в ту сосновую рощу и в домик, который он, если верить Дмитрию Петровичу, блестяще выбрал. Просто фантастически.

Шатов потер глаза, пытаясь отогнать пелену, наползающую откуда-то со стороны солнца. Как будто марево студнем заполнило всю площадь и нетерпеливо расталкивает плечами дома и деревья вокруг.

Прозрачное желе с привкусом пыли залепило глотку Шатова и не дает дышать. Тело покрылось потом.

Не хватало еще теплового удара, пробормотал Шатов. Вытащил из сумки бутылку с водой и вылил содержимое себе на голову. Легче не стало.

Нужно где-то присесть. Просто посидеть в тенечке, попить прохладного. Тут где-то было кафе. Симпатичное такое сооружение, очень уютное на вид и со столиками на летней площадке под широкими белыми зонтами.

Совсем рядом, нужно только перейти площадь. Всего несколько шагов.

Всего несколько шагов по раскаленному асфальту, с трудом продираясь сквозь желе марева. Все вокруг дрожит. И асфальт начинает пружинить под ногами, словно превращаясь в пластилин. Или в то же самое марево, которое навалилось на Шатова, как гигантская медуза.

Гигантская медуза с обжигающими щупальцами, огненными нитями, которые оплели все тело Шатов и постепенно всасываются в его плоть. Как больно!

Шатов рванул рубашку, которая облепила его и не давала дышать.

Больно.

Огонь пропитал все тело Шатова и достиг мозга.

Шатов сжал виски, покачнулся. Или это асфальт пошел волной, пытаясь опрокинуть Шатова?..

Мозг от жара пошел пузырями, со свирепой болью лопающимися в черепе.

Руки перестали слушаться, пальцы корчились, как хворост в костре, с каждым движением умножая боль.

Марево уже поглотило все вокруг, осталось только удушливое вязкое месиво. И боль. Боль. Боль.

Шатов упал на колени. Кажется, он закричал. И крик этот только умножил боль.

Встать. Нелепая болезненная мысль. Встать? Это слово потеряло смысл в хаосе боли. И все потеряло смысл. Не было ничего, что Шатов мог бы противопоставить боли. Ничего.

Полыхало тело. Каждая клеточка выворачивалась наизнанку, и каждая секунда растягивалась в бесконечность.

Перед глазами металось багровое полотнище, каждое движение, каждый вздох, каждая мысль несли с собой только боль.

Шатов попытался заставить свое тело подняться. И даже не успел понять, зачем это ему. Просто для того, чтобы сделать хоть что-то.

Глава 3

По небу плыли облака – легкие, снежно-белые и вызывающе независимые. Они плыли куда хотели, не обращая внимания на деревья, которые безуспешно тянулись к ним ветками, чтобы удержать или хотя бы остановить. Они плыли, не глядя на лежащего Евгения Шатова.

Утро, подумал Шатов, и мысль эта была тягучей и безвкусной. Просто – утро. Просто – облака. Просто – сосны. Просто – жаворонок. Все – очень просто.

Шатов закрыл глаза. Не хочу. Не хочу видеть все это. Не желаю. Я хочу лежать вот так бесконечно долго, не обращая внимания ни на что. Просто лежать. И делать вид, что сплю. Он обязан делать вид, что спит, иначе придется встать и увидеть…

Стон вырвался сам собой. Тело напряглось в ожидании боли, замерло, но боли не было. Ее и не могло быть, подумал Шатов, потому, что она только приснилась, привиделась в кошмаре. Как привиделось и все остальное.

Это все было ложью, маревом, бредом. Шатов знал это, Шатов успел убедить себя в этом сразу же, как увидел облака над своей головой и ветки сосен на их фоне.

Он лежит на песке, покрытом рыжей хвоей и поросшем травой. Он обязательно лежит на песке, сером песке, покрытом рыжими и зелеными пятнами. Лежит на тропинке, а где-то рядом стоит его сумка. Шатов не видит ее, но точно знает, что сумка стоит там, хотя не должна там стоять, потому, что он не забирал ее из гостиницы.

Если он встанет и обернется, то увидит несколько домов, стоящих между сосен… Шатов сел, не открывая глаз. Нужно вставать. Все равно придется вставать и идти.

Поет жаворонок.

Шатов открыл глаза.

Сосны, трава, луг, река и лес на горизонте за рекой. Комок подступил к горлу. Нужно обернуться и посмотреть. И убедиться, что все это он не придумал, что дома действительно ждут его, притаившись, тщетно пытаясь спрятаться за серо-оранжевыми стволами сосен.

Шатов опустил глаза. Сумка. Теперь – обернуться. Не нужно торопиться, дома никуда не денутся. Они были там прошлый раз, будет и этот.

Стоят.

Губы Шатова дрогнули. Стоят. Он угадал. Или это уже было с ним? Шатов медленно поднес руку к нагрудному карману рубашки и вынул удостоверение.

Сейчас, на всякий случай предупредил себя Шатов. Не пугайся, Женя. Удостоверение…

Хорошая у него фотография на удостоверении, даже Вита сказала, что удачная.

Шатов закрыл книжечку и снова открыл. Все как положено – фотография, имя с фамилией и печать с должностью. Корреспондент.

Этого не может быть. Не может, хотя бы потому, что он сам видел чистые белые страницы. Совершенно пустые и чистые. Видел. Своими глазами. И еще подумал тогда, что этого не может быть, что…

Стоп, Женя. Так чего не может быть – того, что удостоверение не заполнено, или того, что все записи и фотографии снова на месте? Чего именно не может быть?

Он совершенно точно знал, что удостоверение было заполнено почти год назад… И помнил, как тупо разглядывал чистые страницы в кабинете с табличкой «Милиция». Когда?

Когда он был в кабинете старшего лейтенанта Звонарева? Вчера? Сегодня? Завтра? Ему только предстоит попасть к Илье Васильевичу? Только предстоит извиваться на площади в огне нечеловеческой боли?

Шатову показалось, что он скользит по отвесной стене и не может зацепиться за отполированные камни.

Там, в кабинете, окном выходящем на залитую солнцем площадь, он искал в сумке свой паспорт. Шатов присел на корточки и открыл сумку. Паспорт, как обычно, лежал в боковом кармане.

Все в порядке, пробормотал Шатов. Все в совершеннейшем порядке. Это был только сон. Реальный до безумия ночной кошмар.

На самом деле, Шатов, видимо, приоткрыл глаза, увидел, не до конца проснувшись, эти сосны, облака и реку, а потом снова уснул. И ему примерещилось…

– Просто приоткрыл глаза, – вслух произнес Шатов, словно это могло придать вес нелепой мысли.

Открыл глаза и увидел, что за спиной у него стоят дома. Это не смешно, Шатов. Это совершенно не смешно.

Он уже просыпался среди этих сосен и подходил к тем домам. Он даже обнаружил, что пропали его часы… Шатов взглянул на свое запястье и замер. Часы были на руке, но это были не его «Командирские», а электронная штамповка, которую ему всучил Дмитрий Петрович. Нелепый человек из сна.

Нелепые электронные часы, которые высвечивают только время, четыре цифры. И не желают демонстрировать ни день недели, ни месяц, ни год.

Шатов потер виски. Бред. Понятно, что это бред, только вот чем именно он бредит, а что видит на самом деле? Если все ему только примерещилось, то откуда часы? Если все, что с ним происходило после того, первого пробуждения – правда, то что случилось с его удостоверением? И случалось ли вообще?

Почему-то дико захотелось смеяться. Упасть и хохотать до слез.

А не сходим ли мы с тобой с ума, Женя Шатов? Мы уже не можем отделить правду от бреда, дорогой. Все это как-то смешалось в нашем уставшем мозгу.

Стрельба на дороге? Полноте, батенька! Какая стрельба? Вы еще скажите, что и в вас стреляли в лесу. Скажете? А чем докажете? Где дырка от пули?

– Все решается очень просто, – сказал Шатов себе, – очень-очень просто. Сейчас мы пойдем к домику, в котором проживает Дмитрий Петрович, и спросим у него… У Дмитрия Петровича, естественно, а не у домика.

Минутку, Шатов взъерошил волосы. Какой Дмитрий Петрович? Этот товарищ был в твоем сне, но это вовсе не значит, что он есть на самом деле. Хотя… Шатов посмотрел на часы. Девять сорок семь.

Часы-то ведь взялись откуда-то. Откуда? Сменял свои на эти по пьяному делу?

И, кстати, если Дмитрий Петрович действительно проживает вон в том домике с черепичной крышей, то что ты будешь у него спрашивать? Прошлый раз… Какой прошлый? Во сне.

Хорошо, во сне ты очень боялся, что тебя примут за чокнутого, если ты будешь спрашивать, как сюда попал. А теперь что ты хочешь узнать? Был ли ты здесь раньше? Не кушал ли вареную картошку под сметанкой, разглядывая симпатичную попку рукодельницы Иринушки? Не кушал? Извините.

Может, просто повернуться и уйти к чертовой бабушке, куда глаза глядят? Уйти, а потом всю жизнь мучиться, пытаясь понять, что там происходило на самом деле.

Шатов задернул «молнию» на сумке и пошел к домам.

Все нормально. Ставим эксперимент на себе. С риском для психики. Если за идиотские вопросы ему сейчас набьют физиономию – тем лучше. Это только убедит его в том, что все нормально.

Вот и дом Дмитрия Петровича. Трава возле крыльца не примята. Дом напротив… Это тот дом, куда Шатов уже заходил. Или наяву или во сне.

Шатов посмотрел на дверь дома Дмитрия Петровича. Сплюнул и поднялся на крыльцо дома напротив. Постучал.

Тишина. Как и следовало ожидать.

Дверь, понятное дело, не заперта.

Шатов поставил сумку на тахту, сам сел на стул. На тот же, на который садился раньше.

Сейчас должен появиться Дмитрий Петрович. Вот с минуты на минуту откроется дверь и седовласый старец произнесет… Что, кстати, он сказал тогда? Поздоровался? А потом начал что-то лепетать про то, как замечательно Шатов выбрал дом.

Вот сейчас. Десять. Девять. Восемь. Семь.

Шатов дошел до нуля и принялся считать отрицательные числа. На минус ста двадцати трех дверь действительно открылась.

– Здравствуйте, Дмитрий Петрович, – сказал бесцветным голосом Шатов.

– Здравствуйте, Евгений Сергеевич, – почти радостно приветствовал его вошедший. – А я смотрю, а вы возвращаетесь с прогулки. Раненько сегодня встали.

– Ага, – кивнул Шатов, – рассвет встречал.

– У нас здесь замечательные рассветы, – радостно согласился Дмитрий Петрович, усаживаясь на стул. – Как самочувствие?

– Спасибо, вашими молитвами.

– Это хорошо, – бодро заявил Дмитрий Петрович. – Готовы к битве?

– Простите?

– Ну, готовы к трепке со стороны местной детворы?

– Какой детворы?

Дмитрий Петрович улыбнулся еще шире:

– Евгений Сергеевич, вы меня пугаете! Такой молодой, и вдруг провалы в памяти. Мы с вами приглашены в школу, на встречу со старшеклассниками.

– Школу? – неуверенно переспросил Шатов. – А мне показалось, что на дворе лето.

– Лето, – подтвердил Дмитрий Петрович, – но мы идем в местный детский дом. Школу развития талантов. Прекратите меня разыгрывать, Евгений Сергеевич.

Старик погрозил Шатову пальцем.

– А то ведь я уже совсем поверил, что вы забыли о приглашении.

– Шутка, – деревянным голосом произнес Шатов. – Извините.

– Ну, да бог с ней, с шуткой, – махнув ладошкой, Дмитрий Петрович встал со стула. – Вы не забыли, что пора идти завтракать?

– У вас? – спросил Шатов.

– Естественно.

– Я приму душ…

– Только не мешкайте. Нам нужно торопиться.

Дмитрий Петрович вышел из комнаты.

Детский дом, говоришь? Встреча со старшеклассниками… Не помню. Совершенно ничего не помню, блин. Когда обещал?

Интересно, душ на том же месте, что и во сне?

Вытираясь после душа, Шатов пытался уговорить себя не нервничать. Все нормально. С кем не бывает? Малость перебрал, забыл, как приезжал, что делал, кому чего обещал…

Спокойно. Просто разберемся во всем постепенно, не торопясь. Нужно просто отделить зерна от плевел, овец от козлищ, бред от реальности.

Главное – не сойти с ума. Ты смотри, Жека, крепче держи свою крышу, чтобы она не уехала. Что-то с ней уже происходит, с твоей крышей, но лучше ее все-таки придерживать.

Стол в шикарной гостиной Дмитрия Петровича уже был накрыт, хозяин сидел на своем месте, несколько картинно опершись подбородком о переплетенные пальцы рук.

– Присаживайтесь, Евгений Сергеевич, – томно произнес Дмитрий Петрович, – будем предвкушать вместе.

– Медитировать по поводу аппетита?

– Ни в коем случае, Евгений Сергеевич, – всплеснул руками Дмитрий Петрович, – медитировать – это отстраняться от всего земного, улетать, если хотите, в заоблачные дали. А я предпочитаю предвкушать. Еда, как и все остальное, собственно, может приносить удовольствие не только рецепторам – вкусовым, слуховым, зрительным и, извините за выражение, обонятельным и тактильным. Еда, как и все остальное, может и должна приносить удовольствие мозгу, душе человека. Вы как бы впускаете еду в свой мозг, позволяете ему самому предугадать, нафантазировать или вспомнить вкус и аромат блюда…

– Так можно и слюной истечь, – сказал Шатов, рассматривая свой столовый прибор.

– Ни в коем случае! – Дмитрий Петрович поднял указательный палец, словно требуя особого внимания к тому, что произносил. – Слюна – это телесное, внешнее. А вот предвкушение… Это…

– Это чувство, которое возникает перед тем, как человек получает возможность вкусить от свой пайки, – довольно желчно произнес Шатов.

– Ну почему же от пайки? От всего. Вспомните, как говорили наши предки! Например, месть, это блюдо, которое нужно употреблять холодным.

– Обязательно воспользуюсь вашим советом, – пообещал Шатов. – Пренепременно.

– У вас есть кому мстить? – немного наигранно удивился Дмитрий Петрович.

– Извините, – Шатов легонько постучал вилкой по краю тарелки, – вы имеете ввиду, хочу я кому-нибудь отомстить, или есть ли кто-то, кто хотел отомстить мне?

– И то, и другое.

Шатов откашлялся. Устраивать исповеди для Дмитрия Петровича ему совершенно не хотелось. Обойдется. Достаточно того, что седовласый предвкушатель и так занимает слишком много места в мыслях Шатова. С другой стороны, что в этом вопросе такого? Обычный псевдофилософский треп за столом в ожидании… в предвкушении завтрака.

– До недавнего времени, – сказал Шатов спокойно, – мне казалось, что мстить некому.

– Теперь вы меня простите, – улыбнулся Дмитрий Петрович, – вы имеете ввиду, что вы никому не собираетесь мстить, или не осталось никого, кто хотел бы отомстить вам?

– Ни осталось никого, кому бы хотел отомстить я, – внешне спокойно ответил Шатов.

– Ваши враги долго не живут? – изумленно поднял брови Дмитрий Петрович.

А вот это уже не ваше дело, подумал Шатов, совершенно не ваше дело, уважаемый старый хрен. Абсолютно.

– Признайтесь, – театральным шепотом спросил Дмитрий Петрович, наклоняясь к столу, – вы их убили?

– Да, – кивнул Шатов, – вывел в чистое поле, поставил лицом к стене и пустил пулю в лоб.

– Всех? – ужаснулся Дмитрий Петрович.

– Нет, каждого десятого, остальные частью покончили жизнь самоубийством, частью умерли от разрывов сердца. И сердца их рвались с грохотом ста двадцати миллиметровых артиллерийских снарядов… Было что послушать.

– Вы страшный человек, Евгений Сергеевич.

– Я стараюсь, – скромно потупился Шатов.

– И вы, похоже, и семьи своих врагов вырезали, раз не боитесь мести.

– Семьи? – переспросил Шатов.

– Ну да – семьи, друзей, вассалов и сюзеренов. Учеников, в конце концов, – Дмитрий Петрович скрестил руки на груди, и взгляд его стал совершенно серьезным. – Ведь совершенно одиноких людей не бывает… Вот у вас, к слову сказать, есть жена. Наверняка есть друзья. Они не захотели бы отомстить за вас? Хотя бы для того, чтобы никто больше не посмел думать, что их друзей и родственников можно обижать безнаказанно. Нет?

Разговор с какого-то момента вдруг перестал быть шутливым пустым трепом. Шатов почувствовал, как заныли, напрягшись, мышцы спины. И шрам…

Руку от лица лучше убрать. Поглаживание шрама может стать плохой привычкой, привлекающей излишнее внимание к этому украшению. Это, во-первых. А во-вторых, слишком явно демонстрирует, что Шатов начинает волноваться.

Что это мы перешли на такую странную тему? Месть.

Чтобы занять руки хоть чем-то, Шатов взял хрустальный стакан и посмотрел его на свет.

– Иногда мне кажется, – задумчиво произнес Дмитрий Петрович, – что наши предки были во многом правы.

– Естественно, – Шатов попытался улыбнуться, но это получилось не слишком искренне, – благодаря их правоте мы смогли родиться…

– Напрасно иронизируете, милейший. Да, именно благодаря их правоте мы смогли появиться на свет. Они никому не позволяли обижать себя, своих родственников и друзей. Им было наплевать, что месть может затянуться или закончиться всеобщей гибелью. Выживает та семья, которая способна защитить себя.

– Или та, которая не отрывается на слишком сильного врага.

– Чушь, – решительно стукнул ладонью по столу Дмитрий Петрович, – враг не может быть слишком сильным. Если это враг, то его сила – это только еще одно обстоятельство, которое следует принимать во внимание перед тем, как всадить ему нож в глотку. Он не сильный или слабый, он – враг! Посему должен быть…

– Убит?

– Убит, – подтвердил Дмитрий Петрович. – Или использован, а потом убит.

– А использован для чего? – поинтересовался Шатов.

– Чтобы убить другого врага, конечно.

– И так до бесконечности.

– И так до тех пор, пока… – Дмитрий Петрович задумался, – хотя вы правы, наверное. До бесконечности. Враги будут появляться раз за разом, вольно или невольно бросая вам вызов.

– Мрачноватая перспектива.

– Обычная. В этом смысле турецкие султаны были совершенно правы, не назначая наследника и полностью игнорируя права первородства, на которых были помешаны европейцы. Братья – дети султана, сами решали, кто из них станет султаном после смерти папы.

– Режь своих, чтобы чужие боялись?

– Конечно! – Дмитрий Петрович разошелся не на шутку, на щеках появился румянец, а в голосе воодушевление. – Султан поступал мудро, как, кстати, многие цари до него. Он только сеял зубы дракона…

Шатовы вздрогнул.

– Вы помните эту легенду о зубах дракона? – спросил Дмитрий Петрович.

– Вы об аргонавтах?

– И о них тоже. Помните, предводителю аргонавтов нужно было вспахать поле и засеять его зубами дракона. А потом…

– А потом, – подхватил Шатов, – из зубов выросли воины.

– Да, воины. Бесстрашные воины.

– Которые потом перебили друг друга, – напомнил Шатов.

– Перебили, – согласился Дмитрий Петрович, – но это только в этом случае. У тех же греков был миф о том, что один из героев таким образом набрал себе помощников. После всеобщего побоища уцелело несколько воинов, ставших родоначальниками целого народа.

Шатов набрал воздуха в легкие, чтобы сказать… А что, собственно, он мог сказать? Намекнуть, что с некоторых пор не любит упоминания драконов в любом контексте? Что Дракон для него – это полусумасшедший ублюдок, который повесил двенадцатилетних мальчика и девочку, который убил пятнадцатилетнюю девчонку только для того, чтобы продемонстрировать свое всемогущество? Из зубов этого Дракона не могло вырасти ничего, способного основать народ.

Рассказать ему, что чувствовал Шатов, когда Дракон очень вежливо и с претензией на интеллигентность рассказывал ему о своих ощущениях при убийстве?

В комнату вошла Ирина, поставила блюда на стол.

– Здравствуйте, Ира, – сказал Шатов, искренне радуясь, что можно переменить тему.

– Здравствуйте, Евгений Сергеевич, – улыбнулась Ирина, – только я не Ирина, я Светлана.

Будем надеяться, что улыбка не стала слишком глупой, подумал Шатов. Не хватало еще шуток с близничками.

– Вы сестра Ирины?

– Все шутите? – засмеялась девушка. – Нет у меня сестры.

Шатов покосился на Дмитрия Петровича, но тот был слишком увлечен столом.

– Минутку, – потряс головой Шатов, – вас же Дмитрий Петрович называл Иринушкой…

– Светочек, милая, а где же салат? – жалобным голосом простонал Дмитрий Петрович.

– Минуту, – Ирина… или Светлана вышла из комнаты и скоро вернулась. – Вот, пожалуйста.

– Но… – Шатов смотрел в лицо девушке, пытаясь понять, что происходит.

– Кушайте, Евгений Сергеевич, – улыбнулась она. – Я тут на кухне буду, если что – позовите.

Шатов проводил ее взглядом.

Но ведь это она – Ирина, девушка, с которой он шел через луг, и которая потерлась щекой о его руку. И сказала, что он запал ей в душу еще до того, как заполучил свой шрам.

– А вы, батенька, сердцеед, – понимающе улыбнулся Дмитрий Петрович. – И это правильно – Светланка того стоит. Мне бы скинуть годков так тридцать…

– Побойтесь бога, Дмитрий Петрович, – Шатов нашел в себе силы собраться и сделать вид, что ничего особого не произошло. – Девчонке лет шестнадцать.

– Семнадцать, если быть точным, но в селах они взрослеют значительно раньше. И, – Дмитрий Петрович понизил голос почти до шепота, – Света очень вами заинтересовалась. Я бы на вашем месте…

Кобель старый. Шатов механически положил себе в тарелку еду и ел, не ощущая вкуса. Он же точно помнил, что ее звали Ирина. Они познакомились… Вчера? Они познакомились с ней в этой комнате за завтраком. И звали ее Ирина. И одета она была в эти же рубашку и джинсы.

– Светланка, молочка! – попросил Дмитрий Петрович.

– А вам, Евгений Сергеевич? – спросила Светлана.

Пусть она будет Светланой, мысленно махнул рукой Шатов. Если он не помнит толком, что с ним было, то имя тоже мог свободно перепутать.

– Спасибо, Света, – Шатов подождал, пока девушка нальет из кувшина молоко, и взял стакан. – Ваше здоровье!

Светлана вышла на кухню.

– А в вас чувствуется донжуанство, – одобрительно изрек Дмитрий Петрович, – в лучшем смысле этого слова. Так изысканно спутать имя!

– Хорошо еще, что я не знаю ее фамилии.

– Вы еще много не знаете, Евгений Сергеевич, – заметил Дмитрий Петрович, вытирая губы льняной салфеткой. – И это, кстати, очень хорошо.

– Для кого?

– Для вас, в первую очередь, ибо во многом знании многая печаль, – Дмитрий Петрович снова поднял указательный палец. – А сейчас я вынужден вас оставить, дабы подготовить материалы для беседы с талантливыми отроками.

Шатов молча кивнул, как бы соглашаясь, что да, что с талантливыми отроками нужно держать ухо в остро, глаз да глаз нужен с талантливыми отроками. Им, талантливым отрокам, палец в рот не клади…

Какого, кстати, черта, еще и Дмитрий Петрович собрался встречаться с отроками? Шатов понятно – выдающиеся талантливые журналисты такого уровня встречаются редко. Как же не воспользоваться тем, что он проезжал недалеко от детского дома и не организовать для талантливых отроков встречу с ним… Тем более, что, кажется, местные отроки и отроковицы уже давно наблюдают за жизнью и невероятными приключениями журналиста Шатова Евгения Сергеевича. Во всяком случае, Светлана, которая тогда была Ириной, недвусмысленно говорила, что они в школе даже спорили, выживет или не выживет Шатов в схватке с Драконом…

Блин. Шатов уронил вилку, но поднимать не стал.

Четче нужно соображать, Шатов. Если детки отслеживали схватку гигантов… две схватки гигантов – матч и матч-реванш, то это может значить, что помогал им в этом тот, кто знал, чем именно и когда занимается Дракон.

А поскольку Дракон отбирал среди горожан потенциальные жертвы для охоты богатеньких любителей острых ощущений, то… То выходило, что сейчас Шатов попал, как кур в ощип, в поле зрения тех самых хозяев Дракона.

Которых сам Дракон, убивший и организовавший убийство несколько десятков человек, боялся жутко. Настолько боялся, что, провинившись, готов был умереть, лишь бы не попасть им в руки.

Ласковый и заботливый Дмитрий Петрович подходит на роль жуткого хозяина?

Шатов мотнул головой – нет. Но о Драконе и о Шатове он знает многое. Если не все. И если он и вправду знает все о Драконе и Шатове, то все эти разговоры о зубах, мести и предках – неспроста. Ой, неспроста.

Вот такие вот пироги.

Насколько это объясняет фокусы Шатовской памяти – вопрос, конечно, интересный… Очень и очень интересный. Только…

Шатов наклонился и поднял вилку с ковра. А кто сказал, что у него действительно состоялся разговор с Ириной? В смысле – а говорила ли Ирина, или Светлана вообще что-нибудь о Шатове и его шраме? Или все это примерещилось Шатову? Как примерещилось пустое удостоверение.

– Светлана, – позвал Шатов, стараясь, чтобы голос не звучал слишком уж жалобно.

– Да, Евгений Сергеевич, – девушка появилась на пороге кухни, вытирая руки.

– Если я вас попрошу поболтать со мной сейчас, это не будет нарушением ваших планов на ближайшее время?

– Насколько ближайшее? – серьезно спросила Светлана.

– На ближайшие полчаса.

– Не будет, если эти полчаса наступят минут через десять – мне нужно будет прибрать со стола и перемыть посуду.

– Хорошо… – Шатов искоса поглядел на дверь кабинета Дмитрия Петровича, – вы не в курсе, через сколько минут у меня встреча с талантливыми отроками?

– С нами? Часов через пять-шесть. А с младшими – через два часа, – Светлана улыбнулась. – Да вы не бойтесь, у нас в Школе приезжих не обижают.

– Ага, – кивнул Шатов, – у вас обижают своих, чтобы чужие, соответственно, боялись.

Светлана еще раз молча улыбнулась и стала собирать со стола тарелки.

– Так где мы сможем поговорить? – Шатов встал, чтобы не мешать работе.

– Вы сейчас к себе пойдете? – во взгляде Светланы что-то скользнуло, что-то такое, что Шатов смог заметить, но не успел распознать.

– К себе.

– Тогда я зайду к вам, – снова взгляд, на этот раз не такой быстрый.

Интерес в нем мелькнул, или ожидание… Во всяком случае, не обещание, оборвал свои мысли на эту скользкую тему Шатов и вышел из дому.

Попытаемся немного попланировать. Не в том смысле, что пролететь, используя потоки воздуха, а в том, чтобы составить хоть что-то, похожее на план. На маленький планчик. Маленький, но хоть какой-нибудь. Хоть какой…

Шатов сплюнул и поднялся на свое крыльцо. Оглянулся на сочную зеленую траву, спустился и несколько раз прошел по ней, шаркая ногами, приминая и вырывая травинки.

И пусть меня расстреляют «зеленые». Это у них болит голова о сохранении природы, а у Шатова задача несколько уже – сохранить, на сколько это возможно, психику от необратимых изменений. Трава – это зарубка. На память. Если завтра снова что-то произойдет с памятью Шатова, то…

Кстати, неплохая идея. Шатов вошел в дом, чуть притормозил в сенях, оглядываясь по сторонам. Вот взять, например, и чего-нибудь накалякать на стене краской. Или, хотя бы, зубной пастой. Еще опыт пионерских лагерей подсказывал, что засохшая зубная паста отмывается плохо.

Мысль была настолько соблазнительной, что Шатов с минуту обдумывал ее, прежде чем покрутил пальцем у виска. Не хватало только, чтобы ему сделали замечание по поводу хулиганства. Действовать нужно тоньше. Например…

Шатов осторожно обвел взглядом стены комнаты. Ему уже начинают мерещиться скрытые камеры и магнитофоны. Фигня, какие камеры и какие магнитофоны? Жрать самогона нужно меньше.

Вяло прикрикнул, подумал Шатов, нужно жестче. Не может тут быть камер и микрофонов. Не может! Не накручивай себя, не то совсем с ума сойдешь!

Уже лучше, значительно лучше. Теперь – матом. А потом…

Но дурацкое чувство не проходило. Шатов осторожно прошел по комнате и сел на тахту. Ну и что из того, что камер наблюдения быть не может? Будем представлять себе, что они есть. И поведение всех местных аборигенов рассматривать, как подозрительное и умышленное. Против Шатова. До тех пор, пока не удастся хоть как-то закрепиться в реальности. Во всяком случае, понять, что именно с ним произошло на самом деле, а что – только примерещилось под действием… Какая разница, под действием чего?

Вести себя нужно естественно, но уделяя внимание мелочам. На всякий пожарный случай. Что может быть самым естественным сейчас? Выложить вещи из сумки.

Кстати, Шатов подвинул к себе сумку. Если он вчера поселился здесь, успел познакомиться с Дмитрием Петровичем… Стоп. Шатов задумчиво почесал шрам.

Сегодня утром, за неимением фантазии и ввиду наличия скудоумия, мы ляпнули Дмитрию Петровичу, что ходили встречать рассвет. И он поверил.

Если предположить, что Шатов действительно мог пойти встречать рассвет, то какого черта он поволок с собой сумку? И почему он эту сумку не разобрал накануне?

В гостинице он, между прочим, вещи из сумки вынул, но ничем ему это впоследствии не помогло. Значит, нужно не просто вещи разложить, но и…

В дверь постучали.

Светлана, подумал Шатов и крикнул:

– Войдите.

– Здравствуйте, Женя, – сказал высокий сухощавый парень лет тридцати.

– Здравствуйте, – вежливо, но не слишком уверенно ответил Шатов.

Парня он не знал. Во всяком случае – не помнил. Совершенно. Абсолютно. Не помнил, или все-таки не знал?

– Меня зовут Игорь, – парень широко улыбнулся и протянул руку.

– Женя, – Шатов автоматически пожал руку, ожидая продолжения.

– А я только сегодня вернулся, а Дмитрий Петрович мне и говорит, что домик этот снова занят, что это вы.

– Я, – честно признался Шатов.

– Ну, я и решил сразу заскочить, познакомиться, так сказать, непосредственно.

– Вы присаживайтесь, – предложил Шатов.

– Да я на минутку, мне нужно будет бежать. Разве что вечером заскочу… Вы не будете возражать?

– Боже упаси. Почту за честь, – Шатов чуть привстал и церемонно поклонился.

– Черт, – Игорь рукой взъерошил себе волосы, – вот уж не думал, что придется лично пообщаться. Слухи разные были, но конкретно никто ничего не знал…

– Бывает, – кивнул Шатов.

Еще один почитатель, блин. Такое впечатление, что он действительно в восторге от встречи, что давно ее ожидал. И… Странно. Дмитрий Петрович бормотал о мести, о ее неотвратимости. Шатов даже поверил, что попал к хозяевам Дракона. А все встреченные пока чуть ли не на шею бросаются всячески, захлебываются слюной и мстить вроде бы не собираются.

– Шатов, – почти влюбленным голосом протянул Игорь.

– А видели бы вы, как я дом выбрал. С первой попытки, – гордо заявил Шатов.

– Мне Дмитрий Петрович говорил, – кивнул Игорь и осекся.

– Вчера говорил? – деловито переспросил Шатов. – Или сегодня утром?

Улыбка медленно сползла с лица парня.

– Мне пора.

– Понимаю, пора, – теперь уже Шатов улыбнулся.

Должен же хоть кто-то улыбаться в этой комнате. Игорь уже не хочет. Глазки у него, правда, не улыбались и до этого, глазки у него настороженно ощупывали лицо Шатова, словно что-то прикидывая и взвешивая.

В свое время подростку Шатову очень понравилось словечко рекогносцировка. Его произносили профессиональные военные в фильмах про войну, и Шатов потратил некоторое количество усилий, чтобы слово запомнить и научиться воспроизводить без пауз. Рекогносцировка. Это когда военачальник объезжает будущее поле битвы и прикидывает, как бы ему посильнее врезать противнику.

Вот глаза Игоря, не обращая внимания на цветущую улыбку, именно проводили рекогносцировку. Намечали сектора обстрела, направления главного удара и тому подобное.

– Я пойду, – предупредил Игорь.

– Да ради бога! – Шатов поднял руки, чтобы показать, что не собирается задерживать собеседника. – Вечерком – милости прошу.

– Обязательно.

Но выйти Игорь не успел – в комнату стремительно вошла Светлана.

– Игорь, привет! – Светлана запечатлела звонкий поцелуй на щеке парня. – Как прошла охота?

– Нормально, – Игорь искоса глянул на Шатова, – как обычно. Затравили, ждем.

– Здорово, – восхищенно сказала Светлана, – когда будете заканчивать?

– В любую минуту, как только – так сразу.

– А что говорит замок?

Игорь снова бросил взгляд на Шатова, взгляд на этот раз достаточно долгий, похожий на предупреждение. Или напоминание Свете о том, что они в комнате не одни.

– Ты торопишься? – спросила Света.

– Да.

– В Школу сегодня зайдешь?

– А что?

– Там будет Евгений Сергеевич.

– Серьезно? – Игорь вежливо посмотрел на Шатова. – Тогда – обязательно. Ни за что не пропущу.

Шатов задумчиво смотрел на закрывшуюся за Игорем дверь, когда Светлана села на тахту возле него. На расстоянии немного меньшем официального, но большем интимного, слава богу.

Могла вообще бухнуться на колени и обнять за шею. Свободно. Эта нынешняя молодежь… И что бы тогда пришлось делать старому уставшему журналисту? Спасать свой моральный облик или мужское достоинство? Отпихивать или… Шатов откашлялся, надеясь, что не покраснел. Твои мысли, Шатов, твои враги. Или это еще один признак безумия? Хрен вам, господин Шатов. Это если бы ты перестал думать всякие глупости и двусмысленности, тогда бы появился повод для беспокойства. А так – все в норме. Все отлично. Ты еще пока не сошел с ума. Ты еще только собираешься спросить у девушке об этом. Не сошел ли я с ума?

– Света… – для придания доверительности разговору следовало положить ей руку на плечо или, хотя бы, на руку. Но…

– Света, я хотел кое-что выяснить у вас…

– Да, – девушка спокойно посмотрела Шатову в глаза.

– Вы только не смейтесь, – попросил Шатов.

– Ни в коем случае, Евгений Сергеевич, честно.

Какая вежливая и симпатичная пошла нынче молодежь, мысленно порадовался Шатов. И талантливая.

– Мы с вами недавно разговаривали… – Шатов придал своей фразе интонацию, среднюю между утвердительной и вопросительной.

– Разговаривали, – кивнула Светлана.

Один – один, подумал Шатов. Он спросил двусмысленно, она двусмысленно ответила. Теперь попытайся понять, Шатов, что она имеет ввиду. Вы с ней разговаривали накануне или только вот недавно, в доме у Дмитрия Петровича?

Шатов откашлялся.

– Мы с вами шли по дороге к селу… – снова попробуем полувопросительную интонацию.

– Шли, – подтвердила Светлана.

Слава богу, таки шли.

– И разговаривали… – Шатов чуть затаил дыхание.

– Разговаривали.

– И о чем? – Шатов чуть приподнял бровь, чуть-чуть, немного иронично. Мол, я-то помню, о чем мы с тобой разговаривали, а вот помнишь ли ты свои обещания и то, о чем говорила…

Только через несколько секунд Шатов вдруг подумал, что эта его фраза попахивает двусмысленностью. Если Светлана действительно говорила о том, что он ей понравился… Если она действительно потерлась тогда щекой о его руку, то все, что сейчас происходит в комнате выглядит, мягко говоря, пошло. Мужик зазвал к себе в комнату семнадцатилетнюю девчонку и напоминает ей о ее неосторожности.

Сейчас Светлана начнет раздеваться, или станет раздевать его, или просто полезет с поцелуями, а он начнет ей объяснять, что не это имел ввиду, начнет ее мягко отпихивать, а потом войдет Дмитрий Петрович и скажет, что Шатов молодец, с первой попытки попал куда нужно, или Игорь войдет, чтобы продолжить знакомство и решит, что присутствует при совращении малолетних.

Шатов вздрогнул, когда Светлана засмеялась.

– Но я же просил не смеяться.

– У вас было такое странное выражение лица.

– Выражение как выражение… – буркнул Шатов.

– Очень милое, – Светлана чуть наклонилась к Шатову, и тот почувствовал легкий запах ландыша.

– Так о чем мы с вами разговаривали?

– Вы спросили меня о селе, сказали, что у него странное название…

– А какое?

– Название?

– Да, как называется село?

– Главное.

– Главное… – все сходится, все пока сходится. – А еще о чем мы с вами говорили?

Светлана положила руки на колени, прикрыла глаза и как примерная ученица на уроке отбарабанила:

– Еще мы с вами говорили о том, что у вас шрам на лице нанесен ножом не позднее года назад, что вам очень повезло, причем дважды, что вы очень красивый и понравились мне уже давно, и что мы вас изучали в школе.

Шатов тяжело вздохнул.

– Изучали в школе, – Светлана снова посмотрела в глаза Шатову, и тому показалось, что вся комната заполнилась запахом ландыша. – И я очень хотела, чтобы вы остались живы.

– И я остался жив, – сказал Шатов, отворачиваясь, – пока.

– Да.

– Что – да? Жив или пока?

– И то, и другое. Все мы не вечны, – спокойно сказала Светлана.

– Странное заявление в устах школьницы.

– Выпускницы, – поправила Светлана.

– Поздравляю, – Шатов осторожно прикоснулся к руке Светланы. – И куда теперь после школы?

– В город.

– А точнее?

– В город, учиться.

– А на кого учиться?

Светлана снова улыбнулась:

– А какая разница?

– Но ты же хочешь кем-нибудь стать?

– Космонавтом, – странным голосом ответила Светлана.

– А серьезно?

– Замуж, детей, дом, – Шатову показалось, что Светлана находится где-то далеко.

– Для это вовсе не обязательно ехать в город. Здесь…

– Здесь? – Светлана резко встала с тахты. – Здесь!

– А что, нехватка женихов?

Светлана промолчала, рассматривая ковер на стене.

Шатов посмотрел на нее снизу вверх. Встал.

– Я что-то не так сказал… Извини.

– Ничего, – Светлана дернула плечом, поправила волосы и обернулась к Шатову. – Все хорошо.

Снова на лице улыбка. И улыбка эта в опасной близости от лица Шатова.

Шатов снова сел на тахту. В следующий раз нужно будет беседовать с молодыми девушками только сидя за письменным столом, так безопаснее.

– Вы больше ничего не хотите спросить? – Светлана подняла руки, потягиваясь.

Шатов отвел глаза.

– Еще я хотел спросить…

– Да?

– Как давно я сюда попал?

– Что?

– Не удивляйся, просто ответь.

Светлана засмеялась.

– Все-таки, сколько дней я уже здесь?

– Мне кажется, что вы были здесь всегда, – сказала Светлана.

– А на самом деле? – Шатов подавил в себе желание взять девушку за плечи крепко встряхнуть.

– А на самом деле – слишком мало, – чуть печально сказала Светлана. – Мне девчонки завидуют, а мы с вами даже и не поговорили толком, не то, чтобы…

– Света, пожалуйста, скажи мне, просто ответь, сколько дней я нахожусь здесь, в этом поселке, в этом доме, – Шатов говорил ровно, сдерживая эмоции. – Сколько дней?

Светлана прошлась по комнате, словно вальсируя с невидимым партнером:

– А вы умеете танцевать вальс?

– Да.

– Здорово. Тогда я вас приглашаю на наш выпускной вечер. Девчонки с ума сойдут!

– Сейчас я с ума сойду, – предупредил Шатов и встал. – Мне нужно точно знать – как давно я попал сюда.

– И как, – пропела Светлана.

– И как, – Шатов протянул руку, чтобы остановить ее, но девушка легко увернулась.

– Вопросы, вопросы… Зачем? – Светлана вдруг оказалась возле Шатова и положила руки ему на плечи. – Зачем столько вопросов? Просто потанцуйте со мной.

– Света…

– Потанцуйте.

– Нет, – Шатов отстранился, – не хочу.

– Тогда я вам не скажу, – тоном обиженной девчонки заявила Светлана и села на стул. – Не стану отвечать на ваши вопросы. Сейчас.

Она не будет отвечать на вопросы. Не будет. Сейчас. А когда? Когда Шатов с ней потанцует немного? Твою мать, но не приглашать же ее сейчас на тур вальса.

– Вон, с Игорем потанцуете, – сказал Шатов.

– С Игорем… С Игорем мы пойдем на охоту.

– Одно другому не помеха, – Шатов подвинул стул и сел напротив Светланы.

– Помеха.

– А на вид этот Игорь очень приятный молодой человек, – сказал Шатов, – симпатичный такой, милый. Зашел ко мне познакомиться поближе. Сказал, что давно хотел свести личное знакомство.

– Игорь? – на лице Светланы появилась гримаска брезгливости. – Конечно, хотел бы свести… Личное.

– Знаете, Света, у меня такое чувство, что я все время говорю какие-то неправильные вещи. Все невпопад.

– А вы не говорите.

– А что же делать?

– Комплименты, – Светлана плавным движением провела по своим бедрам. – У меня красивое тело?

– Гм.

– Бедра, талия, ноги… А грудь? – Светлана подняла руки. – У меня красивая грудь?

– Да, – коротко ответил Шатов.

– А могли бы, между прочим, и сами об этом сказать. Не ждать, пока девушка сама попросит.

– Света, – Шатов постарался сказать это строгим учительским тоном, – я немолодой, женатый мужчина. Это во-первых.

– Не такой уж вы и пожилой…

– Не перебивай. Я люблю свою жену.

– Естественно, вы любите свою жену. Жену нужно любить. Как же иначе?

– Света!

– А что я такого сказала? Я только сказала, что жену нужно любить.

– Да, но каким тоном ты это сказала?

– Нормальным, – вздохнула Светлана. – А каким нужно было?

Интересно, кто здесь взрослый, умудренный житейским опытом человек? Кто из нас должен держать под контролем этот дурацкий разговор? И почему это они вдруг заговорили о пожилых женатых мужчинах, если Шатов собирался говорить совсем о другом?

– Вы остановились на «во-вторых», – напомнила Светлана.

– А, в третьих, молодым девушкам не стоит так вот навязываться пожилым женатым мужчинам, – выпалил Шатов, – и вообще кому бы то ни было так навязываться не стоит.

– А как? – невинно переспросила Светлана.

– Не знаю.

– Ждать, пока вы сами ко мне подойдете?

– Хотя бы.

– Но вы же пожилой женатый мужчина, который любит свою жену. Вы же сами не подойдете, – рассудительно сказала Светлана.

Логика в ее заявлении есть, вынужден был признать Шатов. Это, пожалуй, единственное, в чем Шатов обнаружил логику за последнее время.

– Мне пора, – сказала Светлана, вставая со стула, – нужно бежать в школу. У нас сегодня практикум по биологии. Сразу после встречи с вами.

– А на какую тему у нас встреча?

– Разное, – от двери улыбнулась Светлана. – Вы все время притворяетесь, Евгений Сергеевич. Но вам это идет.

– Как шрам.

– Нет, шрам вам очень идет.

– Спасибо за комплимент, – угрюмо произнес Шатов.

– А я вас приглашала в клуб, помните?

– Помню.

– Я вас жду.

– Когда?

– Сегодня, к одиннадцати. Придете?

– Если смогу.

– Нет, пообещайте!

Шатов пожал плечами:

– Хорошо, обещаю.

– Здорово! Девчонки просто с ума посходят, – сказала Светлана.

– Сойдут, – поправил Шатов. – Правильно говорить – сойдут.

– Так они же не все сразу сойдут, а посходят по очереди. И каждая со своего собственного ума. Посходят.

– Посходят, – подтвердил Шатов. – Если вы мне скажите, где у вас расположен клуб – обязательно посходят.

– На правом берегу, в конце Третьей улицы.

– Это район Манхэттена? – осведомился Шатов.

– Это район правого берега села Центральное, – церемонно ответила Светлана.

– А мы на каком берегу реки?

– На правом. И еще… – Светлана подняла указательный палец, словно подражая манере Дмитрия Петровича.

– Я помню – обед в два часа. Не опаздывать. Вы, кстати, не поинтересовались, что мне приготовить.

– А я и не буду ничего готовить. Вы сегодня обедаете в школе. И говорить об этом я не собиралась, это вам Дмитрий Петрович сказал бы.

– Тогда что ты мне собиралась сказать?

– Я собиралась сказать вам, Евгений Сергеевич, что никуда вы от меня все равно не денетесь. Все равно я вас…

– Не нужно подробностей, дитя мое, – поднял руку Шатов. – И никогда не давай обещаний, которых не сможешь выполнить.

– А я никогда и не даю обещаний, которых не смогу выполнить, – очень серьезно сказала Светлана. – Никогда.

И вышла.

Шатов погладил шрам. Вот так, Женя. Вас только что пообещала трахнуть семнадцатилетняя девушка, которой это нужно для того, чтобы девчонки посходили с ума. Каждая со своего. Однако волевые в глубинке растут девушки. Не знаю, как на счет горящей избы, но на ходу они могут не только остановить, и не только коня. Если верить им на слово.

Кстати, о словах. Вам, Евгений Сергеевич, за проведенный разговор минус девяносто пять по десятибалльной системе. Вами манипулировали, как хотели. Светлана мало того, что не ответила на ваши прямые вопросы, но даже все смогла обставить так, будто не скрывает информации, а просто дурачится, пытаясь раззадорить пожилого… и так далее, мужчину.

Однако, как бы все это не выглядело печально, но в сухом остатке есть и небольшие приобретения. Их нужно отложить в уме и постоянно иметь ввиду.

Первым, естественно, Игорь. Сам приходит, чтобы засвидетельствовать почтение, но при этом… А что при этом? При этом он очень насторожен и обиделся на совершенно пустяковое замечание Шатова. Даже не на замечание он обиделся, а слишком уж серьезно пережил свою обмолвку. Он что, не должен был подтверждать, что был в курсе того, как Шатов ловко выбрал дом? И туда же, в папочку с информацией о доме – какого черта он вообще должен был выбирать? В смысле, отчего это такой ажиотаж?

Местные жители ставили на то, какой именно дом он выберет? Такое своеобразное казино?

И кстати, сам Шатов помнит два утра здесь, причем в первое с ним пришел знакомиться Дмитрий Петрович. Будем считать это утро первым – появление Шатова. В то же утро он выбрал дом, чем привел Дмитрия Петровича в неописуемый восторг. В восторг неописучий. Игорь вон тоже был поставлен в известность о том, что Шатов произвел этот выбор…

Почему столько эмоций по поводу дома?

Шатов обвел взглядом комнату. Что в этом доме такого? Или он был единственным пустым домом этого странного поселка? Тогда становится понятно, почему все пришли в восторг от выбора Шатова. Понятно, почему пришли в восторг. Но почему пришли в ТАКОЙ восторг?

Теперь об Игоре.

Лет около тридцати, спортивен, подтянут. Не очень умеет скрывать свои чувства, хотя пытается. Светлана назвала его по имени и на «ты». При этом не слишком высокого мнения о нем, если судить по последнему заявлению. Во всяком случае – в глазах местных девчонок сравнение с Шатовым он проигрывает. И еще Света пойдет с ним на охоту.

Сам Игорь только что вернулся… Откуда? Затравили и могут приступать в любой момент. Откуда вернулись и к чему приступать? Получается, что Игорь охотник. Или егерь. Или браконьер. На дворе лето и охотиться официально нельзя.

Официально.

И приступать Игорь сможет только после того, как ему даст команду замок. Именно с ударением на первом слоге. Замок.

Это слово произнесла Светлана, а Игорь, кажется, был несколько недоволен тем, что слово это прозвучало при постороннем. При Шатове.

Какое продуктивное утро выдалось у Шатова. Богатое на информацию! Удалось узнать столько новых слов. Вы, Шатов, молодец, и в качестве награды можете засунуть эти слова знаете куда?

Правильно, угадали.

Шатов встал, взял сумку, вышел в спальню. Постель не смята. И она не была смята, когда Шатов ходил принимать душ. Кто здесь корчит идиота? Шатов, который распинается насчет встречи восхода, или Дмитрий Петрович, который ему верит. Или делает вид, что верит?

Ладно, в то первое утро, когда Шатов первый раз обнаружил себя валяющимся на тропинке, все еще могло быть похоже на правду с недомолвками. Выпил, упал, уснул. Один раз такое могло сойти. Но второй раз? Шатов снова лежит на песке, просыпается и идет к домам. Снова заходит в тот же дом, но на этот раз Дмитрий Петрович приветствует его как старого знакомого. И Светлана также не отрицает своего знакомства, с именем только накладки, но это…

Об этом лучше не думать. С этим как раз можно разобраться потом. Сейчас нужно просто думать. Высматривать и отсортировывать.

Шатов разложил вещи по полкам в шкафу.

Замок. Месть. Охота. Светлана – Ирина. Бред.

Ничего, все рано или поздно решится само собой. Или не решится. Он застрял на границе бреда и яви, застрял, похоже, наглухо и выбираться только предстоит.

Шатов аккуратно прикрыл дверцу шкафа. В школе может быть телефон. В школе наверняка должен быть телефон. Нужно будет просто набрать номер и сказать Хорунжему, чтобы приезжал. Мишка сразу приедет, он такой. И Виту успокоить. Ей сейчас совершенно не стоит беспокоиться.

Ей сейчас нужно сосредоточиться на предстоящих родах. А он обещал ей, что будет рядом. Обещал…

Шатов затравленно оглянулся по сторонам. Только не психовать. Только держать себя в руках. Что бы с ним сейчас не происходило, кто бы за всем этим не стоял – держать себя в руках. Еще наступит момент, когда нужно будет дать волю адреналину. Наверное – наступит. Лучше бы не наступило, но что-то подсказывало Шатову, что…

Это еще не совсем неприятности, подсказывало Шатову что-то, сидящее под черепной коробкой. Неприятности только начинаются.

– Вы где, Евгений Сергеевич? – раздался голос Дмитрия Петровича.

– Туточки, – Шатов вышел из спальни.

– Очень хорошо, – Дмитрий Петрович удобно устроился на стуле, закинув ногу за ногу и изящно подперев голову рукой.

У дедушки склонность к многозначительным позам, мелькнула у Шатова мысль. Дмитрий Петрович и говорил и двигался так, будто изображал на сцене интеллигента начала двадцатого века. Не был этим самым интеллигентом, а именно – изображал. На сцене любительского театра.

– К вам заходил Игорек? – осведомился Дмитрий Петрович.

– Да, – Шатов сел напротив Дмитрия Петровича и с трудом подавил желание продублировать его позу. – Заходил. Милый молодой человек.

– Вы заметили? В высшей степени достойный молодой человек.

– Достойный чего?

– Э-э, наивысших похвал.

– За браконьерство? – безразличным тоном спросил Шатов.

– Помилуй Бог, почему за браконьерство? – всплеснул руками Дмитрий Петрович.

– Он, насколько я понял, вернулся с охоты… И в ближайшее время собирался на новую. На дворе лето, охотиться не сезон, вот я и решил…

– Лето, говорите? – неожиданно резко переспросил Дмитрий Петрович. – С чего вы взяли, что на дворе лето?

Шатов вздрогнул.

Лето. На дворе – лето. Он это знает точно. Не могло же за то время, пока он был в доме, лето смениться осенью. Не могло. Не могло! Это все ерунда, чушь. И нечего Дмитрию Петровичу так смотреть на него. Лето на дворе.

Дмитрий Петрович сделал небольшую паузу и улыбнулся:

– И если на дворе лето – почему именно браконьер? Если это частные угодья, то можете там промышлять хоть круглогодично. Нет?

– Наверное… – протянул Шатов.

А нервы тебе, Шатов, нужно лечить. Так переполошиться и почти поверить в то, что могло случиться чудо, и время сделало гигантский скачек. Как-то все происходящее слишком уж серьезно повлияло на тебя, Шатов.

– Вас Игорь на охоту не звал? – спросил Дмитрий Петрович.

– Нет. Он больше заинтересован в Светлане, кажется.

– В Светлане… Трудно знать Светлану и не быть в ней заинтересованным. Вот, например, вы…

– Давайте, например, без меня, – спокойно сказал Шатов. Почти спокойно.

Это очень просто – говорить спокойно. Нужно просто контролировать каждое свое слово, следить за интонациями и паузами. И не бить собеседника в лицо.

Последнее было особенно трудно.

– Давайте, например, без вас, – согласился Дмитрий Петрович. – Молодая красивая девчонка живет в детском доме, круг ее общения ограничен и не слишком разнообразен. Гормоны играют. Хочется, чтобы любили и очень хочется любить самой. Лучше бы не просто одноклассника Петю, а кого-нибудь серьезного, внушающего еще и уважение. И чтобы девчонки-одноклассницы завидовали…

– Игорь, например.

– Игорь… – снова со странным выражением произнес Дмитрий Петрович. – Игоря она знает много-много лет, встречается с ним ежедневно… Нет, Игорек, конечно, парень хороший, но не объект для романтической любви. Максимум – пару свиданий после отбоя. Если бы Игорю это кто-нибудь разрешил.

Последнюю фразу Дмитрий Петрович произнес медленно и с оттенком брезгливости.

– У вас тут строго с моралью? – поинтересовался Шатов.

– У нас тут строго.

– Строго с чем? – настойчиво переспросил Шатов.

– Со всем и во всем. Строго.

– Замок контролирует?

– Что? – лицо Дмитрия Петровича чуть вздрогнуло, словно было из пластилина и внезапно попало в жар.

Все черты лица как-то разом чуть опустились, и Шатов даже успел испугаться, что вот сейчас, как в фильмах ужасов, вся плоть, пузырясь, стечет вниз, обнажая оскалившийся череп. Но Дмитрий Петрович вдруг улыбнулся, и лицо перестало течь, замерев в вежливой улыбке.

– Замок не разрешает трахаться с кем попало? – Шатов потер пальцами мочку уха, хотя жутко хотелось почесать шрам.

– При чем здесь замок? Связь преподавателя с ученицей нигде особенно не приветствуется.

– Преподавателя? И что же преподает Игорь?

– Физическое воспитание.

– Физкультуру?

– Физическое воспитание. Какая там может быть культура? – засмеялся Дмитрий Петрович.

– Физическая, – заставил себя улыбнуться Шатов. – Кстати, мы вроде бы торопились с вами на встречу в школу талантов?

– Торопились, – подтвердил Дмитрий Петрович, – я вот даже портфельчик собрал.

– Так, может, пойдем? Чего сидеть? – предложил Шатов.

– За нами должен зайти доктор.

– Доктор?

– Ну да, доктор. Он живет в крайнем домике, – Дмитрий Петрович небрежно ткнул пальцем в пространство, – и просил его подождать.

– Он школьный доктор?

– Он общий доктор. Мой доктор, ваш доктор…

– Простите, – Шатов улыбнулся, – я совершенно здоров. Мне доктор не нужен.

– Как это не нужен? – почти искренне удивился Дмитрий Петрович. – Конечно нужен. И именно для того, чтобы вы могли подольше оставаться здоровым.

– Дмитрий Петрович… – начал Шатов.

– Да?

– Знаете, с первой минуты нашего с вами знакомства я хочу… – Шатов кашлянул. – Я хочу вас спросить.

– Пожалуйста.

– Какого черта я здесь делаю? – в последнюю секунду Шатов спохватился и не сорвался на крик.

– Вы вместе со мной ждете доктора, чтобы потом отправиться в школу, – нарочито спокойно ответил Дмитрий Петрович.

– Не корчите из себя и меня идиота, Дмитрий Петрович, – Шатов заставил себя остаться сидеть на стуле. Спокойно.

– Не было ни малейшего желания. Как вы могли такое подумать, – улыбка Дмитрия Петровича даже стала чуть обиженной, но глаза смотрели внимательно и остро. – Корчить идиота…

– Как я сюда попал? – спросил Шатов. – Только не вздумайте рассказывать о том, что я пришел из вашего домика после совместного завтрака.

– А что, вы попали сюда как-нибудь иначе? – почти шепотом спросил Дмитрий Петрович.

– Послушайте! – Шатов ударил кулаком по колену. – Да, сейчас я пришел сюда из вашего дома. И действительно после завтрака. Туда я пришел из этого дома. Оставил здесь сумку и пришел к вам. А в этот дом я пришел…

– После того, как ходили встречать рассвет, – подхватил Дмитрий Петрович. – Вы же сами сказали мне утром.

– Сказал. Мало ли, что я сказал… – Шатов задержал дыхание, а потом выдохнул. – Я очнулся на тропинке неподалеку от домов.

– Проснулись?

– Очнулся, проснулся… Пришел в себя. И обнаружил, что лежу на тропинке, рядом стоит моя сумка…

– И что? – черты лица Дмитрия Петровича дисциплинированно перестроились в выражение искренней заинтересованности.

– Я не помню, как туда попал. И я не уверен в том, что помню вчерашний день, – Шатов зажмурился.

– Что значит – не уверены?

Шатов потер лицо руками:

– Мне кажется, что вчера… Мы с вами познакомились вчера?

– Лично?

– Лично.

– Как вам сказать… – протянул Дмитрий Петрович.

– Дмитрий Петрович, – Шатов медленно встал со стула.

– Да?

– Вас давно били?

– Вы имеете ввиду – по лицу? – спокойно переспросил Дмитрий Петрович.

– И по другим частям тела. Но сильно.

– Давненько.

– Я предлагаю вам договор – вы перестаете уходить от ответов, а я не буду вас бить, – Шатов демонстративно постучал кулаком о ладонь.

– Это не интеллигентно, Евгений Сергеевич.

– Не знаю, насколько это интеллигентно, но меня подмывает выяснить, насколько это эффективно.

– Несколько нелепая ситуация у нас сложилась, вы не находите? – спросил Дмитрий Петрович.

– То ли еще будет! – пообещал Шатов.

– Вот тут я с вами совершенно согласен, Евгений Сергеевич. Будет еще много чего.

– А пока вы мне скажете, что здесь происходит.

– Господи, да ничего не происходит! – воскликнул Дмитрий Петрович. – Везде происходит, а здесь – нет. Тут нет вулканов и землетрясений. Нет цунами и торнадо. Здесь, если хотите знать, нет даже воровства и мелкого хулиганства. Здесь люди работают, учатся, плодятся и размножаются. Здесь ничего не происходит!

– Я здесь не работаю, не учусь, не пложусь и не размножаюсь. Я хочу отсюда уехать и не могу найти автобусную остановку. Или просто почтовое отделение, чтобы позвонить по телефону или отправить телеграмму. Я даже поговорить толком ни с кем не могу, потому что все отвечают загадками и уходят от вопросов. Я второе утро подряд прихожу в себя на вашей дурацкой тропинке, а вы второе утро подряд делаете вид, что все нормально, только восхищаетесь, как здорово я выбрал этот самый дом. И Светлану эту вашу сексапильную вчера вы звали Ириной… – Шатов перевел дыхание. – А еще вы знали меня раньше.

– И не скрываю этого.

– Не скрываете? Вы наблюдали за мной, вы даже умудрялись как-то получать информацию о моей… – Шатов запнулся, подбирая слово, – разборке с Драконом. О двух разборках…

– С чего вы это взяли?

– Мне сказала об этом вчера Светлана.

– Вчера она была Ириной, вы же сами только что сказали.

– Ириной. И сегодня она подтвердила, что они в школе даже спорили – выживу я или нет.

– Это вам сегодня Ирина сказала?

– Да.

– Но сегодня она ведь Светлана. Ириной она была вчера.

– Да что вы прицепились ко мне с этим вчера-сегодня! – выкрикнул Шатов.

– Простите, – тоном оскорбленного достоинства заметил Дмитрий Петрович, – это вы прицепились ко мне с этим вчера-сегодня. Я только пытаюсь разобраться в вашем рассказе.

– Нечего в нем разбираться! Просто скажите, как я сюда попал?

– Вы сюда попали? – переспросил Дмитрий Петрович.

– Да. Как я сюда попал. Сюда – это не в этот дом, а сюда вообще, в эту местность, в этот гребанный поселок!

– Для начала – вернитесь на стул, – ледяным тоном предложил Дмитрий Петрович. – Мне не хочется, чтобы вы сгоряча действительно не стали бить меня по разным частям тела.

– Хорошо, – Шатов сел на стул.

– Неплохо. Теперь извинитесь за свои пошлые угрозы приметить ко мне грубую физическую силу.

– Извините меня пожалуйста, я больше не буду вам угрожать применением силы, – выдавил из себя Шатов.

– Очень хорошо. Теперь ваш вопрос…

– Как я сюда попал.

– Да, как вы сюда попали… – Дмитрий Петрович внимательно посмотрел на Шатова и улыбнулся. – Только не нервничайте. Вы действительно пришли сюда утром с сумкой в руке? и я вышел к вам, подождав, пока вы берете дом.

– Что значит, я просто пришел с сумкой в руках? Я… Вы ведь знали…

– Знал. Мне сказали, что вы, Евгений Сергеевич Шатов, со дня на день можете появиться у нас в гостях. И я, естественно, был вашим визитом не удивлен, а обрадован.

Обрадован он был, подумал Шатов. Его предупредили о предстоящем визите, блин.

– Кто вас предупредил?

– Извините?

– Кто вам сказал, что я приеду со дня на день?

– Мне об этом сказал Илья Васильевич.

– Илья Васильевич… – Шатов наморщил лоб, пытаясь вспомнить, откуда он знает это имя. – Илья Васильевич…

– Ну да, за завтраком Илья Васильевич сказал мне, что вы скоро присоединитесь к нам.

– Присоединюсь к вам… – пробормотал Шатов. – Как вы изволили сказать вчера утром – навсегда?

– Простите, не совсем понял. Что я вам сказал?

– Вчера за завтраком вы мне сказали, что я прибыл сюда навсегда.

=Извините, но я не мог вам такого сказать, – покачал головой Дмитрий Петрович. – Я в принципе избегаю слов «всегда” и «никогда”. Еще древние римляне советовали их не использовать, чтобы не быть лжецами, ибо мы не можем гарантировать ни того, ни другого.

У Шатова начала кружиться голова.

– Мы с вами завтракали, и заговорили о том, как я сюда попал и как мне отсюда выбраться.

– Вчера?

– Вчера, черт бы вас побрал!

– И я сказал, что вы сюда попали навсегда? – теперь лицо Дмитрия Петровича демонстрировало сомнение, легкое, очень интеллигентное сомнение.

– Да, и еще что-то о том, что меня могут выпустить отсюда, а могут и не выпустить.

– И это я вам сказал?

– Да. Да, это вы мне вчера сказали, после чего я пошел прогуляться к селу.

– К Петровскому?

– К Главному.

Дмитрий Петрович покачал головой:

– Если вы имеете ввиду ближайшее село, то это село Петровское. Других здесь нет.

– Стоп. – Шатов потер виски, пытаясь унять зарождающуюся боль. – Вчера Светлана…

– Э-э…

– Хорошо, вчера девушка, которая накрывала сегодня нам стол, сказала, что село называется Главное. Сегодня я у нее переспросил, и она подтвердила…

– И, тем не менее, село называется Петровское.

– Хорошо. Хорошо, пусть оно называется Петровское? и я пошел в него. В Петровское.

– И как вам село? – спросил Дмитрий Петрович.

– Нормальное, – ответил Шатов. – Только я не смог поговорить ни с кем, потому, что…

В дверь постучали.

– Это, наверное, доктор, – тихо сказал Дмитрий Петрович.

– Мы с ним знакомы?

– Естественно, он вас даже осматривал. Илья Васильевич.

– Понял, – кивнул Шатов, – входите.

– Доброе утро, – сказал Илья Васильевич, входя в комнату. – Сидеть в такую погоду под крышей – преступление перед своим организмом.

– Вас ожидаем, доктор, – засмеялся Дмитрий Петрович, – и коротаем время за дружеской беседой.

– Ага, – кивнул Шатов, – смеемся и заливаемся.

Он понял, почему имя доктора показалось таким знакомым. Он даже вспомнил фамилию доктора – Звонарев. Только вчера доктор был в милицейской форме и сидел в комнате с надписью «милиция” на двери. Вчера. В официальном здании на раскаленной площади.

Шатову захотелось закричать, но он улыбнулся. Показалось, что мышцы и кожа лица одеревенели и поддаются с громким скрипом.

– Ну что, – жизнерадостно спросил Шатов, – пойдем в гости к талантливым детям?

Глава 4

Шатов не любил врачей. Не в том смысле, что всякий человек в белом халате вызывал у него антипатию и желание драться. Нет, Шатов понимал, что врачи необходимы, что они выполняют нужную и важную работу… Вот и пусть выполняют, сказал Шатов как-то за столом. Пусть выполняют, но где-нибудь подальше.

Врач был символом неприятности. Особенно тот, о котором говорили, что он ВАШ врач.

О Звонареве Дмитрий Петрович именно так и сказал, мол ваш это доктор, уважаемый Евгений Сергеевич. Собственно, первой реакцией Шатова на появление своего врача, было желание прямо в лоб поинтересоваться у Ильи Васильевича, с каких это радостей тот вдруг стал его врачом? Будет тут всякий сельский коновал… И так далее.

Появление Звонарева лично привело Шатова в некоторое замешательство. Всякое, конечно бывает. Но то, что именно Илья Васильевич собственной персоной изображал вчера участкового милиционера, Шатов помнил твердо.

Точно – он. Не мог Шатов ошибиться. Сколько тут времени прошло… Всего один день. Всего один день? Это кто сказал? Это так Евгений Сергеевич решил? Замечательно. А еще Евгений Сергеевич решил, что девушку вчера звали Ирина, что пропал паспорт, что кто-то подменил удостоверение, что село называется Главное…

То есть, подожди! Уже сегодня Дмитрий Петрович внятно сказал, что село называется Петровское. А за несколько минут до этого Светлана подтвердила, что село называется Главное. И кто-то из них врет. Кто-то врет? Зачем?

Как говаривал Штирлицу кто-то из нацистских бонз, маленькая ложь порождает большое недоверие. Вот и у Шатова недоверие становится большим. Только вот к кому конкретно?

К Ирине? К Дмитрию Петровичу? К небу, соснам, облакам и речке? К себе самому? К себе самому…

Интересно, какая специализация у Звонарева? Педиатр? Вряд ли, по той простой причине, что тогда бы он не мог быть доктором Дмитрию Петровичу и Шатову. Терапевт?

Знакомство Шатова с терапевтами сводилось, в основном, к вызову участкового врача на дом, и была это, как правило, загнанная работой и начальством женщина средних лет, неразборчиво выписывающая рецепт и заполняющая больничный лист. В последний раз своего участкового врача Шатов видел мертвой, лежащей на дороге возле поликлиники.

Ублюдок по прозвищу Дракон убил ее только для того, чтобы лишний раз передать привет Шатову. Покойный ублюдок, поправил себя Шатов. Шатов сплюнул и мысленно выругался. Фокусы родного языка и сила привычки. Покойный… Хрен ему, Дракону, покойный.

В бога Шатов верил не особенно, но в этом случае надеялся, что ад все-таки существует. Иначе Дракон отделался бы слишком легко. Четыре пули в голову – смерть слишком легкая для такого урода. Слишком легкая.

Шатов споткнулся о корень и понял, что нужно внимательнее смотреть под ноги.

Дмитрий Петрович предложил идти в детский дом через лес, доктор поддержал, а у Шатова не было ни малейшего желания спорить. Аборигенам виднее.

– А что я испытал, Илья Васильевич, вы даже себе и представить не можете, – закончил свой рассказ Дмитрий Петрович.

Шатов сам рассказ пропустил мимо ушей, поэтому не мог себе представить, что испытал Дмитрий Петрович, а Звонарев улыбнулся и покачал головой.

– Нет, правда, – обиженным тоном сказал Дмитрий Петрович. – Так все и было.

Было в голосе у Дмитрия Петровича нечто детское, почти испуганное, словно провинившийся мальчишка пытался если не задобрить, то хотя бы, на всякий случай, произвести хорошее впечатление на старшего. Исчезла вальяжность и многозначительность в поведении, появилась суетливость в движениях и немного семенящая походка. Время от времени Дмитрий Петрович чуть обгонял Илью Васильевича и заглядывал ему в лицо.

Звонарев держался уверенно, улыбался достаточно искренне. Иногда Шатов ловил на себе его взгляд, добрый и почти ласковый. Взгляд доброго доктора.

Всепрощающий взгляд психиатра.

Типун тебе на язык, Шатов, хотя вся картинка очень уж напоминает жанровую сценку – добрый психиатр выгуливает тихого больного. Двух тихих больных.

Одного. Дмитрия Петровича. Может такое быть, что Дмитрий Петрович действительно немного нездоров головой? Может. И тогда становится понятно все, что произошло вчера и сегодня. Почти все.

То, как Шатов оказывается с завидной регулярностью на тропинке это не объясняет, но все остальное… Название села, намеки, дурацкие разговоры. Вас отсюда не выпустят. Никогда. Навсегда. А потом с честным взглядом заявить, что не говорил ничего подобного, потому, что древние римляне не велят.

Интересная версия. Шатов еще раз внимательно посмотрел на Илью Васильевича. Они с ним почти ровесники, Шатова жизнь слегка потрепала, особенно последний год, а лицо Звонарева излучало уверенность, ухоженность и доброжелательность. Лицо психиатра?

А если просто невропатолога или кардиолога? И Дмитрий Петрович просто проходит курс лечения, а заискивает перед доктором… Просто так заискивает, это тоже свойственно нашему человеку – лебезить перед своим лечащим врачом. Просто на всякий случай.

Чокнутых на встречу с детьми не водят. Точно, не водят.

Значит, нету здесь придурков и нету психиатров. А что есть? И что происходит с Шатовым? Это мы выясним потихоньку. Не спешить.

Корпуса детского дома частью были расположены в лесу, частью на опушке. Ни забора, на какой другой ограды вокруг двух-трехэтажных зданий не было, только высокое сетчатое заграждение вокруг двух теннисных кортов, да невысокий барьер, окружавший довольно большой участок луга.

За барьером деловито бегала детвора лет десяти, размахивая палками и что-то азартно вопя. Штук двадцать, подсчитал Шатов. Десять мальчишек и столько же девчонок.

– Сколько человек в детском доме? – спросил Шатов.

– Детей? – переспросил Дмитрий Петрович.

– Детей.

– Что-то около трех тысяч, – сказал Дмитрий Петрович.

– Нормально… – протянул Шатов.

– Вас что-то удивляет? – поинтересовался Илья Васильевич.

– Да нет, – пожал плечами Шатов, – а остальные где? Разъехались в лагеря?

– Все здесь. За небольшим исключением. Выпускники и старшие классы работают, остальные учатся, – Илья Васильевич свернул к трехэтажному зданию с мощным дубом перед фасадом, и Шатов последовал за ним.

– Учатся, – Шатов оглянулся на бегающих детей, – а этих за особые заслуги выпустили поиграть.

– Этих? – Звонарев проследил взгляд Шатова. – У этих, насколько я понимаю, биология. Практикум.

– Практикум? Живенько они у вас практикуются.

– А вы, – вмешался в разговор Дмитрий Петрович, – вы предпочитаете, чтобы обучение было скучным? Парты и розги?

– Ничего я не предпочитаю, – отмахнулся Шатов, – просто спрашиваю.

– Профессиональная привычка? – взгляд Звонарева стал чуть тверже.

– Просто интересно.

– Действительно интересно, – кивнул Илья Васильевич. – Очень. Я сам не перестаю удивляться, как развиваются эти детишки.

– Так быстро?

– Так широко, – Илья Васильевич улыбнулся. – Мне пора по делам, а к вам, кажется, вышел сам директор. Здравствуйте, Николай Игоревич!

– Здравствуйте, Илья Васильевич, здравствуйте, Дмитрий Петрович, и здравствуйте, Евгений Сергеевич. Вы ведь Шатов? – директор был из тех жизнерадостных подвижных толстяков, которые сразу же производят приятное впечатление.

– Я – Шатов, – был вынужден признать Шатов.

– Заждались, – с легким упреком директор посмотрел на Дмитрия Петровича.

– Виноват, – поднял руки Дмитрий Петрович, – мы ждали доктора.

– Тогда – приступим, – директор потер руки. – Ваши, Дмитрий Петрович, где обычно. А вас, Евгений Сергеевич, ребята ждут в библиотеке. Прошу!

Шатов потоптался на месте, проводил взглядом Дмитрия Петровича.

– Что-то не так? – спросил директор.

– Гм, – Шатов потянулся рукой к шраму, но отдернул руку и, на всякий случай, спрятал ее в карман джинсов. – На какую тему они хотят со мной пообщаться?

– Просто познакомиться, – улыбнулся директор. – Я полагал, что вам объяснили…

– Я не так часто выступаю перед детьми, – Шатов тяжело вздохнул. – Не хотелось бы ударить в грязь лицом…

Ну не объяснять же директору, что если кто и объяснял что-нибудь вчера Шатову, то сегодня Шатов этого не помнит. Так сложилось, извините. Есть такая болезнь – склероз. Ничего не болит и каждый день – новости. Сегодня для нас было новостью, что накануне мы пообещали встретиться с детьми.

Вид у Шатова, по-видимому, был достаточно жалкий, потому, что директор дружески потрепал его по плечу и ободряюще улыбнулся:

– Не беспокойтесь, это всего лишь группа учеников, которые в качестве факультатива выбрали журналистику. У вас есть два часа на вопросы и ответы. Затем – обед. После чего вы встречаетесь с нашими выпускниками. Там уж регламента по времени нет, и вопросы могут быть самые разнообразные, от профессиональных до личных. Вы у нас своего рода легенда, так что держитесь. Не каждый день удается поковырять легенду.

– Да, но… – Шатов попытался быстро сформулировать вопрос, но директор распахнул перед ним стеклянную дверь и жестом пригласил вовнутрь.

Живая легенда, значит, Шатов прикусил губу. Поковырять живую легенду? А у живой легенды никто не хочет спросить, желает ли она, чтобы в ней ковырялись? Или у нее уже вчера спрашивали, и она дала свое добро?

Ладно, пообщаемся с детишками, потом, за обедом, зададим несколько наводящих вопросов… Ну, хотя бы директору. Или доктору. А не надевали вы на себя вчера ментовскую форму, дорогой Эскулап? Как не надевали? А я сам вчера видел… И сразу станет понятно, какой именно специальности у нас доктор. Если психиатр – наденет смирительную рубашку самолично, если нет, вызовет специалистов.

Перед дверью библиотеки директор притормозил:

– Входите, я вас представлять не буду – сами представитесь. Закончите – за вами зайду либо я, либо Дмитрий Петрович.

– А…

Директор легко сбежал по ступенькам, обернулся и помахал рукой.

Шатов потряс головой, словно пытаясь отогнать наважденье. Все происходящее действительно напоминало бред. С каждой минутой все запутывалось сильнее и сильнее, но самым странным во всем этом было именно поведение самого Шатова.

Он будто принял условия игры, словно признал, что сейчас может происходить все, что угодно. Все. Краем сознания Шатов продолжал понимать, что происходящее не укладывается в рамки привычной реальности, но ничего не мог поделать. Не у детей же спрашивать, в конце концов. Хотя, это может быть неплохой идеей.

Шатов открыл дверь и вошел в комнату.

Стеллажи с книгами вдоль стен, два широких окна, пара дверей с надписью «Хранилище” и с десяток столов посредине. И полтора десятка подростков.

Шатов пересчитал. Ровно пятнадцать. Десять мальчишек и пять девчонок. Лет тринадцать-четырнадцать. Очень внимательно смотрят на вошедшего.

– Здравствуйте, – сказал Шатов.

– Здравствуйте, – ответили ребята.

Хором, но не громко.

Будущие журналисты вообще вели себя очень спокойно. Прежде чем задать вопрос – поднимали руку, друг друга не перебивали, но через пятнадцать минут разговора Шатов взмок. Это было похоже на перекрестный допрос.

Вопросы следовали один за другим, не оставляя Шатову времени на размышления и передышку.

Профессиональную биографию Шатова проскочили быстро, чуть задержавшись на филфаке. Почему не факультет журналистики? Ответ был принят к сведению, и дальше вопросы начали касаться тем организационно-технических. Источники информации, отношения с государственными структурами, методы отбора и сортировки информации.

И не было среди этого шквала детских вопросов типа «а о чем вы мечтали в детстве?”. Серьезные мальчики и девочки очень деловито воспринимали информацию, и Шатов был готов поспорить, что все услышанное от него мальчишки и девчонки не просто приняли к сведенью, но даже запомнили почти дословно.

Два часа пролетели незаметно, и когда в библиотеку без стука вошел Дмитрий Петрович, Шатов удивленно посмотрел на часы. Двенадцать сорок.

– Прогуляемся? – спросил Дмитрий Петрович, не глядя на сидящих за столами.

– До свидания, – сказал Шатов ребятам.

– До свидания, – вежливо ответили ребята.

Шатов закрыл за собой дверь, прислонился спиной и закрыл глаза.

– Досталось? – участливо спросил Дмитрий Петрович.

– Не то слово, – Шатов устало улыбнулся. – Очень серьезные молодые люди.

– Они учатся и понимают, что от уровня знаний зависит их дальнейшая судьба, – почти назидательно произнес Дмитрий Петрович.

В отсутствие Звонарева к нему снова вернулись уверенность и барское высокомерие.

– Сейчас у них перемена? – спросил Шатов.

– Сейчас у них обсуждение вашей с ними встречи.

– То есть? – Шатов растерянно посмотрел на дверь библиотеки.

– Сейчас они обсудят то, что услышали, сверят свои впечатления, пометят все это себе в конспекты, – Дмитрий Петрович снисходительно улыбнулся, будто то, что Шатов этого не знал, свидетельствовало о его недостаточной образованности.

– Без преподавателей?

– Естественно. Вы забыли, что находитесь в Школе Талантов.

– Сюда набирают только талантливых?

– Здесь выбраковывают бесталанных и ленивых.

– Выбраковывают… – Шатов попытался оценить это слово на вкус.

– Именно выбраковывают. Кстати, – Дмитрий Петрович оживился, – у нас с вами есть еще время до обеда, и мы могли бы его посвятить небольшой экскурсии.

– Если честно – я лучше продолжил бы наш утренний разговор, – медленно произнес Шатов.

– Давайте вечером, – Дмитрий Петрович аккуратно взял Шатова за локоть. – Воспользуйтесь случаем – осмотрите школу. Не пожалеете.

– Всю жизнь мечтал, – пробормотал Шатов. – Школа как школа.

Минут через пять Шатов свое мнение изменил.

И дело было вовсе не в том, что помещение было ухоженным. И не в том, что никто по школе не бегал, и что взрослые на пути также не попадались.

Шатов в школе был давно, года четыре назад по делам газеты довелось посетить среднее учебное заведение, и с тех пор Шатов от школ не ожидал ничего хорошего. Но…

Эта школа просто дышала благополучием и обеспеченностью. Но даже не это поразило Шатова. И не мощные компьютеры, за которыми сидели четверо пятнадцатилетних мальчишек, вчитываясь в строчки на мониторах. Выражение серьезного внимания и сосредоточенности на их лицах – вот что действительно поразило Шатова.

– Программирование изучают? – шепотом спросил Шатов, когда они с Дмитрием Петровичем вышли из класса.

– Нет, экономику. Биржевое дело, котировки и прочая современная ерунда, в которой я не разбираюсь.

– Это они сейчас…

– Насколько я знаю, в компьютерах у них сейчас программа, имитирующая экономические процессы годовой давности. Так что можно легко проверить, правильно или нет эти финансовые гении принимают решения.

– Финансовые гении, – повторил задумчиво Шатов.

– Ну, может быть, и не гении, но последний по времени финансовый кризис они просчитали за три месяца до начала и сумели на этом заработать очень круглые суммы. Пока, к сожалению, виртуальные, – Дмитрий Петрович остановился перед дверью. – Это галерея, сюда вы войдите один и просто пройдитесь, посмотрите работы учеников. Я не буду вам мешать.

Шатов вышел из галереи через полчаса.

– Ну как? – спросил Дмитрий Петрович.

– Это работы учеников?

– Да. На меня это тоже произвело впечатление.

– Впечатление – это слабо сказано.

Шатов был потрясен. В живописи и скульптуре Шатов себя специалистом не считал, выставок обычно не посещал, и однажды даже умудрился потрясти богемную даму признанием, что не знает термина «перформанс”.

– За сколько лет это собрали? – спросил Шатов.

– Галерею? Вы не обратили внимания на надпись возле входа? Это работы учеников выпускного класса, контрольные и экзаменационные работы за год.

– Твою мать, – вырвалось у Шатова.

– Бывает, – довольно засмеялся Дмитрий Петрович и взглянул на часы. – У вас как с желудком?

– Не жалуюсь. А что?

– У нас есть до обеда еще минут тридцать, не хотите посетить практикум по биологии у старшеклассников и выпускников?

– Они что, тоже бегают по лужайке?

– Нет, они с минуты на минуту приступят к демонстрации наглядных пособий. Там, кстати, будет и Светлана.

Шатов посмотрел в окно. На огороженном участке луга продолжали бегать дети, азартно взмахивая палками.

– Долгонько у них идут занятия… – заметил Шатов.

– У третьего класса? Полтора часа.

– Но они бегали еще, когда мы…

– Это уже другой класс. Так что, идем на практикум?

– Если вы настаиваете…

– Пожалуй, настаиваю, – решительно сказал Дмитрий Петрович. – Нам на третий этаж и в самый конец коридора.

Оживился дедушка. Как азартно блестят глаза! Такое чувство, что это он создал школу, или, как минимум, ее придумал и теперь хвастается перед заезжим гостем.

Помещение, куда Дмитрий Петрович привел Шатова, напоминало классическое помещение для демонстраций хирургических операций. Стеклянная палатка посреди комнаты позволяла наблюдать, что происходит на операционном столе в комнате этажом ниже.

– Здравствуйте, Евгений Сергеевич! – радостно сказала Светлана, быстро подошла и чмокнула Шатова в щеку.

– Привет, – сказал Шатов.

Подружки, которые стояли вокруг стеклянной пирамиды и оглянулись на Шатова, сейчас, судя по всему, должны были жестоко завидовать Светлане.

– Зашли посмотреть? – громко спросила Светлана и оглянулась на подруг.

– И тебя решил повидать, – подыграл Шатов.

– Вы же в клуб придете? – Светлана, видимо, успела рассказать об этом всем и теперь хотела подтверждения.

– Как обещал, после одиннадцати, – тоже громко ответил Шатов.

Пусть девушке будет приятно. Чем она будет счастливее, тем больше шансов будет получить у нее информацию. Только нужно вовремя остановиться. Помнить, что я – женат. И что Светлане – всего семнадцать. Хотя она думает, что ей уже семнадцать.

– Привезли, – сказал кто-то от обзорного окна, и школьники забыли о Шатове.

Даже Светлана подошла ко всем, успев погладить Шатова по щеке.

– Прошу к окну, – шепнул Дмитрий Петрович, подталкивая Шатова. – Сейчас будет самое интересное.

Комната внизу была ярко освещена и блистала кафелем. Пол и потолок были выложены ослепительно-белой плиткой. Посреди комнаты стоял операционный стол, и двое молодых ребят, сверстников Светланы, с каталки перекладывали на него что-то, укрытое белой простыней.

Шатов оглянулся на Дмитрия Петровича:

– Это что, человек?

– А вы как хотели? Вскрытие должно быть вскрытием. Обычная процедура.

– И они… – Шатов посмотрел на ребят и девчонок, обступивших окно.

– Все по очереди. Насколько я знаю – Светлана уже работала с тремя, а что? – Дмитрий Петрович чуть улыбнулся. – Я ведь спрашивал, как у вас с желудком?

– Я не думал, что вы имели ввиду вскрытие.

– Ага, начинают, – сказал Дмитрий Петрович.

Двое парней внизу убрали в сторону простыню, открывая женское обнаженное тело.

– Откуда вы берете трупы? – тихо спросил Шатов, борясь с первым приступом тошноты.

– Некоторые привозят, некоторые – местные, – негромко, как во время спектакля или концерта ответил Дмитрий Петрович.

– Что значит местные?

Парни быстро закрепили тело на столе ремнями, тщательно затянув пряжки.

– Что значит местные? – повторил свой вопрос Шатов, не отрывая взгляда от тела.

Сколько ей? До тридцати. И, похоже, что умерла недавно. Такое впечатление, что она спит. Во всяком случае, Шатов не заметил мертвенной желтизны на коже.

– Местные – это значит, что умер или погиб кто-то из местных жителей, – сказал Дмитрий Петрович, – и семья разрешила перед кремацией провести вскрытие. Не безвозмездно, естественно.

– Это что, бывает так часто?

– Не слишком часто, но бывает.

Один из парней внизу подкатил к столику тележку с инструментами.

Шатов сглотнул и поежился. Ему доводилось видеть трупы раньше. Одного человека он даже убил сам. Но привыкнуть к виду мертвых тел он так и не смог.

И было в этом теле что-то, что притягивало к себе взгляд Шатова. Было что-то неправильное во всем этом, что-то такое, что придавало всему происходящему оттенок нереальности. Школьники, производящие на уроке анатомии вскрытие человеческого тела, сами по себе несколько шокировали, но было и еще что-то…

Покойнице раздвинули челюсти и вставили что-то, похожее на кляп. Пока один из парней возился с этим, второй взял со столика шприц и точным уверенным движением ввел иглу в руку трупу.

Шатов потер лоб. Нет. Нет, все нормально, насколько это может быть нормально на вскрытии мертвого тела. Мертвого тела незнакомой женщины.

Незнакомой. Совершенно незнакомой.

Это только показалось, прошептал Шатов. Ему только показалось, что он знает эту женщину. Примерещилось. Кляп исказил черты ее лица. Он просто ошибся. Это не могла быть продавщица из магазина. Не могла. Это не может быть она.

– Пошел отсюда! Что ты хулиганишь! Милицию позову! – взорвалось в ушах у Шатова.

Неправда, это не она. Не она. Та сейчас торгует в своем магазине на площади. На раскаленной площади, с памятником посредине.

Шатов попытался вздохнуть и чуть не захлебнулся воздухом. Все медленно поплыло перед глазами.

Стоять. Стоять и не падать. Это не может быть продавщица. Это просто чье-то тело. Чье-то мертвое тело, с одеревеневшими мышцами…

Стоп. Шатов оглянулся. Все, словно зачарованные смотрели вниз, на тело. Дмитрий Петрович так увлекся, что навалился плечом на Шатова сзади. Они не заметили, что тело еще не окоченело? Кисть руки свободно свешивается со стола, и кляп они вставили легко. Она умерла совсем недавно. Совсем…

Умерла?

Скальпель легко коснулся кожи под грудью и провел тонкую красную линию. Красным по белому. Линия стала расползаться, потекла кровь.

Потекла кровь. Ярко-алая живая кровь. Потекла.

Шатов прижался лицом к стеклу.

Еще один надрез. И снова кровь. Она залила грудь, живот и беззвучно падала на белый кафель пола.

И тут тело напряглось. Ремни стягивали его крепко, ничто не могло шевельнуться, но Шатов увидел, как дрогнули мышцы. По всему телу. Ноги и руки. Вздулись вены.

Еще надрез, теперь перпендикулярный первым двум. Резкое движение – широкий лоскут кожи был отодвинут, открывая прямоугольную рану.

Шатов не отрываясь смотрел на руку, впившуюся в край стола. Она жива.

Эта мысль застыла в мозгу Шатова. Она жива.

Один из парней отдвинулся в сторону, и Шатов увидел широко открытые глаза. И ему показалось, что глаза эти его узнали.

И словно прорвало плотину.

– Стойте! – Шатов кулаком ударил в стекло. – Стойте! Она жива.

– Успокойтесь, Евгений Сергеевич, – кто-то попытался оттащить Шатова от окна, но тот отшвырнул человека в сторону и ударил в стекло изо всей силы.

– Прекратите!

Стекло даже не вздрогнуло.

– Она жива! – Шатов ударился в стекло всем телом.

Снизу на Шатова взглянули два спокойных парня, один что-то сказал второму и снова наклонился над телом.

– Стой, стой, стой! – стекло было прочным.

Кто-то снова попытался оттащить Шатова. Дмитрий Петрович? Шатов наотмашь ударил его куда-то в лицо.

Разбить стекло.

Скальпель надрезал мышцы, открывая ребра.

Разбить стекло.

Шатов схватил стоящий неподалеку стул. Металлический, тяжелый стул. Вращающийся, на массивной опоре.

Удар.

Стекло лопнуло и осыпалось вниз крупными сверкающими ломтями.

Стул отлетел в сторону.

– Остановитесь, сволочи! – крикнул Шатов. – Стойте!

Осколки не задели ни жертву, ни убийц.

Скальпель снова двинулся вдоль тела, располосовывая плоть.

– Прекрати, ублюдок! – Шатов ухватился рукой за раму и прыгнул вниз.

До пола было метра четыре. Битое стекло хрустнуло под кроссовками, Шатов удержался на ногах.

Запах крови. Он слишком хорошо помнит этот запах. Запах крови чужой и своей. Они пахнут одинаково приторно.

Один из убийц шагнул навстречу к Шатову, Шатов попытался оттолкнуть его, но не смог. Парень легко уклонился в сторону, зацепил Шатова за плечо и рванул на себя.

Удар пришелся в живот. Шатов вскрикнул, но на ногах устоял. Второй удар пришелся куда-то в район печени, но снова не точно, Шатов всем телом припечатал противника к стене и обернулся к операционному столу.

Скальпель поднялся вверх, на его кончике дрогнула капля крови и отразился свет лампы.

– Нет! – выкрикнул Шатов и рванулся, не обращая внимания на треск рвущейся рубахи.

Скальпель не торопясь опустился вниз.

Шатов прыгнул.

Медленно. Очень медленно.

Блик от лампы на скальпеле порхнул над горлом женщины. Раз. И еще раз. И еще раз.

Шатов ударил убийцу двумя руками в спину, отшвырнул от стола. Скальпель, медленно вращаясь и разбрасывая в стороны алые капли, отлетел к стене, беззвучно ударился о нее и упал на пол.

Не успел. Не успел.

«Если тебе разрешать выбирать казнь – попроси, чтобы тебе перерезали горло!” – так когда-то сказал Дракон. Это одна из самых безболезненных смертей – перерезанное горло.

Шатов оглянулся. Убийцы, семнадцатилетние мальчишки, не торопясь, приближались к нему. Халаты их было залиты кровью. На лицах…

Злость, решимость, угроза? Что было на их лицах? Что? Шатов попятился, оскользнулся в крови и, чтобы не упасть, схватился за операционный стол. За руку убитой.

– Разберитесь с ним! – крикнул кто-то сверху.

– Шатов, беги! – девичий голос.

Светлана?

Шатов рванулся к двери, распахнул ее и вылетел в коридор. Направо или налево?

Куда бежать?

Все равно, лишь бы отсюда.

Выход… Черт, где тут у них выход? Сзади, от операционной, кто-то закричал. Не оглядываться. Бегом.

Ноги скользили по паркету, Шатов несколько раз чуть не упал.

Он на третьем этаже. Шатов мельком глянул в окно. На втором, на один этаж он спустился, когда спрыгнул в операционную. Еще раз выбить стекло и выпрыгнуть…

За спиной кто-то азартно свистнул.

Не успеешь, Жека. Это тебе не кино, чтобы прыгать в стекло головой вперед. Только бежать и надеяться, что дорогу не успеют перекрыть. И до чего скользкие полы.

– Стоять! – это сзади, это кто-то крикнул, чтобы припугнуть Шатова, чтобы сбить дыхание. Нет, он не остановится.

Лестница.

Шатов прыгнул через несколько ступенек, схватился за перила, чтобы не упасть. Только не подвернуть ногу и не грохнуться на ступеньках. Вообще не грохнуться.

Еще один лестничный пролет. И снова никого. Только какие-то голоса сзади. Только бы не закрыли входную дверь. Только бы не закрыли…

Дверь открылась легко, и Шатов выбежал из здания.

Сердце колотилось уже где-то в горле, мешая дышать. Вдох, и словно холодным огнем обдает колотящийся комок сердца.

Бежать. Бежать не оглядываясь, не обращая внимание на крики. Только не к реке, не к селу. Шатов затравленно оглянулся. От корпуса с дубом перед фасадом двигался Звонарев. Услышал крики или просто вышел погулять – думать некогда, и встречаться с ним не стоит. Значит, вправо.

Шатов побежал. За спиной хлопнула дверь школы. Это преследователи. Семнадцатилетние мальчики с повадками опытных убийц? Не оглядываться.

Шире шаг! И смотреть под ноги. Шире шаг. Как в армии, на марш-броске. Шире шаг. Только здесь нужно не добежать до финиша, а убежать от… От финиша.

Слева река. Нельзя, прижмут. Бросаться вплавь? В одежде и обуви – догонят. Раздеться в воде – куда он потом денется голым? Через луг, к лесу.

Шатов мельком оглянулся. Сзади – двое. В халатах. В белых халатах, испачканных чем-то спереди. Чем-то очень красным.

Бежать.

Не запнуться на низкой оградке. Не споткнуться. Интересно, что подумают дети, увидев дядю, перепрыгивающего через заборчик и убегающего от семнадцатилетних пацанов? Решат, что они играют в догонялки?

Прыжок. Твою мать, толкнулся слишком рано, словно прыгал не в высоту, а в длину. Уже толкнувшись, Шатов понял, что зацепится ногой. Блин. Шатов выставил руки.

Удар болезненно отозвался в суставах, перекат получился не лучшим образом, высокая густая трава хлестнула по лицу.

Встать, скомандовал себе Шатов и поднялся на ноги. Теперь – снова бегом. Бегом, я сказал!

Только бежать по траве не очень удобно. Стебли цепляют за ноги, приходится буквально выдирать ноги при каждом шаге.

Шатов бросил взгляд через плечо – белые с красным пятна маячили где-то на полпути от школы к заборчику. Нормально. Уйду, подумал Шатов. Следующий заборчик, потом метров триста по полю, а там – лес.

Не прозрачный сосновый, а настоящий, с подлеском и кустами. Шатов обратил на него внимание, когда шел к школе за Дмитрием Петровичем и Звонаревым.

Добегу, пообещал себе Шатов. Добегу.

Сзади что-то крикнули. Голос еще не совсем оформился, ломкий голос, не взрослый. Шатов не разобрал, что именно кричали сзади. Требуют, чтобы он остановился?

Фиг вам, а не остановиться. Давненько Шатов не бегал, дыхалка уже сбилась, но он еще сможет…

Шатов успел изменить направление, чтобы не врезаться в десятилетнего мальчишку. Куда тебя несет! Черт, Шатов снова метнулся в сторону, чтобы не затоптать еще одного ребенка.

Третий, белобрысый мальчишка, бросился под ноги, вцепился в Шатова и что-то пронзительно закричал. Черт, да что же ты делаешь?

Удержаться на ногах. Подбежали еще несколько детей и, не раздумывая, бросились на Шатова. Их крики слились в азартный возглас.

В игры играют… Шатов попытался отодрать мальчишку от своих ног. Осторожно, чтобы не повредить…

Десятки рук вцепились в одежду Шатова, в его руки, ноги волосы… Чьи-то ногти скользнули по лицу.

– Разойдись, – крикнул Шатов страшным голосом, чувствуя, что теряет равновесие.

Можно расшвырять их. Всего несколько ударов… Нет, Шатов еще раз попытался вырваться, стряхнуть с себя маленькие цепкие пальцы. Не получится. Не получится.

Шатов упал навзничь, кто-то из детей закричал от боли, но крик этот потонул в общем восторженном вопле. Они победили, они свалили этого взрослого на землю, и он теперь в полной их власти.

По несколько восторженно орущих мальчишек и девчонок навалились на руки и ноги Шатов. Остальные удерживали тело, а одна девчонка, милое создание с громадными карими глазами, стала коленями на грудь Шатова и стала бить его по лицу, часто-часто взмахивая ладошками.

Шатов на мгновение зажмурился, потом с криком рванулся и почувствовал, что маленькие руки, терзавшие его, вдруг разом исчезли. Смолкли и вопли. Только кто-то, Шатов не мог понять кто: мальчик или девочка, тонко плакал неподалеку.

Шатов выпрямился. Медленно, понимая, что уже можно никуда не спешить. Что теперь нужно просто встать и принять то, что для него приготовили…

Так и есть, те двое, испачканные в крови, стояли напротив Шатова. Их взгляды были спокойны, на губах даже блуждало что-то похожее на улыбки.

– Догнали? – переводя дыхание, спросил Шатов.

– Догнали, – сказал тот, что стоял справа.

У него были черные волосы и очень симпатичная ямочка на щеке.

– Хорошо бегаешь, – сказал второй, русый и сероглазый.

– Мерси за комплиман, – кивнул Шатов, пытаясь успокоиться. – Если бы не спиногрызы – убежал бы.

– Вряд ли, – сказал брюнет, расстегнул пуговицы на халате и, сняв его, отбросил в сторону.

– Мы бегаем лучше, – сказал сероглазый парень. – А если бы не догнали мы, то тебя встретили бы варвары.

– И ты пожалел бы о том, что так хорошо бегаешь.

– Варвары, говорите? – уже почти ровным голосом спросил Шатов.

– Варвары, – сероглазый также отбросил халат в сторону. – Отдышался?

– Да, – автоматически кивнул Шатов. – А что?

– На ногах нормально стоишь? – с недоброй улыбкой спросил брюнет.

– Не падаю пока, – Шатов понял, что основные действия сейчас только начнутся.

Ребята молодые, подвижные, явно тренированные. Но Шатов тяжелее и злее. И Шатов еще помнит, как эти двое миляг резали живое тело.

Брюнет легко подпрыгнул.

Шатов успел заметить начало движения, пригнулся, чтобы уйти от удара ноги, и ему это почти удалось. Если бы они были вдвоем, Шатов и брюнет, то, промазав с первого раза, мальчишка неминуемо нарвался бы на встречный удар.

Но противников у Шатова было двое. И слишком поздно Шатов понял, что первый, высокий удар в прыжке – всего лишь финт, уловка, чтобы заставить Шатова наклониться.

Сероглазый также ударил ногой, без прыжка, без выкрика и без особых выкрутасов. Просто, как по мячу.

В голове у Шатова что-то взорвалось.

Трава метнулась к лицу. Еще удар.

Боли Шатов не почувствовал, просто тело его вдруг дернулось и стало ватным.

Удар, дыхание пресеклось.

– Нравится? – долетело откуда-то сверху.

И вспышка перед глазами.

На это раз – в лицо. Не церемонятся, мальчики. Сволочи. Шатову удалось почти год прожить, не получая ногами в лицо. И вот теперь все началось снова.

Ублюдки.

Шатов перевернулся на живот. Подтянул ноги.

Удар справа.

Больно. Тело завалилось набок.

Встать.

Шатов оперся на руки. Новый удар снова свалил его.

Суки.

Встать.

Опереться на руки, подтянуть ноги. Оттолкнуться от земли.

Удар.

Шатов устоял. Пусть бьют. Нужно только встать. Только встать. Он сможет. Он упрямый. Он упадет только мертвый.

Встать.

Выпрямиться.

Перед глазами плавали цветные пятна. Оттолкнуться от земли. Оттолкнуться и не потерять равновесие. Если бы он мог рассмотреть, с какой стороны последует новый удар. Так было бы значительно легче усто…

Слева, в корпус, хлестко и неожиданно.

Земля больно ударила по лицу. Снова упал? Встать, прошептал Шатов. Встать!

Руки, подтянуть ноги, оттолкнуться от земли…

Удар.

Руки дрожат, но еще удерживают его тело. Подтянуть ноги. Выпрямиться. Только бы земля перестала раскачиваться. Хотя бы на минуту. Он бы успел выпрямиться. Успел…

Удар… Но Шатов устоял. Мальчики притомились. Притомились, суки. Это вам не скальпелями махать.

Шатов помотал головой. Чего же вы не бьете, ублюдки? Вот он я. Стою, не падаю.

Где вы?

Словно сквозь запотевшее стекло Шатов видел два силуэта. Два неподвижных силуэта.

– Суки, – сказал Шатов.

Туман постепенно рассеивался.

– Что ж вы перестали? – спросил Шатов и закашлялся.

Брюнет что-то сказал, но Шатов не расслышал. В голове сухо струился песок, засыпая мысли и чувства.

Сероглазый шагнул к Шатову.

– Ну, давай, – сказал Шатов и попытался сжать кулаки.

Не получилось. Руки плетями висели вдоль тела. Вдоль тела, которое не хотело слушаться приказов.

– Хорошо стоишь, Евгений Шатов, – сказал сероглазый.

– С-стараюсь, – выдавил из себя Шатов.

– Это тебе не за спины ментов прятаться, Шатов. И не безоружному в лицо из пистолета стрелять.

– Это ты о ком?

– Ты знаешь о ком.

– А… – протянул Шатов, – так ты из общества друзей Дракона…

– Нет. Я из общества врагов Охотника, – сероглазый усмехнулся. – Обидно, что тебе наваляли семнадцатилетние пацаны?

– Козлы… – прошептал Шатов.

– Сейчас будет еще обиднее. Готов?

– Пошел ты… – Шатов попытался плюнуть в лицо противнику, но не успел.

Удар согнул его вдвое и швырнул в траву.

Шатов захрипел, пытаясь вздохнуть.

Удар. В лицо. Не очень сильный. Еще один. И еще. В спину, в лицо, в грудь…

Град ударов, частых, словно капли дождя. Удары, удары, удары…

Они были несильные, эти удары. Словно били дети…

Так оно и было. Мальчишки и девчонки обступили лежащего Шатова и сосредоточено, словно выполняя какой-то обряд, били его ногами.

Шатов попытался закричать, но вырвалось из груди только нечто, похожее на рычание.

Унижение? Нет, чушь, не унижение. Ужас, вот что испытывал Шатов. Ужас от того противоестественного, что сейчас происходило с ним и с этими десятилетними мальчишками и девчонками.

Это невозможно. Этого не должно быть. Это неправда.

Кто-то ударом рассек Шатову бровь. Брызнула кровь. Кто-то из детей радостно закричал. Прикрыть лицо. Шатов с трудом подтянул руки к лицу.

Вдруг удары прекратились.

Пришли взрослые и отобрали у детей игрушку?

Шатов осторожно открыл глаза. Дети оставили его и снова с палками в руках принялись бегать по траве.

Серьезные дети. У них практикум по биологии. Попинали дядю, развлеклись и хватит. Нужно заняться делом. Шатов сел. Дотронулся до рассеченной брови и задумчиво посмотрел на окровавленные пальцы.

Милые детские забавы. Куда ушли эти сволочи? Шатов посмотрел в сторону школы. Двое семнадцатилетних парней, подобрав свои халаты, не торопясь, шли к зданию. Не оглядываясь. И, как показалось Шатову, о чем-то переговариваясь.

Шатов перевел взгляд. Светловолосый мальчишка, тот самый, что первым бросился ему под ноги, сидел, прислонившись к ограде, и тихо скулил, прижимая к груди руку.

На внешней стороне его предплечья вздулась уродливая шишка. Перелом.

Перелом, понял Шатов. Это я его, когда падал. Что же они все его бросили… Шатов попытался встать. Мальчишке нужно к врачу. Даже если врач этот – Илья Васильевич Звонарев. Даже если врач этот вчера почему-то был в милицейской форме. Даже если…

Что-то серое побежало по траве, примятой Шатовым.

– Есть! – тонко закричал кто-то из детей и бросился следом.

Кролик замер на секунду, потом прыгнул, прижимая длинные уши. И совсем по-детски взвизгнул, когда подбежавшая девчушка ударила его палкой. Еще удар, по голове. С радостным выкриком. Почти таким же, с каким била девчушка лежащего Шатова.

Удар, удар, удар… Кролик еще раз взвизгнул и замер. Только длинные задние лапы его несколько раз судорожно дернулись.

Девчушка восторженно закричала, схватила кролика за задние лапы и с трудом подняла. Кролик был крупный и, видимо, тяжелый.

От его носа потянулась тонкая кровавая паутинка.

Шатов почувствовал, как все поплыло перед глазами. Как все смешалось разом, будто кто-то взболтал Вселенную.

Мертвый кролик. Восторженное выражение детского лица. Багровеющая шишка на руке у хнычущего мальчишки. Шатов, пытающийся удержаться на самом краю сознания. Кролик. Мальчишка. Шатов. Девчонка. Шатов. Кролик. Перелом. Слезы на лице. Боль во всем теле. Ужас. Унижение. Отвращение.

Встать.

Тело нехотя выполнило приказ.

– Уходи отсюда, Шатов, – произнес Шатов вслух и сам себе ответил, – ухожу.

Я ухожу. Шатов сделал шаг, качнулся, удерживая равновесие, сделал еще шаг. Возле ограды остановился. Как он переберется? Здесь целый метр металлической сетки. Целый метр.

За спиной опять кто-то радостно завопил. Глухие удары и тонкий кроличий выкрик. У деток практикум по биологии. У самых маленьких – по зоологии. У самых старших – по анатомии. Все логично. Все правильно. Детки должны знать, откуда берется еда. И что выжить можно, только отняв жизнь у другого. Очень правильный подход.

Шатов неловко полез через сетку, уже перебравшись, зацепился джинсами и упал.

Совсем ты, Жека, ослаб, укорил себя Шатов. На ногах не стоишь. Мало каши ел, видать. Шатов поднес к лицу левую руку. Опять не успел на обед. И как быстро летит время – еще совсем недавно до обеда оставалось полчаса, а теперь уже час, как он должен был состояться.

Праздничный обед в школе. А потом – встреча с выпускниками. Они хотели поковыряться в живой легенде.

Шатов хмыкнул и поморщился от боли. В легенде они как раз поковырялись. Легенда была не так чтобы совсем живой, но встреча с выпускниками прошла в теплой и дружеской атмосфере.

Общество врагов Охотника. Именно с большой буквы – Охотника. Есть, оказывается, и такое общество. Причем здесь Шатов? При том, что Шатова бьют. За то, что он прятался за спины ментов и стрелял в лицо безоружного. В Дракона. В безоружного.

И ведь точно – в безоружного. Пистолет Дракон к тому моменту выронил. Нож… Шатов коснулся лица, ощупал пальцами шрам. Нож тоже, наверное, выронил, после того, как понял, что не достал до горла Шатова. И не понял – Шатов нажал на спусковой крючок сразу, как только нож располосовал ему лицо.

Общество врагов Охотника. И члены его очень не любят Шатова. Или это они обозвали его Охотником?

Чушь. Он Шатов. Евгений Сергеевич Шатов. И он сейчас встанет и пойдет. И пусть они попытаются его остановить.

Встанет и пойдет. Встанет.

Шатов встал.

И пойдет. Шатов сделал первый шаг и вскрикнул.

Боль. Боль разорвалась у него в мозгу как бомба, разорвав на клочки весь мир вокруг, разметав его мысли. Расколов его сознание.

И боль эта была не той, что он испытывал от побоев. Та боль была внешней, пыталась пробиться к его сердцу через кожу и мышцы, а эта, новая боль, полыхнула, разом охватив все тело, каждую его клеточку.

Он был словно нанизан на боль и распят ею.

Он уже не чувствовал стоит или упал, не видел и не понимал извивается его тело, пытаясь стряхнуть с себя хоть чуточку боли, или лежит неподвижно, стиснутое ужасом.

Шатов кричал, но не слышал ни звука. Шатов рвал на себе одежду, словно это она пропитана смертельной болью.

Это была не смерть, это было страшнее смертью, смерть по сравнению с этим могла казаться избавлением.

Адское пламя. Из багровых сполохов, заполнивших весь мозг Шатова, словно прогоревшее полено выпала мысль.

Ты думал, что попал в рай? Что после смерти тебе было дано жить в раю? А если ты ошибся? Если на самом деле это не рай, а ад. Адское пламя.

И рядом с тобой, в этом адском пламени корчится Дракон, которого ты убил. Ты хотел, чтобы он попал в ад? Он попал. Но ценой этому было то, что и ты попал сюда вместе с ним.

В адское пламя. На вечные времена. Вместе с Драконом.

А это значит, что тебе еще суждено с ним встретиться. Здесь, в аду…

…Шатов провалился в огненную яму. И у ямы этой не было дня. Было бесконечное тягучее падение сквозь жадные пряди пламени, сквозь жалящий рой огненных искр, прожигающих тело насквозь, сквозь яростную, режущую боль.

Вниз и вниз.

Тело горело и не сгорало, потому, что так было угодно боли. Она пожирала Шатова и не могла насытиться, перекатывала его на своем шершавом языке, не решаясь ни выплюнуть, ни проглотить.

– Больно? – радостно спросил Дракон. – Я спрашиваю – больно?

– Я не хочу с тобой разговаривать, – прошептал Шатов обугленными губами.

– А придется, никуда ты от меня не денешься, – мстительно прошипел Дракон. – Никуда.

– Я не буду…

– Упрямый. Был упрямый и остался упрямым, – Дракон попытался улыбнуться, но улыбка затерялась где-то в лохмотьях рваной окровавленной плоти. – Ты мне в глаза посмотри, Шатов. Посмотри.

– Не хочу, – сказал Шатов, но все-таки посмотрел.

Один глаз Дракона уцелел, второй исчез в черном провале раны.

– Красивый? – спросил Дракон.

– Мертвый.

– Мертвый… Дудки, – пасть Дракона раскрылась широко, обдав Шатова смрадом чего-то приторно-сладкого. – Ты живой – я живой.

– Я – живой?

– Живой, живой, ты ко мне только в гости попал. Только в гости. Когда я тебя отпущу, ты вернешься… – Дракон махнул рукой.

– Это ты меня сюда вытащил? – хотел спросить Шатов, но только закричал от нового приступа боли.

Вместо вопроса получился вой, но Дракон все понял.

– Нет, я не могу тебя сюда затащить. Жаль. Не могу. Тебя сюда отправляют другие. Такие же, как ты, живые. А я могу только с тобой говорить. И отпустить наружу, если захочу.

– Будь ты…

– Проклят? – переспросил Дракон. – А со мной что происходит? Куда уж дальше – я в аду. И буду тебя ждать здесь, Шатов. Тут тепло.

– Тут больно, – вырвалось у Шатова.

– Больно. Пока тебя не было, я кричал, а сейчас, когда кричишь ты, мне даже стало легче.

Раскаленные стены сжались, И Шатову показалось, что на их неровностях остаются клочья его плоти. Остаются, но продолжают болеть.

– Не бойся, ты не умрешь сейчас, – сказал Дракон. – Не умрешь. Все будет хуже. Ты будешь хотеть попасть сюда, как награды.

– Заткнись, – потребовал Шатов.

– Будешь, это я тебе обещаю. Я Дракон. Тебе, Охотнику. Обещаю. Сейчас ты можешь уходить. Но ты вернешься.

– Нет.

– Вернешься. Или позовешь меня к себе, – изуродованное лицо Дракона приблизилось к лицу Шатова. – Позовешь? Когда станет совсем плохо, ты меня позовешь. И я приду. Я приду тебе на помощь, клянусь.

Шатов шевельнул рукой, чтобы оттолкнуть Дракона, но не смог, только снова закричал.

– Я приду и помогу. Позови. Мы ведь похожи. Ты и я. Похожи. Я убивал, потому, что не мог без этого. Ты тоже найдешь повод. Найдешь. Высокий и нравственный повод, – Дракон засмеялся.

– Нет.

– Нет? – хохот Дракона грохотал в каждой клеточке тела Шатова. В каждой пропитанной болью клеточке. – Найдешь. Скоро придет такой момент. Очень скоро.

– Нет!

– У тебя будет выбор – умереть и попасть сюда, ко мне, или вызвать меня туда, наверх, и остаться живым. С моей помощью. Примешь от меня помощь? – Дракон вдруг превратился в огненный вихрь и обвил тело Шатова. – Мы ведь не чужие, Шатов.

Шатов закричал.

– Не чужие… Я так и не смог тебя убить, а ты убил меня дважды…

– Я, – вытолкнул из себя Шатов раскаленные слова, – я тебя убил бы еще тысячу раз.

– Верю. Потому, что ты хочешь жить. Очень хочешь жить. Ты выжил… Теперь придется жить еще и мою жизнь.

– Я…

– Не нужно слов. Мы еще увидимся, Шатов. Клянусь – увидимся.

Стены почернели и сомкнулись, зажав тело Шатова. Дракон растворился в их черноте, только его голос остался возле Шатова:

– Ты меня позовешь.

– Нет, – сказал Шатов. – Нет. Нет. Нет!

– Позовешь…

ЧАСТЬ 2

Глава 5

Тишина. Такая густая, что ее можно было резать ломтями. Она ватой обложила Шатова, не давая шевельнуться, не давая услышать хоть что-то, оставляя только две возможности – дышать и смотреть.

Смотреть Шатов не хотел. Проснувшись, он лежал с закрытыми глазами, содрогаясь в ужасе только от одной мысли, что рано или поздно придется их открыть.

Не хочу. Не хочу снова увидеть сосны, небо, облака и реку. Не желаю. Не желаю снова идти к дому и снова наталкиваться на счастливое выражение глаз Дмитрия Петровича.

Двух раз хватит. Двух раз более чем достаточно. Снова открыть глаза и начать лихорадочно соображать, что из вчерашних воспоминаний правда, а что – бред. И местные обитатели ему не помогут. Они снова начнут говорить, черт знает что, противоречить друг другу, а Шатов будет бессмысленно злиться. На себя, на них, на весь мир.

Светлана снова окажется Ириной, или станет вдруг Анжеликой, доктор превратится в лесника, а школа… Шатов скрипнул зубами.

Лучше бы школа ему только примерещилась. Вот разговор с Драконом – точно бред. Вот пусть и школа будет бредом. Кошмарным сном. Визжащие от удовольствия дети, беспомощное тело на операционном столе, пятна крови на белых халатах… Этого не могло быть на самом деле. Шатов застонал.

Он все равно не сможет лежать вот так, до бесконечности вслушиваясь в тишину и молясь о том, чтобы все жуткое, случившееся с ним вчера, было только бредом. Все равно придется вставать. Вставать и идти. Идти и встречаться. Встречаться и…

Не хочу. Я знаю, что снова все повторится… И не хочу, чтобы все повторилось. Кузнечик, ветер, трава…

Стоп.

Шатов прислушался. Тишина. Полная, кромешная тишина. Не так, как в прошлый раз. Тогда Шатова окружала тишина, состоящая из шороха веток, стрекотания кузнечика и пения жаворонка, из набора звуков, который все именуют тишиной только по привычке. Сейчас же тишина была именно ватной, непроницаемой, состоящей из молчания, из полной глухоты.

Что-то изменилось, подумал Шатов. Что-то все-таки изменилось. Может быть, он, наконец, вырвался из замкнутого кольца? Может, бред отступил, и теперь можно снова подчиняться законам логики, а не следовать приказам зарождающегося безумия?

Прислушаться к своим ощущениям. Не открывая, на всякий случай, глаз. Прошлые разы, просыпаясь, Шатов испытывал чувство, близкое к наслаждению. Покой и умиротворение. Сейчас… Кроме страха снова оказаться лежащим на тропинке, Шатов испытывал… Болезненно пульсировала кровь в правой брови, слегка саднила нижняя губа и ныло тело, как после побоев.

Сколько новых ощущений. Шатов языком провел по губам – металлический привкус. Теперь – ощупать лицо. Но рука не подчинилась. Шатов напряг мышцы, но снова безрезультатно.

Что это, мелькнула паническая мысль. Тело перестало подчиняться? Почему? Шатов дернулся еще раз и застонал от бессилия. Открыл глаза.

Потолок. На этот раз – потолок. Гладкая поверхность, покрытая тонкими узорами обоев. Люстра на две лампы.

Шатов попытался сесть, но не смог.

Черт. Что это с тобой, Евгений Сергеевич? Парализовало? Шатов, насколько смог, приподнял голову. Одеяло прикрывало его тело по самую шею.

Он проснулся в постели. Хорошо это или плохо? И, кажется, в той самой спальне, в которой раскладывал свои вещи. Точно, именно в той. Вон, на стуле лежит полотенце, которое Шатов бросил туда после душа. Так и не приучила его Вита развешивать мокрое полотенце для просушки сразу, не дожидаясь приказа.

Но почему он не может двигаться? Шатов еще раз попытался пошевелить руками, или просто сесть на постели. Не вышло. Тело честно попыталось, мышцы напряглись, но что-то удержало Шатова на месте. Повернуться набок тоже не удалось.

Такое чувство, Женя, что тебя привязали к кровати. Пришнуровали, заботливо укрыв потом одеялом. Чтобы ты, Женя, не сподобился с утра пораньше собрать вещички в сумку и отправиться встречать рассвет. Уж не лунатик ли ты, Женя Шатов?

– Эй! – неуверенно позвал Шатов.

Тишина.

– Есть тут кто живой! – Шатов крикнул громче.

Ситуация начала раздражать его сильнее. Нелепость какая.

– Люди! Кто-нибудь! Эй!

Снова тишина.

Шатов перевел дыхание, запрокинув голову. Господи, нелепость какая. Это он теперь будет лежать здесь вечно, пытаясь докричаться хоть до кого-нибудь. Как грудной младенец, завернутый туго в пеленки. Няня запеленала его и ушла по своим делам. А младенец проснулся и начал кричать.

Черт. Как все-таки унижает чувство беспомощности. Как тяжело обходиться без свободы движений. И хоть бы кто объяснил смысл всего этого. Хоть бы кто-нибудь…

Ему показалось, или кто-то в самом деле прошел за дверью? Еле слышно, но все-таки нарушил тишину.

– Эй, – крикнул Шатов. – Кто там?

Какой, все-таки ограниченный набор призывов на помощь у человека. «Эй”, «помогите”, «караул”… Все? Горим, тону, спасите… Или все-таки заорать «караул”?

– Кто там ходит? Эй!

Дверь тихо, без скрипа, открылась.

– Доброе утро, Евгений Сергеевич.

– Доброе утро, – с облегчением произнес Шатов. – Ты сегодня кто по имени?

– Света, – сказала Светлана, заходя в спальню. – Как себя чувствуете?

– Что-то я чувствую, будто меня привязали к кровати. Странное такое ощущение, – Шатов еще раз дернулся, демонстрируя невозможность подняться.

– Я знаю, – Светлана присела на стул возле кровати.

– Тогда и мне скажи, – потребовал Шатов. – Я тоже хочу знать.

– Вас действительно привязали, – сказала Светлана. – Еще со вчера.

– Не со вчера, – сказал Шатов, – а со вчерашнего вечера. Или еще лучше – вчера вечером. Так правильнее говорить. А привязывать живого человека к кровати – не правильно.

– А вас не вчера вечером привязали. Вас днем привязали. Сразу после того, что произошло в школе, – Светлана осторожно прикоснулась к лицу Шатова, к шраму.

Шатов дернул головой, но Светлана руку не убрала.

– Не получится, – сказала она, нежно проводя пальцами по лицу Шатова. – Я теперь могу вас даже поцеловать.

– Укушу, – предупредил Шатов.

Значит, в школе что-то произошло. Что? Они действительно резали живого человека, потом били Шатова, потом дети, потом…

Света наклонилась к лицу Шатова.

– Света, – тихо сказал Шатов.

– Что? – шепотом спросила Светлана.

– Это не хорошо – использовать беспомощное состояние человека. Это похоже на изнасилование.

– Я знаю, – губы коснулись его лба. – Я знаю.

– Светлана, пожалуйста… – почти простонал Шатов, – не нужно.

– Что ненужно? Или правильнее сказать – чего? – Светлана осторожно поцеловала Шатова в губы.

– Я могу тебя ударить в лицо, – произнес Шатов.

– Ударить девушку?

– Ударить насильника.

– Надо будет еще и голову вам закрепить, – мечтательно произнесла Светлана. – Чтобы вы вообще не смогли пошевелиться.

– Зачем меня привязали?

Светлана потянулась на стуле, подняв руки и взглянув на Шатова – обратил он внимание на ее напрягшуюся грудь или нет.

– У тебя очень красивая грудь, если ты это хотела у меня спросить, – быстро сказал Шатов, – но меня интересует ответ на мой вопрос. Зачем?

– Вам вчера стало плохо в школе, – Светлана встала со стула и подошла к лежащему полотенцу. – Нужно было повесить его просушить.

– Хорошо, повешу, – пообещал Шатов, но Светлана взяла полотенце и вышла с ним из спальни, тихо прикрыв за собой дверь.

Понятно, Шатов? Тебя привязали к кровати после того, как тебе в школе стало плохо. Настолько плохо, что тебя пришлось привязать. Плохо – это в каком смысле? Тебе плохо, или ты мог сделать кому-нибудь плохо? Связывают обычно буянов.

Но он не буянил. Это его били. Это его били, а потом вдруг навалилась боль. От одного воспоминания Шатова бросило в пот. Боль. И голос Дракона. И…

Это уже не первый приступ боли. Его первый день здесь тоже закончился приступом. На площади. Боль. Там, на залитой солнцем площади. И точно такая же – на лужайке, возле детей, убивающих кроликов. Убивающих кроликов на практических занятиях по зоологии. И еще бросающихся под ноги. И еще радостно избивающих лежащего человека.

Думай, Шатов. Соображай. Если что-то произошло дважды, то, значит, в этом есть некая закономерность. Думай.

Хотя, что тут думать? Все…

Нет, Шатов, не все. Вспомни. Просто – вспомни. Уже не то, как ты сюда попал вспомни, это отодвинь подальше в память, чтобы не мешало, а вспомни, что и как с тобой происходило здесь. После твоего первого пробуждения. И после второго. Все было одинаково?

Два приступа. Два. Шатов покачал головой.

Два одинаковых приступа. Одинаковых? Что в них одинакового? Вспоминай.

Внезапность. Да, оба приступа навалились внезапно. Что еще? Он не помнит, что с ним было после приступа. Не помнит совершенно. В первом случае он запомнил только боль. Только невероятную боль. Во втором…

Во втором случае боль также была нечеловеческая. Тянулся приступ дольше, чем первый раз. Или Шатову это только показалось? Или действительно боль тянулась дольше? И потом боль, не прекращаясь, породила бред.

Ад, пламя, боль и голос Дракона. Боль, пламя и обещание Дракона, что… А что он обещал? Что Шатову наяву будет хуже, чем в огненной яме боли? Что Шатов попросит Дракона о помощи? Что, благодаря Шатову, Дракон снова вернется к людям?

Бред. Не думать об этом. Думать о том, что общего в этих приступах. Пока – что общего.

Время. Время, когда боль обрушивалась на Шатова. Около трех часов. Первый раз он посмотрел на часы в кабинете участкового, Ильи Васильевича Звонарева. И время было то ли чуть меньше трех, то ли – чуть больше. Он вышел на площадь, очень захотелось пить. Пошел к кафе… И не дошел.

Второй раз… Шатов облизал губы. Второй раз он взглянул на часы, обнаружил, что уже немного за три и… Приступ. Что-то Шатов еще подумал тогда. Что?

И в первый раз, и во второй. Что? Шатов дернул было рукой, чтобы потереть лоб и выругался. Пеленки не пускают. Совершенно не пускают. Деткам разрешается лежать, плакать, ходить в подгузники и кушать по расписанию.

Кушать по расписанию. И в первый раз и во второй он нарушил расписание. Ему ведь и Дмитрий Петрович, и Светлана напоминали, что обед ровно в два часа. А он решил не возвращаться.

Вчера, если это было вчера, он просто не успел попасть в школьную столовую, так как был очень занят разборкой с тамошними школьниками. Два нарушения режима и два приступа. Совпадение? Может быть. Очень может быть. Но отметить это для себя стоит. Пока только отметить, не задавать дурацкие вопросы, а просто запомнить и отложить для памяти. Еще отложить для памяти Общество врагов Охотника. И еще варваров.

Общество врагов Охотника – это тренированные брюнет и русак. Варвары… Это те, кто мог перехватить Шатова, если бы его не успели остановить мальчики. И Шатов еще должен был пожалеть, что не попал в руки врагов Охотника. В руки? Шатов попытался улыбнуться. В руки и ноги. И улыбаться тебе, Шатов, не стоит. У тебя от улыбки губка болит. Как напоминание, что вчера в тебе немного поковырялись.

Итак, общего в обоих приступах было много. Время начала и нарушение режима питания. Различия?

– Доброе утро, Евгений Сергеевич, – сказал Дмитрий Петрович, входя в спальню.

Радостной улыбки, как, впрочем, и любой другой улыбки, на лице у Дмитрия Петровича не было.

– Сегодня я не ходил встречать рассвет, – сообщил Шатов вместо приветствия.

– Да, я знаю.

– Я сегодня, похоже, вообще никуда не пойду… – полувопросительно сказал Шатов.

– Очень может быть, – Дмитрий Петрович присел на стул возле кровати, не забыв аккуратно поддернуть отутюженные брюки.

– А вот и не угадали, – Шатов ухмыльнулся одной стороной рта, той, где не болели губы. – Я смогу сегодня сходить, если захочу.

– Вряд ли, – покачал головой Дмитрий Петрович. – Принято решение ограничить ваши передвижения.

– А нельзя было просто закрыть меня где-нибудь? Не привязывая к кровати. И я не смог бы никому навредить.

– Вы смогли бы навредить себе, Евгений Сергеевич.

– Ну и что? Ведь себе, а не кому другому.

Дмитрий Петрович внимательно посмотрел на Шатова.

– Извините, но этого мы вам тоже позволить не можем.

– Мы? Кто это мы? Мы – Дмитрий Петрович, простите, не знаю фамилии? Или это Дмитрий Петрович и Илья Васильевич? Или это те же и Светлана? Кто – мы?

– Те, кто хотят вам добра.

– Можно без штампов?

– Хорошо, – кивнул Дмитрий Петрович, – можно без штампов. Те, кто не хочет, чтобы вы причинили себе вред. Те, кто рассчитывает получить от вас какую-нибудь пользу.

– Ага, мы уже заговорили о пользе… От связанного? Вон, Светлана уже чуть не изнасиловала меня связанного. Я надеюсь, что вы не станете лезть ко мне с поцелуями?

– Нет, – вежливо улыбнулся Дмитрий Петрович.

– Слава Богу, а то я уже заволновался.

– Не волнуйтесь, Шатов. Об этом – не волнуйтесь.

– А о чем мне волноваться? О том, что у меня начинает чесаться спина, а я не могу ее почесать?

Дмитрий Петрович посмотрел на часы и встал со стула.

– Уже уходите? – спросил Шатов.

– Сейчас Светлана принесет вам завтрак, я с вашего позволения, также позавтракаю, но у себя, а потом…

– Светлана будет меня еще и с ложечки кормить?

– Да. И спину почешет.

– А если я не стану кушать с ложечки – вы меня начнете через трубочку кормить? Или внутривенно? Глюкозой?

– Не станем, – сказал Дмитрий Петрович.

– И я смогу объявить голодовку?

– Сможете.

– И умереть от истощения у вас на глазах?

– Это вряд ли, – Дмитрий Петрович открыл дверь.

– А почему? Вы меня заставите или убедите?

– Просто вам станет очень плохо. Настолько плохо, что вы перестанете спорить.

– Угрожаете? – почти выкрикнул Шатов.

– Ставлю в известность, – Дмитрий Петрович вышел из спальни.

Ставит в известность, блин. В известность ставит о том, что вовремя не покушавшему становится очень плохо. Радуйтесь, Шатов, подтвердилось ваше наблюдение. Тут и вправду действует правило: не покушал – получи приступ боли. И как же они этого добиваются?

Подумай, Шатов. Это иногда бывает полезно – подумать. Может, придумаешь чего. Вот если бы тебе нужно было добиться такого результата – ты бы как поступил? Чтобы просто и дешево.

Так – Шатов прикрыл глаза – берем некоего человека, который может попытаться сбежать или, не дай Бог, нарушить распорядок дня. Можно его посадить на цепь и, если начнет хорохориться, засунуть ему в желудок зонд. А можно…

– Сегодня у нас на завтрак пельмени, – сказала Светлана. – И молоко. Я вас покормлю.

– И напою, – сказал в тон ей Шатов.

– И напою. Вы молоко пьете?

– Пью. И против пельменей не возражаю. Одна проблема…

– Какая? – Светлана поставила поднос с посудой на постель.

– Вы не боитесь, что я подавлюсь, кушая лежа?

– А мы вас немного освободим, – Светлана осторожно переставила поднос на стул и откинула одеяло. – Отпустим один ремешок.

Хорошо его зашнуровали. Надежно. И даже смирительную рубашку надели, сволочи. Ее Шатов и не видел никогда, а тут – такое близкое знакомство.

Светлана отстегнула ремень, придерживавший Шатова за плечи и ремень, охватывавший его грудь.

– Вот так, – сказала Светлана, – теперь мы вас приподнимем, подложим вам под спину и голову подушки, и вы не подавитесь.

– Вот спасибо! – умилился Шатов. – а не проще было бы меня вообще развязать?

– Наверное, проще, – Светлана обняла Шатова за плечи, прижавшись щекой к щеке, и приподняла его.

– А вы сильная девушка, – сказал Шатов. – У вас наверно хороший учитель по физическому воспитанию? Игорь?

– Игорь, – подтвердила Светлана, устраивая Шатова на подушках.

– Вы с ним еще на охоту не ходили?

– Наверное, сегодня вечером. Или завтра.

– Зависит от погоды?

– Не только, – Светлана присела на край кровати и взяла тарелку с пельменями и вилку. – Приятного аппетита.

– Тебя давно кормили с ложечки? – съев половину порции, спросил Шатов.

– Давно, – Светлана вытерла Шатову рот салфеткой.

– Тогда ты забыла, как это унижает.

– Так я же вас кормлю не с ложечки, а с вилочки, – Светлана наколола очередной пельмень на вилку и поднесла ко рту Шатова. – За мамочку!

Потом последовал пельмень за папочку, за дедушку с бабушкой, за Светлану, за здоровье Женечки Шатова… Потом пельмени закончились.

– Похоже, ты заполучила новую игрушку, – сказал Шатов.

– Да. Теперь вот напою ее молочком.

С молоком вышло не так аккуратно, как с пельменями. Шатов почувствовал, как холодная струйка потекла по подбородку.

– Пролили все-таки, – огорчилась Светлана, – я слизну.

Прежде чем Шатов успел запротестовать, язык Светланы пробежал по его лицу.

– Света!

– Все-все, уже чисто, – засмеялась Светлана. – Больше ничего не хотите?

– Пока нет, – ответил Шатов.

– Тогда я унесу посуду, помою, а потом вернусь.

– А как же уроки?

– Мне разрешили побыть сиделкой.

– Был большой конкурс? – спросил Шатов.

– Конечно, – Светлана забрала поднос и вышла из спальни.

Перед домиком была просто давка, все девчонки из выпускного класса бились изо всех сил в истерике, чтобы им разрешили покормить Евгения Шатова, выдающегося журналиста современности, засунутого в смирительную рубашку.

На чем Светлана перебила мысли Шатова? Он как раз прикидывал, как заставить любого человека послушно выполнять все приказы администрации и требования распорядка дня. И выполнял чтобы он их самостоятельно, с желанием.

Можно его поощрять. Пришел вовремя на обед – получи миллион баксов. Поужинал без опоздания – получил королеву в постель на всю ночь.

Дороговато выходит. И к тому же, злостный нарушитель может попытаться убежать. Покинуть зону отдыха без разрешения главного врача.

А если мы не ограничены в выборе средств? Если у нас есть самые фантастические способы удержать и заставить? Вот, как в импортном кино – ошейник и гуляй, сколько хочешь. Ушел – или голову снесет взрывчаткой, или получишь разряд тока. Масса интересных фильмов было снято по этому поводу.

Но можно еще подумать. Добавлять в еду наркотики. Не съел вовремя – началась ломка. Действенно? Еще как! Только наркотики не подходят, если человек потом может понадобиться для какой-нибудь работы.

Что тогда предложил бы хитрый и беспринципный Шатов? А можно попробовать яд. Влить в человека яду, а потом давать противоядие. Не успел покушать – умер.

Действенный метод, но только в коллективе. Увидел, как умирает товарищ, и сам решил не нарушать распорядок. А Шатов здесь один. И к тому же, тот, кто очень не хочет оставаться в зоне отдыха, сможет сознательно решить умереть.

Тогда получается, что лучше всего сработает не яд, а препарат, вызывающий сильную боль. Очень сильную боль, которая неминуемо привлечет внимание нарушителя и заставит его восемнадцать раз подумать, прежде чем нарушить распорядок. Пообедал вовремя – все нормально, получил дозу блокирующего средства. Не пообедал – будьте любезны извиваться полураздавленным червем на глазах у ликующих зрителей.

Вам все понятно, Евгений Шатов? Из этого следует, что вы не просто обязаны вовремя кушать, но и то, что вы сбежать отсюда не сможете. Ушел слишком далеко, пропустил время обеда – получите и распишитесь.

Так что вы, Шатов не в раю. И не в аду. Вы в тюрьме. И церемониться с вами никто не собирается. Понятно?

– Вы тут не скучаете, Евгений Сергеевич? – вернувшись, спросила Светлана.

– Ну что ты, я очень азартно перевариваю пельмени. Это, знаешь ли, необычайно увлекательное занятие.

– Все шутите! – засмеялась Светлана.

– Правду говорю. Разумный человек постарается извлечь пользу и удовольствие из любой ситуации и возможности.

– Только вы не хотите извлекать удовольствие из общения со мной, – тяжело вздохнула Светлана.

– Мы с тобой, похоже, несколько по-разному трактуем сам термин «удовольствие”.

– Вот в этом и вся беда, – снова вздохнула Светлана.

Беда не в этом, подумал Шатов. Беда в том, что я никак не могу понять, что вокруг происходит, и как из всего этого выкручиваться. И вопросы задавать тоже не очень хочется, ибо, похоже, можно нарваться. И нарваться конкретно. Вон, как на практическом занятии по анатомии. Шатова замутило от одного воспоминания.

Кровь, надрезы, еще больше крови, глаза, полные боли и ужаса, и глаза зрителей, заинтересованные и увлеченные. И Светлана также была среди них. И Дмитрий Петрович сказал, что Светлана лично обрабатывала троих. Они всегда практикуются на живых, или это сделали исключительно для Шатова?

Убили женщину, которую он видел единственный раз в жизни. И которая в ужасе шарахнулась от его расспросов, которая…

Что там ему сказал тогда милиционер Звонарев? Могут пострадать невинные люди? И ее, получается, убили из-за Шатова? Только потому, что он обратился к ней с вопросами? Он ведь тогда разговаривал с тремя… Первый, лодочник, проигнорировал все попытки его разговорить, ветеринар сразу же бросился звонить… А продавщица? Не успела? Шатов слишком быстро пришел к Звонареву?

Черт, они что, все знали, что могут быть убиты только за разговор с чужаком?

Шатов вздрогнул, когда почувствовал прикосновение к своей щеке:

– Что?

– Вам что-нибудь нужно?

– Нет.

– А, может, телевизор включить? – спросила Светлана.

– Телевизор? Новости, разве что…

Шатов сказал это безразличным тоном, хотя внутренне подобрался. Узнать хотя бы, какое сейчас число. Не зря ведь они подменили ему часы. В их планы входит лишить Шатова чувства времени. В их? В чьи? Об этом – потом. Об этом – после.

– А у нас не принимаются новости, – виновато сказала Светлана. – Тут есть видеомагнитофон.

– Нет, спасибо, – тяжело вздохнул Шатов.

Они здесь очень предусмотрительные ребята. Лекарство в еду, отключение от эфира. Молодцы. Или это входит в программу обучения гениев?

Картины и скульптуры учеников школы, а тем более, финансовые успехи – результат своевременного принятия пищи и беспрекословного выполнения приказов наставников. Сказали резать по живому – все сразу же хватаются за скальпели. Сказали отпинать известного журналиста – все с удовольствием приступают к физическому упражнению.

– Света, – позвал Шатов.

– Да.

– Позови, пожалуйста, сюда Дмитрия Петровича, если можно.

– Что-то случилось? – в голосе Светланы действительно беспокойство и озабоченность, или это Шатову только показалось?

– Ничего, просто хотел с ним поговорить.

– Он сказал, что освободится только через полчаса.

– Хорошо, я подожду.

– А вы что-то хотели спросить?

– Кстати, – Шатов повернулся к Светлане, – а кто такой Дмитрий Петрович?

– Дмитрий Петрович?

– Да. Ты вот приходишь к нему по утрам, приносишь завтрак, моешь посуду, как я понимаю, прибираешь в доме.

– Прибираю.

– А кто он? За что ему такие почести?

Сейчас она встанет и скажет, что ей некогда. Или заявит, что будет отвечать на вопросы, только попав к Шатову в постель. Или еще что-нибудь придумает.

– А он писатель, – неожиданно спокойно сказала Светлана.

– Да? – удивился Шатов.

– Писатель. Он еще у нас в школе читает спецкурс по литературному творчеству, – Светлана поправила одеяло на груди Шатова, вроде бы невзначай коснувшись его щеки.

Похоже, ей действительно нравится прикасаться к Шатову.

– Он читает спецкурс, или пишет книги?

– Читает, – уверенно сказала Светлана и добавила уже несколько менее уверенно, – и, наверное, пишет.

– Ты что-нибудь из его произведений читала?

– Н-нет, – пожала плечами девушка. – У нас по программе и так много литературы.

– Некогда, значит…

– Некогда, – согласилась Светлана.

– Но в клуб ходите регулярно, – Шатов прищурился, словно поймал собеседницу на чем-то предосудительном.

– А мы туда обязательно ходим.

– Что-что? – переспросил Шатов.

– Обязательно ходим.

– А в церковь?

– Что?

– В церковь тоже ходите обязательно? – Шатов и сам не понял, почему у него в голове возник этот вопрос.

– Обязательно. В церковь и… Ходим. – Светлана вдруг спохватилась, вскочила со стула и бросилась к двери. – Я схожу позову Дмитрия Петровича.

– Позови, – разрешил Шатов.

Позови, а мы у него поинтересуемся, почему это бедных деток заставляют постоянно ходить в клуб? В церковь – понятно. Духовность, опять же. И грехи замолить. Убийство, насколько помнит Шатов, именно грех. И именно смертный.

Только куда еще ходят детки, кроме церкви? Светлана ясно сказала, что ходит в церковь и… И куда? Куда-то, что может быть поставлено в один ряд с церковью. Что может быть поставлено в этот ряд? И девушка очень переполошилась, когда чуть не ляпнула, куда именно ходит.

В замок? Вряд ли. В разговоре с недружелюбным Игорьком именно она спокойно упомянула таинственный замок, перепугав физрука чуть ли не до потери пульса.

Как, оказывается, интересно бывает полежать в смирительной рубашке! Люди тебе перестают воспринимать как угрозу и начинают молоть все, что придет на ум. Им кажется, что привязанный к койке человек – совершенно беспомощен… А человек этот уже, между прочим, придумал, как с этой койки слинять. Сбежать. Просто и красиво, в лучших традициях жанра. Можно было бы попытаться это осуществить уже сегодня вечером, но лучше немного выждать и посмотреть за окружающим. Тем более что если мысль Шатова о пилюле в еде верна, то убежать далеко не получится. Не выйдет далеко убежать. Обидно. Или не очень?

Ладно, посмотрим. Как карта ляжет. Если все будет нормально, то мы сможем использовать наши кандалы как оружие, фигурально выражаясь.

А вот, кстати, и наш писатель!

– Здравствуйте, Дмитрий Петрович! – Шатов заставил себя улыбнуться. – Как идет процесс варения пище?

– Что идет? – переспросил Дмитрий Петрович, устраиваясь на стуле.

– Процесс пищеварения?

– А, это… Спасибо, нормально.

– Вот и славно, – снова улыбнулся Шатов. – Это замечательно. Вот и у меня этот процесс идет успешно. И тут возникает вопрос – когда наступит момент окончания процесса пищеварения, что мы будем делать?

– А что?

– Вы будете держать меня над горшочком и потом вытирать попку?

– Вам подадут утку, – холодно ответил Дмитрий Петрович.

– А если я не захочу? Мне станет очень плохо? У меня будет все болеть?

– Нет, болеть у вас, пожалуй, не начнет, но лежать в грязной постели… – Дмитрий Петрович брезгливо поджал губы. – Вы кстати, когда говорили о том, что сможете сегодня куда-то сходить, имели ввиду, под себя?

– Угадали.

– Не советую экспериментировать. Быть на глазах у влюбленной семнадцатилетней девушки в обгаженном состоянии…

– Она все равно, как я понял, должна обслуживать мою утку, – Шатов пожал плечами, – но что это мы о низменном? Не поговорить ли нам о высоком, о литературе. О вашей писательской деятельности?

Складки и морщины на лице Дмитрия Петровича дрогнули, немного замешкались, а потом соорудили вежливую гримасу:

– Вам Светлана рассказала?

– Да, а что – это тайна? Тогда извините, – Шатов постарался говорить вежливо, но с иронией, мол, мы с вами оба понимаем, что писателем вы быть не можете, но чего возьмешь с юных провинциалок, для которых и надпись на этикетке уже почти повесть.

– Это, естественно, не тайна, – медленно, словно тщательно подбирая слова, произнес Дмитрий Петрович. – Тем более что я преподаю детям…

– Местным гениям? – улыбку, держим улыбку.

– Местным гениям, – кивнул Дмитрий Петрович, – я преподаю основы литературного творчества.

– Учите писать «Войну и мир”? – с пониманием произнес Шатов. – И что – уже есть, хотя бы, «Севастопольские рассказы”?

– К сожалению… – Дмитрий Петрович поджал губы почти оскорбленно, словно то, что спросил Шатов было неприлично.

– Странно…

А реакция у дедушки действительно слишком необычная. Излишне болезненная. Когда-то Шатова назвали специалистом по тыканью в болевые точки. Невинными вопросами он мог довести человека до точки кипения. Кажется, в непробиваемой пластилиновой маске Дмитрия Петровича имеет место дырочка.

– Картины и скульптуры весьма и весьма получились у выпускников. Надо полагать, что и литературная деятельность…

– Не надо полагать. Литература – это особый вид искусства. Особенно проза. От художника, – Дмитрий Петрович чуть поморщился, – от того художника, который работает кистью или резцом, – никто и не ожидает правды. Я так вижу! Вы слышали подобное заявление? Он так видит. И трава у него малиновая, небо желтое…

– А квадрат – черный, – подхватил Шатов.

– А квадрат, представьте себе, черный! – с нажимом подтвердил Дмитрий Петрович. – А в прозе…

– Знаете, в прозе мне тоже часто встречалось, бог знает что, типа черного квадрата, – Шатов снова улыбнулся. – И, тем не менее, мы это изучали в университете, как классику.

– Классику? Что ваши преподаватели вообще понимают в литературе? – лицо Дмитрия Петровича пошло пятнами. – Отражение действительности! Бред. Кому нужно отражение действительности? Люди читают книги вовсе не за этим…

– Странно, а мне казалось…

– Что вам казалось? Что писатель это тот же журналист, только статьи пишет побольше? Что вам казалось?

– Подождите, Дмитрий Петрович, вы очень страстно меня начали обвинять, а я вовсе и не собираюсь с вами спорить. Я вообще нахожусь в невыгодной позиции. Вы вон как жестикулируете, а я, чтобы выразить свое возмущение, максимум могу скорчить гримасу или, извините, пукнуть. И, кроме этого, вы мои произведения, похоже, читали, а я ваших – нет. Во всяком случае, не знаю, какие из них ваши, а какие – нет. Я вашей фамилии даже не знаю.

– Фамилии? На кой черт вам моя фамилия? – Дмитрий Петрович уставился на Шатова, не мигая.

– Как зачем? А вдруг мне попадалось ваше произведение? И оно мне понравилось? Как мы с вами сможем обсуждать ваше творчество?

– А не нужно его обсуждать. И читать вы его не могли! – выкрикнул Дмитрий Петрович. – Читать, печатать… Чушь. Бред. Ерунда. Писать!

– Позвольте, что значит ерунда? Литературу обычно пишут, а потом издают. И еще иногда читают.

– Вот. Вот в чем ваша ошибка. Да и не только ваша… Литературу…

А наш литератор потихоньку перестает себя контролировать. Это неплохо. Что-то на него давит, что-то поджимает беднягу. Такую истерику соорудить по пустяковому поводу – это нужно конкретно головой повредиться.

Головой повредиться, повторил мысленно Шатов. И вчера на ум приходило нечто подобное. Двинулся крышей, переработал, находится на излечении. Или проходит восстанавливающий курс. Иногда выступает перед детками. Делать, в общем, нечего, разве что пускать слюну по поводу семнадцатилетней девушки. А тут появился новый… – Шатов запнулся – … новый человек, с которым можно пообщаться или даже поиграть. Или…

– … похоже или не похоже, – закончил какую-то свою мысль Дмитрий Петрович.

– Потрясающе, – кивнул Шатов, – логично и разумно. Полностью с вами согласен. Можно вопрос?

Дмитрий Петрович перевел дыхание.

– Можно?

– Давайте.

– А вы тоже обязаны соблюдать режим питания? – невинным тоном поинтересовался Шатов.

– Что?

– У вас тоже в пище химия? Или это только у меня?

Лицо Дмитрия Петровича дрогнуло, явно прикидывая, какое выражение принять.

– Не нужно разыгрывать изумление или негодование, – посоветовал Шатов. – Просто скажите правду.

Дмитрий Петрович потер лицо руками, словно разминая и разглаживая пластилин.

– Все еще есть или уже нет?

– Уже нет, – тихо произнес Дмитрий Петрович.

– И сколько раз вы обожглись, прежде чем поняли?

– Один раз. Потом мне объяснили.

– А почему не объяснили мне?

– Зачем? – удивился Дмитрий Петрович, похоже, искренне.

– Чтобы я не делал глупостей.

– А вы бы их перестали делать?

– Попытался бы, во всяком случае.

– А вы уверены, что, у вас это получилось бы? – спросил Дмитрий Петрович.

– Я мог бы попробовать. Всякий нормальный человек мог бы выслушать предупреждение и попробовать ему последовать.

– Всякий нормальный человек, – бесцветным голосом произнес Дмитрий Петрович. – Всякий нормальный человек.

– Вот за комплимент – спасибо, – Шатов почувствовал, что удерживать на лице улыбку вдруг стало неожиданно трудно.

– Это не комплимент, – устало выдохнул Дмитрий Петрович и почему-то посмотрел на дверь. – Это констатация факта.

– То, что я ненормальный человек, это просто констатация факта, – протянул Шатов. – Спасибо на добром слове. Вы хотите сказать, что я съехал крышей, и тут меня вроде бы как лечат?

– Тут вам дают возможность вроде бы как вылечиться самому, – Дмитрий Петрович с хрустом размял пальцы на руках.

– Если честно, то шутка – слабая.

– Как шутка – да. Но это не шутка.

Шатов засмеялся.

– Это не шутка, – повторил Дмитрий Петрович, – совсем не шутка.

– И эта смирительная рубашка на мне…

– Это для того, чтобы вы не навредили себе или окружающим.

– Чушь. Вчера и позавчера на меня это не напяливали, я свободно перемещался по местности, разве что нарушал режим питания…

– Еще вчера утром полагали, что вы не опасны для окружающих, Евгений Сергеевич.

– А сегодня?

Дмитрий Петрович встал со стула и прошел по комнате, нервно потирая руки. Остановился:

– Вы действительно не помните того, что случилось вчера?

– Вчера? В школе? – Шатов улыбнулся, понимая, что улыбка вышла не слишком уверенная.

– Именно в школе. Помните?

– Я все помню. Помню, как мы с вами и Звонаревым шли через лес. Помню, как меня директор школы отвел в библиотеку, и как вы через два часа зашли за мной. Помню, как вы устроили мне экскурсию по школе, завели в галерею, а потом привели на практикум по анатомии… – Шатов сглотнул. – А там…

– Что там?

– Там двое мальчишек резали живую женщину…

– И вы…

– И я попытался их остановить…

Что он хочет услышать от меня? Что? Шатов закрыл глаза и перед ними появилась операционная, кровь, осколки стекла… Потом дети… Шатова показалось, что он снова слышит тонкий детский крик.

– А потом за мной погнались, я убегал, меня настигли… – Шатов замолчал. – Вы теперь скажете, что всего этого не было?

– Не скажу, – покачал головой Дмитрий Петрович. – Кое-что было. Мы с вами действительно были на вскрытии. Мертвого тела. Но на вас это произвело очень сильное впечатление. Очень сильное. Вы почему-то решили, что она жива…

– Она была жива. Это продавец из магазина.

– Нет. Она была мертва, и она никогда не работала в магазине. Вы разбили стекло и прыгнули вниз. Попытались ударить ребят. Потом побежали. Вы, кстати, обратили внимание на синяк у меня на лице?

– Обратил. Это я вас?

– Когда я вас попытался успокоить.

– Я помню, как вас ударил. Вы мешали мне спасти женщину, – теперь уже Шатов почти кричал.

– Она была мертва. Вы побежали прочь от школы…

– За мной гнались.

– За вами бежали, чтобы помочь.

– Да? Ногами по лицу?

Ерунда. То, что говорит старик – ерунда. Шатов превосходно помнит, что женщина была жива, что его никто не пытался успокаивать. Его сразу стали избивать. Эти двое, в окровавленных халатах.

– Они сразу бросились на меня, эти двое. Они…

– Они вынуждены были вмешаться.

– Вот как это теперь называется!

– Да, именно так. Они вынуждены были вмешаться сразу после того, как вы напали на детей.

Шатов почувствовал, как кровь бросилась в лицо.

– Что я сделал?

– Вы начали избивать детей, Евгений Сергеевич, – тихо и как-то печально произнес Дмитрий Петрович.

– Чушь.

– К сожалению, нет. Прежде чем ребята успели вмешаться, вы уже сломали руку десятилетнему ребенку.

– Глупости, – замотал головой Шатов. – Это глупости. Это было случайно. Детвора бросилась на меня, я пытался их остановить, не причинив вреда, и потерял равновесие. Упал на того мальчишку.

Дмитрий Петрович печально покачал головой.

– Эти двое соврали! – выкрикнул Шатов.

– Это видели не только они, к сожалению. Из окон школы, к сожалению, все слишком хорошо было видно. Дети разбегались от вас, а вы… Вы вели себя как буйнопомешанный. Вы переломили руку этому мальчику. Вот так, – Дмитрий Петрович сделал руками жест, словно двумя руками ломал ветку перед собой. – Просто переломили. И когда ребята попытались вас остановить, вы бросились и на них. Вы кричали… Обвиняли их в том, что они защищают Дракона. И они вынуждены были драться.

– Потом вы разом успокоились и попытались убежать. Но вас настиг приступ. Вам ввели лекарство и отнесли сюда.

– Ерунда, – сказал Шатов.

– Это правда.

– Это ложь, – выкрикнул Шатов. – Я не мог ударить ребенка. Даже когда они били меня…

– Они вас не били. Они в ужасе разбегались от вас, а вы…

– Чушь. Вы это придумали, чтобы…

– Для чего? – печально спросил Дмитрий Петрович.

– Для того чтобы отомстить…

– За Дракона?

– Да, – выдохнул Шатов. – Отомстить за Дракона. Вы знали меня давно. Вы следили за моей схваткой, а потом на меня напали на дороге и…

Дмитрий Петрович грустно улыбнулся:

– Никто на вас не нападал.

– На дороге, мы ехали на двух машинах, а на нас…

– Вы начали буянить в гостинице, и вас привезли сюда. Вам, кстати, очень повезло, что это заведение находилось не очень далеко. Вас попытались привести в чувство, но вы упрямо продолжали путать реальность и свое безумие.

– Я ничего не путал… – выкрикнул Шатов и замолчал.

– Как зовут девушку, которая вас сегодня кормила завтраком?

– Светлана.

– Светлана, – кивнул Дмитрий Петрович. – Но вы вчера почему-то решили, что накануне ее звали Ириной.

– Вы ее называли Ириной.

– А еще я сказал вам, что вы попали к нам навсегда.

– Да, сказали.

– Я этого вам не говорил. Поверьте, Женя.

– Вы говорили. И ее называли Ириной. А она называла село Главным.

– Петровское. Село называется Петровское. А женщина была мертвой.

– Она была живой!

– Спросите у Светланы.

– Она с вами заодно! – голос Шатова сорвался.

По щеке потекла бессильная слеза.

– Я не могу вас убедить, Женя, – Дмитрий Петрович осторожно похлопал Шатова по плечу. – Но то, что помните вы – это только плод вашего воображения. Вы помните только то, что хотите помнить, и забываете то, что хотели забыть. Или придумываете объяснение.

– Я ничего не придумал. Я ничего не придумал. Я ничего не придумал, – Шатов дернулся, пытаясь высвободиться. – Вы врете!

– К сожалению, это правда. Я не лгу, – Дмитрий Петрович открыл дверь, обернулся к Шатову, – я понимаю, что вам больно, но это правда.

Дверь закрылась.

– Нет! – закричал Шатов. – Нет!

Это не может быть правдой. Не может быть правдой. Он все помнит отлично. Он помнит все, что происходило с ним до приступа. Он не мог ударить ребенка. И женщина была живой. Живой, что бы ни пытался сказать Дмитрий Петрович, как бы он не пытался убедить Шатова в его безумии. Не правда.

Нужно только успокоиться, прийти в себя и все станет на свои места. Только успокоиться. Все обдумать трезво и спокойно.

Чертов писатель утверждает, что Шатова привезли сюда из гостиничного номера. Прямо из гостиничного номера. А Шатов помнит, как они ехали на машинах и помнит, как вдруг началась стрельба. Шатов помнит. Он помнит, как бежал через лес, и как в него выстрелил неизвестный…

И еще Шатов помнит, что его убили. Что его, Евгения Шатова, застрелили там в лесу. И ожил он уже здесь, на тропинке. Очень реалистическое воспоминание, господин Шатов. Очень реалистическое воспоминание. Вас убили, а потом оживили.

Что было еще? Еще он пошел в село. Он пошел в село, а люди не стали с ним разговаривать. Люди пугались его и всячески старались уклониться от разговора. А как себя должны были вести люди, когда к ним подходил пациент психбольницы? Или как там называется это заведение? Это село, здесь слухи распространяются быстро. Слышали, в дурку еще одного привезли. Говорят, буйный.

У него пропал паспорт. Точно – у него исчез из сумки паспорт, а удостоверение оказалось чистым, без единой записи. Так? И сразу после этого… Практически сразу же после этого, у него начался приступ. Или он начался раньше, а Шатов просто не понял этого.

Ему все примерещилось?

Он действительно безумен?

Нет. Нет и еще раз нет. Нет. Он нормален. Он совершенно нормален.

– Я совершенно нормален, – прошептал Шатов и поразился, насколько слабо и неуверенно прозвучали его слова. – Я нормален. Я не сошел с ума.

Отчего ему сходить с ума? Он не двинулся крышей год назад, когда Дракон пытался его уничтожить. Когда Дракон попытался стереть Шатова, превратить в безумца. Тогда Шатов выдержал.

– Я тогда выдержал! – сказал Шатов вслух. – Я выдержал тогда, а теперь… Теперь…

Они поженились, у них будет ребенок. Скоро будет ребенок. Мишка Хорунжий обещал, что будет крестным. У Шатова интересная работа. Любимая жена.

Ему не с чего сходить с ума. Совершенно нет причин.

Ерунда. Дмитрий Петрович врет. Кто он сам такой – Дмитрий Петрович? Писатель, который не пишет книг? Почему именно он стал рассказывать Шатову о его безумии? Почему не врач. Врач. Кстати, врач…

Если врач – Звонарев, то почему он был в милицейской форме? Чтобы запутать Шатова. Они все решили запутать Шатова. Иного объяснения нет. Нет.

Или есть?

А может быть так, что Шатов на самом деле видел другого милиционера? И только потом в его мозгу одно наложилось на другое?

Строгий доктор, поддерживающий порядок вдруг проассоциировался в больном мозгу со стражем порядка… В больном мозгу? Не нужно, Шатов! Зачем ты подыгрываешь им? Зачем? Это они хотят убедить тебя в том, что ты сошел с ума. А ты должен быть уверен в том, что ты нормален. Ты нормален. И все. И никто не сможет тебя заставить поверить в свое безумие. Это будет знаком того, что ты действительно сошел с ума, Шатов. А та ведь с ума не сходил.

Они все подстроили. Все они. Взяли и подстроили. Они решили отомстить за Дракона. И заманили Шатова сюда. И теперь он в их власти. Держись, Шатов.

Светлана говорила, что они наблюдали за всеми перепитиями его схватки с Драконом. Она говорила это. Шатов это точно помнит. Она сказала, что все они, все ее одноклассники наблюдали за его судьбой и даже спорили. Делали ставки.

Она ведь это говорила, Женя? Говорила. Как раз тогда, когда сказала, что ее зовут Ириной. И что село называется Главное. Если все, что она говорит – правда, тогда врет Дмитрий Петрович. Но на следующий день она сказала, что ее зовут Светлана, но подтвердила, что село называется Главное. Где правда? Или правда в том, что он действительно безумен?

– Светлана! – крикнул Шатов. – Светлана!

– Да, Евгений Сергеевич.

– Присядь рядом, – попросил Шатов, пытаясь побороть дрожь в голосе.

– Хорошо, – Светлана выполнила просьбу. – Вам что-нибудь нужно?

– Нет… То есть, да. Я хотел тебя спросить…

– Хорошо, Евгений Сергеевич, – неуверенно ответила Светлана. – Спрашивайте.

Шатов тяжело вздохнул. Спокойно. Нужно вести себя спокойно. Ей тоже могли сказать, что он безумен. Спокойно.

– Света, как называется село? То, что у реки. Село.

– Петровское, а что?

– Но ты же говорила, что оно называется Главное?

– Как же Главное, если оно Петровское? – глаза Светланы удивленно округлились.

– Но ты же сказала. Вспомни. Мы с тобой шли по полю к селу. Ведь мы шли?

– Шли, – неуверенно кивнула Светлана.

– Начали разговаривать, и ты сказала, что вместе с одноклассниками следила за моей судьбой уже больше года…

– Я сказала? – в голосе прозвучал испуг.

– Ты. Вспомни. Вначале ты сказала, что у меня шрам на лице довольно свежий…

– Да, о шраме я говорила. Мы учим основы первой помощи. И анатомию…

– А потом я пошутил, что шрамы украшают мужчину, а ты сказала, что я тебе понравился еще без шрама. Помнишь? – почти попросил Шатов.

– Я, – Светлана оглянулась на дверь, – я сказала, что вы мне понравились бы и без шрама. И пригласила вас в клуб…

– Это я помню, но ты и вчера подтвердила, что узнала обо мне от Дмитрия Петровича гораздо раньше…

– От Дмитрия Петровича? – с удивленным видом переспросила Светлана.

– Да, черт побери, да. От него. Ты сказала, что…

– Я не говорила, – на глазах Светланы выступили слезы. – Я говорила, что хотела…

– Что ты говорила?

– Я сказала, что вы могли бы заметить мою внешность и сами. Что…

– Да, я еще сказал, что у меня есть жена, и что неприлично так льнуть к кому бы то ни было, а тем более, к женатому мужчине.

– У вас есть жена? – глаза, не отрываясь, смотрели на Шатова. – Вы ведь вдовец…

– Нет! – выкрикнул Шатов. – Нет. Ты с ума сошла! Я женат. Какой вдовец. И я тебе сам это сказал. У меня есть жена, и она ждет ребенка. Какой вдовец?!

– Извините, Евгений Сергеевич, я ошиблась. Я ошиблась, Евгений Сергеевич. Простите! – Светлана заплакала.

Кто здесь сумасшедший? Шатов прикусил губу. Специально, до крови.

Это они все сошли с ума. Они все. Шатову захотелось кричать.

Стоп, Шатов. Стоп. Замолчи. Просто замолчи. Затаись. Если они тебя обманывают, то лучше затаись. Они хотят тебя вылечить… Иначе, не держали бы здесь. Если бы они хотели тебя убить… Если бы они действительно хотели тебя убить, то не стали бы устраивать таких сложных конструкций.

Они тебя лечат. Препарат в еде? Ничего страшного. Кто-то рассказывал Шатову, что всех, кто попадает в дурку, проводят через три укола серы. Кто это ему говорил?

Серега Печенежский говорил. Когда служили срочную службу. Серега отчего-то решил перерезать себе вены, его быстренько забинтовали и отвезли в дурное отделение госпиталя.

После каждого укола даже дышать было больно, рассказывал Серега. Болела каждая клеточка. Похоже?

Его хотят встряхнуть? Чтобы вылечить?

Им нужно помочь. Сделать вид, насколько это получится, что Шатова можно не бояться. А потом… Что потом?

Кстати, а почему ему не дают возможности позвонить и поговорить с женой или с кем-нибудь из друзей? Ничего, он все это выяснит.

Он нормален. Это все чушь. Он совершенно нормален.

– Не нужно плакать, Света, – ровным голосом произнес Шатов.

– Я не плачу.

– Вот и славно. А у меня очень чешется нос. Самый кончик. Не поможешь?

– Конечно, – Светлана осторожно провела рукой по лицу Шатова.

Шатов зажмурился.

Она сказала – вдовец?

Это они сошли с ума. Они все.

Глава 6

Лежать в смирительной рубахе двое суток оказалось не так мучительно, как ожидалось. Тело начало чесаться почти сразу, но при азартной помощи Светланы Шатов это преодолел достаточно быстро. Другие трудности постельного бытия также, неожиданно для Шатова, особых проблем не составили. Сиделка была выше всяческих похвал, и Шатов даже попытался не вспоминать ее неосторожных слов о…

О Вите Шатов тоже старался не думать.

То, что сболтнула Светлана – только глупость семнадцатилетней девчонки. Она просто чего-то не поняла, ей что-то примерещилось, просто ей так захотелось.

Или ей кто-то это сознательно загрузил.

Не думать об этом, в который раз напомнил Шатов. Не думать. Питаться регулярно, цепко держаться за реальность, время от времени контролируя себя аккуратными опросами сиделки.

Выпадений памяти вроде бы не было. Да и нечему особо было выпадать из памяти – Светлана, завтраки, обеды и ужины, утка по необходимости и разговоры.

О жизни в городе, о работе, о… Когда разговор вдруг касался семьи, Шатов замолкал, Светлана извинялась и переводила разговор на другую тему.

О себе девушка рассказывала охотно. Сирота, в этот детский дом попала, когда ей было около десяти лет после череды других детских заведений. О тех, других детдомах, Светлана вспоминала неохотно, а вот о Школе гениев говорила даже с каким-то радостным чувством гордости.

Шатов старался Светлане не мешать говорить, лишь иногда подправляя поток информации наводящими вопросами. И что, не тяжело учиться десять часов в сутки? Любимые предметы? Не страшно вскрывать трупы? Кем хочешь быть и куда поедешь учиться дальше?

Последнее интересовало Шатова особо. До выпускного у них в детском доме оставалось полторы недели, потом тем выпускникам, которые собирались учиться дальше, необходимо было выезжать для сдачи экзаменов. И если успеть Светлану уговорить, то она могла просто звякнуть по телефону Хорунжему. Или кому-нибудь из знакомых Шатова. И за ним приехали бы. Немного перетряхнули бы это богоугодное заведение, выяснили, у кого тут не в порядке с головой и так далее.

В конце концов, подумал как-то Шатов, если девушка очень хочет близости известно журналиста, то она может ее получить. В качестве награды за помощь и сотрудничество.

Шатов по этому случаю перестал дергаться, когда Светлана вроде бы случайно, поправляя постель, прикасалась к его лицу.

За два дня затворничества Шатов не видел никого, кроме Светланы. Телевизор с видеомагнитофоном были перетащены в спальню, и пациент со своей сиделкой смотрели фильм за фильмом. Комедии и боевики. Попытки Светланы ставить мелодрамы и эротику пресекались Шатовым категорически.

Утром третьих суток Шатов попросил, чтобы к нему позвали врача. Или, в крайнем случае, Дмитрия Петровича.

– Вызывали? – Дмитрий Петрович как всегда был выбрит, отутюжен и высокомерен.

– Присаживайтесь, любезный друг, – предложил Шатов.

– Друг и даже любезный? – брови Дмитрия Петровича поднялись высоко, демонстрируя удивление, переходящее в изумление.

– Ну не старым же козлом вас именовать.

– Согласен, – Дмитрий Петрович сел на стул и закинул ногу за ногу. – Если выбирать из этих двух вариантов, то лучше первый. И по игривому началу разговора я могу предположить, что вы решили поговорить со мной серьезно. Так?

– Так, – кивнул Шатов.

– Я вас слушаю.

– Во время нашего с вами последнего разговора вы изволили намекнуть, что я… – Шатов поднял взгляд к потолку и сделал довольно длинную паузу. – Что я несколько безумен.

– Я не намекал на то, что вы несколько безумны, – возразил Дмитрий Петрович.

– Да-да, вы не намекали, вы сказали об этом прямо.

Дмитрий Петрович снисходительно кивнул.

– И еще вы сказали, что я тут лежу привязанный для того, чтобы не нанести ущерба себе и окружающим, – Шатов взглянул в глаза собеседника. – А химические средства в мою пищу добавляют для того, чтобы встряхнуть мою больную психику и заставить быть аккуратным.

– О химпрепратах я вам такого не говорил, но вы поняли все правильно. Что дальше?

– Но вы мне не сказали, сколько мое заключение продлится. Как бы не заботилась обо мне бедная Света, находиться в горизонтальном положении и не иметь возможности даже почесать себе гениталии – это слишком серьезное испытание. Вы не находите?

– Не знаю.

– Имея достаточно времени для размышлений, я, как мне кажется, нашел вариант, который мог бы позволить мне встать на ноги, а вам… я имею ввиду тем, кто так трогательно заботится о моем психическом здоровье, не рисковать ни чем.

Шатов, тщательно выговаривая эту заготовленную фразу, улыбался самым уголком рта. Еле заметно. Чуть иронично.

– Я не думаю, что вы… – начал Дмитрий Петрович, но Шатов его быстро перебил.

– Не нужно предвзятых выводов, любезный друг…

– Понимать как «старый козел”? – спросил Дмитрий Петрович.

– Если бы вы находились на моем месте, то старались бы избегать сильных выражений.

– Извините, продолжайте, – Дмитрий Петрович поднял руки. – Я не буду вам мешать.

– Так вот, – глубоко вздохнул Шатов. – Я не зря попросил вас прийти до завтрака.

– Боитесь, что я на сытый желудок буду менее сговорчивым?

– Надеюсь, что у меня будет на один аргумент больше, – серьезно сказал Шатов.

– Вот как? – снова изумление. – Это интересно.

Шатов, мысленно репетируя этот разговор, предполагал приблизительно такую реакцию у собеседника. Дмитрий Петрович склонен к позерству и драматическим жестам. Он неминуемо должен был втянуться в разговор и попытаться найти слабину в рассуждениях оппонента. И если эта слабина найдена не будет, то есть шанс, что доводы противной стороны будут приняты к сведению.

– Я немного порассуждаю в слух, – предупредил Шатов.

– Не слишком долго, – Дмитрий Петрович демонстративно взглянул на часы.

– Вот именно, – улыбнулся Шатов. – Не слишком долго. Хотя, если я все правильно понял, у меня есть почти час после назначенного времени приема пищи, чтобы сесть за стол и принять противоядие. Так?

– Вы совершенно правильно поняли.

– Идем дальше, – Шатов облизал губы.

– Водички подать? – участливо предложил Дмитрий Петрович.

– Обойдусь. Так вот, исходя из своих наблюдений, я пришел к выводу, что регулярно получаю два типа лекарств. Первое вызывает у меня сильное болевое ощущение через некоторый промежуток времени. Второе, вовремя принятое, действие первого устраняет. Так?

Дмитрий Петрович молча улыбнулся.

– Так, – кивнул Шатов. – Значит, одновременно с препаратом блокирующим мне вводят и новую дозу первого лекарства. Таким образом процесс становится бесконечным. Если я не покушал – упал и начинаю дергаться. Если мне вводят противоядие, то тут же заводят часы на новый срок. Правильно? По вашему лицу вижу, что правильно. Идем дальше.

– Завтракать пора, – напомнила Светлана, заглянув в комнату.

– Опоздание на полчаса не смертельно, – заверил ее Шатов, и Светлана вышла.

– Дальше я подумал, – продолжил Шатов, – и понял, что дозы болевого препарата я получаю в течение дня не одинаковые. Вернее, нет. Я получаю не одинаковые дозы второго препарата. За завтраком и обедом – меньшие. А вот на ужин – самую большую.

– С чего вы это взяли? – поинтересовался Дмитрий Петрович.

– Тупое наблюдение и арифметика. Смотрите сюда. От завтрака до обеда проходит что-то около четырех часов. Плюс час подстраховки. От обеда до ужина проходит пять часов, плюс еще один час подстраховки. А вот от ужина до завтрака следующего дня мы имеем почти пятнадцать часов.

– Логично.

– При чем здесь логика? – возмутился Шатов. – Элементарный подсчет. Мне, правда, было немного трудно считать без использования пальцев рук, но я справился.

– И что вам дает это наблюдение? – со скептическим видом поинтересовался Дмитрий Петрович.

– Это наблюдение мне дает то, что мы можем прийти к, извините за выражение, консенсусу. Вы боитесь, что, вырвавшись на свободу, я начну бросаться на людей. За пять часов между приемами пищи я смогу пробежать километров двадцать, раздавая удары направо и налево.

– Нечто в этом роде, – кивнул Дмитрий Петрович.

– Замечательно. Вот мы и подошли к самому главному, – удовлетворенно произнес Шатов.

– Извините, не заметил.

– И тем не менее, – Шатов снова улыбнулся, на это раз почти искренне.

Тут был бы уместен жест, подчеркивающий глубину и остроту момента, но невозможность жестикуляции приходилось компенсировать энергичностью мимики.

– Поскольку вы можете регулировать продолжительность действия препарата, то мы с вами могли бы договориться. Вы отмеряете мне обезболивающего только на час. Потом еще на час. Потом еще на час. Что это дает мне? Я могу передвигаться относительно свободно. Что это дает вам? Дальше чем на пять километров я за этот час не убегу. На ночь вы мне даете полную дозу и даже упаковываете в смирительную рубашку. По-моему – все довольны.

– Можно встречный вопрос? – поинтересовался Дмитрий Петрович.

– Конечно.

– А почему вы затеяли этот разговор демонстративно перед завтраком? И какой дополнительный аргумент планировали использовать в этом случае?

– Это целых два вопроса, любезный друг. Но я не стану выпендриваться и отвечу на оба. Чтобы вы успели уменьшить дозу обезболивающего у меня в завтраке. А если вы этого не сделаете, то я откажусь завтракать.

Лицо Дмитрия Петровича стало грустным:

– Все-таки вы решили выдвинуть ультиматум. Печально. Ведь нам достаточно его не принять, чтобы вы испытали ощущения…

– Я их уже испытывал дважды. Испытаю еще раз. И, если понадобиться, еще. Не верите? – Шатов твердо взглянул в лицо Дмитрия Петровича.

– И вы думаете меня этим испугать?

– Нет. Я думаю, что вы хотите моего сотрудничества, а не криков боли. Хотите вы меня вылечить или нет… Болен я или здоров, но я вам нужен в нормальном, извините за двусмысленность, состоянии.

Дмитрий Петрович демонстративно посмотрел на часы.

– И не нужно так пялиться на часы, козел старый, я знаю, что через полчаса могу схлопотать очередной приступ.

– И таки можете, – медленно сказал Дмитрий Петрович.

– Придется потерпеть, – вежливо улыбнулся Шатов.

– А если мы вам введем препарат насильно?

– Зачем? Он ведь нужен для того, чтобы заставить меня сотрудничать с врачами? Я готов сотрудничать. Но на своих условиях. И завтракать я буду только своими, извините, руками. Сразу примете решение, или нужно посоветоваться?

– Это вы подумайте, Евгений Сергеевич. А я прогуляюсь пока. Мне пора завтракать, – Дмитрий Петрович встал со стула. – Света, приготовьте все для завтрака господину Шатову.

– Света, – громко, излишне громко сказал Шатов, – накройте мне на столе в гостиной, пожалуйста.

Светлана замерла на пороге с подносом в руках.

– Да-да, в гостиной, – подтвердил Шатов. – Или я не буду завтракать вообще.

– Дмитрий Петрович… – растеряно спросила девушка.

– Делайте, как просит пациент. Ему виднее. Если попросит еду в постель – подайте. Кстати, Шатов, забыл вас предупредить, ведь во время прошлых приступов мы делали укол почти сразу. А тут можем и не торопиться.

– Ничего, я потерплю.

Он потерпит. Он сможет вытерпеть, хоть и не относится к людям особо терпеливым. Он должен вытерпеть. Лежать в постели больше нельзя. И нельзя позволять им помыкать Шатовым. А боль… Будем терпеть. Будем терпеть.

Дмитрий Петрович, выходя из комнаты, что-то шепнул Светлане, та кивнула, поставила поднос на стол в гостинице, вышла куда-то, потом вернулась и поставила будильник на шкаф так, что его циферблат мог видеть Шатов.

– О, – радостно сказал Шатов, – у меня еще целых двадцать минут.

– Давайте я вас покормлю, – жалобным голосом попросила Светлана.

– Нетушки. Я буду кушать сам. Хватит. Мне, конечно, приятно, когда ты помогаешь мне оправиться, но лучше мы с тобой будем щупать друг драгу за интимные места в другой обстановке и с другими целями. Не возражаешь?

– Но вам будет…

– Мне будет бо-бо? – Шатов засмеялся. – Будет. Но через испытания мы закаляемся и мужаем.

– Я видела, как вам было плохо прошлый раз.

– Видела… Ты никогда этого не ощущала?

Светлана мотнула головой.

– Тебе повезло. Хотя, с другой стороны, это как в анекдоте. Хочешь, расскажу?

Десять часов пять минут. Секундная стрелка бешено гонит оборот за оборотом. Торопится стрелочка, ей очень хочется, чтобы Шатова скрутило поскорее, чтобы он завыл.

– Рассказать анекдот?

– Расскажите, – еле слышно произнесла Светлана.

Десять часов семь минут. Еще есть время. Можно, конечно, плюнуть на все и попросить, чтобы Света подала завтрак в постель… Хрен вам, Шатов, решили так решили. Потерпим.

– Значит, анекдот, – в горле пересохло, и Шатов откашлялся. – Значит, идет волк по лесу. Смотрит – заяц сидит и лупит себя молотком по яйцам.

Десять часов десять минут. Шатов сглотнул, чувствуя, как испарина покрывает лоб. Уже началось, или это от волнения? Тот самый первый раз ему стало очень жарко. Потом обрушилась боль.

– Чего это ты, заяц, делаешь? – комок в горле никак не удавалось проглотить. – Да вот, кайф ловлю.

Десять одиннадцать.

– Дай и я попробую. Взял волк молоток… – осталось всего несколько минут. – И – шарах себя по яйцам! Мать-перемать, косой, ты чего? Больно же!

Теперь чертова секундная стрелка замерла. Она решила помучить немного. Подожди, Шатов, подожди, пока тебя скрутит. Поймай кайф от ожидания.

– Больно, говорит заяц, но зато какой кайф, когда промажешь! Правда, смешной анекдот? – спросил Шатов.

– Очень, – сквозь слезы ответила Светлана.

– В самой боли ничего хорошего нет, но зато по сравнению с ней все остальное кажется пустяком. Я теперь смогу к стоматологу ходить без анестезии, – Шатов снова облизал губы.

Страшно. И чем ближе к сроку, тем страшнее. Ничего. Как только приступ начнется, все будет ерундой. Там уже ничего не будет зависеть от Шатова. Не будет соблазна плюнуть на все планы и попросить Светлану…

– А хочешь, я тебе расскажу, как мне аппендикс вырезали? – Шатов попытался отвести взгляд от часов, но не смог. – Очень была смешная история.

Светлана всхлипнула.

– Это правда была смешная история.

– Прекратите! – закричала Светлана. – Вам же сейчас будет…

– И потом неоднократно, – сказал Шатов. – И еще неоднократно выйдет зайчик погулять. Значит, привезли меня в больницу. Это было уже после армии, я учился на вечернем и работал в школе. Лет около двадцати двух мне было…

– Ну, давайте, я вас покормлю!

– Молчи, женщина! – с кавказским акцентом прикрикнул Шатов. – Мужчина говорит. Там у нас, кстати, что на завтрак?

– Творог, буженина, салат, яйца вкрутую и сок, – сквозь слезы сказала Светлана.

Осталось пять минут. Или что-то около этого. Интересно, шандарахнет минута в минуту, или чуть позже? Или чуть раньше. Не могут же они рассчитать все до секунды. И у Шатов есть запас времени. Или уже нету запаса…

– Привезли, значит, меня в больницу на «скорой”…

– Прекратите! – выкрикнула Светлана, зажимая уши, – Вы что, не понимаете?

– Чего не понимаю?

– Ну, миленький, ну хорошенький, – Светлана упала на колени возле кровати и погладила Шатова по лицу. – Пожалуйста. Ну, давайте, я вас покормлю. Давайте.

Две минуты. По часам – две минуты. А сколько там на самом деле – хрен его знает. В любую секунду, Шатов. В любую секунду.

Запекло где-то в груди. Началось? Да нет, это просто мандраж. Страшно тебе, Шатов. Вот и печет, где попало. А приступ… Приступ, он на отдельные органы не разменивается. Ему весь организм подавай.

– Светлана!

Это кто у нас пришел? Добрый дедушка Мороз? Пришел посмотреть, как тут готовится извиваться Шатов? Милости просим. Занимайте места в первом ряду.

– Что, Дмитрий Петрович? – Светлана метнулась к вошедшему.

Тот сказал что-то тихо на самое ухо, с улыбочкой разглядывая Шатова. Светлана выбежала из дома.

– Решили пощадить девушку? – спросил Шатов. – Или все-таки решили дать мне возможность?..

– Ты смотри, – удивился Дмитрий Петрович, – что-то мы запаздываем. Или это часы торопятся?

Дмитрий Петрович посмотрел на свои ручные часы.

– Так и есть, торопятся.

Торопятся, говоришь? На сколько? Как ты двигаешься, не торопясь, сволочь высокомерная. Не торопишься, блин. Будильник со шкафа берешь так, будто он из тонкого стекла. Еще раз взглянул на свои часики, поцокал языком, подкрутил стрелки и поставил часы на место. И ведь ставил так, чтобы прикрыть рукой циферблат, чтобы Шатов как можно дольше не знал, сколько ему на самом деле осталось.

Еще три минуты до срока.

Еще три гребанных минуты. А не садист ли ты, дедушка?

– Как ощущения? – поинтересовался Дмитрий Петрович.

– Нормально, – хрипло ответил Шатов.

– А с голоском что?

– В зобу дыханье сперло.

– Бывает, – согласился Дмитрий Петрович.

– Бывает, – шепотом сказал Шатов.

Отказаться. Взять и просто отказаться от своей дурацкой затеи. Эксперимент не получился. Не смог Шатов сознательно…

Хлопнула дверь, Светлана подбежала к столу в гостиной, Шатов видел, как мелькнул ее силуэт.

– Я сейчас, Евгений Сергеевич, я быстро!

– Что за спешка, Света?

– Я быстро! – Светлана отбросила в сторону одеяло с Шатова, рванула ремень. – Сейчас.

– Не буду вам мешать, – пластилиновые щеки растеклись в улыбке. – Разбирайтесь здесь сами, милые мои.

– Я сейчас, – бормотала Светлана, расстегивая ремень за ремнем. – Сейчас.

Успей, девочка, мысленно попросил Шатов. Постарайся. Мы с тобой не фокусники, но распутать меня лучше быстро. Давай, чтобы я не прокололся уже перед самым финишем. И не смотреть на часы. Быстрее.

– Вставайте! – Светлана рывком подняла Шатова на ноги. – Идите в комнату. Я развяжу рубаху на ходу.

Давай, давай, Шатов. Ты целых двое суток не ходил. Двигай ножками. Давай, пока не началось.

– Вот, – Светлана потянула рубаху через голову Шатова. – Руками двигать можете?

– Как тебе сказать…

– Садитесь в кресло.

Шатов неуверенно протянул руку к столу.

Затекла ручка. Хоть и не слишком затянули ремни и рубаху, а ручка все равно затекла.

– Давайте, я вам сама дам попить, – Светлана схватила со стола стакан и поднесла его к губам Шатова. – Пейте быстрее.

Шатов глотнул. Яблочный сок. Вкусно. Шатов очень любит яблочной сок. Особенно – этот яблочный сок. Потому, что он несет с собой… Облегчение? Избавление?

После него можно будет не вибрировать каждой клеточкой испуганного тела, в ожидании пришествия боли.

– Вот и все, – простонала Светлана и поставила пустой стакан на стол.

– Все? – Шатов засмеялся. – Зато какой кайф, когда промажешь. Не поверишь…

– Поверю, Евгений Сергеевич.

– Давай просто – Женя. Или Евгений. А хочешь – Жека? И на «ты”, – предложил Шатов и погладил Светлану по щеке. – Хочешь?

– Лучше – Евгений Сергеевич, – Светлана взяла руку Шатова и поцеловала ее в ладонь.

– Все равно – спасибо. Быстро ты ремешки расстегиваешь.

– Ноготь сломала, – пожаловалась Светлана.

– Я твой должник, – Шатов осторожно пошевелил пальцами. – Работают.

– Кто работает?

– Пальчики работают. Давай кушать, – Шатов взял вилку и нож.

– Вы кушайте, а я посмотрю на вас. И вы еще обещали рассказать, как вам вырезали аппендикс.

– Да ну его, это аппендикс. Дурацкая история, – Шатов отрезал кусок буженины. – Глупая, при том.

По телу медленно растекалась слабость. Реакция пошла. Тело слишком напряглось, слишком… Шатов положил вилку:

– Как ты думаешь, если я поем минут через двадцать – меня не накажут?

– А что случилось? – встревожено спросила Светлана.

– Ничего. Просто я уже трое суток не принимал душ. Хочу сходить, помыться.

– Я вам помогу.

– Не нужно. Просто включи мне воду. Не слишком горячую. Скорее даже – прохладную.

– Я помогу…

– Я сказал – не нужно. Я не совсем в том состоянии, чтобы приглашать с собой девушек под душ, – Шатов встал из-за стола.

– Ладно.

– В следующий раз, – пообещал Шатов.

– Я так спешила. А потом очень испугалась, что не успею снять с вас рубашку, – пожаловалась Светлана.

– А чего же ты мне не дала просто выпить из стакана? – эта мысль остановила Шатова перед ванной.

– А чего же вы не попросили? Вы же сказали, что хотите сами… – Светлана растерянно улыбнулась.

– Я не подумал, – улыбнулся в ответ Шатов. – Просто не подумал. Зациклился на одном – поесть самому, своими руками.

Светлана засмеялась. К ней, с облегчением присоединился Шатов.

Вот такие дела, Евгений Сергеевич, сказал себе Шатов, встав под душ. Есть у нас еще порох в пороховницах. Смогли настоять на своем. Вернули себе свободу. Махонький ее кусочек, но все-таки. Теперь вот можно самостоятельно помыться. Можно будет самостоятельно сходить в туалет.

И еще можно отложить в память один маленький, но очень интересный нюансик. Крохотный.

Шатов подставил лицо под струйки душа. Как много разных мыслей приходи в голову заключенным. Если бы с месяц назад ему описали вот такую ситуацию и предложили найти выход, он бы расписался в собственном бессилии. А так… В реальности мозг работает гораздо быстрее и изощреннее.

Значит, мы себе представляем, как сможем при необходимости выбраться из смирительной рубашки… Если они все-таки снова наденут ее Шатову на ночь. И есть у нас одно смешное предположение, почти уверенность…

Интересно, у всех сумасшедших становится таким изощренным ум? Все они так вдумчиво оценивают ситуацию в поисках пути для побега?

При чем здесь сумасшедшие, Шатов? Что ты подумал об этом? Ты совершенно нормален. Абсолютно.

Все нормально.

Выключай воду, вылезай из ванной. Вытрись полотенцем насухо. Ты абсолютно нормален.

Шатов посмотрел на свое отражение в зеркале. Губа чуть припухла. Самую малость. И с брови опухоль тоже сошла. Теперь – хоть в ночной клуб.

Хорошая, кстати, идея. Очень хорошая. Тем более что давно обещал девушке. Только, не в ночной клуб, а в клуб ночью. Ночью в сельский клуб. Что там у них – кино и дискотека? В одиннадцать часов вечера. И до какой поры?

И отпустят ли его врачи?

Интересный вопрос. Очень интересный вопрос.

И еще один вопросик, Шатов. Ты что, собираешься надевать свое несвежее белье? Нет? Тогда тебе предстоит выйти нагишом к Светлане. Девушка будет просто счастлива.

Шатов завернулся в полотенце. Вот таким вот образом. И не забывать улыбаться. И…

Шатов присел на край ванной и закрыл глаза. Сейчас он должен был лежать с приступом боли. Сейчас тело его должно было гореть. И Дракон мог прийти к нему, чтобы помучить.

Спокойно. Ты победил. Ты пока победил.

В спальне Шатов заглянул в шкаф, взял трусы, спортивные штаны и футболку. Переложил свою сумку с нижней полки на верхнюю. Заглянул во внутрь. Ага, там у него валялись диктофон и блокнот. Плюс ручка, кассеты и запасные батарейки.

Пусть себе лежат.

Джинсовой рубашки на вешалке не было. Только белая рубаха с длинными рукавами. Все правильно, джинсовую ему порвали в школе, когда били. Или отбивались. Все зависит от того, чья версия правильная – Шатова или Дмитрия Петровича. Кстати, а ведь поведение дедушки отечественной литературы здорово изменилось с момента первой встречи.

Просто разительно изменилось. Куда подевалась доброжелательность? Где приторное гостеприимство? С больными, кстати, принято разговаривать нежно, чтобы не повредить и без того слабые мозги.

– Теперь можно и позавтракать, – сказал Шатов с порога.

Светланы в комнате не было. На тахте сидел Дмитрий Петрович, держа в руках какую-то книжку.

– Свое произведение читаете? – поинтересовался Шатов, присаживаясь к столу. – И как оцениваете?

– Мои произведения оценивают другие, – Дмитрий Петрович отложил книгу в сторону. – Рад за вас.

– За что конкретно?

– Ну, вы все-таки успели принять… э-э… дозу.

– А вам очень хотелось, чтобы я не успел?

– За старого козла – хотелось бы.

– За старого козла – извиняюсь, – без сожаления в голосе сказал Шатов, работая вилкой и ножом.

– Стыдно, батенька. Это вы специально использовали слово «извиняюсь”, а не «простите”? Ведь вы должны знать, что в первом случае вы извиняете себе, а во втором…

– Прошу прощения у вас. Простите меня, пожалуйста. И еще я прошу у вас прощения за то, что угрожал несколько дней назад набить вам лицо.

– Когда это? – удивленно приподнял брови Дмитрий Петрович.

– Как раз, когда спрашивал о том, как попал сюда, – Шатов разбил на яйце скорлупу и принялся ее счищать. Яйцо чистилось плохо.

– Простите, но такого разговора у нас не было, – мягко произнес Дмитрий Петрович.

– Ну, не было так не было, – махнул рукой Шатов, – не будем спорить. Тем более что у меня есть несколько весьма практических вопросов. Не возражаете?

– Извольте, – развел руками Дмитрий Петрович, приглашая Шатова не стесняться в вопросах.

– Когда и как я получу следующую дозу? Ее, как я понимаю, мне уменьшили?

– Нет, не уменьшили. Вы получили обычную дозу и спокойно сможете гулять до обеда.

– Гулять?

– Гулять, но не отходя далее чем на сто метров от домов. Можете также не гулять. Читайте, смотрите телевизор, можете поработать с компьютером.

– Он в сети?

– Имеете ввиду «Интернет”? Нет. Не в сети.

– А я могу связаться с кем-нибудь по телефону? – Шатов подцепил на вилку листик салата.

– Нет.

– Почему так? Можете объяснить?

– Не могу, – Дмитрий Петрович снова развел руками.

– А, простите, какова ваша роль во всем происходящем? В процессе лечения? Если таковой происходит? Вы ведь не врач?

– Не врач. Я писатель.

Шатов доел и положил вилку на тарелку.

– Тогда почему именно вы принимаете такое участие во мне?

– У этого заведения есть правило – люди лечатся сами и помогают лечиться друг другу. Им только содействуют в этом. Немного.

– Всякую гадость добавляют в еду?

– И это тоже, – Дмитрий Петрович разгладил какую-то невидимую складочку на брюках. – У вас еще есть вопросы?

– Да, – Шатов вытер губы салфеткой, покрутил ее в руках и начал складывать ее.

Вдвое, потом еще раз вдвое. Потом уголком.

– Пару дней назад Светлана пригласила меня в здешний клуб…

– И? – подбодрил Дмитрий Петрович, когда пауза стала уж очень долгой.

– И я подумал, раз уж мы пришли к некоему согласию, то не мог бы я сегодня вечером сходить в клуб?

– Вы что-то говорили о смирительной рубахе на ночь… – задумчиво сказал Дмитрий Петрович.

– Вернусь, и вы наденете ее на меня. Или не отпустите? – Шатов постучал по столу кончиками пальцев.

Думай, дедушка. Соображай. Сам примешь решение, или признаешься, что это не в твоей компетенции?

– Я сейчас не совсем готов отвечать на ваш вопрос…

– Власти такой не имеете? – участливо спросил Шатов.

– Нет. Просто вам еще ни разу не удалось провести на свежем воздухе день и не сорваться.

– Доверия ко мне нет?

– Можно и так сказать, – кивнул Дмитрий Петрович.

– Так и скажите.

– Нету к вам доверия, дорогой Евгений Сергеевич.

– А если я смогу дотянуть до ужина, не устроив драки? Я могу рассчитывать на увольнительную?

– Не знаю, но попробовать можно. Еще что-то?

– Не смею вас больше задерживать, – теперь уже Шатов развел руками.

Можешь идти, дедушка. Свободен.

– Тогда я пойду, – Дмитрий Петрович встал с тахты, одернул брюки. – Обед, кстати, у нас общий.

– Вдвоем?

– Общий, это значит, что все обитатели нашего поселка собираются у меня.

– И сколько их, обитателей?

– Приходите на обед, – Дмитрий Петрович проследовал к выходу.

– И все они чокнутые, как мы с вами, или тут и нормальные живут? – спросил вдогонку Шатов, полагая, что вопрос будет проигнорирован.

– По-разному, Евгений Сергеевич. По-разному. Сами посмотрите.

Посмотрим, подумал Шатов. Конечно, посмотрим. Мы сегодня будем исключительно вежливы и обходительны. И завтра. И послезавтра, если понадобиться.

– Похоже, Шатов, что у вас есть план. – Конечно, у нас есть план. – И в чем же он заключается, этот ваш план? – Извините, Евгений Сергеевич, но даже вам я его сообщить не могу. – За что такое недоверие, господин Шатов? – Вы можете проболтаться в постели с девушкой, Евгений Сергеевич. – Вы полагает, что я могу оказаться в постели с девушкой?

Разговаривать с самим собой, а тем более иметь от себя самого тайны – это признак шизофрении, господин Шатов. Займитесь лучше чем-нибудь полезным. Или, в крайнем случае, отвлекающим от мыслей о сумасшествии. Вот поулыбайтесь вошедшей в дом Светлане.

– Я тебе уже говорил, Света, сегодня комплимент?

– Вы мне их вообще не говорили, – улыбнулась Светлана, подходя к столу.

– Как, – возмутился Шатов, – а вот на днях, я сказал, что у тебя красивая грудь.

– Это я вас заставила сказать. Разве это комплимент?

– Да, – согласился Шатов, – это верно. А если я скажу, что сегодня твоя грудь такая же красивая, как и вчера? Это будет зачтено, как комплимент?

– Будет.

– И глаза у тебя очень красивые.

– Да? – не поднимая головы, спросила Светлана. – И какого же они у меня цвета?

– Какого цвета у меня глаза, спросила Света, – нараспев продекламировал Шатов.

– Какого? – повторила свой вопрос девушка. – Не подглядывайте!

– Я и не подглядываю! – засмеялся Шатов. – Они у тебя очень красивого цвета.

– Выкручиваетесь, – укоризненно произнесла Светлана.

– Ни в коем случае, – Шатов встал со стула и осторожно взял сзади девушку за плечи.

Она замерла, выпрямившись.

Шатов наклонился к ее уху и прошептал, касаясь губами:

– У тебя самые красивые голубые глаза, которые мне доводилось видеть в жизни.

Светлана качнулась назад, прижалась к Шатову:

– Еще раз, пожалуйста…

– У тебя необыкновенно красивые глаза, – Шатов легонько поцеловал девушку в ухо, сжав плечи руками. – Ты очень красивая и привлекательная девушка.

Она попыталась обернуться, но Шатов удержал ее.

– И если все будет нормально, я сегодня приду в клуб. Приглашение все еще в силе?

– Конечно, – тихо-тихо сказала Светлана. – Я вас буду ждать.

– А мы не пойдем вместе?

– Нет, – покачала головой Светлана, – я иду туда с ребятами.

– Всем классом?

– Да.

– Вас туда отправляют в обязательном порядке? Парами и под надзором классной дамы?

– Почти, – засмеялась девушка.

– А сейчас ты пойдешь…

– А сейчас я побегу в школу. Я и так пропустила несколько дней, – Светлана быстро поставила посуду на поднос.

– А почему не у меня помоешь?

– Не знаю. Всегда мою у Дмитрия Петровича, – Светлана подхватила поднос и шагнула к двери.

Остановилась и искоса взглянула на Шатова:

– А поцеловать?

– Хитрая, – погрозил пальцем Шатов.

– Разик, – жалобно попросила Светлана.

– Ну, разве что, разик, – серьезно произнес Шатов и, подойдя к девушке, громко чмокнул ее в щеку.

– Спасибо, барин, – жеманно улыбнулась Светлана.

– Ступай, ступай, – Шатов легонько шлепнул Светлану по попке. – Встретимся за обедом.

– Не встретимся. Обед и ужин вам будет накрывать Галка. А мы с вами увидимся уже только в клубе.

– Если меня отпустят родители.

– Отпустят, – пообещала Светлана. – Только вы тут за обедом и ужином на Галку особо не пяльтесь. А то…

– Она красивая? – заинтересовался Шатов.

– Красивая. Но я ей, если что, красоту испорчу.

– Ступай, селянка, я обещаю хранить тебе верность до самой полуночи.

Светлана вышла.

Улыбка медленно сползла с лица Шатова.

Ублюдок ты, Жека. Скотина. Мало того, что ты решил изменить Вите… Мало этого. Ты еще решил использовать девчонку. Просто использовать. В прямом смысле этого слова. Ты же не сможешь отделаться поцелуйчиками и дружеским тисканьем. Здесь ты будешь…

Мерзко.

Есть другие предложения? Давай, предлагай! Ты уже и так начал ее использовать, Шатов. Уже. Ты выспрашиваешь ее, уже получил часть нужной информации. Хочешь остановиться на половине пути? Давай, останавливайся. Только ты тогда так и не сможешь узнать, что с тобой происходит. Кто тебе говорит правду – память или доброжелательный Дмитрий Петрович? Ты нормален, или все-таки съехал крышей?

Ты, кажется, нашел способ это выяснить? Хочешь от него отказаться? Слюни распустил – девочку жалко? А она, между прочим, твой единственный шанс. Единственный. И как бы ты не думал сейчас, тебе придется это сделать.

Сжать свой гуманизм в кулак и… Не нужно только думать о Вите. Господи, ей же рожать со дня на день. Не думай об этом. Забудь.

Сегодня вечером, если все будет нормально, мы сможем кое-что уточнить. И будем действовать исходя из этой новой информации.

А сейчас…

Шатов нервно потер руки. Сейчас можно выйти на небольшую прогулку. Как на днях говорил доктор Звонарев, сидеть в такую погоду в помещении – преступление перед своим организмом.

И погодка замечательная.

Солнце, сосны, жаворонок – будь они все вместе трижды прокляты! Как они уже достали меня, эти тихие красоты милой природы. Хочу в каменные джунгли города. Хочу подышать выхлопными газами и потолкаться в городском транспорте. Даже рожу Хорунжего хочу увидеть. Вот уж никогда не думал, что дойду до этого.

Сделать, что ли, зарядку?

Шатов несколько раз махнул руками. Не отлынивайте, Женя. Разминайтесь, вам это сегодня может понадобиться. И не делайте вид, что вам больно наклоняться. Давешние побои почти не имели последствий для вашего организма. Так, легкая память.

Присели, встали. Присели, встали. Теперь наклоны из стороны в сторону. И не нужно думать о Светлане. Все уже решили. Вправо – влево. Вправо – влево. Резче.

Они придут в клуб всем классом. Молодцы. Вправо – влево.

Теперь – наклоны вперед.

Все придут. Очень хорошо. Раз – два. Они сегодня разрешили мне встать. Славно. Но дозу не уменьшили. Раз – два. Пять часов с завтрака до обеда, столько же – с обеда до ужина. И здоровенная порция с ужина до завтрака. Раз – два.

Упал – отжался. Тоже на два счета. Раз. Вы сумасшедший, Женя. Два. Не забывайте вовремя кушать. Раз. Порцию мы вам не уменьшили. Два. Но разыграли сценку, будто решаем этот вопрос. Раз.

Светлану гоняли за новым соком. Два. А порцию не уменьшили. Раз. Значит, лекарство не в соке. Два. А мы, наивные, пошли принимать душ. Раз. И могли запросто не принять дозу. Два. А ведь рисковали. Раз. Упал бы я в ванной и захлебнулся. Два.

Все правильно. Все отлично. Все пока сходится.

Вечером – уточним.

Теперь – трусцой от инфаркта. Раз – два. Раз – два. Глубже дышите, наклоны на ходу. Руки через стороны поднимаются вверх и с выдохом падают вниз. Вдох – выдох.

Сегодня – общий обед.

Чокнутые и нормальные за одним столом. Попытайтесь разобраться сами. Вдох – выдох. Все обитатели поселка. Пока кажется, что тут принято обитать по одному человеку в домике. А домиков у нас… Шатов посчитал.

Домиков – одиннадцать штук.

Получается, что и за столом будет не более одиннадцати человек. Шатов вспомнил гостиную Дмитрия Петровича. Одиннадцать человек там за стол не поместятся.

Значит, не в каждом домике сейчас есть жилец. Правильно. Значит, выбором Шатова восторгались не потому, что он выбрал единственный пустующий дом. Тогда почему? Выбрал именно тот, который ему приготовили?

Стоп. Дмитрий Петрович сообщил, что Шатова привезли прямо из гостиницы, где он начал куролесить. То, что это расходится с воспоминаниями самого Шатова – ерунда. С ними в последнее время много чего расходится. Но это расходится еще и с тем, что сейчас происходит.

Привозят чокнутого в заведение. Пусть даже в такое загадочное. Не станут же его укладывать на улице? Его должны сразу устроить в доме. Тогда не совсем понятно, как Шатов оказался на тропинке.

Если здесь такие правила, эдакий хитрый психологический выверт, то… Почему Шатова не предупредили сразу о возможных приступах и…

Присядем на крылечке и подумаем.

Что нам говорил Дмитрий Петрович? Приступы нас свалили, и после них нам сделали уколы и доставили на ночлег. Тогда, либо у Шатова действительно провалы в памяти, либо ему чего-то врут. До приступов, насколько Шатов помнит, он никому не обещал сходить в школу.

Ну, не помнит Шатов об этом.

Забыл? Зачем тогда сумасшедшего, да еще буянившего в гостинице, вести в школу? Ведь он мог сорваться. Как, если верить Дмитрию Петровичу, и произошло.

Не нужно верить Дмитрию Петровичу. Ладно, вечером уточним.

Это они думают, что придавили Шатова. Не знаю, какие у них цели и планы, но ни хрена у них не получится. Сколько там у него времени до обеда? Шатов автоматически взглянул на свое запястье. А часики электронные так у него на руке и были все это время. Он к ним начинает потихоньку привыкать.

А времени до обеда… Еще до фига и больше.

Как его убить?

Шатов посмотрел на свои ладони. Помыть руки. И, наконец, провести обследование библиотеки и кабинета. Неплохая программа.

Книги и компьютер.

Что раньше? Шатов задумчиво посмотрел на корешки книг. История, детективы, военная история, психология, триллеры, энциклопедии, даже фантастика, мемуары, справочники по самым разным областям, медицина – да, бывший обитатель домика был человеком разносторонним. Шатов еще раз пробежал взглядом по книжным полкам. Если бы Шатову сейчас довелось с самого начала собирать библиотеку, то не исключено, что он собрал бы почти такую же. За небольшим исключением.

Приятно встретить родственную душу.

Ладно, книги потом. Покопаемся в компьютере.

Шатов сел в кожаное кресло перед монитором, щелкнул выключателем. Что мы имеем в машине? Можно попытаться угадать, раз уж души родственные.

Естественно, игрушки. Пару ходилок – стрелялок, к ним что-нибудь из простеньких, типа «го”, леталочки и гонки. И несколько стратегических. Тоже не слишком навороченных. Там, «Цивилизацию”, «Колонизацию” и…

Здрасте, сказал Шатов вслух. Добрый день. Между прочим, ставить машину на пароль – это свинство. И единственное, что спасает бывшего владельца от полной дискредитации, это то, что запаролил он только один диск.

Доступ в директорию «Мои документы” открыт, но документов в ней нет. И еще можно войти в игротеку. Шатов щелкнул мышкой. Ага, почти угадал. Шарики и линии, шахматы и тетрисы. Широчайший выбор бродилок-стрелялок. А вот стратегий нету.

Странно.

Шатов выдвинул ящик стола.

А вот и диски. Энциклопедии, библиотеки, игры. Да, и тут Шатов не ошибся – комплект более-менее толковых стратегических игрушек такой, что добавить, пожалуй, нечего. И еще несколько дисков с музыкой.

Большей частью классика.

Шатов запустил в компьютер диск с полным Стингом и снова вернулся к паролю.

В кино толковые ребята ломают такие пароли за полторы минуты. Клац-клац, задумался на минуту и, пожалуйста, все тайны как на ладони. Еще где-то Шатов читал, что существует достаточно ограниченный список наиболее употребляемых паролей.

Ладно, Шатов вернулся к шарикам, попереставлял их некоторое время. Все равно заняться нечем.

Играться так играться – Шатов выключил Стинга, который как раз начал объяснять, что русские тоже любят детей, извлек «Эпоху империй” и запустил игру. Подобные игрушки в реальном времени вызывали у него странное ощущение. Безропотные фигурки, послушно выполняющие приказы, строящие домики, добывающие полезные ископаемые и еду, отправляющиеся убивать или гибнущие сами – это пробуждало некую гордыню, но при этом еще и раздражало.

Они убивали друг друга совершенно спокойно, не нужно было им объяснять и даже не нужно было их контролировать. Просто дать приказ. И все.

Правда, оставленные без контроля фигурки начинали совершать глупости, лезли, куда не нужно, гибли почем зря, или, еще хуже, переходили на сторону противника. И еще злило то, что приходилось долго кропотливо строить свой мир, переходить из одного времени в другое, и лишь потом начинать основную разборку.

Вот для таких нетерпеливых, как Шатов и существовали кода. Набираешь и строения возводятся мгновенно, богатства сыплются не меряно, а если есть желание, то можно и вовсе славно покуражиться.

Когда Шатов открыл, что в «Эпохе” есть код для получения машины с ракетной установкой, то сначала не поверил, а потом игра потеряла всякий смысл. Что толку развиваться и накапливать, если можно вызвать из небытия совершенно неуместную машину и начать истреблять первобытные племена.

Вот как сейчас. Шатов включил мгновенное строительство, подождал, пока недруги обрастут жирком, а потом запустил свой автомобиль.

Дома обращались в пепел, колесницы и боевые слоны умирали так и не успев нанести удар, а галеры тонули, так и не поняв, что с ними произошло. Строились новые, гибли, снова строились и снова гибли. Потом у врага закончились средства, и машина Шатова добила то, что осталось.

Вот такие пироги. С боевыми слонами на ракетную установку. Вот сейчас бы Шатову такую машинку, он бы объяснил Дмитрию Петровичу, кто в доме хозяин.

Шатов закончил игру, извлек диск, хотел уже, было, выключить компьютер, но обнаружил интересный значок с подписью – «Связь”.

Интересно. Это первое явление чего-либо, имеющего отношение к связи. А Дмитрий Петрович говорил, что не в сети.

Шатов щелкнул «мышкой”.

На мониторе высветилась иконка с изображением замка. Ворота, башенка на ними, пару башен по углам и донжон на заднем плане. Шатов присвистнул. Очень интересно. Не тот ли это замок, который может дать разрешение на охоту Игорю?

Щелчок. Замок исчез и в левом верхнем углу очистившегося экрана запульсировала вертикальная черточка курсора. Можно попытаться послать запрос. В конце концов, хуже не будет, а с психа и вообще спроса нет никакого.

– Добрый день, – набрал Шатов на клавиатуре.

Нужно нажимать «энтер” или нет? Шатов прицелился в клавишу, но в это время на экране, под его приветствием стали появляться буквы.

– Привет.

– Меня зовут Шатов, – отпечатал Шатов.

– Знаю.

– А тебя как зовут?

– Не твое дело, – появилось на экране.

– Хамить – плохо, – набрал Шатов. – А тебя называют Замком. Нет?

– Уж очень ты умный!

– Стараюсь.

– Тогда почему не разгадал пароля?

– Не интересуюсь чужими секретами.

– Ты интересуешься «Эпохой империй”. Между прочим, с кодами играть – не интеллигентно.

– Это в чужие компьютеры заглядывать не интеллигентно, – быстро отпечатал Шатов.

– В свои заглядываю, Шатов. Тут все – мое.

– Ну и засунь себе это в… – Шатов не закончил фразу, отбил ряд точек.

Вот и появился некто, кому все это принадлежит.

– Грубишь.

– Стараюсь.

– Настроение плохое?

– Я, между прочим, чокнутый, если ты не знал.

– Знаю.

– Тогда чего обижаешься?

– Чокнутому вовсе не обязательно быть грубым.

– Спасибо за совет, – Шатов потер руки.

Как еще разговаривать с Замком? И насколько это серьезно?

– Есть проблемы? – спросил монитор.

– А ты как думаешь?

– Могу помочь?

– Отвези меня домой.

– Извини, не могу.

– Не хочешь?

– Не хочу.

– Тогда… – Шатов задумался. – Я хочу сегодня сходить в клуб.

– Иди, – быстро ответил Замок.

– Серьезно? А меня отпустят?

– Скажешь ДП, что я разрешил. Еще что?

– Все.

– Тогда – пока. По пустякам не беспокой.

Шатов откинулся в кресле. Поигрались. Интересно, а он действительно может принимать такие решения? Или это очередная шутка? Вам уже и в компьютере что-то мерещится, Евгений Сергеевич.

Значок связи все еще на экране. Маленькое стилизованное изображение Замка. Крохотная башенка.

А если код – Замок?

Фокус не прошел ни с маленькой буквы, ни с заглавной, ни вообще одними заглавными. Не очень и хотелось. Шатов задумался и быстро набрал «Шатов”. Не получилось. Ну и ладно, пробормотал Шатов. Не все сразу. К тому же, часы зовут на обед. Время в играх и приятных разговорах летит совершенно незаметно и уже без десяти два.

Будем аккуратны и пунктуальны. Докажем, что точность – вежливость не только снайперов.

Шатов выключил компьютер, вышел на крыльцо и потянулся. Очень хорошо. Все идет пока прелесть, как хорошо. В клуб нас, кажется, отпустили.

Через десять минут за столом у Дмитрия Петровича собралось семь человек. Кроме Шатова, самого Дмитрия Петровича, Звонарева, Игоря и директора школы, появился еще некий Андрей Валентинович и дама лет тридцати, представленная хозяином дома как Елена.

– Прекрасная, – дежурно пошутил директор школы, и все засмеялись. Тоже очень дежурно.

– И так каждый день, – печально сказала Елена. – мы шутим одни и те же шутки, я выслушиваю одни и те же комплименты… Вы, кстати, Евгений Сергеевич, умеете делать комплименты?

– Сегодня утром вроде бы получилось.

– Да? А вы не могли бы осуществить нечто подобное и для меня? – кокетливо поправила прическу Елена. – Так не хватает свежего… э-э…

– Взгляда, – закончил Андрей Валентинович.

– Кавалера, – поправила его Елена. – Так какой же комплимент вы презентовали сегодня утром? Надеюсь, он подойдет и мне?

Шатов сжал под столом кулаки. А, впрочем, какого черта? Сумасшедшие имеют алиби.

– Принеприменно подойдет, – заверил Шатов. – Я просто уверен в этом.

– Я вас внимательно слушаю, – Елена грациозно оперлась подбородком о руку. – Переадресуйте мне утренний комплимент.

– Ваша грудь, сударыня, так же хороша, как и вчера.

Шатов посмотрел на потолок.

– А ведь подходит, – признал Дмитрий Петрович. – Грудь Елены действительно сегодня ни чуть не хуже, чем вчера. На сколько я смог заметить.

– И кто же та счастливица, кто удостоилась этого комплимента первой? – поинтересовалась Елена.

– Пусть это будет нашим маленьким секретом, – тонко улыбнулся Шатов.

– Несомненно – Светлана, – сказал Андрей Валентинович.

– Я буду вынужден вызвать вас к барьеру, за разглашение тайны, – предупредил Шатов. – Завтра утром, сразу после завтрака.

– Отчего же завтра? – всплеснула руками Елена. – Я требую сегодня. Немедленно. В крайнем случае – сразу после обеда.

– Завтра, – строго сказал Шатов. – Вечером я буду в клубе.

– Вы хотите быть в клубе, – поправил Дмитрий Петрович, делая ударение на втором слове.

– Я буду, – вежливо улыбнулся Шатов, также ударяя на втором слове.

– Вы сегодня очень решительно настроены, – лицо Дмитрия Петровича стало строгим, а взгляд прыгнул с Шатова, на Звонарева и обратно. – С чего бы это?

В комнату вошла девушка жгучей цыганской внешности, поставила в центр стола благоухающую супницу:

– Приятного аппетита, – сказала девушка.

– Спасибо, Галочка, – ответил за всех Звонарев.

– Так отчего же вы так уверенны в своем походе в клуб? – поинтересовался Дмитрий Петрович.

Шатов взял половник, налил суп в тарелку Елене, потом себе, передал половник Игорю, и только потом посмотрел на Дмитрия Петровича:

– Я разве вам не говорил?

– Что?

– О том, что я должен была вам передать сообщение?

– Представьте себе – нет, – немного раздраженно ответил Дмитрий Петрович.

– Вам просил передать Замок… – звякнула ложка, Шатов сделал паузу. – Мне разрешили посещение клуба.

– Замок? – переспросил, молчавший до этого Игорь.

– Наверное, Замок. Во всяком случае, на заставке в компьютере было именно это фортификационное сооружение. Приятного аппетита, – пожелал всем Шатов.

Глава 7

Маленькие победы имеют как достоинства, так и недостатки. Достоинства – Дмитрий Петрович был повержен и смят, молчал до конца обеда, не счел возможным общаться с Шатовым после него и во время ужина.

Остальные участники обеда особых эмоций не проявляли, общая застольная беседа тоже как-то не сложилась, и Шатов мог слышать дежурные фразы или замечания, ничего ему лично не говорящие.

После обеда Елена сослалась на занятость и быстро покинула общество, потребовав у Шатова обещание, обязательно пообщаться с ней после обеда. Завтра. Шатов пообещал.

Игорь убыл, уточнив, знает ли Шатов, куда именно идти и, получив ответ, что нет, не знает, пообещал зайти за ним в половину одиннадцатого.

Звонарев ушел молча, как и директор школы. Им было по пути. Шатов пожал плечами, проводив их взглядом. Они имеют все основания дуться на Шатова. Как в случае его безумия, так и в случае отсутствия такового. И так, и так выходило, что Шатов напроказничал вчера в школе. Нарушил обычное течение дел.

Андрей Валентинович задал пару вопросов, получил дежурные ответы, вежливо попрощался и также удалился в неизвестном направлении. Ужинать придется одному, решил Шатов. И не ошибся.

Галина принесла еду ровно в восемнадцать ноль-ноль, приставать к Шатову не стала и быстро ушла.

Шатов повалялся на кровати некоторое время, потом вышел на улицу и сделал пару витков вокруг поселка.

Организм начинал потихонечку вырабатывать адреналин, опасаясь, как понял Шатов, не справиться с объемами сегодня вечером. Этого химического вещества сегодня в Шатове будет, хоть отбавляй. Если все пойдет так, как нужно.

Не волноваться. Во всяком случае, не проявлять этого внешне. Подышали свежим воздухом, прогулялись. Потом зашли в дом. Двери тут без замков, никого они тут не боятся. Выполняют распоряжения Замка. Безропотно выполняют, между прочим.

Сельский это клуб или нет, но приодеться к его посещению стоит. Шатов снова сунулся в шкаф. Его парадные брюки были отглажены, белая рубашка с длинным рукавом – тоже, не хватало только пиджака.

Пинджака с карманами, сказал Шатов. Снова переложил сумку с верхней полки вниз. Глянул на часы. Снял кроссовки и надел туфли. Можно было, конечно, пойти и в спортивной обуви, но у туфлей носок был потверже.

Двадцать два ноль-ноль.

Если Игорь человек точный, то через полчаса можно будет отправляться в здешний культурный центр. Последний раз в сельском клубе Шатов развлекался еще до армии, когда его среди зимы вдруг отправили на ремонт сельхозтехники. Ни одной машины Шатов так и не починил, но зимний вечер в клубе запомнил навсегда.

Кино крутили, если было продано три билета, а на раздолбаном бильярде играли четыре местных парня, составляющих всю молодежь села. Снега было по пояс, в бильярд Шатов тогда играть не умел, а кино было смешным, но безнадежно старым.

Что, интересно, делают в клубе выпускники Школы гениев? Смотрят кино, танцуют или играют на бильярде? Или Шатов просто не может себе представить, что делают ребята в клубе. Школа у них, мягко говоря, необычная. Они свободно могут устраивать и гладиаторские бои. С них станется.

В любом случае, Шатов будет решать свои проблемы. Во всяком случае, пытаться это делать.

Шатов надел рубаху, осторожно, чтобы ничего не вывалилось из кармана, надел брюки. Взглянул на себя в зеркало. Или принять душ?

Обойдемся.

Шатов вышел на крыльцо, спохватился, вернулся в спальню и достал из сумки деньги. Половину положил на место, а вторую – в карман брюк. Если у них там продается лимонад, то нужно будет угостить Светлану. Сколько тут у них радостей? Сходить на дискотеку, попить колы и, если повезет, перепихнуться с кем-нибудь не слишком противным. Вот, с Шатовым, например. Раз с преподавателем запрещено.

Уж полночь близится, а Германа все нет, пробормотал Шатов, поглядев на часы.

Половина. А вдруг Игорек решил так подшутить над приезжим? Сам уже танцует, или лег спать, а городской лох пусть тупо ждет. Если сейчас вломиться к Дмитрию Петровичу и попросить подсказать дорогу, он не слишком обидится?

Шатов совсем уж было собрался идти в дом напротив, как между соснами мелькнул луч фонаря.

– Я тут, – позвал Шатов.

Луч немедленно уперся ему в лицо.

– Свет уберите, – зажмурившись, потребовал Шатов.

Фонарь был мощным, и когда Игорь соизволил его повернуть в сторону, Шатов еще почти минуту с интересом рассматривал разноцветные сполохи перед глазами.

– Идем? – спросил Игорь.

– Идем, – ответил Шатов.

Ну, не любим мы с Игорем друг друга. Не сложилось. Может, он ревнует Светлану? Та не скрывает, что очень, ну очень, заинтересовалась городским журналистом.

– До клуба далеко? – спросил Шатов.

– До одиннадцати успеем.

– А вы там будете до конца? – поинтересовался Шатов, осторожно переставляя ноги.

Игорь освещал путь только себе, позволяя Шатову ориентироваться на свет фонаря, как на маяк.

– А что?

– Обратно как буду добираться?

– Уж как-нибудь самостоятельно. Можете на ощупь.

– Хотя, луна сегодня должна быть полная, часов с двенадцати. Подсветит.

– И на том спасибо, – сказал Шатов. – на охоту, кстати, сходили?

– Да.

– И как?

– Удачно.

– И на кого охотились?

– На зверей, – ответил Игорь так, будто подвел черту.

К ярко освещенным домам села они не пошли, приняв влево.

– А мы точно идем? – на всякий случай спросил Шатов.

Игорь не ответил.

Вот сейчас заведет в глубь степи и расстреляет к чертовой бабушке. Они, физруки, люди суровые. Со свистками. Врежет гантелей по черепу и поминай Евгения Шатова.

А адреналин так и хлещет, так и хлещет! Сердце колотится. Шатов покрутил головой, разминая шею. Перед своим самым первым свиданием он так не волновался, как сегодня. Спокойно, Шатов. Все у нас получится.

Клуб, как оказалось, был на самой окраине села. Не слишком презентабельное одноэтажное бетонное здание, с темными окнами. Дверь открыта. Площадка перед зданием ярко освещена.

Нечто подобное Шатов и ожидал.

Спасибо, что перед дверью никто не орал пьяных песен. Хотя все еще может быть впереди.

– Прошу, – сказал Игорь.

– А вы?

– А нам не положено, – луч фонаря напоследок полоснул по глазам Шатова, и Игорь ушел в поле.

– Не положено, – задумчиво повторил Шатов.

Выпускникам, значит, положено, а физрукам, соответственно, нет. Интересный расклад. Шатов подошел к двери и обнаружил за ней скучающего парня лет двадцати пяти. Скучал парень, по-видимому, оттого, что его оторвали от любимых тренажеров. При каждом движении парня мышцы не перекатывались разве что на макушке.

– Вечер добрый, – как можно спокойнее сказал Шатов.

Не стоило начать приключения прямо на входе.

– Добрый, – качок медленно повернул голову.

– Я могу зайти?

Лицо парня чуть дрогнуло. Это, похоже, должно было обозначать улыбку. Причем, вежливую.

– Приглашение? – спросил парень.

– Приглашение? – Шатов помялся. – А что, нужно приглашение?

– Само собой, – мышцы на руках напряглись.

– Я не знал, – почти пролепетал Шатов, прикидывая свои шансы в стычке.

– Без приглашения – нельзя, – чуть живее сказал парень.

Ему было скучно просто так стоять на входе, и безбилетчик мог внести некоторое разнообразие. На пару минут. Больше продержаться в спарринге Шатов не светило.

– Понимаете, – Шатов оглянулся по сторонам, но ни лома, ни пары кирпичей в пределах досягаемости не было, – меня пригласила Светлана, но письменного приглашения…

– Света? – мускулистая рука медленно поднялась к нагрудному карману рубахи, извлекла бумажный листок. – Как зовут?

– Светлана… – сказал Шатов.

– Вас как зовут?

– А, Шатов. Евгений Серге…

– Проходите, – парень чуть отодвинулся в сторону, освобождая проход.

– А куда?

– Прямо дверь, – качок скрестил на груди руки и прикрыл глаза.

Развлечения не получилось.

Хороший сельский клуб, подумал Шатов. И, что самое главное, совершенно типичный. Теперь в каждом сельском клубе на дверях маячит секьюрити.

Шатов подошел к указанной двери и потянул за ручку. Вошел. И сразу же захотел выйти.

Сельский клуб, говорите? Нет, все в порядке. Все в совершеннейшем порядке. Стойка бара, высокие табуреты, столики, полумрак и два бильярдных стола в квадратах света. Возле стойки сидели две девушки, за столиками, насколько Шатов смог заметить, никого не было, а музыка доносилась откуда-то из глубины. Из-за двери, на противоположной стене.

Все нормально, напомнил себе Шатов. Все хорошо. Нужно найти Светлану. Девушки возле стойки посмотрели на Шатова, и одна из них что-то сказала другой. Та кивнула.

Похоже, нас узнали, понял Шатов и подошел к стойке.

– Привет.

– Привет, – ответили девушки немного нараспев.

Ровесницы Светланы. Как бы не одноклассницы. Косметика несколько взрослит, и прикид, в общем… Неплохо здесь одеваются воспитанники детских домов. А все еще говорят о недостаточном финансировании. И не детки они уже вовсе.

– Ищите кого? – спросила та, что сидела справа.

– Светлану.

– А, – понимающе кивнула спросившая. – В зале.

– Спасибо, – Шатов кивнул и пошел в указанном направлении.

Девушки смотрели ему вслед.

За дверью была винтовая лестница, которая вела вниз. Музыка стала громче. Еще одна дверь. За ней была темнота, пропитанная музыкой, запахом разогретых тел и пронизанная разноцветными вспышками света.

Все-таки, дискотека.

Шатов огляделся. Ничего не видно. Кто-то танцует, на возвышении – парень в наушниках, время от времени выкрикивающий в микрофон что-то подбадривающее. И как прикажете здесь искать Светлану?

В ближнем углу слабо светилась лампа над пустым столиком. Вот тут и присядем, решил Шатов. Если нас захотят заметить – заметят. Посидим с полчаса, осмотримся. Если за это время Светлана не отыщется, придется действовать по обстановке. Но обязательно действовать.

Не успел Шатов расположиться за столиком, как из темноты вынырнул паренек с бирочкой на груди:

– Что-то будете заказывать?

– Мне… – Шатов, прищурившись, прочитал имя на бирочке, – Дима, стакан чего-нибудь холодного и Светлану, если возможно.

– Холодного и Светлану, – повторил паренек. – Одну минуту.

Народу в зале достаточно – человек сорок. Может, чуть больше или чуть меньше. В сутолоке особо не посчитаешь. Ладненько, пробормотал Шатов. Оба выпускных класса здесь. Или это сельские?

– Ваша кола, – паренек поставил стакан перед Шатовым.

– Сколько с меня? – Шатов полез в карман за деньгами.

– Сегодня – бесплатно, – вежливо улыбнулся Дима.

– Спасибо. А как на счет Светланы?

– Привет! – рядом с Шатовым приземлилась шикарная девушка в черном облегающем платье.

– При… Света? – совершенно искренне удивился Шатов.

– Не узнали? – радостно засмеялась Светлана.

Шатов молча развел руками. Семнадцатилетняя девочка, сирота, выпускница детского дома. Днем это была очень привлекательная девушка. Сейчас – совершенно неотразимая женщина.

И женщина эта наклонилась к Шатову и поцеловала.

Почти через минуту Шатов перевел дыхание и отхлебнул из стакана.

– Танцевать будете? – Света придвинулась поближе.

– Зачем? – Шатов подвинул ей свой стакан и обнял за плечи.

Сейчас это было легко. Даже просто необходимо. Даже желательно. Желательно. От слова желание. И с желанием этим бороться было трудно. И совершенно не хотелось с ним бороться, а хотелось…

Шатов привлек Светлану к себе и поцеловал в губы.

– А я боялась, что не придете, – сказала Светлана, оторвавшись на мгновение.

– Я пришел, – сказал Шатов.

Кто-то вынырнул из темноты и сел справа от Шатова.

– Познакомишь? – парень, сверстник Светланы, очень серьезно смотрел на Шатова.

– Ваш тезка, – сказала Светлана.

– Женя, – парень протянул руку. – Давно хотел с вами познакомиться.

Рукопожатие было сильным.

– А это – Сергей, Миша и Семен, – сказал тезка, и Шатов по очереди пожал всем подошедшим руки. – Там еще девчонки, но они танцуют.

– Святое дело, – сказал Шатов громко, чтобы перекричать музыку.

Ребята ушли, тезка остался.

Шатов сунул руку в карман брюк. Слишком шумно, но попытаться можно.

– Мы со Светой учимся вместе, – сказал Женя. – И когда узнали, что вы сегодня придете в клуб, решили познакомиться. Жаль, что не получилось поговорить в школе.

– Жаль, – согласился Шатов.

Музыка на несколько секунд стихла, потом заиграла снова. Громко, но уже значительно медленнее.

– Ну, пойдем, потанцуем, – прошептала Светлана.

– Вернусь – продолжим, – извиняющимся тоном сказал Шатов.

– Все нормально! – тезка помахал Шатову рукой и подозвал жестом официанта.

Давно я не был на дискотеке, подумал Шатов, обнимая Светлану. Хорошо, что все происходит так и здесь. Он может не думать, что это податливое зрелое тело принадлежит несовершеннолетней девчонке. Это просто желанная женщина.

И он вовсе ее не использует. Они встретились. Немного потанцуют. Потом…

Они оба взрослые люди. Они пойдут к нему. Они обязательно пойдут к нему, если ей можно сегодня не ночевать в школе. Она ведь уже несколько ночей провела у него, стелила себе на тахте и спала, открыв дверь в спальню, чтобы он мог легко ее позвать.

Ее губы снова коснулись его губ. Он ничего не пил, но голова кружится, как после хорошей попойки.

Шатов ответил на поцелуй. Рука скользнула по ее груди. Света прижалась плотнее, и музыка закончилась.

– А сейчас – наш коронный номер! – выкрикнул парень со сцены.

Под потолком вспыхнуло несколько прожекторов, и на ярко освещенную сцену шагнула девушка. Знакомое лицо. Только сегодня он отчего-то решил, что оно цыганское. Теперь это было лицо латиноамериканки.

– Это Галина? – спросил Шатов у Светланы.

– Да.

– И я правильно понял, что она сейчас будет делать?

– Правильно, – ответила Светлана и за руку потащила его к столику.

Тезка куда-то ушел.

– И вам не запрещают заниматься подобными вещами? – недоверчиво спросил Шатов.

– Стриптизом? – спросила Светлана, махнув рукой.

Подошел официант Дима.

– Два коктейля, – сказала Светлана и обернулась к Шатову. – Правда, хорошо работает?

Девушка на сцене успела сбросить платье и медленно танцевала, подчиняясь тягучей мелодии.

– Хорошо, – был вынужден признать Шатов.

– Жаль, что ты не пришел тогда… – Светлана погладила Шатова по лицу.

– А что?

– Танцевала я…

– Ты? – Шатов оглянулся на сцену.

Галина как раз снимала чулок.

– Ты вот так?

– Лучше! – засмеялась Светлана.

Шатов не ответил. Он не мог разобраться в своих чувствах. Ему было неприятно, что Светлана раздевалась перед всеми, что то тело, которое он только что обнимал, мог видеть любой из сидящих или танцующих в этом зале.

– Что-то случилось? – обеспокоено спросила Светлана.

– Нет, все нормально. Все – нормально, – сказал Шатов.

Действительно, чего это он? Он не собирается строить с ней каких-то длительных отношений. Потанцевать немного, потом кое-что сделать здесь еще, потом, если все получится, отвести ее к себе домой. А там, может, он ее больше никогда не увидит.

Официант принес два стакана.

– Попробуй, – Светлана подвинула Шатову один из них. – Это фирменный.

Шатов послушно пригубил.

Приятный вкус, но градусов в этом пойле очень даже много. Оборотов тридцать, прикинул Шатов. Не для детей.

– Вкусно? – спросила Светлана.

– Вкусно, – ответил Шатов и выпил содержимое стакана залпом.

– Еще заказать?

– Потом.

Снова начались танцы, свет на сцене погас, но Шатову показалось, что в толпе мелькнуло знакомое лицо. Очень памятная ямочка на подбородке.

– А вы сюда все пришли? – спросил Шатов.

– Что? – не расслышала в общем грохоте Светлана.

– Оба класса?

– Да, все.

– Понятно, – протянул Шатов. – Ты мне не устроишь экскурсию по клубу? Или это и бар на верху – все?

– Нет, – Светлана допила свой коктейль и со стуком поставила стакан на стол. – Там дальше – вход в казино. Вон, дверь налево. А дверь направо, это туалеты.

– И все?

– Все. Еще по коктейлю?

– А ты не сопьешься?

– Никогда. Мы специально готовимся…

– К чему?

– Ко всему, – крикнула Светлана. – Мы готовимся ко всему.

– Понял, – кивнул Шатов, хотя не понял ничего.

Все его внимание сосредоточилось на брюнете с ямочкой на подбородке.

Танцуешь… Ну-ну.

На столе вместо пустых стаканов Шатов обнаружил полные.

– Давай выпьем, – предложила Светлана, – и пойдем еще потанцуем.

Брюнет пригласил на танец девушку, и они танцевали, не обращая внимания на окружающих.

Интересно, а где его русый приятель? Шатов обвел взглядом зал.

– Ну, потанцуем, – Светлана потянула его за рукав.

– Ладно, потанцуем, – Шатов встал из-за стола.

Кажется, паренек сидит за столиком в противоположном углу. Или это только кажется?

Или хватит одного, брюнета?

Посмотрим.

Шатов ответил на долгий поцелуй, погладил Светлану по спине, но возбуждение немного спало. Вожделение отступило, но сердце продолжало колотится, как ненормальное. Даме кажется, что это по ее поводу.

– Я на секунду, – шепнул Шатов, проводив Светлану после танца к столику.

– Я подожду, – кивнула Светлана и снова подозвала официанта.

Шатов прошел через зал направо.

Туалеты. Чистый ухоженный коридор, одна дверь направо, одна дверь налево, соответственно для мальчиков и девочек. И еще одна дверь в самом конце коридора.

Шатов осторожно потянул ее за ручку. Не заперта, как и все двери здесь. Выключатель обнаружился справа от двери. Длинная узкая комната с уборочным инвентарем. Наверху, под самым потолком, окно. Настолько широкое, что в него, при желании, можно было вылезти. Достаточно только подвинуть к стене стол. Шатов, стараясь не шуметь, передвинул стол, встал на него и осмотрел окно.

Единственный шпингалет открылся бесшумно. Бесшумно открылась рама. Окно выходило на тыльную сторону клуба, в поле. Свет от фонарей сюда не доставал. Все как нельзя лучше. Все отлично.

Шатов бесшумно спрыгнул со стола. Выключил в комнате свет и вышел в коридор. Заглянул в туалет. Пять кабинок, двери до пола не достают. Это нам не подходит.

Будем использовать техническую комнату.

– Ты что-то долго, – капризно протянула Светлана, когда Шатов вернулся к столику. – Я еще заказала коктейль.

– По-моему, тебе хватит, – Шатов осмотрелся.

Брюнет все еще танцевал.

– Я могу выпить гораздо больше, – заявила Светлана. – Гораздо больше.

– Верю.

– Дима! – крикнула Светлана. – Еще пару коктейлей.

– Хватит, – попытался спорить Шатов, но Светлана была непреклонной.

– Ты куда это все время смотришь? – внезапно спросила она. – А-а… На Жорика. Мне он не нравится.

– Мне, представь, тоже, – сказал Шатов.

– После драки? – Светлана наклонилась к Шатову и обняла его за шею.

Движения были порывистыми и неточными. К чему бы и как их ни готовили, но выпивка на Светлану действовала сильно.

– После драки… – сказала Светлана. – А хочешь, я попрошу ребят, и они его отлупят? Хочешь?

– Хорошая идея, – не мог не отметить Шатов. – Ты с ним в каких отношениях?

– Ни в каких. Он клеился пару раз…

Нужно решаться, подумал Шатов. Нужно решаться. Тянуть бессмысленно.

– Ты сможешь вывести его из зала на улицу? За клуб?

– Его? Запросто.

– Тогда… – Шатов прикинул, насколько выполнимо задуманное, – ты его сможешь вывести минут через пять?

– Ты что-то задумал.

– Я что-то задумал. Через пять минут сможешь?

– Да, – серьезно ответила Светлана.

– Хорошо.

– Тогда я сейчас схожу в туалет. Через пять минут, не позднее, ты выведешь Жорика за клуб. Потом вернешься сюда…

– А он?

– А он останется со мной. Ты вернешься сюда и тоже пойдешь в дверь направо.

– В сортир?

– Нет, в техническую комнату. Знаешь?

– Знаю, – кивнула Светлана. – Ею все пользуются, когда нужно уединиться парой.

– Вот и превосходно. Ты войдешь в нее, закроешь чем-нибудь дверь изнутри…

– Там есть щеколда.

– Отлично, вот на щеколду и закроешь. И подождешь там меня.

– Долго?

– Не знаю, – честно сказал Шатов. – Надеюсь, не очень. Готова?

– Ага.

– Через пять минут, – напомнил Шатов и встал из-за стола.

Хреново, что все приходится делать экспромтом. Девчонку в это дело вообще втягивать не хотелось. Пока все прикидывал дома, полагал, что, как в обычном клубе, можно будет вывести паренька в укромное место. Потом, осмотревшись, решил работать в той глухой комнате. Но выйти вдвоем с Жориком, а вернуться без него… Быстро хватятся. Да и в коридоре можно было столкнуться с посторонними.

Так что предложение Светланы поступило очень вовремя. Шатов легко подтянулся и вылез в окно. Огляделся.

В разгоряченное лицо пахнуло прохладой.

Как там теперь получится у Светы? Шатов прошел вдоль стены.

Темно. Черт, забыл сказать с какой стороны вывести мальчика. Будем надеяться, что девчонка сообразит провести его вдоль стены подальше. Где бы их встретить? Темно, как у негра в… Как у негра внутри.

Вот есть вполне уютный куст. За ним можно посидеть и подождать. Потом, когда они подойдут… Шатов вдруг вспомнил, как брюнет легко подпрыгнул тогда возле школы и хлестко ударил ногой.

А ты свой пояс по карате куда дел? А, у тебя его и не было… Несколько занятий с Хорунжим, говоришь? И помогли они тебе там, возле школы? Не очень? Может, пока не поздно, отказаться от мероприятия?

Шатов нервно потер руки. Нет, что будет, то и будет. Будем надеяться, что пацан не ждет нападения. А чего ему беспокоиться? Если он даже и видел Шатова, то Шатов сейчас в туалете, а на улицу позвала своя девчонка. Немного выпившая, но это даже и к лучшему.

Идут.

Светлана засмеялась, Жорик тоже. Голос у него возбужденный. Идут. Два темных силуэта на сером фоне стены.

Вот сейчас.

До них метров десять. Восемь. Шесть.

– Куда мы идем? – спросил Жорик.

Рановато, еще бы немного.

– А тебе не все равно? – голос Светланы прозвучал игриво и многообещающе.

– Давай здесь, – хрипло сказал Жорик.

– Очень хочешь?

– Давай, не тяни.

Шатов осторожно двинулся на голоса.

– Подожди, – капризно протянула Светлана.

Хорошо играет, талантливо, мысленно одобрил Шатов. Вот сейчас подберусь поближе, еще пару секунд.

Под ногой мерзко хрустнула ветка.

– Что тут? – спросил парень, и Шатов рванулся вперед.

– Какого?..

Глухой удар. Вскрик, еще удар и тишина.

Шатов врезался в стену, споткнувшись обо что-то мягкое.

– Где ж ты был? – спросила Светлана.

– Я… это, – протянул Шатов, переводя дыхание.

– Это мой подарок, – объявила Светлана. – Я иду в комнату для свиданий и жду тебя там. Только ты не очень долго.

– Хорошо, – пробормотал Шатов, – это только зависит от его состояния.

– Минут через десять придет в себя, – пообещала Светлана.

– Хорошо, – Шатов проводил ее взглядом до угла и наклонился над лежащим парнем.

Странно все как-то получается, но как получается, так пусть и идет. А Светлана – девушка очень больших способностей. Очень.

Шатов схватил парня за руки и быстро потащил его в поле. Время идет. Еще очнется, чего доброго. Начнет орать, лучше, все-таки, оттащить его подальше. Ночью все звуки слышны далеко.

Шатов оглянулся на клуб.

Ладно, сойдет.

Теперь извлечь из брюк пострадавшего ремень и связать ему ноги за спиной. Хорошо. Теперь шнурки из кроссовок. Фирменных, кстати, кроссовок. Делаем нечто вроде удавочки и надеваем красавцу на шею.

А теперь похлопаем сонного красавца по щекам.

Жорик застонал.

– Очнулся, – в полголоса спросил Шатов.

– Ты кто? – парень попытался крикнуть, но петля натянулась, и крик застрял в горле.

– Это я – помнишь?

– Кто? – прохрипел Жорик.

– Мы с тобой не так давно познакомились. Вспоминай, – сказал Шатов. – Я тебе и твоему приятелю еще очень не понравился.

Жорик дернулся и засучил ногами.

– Вспомнил, – удовлетворенно сказал Шатов.

В темноте и с удавкой на шее, Жорик больше не был уверенным крутым парнем, с хорошо поставленным ударом ноги. У ног Шатова валялся испуганный мальчишка, пытающийся вжаться в землю, чтобы хоть как-то удалиться от страшного голоса.

– Вспомнил, – еще раз повторил Шатов.

– Ты чего? – выдавил мальчишка.

– Ничего, – ответил Шатов и пожалел, что Жорик не может видеть его лица.

Как Шатов не старался сдерживаться, но губы кривились, и отчего-то начала подергиваться уголок глаза. Дико раззуделся шрам.

– Поговорить с тобой решил, – тихонько сказал Шатов, сел в траву возле Жорика и похлопал того по щеке. – Сам знаешь, эти ночные, а, тем более, сельские клубы, очень располагают к теплым разговорам один на один. Ты с приятелем на днях со мной пообщался, я и подумал, что наше общение можно продолжить.

– Отпусти, – выдавил Жорик.

– Как только, так сразу, – пообещал Шатов.

– Что тебе от меня нужно?

– В общем – ничего. Общения. Нашему поколению так не хватает простого человеческого общения. Вот прислушайся – сверчки кричат. На звезды посмотри? Ты когда смотрел на звезды вот так, лежа на спине посреди степи?

Мальчишка завозился, то ли пытаясь отползти, то ли пробуя подняться.

– Ты не сучи ножками, – предупредил Шатов. – Я могу тебя сразу придушить, но, в принципе, предпочитаю поговорить с тобой. По душам. Ты готов поговорить со мной по душам?

– Пошел…

– А ты очень воспитанный мальчик, – похвалил Шатов. – И прошлый раз избегал нецензурщины, и сейчас. А это очень трудно – отказаться от крепких выражений в трудных условиях современной жизни. На твоем месте, я бы уже поминал ближних и дальних родственников собеседника.

Шатов говорил… Шатов пытался говорить спокойно, но голос дрожал. Как дрожала каждая клеточка тела. Вот тут, сейчас в полном распоряжении Шатова лежал убийца. Паренек, который на глазах у десятков своих сверстников медленно убивал ни в чем не повинную женщину.

Неторопливо двигается скальпель, капли крови сбегают к раю стола и тяжело падают в алые лужи на ослепительно белом полу. А в глазах женщины – боль и ужас.

– Я тебя сразу придушить хотел… – прошептал Шатов и вздрогнул, поняв, что действительно очень хотел убить этого мальчишку.

Придушить. Именно придушить – беспомощного, связанного, испуганного. Без внутреннего колебания или страха. Убить.

Правая рука Шатова как бы сама собой начала наматывать на кисть концы удавки. Медленно. Виток за витком.

– За что? – прохрипел Жорик.

– За что? – еще виток.

– Ты же сам на меня набросился… – голос мальчишки потерял всякое сходство с человеческим.

Так мог хрипеть продырявленный динамик, испытывающий боль.

Шатов открыл рот, чтобы ответить, но промолчал. Еще виток.

Тело на земле забилось, выгибаясь дугой, ноги отчаянно заколотились. Краем глаза Шатов заметил, как с правой ноги Жорика сорвался кроссовок и отлетел в сторону.

Шатов чуть отпустил шнурок.

Иногда люди истошно кричат. Семнадцатилетний мальчишка, снова получивший возможность вдохнуть, принялся истошно дышать.

– Продолжай, – сказал подрагивающим голосом Шатов.

– Ты… – мальчишка закашлялся.

– Говори – говори, – подбодрил Шатов.

– Ты набросился на меня, а потом на младших… И сломал одному руку. И мы вмешались…

– Вы – это кто?

– Я и Антон.

– Антон – это такой русый, с серыми глазами?

– Да.

– Тот, с которым вы убили женщину?

– Не убивал никто ни кого! – попытался выкрикнуть Жорик, но захрипел.

– И не резали женщину в операционной?

– Это был труп. Покойница это была! – простонал мальчишка.

Шатов помотал головой. Хрен вам, этого не может быть. Она была жива. Она была жива до тех пор, полка вы ее не убили.

– Я правду говорю, – простонал Жорик. – Правду. Мы проводили вскрытие, когда вы… когда вы разбили стекло и спрыгнули вниз.

– Чушь, – тихо сказал Шатов, наклоняясь к самому лицу мальчишки.

– Правда. Она была мертвая. Мертвая…

Рука Шатова напряглась.

Тело снова забилось, и Шатову понадобилось приложить все силы, чтобы заставить руку немного ослабить петлю.

Он врет. Понятное дело – он врет. Ему сказали то, что он должен… Его научили врать. Научили. Шатов точно это знает. Мальчишку заставили выучить эту ложь, чтобы Шатов поверил в свое безумие.

– Я не мог бить детей… – прошептал Шатов на ухо Жорику. – Не мог.

– Вы били. Вы именно били.

– Нет.

– Да!

От мальчишки пахло потом, немного алкоголем и мятной жвачкой. Страхом от мальчишки не пахло.

Странно. Почему он врет? И почему он не боится? Почему он пытается убедить Шатова… Заставить Шатова поверить в собственное безумие.

Шатов посмотрел вверх, на звездное небо. Почему?

Все казалось таким простым – прижать одного из убийц и заставить внятно все рассказать. А потом принять решение. Вот он, один из убийц. Валяется, скорчившись, на земле, хрипит, когда шнурок врезается в горло, чуть не плачет, но при этом продолжает врать.

Или он все-таки не врет?

Чушь. Ерунда. Он врет. Они все врут. Они сговорились, чтобы…

Сговорились. Сговорились. Сговорились. Они все пытаются отомстить за Дракона. Все они. Даже Светлана послана ими.

Еще зимой Хорунжий предупредил Шатова, что за ним придут, что смерть Дракона не остановит эту эпидемию, что те, кто стоял за Драконом, кто помогал ему организовывать сафари на людей. Кто приказывал ему – они придут к Шатову, что отомстить или предложить занять место Дракона.

И они явились. Они привели Шатова сюда, чтобы… Чтобы что? Чтобы свести его с ума?

– Что же ты врешь? – спросил Шатов с отчаянием в голосе. – Что же ты не хочешь говорить правду? Я же тебя сейчас убью…

– Я правду говорю. Правду. Вы…

– Я, – медленно сказал Шатов.

Очень медленно.

– Вы больны. Мне потом объяснили, что вы больны, что пережили очень сильное потрясение… И…

– Я пережил потрясение, – Шатову вдруг стало смешно, и он засмеялся. – Я потрясение пережил, а ты – не сможешь. Здорово, да?

– Не нужно, – попросил Жорик. – Я вас очень прошу – не нужно?

– Что ненужно?

– Убивать не нужно. Вы просто успокойтесь. Когда вы волнуетесь, то теряете над собой контроль. Успокойтесь… – произнесено это просительным тоном, но с интонациями добрыми и даже жалостливыми. – Успокойтесь…

– А я спокоен… – Шатов перестал смеяться, хотя спазмы все еще мешали говорить. – Я совершенно спокоен. Говоришь, я напал на тебя?

– Да. Мы как раз начали вскрытие…

– А потом я начал бить детей…

– А потом набросились на детей. Одного…

– Это я уже от тебя слышал, – Шатов отвернулся от Жорика и посмотрел в сторону села.

Прямые улицы были обозначены огнями фонарей, но в домах не было видно ни одного освещенного окна. Спит Петровское. Или Главное… Только в клубе все еще веселятся сироты из детского дома. Сироты в фирменной одежде, занимающиеся на досуге стриптизом, обожающие побаловаться крепким коктейлем. Типичные дети с исковерканными судьбами.

Он слишком долго здесь возится. Светлана уже наверняка заждалась его в комнатке для инвентаря. Не исключено, что под дверью уже выстроилась целая очередь парочек, желающих уединиться.

Нужно просто подняться с земли, отряхнуться и идти в клуб. Оставить здесь лежать семнадцатилетнего пацана связанным до утра. Мальчишку, виноватого лишь в том, что взрослому дяде Шатову нужно лечиться, что сошел Шатов с ума.

Нужно встать, отряхнуться и признать, что ты безумен. Что ты действительно теряешь память, что ты бросился избивать детей. Десятилетних детей.

Шатов вспомнил белобрысого мальчишку и безобразную шишку у него на руке. И полные боли глаза этого мальчишки.

Это сделал я, подумал Шатов, и его замутило. Это сделал я. Все просто. Все очень просто.

Интересно, а всем сумасшедшим дано осознать свое безумие? Или это только особо счастливые, такие как Шатов, могут четко сказать себе, что крышу сорвало, башню заклинило…

Встать, отряхнуться и пойти в клуб. Потом – завтра – сказать Дмитрию Петровичу, что… А что сказать Дмитрию Петровичу? Попросить, чтобы он пригласил Виту? Чтобы дали разрешение встретиться с женой?

Шатов посмотрел на лежащего Жорика.

А что делать с этим? Развязать? И тогда скандал разразится немедленно. Оставить его здесь? Зачем?

Все, можно не дергаться. Можно спокойно ждать, когда придут санитары.

Или все-таки довести план до финальной стадии? В этом что-то есть… Безумие… Черт с ним, с безумием. Нужно идти.

Ты, Шатов, хотел сбежать? Беги. Оттого, что ты сумасшедший ничего не изменилось. Почти ничего не изменилось. Ты решил, что можешь сбежать – беги. Потом, когда побег получится… Или не получится. Ты сможешь расслабиться и принимать процедуры. А сейчас…

Тебе кажется, что есть шанс? Используй его. Свяжи мальчишку, сунь ему в рот кляп, пусть полежит до рассвета. Да, и не забудь связать ему еще и ноги.

Утречком Жорика подберут.

Не исключено, правда, что и Шатова где-нибудь подберут утречком, но тут придется ставить эксперимент на себе. Посмотрим, как оно у нас получится.

Шатов расстегнул на мальчишке брюки и потянул их вниз.

– Вы чего? Что делать собрались? – немного испуганно спросил Жорик.

– И не надейся, мечтатель, – буркнул Шатов, стащил брюки с лежащего и несколько раз дернул за штанины, проверяя прочность.

Крепенькие штанишки, можно попробовать.

– Вы чего? – снова подал голос Жорик, когда Шатов перевернул его на живот и, захлестнув удавкой горло, свободный конец петли привязал к рукам.

– Это для того, чтобы ты не дергался, милый. Полежишь спокойно, а потом, утром, тебя здесь найдут.

Тело Жорика рванулось с неожиданной силой. Шатов, не ожидавший такого, разжал руки, и мальчишка вскочил. Почти вскочил.

От резкого движения шнурок врезался в горло. Жорик, захрипев, упал на колени, но не остановился, а попытался ползти. Шатов толкнул его в спину.

– Лежи, дурной!

– Нет, – мальчишка упал лицом в траву, но продолжал отталкиваться ногами, нелепо, по-жабьи, словно тело двигалось само, не контролируемое сознанием. – Нет!

– Лежать! – Шатов навалился сверху, прижал своим весом ноги Жорика к земле и брюками, как веревкой, связал их в щиколотках. – Куда это ты собрался, гаденыш?

– Козел, урод, сволочь недобитая, – не смотря на то, что каждое движение тела натягивало шнурок на горле, Жорик продолжал извиваться и дергаться. – Сука!

Шатов замер, немного озадаченно. Переход был слишком стремительным. Спокойный, воспитанный мальчик, вежливо и терпеливо уговаривавший безумца, вдруг сам превратился в комок ярости и страха. Животного ужаса, запах которого так хорошо научился различать Шатов.

– Отпусти! Слышь, отпусти! Ты, козел, отпусти. Отпусти! – голос сорвался, и теперь Шатов слышал только шипение полураздавленной змеи. – Я тебя… Урою… В клочья разорву… Сука! Отпусти! Слышишь, отпусти…

– Не кричи, милый, всех сверчков распугаешь, – предупредил Шатов.

Быстрее соображай. Что произошло? Мальчишка был совершенно спокоен, когда его мог убить сумасшедший. Спокойная гладкая речь, аккуратно построенные фразы. И вдруг, после того, как стало понятно, что убивать его ни кто не собирается, что придется ему полежать здесь всего до утра – такая вспышка. Взрыв ужаса.

Шатов похлопал себя по карманам. Носовой платок. Ладненько, сойдет.

– У тебя нос не заложен? – спросил Шатов самым обыденным тоном.

– Что?

– Носом нормально дышишь? Я тебе сейчас кляп вставлю в рот, хочу быть уверен, что не придушу тебя до смерти…

– Слушай, Охотник, – хрипло простонал Жорик, – отпусти меня… Слышь? Отпусти. Я…

– Что ты? Никому ничего не расскажешь? Будешь хранить верность данному слову до самого восхода? – Шатов свернул носовой платок в жгут. – Сейчас… Что ты сказал?

Шатов схватил мальчишку за волосы и приподнял его голову.

– Повтори, что ты сказал?

– Отпусти… – всхлипнул Жорик.

– Как ты меня назвал?

– Ни как…

– Как знаешь, – Шатов наклонился к Жорику. – Я тебя уговаривать не буду. Я тебе сейчас пасть заткну, оставлю здесь и уйду.

Тело мальчишки словно свело судорогой.

– Я не знаю, чего ты так боишься оставаться здесь, но ты этого боишься. Ты не расскажешь мне то, что я хочу узнать – твои проблемы. Я не узнаю, почему тебе стало так страшно? Мои проблемы. Ощущаешь? У нас с тобой абсолютно разные проблемы. Прощай!

Шатов попытался сунуть кляп в рот, но Жорик сцепил зубы мотал головой так, будто от этого зависела его жизнь.

Чего же ты так боишься, засранец? И чего это ты вдруг назвал меня Охотником? Ведь мы с тобой не разговаривали тогда, я ведь тогда вначале бросился на тебя, потом на десятилеток… И ты не рассказывал мне об обществе врагов Охотника… Не рассказывал… Или все-таки…

Шатов потянул шнурок удавки.

Хрип. Стон, потом хрип, затяжной, захлебывающийся.

Рот открылся в безуспешной попытке добыть хоть немного воздуха.

Теперь кляп.

Шатов снова оглянулся на село. Спокойно. Никто еще не бросился его разыскивать. Хорошо.

Жорик что-то пытался сказать.

– Что ты так бьешься, милый? – Шатов аккуратно вынул кляп изо рта.

– Охотник, сука, – дыхание прерывистое, злое, – лучше убей…

– Кто я?

– Охотник. Шатов Евгений Сергеевич. Журналист… Ты убил Дракона. Убей меня.

– Дракона, значит, я убил… – протянул Шатов. – Охотник, значит…

– Да, – прорычал Жорик. – Охотник.

– И, значит, в операционной…

– Живая она была, живая! Это мы ее замочили…

– Вот как… – сознание стало кристально чистым и холодным.

– Да. Мы часто работаем на живых…

– А ее за что? – спросил Шатов мертвым голосом.

– За что? – просипел Жорик. – Ее же предупреждали… Всех предупреждали, что с посторонними нельзя разговаривать… Чужой – заткнись и немедленно свяжись с…

Пауза. Только сиплое натужное дыхание.

– С кем?

– С Замком.

– Свяжись с Замком… А она… Она не связалась?

– Связалась, но поздно. Ты уже успел зайти в дом…

– А я успел уже зайти в дом… – Шатов сжал виски руками.

Все-таки – она. И все-таки, виновен он. Из-за него убили эту…

– А кто она?

– Продавщица. Раисой зовут… Звали.

– А дети?

– Дети?.. Им мы крикнули, чтобы они тебя задержали… Мы крикнули…

– А они до этого спокойно занимались зоологией… Кроликов убивали, – лед от мозга распространился по всему телу, до самых кончиков пальцев. Ноздреватый, шуршащий, рассыпчатый лед.

– Убивали… – простонал Жорик.

– И ты теперь хочешь, чтобы я тебя отпустил? Тебя – убийцу?

– Ты ведь не убийца…

– Я убил Дракона… Почему я не смогу убить тебя?

– Убей. Только сразу, вот сейчас. Убей. Только…

– Только не оставлять здесь? Почему?

Жорик заплакал.

– Не реви, ублюдок. Ответь внятно – почему?

– Варвары… Им сюда можно заходить… Они… – Жорик всхлипнул и забормотал, – к ним нельзя попадаться. Нельзя. Лучше умереть. Они… Они могут убивать целую неделю… Я видел тела… Видел съемки… Что они делают…

– Варвары? – спросил Шатов.

– Варвары. Они…

– Выв здесь все сошли с ума, – сказал Шатов. – Вы все сошли с ума.

Шатов встал.

– Не оставляй меня так…

– Знаешь, меня об этом просил и Дракон. Перед смертью. Мы с ним стояли в дождевом коллекторе… Бушевала вода… Я только что всадил в него пулю и держал его за одежду… – Шатов говорил медленно, словно во сне. – У меня пистолет был, а он свой после моей пули выронил… Ты был прав тогда – он был безоружен… Я тогда тоже подумал, что он был безоружен. И я начал с ним разговаривать… Он просил, чтобы я… Чтобы…

В голове снова зашумела вода. Как в ту ночь. Ледяная черная вода.

– Он ударил ножом, я выстрелил. И знаешь, что я понял тогда?

– Что? – спросил Жорик.

– Подонков нужно убивать сразу. С ними нельзя вести переговоры. Если бы там, в коллекторе, погиб я, то сейчас бы продолжали умирать люди на улицах моего города.

– А ты выжил, и начали умирать люди здесь, – прохрипел Жорик.

– Их начали убивать из-за меня… – согласился Шатов, приседая на корточки. – Но не я их убиваю. Убивал. Убью.

– Ты… – начал новую фразу Жорик, но Шатов с силой вогнал кляп ему в рот.

– Полежишь.

Мальчишка… Убийца замычал.

– Извини, – сказал Шатов. – Эту игру придумал не я. И не я ее начал. Извини.

Шатов пошел к зданию клуба.

Охотник, варвары, Раиса, Дракон… Дракон, варвары, охотник…

А он надеялся, что все осталось позади, что теперь он сам может жить и не оглядываться назад.

Далеко он его оттащил от клуба. Даже если этому малолетнему ублюдку очень повезет, то до людей он доберется только через несколько часов. За это время может произойти много чего…

Варвары.

Кто такие?

Их этот ублюдок боялся больше смерти. Могут неделю убивать. Жорик видел не только мертвые тела, но даже и съемки. Учебный фильм, мать их так.

Нас ко всему готовят, сказала Светлана. Милая, сексуальная девочка, которая ему тоже врала. Не говорила она, оказывается Шатову ничего о Драконе. Совсем ничего не говорила…

Возле самого окна Шатов остановился. Вынул из кармана диктофон. Если нельзя доверять себе и своей памяти, то можно воспользоваться техникой.

Шатов перемотал пленку и включил воспроизведение. «Продавщица. Раисой зовут. Звали. – А дети? – Мы им…»

Вот такие дела, господа хорошие. Вот такие, блин, дела. Сумасшедшего, говорите, нашли? Поздравляю.

Только с этой секунды…

Шатов снова перемотал пленку.

«Охотник».

Это он, Шатов, Охотник. Это он выследил и убил Дракона. А вы, значит, теперь решили его загнать? Убедить в том, что он безумен?

Хрен вам, ребята. Большой едкий хрен.

Шатов спрятал диктофон в карман и осторожно через окно спустился в комнату. Темную комнату. Шатов понял это только внизу.

Черт, не хватало только, чтобы здесь его ждала не девчонка с желанием перепихнуться, а группа агрессивно настроенных товарищей. Со смирительной рубашкой.

– Света? – тихо окликнул Шатов. – Света!

– Пришел?

Теплые руки коснулись его лица.

– Пришел.

– Что он тебе сказал? – губы приблизились к самому лицу.

– Ничего хорошего, – Шатов протянул руку и привлек к себе Светлану. – Я что, действительно сумасшедший?

– А какая разница? – с поцелуем ответила Светлана. – Я с тобой, я тебя заждалась…

– Ты выключила свет…

– Я не хотела, чтобы кто-то мог заглянуть в окно. И ту всегда выключают свет, когда уединяются.

– И тут часто уединяются?

– Всегда, – снова долгий поцелуй.

Шатов сделал над собой усилие и ответил на него.

Она ему тоже врала. То, что она помогла ему стреножить того пацана… А зачем, она, кстати, ему помогла? Просто из любви в искусству? Или действия Шатова не так уж непредсказуемы, как он надеялся?

Шатов с трудом остановил жадные руки Светланы:

– Не здесь, Света. Пойдем ко мне? Тебе ведь можно? Можно остаться со мной на всю ночь?

– Можно, – радостно прошептала в ответ Светлана. – Мне сегодня все можно.

– Хорошо, – сказал Шатов и поцеловал девушку.

Заставил поцеловать.

Она тоже резала живых? Или это разрешалось только особо одаренным? И только в присутствии почетных гостей.

– Пойдем, – сказал Шатов.

– Пойдем, – Светлана нашарила в темноте его руку и потянула за собой.

Щелкнула щеколда, открылась дверь, впуская в комнату дымные космы света.

– А у вас тут курят совершенно безбожно, – сказал Шатов.

– У нас тут многие вещи делают совершенно безбожно, – улыбнулась Светлана. – Ты помаду сотрешь, или пойдешь с ней на щеках?

– Помада? – Шатов провел рукой по лицу.

– Давай, помогу!

– Не нужно, я сам, а ты подожди меня за столиком.

Светлана вышла в зал, а Шатов вошел в туалет.

Помады на лице было не так чтобы очень много. Шатов открыл кран, набрал в руки воды и плеснул себе в лицо. Не нужно нервничать. Ты не можешь понять, почему все происходит, но ты понимаешь, что это происходит наяву, а не в твоем воспаленном мозгу. Шатов подавил желание достать диктофон и снова прослушать запись. Ему хотелось снова подтвердить себе самому, что связь с реальностью еще не потеряна.

Это потом. Сейчас нужно выбираться отсюда.

Получится или нет? Это не важно. Нужно уходить.

Шатов закрыл кран, отряхнул воду с рук.

Варвары.

Они могут… Что они могут, эти самые варвары? Что-то такое, что испугало этого семнадцатилетнего убийцу почти до смерти. До желания смерти.

И спросить у Светланы нельзя. Она тоже врала ему. И может его сдать, если почувствует, что Жорик ему о чем-то проболтался. О варварах, например.

Скрипнула дверь, и Шатов, в зеркало, не оборачиваясь, увидел, как в туалет вошел напарник Жорика. Антон, кажется. На лице улыбка и румянец. Раскраснелся, красавчик, натанцевался. Шатов отвел взгляд.

Антон вошел в одну из кабинок, не закрыв за собой дверку.

Шатов быстро глянул на входную дверь. Никого. Еще не совсем понимая, что делает, Шатов быстро подошел к кабинке, рванул дверцу и ударил ногой.

Удар швырнул мальчишку лицом на стену.

Шатов ударил снова, по ноге, ударил изо всей силы, и ему показалось, что кость хрустнула. Антон закричал. Потом внезапно затих, когда Шатов развернул его к себе лицом и ударил. В лицо. Ваз и еще раз.

Рука потеряла чувствительность, стала словно деревянной, И Шатов бил этой деревяшкой раз за разом, превращая лицо в кровавое месиво.

Симпатичный был мальчик. Голова Антона безвольно болталась, брызги крови летели в стороны. Как тогда, в операционной. Скальпель, капля крови на его острие и отраженные лучик света.

Шатов швырнул Антона на пол и несколько раз ударил ногой. Сволочь. Ублюдок. Убийца. Убийца. Убийца.

Ты не убийца, сказал Жорик, пытаясь разглядеть его лицо в темноте.

Я не убийца, прошептал Шатов. Я – не убийца. Я…

Кто я? Чего я хочу? Просто вырваться отсюда, просто вернуться к жене. Просто вернуться в мир, который живет по нормальным человеческим законам. В мир, который…

Шатов переступил через лежащего, вернулся к умывальнику. Зеркало.

За его поверхностью маячило белое лицо человека, испуганное… Испуганное? Да, Шатов присмотрелся. Испуганное. Он испугался того, что вот сейчас, сию секунду вдруг осуществится то, о чем его предупреждал в бреду Дракон.

Ты позовешь меня, сказал Дракон. Ты попросишь молей помощи.

На секунду, на бесконечно долгую секунду Шатову вдруг показалось, что его лицо в зеркале смазалось, словно кто-то небрежным жестом стер его черты, а потом несколькими мазками нанес новые. Черты Дракона.

Нет. Нет.

– Нет! – крикнул Шатов, замахнулся кулаком и только в последнюю секунду остановил удар.

Ему еще понадобятся руки. Еще могут понадобиться.

Шатов аккуратно вымыл руки под краном.

Пошли.

Сейчас кто-нибудь сунется в туалет, заметит лежащего красавца… Шатова передернуло. Ладно, что сделал, то сделал.

Заметят красавца и начнется гнилая разборка, зачем дядя побил мальчика. Дядя скажет, что по заслугам, снова помянет убийство в операционной… В воздухе замелькают смирительные рубашки, и все примутся убеждать его в безумии.

Ни хрена, – четко произнес Шатов.

Как говорил персонаж «Похождений бравого солдата Швейка» – вы знали меня с хорошей стороны. А сейчас вы узнаете меня с плохой.

– Пошли, – сказал Шатов, проходя мимо сидящей за столиком Светланы.

Девушка быстро допила коктейль и вскочила с кресла. Помахала кому-то на прощанье рукой. Надо полагать, подружкам, которые сейчас начнут падать от зависти в обмороки.

Нужно выбраться из дискотеки, пока не начались обмороки. И пока не ворвется назад вон тот паренек, который сейчас пробирается между танцующими в сторону туалета. Черт его знает, как у них принято реагировать на избитых до потери сознания приятелей…

Светлана на ступеньках остановилась и обняла Шатова.

– Света, потерпи, – попросил Шатов.

– Я хочу, – сказала девушка.

– Совсем чуть-чуть.

Они вышли в бар.

Только один бармен одиноко топтался в помещении, перетирая стаканы за стойкой. Когда солдату нечего делать, вспомнил не совсем к месту Шатов, он бляху чистит. Когда бармену – стаканы протирает. Рефлекс у барменов такой, протирательный.

Охранник возле дверей переместил свой пост в глубину фойе и расположился в одном из двух кресел, стоявших возле стены.

– Пока, – сказал Светлана и обняла Шатова за талию.

– Бог в помощь, – буркнул охранник, как показалось Шатову, с некоторой завистью.

– Сосредоточенный молодой человек, – сказал Шатов, когда они вышли из клуба.

– Еще какой! – подтвердила Светлана.

– Немного неповоротливый…

– Славка? Он между прочим, знаешь как передвигается? – Светлана засмеялась. – Неповоротливый… А стреляет как! Из пистолета, из любой позиции.

– Из пистолета? – Шатов немного притормозил. – У вас что, и оружие тут есть?

– Конечно. Знаешь, сколько тут всякого дерьма может слоняться.

Варвары, вспомнил Шатов. Они могут… Не знаю, что они могут и знать не желаю.

– Так что, этот самый Слава и сейчас с пистолетом?

– Да. Он прошлый раз показывал. Он у него в ящике стола, возле кресел.

– В ящике стола… – беззвучно прошептал Шатов.

– Ты чего остановился? – спросила Светлана.

– Ничего, – Шатов потер лоб. – У меня в доме есть что-нибудь из выпивки? Не помнишь?

– Выпивки? Нету. Точно нету, я знаю.

– Погорячился, – недовольно сказал Шатов.

– Что?

– Тут дают выпивку на вынос? Бутылочку чего-нибудь не слишком крепкого?

Светлана покусала нижнюю губу, глядя Шатову в глаза:

– Можно. Я попрошу.

– За деньги? – Шатов полез в карман.

– Потом разберемся, – Светлана шагнула к двери клуба, споткнулась и чуть не упала. – Проклятые каблуки.

Шатов подхватил девушку под руку, Светлана, дурачась, оттолкнула его:

– Думаешь, я напилась?

– Уверен, – сказал Шатов, поглаживая Светлану по бедру.

– Напилась. И еще добавлю. Я хочу сегодня напиться. И я хочу сегодня тебя. И я… – Светлана остановилась на пороге фойе. – Славка, я схожу в бар, а мой мужчина…

– Я подожду здесь, – сказал Шатов

– А мой мужчина подождет здесь, – дверь в бар распахнулась и захлопнулась, отрубая музыку, хлынувшую, было, в дверной проем.

Охранник лениво посмотрел на Шатова и прикрыл глаза. Тупое жвачное животное. Но движется необыкновенно ловко, напомнил себе Шатов. И стреляет из любого положения.

– Можно, я присяду в кресло? – спросил Шатов.

– Валяй, – неторопливо процедил охранник.

Кресло небольшое, обтянутое кожей молодого дерматина. Тяжеленькое креслице, оценил Шатов, наклоняясь над ним и приподнимая.

Стреляет и движется Славик хорошо. Интересно, как он удары держит.

Шатов осторожно поднял кресло.

Так, чтоб с одного удара. И, по возможности, не убить. Вырубить, но не угробить. Никогда не доводилось бить человека мебелью. Никогда. Придется учиться. Потому, что честный открытый поединок Шатов выиграть не сможет.

Замахнуться посильнее или хватит веса самого кресла? Замахнуться.

Кресло медленно поднялось выше. И теперь – сильно. Удар! Шатов перевел дыхание. Давай, бей. Руки начали дрожать. Кретин, придурок, ты же начал… Ты уже начал, теперь нужно просто…

Охранник открыл глаза. Медленно. Он слишком часто здесь дежурил. Слишком мало желающих было с ним посоперничать в силе и реакции. И очень хотелось спать.

Глаза даже не успели стать удивленными.

Кресло обрушилось вниз, на голову охранника. Тот всплеснул руками, будто очень сильно удивляясь. Шатов снова поднял кресло над головой, замахиваясь. Охранник упал на бок, перевалившись через ручку кресла.

Уходит, мелькнула паническая мысль, и Шатов ударил еще раз, лежащего. И еще раз.

Охранник замер.

Убил? Мысль не слишком испугала Шатова. После первого удара стало значительно легче, а испуг вообще снял угрызения совести.

Шатов подошел к столу, открыл ящик. Сейчас будет смешно – никакого пистолета в столе не окажется. Или это будет какой-нибудь газовый или пневматический пугач.

Пистолет оказался на месте.

«Макаров», узнал Шатов. Старый добрый «макаров», о котором у них в батальоне говорили, что выдается он офицерам, чтобы те могли застрелиться. Из такого Шатов убил Дракона.

Шатов извлек из рукоятки магазин. Двенадцать патронов. Хорошо. И еще две обоймы в столе, вместе с резиновой палкой и наручниками.

Патроны пригодятся, а все остальное… Шатов спрятал запасные обоймы в карманы, зарядил пистолет и поставил его на предохранитель.

Охранник все еще лежал неподвижно.

Я его не убил? Шатов подошел к Славику и потрогал пульс. Вроде бы живой. Сейчас появится Светлана и нужно будет ей все это как-то объяснить. Или лучше не объяснять?

Жорика возле клуба она вырубила практически одним ударом. Не хватало еще начинать драку с ней. Извини, Света, сегодня у нас не сложилось. И не твоя в этом вина. Ты свою роль сыграла хорошо.

Теперь я попытаюсь поиграть сам. Без ансамбля. Самбля. Один…

Глава 8

Шатов вышел на улицу.

В поле? К лесу?

Этого он как-то не прикинул заранее. Было только одно желание – разобраться. А разобравшись – попытаться сделать ноги. Нормальный – нет, все равно. Уйти отсюда. Или попытаться уйти.

И если бы не разговор с Жориком, пошел бы Шатов в леса. Но теперь появился новый фактор – варвары. Черт. И стоять здесь, на площадке перед клубом, тоже не стоит.

Шатов свернул на первую попавшуюся улицу.

Прохожих нет. Хорошо или плохо? Среди дня тут тоже не очень людно. Чтобы не сказать сильнее. Малонаселенное какое-то село.

Пистолет чуть не выпал из-за пояса, и Шатову пришлось взять его в руку. Как они в фильмах умудряются носить оружие за поясом? И еще бегать с ним и прыгать.

И еще стрелять в живых людей.

Чистенькое село. Может, рвануть через мост и…

И что? Постучать в дом на площади и попросить дядю милиционера, чтобы он защитил? Телефон у них явно на коммутаторе, и дежурная телефонистка сразу же поинтересуется, за каким это чертом кто-то посторонний хочет дозвониться до чужого города?

Шатов оглянулся, борясь с желанием бежать. Не нужно привлекать к себе внимание. Они уже должны были найти охранника.

Лежит охранник, а Шатов отсутствует. Вопросы есть? Нету вопросов. Нужно объявлять тревогу и бросаться в погоню. А ему нужно быстро-быстро делать ноги.

Лес. Село. Река.

В лицо потянуло свежим запахом близкой воды. Река. И лодки.

Неплохо он будет смотреться, отгребая от села на веслах. Кто-нибудь запустит движок и возьмет Шатова прямо на середине реки. Или попытается взять, напомнил себе Шатов и зачем-то вытер ствол пистолета о штанину.

Кто хочет нарваться на пулю?

Никто?

Правильное решение. Как бы вы не путали Шатову мозги, но убивать его вы почему-то не хотите. Не желаете убивать его, хотя имели массу возможностей. От перестрелки на дороге и до… В любую другую секунду.

Но вы даже нежно пеленали его в смирительную рубашку для того, чтобы уберечь его от возможной травмы. Нужен живой и целый, насколько это возможно. Пара пинков в лицо в счет не идет.

Шатов еще раз оглянулся. Погони все еще нет. Что же они тянут? Или бросились искать его в поле? В лесу?

Или по селу его тоже начали искать, но тихо, чтобы не спугнуть? А чего он, собственно, ожидал? Сирены, всполохов прожекторов, суеты автоматчиков в касках и лая собак?

Или поперек улиц должны были выстраиваться танки и бронетранспортеры?

Решай быстренько, Шатов. Как можно быстрее. Как можно…

Скрипнула калитка. Шатов оглянулся на звук и обмер. Со двора выходили люди. Мужчина, женщина, четверо детей, одного из них женщина держала на руках.

Еще калитка – и снова люди. И еще. Мужчина, женщина дети. Всей семьей, среди ночи, даже не одевшись толком, люди выходили на улицы и останавливались возле калиток.

Шатов прибавил шагу.

Те, мимо кого он пробегал, смотрели на него испуганно, но ничего не говорили. Заплакал грудной ребенок, мать что-то тихо начала бормотать, пытаясь успокоить.

Чей-то громкий, властный голос прозвучал позади Шатова, и люди сдвинулись со своих мест, выходя на середину улицы. Сзади Шатова образовалась шеренга.

Взрослые и дети стояли, глядя на него.

Шатов увидел, что и впереди него люди начали образовывать живую стену, словно собирались играть в «разрывные цепи». Они сейчас перекроют дорогу, внезапно понял Шатов. Перекроют ему путь к бегству.

Бегству. От слова «бежать». Бежать.

Шатов побежал.

Это уже с ним было, обожгла вдруг мысль, он бежал, а на пути его были дети. И дети бросились на него, вцепились…

Крик мальчишки, багровая шишка, град детских ударов…

Шатов вильнул в сторону, увидев, что один из мужчин попытался преградить ему дорогу.

Снова команда.

Теперь уже мужчина и женщина метнулись к Шатову. Женщина даже не успела одеться после сна, на ней была простенькая ночная рубаха и вязанная кофта поверх нее.

Женщину Шатов просто оттолкнул, а мужчину, который замахнулся кулаком, Шатов ударил пистолетом в лицо. Мужчина упал.

Они здесь что, все с ума посходили?

Шатов увидел, что еще несколько человек, в том числе и дети, стали стягиваться к нему.

– Назад, – крикнул Шатов.

И словно передразнивая его, спереди кто-то крикнул, точно также отрывисто. Что, Шатов не разобрал. В ушах гремела кровь.

– Назад! – крикнул Шатов снова и поднял пистолет. – Я вооружен. Назад!

Люди продолжали двигаться. Медленно, не торопясь, но неумолимо, словно в кошмарном сне или в фильме ужасов.

Шатов нажал на спуск.

Оглушительно громыхнул пистолет.

– Назад!

Люди продолжали смыкать вокруг Шатова кольцо.

Шатов прицелился в ближайшего мужчину, приземистого крепыша лет сорока. Даже в свете уличных фонарей было заметно, как побелело лицо мужчины, но сам он не остановился.

– Я буду стрелять! – неуверенным голосом сказал Шатов.

Люди продолжали двигаться.

Девчонка лет пяти, которую мать держала за руку, вдруг заплакала и стала вырываться.

– Больно, – сказала девочка. – Не дави, мама.

Шатов чуть поднял ствол пистолета и выстрелил над головами у людей. Еще раз. Люди продолжали идти. Им уже оставалось всего метров пять, чтобы прикоснуться к Шатову, и тот понимал, что сейчас может последовать команда и все они – мужчины, женщины, дети – бросятся на него. Как обитатели улья, которым все равно, что они могут погибнуть, когда нужно наказать чужака, вторгшегося в улей.

Им страшно. Шатов видит, что им страшно, но воля того, что гонит их под выстрелы еще страшнее. Как Жорик за клубом. Он тоже хотел умереть, а не достаться варварам? Это они – варвары?

Или варвары идут следом за ними?

Шатов почувствовал, что уперся спиной в забор и только тогда сообразил, что медленно отступал. Все. Больше отступать некуда. Все.

Стрелять бессмысленно. Можно было еще выстрелить в кого-нибудь из них, перепрыгнуть через тела и бежать. Но что-то подсказывало Шатову, что сейчас по всему селу люди вышли из своих домов и стоят на улицах живыми цепями, что и мост перекрыли женщины и дети. Что вырвись он из этого кольца, люди вот также молча пойдут за ним следом, пока им не дадут команды «фас».

Они его травят. Удерживают на одном месте, до тех пор, пока не подойдут охотники. Охотники, которые сегодня охотятся на Охотника. Вот такая получается тавтология.

Люди замерли.

Шатов опустил руку с пистолетом. Оглянулся.

Калитка в заборе была метрах в полутора. Они попытаются его остановить, если он двинется к калитке? Бросятся они на него? Сомнут и начнут топтать. А потом оставят в покое и займутся своими делами. Как те детишки возле школы.

Что им до чужака! Они знают, что чужаку нельзя помогать, что даже разговаривать с чужаком смертельно опасно. Им наверняка сказали, что случилось с Раисой, которой уже никогда не придется торговать в магазине.

Шатов осторожно двинулся вдоль забора, ощущая спиной его доски. Еще пару шагов. Еще шаг.

Калитка подалась легко, Шатов вбежал во двор. Куда теперь? Через другой забор и на соседнюю улицу? А там куда? Снова оказаться в кольце.

– Да что же вы делаете! – крикнул, не сдержавшись, Шатов. – Что же вы делаете?

Люди за забором молчали. Даже грудной ребенок, заплакавший было, тоже замолчал. Они стояли молча: и взрослые и дети. Детей было много, на каждого взрослого приходилось по два-три ребенка, но не было среди них никого, старше лет семи.

Не было также стариков. Возраст взрослых – до сорока.

Что это дает Шатову? Ничего. Он просто теряет время, рассматривая лица. Это ему ничего не дает.

Снова чей-то властный голос, и снова Шатов не смог рассмотреть, кто это командует за спинами людей. И снова не смог понять, что именно приказывает этот голос. Расступиться? Пропустить вперед специалистов?

Пустой двор.

Не получилось, засмеялся Шатов. У него ни черта не получилось. Он снова запутался в бреду и собственных соплях. И остается ему только…

– Ты позовешь меня, – сказал Дракон. – Ты захочешь выжить и выпустишь меня назад, к людям.

И еще раньше говорил Дракон Шатову, придя в бреду, что теперь они одно целое – Шатов, убивший Дракона, и Дракон, поселившийся в Шатове.

Они не выдержат, эти люди, подсказал Дракон. Прострели голову кому-нибудь из них. Бабе или мужику. Пусть голова разлетится как перезрелый арбуз, пусть в воздухе запахнет окровавленными мозгами и порохом. И они побегут. Ты только не останавливайся. Стреляй и беги. Стреляй и беги. Каждый, кто встанет на твоем пути – должен погибнуть.

Они напуганы, и ты должен испугать их сильнее.

Вон видишь, прошептал Дракон, мать стоит с дочкой, с той, которая хныкала по поводу руки. Выстрели ей в животик. Или можно даже в ногу или руку. Не убивай, пусть ребенок кричит, пусть ее мать бросится к телу, пытаясь остановить кровь или хоть чуть-чуть уменьшить боль.

Закричат остальные дети, матери попытаются спрятать их, прикрыть собой, а ты выстрелишь еще раз, вон в ту мамашу с грудным ребенком. У тебя получится! Нужно только одной пулей поразить и маму и младенца.

Ребенок погибнет сразу, а мать будет кричать от своей боли и от боли своего ребенка. Ты попадешь, тут всего метров пять-шесть.

Начнется паника, сказал Дракон, и паника эта волной покатится по улице, сметая все живые баррикады на твоем пути. Ты прорвешься.

Ты прорвешься, повторил Дракон, ты заставишь выйти вперед тех, кто сейчас прячется за этими человечками. И тогда наступит момент истины. Ты и они. И они будут вынуждены действовать открыто.

Давай, сказал Дракон. Только нажать на спуск.

Давай, повторил Дракон.

Шатов медленно поднял пистолет.

Хорошо светят фонари, ярко. Мушка черной полоской легла на белую рубашку девочки.

Нажми на спуск, шепнул Дракон. Давай. Я тебе помогу. Шатов почувствовал, как указательный палец начал медленно, словно само собой сгибаться. Спусковой крючок подался чуть назад.

Это просто, сказал Дракон. Только ты мне не мешай. Я спасу тебе жизнь. Я выведу тебя отсюда.

Спусковой крючок все проседал и проседал. Стреляя на улице Шатов не обратил внимания на его длинный холостой ход. А вот теперь…

Теперь это дает ему шанс… Шанс одуматься.

Нет, сказал Шатов.

Да, сказал Дракон.

– Я не хочу, – выкрикнул Шатов.

– А это уже не зависит от тебя, – засмеялся Дракон. – Осталось совсем чуть-чуть.

Грохнул выстрел. Шатов успел опустить ствол и пуля со звонам разбила что-то стеклянное на земле, почти у самых его ног.

– Идиот, – крикнул Дракон. – Не будь слюнтяем, это ведь о твоей жизни сейчас идет разговор. Стреляй.

Палец судорожно согнулся. Выстрел. Еще один, еще один. С каждым разом ствол пистолета поднимался все выше.

Пятый, шестой. Седьмая пуля вышибла откуда-то из тени резиновый мячик. Пестрый шарик ударился в забор и откатился к самым ногам Шатова.

– Да стреляй же ты, – прогремел в голове Шатова голос Дракона.

Выстрел, пуля разорвала мячик.

– Мой мяч, – вскрикнул детский голос и оборвался, словно ребенку зажали рот.

Последнюю пулю Шатов выпустил торопливо, чтобы Дракон не успел сделать это за него. Тело уже переставало слушаться, выполняя команды Дракона.

– Стреляй, – крикнул еще раз Дракон, и палец послушно нажал на спусковой крючок.

Тишина. Затвор замер, отъехав назад и обнажив масляно отблескивающий ствол.

Шатов левой рукой провел по лицу. Оно было мокрое, словно после дождя. Пот? Слезы?

За спинами стоящих людей произошло какое-то движение. Пришли. Наконец, пришли охотники.

– Вы за мной? – крикнул Шатов. – Давайте, попробуйте.

Нужно только, чтобы его не смяли вот эти, мужчины, женщины, дети. Чтобы не хлынули во двор, не обращая внимания на его угрозы. И Шатов боится не того, что не сможет их остановить. Он боится, что не сможет совладать с Драконом.

Зайти в дом.

Шатов поднялся по ступенькам на крыльцо. Три ступени, средняя чуть просела под весом Шатова. Крыльцо. Если дверь сейчас будет закрыта на ключ…

Не может, они тут живут без замков. За все время Шатов видел щеколду только на двери комнаты, где детки трахаются во время дискотеки.

– Шатов, – окликнул кто-то неожиданно громко Шатова сзади.

В мегафон, понял Шатов. Они приглашают его поговорить, как в американских боевиках.

Потом. Сейчас мы очень заняты. Нам сейчас нужно закрыть за собой двери и завалить их чем-нибудь. Потом… Потом забаррикадировать еще и двери, ведущие в глубь дома. Слишком много окон, все не удержать.

Нужно сосредоточиться на этих двух, которые выходят во двор. Хотят штурмовать, пусть штурмуют.

Очень удачный шкафчик здесь возле внутренней двери. И дверь очень удачно открывается в эту сторону.

Шкаф рухнул на бок, дверца открылась, и по полу покатились тарелки и кастрюли.

Еще прижать шкаф табуретом.

А вот эту дверь, на крыльцо, заложить ножкой стула.

Шатов сел на пол, спиной в дальний от окон угол, задыхаясь вытащил из кармана брюк запасную обойму и попытался сунуть ее в пистолет. Только с третьей попытки сообразил, что там еще стоит пустая, расстрелянная во дворе.

Выругавшись, Шатов выбросил ее, вставил новую. Теперь можно и перевести дыхание. Оконные рамы закрыты. Если они начнут ломиться через одно окно или через оба, у Шатова будет достаточно времени, чтобы расстрелять минимум двенадцать патронов. Перезарядить пистолет он может не успеть.

Тогда он расстреляет одиннадцать патронов, а последний… Шатов хмыкнул, закашлялся, потом захохотал. Как в плохом кино. Чего ему стреляться? Что, там за окном смертельные враги?

Да, враги, напомнил себе Шатов. Это они заманили тебя сюда. Это они руками тех двух сопляков убили у тебя на глазах женщину только за то, что она…

Там враги.

Враги, еще раз напомнил себе Шатов. Враги.

Враги?

А если ты снова сорвался? Тебе снова примерещилось? Ты пошел на танцы, и, увидев Жору и Антона, сорвался. И это не испуганный Жорик говорил тебе то, что ты хотел услышать, а ты сам, твое безумие. Дракон, который поселился в твоей голове. Чудовище, которое обещало когда-то стереть тебя, словно карандашный рисунок ластиком. Линию за линией. Штришок за штришком.

И сейчас за дверью не подонки и убийцы, а обычные люди, которые пытаются спасти от тебя не только сотни других людей, но и тебя самого.

– Шатов, – послышалось с улицы снова. – Не нужно больше стрельбы. Поговорите с нами.

Нет, прошептал Шатов. Я знаю, что вы мне скажете. Вы скажете, что я снова сошел с ума. И еще вы скажете, что скоро, очень скоро, препарат боли начнет свое действие, и я буду корчиться, снова рухнув в адское пламя. И Дракон будет меня мучить еще сильнее, потому, что я сумел не сдаться, сумел устоять и не подчиниться его приказам.

Воздух в комнате был необыкновенно сухой и драл горло при каждом вздохе.

– Шатов, мы хотим вам помочь.

Чей это голос? Мужской, уверенный в себе, голос. Дмитрий Петрович? Нет, не он. И не Игорь. Неужели Звонарев? Похоже на то. Он сейчас в форме милиционера или в белом халате?

– Евгений Сергеевич, вы уже покалечили несколько человек…

Нескольких? Охранника и Антона. Мальчишку – за дело. Славика жаль, он оказался не там и не в то время. Но мне очень был нужен пистолет.

– Хватит насилия, Евгений Сергеевич…

Хватит, кивнул Шатов. Отпустите меня. А еще лучше вызовите сюда Хорунжего Мишу и его ребят. Вызовите их сюда. Моей жене не нужно говорить. Не нужно. Ее вообще-то зовут Лилия, но ей очень не нравилось это имя, и я дал ей другое – Вита. Жизнь. И я ее всегда называю Витой. Но вам этого знать не обязательно. Ее никто, кроме меня, не называет Витой. Даже Хорунжий ее не называет Витой. Для него она Лилия, болотный цветок. А для меня – жизнь.

– Шатов, если вы меня слышите…

Слышу, прошептал Шатов и крикнул, надеясь, что его услышат на улице:

– Слышу!

– Вы слышите меня, Шатов? – повторил голос Звонарева.

– Слышу, твою мать, – выругался Шатов, положил пистолет на пол возле своей правой ноги, поднял валявшуюся рядом металлическую миску и бросил ее в окно.

Миска ударилась о простенок и звонко прокатилась по полу, как бумеранг вернувшись к Шатову.

– Ответьте, Шатов!.. – Звонарев готов был повторять просьбу до утра.

Еще раз. Шатов метнул миску. Звон стекла. Двух стекол, внутреннего и наружного. Хорошо бросил, Жека, талантливо.

– Слышу я тебя, доктор! – крикнул Шатов.

– Евгений Сергеевич! У вас снова начался кризис. Вы не контролируете свои действия. Вы их не можете контролировать. Вы в плену иллюзии… Хватит насилия…

– Пошел ты, – крикнул Шатов, изо всех сил напрягая горло. – Это ты Дракону расскажешь и варварам. Или можешь рассказать это Раисе из магазина. Слышишь, доктор?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, Шатов, – мегафон приблизился к дому?

Подбираетесь, протянул Шатов. К дому подкрадываетесь? В разговор меня втянуть хотите, а сами вломитесь в дом? Знаем мы ваши штучки.

Шатов встал, тяжело опершись о стену, осторожно, вдоль стены подошел к разбитому окну. Выглянул на мгновение.

Во дворе стояли люди. Тот самый крепыш, над головой которого послал пулю Шатов, женщина, держащая за руки двух мальчишек-близнецов лет четырех, и девочка немного старше их.

– Уберите людей со двора! – крикнул Шатов.

Голос сорвался.

– Уберите… – попытался повторить свой крик Шатов, но голос снова сорвался.

– А мы не можем их убрать, Евгений Сергеевич. Это их дом. Это вы их заставляете стоять на улице посреди ночи.

– Я… – голос не слушался.

– Не нужно кричать, Шатов. Сейчас мы попытаемся вам передать телефон…

– Нет! – хрипло крикнул Шатов.

– Не нервничайте, Шатов. Мы не хотим вас обманывать, мы хотим дать вам возможность спокойно с нами разговаривать.

С улицы что-то крикнули. Без мегафона. Отец оглянулся, прислушался, кивнул и что-то тихо сказал дочке. Та пошла к калитке, взяла протянутый ей предмет и двинулась в сторону дома.

– Откройте окно, – сказал мегафон, – и девочка отдаст вам радио.

Открыть окно. Шатов внимательно посмотрел на улицу – мешали деревья, но то, что остальные жители села куда-то ушли, было видно. Наверное, им разрешили вернуться в дома.

Окно открылось легко. Здесь все открывается необыкновенно легко, подумал Шатов.

Девочка подошла к самому дому, и Шатов потерял ее из виду.

– Дяденька! – позвал детский голос. – Я принесла.

Шатов чуть не протянул руку. Стоп. Не корчи из себя идиота. А если там под окном находится кто-нибудь постарше этой шестилетней девочки? Или кто-то ждет, всматриваясь в прицел, когда Шатов выглянет в окно.

– Ты сможешь положить это на подоконник? – спросил Шатов.

– Тут высоко.

– А если ты подставишь стул? Там есть стул?

– Тут нету стула, – серьезно ответила девочка, – здесь есть только табурет.

– Хорошо, подвинь табурет, потом стань на него и положи ту штуку на окно.

– Ладно, – согласилась девочка.

Что-то стукнуло, потом над подоконником появилась маленькая детская рука и положила на подоконник продолговатый черный предмет.

– Я могу идти? – спросила девочка.

– Да, иди, – Шатов подождал, пока она вернется к своим.

Не хватает, чтобы они решили, что он хочет спрятаться за ребенка. Он не собирается ни за кого прятаться.

Быстрым движением Шатов схватил посылку с окна и захлопнул раму. Отошел в угол комнаты.

Интересно, они уже обложили весь дом? Уже за каждым деревом кто-нибудь прячется? И что это они ему передали? Не бомбу? Было бы забавно – Шатов нажимает вот на эту кнопочку и весело взлетает на небеса. Или отправляется в ад. В общем, куда-нибудь отправляется помимо своего желания.

Шатов нажал на кнопку, поднес аппарат к уху:

– Да.

– Вы меня хорошо слышите, Евгений Сергеевич? – спросил Звонарев.

– Да.

– Слава богу, теперь мы можем поговорить спокойно, а не поднимать на уши все село.

– Это вы его подняли.

– А что мы должны были сделать? – спросил Звонарев.

– Идти к чертовой матери, – посоветовал Шатов.

– Евгений Сергеевич, – немного помолчав, сказал Звонарев. – Я вас очень прошу подойти к нашему разговору серьезно. От него зависит не только ваша судьба, а и…

– Жизнь ни в чем не повинных людей, – подсказал Шатов, – вы ведь это сказать хотели.

– Это.

– Вы это мне уже говорили, – хмыкнул Шатов, – и тоже по телефону. У себя в кабинете. Вы вышли, сославшись на дела, а потом перезвонили мне. Вы еще тогда были в милицейской форме.

– Я никогда не надевал милицейскую форму, – медленно сказал Звонарев, почти по буквам. – И я не говорил вам…

– Слушай, доктор, или старлей, или как там тебя, – Шатов сплюнул. – Не нужно мне снова грузить, что все это только бред, что это мне примерещилось, и что я буйный сумасшедший.

– Но это правда, – чуть помолчав, произнес голос Звонарева. – Вы действительно…

– Сумасшедший? И то, что я помню, это всего лишь мой бред? И то, что детишки убивали кроликов, и то, что выпускники практиковались на живой женщине, и то, что ваши выпускники больше смерти боятся попасть в руки варваров…

– Вы сами послушайте, что вы говорите, – мягко посоветовал Звонарев. – Послушайте. Вы утверждаете, что в школе детям разрешают убивать людей. Вы помните, что я был в милицейской форме. Вы постоянно вспоминаете какого-то дракона и обвиняете нас в том, что мы вам мстим за него. Мы все!

– Это так, – сказал Шатов.

– Это не так, – возразил Звонарев. – Вы даже не можете вспомнить, как попали сюда.

– Отчего же? Помню. Я со своим фотографом и сопровождающими ехал на машинах. На нас напали, и я полагаю, что это были беглые зеки. Во время перестрелки мне удалось… – Шатов замолчал.

– И что дальше? – острожным голосом спросил Звонарев.

– Дальше… Дальше в меня выстрелили…

– Кто?

– Не знаю, – растерянно ответил Шатов.

Он так и не вспомнил, что же было потом, после выстрела. Так и не вспомнил.

– Все было не так, Евгений Сергеевич, вы приехали в командировку, и в гостинице вам неожиданно стало плохо. Вы попытались напасть на людей, начали громить мебель, при этом обвиняя всех в том, что они пособники какого-то дракона. Наша клиника находилась ближе всех, и вас привезли сюда. На машине районного руководства. Все это отложилось у вас в голове и приняло вот такие ужасные формы. Нам удалось снять критическое состояние, но вы все равно постоянно скатываетесь из реальности в мир иллюзий. Вы не можете отличить одно от другого. Но самое страшное и опасное, что вы в моменты…

– Бросаюсь на людей, – пробормотал Шатов, и Звонарев его услышал.

– Да, бросаетесь на людей. Несколько минут назад вы открыли стрельбу по людям. Чудо, что вы никого не убили.

– Я специально стрелял мимо.

– И это обнадеживает. Вы начали бороться. Вы ищете опору внутри себя, чтобы удержаться от очередного приступа. И мы хотим вам помочь, – Звонарев уже почти шептал это. – И мы вам поможем. Если будем бороться вместе с вами.

– Чушь, – неуверенно произнес Шатов.

– Вам нужно только выйти на улицу и отдать оружие. Мы даже обещаем, что больше не будем использовать химические средства.

– Какие вы добрые…

– Мы просим вас – помогите нам и себе. Помогите. У вас есть друзья, у вас есть жена. И скоро будет ребенок. То, что у вас – это не безумие, это всего лишь нервный срыв. Вы слишком многое пережили в прошлом году. Пережили, зажав свои нервы в кулак, но так и не смогли избавиться от этого полностью…

– От нервов? – спросил Шатов.

– От своего ужаса. Сейчас мы уже знаем, что именно с вами произошло.

– Вот как? От кого?

– Мы разговаривали с Михаилом Хорунжим, майором милиции в отставке Сергеем Сергиевским, с вашей женой, Лилией.

– Они приехали?

– Нет, мы просили их не приезжать пока, и они согласились с нашими предложениями. Передавали вам привет.

– А вы его зажали… – пробормотал Шатов.

– Мы надеялись, что вы сами сможете все вспомнить. Вам просто нужна была сильная встряска. И этой встряской оказался сегодняшний кризис. Мы практически уверенны…

– А не пошел бы ты со своей уверенностью, – рявкнул Шатов, – ты мне уже надоел. Вы все мне уже надоели. Я выйду отсюда только тогда, когда на крыльцо поднимется Михаил Хорунжий. Или кто-нибудь еще из тех, кого я хорошо знаю.

– Подумайте, Евгений Сергеевич, – голос Звонарева приникал Шатову до самого сердца, вызывая странное щемящее чувство, – ведь из-за вас сейчас люди не могут попасть в свой собственный дом. Подойдите к окну, посмотрите.

– Ничего я не хочу смотреть. Уберите их, оденьте во что-нибудь теплое.

– Но им же нужно где-то жить, – напомнил Звонарев.

– Пусть пока поживут в моем доме. Он, кажется, не хуже этого.

– Евгений Сергеевич, вы же прекрасно понимаете, что это не решает проблемы.

– Исходя из того, что главная проблема – я, то, решив меня, мы решим и проблему, – сказал Шатов.

– Не говорите ерунды, Евгений Сергеевич. Вы же нормальный человек…

– Я, как раз, псих, – напомнил Шатов.

– Вы не псих. Я вам уже объяснял – у вас срыв. Вам нужно только поверить в то, что вы нормальны, что мы вам не хотим зла, а только лишь стараемся подтолкнуть вас, ваш мозг к правильному решению. Вы можете отличить вымысел от реальности. Вы можете понять, что все происходившее с вами за последние дни – результат вашей ошибки. Вашей и только вашей. Подумайте, Шатов.

Подумайте… Он врет. Ясное дело, он врет. Врет просто безбожно. Ничего с Шатовым не происходило? Ничего? Он сам смешал свои страхи с реальными событиями и пьет этот коктейль, щедро угощая им всех окружающих.

Такое бывает? Бывает так, что человек живет спокойно и не замечает, как вдруг пересекает черту и начинает нести всякую ересь.

У самого Шатова слишком маленький опыт общения с психиатрами. Вообще никакого. В армии в госпитале видел паренька, который был совершенно нормальным, мог внятно разговаривать и даже шутить, но который никак не мог запомнить, где именно находится и какой сейчас день, час, год. Не мог.

Получается, что Шатов тоже не может зацепиться за реальность? Время от времени сползает к безумию, а потом начинает обвинять всех окружающих. Нет, я нормален. Я – нормален.

Да, Женя, ты совершенно нормален. Только иногда ты разговариваешь с Драконом. Иногда, совсем не долго. Это признак нормальности.

Во дворе захныкал кто-то из детей. Им холодно. А дядя Шатов сидит в их доме и пытается разобраться в своих мозгах – нормальные они или, все-таки, покрылись плесенью. Мозги третьей свежести.

Шатов встал с пола, взвесил на руке пистолет. А счастье было так возможно… Так возможно. Что-то сказала женщина за окном. Мать успокаивает детей. Еще немножко, сейчас нас пустят в наш дом. А мы потом тебе купим мячик, вместо того, который расстрелял плохой дядька.

Шатов подошел к двери и потянул стул.

Мы выходим. Нам больше незачем прятаться. Больше…

– Евгений Сергеевич, послушайте меня пожалуйста, – снова заговорило радио, – вы сейчас находитесь в светлой фазе и можете точно анализировать свои поступки и мои доводы.

– Что вы говорите! – устало восхитился Шатов.

– Да, после кризиса всегда наступает светлая фаза. Всегда. Прислушайтесь к своим ощущениям, мыслям, прислушайтесь ко мне. И вы поймете…

– Подожди, – сказал Шатов, подчиняясь мгновенному импульсу. – Подожди минутку.

Он совершенно забыл. Голова совсем не варит. Абсолютно. Шатов полез в карман и вытащил диктофон. Светлая фаза, говорите? Могу ясно слышать и анализировать? Слышать и анализировать… Значит, будем делать то, что доктор приписал. Слушать и анализировать.

– Слушай, Охотник, отпусти меня… – хриплый усталый голос, еще пока без страха, еще Жорик не слишком сильно испугался, еще не поверил в то, что Шатов оставит его лежать связанным в траве.

– …Охотник, сука, лучше убей… Ты убил Дракона… Живая она была, живая… Это мы ее замочили… Мы часто работаем на живых… А ее за что?… Ее же предупреждали, всех предупреждали…

Шатов щелкнул переключателем диктофона, перемотал и снова включил.

– Охотник, сука, лучше убей.

Еще раз, приказал Шатов, мы ведь выполняем приказание доктора. Процедуры по восстановлению памяти. И память восстанавливается.

Иллюзии, говорите. Шатов прислонился спиной к стене и медленно сполз на пол. А он поверил. Он совсем поверил и собрался даже выходить на улицу. Какой хороший специалист, этот Звонарев. Ему удалось убедить Шатова. Почти удалось.

– Охотник, сука… – щелчок, сухой шелест перемотки, – Охотник, сука… Охотник, сука… Охотник, сука…

Шатов поднял радио:

– Звонарев? Слышишь меня?

– Да.

– Хорошо слышишь?

– Что-то случилось?

– Да, – Шатов снова щелкнул диктофоном, – случилось.

– Вы плохо себя чувствуете? – в голосе доброго доктора прозвучали забота и участие.

– Так себе… – Шатов тяжело вздохнул, – думаешь, приятно думать, что в голове завелись червяки?

– Не нужно так говорить о себе. Вы нормальны, необратимые процессы в вашем мозгу не происходили. Вы можете ясно думать, воспринимать аргументы и строить логические цепочки… Светлая фаза…

– Красиво звучит, – сказал Шатов, – светлая фаза. Почти как просветление.

– Можно и так сказать.

– И сколько светлого времени гарантировано моему мозгу?

– Это будет зависеть от вас, Евгений Сергеевич. Я не исключил бы даже, что это был последний приступ…

– Но я не вспомнил, как попал сюда… Это не страшно?

– Не страшно, – быстро ответил Звонарев. – Память восстановится в процессе дальнейшего лечения. То есть, не лечения даже, а периода восстановления…

– Восстановится в период восстановления, – повторил Шатов, – доктор, у вас проблемы с построением фраз. Вы там не слишком волнуетесь по моему поводу?

– Я волнуюсь о детях, которые стоят во дворе.

– Детей жалко… А если я их вдруг перестреляю через окно? Я же, по вашим словам, уже бросался на детей в школе.

– Я…

– Заткнись, Звонарев. У меня пока еще просветление, поэтому дай мне выговориться. Говоришь, волнуешься? Не нужно, я в детей стрелять не стану, даже если от этого будет зависеть моя жизнь. Я… Ты сказал, что я могу слушать и анализировать… Сказал?

– Сказал, – несколько неуверенно подтвердил Звонарев.

– А ты сам можешь слушать и анализировать? И делать правильные выводы? Можешь?

– Что-то случилось? – неуверенность усилилась, хотя доктор явно старался это скрыть.

– Я тут решил последовать твоему совету и внимательно прислушаться. И услышал много интересного. Можешь и ты послушать, – Шатов включил диктофон на воспроизведение и поднес его к радио. – Послушай.

– Живая она была, живая! Это мы ее замочили! – выкрикнул Жорик. – Мы часто работаем на живых.

Потом он лихорадочным шепотом рассказывал о варварах и снова просил убить.

– Ну как? – спросил Шатов, выключив диктофон.

– Что – ну как?

– Как вам то, что вы услышали?

– Мы ждем… – сказал Звонарев. – Вы пообещали, что мы что-то услышим, и мы ждали несколько минут.

– Я вам только что прокрутил запись моего разговора с мальчишкой, который… – Шатов осекся и, перемотав пленку, еще раз нажал воспроизведение.

«Ее же предупреждали, всех предупреждали!»

– Не слышали ничего… – к горлу подступил смех.

– Тишина. Потом вы спросили…

– Идиот.

– Что?

– Ты – идиот. Ты не подумал, что сейчас делаешь. Экспромт у тебя получился бездарный. Совершенно дерьмовый экспромт.

– Что вы имеете ввиду?

– А что имею, то и… Ты, козел, забыл пару пустяков. Парочку. – Шатов засмеялся, чувствуя, как волна облегчения прокатывается по всему телу. – Пусть я двинулся крышей, и меня, не смотря на твое утверждение, просветление уже покинуло. Ты вообще можешь сказать, что ничего подобного мне не говорил…

– Говорил.

– Не спеши. Ты можешь попытаться убедить меня в том, что на самом деле у меня ничего не записано на диктофоне, и я просто в холостую гоняю пленку. Гоняю и убеждаю себя в том, что слышу разговор с Жориком. Но это все фигня, милый мой. Если бы у меня не был записан разговор, то ты слышал бы предыдущую запись. Я сегодня хватанул первую попавшуюся кассету, а на ней было интервью с одним мелким политическим деятелем городского масштаба. Я писал поверх его. Поверх. И ты не должен был слышать тишину, ты должен был слышать, как мужичок поливает грязью городское руководство. Это в том случае, если бы я запись не делал. А если бы я в приступе идиотизма включил диктофон перед Жориком, а сам не понял, что именно он говорил, то ты и тогда не услышал бы тишины на кассете… Понял – нет? Я внятно объяснил?

– Вы снова…

– Пошел ты на хер, – оборвал Звонарева Шатов. Ты уже ляпнул все, что мог. У тебя не получилось. Заткни себе в задницу свои рассуждения. Думать нужно было быстрее. Соображать.

– Шатов, – после минутной паузы окликнул Звонарев.

– Да.

– Ты сам виноват, – в голосе теперь была только усталость и злость. – Мы не хотели этого.

– Чего? Штурмовать меня будете? Давайте. Я редко стреляю в людей, но тут сделаю исключение. Вы только потом не обижайтесь, если зацеплю кого.

– Мы не обидимся. И убивать вас не будем. Мы просто подождем, когда наступит утро и вас свалит очередной приступ.

– Захекаешься ожидаючи, – пообещал Шатов.

– Откуда такая уверенность? Вы не забыли случайно двух приступов?

– А третьего не будет.

– Еще раз спрашиваю, откуда такая уверенность?

– А с самого утра. Когда я потребовал, чтобы меня отвязали, Дмитрий Петрович объяснил мне, что в любую минуту меня может скрутить, Светлана бегала за новым соком, чтобы успеть заменить дозу… А на самом деле вы должны были мне сказать, что мне решили порцию не уменьшать. Как потом Дмитрий Петрович, собственно, мне и сказал.

– И что это вам дает?

– Это мне дает то, что в соке не было препаратов. Не было! Слышите, великие психиатры и психологи? Лекарство было в еде.

– И что, опять-таки, это вам дает? – снова переспросил Звонарев неопределенным тоном.

– А это дает то, что препарат у вас такой, что дозы у него не уменьшаются. Либо да, либо нет. Либо пять часов, либо вообще никак. Так ведь?

Звонарев промолчал, но Шатову показалось, что в динамике слышно тяжелое дыхание. Волнуется. Или злится.

– И тогда получается, что на ночь вы вообще не даете пилюль. Тут уже начинает действовать чистая психология. Я дважды попал под раздачу и не захочу просто так схлопотать третью. А на ужин, как раз, микстуру боли и не выдают.

– Вы в этом уверены?

– А мы можем поставить эксперимент. Я посижу тут до утра, немного проголодаюсь, и если вы правы, то часиков в одиннадцать сможете зайти сюда и меня забрать. Я вам еще, может, и спасибо скажу, когда приду в себя. Что скажете?

Звонарев не ответил. Впервые за долгий разговор Звонареву нечего сказать. Похоже, можешь поздравить себя с победой, Женька. Поздравляю, вас, господин Шатов и желаю успехов в личной жизни и ясного сознания.

Сейчас доктор расплачется, забьется в истерике и попросит прощения за свое поведение.

– Шатов, – на это раз это был не голос Звонарева.

– Кто там? – спросил Шатов. – Не Игорек ли?

– Игорек.

– И чего теперь ты хочешь? Доктор там, случаем, себе скальпелем харакири не сделал? Крест на крест по пузу.

– Нет.

– Тогда чего ты вышел на связь?

– А время уговоров закончилось…

– На штурм пойдешь?

– Нет, ты сам выйдешь и бросишь оружие.

– А «задолбешься» пишется с мягким знаком или нет? – Шатов засмеялся.

Давно ему не было так легко, не нужно было ломать голову и копаться в своих сомнениях – чокнутый или нет. Нужно просто разобраться с уродами, которые решили… Какая разница, что они решили и зачем. Достаточно того, что они сейчас начали угрожать. Они вышли из-за спин людей, и даже не пришлось для этого никого убивать, что бы там не подсказывал Дракон. Слышишь, пресмыкающееся? Мне не пришлось никого убивать из невинных…

«Пока не пришлось, « – прошелестело в мозгу.

– Пошел ты к черту, – выкрикнул Шатов.

– Выгляни в окно, – сказал Игорь.

– Пошел ты…

– Ты помнишь, кто там стоит?

– Какая разница? – ответил Шатов, с ужасом ощущая, как холодок страха снова пополз по венам, замораживая кровь.

– Там стоит семья – мать, отец и трое детей, – бесцветным голосом произнес Игорь.

– Оставьте их в покое.

– Мы не можем оставить их в покое. Нам нужен ты.

Нет, пробормотал Шатов. Так нельзя. Они меня только пугают.

– Мы даем тебе только одну минуту на то, чтобы ты вышел из дома и бросил пистолет.

– Зачем мне это?

– Мы потом тебе все объясним.

– Спасибо, я обойдусь. Если я вам нужен живой – привезите кого-то, кому я доверяю. И я выйду. Но вы, ублюдки, снова попытаетесь меня обмануть. Попытаетесь обязательно…

Они попытаются его обмануть. Снова запутать и заставить делать ошибки. О семье во дворе Игорь вспомнил так, чтобы…

– Их там пятеро. Взрослые нам еще понадобятся, а вот дети…

– Что ты сказал? – крикнул Шатов, чтобы ответить хоть что-то.

– Я сказал, что если через минуту ты не выйдешь во двор, то…

– Что то?

– Увидишь.

Увижу, Шатов огляделся, увидел на табурете ведро с водой и кружку. Зачерпнул и выпил. Рука трясется. Все тело трясется. Они просто угрожают. Они не смогут… Они ничего не смогут.

Минута. Шатов поставил кружку на стол, но не попал и кружка громко ударилась об пол.

Минута.

Шатов подошел к окну, осторожно выглянул.

Стоят. Один из близнецов хнычет, второй серьезно смотрит на то, как мать успокаивает его брата. Они замерзли. Хоть ночь и теплая, но с реки тянет прохладой.

– Время, Шатов, – сказал Игорек.

– Пошел… – что-то вдруг швырнуло плачущего мальчишку вперед.

Мать закричала, бросаясь к скорчившемуся телу, но вдруг замерла, оглянулась, рывком повалила на землю второго сына, и прикрыла его своим телом. Отец подхватил на руки дочку, также стараясь, чтобы…

– У тебя есть еще минута, – сказал Игорь.

Раненый мальчишка был еще жив. Тело извивалось, и Шатов услышал, как кто-то скулит, болезненно и протяжно. Мальчишка. Ему больно, обожгло Шатова. Еще минута.

Они выстрелят снова.

– Прекрати! – крикнул Шатов в микрофон.

– Не могу. Либо ты сделаешь, как это требую я, либо… Кончатся эти, я приведу других, соседей. Петровское – село большое.

– Прекрати, вам ведь это ничего не дает!

– А ты откуда знаешь? Ты думаешь, что все происходящее вращается только вокруг тебя, разнесчастного? Ты слишком высокого о себе мнения, Шатов. Время.

Пуля пригвоздила раненого мальчика к земле. Тело дернулось и замерло. На светлой футболке возле одного черного пятна начало растекаться другое.

Дико вскрикнула и замолчала мать, прижимая второго сына к земле и закрывая ему глаза.

Выстрела слышно не было. Черный всплеск крови, небольшой фонтанчик – и все.

– Мы решили дать тебе шанс. Две пули на одного ребенка – многовато. Но если ты захочешь спасти жизнь еще одному…

Отец прикрывал дочь, затравленно оглядываясь по сторонам, но с места не двигался. Мать уже не кричала, а только хрипела, как раненное животное, ударяясь головой о землю.

– Минута, Шатов, – напомнил Игорь.

Сволочь.

Шатов бросился к двери, отбросил в сторону стул. Суки. Они же дети! Они же здесь совершенно не при чем!

От удара ноги дверь распахнулась, и Шатов выпрыгнул на крыльцо.

– В дом, – крикнул Шатов, – быстро – в дом!

Пистолет плясал в поднятой руке. Что же они медлят? Отец очень медленно поднял взгляд на Шатова.

– Быстрее!

Справа вроде бы что-то шевельнулось, и Шатов выстрелил, не целясь, в ту сторону.

– Да что же вы тянете, мать вашу?.. – Шатов сбежал по ступенькам, схватил женщину за руку и потащил ее к дому. – Давай!

Женщина закричала, вырываясь, попыталась ударить Шатова свободной рукой. Закричал мальчишка.

Снова движение в глубине двора. Выстрел.

– В дом! – Шатов рывком бросил женщину к крыльцу и подхватил мальчишку. – Тащи дочку в дом!

Мать вскочила на ноги, шагнула к Шатову, протягивая руки, и на груди у нее вдруг появилась дырочка. Женщина упала, словно подкошенная.

Шатов обернулся и дважды выстрелил в сторону улицы, откуда, как ему показалось, прилетела пуля. Что же здесь происходит…

Это… Во дворе светло, уличные фонари дают достаточно света для того, чтобы Шатов мог видеть кровь, вытекающую из под мертвой женщины, скорчившееся маленькое тело на земле, выражение обреченности на лице отца.

Все застыло. Все замерло. Двигался только Шатов, пытаясь протиснуться сквозь вязкий неподатливый воздух. Ему нужно добежать до крыльца. Спрятать мальчишку. Спрятать…

Толчок, это мальчишка рванулся неожиданно сильно, чуть не вырвался.

– Не нужно, – сказал Шатов, чувствуя, что слова вылетают из горла медленно.

Им тоже трудно протискиваться сквозь пелену страха. Мальчишка перестал вырываться. Это хорошо. Еще два шага к дому. Шаг.

Шатов оглянулся через плечо и увидел, как отец, что-то беззвучно крича, поднимается на ноги, прижимая дочь к груди, и бежит к дому. Медленно, очень медленно, но все-таки, бежит. Бежит.

И какая-то тень появляется сзади него. Тень.

Пистолет сам поднялся на линию выстрела. Толчок в руку, медленно откатился затвор, выбрасывая гильзу. Тень исчезает. Попал? Нет? Это не важно. Шатов поднимается на крыльцо, вбегает в дом.

– Побудь здесь, – Шатов опускает мальчишку на пол.

Тот тихо ложится.

– Полежи здесь, – шепчет Шатов, – я сейчас. Я скоро. И папа сейчас придет, и сестричка…

Отец вбежал в комнату, Шатов захлопнул дверь и заложил ее ножкой стула.

– Что ж ты тянул? – Шатов обернулся к хозяину дома.

Удар. Перед глазами что-то полыхнуло. Шатов устоял на ногах, мотая головой. Еще удар.

Обожгло щеку.

– Ты что, с ума… – удар швырнул Шатова на пол.

Пистолет выпал из руки и отлетел в сторону.

Удар.

Шатов ударил в ответ. Суставы словно обдало кипятком. Еще раз. И еще. Но отец словно не чувствовал ответных ударов. Раз за разом его кулак обрушивался на лицо Шатова. Пока вскользь, будто мужчина ничего не видел перед собой.

– Пре… крати… – выдохнул Шатов.

Удар.

– Да что же ты, – Шатов перехватил руку противника и, заваливаясь на бок, вывернул ее в сторону. – Прекрати.

Мужчина рванулся, ударил ногой. Руки Шатова скользнули по его влажной коже. Встать. Нужно встать.

Его почти не видно – только черный силуэт. Вот этот черный силуэт рванулся, пригнувшись. Шатов ударил ногой. Силуэт отлетел к стене, но снова вскочил.

Удар. Шатов слишком поздно понял, что в руке у противника что-то есть. Боль в предплечье левой руки. Шатов вскрикнул. Что там у него – нож?

Еще выпад, Шатов метнулся в сторону, споткнулся и упал лицом вниз.

Все, резанула мысль, все. Шатов оттолкнулся от пола, под руку попало что-то холодное. Пистолет. Пистолет. Шатов перекатился на спину, пытаясь повернуть дуло к противнику, но не успел. Мужчина, что-то крича, навалился на него сверху, взмахнул рукой…

Шатов подставил под удар пистолет. Скрежет железа по железу – и пистолет отлетел в глубь комнаты. Снова замах, Шатов видит движение руки на фоне окна. Что-то заостренное, но на нож не похоже.

Не нож. Шатов поднял руку, обреченно понимая, что не сможет остановить удара. Силы оставили его. Нет. Нет.

– Нет! – закричал Шатов.

Черная рука на светлом фоне окна замерла. Тело, навалившееся на Шатова, дернулось и стало оседать.

Шатов оттолкнул его в сторону.

Все равно, что случилось. Все равно. К чертовой матери их всех. Пусть делают, что хотят. У него не осталось сил. У него совершенно не осталось сил на то, чтобы сопротивляться. У него даже не осталось сил, чтобы бояться.

Шатов лежал на спине, раскинув руки. От черного пятна на рукаве его рубахи растекалась жгучая боль по всему телу. Еще один шрам. И еще один шрам от холодного оружия. С каждым разом он становится все красивее от этих шрамов. Что он Вите скажет?

– Живой? – спросил незнакомый голос.

– Живой, – простонал Шатов.

Зажегся фонарь, яркий луч света пробежал по стенам и полу комнаты, задержался на лице Шатова и метнулся в сторону.

– Встать можешь?

– Не знаю, – честно сказал Шатов.

– Ранен, что ли? – луч снова вернулся к Шатову, ощупал тело. – В руку.

– Вроде ножом.

– Нет, – луч нашарил что-то на полу. – Стамеска.

– Я встану, – сказал Шатов.

– Вставай, – ответил голос.

Открылась входная дверь.

Вот и все, Шатов. Ты снова хотел поиграть, и снова погибли люди. Снова из-за тебя погибли люди.

Шатов прислушался, пытаясь понять, сам он разговаривает с собой, или это снова голос Дракона.

Нужно встать. Только не опирайся на левую руку, кретин, больно. Обопрись на правую.

Встал. Теперь что? Теперь идти на улицу? Взять и выйти на улицу. Сделать то, что нужно было сделать всего несколько минут назад. Сделать – и никто не погиб бы. Никто.

Не умерла бы мать, не лежал бы рядом с ней мертвый сын. Не…

Сухой щелчок выстрела из пистолета с глушителем. Шатов обернулся. Посреди комнаты стоял некто в черном, с черным лицом. Возле его ног лежал хозяин дома.

Контрольный выстрел. На глазах у дочери и сына. Шатов поискал глазами детей. Вот они. Мальчик так и лежит там, где его оставил Шатов, а девочка сидит рядом с ним и осторожно гладит по голове. Почему он лежит так неподвижно?

Шатов стал на колени рядом. Провел рукой по лбу мальчишки. Осторожно коснулся шеи, попытался нащупать пульс. Ничего нет. Нет пульса. Только разорванная пулей на спине его одежда. Это когда?

Мысли текли безвольно и тускло, как поток жидкой грязи. Это когда Шатов тащил его к дому. Когда мальчишка рванулся. Это не он рванулся, это пуля его подтолкнула, а Шатов не понял. Он был слишком занят тем, что спасал мальчишке жизнь. Слишком был занят этим.

Девочка не плакала. Сидела и гладила брата по голове. Сидела и гладила мертвого брата по голове.

Шатов шагнул на крыльцо.

Пусть они делают с ним, что хотят. Пусть делают, что угодно. Он это заслужил. Он виноват в том, что погибли люди.

Тела лежали на земле. Мать и сын.

Шатов сел на ступеньках крыльца. Нужно было выйти. Ты струсил, Шатов. Тебе показалось, что спрятаться в доме – это героизм. Что, отстреливаясь, ты кому-нибудь, что-нибудь докажешь. А они не стали нападать. Они стали убивать.

Они хорошо знают, как разбираться с такими храбрецами как ты.

И все получилось так, как хотели они. Только с кровью, пролитой по твоей вине.

Из дома, мимо Шатова прошел тот самый человек, который спас Шатову жизнь. Спас жизнь, убив доведенного до отчаяния отца. Отца, который ясно понимал, кто виноват в смерти его близких.

– Пойдем, – сказал человек в черном.

– Зачем? – спросил Шатов, попытался рассмотреть лицо и увидел только черную маску.

– Тебя ждут.

– Там девочка… – сказал Шатов.

– Там никого нет, – ответила черная маска.

– Там девочка, – повторил Шатов.

– Там больше никого нет, – снова ответила черная маска.

Там больше никого нет, мысленно повторил Шатов. Больше – нет. Он не услышал выстрела. Глушитель очень надежный. Больше никого нет. Слышишь, Шатов? Больше никого нет.

Они… Ты убил всех. Всю семью. Пять человек. Ты. Убил. Своими руками. Только для того, чтобы доказать… Что доказать? Что ты мог доказать?

Ты струсил, и они умерли.

Шатов поднялся со ступеней, придерживая наливающуюся огнем руку.

Можешь уходить, Шатов, тут ты уже сделал все, что мог. Все. Тут ты сделал все. Свободен. Иди, и пусть теперь они делают все, что захотят.

Шатов прошел через двор к калитке. Черный человек бесшумно шел следом, как дьявол, сопровождающий душу в ад.

У калитки Шатов остановился, борясь с желанием оглянуться. Там больше никого нет. Только трупы. Школьникам будет, чем заняться на уроках анатомии. Ты сорвал прошлые занятия, но обеспечил их материалом на другие. А если им понадобится поработать с живым… Ты ведь не будешь, Шатов, возражать против того, чтобы поработали над тобой? Не будешь.

– Нет, – громко сказал Шатов, – не буду. Все честно.

– Куда теперь? – спросил Шатов у дьявола.

– Домой дойдешь?

– Домой? – усмехнулся Шатов. – Это в поселок на холме, что ли?

– Туда.

– Дойду. Если варвары не перехватят.

– Не перехватят. Я тебя провожу, – сказал дьявол.

Шатов засмеялся, прижимая кровоточащую руку к груди.

– Дай я перевяжу, – предложил дьявол.

– Это входит в список услуг? – Шатов протянул руку.

Рваная, не слишком глубокая рана. Стамеской глубоко не ударишь. Кровь идет не очень сильно – сосуды не задеты. И дьявол очень ловко управляется с бинтом.

И больше никого нет кругом. Пустая улица.

– А где все? – спросил Шатов.

Дьявол не ответил, закончил перевязку и отступил в сторону.

– Что, идти? – Шатов оглянулся на дом. – Пошли.

Можно идти.

Здесь – все.

В голове пустота – только одна мысль ярко светится посреди этой пустоты – это ты виноват. Ты сам. Только ты.

Шатов шел, словно во сне, повторяя раз за разом – ты виноват, сам виноват. Ты виноват, сам виноват. Ты виноват…

Дьявол бесшумно шагал рядом, освещая дорогу фонарем. Они идут через поле, отстраненно подумал Шатов. Еще немного и поселок. Его ждут? Или разрешат ему спокойно добраться до своей постели?

Похоже, он все-таки в аду.

Дракон просто обманывал его, говоря о том, что Шатов попал туда только во сне. Он в аду. Просто Дракон обречен гореть, а тебе, Шатов, выпало пожирать самого себя.

– Ты знал Дракона? – спросил Шатов дьявола.

– Да, – не задумываясь, ответил тот.

– Хорошо знал?

– Да.

– Ты приезжал к нему в город на охоту?

– Нет, – ответил дьявол, – мы с ним охотились здесь.

– Тоже на людей?

– На людей, – спокойно подтвердил дьявол.

– А ты не боишься, что тебя накажут за разговоры со мной?

– Не накажут.

Шатов почувствовал запах хвои, луч скользнул по желтым стволам сосен.

– И что мне делать сейчас? – спросил Шатов.

– Не знаю.

– А кто знает?

– Замок. Он решит.

– Замок? – Шатов оперся рукой о дерево и наклонился, чтобы отдышаться.

Сил совершенно не было, ноги дрожали, и голова кружилась. Он плохо переносит потерю крови.

– А кто это – Замок?

Дьявол молча стоял рядом.

– Ты видел этот… этого…

– Может быть… – голос спокойный и очень серьезный.

– Ты не хочешь говорить?

– Я не знаю, – сказал дьявол. – Никто не знает, кто именно Замок. Может быть, это не один человек. А, может быть, это и не человек вовсе.

– Люцифер, – пробормотал Шатов.

– Люцифер, – без выражения повторил за ним черный силуэт. – Идти можешь? Или помочь?

– Я сам, – выдохнул Шатов.

В ушах нарастал звон, а перед глазами начали порхать рваные лоскуты тьмы.

Смешно может получиться – он потеряет сознание и упадет на том самом месте, на тропинке, на котором уже дважды приходил в себя. И окажется, что уже дважды он проходил эту ночь. Только не помнил этого. И теперь он будет до Страшного суда возвращаться в тот дом, видеть, как шестилетняя девочка гладит по волосам убитого брата, а потом слышать, что там больше никого не осталось.

Шатова качнуло так сильно, что пришлось ухватиться за дерево.

– Руки! – прикрикнул Шатов на своего проводника, когда тот попытался его поддержать. – Я сам.

– Ладно.

Ты сам, Жека, ты все сам. Ты все-все сам. Молодец. Ты все сам делаешь. Ты сам выбираешь, и за твой выбор расплачиваются другие.

Вот и домики.

Окна не светятся. Спят? Или прижались лицами к стеклам в темных комнатах и смотрят, расплющив носы, как Шатов идет к дому. Как он в очередной раз выбирает дом. И сейчас снова Дмитрий Петрович закричит радостно, что снова блестяще выбрал Шатов, что такого он от него не ожидал.

Ты бредишь, Шатов. Ты просто бредишь. Понятно тебе? Ты напуган, потерял немного крови, ты слишком сильно надеялся на чудо. Теперь…

Как быстро вращается земной шар! С такой скоростью, что дни и ночи должны сменяться, как всполохи маяка. Шатов даже посмотрел на небо, не появится ли там солнце, чтобы тут же снова исчезнуть за другим краем горизонта.

Не появилось.

Шатов сел на свое крыльцо.

Дьявол остановился рядом.

– Иди, дальше я сам, – сказал, с трудом переводя дыхание, Шатов.

– Хорошо, – сказал дьявол.

– Слышишь, – окликнул его Шатов вдогонку.

– Что?

– А почему все так восхищаются моим выбором дома? Ты не в курсе?

– А ты сам еще не понял? – ответил вопросом на вопрос дьявол.

– Нет, – тихо ответил Шатов.

– Удачи тебе, Шатов, – донеслось из темноты.

Удачи тебе, Шатов, повторил Шатов, поднимаясь на крыльцо. Удачи. А в петельку не хочешь? Как они не боятся, что ты можешь добровольно шагнуть в петлю. Или писануть себя по венам? Как это они не боятся?

Или они раньше тебя поняли, что ты не станешь спрыгивать с поезда вот таким пошлым образом? Что ты будешь держаться за свою жизнь обеими руками? Чего ты больше хочешь, Шатов? Понять, что с тобой происходит, или выжить?

Чего тебе хочется больше?

В комнате горела люстра. Шатов поморщился от ее яркого света. Что теперь?

Комната начала угрожающе покачивать стенами.

Ложись спать, Шатов. Просто ложись спать. А там… Шатов толкнул дверь в спальню, включил свет и замер. На постели, прямо на покрывале, лежала Светлана. В своем шикарном черном платье.

Туфли валялись на полу.

Шатов постоял в дверях, потом выключил свет и вышел в гостиную. Ноги почти совсем не держали. На тахту, приказал себе Шатов.

Снять обувь сил у Шатова уже не хватило. Как только он лег на тахту, та начала бешено вращаться, совершая мертвые пели, одну за одной, одну за одной…

Перегрузка вдавила Шатова в подушки. Комок подступил к горлу.

Шатов закрыл глаза. Перед ним разверзлась бездна, в которую водопадом уносилась вселенная. Звезды и туманности, размазываясь по черной бумаге пространства, превращались в желтые полоски, переплетающиеся друг с другом в толстый упругий жгут.

Жгут раскалился до белого цвета, Шатов попытался зажмуриться и вспомнил, что и так лежит с закрытыми глазами. Комок огня рос, заполняя собой вселенную, огненная, покрытая оспинами лопающихся пузырей, поверхность – приближалась к Шатову. Шатов попытался оттолкнуть ее. Левой рукой.

Ладонь прилипла к раскаленному комку, боль пронзила каждую клеточку Шатова, словно это вернулся приступ. Шатов закричал, боль разом исчезла, и все вокруг заполнила тишина. Мертвая, безжизненная тишина.

Шатов попытался застонать, но тишина проглотила и это звук.

И дышать этой тишиной было необыкновенно трудно. Она не хотела проникать в горло. Она не хотела наполнять легкие. Она, проникнув наконец в них, не хотела убираться наружу. Она хотела поглотить Шатова.

И послышался звук.

Далекий и слабый, словно звон комара. И, словно звон комара, раздражающий и несущий в себе угрозу.

– Шатов, – донеслось с другого края вселенной. – Ты куда пропал, Евгений Шатов?

Вита, это Вита, узнал Шатов и испугался. Снова испугался. На этот раз – за Виту. Что она делает здесь, в ледяной тишине? Ей нельзя здесь быть. Нельзя. И ей нельзя сейчас видеть Шатова. У него все еще на руках кровь. Чужая, бессмысленно пролитая кровь.

– Шатов! – снова позвала Вита. – У тебя родился сын. Евгений Шатов, у тебя родился сын.

Шатов попытался зажать руками уши, но тело ему не подчинялось. Оно подчинялось только тишине, а та требовала одного – неподвижности.

Они неподвижно стоят перед домом. Вита, Шатов и их сын. Ему уже почти сем лет, их сыну. И они стоят во дворе собственного дома. Ночь. Безжизненный свет уличного фонаря. Они не могут попасть в свой дом.

Там кто-то есть. Там кто-то, кого уговаривают сделать что-то, совершенно непонятное ни Шатову, ни Вите. Они могут только стоять и ждать. Стоять, сжимая руки своего сына, и надеяться, что все это скоро пройдет.

Шатов помнит… Шатов твердо знает, что это не может закончиться благополучно. Он это знает, но не может предупредить Виту. Не может ее предупредить, губы не двигаются, их выморозила бесконечность. Их выморозила бесконечность, и парализовал страх.

Что-то происходит за темными стеклами дома. Что-то, решающее их судьбу. Страшно. Начинает хныкать сын, и Вита что-то спокойно говорит ему. Голос звучит четко и ясно, но Шатов не может понять ни слова. Только звук голоса.

И пронизывающий взгляд сзади. Шатов чувствует, как ледяное жало этого взгляда, скользит по спине, оставляя набухающие болью раны.

Толчок, Шатов не видит, что происходит с его сыном, но понимает, что происходит что-то страшное, что-то, что не должно происходить с ними. Но происходит. Шатов понимает это по страшному крику жены. И Шатов не может пошевелиться, он словно пришпилен ледяным взглядом к холодной земле.

Снова кричит Вита. Кричит страшно, надсадно.

Она не должна так кричать. Нельзя этого допускать. Шатов напрягается, двигается вперед и чувствует, как зазубренный взгляд раздирает его плоть. Ничего, нельзя останавливаться, нужно продолжать движение. Не обращая внимания на боль. Двигаться и соскользнуть с этого жала.

Боль внезапно кончилась, оставив после себя только пустоту. И в пустоту эту, в эту рану устремилась темнота, заполняя душу Шатова.

Устоять. Устоять.

Шатов пытается оглянуться, увидеть Виту, но темнота уже захлестнула мозг, и перед глазами Шатова какая-то другая женщина бьется над убитым сыном, а сзади к ней приближается черный силуэт.

Медленно наплывает из безмолвия, взмахивает рукой… Плавный жест, словно рука движет смычком, но в руке нож. Женщина захлебывается кровью, а Шатов захлебывается болью и темнотой.

Черный силуэт медленно поворачивается к Шатову. Очень медленно. Лицо скрыто под черной маской, рука медленно поднимается к ней.

Шатов знает, чье лицо скрыто под маской. Знает, но все равно не может отвести взгляд.

Дракон. Клочья плоти, обожженные огнем выстрелов в упор. Пустая глазница светится багровым.

– Привет, – говорит Дракон.

– Привет… привет… привет… – тягуче растекается вокруг. Эхо.

– Напрасно ты… – говорит Дракон.

– напрасно… напрасно… напрасно… напрасно… напрасно… – Бесконечный ряд пустых слов заполняет все пространство вокруг, словно паутина, жгуче липнет к лицу…

– Напрасно ты не позвал меня…

– Ты пришел незваным…

– Но ты меня не выпустил. У меня почти получилось. Почти получилось. Еще немного – и мы бы с тобой…

– Я бы убил людей…

– Ты их и так убил.

– Но я теперь на свободе, могу идти, куда хочу… И что мне это дало? – голос Шатова теперь звучал глухо, увязая в паутине.

– Ты на свободе… А я?.. – спросил Дракон.

– А ты в аду, – ответил Шатов, – и ты навсегда там останешься.

– А ты? – Дракон исчез в путанице пустых слов, словно в коконе.

– А что я?

– Ты еще не хочешь поменяться со мной местами? Ты еще не понял, что здесь я только испытываю муки, как наказание за грехи. Только наказание. Никто не может его уменьшить, но и увеличить его никто не может. А ты…

…ты… ты… ты… ты… ты… ты… ты…

– Ты уже знаешь свою судьбу? Ты знаешь ту боль, которую для тебя уготовили? Знаешь, что еще придумают для тебя эти люди? – кокон вокруг Дракона становится туже, и голос звучит глуше.

– Мне все равно, – отвечает Шатов.

– Все равно?

– Хуже уже не будет, – Шатов пытается стереть с рук кровь, но она въелась в его кожу.

– Ты так полагаешь? – Дракона уже почти не слышно, отдаленный отзвук, не более.

Но эхо все равно подхватывает шелестящее …полагаешь… полагаешь… полагаешь…

– Это только начало. Ты называл меня чудовищем, Шатов, а как ты назовешь тех, кто меня в это чудовище превратил? Как ты их назовешь?…

…назовешь… назовешь… назовешь… назовешь…

– Они не просто уничтожать тебя, нет, они обдерут с тебя прошлое и настоящее, как кожу. С тебя живого. И начнут втирать в открытую рану соль лжи. Ты думаешь, что уже знаешь боль? Ты познал только ту ее крупицу, которую соизволили тебе подарить они…

– Кто они? Замок? – Шатов попытался отбросить паутину с лица, но рука прилипла к бесконечной путанице слов и их отражений.

– Замок… – прошептал кокон. – Это только название. Только название… название… название… название…

И тишина. И эхо отражало тишину, заполняя ее шершавой плотью все сознание Шатова.

Бесшумно Шатов протянул руку к кокону. Бесшумно провел по его окаменевшей поверхности ладонью. По непроницаемой каменной поверхности.

Окликнуть? Стукнуть в нее? Зачем? Он что-то хотел спросить у Дракона. Что важное. Такое, на что может ответить только Дракон. Шатов еще раз провел рукой.

Тишина.

И вдруг тишина сменилась грохотом. По кокону пробежала трещина, разветвляясь и извиваясь, как молния. Кокон взорвался, расшвыривая в стороны обрывки паутины и клочья тишины.

Слова вспыхнули, как тополиный пух, пламя мгновенно пробежало по всей вселенной, жадно обняло Шатова. На месте кокона поднималось облако взрыва, поднималось медленно, набухая кровью и переливаясь огнем.

Облако пульсировало, словно под его поверхностью пряталось нечто… И Шатов попятился, зная, что сейчас произойдет.

И полыхнула вспышка, сжигая все, сжигая даже огонь. И из вспышки этой родился Дракон.

Распахнувшиеся крылья заполонили все небо, а кривые когти на чешуйчатых лапах так вцепились в землю, что по ее поверхности пробежала сетка трещин, как по кокону перед взрывом, будто и сама земля всего лишь кокон, скрывающая в себе чудовище.

Дракон счастливо захохотал, опрокидывая звуком своего голоса скалы.

– Мне больше не нужно ждать твоего приглашения, – крикнул Дракон, и с неба горстью песка осыпался Млечный путь. – Я теперь могу сам выйти наружу, прорасти сквозь время и сквозь твою плоть.

Шатов молча смотрел на чудовище, прикрыв глаза от песка рукой.

Он уже все знал. Все. Знание это было в Шатове с самого начала, еще до того, как он впервые встретился с Драконом, еще до того, как Дракон попытался сделать из него свою гончую.

У Шатова было знание и было предназначение. Оно было в нем всегда, как тайна в ларце, от которого, играя, потеряли ключ. И сейчас это знание пробивалось наружу, как Дракон из кокона.

– Ты не сможешь причинить мне вреда, – сказал Шатов.

– Ты сам уничтожишь себя, – сказал Дракон, и поток жидкого огня ударился в небо и потек к горизонту, оставляя на небе прогоревшие дорожки сажи.

– Я уничтожу тебя, – сказал Шатов.

– Для этого тебе придется уничтожить и себя, – пророкотал Дракон, и новые ручейки сажи пролегли по небу.

– И я уничтожу тех, кто породил тебя, – крикнул Шатов.

– Нет, – выдохнул столб черного огня Дракон. – Ты не сможешь их уничтожить. У тебя есть шанс. Есть шанс!

Теперь уже по небу пробежала трещина, начала осыпаться голубая штукатурка.

– Какой шанс? – спросил Шатов.

– Какой шанс? Ну, ты же умный, Шатов, придумай. Сам придумай!

– Какой шанс? – снова крикнул Шатов.

Глаза Дракона оказались вдруг возле самого лица Шатова.

– Ответь на мою загадку, а потом я отвечу на твой вопрос, – предложил Дракон. – Ответишь – подскажу.

Голубая штукатурка осыпалась, обнажая ноздреватую поверхность старой кирпичной кладки.

Шатов попытался отвернуться, но глаза Дракона держали его крепко.

– Ответишь – подскажу, – снова прошипел Дракон.

– Спрашивай, – выдохнул Шатов.

– Ай-ай-ай-ай!.. – небо осыпалось большими влажными кусками.

Упало и с жестяным звуком покатилось к горизонту солнце.

– Скажи мне, Шатов, почему всех так поразил твой выбор дома?

Обман. Это обман. Шатов сам хотел бы это узнать у Дракона. Он уже спрашивал это у черного силуэта дьявола. И ему не ответили.

– Я не знаю ответа, – сказал с обидой Шатов.

– Ты не должен его знать, ты должен его придумать. Придумать…

Жарко. Отливающая бронзой чешуя дракона пышет огнем. Нечем дышать. Придумать? Придумать ответ на вопрос, который мучит Шатова уже так долго? Придумать…

Почему этот вопрос так волновал Шатова? Почему так поразил выбор Шатова Дмитрия Петровича и Игоря? Почему вокруг этого пустяка вдруг столько всего завертелось? Что бы Шатов сейчас ни придумывал, все это не может быть правдой.

Придумай, приказал Дракон. Придумай.

Почему именно этот дом. Почему именно то, что ты выбрал его, так всех поразило. Придумай. Тебя ничего не связывает с этими людьми. Ровным счетом ничего. Только…

Шатов почувствовал, как каменеет его лицо. Так просто. Все так просто. И они действительно не могли ему этого объяснить. До сегодняшнего дня они этого объяснить ему не могли. Это могло нарушить их планы, какими бы эти планы ни были.

И понятно, почему он не смог подобрать пароль к компьютеру. И теперь Шатов совершенно точно понял, в чьем доме он живет, и почему это так всех поразило.

– Дракон! – позвал Шатов.

– Я никуда не уходил, – ответил Дракон.

– Я живу в твоем доме? – спросил Шатов. – В твоем?

– Это твой ответ? Или ты спрашиваешь у меня?

– Я живу в твоем доме, – сказал Шатов.

– Да, – усмехнулся Дракон.

– И пароль в компьютере – Дракон?

– Угадал, – засмеялся Дракон. – Может быть, ты угадаешь, какой пароль там был до встречи с тобой?

– Охотник, – легко сказал Шатов. – Ты называл себя охотником.

– А потом охотником стали называть тебя. Ты похитил мое имя.

– Мне не нужно это имя, – крикнул Шатов.

– А это уже от тебя не зависит. Ты Охотник. Тебя любят, ненавидят и боятся именно под этим именем, – Дракон растворился в обступившей Шатова темноте.

– Ты обещал ответить! – голос Шатова исчез в темноте, не найдя от чего отразиться. – Дракон!

– Я здесь, – ответила темнота. – Я держу свое слово.

– Тогда отвечай!

– Хорошо… Я отвечу… Только…

– Не выкручивайся!

– Я держу данное слово, – повторил Дракон. – Держу.

– Не всегда. Ты пытался меня обмануть, когда убил ту школьницу. Помнишь?

– Помню, – ответил Дракон. – Я не вру.

– Тогда почему тянешь с ответом?

– А мой ответ ничем тебе не поможет, – слова Дракона стали собираться в капли и гулко падать в бездну. – Это не зависит от тебя. Вернее, это уже предопределено. Тобой, мной, Замком. И ты можешь спастись только, если…

Снова тишина.

– Я жду ответа, – напомнил темноте Шатов.

– А ты обратил внимание, что сегодня мы с тобой впервые просто разговариваем? Не угрожаем друг другу, не пытаемся использовать друг друга… Может, мы начинаем привыкать друг к другу? Срастаться?

– Нет! – Шатов выкрикнул это «нет», будто отшвырнул рукопожатие врага. – Нет!

– Отчего так решительно? – печально спросил Дракон.

– У нас не может быть ничего общего, ничего…

– У нас уже общий дом.

– Он…

– Что? Не твой? Ты просто в нем живешь? А это не делает его твоим? Вспомни, как ты рассматривал библиотеку. И игры. Ты ведь подумал тогда, что и сам мог бы собрать такую коллекцию. Забыл? – Дракон не пытался уязвить Шатова или укорить.

Он печально спрашивал. Печально. И печаль его была искренней – Шатов это чувствовал.

– Я не хочу иметь с тобой ничего общего, – как мог решительно ответил Шатов.

– Ты сам уже не веришь в то, что говоришь.

– Я знаю, что не хочу… не желаю иметь с тобой ничего общего.

– Не хотеть и не иметь – это две большие разницы, – засмеялся Дракон.

– Ответ! – потребовал Шатов.

– Конечно. Ответ… – Дракон снова оказался рядом с Шатовым.

Они стояли на краю скалы, а внизу, почти у самых их ног, медленно вращался рой звезд. Сполохи звездного света освещали Дракона снизу, играя бликами на его чешуе. И они были почти одного роста – Дракон и Охотник. И стояли они рядом, плечо к плечу.

Дракон повернул голову, посмотрел на Шатова.

– Все уже решено, – сказал Дракон. – И никто не знает, что именно произойдет. Но это произойдет. Так или иначе. Произойдет так, как это заложено тобой и мной. Как это заложено Замком, и тем, кто, являясь частью Замка, хочет его гибели. Но главным орудием судьбы будет…

Что-то вспыхнуло у них под ногами, словно камешек упал в светящуюся лунным светом воду.

– Тебя ведь не существует, – сказал Шатов. – Я разговариваю с самим собой…

– Ты признаешь, что я поселился в тебе? – ощерился Дракон.

– Нет, я придумываю тебя…

– Это почти одно и то же… Так ты хочешь знать, что судьба избрала своим орудием? Подсказать? Или ты придумаешь сам?

– Ты обещал, – сказал Шатов.

– Хорошо, – Дракон взмахнул крыльями и легко взлетел, обдав Шатова ветром и звездной пылью.

– Отвечай! – крикнул Шатов, запрокинув голову вверх.

– Тебя окружает ложь. И она сильнее тебя. Сильнее… Она сильнее всех, сильнее Замка. Гораздо сильнее Замка. Но ты можешь быть сильнее ее. Если найдешь точку опоры, если ты сможешь распознать ложь, как бы больно тебе не было… – крыло Дракона рассекло темноту над головой Шатова, – тебе могут помочь зубы дракона.

Еще один росчерк драконьего крыла, и сквозь открывшуюся дыру на Шатова обрушился поток света. Не жгучая жидкость огня, а прохладная, исцеляющая влага.

– Шатов, – крикнул Дракон, – у тебя есть шанс. И если ты выживешь, благодаря зубам дракона, мы еще встретимся.

– Ты хочешь, чтобы я выжил? – удивился Шатов, купаясь в прохладном сиянии утра.

– Это единственный шанс для меня. Выжить и выбраться к людям.

– Охотник! – прокричал Дракон. – Ты хороший боец! Ты мог бы победить, если бы это зависело от тебя. Но это зависит только от зубов дракона и от лжи. От лжи и от зубов дракона.

– Запомни, Шатов, зубы дракона.

ЧАСТЬ 3

Глава 9

Проснулся он около полудня, Светлана молча сидела в кресле возле тахты, подперев щеку кулаком. Когда Шатов посмотрел на нее, Светлана улыбнулась болезненной испуганной улыбкой, и встала.

Она уже успела переодеться в джинсы и рубашку, снова став симпатичной и немного взбалмашной девчонкой. Возбуждающая самка осталась в ночном клубе.

– Я принесу позавтракать? – спросила Светлана.

– Принеси, – согласился Шатов.

Нужно переодеться, напомнил себе Шатов, осмотрел одежду и увидел, что на ней и руках остались бурые пятна. Кровь.

Ему ничего не приснилось. Все было на самом деле. Что они снова попытаются придумать? Оставят ему драку в туалете? А все другое назовут бредом?

Диктофон. Шатов похлопал правой рукой по карманам брюк. Вытащил пистолетную обойму, так и не израсходованную ночью. А диктофона нет. Пропал диктофон.

Болела рука. Это его стамеской, или порезался стеклом, когда пролазил сквозь окно клуба? Когда ему начнут врать?

Шатов осторожно снял с себя рубаху, аккуратно, чтобы не побеспокоить рану, стащил рукав через повязку. Бинт пропитался кровью и засох.

Рубаху можно выбросить. Рваная и в крови. Шатов скомкал рубаху и швырнул ее в угол комнаты. Снял с руки электронные часы и с силой запустил ими в стену.

Не нужно мне врать.

Душ, полотенце, спортивный костюм и кроссовки.

Шатов вышел в гостиную и увидел, что Светлана уже накрыла стол и стоит рядом, спрятав руки за спину.

– Спасибо, – ровным голосом произнес Шатов.

Обижаться на девчонку за то, что она помогала его обманывать? Смысл?

Шатов сел к столу.

– Извините меня, Евгений Сергеевич, – неуверенно сказала Светлана.

– Что-то не так с завтраком?

– Нет, за то, что я вчера…

– Только вчера?

– Что я вас обманывала.

– Хорошо, – ответил Шатов, подвигая к себе прибор. – Забудем.

– Извините, Евгений Сергеевич, – снова попросила Светлана.

– Тебя зовут-то как?

– Света.

– Не Ира?

– Света. Извините, – голос девушки дрогнул.

– Ладно, проехали.

– Вам просили передать, – Светлана указала на край стола.

Диктофон и его «командирские». Нашлись, бродяги. Даже среди подонков встречаются еще честные люди. Шатов включил диктофон и послушал запись своего ночного разговора с Жориком.

Вот даже как… Все по честному. И запись вернули, и часы. Какие молодцы. И в еду, надо надеяться, ничего не всыпали. Новый этап наших взаимоотношений.

Светлана все еще стояла возле стола.

– Чего стоишь, присаживайся, – сказал Шатов, не поднимая взгляда от тарелки.

В лицо ему лучше не смотреть – несколько ударов того мужчины достигли цели. К горлу подкатила тошнота, и Шатов быстро отодвинул тарелку.

Это все было. И погоня была, и смерть детей – тоже была. И женщина, рухнувшая возле ступеней собственного дома, не привиделась Шатову. Все это было.

Шатов встал со стула и прошелся по комнате.

– Давайте, я сменю вам повязку, – предложила Светлана.

– Давай, – помедлив, согласился Шатов.

Светлана принесла бинт, какие-то склянки, Шатов сел на тахту и протянул ей руку.

– Ты теперь можешь говорить правду? – спросил Шатов, когда Света аккуратно принялась сматывать присохший бинт.

– Да, – кивнула Светлана. – То, что знаю.

– А знаешь ты, как я понимаю, не все.

Девушка молча пожала плечами.

– Давай по порядку, – предложил Шатов. – Кто такие варвары.

Светлана отвечала, Шатов снова спрашивал, не верил ответам, заставлял отвечать заново…

Варвары… Это были люди… Были люди… Здесь ключевое слово – были. А теперь стали хищниками, кружащимися вокруг села, в надежде перехватить кого-то оттуда. Им нельзя было пересекать определенной границы, нельзя было нападать днем, нельзя было… Почему нельзя? Запрещено. Кто запретил? Замок. Кто или что этот Замок?

Выходило, что Замок управлял здесь всем. Делами, жизнями и желаниями людей. Те, кто жил в селе, надеялись, что их не вышвырнут к варварам, а варвары… Варвары страстно мечтали занять места людей. У них была единственная возможность поселиться в селе – это занять место одной из семей.

И варвары надеялись.

А люди надеялись, что их минет чаша сия, что они смогут жить в безопасных домах, отгороженных приказом Замка от всего остального мира.

Нет, сказала Светлана, дети сельских в школе не учатся. Не учатся. Только сироты. Их привозят из разных городов, отмывают и селят в детском доме. Привозят только маленьких, не старше семи лет.

Привозят многих. Очень многих. Больных и истощенных, избитых и отравленных. Их отмывают и лечат. Потом… Потом их отсевают. Большую часть отсевают, остальные продолжают учиться.

Что значит отсевают, спросил Шатов, уже догадываясь об ответе. Они исчезают, пробормотала Светлана.

– Их убивают?

Молчание.

– Убивают?

– Да.

Шатов сжал зубы.

– Они… Их…

– Кто… Кто их убивает?

– Другие дети, старшие, – Светлана подняла взгляд.

Слез не было.

– Как кроликов? – спросил Шатов. – Играючи?

Играючи. Вначале старшеклассники выбирали себе ребенка, возились с ним, успокаивая, ухаживая за ними, а потом наступал день… Те, кто выбрал удачно, мог и дальше возиться с младшим. А другие…

Они убивали отсеянных. Своими руками. Это было и наказание, и экзамен. Те, кто не мог убить, погибали сами. Их тоже отсевали. Тех, кто плохо относился к своему воспитаннику – тоже наказывались. Их даже могли отправить к варварам.

– А ты? – спросил Шатов.

– Что?

– Ты – отсевала?

– Да, – сказала Светлана, – я ведь выжила.

– Сколько?

– Одного. Мальчишку. Потом я научилась выбирать правильно.

– И ты никогда не хотела отсюда сбежать?

– Зачем? Все равно, после выпускного я должна уехать отсюда. В город.

– И что, всех выпускников отпускают?

– Мы первый выпуск. Самый первый. Можно я уйду? – спросила Светлана.

– Иди, – разрешил Шатов.

Обедать он тоже не смог. Не потому, что хотел проверить наличие или отсутствие в еде химии. Не мог.

Они отсевают детей. Они убивают детей и заставляют детей убивать друг друга.

Зачем? Это что, забавляет? Доставляет удовольствие? И ради всего этого, ради убийств затеяно все это? И Дракон организовывал платные сафари на людей только для того, чтобы заработать деньги на все это?

Смысл?

Шатов подошел к компьютеру, включил его и, пожав плечами, набрал пароль: «Дракон». И получил доступ.

Стало страшно. Это был только сон, только реакция его мозга. И он смог понять, что это дом Дракона, и что паролем является это прозвище. «Я живу в тебе,» – сказал Дракон.

Этого не может быть. Это был бред. Его пытались уже убедить в безумии, но у них ничего не получилось. У них ничего не получилось. И теперь он сам пытается себя убедить в том, что в мозгу его поселился… Нет.

Шатов выключил компьютер.

Этот номер у Дракона не пройдет. Абсолютно не пройдет. Никогда. Сегодня они расскажут ему обо всем. Зачем все это затевалось. И я пойму. И смогу что-то делать. Или наоборот, пойму, что бороться бессмысленно, и ничего у меня не получится.

За час до ужина к Шатову заглянул Дмитрий Петрович.

– Привет, – сказал Шатов.

– Добрый вечер, – Дмитрий Петрович сел в кресло, не забыв, как всегда, поддернуть отутюженные кремовые брюки.

– Зачем пожаловали? – спросил Шатов.

– Не поверите: поговорить.

– Не поверю.

– И, тем не менее…

– О детках, которых вы отсеваете, поговорить хотите? – спросил Шатов.

– Мы отсеваем? – приподнял удивленно брови Дмитрий Петрович, и в складках его лица змеей скользнула улыбка.

– Вы, мне сказала Светлана… Или у меня снова галлюцинации?

– Нет, это пока не галлюцинации. Это пока реальность, – Дмитрий Петрович поправил воротник рубахи. – Но этих детей отсеваем не мы…

– Другие дети? Варвары? Кто?

– Вы, – ответил Дмитрий Петрович, – не лично вы, Евгений Сергеевич Шатов, а вы – люди. Общество. Человечество.

– Вы произнесли это слово, как ругательство.

– А это и есть ругательство, – губы Дмитрия Петровича презрительно чмокнули. – Принадлежностью к этому ругательству нечего гордится…

– Когда я слышу слово «человечество», моя рука тянется к пистолету, – негромко сказал Шатов.

– Вот именно. Только не к пистолету. И ваш Геббельс, которого вы так к месту перефразировали, тоже был частью человечества.

– Вы не хотите, чтобы вас сравнивали с нацистами?

– А почему меня это сравнение должно радовать? – Дмитрий Петрович скрестил руки на груди. – Вы обвиняете меня… нас, в том, что делаете вы сами.

– Я не убиваю детей!

– Знаю, вы даже пытаетесь мешать, когда их убивают другие.

Шатов вздрогнул.

– Только деток, которых вы так пожалели, мы ведь подбираем на улице, среди отбросов. И не мы их туда вышвырнули, уважаемый Евгений Сергеевич. Не мы. И не всех мы успеваем подобрать, чтобы вылечить и дать еще один шанс…

– Прежде чем их убить, – почти выкрикнул Шатов.

– Прежде чем их убить. Только заметьте, мы уничтожаем гораздо меньшее количество, чем могло бы погибнуть без нашего участия. И те картины, которые вас так поразили, написаны именно теми, кого мы нашли среди отбросов. Так что, это вы их хотели уничтожить, а мы их спасли.

– Вы путаете…

– Это я путаю? – удивление Дмитрия Петровича было искренним. – Это вы что-то путаете. Вам нужно повесить бирочку на все, и чтобы эта бирочка соответствовала вашему видению. Чтобы она подтверждала ваш гуманизм. Давайте по другому.

Дмитрий Петрович, легонько хлопнул себя ладонью по колену:

– Предположим, что мы нашли способ выявлять среди отбросов вашего человечества гениев с первой попытки. И у нас отпала бы необходимость отсеивать шлак. Предположили?

Шатов почувствовал, как неприятно засосало под ложечкой. Вот ты куда клонишь, дедуля. Хочешь, чтобы я признал вас гуманистами? А хрен тебе, потому, что… И бессилие. Ему нечего возразить.

– Если бы мы просто извлекли из мусорок и свалок почти три тысячи одаренных детей, дали им образование, развили их таланты? Кем бы мы были? Кем, Евгений Сергеевич? Убийцами? Мерзавцами, которые спасли только три тысячи, а не больше?

– Почему сытый ублюдок, сунувший детскому дому подачку – мешок муки или сахара, а зажравшийся чиновник, наконец выделивший интернату компьютер, становятся героями, а мы вдруг выглядим преступниками в ваших просвещенных очах?

Дмитрий Петрович уже смеялся, глядя в лицо Шатова, смеялся искренне и зло.

– Звезды приезжают в детский дом, чтобы спеть и оставить деткам свои плакаты – да здравствует звезда!

– Но вы же убиваете!

– А убить, или оставить умирать по вашему уголовному кодексу – одно и то же. Преступное бездействие. Мы за все время отсеяли около пяти тысяч детей, – Дмитрий Петрович увидел, как дернулась щека Шатова, поднял руку, – пять тысяч. Своим действием мы уничтожили пять тысяч детей. За десять лет. А сколько вы своим бездействием уничтожили детей? Сто тысяч? Двести? Миллион? А сколько талантов захлебнулось в той грязи, в которую вы их толкнули? Вы считали?

Шатов сжал кулаки, потом с усилием разжал пальцы и провел по лицу, нащупывая шрам. Что он может возразить? Ничего. Пустота. Ничего, кроме мерзкого ощущения правоты Дмитрия Петровича. Правота эта была преступной, порочной, кровавой и грязной, но возразить ему было нечего.

– Не уподобляйтесь гуманистам, которым жалко убитых коровок, но которые очень любят говядину, – Дмитрий Петрович оперся руками о колени и встал. – Составите мне компанию прогуляться?

– А вы, кстати, не боитесь, что я сбегу? – спросил, вставая с тахты, Шатов.

– Нет. Вы разумный человек, и…

– Что вы говорите? А ведь вчера я был буйным безумцем…

– Вы слышали о варварах, Евгений Сергеевич. Но вы мало о них слышали.

– Достаточно, – бросил Шатов, выходя из дому.

– Вы и из-за них будете называть меня убийцей? – Дмитрий Петрович спустился по ступеням, наклонился и сорвал цветок.

– Их вы тоже спасаете?

– А почему бы и нет? Почему бы и нет? – Дмитрий Петрович оторвал лепесток.

Еще один. Еще. Шатов подождал, пока упадет последний лепесток.

– Любит?

– Что? – переспросил Дмитрий Петрович.

– Вы гадали «любит не любит»?

– Я просто обрывал у цветка лепестки. Мог бы еще обрывать лапки жукам, но с детства брезглив. А вам нужно придумать значимое объяснение всему. Это вас и погубит. Рано или поздно.

– Нас – это Евгения Шатова, или все человечество?

– Все человечество. И вас, Евгений Шатов, в том числе, – Дмитрий Петрович медленно двинулся по тропинке в сторону реки, предоставив Шатову почетное право идти следом.

Железная логика у них. Непробиваемая. И действительно – возразить нечего. Они замечательно придумали для себя оправдание. Или это мы придумали оправдание для них? Мы сами?

Мы вообще умеем придумывать оправдание для всего. Для войн, для трусости, для подлости – для всего. И если захотим, то все получится красиво. Настолько, что мы сами поверим в это. И других убедим. И заставим поверить, и накажем скептиков.

Дмитрий Петрович остановился на берегу.

– Зачем это все? – спросил Шатов.

– Зачем? – Дмитрий Петрович поднял голову, рассматривая что-то в небе. – Вы еще не поняли, что мир приближается к пропасти?

– Серьезно?

– Серьезно. Мир приближается к пропасти с очень серьезным выражением лица. И из самых лучших побуждений. Некоторые это почувствовали, и даже пытаются искать средства спасения.

– Себя или мира?

– У кого на что хватает воображения. Помельче – себя. Покрупнее – мира. Но они пока не нашли единственного способа, как этот мир спасти.

– А вы, значит…

– Значит. Мы нашли единственный способ, как спасти этот мир. Для начала – эту страну.

– И как же?

– А как спасали королевства и царства. И таки спасали, между прочим. Не нужно ничего придумывать – все уже давно известно. Очень давно. Безумно давно, – Дмитрий Петрович оглянулся на Шатова, и тому показалось, что в глазах собеседника светятся багровые огоньки.

Закат, через секунду понял Шатов. Всего лишь закат.

– Эту страну нужно захватить. Подчинить себе. Навести порядок. Воспитать новых людей.

– Это уже пытались делать и фашисты, и коммунисты. И даже демократы этим развлекались. И у нас, и за морями…

– И у многих из них получалось, – усмехнулся Дмитрий Петрович. – У очень многих – получалось.

– Третий Рейх? СССР? Что еще? Сроки какие-то у них получились маленькие.

– А чем вам не нравится Америка? Трижды проклятая и многажды преданная анафеме? Там вырастили новых людей, не прибегая к концлагерям, но также очень легко управляемых, – Дмитрий Петрович взглянул на свое отражение в реке. – Они не смогут остановить катастрофу, но свои обязанности выполняют очень успешно.

– Значит, вы растите новых людей?

– Не только, мы не только растим новых людей, мы даем им возможность внедриться в ваш мир, прорасти сквозь него, добраться до самого верха, или к нервным узлам этого мира. И однажды мир проснется уже изменившимся.

– Ставшим лучше?

– Кого это интересовал лучший мир, кроме священников? Мир проснется более жизнеспособным, более живым, более эффективным. Все и каждый будут знать свое место и свою роль…

Улей, вспомнил свою вчерашнюю мысль Шатов. Те люди на улице – они знали свои функции. Знали, что нужно выполнять команду и знали, что нужно умирать, если прикажут.

– У вас в голосе звучит гордость, будто это вы придумали все это?

– А почему у вас в голосе звучит сарказм? – Дмитрий Петрович резко обернулся к Шатову. – Я не мог этого придумать?

– Извините, Дмитрий Петрович, но для того, чтобы придумать новый мир и собрать для этого людей и средства, одного высокомерия и барства мало. Слишком мало, – Шатов сломал прутик с прибрежного куста и хлопнул им себя по ладони. – А вы, Дмитрий Петрович, извините, всего лишь писатель, у которого не выходят книжки.

– Книжки? – лицо Дмитрия Петровича исказилось. – Книжки! Книжки ерунда. Испачкать бумагу и убедить всех в том, что это и есть правда – много ума для этого не нужно. Не нужно. Поверьте мне!

Придумывать нужно правду. Правду, которая живет помимо воли этих… критиков, – с отвращением произнес Дмитрий Петрович. – Этих гиен…

– …ротационных машин, – Шатов размахнулся и бросил прутик в реку. – Это повторяют сотни графоманов. Они не доросли еще до моих стихов! Мы не доросли до ваших фантазий, становящихся реальностью!

Шатов надеялся, что Дмитрий Петрович сорвется. Меньше всего Шатову хотелось вступать в литературоведческий спор. Ему хотелось ткнуть вершителя судеб человечества побольнее, заставить выронить высокомерную маску и вернуться на землю. Мелкая месть? Ну и что? Вывести его из равновесия, заставить потерять контроль над собой и… И что? Там будет видно.

Ты уже так рассуждал, Шатов, ты уже пошел вчера в клуб. И это закончилось смертями. Здесь все, кажется, заканчивается смертями. Все.

Но Дмитрий Петрович надежд Шатова не оправдал. Истерики не получилось. Старик несколько раз тяжело вздохнул, словно восстанавливая дыхание, и вдруг улыбнулся:

– У вас не получится меня разозлить или оскорбить. Вы немного не поняли, с кем имеете дело. У меня хватило силы воли и ума дожить до довольно преклонных лет именно потому, что я силой своего ума смог изменить этот мир, смог придумать это все – и школу, и варваров и села. Я смог придумать Дракона, и смог придумать даже вас.

Дмитрий Петрович говорил очень серьезно. И в словах его чувствовалась уверенность в истинности того, что он сейчас говорил. Дмитрий Петрович искренне верил в то, что говорил.

– Я даже придумал Замок. Я придумал Замок и я придумал как заставить его не зажраться и не остановиться в своем развитии. Что улыбаетесь? Не верите?

– А еще вы знаете, кто убил Кеннеди, и куда делся Борман, – Шатов сжал кулаки, стараясь говорить с веселой иронией.

– Я этого не знаю. Мне это не интересно, – Дмитрий Петрович кашлянул, – не интересно. Мне интересно так просчитать человека, что он будет, как на ладони, и будет правильно выполнять ваши приказания, даже если вы их не будете произносить вслух.

– Все эти люди в Петровском, и в других местах, они интересны только как стадо, плодящееся и размножающееся. В них интересны только их дети…

– Вы их тоже будете отсевать?

– Обязательно. Мы их уже отсеваем. И мы их начинаем воспитывать с самого раннего возраста. Те родители, которые не слишком заботятся о детях – быстро вылетают к варварам. А те не слишком любят людей, которые не смогли удержаться в недосягаемом для варваров раю.

– А дети этих родителей?

– Угадайте, – Дмитрий Петрович взглянул на часы. – Нам пора идти к ужину.

– В детский дом?

– Нет, не угадали. В отсев. У них плохая наследственность. Они не могут стать хорошими производителями.

Стадо, подумал Шатов. Стадо на расплод.

– Они когда-нибудь уничтожат вас.

– Глупости. Они благодарны нам, искренне, заметьте, благодарны. Они сами наводят порядок в своих… – заминка, старик подбирает слово.

– В своих стадах, – подсказал Шатов.

– В своих стадах, – кивнул Дмитрий Петрович. – Кто-то, наугад, назначается главным на улице, кто-то в квартале. Кто-то в селе. А если не справляются, то…

– В отсев, – сказал Шатов.

– В отсев, – кивнул Дмитрий Петрович.

– А на их место ставится новый, и так до тех пор, пока вы не найдете идеального блокфюрера?

– А зачем нам идеальный? Мы ищем такого, который справится со своими обязанностями. Мы опаздываем, – напомнил Дмитрий Петрович, немного ускоряя шаг.

– Сделает замечание тот, кто старший над вами? Замок? – Шатов легко обогнал Дмитрия Петровича, и вопрос задал, не оборачиваясь.

– Нет, просто опаздывать на общий ужин – не слишком вежливо. А Замок – я и сам в чем-то Замок. Я его часть.

– Часть? – Шатов остановился и обернулся к Дмитрию Петровичу.

– Да. Вы разве еще не поняли, что мы все, те, кто обедал вместе с вами, и есть Замок. Коллегиальный, так сказать, орган.

– Все это ужасно интересно, – Шатов снова двинулся по тропинке. – Пусть вы все это придумали, пусть вам суждено покорить эту страну и спасти мир от катастрофы. При чем здесь я?

– Сегодня я вам это объясню. Сразу после ужина.

– А мое присутствие на приеме пищи – обязательно?

– Желательно.

– Я попросил бы вас походотайствовать за меня перед остальной частью Замка, чтобы мне было позволено дождаться беседы на свежем воздухе. Извините, но после вчерашнего, я еще не слишком готов к еде. Мы с ней пока еще плохо сочетаемся.

Дмитрий Петрович на мгновение задумался, потом кивнул и вошел в свой дом.

Шатов прошел к своему крыльцу и сел на ступеньках.

Почему все подонки мыслят глобальными категориями? Почему просто не сказать, что получают они кайф от насилия, что не могут обходиться без того, чтобы не хлебнуть глоток-другой свежей крови? Нужно обязательно придумать вескую причину для своей подлости, для своей жажды власти, для своего садизма? Не просто повелевать людьми, но воспитать новое поколение, не захапать в свое распоряжение значительную часть суши, но спасти страну от гибели и вырождения…

Он придумал школу, он придумал Замок, он придумал Дракона… Он даже придумал вас, уважаемый Евгений Сергеевич. Не книжечку написал, а взял и придумал. Какой молодец! Талантище!

Индусы утверждают, что весь мир это сон божества. Проснется оно – и мир исчезнет. А Дмитрий Петрович скромно утверждает, что большая часть мира – это его воображение.

Дмитрий Петрович вообще много чего утверждает.

Откуда-то из-за домиков появилась Елена.

– Опаздываете, сударыня, – ленивым голосом произнес Шатов.

Дама мельком глянула на Шатова, что-то пробормотала и взбежала по ступенькам.

– А бюст у вас и сегодня неплохой! – хамским голосом крикнул Шатов. – И задница не очень отвисла!

Елена метнула в него яростный взгляд и влетела в дом, хлопнув дверью.

Дворянство хреново, подумал Шатов. Это ж и ежу понятно – народ плодится и размножается, из детей воспитываются придворные и пастухи для человечьих стад, а над всем этим – дворяне, которые коллегиально управляют народом, пастухами, придворными и потихоньку грызут друг другу глотки, не забывая при этом вежливо улыбаться.

Классическая пирамида власти, Шатов такую учил еще в школе, на истории средних веков. Сюзерены, вассалы, рыцари, крестьяне и горожане. Крестьяне тянули лямку, в случае необходимости предоставляя своим властелинам жен, детей и свою собственную жизнь. Им даже иногда позволяли умереть на поле брани в качестве живых щитов…

Как вчера, на улицах Петровского.

И выходит, что Дмитрий Петрович не врет? Выходит, что правду он рассказал Шатову. Правдочку. Мелкую, сморщенную от отвращения к самой себе, но все-таки – правду.

Может такое быть на самом деле?

Свободно. Сколько сейчас оказалось лишних людей – тысячи, сотни тысяч. Не детей, о детях Дмитрий Петрович очень внятно все объяснил, взрослых, которые не могут найти себе место, работу, жилье… Достаточно таким предложить полную миску, чистый домик, возможность завести семью и не думать с ужасом о завтрашнем дне – и они с удовольствием простят и суровость законов, и найдут оправдание жестокости хозяина.

А если взять еще несколько тысяч людей, расселить их вокруг благополучных домиков в лачуги и посулить, что есть у них шанс попасть в стадо на племя, то и эти несчастные, которых можно называть варварами, и те счастливые скоты – они все поймут, что за счастье нужно бороться, приносить ради него жертвы. И вся их энергия будет уходить на эту борьбу и не останется ни времени, ни сил на то, чтобы понять, чтобы осознать ту бездну, в которую их столкнули ребята из Замка.

Шатов вздрогнул. А почему это он вдруг подумал о бездне? Если включить ту же самую логику, которая оправдывала отсев детей, то и стада людей также имеют только положительную окраску. Исключительно положительную.

Им дали все. И потребовали взамен, чтобы они были хорошими работниками и любящими, заботливыми родителями. Что здесь плохого? А тех, кто не хочет заботиться о своих детях, действительно нужно вышвыривать к чертовой матери, ведь все равно они погубят своих детей. А детей…

Дико зудела рана под повязкой. Теперь Шатов сможет в моменты сомнения почесать не только шрам на лице, но и на руке. На днях они отправят отсюда первый выпуск. В большую жизнь, так сказать. Шатов вспомнил, как однажды директор школы на последнем звонке заявила, что ее выпускники выходят на большую дорогу.

В большую жизнь – как на большую дорогу. Талантливые, умные ребята, успевшие попробовать вкус крови и умеющие за себя постоять. Экономисты, художники, актеры, ученные – они легко врастут в подгнившую плоть общества, закрепятся там, пойдут наверх. А через год к ним присоединятся другие, еще через год – другие. И где гарантия, что эта школа гениев – единственная?

Где-то, в тысяче километров отсюда, есть еще один Замок, и есть еще один детский дом, только специализируется он на военных, юристах, политиках, производственниках. И на днях у них тоже выпуск, и их выпускники тоже вопьются в окружающий мир, как в добычу…

А если быть логичным до конца, то где-то сейчас готовят ребят для внедрения в криминальный мир, кто-то готовится сдавать экзамены на уголовника, отвечает перед экзаменационной комиссией по понятиям и ботает по фене.

Еще можно девчонок нацелить на удачные замужества, чтобы войти через них в серьезные семьи. Политические браки в средние века, да и не только в средние, неплохо помогали закреплять за собой захваченные территории. Шатов представил себе, что Светлана получает вместе с аттестатом зрелости досье на свою будущую жизнь. Планчик – конспектик. Вариант мужа. Несколько вариантов – основной и запасные. И она сможет окрутить любого мажорного мальчика или сына конкрентного пацана, или делового, или…

И кто заподозрит семнадцатилетнюю девчонку в злом умысле? Шатов вон, насколько битый судьбой и женщинами, и то поверил ей.

Воспитанники школы гениев помнят, откуда их подняли, помнят, как своими руками отсевали неподходящих мальчишек и девчонок, знают, как в их тайном мире наказывают… Даже не отступников, а просто провинившихся. И еще можно держать на этих детой компромат – съемки практических занятий по анатомии, выступлений со стриптизом, постельные сцены.

Почему бы нет? Их готовят ко всему, так, кажется, сказала Светлана? Их готовят не пьянеть, носить шикарную одежду, играть на рулетке… Их готовят к постелям – любым, самым изощренным постелям, заодно отснимая компромат.

Потом… Потом они окажутся перед выбором – выполнять все, что от них потребует Замок, или потерять все, что они благодаря этому Замку получили. И Шатов понимает, что выбора особенного здесь нет. Нет здесь особенного выбора.

Вокруг слишком много варваров, которые постараются сломать шею оступившемуся и занять его место. Тут нужно признать, что это село, окруженное варварами, очень похожая модель реальной жизни. Очень похожая и очень поучительная.

И очень простая. Нужны только деньги, место и люди.

Шатов закрыл глаза и представил себе монитор компьютера. Игра «Эпоха Империй». Только наяву. Крестьяне, кропотливо собирающие ценности, воины, убивающие по приказу и не сомневающиеся в этом приказе…

И теперь и в реальной жизни начнется эпоха империй. В реальной. Интересно, сколько времени понадобится Замку, чтобы начать реально влиять на жизнь страны? Пять лет? Десять? Максимум – пятнадцать.

Они ведь не станут играть честно. Они наберут на клавишах код, как в компьютерной игре, и получат дополнительные средства и возможности.

Нужны деньги? Можно попытаться их зарабатывать производством, начать контролировать фирмы или банки. Попытаться их контролировать, потому, что их уже кто-то контролирует, и всякий, кто попытается влезть со стороны в этот прибыльный бизнес, будет уничтожен. Нужно зарабатывать деньги так, чтобы никто не понял, что это кто-то зарабатывает средства для своей империи.

В этом смысле, Дракон был идеальным орудием. Дважды идеальным.

Блестящая идея – организовывать для богатых мальчиков и девочек убийства за деньги. Не в лесу, как в пошлых западных боевиках и не беспомощных бомжей и бродяг. Нет, обычных людей, живущих своей обычной жизнью. Вы платите деньги, вас выводят на жертву и говорят, что можно жать на спусковой крючок, бить ножом или выбивать табурет из-под ног.

Когда прошлой осенью Шатов, загнанный в угол потерявшим над собой контроль Драконом, вычислил этот бизнес, показалось, что это городское сафари – цель. Теперь выходит, что это только средство. Всего лишь средство.

Остается только понять, как добиться того, чтобы никто не узнал об эксперименте слишком рано.

Как добиться? Как добиться… Очень просто. Слишком просто.

Кто-то из крестьян – производителей убежит, обидевшись на жестокость? А варвары на что?

«Там больше никого нет, « – сказал черный человек. Либо вся семья выживает, либо никто. И не останется никого, кто станет мстить. А через несколько лет деток, рожденных в покорности, отселят отдельно, и детки уже не будут знать другой жизни.

Деткам и в голову не придет ослушаться. А состарившихся производителей… вряд ли им дадут возможность дожить до глубокой старости. Вряд ли. Скорее всего, их собственные дети и решать эту проблему, произведут отсев и заодно сдадут экзамен на право оставаться живыми.

Потом и в варварах отпадет необходимость. Всего лет через пятнадцать. Через те же самые пятнадцать лет. А пока можно делать вид, что населенные пункты функционируют нормально, можно даже поддерживать на всякий случай иллюзию функционирования государственных структур на этой территории. В этом зародыше империи.

Втемную покупать власть, зарабатывать деньги, устраивая сафари и заодно собирать компромат на тех, кто в нем примет участие…

Сколько их будет в первом выпуске? Человек пятьдесят? Пятьдесят гениев при поддержке любого количества убийц и денег. Кстати, Дракон и ему подобные егеря могут ведь и другие функции выполнять. Они ведь сами выбирают потенциальные жертвы для любителей острых ощущений.

Они могут убирать тех, кто будет мешать выпускникам. Или самих выпускников, буде они начнут дергаться на своих уютных крючках.

А ты, Шатов, полагал поначалу, что имеешь дело с обыкновенным маньяком. И думал, что, уничтожив его, ты сможешь снова жить спокойно. А теперь ты понял, что всего лишь незначительная букашка перед тяжелой, отлично налаженной машиной. Букашка…

Они могут задавить тебя, не оглянувшись, даже не заметив. Даже…

Стоп, Шатов, ты слишком увлекся умствованиями и можешь проскочить мимо самого важного. Жизненно важного для тебя.

Если они могли проехать по тебе и раздавить, даже не заметив, то зачем они тебя сюда привезли? Почему там суетятся вокруг тебя, что даже члены Замка играют перед тобой роли милиционера-психиатра, учителя физкультуры и директора школы? Отчего ты это выглядишь, как важная, не меряно важная фигура? Из-за тебя устроили вчерашнее представление…

…Детское тело, в которое бьет пуля, маленькая девочка, сидящая возле убитого брата, отец…

Не нужно, Шатов глубоко вздохнул. Не нужно. Не нужно думать об этом и продолжать терзать себя. Даже Дракон сказал, что у тебя есть шанс.

Даже Дракон, невесело усмехнулся Шатов. Ты начинаешь свыкаться с этим чудовищем у себя в мозгу, даже ссылаешься на его мнение в своих рассуждениях. Скоро ты на полном серьезе будешь советоваться с ним.

Думай, Шатов. Думай, отчего это они тебя выдернули. И не просто выдернули, а в определенное место, определенное время и с определенной целью.

И почему-то начали с тобой играть в игры, вместо того, чтобы сразу перейти к делу. Или это они так перешли к делу? Взяли, так сказать, быка за рога.

Что там говорил Дмитрий Петрович по поводу мести? И он тогда говорил еще о зубах дракона. Фигурально, так сказать, выражался. Что же он тогда говорил? Что-то о греческом мифе, о том, как из зубов дракона выросли воины, которые потом основали новое царство.

Вот так, Шатов, ты решил, что это просто лепет впадающего в маразм старика. А на самом деле, он тебе все тогда рассказал. Все – рассказал. О планах империи, о подготовке новых людей из зубов… Из зубов дракона.

Вот откуда в твоем ночном кошмаре всплыли эти слова. Тебе их случайно или специально подбросил Дмитрий Петрович. Тогда еще в роли вежливого хозяина.

Прав был тот, кто утверждал, что сон, это только фантастическая комбинация реальных событий. Так, кажется, или что-то в этом роде. И все твои озарения ночные – пароль в компьютере, то, что ты живешь в доме Дракона – все это только комбинация того, что тебе говорили. Дмитрий Петрович и Светлана.

Как и все гении, Шатов, ты размышляешь только во сне. Наяву тебе некогда. И ты придумал себе Дракона, для того, чтобы он тебе открывал страшные тайны.

Может, задремлешь, чтобы снова пришел Дракон и поведал тебе, зачем тебя привезли именно сюда и именно сейчас? Или попытаешься сам, наяву?

Чем это время необычно?

Первый выпуск? Самый первый выпуск. И что? Это ведь только твои домыслы о грядущей империи. Только домыслы. Логичные, если исходить из грязной логики Дмитрия Петровича, но тебе еще никто не подтвердил того, что это правда.

Шатов посмотрел на дом напротив. Скоро там они нажрутся? Банкет устроили, что ли? У вашего гостя накопилось очень много вопросов. Очень много. И серьезных. Это уже не те вопросики, с которыми он приходил к Дмитрию Петровичу в первый раз. Как я сюда попал?

Кстати, Шатов усмехнулся, а на этот вопрос я так и не получил ответа. Мне рассказывали, что пришлось пресечь мое буянство в гостинице, но я помню, как взорвалась машина, как Никита стрелял из пистолета, как я бежал по лесу… Я помню. И они мне еще ничего не объяснили.

Шатов встал и прошелся по траве. Ее, бедную, за последние дни изрядно вытоптали.

Представим себе, что домыслы параноика Шатова – правда. Что именно все так и планируется и так осуществляется. Предположим, что его сюда привезли не случайно.

Первый выпуск. Выпускники, которые следили за его схваткой с Драконом. Следили за схваткой и даже делали ставки. Их готовят ко всему. Они будут действовать в городе и должны уметь… Все они должны уметь, в том числе, убивать и готовить убийства.

И в город отправляется Дракон, который выступает не только в качестве егеря и маньяка, но и в качестве преподавателя и наглядного пособия. Какие-то из его дел снимаются на пленку и демонстрируются деткам. А те, серьезно посмотрев кино, потом его обсуждают, и делают записи в своих дневниках.

Может быть, даже пишут рефераты на разные познавательные темы. Действие ножом в условиях малогабаритной городской квартире. Или, асфиксия, как надежный способ умертвления организма.

И в кадре… В одном или нескольких, вдруг начинает мелькать журналист Шатов.

Шатов этот выглядит смешным и нелепым, когда Дракон отправляет его, манипулирует им и ведет к финалу. Настолько жалким выглядит Шатов, что кто-то из зрителей даже его пожалел. Взял и пожалел. А потом вдруг оказалось, что Шатов умудрился выжить, а Дракон с изуродованной мордой прибыл на побывку в свои родные пенаты.

Как же так? Его фанаты в ярости, они ожидали очередной победы, а тут такое поражение! И преподаватели тоже не это хотели показать детям…

Светлана сказала, что в Шатова тыкали рукой и говорили, что вот такой вот нелепый человечек может послужить причиной сбоя самого совершенного плана, что обязательно нужно учитывать такой вот фактор…

И второе появление Дракона возле Шатова было предопределено. Он должен был вызвать Шатова на поединок и уничтожить его. Не просто убить, а переиграть. Затоптать. Стереть, как сказал тогда Дракон. И началась та дьявольская игра.

Шатову стало холодно.

Обнаженное женское тело, только что рухнувшее из окна высотки на асфальт, бетонные плиты, раздавившие оперативника по прозвищу Рыжий и шестнадцатилетнюю проститутку, отрезанная голова, двое повешенных детей… Шатов помнит все это, это выжжено у него в мозгу.

Он пытался сохранить свой разум, пытался выжить, а детки, одаренные экономисты и художники, следили за его судорогами и делали ставки. И, помимо воли преподавателей, начинали симпатизировать Шатову, который все никак не сходит с ума, который продолжает борьбу, оказывается на грани проигрыша, а потом вдруг побеждает.

Не побеждает, нет, но умудряется убить Дракона, разнести ему лицо четырьмя выстрелами из пистолета.

Что тут творилось? Всеобщее ликование? Или траур по близкому и родному Дракону, которого все, кажется, перед этим называли Охотником?

Хотя про Охотника – это из ночной беседы с Драконом. Не факт, что он действительно имел кличку Охотник. Это снова сложилось в голове Шатова из давних слов Дракона об охоте и из слов Жорика или Антона о том, что они не любят Охотника. То есть, Шатова. То есть, все снова имеет реальное объяснение.

И зачем привезли Шатова сюда?

Аналитикам Миши Хорунжего пришла еще зимой мысль, что Шатова попытаются завербовать. Для того, чтобы он продолжил славное дело Дракона в своем городе. Такой изящный психологический выверт. И Шатов поверил. И всю зиму ждал подвоха, но подвоха все не было…

А потом Шатов очнулся на тропинке, ведущей к домам. И выбрал из всех дом Дракона.

– Евгений Сергеевич! – донеслось сзади.

– Что? – Шатов обернулся.

Дмитрий Петрович, вышедший на крыльцо, сделал приглашающий жест.

Прервали, как обычно, на самом интересном месте. На самом интересном месте. Шатов почти понял, зачем его привезли сюда. Осталось совсем немного. Чуть-чуть.

Его не стали уговаривать в городе, там, где он мог получить поддержку. Его выдернули сюда, чтобы поговорить. И вот сейчас они сделают ему предложение, от которого он не сможет отказаться.

Что-то тут не так, подумал Шатов. Что-то тут Шатов слегка проморгал. Какой-то нюанс. Что-то эдакое… Что-то такое, что может не оставить камня на камне от его нынешних рассуждений.

Что?

Шатов замешкался на крыльце, пытаясь ухватить за хвост свою мысль. Не успеть. Ладно, потом. Потом. Поговорим со всей честной компанией. Только не нужно играть с ними в дворянское гнездо, как прошлый раз. Они, сволочи, уничтожили вчера… Забудь, Шатов. Хочешь выжить – забудь.

Они просто сборище подонков, решивших стать императором. Они преисполнены чувством своего величия, и очень болезненно отреагируют на не слишком вежливое отношение. А Шатов умеет быть очень невежливым.

– Привет, – сказал Шатов, войдя в комнату.

Они все снова сидели на тех же местах, что и прошлый раз. Это их привычные места на собраниях. Для Шатова оставлен стул в фокусе полукруга, которым расположился Замок. Надо полагать, в полном составе.

Шатов спокойно взял стул и поставил его в сторону, так, чтобы оказаться на одном уровне с левофланговым Андреем Валентиновичем.

Тот недовольно повел головой, но ничего не сказал.

– Я пришел, – сообщил Шатов. – Готов пообщаться с Замком. Хотя, если честно, будь моя воля…

– Не будет вашей воли, – желчно произнес директор школы.

– Вы не можете мне простить срыва учебного процесса? – улыбнулся Шатов.

Это довольно просто – улыбаться вот так широко и нагло. Нужно просто раздвинуть губы, словно вы собираетесь вцепиться кому-нибудь в глотку и демонстрируете зубы перед броском. Глаза при этом вовсе не обязательно делать добрыми. И не обязательно скрывать, что каждого из этих подонков ты готов убить собственными руками. Каждого. И даже даму. В этом смысле, Шатов за равноправие полов.

– Мы не собираемся с вами пререкаться, – заговорил хорошо поставленным голосом Звонарев, – мы хотим предложить вам…

– Давайте определимся сразу, – Шатов оставил усмешку на лице, но заговорил серьезно и резко, – Драконом, или Охотником, или еще кем-нибудь из вашей обоймы я не буду. И разговариваю я с вами только потому, что после вчерашней ночи боюсь, что за мои за ошибки снова будут расплачиваться другие люди.

– Я же вам говорила! – сказала Елена.

– Ты, сука, пасть закрой, – Шатов сплюнул на ковер, – я еще не закончил говорить. Поняла?

Щеки Елены вспыхнули, она оглянулась на Звонарева и перевела взгляд на Андрея Валентиновича, но те промолчали, промолчала и она.

– Если у меня будет хоть малейший шанс, я попытаюсь угробить вас всех. Это чтобы мы могли разговаривать честно. В ваши игры по построению империи я играть не желаю. И торговаться с вами – не стану. Я уже пересек черту. Все, я уже не способен вести политические дискуссии. И врать я тоже не собираюсь. Не стоите вы того, чтобы вам врать…

– А вчера вы нам соврали, – заметил Андрей Валентинович.

– Вчера? И не думал.

– Соврали. Вы сказали, что Замок дал вам разрешение. Через компьютер…

– Дал. Не нужно тут пытаться меня снова запутать…

– Извините, Евгений Сергеевич, но вчера все мы связались с Замком и получили однозначный ответ – с вами связи не было.

– Стойте, – неуверенно засмеялся Шатов. – Во-первых, я действительно общался с Замком через компьютер, что бы вы там сейчас не лепетали. Во-вторых, я что-то не понял, как это вы общались с Замком, если вы и есть Замок. Как там вы сказали, Дмитрий Петрович? Коллегиальный орган?

– Понимаете, господин Шатов, Замок – это не просто коллегиальный орган, – Дмитрий Петрович говорил уверенно, словно демонстрируя полное спокойствие. – Это несколько более сложное образование. Мы все равны при обсуждении, но среди нас есть один, который может принимать решения самостоятельно.

– Это как?

– Очень просто. Нас шестеро… Нас сейчас шестеро и для принятия решения, для его обсуждения, мы собираемся и разговариваем, выдвигаем предложения и идеи. Потом, через некоторое время, в компьютер каждого из нас сбрасывается решение. Его принимает один из нас…

– Кто?

– Ну… – Дмитрий Петрович замялся. – Это знает только тот, кто принимает это решение.

– И вы не знаете, получается, кто тут у вас главный? – Шатов засмеялся. – И кто же назначил этого главного? Среди вас, вершителей судеб всего человечества? Что, есть кто-то сверху? Император? Тот, кто дал вам первоначальный капитал и разрешил действовать? Я прав? Нет? Господа!

Господа переглянулись.

Директор школы потянулся к столу за стаканом с водой.

– Так вы тоже входите в структуру подчинения? В пирамиду вассалитета? Это вы так придумали, писатель? – Шатов наклонился, чтобы лучше видеть выражение лица Дмитрия Петровича.

– Это я так придумал, – кивнул Дмитрий Петрович.

– Вас, значит, собрали, наделили властью, не самых лучших выбрали, а таких, кто справится с ролью блокфюрера… Извините, лагерьфюрера. Могу поспорить, что вы – далеко не первый состав Замка.

– Не первый, – сказал Дмитрий Петрович.

– Вы старейшина… – Шатов откровенно развлекался, тыча пальцами во всех присутствующих, – а вы сменили не справившихся.

– И тех, кто погиб на посту, – легко поддержал Шатова Дмитрий Петрович.

– Как Дракон?

– Нет, не совсем. Понимаете, мы никогда точно не знаем, кто из нас принимает решение, и кто поддерживает связь с, как вы выразились, императором… Но у каждого из нас есть возможность…

– Может, не нужно об этом? – недовольным тоном осведомилась Елена. – Почему мы должны перед ним отчитываться?

– А вы проголосуйте, – посоветовал Шатов. – Вас тут как раз шестеро, может получиться неплохая ничья.

Игорь молча играл желваками, Андрей Валентинович собрался что-то сказать, но потом просто махнул рукой.

– Ничего, говорите, – сказал Звонарев. – Он должен знать все, прежде чем примет решение.

Шатов встал и поклонился:

– Премного благодарен, барин.

– Не ерничайте, Шатов, вам это не идет.

– А это мое дело, вы же знали, кого приглашали. Я, ко всем моим недостаткам, еще не хочу в вашу счастливую жизнь и убивать людей мне совсем не нравится. Правда, в вашем случае… но об этом я, кажется, уже говорил. Так что, продолжайте, писатель.

– Спасибо за разрешение, – сгусток иронии и сарказма легко спорхнул с губ Дмитрия Петровича и повис посреди комнаты. – Только один из нас знает, кто именно принимает решение и поддерживает связь с императором.

– Тот, кто поддерживает связь, – сказал Шатов.

– Тот, кто поддерживает связь, – кивнул Дмитрий Петрович. – И еще сам император.

– И что это вам дает? Император может снять этого предводителя?

– В принципе, может. Это входит в условия существования замка. Но в условия входит еще и то, что любой из нас, вычислив того, кто принимает решения, может его устранить.

– Мягко так выражаетесь, – оценил Шатов. – Устранить. Пасть порвать, моргала выколоть…

– Хорошо, – согласился Дмитрий Петрович, – убить и занять его место.

– Да, – Шатов толкнул в плечо Андрея Валентиновича, – тут есть, где разгуляться, если с фантазией.

Андрей Валентинович молча отвернулся.

– Нет, почему, – Шатов обвел всех присутствующих веселым взглядом, – перемочить всех, подсыпать, скажем, в обед порошок, и привет, вы единственный, а, значит, главный.

– Не получится, – спокойно возразил Дмитрий Петрович, – если кто-то убил не принимающего решение, а другого…

– Ошибся, типа, – сочувственно произнес Шатов.

– Я не могу этого больше терпеть! – воскликнула Елена.

– Ты еще скажи, что у тебя мигрень разыгралась, мадам, – отрезал Шатов и кивнул Дмитрию Петровичу, – а вы продолжайте.

– А продолжать, в общем, и нечего. Провинившийся – умирает.

– И могу поспорить, что вы сами его устраняете. Император сбрасывает вам в компьютеры информацию, и… Веселая у вас компания. А если убил правильно, то император приветствует и поддерживает отношения с победителем, подыскивая одновременно, кандидата на освободившееся место, – Шатов похлопал в ладоши. – Так вы сами себе крестьяне, вассалы, сюзерены и варвары. Образцово-показательный террариум с серпентарием пополам! Молодцы! Давайте все вместе проскандируем это. Молодцы, молодцы!

Шатов дурачился, а в душе медленно перекатывались, громыхая, глыбы льда. Они с ним очень откровенны, эти красавцы. Очень. И не скрывают этого. Значит, больше люфта по времени у Шатова нет. Нет. И можно сколько угодно демонстрировать свою независимость, но песок из часов уже высыпается. И водичка из водяных часов… Как их там называли древние? Клепсидра. Так вот, и из клепсидры водичка уже почти вся вытекла.

И не исключено, что в ближайшее время ты станешь самым информированным покойником, Евгений Шатов. Тебе как такая перспектива?

– Извините, Андрей Валентинович, – спохватился Шатов, – я что-то задумался и пропустил ваши последние слова.

– Я повторю, – явно с трудом сдерживая эмоции, процедил сосед Шатова справа. – Никто из нас, и тем более император, вам такого разрешения не давал.

– Какого разре… А, вы все о клубе… – протянул Шатов. – Это вы сами разбирайтесь, милые мои. Может, это кто-то из вас решил свинью подложить начальству. А потом посмотреть на реакцию, выявить несчастного и прирезать его ночью. Нет? Сами решайте, у меня по этому поводу с вами ругаться, желания нет. И если вы меня вызвали на суд только, чтобы уличить во лжи… Я тогда пойду, пожалуй.

– И ничего не хочешь у нас спросить? – подал голос, молчавший до этого Игорь.

– Про что? Про то, в чьем доме живу? В доме Дракона. Его, кстати, действительно до разборки со мной звали Охотником? – Шатов затаил дыхание, обреченно понимая, что да, что Охотником звали Дракона первоначально.

– Охотником, – коротко ответил Звонарев.

– Еще что я могу у вас спросить? Когда меня отсюда выпустят? – Шатов встал. – Я знаю точный ответ. Тогда, когда я сам решу отсюда уйти. Не верите? Подумайте сами. В любой момент, когда захочу. И именно потому, что я Охотник. Вы, ублюдки, Замок, вы даже друг от друга прячетесь, хотя страстно желаете повелевать целой страной, если уж не получится всем миром. Вы готовите этих пацанов и девчонок ко всему, учите их убивать, насиловать, учите трахаться без любви, и трахать без желания. Вы хотите, чтобы они проросли и подарили вам власть… А император этого хочет? Вы не боитесь, что у вашего таинственного Императора есть другие планы? И ты, лучше всех спрятавшийся, уверен, что Император не высветит на мониторе у кого-нибудь из твоих злейших друзей твое имя? Уверен?

Сидящие за столом молчали, на взгляд Шатова не ответил никто.

– А вы решили меня учить. Решили сделать из меня сумасшедшего! Какие вы наивные, блин. Я не знаю, что вы хотите из меня сделать к выпускному вечеру, но запомните одно. Ваши живые роботы уже знают, что был и пока еще есть такой Евгений Шатов, который, сука, не стал играть в ваши добрые игры. Что Охотник не стал охотится для вас, что при выборе между властью и совестью… Извините, что использую незнакомые для вас слова. При выборе между властью и совестью, человек может выбрать совесть, зная, что к власти прилагается еще и премия – жизнь. Так что, господа Замок, захотите поговорить со мной о чем-нибудь серьезном – пожалуйста, я, так и быть, приду на ваше собрание. А слушать ваш треп о моем якобы обмане… Пока, господа хорошие…

Шатов открыл дверь, замешкался на пороге. Если они хотят выстрелить, то могут это сделать сейчас. Пожалуйста. Шатов расправил плечи, хотя все внутри требовали, чтобы он попытался спрятаться или броситься бежать.

Стоять, прикрикнул на себя Шатов. Стоять.

– Шатов, – сзади раздался вместо выстрела голос Звонарева.

– Что? – не оборачиваясь, спросил Шатов.

– На столе у вас в кабинете лежит папка. Посмотрите ее, пожалуйста. Только…

– Там что, проект нашего с вами брачного контракта? – все также, стоя на пороге спиной ко всем, спросил Шатов.

– Нет, не проект. Прочтите все, что там лежит спокойно. Самое главное – спокойно. Даже решите поначалу, что это мы вас обманываем. Дайте себе такую установку, что мы снова врем, и внимательно проанализируйте, все, что там найдете. А потом сделайте выводы. И вы поймете, почему вы оказались здесь. И почему мы затеяли с вами ту нелепую игру в сумасшествие…

– Вот даже как, – Шатов обернулся к сидящим.

– Именно так, – Звонарев говорил очень серьезно, а все остальные так же серьезно его слушали.

И очень серьезно смотрели на Шатова.

– Вам понадобятся все ваши силы. Пожалуйста, – и просительные интонации в голосе Звонарева были совершенно искренними, – пожалуйста, не предпринимайте ничего, пока не поговорите с нами. Не захотите со всеми, поговорите с любым из нас.

– Как-то вы меня пугаете, – неуверенно усмехнулся Шатов, с ужасом осознавая, что все действительно слишком серьезно, что в папке, которая ждет его на столе и вправду может быть что-то страшное.

– Мы не пугаем. Вы можете нам не верить, но в данном случае наши интересы совпадают с вашими. Можете мне не верить – прочтите документы в папке. Выводы сделаете потом. Прочтите. Прочтите и обдумайте.

Шатов молча вышел из дома и спустился по ступенькам вниз, в траву.

Все-таки, последнее слово осталось за ними. За этими симпатичными пауками, весело живущими в комфортабельной банке. Они умудрились сбить его боевое настроение. Талантливые ребята. Очень талантливые мальчики и девочки. Одна девочка.

Что именно может быть в той папке?

Чего гадать? Можно просто сбегать в кабинет, схватить папку и прочитать, сделав себе установку на то, что там все неправда. Доктор, во всяком случае, советовал. И обещал доктор, что Шатову станет понятно все с ним происходившее. Станет совершенно понятно. И он все поймет и даже, может, простит этих добрых и ласковых ребят. И поймет, что у них много общего.

Среди них не может быть его близких родственников? Как в индийском кино. Папа Дима, братики и сестричка с лицом валютной проститутки. Влейся в семью, Женя, ты ведь единственный выживший наследник империи Великих Моголов! Тебе предназначено самой судьбой основать новую империю под именем Евгений Великолепный! Шатов потрогал шрам на щеке. Евгением Корявым, мать вашу.

Чего топчешься, Женя? Чего не идешь в дом, в кабинет? Там тебя ждет замечательное чтение.

Не хочется. Ничего особо веселого там явно быть не может. Не может.

Шатов потер руки. Он думал, что, выступая перед изумленной публикой с обличениями, он достиг уже предела своего организма по выработке адреналина. Как же, как же!

То был просто ручеек, жалкая струйка из клизмы. Сейчас в голове начинал гудеть водопад из адреналина. Стоит сжать зубы, и адреналин брызнет во все стороны. Цвиркнет, как говаривал их ротный старшина.

И совершенно не понятно, отчего такое волнение. От того, что так серьезен был Звонарев? Так это его проблемы. От того, что так настойчиво он просил, не требовал, а именно просил Шатова хотя бы дочитать документы до конца, а потом поговорить хоть с кем-нибудь из них.

Что же там они ему приготовили?

Шатов поднялся по ступенькам на крыльцо, открыл дверь. Люстра снова горит. В спальне никого нет, в ванной и туалете – тоже.

Посмотрел? Еще на кухню взгляни, Женя, это здорово помогает тебе тянуть время, как маленькому мальчику тянуть время перед отходом ко сну. Иди в кабинет, иначе твой страх сожрет тебя заживо.

– Привет, Светлана, – сказал Шатов.

– Ой, – девушка вскочила с кресла возле стола. – Я тут немного поиграла.

– Империя, – констатировал Шатов, заглянув в монитор. – Любимая игра?

– Да, у нас даже чемпионат по ней проходил в школе.

– И ты победила?

– Нет, у нас оказался чемпионом тот паренек, с которым я вас знакомила в клубе.

– Их там было много.

– Первый, ваш тезка, – Светлана несколько раз щелкнула мышкой, выходя из игры. – Выключать компьютер?

– Пусть работает, – махнул рукой Шатов.

– Я возьму книжку, почитаю в гостиной? – спросила Светлана.

– Возьми, а я почитаю папочку. Где, кстати, она?

– Ваша папка? – каким-то больным голосом спросила Светлана.

– Да, мне сказали, что на столе…

– Вот она, – Светлана открыла ящик стола. – Ее занесла Галя, а я…

– Хорошо-хорошо, – рассеяно ответил Шатов, беря в руки папку.

– Я в гостиной посижу, – сказала еле слышно Светлана.

– Хорошо, сиди, где хочешь, – Шатов сел в кресло и положил папку на стол перед собой, отодвинув в сторону клавиатуру компьютера.

– Если что – позовите, – Светлана осторожно прикоснулась к его плечу.

– Если что? – обернулся Шатов.

В глазах Светланы, кажется, дрожала слеза.

– Если будет нужно. В любую секунду, – Светлана отвернулась и выбежала из комнаты, так и не взяв книгу.

Папка. Достаточно дешевое картонное вместилище для бумаг. Не новое. Такое впечатление, что папку открывали неоднократно, и не всегда аккуратно над ней ели что-то жирное. Уголки заломились, коричневая обложка приобрела буроватый, потертый оттенок.

Евгений Сергеевич Шатов, было написано посередине обложки. Даты, когда оно было заведено, это личное дело Евгения Шатова, не было. Не было также даты рождения, и, слава богу, кончины.

В правом верхнем углу стояла какая-то пометка, еле заметная надпись карандашом. Шатов присмотрелся и с трудом прочитал: «В архив». Но потом кто-то эту надпись попытался стереть. И еще кто-то написал внизу зеленым фломастером несколько слов. Теперь зарисованных тем же фломастером.

Но не слишком тщательно, так что, всмотревшись, Шатов смог разобрать надпись. Убийца Драконов, было написано в низу папки. Кто-то закрасил эту надпись, и таким же фломастером написал: «Сволочь» и снабдил это заявление тремя восклицательными знаками.

И снова кто-то закрасил эту надпись, не добавляя больше ничего, словно подведя итог конфликту. Так что, сразу бросались в глаза имя и фамилия Шатова и яркая красная надпись, которую никто и не пытался ни зачеркнуть, ни стереть.

Красным по бурому. Как свежей кровью, по драконьей шкуре.

Охотник.

Глава 10

Странное это ощущение – читать свое досье. Читать то, что другие собрали о тебе, подглядели через твое плечо, услышали от тебя… Читать о том, что ты уже давно забыл и то, о чем ты даже и не помнил никогда.

И фотографии, которых ты никогда не видел.

Ты выходишь из здания редакции. Ты разговариваешь с приятелем в летнем кафе и даже не представляешь, какое странное выражение может принимать твое лицо в момент, когда скрытый фотоаппарат щелкает затвором.

Твой распорядок жизни, описанный сторонним наблюдателем, может казаться и нелепым и многозначительным, но сам бы ты никогда не обратил внимания на то, что возвращаешься домой обычно по левой стороне улицы, очень часто останавливаясь возле продовольственного киоска, но, как правило, ничего не покупая.

Ты где-то подсознательно сознавал, что тебя интересуют симпатичные девушки, но то, что ты особенно остро реагируешь на улице на светло-русых девушек со спортивной фигурой ростом до ста семидесяти сантиметров, ты бы сам не смог сказать сходу. А наблюдатели это заметили. Заметили и подробно описали.

В трех из пяти случаев ты предпочитал в качестве прохладительного напитка колу, а в семи из десяти закусок под открытым небом – пирожки с картошкой. Жаренные, и в девяти случаях из ста – возле кафе «Уголек» на Иванова.

Что это дает? Бог его знает, но наблюдатели все это заметили и занесли в отчет.

Шатов посмотрел на даты и присвистнул – его, оказывается, пасли почти три месяца, прежде чем передали Дракону. В сопроводительной бумаге было особо отмечено, что журналист Шатов склонен к импульсивным действиям, плохо контролирует себя в критической ситуации и способен сохранять работоспособность в течение длительного времени.

Как это умудрились срисовать наблюдатели, Шатов даже и не пытался понять, просто переворачивал страницы, одну за одной.

Дальше уже пошли записи Дракона.

Шатов попытался читать их внимательно, но покойный Дракон слог имел тяжеловесный и в подшитых записках явно отвечал на какие-то запросы или инструкции. Оправдывался перед большой буквой З. И поносил некоего Д.П. за недостаточно подробно разработанный сценарий.

Д.П. – надо полагать, это Дмитрий Петрович. И выходит, что писатель сочинял сценарии убийств, которые потом реализовывал Дракон. Сами сценарии были заботливо из папки извлечены, оставив только нарушение нумерации страниц.

Фотографии. Их становилось больше по мере продвижения в глубь досье. Вот снимок, явно сделанный с видеопленки – Шатов сидит на полу, а над ним склонились двое.

Шатов закрыл на минуту глаза. Это он помнит. Через минуту оба стоящих уже будут мертвы, а Дракон впервые явится пред очи Шатова. В качестве спасителя. Для начала.

Вот Шатов бросает пистолет в болото. И это тоже Дракон умудрился увековечить. На всякий случай. Видимо, его слова о том, что из Шатова первоначально хотели сделать козла отпущения, не были пустой угрозой.

Несколько снимков запечатлели гибель группы Ямпольского. Качество снимков оставляют желать лучшего, но Шатов помнит все, что происходило тогда очень ярко и подробно. И забыть не сможет этого, похоже, до самой смерти. Не зависимо от того, скоро или нет она наступит.

Потом доклад Дракона о драке над болотом. Нужно отдать должное, Дракон не врал и не пытался выкручиваться. Он белее – менее точно описал происходящее, не забыв описать историю с Шатовским ясновидением.

Напротив этого абзаца стоит красная пометка и две латинских буквы NB – особо важно. Или обратить внимание. Шатов, изучавший латынь в университете, ничего кроме первых двух строф «Гаудеамуса» на древнем языке не запомнил.

Кого-то, выходит, заинтересовала способность Шатова чувствовать Дракона на расстоянии и даже видеть события его глазами. Правда, потом кто-то приложил записку, что данный феномен объяснению не поддается и нужно просто принять это к сведению.

Дракон проходил курс пластической хирургии, а за Шатовым продолжали следить. Плотно и пристально. Теперь, правда, с гораздо большего расстояния. Иначе ребята Хорунжего срисовали бы наружное наблюдение на второй минуте.

Несколько снимков Шатова, выходящего из подъезда. Снимок Виты, с сумками поднимающейся на крыльцо. Несколько страниц снова пропущено. Похоже, новые планы относительно Шатова.

Малоприятное зрелище, но ничего такого, что могло бы очень уж шокировать Шатова, в папке обнаружить пока не удалось.

Чего это они все так запереживали? И с чего решили, что Шатов, прочитав эти скучные рапорта и отчеты, вдруг сразу поймет, что с ним происходит сейчас?

Еще снимок – Шатов сидит на полу, на это раз на бетонном полу пустого ангара, рядом с ним майор милиции Сергиевский, а вокруг несколько человек в форме и в штатском.

Странно. Дракон к тому моменту, когда Шатов, мокрый и с рассеченной щекой ввалился в ангар, был уже мертв почти пятнадцать минут, а камера, установленная им, все еще продолжала снимать и передавать изображение. Ее потом нашли специалисты Хорунжего, но больше ничего выяснить не удалось.

Все, подумал Шатов. Финал. Исчез Дракон и пора листкам заканчиваться. Разве что, заключение кого-нибудь из специалистов. Что-нибудь типа подведения итогов и рекомендаций на будущее. Типа, не трогать больше, или наоборот – мочить в первом же ближайшем сортире.

Потом… Шатов прочитал текст на листке еще раз. Помотал головой. Прочитал снова.

Чушь.

Шатов даже умудрился хмыкнуть иронично. Они что, с ума сошли? Ерунда какая.

Шатов перевернул страницу, но потом открыл ее снова и прочитал еще раз. Да нет, конечно, ерунда. Не зря Звонарев говорил, что Шатов им не поверит. Ерунда.

Этого не могло быть. Не могло. Не могло!

Шатов ударил кулаком по столу. Что-то слетело со стола и покатилось по полу.

Он прекрасно все помнит. Прекрасно. Они расписались с Витой тридцатого января, там что-то не получалось со сроками, и Хорунжему пришлось немного надавить на чиновницу. Даже не надавить, а принести ей коробку конфет, шампанское и предупреждение, что вышестоящий чиновник очень заинтересован в браке Шатова Е.С.

Была свадьба. Маленькое, почти микроскопическое торжество: Шатов, Вита, Хорунжий, соратница Виты по аптеке и Сергиевский с дамой сердца. Стол обеспечил Сергиевский в качестве подарка в ресторане «Нота».

Потом была медовая неделя, больше не получилось, а потом…

Потом уже немного пожелтевший листок бумаги в досье Шатова утверждал, что десятого февраля машина, в которой ехал Шатов вместе с женой, была обстреляна неизвестными.

Бред. Не было ничего такого. Они жили с Витой, обсуждали ее беременность и спорили об имени будущего ребенка. Вита работала. Шатов работал. Не происходило ничего такого, чтобы это можно было назвать событием. Просто тихое семейное счастье.

«Десятого февраля, в двенадцать часов пятнадцать минут, на улице Борисова, напротив дома номер пять, группой неизвестных была расстреляна машина «жигули» номерной знак…»

Фотография машины прилагалась. «Жигуленок» стоял, приткнувшись возле обочины, левая дверца была открыта, и возле нее кто-то лежал бесформенной кучей. Лобового стекла не было.

Капот был испещрен частыми черными отверстиями от пуль, будто кто-то пользовался здоровенной швейной машинкой.

Из записки выходило, что машина эта была частным такси, водитель в результате обстрела погиб на месте, гражданин Шатов Е.С. отделался несколькими ушибами и легким сотрясением мозга, а супруга его, гражданка Шатова Л…

Шатов оттолкнул папку.

Ерунда. Ясное же дело – ерунда. Не могла Вита скончаться от полученных ран в больнице неотложной помощи.

Как это – скончалась? В феврале…

Она всего чуть меньше недели назад собрала Шатову сумку и проводила его до двери. Шатов поцеловал ее в щеку, погладил по животу и…

Как это погибла?

Шатов растерянно перевернул страницу и обнаружил две выписки из истории болезни. Своей и Витыной.

Легкое сотрясение мозга, от госпитализации отказался, выписан в удовлетворительном состоянии. Не было ничего такого.

– Не было ничего такого, – повторил Шатов вслух, будто это могло как-то изменить написанное. – Не было.

Не было и не могло быть и трех проникающих огнестрельных ранений и у Виты. Пробитое легкое, и две пули в области живота.

Это они так решили ему отомстить. Вот таким вот образом. Сказать, что он не помнит событий почти полугода своей жизни. И что он не помнит, как погибла его жена. И что его жена погибла. Вита погибла?

Шатов вскочил с кресла и швырнул папку на пол. Какой-то листок вылетел, порхнул по комнате и залетел куда-то под кресло.

Конечно, Шатов этого не помнит. Не помнит, потому, что этого не было. И не могло быть. Вита, конечно, жива.

Шатов засмеялся. Придумать такое. Да еще решить, что Шатов в это поверит. Не поверит, как бы вы его не убеждали, как бы не пытался Звонарев…

А он именно это и говорил, чтобы Шатов не верил сразу, чтобы настроился на эту мысль и дочитал досье до конца. Именно это советовал доктор.

Шатов вышел из-за стола, наклонился и поднял папку. Смешно. Они не могут рассчитывать, что Шатов поверит в эту глупость. Вита жива. Они расстались с Шатовым всего неделю назад. Или они хотят сказать, что Шатов мог такое забыть?

Свидетельство о смерти, заверенное печатью. Копия. Документы на место на кладбище. Тоже копия. Вырезка из газеты с некрологом и соболезнованием. Это «Новости», в которых Шатов работал год назад.

«Выражаем соболезнование нашему бывшему сотруднику, Евгению Шавтову в связи с трагической гибелью его жены, Лилии…»

Перевернув вырезку, Шатов обнаружил на обратной стороне часть какого-то кроссворда и засмеялся. Хорошо поработали. Замечательно наклепали липы. Теперь нужно только в нее поверить. Поверить в то, что Виты больше нет?

Фотография могилы. Цветы почему завявшие? Лилии Шатовой от мужа.

Ну-ну, хмыкнул Шатов. Ну-ну. Продолжайте в том же духе, милые. Шатов помнит…

Он приходит с работы, открывает своим ключом дверь, Вита выходит с кухни, уютная и пахнущая покоем, подставляет щеку для поцелуя… Когда это было? Каждый день.

– Здравствуй, Евгений Шатов! – говорила она.

– Здравствуй, – отвечал Шатов и осторожно, будто в первый раз прикасался губами к ее щеке.

– У тебя холодное лицо, – говорила она, – замерз?

– Есть немного, – смеялся Шатов и шел переодеваться, рассказывая на ходу все, что с ним приключилось за день.

Он это помнит. Он помнит как пахла ее кожа, помнит ее прикосновения… Естественно, это не может быть правдой.

«-Вы же вдовец, « – сказала Светлана. Позавчера? А потом страшно испугалась и начала извиняться. Он подумал, что это она сболтнула по глупости, или чего-то не поняла…

Она что, читала это досье?

Шатов, словно слепой ощупал поверхность папки. Она взяло эту папку и прочитала. Они все могли взять эту папку и ознакомиться с личной жизнью Евгения Шатова. И узнать, что его жена погибла.

Сам он выжил, отделавшись легким сотрясением мозга, а жена умерла в больнице неотложной помощи.

Шатов еще раз перелистал документы. Его подпись. Это он сам оформлял документы на кладбище, заказывал надгробье…

Подделали. Конечно, подделали…

И дальше они подделали все… Выписка из истории болезни Евгения Шатов, год рождения… Какой болезни?

Психо-неврологическая клиника… Ее еще называют Сабурова дача. Или просто – Соборка. Почему Шатова…

Навязчивая идея, вспышки агрессии. Больной продолжает утверждать, что его жена жива, постоянно говорит о том, что она беременна и даже называет приблизительные сроки родов. Любое возражение принимает как попытку обмана, со стороны некоего Дракона…

Состояние ухудшается. Необходима срочная госпитализация.

Срочная госпитализация… Копии энцефалограмм, результатов анализов и обследований.

Причина психического расстройства – шок в результате гибели жены. Сильное нервное истощение, вызванное участием в работе следственной группы областного управления министерства внутренних дел. Шок.

Если верить бумагам…

Им нельзя верить. Иначе получается, что Шатов, похоронив жену, отказался в это поверить и продолжал жить с ее призраком. Его пытались успокоить, а он проваливался все дальше. Его сунули в сумасшедший дом.

Предписания, лекарства, снова предписания. Результаты очередного обследования. Без улучшения.

Он мог прожить полгода, веря в то, что Вита все еще жива? Она и вправду жива. Жива. Эти бумажки… Они ни о чем не говорят… Они врут. Бессовестно и бессмысленно лгут.

Два последних листка в папке – кто-то предлагает изъять Шатова из клиники и перевезти его в Гнездо. Предлагается ряд мероприятий, которые, по мнению этого неизвестного, могут привести к восстановлению памяти Евгения Шатова, и к восстановлению мыслительных процессов…

Шатов перевернул предпоследний листок.

Вывезти Шатова, подыграть ему в том, что жена его жива. Командировка, приезд в районный центр, ночевка в гостинице, а потом – помещение в условия, когда Шатов начнет сам искать причины потури памяти. Заставить его психику искать решение загадки, подхлестнув воздействием болевого и психического шока.

Заставить его усомниться в реальности происходящего, с тем, чтобы он сам начал искать выход. Сам включился в работу про восстановлению своей психики.

Шатов осторожно закрыл папку.

Его аккуратно перевезли из гостиницы сюда, положили на тропинку и стали ждать. Он должен был почувствовать, что ему врут и начать искать ответ.

Искать ответ.

Его постоянно щелкали по носу, чтобы заставить действовать активнее. Его злили и подстегивали. Кровью и абсурдом. Он должен был захотеть разобраться, где правда. А, начав разбираться…

Когда все дело зашло уже далеко, когда он смог сам в чем-то разобраться, ему предложили эту папку. Чтобы он сопоставил все, что с ним было, и понял, что его жена действительно мертва, а он…

Не понял, а поверил. Слышишь, Шатов? Не понял, поверил. Потому, что если он поймет, то признает ее смерть. Он и поверить не может. Не хочет.

Шатов ударил кулаком по столу.

Не хочу. Этого не может быть. Это не правда.

Не правда.

Кресло опрокинулось, папка упала на пол. Жарко. Душно и жарко.

Клиника, кладбище, засохшие цветы на могиле… Он перестал ходить туда? Конечно, ведь для него Вита все еще была жива. Он что, приходил в пустой дом, разговаривал с призраком, обсуждал с ним свою работу, рассказывал окружающим, как они собрались назвать сына… Все отводили взгляды, а когда пытались что-то возразить, он бросался в драку.

А кто мог стрелять в него? Дракон уже был мертв.

Шатов сильно потер ладонью щеку. В это нельзя верить. Нельзя. Конечно нельзя. И это ерунда, что в него могли стрелять. Если поверить тому, что он чудом выжил в той машине, то получается, что кто-то хотел его убить, но у него ничего не получилось.

Эти, из Замка? Они могли. Они могли захотеть отомстить ему за Дракона… Хотя, они готовы друг другу рвать глотки, поэтому понятие мести для них не должно существовать. Выгода. А от убийства Шатова им не было ни какой выгоды.

Вита, пробормотал Шатов. Нет, об этом не нужно. Звонарев – подонок, но он правильно посоветовал – отнеситесь к этому, как к вымыслу. Обману и проанализируйте.

Его могли убить легко. Вон, вместо фотографа в доме напротив, посадить снайпера. Хотели убить Виту, чтобы досадить Шатову посильнее – тот же снайпер мог нажать на спуск в любой момент. Одна Вита шла или с Шатовым.

И если это проклятый Замок вытащил его сюда из сумасшедшего дома, то зачем им было в него стрелять?

Не клеится тут у вас, парни. Совершенно не клеится.

Шатов присел на корточки возле стены, потер виски.

Думаем, Шатов. Думаем. Не психуем, льем преждевременные слезы, а именно думаем. Вита жива. Ясное дело – жива. Ты просто думаешь, зачем тебе подбросили эту папочку, и какую ошибку допустили эти фокусники.

Они должны были допустить ошибку. Они ее наверняка допустили, потому что исходят из того, что Шатов может поверить в…

Никогда.

Кто мог в меня стрелять?

Стреляли в меня, не в Виту. Если стреляли. Ладно, на минуту представим себе, что десятого февраля они действительно попали под автоматный огонь. Представим только на минуту, потому, что это ерунда, и через минуту дыры в их сценарии станут заметны, и он сможет ткнуть им в рожу…

Хотели убить его и ее? Снайпер в доме напротив. Они имели такую возможность, ничем, практически, при этом не рискуя.

Выстрел, Шатов спотыкается, падает и остается лежать на утоптанном снегу возле подъезда. Пока кто-то сообразит, что человек слишком долго лежит, пока подойдут, пока увидят кровь и поймут, что упавший мертв, стрелок спокойно спустится на лифте, сядет в машину и растает в автомобильном потоке.

У них ведь все равно человек уже сидел в доме напротив шатовского.

Зачем стрельба на улице, где автоматчик может и не успеть… Кстати, Шатов встал, подобрал папку и открыл ее в самом конце. Здесь ничего не говорится о стрелке. Задержан или нет. Не говорится.

Ушел? Или, все-таки, был схвачен? Или убит.

Кто?

Дракон? Пришел с того света и лично из автомата расстрелял машину? Зачем лично?

Он ведь говорил тогда, очень давно, что может просто заказать Шатова кому-нибудь из уголовников. Заплатить деньги и назвать срок и способ.

Подстраховаться на всякий случай. Если вдруг Шатову повезло, и он выжил бы, то просто нанять отморозка с автоматом. С запасом по времени. Чтобы все успокоились и перестали охранять Шатова и его супругу.

Что же ты, Хорунжий? Как же ты не предусмотрел этого? Ты же говорил, что вы прочесали всех потенциальных исполнителей заказа, запустили слух, что трогать Шатова нельзя, иначе обидится некто господин Гаврилин, который поддерживает каким-то образом мир и порядок среди городской братвы, пользуется непререкаемым авторитетом у воров, а сам, кажется, представляет неофициальную, но очень влиятельную и эффективную организацию.

Хорунжий говорил, что риска почти нет. Остается вероятность, что Дракон мог передать заказ в другой город, но гастролер был бы сразу замечен и взят. Местными уголовниками.

И все-таки, кто стрелял…

Мог бы стрелять, быстро поправил себя Шатов. Мог бы. Он не стрелял, не было ничего этого. Это только игра мысли, логическая задача, которую нужно решить. Только умом. Никаких эмоций.

Только умом.

Хорунжий говорил…

Кстати, почему здесь нигде не упоминается Хорунжий? С одной стороны, понятно, Хорунжий своей деятельности не афиширует. И ребята его умеют эффективно работать, оставаясь незаметными.

Тихо и эффективно, чтобы не попасть в поле зрения организации Дракона. Они верно поняли, что за Драконом кто-то стоит. Они это поняли еще до того, как это сообразил Шатов. Но только Шатов смог просчитать цели этой организации. Заработок на городских сафари. Тир для желающих безопасно получить острые ощущения.

Ребята Хорунжего очень хотели выйти на хозяев Дракона…

Кстати, зачем?

Уничтожить? Кто сказал? Хорунжий этого не говорил. У Шатова не было времени и желания расспрашивать Хорунжего о дальнейших планах.

Они только знали, что хозяева Дракона могут выйти на Шатова. И, наверняка, могли его пасти, держа в качестве приманки. То, что Хорунжий стал почти другом Шатова, ничего не значило. Ровным счетом ничего.

Шатов прошелся по комнате.

Но они сдали его в дурку. Не в элитную и безопасную клинику «Гиппократ», а в самую обычную дурку, где нечего жрать, и санитары лупят непослушных пациентов.

Куда логичнее было бы его поместить в «Гиппократ»… Логичнее? А зачем?

Проморгали стрелка. Может быть, даже взяли его после стрельбы. Обнаружили, что это просто наемник, а не посланец тайной организации, втихую грохнули его и обнаружили, что Женя Шатов ведет семейную жизнь с призраком…

Спокойно, Жека! Сидеть, не дергаться. Не нужно истерики. Это только анализ данной версии. Только анализ их дерьмовой версии.

Итак, Хорунжий обнаружил, что Шатов съехал крышей. Конкретно и серьезно. На хрена Хорунжему такой Шатов? Не самому Хорунжему, тут еще можно строить какие-то иллюзии, а начальству Хорунжего, тому же Гаврилину? Ценность Шатова была в потенциальном интересе к нему со стороны хозяев Дракона. А чокнутый Шатов им тоже не нужен. И Шатова списывают. Отправляют на пожизненное лечение.

Или даже на смерть, потому, что…

Он постоянно подсчитывал, если верить бумагам из клиники, сколько дней осталось до родов. Он и вправду постоянно помнил эту дату. И уже оставалось не так много дней.

Как бы он перенес то, что роды…

Спокойно. Спокойно.

Если верить этим бумагам, то все выглядит так. Шатова настигла давняя заготовка Дракона. Мозги не выдержали, и ценность Шатова упала до нуля.

И все. И его вышвырнули. А эти… А Замок его подобрал и зачем-то решил вылечить. Зачем?

Из человеколюбия?

Ерунда. Они дали ему понять, что заинтересованы в нем. Хотят из него сделать нового Дракона? И поэтому их так восхитил выбор Шатовым домика, в котором Дракон жил. Что из этого следует?

И как они могли бы использовать Шатова, похитив его? Как бы ты сам это придумал, Шатов? Как?

Ты сидишь в дурке, о тебе забыли практически все. Женщина, которую ты любил – мертва.

Не дергайся, это только предположение.

Вита – мертва, тот, кого ты почти считал своим другом, тебя бросил. И жить, вроде бы, незачем. И никто к тебе серьезно не относится. Все уже тебя причислили к умалишенным.

Как можно тебя использовать, чтобы все-таки осуществить план замены Дракона? Как? Думай, Шатов, думай…

Думай. Легко тебе сказать, Евгений Сергеевич. Можно вот выдернуть тихонько из клиники Шатова, вылечить его быстренько, а потом снова вернуть наместо, чтобы он был официально выписан. И никто, в том числе и Хорунжий с Гаврилиным, не смогли понять, что охота продолжается, что ею руководит вчерашний сумасшедший.

Красиво? Красиво.

Что из этого следует?

Воздух в комнате закончился. Сердце стало медленно затихать. Кто-то скулит рядом, услышал Шатов, тоскливо, на одной ноте. Кто это? Ты сам, Шатов.

Ты поверил? Ты поверил, Шатов.

Ты взял и поверил людям, которых сам же не считаешь людьми. Ты поверил, а это значит, что Виты нет. Что она умерла вместе с вашим не рожденным ребенком.

И ты скулишь, Шатов, чтобы не закричать, чтобы не броситься головой на стену. Ты поверил, Шатов! Ты поверил!

Стены поплыли в медленном хороводе.

Тебя все-таки настиг Дракон. Все-таки нанес удар. Неотразимый удар. Он вчера сказал, что теперь может вырваться в этот мир уже без твоей помощи. Он знал, что ты сегодня прочтешь эти бумаги. Дракон всегда это знал, он ждал, когда ты прочтешь и поверишь…

Сердце остановилось.

Шатов тяжело осел на колени, схватившись за грудь. Все замерзло там. Все превратилось в лед. Душа, мысли, чувства – все превратилось в лед.

Вита.

Он не имел права верить, но поверил. Он поверил. Вита. Вита…

Им действительно нет смысла врать. Если они надеются его уговорить, то понимают, что он вернется в город, домой и все увидит наяву. Ту же могилу жены. И если они хоть в чем-то соврали, то…

Они это должны понимать.

Прости, Вита. Не за то прости, что не уберег, а за то, что поверил в твою смерть. Поверил.

Шатов лег лицом вниз на пол.

Сейчас взять и умереть. Не убивать себя, не вешаться, а умереть. Тихо уснуть и проснуться уже возле Виты и не рожденного ребенка.

Почему он разучился плакать? Кто сказал, что мужчины не плачут? Почему вместо слез у него просто горят глаза, а из горла вырывается только протяжный, долгий стон. За что ему такое?

За что?

Шатов ударил кулаком об пол. Перекатился на спину и прижал руки к лицу. За что! За что? За что? Ударился головой об пол. Еще раз. Еще раз, сильнее, словно надеясь размозжить ее.

– Нет! – у Шатова наконец вырвался крик. – Нет!

И снова удар. Затылком об пол. Нет! Он не хочет!

– Я не хочу! – крикнул Шатов. – Не хочу!

– Милый, не нужно, пожалуйста, не нужно, – кто это причитает возле него?

Светлана… Что она здесь делает? Пришла подтвердить, что он вдовец? Что теперь она может с полным основанием тащить его к себе в постель?

– Что, вдовца не видела? – спросил Шатов. – Решила посмотреть? Или хочешь взглянуть как бьется в истерике убийца Драконов? Уйди!

– Пожалуйста, Женя, ну пожалуйста… Я тебя очень прошу… Не нужно…

– Что не нужно? Жить не нужно? Не нужно помнить свою жену? Чего не нужно? – Шатов оттолкнул Светлану и сел на полу. – что ты можешь понимать в этом? Не нужно!

– Успокойся… – простонала Светлана.

– А что? Вызовете санитаров? Боишься, что я снова сорвусь? Что съеду крышей? – Шатов понизил голос. – Я тебе скажу по секрету – я уже не смогу сойти с ума. У меня уже не получится. Не выйдет… Мне не с чего больше сходить… Как в старинном романсе – мне нечего больше любить и не с чего больше сходить. Ты с самого начала все знала?

– Да, – пробормотала Светлана.

– Да… И вы что, делали ставки на то, как я отреагирую на это? Вы спорили, ударюсь я в истерику или снова сделаю вид, что все нормально, что моя жена жива и вот-вот родит ребенка?

– Мы не спорили.

– Вы были твердо убеждены! В чем? В том, что я приду в себя? Что я вспомню, как хоронил ее? Так я не вспомнил. Я не могу этого вспомнить. Я помню, как она мне улыбалась, помню как бился ребенок у нее внутри… Я это помню. Я не помню, как в нашу машину стреляли…

Шатов осекся. Стреляли в машину. Он помнил, как стреляли в машину, помнил, только его мозг все перекрутил, вытолкнул это воспоминание из февраля в июнь. И убрал из этого воспоминания Виту.

Выстрелы. Выстрелы, и Шатов бежит. Через лес? По улице? Какая уже разница. Шатов бежит, а сзади доносятся выстрелы, сзади лежит смертельно раненная его жена, а он убегает, он бежит, шарахаясь из стороны в сторону, потом падает… Он решил, что в него выстрелили, а на самом деле он просто упал. Упал и потерял сознание от удара головой.

Плоть его жены рвали пули, а он ударился головой, когда пытался убежать.

Трус и подонок.

Он сорвался крышей не после смерти жены, он смертельно испугался там, в машине, и боялся вспомнить не о смерти Виты. Он боялся вспомнить о своем предательстве. Он боялся вспомнить об этом, поэтому врал себе и окружающим.

Она жива, ребята, она только вышла из дома за покупками. Пошла на работу. На рынок. К врачу. У нас же скоро будет ребенок. Вы не знали, что у нас будет ребенок?

– Женя…

– Лучше уйди, Света, – сквозь зубы процедил Шатов. – Уйди. Я могу сейчас…

– Не нужно, – как заведенная простонала Светлана.

– Я могу тебя сейчас ударить, – безжизненным голосом сказал Шатов.

– Ударь.

– Света, я тебя прошу… – голос дрожал, а перед глазами словно дрожал раскаленный воздух.

– Ну, ударь меня, – попросила Светлана, – тебе будет легче – ударь. Я потерплю.

Шатов оттолкнул ее и встал.

Дверь. Где тут дверь? Я хочу выйти. Почему все плывет перед глазами? И что-то горячее ползет по щеке?

Слеза? Он, все-таки, не разучился плакать… Не разучился…

Не нужно только его сейчас трогать… Дайте…

Светлана, не вставая с колен, схватила его руку и прижала ее к губам.

– Отойди, – приказал Шатов. – Все нормально. Я не буду делать глупости. Я только поговорю с вашими правителями…

– Не нужно…

– Что значит не нужно? Они сами попросили меня… Этот самый Звонарев таки и сказал, мол, поговори, Шатов, хоть с кем-нибудь из нас. Я и поговорю… – Шат ов медленно двинулся к двери.

Сейчас они поговорят. Эти засранцы решили, что теперь Шатов будет с ним разговаривать… А ему сейчас на все наплевать. На все. И на свою жизнь в том числе. Он возьмет кого-нибудь из них за горло, сожмет…

Он успеет кого-нибудь из них придушить до того, как они все-таки с ним покончат? Нужно постараться. Вырвать глотку одним движением. Сдавить так, чтобы и после смерти пальцы продолжали жать, чтобы хотя бы одного из них…

Нужно только отодвинуть девчонку, которая вдруг оказалась на его пути. Отодвинуть…

Девчонка перехватила его руку и резко отступила в сторону.

– Больно, – сказал Шатов, начиная выпрямляться, не обращая внимания на завывающую боль в суставах правой руки. – Мы будем ломать мне руку?

– Ты же сказал, что не будешь делать глупостей…

– Я и не… буду… – Светлана разжала пальцы и Шатов смог выпрямиться. Нехорошо ломать руки взрослым мужчинам.

– Не нужно пока выходить отсюда, – сказала Светлана.

– У тебя удивительно красивые глаза, Светлана! Самые красивые зеленые глаза, которые я видел в своей жизни… – Шатов протянул руку, но девушка отступила.

– Не нужно. У тебя все равно не получится пройти мимо меня.

– Совсем плохой стал, даже девчонку не могу обмануть, – Шатов огляделся. – Отойди сама…

– Ты хочешь меня убить?

– Я хочу, чтобы ты ушла с моего пути.

– Тогда тебе придется убить меня, Женя.

Сказано это было спокойно, и Шатов поверил, что Светлана может умереть здесь, но его из комнаты не выпустит.

– Хорошо вас здесь готовят… – пробормотал Шатов.

– Куда тебе спешить? У тебя полно времени. Успокойся, все обдумай а потом…

– Что потом? – Шатов поставил кресло на место и сел. – Что потом?

– А потом, если захочешь, можешь желать глупости.

– Через сколько времени? – спросил Шатов.

– Так нельзя говорить – «через сколько времени». Через какое время… – сказала Светлана.

– Через какое время мне можно будет делать глупости, – послушно проговорил Шатов.

– Пообещай, что сутки не будешь пытаться…

– Совершать необратимые поступки, – продекламировал Шатов. – Сутки – это много или мало?

– Это сутки, – сказала Светлана.

– Хорошо, – кивнул Шатов. – Сутки я выдержу. Только…

– Что?

– В доме есть выпивка? Или где-нибудь рядом?

– Есть, – после паузы сказала девушка. – В нижнем ящике стола.

– Так у нас здесь есть скрытые резервы, – деревянно засмеялся Шатов, наклоняясь к ящику стола. – Мы не будем засчитывать пьянку, как необратимые действия и глупости?

– Не будем, – сказала Светлана.

– Вот и отлично. Все совершенно отлично. Не хватало только коньяку… – Шатов извлек бутылку и тяжелый стеклянный стакан. – Тут только одна посуда… Тебе придется сбегать на кухню.

– Я не буду пить.

– Что так? В клубе, помнится…

– Я не буду пить. Я посижу с вами сколько нужно, а пить не буду.

– А если я не хочу, чтобы ты со мной сидела, – спросил Шатов, откручивая пробку на бутылке.

– Можете попытаться меня выгнать.

– О, – Шатов налил полстакана янтарной жидкости, – мы снова перешли на «вы».

Светлана подвинула стул поближе к двери и села.

– Ты так и не взяла себе книгу, – напомнил Шатов.

– Обойдусь.

Шатов поднес стакан ко рту.

Прости, Вита. Прости дурака. Прости.

Нормальный коньячок, вкусный. Тепло растеклось по горлу и просочилось в желудок. Я сегодня целый день не ел, вспомнил Шатов. Может развезти. Меня вообще быстро пронимает, но так же быстро алкоголь и уходит. Чик, и мы снова трезвы как стеклышко и снова себя ненавидим за все грехи мира.

Вот стакан уже и опустел. Еще порцию.

Шатов зажмурился. Не стоит напиваться. Жить, правда, тоже не стоит. Не из-за чего ему жить.

Как он перенес похороны? Тоже попытался напиться? Плакал? Или мучился мыслью о том, почему разучился плакать? Как он смотрел в ее мертвое лицо? Как…

Он был на похоронах всего несколько раз и всегда поражался тому, как родственники могут думать о поминках, о том, что нужно позвать людей, что нужно заплатить за могилу, продиктовать надпись на венки и надгробье… Ведь только что умер близкий им человек. А они разговаривают, торгуются, едят… Он не мог себе представить, как будет сам, не дай бог, вести себя на похоронах… А теперь не помнит, как все было.

Как все было… Как ее гроб заколотили и опустили в яму. Как земля стала гулко падать на крышку гроба, как рабочие быстро забросали яму, как принесли надгробье… Говорят, что памятник нужно ставить потом, когда земля уплотнится. Когда навалится земля плотной массой на грудь его жены.

А он приказал поставить памятник сразу. Словно знал, что не сможет прийти сюда потом, позже. Памятник, возле которого остались лежать сухие цветы.

Он спрятался от своего позора в безумие. Спрятался так надежно, что только через кровь и ужас его смогли вытащить наружу. У этих ребят очень действенные методы. И управления, и воспитания и лечения.

Шатов покрутил между ладонями стакан.

Сердце понемногу начинает биться ровнее, без пауз. И туман отступил в самые углы комнаты. Хороший у них коньяк.

– Ты иди, – медленно сказал Шатов, не отрывая взгляда от стакана. – Я хочу побыть один…

– Я…

– Иди, все нормально. Я обещаю. Скажи Дмитрию Петровичу, что я готов с ним поговорить. Через час. Не раньше, – Шатов понюхал коньяк. – Я постараюсь до этого времени не напиваться. Ты, на всякий случай, принеси еще выпивки, но это на потом, на ночь.

– Не нужно…

– Опять? – устало спросил Шатов. – Я хочу выпить. Не мешай мне, пожалуйста. Не мешай мне хоть в этом.

– Ладно, – вздохнула Светлана, – я пойду. Но вы…

– Я обещал, – сказал Шатов и отхлебнул из стакана. – Честное пионерское. Не забудь про выпивку. И беседа – через час.

Вот так, Женя. Держись. Сожми все в себе в кулак и держись. Изо всех сил. Ты успеешь наделать глупостей, тут девчонка права. Сейчас заставь себя сидеть и думать. На дворе ночь – самое время для размышлений. И для убийств.

А для самоубийств, говорят, лучше подходят тяжелые предрассветные часы.

Не смей об этом думать. Просто выполняй свое обещание.

Шатов отхлебнул снова. Гадость. Это все равно трусость – напиваться вместо того, чтобы…

Вместо чего? Вместо того, чтобы биться в истерике, бросаться в драку?

Он и так уже успел… Нужно навести порядок в кабинете. Придет Дмитрий Петрович, а в кабинете бардак. Дмитрий Петрович может вообще подумать, что Шатов расклеился.

Нельзя такого допускать. Нужно держать марку. И перед Светкой неудобно – расклеился совсем.

Шатов аккуратно, чтобы не уронить, поставил стакан на край стола. Быстро как его взяло! Боль не ушла, но ее можно переносить. Можно не кричать только от одной мысли, что Виты больше нет, что есть только памятник и сухие цветы. Или даже сухих цветов уже нет после зимы. И никто не приходит на ее могилу. Никто.

У них не было друзей. У них были только они. И этого хватало.

Шатов поднял папку, удивился, что она не рассыпалась на отдельные листочки. Крепко они сшили ему дело. Надежно. На года.

Пусть папочка полежит здесь, ну углу стола. Они думают, что смогут еще долго ее продолжать. А на самом деле… На самом деле, он еще и сам не знает, что будет через сутки.

Сутки он выдержит.

Шатов снова сел в кресло.

Выдержит. С коньяком – выдержит.

Шатов поднял стакан, посмотрел сквозь него на свет. Красивый напиток. Им нужно наслаждаться, а не заливать им горящую болью душу…

О, тебя по пьяному делу потянуло на красивости в речи? Может, ты еще и надгробную речь продекламируешь сейчас? Не помнишь, как говорил там, и говорил лит вообще…

А тут давай, есть лирическое настроение – говори. И никто не обвинит тебя в фальши, потому, что нет зрителей, и Вита тоже не услышит.

Не услышит, и ей не станет стыдно, за его трусость.

Не станет.

– Давай, Шатов, – сказал Шатов. – Скажи речь.

Сейчас, только выпью немного и скажу.

Где ее могила? Шатов открыл папку и поискал копию квитанции с кладбища. Вот. А вот и фотография…

Шатов придавил страницы бутылкой, поднял стакан:

– Вита, – прошептал он.

В горле застрял комок огня и никак не хотел проходить.

– Вита, – еще раз повторил Шатов.

Напрасно он это начал. Не нужно унижать себя еще сильнее. Не нужно себе мстить.

Не нужно мучить ее.

Она никогда не стала бы его упрекать. Она понимала его. И он ее понимал.

И это не его вина, что пуля настигла ее, а не его.

– Неправда, – сказал Шатов. – Не правда. Ты струсил и бежал, а она осталась лежать. А ты убежал. Ты и сейчас бежишь, а она лежит одна. Совершенно одна.

Из груди вырвался стон. Правильно сказал ему Дракон, адское пламя – это только тщательно отмерянное наказание. А он будет мучить себя бесконечно. И куда там – адскому пламени и всем дьяволам ада.

Ведь от него не требовалось ничего особого. Просто нужно было остаться возле Виты, и сидеть, гладя ее по голове. Шестилетняя девочка смогла остаться возле убитого брата, а Шатов…

Шатов провел рукой по фотографии. Ее могила. Простой камень с надписью. И под камнем – его Вита. Его жизнь.

И все.

Шатов взял бутылку, чтобы налить коньяку. Листки закрыли снимок. Ну и ладно.

– Ну и ладно, – громко сказал Шатов. – Ну и ладно. А мы сейчас выпьем за…

Шатов поставил стакан на стол. Подожди, Шатов. Подожди. Еще раз открой эту фотографию. Там, где сухие цветы лежат на припорошенном снегом могильном камне.

Вот.

Шатов закрыл глаза. Кровь разом бросилась в голову. Вот так, Женя. Вот так.

Терпи.

С этим тоже нужно будет жить. Так, чтобы они не поняли. Чтобы они ничего не поняли.

Могильный камень и цветы. И надпись на камне. И подпись Шатова на документах с кладбища и из бюро ритуальных услуг.

Шатов механически поднес ко рту стакан, остановился. Хватит. Не нужно. Теперь – не нужно. Теперь у тебя есть, про что подумать.

А они пусть думают, что хотят.

Аккуратно закрыть папочку и отложить ее в сторону. Унять бы сердце, вон как колотится, бедное. Тяжело ему. А кому сейчас легко? Вон даже Замку тяжело, иначе не пришлось бы ему все объяснять Шатову.

Интересно, кто там у них Лучше всех спрятанный? Так звучала должность одного инопланетного правителя в фантастическом романе. Кажется, «Мир-кольцо». Точно, в этом романе.

Та кто у них Лучше всех спрятанный? Интересно, если вычислить его и замочить, император зачтет это как удачную попытку и передаст Шатову право принимать решения? Будет смешно. Очень смешно.

Шатов закрутил пробку на бутылке, и сунул ее в ящик. Стакан нужно будет помыть. Светлана помоет.

Папка притягивала к себе взгляд Шатова, вызывала желание хотя бы погладить по поверхности. Не нужно. Этим Витье не поможешь. И Шатову этим не поможешь. Лучше не привлекать внимания…

Сцепить зубы и терпеть. А там – как получится. Как получится.

У него все получится.

Давайте, ребята, начинайте следующий раунд. Вы начните, Шатов поддержит, а там – как получится. Как карта ляжет.

Только нужно успокоиться.

Он себе верит. Себе – он верит. Глазам своим верит. Он научился отличать правду от лжи. Нужно поговорить с тем же Дмитрием Петровичем, чтобы кое-что встало на свои места.

И если это получится… Не нужно загадывать. Сосредоточиться и затаиться, а там…

Сидеть неподвижно было необычайно трудно. Хотелось вскочить и бежать. Куда угодно. Хотя бы по кабинету, от стены к стене. Или разнести весь этот дом вдребезги, уничтожить место, где Дракон готовил убийства.

Терпеть. Ему нужен разговор с Дмитрием Петровичем. Нужен разговор.

Шатов закрыл глаза, не боясь, что провалится в темноту. Сердце билось так, что голоса Дракона не было слышно. Если он даже и пытался что-то говорить. Он сказал, только зубы дракона помогут Шатову? Только клыки этого чудовища помогут прогрызть дорогу из этого ада к людям?

Хорошо, Шатов успеет вырастить у себя эти клыки. Или даже нет, он обойдется без них. Он голыми руками…

– Можно войти? – спросил Дмитрий Петрович.

– Уже прошел час?

– Да, – Дмитрий Петрович мельком взглянул на свои часы. – Уже прошел ровно час.

– Тогда присаживайтесь, господин писатель.

– Не нужно передо мной держать марку, Женя. Света мне рассказала… Я понимаю, что вы сейчас испытываете…

– А, – протянул Шатов, – вы ведь писатель. Вы ведь придумываете правду. Вы придумали Замок, Дракона, меня вы тоже, кажется, придумали. Все это напоминает старую сказку. Только прекрасная дама умерла от дыхания умершего Дракона. А ее прекрасный рыцарь сидит в подвале замка и даже пытается вступить в переговоры с мерзкими колдунами…

Дмитрий Петрович чуть заметно улыбнулся.

– Вы хорошо держитесь, Шатов. Вы очень сильный и мужественный человек…

– Когда не схожу с ума.

– Постарайтесь как можно меньше вспоминать об этом периоде своей жизни, – мягко попросил Дмитрий Петрович.

– Хорошо, – кивнул Шатов. – О чем вы хотели со мной поговорить?

– Это вы меня позвали.

– Я позвал вас. Мне сказали, что я могу поговорить с любым из вас. Я выбрал писателя.

– Спасибо, – Дмитрий Петрович пристально смотрел в глаза Шатову.

Шатов выдержал взгляд, и глаза пришлось отвести Дмитрию Петровичу.

– Я понял, что вы все-таки хотите предложить мне занять место среди вас. В Замке? Так? – спросил Шатов.

– Да, – кивнул Дмитрий Петрович.

– Но вы же понимаете, что это абсурд. Что смерть моей жены ничего не меняет в моем отношении к строителям новой империи. Я продолжаю считать вас подонками и убийцами. И становиться одним из вас…

– И если бы у вас была возможность, то вы нас уничтожили бы?

– Ни на минуту не задумавшись.

Дмитрий Петрович рассматривал свою ладонь. Судьбу он свою пытался прочитать, или подсказку, Шатов не понял. Он не собирался понимать помыслов собеседника. Ему нужно было задать несколько вопросов, но задать их так, чтобы не привлечь к этому внимания. И Шатову, в общем, наплевать, что сейчас скажет писатель. Он все равно попытается соврать. Если спросить его прямо. А вот в разговоре…

– Напрасно, – сказал Дмитрий Петрович.

– Напрасно я хочу вас уничтожить?

– Напрасно вы ни на минуту не задумаетесь, Евгений Сергеевич. Если бы задумались, то…

– То белое станет черным? А подонки станут спасителями человечества?

– Отчего же? Все останется на своих местах. И варвары, и крестьяне, и школьники. И выпускники будут все так же готовиться к выпускному балу. А мы все также будем готовиться к последнему обряду.

– Тогда зачем задумываться?

– Ну, уничтожите вы нас. Случится чудо, и вы не просто выберетесь отсюда, а еще и обратитесь к своему приятелю, Михаилу Хорунжему. Он у вас, насколько мы знаем, человек серьезный и достаточно влиятельный, чтобы явиться сюда с карающим огненным мечом.

– И я поаплодирую ему.

– Да? И что вы будете делать дальше? Оставите жителей села наедине с варварами? Или выловите этих несчастных варваров и вывезете их отсюда? А что будут делать крестьяне?

– Жить они будут.

– А кто им будет платить? Вы полагаете, что они смогут заработать на хорошую еду и одежду, к которым они привыкли? И здесь по мановению волшебной палочки вдруг появится врач и школьные учителя? Ведь крестьянских детей учат старшеклассники из Школы гениев.

– Они и будут, – начал Шатов, но замолчал.

– Что же вы не продолжаете? – улыбнулся язвительно Дмитрий Петрович. – Что вы будете делать со школой? Вас не устраивает программа обучения, вас пугают цели, а преподаватели вызывают желание убивать… Вы знаете, сколько стоит один день работы Школы? Но вы знаете, откуда берутся деньги на ее работу. Вы сможете найти другие источники?

Шатов отвернулся к окну.

– А, наше государство выделит деньги на поддержание Школы гениев. Наше государство бросит все, и выделит много-много денег, потому, что наше государство никогда не экономило на образовании и на будущем нации? Вы так себе это видите?

– Я…

– Именно вы, Евгений Сергеевич. Именно вы. Максимум, на что сподобятся наши гуманисты, это вывезти отсюда всех детей и разбросать их по другим учебным заведениям. А тут сделать элитную платную школу. Или очень крутой пансионат для тех, кто сможет оплатить эту роскошь, – Дмитрий Петрович говорил легко, будто не один раз репетировал это свое выступление. – Вы можете мне возразить?

Шатов осторожно тронул папку и отдернул руку, словно обжегшись:

– Вы хотите сказать, что теперь обратной дороги нет?

– Я ничего не говорю, я спрашиваю у вас, Евгений Сергеевич. Вы не все еще видели. Вы не видели, как школьники принимают участие в охоте на людей, как пятиклассники пытают тех, кого им приказывают, и знаете, те, кто легко перенес бы пытки от взрослых, увидев нож или огонь в детских руках, рассказывают все, как под действием сыворотки правды. А еще вы не видели, что делают варвары с теми, кто попадает им в руки. И они делают такое, что нам почти не приходится ничего добавлять, чтобы выдать эти тела за жертвы диких зверей…

– Зачем вы это мне рассказываете?

– А чтобы придать нашему разговору полноту, чтобы ничего не ускользнуло от нашего с вами внимания, и чтобы вы принимали свое решение сознательно, – Дмитрий Петрович встряхнул руками, будто уже умыл их. – При всех этих ужасах, вы, уничтожив нас, уничтожаете тысячи талантливых детей и обрекает сотни и даже тысячи семей на голод. Как вам такая альтернатива?

Шатов молчал.

– А тут вам предлагают стать одним из нас.

Шатов передернул плечами.

– Почему вы так реагируете? Вам предоставляется возможность что-то изменить во всем этом. Самую малость, но изменить. Если вы будете знать, что спасли жизнь одному человеку – этого мало? А ведь вы можете спасти жизни десяткам…

– И все люди Замка будут мне в этом помогать? – спросил Шатов.

– Конечно, нет. Но вы ведь сможете стать даже руководителем. Вы не дурак, мозги у вас не заплыли жиром, и вы могли бы… Вы думаете, что тут собралась интеллектуальная элита? Чушь. Вы умнее и талантливее их всех, вместе взятых…

– Не нужно так нервничать, Дмитрий Петрович. Вы сами прекрасно понимаете, что я…

– Не отказывайтесь, – торопливо перебил Шатова Дмитрий Петрович. – Подумайте. Получить возможность…

– Мне никто не даст такой возможности. Ваш Лучше всех спрятанный уничтожит меня…

– Он не сможет этого сделать под угрозой смерти…

– Да, действительно, вы это ловко придумали. Главного может убить каждый, а он – нет. Только, если я стану главным, меня сразу же уничтожат, – Шатов поймал себя на том, что начинает спорить азартно. – Чисто гипотетически. Кроме этого, мы забыли об Императоре. А он что, жаждет реформ и гуманизма?

– Он жаждет эффективности. Простой обычной эффективности. И вы что, полагаете, будто мы ведем этот разговор без ведома императора?

– А император, кстати, тоже среди вас? – Шатов передвинул с места на место клавиатуру, искоса взглянув на собеседника.

– Нет, император, как я полагаю, достаточно далеко отсюда. И связь с ним мы поддерживаем…

– Я уже слышал, через компьютер, – Шатов вздохнул.

Снова позиция Дмитрия Петровича неопровержима. Снова невозможно ее пробить, не став в собственных глазах пустым болтуном, уклоняющимся от ответственности. Махнуть на все рукой, послать их всех к черту? Замечательная идея, только люди будут продолжать умирать. Не только здесь, но и в твоем городе тоже. Их будут убивать добропорядочные граждане, знать не знающие про Замок и Императора, мечтающие только о сладостном ощущении безнаказанного убийства. А деньги пойдут на то, чтобы несколько тысяч детей смогли вырасти в хищников и завоевать тех самых добропорядочных убийц, и тех, кто вышвырнул детей, и тех, кто… Всех. Весь мир – для императора.

Согласиться? Значит, стать соучастником. Вот так вот, милые гуманисты. Вот так вот.

Шатов посмотрел на Дмитрия Петровича, который терпеливо ждал, закинув ногу за ногу.

– И вы вытащили меня для того, чтобы совершить такой благой поступок? Вы все очень хотите, чтобы система ваша стала гуманней и веселее?

– Нет. Вы ведь читали свое дело. Вы не могли не заметить, что очень сходны с Драконом по типу мышления…

– Нет.

– Да. И вы это прекрасно сознаете. Только благодаря этому сходству вы смогли выжить.

– И вы решили…

– Вначале мы хотели вас просто уничтожить, – голос старика стал звучать сухо, как будто ломался наст на февральском снегу. – Но потом поняли, что это не признак силы…

– Хотели доказать своим ученикам, что никто не смеет вставать на пути вашей империи, что вы круче всех?

– Что-то вроде этого, – Дмитрий Петрович встал со стула и прошелся по комнате. – Но потом пришла мысль, что вы могли бы заменить Дракона.

– Не вам одним.

– Вы об организации Михаила Хорунжего?

– О ней.

– Эта организация вышвырнула вас, как ненужную бумажку, в тот момент, когда вы особенно нуждались в помощи, – глухо сказал Дмитрий Петрович.

– И я должен их за это ненавидеть? – спросил Шатов.

Дмитрий Петрович промолчал.

– Выбросили меня, – повторил тихо Шатов. – Я что, все делал сам? По похоронам?

– Да. Вы никому не разрешили принять в этом участие. Совершенно никому. Вы сами ходили на кладбище, вы были единственным, кто стоял у могилы. Даже поминали вы ее в одиночку. А потом вам стало хуже… Извините, – сказал Дмитрий Петрович, увидев, как сжались кулаки и как вздулись на скулах у Шатова мышцы.

– Все один… – еле слышно сказал Шатов, протянул руку и снова прикоснулся к папке со своей фамилией на обложке. – Кто ее убил?

Дмитрий Петрович подошел к окну и отдернул штору. Замер, что-то рассматривая в темноте.

– Кто ее убил? – повторил свой вопрос Шатов.

– Дракон нанял человека. Дал ваши координаты и задание – убить обоих. Расстрелять.

– И Хорунжий не смог его перехватить?

– А он, насколько мы знаем, даже и не пытался. Его люди оказались рядом в тот момент, когда убийца перезаряжал свой автомат. Убийцу схватили, но он ничего о нас рассказать не мог. Просто не знал.

Все, как я предполагал, подумал Шатов. Почти дословно.

– Мы потом нашли вас в сумасшедшем доме, заплатили и вывезли вас. Сняли похожую квартиру, сделали прививку, чтобы встряхнуть, а потом привезли в райцентр, в командировку…

– Ну, да, кивнул Шатов, там я немного разгулялся…

– Нет, там вы просто уснули, а потом проснулись уже здесь, на тропинке.

– И все это ради того, чтобы заменить Дракона, сохранить лицо перед учениками и… Что еще? – что-то должно быть еще, Шатов понимал это превосходно.

Они должны спросить еще о чем-нибудь.

– Еще мы хотели бы получить информацию о Хорунжем.

– Я так понял, что вы о Мише знаете достаточно много…

– О том, что он представляет некую организацию – знаем. О том, что он работал с вами, когда вы сражались против Дракона во второй раз, тоже знаем. Мы даже знаем его контактный телефон и пару-тройку конспиративных квартир. Но нам еще нужно…

– От жилетки рукава и от мертвого осла уши… – усмехнувшись, сказал Шатов.

Дмитрий Петрович подобрался, будто ему в лицо бросили перчатку.

– Не смотрите на меня так, уважаемый писатель, – поднял руки Шатов, – это цитата. Я просто напичкан этими цитатами, и они вылетают к месту и не к месту. Извините.

Уважаемый писатель перевел дыхание:

– Нам нужно, чтобы вы помогли понять цели и задачи организации, которой руководит Хорунжий.

– А если я их не знаю?

– Вы ведь что-то знаете? А когда вы возвратитесь в больницу, пройдете освидетельствование и снова вернетесь к нормальному образу жизни, то сможете наладить контакт с ними.

– И стучать вам… А если я не захочу?

Тогда вы просто расскажите нам все, что знаете о Хорунжем – привычки, шутки, телефоны, если они вам известны, как на него можно выйти…

– И вы пустите за ним хвост, чтобы соорудить подобную папочку еще о нем? – Шатов поднял свое досье и, подержав с секунду, швырнул его на стол. – Он срисует вас сразу же.

– Это будут уже наши заботы.

Шатов закрыл глаза, потянулся.

– Замечательная идея пришла к вам голову, Дмитрий Петрович. Ведь это вы автор сценария? – Шатов взглянул на собеседника и вздрогнув, таким острым и настороженным был взгляд старика. – Что-то не так?

Не переигрывай, напомнил себе Шатов. Не нужно переигрывать. Пусть они думают, что ты уже созрел, что готов делать все, что они захотят.

Вспомнить бы все. Как все было, как он бежал под пулями. Вспомнить. И откуда они знают о Хорунжем?

Эта мысль мелькнула еще в доме, когда он сидел на полу и разговаривал со Звонаревым. Тот упомянул Хорунжего, сказав, что тот лично поместил Шатова в их чудесную клинику. Откуда они узнали о Хорунжем, ведь официально его организация не светилась в связи с делом Дракона. Официально организация Хорунжего вообще не существует.

Организация, которой руководит Михаил Хорунжий. И они не уверены, что Шатов знает какие-то подробности. И в документах…

Шатов снова посмотрел на свое досье. Там нет упоминания о Хорунжем и его ребятах. И там нет ни одной фотографии Хорунжего, ни отдельно, ни вместе. Нет фотографии свадьбы Шатова, а ведь это был бы снимок ближайшего окружения Шатова.

Такое чувство, что ребята только что узнали о Хорунжем. Несколько дней назад.

Шатов тяжело вздохнул:

– Когда я должен принять решение?

– До завтрашнего утра, – сухо ответил Дмитрий Петрович.

– Почему такая спешка?

– Вы должны будете участвовать в… – Дмитрий Петрович сделал паузу, … – в обряде. Посвящения.

– В качестве кого?

– В качестве члена Замка.

– И в чем будет заключаться обряд?

– Дмитрий Петрович! – голос Светланы был испуган, до дрожи.

– Что еще? – недовольно спросил Дмитрий Петрович.

Его прервали. Он не доволен. Он подошел к самому завершению блестяще задуманного и чисто проведенного разговора. Почти чисто проведенного.

– Там… Там вас зовут…

– Кто?

– Все.

От Светланы исходило напряжение, будто только что она совершила нечто такое, что потребовало от нее максимального напряжения сил, полной самоотдачи.

– Что там произошло? – недовольный голос, Дмитрий Петрович все еще пытается найти повод остаться в кабинете, продолжить разговор.

– Там только что нашли Николая Игоревича.

– Что значит нашли?

– Убитым. У себя в доме.

Какой Николай Игоревич, попытался вспомнить Шатов? Звонарева звали, кажется, Илья Васильевич, а… Черт, это же директор школы. Его Звонарев так называл, когда здоровался возле школы.

Дмитрий Петрович побледнел:

– Когда нашли?

– Минут десять назад. Я прошла всех собирать, как вы просили, а он… Я забежала к Игорю, а он попросил позвать остальных…

– И я оказался последним, – желчно сказал Дмитрий Петрович.

– Нет, я еще не забежала за Андреем Валентиновичем.

– Ну, так беги, – Дмитрий Петрович немного растерянно оглянулся на Шатова.

– Кто-то решил делать карьеру, – понимающе кивнул Шатов.

Глава 11

Что у индийских женщин обозначает красная точка на лбу, Шатов так толком и не запомнил. Что обозначала красная точка на лбу у директора школы гениев, было понятно при первом же взгляде.

Николай Игоревич лежал на спине возле кровати в своей спальне, раскинув руки и глядя остекленелым взглядом в потолок. Красная точка точно посередине между бровей была входным отверстием пули. Выходного отверстия видно не было, но потому, как быстро темнел светлый ковер под затылком убитого, выходное отверстие было изрядным.

Во весь затылок.

Шатов прикинул, куда должна была полететь пуля после того, как разворотила череп, и обнаружил небольшую дырку в обоях, точно над небольшим акварельным пейзажиком. Сосны и домики между ними.

А в одном из домиков на картинке лежит убитый пятидесятилетний мужчина с пробитой головой, а не стене висит пейзажик, в одном из домиков, изображенных на котором… Шатов потряс головой.

Игорь стоял в головах покойника, держа руки за спиной. Елена присела на край кресла возле двери и смотрела, держась руками за горло, словно собираясь закричать.

Дмитрий Петрович прошел по комнате, сунув руки в карманы своих светлых брюк, аккуратно переступил увеличивающуюся лужу крови и остановился, рассматривая пробоину в стене.

Звонарев стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди.

И тишина тоже стояла между ними, заглядывая каждому в душу.

– А покойничек вроде бы не испугался, – сказал Шатов. – Вроде бы знал убийцу.

Звонарев быстро взглянул на Шатова и снова перевел взгляд на лицо убитого.

– Ясное дело, – развел руками Шатов, – знал. Тут чужие, как я понимаю, не ходят.

– Заткнись, – резко бросил Игорек.

– Это с каких хренов? – осведомился Шатов и сел на кровать покойного. – Зато мы теперь знаем, кто был самым главным. Есть свои плюсы.

– В жизни не подумал бы, что это он, – признался Дмитрий Петрович, оборачиваясь к остальным. – Кто угодно, даже Игорек. Но не Николай Игоревич.

– Кто-то с вами не согласился, – засмеялся Шатов. – Взял, да и перешел в другую весовую категорию.

– Если не ошибся, – процедил Звонарев.

– Если ошибся, то мы скоро об этом узнаем, – Шатов потер руки, – у вас через какое время наступает возмездие за ошибку?

– Заткните ему кто-нибудь рот, – простонала Елена.

Ее колотила нервная дрожь, тонкие пальцы на горле дрожали.

– Заткните его кто-нибудь, – повторила Елена.

– Сейчас, – кивнул Шатов, – сами же приглашали в свой клуб смертников. Но я еще не вступил в него. У меня еще есть время до утра.

– Что будем делать? – спросил Игорь.

– Что? – переспросил Дмитрий Петрович. – Что обычно – похороним.

– И заживем обычной счастливой жизнью строителей империи, – подхватил Шатов.

– О господи, – простонала Елена.

– Пардон, мадам, я слегка выпил, – сообщил Шатов. – Вы где обычно своих хороните? Кладбище, небось, огромное. Часом, не в стену замуровываете? Или детишкам тела отдаете поиграться?

Сейчас кто-нибудь из них взорвется. Кто первый? Елена, понятно, на грани истерики, и тут очень трудно понять почему. Она уже неоднократно видела подобное, и ручки ее ухоженные не по локоть, а по самые плечи в крови. Зачем такие нервы. Мужики поспокойней, играют немного желваками, но держатся.

Молодцы. Хотя, все-таки нервничают. Почему? Или Дмитрий Петрович выразил общее мнение, что покойный директор мало подходил на должность главного? Каждый из них наметил своего кандидата, тихонько готовился к устранению, но теперь оказался у разбитого корыта. Нужно будет думать с самого начала.

Подыскивать нового кандидата, типа Шатова, охмурять его, разыгрывать перед ним комедию.

– С другой стороны, – сказал Шатов вслух, – теперь гораздо меньше будет кандидатов, в случае, если шкраба убили по ошибке. Замочат виновного… Вы же его сами замочите, по указанию императора, а потом останется всего четыре потенциальных кандидата.

– Убийцу еще нужно будет найти, – обронил Звонарев.

– Ему придется выходить на связь и представляться, – Дмитрий Петрович щелкнул пальцами.

– То есть, лотерейка еще та получается, – закончил цепочку рассуждений Шатов нарочито громким и даже развязным голосом. – Кстати, о кандидатах. А где Андрей Валентинович? За ним, кажется, Светлана побежала?

– Действительно, а где Андрей, – Елена по очереди посмотрела на всех присутствующих, потом перевела взгляд куда-то за дверь спальни и вскрикнула. – Светлана!

Все обернулись к двери.

Вошла Светлана. Белая, как полотно.

– Что-то с клиентом? – поинтересовался Шатов.

– Он…

– Просил не беспокоить? – Шатов не мог прекратить злить присутствующих, что-то подталкивало его изнутри, заставляя вести себя именно так, подстрекая и провоцируя.

В конце концов, то, что плохо им, уже хорошо.

– Он умер, – прошептала Света.

– Черт, – Звонарев метнулся к выходу.

За ним следом выбежал Игорь, быстрым шагом вышел Дмитрий Петрович.

– А вы не боитесь оставаться одна? – осведомился Шатов, проходя мимо Елены. – Тут что-то климат испортился, смертность – просто невообразимая. Пойдем, Светлана.

Рука девушки оказалась неожиданно холодной.

– Не нужно так нервничать, – тихо казал Шатов Светлане, – такое чувство, что ты никогда не видела покойников.

Андрей Витальевич явно умер не так быстро, как директор школы. Посреди комнаты валялся перевернутый стул, ковер на полу был скомкан, а сам покойный лежал, скорчившись, на животе, выбросив правую руку вперед, словно пытаясь дотянуться к чему-то.

Лицо искажено гримасой боли.

Звонарев присел возле трупа, отодвинул воротник рубашки на нем и покачал головой.

Сразу под линией волос на шее виднелась ярко-красная точка, крохотная, как след от шприца.

– На самоубийство также не похоже, – сказал Шатов.

– Яд, – Звонарев выпрямился и спрятал руки в карманы. – Похоже, что была сделана инъекция быстродействующего яда. Ты его нашла уже мертвым?

Все обернулись к Светлане.

– Нет, – качнула головой та. – Он был еще живой, когда я вошла. Он хрипел, текла пена изо рта. Я подумала, что это сердечный приступ, попыталась…

– Что попыталась? – Игорь подошел к девушке и взял его за подбородок. – Искусственное дыхание ему сделать?

Поза покойного действительно не похожа была на позу человека, которому оказывали первую помощь.

– Нет, он тянулся к затылку, я глянула, увидела след от иглы… И…

– Что и? – быстро спросил Игорь.

– И стала спрашивать, кто его…

– Вот это трезвый подход, – Шатов показал большой палец. – Назови, кто тебя замочил! И что сказал покойный?

Светлана посмотрела на Шатова. Зрачки были маленькими, словно следы от уколов.

– Что он сказал? – повторил вопрос Звонарев.

Тишина в комнате усмехнулась и беззвучно прошла от трупа к двери.

– Он ничего не сказал, только хрипел. Потом умер.

Все переглянулись.

– Сколько времени нужно такому яду, чтобы убить человека? – словно сам у себя спросил Дмитрий Петрович.

– От пяти до десяти минут, – ответил Звонарев, – если я правильно определил что это за яд.

– От пяти до десяти. Тебе, Светка, здорово повезло, Шатов подошел к девушке и обнял ее за плечи. – Разминулась с убийцей буквально на пять минут. И это, кстати, значит, что никто из здесь присутствующих не мог сделать больному прививку от жизни. Поздравляю, мы с вами вне подозрений.

– А кто тогда? – Елена совсем потерялась, взгляд ее блуждал по комнате, а голос срывался и дрожал. – Кто?

– Хороший вопрос, красавица, – похвалил Шатов.

– Заткнись, – процедил Игорь.

– Ага, сейчас только шнурки поглажу и уши накрахмалю, – Шатов и сам не понял, из каких глубин его памяти выпрыгнула эта пристказка.

– Я сказал, рот закрой! – Игорь обернулся к Шатову.

– Да-да, – Шатов осторожно перенес центра тяжести на левую ногу, надеясь, что успеет отреагировать на удар. Не успел.

Собственно, Шатов даже и не заметил удара.

Комната вдруг сжалась, воздух окаменел в груди и пол метнулся навстречу Шатову.

– Я сказал, рот закрой, – Игорек потер костяшки пальцев на правой руке.

Шатов несколько раз молча вздохнул, оперся о кресло и встал. Все отвели от него взгляды.

Классный удар. Понятно теперь, кто готовил Жорика и Антона. Замечательно приложил, сенсей. А Хорунжий, между прочим, честно предупреждал, что никакие тренировки не сделают из Шатова Брюса Ли.

– Хорошо бьешь, урод, – сказал Шатов.

– Могу добавить.

– Обязательно. Только ответишь мне, что сейчас собираешься делать, и я сразу же подставлю с вою челюсть, – Шатов сморщившись потер грудь. – Это у вас, как я понимаю, первый случай убийцы со стороны? Вы, как я понимаю, не привыкли, что к вам приходят ночью с такими вот неприличными предложениями? Одно дело – искать убийцу среди своих. Другое дело – пытаться найти его среди тысяч людей. И самое главное, у кого может быть причина?

Шатов застонал и сел на пол возле стены. Хорошо приложил Игорь, нужно будет иметь ввиду, что удар с правой у него как из пушки. С левой пока еще не экспериментировали. И спешить с этим не следует.

А как пахнет адреналин. И страх. И неуверенность. Не привыкли ребята из Замка оказываться в такой неприятной ситуации.

В ушах начало звенеть. Шатов потряс головой. И вроде не слишком сильно приложился головой об пол… Они что, забыли здесь, что от сотрясения мозга я могу прийти в состояние буйного помешательства. Вот только встану и сразу же приду. Минут через десять. Пусть себе пока пообсуждают свое трефовое положение.

– Это кто-то чужой, – тусклым голосом простонала Елена, – этот урод прав – убил чужой.

– Но кто? – Звонарев обернулся к Дмитрию Петровичу.

– Что вы на меня так смотрите? – взорвался тот. – Этот сценарий писал не я.

– Может, милицию вызовем? – предложил Шатов.

Нет, но как болит в груди. И в ушах шум не прекращается…

– Нету у нас милиции, – Игорь шагнул к кровати, споткнулся о ногу покойника и выругался. – Мы сами – милиция.

– А тот, в черном, который меня вчера сюда сопровождал, – это кто?

– У нас есть небольшая боевая группа, которая выполняет особые поручения, – Звонарев тоже сел, подвинув кресло к середине комнаты. – Но им может приказывать только главный.

– Так пусть прикажет.

Дмитрий Петрович хмыкнул.

– Что так? – Шатов, поморщившись, встал. – А, понял. Основному придется сейчас сказать, что это он Лучше всех спрятавшийся, и когда кризис пройдет, то его легко смогут спалить коллеги. Из самых лучших побуждений.

– Нечто вроде этого, – согласился Дмитрий Петрович. Господа, какие будут предложения по этому поводу?

Сейчас, главный сразу признается, что это он.

– Это, часом, не сам главный отдал приказ вашему спецотряду? Или хотя бы одному бойцу? – Шатов решил не садиться, остановился возле Светланы и обнял ее за плечи. – Такая возможность вами предусматривалась, Дмитрий Петрович? Это ведь вы автор вашей конституции.

– Не предусматривалась. Но если это так, то главный проживет не слишком долго. Я могу хорошо представить себе реакцию императора.

– А это ничего, что мы тут стоим в освещенной комнате, а окно не зашторено, – скучным голосом спросил Шатов.

– Черт! – Звонарев бросился к окну и задернул шторы.

Его можно исключить из списка подозреваемых, или он специально так демонстративно волнуется, чтобы снять себя подозрение? Шатов провел рукой по плечу Светланы. Мышцы очень напряжены. Волнуется, девочка. Шатов легонько сжал ее плечо. Светлана еле заметно кивнула.

– Так что будем делать? – спросил Шатов. – Если отряд все-таки вызвать, сколько времени ему понадобится, чтобы прибыть? Игорь, ты знаешь?

– Минут тридцать.

– И ведь не факт, что прибывшие бойцы не станут стрелять благородное собрание.

– Сделайте же что-нибудь! – выкрикнула Елена. – Хоть что-нибудь.

– Главный! – окликнул Шатов. – Тебе признаваться придется. Не знаю, как у вас с эпохой империй, но эпоха перемен уже наступила. Серьезно. И вы или доживаете до утра все вместе, или, я боюсь, все вместе не доживаете.

– Мало получил? – тяжело спросил Игорь.

– Нет, есть другой вариант, мы все, как в штатовском фильме ужасов, расходимся по своим спаленкам, и утром собираемся, чтобы поздравить выжившего. Правда, в некоторых фильмах до утра не доживает никто. Давайте, выбирайте. Я в ваши политические игры еще играть не начал, так что, полагаю, убивать меня особого повода нет, – Шатов оторвался от стены. – Я еще и Светлану могу взять с собой. Девчонку жалко. Вы тут нервничаете, а ей нужно психику беречь. А я, как старый безумец, понимаю, как важно сохранить здравый взгляд на жизнь.

– Женя, – прошептала вдруг девушка. – Ребята в школе говорили, что под холмом есть бункер. И в каждый из домов из него есть выход.

– Эй, – Шатов с удовлетворением заметил, как вздрогнул от его возгласа Звонарев, а Елена втянула испуганно голову в плечи. – Это правда, что говорит подрастающее поколение? Тут есть бункер?

– Есть, – Дмитрий Петрович в который раз поправил складки на брюках, – и в него действительно можно попасть из любого домика. Только код доступа туда имеет один человек.

– Наша песня хороша, начинай сначала, – пропел Шатов. – А жить так хочется! Может, вам стоит поклясться, что вы не станете обижать главного, если он признается?

– Я никогда не мечтал быть Замком, – усмехнулся Дмитрий Петрович – Меня вполне устраивает мое нынешнее положение. Самое главное в нем то, что никто из вас не захочет его занять. И не сможет. Это все знают. Каждый.

– Кто-то из вас троих… – Шатов посмотрел на дрожащую Елену и мысленно добавил, – … двоих.

Светлана беспокойно оглянулась на входную дверь.

– Что там? – негромко спросил Шатов.

– Запах не слышишь?

Шатов принюхался. Вроде бы дымком потянуло. Или показалось…

– Из вас никто камин не разжигал? – спросил Шатов.

– Какой камин? – Звонарев недовольно обернулся к Шатову.

– Обыкновенный, с дровами и огнем. Здорово тянет паленым.

Игорь резко встал со стула, двумя прыжками преодолел расстояние до двери в сени, открыл ее. Запах дыма стал явственней.

– Неужели горим? – пробормотал Шатов.

События вдруг понеслись так стремительно, что он не успевал даже попытаться в них разобраться. Только ему казалось, что еще немного и можно будет понять смысл происходящего, как и без того сюрреалистическая картинка выворачивалась совсем уж фантастической стороной.

Как бы не резвился Шатов, но убийства застали его врасплох. И не его одного.

– Горит пустой дом, тот, что на дельней поляне, – Сказал Игорь.

– Будем гасить? – спросил Шатов. – На фоне огня наши силуэты будут особенно контрастными и эффектными. Как мишени. Лес хоть не загорится?

– Не должен, – Дмитрий Петрович сходил к выходу, мельком взглянул и вернулся. – Домик каменный, мебели нет, крыша черепичная, может выгореть пол в комнатах и чердак. Деревьев поблизости нет. Толково зажгли, молодцы.

– Они могут и нас сжечь! – Елена метнулась к выходу. – Они нас сожгут. Всех сожгут! Отпустите меня! Отпустите!

Крик оборвался резким звуком пощечины.

Игорь втолкнул Елену назад в комнату. Женщина упала на труп, взвизгнула и торопливо отползла прочь, подальше от покойника.

– Они нас сожгут. Сожгут. Они хотят, чтобы мы вышли наружу, и они нас убьют, – торопливо шептала Елена, на коленях переползая с места на место. – Они нас убьют. А если мы не выйдем под пули, то они нас сожгут вместе с домом. Сожгут. Сожгут, сожгут, сожгут, сожгут…

Елена все бормотала и бормотала, словно была дорогой куклой, в которой что-то сломалось, и которая теперь могла только бесконечно повторять одно слово: сожгут, сожгут, сожгут, сожгут…

Звонарев наклонился к ней, попытался что-то сказать, замахнулся, но Елена проворно отползла в сторону, не прекращая своего жутковатого «сожгутсожгутсожгутсожгут»…

– А еще возможен смешной вариант, – сказал Шатов, – что один из покойников и вправду был главным. А те, кто нас, простите, вас собирается замочить, действуют по собственной инициативе… Очень может получится смешно. Вы что предпочитаете – пулю, укольчик или огонь?

Елена запричитала громче, срываясь крика.

– Нашего полку прибыло, – Шатов подмигнул Звонареву, – процент нас, чокнутых, в обществе растет с каждой минутой. Вы еще не решили к нам присоединиться? Двинутых, говорят, сам бог бережет. Я, вот, например, совсем не боюсь. Елена, если сможет задуматься, тоже перестанет бояться.

– Игорь, – сказал Звонарев.

Игорь молча посмотрел в глаза врача и отвернулся.

– Хватит притворяться, Игорь. Если вы сейчас не начнете действовать, то мы просто не будем иметь возможности на вас покушаться.

Значит, устало подумал Шатов, Игорь. Вот не думал, что у него хватит ума выследить предыдущего главного и красиво его убрать. Остальные, похоже, тоже до последнего момента об этом не думали.

– Примите мои поздравления, – сказал Дмитрий Петрович, – вы просто мастер притворства. Я до последней секунды думал, что это Илья Васильевич.

– Не вышло у меня, – развел руками Звонарев, – только я стал подозревать Демьяна, как его нашли утречком с ножом за ухом.

– Не повезло, – кивнул Дмитрий Петрович.

В гостиной зазвенело, разлетаясь конное стекло. Шатов краем глаза заметил, как бледнеет лицо Звонарева, и на всякий случай медленно попятился от двери, увлекая за собой Светлану. Та пошла за ним, двигаясь как во сне.

Не хватало еще погибнуть во внутренней разборке этих уродов, хотя, кажется, разборка не совсем внутренняя.

– Игорь, пока они бросили камень, но свободно могут бросить и бутылку с бензином, – напомнил Шатов. – А не пора бы нам, пора, по этому случаю?..

Игорь распахнул дверь ведущую в ванную. Шатов пошел за ним, держа Светлану за руку, как маленькую. Девчонка не сопротивлялась, но и не пыталась двигаться самостоятельно. Как в ступоре девчонка.

И где тут у нас спрятанные двери?

Игорь потянул на себя ванну. Мышцы на руках напряглись, что-то скрипнуло – Шатов не понял мышцы или какая-то петля – и ванна отошла в сторону, открывая крышку квадратного люка.

– Хорошо, хорошо, – сказал Шатов, демонстративно отворачиваясь, – мне вовсе и не интересно.

Тело Светланы вдруг потяжелело и медленно стало оседать.

Черт, Шатов еле успел подхватить. Это тебе, девочка, не стриптиз показывать, и даже не людей убивать. Тут тебя убить могут. Когда меня первый раз попытались убить, я тоже это пережил очень серьезно. Шатов потер девушке виски, похлопал по щекам.

– Скоро вы там? – окликнул голос Дмитрий Петровича из спальни и послышался звон еще одного разлетающегося вдребезги окна.

– Давай, Игорек, они уже взялись за окно спальни.

Игорь поднял крышку люка и почти прыжком спустился вниз.

Не хватало, чтобы он еще дверь за собой закрыл. Шатов подхватил Светлану на руки и шагнул к люку.

– Я сама, – пробормотала Светлана.

– Ну, давай, – Шатов спустил ее на пол, и она легко, будто и не падала только что в обморок, скользнула в люк. Давайте там быстрее, крикнул Шатов и тоже, как мог быстро спустился по крашеным серой краской скобам спустился в не слишком высокий бетонный коридор, скорее бетонную трубу, метров двух в диаметре.

Через каждые три метра на потолке горели светильники. Игорь возился с дверью метрах в пятнадцати от колодца. Светлана стояла рядом.

Не люблю я колодцы. Меня в нем уже один раз пытались убить. Шрам на щеке тоже помнил место своего появления на свет.

Шатов оглянулся в другую сторону. Точно такой же тоннель, только заканчивается не дверью, а перекрестком. Там, видимо, спуски из других жилищ местной элиты.

– Кто там внизу, ловите даму, – потребовал сверху голос Дмитрия Петровича.

Шатов успел подхватить вырывающуюся и визжащую Елену и потащил ее к открывающимся дверям. Интересный поворот событий. Впервые известен главный в Замке, более того, впервые этот главный впускает в свое секретное убежище потенциальных конкурентов и убийц. И как бы кто-нибудь из них не попытался совершить небольшой дворцовый переворот прямо сейчас. У них нет привычки носить с собой в карманах пистолеты?

Елена принялась отбиваться уже серьезно. Шатов несколько раз удачно увернулся от ее когтей, но счастье не могло длиться вечно.

– Будь ты неладна, – прорычал Шатов и зашвырнул Елену в открытую дверь.

Светлана уже была внутри, а Игорь, включив свет в помещении, стоял возле двери, держа руку на замке. На лице ясно читалось желание захлопнуть бронированную дверь и оставить двоих приятелей в коридоре.

– А что скажет Император? – еле слышно сказал Шатов Игорю. – Это же будет почти убийство…

Игорь поиграл желваками, но промолчал. И дверь захлопывать не стал.

Подбежал, немного задыхаясь, Дмитрий Петрович, последним вошел Звонарев.

– Что вы так задержались? – Шатов посмотрел, как Игорь закрывает дверь.

Внутри, слава богу, кодового замка нет, только мощный засов.

– Илья Васильевич возвращался посмотреть, как там дела, – ответил Дмитрий Петрович и сел на табурет тут же, возле двери.

– И что там?

– Дом еще не подожгли, – недовольным тоном ответил Звонарев.

– И на том спасибо, – Шатов посмотрел на потолок. – Мы тут сколько сможем продержаться?

– Всемером – в течение трех месяцев.

Игорь открыл дверь, противоположную входной.

– Здесь слева туалет и душевая, дальше по коридору – столовая, потом склад, спальни и компьютерная. В компьютерную – не входить.

Звонарев промолчал. Они вместе с Дмитрием Петровичем подхватили под руки бьющуюся в истерике Елену и повели ее по коридору, к спальне.

– Аптечка – в столовой, – крикнул вдогонку Игорь.

– Можно я тут посижу? – спросил Шатов. – Запыхался совсем…

– Нет, – Игорь открыл небольшую дверцу в стене, которую Шатов принял поначалу за распределительный щит, достал пистолет и несколько обойм.

Не сводя взгляда с Шатова, Игорь вставил в пистолет обойму и передернул затвор.

– Все понятно, – кивнул Шатов, – вопросов больше нет. Где прикажете сидеть?

– В одной из спален. Можешь взять с собой и девку, – Игорь подождал, пока Шатов со Светланой выйдет из комнаты во внутренний коридор, и вышел следом, закрыв за собой дверь на ключ.

Недобрые у него глазки. Совсем недобрые. Вот также он рассматривал Шатова при первой встрече. Вот сейчас как влупит в спину из своего девятимиллиметрового итальянского чудовища. Шатов такие видел только в кино и в справочнике. И патронов в такой дуре было почти два десятка.

А нас здесь, если считать вместе с орущей сейчас Еленой, всего пятеро. В себя он стрелять не будет, выходит, четверо. Если даже не считать запасных обойм, которых Игорек сунул в карманы не менее четырех, то каждый может получить пуль эдак по пять.

Шатов остановился перед дверью с надписью «Спальня 2», потянул за дверную ручку и заглянул во внутрь, щелкнув выключателем.

Просто, но со вкусом. Две кровати вдоль стен, стол между ними. Одна лампа под потолком, забранная металлической сеткой.

– Входи, Света, и будь хозяйкой, – разрешил Шатов и сел на кровать. Не возражаешь, если я расположусь на этой?

– Нет, – тихо ответила Светлана.

Попахивало сыростью, не липкой сыростью болота, а пряной сыростью нежилого помещения. Шатов пощупал одеяло, на котором сидел. Нормально, не влажное.

– Успокоилась? – спросил Шатов.

– Да, – Света села на свободную кровать, поджала ноги и обняла себя за плечи.

Что-то она совсем расклеилась. Непохожа на себя. Куда-то подевались решительность и уверенность в себе. И сексуальность они унесли с собой. Но руки не дрожат, на это Шатов обратило внимание. У него всегда начинают трястись руки, когда приходится волноваться. Потому и стрельбой в свое время не стал заниматься.

Из автомата в армии, правда, стрелял на «отлично», но это было раз в месяц, по двенадцать патронов из положения лежа.

– Что-то мне плохо, – слабым голосом сказала девушка. – Холодно.

Шатов молча встащил со своей кровати одеяло и набросил Светлане на плечи.

– Нет, меня изнутри трясет. Нас ведь могли убить?

– Свободно, теперь, правда, нас можно достать разве что атомной бомбой. Или пистолет Игорька, – подумав, добавил Шатов. – У тебя как отношения с преподавателем, удовлетворительные?

Крик Елены, доносящийся из коридора, стал тише, а потом и вообще затих.

– Даме сделали укольчик, – констатировал Шатов. – Может, тебе тоже?

– Нет, – зябко передернула плечами Светлана, – я не люблю уколы. А после сегодняшнего…

Красная точка на шее у Андрея Валентиновича. А он ведь умирал у нее на глазах.

– Тогда я схожу, найду тебе чего-нибудь согревающего, а ты пока подожди, только дверь не закрывай.

– Тут двери снаружи закрываются, – прошептала Светлана.

– Я тоже это заметил, – прошептал Шатов. – Излишества архитектуры.

За дверью Шатов задержался, рассматривая засов. Крепкая штука. Если задвинуть, фиг выломишь. А чего только не придет Игорю в голову на досуге.

Засов входил в узкую щель возле двери.

Щель, говорите. Ну-ну.

Шатов похлопал себя по карманам. Ничего подходящего. И вообще ничего металлического. Только вот «командирские» часы на браслете. Жалко, но ничего не поделаешь. Браслет отсоединялся от часов легко. Хороший браслет, его Шатову подарили как-то на день рождения. Сейчас такие делают только за большие деньги.

Интересно, насколько глубокая щель?

Звенья браслета вошли в щель только после сильного нажатия большего пальца и вытащить их без применения зубила или другого крепкого инструмента, Шатову представилось невозможным.

Свобода есть осознанная необходимость, продекламировал Шатов и пошел к столовой, дверь которой была открыта.

– Привет честной компании, – поздоровался Шатов.

Никто не ответил.

Звонарев что-то рассматривал на столе, а Дмитрий Петрович дремал с усталым видом, прислонившись к стене.

– А где старший?

– Они в компьютерной, – сказал Дмитрий Петрович, не открывая глаз.

– 0ни вам уже свою пушку показывали? – спросил Шатов, открывая и закрывая шкафчики в глубине столовой.

– Уже, – кивнул Дмитрий Петрович, – девятимиллиметровую «беретту».

– Сопровождали декларациями?

– Вам самим не противно всякую ересь нести? – взорвался Звонарев. – И без вас здесь противно.

– Обидно, что начальник оказался такой умный и предусмотрительный? Или жалко, что рухнула легенда и теперь трудно будет обеспечить секретность? Не переживайте, – Шатов захлопнул последнюю дверцу, – вначале кто-нибудь из вас пришьет Игоря, и все остальные будут гадать, кто же из вас начальник. Потом самый прыткий из новеньких это поймет, сделает легкое движение рукой, и неопределенность увеличится. Один из пяти. Вы не знаете, где здесь есть выпивка?

– Новоселье решили справить? – спросил Дмитрий Петрович.

– Светлане дать выпить, трясет девчонку.

– Посмотрите на складе, – посоветовал писатель. – Это по коридору…

– Видел.

Выбор выпивки на складе не был особо богат, но того что было, было много. Подразумевалось, по-видимому, что все три месяца семь героев будут беспробудно пьянствовать. Из крепких напитков был только коньяк.

Шатов вытащил из ящика бутылку, поискал и извлек из другого ящика пачку печенья. Ничего, чтобы могло послужить оружием, на складе не было.

Вот такие пироги.

Или ты надеялся на пулемет? А придумывать что-то все равно придется. Рано или поздно они разберутся в происходящем и призовут Шатова к ответу, вступает он в их проклятое буржуинство или нет. А Шатов вступать не собирается. У него есть другие планы на остальной период своей жизни.

И решать проклятую дилемму Дмитрия Петровича они не будет. Не собирается. Не желает он разбираться в хитросплетениях его логики, и все.

Тошнит его от всего этого.

Эти создатели нового прекрасного мира внимательно следят друг за другом, прикидывая, когда удобнее будет вцепиться в глотку зазевавшегося. Правильно, и император их тоже человек ненормальный, потому, что нормальный человек такого придумать не мог. Не мог искренне полагать, что такими средствами…

Не стоит философствовать, оборвал свои размышления Шатов, стоит выжить. Нужно обязательно выжить.

Светлана лежала на кровати, свернувшись калачиком под двумя одеялами.

– Коньяк из горла пьешь? – спросил Шатов, усаживаясь на кровать возле Светы.

– Выпью, – голос слабый и какой-то безвольный.

– Из закуски я нашел только печенье, – Шатов разодрал пучку и высыпал желтые квадратики на одеяло. – Закуска – так себе, но и мы не графья.

– Спасибо, – Светлана осторожно взяла открытую Шатовым бутылку, сделала глоток и поморщилась.

– Да, – кивнул Шатов, – это не сладенький коктейль, но ничего не поделаешь. Представь себе, что это лекарство.

– Хорошо, – вяло улыбнулась девушка и отпила из горлышка еще. – Хватит.

– Точно? – переспросил Шатов.

– Да.

– Ну, как знаешь, – Шатов отобрал бутылку и отхлебнул. – А мне нужно поддерживать силы.

– Вы сильный человек, – сказала Светлана, снова заворачиваясь в одеяла.

– Я притворяюсь, – понизив голос, сказал Шатов. – На самом деле, я слабак.

– Нет, я же видела, как вы переживали, когда прочитали ту папку… А теперь ведете себя так, будто ничего не произошло.

– Не обращай внимания.

– Вы ее очень любили? – спросила Светлана.

– Я ее и сейчас люблю.

– Я понимаю, – кивнула девушка.

– Ни хрена ты не понимаешь.

– Нет, правда. Она, наверное, была очень красивой?

– Она и осталась очень красивой, – спокойно сказал Шатов. – Если бы она не была очень красивой, как бы я устоял перед тобой? Подумала?

Света невесело улыбнулась:

– Вы сильный.

– Хорошо, специально для вас, я – сильный, – Шатов согнул руку, демонстрируя бицепс.

– Можно я посплю? – спросила Светлана.

– Нужно, – Шатов поправил одеяла и встал. – Ты только никому не говори, но наш с тобой внешний засов я подло вывел из строя, так что ребята задолбаются нас тут закрывать.

– Хорошо, – снова улыбнулась Света.

– Ты тогда спи, – махнул рукой Шатов, – а я пойду пообщаюсь с выездной сессией местного серпентария.

– Женя, – тихо позвала Света.

– Чего? – нарочито грубо спросил Шатов.

– А мы так и не поцеловались по-настоящему…

– По-взрослому, – грозным голосом сказал Шатов, – без трусов. Девочкам без аттестата зрелости, строго запрещается. Спокойной ночи. Свет я выключать не буду…

– Выключи, – попросила Светлана.

– Как скажешь, – Шатов вышел, еще раз удовлетворенно осмотрел засов и пошел к столовой.

Те же и Игорь. И настроение у Игоря не из самых лучших.

– Что у нас плохого? – спросил Шатов.

– У нас не работает связь с императором, как ты его называешь, – металлическим голосом ответил Игорь. – Такое впечатление, что кто-то подключился и перехватил канал.

– А что, тут радиомодем?

– Да.

– А антенна?

– На сосне.

– Так ее, видимо, того… – Шатов сел на табурет. – И связи не будет. А со спецотрядом?

– То же самое и потому же каналу, – лицо Игоря было неподвижным, голос неживым.

– И с тем же результатом.

Звонарев что-то ожесточенно царапал ложкой на столе. Дмитрий Петрович продолжал сидеть с закрытыми глазами.

– Что там Светлана? – спросил Игорь.

– Задремала. Нервишки пошаливают у нынешней молодежи. Готовите вы из них белокурых бестий, а они знай себе в обморок падают… – Шатов перегнулся через стол и выхватил ложку из рук Звонарева. – Достал, извини за вольность. Ненавижу, когда металлом по металлу.

Ложка звякнула в углу комнаты.

– И вообще, что мы будем делать?

Вопрос повис в воздухе, покачиваясь и переливаясь своими подтекстами и намеками.

Это было будто приглашение к разговору. О том, что делать, и кто виноват. В смысле, кто это так славно почистил ряды Замка и держит в осаде издерганных и напуганных вершителей судеб человечества.

Но вершители судеб разговаривать на такие общие темы не собирались. Их, оказывается, интересовали темы куда более приземленные.

– А ты нам, Шатов, ничего не хочешь рассказать? – внезапно спросил Звонарев.

– О ваших проблемах? Нет.

– Не о наших проблемах, а о том, какое ты в этом принял участие, – Звонарев пригнул голову, будто собирался прыгнуть на Шатова прямо через стол.

– Ага, это я начал мочить ваших коллег и запалил дом. А еще очень быстро выбегал на улицу, бросал камень в окно и пулей, извините за намек, вбегал в дом и вместе с вами наслаждался звоном битого стекла.

– Это с твоим появлением началось все это, – упрямо гнул свою линию Звонарев. – До этого у нас не было таких проблем.

– Знаете, доктор, а не показаться ли вам психиатру? Вы как-то очень уж вжились в образ, стали мне сопереживать, и моя болячка по воздуху перешла на вас. Капельно-воздушным путем.

– Нет, Шатов, ты не крути, ты скажи…

– Не бей, начальник, я все скажу, все малины сдам, век воли не видеть, – Шатов заголосил тонким голосом и поднял руки. – Я тебе, блин, все расскажу, как за три дня, да еще в бессознательном состоянии сколотил из местных пятую колонну…

Звонарев встал:

– Нет, ты мне сейчас ответишь.

– Нет, такая настойчивость не от меня, – засмеялся Шатов. – Это ты от мадам Елены заразился, пока укладывал ее спать. Теперь будешь ползать по комнате и бормотать слюнявым ртом: «Это ты виноват, Шатов, покайся, Иуда…»

Звонарев стоял неподвижно напротив Шатова, опустив руки.

– Пошли в коридор, – сказал Звонарев, после почти минуты молчания.

– Чо, с ума сошел? – прищурившись, спросил Шатов.

– Пойдем выйдем в коридор, – мертвым голосом повторил Звонарев.

– Ну, хочешь, я извинюсь? – Шатов эта дурацкая стыка перестала нравится.

Дать в рожу доктору, Шатов хотел уже давно, почти с момента первого знакомства, но Звонарев выглядел слишком серьезным. Глаза… Глаза принадлежали человеку, который решился на что-то страшное, вплоть до убийства.

И остановить его можно было, только убив.

– Хочешь, я извинюсь? – повторил Шатов.

– Нет, не хочу, – и голос тоже мертвый, как и взгляд.

Обреченный голос, или обрекающий. И Шатов не знал, что хуже.

– Ну, хоть вы объясните этому идиоту, – Шатов оглянулся на Дмитрия Петровича, а потом на Игоря.

Писатель сидел неподвижно, будто и вправду уснул, а Игорь молча улыбнулся Шатову. Неприятно улыбнулся.

– Выходи первым, – сказал Звонарев.

– Как скажешь.

Сердце старательно погнало холодную кровь по всем жилам. С ледком идет, заставляя дрожать каждую жилочку. Сейчас придется драться. Серьезно драться. Иначе не исключен самый летальный исход.

Порхнет душа летально и отправится на встречу со всеми хорошими людьми в рай.

Серьезнее, Шатов. Тут не будет доброго патрульного милиционера, который, преодолев лень и облом, резиновой палкой и добрым словом размирит дерущихся. Не будет тут, правда, и оглушительно орущих трибун, но в детстве Шатова не слишком тянуло на ринг. И в более зрелом возрасте он редко лез в драку с большой охотой. И даже Дракона не добил с первой попытки. А жаль.

Шатов, пятясь, вышел коридор и остановился напротив двери.

Значит так, как только он переступает порог, демонстрируем ему нашу правую руку в замахе, потом нырок под его блок – и всем весом припечатываем его к стене. Железяк у него в руках нет, так что по кумполу ничем тяжелым не долбанет. И драку закончим в кратчайшие сроки, парой сломанных ребер и разбитой рожей, если он с первого раза не перестанет настаивать на драке.

Губы словно жаром высушило, Шатов их облизал и потрогал, не отводя взгляда от Звонарева, повязку на левой руке. А ведь левая ручка у нас не слишком подвижна. Если он в нее вцепится, то могут быть неприятности.

Звонарев двигался не торопясь. Ему можно было обойти стол или протиснуться мимо Игорька. Доктор выбрал второй путь.

Игорь несколько удивленно взглянул на доктора, который попытался рукой его отодвинуть, но дорогу уступил, наклонившись к столу. Звонарев прижался спиной к стене, шагнул за спину Игорька, и на лице его вдруг что-то изменилось.

Вот она, последняя решимость, вот он выдох перед прыжком в пропасть. Не к нему пробирался Звонарев, понял Шатов. Не Шатов ему был нужен, а…

Доктор опустил правую руку вниз из рукава скользнуло вниз что-то блестящее. Нож.

Шатов отступил на шаг от двери.

Снова время замедлило ход. Потекло через порог, как распаренная медуза невообразимых размеров. И в этом тягучем киселе пытались двигаться люди – Дмитрий Петрович, который вдруг открыл глаза и начал оборачиваться к Звонареву, Звонарев, левая рука которого потянулась к согнутой шее Игоря, а правая, удлиненная ножом еле заметно отодвинулась назад, для замаха, а потом, медленно разгоняясь, двинулась к спине Игоря, обтянутой футболкой.

Их было трое, протискивающихся сквозь мутное желе времени – писатель, доктор и нож в его руке. И все трое были слишком медленны.

Левая рука Звонарева легла на горло Игоря. Медленно, но слишком рано. Если бы доктору удалось одновременно захватить рукой и ударить ножом, то шансов у Игоря не было. Но левая рука была чуть быстрее.

Почувствовав прикосновение, Игорь дернулся. Медленно, время задерживало и его настолько, что Шатов видел каждое движение мышц совершенно отчетливо. Но даже это медленное движение Игоря было куда быстрее движения светящейся полоски лезвия.

Игорь рванулся в сторону, отбрасывая руку Звонарева. Встать мешал стол. И кроме этого, Игорь не знал, что сзади все еще движется нож. Игорь захватил левую руку противника, но ничего сделать не успел – нож легко пробил ткань футболки и…

Брызнула кровь.

Шатов видел, как лезвие рассекает плоть, и как кровь, подчиняясь этому движению, начинает свое движение из тела наружу, навстречу движению ножа.

Нож вошел легко, но своим рывком Игорь нарушил ланы убийцы. Нож вспорол мышца, разбрызгивая ярко-красные капли, скользнул вдоль ребер, а не прошел между ними. Лезвие выбралось наружу, оставив после себя длинный кровавый след.

Потом время сорвалось с цепи.

Еще удар ножом, быстрый,