Book: Штаб армейский, штаб фронтовой



Иванов Семен Павлович

Штаб армейский, штаб фронтовой

Иванов Семен Павлович

Штаб армейский, штаб фронтовой

Биографическая справка: ИВАНОВ Семен Павлович, родился 13.9.1907 в деревне Поречено ныне Смоленского района Смоленской области в семье крестьянина. Русский. Член КПСС с 1929. В Советской Армии с 1926. Окончил в 1929 Московскую пехотную школу, Военную академию имени М. В. Фрунзе в 1939. Участник советско-финляндской войны 1939-1940, начальник штаба стрелкового корпуса. Участник Великой Отечественной войны с июня 1941. Был начальником штаба ряда армий, с декабря 1942 - Юго-Западного, затем Воронежского, 1-го Украинского, Закавказского, 3-го Украинского фронтов. Участник советско-японской войны 1945, начальник штаба Главного командования советских войск на Дальнем Востоке. За умелое руководство войсками, личное мужество и отвагу, проявленные в боях, 8.9.1945 генерал-полковнику Иванову присвоено звание Героя Советского Союза. После войны был на высших командных и штабных должностях в войсках и центральном аппарате МО СССР, командовал войсками СибВО. В 1968-73 генерал армии Иванов - начальник Военной академии Генерального штаба. С 1973 - в Группе генеральных инспекторов МО СССР. Депутат Верховного Совета СССР 7-го созыва. Награжден 3 орденами Ленина, Октябрьской Революции, 6 орденами Красного Знамени, орденами Суворова 1-й степени, Кутузова 1-й степени, Отечественной войны 1-й степени, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды, "За службу Родине в ВС СССР" 3-й степени, иностранными орденами. (Герои Советского Союза. Краткий биографический словарь. Москва. Воениздат. 1987. Том 1, стр. 574).

Содержание

От автора

Глава первая. Избираю свой путь

Глава вторая. Становление

Глава третья. В водовороте первых сражений

Глава четвертая. Могилев в огненном кольце

Глава пятая. Брянский узел

Глава шестая. Елецкий котел

Глава седьмая. Во главе армейского штаба

Глава восьмая. Жаркие дни под Харьковом

Глава девятая. В 1-й танковой под Сталинградом

Глава десятая. На КП Юго-Восточного фронта

Глава одиннадцатая. В 1-й гвардейской армии

Глава двенадцатая. На нашей улице праздник

Примечания

От автора

Несколько слов о том, как создавалась эта книга. С момента описываемых событий минуло почти полвека. Обращаясь к памяти и подкрепляя ее своими старыми записями, архивными документами и историографическими материалами, я постарался возможно подробнее и скрупулезнее восстановить картины прошлого в том виде, как они воспринимались мною в ту пору. Невольно, а зачастую и сознательно я, конечно, не мог не пропускать многие из них и. через призму моего сегодняшнего опыта. Иначе пришлось бы неправомерно заставлять читателей, особенно молодых, проделывать за меня эту нередко мучительную, до острой боли в сердце, работу по оценке наших тогдашних действий, их места в контексте событий более широкого масштаба. При этом я стремился во всем быть верным требованию партии писать о нашем героическом прошлом только правду, не обходя драматизма событий и человеческих судеб, не оставляя белых пятен, отрешась от конъюнктурных поветрий, избегая субъективистских предпочтений и антипатий. Насколько мне это удалось, пусть судят читатели.

Я позволил себе высказать ряд оценок, не согласующихся с общепринятой до недавнего времени трактовкой некоторых явления. Возможно, в чем-то я ошибаюсь, но жизнь, перестройка показали, что немало изданий, в том числе и многотомных, претендовавших на изречение истины в последней инстанции, быстро утратили свой академический и официозный лоск под очищающим воздействием гласности и нелицеприятной критики.

И еще одно. Мне приходится говорить о событиях, о которых уже много сказано. Естественно, я вынужден повторить какой-то минимум уже знакомых фактов, ибо в противном случае написанное будет кое-где просто непонятно читателям, но главное внимание стараюсь уделять тому, что было неизвестно авторам-предшественникам или почему-либо упущено ими. Имеются в виду, например события, связанные с обороной Минска, участием 13-й армии в Брянской и Елецкой операциях 1941 года, боевыми действиями Юго-Западного фронта в ноябре 1942 года. Вместе с тем и во всех иных случаях обнаружилось немало материала, который оставался неиспользованным.

Большое удовлетворение принесла мне возможность сказать доброе слово о моих наставниках и соратниках, включая тех, о ком ранее почти ничего не говорилось или упоминалось только вскользь. Отдаю себе отчет, что написанное мною неравноценно в познавательном отношении. Но ведь памяти не прикажешь что-то высвечивается в ней до мельчайших деталей, а что-то предстает лишь в общих чертах. Само собой разумеется, что основной упор делаю на штабную работу в широком ее понимании и тесном переплетении с командной деятельностью, пытаясь при этом как можно нагляднее показать, что в боевой практике они составляют неразрывное целое.

В структуре книги я придерживался хронологического принципа, поскольку в многочисленных беседах с читателями убедился, что последовательность изложения в мемуарах они ставят рядом с ясностью и полнотой повествования.

Я посчитал также полезным довольно подробно рассказать о моей родине смоленской земле, о довоенной жизни, потому что уверен: одержанная нами Победа в Великой Отечественной во многом обусловлена довоенной закалкой фронтовиков, партизан и тружеников тыла.

Считаю своим долгом выразить искреннюю признательность полковнику в отставке Витольду Казимировичу Печоркину, всесторонняя творческая помощь которого вышла за рамки услуг литзаписчика.

Герой Советского Союза,

профессор генерал армии

С. П. Иванов

 

Глава первая. Избираю свой путь

Мои деды и прадеды - казенные крестьяне{1} Верховской волости, что на Смоленщине, никогда не были крепостными. Бары сюда не тянулись: землю здешнюю считали они слишком скудной для себя. Потому, видно, верховские мужики, хотя и были бедны, а иной раз и полунищи, сохранили чувство собственного достоинства, особой русской мужицкой гордости. Это связано, думаю, и с тем, что не однажды мои предки с оружием в руках отстаивали свою скупую, но милую сердцу землю от иноземных захватчиков. Они бережно хранили свою национальную самобытность, свою речь - напевную и образную, свои нравы и обычаи, выкованные веками труда и борьбы. Уверен, что каждый советский патриот найдет задушевное слово о родной земле и пращурах. Отец мой, Павел Иванович Иванов, родился в 1878 году в деревне Поречено. Своего отца он почти не помнил, ибо тот после долгой солдатчины оставил его сиротой в десятилетнем возрасте. Моя мать, Анна Никитична, урожденная Ромашкова, появилась на свет в 1886 году в соседней деревне Зыки. Наша семья состояла из 10 душ: отец, мать, семеро детей и бабушка. Отец был волевым человеком, разумным и экономным хозяином. Он не пил спиртного, не курил, обладал завидным здоровьем и необычайной физической силой. Запомнилось, как на свадьбе брата уговорили отца побороться, и он положил на лопатки подряд трех парней, считавшихся самыми сильными в округе. Был отец трудолюбив, строг, но справедлив. Ловкость и сноровка, неутомимость в крестьянском труде помогали ему держать хозяйство в порядке. Кроме того, отец имел, как тогда говаривалось, ремесло в руках - отлично плотничал и столярничал, с помощью топора и пилы ставил добротные избы. И, полагаю, если бы нашелся заказчик, срубил бы и терем, и божий храм. Умер отец в возрасте 90 лет, в августе 1968 года.

Мать свою я помню всегда в трудах и заботах. Бывало, по целым дням она не присядет: первой поднимется до зари, последней ляжет спать. Все в руках ее спорилось - жала ли хлеб или гребла сено, готовила пищу, шила одежду, ткала холст, пряла или вязала.

В общем, родители остались в моей памяти как житейски мудрые, рассудительные люди, хотя и не пришлось им выучиться грамоте. Отец, правда, мог расписываться и делать небольшие записи. Мать с отцом жили дружно, радовались каждому новому ребенку. Они умели приласкать нас, но с самого раннего детства приучали к труду. Причем зазорной не считалась никакая работа, никогда мы, мальчишки, не слышали слов: это, мол, не мужское дело, и во всем ревностно помогали матери, трудились с утра до вечера. У нас были конь, корова, несколько овец и кабан на откорме. Они требовали постоянного ухода, и мы заботились о них поистине как о "братьях своих меньших".

Из семерых детей в живых осталось и достигло зрелого возраста четверо братьев - Иван, Федор, Петр и я, а также сестра Людмила, Все мы, братья, служили в армии, все воевали. Иван погиб под Витебском в 1943 году, а трое остальных стали генералами.

Много радости доставляла нам бабушка Матрена, знавшая несметное множество сказок, песен, "бывальщин", различных побасенок и прибауток. Родители окружали бабушку заботой и уважением, показывали нам пример отношения к старшим.

Каков был в нашей семье быт, можно понять из того, что никакой покупной посуды, кроме котла и сковороды, у нас не было. Миски и ложки делали из дерева - липы или березы. Сначала этим занимался только отец, а потом и мы, мальчишки. Сами плели лыковые лапти или веревочные "коты". Мать с бабушкой ткали льняное полотно, из него шили одежду, делали онучи. Из овечьей шерсти ткали грубое сукно, которое шло на армяки и зипуны, из выделанных своими руками овчин шили полушубки и тулупы.

Словом, крестьянская наша жизнь была нелегкой. Но имелись в ней и свои радости, и свои праздники, и даже своя поэзия. Чего стоили поездки в ночное, сказки и были, которые рассказывал у костра пастух Роман - никогда не унывавший и учивший нас жить на белом свете без печали и лени. А косьба! Как красиво, дружно и умело шли косари, укладывая траву ловким и сильным взмахом косы в ровные ряды. Запало мне в душу и то, как в нашей деревне, где было всего несколько дворов и три фамилии: Ивановы, Мазуровы и Ястребцовы,постоянно проявлялась взаимная выручка. Урожай никогда не уходил под снег. Иной раз по болезни или по другой причине какая-нибудь семья задерживалась с уборкой, тогда на помощь ей, не дожидаясь просьбы, приходили соседи, справившиеся уже с осенними полевыми работами.

Семи лет от роду, в 1914 году, я пошел в школу. Учительницами были две молодые девушки: Эмилия Адольфовна Штюрцель (видимо, из обрусевших остзейских дворян) и Прасковья Андреевна Шонина - дочь священника из Рославля. Обе имели гимназическое образование и стали педагогами по призванию. За четыре года они готовили грамотных во многих отношениях людей, которые знали назубок русскую грамматику, писали без ошибок хорошим, разборчивым почерком, безупречно решали арифметические задачи. Но самым главным я считаю то, что они прививали ученикам любовь к Родине, знакомя ярко и впечатляюще с ее героической историей. Слова одной из учительниц о том, что люди, забывшие свое героическое прошлое, рискуют превратиться в стадо, запомнились мне на всю жизнь. Учительницы воспитывали не только нас, детей, но и наших родителей, подавая во всем пример высокой нравственности, честности и самоотверженности, присущих лучшей части русской интеллигенции.

Первая мировая война запомнилась мне тем, как голосили женщины, провожая мужей и сыновей в солдаты. Не миновала эта доля и нашу родню - на войну мобилизовали моего дядю - Федора Ивановича Иванова.

Великий Октябрь совершился, когда я был десятилетним мальчуганом. Все мои близкие радовались миру с Германией и тому, что земля будет нашей, крестьянской. Многие солдаты вернулись с фронта домой с оружием. Они истосковались по хлеборобской работе, за их отсутствие хозяйства сильно расстроились. До нас доходили из других мест отрадные вести - там делили помещичью землю и скот.

С началом гражданской войны и империалистической интервенции многие крестьяне-бедняки с охотой добровольно пошли служить в Красную Армию. Так ушел защищать Советскую власть .и мой старший брат Иван. Вместе с тем, чего греха таить, рождались и другие настроения. Время было тревожное, продразверстка пришлась не по душе крестьянам, и ее принимали как суровую необходимость. Зато введение продналога все встретили как большое радостное событие, позволившее воочию увидеть материальные плоды революции.

В сентябре 1920 года, в свои тринадцать лет, смог и я на себе лично ощутить преимущества новой жизни. До революции мужицкий сын едва ли посмел бы даже мечтать о среднем гимназическом образовании, разве если бы только его родители могли ежемесячно наскребать по 10 рублей золотом,- а именно такова была плата лишь за обучение в гимназии, плюс к этому деньги на форму и учебники. Теперь же, когда обучение в школе второй ступени стало бесплатным, а форму отменили, затраты сократились до минимума и сводились только к расходам на снятие жилого угла в городе и питание. Это обходилось отцу в две меры картошки, два воза дров, 15 фунтов муки и два куска сала в месяц. С этим он справлялся.

Итак, я стал учеником 4-й Смоленской школы второй ступени. Учебная программа тогда еще точно не установилась, и нам наряду с обычными школьными предметами преподавали диалектический и исторический материализм, политическую экономию, экономическую политику, психологию и логику. По правде сказать, на первых порах не все эти науки достаточно хорошо усваивались нами.

В школе я вступил в комсомол и даже в 14 лет стал бойцом отряда ЧОН (части особого назначения). Участвовал в облавах и оцеплениях при борьбе с бандитами, спекулянтами, дезертирами. Комсомольская организация школы, невзирая на отсутствие у нее какого-либо опыта, сумела поднять среди своих членов дисциплину и успеваемость. Вожаками были лучшие парни, мы много и дружно трудились на субботниках и воскресниках, принимали участие в митингах, слушали лекции и доклады закаленных партийцев.

Учеба, однако, оставалась главным занятием. Преподаватели, за редким исключением, были мастерами обучения и как бы соревновались между собой в стремлении увлечь нас своей дисциплиной. Преподаватель биологии, например, при прохождении курса анатомии и физиологии человека водил нас в анатомический театр Смоленского медицинского института. Нас научили толково конспектировать, делать различные чертежи и зарисовки, ставить опыты по химии и физике. За ведением тетрадей строго следили. С удовольствием признаюсь, что до самого начала Великой Отечественной войны я возил с собой свои школьные толстые клеенчатые тетради, к которым неоднократно обращался, уже став командиром Красной Армии.

В школьные годы мне повезло также и в том отношении, что семья Дашневичей, у которой я жил на квартире, была подлинно пролетарской. Старший Дашневич Семен Иванович, пожилой потомственный рабочий, трудился в железнодорожном депо. Сыновья тоже были рабочими: один, как и отец, трудился на железной дороге, а другой - на бойне. Третий сын, Виктор, был моим ровесником и учился вместе со мной, мы помогали друг другу выполнять домашние задания. Времени у него было мало, поскольку он, обладая музыкальным дарованием, учился еще игре на скрипке, причем успешно. Жили Дашневичи в деревянном домике из трех комнат и кухни с традиционной русской печью.

Семен Иванович был грамотным рабочим, он хорошо разбирался в политике, а главное, во всей своей жизни был правильным человеком. Он учил меня принципиальности, взаимопомощи, порядку, чистоплотности во всем.

Окончив школу, я все же считал себя недостаточно подготовленным, особенно по математике. Поэтому, устроившись работать на бойню, поступил в вечернюю школу повышенного типа, занятия в которой облегчили бы мне в последующем сдачу экзаменов в высшее учебное заведение.

С годами я все чаще задумывался о своем дальнейшем жизненном пути, и к моменту окончания вечерней школы выбор был сделан: стану кадровым военным. Безграничное уважение к делу защиты Родины воспитал в нас, своих сыновьях, отец. А романтика воинских будней, воочию увиденная в ЧОНе, пленила меня бесповоротно. Много хорошего рассказывал об армии и принимавший участие в боях с белогвардейцами старший брат Иван - его рассказы крепко запали мне в душу. Но решающую роль сыграли все же призывы партии и комсомола к молодежи о вступлении в ряды Вооруженных Сил в связи со сложной международной обстановкой и необходимостью надежной защиты завоеваний Великого Октября.

Так или иначе, я подал заявление в Смоленский губернский военкомат и по его направлению в сентябре 1926 года оказался в Москве в 1-й пехотной школе имени М. Ю. Ашенбреннера{2}.

Надо сказать, что поступить в нее было нелегко: из 700 кандидатов зачислили курсантами всего 140 человек. Школа располагалась в Лефортове, в помещении бывшего Алексеевского юнкерского училища. Возглавлял ее в мою бытность комдив К. Д. Голубев. Он в первую мировую войну окончил школу прапорщиков, в чине поручика участвовал в боевых действиях. После революции сразу же перешел на сторону народа, а в 1919 году вступил в Коммунистическую партию. Доблестно сражался на фронтах гражданской войны на Урале и в Закавказье. В возрасте 22 лет командовал полком. В дальнейшем окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе, был начальником штаба дивизии, а затем прибыл к нам, в школу. Это был широко образованный командир, наделенный прекрасными человеческими и организаторскими качествами. Да и вообще весь командно-политический состав, за самым редким исключением, был подобран здесь очень удачно.



1-я пехотная школа стала для меня настоящим военным университетом, ибо она давала поистине универсальные знания и навыки во всех областях ратного дела, начиная со строевой подготовки и кончая военной администрацией. Кстати, военную администрацию нам преподавал бывший генерал старой армии Евреинов потомок того самого геодезиста и путешественника И. М. Евреинова, который по приказу Петра I составил первые географические карты Камчатки и Курильских островов. Без всякого преувеличения могу сказать, что на всех ступенях военной лестницы, по которой я затем поднимался, знания и навыки, полученные в 1-й пехотной школе, оказывали мне добрую поддержку. Именно эти три года учебы в Москве сделали из меня - сугубо гражданского, полудеревенского, полугородского парня - кадрового военного, привили любовь и, если хотите, преклонение перед воинской дисциплиной и порядком, убеждение в необходимости высочайшей ответственности перед народом и государством, неукоснительной исполнительности, честности, четкости, умения экономно, с максимальной отдачей использовать быстротекущее время.

Надо отдать должное руководству нашей армии, и прежде всего М. В. Фрунзе, которое создало после революции такие военные училища. В том, что мы выиграли Великую Отечественную войну, думается, немалая заслуга этих школ - ведь их питомцы занимали тогда большинство средних, да и немало высших командных и военно-политических постов. Со мной в одной группе учились А. С. Желтов будущий генерал-полковник, с которым мы были вместе на Юго-Западном и 3-м Украинском фронтах; К. П. Рябченко, ставший генерал-майором, он получил закалку на фронте, а затем преподавал в Военной академии Генерального штаба.

Досконально изучалось в школе оружие. Мы обязаны были не только правильно его содержать, ежедневно чистить, но и самостоятельно определять неисправности и ремонтировать в школьной мастерской. Большинство из нас с завязанными глазами разбирало и собирало револьвер, винтовку, станковый пулемет и даже его замок, причем в минимальное время. Занимались курсанты и пристрелкой. Стреляли мы из всех видов оружия отлично.

За первый год обучения из нас сделали бойцов, знающих уставы и умеющих их выполнять, начавших мыслить по-военному, этому во многом способствовало изучение основ тактики. Формы и методы были различны: и лекции с примерами по определенным статьям Боевого устава, и тактические задачи на ящике с песком, но главным оставались занятия в поле. Тут мы постигали - и каждый раз в новой точке - умение наступать и обороняться, ориентироваться на местности, применяться к ней, отрывали окопы для стрельбы лежа, с колена и стоя. Не перечтешь, сколько я оборудовал таких "солдатских крепостей". А как это пригодилось на войне! Я не понимал тех людей, которые в боевых условиях располагались на местности, как на пикнике: без охранения и маскировки, без отрывки окопов,- сколько было напрасных жертв в результате такого благодушия.

Много мы занимались и строевой подготовкой. Подтянутость и выправка требовались безукоризненные. Дважды в году личный состав школы участвовал в парадах на Красной площади. Мне, весьма рослому курсанту, выпадала честь проходить мимо Мавзолея В. И. Ленина на правом фланге первой либо второй шеренги парадного расчета. Впоследствии, обучаясь в Военной академии имени М. В. Фрунзе, где строевая выучка слушателей тоже была отличной, я вновь участвовал во всех парадах и находился в строю на прежнем месте, но шел уже без винтовки.

Хорошо была поставлена в школе и физподготовка. Нас учили с полной выкладкой совершать 25-километровые марш-броски со стрельбой по мишеням. Мы работали на перекладине, брусьях, коне, преодолевали штурмовую полосу. Я, например, уже после первого года обучения крутил на перекладине "солнце", делал на брусьях стойку и многое другое.

В школе имелся кавалерийский учебный эскадрон - 100 лошадей при 15 коноводах. Всех нас выучили верховой езде, седловке, рубке лозы, уходу за конем.

Ежегодно мы стажировались в частях по той должности, какая была нам по плечу после определенного периода обучения. Так, после первого года занятий я стажировался по должности командира отделения, после второго - помощника командира взвода и командира взвода. Во время стажировок я, как правило, попадал на маневры.

Летом курсанты обязательно выезжали в лагерь. Первый год он находился на Ходынке, и в нем были представлены все школы Московского военного округа: Рязанская, Орловская, Артиллерийская имени Л. Б. Красина, а также дивизия особого назначения и Военная академия имени М. В. Фрунзе. В те годы Москва кончалась в районе Белорусского вокзала, поэтому было достаточно места для стрельбищ и учебных полей. Здесь мы делали топографические съемки. Сдавая зачет, готовили отчетную топографическую карту и карту маршрутной съемки. Но близость Москвы все же мешала, и в 1927 году отвели новое место для лагерных сборов - близ города Гороховец Владимирской области.

Программа второго года обучения была очень разнообразной и сложной. С ее усвоением курсант приобретал знания и навыки, необходимые командиру взвода; на третьем курсе они совершенствовались и закреплялись. Вот основные предметы второго курса: история партии; история военного искусства; тактика; уставы; география и топография; порядок составления боевой и строевой документации. Наряду с этим - теория и практика стрельбы из всех видов оружия, в том числе в составе пулеметной (четыре "максима") и артиллерийской (три 76-миллиметровых орудия) батарей. Изучалось и иностранное оружие, например, станковые пулеметы Шварца, Лозе, Кольта и др. Постоянно держали нас в курсе международных событий.

Одним из любимейших моих предметов была история военного искусства, которую преподавал Иоаким Иоакимович Вацетис. Он начал службу в царской армии еще в 1891 году. Через шесть лет окончил Виленское юнкерское училище, а в 1909 году - Академию Генерального штаба. Во время первой мировой войны командовал 5-м Латышским полком, отличился в боях. В дни Великого Октября вместе с частью перешел на сторону Советской власти. И. И. Вацетис внес существенный личный вклад в победу над интервентами и белогвардейцами. Командовал Восточным фронтом, а затем в 1918-1919 годах являлся Главнокомандующим Вооруженными Силами Республики. Военные познания его были энциклопедичны, причем историю гражданской войны и борьбы с интервентами мы получали, как говорится, из первых рук. Иоаким Иоакимович много рассказывал нам о своих встречах с В. И. Лениным, о его руководстве ходом боевых действий на всех фронтах. Едва ли есть необходимость говорить о том, какую громадную пользу мы извлекали, слушая лекции И. И. Вацетиса по всемирной и особенно отечественной истории войн и военного искусства.

Курсанты беззаветно любили и уважали своих командиров и преподавателей Бердникова, Лизнарда, Лицита, Толпежникова, Рощина, Яковлева. Вспоминается такой случай: у нашего командира Бердникова в трамвае был похищен револьвер. Мы, в том числе и я, просили Бердникова пока никому об этом не докладывать, а курсант Локотко, бывший беспризорный, сумел через прежних своих друзей по знаменитой Сухаревке найти и вернуть командиру украденное оружие. Локотко был чудесный парень. В годы войны он командовал танковым полком, был неоднократно ранен и удостоился многих наград.

Кормили нас в школе очень хорошо, курсантский паек был вполне достаточным. Я до сих пор с восхищением вспоминаю организацию питания там и вообще работу тыла. Курсантов приучали к культуре и в столовой: была заказная система, на столах у каждого всегда имелись не только ложка, вилка, но и нож, салфетка. Такого я ранее не видывал.

Как упоминалось выше, на третьем году пребывания в школе курсанты закрепляли все приобретенное. Мы почти непрерывно работали в поле и войсках, приобретая навыки командиров. На третьем курсе я был назначен помощником командира учебного взвода и стал носить на петлицах по три треугольника. Фактически же приходилось командовать взводом курсантов, руководить материальным обеспечением занятий, следить за оружием и уходом за ним. На мне лежало все взводное хозяйство, но главным, конечно, было проведение занятий по уставам, тактике и строевой подготовке.

Вообще из нас готовили общевойсковых командиров-единоначальников. После школы путь лежал в полк на должность командира взвода, а далее - по способностям. Большинство и пошли по командирской стезе, но немало моих однокашников стали замполитами, начальниками боепитания, вещевой и продовольственной служб и т. п. Здесь сказалась универсальность нашей подготовки в школе, и она, полагаю, была вполне оправданной, ибо командир-единоначальник обязан знать досконально все службы. Особенно это важно для командиров частей и соединений.

В 1928 году по рекомендации комсомольской организации, а также двух коммунистов - начальника курса Лицита и секретаря парторганизации Жердева я был принят кандидатом, а через год стал членом ВКП(б). Таким образом, вот уже шесть десятилетий как я в рядах ленинской партии. Ее судьба стала моей судьбой, я рос и мужал в нашей большой семье коммунистов, вместе с товарищами учился, закалялся, набирался политического и жизненного опыта. И думаю, что все, о чем я буду рассказывать дальше, как раз и выразит по своей сути неотделимость моей личной судьбы от судьбы партии.

По окончании школы все мы были хорошо обмундированы и получили месячный отпуск. И вот в форме краскома с двумя кубарями на петлицах, впервые в жизни в хромовых сапогах, в длинной комсоставской шинели, с чемоданом, наполненным московскими гостинцами для родителей и малышей, я приехал в родное Поречено. Сколько было радости, сколько односельчан перебывало у нас, чтобы полюбоваться своим, деревенским краскомом! Думаю, что подобные эпизоды наглядно показывали крестьянам, что Советская власть - это их родная, кровная власть.

Сельчан тогда очень волновали и тревожили вопросы коллективизации. В той мере, в какой сам был в курсе событий, я постарался разъяснить землякам суть дела. Однако, не скрою, тревога за судьбу родной деревни и моих близких в не изведанных еще на практике условиях передалась и мне. На политзанятиях нам разъясняли, что коллективизация будет проводиться на основе широкого внедрения высокопроизводительных сельскохозяйственных машин и механизмов, но ни в нашей деревне, ни в соседних их не было видно, хотя создание колхозов шло полным ходом. Для нынешнего читателя не секрет, что тогдашние наши тревоги, к сожалению, во многом оправдались. Жизнь в колхозных деревнях складывалась трудно, а судьба многих селян, несправедливо зачисленных в кулаки, оказалась трагической...

 

Глава вторая. Становление

Быстро пролетел отпуск, и я покинул родное Поречено. Дома встретился со своими родными и друзьями, кроме брата Федора, пошедшего по моим стопам и занявшего мое место в школе имени М. Ю. Ашенбреннера. Впоследствии он вырос до генерал-лейтенанта авиации. С небом связал свою военную судьбу и брат Петр, ставший генерал-майором авиации.

Учебу я закончил по первому разряду и получил назначение в Ленинградский военный округ - в 16-ю стрелковую дивизию имени В. И. Киквидзе{3}. Она дислоцировалась в основном в Новгороде, куда я и прибыл 1 октября 1929 года. В отделении кадров мне сообщили, что буду принят командиром дивизии. Я поднялся на второй этаж старинного трехэтажного здания и вслед за кадровиком оказался в кабинете комдива. Из-за стола поднялся и вышел навстречу мне моложавый командир соединения с двумя ромбами в петлицах и орденом Красного Знамени на груди. В проницательном взгляде его умных, глубоко посаженных глаз, за строгостью явно виделась доброжелательность. Привлекали внимание правильные черты лица комдива, аккуратно зачесанные на косой пробор волосы, обрамлявшие высокий лоб, короткая щеточка усов, четко очерченный подбородок. Это был Г. А. Ворожейкин, ставший в дальнейшем маршалом авиации. Тогда ему было 35 лет.

Я представился. Григорий Алексеевич пожал мне руку и предложил садиться.

- Знаю,- сказал он,- что вы хорошо учились, исправно несли службу в училище - да иначе в нашу дивизию вас бы и не направили! Но имейте в виду, что учиться самому и учить других - это разные вещи, особенно в армейских условиях. Так что настраивайтесь на самую упорную работу, скидок на неопытность делать не будем.

Видимо, на лице у меня отразилась растерянность от суровоcти этих слов и самого тона, которым они были произнесены, и я испытал затруднение с ответом. Тогда строгое лицо моего нового начальника осветила добрая улыбка.

- Не теряйтесь,- продолжал он,- боевые традиции у нашей дивизии, как вы скоро убедитесь, богатые, к тому же соединение признано командующим одним из лучших в округе. Вам помогут, в чем понадобится. Я направлю вас в передовой полк - в сорок шестой имени Медведовского{4} - и, как хорошо теоретически подготовленному командиру, доверю пулеметный взвод.

- Спасибо за доверие! - только и мог сказать я. Мне эта встреча с комдивом крепко запомнилась. Потом мы еще несколько раз виделись с ним, но по большей части это происходило скоротечно - на проверках, учениях и довольно редких тогда совещаниях. Но у Григория Алексеевича была цепкая память. Это я понял, когда спустя 13 лет мы встретились под Сталинградом и он узнал меня. Из нашей дивизии Г. А. Ворожейкин уехал на учебу в Военно-воздушную академию имени профессора Н. Е. Жуковского{5} и, окончив ее, стал затем одним из видных руководителей советской военной авиации. Выходец из многодетной крестьянской семьи в Тверской губернии, он был подлинным самородком. Имея за плечами всего двухклассное образование, сельский парнишка поступил на производство и, будучи рабочим, самостоятельно приобрел знания в объеме средней школы, успешно сдал соответствующие экзамены. В 1915 году его призвали в армию и направили в псковскую школу прапорщиков. В последующем, быстро продвигаясь по службе, он к концу первой мировой войны в чине штабс-капитана командовал ротой на Юго-Западном фронте. В гражданскую войну возглавлял полк, а затем штаб бригады, за храбрость и распорядительность удостоился ордена Красного Знамени.

Так же, по-деловому и тепло, встретили меня в 46-м стрелковом полку. Его командир И. С. Безуглый смог побеседовать со мной лишь накоротке, так как был вызван в штаб корпуса, но по его указанию все мои служебные и бытовые дела устроились быстро. Я был зачислен, как приказал комдив, в пулеметную роту на должность командира взвода. Большинство командиров жили в то время на частных квартирах. Сослуживцы помогли и мне снять небольшую, но уютную комнату. Полк был территориальный, его личный состав приписывался по районам комплектования, в которые мы и выезжали дважды в год, зимой и летом, на межсборовую подготовку. Проводили на месте тактические и строевые занятия, а также учения со стрельбой. В остальное время в полку шла напряженная командирская учеба.

На наших занятиях, в том числе и в моем взводе, нередко присутствовали старшие начальники. Особенно часто приходил к пулеметчикам И. С. Безуглый. После одного из занятий он пригласил меня в комнату командира роты и довольно дотошно начал расспрашивать о моей общей и военной подготовке, о планах на будущее. А в заключение сказал, что я назначаюсь командиром пулеметного взвода в полковую школу. Это очень обрадовало меня, так как я получал полный взвод 36 человек, четыре отделения станковых пулеметов. Задача состояла в том, чтобы подготовить из курсантов командиров отделений. Кроме моего в полковой школе был еще один пулеметный взвод, а также три стрелковых и взвод саперов. В полковой школе я прошел все ступени, вплоть до ее начальника. Здесь я сформировался как общевойсковой командир среднего звена, здесь же у меня развился интерес к военной теории. Этому способствовали все мои непосредственные и прямые начальники.

Прежде всего это командир полка И. С. Безуглый. Иван Семенович показал себя человеком незаурядным. Он быстро входил в обстановку, безошибочно разбирался в людях, умело насаждал воинский порядок, рачительно вел полковое хозяйство. И. С. Безуглому было тогда 33 года. По национальности украинец, он происходил из села Заерок Харьковской губернии. Во время первой мировой войны служил на флоте. В 1918 году вступил в Коммунистическую партию. Активно участвовал в гражданской войне, был награжден орденом Красного Знамени. В 1932 году Иван Семенович уехал от нас на курсы усовершенствования начсостава при Военно-воздушной академии имени профессора Н. Е. Жуковского, где приобрел навыки командования воздушно-десантными частями. Участвовал в советско-финляндской войне. Великую Отечественную начал подполковником, командиром воздушно-десантной бригады. Затем последовательно командовал рядом дивизий, 5-м гвардейским корпусом, войну закончил на посту помощника командующего гвардейской армией. К сожалению, в дальнейшем мы с ним не встречались.



Не меньшую роль в моем командирском становлении сыграл Валериан Александрович Фролов, который сначала стал преемником И. С. Безуглого, а затем и Г. А. Ворожейкина. Его жизненный и боевой путь тоже был примечательным. Воевал в первую мировую и гражданскую войнах, под Гродно был ранен. В 1919 году вступил в Коммунистическую партию. В тридцатых годах уехал добровольцем в республиканскую Испанию, где сражался против франкистов. В советско-финляндской войне командовал 14-й армией, сыгравшей существенную роль в сокрушении линии Маннергейма. В Великой Отечественной войне генерал-лейтенант, а затем генерал-полковник Фролов - заместитель командующего и командующий Карельским фронтом. Общепризнаны его заслуги в обороне советского Заполярья и Ленинграда. Валериан Александрович оказывал мне всестороннюю помощь, в которой не было, однако, ни грана мелочной опеки. Он способствовал и моей закалке как коммуниста, поскольку некоторое время состоял на партийном учете в парторганизации нашей школы.

Работой полковой школы интересовался и комкор М. В. Калмыков. Особенно запомнился его приезд, приуроченный к выпуску курсантов. Это был первый выпуск под моим руководством, и я, естественно, волновался. Все мы хорошо знали замечательную боевую биографию этого ближайшего соратника В. К. Блюхера по беспримерному рейду в тылу врага на Южном Урале, героя знаменитой чонгарской переправы, где он командовал 89-й стрелковой бригадой, входившей в состав 30-й дивизии И. К. Грязнова. Рослый, с широкой грудью потомственного стеклодува, лихими усами, крутым изломом густых бровей, чуть насмешливым взглядом серых глаз, он уже внешностью своей заставлял каждого подтянуться.

После строевого смотра курсанты, четко печатая шаг, шли перед комкором.

- А ну, запевай, молодцы! - крикнул им Михаил Васильевич.

В ответ грянула звонкая песня 30-й дивизии:

От голубых уральских вод

К боям чонгарской переправы

Прошла Тридцатая вперед

В пламени и славе...

- Это что, специально подготовил, чтобы польстить начальству? - вдруг, нахмурясь, спросил Калмыков.

Но не успел я, обескураженный таким оборотом дела, что-либо ответить, как Михаил Васильевич широко улыбнулся и сказал:

- Чувствую, от души поют ребята,- и, протянув мне руку, подтвердил свое одобрение крепким рукопожатием.

Все наше командование проявляло живейший интерес не только к повседневной службе, но и к теоретическому росту подчиненных. Но все же особое влияние на то, что теоретическая учеба стала для нас, молодых командиров, внутренней потребностью, оказали начальники штабов: полка - А. И. Готовцев, дивизии - Н. Е. Чибисов, корпуса - Ф. И. Толбухин, а также то обстоятельство, что войска округа в 1928-1931 годах возглавлял М. Н. Тухачевский.

Алексей Иванович Готовцев, являясь преподавателем тактики высших соединений в Военной академии имени М. В. Фрунзе, находился в нашем полку на длительной стажировке. Это был всесторонне эрудированный военный специалист, окончивший еще в дореволюционные годы Академию Генерального штаба, участник первой мировой и гражданской войн. Отличала его и высокая общая культура. Благодаря этому, а также завидной работоспособности и пунктуальности А. И. Готовцев легко справлялся со своими обязанностями, поставил штабную службу в части на очень высокий уровень. При этом у. него оставалось достаточно времени, чтобы помогать молодым, да и не очень молодым командирам углублять их профессиональные и общеобразовательные знания. Используя каждую свободную минуту для самообразования, Алексей Иванович и нам привил вкус к чтению военно-теоретической литературы. Он приучил нас запросто заходить к нему домой, когда встречались какие-либо трудности при осмыслении прочитанного. Здесь мы без соблюдения строгостей субординации, в непринужденной обстановке беседовали по самым разнообразным вопросам. Готовцев был нетерпим к тем, кто пренебрегал каждодневной работой над пополнением знаний. Иные из моих коллег пытались отговориться, что они еще молоды и успеют, мол, пополнить свой командирский багаж.

- Не такие уж вы и молодые,- полушутя-полусерьезно замечал Алексей Иванович,- если иметь в виду, что первый командир нашей дивизии занял эту должность в двадцать три года, а наш командующий войсками округа Михаил Николаевич Тухачевский в двадцать семь лет возглавлял Западный фронт во время войны с белопанской Польшей.

Готовцев преклонялся перед аналитическим умом и полководческим талантом М. Н. Тухачевского. Алексей Иванович не уставал пропагандировать его идеи глубокого боя и операции, подчеркивая, что они позволяют нам идти впереди Запада в военно-теоретическом отношении. С не меньшим восхищением говорили о нашем командующем и все другие сослуживцы, которым довелось узнать его поближе. Неудивительно, что моей мечтой стало увидеть и услышать Михаила Николаевича.

Эта моя мечта сбылась довольно скоро, осенью 1930 года, когда на Струго-Красненском полигоне в Псковской области проводились корпусные учения. На них привлекались танки, артиллерия и авиация окружного подчинения, которые сопровождали наступавшую пехоту при прорыве всей тактической глубины обороны "противника". Главным же новшеством было то, что затем большая группа танков "дальнего действия", обогнав наши боевые порядки пехоты, быстро двинулась вперед и, развивая успех при поддержке авиации, вышла на оперативный простор. На тех же учениях была осуществлена высадка в тылу противника десанта, правда, еще довольно ограниченного.

После завершения учений командующий выступил с речью на параде участников и с докладом для командного состава. Статная, удивительно пропорциональная фигура Тухачевского, его ясный, открытый взгляд, вся мужественная красота этого человека притягивали к себе как магнит. Произнося речь на параде, Михаил Николаевич говорил отчетливо, простым, доступным для понимания любым воином языком. Проникновенно прозвучали слова благодарности личному составу. Особо были выделены действия отличившихся, и прежде всего танкистов, десантников, а также пехотинцев. Запомнилось и его напоминание о том, чти проведение учений и маневров стоит стране больших средств, поэтому любая нерадивость на них - это вопиющая неблагодарность по отношению к партии и народу.

В докладе для комсостава М. Н. Тухачевский не ограничился разбором действий войск, он высказал и ряд плодотворных теоретических мыслей. Пользуясь своей способностью скорописи, я почти буквально записал основные положения этого доклада и в дальнейшем неоднократно возвращался к ним. Навсегда врезались в память поистине пророческие слова Тухачевского о том, что будущая война станет длительной и жестокой, что в ней подвергнутся суровому испытанию все политические и экономические устои нашей державы. Он говорил, что близоруко надеяться покончить с врагом одним ударом, что война выльется в ряд ожесточенных оборонительных и наступательных операций и не будет похожей ни на первую мировую, ни на гражданскую войны. В первой мировой войне военное искусство застряло в позиционном тупике. Его можно преодолеть лишь с помощью принципиально нового подхода к ведению наступательных действий на основе массового применения новейшей боевой техники, способной придать боевым действиям маневренный характер. Михаил Николаевич подчеркнул роль танков в успехе прорыва всей тактической глубины обороны противника.

Командующий обратил также внимание на важность организации артиллерийскими начальниками огневого вала в различных условиях и применительно к разным скоростям движения танков и пехоты, поддержания связи между всеми родами войск, особенно с авиацией. Говоря о теории глубокой операции, он высоко оценил вклад в ее разработку В. К. Триандафиллова и К. Б. Калиновского, по существу оставив в тени собственную роль в этом деле.

Уже после войны, читая один из докладов М. Н. Тухачевского, направленный Наркому обороны в тридцатых годах, я обнаружил в нем положения, знакомые с тех давних пор. И подумалось мне: насколько же далеко смотрел наш командующий, высказывая их на заре массового зарождения танковых войск. А тогда и в голову не приходило нам, молодым лейтенантам, что ценнейшие идеи о роли танковых войск, выдвинутые М. Н. Тухачевским и другими советскими военачальниками, сначала будут взяты на вооружение не нами, а гитлеровскими агрессорами, в чем мы и убедились в 1941 году. Но об этом - позже.

Летом 1931 года воины нашего округа расстались с М. Н. Тухачевским - он уезжал в Москву, на должность заместителя Наркома обороны СССР. Мои сослуживцы и я, несмотря на нашу молодость, понимали, что его талант, опыт и знания далеко выходили за рамки окружного масштаба и что на новом посту он сможет принести нашим Вооруженным Силам гораздо больше пользы.

Второй раз мне посчастливилось видеть и слышать Михаила Николаевича в 1934 году. В нашем округе проводились маневры, на которых присутствовал и М. Н. Тухачевский. На этих маневрах воздушное десантирование применялось уже в гораздо больших, чем раньше, масштабах. Причем и наша полковая школа вместе с другими подразделениями и частями была переброшена как посадочный десант на самолетах ТБ-3 из Новгорода на аэродром под Ленинградом. Здесь мы на первых порах посеяли немало паники в стане "противника", захватили даже один из его пунктов управления, но командование "неприятеля" быстро пришло в себя, организовало несколько мощных контратак, и наш десант оказался в окружении. Мы яростно сопротивлялись, однако положение становилось все тяжелее. И вот в самый критический момент десантники услышали рокот нескольких сотен танковых моторов, гулкие хлопки выстрелов их орудий. Теперь уже восторжествовавший было "противник" дрогнул. Мы собрались с силами и поддержали танкистов, атаковав "врага" с тыла.

Тогда я впервые увидел ни с чем не сравнимое зрелище сочетания высокой скорости, мощи и эффективности огня множества танков и навсегда усвоил ту истину, что в современной войне без их массированного удара победы не достигнешь. У меня зародилось страстное стремление изучить танковое дело, овладеть искусством вождения боевых машин на полях сражений. Это желание еще более укрепилось на разборе учений. Выступая на нем, М. Н. Тухачевский одобрительно отозвался о согласованном во времени и пространстве взаимодействии воздушного десанта, мотомеханизированных войск и штурмовой авиации. Заместитель Наркома обороны отметил, что такого массового авиадесанта еще не видели не только в РККА, но и в зарубежных армиях. Применение его было всесторонне продумано и прошло в строгом соответствии с планом. Но это, однако, далеко не предел - в ближайшее время, говорил М. Н. Тухачевский, мы сможем применять многотысячные десанты. Чтобы подготовиться к этому, нужно обобщить опыт поддержания связи командования десантников со своей авиацией и особенно с танками, учесть неувязки в пробных попытках снабжения по воздуху танков, наступавших в глубине обороны, сделать более гибким взаимодействие танков со штурмовой авиацией. М. Н. Тухачевский высказал требование о необходимости настойчиво учить все рода войск в тесном взаимодействии доводить окружение противника до классической завершенности. Одновременно он призвал настойчиво прививать войскам навыки прорыва из замкнувшегося вражеского кольца.

Весьма поучительным для собравшихся было то, что разбор нередко принимал форму оживленного диалога между заместителем наркома и новым командующим войсками округа И. П. Беловым. Очень интересно было наблюдать совместную работу этих двух военачальников, столь различных и внешне, и по характеру, и по темпераменту. Приземистый, широкоплечий, с клинообразной рыжеватой бородкой и коротко подстриженными усами, с простыми, не совсем правильными чертами лица, Иван Панфилович Белов был немногословен. Прежде чем высказать какую-либо мысль, он тщательно отделял и отбрасывал все слова, без которых можно обойтись, поэтому речь его была предельно лаконичной, подчас даже отрывочной. В противовес этому речь М. Н. Тухачевского текла плавно, он не избегал вводных слов и не стремился к специфической военной фразеологии. Но самым поучительным было то, что заместитель наркома больше отмечал положительное в действиях войск, а командующий самокритично и подробно раскрывал все недостатки, в том числе и те, о которых Михаил Николаевич не упоминал.

Мне запали в душу такие слова, высказанные Тухачевским: "Военный не может быть невеждой в политике, истории, философии. Неплохо, чтобы он был также сведущ в литературе, музыке, других видах искусства". И еще: "Военная наука должна идти вровень с последним словом техники".

В тот раз из рассказов товарищей, близко знавших Михаила Николаевича, я узнал, что это был человек больших всесторонних дарований, редких способностей. Он играл на скрипке почти как профессионал, исполняя скрипичные произведения Бетховена и Мендельсона, прекрасно пел и выразительно декламировал, особенно охотно - Блока и Маяковского. Из прозаиков более всего преклонялся перед Л. Толстым. Тухачевский был и искусным мастером различных ремесел, делал скрипки, стараясь раскрыть секреты Страдивари и Амати. Он обладал исключительной физической силой, и не случайно, что даже в его рабочем кабинете за занавеской всегда имелись спортивные снаряды.

К концу моей службы в Новгороде сменилось наше дивизионное и корпусное руководство. В командование дивизией, как я уже упоминал, вступил В. А. Фролов, начальником штаба стал Н. Е. Чибисов. Убывшего в Москву М. В. Калмыкова сменил В. Н. Курдюмов, а штаб корпуса возглавил Ф. И. Толбухин. Все они в войну стали видными военачальниками, и с двумя из них мне посчастливилось тесно общаться в боевой обстановке. С Никандром Евлампиевичем Чибисовым, в частности,- во время битвы за Днепр в 1943 году, когда он командовал 38-й армией на 1-м Украинском фронте, а с Федором Ивановичем Толбухиным - на последнем этапе войны с Германией на 3-м Украинском фронте. Между ними нельзя было не заметить некоторого сходства, начиная с внешности оба были предрасположены к полноте, и вместе с тем оба имели отличную строевую выправку. Им свойственны были интеллигентность, корректность в обращении. Оба были выпускниками офицерских училищ в годы первой мировой войны и закончили ее, будучи штабс-капитанами. Оба прибыли к нам после окончания Военной академии имени М. В. Фрунзе и при встречах настойчиво рекомендовали мне поступить именно в эту академию.

Командир корпуса Владимир Николаевич Курдюмов был высоким, стройным человеком, на первый взгляд несколько угрюмым, но в действительности приветливым, доброжелательным. Ему было всего 35 лет. Он также окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе, но еще в 1925 году. В первой мировой войне участвовал рядовым, а в гражданской - командовал батальоном и бригадой. В межвоенный период одно время находился на военно-дипломатической работе, а затем командовал 25-й Чапаевской дивизией. В дальнейшем пути наши неоднократно перекрещивались. В советско-финляндской войне мы воевали в 8-й армии, а в Великой Отечественной побывали на Закавказском фронте. Когда я был командующим Западно-Сибирским военным округом, мне рассказывали много хорошего о Владимире Николаевиче, который возглавлял войска этого же округа в военные и первые послевоенные годы и многое сделал для него.

Хорошо запомнились мне и друзья-сверстники, мои коллеги, командиры подразделений. Все они были бескорыстно преданы своему делу, самоотверженно готовя к грядущим боям самих себя и подчиненных. Вот перед моим мысленным взором предстают командиры взводов полковой школы: Алликас, Емельянов, Леонов, Лихачев, Львов, Солодовников, Тихомиров, Фирсов, Ягодкин. Все мы были тоже чем-то похожи друг на друга, видимо преданностью службе, и вместе с тем - все разные. И судьбы сложились у нас по-разному, но никто в грозный час войны не пал духом, все достойно выполнили свой долг перед Родиной.

Леонов, например, был непревзойденным спортсменом. У Тихомирова мы учились методике проведения занятий - он был прирожденным педагогом, а во время войны доблестно командовал стрелковым полком. Фирсов имел сильный, крутой характер, он примерно исполнял свои обязанности, но его тянуло к науке. Закончив затем медицинскую академию, Фирсов стал на фронте крупным военным врачом. Тихий и застенчивый Алликас, взвод которого всегда был в числе первых на проверках, во время войны сражался во главе 7-й Эстонской стрелковой дивизии в звании генерал-майора. Близким моим другом был Солодовников. Нас сблизила любовь к коню, увлечение конным спортом. Я многому научился у друга, отличного кавалериста. Он вообще обладал, что называется, романтической жилкой, и никак не сиделось ему на одном месте - вскоре перешел в воздухоплавательный дивизион, а к началу войны стал артиллеристом. На фронте командовал истребительным противотанковым артиллерийским полком, проявил мужество и мастерство, удостоился многих наград. Ягодкин после Новгорода служил на Дальнем Востоке, быстро вырос в должности. Воевал и погиб на войне. Емельянов - весельчак, шутник, танцор и музыкант, отличался превосходной графикой. Он служил в штабе, а на фронте командовал мотострелковой бригадой. Не могу не вспомнить добрым словом и моего коллегу - начальника полковой школы артполка Н. П. Дмитриева, с которым мы затем встретились под Сталинградом.

Спаянный, крепкий коллектив был в нашем 46-м стрелковом полку имени С. П. Медведовского, как, впрочем, и во всей 16-й стрелковой дивизии имени В. И. Киквидзе. Активно работала парторганизация во главе с ее бессменным секретарем Ковальским. Завидный жизненный путь у этого чудесного человека и товарища, убежденного партийца. После долгого пребывания на посту секретаря полковой парторганизации он был во время войны комиссаром и замполитом ряда частей и соединений, затем его перевели в органы тыла, и закончил Ковальский службу начальником тыла воздушно-десантных войск.

Полученные мною в пехотном училище твердые знания и навыки хорошо помогали в работе с курсантами полковой школы. К каждому занятию готовился тщательно: продумывал его ход, намечал узловые вопросы. Плоды своего труда я мог воочию наблюдать позднее, потому что часть моих питомцев, становясь младшими командирами, служила затем в нашем же полку.

В Новгороде я стал семьянином. Военные, как правило, женятся на девушках из тех мест, где служат. Не явился исключением и я, связав свою судьбу в 1932 году с уроженкой Новгорода Верой Александровной Ослоповой, которая на все последующее время стала моей действительно боевой подругой. В Великую Отечественную войну была со мной на фронте, под Сталинградом получила ранение. Первенец у нас родился в 1934 году.

Большое значение в полку придавалось командирской подготовке, которая проводилась систематически, без срывов. С помощью товарищей по службе я прошел хорошую школу в войсках. Командовал взводом, ротой, полковой школой, а затем батальоном. Неоднократно поощрялся благодарностями, в качестве премии получал полевую сумку, бинокль и даже гражданский костюм, что вызвало особенно большую радость - впервые я смог надеть достойное гражданское платье. Когда были введены персональные воинские звания, я стал капитаном. Вскоре меня выдвинули помощником командира полка по строевой части. Все это происходило в течение семи лет в одной и той же части. В Военную академию имени М. В. Фрунзе поступил исполняющим обязанности командира полка.

Мне очень повезло в том, что службу я начал в прославленном, одном из первых регулярных соединений Красной Армии. Его богатейшие боевые традиции обязывали во всем поступать достойно. Надо сказать, что и пропагандировались они очень умело и настойчиво. Мы знали биографии В. И. Киквидзе и С. П. Мед-ведовского, в ленинских комнатах висели схемы боевого пути дивизии в гражданской войне. К нам часто приезжали ветераны соединения, рассказывали о подвигах его воинов. Особенно запали в память беседы К. Г. Еремина, боевого соратника первых комдивов, свидетеля и участника становления и боевых свершений соединения.

И в годы моего пребывания в 16-й дивизии личный состав бережно хранил и приумножал ее славу. Соединение оставалось одним из лучших в Красной Армии. С гордостью пели мы на марше свою песню:

Как ходила в бой дивизия

В легендарные года,

С гордым именем Киквидзе

Занимала города.

Помнят Ровно и Полтава

Тот гремящий марш полков,

По степям шагала слава,

В дрожь бросая стан врагов.

В первые месяцы Великой Отечественной войны моя родная 16-я Краснознаменная Ульяновская стрелковая имени В. И. Киквидзе дивизия героически сдерживала под Таллинном натиск превосходящих сил гитлеровских войск и обеспечила эвакуацию столицы Советской Эстонии. В жестоких боях киквидзевцы нового поколения стояли насмерть. Почти все они пали смертью храбрых, но до конца выполнили свой воинский долг, не нарушили клятвы верности, которую их отцы впервые принесли у знамени соединения в незабываемом восемнадцатом году.

...Не без грусти расставался я с дивизией, с которой сроднился, с сослуживцами, среди которых было много настоящих друзей.

Москву после семилетнего отсутствия увидел я похорошевшей, прибранной и ухоженной.

В тот памятный для меня год Военная академия имени М. В. Фрунзе переходила с четырехлетнего на трехлетний срок обучения. Новый учебный год начинался 1 сентября, но мы были вызваны к маю - лето использовалось для подготовки кандидатов к экзаменам. Без каких-либо трудностей прошел я по конкурсу.

Все лето 1936 года мы провели в лагерях академии под Наро-Фоминском. Жена тоже приехала сюда вместе с нашим двухлетним сыном Володей. Жили мы в деревне, в крестьянской хате, и были довольны и счастливы.

Военная академия имени М. В. Фрунзе размещалась тогда на Кропоткинской, 19, но строительство ее нового, капитального корпуса по проекту архитекторов Л. В. Руднева и В. О. Мунца уже заканчивалось в Девичьем проезде, 2. Новое здание отвечало всем требованиям учебного процесса и в то время по архитектуре, техническому оснащению и удобствам было одним из лучших в Москве. Мы были первым набором, начавшим обучение в этом здании. Я был зачислен в 4-ю группу курса и назначен ее старшим.

Рядом с академией находилось и общежитие. Мне с семьей дали здесь проходную комнату на седьмом этаже. А через год мы получили отдельную квартиру из двух комнат, и тогда же у нас родилась дочь Майя.

В академии трудился большой коллектив опытных, превосходно знающих свое дело преподавателей. Здесь я вновь встретился с командармом 2 ранга профессором И. И. Вацетисом. На всю жизнь запомнились блестящие лекции о действиях русской армии в первой мировой войне, прочитанные профессором комдивом Н. Г. Корсуном. Будучи до революции полковником Генерального штаба, он принимал активное участие в руководстве военными действиями русской армии в Закавказье. Этот горный театр военных действий он знал превосходно. Столь же захватывающие лекции читали видные представители военно-исторической и военно-теоретической мысли профессора комдивы А. К. Коленковский и С. А. Кузнецов. Анализируя богатейший исторический опыт, они уделяли главное внимание научному показу эволюции и перспектив развития военного искусства.

Многое давали нам преподаватели кафедр общей тактики и службы штабов. Первую из них возглавлял комбриг В. Д. Цветаев, ставший в годы войны генерал-полковником, одним из замечательных командармов. Начальником кафедры службы штабов был А. С Цветков, руководивший в дальнейшем штабом армии.

Весьма живо проводились занятия преподавателями кафедры артиллерии, которой руководил комдив профессор В. Д. Грендаль. В целях наглядности обучения кафедра создала и умело использовала электрифицированный миниатюр-полигон с подвижными и подъемными целями, со звуковой имитацией выстрелов и разрывов.

Большой интерес вызывали занятия по тактике инженерных войск. Их проводил у нас отличный методист, талантливый военный инженер, впоследствии генерал-лейтенант инженерных войск Е. В. Леошеня, который много перенял у своего учителя Д. М. Карбышева.

Массу впечатлений оставила экскурсионная поездка по местам сражений гражданской войны. Мы побывали в Аскании-Нове, близ Сиваша, Перекопа, в Крыму, на местности изучили операцию по ликвидации последнего оплота контрреволюции на юге страны - войск барона Врангеля. Посетили также Очаков, суворовские места. Ездивший вместе с нами начальник академии командарм 2 ранга А. И. Корк рассказал, как в ночь на 8 ноября 1920 года войска Южного фронта, возглавляемого М. В. Фрунзе, форсировали Сиваш и в боях на перекопско-ишуньских позициях разбили Врангеля. И именно 6-я армия, которой командовал Август Иванович, нанесла противнику главный, решающий удар. А. И. Корк был награжден Почетным революционным оружием.

В стенах академии я видел и слышал М. Н. Тухачевского третий и последний раз. Он выступил здесь с четырехчасовой лекцией по узловым вопросам военной науки, а также с анализом теории и Практики глубокой операции. И, как и раньше, многие мысли, высказанные им и записанные мною, навсегда запали в память. Например, такая: "Войну, которая затягивается на годы, питается всеми соками, всеми ресурсами страны, мы не должны рассматривать как неизменное целое... Война на протяжении своего развития резко меняет свой характер. Искусство уничтожения вооруженных сил врага является основным условием экономного и успешного ведения войны, и в этом искусстве, как и во всем искусстве стратегии, мы должны постоянно совершенствоваться". При этом Михаил Николаевич привел ряд вариантов операции по уничтожению крупных группировок противника с вводом сильного эшелона развития прорыва. Особенно поучителен был вариант, называвшийся им комбинированным. Речь шла о взаимодействии двух армий или фронтов, когда их эшелоны развития прорыва, действуя с различных направлений навстречу друг другу, должны замкнуть кольцо окружения вокруг многочисленной группировки противника и уничтожить ее. Упор он сделал на то, что успех в этом случае может обеспечить лишь массированное применение танков.

Лекция заместителя наркома произвела на меня неизгладимое впечатление, усилила возникшее ранее стремление глубоко изучить танки как род войск. Мелькнула даже мысль перевестись в Военную академию механизации и моторизации РККА, но первые же занятия по данному циклу, проведенные начальником кафедры полковником В. С. Тамручи, убедили, что при желании можно добиться успеха в танковом деле и в нашей академии. К тому же многое о роли танковых войск можно было почерпнуть из дискуссии, которая оживленнейшим образом велась в военной периодике, особенно в журналах "Война и революция", "Военный вестник", "Механизация и моторизация армии", "Автобронетанковый журнал", "Военный зарубежник". В этом не было ничего удивительного, так как годы моей учебы в академии совпали со становлением танковых войск и разработкой методов их применения в армиях основных держав.

Полемика шла и за рубежом. Главным предметом споров между буржуазными военными теоретиками был вопрос, могут ли танки действовать самостоятельно при более или менее большом отрыве от пехоты или их удел - неотрывно сопровождать ее. Обсуждались и проблемы механизации войск. Я регулярно следил за соответствующими публикациями в нашей печати.

К сожалению, время нормальной учебы было прервано разгулом массовых репрессий и сопровождавшей их постоянной нервотрепкой. Жертвами беззаконий стали высокопочитаемый мною маршал М. Н. Тухачевский и начальник нашей академии А. И. Корк. Это событие потрясло меня до глубины души, я переживал его так, как потерю самых близких мне людей. Это были те маяки, на которые мы, молодые командиры, ориентировались в своем движении к вершинам военной мысли и боевой практики. За ними последовали мудрейший из мудрых, как мы называли его, И. И. Вацетис и пламенный проповедник танкового дела В. С. Тамручи.

Каждую ночь исчезал кто-то новый. Так случилось с моим близким другом подполковником М. Л. Дударенко, затем - с И. П. Беловым. Непрерывно шли заседания, собрания, митинги, на которых клеймились позором мнимые враги народа, перечеркивалась их самоотверженная деятельность, изгонялись из партии честнейшие люди со стандартной мотивировкой пособничества врагам, потери классовой бдительности. Академию лихорадило, как и всю страну. Верил ли я, что эти люди стали предателями? Ни одной минуты. Наслышанный от своих деревенских родственников о перегибах в коллективизации, я понял, что Сталин идет к своей цели, не считаясь с жертвами и горем народным. У меня закрадывалось предположение, что, быть может, эти верные ленинским идеалам военачальники, которые в моем сознании как-то ассоциировались с декабристами, дерзнули сменить "вождя народов" другим, более лояльным и человечным лидером, не более того. Но эти мысли приходилось глубоко затаить, ибо высказывать их даже самым близким друзьям было опасно. Вместе с тем не возникло у меня и колебаний в правильности исторического выбора, сделанного нашим народом в пользу социализма, хотя с годами на опыте все больше и больше приходилось убеждаться в том, что массовые репрессии нанесли и еще долгое время будут наносить нам огромный нравственный и материальный ущерб, ослаблять обороноспособность государства. В этом я убедился воочию, участвуя в советско-финляндской войне.

Когда я работал над этой книгой, то в памяти моей прошли многие сотни военнослужащих, безвинно погибших, ставших лагерной пылью. Большинство из них были отличные командиры и военачальники, люди компетентные и достойные подражания. Боль этих утрат не изгладится из сердец тех, кто пережил те трагические дни. Но ограничиться лишь этим я не смог и проследил по источникам всю полосу массовых репрессий. Сейчас часто приводят подсчеты генерал-лейтенанта А. И. Тодорского. Я знал этого человека, его подсчеты отнюдь не являются исчерпывающими, он имел в виду лишь тех, кто первым был удостоен персональных воинских званий, упустив при этом ряд категорий репрессированных. Мне удалось полнее восстановить эти скорбные цифры. Думаю, нелишне еще раз напомнить их и перечислить хотя бы некоторых из безвинно погибших.

Армия была фактически обезглавлена. Судите сами. 22 сентября 1935 года было обнародовано постановление ЦИК и СНК СССР о введении в Красной Армии персональных воинских званий. Через два месяца состоялось присвоение этих званий наиболее достойным военачальникам. Вопрос о каждом из них рассматривался в ЦК ВКП(б). Это были действительно лучшие из лучших. Звание Маршала Советского Союза получили 5 полководцев, командарма 1 ранга - тоже 5, командарма 2 ранга - 10. Звания комкора было удостоено 67 человек, комдива-186, комбрига-397. Звание полковника получили 456 командиров. Лучшие представители политсостава удостоились званий армейских комиссаров 1 и 2 ранга (16 человек), а также корпусного, дивизионного и бригадного комиссара - 128 политработников. 8 высших военно-морских начальников удостоились звания флагманов флота 1 и 2 ранга.

А в 1937-1938 и последующих годах большинство этих лучших из лучших военачальников были объявлены врагами народа. Среди них - 3 Маршала Советского Союза, прославленные герои гражданской войны В. К. Блюхер, А. И. Егоров и М. Н. Тухачевский; командармы 1 ранга И. П. Белов, И. П. Уборевич, И. Ф. Федько и И. Э. Якир (С. С. Каменев умер в 1936 году). Были репрессированы все 10 командармов 2 ранга. Это были трижды и дважды краснознаменцы: Я. И. Алкснис, И. И. Вацетис, М. Д. Великанов, И. Н. Дубовой, П. Е. Дыбенко, Н. Д. Каширин, А. И. Корк, М. К. Левандовский, А. И. Седякин, И. А. Халейский. Такая же участь постигла 60 комкоров, среди них таких замечательных военачальников, как С. Н. Богомолов, П. А. Брянских, М. И. Василенко, Г. Д. Гай, Я. П. Гайлит, И. И. Гарькавый, А. И. Геккер, М. Я. Германович, В. М. Гиттис, Б. С. Горбачев, Е. И. Горячев, С. Е. Грибов, И. К. Грязнов, М. В. Калмыков, Е. И. Ковтюх, Н. Н. Криворучко, Н. В. Куйбышев, И. С. Кутяков, А. Я. Лапин, Я. Я. Лацис, Р. В. Лонгва, С. А. Меженинов, К. А. Нейман, Н. Н. Петин, В. М. Примаков, С. А. Пугачев, В. К. Путна, Э. А. Рахья, Д. Ф. Сердич, Н. В. Соллогуб, С. П. Урицкий, Т. Д. Хаханьян, Р. П. Эйдеман.

Среди 154 безвременно погибших комдивов были герои гражданской войны И. Ф. Блажевич, Е. С. Казанский, Ф. К. Калнин, К. Ф. Квятек, П. Е. Княгницкий, А. Ф. Козицкий, А. В. Павлов, К. К. Пашковский, Я. 3. Покус, Ю. В. Саблин, А. М. Савицкий, М. С. Свечников, Е. Н. Сергеев, И. А. Томашевич, К. П. Ушаков и другие.

Из числа комбригов был репрессирован 221, а полковников - 401 человек. Из политработников были объявлены врагами народа все 16 армейских комиссаров 1 и 2 ранга. Среди них - М. П. Амелин, Л. Н. Аронштам, Я. К. Берзин,. А. С. Булин, Г. И. Векличев, Я. Б. Гамарник, Г. И. Гугин, Б. М. Иппо, С. Н. Кожевников, М. М. Ланда, А. И. Мезис, Г. А. Осепян, П. А. Смирнов, А. Л. Шифрес. Из 92 корпусных и дивизионных комиссаров было оклеветано 83 человека.

Из представителей ВМС незаконным репрессиям подверглись флагманы флота 1 и 2 ранга М. В. Викторов, К. И. Душенов, Г. П. Киреев, И. К. Кожанов, И. М. Лудри, В. И. Орлов, Э. С. Панцержанский, П. И. Смирнов-Светловский.

Таким образом, из примерно 1300 человек высшего и старшего начсостава осталось не более 350 человек. А всего репрессиям только с мая 1937 по октябрь 1938 года подверглось около 40 тысяч кадровых военачальников всех рангов. Это значило, что без командующих и командиров остались все 20 военных округов и 4 флота, все 27 стрелковых корпусов, 96 стрелковых дивизий, 184 стрелковых полка. Были репрессированы 11 командующих ВВС военных округов и 12 командиров авиадивизий. По политсоставу были оклеветаны и арестованы 20 членов военных советов округов, 20 начальников политуправлений округов, 14 комиссаров корпусов, 65 комиссаров дивизий, 102 начальника политотделов соединений, 92 комиссара полков, 68 работников военной печати, многие преподаватели военно-учебных заведений. Оказалось, что командных кадров не хватало настолько, что даже призыв их из запаса не покрыл и половины потребностей армии. Для восполнения потерь от репрессий пришлось выдвигать на руководящие командные должности малоподготовленных командиров. К началу войны только 7 процентов командиров имели высшее военное образование, а более трети не прошло полного курса и в средних военно-учебных заведениях. К лету 1941 года примерно лишь четверть командиров и треть политработников имели более годичного стажа службы на занимаемых должностях{6}. К концу 1938 года дело дошло до того, что в Закавказском военном округе тремя дивизиями на протяжении порядочного времени командовали капитаны. Мало этого, капитан несколько месяцев замещал командующего войсками Сибирского военного округа.

Репрессии расшатывали дисциплину в войсках, подрывали авторитет и тех командиров, которые остались в строю или пришли в армию из запаса. Подчиненные зачастую и в них видели потенциальных "врагов народа", а обычную требовательность начальников в соблюдении уставных положений порой трактовали как "вредительство".

Тяжесть потерь усугублялась тем, что многие из репрессированных командиров были участниками первой мировой войны и воочию знакомы с немецкой школой военного искусства. Можно добавить, что начальник генерального штаба германских сухопутных войск генерал Гальдер, выслушав вернувшегося из Москвы заместителя военного атташе полковника Кребса, сделал по его сообщению в мае 1941 года следующую запись в дневнике: "Русский офицерский корпус исключительно плох... гораздо хуже, чем в 1933 году. России потребуется 20 лет, чтобы офицерский корпус достиг прежнего уровня..."{7}

Еще раньше первые сражения на советско-финляндском фронте показали гитлеровцам, насколько снизилась боеспособность наших войск из-за репрессий и связанного с ними забвения основополагающих принципов оперативного использования видов Вооруженных Сил и родов войск.

В мае 1940 года К. Е. Ворошилов, сам повинный в избиении военных кадров, был смещен с поста Наркома обороны. Его место занял С. К. Тимошенко бесспорно, высокоодаренный военачальник, однако его теоретическая подготовленность и практический опыт в значительной степени уступали всесторонней эрудиции М. Н. Тухачевского, А. И. Егорова, И. П. Уборевича и других представителей этой славной плеяды советских полководцев.

Для передачи дел военного ведомства ЦК ВКП(б) назначил комиссию, которая вынуждена была констатировать: "Наркомат отстает в разработке вопросов оперативного использования войск в современной войне. Твердо установленных взглядов на использование танков, авиации и авиадесантов нет... Удельный вес механизированных войск является низким".

Я проследил также, сколь болезненно отозвались исчезновение или временная изоляция тех, кто готовил войска и боевую технику, из-за чего мы оказались отброшенными почти на исходные позиции в деле использования воздушных десантов, в массировании авиации, в ракетной технике. Дело ведь в том, что новые подходы и заделы в важнейших областях военной теории и практики были объявлены вредительскими, мы пережили определенный регресс, попятное движение. О танках в этой связи я скажу дальше особо. К сожалению, объем книги не позволил включить в нее материал по другим родам войск.

Мне думается, что, если бы не деформации, явившиеся следствием культа личности Сталина, мы достигли бы поистине грандиозных успехов во всех областях военной техники, а возможно, даже избежали бы войны.

Однако вернусь к последовательному изложению событий. В академии мы учились, когда было неспокойно не только в нашей стране, но и за ее рубежами, когда пожар войны распространялся по земле все шире и шире. Как известно, в Испании в феврале 1936 года пришло к власти правительство Народного фронта. Германские и итальянские фашисты через несколько месяцев инспирировали в стране военно-фашистский мятеж под руководством генерала Франко. Вскоре Германия и Италия непосредственно ввязались в боевые действия. По всему миру росло добровольческое движение, имевшее целью оказать прямую помощь республиканской армии. Многие советские военнослужащие изъявили желание поехать в Испанию. Среди них был и я, однако моя просьба была удовлетворена лишь в конце 1938 года.

Отправка добровольцев происходила небольшими группами. В частности, из числа слушателей нашей академии в декабре 1938 года была сформирована группа в 10 человек. Мы выехали в Ленинград, отсюда на теплоходе "Смольный" путь лежал во Францию. В Северном море нас крепко отштормило, как выражаются моряки. Вскоре, однако, мы прибыли в Гавр. Здесь группу встретил советский военный атташе во Франции В. Е. Горев, который сказал, что сухопутный маршрут в Испанию закрыт - мятежникам удалось блокировать границу. Правда, плывшие с нами на теплоходе 20 испанцев, проходившие военную подготовку в СССР, невзирая на это, решили пробираться на родину поодиночке. Нам же после недолгой прогулки по Гавру приказали вернуться на теплоход. Вскоре выяснилось, что группу везут обратно. Мы вошли в Лондонский порт. К нам прибыл посол СССР в Великобритании И. М. Майский. Он разъяснил, что ситуация резко изменилась, наша переброска в Испанию отменена и даже обратный путь не безопасен немецкие подводные лодки стремились топить советские корабли.

Положение в мире тем временем продолжало накаляться: в 1937 году Гитлер ввел войска в Австрию, затем последовал Мюнхенский сговор, и германский фашизм поглотил Чехословакию. Империалистическая Япония разожгла очаг войны на Востоке. Сначала она захватила Маньчжурию, затем вторглась в Китай, а в 1938 и 1939 годах попробовала прощупать прочность границ Советского Союза и дружественной нам Монгольской Народной Республики.

В локальных войнах и военных конфликтах использовалось уже новое оружие. Каждое из этих столкновений давало определенный боевой опыт, правильная оценка которого позволяла развить или уточнить отдельные положения советской военной науки. С целью уяснения характера боевых действий с применением новой техники в академию приглашались некоторые участники войн и конфликтов. Осенью 1937 года доклад о действиях бронетанковых войск в Испании сделал начальник Автобронетанкового управления Красной Армии комкор Д. Г. Павлов. Его выступлением я, как и многие слушатели, к сожалению, удовлетворен не был. Положения, высказанные им, были шагом назад по сравнению с принципами глубокой операции - в докладе со всей очевидностью просматривалось желание абсолютизировать опыт гражданской войны в Испании. О боях в районе озера Хасан доклад в конце 1938 года сделал комкор Г. М. Штерн, который командовал действовавшими там нашими войсками. Состоялась в академии и военно-научная конференция на тему "Основы современного боя".

Все эти мероприятия свидетельствовали о стремлении внедрить боевой опыт в учебный процесс. Мы получили в академии определенную теоретическую и практическую подготовку, которая явилась основой нашей будущей деятельности в боевых условиях. Но надо прямо сказать, что война с фашистской Германией поставила перед нами много таких вопросов, ответы на которые мы не могли найти в своем теоретическом багаже, приобретенном в стенах академии.

Группу слушателей нашего курса, в том числе и меня, выпустили из академии досрочно - в январе 1939 года. В мае нас вызвали на государственные экзамены. Я успешно сдал их и был удостоен диплома с отличием. Незаметно прошли годы напряженной учебы в академии, оставившие противоречивые переживания. Они никогда не изгладятся из памяти. Об этом же при встречах говорили мне мои однокурсники, и среди них будущие Маршал Советского Союза П. К. Кошевой, генерал армии А. Т. Стученко, генерал-полковник А. И. Родимцев.

После окончания академии моя служебная карьера круто изменилась: я оказался на штабной работе. Имея командный опыт и призвание именно к этого рода службе, я не думал, что мне предстоит руководить штабами почти в течение всей дальнейшей деятельности. Но если бы я и предвидел это, то, думаю, едва ли стал бы возражать, ибо коммунист всегда должен быть готов выполнять свой долг там, где он нужнее. Тем более что в связи с развертыванием армии и большим некомплектом личного состава в штабах почти всех выпускников академии назначили на штабные должности.

Я, имея звание подполковника, был определен в штаб Уральского военного округа помощником начальника оперативного отдела. Фактически же пришлось возглавлять отдел, так как руководивший им генерал-майор Аким Маркович Марков на протяжении почти всей моей службы здесь исполнял обязанности начальника штаба округа. Командовал войсками округа командарм 2 ранга Филипп Афанасьевич Ершаков, а членом Военного совета был дивизионный комиссар Дмитрий Сергеевич Леонов. Оба хорошо зарекомендовали себя в годы Великой Отечественной войны: Ф. А. Ершаков - на посту командарма, а Д. С. Леонов - на посту члена Военного совета армии и фронта. Под их руководством я приобретал опыт работы в крупном штабе и навыки управления соединениями и объединениями.

В 1939 году был принят Закон о всеобщей воинской обязанности. В связи с этим началась перестройка местных органов военного управления. Как и везде, на Урале вместо мобилизационных округов образовывались республиканские и областные военные комиссариаты, расширялась сеть районных военкоматов. Одновременно в УрВО помимо имевшихся четырех стрелковых дивизий были сформированы еще семь. Их развертывание потребовало напряженной работы всего окружного аппарата, особенно штаба и нашего оперативного отдела. Трудной проблемой было обеспечение создаваемых соединений командирами среднего звена. В армию призвали сотни командиров запаса. Для укомплектования частей политработниками уральские областные партийные организации совместно с сотрудниками политического управления нашего военного округа в соответствии с Постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) отобрали 316 коммунистов из народного хозяйства. Мне пришлось также участвовать в подготовке и проведении дивизионных учений и двух армейских игр, в инспектировании и проверке войск. Задач перед оперативным отделом ставилось много, и чтобы успешно решать их, приходилось трудиться днем и ночью.

Приехали мы с женой и детьми в Свердловск в январе 1939 года. На Урале я стал свидетелем грандиозного строительства, которое развернулось широким фронтом в соответствии с решениями XVIII съезда партии. Леса новостроек, металлические каркасы будущих индустриальных гигантов возвышались повсюду, где бы ни доводилось бывать по долгу службы. А мне в многочисленных командировках посчастливилось посетить Челябинск, Чебаркуль, Уфу, Пермь, Тюмень, Вятку, Ижевск и ряд других городов и районов. Нельзя было не признать дальновидность решений нашей партии о создании мощной промышленной базы в восточных районах страны, явившейся в годы войны главной кузницей оружия и 6оевой техники Вооруженных Сил.

Международная обстановка становилась все более напряженной. 1 сентября гитлеровская Германия напала на Польшу. Пожар второй мировой войны, развязанной империалистическими агрессорами, охватил многие страны. Мы хотя и находились на Урале, вдали от границ, но тоже чувствовали, что война стучится и в нашу, советскую дверь. Указания, поступавшие из Наркомата обороны и Генерального штаба, вызывали все большую тревогу. Выполняя их, мы, как я уже упоминал, развернули новые стрелковые дивизии и составили план оперативных перевозок войск округа на случай войны. Опережая немного события, скажу, что этот план с небольшими коррективами был реализован в начале Великой Отечественной. Тогда из войск округа сформировалась 22-я армия. Ее передислоцировали в Белоруссию и с 1 июля 1941 года включили в состав Западного фронта. Войска армии под командованием генерал-лейтенанта Ф. А. Ершакова героически сражались с врагом в Себежском и Полоцком укрепленных районах, а затем - под Великими Луками. Но мне не довелось, к сожалению, служить в этом объединении, в боеготовность которого внес определенную лепту и я.

После событий на Хасане и Халхин-Голе опасность исподволь подкрадывалась к нашим границам на северо-западе. Обострившаяся здесь обстановка вылилась в конце концов в вооруженный конфликт между СССР и Финляндией. Мы вынуждены были вступить в него, увы, недостаточно подготовленными. Об общих причинах этого сказано выше. Конкретно же они раскрыты, например, в послевоенной книге Маршала Советского Союза А. М. Василевского "Дело всей жизни". Мне об этом он рассказывал раньше, еще когда мы с ним тесно сблизились во время войны с Японией на Дальнем Востоке.

4 декабря 1939 года штаб Уральского военного округа получил телеграфное распоряжение о моем откомандировании в Петрозаводск. Я получил назначение в 8-ю армию, участвовавшую в военных действиях, на должность начальника штаба 1-го стрелкового корпуса, то есть того самого, в который входила уже известная читателю из моего рассказа 16-я стрелковая дивизия. Однако в связи с тем что корпус претерпел реорганизацию, а также вследствие репрессий я не встретил здесь почти никого из своих прежних сослуживцев. Правда, накоротке был принят генералом В. Н. Курдюмовым, который после командования нашим корпусом стал начальником управления боевой подготовки РККА и в это время замещал командующего 8-й армией комдива И. Н. Хабарова{8}. Командарм был отозван, так как вместо него назначался Г. М. Штерн.

Прибыв на КП корпуса, я представился заместителю командира по политчасти бригадному комиссару Д. А. Лестеву{9}. Он сообщил мне, что комкор выбыл, как и начальник штаба корпуса комдив П. Г. Понеделин, который исполняет обязанности командира одной из стрелковых дивизий, оказавшейся в критической ситуации.

- Так что вам придется временно возглавить соединение. Я, по правде сказать, сначала растерялся, но Лестев твердо заверил, что во всем поможет. И действительно помог. Это был человек с большим военным и жизненным опытом, он знал толк не только в политработе, но и в командной деятельности. Дмитрий Александрович оказал мне всестороннюю поддержку, а главное - вдохнул веру в мои собственные силы, личным примером показал, что не надо теряться ни в какой обстановке. А момент был и впрямь невообразимо тяжелый: наши части, контратакованные превосходящими силами белофиннов (две свежие, полностью укомплектованные дивизии), отходили, и подчас неорганизованно. Работники штаба, в том числе и я, все время находились в войсках, помогая наводить порядок.

Надо сказать, что внезапное появление из леса лыжных отрядов противника, их яростный автоматный огонь (а у нас автоматов в то время не было) не раз вынуждали наших стрелков к отходу. С большим трудом изживали мы эту "автоматобоязнь". С прибытием нового командующего армией Г. М. Штерна и нового командира корпуса Д. Т. Козлова - эрудированных, опытных, боевых военачальников - части стали пополняться и сколачиваться, росла их боеспособность, упорядочилась разведка. Наши воины научились бороться с автоматчиками, проявляя бдительность и быструю реакцию на их действия.

Мне очень повезло в том, что свою боевую закалку я прошел под непосредственным руководством таких испытанных наставников, как Д. А. Лестев, о котором рассказывалось выше, и Д. Т. Козлов. У горьковчанина Дмитрия Тимофеевича Козлова, отличавшегося невозмутимостью и упорством в достижении цели, были отличная теоретическая подготовка и богатейший по тому времени боевой опыт. Он был призван в царскую армию еще в 1915 году, окончил школу прапорщиков. В первую мировую войну принимал активное участие в боях, командуя взводом. В гражданскую сражался на Восточном фронте против колчаковцев и на Туркестанском - с басмачами в должности командира батальона, а затем - полка. С 1918 года Д. Т. Козлов навсегда связал свою жизнь с Коммунистической партией. За плечами у него были также курсы "Выстрел" и Военная академия имени М. В. Фрунзе. Незадолго до назначения командиром нашего корпуса генерал Козлов преподавал общую тактику в академии, а перед этим в 1925-1938 годах последовательно занимал должности начальника штаба стрелковой дивизии, начальника Киевской пехотной школы, командира корпуса.

От Дмитрия Тимофеевича я перенял практические навыки руководства боем. Он собственным примером учил, как командир должен вести себя на поле боя и исполнять свои обязанности, словно бы не замечая ежеминутно угрожающей ему смертельной опасности. Я не только глубоко уважал, но и полюбил этого первого моего боевого командира.

...В феврале 1940 года войска Северо-Западного фронта во главе с командармом 1 ранга С. К. Тимошенко после тщательной подготовки перешли в решительное наступление. Основные усилия сосредоточивались на Карельском перешейке. Главный удар на выборгском направлении наносила 7-я армия командарма 2 ранга К. А. Мерецкова, а на кексгольмском - 13-я, которой командовал бывший начальник кафедры артиллерии Военной академии имени М. В. Фрунзе комкор В. Д. Грендаль. Назначение артиллериста командармом (что, кстати, в старой армии не было редкостью) свидетельствовало о решающей роли, отводившейся артиллерии при прорыве обороны противника. И действительно, в результате нашего мощного огневого удара сильно укрепленная линия Маннергейма, пересекавшая Карельский перешеек, в короткий срок была прорвана.

Наступление войск 7-й и 13-й армий на Карельском перешейке поддерживалось 15, 8, 9 и 14-й армиями на фронте от Ладожского озера до Баренцева моря. Участь наших войск, действовавших севернее главного удара, оказалась нелегкой. Мы убедились, что воевать в лесах можно преимущественно вдоль дорог, где пройдут артиллерия и танки, а поэтому взялись за постройку дорог, валили лес, добывали камень, мостили гати и по ним шли вперед не скоро, но надежно. Инженерные войска, которым помогали все остальные, сыграли большую роль. Среди их командного состава был такой непревзойденный военный инженер, как Д. М. Карбышев.

Заключительная операция, в которой участвовал корпус, была проведена под Лоймолой. В состав нашего соединения входили четыре стрелковые дивизии и одна кавалерийская, личный состав которой поставили на лыжи. Мы прорвали оборону только со второй попытки. В первый день была проведена мощная артиллерийская подготовка. Войска заняли исходное положение для атаки еще в темное время. При этом в каждой роте находился кто-либо из старшего и высшего комсостава. На НП оставались лишь командиры полков, дивизий и корпуса, все остальные были в ротах, в том числе я - начальник штаба корпуса и Лестев - замполит. По рекомендации свыше перед атакой была поставлена дымовая завеса, однако лесной ландшафт и полное безветрие лишили видимости не только противника, но и нас самих{10}. Не достигла цели и посылка старших начальников в роты - управление боем со стороны командиров подразделений оказалось скованным.

На следующий день артподготовку повторили, но уже без дымовой завесы и послав в части лишь необходимый минимум командного и политического состава из дивизий и корпуса. Воины смело двинулись в атаку и вынудили врага к отходу. Войска вышли на оперативный простор, но вскоре боевые действия прекратились, поскольку правительство Финляндии запросило мира. Финская сторона вынуждена была принять условия, выдвинутые правительством СССР, и 12 марта в Москве состоялось подписание мирного договора.

За отличия в боях на Карельском перешейке в числе большой группы командиров и политработников я был награжден первым орденом Красного Знамени.

Из опыта боевых действий были сделаны серьезные выводы. Как известно, в марте 1940 года прошел Пленум ЦК ВКП(б) по данному вопросу. Центральный Комитет обратил самое серьезное внимание на необходимость совершенствования боевой и политической подготовки войск, их организации и технической оснащенности. В основу обучения и воспитания личного состава был положен суворовский принцип учить войска тому, что необходимо на войне. Пересматривались штаты, усовершенствовались образцы боевой и специальной техники, состоявшей на вооружении, улучшалось снабжение войск.

После окончания советско-финляндской войны я в течение месяца со штабом корпуса находился в Петрозаводске, руководя отправкой войск в места их постоянной дислокации. Затем штаб и корпусные части передислоцировались в Псков. Здесь мы приняли в свой состав вместо прежних три другие стрелковые дивизии, которые вскоре же выдвинулись к государственной границе.

Мы находились на границе с Эстонией, и это, естественно, обязывало нас постоянно быть в курсе происходивших там событий. В тот период усилилась угроза порабощения этого прибалтийского государства фашистской Германией. Советский Союз предложил Эстонии заключить Пакт о взаимопомощи на случай агрессии извне. Под давлением обстоятельств правительство Эстонии 28 сентября 1939 года подписало его. В соответствии с Пактом предусматривалось размещение ограниченного контингента советских войск в Эстонии. В составе его был и наш 1-й стрелковый корпус. Мы двинулись в Тарту.

Наши воины оказались свидетелями бурных революционных событий. 21 июня 1940 года под руководством Коммунистической партии Эстонии прошли массовые политические выступления рабочих в Таллинне, Тарту, Нарве и других городах. В тот же день реакционное правительство было свергнуто. К власти пришло Народное правительство. Вскоре вновь избранная Государственная дума провозгласила восстановление Советской власти, а 6 августа Эстонская Советская Социалистическая Республика по ее просьбе была принята в состав СССР. Аналогичный путь прошли Латвия и Литва.

...Вскоре мы тепло простились с нашим комкором. Он пошел на повышение был назначен заместителем командующего войсками Одесского военного округа. Дмитрий Тимофеевич дал мне и другим соратникам по недавней войне немало добрых советов.

- Прежде всего,- говорил он,- необходимо тщательно разобраться в полученном боевом опыте, выделить специфику боевых действий именно в данном случае. Она едва ли, тем более в полном виде, повторится в других условиях, в вооруженной борьбе с иным противником. Другое дело - увидеть общие черты современной войны: маневренность, широкое применение автоматического оружия, прочность оборонительных сооружений, сложную систему и взаимодополняемость всех видов огня. Короче, не абсолютизируйте приобретенный опыт. Я в свое время убедился, насколько особенности боевых действий против Колчака на зауральских и сибирских просторах отличались от характера борьбы с басмачеством в Туркестане.

Эти мудрые слова я не раз вспоминал впоследствии. За службой же генерала Козлова внимательно следил и радовался его успешному продвижению. Через некоторое время Дмитрий Тимофеевич стал начальником Главного управления ПВО Красной Армии, а затем командующим войсками Закавказского военного округа. В этой должности он и встретил Великую Отечественную войну.

Вместо Д. Т. Козлова к нам прибыл генерал-майор Ф. Д. Рубцов, тоже опытный военачальник. Будучи старше меня на 11 лет, он успел повоевать в гражданскую войну, добровольно вступив в Красную гвардию еще в 1917 году. Хорошо образованный в военном отношении, он отличался распорядительностью, высокой воинской культурой.

Я только что перевез семью из Свердловска в Псков, как нам пришлось переехать в Тарту. Но и там мы пробыли очень недолго - последовал приказ о передислокации управления нашего корпуса и корпусных частей в Белорусский Особый военный округ, в город Белосток. Разместившись здесь, мы приняли три дивизии (2, 86 и 113-ю), расположенные вдоль государственной границы от Августова до Замбрува через Осовец и Ломжу. Возглавляли их способные и достаточно подготовленные командиры - полковники М. Д. Гришин, М. А. Зашибалов и X. Н. Алавердов.

По прибытии в новый район дислокации мы с Ф. Д. Рубцовым были вызваны в штаб 10-й армии, в состав которой влился корпус. Федор Дмитриевич направился к командующему, а я - к начальнику штаба полковнику П. И. Ляпину. Не успели мы с ним начать разговор, как дверь распахнулась и в кабинет вошли командарм генерал-лейтенант И. Г. Захаркин, член Военного совета армии бригадный комиссар Д. Г. Дубовский и наш командир корпуса.

- Здесь нам будет удобнее разговаривать,- сказал Иван Григорьевич Захаркин,- у начальника штаба вся "картография" налицо.- И, развернув карту, показал нам районы, на которые следовало обратить особое внимание при рекогносцировке местности, прилегающей к государственной границе. Он приказал также составить план инженерных работ, скоординировав его с управлением военно-полевого строительства. Последнему предстояло помочь нам в дооборудовании Осовецкого укрепленного района, включавшего и саму крепость Осовец.

- Осовецкий УР для вашего корпуса является основным объектом, так как его значение выходит далеко за рамки нашей армии и распространяется на войска округа в целом,- подчеркнул командарм и, обращаясь к начальнику штаба, попросил: - Петр Иванович, дай-ка твою драгоценную энциклопедию.

Полковник Ляпин достал из шкафа том большого формата в темном коленкоровом переплете и передал его командарму. Тот, быстро отыскав нужную страницу, прочитал: "Осовец - крепость 3-го класса на реке Бобр, у пересечения ее бресто-граевской железной дорогой. Значение Осовца - опорный пункт на оборонительной линии Бобра, прикрытие железнодорожного пути и преграда на кратчайшей операционной линии пруссаков из Восточной Пруссии на Брест-Литовск"{11}.

- Все это в полной мере относится и к нынешнему времени,- заключил Иван Григорьевич.

Мы выполнили указание командарма, и Осовецкий укрепленный район сыграл свою роль даже в тех неблагоприятных условиях, в каких 10-я армия вынуждена была принять год спустя сильные вражеские удары. Оборонявшаяся здесь 2-я стрелковая дивизия полковника Михаила Даниловича Гришина умело использовала его укрепления и саму крепость Осовец. В этом районе оказались скованными значительные силы гитлеровцев, что позволило другим соединениям армии избежать поражения, сохранить часть тяжелого оружия и отойти на северо-восток.

Наши будни до предела были наполнены разнообразной работой в войсках. Она особенно активизировалась после посещения округа Наркомом обороны Маршалом Советского Союза С. К. Тимошенко. Нарком дал ряд дельных указаний и напомнил, что мы находимся в самой горячей точке, ибо далее всех выдвинуты на запад. Тогда же, поздней осенью 1940 года, в соответствии с планом оперативной подготовки войск округа была проведена весьма интересная во всех отношениях фронтовая игра на местности со средствами связи. Руководил ею заместитель начальника Генерального штаба генерал-лейтенант Н. Ф. Ватутин - мой будущий командующий фронтом. Основное содержание оперативной игры составляли действия войск фронта в начале войны. Характерно, что для нас были созданы примерно такие же условия, в каких мы потом и оказались. По замыслу игры "западные", сосредоточив значительно превосходящие силы, перешли в наступление. Армии прикрытия "восточных", ведя тяжелые сдерживающие бои, отходили последовательно, от рубежа к рубежу. После упорных оборонительных действий на линии старых укрепленных районов и с подходом резервов из глубины страны "восточные" перешли в решительное контрнаступление и завершили разгром вторгшегося "противника".

Весной 1941 года прошли знаменитые учения войск Белорусского Особого военного округа под руководством С. К. Тимошенко. Мне довелось заниматься на них увязкой взаимодействия нашего корпуса с 6-м механизированным корпусом генерал-майора М. Г. Хацкилевича. Это соединение, укомплектованное танками KB и Т-34, показало себя с лучшей стороны. При разборе учений нарком высоко отозвался о слаженном взаимодействии танков и пехоты. Этот опыт очень помог мне в Великой Отечественной войне.

В марте 1941 года на должность командующего нашей 10-й армией прибыл генерал К. Д. Голубев - бывший начальник Московской пехотной школы имени М. Ю. Ашенбреннера, а в последнее время - старший преподаватель Военной академии имени М. В. Фрунзе. Знакомство с войсками он начал с нашего корпуса. Я очень волновался, раздумывая, узнает или не узнает Константин Дмитриевич своего питомца. Оказалось, что узнал сразу, и не только узнал, но и подбодрил.

Новый командарм пристально следил за моей работой, помогал, и я искренне радовался, надеясь, что при таком положении, может быть, осуществится моя мечта о переходе на командную должность в танковые войска. Однако надежде этой не суждено было осуществиться. Как говорится, человек предполагает, а бог располагает. За неделю до начала войны мне пришлось проститься с 10-й армией.

Здесь я не могу не сказать, что, находясь в белостокском выступе, мы стали свидетелями все учащавшихся нарушений немецкими самолетами наших границ, заброски к нам диверсионных и разведывательных групп. Однажды к нам в штаб пришел поляк, бывший во время первой мировой войны фельдфебелем в русской армии. Он рассказал, что гитлеровское командование начало массовое выселение поляков из приграничных районов. Особенно тревожным было его сообщение о выгрузке боеприпасов на грунт. Обо всем этом мы докладывали в штаб округа, но оттуда шли стереотипные ответы: "Не поддаваться на провокации"...

 

Глава третья. В водовороте первых сражений

Ранним воскресным утром 15 июня не успел я еще подняться с постели, как раздался звонок полевого телефона, связывавшего мою квартиру со штабами корпуса и армии. Оперативный дежурный передал приказание начальника штаба армии полковника П. И. Ляпина срочно прибыть к нему. Я быстро оделся, побрился и, успокоив озабоченную жену, вышел из дома. Лицом к лицу столкнулся с почтальоном. Взял у него пачку газет и сразу же развернул "Правду" - мы стали тогда получать московские издания в день их выхода. В глаза бросились слова из сообщения ТАСС: "...по данным СССР, Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы..."

Вздох облегчения невольно вырвался у меня. Я подумал в тот момент, что наше правительство, видимо, прозондировало почву у немецкой стороны и получило соответствующие заверения. Ведь, действительно, как я говорил, слухами о близкой войне Белосток в те дни был буквально переполнен, да, к сожалению, и не только слухами.

...Полковник Ляпин вручил мне предписание о срочном выезде в Могилев и сказал, что согласно окружному мобилизационному плану я назначаюсь начальником оперативного отдела - заместителем начальника штаба 13-й армии. Такой оборот дела меня очень расстроил. Петр Иванович заметил это и сказал:

- Зайди к командующему проститься, он на месте и, может быть, что-нибудь сделает для тебя.

Я последовал совету. Константин Дмитриевич Голубев принял меня сразу и на мою просьбу сокрушенно ответил:

- Я уже и сам просил начальника штаба округа оставить тебя у нас, но он наотрез отказался, так что настала пора распрощаться... А что это у тебя за газеты?

Я положил на его стол "Правду" так, чтобы внимание генерала привлекло заявление ТАСС. Пробежав текст, командующий взял красный карандаш и подчеркнул жирной чертой слова: "...происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами..."

- "Надо полагать..." - повторил он, растягивая слова.- А полагать, я думаю, можно и наоборот? Учти это.

Он обнял меня, а затем по-отцовски подтолкнул к выходу и сказал вслед:

- Ни пуха тебе ни пера на новой должности.

16 июня я был уже в Могилеве, с которым в дальнейшем была тесно связана одна из драматических страниц истории боевого пути 13-й армии.

Направляясь в штаб 13-й армии, я предполагал, что это то самое объединение, которое сражалось на советско-финляндском фронте. Поэтому надеялся встретить уже сколоченный коллектив штаба, а также испытанного командарма генерала В. Д. Грендаля. В действительности же оказалось, что прежнюю 13-ю армию расформировали, и речь шла о совершенно новом объединении, приказ о создании которого был издан немногим более месяца назад. Первоначально формированием армии занимался заместитель командующего войсками округа генерал-лейтенант И. В. Болдин. Затем на должность начальника штаба армии прибыл комбриг А. В. Петрушевский, бывший до этого начальником оперативного отдела штаба округа, и основные заботы легли на его плечи. Лишь в первых числах июня командующим назначили генерал-лейтенанта Петра Михайловича Филатова. По первоначальной наметке в армию должны были войти 2-й, 44-й стрелковые и 20-й механизированный корпуса.

Дежурный по штабу направил меня к командарму. Я предстал перед рослым, широкоплечим, крепко сбитым генералом с проницательным взглядом и наголо обритой головой. Грудь его украшали два ордена Красного Знамени - награды за подвиги в гражданской войне и орден Красной Звезды - за успехи в подготовке войск уже в мирное время. Пожав мне руку и выразив удовлетворение, что наконец-то ведущий отдел штарма - как сокращенно называют в обиходе в воинской среде штаб армии - получил своего начальника, он сказал, что дел у него невпроворот, и адресовал меня к комбригу Петрушевскому.

Комбриг был несколько выше среднего роста. Военная форма сидела на нем элегантно. Все его движения, манера держаться и разговаривать выдавали в нем человека, прошедшего хорошую строевую закалку. Петрушевскому было чуть больше сорока лет. Его белокурые волосы, аккуратно зачесанные на косой пробор, начали седеть на висках, но выглядел он молодо и бодро. Лицо с правильными чертами оживлялось и, я бы сказал, одухотворялось живыми голубыми глазами. Выправку Петрушевского немного портила манера слегка пригибаться, что, как оказалось, было следствием фронтового ранения в живот.

Расспросив меня о предыдущей службе, начштаба неожиданно предложил написать примерный конспект приказа на переход войск, армии к обороне. Потом, прочитав написанное, сказал удовлетворенно:

- Ну, божьей милостью - штабист прирожденный. И почерк отменный!

Он сообщил, что товарищи, призванные возглавлять в объединении партполитработу,- член Военного совета бригадный комиссар Порфирий Сергеевич Фурт и начальник политотдела бригадный комиссар Павел Иванович Крайнев - еще не прибыли, но ожидаются с часу на час. Продолжая подробно информировать меня, А. В. Петрушевский добавил, что управление штаба укомплектовано пока на 40 процентов. Неблагополучно обстоит дело с табельными средствами связи, ибо 675-й армейский отдельный батальон связи только формируется и имеет крайне ограниченное количество радиостанций, телефонов, телеграфных аппаратов и полевого кабеля. Александр Васильевич перечислил также некоторых моих коллег, сказав, что разведывательный отдел возглавляет полковник П. М. Волокитин, связи - полковник И. Ф. Ахременко, инженерный - полковник А. В. Бабин, боевой подготовки - полковник Г. А. Курносов.

- Вашим старшим помощником,- продолжал Александр Васильевич,- назначен майор Щербаков. Он и останется за вас, а вам придется, не теряя времени, ехать во главе группы командиров и бойцов в Новогрудок, так как поступило распоряжение командующего войсками округа о переводе туда штаба армии. Откровенно говоря, это очень мало радует: сейчас мы в крупном областном центре, являющемся узлом многочисленных коммуникаций. Недаром здесь в первую мировую войну была ставка русской армии. А главное, местные партийные и советские органы оказывают нам значительную помощь. Переместимся же в небольшой город - там все сложнее будет. К тому же Новогрудок лежит в стороне от железнодорожной магистрали. Правда, природа там завидная - это ведь Налибокская пуща, воспетая Адамом Мицкевичем. Кстати, он и родился близ Новогрудка, провел в тех местах детство и юность.

Меня приятно удивил этот экскурс в географию, историю и литературу, из которого я, как мне показалось, узнал самое важное о месте новой дислокации штаба. Вскоре я привык к тому, что Александр Васильевич имел обыкновение щедро делиться с подчиненными своими поистине энциклопедическими познаниями.

Тут же, однако, Петрушевский перешел на официальный тон и сказал, что моя задача состоит в развертывании командного пункта в Новогрудке. Со мной направлялась оперативная группа, в которую входили начальник связи полковник И. Ф. Ахременко, несколько командиров штаба, взвод связистов и отделение автоматчиков.

Остаток дня 16 июня ушел на изыскание необходимой для оборудования штаба и КП материальной части, поскольку штатных средств, как уже упоминалось, было крайне мало. Все собранное мы отвезли на железнодорожную станцию и погрузили в товарный вагон, который поздно ночью удалось прицепить к следовавшему через Барановичи составу. По прибытии туда я связался по телефону с начальником оперативного управления штаба округа. Генерал И. И. Семенов распорядился о выделении нам некоторого количества средств связи и другого имущества, находившегося на расположенных здесь окружных складах. Генерал проинформировал меня также, что в Барановичах находится управление 17-го механизированного корпуса, одна его дивизия дислоцируется в Новогрудке, до которого нам оставалось добираться еще 65 километров. Я решил попросить у командира корпуса несколько грузовых автомашин, так как в противном случае нам предстояло следовать по узкоколейной железной дороге. Наши, ставшие теперь немалыми, грузы пришлось бы перетаскивать вручную, чтобы разместить их в миниатюрных вагончиках узкоколейки. Это заняло бы немало времени, да и сам этот путь паровозик "кукушка", выглядевший игрушечным, преодолевал не скоро.

Разыскав без труда штаб корпуса, разместившийся недалеко от складов, я предстал перед комкором. На его груди поблескивали Золотая Звезда Героя Советского Союза и значок депутата Верховного Совета СССР. Это был герой боев в Испании, замечательный танковый военачальник генерал М. П. Петров. Он принял меня радушно и осведомился, не войдет ли его корпус в нашу армию. К сожалению, ответить на этот вопрос я был не готов.

На мою просьбу о машинах Михаил Петрович сказал, сокрушенно разведя руками:

- Вся механизация нашего соединения пока сосредоточена в его названии.. Имеется всего несколько полуторок, да и те позаимствованы в гражданских организациях. Они всегда в разгоне.

Генерал Петров сообщил мне, что в корпус входят три дивизии - 109-я моторизованная, 36-я и 27-я танковые, последняя дислоцируется в Новогрудке.

- Я выделю вам людей в помощь для перегрузки имущества, а вашего квартирьера могу доставить в Новогрудок. У меня есть подаренная еще Ворошиловым после Испании эмка, и мы на ней через час вместе с командиром новогрудской дивизии Алексеем Осиповичем Ахматовым едем к нему, чтобы на месте снять ряд вопросов.

Я решил сам ехать с любезным комкором, оставив за себя полковника Ахременко. В дороге познакомился с А. О. Ахмановым. Это был сорокачетырехлетний полковник. В гражданскую войну он командовал взводом и батальоном. В мирное время окончил Военную академию механизации и моторизации РККА. Алексей Осипович рассказал, что его дивизия состоит из трех полков: двух танковых - 54-го и 55-го, стоящих под Новогрудком, и одного механизированного, располагающегося в самом городе. Но, увы, многое еще пока на бумаге: матчасти нет, имеется всего один танк БТ-3; рядовыми и младшим комсоставом соединение начало укомплектовываться с марта 1941 года за счет перевода части людей из 4-й кавдивизии, а также из призывников запаса. По выработанной привычке я живо интересовался делами танкистов. К этому побуждала и надежда, что корпус М. П. Петрова действительно войдет в нашу армию, чего, к сожалению, не случилось, однако с обоими этими моими соратниками судьба в дальнейшем свела меня в боевой обстановке. Михаил Петрович в августе 1941 года стал командующим 50-й армией - правым соседом нашей, 13-й, армии во время боев на Брянском фронте. А с Алексеем Осиповичем мы дважды подолгу воевали, что называется, бок о бок на Сталинградском и Юго-Западном фронтах, а затем, уже в конце войны, - на 3-м Украинском в Венгрии и Австрии. Он был заместителем командующего армией и командующих фронтами по бронетанковым и механизированным войскам.

Новогрудок утопал в зелени, улицы были вымощены булыжником. Городу придавали какой-то особый колорит руины средневекового замка. Штаб дивизии находился в блоке зданий, где ранее располагалось воеводское управление,- в буржуазной Польше Новогрудок был центром воеводства (области). Места в этих зданиях было много, и генерал Петров без лишних разговоров отвел нам под армейский штаб большое здание с громадными подвалами.

В городе находились также тыловые части 3-й армии генерала В. И. Кузнецова. Он был проинформирован его подчиненными о нашем прибытии.

Когда я по телефону доложил обо всем этом А. В. Петрушевскому, тот высказал удовлетворение и приказал найти удобное место где-либо за чертой города, в лесу, и немедленно начать оборудование там запасного командного пункта.

- Отнеситесь к этому со всей серьезностью,- подчеркнул Петрушевский,хорошо маскируйте свою работу, ни в коем случае не привлекайте к ней внимания местных жителей. Необходимо около каждой палатки вырыть щели для укрытия личного состава и оборудовать где-либо на возвышенности смотровую вышку.

Я проинформировал об этом Ахманова. Алексей Осипович сказал, что в нескольких километрах южнее города раскинулся большой лесной массив. Возле него находится военный городок, где и расположены оба танковых полка соединения, им тоже приказано подготовить для себя скрытые позиции в лесу.

- Вот вам в помощь ваш коллега - начальник оперативного отделения дивизии майор Олейник Трифон Макарович,- заключил полковник Ахманов.- Он проводит вас и даст указание, чтобы танкисты помогли вам в работе.

По тенистым улицам и мощеному шоссе, обсаженному деревьями, мы направились в южном направлении, и вскоре эта уютная неширокая дорога вывела нас к военному городку. Основным сооружением было двухэтажное кирпичное здание. В нем располагался личный состав обоих танковых полков дивизии. В глубине стояли два складских помещения, домики для начсостава, санчасть и т. п. За городком раскинулся лесной массив. Дубы, буки и хвойные деревья росли густо.

Т. М. Олейник познакомил меня с командиром и начальником штаба 54-го танкового полка майорами Ф. М. Байбаковым и Г. П. Кирьяновым. Нам охотно дали в помощь людей. Бросилось в глаза, что большинство из них были одеты в кавалерийскую форму - бывшие конники, в том числе из казачьих частей Северо-Кавказского военного округа, не успели еще получить все полагающееся танкистам.

Прилегающий к городку лес на случай боевой тревоги был уже распределен по участкам между подразделениями. Поэтому нас углубили в чащобу километров на десять. Здесь мы облюбовали для запасного КП несколько живописных полян с отдельно стоящими вековыми дубами. Возле них раскинули палатки, произвели разбивку будущих блиндажей и землянок, затем все занялись отрывкой щелей. Я старался показать в этом личный пример - сил было не занимать, да и лопатой неплохо владел с детства.

Поздно вечером 21 июня мы закончили работу. Спать разместились в палатках, наслаждаясь ароматом настоянного на хвое и травах ночного воздуха. Связь с оставшимися под командованием полковника Ахременко связистами поддерживали по радио - на таком расстоянии наша станция РСБ-1 действовала прекрасно.

Спал я по обыкновению крепко, но ранним утром был разбужен дежурным радистом, который сообщил, что танкисты получили приказ поднять личный состав по тревоге. Часы показывали 5 часов 30 минут.

Приказав своим подчиненным после завтрака продолжать работу, я отправился на коне, выделенном мне бывшими кавалеристами, в военный городок. Вдруг над лесом послышался рев моторов низко летящих самолетов и стрельба в воздухе. Над вершинами деревьев промчался наш самолет СБ, преследуемый "мессершмиттом". Сразу мелькнула страшная догадка: "Неужели?!"

Не задерживаясь в военном городке, который был пуст, я проехал в Новогрудок. С Барановичами связь была прервана. Зато удалось, связавшись с подчиненным генерала Кузнецова, получить информацию из Гродно о том, что в 4 часа утра гитлеровцы перешли границу, массированно бомбили город, многие кварталы которого объяты пожаром; пострадало и здание штаба 3-й армии. В дальнейшем выяснилось, что в первый день войны Гродно подверглось ударам с воздуха в большей степени, чем любой другой пункт западного приграничья. Здесь свирепствовал мрачно известный своими варварскими налетами на города Польши и Франции 8-й авиакорпус пикирующих бомбардировщиков, возглавлявшийся бароном фон Рихтгофеном.

Ни с Минском, ни с Могилевом связи в этот трагический день установить не удалось, и мы посвятили все его медленно тянувшиеся часы переносу нашего штабного имущества в подвальные помещения, благо они были не только обширными, но и весьма надежными. Появлялись вражеские бомбардировщики, но почему-то Новогрудок не трогали, уходя далее на восток. Зенитных средств ни у нас, ни у танкистов не имелось, и пугнуть фашистских стервятников было нечем.

В эти часы я вновь и вновь мысленно переносился в Белосток, думая о родном 1-м стрелковом корпусе. Уж его-то не могли миновать удары вражеской авиации, а быть может, и артиллерии? Как наши воины сражаются с агрессорами? Не скрою, я очень сожалел, что встретил войну не со своими прежними, ставшими мне столь близкими, сослуживцами по корпусу. Думать о Белостоке побуждали конечно же и личные обстоятельства: ведь там остались жена, дочь и сын. Уезжая, я обещал забрать их, как только получу квартиру в Могилеве, но сделать этого не успел, и вот война застала мою семью в одной из самых горячих точек западного направления.

Не менее беспокоило и положение нашей оперативной группы. Наверняка, думалось мне, начавшаяся война внесла какие-то коррективы в планы развертывания войск 13-й армии, а мы ничего о них не знаем. Лишь ранним утром следующего дня, 23 июня, нам наконец удалось переговорить с оперативным дежурным окружного штаба. Он сообщил, что во изменение прежнего решения 13-й армии предписано развернуться на правом крыле Западного фронта и, соответственно, ее командный пункт разместить в Моло-дечно, а не в Новогрудке.

- Первый железнодорожный эшелон вашей армии во главе с Петрушевским,информировал оперативный дежурный,- сейчас следует в Молодечно.

Тогда мы, конечно, не могли не жалеть о напрасно проделанной в Новогрудке работе. Однако, как я узнал гораздо позднее, узел связи, созданный в одном из подвалов бывшей воеводской управы, и наш запасный КП в лесу хорошо послужили командованию 3-й армии и моим коллегам из 10-й армии. В начале войны обстановка сложилась так, что, теснимые наступающим врагом, ослабленные в боях соединения этих армий из-под Гродно и Белостока отошли в Налибокскую пущу и организовали на высотах Новогрудской гряды довольно стойкую оборону.

Войска 10-й армии, в частности мой бывший 1-й стрелковый корпус, конечно, далеко не в полном составе, отошли сюда по не занятому противником коридору шириной 50 километров (из-за бездорожья гитлеровцы, двигавшиеся преимущественно по шоссе, обошли эту полосу). Ослабленные дивизии двух армий, благодаря мужеству воинов и благоприятной для обороны местности, приковали к себе под Новогрудком крупные силы вермахта. Историки отмечают: "Затянувшаяся борьба в западных районах Белоруссии вызвала недовольство в ставке Гитлера. 5 июля главное командование сухопутных войск потребовало от командования группы армий "Центр" ускорить ликвидацию котла под Новогрудком, чтобы высвободить пехотные дивизии для смены связанных под Минском соединений 2-й и 3-й танковых групп... Однако немецкие пехотные дивизии не смогли быстро сменить танковые соединения, втянутые в тяжелые сражения с окруженной группировкой. Им не удалось надежно блокировать советские войска под Новогрудком. Окруженные части в конце июня и начале июля большими группами вышли на соединение с главными силами...

Остававшиеся под Новогрудком подразделения продолжали бои до 8 июля. Немало отважных сынов Родины пало смертью храбрых. Многие укрылись в лесах и развернули в тылу врага партизанские действия"{12}.

Это целиком относится и к моим соратникам по 1-му стрелковому корпусу. Генерал Ф. Д. Рубцов вышел тогда из окружения с частью личного состава корпусного управления{13}. Вырвались из вражеского кольца и командиры 2-й и 86-й дивизий полковники М. Д. Гришин и М. А. Зашибалов. Причем судьба Михаила Даниловича Гришина мне известна: вплоть до конца войны он отлично командовал рядом дивизий. Михаил Арсентьевич Зашибалов возглавлял до ноября 1942 года б0-ю стрелковую дивизию, а вот Христофор Николаевич Алавердов, командир 113-й дивизии, видимо, погиб в августе 1941 года.

... От Могилева до родины Мицкевича мы проделали примерно 300 километров на юго-запад, а теперь нам предстояло на добрую сотню километров вернуться назад, на северо-восток. Танкисты, с которыми мы успели крепко сдружиться, предоставили нам трехтонку из числа полученных из народного хозяйства. На ней поместились и люди, и наиболее ценное оборудование. До Молодечно мы добрались без происшествий, следуя в основном по полевым дорогам. Вскоре разыскали фольварк Заблоце, лежавший в нескольких километрах северо-западнее города.

Густые рощи, раскинувшиеся вокруг, создавали прекрасные возможности для маскировки. Здесь уже шла работа по оборудованию командного пункта, в которую мы тут же включились. Дело облегчалось тем, что на этом месте раньше располагался запасный командный пункт 24-й стрелковой дивизии, выдвинутой 22 июня на запад, в город Лиду. Многоопытный командир этой знаменитой Железной Самаро-Ульяновской дивизии генерал К. Н. Галицкий оставил на своем ЗКП все в образцовом порядке. Находился тут и его представитель майор Ершов.

Остаток дня и ночь на 24 июня прошли в непрерывных хлопотах и волнениях. Хуже всего было то, что никак не удавалось установить связь со штабом фронта и узнать, какие же войска нам подчинены и где они расположены.

Главной своей задачей мы считали оборону самого Молодечно, в то время областного центра. Это был крупный узел дорог, через него проходили железнодорожные линии на Минск, Вильнюс, Полоцк, а также шоссе Воложин Мядель и Вильнюс - Минск. От Молодечно по шоссе до Минска было всего 72 километра. Нам казалось, что именно стойкой обороной этого города можно было предотвратить быстрый прорыв врага на столицу Белоруссии.

Как только рассвело, к нам прибыл секретарь Молодечненского обкома партии И. Ф. Климов. Он сообщил, что, по поступающим от беженцев сведениям, немцы находятся на подступах к Вилейке, Сморгони и Ошмянам. Это была ценная и очень тревожная информация, так как высланные нами разведгруппы еще не вернулись. Ивана Федоровича, в свою очередь, интересовало, что предпринято в этой обстановке: начинать ли эвакуацию или наша армия сможет удержать город?

Генерал Филатов не стал уклоняться от прямого ответа. Сказал, что войск у нас пока нет, как нет и никаких указаний из штаба фронта.

- Если хотите знать мое личное мнение,- заключил командарм,- то надо начинать эвакуацию, но проводить ее организованно, не допуская беспорядков и паники. С минуты на минуту мы добьемся связи с командующим фронтом. Будут у нас и войска.

И в этот момент, как по волшебству, вошел полковник в форме танкиста и доложил, что он является командиром 5-й танковой дивизии 3-го мехкорпуса 11-й армии, входящей в Северо-Западный фронт. Оказалось, что он, полковник Ф. Ф. Федоров, привел остатки своей дивизии в составе 15 танков, 20 бронемашин и 9 орудий. От него мы получили первые, вполне достоверные сведения об обстановке на фронте.

Большинство соединений 11-й армии, рассказывал комдив, располагались вблизи границы и сразу же вступили в сражение с врагом юго-западнее Каунаса. Гитлеровское командование, стремясь, как видно, в первый же день преодолеть Неман, чтобы овладеть Вильнюсом и открыть себе путь в глубь советской территории, бросило в бой огромные силы. Наши войска понесли большие потери и вынуждены были поспешно отступать к Алитусу. Танковая дивизия полковника Федорова получила задачу обеспечить отход остатков стрелковых частей и не допустить форсирования Немана гитлеровцами севернее Друскининкая. Однако противник, нанося мощные удары авиацией и артиллерией, не дал дивизии выйти к Неману, и у нее тоже были большие потери. На плечах нашей отступающей пехоты вражеские танки прорвались по двум мостам на восточный берег Немана, а от Алитуса - прямые дороги и на Вильнюс, и на Молодечно.

- Это непоправимая беда,- сокрушался танкист,- и мне придется расплачиваться за нее головой. Генерал Филатов сказал на это:

- Успокойтесь. Хорошо, что вывели хоть часть сил дивизии. Они необходимы для обороны Молодечно.

Из доклада полковника Федорова стало ясно, сколь опасна обстановка. Захват мостов через Неман у Алитуса и отход 5-й танковой дивизии Северо-Западного фронта в полосу действий нашего, Западного, фронта свидетельствовали о том, что на стыке двух фронтов образовалась ничем не заполненная брешь, по которой враг, вернее всего, устремится через Молодечно на Минск. Организовать оборону Молодечно нам было фактически нечем: остатков 5-й танковой дивизии, а также нескольких подошедших подразделений Вильнюсского пехотного училища и 84-го стрелкового полка НКВД под командованием майора И. И. Пияшева было явно недостаточно.

- Как хорошо бы сейчас вернуть 24-ю Железную обратно в Молодечно,- сказал секретарь обкома.

- Это невозможно, она нам не подчинена,- ответил командарм.

Еще в самом начале доклада Ф. Ф. Федорова мой заместитель и командир, исполнявший обязанности начальника штаба 5-й танковой дивизии, направились в ее подразделения. Их целью было организовать отдых и питание личного состава и поставить ему задачу прикрыть Молодечно с северо-запада на рубеже Данюшево. При помощи местного населения мы развернули фортификационные работы, стремясь подготовить Молодечно к круговой обороне.

Общение с танкистами мы использовали и для того, чтобы вооружить весь личный состав штаба и батальона связи. До этого на мой отдел, например, приходилось всего три винтовки и 19 револьверов. У танкистов же мы позаимствовали два ручных пулемета Дегтярева, несколько десятков немецких автоматов и пистолетов.

В 21 час 24 июня из Минска прибыл к нам помощник начальника оперативного отдела штаба Западного фронта майор В. В. Петров с первой фронтовой директивой, подписанной в 14.00 командующим фронтом генералом армии Д. Г. Павловым, членом Военного совета корпусным комиссаром А. Я. Фоминых и начальником штаба генерал-майором В. Е. Климовских. Вот этот документ:

"Командующему 13-й армией. Объедините управления 21-го стрелкового корпуса (штаб корпуса 23.6.41 г.- в Лида), 8-й противотанковой бригады, 24-й и 50-й стрелковых дивизий и все части, которые окажутся в вашем районе, в том числе и отходящие со стороны Северо-Западного фронта; последние приводите в порядок и подчиняйте себе. Ваша задача: 21-му стрелковому корпусу - 24-й и 37-й стрелковыми дивизиями занять фронт Ошмяны, ст. Беняконе и обеспечить себя с вильнюсского направления;

17-й стрелковой дивизией наступать в общем направлении на Радунь, Варена (Ораны) в целях взаимодействия с ударной группой Болдина, наносящей удар от Белостока на Липск, Гродно, Меркине (Меречь). 8-ю противотанковую бригаду используйте для обеспечения района Лида с запада или с северо-востока. 50-я стрелковая дивизия - в вашем распоряжении. 23.6.41 г. она находилась в районе Журихи - 15 км севернее Вилейка и в ночь на 24.6.41 г. выступила на Сморгонь, Крево. В районе армии на вас возлагаю организацию борьбы с авиадесантами и диверсионными группами. В случае забитости Молодечненского железнодорожного узла эшелоны разгружайте и дальше направляйте походным порядком, не допуская пробок"{14}.

Петров торопился вернуться в Минск, но что-то стряслось с мотором броневичка, на котором он приехал. Мы, конечно, не преминули использовать пребывание у нас посланца управления фронта, с которым давно уже были лишены всякой связи. А. В. Петрушевский, зачитавший директиву вслух, сразу же спросил Петрова о действиях группы генерала И. В. Болдина, о том, где находится ее штаб и какие соединения в нее входят. Ответ был весьма неопределенным. Петров мог сообщить только, что в группу по приказу командующего фронтом должны быть включены 6-й и 11-й механизированные корпуса генералов М. Г. Хацкилевича, Д. К. Мостовенко и 6-й кавкорпус генерала И. С. Никитина.

- Обстановка в районе Белостока не ясна,- продолжал он,- туда по личному указанию товарища Сталина выехал маршал Кулик. По мнению командующего, само появление Маршала Советского Союза среди войск группы Болдина сыграет важную роль. Он также, конечно, быстро сориентируется в обстановке, но пока никаких сообщений от него не поступало.

Генерал Филатов приказал мне немедленно выяснить у майора Ершова, представителя 24-й стрелковой дивизии, не восстановлена ли с ней связь, а А. В. Петрушевскому - набросать текст приказа войскам армии в соответствии с директивой фронта. Александр Васильевич, правда, заметил при этом, что она в сложившейся оперативной ситуации невыполнима.

- Другого выхода у нас нет,- сказал П. М. Филатов,- мы должны быстро собрать конкретные сведения об обстановке и доложить их в штаб фронта, направив туда своего представителя для связи вместе с Петровым.

Мне сопутствовала удача: оказалось, что 24-я стрелковая дивизия после форсированного марша как раз в это время остановилась на большой привал в лесах южнее местечка Юратишки, и у майора Ершова восстановилась телефонная связь со своим начальством. Тотчас же к аппарату был вызван генерал К. Н. Галицкий, и командарм приказал ему прибыть в Молодечно. На это Кузьма Никитович ответил, что он, разумеется, готов выполнить этот приказ, но, по имеющимся у него разведданным, дивизии в любой момент угрожает удар вражеских танков и в такой ситуации ему, очевидно, целесообразнее оставаться на месте. Тогда командарм приказал прислать заместителя. Галицкий сообщил, что в Молодечно немедленно выедет его заместитель по строевой части полковник И. А. Бисярин. Однако и он не смог к нам прибыть, так как попал в окружение, из которого вышел лишь в середине августа.

Переговорив с комдивом 24-й, генерал Филатов передал трубку мне, и я попросил к телефону начальника штаба дивизии. Меня, естественно, интересовали имеющиеся в его распоряжении сведения о противнике и соседях. Майор З. Д. Подорванов зачитал в ответ донесение командира разведроты. Из него следовало, что в районе Ошмян находятся передовые части 12-й танковой дивизии противника, а также разведка нашей 50-й стрелковой дивизии, части и штаб которой после ночного марша сосредоточились примерно в 10 километрах севернее Вилейки.

Майор Подорванов сообщил далее, что штаб 21-го стрелкового корпуса сегодня утром выгрузился на станции Богданово, не доезжая Лиды, которая подверглась ожесточенной бомбардировке, и сейчас находится близ местечка Ивье.

К этому времени подготовленный Петрушевским текст армейского приказа был подписан. Знаю, что не всем читателям нравится, когда в военных мемуарах приводятся сухие штабные документы. Но я рассчитываю на того читателя, который хочет обстоятельно разобраться в происходившем. Для такого читателя я буду иногда кратко излагать документы, схематично обрисовывать обстановку.

В упомянутом выше приказе говорилось, что противник танковыми частями при поддержке авиации теснит наши войска в юго-восточном направлении. Слева группа генерал-лейтенанта И. В. Болдина наступает в направлении Белосток, Гродно, Меркине (Меречь). 13-я армия, прикрываясь частью войск со стороны Северо-Западного фронта, основными силами переходит к обороне на участке Ошмяны, Беняконе; своим левым флангом наступает в общем направлении Радунь, Варена (Ораны). Конкретные задачи соединениям сводились к следующему. 24-й стрелковой дивизии выйти к Ошмянам, где организовать оборону, обеспечивая армию от возможных ударов врага с вильнюсского направления. 37-й стрелковой дивизии наступать левее, в направлении Беняконе, а 17-й - на Радунь, Варены (Ораны) в целях взаимодействия с группой генерала Болдина, наносившей удар на Гродно и Меркине (Меречь). 8-й противотанковой артиллерийской бригаде, передаваемой в состав 21-го стрелкового корпуса, предписывалось развернуться на рубеже реки Дзитвы с целью обеспечить оборону Лиды. 50-й стрелковой дивизии совместно с боевой группой 5-й танковой дивизии, курсантским батальоном Вильнюсского пехотного училища и 84-м полком НКВД ставилась задача прикрыть Молодечно с северо-запада.

Содержание приказа, особенно в части, касающейся 24-й стрелковой дивизии, я тогда же передал майору Подорванову с просьбой при установлении связи со штабом 21-го стрелкового корпуса информировать его командира генерала В. Б. Борисова о состоявшихся переговорах.

К этому времени броневик Петрова был отремонтирован. С Петровым командарм решил направить в штаб фронта моего помощника майора А. М. Щербакова. Он должен был передать генералу Климовских копию нашего приказа, устно доложить о создавшейся ситуации и о том, что наиболее целесообразным в этой обстановке был бы немедленный отвод войск армии в Минский укрепленный район, ибо удержать Молодечно, учитывая, что на него нацелен удар с севера и запада, имеющимися силами невозможно. Я предупредил Щербакова, что нам, очевидно, придется сменить место командного пункта и что мы будем двигаться по маршруту на Городок.

С этим оба майора и отбыли в Минск. Одновременно выехали еще два командира: в Ивье - к генералу В. Б. Борисову и в Куренец - к полковнику В. П. Евдокимову. Первый из них передал затем приказ начальнику оперативного отдела штаба 21-го стрелкового корпуса подполковнику Г. Н. Регблату, а второй - лично комдиву 50-й, которая в это время уже вела бой с танковыми частями врага.

В книге о боевом пути 13-й армии сказано, что ее штабу якобы не удалось установить связь с подчиненными соединениями{15}. Это ошибка, которая опровергается как приводимыми выше данными, так и самими действиями войск, стремившихся выполнить поставленные им командованием армии задачи, и поначалу не без успеха.

Как выяснилось в дальнейшем, войска армии столкнулись с авангардами соединений немецкого 39-го моторизованного корпуса 3-й танковой группы генерала Гота. На их пути в первом эшелоне держал оборону 49-й стрелковый полк полковника А. Т. Павлыго из 50-й стрелковой дивизии. Его бойцы действовали самоотверженно и результативно. Так, сержант И. И. Барыкин меткими выстрелами из орудия поджег шесть танков. Три танка уничтожил умелый наводчик казах Мухамед Ибрагимов. Кроме того, было уничтожено до сотни гитлеровцев и сбит один самолет.

На ближних подступах к Молодечно фашистские танки подверглись новому удару. Генерал Филатов приказал свести все боевые машины 5-й танковой дивизии в один отряд и совместно с курсантским батальоном Вильнюсского пехотного училища и стрелковым полком НКВД контратаковать немецкую танковую колонну с фланга, одновременно прикрывая дорогу на Молодечно. Пока готовилась эта контратака, было решено в ночь на 25 июня перенести командный пункт в лес, что в 20 километрах от Молодечно, севернее населенного пункта Городок.

На рассвете 25 июня сводный отряд танкистов под командованием полковника И. Т. Беркова внезапно ударил по остановившейся на ночь танковой колонне противника и нанес ей ощутимый урон. Взвод старшего лейтенанта М. И. Веденеева вывел из строя пять вражеских танков и четыре противотанковых орудия. Два наших танка под командованием политрука И. И. Нужного атаковали группу фашистских автомашин и уничтожили три из них, а также несколько противотанковых орудий. Столь же успешно действовал и взвод лейтенанта В. И. Вержбицкого. Благодаря его дерзким ударам была сорвана попытка гитлеровцев окружить отряд полковника Беркова, причем сержант Н. В. Томильченко со своим экипажем уничтожил семь автомашин с автоматчиками, не дав им развернуться в боевой порядок.

Тем не менее основная масса танков врага прорвалась к Молодечно. На следующий день город был занят им. 50-я стрелковая дивизия в ночь на 27 июня вынуждена была отойти на рубеж Ковали, Стажинки, что северо-западнее Минска. А в это время соединения 21-го стрелкового корпуса пытались выполнить поставленные им задачи в районе Лиды. Двигаясь в направлении Варены, основные силы 37-й стрелковой дивизии под командованием полковника Андрея Евсеевича Чехарина северо-восточнее Воронова во встречном бою нанесли поражение противнику, отбросив его на запад,-это были передовые части немецкой 18-й моторизованной дивизии. К сожалению, соединение Чехарина не смогли поддержать другие войска, которые совершали марш походным порядком из Полоцка, Витебска и Лепеля. Утром 27 июня Лида в итоге сильных боев была захвачена врагом, после чего 37-я и подошедшая 17-я стрелковые дивизии держали оборону на рубеже рек Гавья и Неман. Они испытывали острую нехватку в боеприпасах, так как склады находились в Лиде, Юратишках и вывезти их оттуда не удалось.

Наиболее результативно действовала 24-я стрелковая дивизия на рубеже Трибы, Субботники (40 километров северо-восточнее Лиды). В ходе ожесточенных боев с 25 по 29 июня с превосходящими силами врага из 3-й танковой группы Гота воины нашего соединения вывели из строя свыше 100 танков, уничтожили несколько тысяч солдат и офицеров, сбили 8 самолетов противника. Об этих героических делах дивизии подробно рассказал в своей книге "В годы суровых испытаний" ее командир генерал К. Н. Галицкий.

Столь же самоотверженно, проявляя максимум воинской предприимчивости, сражалась и 8-я противотанковая артиллерийская бригада, о чем я узнал из рассказов ее бывшего командира выдающегося артиллериста генерала И. С. Стрельбицкого. Оборудовав прочный противотанковый узел на реке Дзитва, бригада до 28 июня сдерживала бешеный натиск 12-й немецкой танковой дивизии. Артиллеристы вели огонь до последнего снаряда и уничтожили несколько десятков вражеских боевых машин. Затем они отходили в полном порядке, взаимодействуя с 24-й стрелковой дивизией.

На командном пункте 13-й армии, находившемся в четырех километрах севернее местечка Городок, тоже развернулись драматические события. В 20 часов 25 июня к нему прорвалось одно из передовых подразделений 20-й танковой дивизии гитлеровцев с десантом пехоты на броне. Я работал в сарае, где расположился оперативный отдел, когда услышал разрыв снаряда в непосредственной близости и, выглянув в окно, увидел немецкий танк T-IV буквально в трехстах метрах. Из отверстия ствола его орудия еще подымался дымок, а стоявшая невдалеке, в лощине, палатка разведотдела уже была снесена снарядом. Начальник отдела полковник П. М. Волокитин был убит, а двое его подчиненных ранены. Я выскочил наружу и подал команду "К бою!". Командир нашей малочисленной роты охраны приблизился ползком к танку и швырнул в его моторную часть связку гранат. Все, кто был поблизости, заняв окопы, открыли огонь из автоматов и винтовок по пехоте противника. К нашему счастью, другие вражеские машины отстали. Мы с бригадными комиссарами П. С. Фуртом и П. И. Крайневым отрядили часть личного состава штаба на помощь роте охраны. Старшим был назначен начальник отдела боевой подготовки полковник Г. А. Курносов.

Тем временем штаб и политотдел были спешно подготовлены к передислокации. И в самое время: примчавшийся посыльный от командарма, который вместе с А. В. Петрушевским работал в домике лесника, передал приказание о немедленном перемещении КП в район Воложина. Буквально слыша за собой шум моторов и лязг гусениц танков противника, мы повели колонну из 25 автомашин на Городок. Казалось, уже оторвались от преследователей, но в районе этого местечка вновь были обстреляны танком, стоявшим, видимо, в засаде. Опять понесли потери - так погиб начальник оргмоботдела подполковник К. В. Литвин. Чудом остался жив также следовавший в хвосте колонны П. И. Крайнев. В Городке к. нам присоединился майор Щербаков, возвращавшийся из штаба фронта с пакетом. Он сообщил, что Воложин уже в руках немцев. Решили двигаться на Раков. Близ деревни Давгуле, что в 12 километрах южнее Городка, мы вновь столкнулись с врагом, на сей раз это были мотоциклисты, и нам удалось их рассеять, причем одного захватили в плен. По его словам, в Раков уже проникли авангардные подразделения 20-й танковой дивизии генерала Штумпфа. Решили обойти Раков с юга.

В 23 часа 20 минут мы подходили к деревне Глушинцы, что в 10 километрах южнее Ракова. Вдруг в небо взвилась красная ракета, и почти тотчас же в этом населенном пункте в трех местах вспыхнули отблески пламени, послышались дробь пулеметов и частые винтовочные выстрелы. Вскоре на нашу колонну напоролись бегущие в панике из Глушинцев полуодетые фашисты, мы встретили их огнем. Остановив колонну, я послал в эту деревню своего адъютанта лейтенанта Максимова. Он вернулся через 25 минут и доложил, что разведчики 64-й стрелковой дивизии, в полосе действий которой мы оказались, обнаружили располагавшуюся на ночлег немецкую боевую группу в составе 15 танков, 5 автомашин с мотопехотой и 10 мотоциклистов. Выждав момент, когда в деревне все стихло, разведчики ворвались в нее на танкетках и бронемашинах и забросали бутылками с бензином вражеские танки и автомашины. Переполошившись, гитлеровцы начали выскакивать из домов, попадая под пулеметный и винтовочный огонь разведчиков.

Спустя еще полчаса схватка закончилась полным разгромом немецкой боевой группы, и к нам подъехал на мотоцикле еще не остывший от горячки боя командир 73-го отдельного разведбатальона майор Я. В. Чумаков. Он сообщил, что командный пункт 64-й стрелковой дивизии, в которую входит его подразделение, расположен в 25 километрах отсюда, в селе Марковичи. Не теряя времени, туда мы и направились под надежной охраной разведчиков. Пригласив в нашу машину их отважного командира, П. С. Фурт и я выразили горячее одобрение его дерзким и эффективным действиям.

- Нам просто везет,- скромничал разведчик.- Сегодня мы один раз уже устроили немцам баню.

И майор рассказал, что примерно в полдень его батальон, состоящий из бронетанковой и мотострелковой рот (5 танкеток и 3 бронемашины), был послан командиром дивизии в район Радошковичей и Красного с целью выявить силы противника и захватить пленных. Передовые дозорные Чумакова, незаметно пробравшиеся в густую рощу в четырех километрах от Радошковичей, услышали громкий смех, оживленный разговор по-немецки и плеск воды. Приблизившись, они обнаружили до двух десятков штабных автобусов и легковых автомашин. Здесь же солдаты разбивали палатки. Возле них толпились офицеры, многие из которых, раздевшись, купались в ручье. Майор Чумаков приказал обеим ротам с разных сторон внезапно атаковать немецких штабников, производя как можно больше шума. Среди гитлеровцев сразу началась паника. Правда, кое-кто открыл беспорядочную стрельбу, но большинство бросилось врассыпную. Все было закончено за полчаса: уничтожили до полусотни фашистов, в основном офицеров, пятерых взяли в плен; разыскали в автобусах четыре объемистых портфеля с важными документами; 15 автомашин сожгли, остальные угнали с собой.

На наши расспросы относительно генерала Филатова и его спутников дивизионный разведчик ничего сообщить не мог.

В Марковичи мы прибыли глубокой ночью, но никто из командного состава дивизии не спал. С комдивом 64-й полковником С. И. Иовлевым сразу нашли общий язык, особенно после звонка в штаб 44-го стрелкового корпуса, куда входила его дивизия. Дело в том, что командир корпуса генерал В. А. Юшкевич, узнав, кто мы, по всей форме и весьма официально доложил об обстановке. Оказалось, что недавно он получил уведомление от генерала В. Е. Климовских о том, что его соединение подчинено 13-й армии.

П. С. Фурт сразу же усадил меня за донесение в штаб фронта о наших злоключениях, а шифровальщика - за расшифровку директивы командующего фронтом. Пока мы занимались этим, П. С. Фурт и П. И. Крайнев тоже не теряли даром времени. Закончив свою работу, я застал их оживленно беседовавшими с полковым комиссаром Д. М. Богдановым, заместителем комдива 64-й по политчасти. При этом оба внимательно рассматривали набросанную на листе бумаги схему. Из нее явствовало, что 39-й моторизованный корпус гитлеровцев нацелен через Молодечно на Минск; туда же движется с юго-запада через Столбцы и Дзержинск их 47-й моторизованный корпус. На мой вопрос, откуда взялась схема, Фурт сказал, что это выкопировка фрагмента немецкой карты, захваченной разведчиками Я. В. Чумакова.

Внимательно рассмотрев схему, я спросил у Богданова, где находится' подлинная карта.

- Мы немедленно отправили ее, как и все другие документы на КП 44-го корпуса в Волковичи,- ответил Дмитрий Матвеевич.

В это время к нам подошел шифровальщик с директивой фронта. В ней значилось: "Сегодня в ночь с 25 на 26 июня 1941 г., не позднее 21 часа начать отход, приготовить части. Танки - в авангарде, конница и сильная противотанковая оборона - в арьергарде... Конечная линия отхода: 13-й армии Илия, Молодечно, Листопады, ст. Боруны, Гольшаны, Гераноны. Штаб армии Раков... Предстоящий марш совершать стремительно днем и ночью под прикрытием стойких арьергардов. Отрыв произвести широким фронтом. Связь по радио; доносить: начало, маршруты и рубежи через два часа. Первый скачок - 60 км в сутки и больше...{16}"

Когда мы с Порфирием Сергеевичем Фуртом и Павлом Ивановичем Крайневым ознакомились с этим документом, подписанным генералами Д. Г. Павловым и В. Е. Климовских, то поняли, что содержание его безнадежно устарело. Указанным в директиве конечным рубежом отхода уже прочно владел враг. Обстановка диктовала необходимость сосредоточить все силы на обороне столицы Белоруссии, чтобы выиграть время для эвакуации мирных жителей, вывоза материальных ценностей и обеспечения выхода из оперативного окружения большого количества наших войск.

Из доклада командира дивизии мы поняли, что его соединение и соседняя слева 108-я стрелковая дивизия генерала Н. И. Орлова - это все, чем прикрываются пока подступы к Минску. Оба соединения входили в 44-й стрелковый корпус генерала В. А. Юшкевича, штаб которого находился в местечке Волковичи, что в 15 километрах от Марковичей по прямой.

Было решено, что основная часть всех наших управленцев под руководством полковника Г. А. Курносова немедленно отправится в Волковичи, где при помощи начальника штаба 44-го корпуса полковника А. И. Виноградова развернет армейский штаб. Мы же с П. С. Фуртом, П. И. Крайневым и небольшой группой штабных работников останемся на время в 64-й стрелковой дивизии, чтобы помочь организовать надежную оборону. А на участке 108-й стрелковой, который находился в непосредственной близости от Волковичей, как сказал полковник Иовлев, комкор потрудился сам.

Комдив 64-й доложил нам также, что еще вчера в полдень имели место первые столкновения с врагом. Как потом выяснилось, передовая боевая группа 20-й танковой дивизии немцев, двигавшаяся по шоссе Молодечно - Минск восточнее Радошковичей, натолкнулась на высланную вперед и оседлавшую в этом месте дорогу роту лейтенанта Ильина с батареей. Внезапным ударом наши воины вывели из строя три танка и до двух десятков автомашин противника, что создало у врага представление о том, будто здесь обороняются солидные силы. Дивизия генерала Штумпфа замедлила свое движение, изготавливаясь к серьезным боям. Эта пауза позволила нашему командованию начать более или менее планомерную организацию обороны.

- Начальник штаба познакомит вас с тем, что мы наметили. и частично выполнили,- закончил свой доклад комдив,- а я должен поехать в 30-й полк.

В самом деле, уже рассветало и фашисты вот-вот могли начать атаку. Иовлев с Крайневым отправились на передовую, а к нашей оставшейся группе подошел и представился начальник штаба дивизии полковник В. К. Белышев. Василий Кузьмич развернул карту с обстановкой и доложил, что для обороны соединению назначена полоса шириной 52 километра, из-за чего пришлось выдвинуть все три полка в первый эшелон, оставив в резерве всего лишь один батальон.

- Это не лучшее решение,- заметил я.- Следовало бы иметь надежные заслоны на шоссейных дорогах Молодечно-Борисов и Молодечно-Минск, а также на железнодорожной станции Заславль. Для этого целесообразно было выдвинуть вперед только два полка, а третий иметь во втором эшелоне и использовать его там, где враг нанесет главный удар. Но сейчас что-либо менять уже, к сожалению, нет времени.

Полковник Белышев на мое замечание возразил:

- У нас пока совершенно открыт правый фланг, и хотя там, севернее Щедровщины, местность лесистая и шоссейных дорог нет, все же не исключен удар противника и оттуда. Поэтому комдив и направил на рубеж Щедровщина, Довбарево, Стайки 288-й полк, растягивая его на двадцатикилометровом участке.

- Получается,- отозвался на это П. С. Фурт,- что шоссе Молодечно-Борисов оказывается на стыке двух полков?

Начальник штаба дивизии продолжал отстаивать решение своего командира и делал это, надо признать, толково. Он сказал:

- На данном участке сосредоточит внимание полковник Ефремов, командир нашего лучшего, 30-го стрелкового полка. Ему назначен самый малый рубеж - 14 километров, так как именно через него пролегает кратчайший путь из уже занятых врагом Радошковичей на Минск. Полку придан 163-й легкий артполк. Эти части,не без гордости продолжал Белышев,- еще вчера успешно отбили первый натиск врага.

Из последующего доклада начальника штаба дивизии следовало, что на левом фланге, на восемнадцатикилометровом участке, расположен 159-й стрелковый полк. Его командиру подполковнику А. И. Белову было указано, что главной задачей полка является оборона станции Заславль на железнодорожной линии Молодечно Минск.

Как положительный момент мы с П. С. Фуртом оценили также и то, что в дивизии была создана артиллерийская группа в составе корпусного артполка и двух дивизионов 219-го гаубичного артполка. Юго-восточнее Заславля, по словам Белышева, расположился резерв командира дивизии - 3-й батальон 159-го стрелкового полка и две батареи отдельного противотанкового дивизиона. Здесь же находился и зенитный дивизион. Удивило нас, однако, то, что, хотя дивизия оборонялась по линии старой границы в так называемом Минском укрепленном районе, о его использовании не было сказано ни слова. Член Военного совета армии не преминул заметить это полковнику Белышеву.

- Использовать доты нелегко, а многие и вовсе невозможно,- ответил тот,поскольку демонтированы вооружение и приборы; не функционируют связь, вентиляция и освещение; нет никакой документации по системе огня.

На этом наш разговор оборвался. Частый ружейно-пулеметный огонь раздался на правом фланге 30-го стрелкового полка, на его стыке с 288-м полком. Сюда прорвался взвод мотоциклистов, затем послышался рокот моторов многочисленных немецких танков. Одновременно на восток над нами пронеслась девятка "юнкерсов", вскоре же начался артналет по рубежу 30-го полка.

Этот полк держался героически, ниже я расскажу о мужестве его воинов по архивным данным и рассказам С. И. Иовлева. Не прошел враг и на участке 159-го полка и 108-й стрелковой дивизии. Опасность для Минска назревала на левом фланге обороны 44-го стрелкового корпуса. Как только началось вражеское наступление, сразу же нарушилась связь с 288-м полком. Почти лишенный артиллерии, рассредоточенный на двадцатикилометровом участке, он не смог сдержать натиск танков противника на своем открытом левом фланге. Посланные нами разведчики установили, что несколько десятков танков прорвались через Щедровщину и движутся на Белоручье, угрожая Острошицкому Городку. Минск мог оказаться обойденным с севера, откуда он не был прикрыт, и стать легкой добычей немецких танков. Надо было спешить в Волковичи, чтобы принять меры для предотвращения катастрофы.

Не теряя ни минуты, мы сели в свой броневик и двинулись проселочными дорогами через Ратомку и Мудровку в Волковичи. С нами поехал заместитель комдива по тылу майор Косых. П. С. Фурт стал расспрашивать, как обстоит дело со снабжением соединения всем необходимым для жизни и боя. Косых сказал, что с продовольствием вопрос решен: хлеб дивизия получает на минских хлебозаводах, а мясо, овощи, фураж - в пригородных совхозах. Наиболее острой является проблема боеприпасов. Снаряды имелись лишь при орудиях. Полковую и батальонную артиллерию смогли обеспечить с артсклада пограничных войск, а для двух дивизионных и приданного корпусного артполков найти снаряды пока не удалось. Патронов и ручных гранат достаточно, противотанковых мин нет.

- По инициативе командиров полков Ефремова и Белова,- продолжал майор Косых,- решили применять бутылки с бензином. Бутылки есть в избытке на минском стеклозаводе.

На мой вопрос о том, когда и откуда прибыло соединение, наш спутник сообщил, что части дивизии, стоявшие в начале лета в лагерях близ Дорогобужа, 18 июня были погружены в железнодорожные эшелоны для переброски в район Минска. 22 июня, когда началась война, половина эшелонов соединения все еще находилась в пути, а прибывшие разгрузились на станции Ратомка, расположенной между Минском и Заславлем. 23 июня дивизия получила приказ командира 44-го стрелкового корпуса на занятие обороны.

Прибыв в Волковичи, мы прошли в кабинет комкора 44-го, оборудованный в помещении сельской школы. В. А. Юшкевич отличался броской внешностью: высокого роста, в хорошо сшитом кителе, с орденами Ленина и Красного Знамени на груди. Аккуратно зачесаны вьющиеся волосы. Привлекал открытый и смелый взгляд умных светлых глаз. Прямой нос, мягко очерченный рот и волевой подбородок довершали портрет этого человека, будто бы для того и родившегося, чтобы повелевать и блистать воинской выправкой. Василию Александровичу не исполнилось и сорока пяти, а он прошел уже три войны - первую мировую, гражданскую и антифашистскую в Испании{17}.

Забыв назвать себя, член Военного совета П. С. Фурт сразу же, что называется с порога, спросил комкора:

- Что вы можете предпринять для предотвращения прорыва немцев к Минску с севера?

В ответ прозвучал встречный вопрос, произнесенный невозмутимым тоном:

- С кем имею честь?

Обычного представления В. А. Юшкевичу показалось недостаточно, и он попросил нас предъявить документы. Потом ответил на вопрос П. С. Фурта тоже без каких-либо эмоций:

- Ничего не могу предпринять сверх того, что уже сделал, разрешив Иовлеву выдвинуть усиленный артиллерией полк в полосу правого соседа - 2-го стрелкового корпуса генерала Ермакова. Кстати, он также подчинен 13-й армии.

Мы переглянулись с Порфирием Сергеевичем, и я спросил у комкора, имеется ли у него связь с генералом А. Н. Ермаковым. - Связь есть,- отозвался Юшкевич,- но что толку: Аркадий Николаевич со своим штабом находится в 50 километрах от Минска и, как видно, не может оказать никакого влияния на свою 100-ю дивизию, которая давно уже должна быть в районе Острошицкого Городка.

Мы тут же связались с генералом Ермаковым. От него узнали, что накануне поздним вечером нарочный вручил начальнику штаба 100-й стрелковой дивизии полковнику П. И, Груздеву приказ о немедленном выдвижении соединения на рубеж Острошицкий Городок, Ошмянцы. Однако комдива генерала И. Н. Руссиянова при этом на месте не было, он находился в центральной части города, выполняя одновременно обязанности начальника гарнизона Минска. Положение осложнялось также тем, что ранее 100-я стрелковая дивизия по приказу генерала Д. Г. Павлова была в основном выведена из Уручья, своего довоенного места дислокации, и рассредоточена вдоль западных предместий города.

Предупреждая, видимо, наш вопрос, почему сам комкор находится так далеко от Минска, Аркадий Николаевич объяснил, что он со своим малочисленным штабом по приказу генерала Климовских занят срочным выдвижением 161-й стрелковой дивизии, которой предстоит прикрыть правый фланг минского участка обороны,

- Один пополненный людьми полк дивизии в настоящее время перебрасывается на правый фланг Руссиянова. Вскоре будет пополнен еще один,- заключил он.

- Семен Павлович,- сказал мне член Военного совета,- вы сейчас отправитесь в Минск и обеспечите немедленный вывод дивизии Руссиянова на назначенный ей рубеж.

- Но прежде я хотел бы взглянуть на фотокопию карты, захваченной разведчиками капитана Чумакова,- попросил я.

Юшкевич тут же подвел нас к столу, на котором лежала развернутая трофейная карта - не фотокопия, а подлинник. На ней было показано оперативное построение всей немецкой группы армий "Центр". Особенно четко выделялись направления ударов 2-й и 3-й танковых групп{18}, рубежи выхода их передовых частей по срокам. Впервые я видел вражеский оперативный документ такого значения и оценил его как профессионал: выполнен он был со скрупулезной четкостью и логичностью, хотя в наглядности уступал нашим подобным документам. Но, конечно, отнюдь не это стало главным впечатлением. Перед нами лежал графический план первой наступательной операции группы армий фельдмаршала фон Бока. Мы с Порфирием Сергеевичем буквально впились в него глазами. Ведь он позволял оценить громадные силы врага, наступавшие в полосе нашего фронта, давал возможность в полном объеме понять не только сущность, но и драматизм оперативно-стратегической ситуации на Западном стратегическом направлении, осмыслить коварные и небезосновательные расчеты Гитлера.

Признаюсь, взгляд на эту карту вызвал у меня душевное волнение больше, чем отчаянная схватка с врагом под Городком. Роковую опасность сулили танковые клинья, устремленные к Минску. Мощные одновременные удары 2-й и 3-й танковых групп по сходящимся направлениям к столице Белоруссии ставили под угрозу окружения, и очень скорого, почти все наличные войска Западного фронта. Нанесенные на карте рубежи продвижения танковых соединений неопровержимо свидетельствовали, что этот план, хотя и не без трудностей, настойчиво проводится фашистами в жизнь.

Прежде чем В. А. Юшкевич успел что-либо пояснить, я, не сумев сдержать нетерпение, возможно излишне резко, спросил его:

- Почему вы отправили в штаб фронта копию, а не подлинник? Заметно побледнев, Василий Александрович, немного растерявшись, сказал, что все его попытки связаться со штабами нашей армии и Западного фронта не увенчались успехом, поэтому он просто не знал, куда послать подлинник.

- Есть фотограф? - спросил я.- Надо немедленно переснять карту.

- Это уже сделано,- глухо ответил генерал Юшкевич.

- Документ имеет стратегическое значение,- выражая наше общее мнение, взволнованно произнес П. С. Фурт.

И действительно, это было так. Когда утром 27 июня карту представили Маршалу Советского Союза Б. М. Шапошникову, находившемуся на КП Западного фронта, искушенный генштабист, предварительно ознакомившийся с разведывательными донесениями Северо-Западного, Юго-Западного и Южного фронтов, сразу же сделал принципиальный вывод о том, что главный удар враг наносит не на юге, а в центре. Так этот документ послужил важным аргументом в ряду доводов, приводимых генштабистами с целью убедить И. В. Сталина в том, что он ошибался, считая южное крыло советско-германского фронта главным в планах Гитлера.

Как мы позднее узнали, наша Ставка начала срочную переброску на Западное направление не только резервных войск, но и нескольких армий, уже выдвинутых или выдвигавшихся на Юго-Западное направление. Только после войны мне стало известно, что маршал Шапошников настоятельно рекомендовал И. В. Сталину разрешить форсированный отвод наших войск на восток, на рубеж Днепра.

...Не узнать было столицу Белоруссии: над городом поднимались столбы огня и дыма, вокруг раздавались оглушительные взрывы. Вражеская авиация волна за волной нависала над Минском, превращая в руины индустриальные комплексы и жилые кварталы. По шоссе, ведущем из Минска в Борисов, непрерывной лентой вился поток беженцев. Группы мужчин призывного возраста не раз останавливали нас с настойчивым вопросом: куда им надлежит явиться, чтобы вступить в ряды действующей армии? Мы направляли их в Борисовский военкомат.

Местом первоначального расположения штаба 100-й стрелковой дивизии, как я уже говорил, было Уручье, но там я нашел лишь помощника начальника штаба по тылу капитана А. К. Ростовцева. Он сообщил, что КП соединения переместился в лес, в район урочища Белое Болото. Приехав туда, я застал начальника штаба дивизии полковника Груздева, сказавшего, что перед рассветом соединение выступило во главе с вернувшимся из Минска Руссияновым в направлении Острошицкого Городка. Я решил нагнать походную колонну дивизии и попытаться максимально ускорить продвижение хотя бы ее авангардных подразделений, чтобы упредить выход немцев в район Острошицкого Городка.

Колонну я догнал сравнительно скоро, на вездеходе мы ехали в основном по обочине шоссе, по которому все более и более нарастал поток беженцев. К моему недоумению, колонна стояла на развилке дорог, ведущих на Молодечно и Логойск.

Представившись генералу Руссиянову и предъявив документы, я осведомился:

- Разрешите узнать: почему стоите?

- Думаем пропустить вот эту особенно многолюдную волну беженцев и дать личному составу хотя бы краткий отдых, а затем совершим бросок,- ответил комдив.

- Но ведь за это время враг как раз и сможет не только занять Острошицкий Городок, но и закрепиться в нем!

- Что же, прикажете силой согнать этих несчастных с шоссе?- довольно возбужденно включился в разговор находившийся рядом заместитель Руссиянова по политчасти батальонный комиссар К. И. Филяшкин.- Ведь им придется бросить весь свой подручный транспорт, и они останутся с пустыми руками!

- Думаю, что применение силы не потребуется,- сказал я, - а вот если фашистские танки вырвутся на шоссе - все эти люди погибнут. Так что наиболее верный способ спасти их, да и не только их, это преградить путь немецким танкам на Минск на указанном дивизии рубеже.

Генерал Руссиянов тут же направил по обочине мотоциклистов просить беженцев уступить дорогу на Молодечно. Затем на дюжине разгруженных от различного имущества автомашин дивизии разместили наиболее боеспособный батальон и выдвинули его в голову колонны. Подразделениям, оставшимся в пешем строю, было приказано совершить марш-бросок.

Вся колонна быстро двинулась вперед. До цели оставалось каких-нибудь два километра, когда на полуторке со стороны Острошицкого Городка подъехал начальник разведки дивизии майор С. Н. Бартош с группой командиров и бойцов. Он сообщил, что там высадился парашютный десант гитлеровцев, а совсем недавно в местечко вошли немецкие танки.

Состоялся импровизированный военный совет. Решили, что попытка выбить врага из Острошицкого Городка обойдется слишком дорого, поскольку дивизия почти не имела артиллерии. Оставалось развернуть соединение для обороны. Надо отдать должное распорядительности и собранности комдива. Он сразу же выбрал удобный рубеж между деревнями Караси и Усборье. Фронт обороны достигал 25 километров. В первом эшелоне справа развернулся 85-й стрелковый полк подполковника М. В. Якимовича, а слева - 355-й во главе с полковником Н. А. Шваревым; во втором эшелоне, в нескольких километрах от передовых, остался 331-й полк полковника И. В. Бушуева.

Дивизия приняла боевой порядок, не побоюсь этого высокого слова, классически. На редкость быстро и сноровисто действовали командиры всех степеней и их подчиненные. Оказалось, что именно на этой местности части соединения раньше неоднократно проводили учения. Бойцы знали здесь буквально каждый бугорок. Иван Никитич Руссиянов предусмотрел все. Вскоре подошли несколько автомашин с пустыми бутылками, которые тут же наполняли бензином, и все воины, начиная с комдива, занялись тренировкой в их метании.

Через час была установлена связь с КП корпуса, и генерал И. Н. Руссиянов доложил комкору об обстановке и принятом решении. А. Н. Ермаков запротестовал, требуя выбить немцев из Острошицкого Городка. Тогда Иван Никитич сделал дипломатический ход, сказав, что решение поддержано исполняющим обязанности начальника штаба 13-й армии, и передал трубку мне. Я твердо заверил, что всю ответственность за это решение принимаю на себя, и просил уведомить об этом члена Военного совета армии П. С. Фурта, находящегося в Волковичах, или командарма, если он уже прибыл туда.

В удачном для нас исходе последовавших затем боев на рубеже Караси, Усборье в этот день положительную роль сыграло то, что 7-я танковая дивизия противника вместе с пехотой и парашютистами начала атаку лишь в 15 часов. Получилось так, очевидно, потому, что обойденный с двух сторон 288-й стрелковый полк подполковника Г. П. Кучмистого из 64-й дивизии, заняв круговую оборону, оказал этой вражеской группировке упорное сопротивление. Командир немецкой 7-й танковой дивизии фон Функ, наверное, не пожелал оставлять у себя в тылу боеспособную часть, имеющую артиллерию, и попытался с ней расправиться. Это ему не удалось, а время было потеряно. Полк Кучмистого, не без потерь конечно, 28 июня вырвался из окружения.

Убедившись, что 100-я стрелковая дивизия в состоянии прочно удерживать свой рубеж, я отправился на ее левый фланг, куда, по словам генерала А. Н. Ермакова, должен был выйти 603-й стрелковый полк 161-й дивизии. Здесь мне удалось встретиться с командиром этого полка майором И. Е. Буслаевым. Он заверил, что 603-й полк будет надежно прикрывать правый фланг дивизии Руссиянова, ибо он вполне боеспособен и ему придана артиллерия. На подходе, сказал Буслаев, был еще один стрелковый полк. После этого я счел свою миссию выполненной и без особых приключений вернулся в Волковичи. Здесь узнал, что незадолго до моего приезда в расположенный неподалеку хутор Ждановичи прибыли, наконец, П. М. Филатов и А. В. Петрушевский с довольно большой группой командиров и бойцов наших армейских служб и присоединившихся к ним других воинов. Оказалось, что им пришлось пробиваться из окружения.

С помещениями было не густо, и командарм расположился в комнате В. А. Юшкевича. Когда я вошел к ним, они вели оживленную беседу. Я доложил о результатах своей поездки. В ответ П. М. Филатов сказал:

- Твои правильные действия при выводе колонны одобряю. А вот командира корпуса Руссиянов напрасно не послушался и проявил самоуправство. Из Острошицкого Городка немцев нужно было выбить.

- Дивизия не имела артиллерии, люди устали после форсированного марша, в воздухе господствовала немецкая авиация,- ответил я.

- Артиллерию, находящуюся в 44-м корпусе, я возвращаю Руссиянову. Организуем подвоз боеприпасов и Острошицкий Городок завтра с утра будем брать. На его рубеже можно организовать прочную оборону.

- Но и на рубеже Караси, Усборье оборона прочна, а с прибытием артиллерии еще более укрепится,- попытался возразить я. Но командарм был непреклонен. Он сказал, что приказ об атаке на Острошицкий Городок уже отдан.

Затем командарм сообщил, что А. В. Петрушевский вскоре выедет на КП фронта, чтобы просить подкреплений.

- Я думаю, что для такого святого дела, как оборона Минска, они найдутся,заключил генерал Филатов.

У себя в оперативном отделе я застал подчиненных за спешной работой: по указанию Петрушевского они анализировали поступившие в штаб донесения о действиях войск армии за подходивший к концу напряженный день 26 июня. Им активно помогали в этом и несколько человек из штаба 44-го корпуса. Предстояло составить проект доклада командарма генералу Д. Г. Павлову.

Я тут же включился в общую работу. Просмотр оперативных сводок начал не по установившейся традиции - по фронту справа налево, а с действий 64-й стрелковой дивизии, поскольку опасался, что обстановка здесь могла резко ухудшиться. К тому же оттуда, от Иовлева, только что вернулся П. И. Крайнев, который взялся дополнить имевшуюся у нас информацию своими наблюдениями очевидца. Из его слов следовало, что после того как мы с П. С. Фуртом уехали из Марковичей, бои на участке 30-го полка приняли ожесточенный характер. В его боевые порядки прорвалось до батальона танков и двух батальонов пехоты. Кризисная ситуация создалась у деревни Рогово, оборонявшейся 1-й стрелковой ротой 30-го полка. Ею командовал лейтенант Афанасьев, недавно вступивший в должность. Подразделение, оказавшееся в зоне исключительно плотного минометного огня, дрогнуло, и в деревню ворвались рота гитлеровцев и до десятка танков. Командир поначалу не смог навести порядок среди подчиненных, и они устремились к Пухлякам. Дело принимало опасный оборот. Вражеские танки, преследуя отходящих, вошли на мост, что на шоссе южнее Пухляков. И тут произошло неожиданное: один за другим загорелись три бронированные машины противника. Оказалось, что под мостом занял позицию рядовой Пшеничный, который сноровисто пускал в ход бутылки с бензином, а затем открыл огонь из автомата по выбравшимся из танков и пустившимся наутек экипажам. Остальные машины развернулись, чтобы двинуться назад, и тут их накрыла расположенная неподалеку наша артиллерийская батарея.

Видя это, заметались в Рогове и немецкие пехотинцы. Капитан Новиков, командир 1-го батальона, в состав которого входила рота лейтенанта Афанасьева, подбросил сюда хотя и небольшое, но все же подкрепление - отделение автоматчиков с двумя станковыми пулеметами - и сам возглавил контратаку на Рогово. Одновременно пулеметы с окраины Пухляков открыли эффективный огонь по гитлеровцам в Рогово, которые не выдержали этого согласованного удара и поспешно оставили деревню. Отошли и немецкие танки.

Под Роговом враг потерял 5 танков, несколько десятков солдат и офицеров убитыми и пленными. Наша 1-я рота, конечно, тоже понесла большие потери. С горечью узнали товарищи, что на мосту у Пухляков пал герой этого боя рядовой Пшеничный.

С меньшими потерями отбила наскоки фашистов 5-я рота лейтенанта Омельченко, оборонявшаяся у деревни Криницы, левее роты Афанасьева. Омельченко, заметив, что танки противника ушли в сторону от пехоты, наступавшей цепью, решил атаковать ее во фланг. Он расположил на своем левом фланге ручной пулемет отличного пулеметчика Верхоглядова и с ним еще пять метких стрелков. Всех остальных вывел на опушку рощи, где фашисты не наступали.

Искусно владея пулеметом, Верхоглядов открыл по вражеской цепи огонь короткими очередями, поражая атакующих одного за другим. В дело вступили и стрелки, и тоже результативно. Цепь залегла. Противник повел ответный огонь из минометов, пулеметов и автоматов. Минут 15 продолжался этот огневой налет. Затем вражеская цепь поднялась и снова бросилась в атаку. Верхоглядов бил по ней с короткой дистанции длинными очередями, его поддерживали три стрелка двое были убиты. А в это время с севера на юг, вдоль лесной опушки, во фланг и тыл противнику стремительно нанесли удар основные силы роты. Они смяли цепь, и только немногие гитлеровцы спаслись бегством. По документам убитых установили, что была разгромлена 3-я рота 82-го пехотного полка. Захлебнулась довольно вялая вражеская атака и в районе Заславля, на правом фланге 159-го полка.

Наступила короткая пауза, а затем опять двинулись на позиции 64-й стрелковой дивизии немецкие танки и мотопехота. И вновь они были остановлены.

Наиболее драматические события разыгрались в ходе третьего вражеского удара, когда атакующие получили подкрепления, а дивизия полковника Иовлева понесла значительные потери, к тому же в ней стала ощущаться нехватка боеприпасов. Много гитлеровских танков ворвалось в Рогово, а потом отдельные машины вклинились в оборону 30-го стрелкового полка примерно на 12 километров. В руках врага оказались также Козеково, Жуки и Угляны.

Полковник Иовлев выдвинул из своего резерва на хутор Червонный Брод противотанковую батарею капитана Котлярова. Это подразделение еще в мирное время отличалось прекрасной подготовкой. И в боевой обстановке артиллеристы отлично справились со своей задачей: из восьми орудий, расчетливо расходуя боеприпасы, они вывели из строя 18 танков противника.

Командир 30-го полка полковник Ефремов и батальонный комиссар Маковозов остановили отступавших, личным примером вдохнули в них уверенность. К тому же сюда подошла резервная стрелковая рота. И вот под прикрытием огня батареи Котлярова наносится дерзкая контратака от местечка Селищи на север, в сторону Борисовского шоссе. Вражеская пехота залегла, пытаясь окопаться, но под напором контратакующих и под губительным артиллерийским огнем отступила в Ошпарово.

К сожалению, капитан Новиков, командовавший 1-м батальоном и к этому времени уже дважды раненный, увлекся преследованием отступающих немцев и не обратил внимания на то, что из леса западнее Ошпарова выдвинулись вражеские танки и рота мотопехоты. Этот удар - теперь уже в наш фланг - вынудил Новикова и Котлярова отвести свои подразделения в лес восточное Селищей. На этом положение здесь пока стабилизировалось. В результате боя у Селищей нашим воинам удалось уничтожить до двух десятков вражеских танков, а батарея Котлярова потеряла только три пушки. Хотя 30-й стрелковый полк не смог ликвидировать прорыв противника у Козекова из-за того, что иссякли резервы, все же он задержал продвижение авангардов Гота.

Одновременно другая боевая группа противника атаковала превосходящими силами позиции 159-го стрелкового полка А. И. Белова. Сначала ей удалось захватить машинно-тракторную станцию на подступах к Заславлю, но, потеряв два десятка танков, она вынуждена была приостановить дальнейшее продвижение. Однако вскоре к ней подошли новые танки, с их помощью гитлеровцы ворвались в Заславль и заняли мукомольный завод. Подполковник Белов бросил в контратаку свой резерв - стрелковую роту, поддержанную двумя противотанковыми орудиями, но лобовой удар оказался малоэффективным. Тогда командир дивизии вернул в 159-й полк взятую отсюда и находившуюся в его резерве 3-ю стрелковую роту. Ее контратаку возглавил командир полка. Нацеленная на сей раз во фланг гитлеровцев, контратака принесла успех. Под прикрытием артогня стрелковые подразделения проникли в Заславль с запада и завязали уличные бои. А тем временем разведбатальон уже знакомого нам майора Я. В. Чумакова ударил с востока.

Дело дошло до ожесточенных рукопашных схваток. Подполковник А. И. Белов, в прошлом кавалерист, верхом на коне бросался в самые горячие места. Он увидел, что за кирпичным забором возле церкви засели и яростно отстреливались фашистские пехотинцы. Группа наших бойцов залегла. Тогда командир полка поднял их и повел вперед, однако смертельное ранение в голову вывело подполковника Белова из строя.

Гибель командира могла привести к растерянности подчиненных, но находившийся рядом секретарь комсомольского бюро полка, фамилию которого пока, к сожалению, установить не удалось, не допустил этого. Командиром же полка назначили майора Гаева, который ранее возглавлял в дивизии артполк. Заменив своего геройски павшего предшественника, он уверенно повел воинов вперед, и гитлеровцы были выбиты из Заславля.

О боевых действиях в полосе 100-й стрелковой дивизии сообщу очень кратко, так как о них хорошо рассказал в своих мемуарах И. Н. Руссиянов{19}. Бои на участке его соединения начались в 3 часа пополудни. Первый удар четырех десятков немецких танков пришелся по правому флангу, по 85-му полку подполковника М. В. Якимовича. Основная масса бронированных машин двигалась вдоль Логойского шоссе, безжалостно давя и расстреливая беженцев.

Острота положения обусловливалась почти полным отсутствием артиллерии, поэтому если в соседних соединениях бутылки с бензином были вспомогательным противотанковым оружием, то здесь они превратились чуть ли не в главное. Правильно, что в печати ярко показываются отвага, самоотверженность и поистине сверхстойкость воинов 100-й дивизии в боях за Минск. Но надо признать, что такая ситуация создалась из-за ошибочного решения командования Западного фронта, принятого в полдень 22 июня: изъять из состава единственной дислоцированной в самом Минске дивизии ее артиллерию. Это было сделано с целью усилить 44-й стрелковый корпус, занимавший оборону западнее Минска.

Особенно сильным нажим врага оказался на участке 3-го батальона 85-го полка, который непосредственно перекрывал Логойское шоссе. Наше подразделение не дрогнуло. Пример показали командир батальона капитан Ф. Ф. Коврижко, начальник штаба капитан В. В. Тертычный, помощник начальника штаба полка капитан 3. С. Богдасаров. Они лично уничтожили передовые танки противника. Не отстали от них и другие воины. Всего на рубеже батальона после первой вражеской атаки дымилось до 15 подожженных бронированных машин, однако примерно столько же их прорвалось в глубь обороны. Там они натолкнулись на засаду роты легких танков во главе с политруком Н. М. Мищуком, которая подбила три машины. Остальные свернули в полосу соседа - 603-го стрелкового полка 161-й стрелковой дивизии. Полк располагал артиллерией, и она поразила еще четыре танка. Остальные ушли назад, в сторону Острошицкого Городка.

На исходе дня вражеская атака повторилась. Теперь она была нацелена против 355-го полка полковника Н. А. Шварева. К счастью, к этому времени подошел 155-й корпусной артполк, направленный сюда генералом А. Н. Ермаковым, в составе двадцати 152-миллиметровых орудий. Они и решили исход боя. Как выяснилось из показаний пленных, на позиции 100-й стрелковой дивизии наступали части 7-й и 20-й танковых дивизий противника. Фашисты понесли ощутимые потери: свыше полусотни танков, немало другой техники, до четверти личного состава частей, действовавших в полосе нашего соединения.

Таким образом, выбранный нами рубеж Караси, Усборье был удержан: захват Острошицкого Городка не помог неприятелю совершить безостановочный бросок к Минску. Этот весьма заметный в той ситуации успех был обусловлен беспримерной храбростью, воинской предприимчивостью, прекрасной боевой выучкой руссияновцев. Сказалось и то, что они сражались на своих учебных полях, где заблаговременно были грамотно и добротно подготовлены оборонительные сооружения, в том числе позиции для артиллерии, пулеметные гнезда, наблюдательные пункты, блиндажи, окопы полного профиля с ходами сообщения, намечены секторы обстрела и сделано многое другое.

Надо заметить, что А. В. Петрушевский перед своим отъездом на командный пункт фронта выразил свое твердое мнение о том, что именно на этом рубеже, еще более укрепив его и подтянув артиллерию, следует обороняться и на следующий день. Именно обороняться, ибо из реальной боевой обстановки и трофейной карты явствовало, со сколь превосходящими силами противника мы имеем дело. Александр Васильевич, осведомившись, разделяю ли я эту точку зрения, наказал мне отстаивать ее.

Закончив подготовку проекта доклада командующему фронтом, я пошел к командарму и высказал ему соображения начальника штаба армии. Однако П. М. Филатов был непреклонен и сказал, что замысел удара на Острошицкий Городок принят как должное и А. Н. Ермаковым и И. Н. Руссияновым. Оба они, по его словам, уверены в скором подходе подкреплений и подаче боеприпасов.

- Не забывай,- продолжал командарм,- что миссия Александра Васильевича облегчается тем, что он совсем недавно служил в штабе округа под непосредственным руководством генералов Павлова и Климовских и пользуется у них полным доверием и большим авторитетом. Под влиянием этих аргументов я тоже начал склоняться к более оптимистической оценке нашего положения - трудно было представить, что в тот момент у командования фронта нет резервов. Что касается трофейной карты, то Петр Михайлович высказал предположение, что она могла быть подброшена врагом с целью посеять панику в наших рядах.

- Это исключено,- высказал я свое соображение,- если учесть обстоятельства захвата карты. Кроме того, ее подлинность подтверждается реальным развитием событий в армейской полосе. На участках соединений Руссиянова и Иовлева взяты пленные из немецких 7-й и 20-й танковых дивизий 3-й танковой группы. Есть и достоверные свидетельства вышедших из окружения командиров о том, что с юго-запада, от Бреста, сюда рвутся танки и 2-й танковой группы, в частности ее 17-й дивизии.

- Эти данные довольно путаные,- возразил командарм.- Мне не ясно, например, почему и Руссиянов, и Иовлев доносят о захвате пленных из обеих названных тобой дивизий из группы Гота. Логика подсказывает, что они наступают в узких полосах. К тому же немцы весьма скрупулезны и неукоснительно действуют в предписанных им границах. Это я знаю по опыту боев с ними под Полоцком и Вильно еще в 1918 году.

- Тогда вы имели дело с пехотой, а сейчас против нас действуют танковые и моторизованные войска,- вставил Порфирий Сергеевич Фурт,- и их перемешивание в ходе быстрого продвижения при недостатке дорог отнюдь не исключено.

Он оказался прав. Из показаний пленных выяснилось: действительно, авангарды дивизий генералов Функа и Штумпфа, одновременно выдвигаясь к Минску и нащупывая слабые участки в нашей обороне, начали, как говорится, шнырять вдоль фронта и вправо, и влево. Это и вызвало мнимую путаницу в донесениях наших разведчиков. А вот в управлении немецкими войсками в таких сложных условиях, против ожиданий, заметных перебоев не было. Этому, как видно, способствовала надежная радиосвязь, чему нам без стеснения стоило поучиться у врага.

В конечном итоге этого обсуждения генерал Филатов остался верен принятому решению о контратаке 100-й дивизии при поддержке соседей. В дальнейшем читатель убедится, что разыгравшиеся на следующий день в армейской полосе события едва ли могут быть оценены однозначно.

Вторая половина этой памятной июньской ночи была не менее напряженной, чем первая. А. В. Петрушевский вернулся лишь под самое утро. Не скрою, глыба ответственности, которая легла на мои плечи, давила тяжко. Положение осложнялось двумя обстоятельствами. Во-первых, командарм приказал армейскому штабу непосредственно курировать 100-ю и 64-ю стрелковые дивизии как действующие на главном направлении. 160-й и 108-й дивизиями в основном должны были, как и положено, заниматься корпусные штабы. Во-вторых, в армии фактически не было артиллерийской службы: должности начальника артиллерии и его непосредственных помощников оставались вакантными. Налицо было всего двое или трое недавних выпускников училища, не имевших практического опыта. Так что все многочисленные заботы, связанные с артиллерийским обеспечением, автоматически оказались в ведении штаба, и главной из них было боепитание.

Ночью, когда авиация немцев бездействовала, удалось из обнаруженного нами подземного хранилища перевезти в дивизию Руссиянова небольшое количество боеприпасов. Это позволяло организовать короткую артподготовку перед началом контратаки и на первых порах - сопровождение пехоты в глубине вражеской обороны.

Усилиями полковника Ахременко и его подчиненных связь с войсками 44-го и 2-го стрелковых корпусов поддерживалась непрерывно. Каким-то чудом на короткое время удалось восстановить связь и с 21-м корпусом. С совершенно особым чувством заслушали мы доклад генерала В. Б. Борисова о том, что подчиненные ему дивизии в основном удерживают прежние рубежи. Высокую оценку комкор дал действиям 24-й стрелковой дивизии К. Н. Галицкого. Дальнейшую возможность сопротивления и даже, в случае необходимости, планомерного отхода Владимир Борисович, как и все командиры корпусов нашей армии, связывал с подачей снарядов.

Опережая события, скажу, что выполнить просьбу героических воинов 21-го стрелкового корпуса, к глубочайшему сожалению, мы не смогли, и в последующие дни их положение становилось все более критическим. Они несли невосполнимые потери, вражеское кольцо все плотнее сжималось вокруг них. 31 июня, выводя свои части, штаб и другие службы из окружения в злополучном для нашей армии районе Радошковичей, смертью храбрых пал в возрасте 39 лет бесстрашный и обаятельнейший человек - генерал-майор Владимир Борисович Борисов...

Вскоре после переговоров с комкором 21-го удалось установить телеграфную связь со штабом фронта, и в дополнение к тому запросу, который взял с собой А. В. Петрушевский, Военный совет армии направил генералу В. Е. Климовских следующую телеграмму: "В 21-м корпусе нет снарядов, в остальных корпусах они кончаются. Необходимо срочное распоряжение о немедленной доставке их силами и средствами фронта"{20}.

Той ночью у меня в связи с указанием командарма постоянно были на проводе начальники штабов и начальники артиллерии б4-й и 100-й стрелковых дивизий полковники В. К. Белышев, П. И. Груздев, В. М. Кригер-Лебедев и В. Н. Филиппов. Запомнился очень оптимистичный доклад Филиппова, сообщившего о прибытии всей полковой и дивизионной артиллерии, исключая лишь дивизион 46-го гаубичного полка. Главный артиллерист 100-й сказал также, что генерал Руссиянов не сомневается в успехе предстоящей контратаки. Информация начальника штаба этой дивизии Груздева была куда более сдержанной. Из его слов явствовало, что командование противника, оставив на переднем крае небольшие заслоны, отвело на своем правом фланге основные силы в Острошицкий Городок, а на левом - в Масловичи.

- Оба этих пункта,- говорил Груздев,- связаны рокадной дорогой, позволяющей врагу быстро маневрировать силами и средствами вдоль фронта.

На вопрос, как он оценивает отвод немецких войск, мой собеседник ответил, что он лично считает, что части гитлеровцев отведены лишь на ночь, для отдыха, а с утра они продолжат наступление на прежнем направлении.

- Однако Руссиянов полагает, что, наоборот, командование противника, убедившись в прочности нашей обороны на рубеже Караси, Усборье, перенесет направление своих основных усилий в обход его с юга или севера, а наш завтрашний удар сорвет этот замысел.

- Но в одном мы едины,- подчеркнул Груздев,- контратаковать надо не в лоб на Острошицкий Городок, а на Мочаны и Беларучь, чтобы, перерезав рокаду, лишить врага возможности маневра, и лишь после этого заняться Острошицким Городком и Масловичами.

"Соображение разумное,- подумалось мне,- но возможность его осуществления зависит от прибытия пополнения".

Далее выяснилось, что главная роль на первом этапе отводится 331-му стрелковому полку полковника И. В. Бушуева, который находился до этого во втором эшелоне и понес минимальные потери (к сожалению, лучший его батальон был взят для охраны штаба фронта). Два других полка предполагалось использовать для нанесения последующих ударов по Острошицкому Городку и Масловичам.

Я тут же доложил об этих наметках командарму и члену Военного совета. Порфирий Сергеевич, поразмыслив над схемой, которую я набросал при разговоре с Груздевым, сказал, что основные усилия все же было бы целесообразнее сразу сосредоточить на ударе по Острошицкому Городку, а в центре и под Масловичами нанести вспомогательные, отвлекающие удары. Генерал Филатов, однако, возразил:

- Пусть действуют, как намечают. Руссиянову виднее, это предусмотрительный комдив.

В это время вернулся начальник штаба 44-го стрелкового корпуса полковник А. И. Виноградов. Он провел несколько часов в 108-й дивизии генерала Н. И. Орлова, из которой, ввиду частых нарушений связи, поступали лишь весьма скудные данные. Из его доклада следовало, что положение там после недолгой, но весьма острой кризисной ситуации удалось стабилизировать. Этому способствовало то, что соединение Н. И. Орлова{21} с самого начала поддерживал 49-й корпусной артполк полковника А. В. Мельникова, неплохо обеспеченный боеприпасам.

- В одном из немногих донесений штаба 108-й,- сказал я Виноградову,утверждалось, что на действующих здесь немецких танках кроме обычных опознавательных знаков изображена еще литера "Г".

- Мы установили,- ответил наш собеседник,- что это знак принадлежности к войскам генерала Гудериана.

Наиболее сильному нажиму подвергся левый фланг дивизии, где оборонялся 444-й полк. Огнем переброшенных сюда двух батарей из полка Мельникова и средств 407-го и 539-го полков мы создали в стане врага форменную кашу. Танки и бронетранспортеры шли плотной массой. Сразу же удалось вывести из строя до двух десятков машин. Генерал Орлов организовал контратаку, взяли пленных. У противника наступило беспрецедентное замешательство. Вся его масса танков и мотопехоты в беспорядке отошла на сравнительно большое расстояние в тыл.

- Думаю,- продолжал полковник Виноградов,- что ночь и завтрашний день будут на этом участке спокойными. Ведь в ожесточенных схватках на подступах к Кайданово и во всей полосе действий 108-й дивизии уничтожено 37 танков, 30 бронетранспортеров, свыше 100 автомашин с пехотой, сбито 4 самолета. Только 6-я батарея из артполка Мельникова вывела из строя 10 танков. Но и это еще не все. Посылкой разведчиков в южном направлении мы установили, что туда выдвигается 20-й механизированный корпус генерала А. Г. Никитина, который по директиве фронта тоже входит в нашу армию.

- Ну вот, видите! - не скрывая радости, воскликнул командарм.- Остановили хваленого Гудериана, вот-вот Руссиянов даст по зубам Готу, а тут, смотришь, и резервы подоспеют! Можно и нужно сделать Минск непреодолимым препятствием для фашистов.

Признаюсь, всех нас охватил тогда прилив оптимизма - так хотелось верить, что удастся остановить врага. А тут еще вскоре, как только рассвело, поступило сообщение И. Н. Руссиянова о том, что короткий, но хорошо подготовленный артналет накрыл врага на высотах перед Острошицким Городком, на подступах к Масловичам и прервал его движение по рокаде.

- Успех артиллеристов,- продолжал Иван Никитич,- позволил начать атаку сразу всеми тремя полками. Заслоны противника смяты, фашисты бегут, мы продвинулись уже на 3-5 километров!

Охватившее меня чувство надежды на первый существенный успех вытеснило на какое-то время ощущение тревоги, которое было вызвано полученным перед этим донесением начальника штаба 64-й дивизии о настораживающем поведении врага перед фронтом соединения. Он сообщал, что гитлеровцы не успокоились и с наступлением темноты, явно готовясь с рассветом нарастить удар. Фашистские танки и бронемашины из ближайшего неприятельского тыла сосредоточивались в Козеково, Углянах и западнее Заславля. Одновременно оставшиеся на передовой немецкие пулеметчики периодически открывали огонь. Вернувшиеся с задания наши разведчики засекли в районе Углян штабы танкового и моторизованного полков 7-й танковой дивизии противника. Их комбинированная атака на Городок Семков могла, по словам полковника Белышева, привести к окружению 30-го стрелкового полка. Под угрозой был и Заславль, на подступы к которому кроме ранее действовавших здесь сил подходили авангарды немецкой 20-й моторизованной дивизии. Когда я доложил все это командарму, он в сердцах сказал:

- Вечно ты портишь настроение. Соедини-ка меня с самим Иовлевым. Он не такой нытик, как вы, штабисты.

Однако сообщение Иовлева не утешило генерала Филатова, так как Сергей Иванович прямо заявил, что его дивизия вряд ли удержит свои рубежи, если не получит подкреплений и снарядов в ближайшее время. На это Петр Михайлович ответил, что на флангах 64-й враг бежит, поэтому нечего паниковать. Потом повернулся ко мне:

- Переговори-ка с начальником артиллерии дивизии Иовлева и узнай, как у него с боеприпасами. По докладу Юшкевича, эта дивизия была неплохо обеспечена.

Вызванный мною полковник В. М. Кригер-Лебедев подтвердил, что боеприпасов нет, так как за минувший день израсходована двойная норма снарядов, а кое-где прихвачено и из неприкосновенного запаса. Он просил подвезти хотя бы один боекомплект. Я пожурил артиллериста за расточительность и потребовал строжайшим образом экономить боеприпасы.

- Не понятно, что делать: воевать или скаредничать? - довольно зло отозвался на это Владимир Михайлович.

Только я закончил этот разговор, как раздался звонок телефона, связывавшего нас с 100-й стрелковой дивизией. Полковник Филиппов сообщил, что у них тоже иссякли боеприпасы и сразу же прекратилось продвижение вперед. Он буквально умолял подать снаряды. И в это время вернулся наконец А. В. Петрушевский. Он при содействии начальника артиллерии фронта генерала Н. А. Клича организовал отгрузку боеприпасов и лично привел первую колонну автомашин с этим ценнейшим для нас грузом. Мы сразу отправили их в 64-ю и 100-ю дивизии.

Командарм тут же созвал Военный совет, чтобы заслушать доклад А. В. Петрушевского. Нечеловеческое напряжение последних дней не могло не сказаться на Александре Васильевиче: выглядел он очень утомленным. Однако, успев умыться холодной водой и надев свежее обмундирование, Петрушевский словно бы сбросил с себя груз усталости и вошел в кабинет командующего как всегда молодцеватым и подтянутым. Голос Александра Васильевича звучал на заседании Военного совета четко, доклад был лаконичен.

- Фронтовое командование,- говорил он,- совершенно не располагает резервами, но нам приказано удерживать Минск до последней возможности, даже сражаясь в окружении.

Эмоциональный по натуре П. С. Фурт не сдержался и высказал, видимо, общее наше мнение:

- В этом случае все равно вскоре потеряем Минск, а кроме того, четыре отличные дивизии и два сколоченных корпусных управления.

- На подобную же мою реплику,- продолжал Александр Васильевич,- генерал Климовских ответил, что в кольце мы не окажемся, так как помощь придет к нам с запада. Он имел в виду выход из окружения в район Минска компактных групп из состава 3-й армии и 6-го механизированного корпуса.

- Что же, фронтовое начальство полагает, что немцы будут нянчиться с окруженными ими советскими войсками? - произнес с иронией командарм.

- Не думаю,- ответил Петрушевский,- но все же, видимо, оно не в полной мере представляет себе степень трагичности происходящих событий. Генерал Павлов пытался выехать в 10-ю армию, но его вернул на КП прибывший по личному поручению товарища Сталина Климент Ефремович Ворошилов.

- Но они, по крайней мере, видели хотя бы доставленную на КП фронта трофейную карту? - спросил П. С. Фурт.

- Карта, как и другие наиболее важные из захваченных у врага документов, находится у маршала Шапошникова, прибывшего вместе с Ворошиловым. По словам генерала Климовских, Борис Михайлович вел длительные переговоры с наркомом, с генералом Жуковым и, кажется, с товарищем Сталиным. Я был принят маршалом Шапошниковым. У него, полагаю, сложилось довольно ясное представление о масштабах наших поражений в первую неделю войны. Он намеком дал понять, что резервы, выдвигаемые из глубины, начнут сосредоточиваться на Березине и Днепре, и он будет рекомендовать перераспределение сил между Западным и Юго-Западным направлениями, так как после анализа характера действий противника и ознакомления с трофейными документами стало ясно, что на нашем направлении наносится главный удар. Здесь наступают две немецкие танковые группы, а на соседних направлениях - по одной. Ранее, как видно, наиболее опасным считалось Юго-Западное направление. Там было создано два фронта, и основные резервы ушли туда. Что касается генералов Павлова и Климовских, то они, конечно, не могли изучить обстановку столь глубоко, как Борис Михайлович. Оба подавлены, так как, очевидно, на них возлагается ответственность за случившееся. Они вольно или невольно стремятся сгладить драматизм положения, и это, по-моему, не без влияния Климента Ефремовича.

- Спасибо за откровенность,- обращаясь к Петрушевскому, сказал командарм. А затем, посмотрев на П. С. Фурта, П. И. Крайнова и меня, многозначительно приложил палец к губам.

- Да,- встрепенулся он,- а что известно о 20-м механизированном корпусе?

- Насколько я понял из краткого разговора с моими бывшими коллегами из оперативного отдела, в него хотя и входят номинально три дивизии, но он брошен в бой до окончательного формирования: танков фактически не имеет, насчитывает примерно 7-8 тысяч человек и буквально десяток-полтора орудий 152-, 78- и 45-миллиметрового калибра.

После такой информации наше настроение, естественно, упало. Посыпались было и другие вопросы, но вошел генерал В. А. Юшкевич и доложил, что боевая группа противника примерно из двух танковых батальонов и батальона мотопехоты при поддержке авиации прорвалась от Кайданово к станции Фаниполь, двигаясь вдоль шоссе Брест-Минск. Это произвело, как принято говорить, впечатление разорвавшейся бомбы. Дело в том, что станция эта, находилась в непосредственной близости от разъезда, где расположился наш штаб. Короче, до нас врагу оставалось не более 5-6 километров. "Как своевременно,- подумалось мне,- мы укрепили подступы к Фаниполю, направив туда сводный батальон". Это подразделение состояло почти сплошь из младших командиров, вышедших из окружения. Возглавлял его полковник, бывший заместитель командира одной из окруженных дивизий 3-й армии. Батальону была придана батарея противотанковых орудий, в достатке имелись снаряды и бутылки с бензином.

Таким образом, участок 108-й дивизии, где еще несколько часов назад, как нам казалось, налицо был крупный успех, превратился теперь в весьма угрожаемый для нас район. Туда выехал генерал Юшкевич. Вернувшись, он сообщил, что, по показаниям пленных, вчера в районе Кайданово был ранен командир 17-й танковой дивизии из 2-й танковой группы Гудериана генерал фон Арним. Он дерзко двигался на танке со своим авангардом, что позволило ему два дня назад с ходу ворваться в город Слоним, опрокинув внезапной массированной атакой танков части 14-го корпуса нашей 4-й армии, которая отходила от Бреста. А сейчас ранение фон Арнима вызвало замешательство в рядах его подчиненных. Гудериан, однако, весьма оперативно заменил командира дивизии другим представителем прусского юнкерства - генералом Риттером фон Вебером. Тот железной рукой навел порядок среди паникующих и постарался наверстать упущенное - ведь Гудериан и Гот явно соперничали в том, чьи войска первыми ворвутся в Минск.

Но наскок Риттера фон Вебера натолкнулся на стойкую оборону сводного батальона, что сохранило штабам армии, корпуса и всем их службам возможность продолжать работу в более или менее нормальной обстановке.

По просьбе А. В. Петрушевского, которому командарм приказал отдохнуть хотя бы полтора-два часа, я засел за обобщение информации из войск.

Руссияновцы получили боеприпасы в 13 часов, но на этот раз артиллеристы 100-й проявили нерасторопность: снаряды были поданы на огневые позиции лишь через два часа. И снова воины нашей лучшей дивизии пошли вперед. 331-й полк И. В. Бушуева к 19 часам продвинулся на 14 километров и вышел к поселку Белоручь. При этом удар бушуевцев пришелся по штабу 25-го танкового полка 7-й танковой дивизии немцев, был убит его командир полковник Роденбург.

Наступавший правее 85-й полк М. В. Якимовича вышел на ближние подступы к Острошицкому Городку, обойдя его двумя батальонами с юго-запада и захватив Мочаны. 3-й батальон этого же полка (командир-капитан А. И. Максимов) к 18 часам достиг южной окраины Острошицкого Городка. Левофланговый 355-й полк Н. А. Шварева тем временем преодолел 11 километров и вышел к Масловичам, достигнув здесь рокады. Однако сопротивление врага все более ожесточалось, а силы руссияновцев иссякали и продвижение их застопорилось.

Была предпринята попытка организовать контратаку и в полосе 161-й стрелковой дивизии, но она, едва начавшись, была сорвана комбинированными ударами неприятельских танков, артиллерии и авиации. Развить успех 100-й дивизии нам было нечем. Ее сосед слева, 64-я дивизия Иовлева, сильно ослабленная в боях накануне, сама подверглась ожесточенному давлению гитлеровцев. Командир 39-го корпуса немцев генерал Шмидт, как мы и предполагали, ввел в дело 20-ю моторизованную дивизию генерала Цорна. А наша 100-я дивизия, продвинувшись вперед с заблаговременно оборудованного рубежа обороны, попала в крайне невыгодное положение. Довольно глубоко вклинившись в расположение врага, она оказалась под угрозой фланговых ударов, чреватых окружением. Был отдан приказ окапываться, создавать оборону на новом рубеже, и руссияновцы, невзирая на свою предельную усталость после непрерывных пятнадцатичасовых боев, принялись за дело.

Обстановка на участке 64-й стрелковой дивизии в начале дня 27 июня оставалась более или менее устойчивой. 30-му и 159-му стрелковым полкам удавалось сдерживать неослабевавший напор противника. Артиллеристы Кригера-Лебедева расходовали снаряды экономно, но эффективно. Вновь десятки вражеских танков, бронетранспортеров и автомашин были выведены из строя, немалые потери гитлеровцы понесли и в людях. Обнадеживающими были и радиограммы от командира 288-го полка подполковника Г. П. Кучмистого, подразделения которого заняли круговую оборону северо-восточнее Логойска.

Однако во второй половине дня, когда 100-я стрелковая дивизия имела наибольший успех и, казалось, приковала к себе немалые силы противника, его мощная группировка танков, по меньшей мере из трех батальонов, при поддержке авиации и артиллерии с остервенением ринулась на позиции 30-го полка 64-й дивизии. Артиллеристы, вынужденные экономить каждый снаряд, подпускали фашистские танки буквально вплотную. Командир орудия сержант Демиденко из 219-го гаубичного артиллерийского полка произвел выстрел в упор. Ценой своей жизни он вывел из строя танк T-IV с его экипажем и десятком автоматчиков, облепивших бронированную машину. Командир другого орудия этого же полка младший сержант Орефьев, раненный в голову и руку, продолжал вести огонь до последней возможности. Чтобы подбодрить батарейцев, к ним с трудом пробрался замполит полка батальонный комиссар Храбров, он встал за наводчика и подбил две машины. А тем временем основная масса неприятельских танков, числом до сотни, сосредоточилась в рощах у села Калинино. Вот тут-то со всей очевидностью и обнаружилось, каким громадным превосходством обладал враг и насколько необоснованным был наш оптимизм при организации контратаки 100-й дивизии.

Получив тревожный сигнал от полковника Иовлева, командарм генерал Филатов решил сам выехать в 64-ю дивизию. Он отправился на броневике в Марковичи. Здесь из-за нехватки снарядов с танками противника боролись в основном с помощью бутылок с бензином. С разрешения командарма основные силы 30-го полка были отведены от деревень Селец и Новинки на северо-восток, к Городку Семкову, где имелись более выгодные условия для обороны. На этом рубеже при личном участии генерала Филатова была предпринята новая героическая попытка, используя последние снаряды, остановить гитлеровцев. Полковник Ефремов проявил недюжинную распорядительность, железную выдержку и бесстрашие, за что был представлен к награждению орденом Красного Знамени. Но в неравном бою силы полка таяли, и его остатки пришлось отвести на рубеж Ошмянцы, Городок (одноименные пункты встречались тут весьма часто), чтобы установить локтевую связь с левофланговым 355-м полком 100-й, руссияновской, дивизии.

Однако кризисное положение в полосе 64-й дивизии на этом не закончилось. Одновременно драматические события разыгрались и в полосе 159-го полка; его подразделения под напором превосходящих вражеских сил вынуждены были оставить Заславль и отойти в лесистый район близ Старого Села. Угроза нависла над командным пунктом дивизии в Марковичах, и его переместили в лес, в район Мудровки, находившейся всего в 10 километрах от западных предместий Минска. В ближайших тылах 64-й дивизии скопилось много раненых, различного имущества и артиллерии, оставшейся без снарядов. Все это лишало соединение столь необходимой ему в создавшейся критической ситуации маневренности. Было принято решение с наступлением темноты отправить тяжелораненых, "бесснарядную" артиллерию, тылы и второй эшелон фронта в местечко Волма, восточнее Минска.

Командарм намеревался побывать и в 108-й стрелковой дивизии, однако генерал Петрушевский уговорил его ввиду крайней напряженности обстановки вернуться на свой КП. Дело в том, что и в полосе 100-й стрелковой дивизии положение также резко ухудшилось. Гитлеровцы, сохранив за собой выгодные высоты, стремились разгромить продвинувшийся дальше всех 331-й полк И. В. Бушуева. Вначале два его батальона были обстреляны, а затем подверглись массированному удару танков и мотопехоты. Полтора часа батальоны капитанов М. П. Старкова и В. Р. Бабия стойко отражали неприятельский натиск, но и на этом участке силы были неравны. Оба подразделения оказались фактически в окружении. Полковник Бушуев решил прорваться к ним на танке, чтобы попытаться вывести батальоны из-под удара. Это стоило храбрецу жизни - танк командира буквально изрешетили вражеские снаряды. За свой подвиг И. В. Бушуев был посмертно награжден орденом Ленина. А полк, понеся большие потери, но в какой-то мере восполнив их за счет "окруженцев" из других частей, спустя 22 дня под командованием капитана В. Р. Бабия все же сумел выйти к своим в районе Смоленска.

Таким образом, если контратака руссияновцев на первом этапе и принесла определенные положительные результаты, подняв моральный дух всей 13-й армии, то в целом она закончилась безуспешно при потере одного из наиболее боеспособных полков. Коротко посоветовавшись с нами, генерал Филатов приказал Руссиянову отвести два оставшихся полка на прежний рубеж Караси, Усборье. А мне пришлось связаться с командиром 2-го стрелкового корпуса генералом Ермаковым и поставить его об этом в известность.

Так драматично закончился второй день героической обороны Минска. Нелегким он оказался и для врага. Генерал Гот в своих послевоенных мемуарах признавался: "20-я танковая дивизия 27 июня была вынуждена с тяжелыми боями прорываться через линию укреплений на шоссейной дороге"{22}. Это свидетельство неприятельской стороны требует уточнения. Как уже указывалось, долговременные сооружения Минского укрепрайона использовать мы не имели возможности. Из предыдущего текста читатель также видел, что тяжело пришлось не только одной 20-й дивизии, но и всему 39-му немецкому танковому корпусу.

Следующий день, 28 июня, стал трагическим для защитников столицы Белоруссии и самого города. До полудня части обоих наших корпусов сдерживали бешеный напор фашистских танков, которые волна за волной накатывались на позиции поредевших полков защитников Минска. Но вот было получено сообщение генерала Ермакова о том, что правый фланг 161-й дивизии обойден, противник устремляется с этого направления в Минск и в тыл соединениям Михайлова и Руссиянова. Ермаков просил разрешения отвести эти войска на рубеж реки Волма. Одновременно пришли весьма неутешительные сведения из дивизий 44-го корпуса. Полковник Иовлев доложил, в частности, что в 14 часов, сбитый со своих позиций, 30-й полк 64-й дивизии, численность которого не превышала батальона, вынужден был отойти в расположение другой, 100-й дивизии. Однако он сообщил, что силы его 64-й дивизии не уменьшились, так как из выходящих из окружения командиров и бойцов он формирует два полка, один из них уже боеспособен. "Окруженцами" была укреплена оборона 159-го полка, который удерживал свои позиции в районе Старого Села, Ратомки и Мудровки, где находился штаб дивизии.

Генерал Орлов доложил, что его 108-я стрелковая дивизия правым флангом обороняет Городище, а остальными силами ведет ожесточенный бой у станции Фаниполь, куда неприятель подбрасывает все новые войска. Стало ясно, что если и удастся удержать саму станцию, то дивизия наверняка будет обойдена слева, враг сможет прорваться к нам в тыл и выйти на КП армии в Волковичах.

Напрашивалось решение об отводе обоих корпусов на новый рубеж восточнее Минска, иначе вместе с городом была бы потеряна еще одна армия, получившая боевую закалку. По телеграфу у Военного совета фронта было запрошено разрешение на отход. На это поступил следующий ответ: "13-й армии Наркомом и Военным советом Западного фронта подтверждено, что Минский укрепленный район должен быть во что бы то ни стало удержан, хотя бы пришлось драться в окружении. Но этого случиться не должно, так как части 3-й армии собираются в районе Столбцы и будут выведены в район Минска, Ратомка. 6-й мехкорпус выводится через Столбцы, Пуховичи для последующего удара по тылам врага"{23}.

Командарм вынужден был заявить, что приказание невыполнимо. Вслед за этим на телеграфной ленте мы прочитали: "Посылаем делегата связи с письменным текстом данной директивы". И действительно, фронтовой посланец позднее, уже на новое место дислокации штаба, доставил этот документ за подписью генерала Климовских.

После недолгого совещания генерал Филатов все же разрешил 2-му стрелковому корпусу отойти на рубеж реки Волма. А 64-й и 108-й дивизиям 44-го стрелкового корпуса было приказано занять круговую оборону и стойко удерживать занимаемые позиции, в том числе Городок, Мудровку, станцию Ратомку, особенно эту последнюю, так как туда предполагался выход войск 3-й армии.

Чтобы подробно объяснить, чем вызвано такое решение, в эти дивизии был направлен помощник начальника оперативного отдела штаба 44-го стрелкового корпуса подполковник Кузин. Он пробыл в 64-й три дня и в дальнейшем только чудом смог вернуться на КП нашей армии уже под Могилевом. Кузин рассказал, что к моменту его прибытия в Мудровку в ночь на 29 июня части Иовлева находились в оперативном окружении и подготовили достаточно прочную круговую оборону. Противник в это время не проявлял особой активности, ведя лишь редкий беспокоящий артиллерийский и пулеметный огонь. Из немецких источников уже после войны я выяснил, что здесь тогда происходила смена уходящих в захваченный 28 июня Минск вторых эшелонов 20-й и 7-й дивизий 39-го танкового корпуса 3-й танковой группы Гота авангардами 17-й и 18-й дивизий 47-го танкового корпуса 2-й танковой группы Гудериана. Пользуясь предоставленной врагом передышкой, штаб нашей 64-й дивизии спешно формировал из выходящих из окружения подразделений и смешанных отрядов 3-й и 10-й армий сводные части. В результате удалось создать два полка, каждый численностью свыше 1500 человек. Вооружены они были преимущественно винтовками, но имелось также небольшое количество пулеметов и автоматов, в основном трофейных. Это происходило в лесу восточнее Старого Села. На станции Ратомки удалось обнаружить некоторое количество горючего и боеприпасов (Городок к этому времени находился в руках противника).

Укрепление позиций и сколачивание новых частей продолжалось до вечера 30 июня, когда неожиданно с запада на участке, где еще сохранилась довольно широкая брешь во вражеском фронте, раздался гул моторов наших тридцатьчетверок. Они сопровождали несколько легковых автомашин. Колонна остановилась, из головной машины вышел командующий 3-й армией генерал-лейтенант В. И. Кузнецов, а из остальных - до двадцати генералов и офицеров его штаба и армейских служб. Подполковник Кузин ознакомил их с общей обстановкой в полосе действий 13-й армии и приведенной выше директивой Военного совета Западного фронта от 28 июня. В свою очередь, Василий Иванович решил принять под свое командование 64-ю и 108-ю дивизии. В это время уже было известно, что наш штаб покинул Волковичи.

Накоротке состоялось совещание командного состава. На нем было зафиксировано, что в тылу немцев западнее и юго-западнее Минска находятся 24-я дивизия генерала К. Н. Галицкого, 8-я противотанковая артиллерийская бригада полковника И. С. Стрельбицкого, остатки дивизий 21-го стрелкового корпуса и, возможно, группа И. В. Болдина, а также другие части, вернее всего, их остатки. Генерал В. И. Кузнецов после заслушивания сведений обо всех этих соединениях и частях, собранных разведчиками Иовлева, сделал вывод, что едва ли можно ожидать их выхода точно в ожидаемый район. Скорее всего, они будут пробиваться на восток своими собственными маршрутами. Поэтому, пока обстановка позволяет, необходимо идти на соединение с основными силами Западного фронта. Василий Иванович спросил мнение собравшихся. Большинство высказалось за быстрейший выход из окружения. Полковник Иовлев вначале предлагал перейти к партизанским действиям, но затем тоже склонился к общему мнению.

После этого генерал-лейтенант Кузнецов отдал следующий приказ: "Под своим командованием объединяю б4-ю и 108-ю дивизии, приказываю им прорываться на юг в район станции Фаниполь, а затем повернуть на юго-восток и двигаться в общем направлении Бобруйск - Гомель. Прорыв начать в ночь с 1 на 2 июля". Этот приказ был направлен в район Кайданова, где оборонялись части 108-й стрелковой дивизии генерала Н. И. Орлова.

Обе дивизии выполнили поставленные им задачи, понеся сравнительно небольшие потери. Воспользовавшись тем, что 17-я и 18-я танковые дивизии немцев устремились к Борисову, то есть на северо-восток, Иовлев и Орлов повели свои части через Фаниполь, Волковичи далее на юго-восток и соединились с основными силами фронта, но, увы, не с 13-й армией. Управление нашего 44-го корпуса осталось без войск.

Однако вернемся назад, к исходу дня 28 июня. Я заканчивал документальное оформление только что отданных войскам устных распоряжений, когда в штабной блиндаж вбежал майор Щербаков.

- Нас окружают немецкие танки,- доложил он,- они идут не от станции Фаниполь, которую, видимо, удерживают подразделения 108-й дивизии, а со стороны деревни Прилучки и совхоза "Вотолино".

- То есть отрезают нас с юга и востока? - предположил я.- Хорошо, что мы организовали там танковые и артиллерийские заслоны.

Я тут же доложил обстановку А. В. Петрушевскому, находившемуся у командарма. После короткого совещания было решено немедленно отойти в безопасное место. Мне предстояло подготовить маршруты отхода.

Вражеским танкам численностью до батальона, сопровождаемым пехотинцами на бронетранспортерах, не удалось без потерь преодолеть наши заслоны. Четыре танка были подбиты, два бронетранспортера подорвались на минах, разбросанных нами в роще между Прилучками и Вотолином. Противник начал маневрировать. Через громкоговорящую радиоустановку немцы объявили, что Минск пал и все подчиненные нам войска разбиты или окружены.

- Сдавайтесь, господа офицеры, на почетных условиях! Вам будут сохранены жизнь и офицерские знаки отличия. Вы проявили воинскую доблесть и заслужили это. Вам дается двадцать минут на размышление и на то, чтобы покончить с комиссарами и жидами! - закончил вещать некто на чистом русском языке, однако с каким-то едва уловимым оттенком, отличавшим его от речи советских людей.

Стало ясно, что наш штаб засечен и атакующие имеют намерение пленить его. Воспользовавшись предоставленной нам паузой, личный состав армейского и корпусного штабов под руководством А. В. Петрушевского быстро подготовился к перемещению. Мы с полковником Виноградовым набросали схемы маршрутов. Вначале строго на север, а затем на северо-восток, в Волму, где был оборудован довольно прочный противотанковый узел, имелась артиллерия, в том числе зенитная, а также небольшое количество снарядов. К тому же первоначальное направление отхода на север обескуражило бы врага, который, как видно, ожидал, что мы пойдем на юг или юго-восток, чтобы соединиться со своими дивизиями. Под прикрытием батарейцев и бойцов с бутылками с бензином, имея в голове и хвосте танки и танкетки, наша колонна на большой скорости рванулась вперед.

К счастью, мосты через Птичь и Свислочь были исправны. Цел был мост и в самой Волме. Этот поселок разделялся небольшой одноименной речкой на две части. Все наши тылы были за рекой, туда же спешно переправились и мы. О своем маршруте уже в пути мы радировали шифром полковнику Г. А. Курносову, временно исполнявшему обязанности заместителя командарма по тылу, и он приготовил для нас кое-какие помещения. Враг сюда еще не проник.

Поздней ночью в этот район вышла 100-я стрелковая дивизия. К нам приехал пропыленный и пропахший пороховой гарью генерал Руссиянов. На его лице, почти как у негра, белели только зубы и белки глаз. Он доложил, что дивизия в составе ослабленных 85-го и 355-го стрелковых полков, одного батальона 331-го полка и двух артполков (34-го и 46-го гаубичного) вышла на западный берег Волмы.

После короткого обсуждения обстановки было решено оставить на западном берегу реки арьергард в составе 3-го батальона 85-го полка под командованием капитана Ф. Ф. Коврижко. Остальным стрелковым частям и артиллерии переправиться на восточный берег и занять оборону на рубеже Волма, Смыки, Остров.

В 9 часов утра 29 июня появились вражеские танки. Их задержали заслоны капитана Коврижко. Тем временем мост через реку был подготовлен к взрыву. Вскоре пять немецких танков все же прорвались к нему. Вот головной T-IV, тяжело переваливаясь, достиг середины моста, и в этот момент саперы подорвали его. Мост со скрежетом разломился на две части, под его обломками был погребен и вражеский танк. По остальным танкам ударили орудия корпусной артиллерии.

Благодаря наличию артиллерии и некоторого запаса снарядов, руководству опытных артиллеристов, боевому опыту и героизму воинов 100-й и вскоре занявшей оборону правее ее 161-й дивизий нам удалось задержать врага на два дня. Полковник И. Ф. Ахременко со своими подчиненными тем временем упорно добивался восстановления связи со штабом Западного фронта. Сначала ему удалось соединиться по радио с начальником связи фронта генерал-майором А. Т. Григорьевым. Узнав о нашем местонахождении, он посоветовал ряд мер Ивану Федоровичу, а затем отдал распоряжения своим связистам. И как подлинное чудо мы восприняли восстановление телефонной связи с Могилевом, где находился командный пункт фронта. Примерно в 10 часов 30 минут Ахременко передал мне трубку полевого телефона. У аппарата в Могилеве был оперативный дежурный.

- Где вы запропали? - нетерпеливо спросил он меня.- На имя генерала Филатова имеется срочное приказание, записывайте! - Мой карандаш быстро побежал по бумаге, а за спиной у меня появился А. В. Петрушевский. "13-й армии объединить усилия войск,- записывал я,- действующих на минском направлении (2, 44, 21-го стрелковых и 20-го механизированного корпусов) и нанести удар в направлении Раков с целью уничтожить раковскую группировку врага". Александр Васильевич отстранил меня от аппарата и довольно запальчиво заявил, что реальная оперативная ситуация абсолютно исключает возможность выполнения такой задачи. Дежуривший по штабу генерал резко оборвал Петрушевского, сказав, что это указание подписано генерал-лейтенантом Г. К. Маландиным и обсуждению не подлежит.

- Пригласите к телефону Германа Капитоновича,- нисколько не обескураженный резкостью дежурного, отозвался Петрушевский. Однако оказалось, что Маландин находится на заседании Военного совета фронта и освободится лишь через час-полтора. Мы знали, что Герман Капитонович Маландин, однокашник Петрушевского по первому выпуску академии Генштаба, возглавлял оперативное управление Генштаба. Непонятно было, почему он, а не начальник штаба фронта генерал Климовских подписал документ.

Тоном, тоже не терпящим возражения, Александр Васильевич потребовал, чтобы дежурный записал и доложил Маландину, как только он освободится, просьбу немедленно связаться со штабом 13-й армии.

Долгими нам показались последующие полтора часа. Но вот наконец в трубке раздался голос Маландина. Сразу же выяснилось, что фронтовое командование обновлено: Д. Г. Павлова сменил генерал-лейтенант А. И. Еременко, прибывший с Дальнего Востока, а В. Е. Климовских-- он, Герман Капитонович. Далее новый начальник штаба фронта, заслушав лаконичный, но исчерпывающий доклад командарма, пояснил:

- Я вынужден был подписать бумагу, текст которой вам передан, по настоянию товарища Ворошилова. Она была составлена еще до нашего с генералом Еременко прибытия. В настоящий момент Климент Ефремович более не настаивает на выполнении данного ранее распоряжения.

Затем Г. К. Маландин разъяснил, что, по имеющимся надежным донесениям, войска Гудериана приближаются к городам Борисов и Березино.

- Не исключено,- продолжал новый начальник штаба фронта,- что, если мы не примем чрезвычайных мер, эти важные в оперативном отношении пункты будут захвачены врагом с ходу и он легко преодолеет Березину. Кое-что нами уже сделано, сейчас я посоветуюсь с командующим и вам будет поставлена задача.

Спустя 10 минут на связь вышел генерал Еременко.

- Сегодня в 4.00,- сказал он,- 1-я Московская мотострелковая дивизия полковника Крейзера получила приказ к 12.00 выдвинуться из-под Орши к Борисову. Есть там и другие небольшие силы. Выходят туда и разрозненные части из окружения. Действия всей этой группировки приказываю координировать управлению 44-го корпуса, коль скоро вы оставили его без войск.

- Ранее,- добавил командующий фронтом,- дивизия Крейзера была подчинена 20-й армии, но теперь она оторвалась от нее на 50 километров, и потому я переподчиняю ее вам. Район города Березино надлежит прикрыть находящимся там 4-м воздушно-десантным корпусом, а также остатками 100-й и 161-й дивизий 2-го стрелкового корпуса, да и "окруженцы" наверняка накапливаются у переправ через Березину. Намечайте по карте, где расположите КП армии и корпусов.

Тогда же было утверждено наше предложение расположить полевое управление армии и штаб 44-го корпуса в Чернявке, находившейся несколько восточное слияния рек Березина и Бобр на полпути между Борисовом и Березино.

Петр Михайлович Филатов доложил командующему, что Березино находится в полосе действий 4-й армии. На это А. И. Еременко ответил, что 4-я армия небоеспособна и ее управление будет выведено в резерв.

Вскоре у нас все было готово к движению, и оба штаба без промедления двинулись на новое место. Предварительно командарм приказал командиру 2-го стрелкового корпуса генералу Ермакову, оставив арьергарды в Волме, отвести основные силы 100-й и 161-й дивизий на рубеж Новые Зеленки, Дыя, Червень, чтобы прикрыть дальние подступы к Березино.

Основным объектом вожделений врага был, несомненно, Борисов, поэтому командарм решил сразу ехать туда, взяв меня с собой. Командир 44-го стрелкового корпуса генерал Юшкевич настоял на том, чтобы и ему разрешили ехать с нами. Штабные колонны повели А. В. Петрушевский и А. И. Виноградов.

Обогнав свою колонну, мы с командармом и Юшкевичем полевыми дорогами направились в Чернявку, чтобы упредить выход к Березине 47-го танкового корпуса генерала Лемельзена, который двигался по шоссе Минск - Москва. В Чернявке мы застали батальон из 6-го мотострелкового полка дивизии Я. Г. Крейзера. Командир батальона старший лейтенант А. Д. Щеглов грамотно организовал оборону переправы и самого населенного пункта. Пока Филатов и Юшкевич выбирали места для штабов и давали указания о подготовке к их встрече, я уведомил по радио начальника штаба дивизии Я. Г. Крейзера подполковника Г. У. Модеева о решении командующего фронтом и о нашем скором прибытии в Борисов. Мой коллега сказал шутливо, что за несколько дней пребывания на фронте их дивизия входит в подчинение уже третьему командарму.

Далее он доложил, что соединению приказано оборонять восточный берег Березины от Веселово до Чернявки, обратив особое внимание на удержание переправ зембинской, борисовской, чернявской, заречной, а также восточной части Борисова. Предмостные укрепления на западном берегу удерживают другие силы, о составе и количестве которых у Модеева точных данных не было. По последним сведениям, продолжал он, к западной части города Новоборисов, расположенному на правом берегу реки, примерно в 16.00 подошли вражеские части. Севернее города обороняется ослабленная 50-я стрелковая дивизия генерала В. П. Евдокимова (та самая, с которой мы утратили связь в районе Молодечно). Командный пункт дивизии Крейзера находится в нескольких километрах северо-восточнее старой части города.

Командарм решил, что необходимо безотлагательно ехать в Новоборисов и узнать, что там происходит.

Лесом мы достигли поросшей кустарником поймы Березины. Чуть изогнутой дугой над рекой возвышался бетонный мост, который пересекало довольно широкое Минское шоссе. Здесь находилась команда саперов-подрывников, ее возглавлял капитан Воликов. Он доложил, что взрыв моста приказано оттягивать до последней возможности.

Без задержки мы перебрались на западный берег, где вскоре встретили полковника А. И. Лизюкова{24}. Он доложил, что является начальником штаба гарнизона Новоборисова, а начальник гарнизона (начальник танкотехнического училища корпусной комиссар И. 3. Сусайков) в настоящее время выехал на встречу с полковником Крейзером. Город обороняет сводное соединение, в которое включены вышедшие из окружения группы, их цементируют курсанты Борисовского танкотехнического училища. Всего в распоряжении командования находится до двух тысяч человек, в том числе 500 курсантов, имеются 10 танков, две батареи противотанковых орудий. Оборона города разделена на четыре участка во главе с опытными командирами полковниками Белым, Гришиным, подполковником Морозом и майором Кузьминым. Слабость обороны, по словам Александра Ильича,- в отсутствии зенитных средств. Город неоднократно бомбился с воздуха, но пока одиночными самолетами. Наземные бои шли на западной окраине, куда прорвалось несколько немецких танков.

- Если не будет массированного удара авиации,- заключил Лизюков,предмостное укрепление удержим до тех пор, пока не развернется дивизия Крейзера.

После этого мы отправились в Старый Борисов. Пока командарм занимался с Крейзером и Сусайковым, подполковник Модеев показал мне карту-схему с наметками плана действий мотострелковой дивизии. Ее полки развертывались на 50-километровом фронте, поскольку предстояло оборонять три переправы через Березину: борисовскую - в центре, зембинскую - на правом фланге и чернявскую на левом. Сплошной обороны, заверял Модеев, построить было невозможно, и с этим нельзя было не согласиться. Предполагалось основные усилия сосредоточить на прикрытии собственно борисовского направления. На этом участке командование дивизии намечало сосредоточить большую часть противотанковых средств, подчинив их командиру 175-го мотострелкового полка, силы которого составляли здесь ядро обороны. В распоряжении командира полка майора П. В. Новикова имелись два танковых батальона и артиллерийская группа из пяти противотанковых батарей. Один батальон полка Новикова, как уже знает читатель, оборонял чернявскую переправу. 6-й мотострелковый полк подполковника П. Г. Петрова с приданными танковым батальоном 12-го танкового полка и дивизионом 13-го артполка направлялся для обороны по восточному берегу Березины от совхоза "Веселово" до Борисова с основной задачей не допустить выхода врага к зембинской переправе. Промежутки между переправами прикрывались разведкой и охранением. Имелось в виду, что танковые батальоны в случае необходимости сманеврируют и прикроют эти менее угрожаемые участки.

Генерал Филатов утвердил предложенное командованием дивизии решение. После этого мы проехали до зембинской переправы и убедились, что подразделения 6-го мотострелкового полка толково совершенствуют ранее подготовленную курсантами Борисовского танкотехнического училища оборону. Затем полевыми дорогами объехали Борисов и двинулись в Березино.

Нам тогда казалось, что напор врага у зембинской переправы удастся локализовать, однако эта надежда оправдалась далеко не полностью. События тут после нашего отъезда развивались стремительно, но об этом несколько позже. А пока что мы ехали в Березино. По дороге завернули на армейский КП. Здесь А. В. Петрушевский доложил, что из штаба фронта поступила директива, наконец-то довольно реалистично рисующая обстановку. Мы с интересом ознакомились с ней. К сожалению, и она уже в значительной мере устарела. В директиве ставилась задача армиям фронта не допустить выхода противника к Днепру и до 7 июля удерживать рубеж реки Березина на линии Борисов, Бобруйск, Паричи. Конкретно нашей армии в составе 50, 64, 100, 108 и 161-й стрелковых дивизий, отрядов Борисовского гарнизона, 7-й противотанковой бригады, сводного отряда кавалерии, управлений 2-го и 44-го стрелковых корпусов, 31-го артполка РГК предписывалось в ночь на 3 июля отойти и упорно оборонять рубеж реки Березина на фронте Холхолица, Борисов, Бродец, имея 50-ю дивизию в резерве в районе Погодища и 7-ю противотанковую бригаду в районе Погоста. Выход частей в указанные места мы должны были осуществить с таким расчетом, чтобы до 2 июля удерживать промежуточный рубеж Холхолица, Смаков, Слободки, Черновец. Граница слева устанавливалась по Становичи, Червень, Быхов{25}.

Переночевав, мы рано утром 2 июля выехали в Березино, где вскоре разыскали КП 4-го воздушно-десантного корпуса. Филатову

представился командир десантников генерал-майор с кавалерийской выправкой и опаленным явно не здешним солнцем лицом А. С. Жидов{26}. Узнав, что имеет дело с командармом 13, он не очень уверенно доложил, что у него имеются сведения о подчинении корпуса 4-й армии.

- Когда они поступили? - осведомился Филатов.

- 29 июня, утром, когда я прибыл в корпус, у нас побывал представитель штаба 4-й армии.

Петр Михайлович сообщил десантнику о смене командования фронта и о содержании своего разговора с новым командующим генералом А. И. Еременко, его приказе обеспечить силами 2-го стрелкового и 4-го воздушно-десантного корпусов оборону Березино и переправы в этом районе через реку.

- Слава богу,- совершенно не по-уставному отозвался на эту весть Алексей Семенович.- А то сидим, не получая информации, кроме той, что 214-ю бригаду полковника Левашова заставили нанести удар в сторону от полосы наших действий, по бобруйской группировке немцев, и в последующем воевать в тылу врага как партизанскому соединению.

- Это ошибочное решение,- не задумываясь, ответил командарм, и тут же осведомился: - Где 214-я в данный момент?

- Мы вынуждены были сразу же отправить ее на автомашинах в район местечка Старые Дороги для совместных действий с мехкорпусом генерала Никитина. Она уже в соприкосновении с противником, но связь с ней по радио поддерживается.

- Полностью отменить этот приказ,- сказал Филатов,- я не могу. Но вы немедленно радируйте комбригу, чтобы в случае, если окажется в окружении, пробивался к главным силам.

Позже стало известно, что совместного удара у бригады полковника А. Ф. Левашова с корпусом А. Г. Никитина не получилось - слишком измотаны и обескровлены предыдущими боями были никитинцы. Десантники же прорвались в тыл врага, нанесли ему урон, а затем, выполняя приказ, пробились к главным силам в полосе 21-й армии.

Из дальнейшего разговора с Алексеем Семеновичем Жидовым выяснилось, что он прибыл из Среднеазиатского военного округа, где командовал 21-й Туркестанской горнокавалерийской дивизией. Вся его более чем двадцатилетняя предшествующая служба прошла в кавалерии, поэтому о десантных войсках он знал лишь понаслышке и даже с парашютом никогда не прыгал.

- А с действиями пехоты в обороне вы знакомы? - последовал вопрос Филатова.

- Конечно,- заверил комкор.

- Тогда все в порядке,- сказал Петр Михайлович,- прыгать с парашютом нам с вами в ближайшее время не придется, самолетов-то практически нет. - А куда же мне тогда девать парашюты? Ведь я их принял несколько тысяч, и они стоят громадных денег,- озабоченно осведомился наш собеседник.

- Найдите возможность отправить их фронтовым интендантам, они на станции Чаусы, близ Могилева.

Эта заключительная часть разговора заметно приободрила Алексея Семеновича, и он четко доложил, что направление Березино, Могилев прикрывается 7-й воздушно-десантной бригадой полковника М. Ф. Тихонова, один батальон которой выдвинут на западный берег Березины и закрепился по обе стороны шоссе Минск Могилев. Тут же было решено подготовить мост через реку к взрыву, но не взрывать его до последней возможности.

- 8-й воздушно-десантной бригаде подполковника Онуфриева,- продолжал командир корпуса,- приказано закрепиться в устье реки Свислочь, удерживать там переправу и одноименный поселок, чтобы не допустить прорыва противника к Могилеву и с этого направления. К расположению бригады уже выходят отдельные группы вражеских танков.

Услышав это, Филатов тут же решил ехать в Свислочь, а командиру корпуса приказал принять самые решительные меры для обороны Березино.

Когда мы прибыли в Свислочь, то убедились, что десантники действовали уверенно. После быстрого броска они развернулись, взяв мост под перекрестный огонь пулеметов и 45-миллиметровых орудий, благо боеприпасов было в достатке.

Однако враг не дремал. Разведка донесла, что к переправе движется крупная танковая часть. Это был авангардный полк 3-й танковой дивизии группы Гудериана. Вскоре он при поддержке авиации начал массированную атаку. Мост взорвать не удалось, что-то все-таки не сработало у саперов, и гитлеровцы прорвались на восточный берег Березины. Разрешив подполковнику Онуфриеву отход на рубеж реки Клева, генерал Филатов внял наконец моим настойчивым доводам о том, что в создавшейся обстановке он рискует остаться без связи и потерять управление армией, и мы вернулись в Березино, куда враг еще не прорвался благодаря самоотверженным действиям воинов 161-й и 100-й дивизий.

Десантники удерживали переправу в Березино до 3 июля. Мост здесь взорвали, но гитлеровцы тем не менее прорвались на восточный берег, и дивизии И. Н. Руссиянова и А. И. Михайлова оказались в окружении. Основные силы 100-й разорвали кольцо 13 июля около Монастырщины, а генерал Руссиянов с остатками 355-го полка - 24 июля в районе Подмошье. В тот же день обе группы соединились.

3 июля мы вернулись в район Борисова, где узнали, что немецкий генерал Неринг истово стремился выполнить приказ Гудериана и овладеть заречной частью города. Когда первые попытки врага были сорваны, гитлеровцы вновь ввели в дело 8-й авиакорпус пикирующих бомбардировщиков. Началась адская бомбежка. Мощь бомбовых ударов стервятников Рихтгофена, которым противодействовал всего лишь один зенитный дивизион, нарастала. Это вынудило наши части начать отход с правого берега. Уловив выгодный момент, на борисовский мост на предельных скоростях выскочили фашистские танки. Они порвали гусеницами шнуры для дистанционного подрыва, уничтожили саперов-подрывников и оказались на левом берегу Березины, где были встречены огнем 175-го мотострелкового полка и батальона курсантов. Противник понес большие потери, но тем не менее сумел, потеснив 175-й полк, овладеть восточной частью Борисова и создать таким образом плацдарм на Березине.

Генерал В. А. Юшкевич еще 2 июля по согласованию с командармом приказал полковнику Я. Г. Крейзеру восстановить положение, и тогда же на восточном берегу Березины развернулись ожесточенные бои. Противник по-прежнему значительно превосходил крейзеровцев, а его авиация безраздельно господствовала в воздухе, фашистские самолеты гонялись буквально за каждой нашей машиной. Однако дивизия продолжала оказывать гитлеровцам серьезное сопротивление. Было решено более плотно закрыть автошоссе, и полковник Крейзер отдал распоряжение переместить огневые позиции батарей с таким расчетом, чтобы вся дивизионная артиллерия могла в случае прорыва по шоссе вражеских танков уничтожать их прямой наводкой. На это направление для ведения огня прямой наводкой был также выдвинут танковый батальон капитана С. И. Пронина. Гитлеровцы приостановили атаки и стали закрепляться на плацдарме, чтобы, подтянув свежие силы, подготовиться к новому натиску.

Утром 3 июля нам довелось встретиться с генералом А. И. Еременко. Он прибыл в район боев восточное Борисова, получив донесение о том, что город захвачен противником. Мы с командармом находились в этот момент на КП дивизии Крейзера в деревне Стайки. Неожиданно по ее единственной улице, поднимая клубы пыли, на большой скорости промчалась мимо нас новенькая эмка в сопровождении броневика со спаренной зенитно-пулеметной установкой. Проскочив метров на 300, этот кортеж круто развернулся и подъехал к нам. Из эмки вышел генерал-лейтенант. Это был поистине богатырь, хотя и не отличавшийся особенно высоким ростом. Когда-то до войны при посещении Русского музея в Ленинграде мне запомнилось полотно Врубеля. Его богатырь показался мне тогда чрезмерно утрированным, особенно шириной своих плеч. Но сравнивая теперь образ, созданный воображением художника и казавшийся мне фантастическим, я подумал: видно, и Врубелю встречался в жизни богатырь-крестьянин с подобным торсом... Прибывший неожиданно для своей плотной комплекции зашагал к нам легкой, прямо-таки спортивной походкой. По властному взгляду его небольших стального оттенка глаз мы поняли, что это А. И. Еременко, о суровости которого многие были наслышаны.

Командарм и Крейзер представились, а остальные постарались ретироваться, однако Андрей Иванович заметил это и резким движением руки вернул всех на место. Неторопливо поздоровавшись с Петром Михайловичем и Яковом Григорьевичем, он сказал довольно высоким голосом:

- Что, голубчики, сдали город и успокоились? Или что-нибудь собираетесь предпринять?

- Приложим все силы, чтобы восстановить положение,- быстро нашелся Крейзер.

- Поперед батьки в пекло не лезь,- отрезал Еременко.- Послушаем, что скажет командарм.

- Я согласен с комдивом,- подтвердил Филатов.

- Тогда помозгуем, как это сделать,- заключил Андрей Иванович.

Было решено нанести контратаку с фронта силами 12-го танкового полка, который имел несколько машин Т-34, усилив его ротой тяжелых танков КВ. С флангов врага должны были сковать удары мотострелков. Так как резервов в дивизии Крейзера не было, удерживать переправу в районе Чернявки поручили подразделению охраны нашего армейского штаба. А мотострелковый батальон старшего лейтенанта А. Д. Щеглова, вооруженный, кроме всего прочего, и бутылками с бензином, был переброшен с чернявской переправы на восточные подступы к Борисову. Щегловцам, впервые в дивизии применившим бутылки с горючей смесью, удалось в тот день поджечь до пятнадцати танков и задержать их продвижение. За проявленный в бою героизм комбат был награжден орденом Ленина.

Контратаку поддерживал также 13-й артполк дивизии. После его короткого удара вперед двинулись танкисты. Присутствие двух генерал-лейтенантов на передовой подействовало на них явно ободряюще. Наблюдая захватывающее зрелище довольно солидной группы танков, на предельной скорости устремившихся на противника, мы не заметили исчезновения Я. Г. Крейзера. Оказалось, что он укатил в атаку на головном КВ. Еременко, узнав об этом, в первый момент был взбешен, но Филатов успокоил его, сказав, что разрешил комдиву непосредственно в боевых порядках по радио руководить боем.

Лавина наших танков смяла врага и прорвалась вплоть до центральной борисовской переправы.

- Едем в город! - воскликнул Еременко, когда пришло это известие.- Можем бить немцев! - и его суровое лицо осветилось на секунду-другую какой-то задорной мальчишеской улыбкой.

- Прислушайтесь, товарищи,- сказал Филатов. Послышался гул моторов фашистских самолетов - шли пикирующие бомбардировщики. Их было не менее 30-40. Они построились в круг и с крутого пике накинулись на артполк, сбрасывая бомбы и поливая батарейцев свинцом из пулеметов.

Спаренная установка с броневика Еременко открыла огонь, сбила один из стервятников, но сейчас же была атакована и сметена с лица земли. Мы находились в глубоком окопе и были засыпаны землей.

- Пусть танки и мотострелки рассредоточатся и отходят,- приказал Андрей Иванович.

Г. У. Модеев по радио передал приказ Крейзеру. Тот вскоре вернулся невредимым. Еременко неожиданно для всех, а может быть и для самого себя, обнял Якова Григорьевича, крепко пожал ему руку и сказал:

- Представлю к званию Героя Советского Союза и добьюсь, чтобы представлению дали ход. Запиши, Пархоменко, и передай кадровикам! - окликнул он своего порученца, сына легендарного начдива.

В тот же день, 3 июля, после отъезда А. И. Еременко была предпринята еще одна контратака. На сей раз - с фланга, так как немецкая мотопехота Неринга, расширяя плацдарм, растянулась по шоссе между Борисовом и Лошницей. В этих условиях генерал Филатов приказал Крейзеру силами 12-го танкового и 6-го мотострелкового полков контратаковать во фланг прорвавшемуся в направлении Лошницы противнику. Разгорелся ожесточенный бой, в котором с обеих сторон участвовало свыше 300 танков. В результате контратаки удалось задержать наступление гитлеровцев до исхода 4 июля. Части дивизии выиграли время для занятия обороны на реке Нача. Гудериан так писал об этом бое: "...18-я танковая дивизия получила достаточно полное представление о силе русских, ибо они впервые применили свои танки Т-34, против которых наши пушки в то время были слишком слабы"{27}.

При отходе на новый оборонительный рубеж командир саперного взвода лейтенант А. М. Коган с группой подрывников получил приказ: пропустить по мосту через Начу все наши танки, а затем взорвать его. Саперы сидели в укрытии и внимательно наблюдали за дорогой. Уже прошли наши пехотинцы. Но вот показались сначала советские, а затем и фашистские танки. Медлить было нельзя ни секунды - на мост взошел уже первый вражеский танк...

- Огонь! - скомандовал лейтенант Коган, и в это же мгновение мост вместе с находившимся на нем танком был снесен взрывом. Противник вынужден был наводить переправу под огнем наших подразделений.

Командарм понимал, что если не удалось остановить противника на Березине, то тем меньше надежды сделать это на малых реках. Было принято решение перейти к тактике подвижной обороны. Армейский штаб разработал план ее осуществления, выбрав на местности промежуточные рубежи отхода. Ночью, когда гитлеровцы делали паузу в наступлении, наши части незаметно отрывались от них на 10-12 километров и переходили к обороне на очередном выгодном рубеже. С утра противник предпринимал наступление в развернутых боевых порядках, но бил по пустому месту и только к полудню подходил к новому рубежу обороны дивизии. Здесь он снова развертывался для наступления, чтобы преодолеть наше организованное сопротивление. Так, день за днем, в течение нескольких суток непрерывных боев на рубежах рек Нача, Бобр и населенных пунктов Крупки, Толочин, Коханово изматывались силы врага.

6 июля, когда дивизия Я. Г. Крейзера заняла оборону на реке Бобр, она была передана в состав 20-й армии, развертывавшейся на рубеже Орша, Шклов. Тем не менее мы продолжали оказывать ей помощь. Особенно ожесточенные бои дивизии довелось вести за Толочин. Гитлеровцам первоначально удалось овладеть им. Чтобы задержать дальнейшее продвижение противника, соединению Крейзера было приказано выбить его из города. Части дивизии заняли охватывающее положение по отношению к Толочину. Вдоль шоссе наносил удар 12-й танковый полк, с севера 175-й мотострелковый, а с юга - 6-й мотострелковый. Удар был столь неожиданным для врага, что в результате короткого ожесточенного боя он был выбит из города. Наши войска взяли в плен 800 гитлеровских солдат и офицеров, захватили у противника 350 автомашин и знамя 47-го берлинского танкового корпуса{28}.

В течение суток дивизия удерживала Толочин. А затем противник, подтянув свежие силы, обрушил на наше оборонявшееся соединение мощные удары авиации и артиллерии. 8 июля борьба за город, который дважды переходил из рук в руки, продолжалась. После этого 1-я Московская мотострелковая дивизия по приказу оставила его, чтобы дать бой врагу на следующем рубеже - в районе Коханово.

А. И. Еременко сдержал свое слово: за искусное руководство боевыми действиями и проявленное при этом бесстрашие полковник Я. Г. Крейзер был удостоен звания Героя Советского Союза. А через несколько дней Яков Григорьевич был ранен осколками авиабомбы в руку и эвакуирован в военный госпиталь в Москву.

В ночь на 8 июля генерал Петрушевский передал командарму радиограмму о его срочном вызове на КП фронта в Смоленск. Еще от Еременко под Борисовом мы узнали, что в командование фронтом вступает С. К. Тимошенко. Нам предстояла встреча с Наркомом обороны. А. И. Еременко и С. М. Буденный становились его заместителями по Западному фронту.

На рассвете 8 июля мы с генералом Филатовым на его броневичке отправились в Смоленск - самый близкий мне город. Немало километров по полевым дорогам мы преодолели без серьезных происшествий. Без труда нашли в Гнездово санаторий, где в двухэтажном главном корпусе располагался штаб фронта. Маршала Тимошенко в кабинете не было. Адъютант сказал, что с минуты на минуту он появится. И действительно, вскоре Тимошенко вошел в приемную. Я тогда впервые увидел Семена Константиновича. Он отличался кавалергардским ростом и телосложением, говорил рокочущим баритоном с заметным украинским акцентом. Маршал ответил на наше приветствие и жестом руки приказал обоим следовать за ним в кабинет. Здесь он, едва закрылась дверь, строго, но без раздражения спросил командарма:

- Где вы чуть ли не целую неделю пропадали? Вас нельзя было изловить на армейском КП!

- Я выполнял приказание генерала Еременко, потребовавшего от меня лично обеспечить удержание рубежей в междуречье Березины и Днепра в армейской полосе.

- Добре,- вдруг как-то по-домашнему сказал маршал.- Это на Еременку похоже - он сам готов идти в штыковую атаку и других заставляет делать то же самое. О действиях Крейзера и Жидова я знаю. А сейчас вам предстоит обеспечить оборону на Днепре в районе Могилева. Войска туда стягиваются отличные, но боевого опыта не имеют, а ваш штаб, кажется, уже поднаторел в этом деле.

Нарком размеренно вышагивал по кабинету на своих длинных прямых ногах и не приказывал, а как бы внушал Филатову, что армия должна сделать все возможное и невозможное, сбить в полосе своих действий темп наступления вражеской танковой армады и лучшим рубежом для этого является Днепр.

- Твои войска,- говорил он,- неплохо дрались под Минском и Борисовом, не имея соседей. Теперь вас будут подпирать с обеих сторон надежные соседи - 20-я армия Павла Алексеевича Курочкина и 21-я Василия Филипповича Герасименко. Конкретно войскам вашей армии приказываю упорно оборонять рубеж по реке Днепр на участке от Шклова до Нового Быхова.

- А какими же конкретно силами? - не удержался с наболевшим вопросом генерал Филатов.

- На сей раз,- ответил маршал,- вы получите, как я уже сказал, силы, соответствующие трудной задаче. В состав фронта спешно перебрасываются свежие войска. В 13-ю войдет 61-й стрелковый корпус. Части генерала Бакунина, который командует этим соединением, уже разгружаются в районе Могилева. Кроме того, в вашу армию включен 45-й стрелковый корпус. Его 187-я дивизия, как мне доложили,- маршал при этом строго взглянул на генерала Г. К. Маландина, вошедшего в кабинет,- уже заняла оборону в районе Дашковки, две остальные дивизии - 148-я и 132-я - ожидаются с часу на час. Оба корпуса имеют средства усиления. Дивизии полного состава, насчитывают от 12 до 15 тысяч человек, 2-3 тысячи лошадей, сотни машин. У вас останется 20-й механизированный корпус генерала Никитина, а в дальнейшем подойдет и 20-й стрелковый корпус генерала Еремина. С этими, повторяю, силами вы обязаны удержать рубеж Днепра, не допустить выхода врага к Могилеву - это крайне важный транспортный узел...

- Что-то я, видно, не убедил тебя: глядишь ты как-то мрачно,- вдруг опять совершенно иным, доверительным тоном сказал командарму маршал и, не дав ему ответить, обратился теперь уже к генералу Маландину: - Покажи им, каковы возможности фронта по стабилизации положения на Западной Двине и Днепре. У них не должно остаться сомнений в реальности задач, которые мы ставим.

Маландин встал и, раздвинув штору, занавешивавшую большую оперативную карту, обвел указкой расположение войск фронта. Он пояснял, что от Себежского укрепленного района, выгибая свой фронт в сторону противника, по северному берегу Западной Двины развернулась 22-я армия генерала Ф. А. Ершакова. Далее, в районе Витебска, сосредоточивается 19-я армия генерала И. С. Конева. Южнее к ней примыкает 20-я армия генерала П. А. Курочкина, затем идет 13-я и, наконец, на крайнем южном фланге - 21-я армия генерала В. Ф. Герасименко. Все они двухкорпусного состава.

- Кроме этого,- продолжал Г. К. Маландин,- мы имеем два сильных танковых корпуса: 5-й и 7-й, которые наносят сейчас контрудар в районе Сенно и Лепеля.

- Как видите,- прервал своего начальника штаба маршал Тимошенко,воссоздан сплошной фронт. Сил у нас теперь немало, и врагу не поздоровится, если будем действовать смело и напористо.

- Действительно, сил немало,- отозвался раздумчиво генерал Филатов,- но без авиации и зенитных средств им будет крайне трудно .выполнить задачу. Да и бросить в наступление два танковых корпуса без авиационного прикрытия и поддержки в нынешней ситуации, по-моему, опрометчиво. Они под ударами вражеских ВВС, скорее всего, застрянут в межозерных дефиле и болотах под Лепелем.

В тот самый момент, когда Петр Михайлович произносил эти горькие слова, в кабинет быстро вошел, гордо закинув голову с копной вьющихся волос, армейский комиссар 1 ранга.

- Что, что вы говорите, товарищ генерал-лейтенант? - резким скрипучим голосом произнес он, обращаясь к Филатову.

Тот четко повторил сказанное. После этого вошедший, изобразив на своем лице презрительную гримасу, подошел к Тимошенко и что-то сказал ему на ухо. Семен Константинович, в свою очередь не сдержав неудовольствия, сказал Филатову:

- Товарищ Мехлис просит тебя после окончания нашего разговора зайти к нему ненадолго,- и он выразительно посмотрел на члена Военного совета фронта, как бы подчеркивая необходимость не задерживать командарма, и тут же предложил Филатову поделиться впечатлениями о боях, проведенных 13-й армией, и о методах действий немецко-фашистских войск.

Меня Герман Капитонович Маландин направил в оперативное управление фронта к генералу И. И. Семенову, чтобы ознакомиться с данными о противнике, получить карты и другие оперативные документы. Одновременно было решено, что сразу после этого я выеду на нашем броневичке в Могилев, куда перемещался штаб 13-й армии. Петру же Михайловичу, как мне пояснили, предоставлялись более надежный транспорт и охрана. В оперативном управлении штаба царила напряженная, нервная атмосфера. Это было связано с действиями танковых корпусов. Их авангарды первоначально продвинулись примерно на 40 километров от рубежа обороны 20-й армии. Наш направленец, фамилию которого, к сожалению, запамятовал, подвел меня к карте, где были обозначены перипетии борьбы танкистов 7-го (генерал-майора В. И. Виноградова) и 5-го (генерал-майора танковых войск И. П. Алексеенко) механизированных корпусов. На карте было видно, что 7-й корпус имел одноэшелонное построение, обе его танковые дивизии пытались двигаться параллельно, в 5-м же корпусе во втором эшелоне находилась 109-я мотострелковая дивизия. В боевые порядки корпусов во многих местах вклинились танковые части противника, которые входили в две моторизованные и одну танковую дивизии. Показано было и движение еще нескольких соединений гитлеровцев с правого берега Западной Двины. Особо сильные потери наши танкисты несли от авиации. Здесь оказался задействованным почти весь 2-й воздушный флот фельдмаршала Кессельринга. Мы же, сказали мне, имели всего 65 исправных истребителей. Крайне слабым было и зенитное прикрытие. Полосу действий корпусов пересекали две цепи по шесть озер в каждой, а между ними заболоченная местность. Неприятно поразило меня, что в качестве пехотной поддержки танков Виноградова и Алексеенко фигурировали два входивших ранее в нашу армию разбитых стрелковых корпуса - 2-й и 44-й; основные силы 20-й армии стояли недвижимо. Когда я спросил направленца, сколько же здесь наших танков, он многозначительно хмыкнул и сказал мне на ухо:

- Силища, почти полторы тысячи! Лично товарищ Сталин бросил их на подмогу нашему фронту и указал, где использовать.

Я, признаться, не поверил, однако в дальнейшем мне довелось беседовать по этому поводу с генералом П. А. Курочкиным, его тогдашним начальником штаба генералом Н. А. Корнеевым, и они подтвердили, что в 5-м корпусе числилось 924 танка, а в 7-м - 715. Среди них было немало неисправных, но в бой могли вступить все же около 1400 машин{29}. (Во всех известных мне опубликованных официальных источниках число наших танков занижено. Подавляющее их большинство были машины устаревших конструкций - БТ-7 и Т-26{29}.)

Крайне слабой была организация взаимодействия. Штаб 20-й армии был фактически отстранен от руководства корпусами. Как говорил мне Павел Алексеевич Курочкин, предполагалось, что заниматься координацией действий танков будет генерал Д. Г. Павлов. С. К. Тимошенко назначил его своим заместителем по автобронетанковым войскам. Но Сталин распорядился по-иному, и Дмитрий Григорьевич оказался в руках Берии.

По словам генерала П. А. Курочкина, в полдень 5 июля маршал Тимошенко вызвал его и командиров мехкорпусов к перекрестку на шоссе Минск - Москва, в 15 километрах северо-восточнее Орши. Он выслушал доклад об обстановке и состоянии мехкорпусов и отдал устно по карте приказ о нанесении контрудара во фланг и тыл полоцкой группировке немцев в общем направлении на Лепель глубиной около 100 километров{30}. Помимо устного приказа в тот же день был отдан и письменный, несколько конкретизировавший первоначальный.

...Когда я был в оперуправлении, там боролись два мнения - начать ли отвод танков немедленно или отложить до завтра. Как выяснилось потом, отложили... Наша попытка наступать массой танков во фланг прорвавшемуся противнику конечно же стоила ему немалых жертв и других неприятностей, но мы лишились обоих этих корпусов, и фактически на Западном направлении не осталось более сколько-нибудь боеспособных танковых соединений. По самым скупым расчетам, безвозвратные потери составили более половины машин. Много танков застряло в болотах и было подорвано экипажами.

С тяжелым сердцем вышел я из помещения оперативного управления. До боли почему-то захотелось увидеться с командармом. Я попытался пройти к члену Военного совета фронта Мехлису, полагая, что он, как и большинство политработников, не придерживается особо субординации, но у дверей оказался часовой, не пустивший меня, и я уехал один на нашем броневичке.

* * *

Минули первые две недели войны. Войска Западного фронта оказались отброшенными на рубеж Днепра, не сумев на сколько-нибудь продолжительное время задержать врага и на укреплениях старой границы. Колоссальные потери понесли соединения и части 4, 10, 3-й и нашей, 13-й, армий, укомплектованные в основном кадровым личным составом, были потеряны почти вся авиация и танки. Против бронированных машин гитлеровцев мы могли использовать лишь небольшое количество артиллерии, а также гранаты и бутылки с бензином. Зенитных средств не имели.

Как оценивали в этот момент сложившееся положение наши воины и противник? Могу засвидетельствовать как очевидец, что подавляющее большинство командиров и красноармейцев не было обескуражено происшедшим. Встречались, конечно, случаи шокового состояния и паники, но они носили единичный, локальный.

Я занимался предысторией появления механизированных корпусов на нашем фронте. Оказалось, в частности, что 5-й корпус в конце мая 1941 года в железнодорожных эшелонах двинулся из Борзи (восточнее Читы) в Орловский военный округ. В начале войны он все еще был на колесах. Пункты назначения менялись. Так, например, 13-я танковая дивизия этого корпуса была выгружена в районе Бердичева, проделала пятисоткилометровый марш, а затем была вновь погружена в эшелоны на станции Хролин и проследовала в Смоленск. Два батальона - разведывательный и связи - так и не прибыли к месту назначения к началу боевых действий. Не прибыло несколько боевых подразделений и в 109-й мотострелковой дивизии. В ней имелось 17 танков KB и Т-34, а всего в 5-м корпусе - 33 танка новых конструкций. характер. Подавляющее большинство наших людей, попавших в окружение, стремились прорваться к своим, в плен сдавались в абсолютно безвыходном положении. Но нечего закрывать глаза на то, что враг пленил тысячи и тысячи наших воинов.

А вот оценка ситуации на Западном направлении, сделанная немецким генералом Гальдером в своем военном дневнике 11 июля 1941 года. "Имеющиеся сведения о противнике позволяют заключить, что на его стороне действуют лишь наспех собранные части. Установлено, что отошедшие остатки разбитых дивизий были поспешно пополнены запасниками (частью необученными) и немедленно снова брошены в бой. В Невеле создан большой сборный пункт по формированию маршевых батальонов из остатков разбитых частей, откуда в дивизии, действующие на фронте, направляются совершенно неорганизованные массы людей без офицеров и унтер-офицеров. Учитывая это обстоятельство, становится ясным, что фронт, в тылу которого уже нет никаких резервов, не может больше держаться"{31}.

Этот вывод был, конечно, слишком поспешным и неглубоким. После войны начальные ее недели были оценены многими западными историками по-иному. Вот одна из таких оценок. "Под давлением фанатической воли своего руководства противнику удалось, несмотря на большие потери, вначале стягивая в единое целое остатки разбитых соединений и отдельные свежие части, преграждать путь на направлениях немецких ударов, вынуждать нападающих снова и снова растрачивать силы в боях тактического значения и выигрывать время, одновременно все более используя громадный потенциал и удивительную способность к импровизации. Время стало решающим фактором, и немецкое руководство оказалось под давлением этого фактора... Красная Армия не была разгромлена на поле боя, большевистская система не потерпела краха, советский потенциал не был ликвидирован, выяснилось, что русское население отнюдь не ожидало немецких захватчиков как своих освободителей от большевистского ига"{32}.

Да, фашистскому руководству было далеко до осуществления своих бредовых замыслов. Но и советская сторона также не смогла выполнить свои, казалось бы вполне реальные, планы обороны государства. Каковы причины этого? Кто и в какой мере виновен - непосредственные исполнители или высшие государственные инстанции?

Было время, когда нам, пережившим на фронте драматические события первых недель войны, говорили: не кивайте на дядю, будьте самокритичны, ищите и показывайте собственные ошибки. И мы искали, показывали, называя такие, например, как низкая боевая готовность частей, соединений и их штабов, нечеткость, а в ряде случаев и ошибочность в постановке оперативно-тактических задач. Командующие, командиры и штабы оказались в ряде случаев не в состоянии в обусловленное обстановкой время принимать обоснованные решения, доводить их до подчиненных, организовывать взаимодействие. Решения принимались зачастую при отсутствии минимально необходимых сведений о противнике, без глубокого анализа оперативной ситуации. Полученные от старших начальников боевые задачи не всегда доводились до войск, а если и доводились, то с запозданием и без соответствующих конкретизации и материального обеспечения. Перемещение пунктов управления заранее не планировалось и нередко осуществлялось неорганизованно.

Можно назвать и многие другие недостатки, в том числе и факты растерянности, проявления трусости и неумения управлять частями и соединениями. Все это имело место. Но можно ли соизмерить последствия названных упущений и ошибок военного командования с просчетами, а скорее всего, с преступной некомпетентностью политического руководства нашей страны накануне войны? Именно такая некомпетентность и игнорирование очевидных фактов поставили войска и их командование перед неразрешимыми задачами, ибо на стороне врага оказались огромные преимущества. Он без помех сосредоточил свои силы в выгодных для удара группировках у наших границ. Ему позволили скрупулезно разведать все объекты, имевшие стратегическое, оперативное и даже в ряде случаев тактическое значение, подготовить условия для почти полного нарушения связи и уничтожения авиации на аэродромах, а также в немалой степени артиллерии, боеприпасов и другого нашего военного имущества. Слепая вера Сталина в непогрешимость своих расчетов явилась для войск причиной внезапности вражеского вторжения.

Главное, в чем можно обвинить наши фронтовые и другие штабы, это потеря управления. Но она была в свое время фактически обусловлена. Подробно об этом писал мой фронтовой соратник генерал-майор войск связи Иван Федорович Ахременко. За эту правдивую оценку{33} он подвергся преследованиям и чуть не был исключен из партии. Немалых трудов и неприятностей стоило мне, чтобы защитить ею. А суть в том, что войсковая связь перед войной базировалась на телеграфных и телефонных сетях общегосударственной и местной связи. Кабельных и подземных линий не было. Узлы связи сосредоточивались в административных и промышленных центрах в помещениях, не защищенных от авиации. Отсутствовали запасные узлы связи и обходы крупных населенных пунктов. Вся система связи приграничья была известна противнику, так как центральные польские учреждения связи оказались в его руках. К тому же запрещение Сталиным борьбы с авиаразведкой вермахта позволило немецкому командованию знать и обо всех изменениях в системе связи, которые произошли после 17 сентября 1939 года. Мало этого, Сталин допустил в приграничные районы так называемых "гробокопателей" - команды наземных военных разведчиков, переодетых в гражданское платье, которые якобы искали останки немецких военнослужащих, погибших здесь в первую мировую войну. Нет ничего удивительного, что заброшенные к нам в тыл диверсионные группы, в том числе парашютисты, в 2 часа ночи 22 июня начали хорошо спланированную акцию по нарушению связи. К утру 22 июня она прервалась со всеми армиями. Оказались поврежденными и все крупные радиостанции. Попытки восстановить управление войсками, используя подвижные средства, из-за абсолютного господства вражеской авиации давали весьма скудные результаты. Присылка Сталиным на Западный фронт трех Маршалов Советского Союза - К. Е. Ворошилова, Г. И. Кулика и Б. М. Шапошникова - мало помогла делу. Тем не менее Сталин взвалил всю ответственность за трагедию Западного фронта на Д. Г. Павлова и его штаб.

Эти причины наших поражений лежат на поверхности, но были и более глубинные, объясняющие, например, провал контрудара 5-го и 7-го механизированных корпусов 6-10 июля 1941 года, о котором я рассказывал выше. И здесь, представляется, мне надо снова вернуться к годам своей учебы в Военной академии имени М. В. Фрунзе. Там я получил возможность серьезно заниматься танковой проблематикой, чему очень способствовал начальник кафедры полковник В. С. Тамручи. В академии я услышал и записал поистине пророческие слова М. Н. Тухачевского, которого видел тогда в последний раз. Он выступил перед нами с четырехчасовой лекцией по узловым вопросам военной науки. Ряд мыслей, высказанных им, с особой ясностью всплыли у меня в памяти в трагические дни начала войны. Например, такие: если недоучет артиллерийской проблемы до империалистической войны послужил причиной тяжелых потрясений на фронтах почти для всех воевавших стран, то недоучет новых возможностей в области вооружения танками, самолетами, химией, радиосредствами и т. д. может стать причиной еще больших потрясений.

Из лекции В. С. Тамручи и из богатой в то время военной периодики я узнал, что по танкам мы шли тогда едва ли не впереди всех. В "Военном зарубежнике" я прочитал, к примеру, отзыв английского военного теоретика полковника Мартеля о действиях советских танков в ходе Белорусских маневров 1936 года, на которые он был приглашен. Вернувшись к себе, Мартель принял участие в проводившейся в Лондоне дискуссии по проблемам механизации армии. В своем выступлении он, между прочим, сказал: "Существует немало командиров, считающих, что дни танков уже миновали и что противотанковое оружие в настоящее время достигло такого состояния, что оно сравнительно легко справится с танками. Если сторонники этого взгляда здесь присутствуют, то я должен просить их мысленно сопровождать меня на советских маневрах, на которых я имел счастливый случай присутствовать прошлой осенью. Несмотря на то, что общее число танков, применявшихся на этих маневрах, достигало внушительной цифры, в течение четырех дней маневров мы видели очень небольшое число машин, потерпевших аварию. Особого внимания заслуживает моральное впечатление, производимое таким большим числом танков"{34}.

Я поделился своим мнением о прочитанном с В. С. Тамручи, и он рассказал мне, что английское военное руководство теоретически в конце концов признало значение танков, но фактически пока в британской армии имеются лишь танковые роты и батальоны; правда, намечается создание танковых бригад, которые должны входить в состав подвижных дивизий. Во французской армии дело обстояло не лучше. Здесь все танки тоже, вплоть до начала второй мировой войны, были сведены в основном в батальоны и входили в состав кавалерии{35}.

В армиях США и Японии никаких самостоятельных теорий боевого применения танков в период между первой и второй мировыми войнами создано не было. Военные деятели этих государств заимствовали основные положения танковых теорий в других странах, особенно во Франции. К началу второй мировой войны армия США имела всего около 500 танков, а Япония - 700.

В Германии до 1933 года вообще не было собственных танков, но уже в 1935 году фашисты сформировали первые три танковые дивизии, копируя, кстати, наш опыт.

В первой половине тридцатых годов Красная Армия располагала уже несколькими мощными танковыми корпусами, в то время как никакие другие вооруженные силы в мире таких крупных бронетанковых соединений не имели.

Сразу же по окончании гражданской войны пытливая мысль наших выдающихся военных теоретиков - М. Н. Тухачевского, В. К. Триандафиллова, К. В. Калиновского и других - уже стала работать над осмыслением опыта, хотя и небольшого, боевого применения танков и на этой основе правильно прогнозировала их огромную роль в войне будущего. Одновременно военные конструкторы трудились над новыми оригинальными образцами этого вида боевой техники. Так что как только создались материальные условия, то в августе 1931 года, то есть за 10 лет до начала Великой Отечественной войны. Совет труда и обороны принял так называемую "Большую танковую программу". В ней говорилось, что "технические достижения в области танкостроения в СССР создали прочные предпосылки к коренному изменению общей оперативно-тактической доктрины по приме- нению танков и потребовали решительных организационных изменений автобронетанковых войск в сторону создания высших механизированных соединений, способных самостоятельно решать задачи как на поле сражения, так и на всей оперативной глубине современного боевого фронта. Эта новая быстроходная материальная часть создала предпосылки к разработке теории глубокого боя и операции"{36}. Простой констатацией фактов дело, конечно, не ограничилось. Тогда же была создана специальная комиссия, которая после углубленной работы рекомендовала 9 марта 1932 года иметь в нашей армии механизированные корпуса, состоящие из механизированных бригад, а также бригады танков резерва Главного Командования (РГК), механизированные полки в коннице и танковые батальоны в стрелковых дивизиях{37}. Осенью того же года были сформированы два механизированных корпуса, каждый из двух механизированных и одной стрелково-пулеметной бригад, а также корпусных частей. С учетом параллельного образования многих отдельных танковых бригад, полков и батальонов к январю 1933 года по сравнению с 1931 годом численность личного состава танковых войск увеличилась в 5,5 раза, а их удельный вес в армии повысился с 1,6 до 9,1 процента{38}.

В 1934 году было создано еще два механизированных корпуса. Все они подвергались строгой проверке в условиях полевых учений и маневров. Стало видно, что эти соединения по своему составу громоздки, поэтому количество танков в корпусе сократилось. Всего в нем насчитывалось 348 танков БТ, 58 огнеметных танков и 63 танкетки Т-37, а также 20 орудий и 1444 автомашины. Личного состава было 9865 человек{39}. Эта реорганизация заметно повысила мобильность корпуса и обеспечивала подготовленному командиру и его штабу возможность надежного управления. Она оказала заметное влияние на общее развитие тактики и оперативного искусства, на изменение характера боя и операции. Становление крупных механизированных соединений обусловило возможность по-новому вести глубокую операцию, поскольку вместе с поддерживающей их авиацией они решающим образом способствовали развитию тактического успеха в оперативный.

Что же произошло потом? Почему мы оказались в первый период войны неспособными противостоять мощным танковым клиньям вермахта? Бесспорно, правы те, кто указывает, что наша промышленность не смогла к июню 1941 года обеспечить армию в достаточном количестве первоклассными боевыми машинами KB и Т-34, но все же их имелось у нас немало. Вот что говорят цифры. В составе немецко-фашистских войск, выдвинутых против СССР в начале войны, из 3582 танков и штурмовых орудий было 1634 машины новейших конструкций (T-III и T-IV) и около 1700-устаревших (T-I, T-II и чешский Т-38). С советской стороны им противостояли 1475 танков KB и Т-34 и большое количество машин старых конструкций, поскольку за период с января 1939 года по 22 июня 1941 года Красная Армия получила более 7000 танков{40}. Это означает, что по количеству танков мы превосходили вермахт, к тому же еще в середине 30-х годов имели в основном правильно сложившуюся их организацию, выработали рациональные методы их использования.

Короче говоря, могли бы успешно помериться силами в этом отношении с фашистами. Но существовали кроме названных и другие причины, которые сыграли прямо-таки роковую роль. Одной из них было то, что Красная Армия потеряла тех выдающихся военачальников, которым мы в немалой степени обязаны нашими успехами в решении танковых проблем в 30-е годы, а те командиры, которые способны были их заменить, еще не созрели, да и не занимали соответствующих постов. В силу этого в переломный момент, когда танки были испытаны в деле, в частности, в Испании, на Халхин-Голе, во время освободительного похода в Западную Украину и Западную Белоруссию, и когда, обобщив этот первый опыт, предстояло принять ответственные шаги, они были сделаны не в лучшем направлении.

Вот факты. С указанной целью в августе 1939 года была создана комиссия под председательством заместителя Наркома обороны, начальника Главного артиллерийского управления Г. И. Кулика. В нее были включены заместитель Наркома, член Главного военного совета С. М. Буденный, начальник Генерального штаба Б. М. Шапошников, заместитель Наркома обороны, начальник Управления по командному и начальствующему составу РККА Е. А. Щаденко, командующий Киевским Особым военным округом С. К. Тимошенко, командующий Ленинградским военным округом К. А. Мерецков, командующий Белорусским Особым военным округом М. П. Ковалев, начальник Автобронетанкового управления Красной Армии Д. Г. Павлов, другие начальники центральных военных управлений. Из состава комиссии ее председатель и ряд членов, в том числе такие авторитетные, как К. А. Мерецков и Д. Г. Павлов, являлись участниками испанских событий. Никто из них, кроме Д. Г. Павлова, танковыми войсками не командовал.

Как следует из протоколов, на заседаниях комиссии разгорелась острая дискуссия между защитниками идеи массированного самостоятельного применения танков и ее противниками. Наиболее крайнюю точку зрения высказал Д. Г. Павлов. Он говорил, что использование механизированных корпусов для "рейдирования" (его буквальное выражение) по тылам противника не удастся, поскольку якобы исключается возможность достаточного для данной цели прорыва фронта противника. Далее он утверждал, что для успешных действий в наступательной операции танки нуждаются в усилении пехотой, артиллерией и авиацией, а управлять всеми этими средствами усиления командир механизированного корпуса не сможет{41}. В своих рассуждениях недавно назначенный начальник Автобронетанкового управления опирался главным образом на личный опыт. Напористость и только что высоко оцененные боевые заслуги Д. Г. Павлова, поддержка его Г. И. Куликом оказали воздействие на комиссию, и она приняла решение: танковые корпуса значительно сократить, а самостоятельное боевое применение предельно ограничить, что делало их, по существу, придатками пехоты и кавалерии. Так, в решении комиссии было записано: "В наступлении при развитии прорыва танковый корпус должен работать на пехоту и кавалерию. В этих условиях танковые бригады действуют в тесной связи с пехотой и артиллерией. Танковый корпус иногда может действовать и самостоятельно, когда противник расстроен и не способен к обороне"{42}. Это фактически начисто отрицало то, что на протяжении предшествующих лет было выработано и глубоко аргументировано советской военной наукой.

Я ни в коей мере не хочу бросить тень на прославленных военачальников, участвовавших в заседании,- они, например Б. М. Шапошников, высказывали серьезные сомнения в правомерности такого решения, но с ними не посчитались.

В сентябре был осуществлен освободительный поход в Западную Украину и Западную Белоруссию. Во время него, в основном в связи с выбытием из-за необоснованных репрессий большого количества наиболее опытных командиров-танкистов, имелись недостатки в управлении корпусами. Это было использовано противниками массирования танков, а собравшийся в ноябре 1939 года Главный военный совет, рассмотрев предложения комиссии, пошел еще дальше и принял решение расформировать механизированные корпуса, что и было немедленно выполнено.

Некоторые историки считают такой шаг правильным, поскольку-де недостатки действительно проявились, но по убеждению большинства тех, кто имел дело с танками в Великую Отечественную войну, это было крупной ошибкой. Требовалось всемерно усилить подготовку кадров, заняться улучшением средств связи, инженерного и материального обеспечения корпусов, развернуть боевую подготовку их личного состава, сколачивание подразделений, частей, соединений и совершенствовать стройную, как это считается сейчас, организационную структуру автобронетанковых войск. Вместо этого с ноября 1939 года по май 1940 года происходила ломка данной структуры, замена механизированных корпусов отдельными танковыми бригадами и моторизованными дивизиями, что вызывало, кроме всего прочего, многокилометровые передислокации. Едва эти оргмероприятия приблизились к завершению, как изучение опыта бушевавшей второй мировой войны заставило нас вернуться к корпусному звену. Уже в июле 1940 года, вновь затрачивая время, силы и средства, пришлось формировать танковые корпуса. На сей раз они были более мощного состава - численностью 1000-1200 танков. В корпусе предполагалось иметь две танковые и одну моторизованную дивизии, мотоциклетный полк, отдельные батальоны: связи и моторизованно-инженерный, а также авиационную эскадрилью.

В 1940 году было сформировано девять управлений механизированных корпусов, а к началу Великой Отечественной войны развернуты управления еще двадцати корпусов. Для их полного укомплектования новой по тому времени техникой требовалось 15 тысяч танков Т-34 и KB, промышленность же могла дать в 1941 году только 5,5 тысячи танков всех типов. В результате большинство корпусов оказались недоукомплектованными, к чему добавлялись и трудности в боевой подготовке личного состава. Невзирая на это, танкисты в первой половине 1941 года стремились делать поистине невозможное. В короткие сроки были оборудованы танкодромы, полигоны и учебные поля. Занятия проходили с рассвета до заката солнца. Учения и стрельбы продолжались вплоть до начала войны, но, к сожалению, не весь личный состав удалось хорошо обучить. Это объяснялось тем, что в механизированные корпуса поступило много бойцов весеннего призыва, которых рассчитывали вооружить нужными знаниями и навыками только к 1 октября 1941 года. Не могли не оказать влияния на боевую подготовку некомплект техники, кадров и отсутствие опыта у командиров, пришедших из пехотных и кавалерийских частей. В связи с этим некоторые танковые и моторизованные части и соединения оказались не только неукомплектованными, но и недостаточно подготовленными и сколоченными. Это отчетливо проявилось, в частности, в действиях 7-го и 5-го механизированных корпусов при контрударе в районе Лепеля.

Я подробно рассказал о танковых войсках, поскольку всегда в душе чувствовал себя танкистом. При работе над этой книгой я довольно подробно ознакомился и с состоянием артиллерии, в том числе реактивной, а также авиации, воздушно-десантных войск. Убедился, что и им репрессии 1937-1938 годов и их последствия нанесли тяжелый, труднопоправимый ущерб. Были свернуты научно-исследовательские работы в области реактивной техники, а ее корифеи С. П. Королев и В. П. Глушко оказались за решеткой. Застопорились мероприятия по массированию авиации. И все это во многом было связано с тем, что не стало во главе работы по совершенствованию боевой техники М, Н. Тухачевского, а его идеи были объявлены вредительскими.

Еще несколько замечаний. Сначала - о внезапности нападения. В принципе, казалось бы, войска, расположенные в приграничном районе, или во всяком случае большая их часть, должны всегда находиться в состоянии полной боевой готовности. Громадное значение имеет также своевременное получение частями приказа о развертывании боевых действий и нахождение всех родов войск в таком состоянии, чтобы они немедленно могли начать взаимодействовать. Приходится признать, что эти условия не были соблюдены. У нас не было правильного представления о характере начального периода войны, кроме того, Сталин стремился самим состоянием и поведением войск приграничных округов дать понять Гитлеру, что у нас царит спокойствие, если не беспечность. Причем делалось это не с помощью заранее разработанных демонстративных мер, как это обусловлено необходимостью сохранения безопасности государства, а, что называется, в самом натуральном виде. Например, зенитные части находились на сборах. Авиация была расположена скученно на давно засеченных гитлеровцами аэродромах. Пехота и танки во многих случаях не имели укрытий. Поэтому фактически с самого начала была исключена возможность взаимодействия войск.

Сказались полная некомпетентность Сталина в конкретной оборонной проблематике, отсутствие во главе Вооруженных Сил военного деятеля соответствующего масштаба и авторитета. При всем уважении к С. К. Тимошенко следует сказать, что он, обладая превосходными волевыми качествами, безупречной личной храбростью и здравым практическим умом, не был подготовлен в теоретическом и даже профессиональном плане для исполнения высокой должности Наркома обороны, и Сталин это знал. Начальником Генерального штаба незадолго до войны был назначен Г. К. Жуков. Этот прирожденный полководец все же не был штабным деятелем того уровня, к какому относились М. Н. Тухачевский, А. И. Егоров и И. П. Уборевич. В итоге мы, вместо того чтобы умелыми дезинформационными действиями ввести агрессора в заблуждение относительно боевой готовности наших войск, реально снизили ее до крайне низкой степени.

Теперь о всеми признаваемом просчете Сталина относительно момента начала войны. Его объясняют тем, что Сталин, зная о нашей неполной готовности к войне, всеми средствами пытался оттянуть ее начало. Вообще говоря, имея дело с опасным врагом, следует, наверное, показывать ему прежде всего свою готовность к отпору. Если бы мы продемонстрировали Гитлеру нашу подлинную мощь, он, возможно, воздержался бы от войны с СССР в тот момент. Ведь теперь-то широко известно, что он плохо представлял себе наши возможности - даже выдвижение новых, достаточно укомплектованных армий на рубеж Днепра было для Гитлера и его окружения неожиданностью.

Приводится и такой довод, что на Западе перед войной распространялись данные о том, что вермахт сначала будет стремиться покончить с Англией или начнет поход на Ближний Восток, поскольку Германии нужна нефть. Но ведь если бы у нас во главе органов военной разведки стояли компетентные и принципиальные люди, которых и сам Сталин считал бы таковыми, то они могли бы показать ему, насколько неосновательна эта дезинформация и насколько очевиден факт надвигающейся агрессии. Сталин сам стал жертвой ложной убежденности в своей непогрешимости Принимая желаемое за действительное, он невольно сыграл на руку неприятелю.

В результате всего этого лишь в конце 1941 года советским войскам в тяжелой и изнурительной борьбе, потребовавшей огромных жертв, удалось остановить противника на всем стратегическом фронте.

 

Глава четвертая. Могилев в огненном кольце

...Расстались мы с читателями на пути в Могилев. До него я добрался, если мне не изменяет память, без особых приключений. Штаб разыскал там же, откуда уехал 16 июня в Новогрудок. Однако А. В. Петрушевский считал, что управление войсками отсюда будет затруднено из за частых бомбежек, поэтому было решено перебраться в лес близ села Новый Любуж (12 километров севернее Могилева), где ранее находился один из запасных КП фронта и имелась связь со Смоленском.

Как только первые машины прибыли в Новый Любуж, мы занялись составлением боевого приказа. В это время раздался звонок прямого телефона, соединявшего нас со штабом фронта. Генерал Семенов сообщил печальную весть. Едва выехав из Смоленска, машина с генералом Филатовым подверглась обстрелу немецкого штурмовика. Наш командарм был тяжело ранен, его срочно эвакуировали самолетом в Москву, но, по заключению фронтового хирурга, надежды на спасение Петра Михайловича оставалось очень мало. Признаюсь, это сообщение вывело меня из равновесия. Последние несколько дней мы были с командармом неразлучны. Я хорошо узнал этого сурового на вид, но в сущности совсем не жесткого человека. Особенно мне нравилась в нем полная откровенность. Он говорил, что война будет страшной для нас. Последние события под Борисовом и Березино убеждали, что немецкие войска способны отнюдь не только к легким победам. "Необходимо,делал вывод генерал,- в корне менять тактику. Надо уводить войска из-под ударов; каким-то образом, маскируясь, научиться противостоять воздушным и танковым ударам с меньшими потерями".

Особенно острой была боль утраты потому, что Петр Михайлович пострадал из-за прихоти Мехлиса, этого мрачного демона тех лет. Что касается неосторожно брошенной командармом фразы, то уже потом Г. К. Маландин подтвердил слова направленца о том, что контрудар танковых корпусов проводился не только с санкции, но и по настоянию Сталина.

Превозмогая печаль, я принялся за работу. Старался успокоить себя тем, что, быть может, железный организм командарма устоит{43}, а тем временем армией будет командовать Петрушевский. Прежде всего проанализировал полученные из штабов двух наших корпусов данные. Войска армии занимали оборону на широком фронте, строя боевые порядки в один эшелон. Плотность артиллерии составляла 5-6 орудий на один километр фронта. Создать устойчивую в противотанковом отношении оборону в таких условиях очень трудно. Слабой оставалась противовоздушная оборона. Зенитной артиллерии было мало, армейской авиации пока не имелось вовсе, а фронтовая истребительная авиация не всегда была в состоянии прикрыть наши войска. Отсутствовали в армии и подвижные соединения, маневрируя которыми можно было бы наносить контрудары по вклинившимся группировкам противника. Не подходил для этого и 20-й механизированный корпус, ибо он, как видел читатель, представлял собой фактически стрелковое соединение. Основной же нашей бедой было опять то обстоятельство, что враг упреждал нас и наносил удары по еще не сосредоточившимся полностью войскам.

Большой некомплект в людях, технических средствах связи и автомашинах испытывало и само управление армии. Комсоставом на 9 июля оно было укомплектовано только на 30 процентов. Достаточно сказать, что в нашем оперативном отделе не хватало 6 человек, в отделе связи - 9, а в артиллерийском - 20. Информируя об этом маршала С. К. Тимошенко, А. В. Петрушевский просил его оказать содействие в доукомплектовании управления армии. Семен Константинович на эту просьбу отреагировал, как всегда, быстро. В тот же день на должности начальника артиллерии и командующего бронетанковыми войсками прибыли генералы В. Н. Матвеев и М. А. Королев. В дальнейшем стали прибывать также и командиры-связисты, артиллеристы, танкисты.

Что касается разведданных, то из них стало ясно, что наибольшую угрозу представляет направление Березино, Могилев. Отсюда вытекала необходимость продолжения маневренной обороны в междуречье Березины и Днепра, чтобы выиграть время для сосредоточения основных сил на рубеже Днепра и оборудования предмостных укреплений у Шклова и Могилева.

В соответствии с такой оценкой в проекте боевого приказа предлагалось поставить задачи: 61-му стрелковому корпусу - упорно оборонять рубеж по Днепру на участке Шклов, Могилев, Буйничи, имея предполье с передним краем по реке Друть; 45-му стрелковому корпусу - оборонять рубеж по Днепру на участке Селец, Новый Быхов, имея предполье с передним краем по реке Лохва до местечка Слоневщина{44}. Включенную в этот день в состав армии 137-ю стрелковую дивизию рекомендовалось оставить в резерве. Ей было приказано сосредоточиться восточнее Могилева и с утра 10 июля приступить к подготовке обороны на рубеже реки Реста.

Переписав начисто проект приказа, я пошел к А. В. Петрушевскому. Однако за его столом сидел незнакомый генерал-лейтенант и оживленно беседовал с Александром Васильевичем. Это был моложавый человек с зачесанными назад волнистыми волосами, низко посаженными над глазами бровями и небольшими усиками. Вид у него был, как перед парадом: обмундирование наглаженное, ремни новые, сапоги начищены до блеска, на груди - орден Красного Знамени, медаль "XX лет РККА" и значок депутата Верховного Совета СССР. Я растерялся и хотел закрыть дверь.

- Товарищ подполковник! - услышал я звонкий голос.- Не пугайтесь - я не привидение, а ваш новый командарм.

Оказалось, что пока мы занимались в нашей землянке, расположенной поодаль, неотложными делами, прибыл новый командующий - генерал-лейтенант Ф. Н. Ремезов. Я вошел и представился.

- Что у вас в папке? - спросил командарм.

Я протянул ему проект приказа.

- Почему от руки?

- Так было принято при Петре Михайловиче,-ответил я.

- И панибратство тоже поощрялось? - лукаво улыбнувшись,

поинтересовался Ремезов.

- Никак нет,- ответил я, не совсем поняв, шутит он или говорит всерьез.

- Садитесь. Почерк разборчивый, прочту,- продолжал командарм и, быстро пробежав глазами документ, заключил: - Толково, а главное, коротко. Филатову не повезло, а мне не посчастливилось в другом - увидеть в бою войска, которые сам воспитывал. Ведь мой 69-й корпус - гордость Орловского военного округа остался в 20-й армии.

Тут же было решено, что с целью разъяснить поставленные задачи и оказать на месте помощь в организации обороны утром 9 июля в войска отправятся работники штаба армии. Мне было приказано выехать в 45-й стрелковый корпус, который возглавлял комдив Э. Я. Магон{45}. Этот немногословный, сдержанный военачальник чем-то напомнил мне А. И. Корка. Когда я доложил Эрману Яновичу о цели своего приезда, он сказал, что задача ему ясна, но организовать оборону за Днепром в предполье из-за недостатка сил он не в состоянии. К тому же передовые танковые части Гудериана на отдельных участках не только подошли к Днепру, но и пытаются форсировать его. Командира корпуса особенно беспокоило запаздывание с переброской войск. К этому моменту прибыло 8 эшелонов 148-й стрелковой дивизии, остальные еще находились в пути. Совсем не было сведений о 132-й дивизии С. С. Бирюзова.

Несмотря на то что в полосе корпуса к обороне изготовились лишь части 187-й и несколько подразделений 148-й стрелковых дивизий, Эрман Янович был настроен решительно. Он собрался ехать в район Быхова и пригласил меня с собой. Мы побывали в частях 187-й стрелковой дивизии, которой командовал мой однофамилец Иван Иванович Иванов. Давая указания по организации обороны, Магон сочетал требовательность с отеческой заботой о подчиненных. Не случайно о нем говорили: "С таким командиром пойдешь в огонь и в воду". По просьбе Эрмана Яновича я подробно рассказывал в частях об опыте борьбы с вражескими танками воинов 64, 100 и 162-й стрелковых дивизий. Пропаганда боевого опыта занимала в эти дни решающее место и в работе политорганов, партийных организаций.

В штаб армии я возвратился вечером и сразу же доложил генералу Ремезову и комбригу Петрушевскому о положении дел в 45-м стрелковом корпусе и тех мероприятиях, которые мы с Э. Я. Магоном осуществили. Сообщил при этом о сосредоточении крупных сил противника в районе Быхова и попытках врага форсировать Днепр севернее этого города. Александр Васильевич сказал, что гитлеровцы пытались в тот день форсировать Днепр и в полосе 61-го стрелкового корпуса, в районах Шклова и Денисовки, но и там получили отпор. Однако танкисты Гудериана упорно нащупывали наши слабые места и навалились со всей силой на ослабленные части 20-го механизированного корпуса. Вот как это было.

С рассветом 9 июля на участке 20-го мехкорпуса, обтекая его фланги в направлении Куты и Угалья, враг все же прорвался. Командир 20-го решил сильными отрядами уничтожить вклинившегося противника. Выполняя этот приказ, части корпуса изрядно потрепали полк СС, разгромили мотопонтонный батальон и батальон связи. Но наша оборона на реке Друть оставалась прорванной, и немцы достигли предмостных укреплений перед Днепром. В дальнейшем 20-й механизированный корпус был выведен из боя и сосредоточен в районе Старинки для доукомплектования (он, напомню, участвовал в боях с момента выхода гитлеровцев на подступы к Минску и понес большие потери).

А теперь заглянем в стан врага. Перед нами была 2-я танковая группа Гудериана, три корпуса которой (24, 46 и 47-й танковые) полностью или частично наступали в полосе армии. Из послевоенных воспоминаний этого апологета танковой войны следует, что Гудериан решил, не ожидая подхода своих пехотных соединений, форсировать Днепр, так как его обуревали честолюбивые замыслы стать главным исполнителем плана "Барбаросса". Он вступил даже в полемику со своим непосредственным начальником - командующим 4-й полевой армией фельдмаршалом фон Клюге, которому танковые группы Гота и Гудериана были временно подчинены. "7 июля,- писал Гудериан,- я должен был принять решение: либо продолжать быстрое продвижение, форсировать своими танковыми силами Днепр и достичь своих первых оперативных целей наступления в сроки, предусмотренные первоначальным планом кампании, либо, учитывая мероприятия, предпринимаемые русскими с целью организации обороны на этом водном рубеже, приостановить продвижение и не начинать сражения до подхода полевых армий.

За немедленное наступление говорила слабость в данный момент обороны русских, которая только еще создавалась... Правда, у нас имелись сведения о подходе к противнику подкреплений... Но наша пехота могла подойти не раньше как через две недели{46}. За это время русские могли в значительной степени усилить свою оборону. Кроме того, сомнительно было, удастся ли пехоте опрокинуть хорошо организованную оборону на участке реки и снова продолжать маневренную войну. Еще в большей степени вызвало сомнение достижение наших первых оперативных целей и окончание кампании уже осенью 1941 г. Это-то и было как раз главным.

Я полностью сознавал всю трудность решения. Я считался с опасностью сильного контрудара противника по открытым флангам...{47}"

Несмотря на все это, Гудериан решил безотлагательно готовиться к форсированию Днепра. Он признавался, что ему не удалось взять Рогачев и Могилев с ходу, поскольку русские занимали сильные предмостные укрепления под Рогачевом, Могилевом и Оршей. 47-й танковый корпус готовился форсировать Днепр между Могилевом и Оршей у поселка Копысь, а 46-й - у Шклова. В целях достижения внезапности передвижение немецких войск и выход их на исходное положение совершались только ночью{48}.

Учитывая активность вражеской авиации 9 июля в районах Шклова и Старого Быхова, а также попытки наземных войск форсировать Днепр, мы предвидели возможность ударов противника на этих направлениях, но не столь крупными силами, как это оказалось в действительности. Если намерения 46-го танкового корпуса немцев нами были в основном поняты, то появление 24-го корпуса на левом фланге армии стало для нас полной неожиданностью. Штабу армии не удалось предугадать его перегруппировку из-под Рогачева, так как авиации для проведения воздушной разведки у нас не имелось, а подразделений 187-й стрелковой дивизии за Днепром не было. Не смог помочь нам своей информацией и штаб фронта. В его разведсводке на 8.00 10 июля 1941 года указывалось, что "противник в течение 9 июля и ночи на 10 июля продолжал сосредоточение крупных сил 24-го корпуса". Гудериан здесь явно преувеличивает отставание общевойсковых сил, ибо фактически их передовые отряды появились в этом районе через пять-шесть дней. в составе 3-4 танковых дивизий на западном берегу р. Днепр в 15 км северо-восточнее Рогачева, а также у Жлобина и Проскурни. К исходу 9 июля и в ночь на 10 июля он вел артиллерийский огонь по расположению наших частей и подготавливал переправы на участке Зборово, Задрутье, Жлобин, Проскурни"{49}. А вывод из оценки действий врага гласил: "Основные усилия наблюдаются на лепельско-витебском и бобруйском направлениях, где в ближайшее время возможно форсирование р. Днепр"{50}. Так что штаб фронта тоже ничего не знал о перегруппировке 24-го танкового корпуса в район Быхова.

А Гудериан тем временем в 10 часов 30 минут 10 июля, после мощной артиллерийской и авиационной подготовки, бросил свои передовые танковые подразделения на форсирование Днепра. Завязались упорные бои. К 14 часам танкисты Гудериана овладели плацдармом площадью 7 километров по фронту и до 10 - в глубину. Части 187-й стрелковой дивизии контратаками пытались уничтожить переправившегося противника. Они нанесли ему большой урон, но ликвидировать плацдарм не смогли, так как сами понесли большие потери от не прекращавшихся ни на минуту массированных ударов вражеской авиации.

Оценив сложившуюся обстановку, командующий армией разрешил командиру 45-го стрелкового корпуса Э. Я. Магону отвести 187-ю дивизию на рубеж Кульмицы, Красная Слобода. Одновременно он приказал ему контратаковать противника частями 148-й и 137-й дивизий. Последняя находилась в резерве армии. Боевое распоряжение ее командиру, подписанное А. В. Петрушевским и мною, было отправлено в 14 часов 5 минут{51}. В это время дивизия действовала на правом фланге армии. Ей предстояло срочно перегруппироваться на левый фланг. Генерал Ремезов приказал мне встретить ее передовые подразделения и вывести их в назначенный район.

Около 18 часов мы с командиром 137-й дивизии полковником И. Т. Гришиным уже явились на командный пункт Э. Я. Магона, и Гришин доложил о прибытии своих четырех стрелковых батальонов. На подходе были два артиллерийских дивизиона. Медлить было нельзя. Командир корпуса решил подошедшими подразделениями 137-й дивизии и двумя батальонами 148-й дивизии контратаковать закреплявшегося на плацдарме врага. Вечером разгорелся жаркий бой. Контратакующих поддерживала 11-я авиадивизия, которой командовал дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант авиации Г. П. Кравченко. В течение дня она разрушила переправу противника у станции Барсуки. Кроме того, были атакованы с воздуха скопления артиллерии в районе Борколабово. По сведениям летчиков, имелись попадания, были замечены пожары; в воздушном бою наши авиаторы сбили один "Хейнкель-111". Действия авиации, а я, признаюсь откровенно, видел такое количество своих самолетов в воздухе впервые, воодушевляли воинов, повышали их наступательный порыв. Оставив на поле боя десятки трупов и несколько сожженных танков, враг вынужден был отступить. Однако плацдарм в районе Быхова ликвидировать нашими немногочисленными по сравнению с противником силами все же не удалось.

В связи с возникновением опасности на левом фланге армии генерал Ремезов по согласованию с маршалом Тимошенко решил приблизить свой командный пункт к частям 45-го стрелкового корпуса. Штаб армии ночью переехал в район железнодорожной станции Чаусы. Командарм потребовал от штаба уделить максимум внимания встрече железнодорожных эшелонов с войсками и направлению выгрузившихся частей по соответствующим маршрутам.

Встречей войск занималась в те дни большая часть работников управления армии. Вражеская авиация непрерывно бомбила эшелоны в пути и на пунктах разгрузки. Графики движения нарушались, нередко приходилось выгружать войска еще до прибытия на станцию назначения и вести их далее походным порядком.

Утром 11 июля под прикрытием авиации Гудериан бросил в наступление все свои соединения. Части 47-го танкового корпуса форсировали Днепр в районе Копысь в полосе 20-й армии. 46-й танковый корпус нанес удар близ Шклова по 53-й стрелковой дивизии нашей армии, а 24-й - возобновил наступление крупными силами, переправившимися в течение ночи на плацдарм. На обоих флангах 13-й армии развернулись ожесточеннейшие бои. Севернее Шклова 11 июля форсировала Днепр дивизия СС "Райх", южнее - 10-я танковая. Части нашей правофланговой 53-й стрелковой дивизии вначале успешно отражали попытки противника переправиться через реку, но ему все же удалось захватить небольшие прибрежные участки и приступить к наводке наплавных мостов. Чтобы уничтожить вражеские переправы, артиллерия дивизии в течение всего дня вела сильный огонь по ним. Неоднократно наносила бомбовые удары наша авиация.

За правый фланг в связи с упорным сопротивлением, оказываемым противнику 53-й стрелковой дивизией, командование 13-й армии особого беспокойства в тот день не проявляло. Наше внимание было приковано к левому флангу - к частям 45-го стрелкового корпуса, которые вели тяжелые бои с переправившимися ночью и продолжавшими переправляться днем на быховский плацдарм 3-й и 4-й танковыми и 10-й моторизованной дивизиями.

По указанию командарма я в течение дня находился в районе боев. 148, 187 и 137-я стрелковые дивизии делали все возможное, чтобы локализовать успех врага. Все - от бойца до генерала - бились, не щадя своей жизни. Каждая пядь земли была полита их потом и кровью. Большой урон нес и враг, но мощная поддержка авиации и подавляющее превосходство в танках делали свое дело. Штаб армии, однако, не терял надежды на восстановление положения. Да и командующий фронтом в своей директиве вновь приказал войскам 13-й "уничтожить части противника, прорвавшиеся на восточный берег р. Днепр, и прочно оборонять рубеж р. Днепр"{52}.

Решено было в ночь на 12 июля измотать врага, а с рассветом нанести ему удар частями корпусов Магона и Бакунина в направлении Сидоровичей и Борколобово. Штаб армии разработал детальный план этого контрудара. 507-му полку 148-й дивизии предписывалось прочно удерживать оборону на рубеже Селище, Стайки;

292-й полк этой дивизии, усиленный артиллерией, получил задачу наступать из района Старой Малеевки на Сидоровичи во взаимодействии с 747-м полком дивизии М. Т. Романова. 160-я дивизия должна была овладеть селами Прибрежье и Перекладовичи. Активная задача была поставлена и 187-й дивизии. А 137-я тем временем подтягивалась в район Старой Малеевки с целью нарастить удар первого эшелона.

Эти действия мы запланировали на 4 часа утра 12 июля, однако в начале пятого Э. Я. Магон сообщил, что раньше 7 часов начать наступление он не сумеет из-за опоздания с подвозом боеприпасов. Раздраженный этим, генерал Ф. Н. Ремезов решил лично разобраться с причинами задержки и самому руководить там боем. Около 6 часов он с адъютантом и двумя работниками штаба - майором В. И. Светличным и старшим лейтенантом Ф. М. Потаповым выехал в Червонный Осовец на КП Э. Я. Магона. В пути, в районе деревни Давидовичи, машина командарма была обстреляна прорвавшимися южнее станции Чаусы автоматчиками из 10-й моторизованной дивизии немцев. Федор Никитич получил пять ранений. Он был быстро доставлен в ближайший медсанбат, где ему оказали первую помощь, а затем организовали перевозку в тыловой госпиталь. Забегая вперед, скажу, что, к счастью, Ф. Н. Ремезова удалось не только спасти, но и быстро поставить на ноги, так что уже в ноябре 1941 года он, командуя 56-й армией, отличился при освобождении Ростова-на-Дону. А сопровождавшие командарма работники штаба отделались царапинами. В командование армией временно вступил А. В. Петрушевский.

Скрупулезно разработанный нами план контрудара, к сожалелению, удалось реализовать лишь частично. Мы овладели Перекладовичами, Сидоровичами и удержали их, невзирая на ожесточенные атаки врага. Это заставило гитлеровцев искать у нас слабые места. В конце концов они нашли брешь, образовавшуюся между Перекладовичами и рекой Ухлясть. Пришлось вновь принимать пожарные меры. Кроме того, танки и мотопехота противника, накануне форсировавшие Днепр у Шклова, в этот день прорвались на участке 53-й стрелковой дивизии в направлении Мстиславля. Часть сил этого соединения оказалась в окружении. Чтобы исправить положение, мы прибегли к поистине отчаянным мерам. В частности, развернули остатки 20-го мехкорпуса фронтом на север. В предыдущих боях это соединение, проявив самопожертвование, все же не смогло сдержать мощный натиск гитлеровских войск и было вынуждено отойти на юго-восток.

Тем временем немецкий 24-й танковый корпус вышел на кричевское направление и настойчиво стремился прорваться к городу. Я в тот день, как и накануне, находился в частях 45-го стрелкового корпуса. Совместно с Э. Я. Магоном и командирами 148-й и 137-й дивизий полковниками Ф. М. Черокмановым и И. Т. Гришиным мы делали все, чтобы задержать или хотя бы замедлить дальнейшее продвижение танковых соединений противника. Наши войска упорным сопротивлением наносили ему серьезный урон, но и сами под ударами вражеской авиации, артиллерии и танков имели большие потери. 24-й танковый корпус хотя и медленно, но продолжал продвигаться. В середине дня к нам стали прибывать подразделения 160-й и 132-й стрелковых дивизий генералов И. М. Скугарева и С. С. Бирюзова. Обстановка потребовала с ходу вводить их в бой. Контратаками свежих сил удалось на ряде участков остановить врага. Очень хорошо проявил себя как энергичный помощник комкора начальник штаба корпуса полковник Макар Васильевич Ивашечкин.

Вечером в части поступил вышедший 12 июля первый номер армейской газеты "Сын Родины". В ней рассказывалось о боях, которые вели наши соединения, показывался боевой опыт, приводились примеры массового героизма. Газету читали с большим интересом, она поднимала моральный дух воинов. С первых дней и до лета 1942 года в ней систематически сотрудничали поэты Сергей Сергеевич Наровчатов и Михаил Кузьмич Луконин. Помнится, в одном из номеров были помещены такие строки Михаила Луконина:

В этом зареве ветровом

Выбор был небольшой,

Но лучше прийти с пустым рукавом,

Чем с пустой душой.

В центре полосы нашей обороны - в районе Могилева, где находилась 172-я стрелковая дивизия генерала М. Т. Романова,- положение оставалось устойчивым (о действиях защитников Могилева я расскажу далее более подробно). Однако на флангах, где Гудериан ввел в сражение основные силы своих 46-го и 24-го танковых корпусов, обстановка все более обострялась. Танковым частям 46-го корпуса удалось 14 июля прорваться в Мстиславль, хотя они, как признается и сам Гудериан, понесли в тяжелых боях большие потери, особенно в артиллерии{53}.

Серьезный урон врагу нанесли также воины 20-го и 45-го стрелковых корпусов. 20-м корпусом, управление которого прибыло только 13 июля, командовал генерал-майор С. И. Еремин. В 20-й корпус вошли 132, 137 и 160-я стрелковые дивизии. Часть их сил и средств находилась еще в пути, а многие подразделения до прибытия С. И. Еремина пришлось использовать в составе 45-го корпуса, так что они понесли серьезные потери. Тяжелым было положение 110-й стрелковой дивизии и остатков 20-го механизированного корпуса, которые подвергались непрерывным атакам врага.

Маршал С. К. Тимошенко понимал, что у нашей армии нет больше никакой возможности сохранить оперативную устойчивость на флангах. Свежими силами, однако, Западный фронт не располагал. В этих условиях Семен Константинович вынужден был пойти на крайние меры и вновь бросить в горнило сражения 4-ю армию, сравнительно недавно выведенную в резерв и еще не успевшую полностью доукомплектоваться. Она готовила оборону по рекам Проня и Сож. Армии, которой временно командовал полковник Л. М. Сандалов, было приказано нанести контрудар в районе Чаусы, Пропойск, Чериков по прорвавшемуся в Мстиславль немецкому 46-му танковому корпусу{54}. Но сложившаяся обстановка не позволила полностью выполнить этот приказ.

15 июля к нам прибыл новый командарм генерал-лейтенант В. Ф. Герасименко. До этого Василий Филиппович командовал 21-й армией. Это был опытный военачальник, хотя ему исполнился всего 41 год. Он служил в Красной Армии с 1918 года, активно участвовал в гражданской войне. В партию вступил в 1920 году. А в межвоенный период получил хорошую военно-теоретическую подготовку в 1931 году окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе. Перед войной командовал войсками Приволжского военного округа. Приказ о новом назначении вырвал его, что называется, из гущи ожесточенного сражения, которое в целом успешно вела 21-я армия.

8 июля 21-я армия отразила несколько попыток врага форсировать Днепр. После того как противнику все же удалось овладеть плацдармами южнее Орши и севернее Быхова, армии было приказано наступать вдоль шоссе Жлобин - Бобруйск с рубежа Гадиловичи, Стрешин, причем 66-й корпус, занявший исходное положение на участке Стрешин, Белый Берег, имел главной задачей охват Бобруйска с юга.

Поскольку армия не имела в своем составе инженерных частей и табельного переправочного имущества, переправа через Днепр производилась с помощью подручных средств и несколько затянулась. Тем не менее наступление началось в назначенный срок. Действия первоначально развивались успешно: к 20 часам 13 июля основные силы армии преодолели водную преграду и продвинулись за Днепр на 8-10 километров. Передовые отряды гитлеровских частей, которые вышли ранее в этот район, начали отход, прикрываясь дымами и разрушая мосты. Боевые порядки наступающих войск подвергались непрерывному воздействию артиллерийского и минометного огня. В этот момент В. Ф. Герасименко и был направлен в нашу армию.

В течение следующих двух дней соединения 21-й, преодолевая упорное сопротивление врага, продвинулись вперед еще на 4-6 километров и к исходу 16 июля достигли рубежа Веричев, Заболотье, Рудня. В этом районе находились авангарды 1-й кавалерийской дивизии 24-го танкового корпуса 2-й танковой группы Гудериана. Дивизия передовыми частями выходила к Новому Быхову. Сбив ее заслоны, 63-й стрелковый корпус форсировал Днепр и освободил города Жлобин и Рогачев.

Потому-то у Василия Филипповича и было первоначально оптимистическое настроение - он предполагал силами 13-й поддержать наступление 21-й армии. Но надо отдать ему должное: как только А. В. Петрушевский и я ввели нового командарма в курс дела, намерения его резко, сообразно с обстановкой, изменились. А оперативная ситуация у нас к этому времени была чрезвычайно сложной. Глубокими охватывающими ударами танковых соединений противник создал угрозу окружения основных сил 13-й армии на рубеже реки Сож. Наши войска вели тяжелые бои. Резервов в армии не было. Не ограничившись заслушиванием докладов, генерал Герасименко побывал в соединениях и утром 16 июля пришел к выводу о необходимости отвода войск армии за Сож. Чтобы организованно осуществить отход, он планировал вначале отвести части на промежуточный рубеж за реку Проня, который занимался к югу от Чаус войсками 4-й армии{55}. Одновременно командарм решил нанести контрудар силами 20-го стрелкового корпуса из района Чаус на север вдоль реки Проня во фланг немецкому 46-му танковому корпусу, прорвавшемуся в Мстиславль.

К этому моменту мы, к несчастью, вновь утратили связь со штабом фронта, так как КП армии, оказавшийся в зоне обстрела вражеской артиллерии, пришлось перемещать в район Кричева. В это же время КП фронта передислоцировался в Ярцево в связи с прорывом противника к Смоленску. Чтобы доложить о принятом решении, генерал Герасименко в полдень 16 июля приказал мне на самолете отправиться на КП фронта.

Наш У-2 удачно совершил посадку около Ярцево, и я тотчас же был принят маршалом Тимошенко. После моей первой встречи с командующим фронтом не прошло и десяти дней, однако за этот короткий срок он сильно изменился. По его усталому лицу и воспаленным от бессонных ночей глазам можно было судить, сколь сложна и ответственна была в те суровые дни 1941 года его миссия. С 10 июля Тимошенко возглавлял главное командование Западного направления, которому были подчинены Западный фронт и Пинская военная флотилия. И в тот же день, 10 июля, началось грандиозное Смоленское сражение. Смоленское направление по-прежнему оставалось наиболее опасным. Здесь действовала главная группировка вражеских сил, предназначенная для захвата Москвы. Прикрывали смоленское направление войска Западного фронта. Семен Константинович в целом твердо управлял ими и принимал все возможные меры к тому, чтобы остановить превосходящие силы противника и нанести ему поражение.

Выслушав меня и задав несколько вопросов, командующий фронтом утвердил решение генерала Герасименко. Особое значение он придавал Могилеву и потребовал удержать его во что бы то ни стало.

- Таково требование Ставки Верховного Командования,- добавил маршал Тимошенко.

Надо сказать, что в тот момент Ставка еще надеялась восстановить нашу оборону по всему верхнему течению Днепра. Именно поэтому 21-я армия наносила удар на Рогачев и Жлобин.

Возвратившись, я доложил командарму о результатах своего визита на КП фронта. Василий Филиппович попросил в самом срочном порядке отправить боевое распоряжение о контрударе командиру 20-го стрелкового корпуса, что и было сделано.

Генерал С. И. Еремин приступил к организации контрудара, но осуществить его было не суждено, ибо корпус оказался в окружении. Едва это стало известно командарму, он разрешил войскам 20-го отходить за реку Сож. Но прорыв вражеских танков к реке Проня не позволил организованно осуществить сюда отход. Дело в том, что 16 июля к Днепру вышли пехотные соединения немецкой группы армий "Центр"{56}. Они сменили подвижные соединения, действовавшие против наших предмостных укреплений, и значительно усилили свои ударные группировки. Благодаря этому 24-й танковый корпус генерала фон Гейера к исходу 17 июля, не задерживаясь на Проне, сумел прорваться к Сожу. Так что войскам нашей армии пришлось сражаться в нескольких, по существу изолированных, районах. 61-й стрелковый корпус героически оборонялся в Могилеве. Северо-восточнее его продолжали оказывать сопротивление части 20-го мехкорпуса, а 20-й стрелковый корпус, сдерживая напор превосходящих сил немецкого 24-го танкового корпуса, стремился вырваться из окружения в направлении Пропойска (ныне Славгород) и переправиться за Сож. Восточное Мстиславля на рубеже Сожа бились 110-я стрелковая дивизия и влившиеся в нее отошедшие с запада различные подразделения. Связь с войсками систематически нарушалась. Управлять ими становилось все сложнее.

В эти дни в полосе нашей армии начали вступать в сражение соединения и части 4-й армии. На прикрытие восточного берега Сожа получил задачу непосредственно от командующего фронтом командир 4-го воздушно-десантного корпуса генерал А. С. Жидов. Своими двумя ослабленными в предыдущих боях бригадами создать устойчивую оборону ему было крайне трудно. Учитывая это, В. Ф. Герасименко 17 июля усилил корпус А. С. Жидова двумя артиллерийскими полками, находившимися в районе Кричева.

Десантники проявляли образцы героизма и воинской предприимчивости. Так, они сделали несколько ночных вылазок. Одной из них руководил мой коллега корпусной оператор майор Тимченко. Отряд скрытно переправился на западный берег Сожа и в течение ночи громил подходящие вражеские колонны, обозы с боеприпасами и снаряжением. В одной из ожесточенных рукопашных схваток майор Тимченко геройски погиб.

На следующий день, когда противник крупными силами форсировал реку и начал теснить части корпуса, особенно тяжелый бой завязался на участке 7-й воздушно-десантной бригады майора А. Ф. Евграфова. Город Кричев беспрерывно бомбила немецкая авиация. Многие здания были разрушены, везде полыхали пожары. Трудно было малочисленной бригаде, без танков, почти без артиллерии, отразить атаки полнокровной танковой дивизии врага, и она была вынуждена отойти в район Дубровки, Климовичи. Отошел с рубежа севернее реки Соженка и сводный отряд 45-го стрелкового корпуса.

Немалые потери наносила врагу 2-я рота 7-й воздушно-десантной бригады, которой командовал политрук Алексеев. Ее воины в районе деревни Черниково связками ручных гранат и бутылками с горючей смесью уничтожили пять вражеских танков.

Стойко сражались на сожском рубеже и воины 8-й воздушно-десантной бригады. Два дня они вели тяжелые оборонительные бои, часто переходя в контратаки. Командир 2-го батальона капитан Борткевич личным примером воодушевлял подчиненных. Бесстрашно действовало разведподразделение капитана Давыдова, истребив за один день 7 танков противника. Десантники батальона капитана Чепурного уничтожили 20 гитлеровских танков.

Все эти и предыдущие дни работники нашего армейского штаба продолжали настойчиво собирать выходившие из окружения подразделения. Объединяли их с прибывавшими из районов выгрузки частями и ставили задачи на оборону конкретных участков восточного берега Сожа.

По Сожу, от Черикова до Пропойска, оборонялся 28-й стрелковый корпус 4-й армии. Им командовал генерал-майор В. С. Попов. В районе Пропойска развернулись ожесточеннейшие бои. В город еще 15 июля ворвались части 4-й немецкой танковой дивизии. Маршал Тимошенко приказал временно исполнявшему обязанности командующего 4-й армией полковнику Л. М. Сандалову освободить Пропойск. В наступлении на город с юга участвовали части 55-й стрелковой дивизии полковника Г. А. Тер-Гаспаряна и 219-й моторизованной дивизии генерал-майора П. П. Корзуна. С севера в направлении Пропойска наносили удар выходившие из окружения части нашего 20-го стрелкового корпуса. Упорные бои велись днем и ночью, город неоднократно переходил из рук в руки. И хотя удержать его нашим войскам не удалось, они тем не менее вынудили противника временно прекратить наступление и перейти к обороне на Соже от Кричева до Пропойска.

В те дни и несколько позже из окружения вышли и переправились через Сож воины 132-й и 137-й стрелковых дивизий. 143-я дивизия в тяжелых боях потеряла значительную часть своего состава. Совсем малочисленной после выхода из окружения стала 160-я стрелковая дивизия, на которую противник обрушивал особенно сильные удары. Вместе с ней выходило из окружения восточное Пропойска и управление 20-го стрелкового корпуса. В боях с врагом принимал участие весь личный состав управления во главе с командиром корпуса С. И. Ереминым. Во время атаки противника мужественный генерал был смертельно ранен. В этом же бою пал смертью храбрых командир 13-го механизированного корпуса генерал-майор П. И. Ахлюстин. Пройдя 500 километров от западной границы по оккупированной врагом территории, он, будучи раненным, вывел сводный отряд, сформированный из частей своего корпуса, к Сожу в районе Пропойска. Генерал Ахлюстин погиб, переправляясь через реку с последней группой своих воинов.

Многие, очень многие советские люди в эти грозные дни отдали свою жизнь за свободу и независимость Отчизны. Но захватчики за каждую пядь временно захваченной нашей земли платили дорогую цену. Так, только с 11 по 17 июля в междуречье Днепра и Сожа войска 13-й армии уничтожили свыше 1000 вражеских солдат и офицеров, 186 танков, 25 бронемашин, 27 орудий, 11 самолетов, 227 автомашин, 109 мотоциклов и другую боевую технику{57}.

В целях объединения усилий всех войск, действовавших на рубеже Сожа, маршал Тимошенко утром 18 июля включил в состав нашей армии соединения 4-й армии{58}. Это решение было весьма своевременным, так как в эпицентре сражения оказался теперь район Кричева, откуда Гудериан стремился прорваться на Рославль. На восточном берегу Сожа от Хиславичей до Кричева (около 60 километров) оборонялись части 4-го воздушно-десантного корпуса генерала А. С. Жидова и четыре батальона 6-й стрелковой дивизии полковника М. А. Попсуй-Шапко из 4-й армии{59}. Кроме того, восточное Мстиславля действовали части комдива Э. Я. Магона.

Корпус Жидова по-прежнему имел две ослабленные бригады (7-ю и 8-ю) четырехбатальонного состава и один дивизион артиллерии. И хотя он был усилен двумя артиллерийскими полками, удержать Кричев корпус не смог. В ночь на 18 июля 4-я немецкая танковая дивизия захватила город и вынудила десантников отойти с Сожа. В связи с прорывом врага в район командного пункта армии мы спешно перебросили его в лес восточное поселка Родня.

Генерал В. Ф. Герасименко, получив приказ маршала Тимошенко о подчинении ему войск 4-й армии, предпринял все, чтобы восстановить положение и вернуть Кричев. В помощь генералу Жидову мы направляли все, что только могли собрать. Сюда же была переброшена и сводная группа Магона из-под Мстиславля.

В течение нескольких дней с неослабевающей силой наши войска контратаковали части 3-й и 4-й танковых дивизий противника севернее и южнее Кричева. Бои не прекращались ни днем ни ночью вплоть до 26 июля. На несколько суток было задержано наступление немецкого 24-го танкового корпуса на Рославль, но Кричевом нам овладеть не удалось. Одного героизма оказалось недостаточно, чтобы сломить сопротивление значительно превосходящего по численности и вооружению врага, тем более что по-прежнему огонь его артиллерии и танков сочетался с непрерывными бомбежками и штурмовыми действиями авиации.

Не менее драматические события разыгрались и на подступах к Пропойску. 24 июля мы получили распоряжение, подписанное маршалами С. К. Тимошенко и Б. М. Шапошниковым: "...немедленно и решительно активизировать действия, имея первой задачей овладеть Пропойском и Кричевом; в дальнейшем совместно с частями 21-й армии наступать левым флангом на соединение с могилевским корпусом, а правым на Горки, обеспечивая фланг группы Качалова, наступающей от Рославля на Смоленск"{60}. Этот документ свидетельствует, что главное командование Западного направления в те дни все еще пыталось возвратить рубеж по Днепру.

Не имея сил для нанесения достаточно мощного удара в районе Пропойска, генерал В. Ф. Герасименко решил прибегнуть к ночной атаке. Он приказал командирам 28-го стрелкового и 20-го механизированного корпусов генералам В. С. Попову и А. Г. Никитину создать для этой цели несколько полнокровных батальонных групп и укомплектовать их опытным командным составом. Все это было сделано. Ночная атака поначалу повергла врага в замешательство, но он быстро оправился, подтянул резервы и оказал яростное сопротивление. В течение четырех суток шли кровопролитные бои с переброшенными в район Пропойска тремя немецкими пехотными дивизиями, и хотя овладеть городом нам не удалось, гитлеровцы понесли здесь немалые потери.

Эпицентром сопротивления противнику в полосе 13-й армии по-прежнему оставался Могилев - "Мадрид на Днепре", как тогда его называли и устно, и в печати. Положение мужественных защитников города, сражавшихся в окружении, все более осложнялось. Снабжать их боеприпасами и продовольствием пришлось по воздуху. Самолеты фронтовой авиации сбрасывали грузы защитникам города на парашютах. Расскажу подробнее, как развивались здесь события.

...Вскоре после передислокации штаба нашей армии в район Могилева я встретился с начальником штаба начавшего прибывать 61-го стрелкового корпуса. Узнал, что корпусом командует генерал-майор Ф. А. Бакунин, а его заместителем по политической части является бригадный комиссар И. В. Воронов. Управление корпуса прибыло в район Могилева 27 июня. В начале июля сюда стали приходить эшелоны с частями 172-й стрелковой дивизии (ее командир генерал-майор М. Т. Романов, а замполит полковой комиссар Л. К. Черниченко). В это же время севернее Могилева сосредоточивалась 110-я стрелковая дивизия (командир полковник В. А. Хлебцев, его заместитель по политической части полковой комиссар Г. П. Анашков). В район Шклова с 4 июля подтягивались части 53-й стрелковой дивизии (командир полковник Ф. П. Коновалов, заместитель командира по политической части полковой комиссар К. А. Зыков). Командование корпуса более всего было озабочено тем, что далеко не все его части прибыли своевременно, многие все еще находились в пути. Несколько успокаивало то, что вдоль Днепра широким фронтом велись оборонительные работы силами местного населения и строительных частей под руководством военных инженеров. Под непрекращающимися бомбежками вражеской авиации были отрыты сотни километров окопов и противотанковых рвов, устроены лесные завалы и другие заграждения.

В те дни я повстречал Ф. А. Бакунина. Глядя на него, невольно залюбовался: по росту, телосложению и выправке это был настоящий гренадер. Я не удержался и сказал об этом Федору Алексеевичу. Он посмотрел на меня немного удивленно и заметил:

- Я ведь, дорогой Семен Павлович, служил в свое время в лейб-гвардии Семеновском полку.

В дальнейшем я узнал, что Ф. А. Бакунин родился в 1896 году. До военной службы работал на шахте забойщиком. В царскую армию был призван в 1915 году. После окончания учебной команды до февраля 1917 года находился на фронте. Участвовал в Петрограде в Февральской и Великой Октябрьской социалистической революциях. В Красной Армии с февраля 1918 года. Сражался на фронтах гражданской войны. Затем командовал полком, был начальником военного училища, возглавлял 11-ю стрелковую дивизию в Ленинграде. Грудь комкора украшали орден Ленина и два ордена Красного Знамени.

Федор Алексеевич рассказал мне, что 61-й корпус перед войной дислоцировался в районе Тулы. Оттуда с началом войны штаб, а затем и войска соединения были переброшены под Могилев. В пути они и получили приказ о занятии рубежа Шклов, Могилев, Быхов. Еще не начали прибывать войска корпуса, а на западе уже слышалась стрельба, самолеты противника висели над Могилевом, Оршей, Кричевом. Поэтому генерал Бакунин, не теряя ни одного часа, после предварительной оценки обстановки приступил к рекогносцировке местности.

Командиры и политработники 61-го стрелкового корпуса приложили много усилий для подготовки рубежей к обороне. Начальник инженерной службы полковник Захарьев умело руководил фортификационными работами. Начальник артиллерии корпуса комбриг Лазутин продуманно организовал противотанковую оборону. Хорошо была налажена система огня, установлены минные поля, оборудованы огневые позиции, командные и наблюдательные пункты, отрыты окопы с ходами сообщения, обеспечена тщательная маскировка, предусматривавшая устройство ложных огневых позиций для артиллерии, и т. д. Во всех частях развернулось обучение личного состава борьбе с танками с помощью бутылок с горючей смесью и связок ручных гранат. Большую работу провел и интендант корпуса подполковник Коряков, организуя снабжение войск всеми видами довольствия. Самое пристальное внимание он уделил также инженерному оборудованию районов размещения тыловых учреждений, в том числе медсанбатов, автотранспорта, складов горючего, боеприпасов, обозов, конского состава. В тыловых учреждениях были четко налажены охрана и оборона.

В этот период пришлось преодолевать и некоторые недоразумения, которые порождались остатками мирного настроения. Ф. А. Бакунин рассказывал, что когда они вместе с замполитом корпуса И. В. Вороновым и командиром 388-го стрелкового полка полковником С. Ф. Кутеповым поехали проверить, как идут работы на переднем крае, то увидели, что одна из стрелковых рот отрывала окопы на явно невыгодной для обороны местности, хотя метрах в двухстах позади находилась высотка, представлявшая очень хорошую позицию. Генерал Бакунин сказал полковнику Кутепову, что там, на высотке, были бы лучше обзор и обстрел. Командир полка ответил, что и сам думал об этом, но там зреет хорошая пшеница и он не может допустить, чтобы рота вытоптала урожай и испортила колхозное добро. Командир корпуса вынужден был напомнить Кутепову, что на войне решаются вопросы жизни и смерти людей, судьба нашего государства, из этого и надо прежде всего исходить. Естественно, поступая разумно, так, чтобы с наименьшими нашими потерями, в том числе и материальными, наносить противнику наибольший урон. Были и другие случаи подобного рода.

Передовые отряды гитлеровцев вышли на дальние подступы к Могилеву 3 июля. Разведподразделения дивизий 61-го стрелкового корпуса завязали с ними бои, положив тем самым начало 23-дневной героической обороне города.

Надо сказать, что трагическое для нас начало войны имело немало примеров массового героизма советских воинов. Один из них - оборона Могилева. Чтобы читатель мог полнее увидеть это, покажем защиту Могилева день за днем, ничего не убавляя и не прибавляя.

5 июля противник сильным ударом танков и пехоты смял и отбросил передовой отряд 137-й дивизии в районе Коханово (20 километров западнее Орши).

Передовые отряды 172-й дивизии встретили гитлеровцев на реке Друть, восточнее рубежа Белыничи, Запоточье, Олень. Переправу их удалось предотвратить. В течение 6 июля передовые отряды 172-й дивизии сдерживали врага на Друти. Перед ее фронтом на правом фланге противник танками и пехотой овладел селом Барань юго-западнее Орши. На следующий день в полосе обороны дивизии гитлеровцы пытались организовать переправу через Днепр в нескольких местах, но успеха не имели.

На участке 137-й дивизии наши передовые отряды 7 июля были отброшены крупными силами танков и пехоты неприятеля на реке Лохва.

В течение всего дня противник наносил бомбовые удары по районам 137-й и 172-й дивизий. Впервые имели место налеты вражеской авиации на командные и наблюдательные пункты. Выбыл из строя начальник штаба корпуса генерал-майор Иван Иванович Бирычев, с которым мы недавно познакомились. На его место вскоре был назначен полковник А. Н. Коряков.

Штаб армии установил непосредственную связь со 172-й стрелковой дивизией. От генерала М. Т. Романова начали поступать все более тревожные донесения. Дело в том, что после продолжительной бомбардировки и обстрела из дальнобойных орудий гитлеровцы 11 июля предприняли наступление на всем фронте этого соединения. 12 и 13 июля бои продолжались с нарастающей ожесточенностью. Глубина обороны достигала здесь примерно 25 километров, а враг вклинился местами километров на 16. Однако, используя резервы, умело маневрируя силами, генерал Романов организовал ряд контратак, в итоге которых противник был отброшен и линия обороны восстановлена.

Как раз в это время в Могилев прибыли корреспонденты центральных газет, в том числе К. М. Симонов. Они собственными глазами увидели 39 сожженных гудериановских танков. Снимок кладбища гитлеровской техники был помещен в "Известиях".

13 июля гитлеровцы все же форсировали Днепр южнее Быхова и в последующем стали расширять плацдарм в районе деревни Сидоровичи. Особенно ответственная задача легла на 747-й полк. Враг понял, что оборона тут ослаблена, и решил отрезать войска, находившиеся в самом Могилеве, от частей, оборонявшихся на станции Луполово. Полк встретил наступление танков противника на шоссе Орша Гомель на восточном берегу Днепра. По решению командующего 13-й армией в направлении Сидоровичей и Слободки была организована контратака, в которой принял участие и отряд 747-го полка. В него вошли стрелковый батальон из курсантов полковой школы, две полковые артиллерийские батареи, дивизион 493-го артполка, а также разведбатальон дивизии. Командиром отряда был назначен начальник штаба 747-го полка майор Г. И. Златоустовский.

В ночь на 13 июля отряд по двум дорогам двинулся на опушку леса - исходный район для контратаки. Небольшое охранение гитлеровцев было отброшено. Наша артиллерия и минометы открыли сильный сосредоточенный огонь по скоплению мотопехоты врага в Сидоровичах. Роты вышли из леса, развернулись и повели контратаку. Немцы, не ожидавшие здесь удара, растерялись. Наши снаряды и мины продолжали рваться в гуще войск и техники противника. Горели его автомашины и бензоцистерны, броневики и танки, облитые бензином взорвавшихся топливозаправщиков. Контратакующие ворвались в Сидоровичи и Слободку, беспощадно истребляя фашистов. Враг отошел к Днепру, оставив на поле боя десятки трупов солдат и офицеров, свыше 30 автомашин, много изуродованных орудий, сгоревших броневиков и танков. Это сообщили в своем донесении в штаб полка командир и замполит отряда.

Однако через некоторое время под напором противника отряд вынужден был отойти. Оседлав Гомельское шоссе, он занял круговую оборону по опушке леса севернее деревень Слободка и Недашево. Но и здесь долго не продержался: понеся значительные потери, отряд отошел под покровом ночи в полосу предполья, оставив на дорогах боевое охранение.

Серьезный урон врагу нанес 747-й полк подполковника А. В. Щеглова и в боях за Дашковку, где он взаимодействовал с другими частями дивизии.

На участке 388-го стрелкового полка 172-й стрелковой дивизии обстановка также крайне обострилась. В районе Буйничи противник ежедневно по нескольку раз яростно атаковал позиции батальона капитана Абрамова. Батальон был почти полностью уничтожен, пал смертью храбрых и его командир. С 17 июля бои развернулись на второй позиции. Здесь враг был остановлен и не смог прорваться к городу.

Потеряв надежду захватить Могилев с ходу и понеся большие потери, соединения 46-го и 24-го танковых корпусов Гудериана обошли Могилев с севера и юга и соединились в Чаусах. Части 172-й стрелковой дивизии оказались в плотном кольце, но продолжали ожесточенные неравные бои в течение 15-19 июля. А в это время враг уже ворвался в Смоленск.

Характерно, что под Могилевом противник после своих неудачных танковых атак применил иную тактику. Он стал наступать пехотой, усиленной двумя-тремя танками, стремясь небольшими группами автоматчиков просачиваться в нашу оборону, особенно по ночам. Внезапным автоматным огнем в ночное время они пытались вызвать панику среди защитников города.

Когда немцы, ворвавшись в Чаусы, отрезали дивизионные тылы, в частях стал все сильнее ощущаться недостаток боеприпасов и продуктов. Мы использовали все имевшиеся в нашем распоряжении самолеты, чтобы сбрасывать могилевцам необходимые грузы, но часть парашютов относило в расположение врага.

22 июля начальник Генерального штаба маршал Б. М. Шапошников через штаб Западного фронта запросил у нас конкретные сведения о частях, оборонявших Могилев. Ему было доложено о наличных силах 172-й дивизии М. Т. Романова и высказана настоятельная просьба помочь боеприпасами. Реакция последовала быстро. Из штаба фронта пришло приказание выложить сигнальные костры в районе станции Луполово. В ту же ночь группа транспортных самолетов сбросила боеприпасы и продовольствие. Часть из них попала на участок 747-го стрелкового полка, а несколько контейнеров опять оказались у противника. На рассвете завязался ожесточенный бой за эти грузы, и они были отбиты у гитлеровцев. 24 июля боеприпасы были сброшены снова, на этот раз на участке 388-го стрелкового полка в районах Тишовки и шелковой фабрики. Это была большая не только материальная, но и моральная поддержка. Воины дивизии чувствовали неразрывную связь со всем народом, воочию убеждались, что высшее командование, несмотря на сложность общей обстановки, не забывало о защитниках Могилева.

С 13 по 20 июля 172-я стрелковая дивизия ежедневно по нескольку раз в день отражала атаки пехоты и танков противника. Лишь на некоторых направлениях немцам удавалось вклиниться в оборону, однако нашим организованным огнем и решительными контратаками положение всякий раз восстанавливалось. С 21 по 25 июля вражеские пехота и танки, поддержанные еще более мощными ударами авиации, артиллерии и минометов, на ряде участков пробили оборону дивизии. Продолжая сопротивление, вновь и вновь переходя в контратаки, полки 172-й вынуждены были отойти на ближние подступы к Могилеву.

Среди особо отличившихся в этих боях были командир 388-го полка полковник С. A. Кутепов и начальник штаба этой же части капитан Плотников. Когда танки противника прорвались через передний край обороны и устремились на КП полка, личный состав штаба во главе с Кутеповым и Плотниковым, которые воодушевляли подчиненных личным примером, пропустил немецкие танки и контратаковал пехоту, забросав ее гранатами. Благодаря этой дерзкой контратаке было восстановлено положение батальона, находившегося во втором эшелоне. Подобным же образом действовал и командир 514-го полка подполковник С. А. Бонич. А командир артполка полковник И. С. Мазалов, когда танки подошли к его КП, стал непосредственно на огневой позиции управлять батареей, которая боролась с танками противника. Таких примеров было очень много. 172-я дивизия в эти трудные июльские дни 1941 года проявила массовый героизм в сражении против превосходящих сил врага. Командир дивизии генерал М. Т. Романов показал себя хорошим организатором боя, он умело и твердо руководил частями, мужественно и храбро вел себя в смертельно опасных ситуациях.

В период с 21 по 26 июля противник довел до высшего предела нажим на северном участке 110-й стрелковой дивизии и 20-го механизированного корпуса. Под прикрытием авиации, артиллерии и минометов пехота и танки врага ежедневно по нескольку раз переходили в атаку, но, неся большие потери, решительного успеха добиться не могли. Наши войска, в частности 110-я дивизия, продолжали прочно удерживать свои позиции, отвечая контратаками на каждый удар гитлеровцев. Командир 110-й дивизии В. А. Хлебцев также проявил себя зрелым, волевым и мужественным военачальником.

Проанализировав обстановку, сложившуюся на участке 61-го стрелкового корпуса, которая характеризовалась тем, что его войска оказались в полном окружении в глубоком тылу врага, а связь с высшим командованием очень часто прерывалась, Ф. А. Бакунин пришел к выводу, что дальнейшее сопротивление без надежного боепитания приведет к еще большим потерям среди личного состава.

Получив донесение от генерала Бакунина о тяжелом положении подчиненных ему соединений и частей и его просьбу разрешить выход из окружения, мы безотлагательно доложили об этом в штаб фронта. В ответ получили распоряжение во что бы то ни стало продолжать удерживать Могилев{61}. Понимая, что войска 61-го корпуса сделали уже все возможное, мы тем не менее попытались сообщить генералу Бакунину распоряжение командования фронта. Однако осуществить это не удалось, так как штаб корпуса в сложившейся критической обстановке не в состоянии был сохранить связь с нами.

Как стало известно позднее, 26 июля генерал Бакунин собрал совещание, на котором присутствовали командир 20-го механизированного корпуса генерал-майор Н. Д. Веденеев, сменивший раненого А. Г. Никитина, командиры дивизий полковник В. А. Хлебцев (110-я стрелковая), генерал-майор Ф. А. Пархоменко (210-я мотострелковая) и генерал-майор В. Т. Обухов (26-я танковая). Обсуждалась возможность вывода оставшихся сил корпуса из окружения. Решили начать его вечером 27 июля. Планом предусматривалось движение войск тремя маршрутами в общем направлении на Мстиславль, Рославль. В авангарде следовал 20-й механизированный корпус, в арьергарде - наиболее боеспособные части 110-й стрелковой дивизии.

Командир 172-й стрелковой дивизии генерал М. Т. Романов, соединение которого было отрезано от остальных сил 61-го корпуса, на общем совещании, естественно, не был. Не имея надежной связи с корпусом, он принял решение о выходе из окружения самостоятельно.

Оставшиеся в живых ветераны этой дивизии, в частности ее комиссар Леонтий Константинович Черниченко, рассказывали: утром 24 июля в штаб соединения доставили двух немецких парламентеров из полка "Великая Германия". Они вручили Романову документ, подписанный командиром немецкого 7-го армейского корпуса. В нем высказывалось категорическое требование о немедленном прекращении сопротивления и сдаче города, в этом случае гарантировалось снисхождение к пленным. Михаил Тимофеевич наотрез отказался принять ультиматум, возвратил бумагу парламентерам и отправил их восвояси.

Еще двое суток соединение продолжало неравную борьбу, а 26 июля на совещании руководящего состава дивизии, как и в корпусе, было принято решение о выходе из окружения. Затем был отдан приказ, в котором указывалось, что 27 июля с наступлением темноты всем частям соединения оставить Могилев. При этом 747-му стрелковому полку, действовавшему на левом берегу Днепра, предписывалось прорываться в северном направлении, а затем повернуть на восток и лесами, что восточнее Могилева, двигаться до соединения с основными силами Западного фронта. 388-й стрелковый полк, находившийся на правом берегу Днепра, прорывался в юго-западном направлении вдоль Бобруйского шоссе. В дальнейшем, следуя в южном направлении вдоль Днепра, он должен был переправиться на его левый берег и пробиваться на соединение со своими войсками. С этим полком двигались штаб и управление дивизии.

Многие воины 61-го стрелкового и 20-го механизированного корпусов вырвались из кольца и вновь вступили в борьбу с врагом. Но далеко не всем это удалось. В последние дни боев за Могилев и при выходе из окружения многие защитники города погибли или были тяжело ранены. Пали смертью храбрых комиссар 61-го стрелкового корпуса бригадный комиссар И. В. Воронов, начальник политотдела 172-й стрелковой дивизии полковой комиссар А. И. Турбинин, командир 388-го стрелкового полка полковник С. Ф. Кутепов, командиры 340-го стрелкового и 493-го артиллерийского полков полковники И. Ф. Живолуп и И. С. Мазалов, а также многие другие. Тяжело был ранен командир 172-й стрелковой дивизии генерал-майор М. Т. Романов. Местные жители укрыли и вылечили раненого. Несколько позднее он организовал партизанский отряд, который причинил немало бед фашистам. Но в одном из боев герой Могилевской обороны вновь был тяжело ранен, схвачен гитлеровцами и казнен.

К большому сожалению, принятое генералами Ф. А. Бакуниным и М. Т. Романовым единственно правильное решение о выходе из окружения, когда возможности обороны были исчерпаны, так и не получили одобрения главного командования Западного направления и Ставки. "После выхода из окружения,рассказывал мне позже генерал Бакунин,- я был вызван в Москву, в кадры, где выслушал от генерала А. Д. Румянцева несправедливые попреки о якобы преждевременной сдаче Могилева. Невзирая на это, я доложил ему об особо отличившихся и пытался передать их список. Но получил на это однозначный ответ: "Окруженцев не награждаем..."

Героическая оборона Могилева явилась составной частью гигантского сражения на Западном стратегическом направлении, в ходе которого были поколеблены расчеты гитлеровцев на "молниеносное" продвижение в глубь нашего государства и достижение в короткий срок конечных целей войны. В течение более трех недель к Могилеву были прикованы крупные силы противника. Вначале это были две танковые и одна моторизованная дивизии из группы Гудериана, затем - несколько пехотных дивизий со средствами усиления из 2-й полевой армии. Тем самым было задержано продвижение этих войск в восточном направлении и выиграно время для организации обороны на тыловых рубежах.

В упорных боях с численно превосходящим врагом советские воины проявили стойкость, организованность, храбрость, мужество и массовый героизм. Особо высокой оценки заслуживает 172-я. стрелковая дивизия, с честью выполнившая задачу обороны Могилева. Важную роль сыграла артиллерия, прежде всего противотанковая. За указанный период, по далеко не полным подсчетам наших штабов, было сбито, подбито и уничтожено: самолетов - 24, танков - около 200, мотоциклов - до 400, автомашин - примерно 500, истреблено 15 тысяч и пленено около 2 тысяч солдат и офицеров противника.

Наши войска также понесли большие потери, в первую очередь от массированных налетов вражеской авиации. Но был приобретен немалый опыт, которого так недоставало нам в самом начале войны. Конечно, еще предстояло многому учиться, что мы и делали в последующих боях и сражениях.

 

Глава пятая. Брянский узел

Конец июля ознаменовался для нас существенными изменениями оперативной обстановки, которые были обусловлены исходом борьбы на днепровском рубеже. Командование Западного фронта вынуждено было сосредоточивать все свое внимание на Смоленске и прилегающих к нему районах, так как именно здесь проходили кратчайшие пути к столице. Руководить же войсками левого крыла, действовавшими на реке Сож, под Бобруйском и Мозырем на стыке с Юго-Западным фронтом, ему становилось все труднее. Учитывая это, Ставка 24 июля создала из войск левого крыла Западного фронта новый фронт - Центральный. Его командование формировалось на базе управления 4-й армии, войска которой, как уже говорилось, были подчинены нам.

Начальник штаба Центрального фронта, бывший начальник штаба 4-й армии полковник Л. М. Сандалов побывал у нас на КП. Леонид Михайлович с похвалой отозвался об организованности и ритмичности в работе штаба, получил в оперативном отделе ряд данных, которые стали для него подлинной сенсацией. Понравились ему узел связи, организация охраны. Помнится, он сказал тогда:

- Ну, у вас действительно порядок. У нас, в штабе 4-й, растерявшем при отступлении большую часть радиостанций и автомобилей, ничего подобного нет.

Между прочим, эта неустроенность штаба, которому и соединениями 4-й армии руководить-то было нелегко, отнюдь не в лучшую сторону сказалась и на всей боевой деятельности войск нового фронта, особенно на организации, взаимодействия с соседями.

Кроме нашей армии в состав Центрального фронта вошла еще 21-я. Стоит сказать о ней несколько слов, ибо в последующем ей выпала весьма драматическая участь. Первоначально объединение было хорошо укомплектовано. В составе его 63-го, 66-го стрелковых и 25-го механизированного корпусов имелись артиллерийские и все другие положенные по штату части. Можно напомнить, что эта армия, особенно ее 63-й корпус под командованием генерала Л. Г. Петровского, отличилась на Западном фронте, нанеся стремительный контрудар через Днепр и вернув на некоторое время города Рогачев и Жлобин. Командовал объединением после перевода к нам генерал-лейтенанта В. Ф. Герасименко генерал-полковник Ф. И, Кузнецов. Это был весьма заслуженный военачальник. Перед войной он возглавлял Прибалтийский Особый военный округ, а затем Северо-Западный фронт. Войска фронта упорно дрались с врагом, но понесли невосполнимые потери и отошли на юго-восток. Федор Исидорович, переведенный с поста командующего фронтом на должность командарма, видимо, пережил, в большей или меньшей степени, психологический кризис, ему требовалось время для вхождения в обстановку, но не успел он это сделать, как его назначили командующим Центральным фронтом. 21-ю армию принял генерал-лейтенант М. Г. Ефремов, а затем генерал-майор В. Н. Гордов. Такая частая смена командующих, думается, не могла положительно сказаться на действиях войск.

Надо добавить, что вскоре после создания Центрального фронта его командование испросило у Ставки разрешение на воссоздание 3-й армии из левофланговых соединений 21-й армии. В командование этого, по существу нового, объединения вступил только что вышедший с частью своего штаба из окружения генерал-лейтенант Василий Иванович Кузнецов. Войска его 3-й армии, как упоминалось, были окружены врагом и понесли большие потери.

Ретроспективно оценивая тогдашнюю оперативную ситуацию, приходишь к выводу, что создание Центрального фронта не смогло оправдать тех надежд, которые на него возлагались, и не случайно он просуществовал всего лишь один месяц. Не имея достаточно работоспособного штаба, а главное, очень слабо укомплектованный войсками, он оказался в той самой полосе боевых действий, где развернулись решающие события конца лета - начала осени 1941 года.

Итак, командующим Центральным фронтом был назначен генерал-полковник Ф. И. Кузнецов, членом Военного совета - П. К. Пономаренко, а начальником штаба полковник Л. М. Сандалов. Фронт, по расчетам Ставки, должен был сыграть большую роль в решении общей задачи, стоявшей перед войсками Западного направления: срыва вражеского наступления на Москву. В директиве генералу Ф. И. Кузнецову, направленной 28 июля за подписями И. В. Сталина и Г. К. Жукова, указывалось: "Нам крайне необходимо на Центральном фронте действовать как можно активнее, чтобы активными действиями сковать как можно больше сил противника"{62}.

Однако обстановка явно не благоприятствовала выполнению активных, то есть наступательных, задач. Разведывательные данные штабов армий и самого Центрального фронта свидетельствовали о сосредоточении и подготовке к удару крупных сил гитлеровцев на гомельском направлении. Оживилась разведка врага на флангах корпуса генерала Л. Г. Петровского - у Рогачева и Жлобина, а также под Гомелем и на участках ослабленных бригад 4-го воздушно-десантного корпуса А. С. Жидова восточное Кричева. Сюда в быстрых темпах немцы и стягивали крупные силы. Участились налеты самолетов противника на войска Центрального фронта и важные объекты в его полосе, особенно в Гомеле и Унече.

Что касается нашей, 13-й, армии, то, несмотря на проявленный ее войсками героизм при обороне Могилева, С. К. Тимошенко по указанию Ставки снял с должности генерала В. Ф. Герасименко. На замену прибыл генерал-майор К. Д. Голубев - бывший начальник пехотной школы имени М. Ю. Ашенбреннера, где я учился, и бывший командующий 10-й армией, в которой я служил накануне войны. За несколько дней до приезда к нам он с большой группой командиров и бойцов вышел из окружения и временно находился в резерве командующего фронтом.

Радость встречи с моим любимым командиром омрачалась его крайне подавленным состоянием - он, видимо, опасался репрессий за то, что побывал в окружении. В первые дни по прибытии командарм в обстановку не вникал, всецело положившись на Петрушевского. Правда, он информировал нас, что в районе Рославля (в 40-50 километрах от правого фланга армии) вела активные наступательные действия группа войск во главе с командующим 28-й армией генерал-лейтенантом В. Я. Качаловым. Эти действия вылились во встречное сражение с частью сил двух армейских корпусов (7-го и 9-го), подчиненных Гудериану. В конечном итоге группа Качалова была окружена, а сам он пал смертью храбрых. Слева от нас из-под Жлобина на Бобруйск наступала 21-я армия. На этом же направлении по тылам противника совершала рейд кавалерийская группа под командованием генерал-полковника О. И. Городовикова. Одна кавалерийская дивизия (52-я) не успела своевременно прибыть в эту группу и вечером 30 июля была включена в состав нашей армии.

Мы, в свою очередь, сообщили новому командарму малоутешительные сведения о том, что все наши соединения сильно измотаны боями, некоторые еще не вышли из окружения или оказались в полосах других армий. Так, укомплектованность 132-й стрелковой дивизии генерала С. С. Бирюзова составляла не более 30 процентов, но этими силами ей приходилось сдерживать натиск частей немецких 24-го танкового, 13-го и 12-го армейских корпусов.

Так совпало, что в день прибытия К. Д. Голубева, чтобы сломить сопротивление наших войск под Кричевом, Гудериан ввел в бой на стыке своих 3-й и 4-й танковых дивизий 7-ю пехотную. С целью локализовать этот удар и не допустить прорыва гитлеровцев в тыл нашей кричевской группировке было решено перебросить в этот район все войска, в том числе еще остававшуюся на левом фланге часть сил 6-й стрелковой дивизии. Во время этой перегруппировки прорвавшаяся восточнее Кричева 7-я пехотная дивизия немцев окружила 84-й стрелковый полк. На помощь ему был брошен Коммунистический батальон, действовавший в составе 6-й дивизии. Бойцов-партийцев повел в бой командир батальона старший лейтенант И. П. Прянишников. Гитлеровцы не выдержали решительного натиска и, бросая оружие, пустились в бегство. Атакующие совместно с выходившими к ним навстречу из окружения товарищами из 84-го полка уничтожили 2-й батальон 2-го пехотного полка противника, а штаб его захватили в плен.

Подобных примеров в те дни было немало. Однако в целом обстановка все более осложнялась. Вражеское командование не останавливалось ни перед чем, чтобы сломить сопротивление наших войск и прорваться, в частности, в Рославль. 1 августа 24-й танковый и 7-й армейский корпуса после мощной авиационной и артиллерийской подготовки обрушили удар громадной силы по правому флангу нашей армии. Там на широком фронте занимали оборону переброшенные к нам четыре батальона 6-й стрелковой дивизии во главе с ее командиром полковником М. А. Попсуй-Шапко и части 148-й стрелковой дивизии полковника Ф. М. Черокманова. На помощь им командарм направил только что прибывшую 52-ю кавалерийскую дивизию полковника Н. П. Якунина. Юго-восточнее Мстиславля конники с ходу ринулись в бой. Они отсекли прорвавшуюся вражескую пехоту от танков и начали лихо расправляться с ней. Но вскоре немецкие самолеты обрушили на боевые порядки кавалеристов массированный удар, не пощадив при этом и своих пехотинцев. Танки противника под прикрытием авиации возобновили напор. Неся потери, наши стрелковые и кавалерийские части под нажимом многократно превосходящих сил гитлеровцев отошли.

2 августа немецкая 4-я танковая дивизия, наступавшая на острие главного удара Гудериана, сломила сопротивление группы В. Я. Качалова и ворвалась в Рославль. Подразделения нашей 6-й стрелковой дивизии, действовавшие на правом фланге, оказались в окружении. Командарм приказал полковнику М. А. Попсуй-Шапко, с которым мы установили связь, нанести удар в южном направлении и вывести свои подразделения из кольца. В ночь на 4 августа они внезапно атаковали гитлеровцев и пробились к своим войскам{63}.

На рассвете того же драматического 2 августа был получен приказ командующего фронтом: во взаимодействии с 28-й армией нанести удар во фланг ворвавшейся в Рославль вражеской группировке. Для выполнения этой задачи нам дали пополнение. Это были ранее выводившиеся в резерв дивизии С. С. Бирюзова и И. Т. Гришина. Кроме них в состав фронта вошли побывавшая в тяжелых оборонительных боях 121-я стрелковая дивизия генерал-майора П. М. Зыкова и только что прибывшая на фронт.

21-я кавалерийская дивизия полковника Я. К. Кулиева. Было решено подчинить все эти соединения испытанному в сражениях командиру 45-го стрелкового корпуса Э. Я. Магону. Этими силами нам и предстояло выполнять поставленную задачу.

Генерал Ф. И. Кузнецов настаивал на немедленном нанесении удара. Но обещанные армии пополнения сосредоточились в исходном районе лишь к утру 6 августа, тогда же и начались их наступательные действия. Эрман Янович, как всегда, сумел организовать удар в самых неблагоприятных условиях. Его войска в первый день успешно атаковали врага северо-восточнее Кричева, а 7 августа смогли прорваться на Рославльское шоссе на участке Шумятичи - Хотвиж, то есть поставили под угрозу тылы 2-й танковой группы Гудериана. Это не на шутку всполошило гитлеровского генерала, и он выдвинул сюда, в помощь 7-й пехотной, еще и 78-ю пехотную дивизию. Однако 8 августа, поскольку давление нашего 45-го стрелкового корпуса нарастало, Гудериан посчитал, что и этих сил недостаточно, чтобы снять угрозу правому флангу и тылам своей танковой группы. Потом он написал в мемуарах:

"Перед тем как перейти в наступление на Москву или предпринять какую-либо другую операцию, нам необходимо было предварительно выполнить еще одно условие: обеспечить свой правый фланг у Кричева, расположенный глубоким уступом назад. Очистка этого фланга от войск противника была необходима еще и для того, чтобы облегчить 2-й армии наступление на Рогачев"{64}.

Реализуя этот замысел, Гудериан уже на следующий день утром нанес сильный удар своими 24-м танковым и 7-м армейским корпусами, поддержанными авиацией, по правому флангу нашей армии. 3-й и 4-й немецким танковым дивизиям удалось прорваться к Милославичам и Родне. Теперь 45-й стрелковый корпус сам оказался под угрозой окружения.

По распоряжению командарма я 6 августа находился в частях Э. Я. Магона, непрерывно информируя генерала Голубева об изменениях в обстановке. Он советовался со мной и ставил боевые задачи войскам. В связи с прорывом танков противника южнее Милославичей командующий приказал отвести части 45-го стрелкового корпуса на юг за реку Ложбянка, а мне вернуться на КП армии. Я успел проскочить, но основной массе войск 45-го корпуса благополучно отойти не удалось. Нетрудно понять, что танковые и моторизованные дивизии Гудериана значительно превосходили наши стрелковые части в подвижности и маневренности. Танки врага вышли на все коммуникации. В кольце вместе с подчиненными войсками оказались все командиры дивизий и Э. Я. Магон, которому 7 августа было присвоено звание генерал-майора.

На КП армии делалось все возможное, чтобы вызволить ставший всем нам родным 45-й корпус и не допустить дальнейшего прорыва танков Гудериана в юго-западном направлении, а также создания противником плотного внутреннего и внешнего фронтов окружения вокруг соединения Э. Я. Магона. Нам удалось развернуть фронтом на север часть сил 4-го воздушно-десантного корпуса, 6-й и 148-й стрелковых и 52-й кавалерийской дивизий. Оптимизм вселяло и то, что армии накануне придали 50-ю танковую дивизию, имевшую в своем составе боевые машины Т-34. Полковнику Б. С. Бахарову, командовавшему этим соединением, было приказано прорваться в район Милославичей и обеспечить условия для выхода войск и штаба 45-го стрелкового корпуса из окружения.

Как раз в это время сменилось командование фронта. И. Кузнецова вызвали в Ставку, а на смену ему прибыл генерал-лейтенант М. Г. Ефремов. Надо отдать должное его оперативности. В первый же день командования фронтом он приехал в нашу армию. Это был очень импульсивный, энергичный военачальник. У него была фигура, как у профессионального спортсмена, вся налитая мышцами. Решение командарма он одобрил, но тут же устроил ему разнос. Утверждал, что КП армии якобы слишком далеко от войск и что нам следовало быть там, где находится сейчас Магон.

Командир 50-й танковой дивизии создал небольшую подвижную группу, включив в нее до 30 танков Т-34 и несколько бронемашин. Ей предстояло протаранить боевые порядки гитлеровцев, что могло существенно помочь деблокаде окруженных. Несколько танков и бронемашин прорвались к подвижному командному пункту генерала Э. Я. Магона, которому мы передали в тот день утром по радио поздравления с награждением его орденом Красного Знамени.

Эрман Янович принял на себя командование теми силами окруженных, которые были поблизости, и, сев в один из танков, повел подчиненных на прорыв. Многие из них вырвались, но доблестный комкор пал смертью героя. Его головной танк был взорван прямым попаданием вражеского снаряда. Часть войск и управления корпуса во главе с полковником М. В. Ивашечкиным вырвалась из кольца. Она отходила от рубежа к рубежу за реку Ипуть, на линию Мглин, Сураж. К. Д. Голубев в переговорах по радио приказал Макару Васильевичу вступить в командование корпусом.

Другая часть сил, в том числе основное ядро 132-й и 137-й стрелковых дивизий, вышла гораздо позднее. Погибли героические командир 6-й стрелковой дивизии полковник Михаил Антонович Попсуй-Шапко и комиссар 132-й стрелковой дивизии полковой комиссар Павел Иванович Луковкин. Все мы тяжело переживали эти невосполнимые потери.

А фон Бок и Гудериан вводили в сражение все новые войска и расширяли фронт наступления. С утра 12 августа с рубежа реки Сож мощный удар в южном направлении нанес немецкий 13-й армейский корпус 2-й полевой армии. Ему противостояли обескровленные части нашего 28-го стрелкового корпуса гене- рала В. С. Попова. Правее развивал наступление в юго-западном направлении 24-й танковый корпус противника. Натиск вражеских танковых и пехотных соединений сдерживали на рубеже Голичи, Костюковичи части 4-го воздушно-десантного корпуса, 6-й, 148-й и только что вышедшей из окружения 137-й стрелковых дивизий. Вместе с ними оборонялись подразделения 50-й танковой и 52-й кавалерийской дивизий. Все эти соединения лишь номинально считались таковыми это зачастую были не более чем батальонные или полковые группы, располагавшие минимумом вооружения и боеприпасов. Поскольку управление 45-го корпуса, который возглавил полковник Ивашечкин, оставалось работоспособным, оно объединило большинство этих войск, имея КП во Мглине. Их передовой рубеж проходил по реке Судость, а в тылу силами особенно ослабленных дивизий, выведенных во второй эшелон, и местным населением готовились еще два рубежа промежуточный и тыловой - для придания обороне устойчивости. Танковая и кавалерийская дивизии составляли подвижный резерв для локализации возможных прорывов противника. Наш армейский штаб размещался в Унече.

Читатель может подумать, что только в полосе "невезучей", 13-й, армии так скверно обстояло дело. Однако в действительности 13 августа не менее кризисная ситуация сложилась и в полосе 21-й армии. Фон Бок переправил почти всю 2-ю полевую армию за Днепр и нацеливал основной удар из района Довска в междуречье Днепра и Сожа. К исходу дня войска правого фланга 21-й армии вынуждены были начать отход к югу. С помощью выведенной за Днепр одной дивизии удалось задержать врага у Меркуловичей на шоссе Довск - Гомель и у Чечерска на реке Сож. Однако вскоре мотоциклисты и бронемашины противника прорвались к размещавшемуся здесь КП 21-й армии. Во время боя под Чечерском был ранен исполнявший обязанности командующего армией генерал-майор В. Н. Гордов. Нависла угроза полного окружения корпуса Л. Г. Петровского. Переправы через Днепр удалось отстоять лишь близ Жлобина.

Генерал М. Г. Ефремов и член Военного совета дивизионный комиссар Ф. И. Шлыков прибыли на КП 21-й армии и вызвали к себе Л. Г. Петровского с целью назначить его командармом 21. Для этого к нему был послан У-2. Но самолет возвратился с корпусного КП с тяжелоранеными воинами. Петровский прислал записку: "Оставление в такой тяжелой обстановке войск корпуса равносильно бегству". Невзирая на все трудности, и прежде всего на массированные авиационные и артиллерийские удары, Леонид Григорьевич сумел к вечеру 14 августа организовать форсирование Днепра. Однако гитлеровцы к этому моменту уже вышли к Гомелю, и войска Л. Г. Петровского оказались в новом кольце. Необычайная командирская предприимчивость, умение вдохнуть в подчиненных веру в свои силы помогли замечательному военачальнику с честью выйти и из этой, казалось бы безысходной, ситуации. Удар 63-го стрелкового корпуса, предпринятый на рассвете 17 августа после эффективного артиллерийского налета, явился внезапным для врага. Полки его 134-й пехотной дивизии, противостоявшие корпусу, дрогнули, тем более что штаб дивизии был быстро разгромлен. Спустя час после начала атаки наших частей заслоны гитлеровцев были смяты, и основное ядро 63-го корпуса присоединилось к войскам, оборонявшим Гомель. С чувством глубокой горечи мы узнали, что самому Леониду Григорьевичу, двигавшемуся в арьергардном отряде, не удалось вырваться из окружения - он пал смертью героя{65}. С несколько меньшими трудностями ушли за Днепр конная группа О. И. Городовикова и части 3-й армии генерала В. И. Кузнецова.

Так складывалась обстановка, когда наша армия вошла в состав нового, Брянского, фронта, созданного на стыке Центрального и Резервного фронтов.

16 августа командующий фронтом генерал А. И. Еременко и член Военного совета дивизионный комиссар П. И. Мазепов прибыли в Брянск. КП фронта был оборудован в 14 километрах юго-восточнее города в лесистом районе. Мне в дальнейшем довелось неоднократно бывать там. Наиболее важные отделы штаба фронта расположились в довольно ветхом одноэтажном здании. Второе здание меньших размеров заняло политуправление, а все остальные службы разместились в палатках и землянках. Начальником штаба фронта стал генерал-майор Г. Ф. Захаров, отличавшийся необычайной требовательностью и суровостью, начальником политического управления - дивизионный комиссар А. П. Пигурнов, заместителем командующего - генерал-майор А. Н. Ермаков, командующим ВВС фронта генерал-майор авиации Ф. П. Полынин. Штаб фронта формировался на базе штабов 20-го стрелкового и 25-го механизированного корпусов, оказавшихся к этому времени без войск. Надо сказать, что управление фронта было сразу же крепко сколочено и поддерживало с войсками надежную связь, поэтому мы хорошо знали всех его должностных лиц.

Первоначально в Брянский фронт включались всего две армии - 50-я и 13-я. 50-я развертывалась из двух корпусов в составе восьми стрелковых (217, 258, 260, 269, 278, 279, 280, 290-й) и одной кавалерийской (55-й) дивизий. Управление армии формировалось на базе управления 2-го стрелкового корпуса. Штаб армии разместился в районе Выгоничей. Командармом был назначен генерал-майор М. П. Петров, с которым я познакомился в Барановичах, членом Военного совета - бригадный комиссар Н. А. Шляпин, начальником штаба полковник Л. А. Пэрн. О составе нашей армии и положении ее войск читатель уже знает. При формировании фронт получил некоторое количество авиации. В частности, в его состав перешла из Центрального фронта 11-я смешанная авиадивизия. Она имела материальную часть и обстрелянных летчиков. Номинально числились и другие соединения, но они фактически не располагали техникой. В конце августа, правда, начали прибывать самолеты из тыла, однако это были не только новые Пе-2 и Як-1, но и морально устаревшие - И-15, И-16, Р-5, СБ, производство которых уже прекратилось.

Полоса действий Брянского фронта достигала в ширину 230 километров. Правым соседом был Резервный фронт, левым - Центральный, Местность в основном лесисто-болотистая со значительным числом рек. Более открытым являлся треугольник Брянск - Мглин - Почеп. Главное внимание командование фронта уделяло 50-й армии, ибо Ставка ориентировала, что враг после овладения Рославлем предпримет попытку развить успех ударом на Брянск в полосе именно этой армии. Однако данное предположение не оправдалось: немецкий 24-й танковый корпус повернул на юг, на Унечу. Перед фронтом нашей 13-й армии находились 258-я и части 34-й пехотной дивизии, 3-я, 4-я и части 17-й танковой дивизии. Эти соединения 13-я армия сдерживала с большим трудом, тем более что противник глубоко вклинился на нашем правом фланге.

Командующий новым фронтом поначалу стремился решать вопросы, связанные не только с боевыми действиями, но и с повышением боеспособности войск, организацией их учебы. Вскоре мы получили весьма пространный приказ, в котором делалась небезуспешная попытка в какой-то мере обобщить опыт первых недель войны. Например, указывалось на слабые стороны врага: неумение сражаться ночью, стремление избегать ближнего, особенно штыкового, боя мелкими подразделениями, привязанность пехоты к танкам. Говорилось о необходимости научить артиллеристов уверенно поражать танки, добиться, чтобы на каждое орудие и каждую батарею кроме основных огневых позиций имелись и запасные, пригодные для стрельбы по танкам прямой наводкой, косоприцельным, фланговым огнем с дистанции 500-800 метров. Речь шла также о важности массирования огня. Приказ требовал научить весь личный состав отрывать окопы одиночные и на отделение, щели, противотанковые ловушки и препятствия, использовать средства маскировки; повседневно и настойчиво вести работу по укреплению воинской дисциплины. Содержались и другие требования{66}. В приказе были, конечно, и общеизвестные истины, но он отличался от предыдущих тем, что вместо голого призыва не отступать давал практические рекомендации, причем более спокойным тоном.

А враг тем временем продолжал активно действовать, пытаясь в первую очередь окружить нашу 13-ю армию. 17 августа его танки и мотопехота, прорвав фронт армии и выйдя на ее тылы, перерезали железную дорогу Брянск - Гомель и заняли Унечу. 13-я оказалась в чрезвычайно тяжелом положении, но дралась упорно, нанося противнику немалый урон.

Войска вермахта развивали успех в направлении Стародуб, Новгород-Северский и Почеп. Сухая погода и хорошее состояние дорог благоприятствовали им. 18 августа противник захватил Стародуб, а 21 августа сильной атакой танков с мотопехотой - Почеп.

Двумя днями раньше, 19 августа, мы получили приказ нанести контрудар войсками нашей армии, усиленной 55-й кавалерийской дивизией из 50-й армии. Предстояло действовать в направлении Мглин, Унеча, Клинцы. Выполнить поставленную задачу армия не смогла, поскольку сил у нее было крайне мало, а времени на подготовку фактически вообще не имелось. И вот когда мы в довольно просторной землянке оперативного отдела бились над тем, чтобы с помощью средств связи заполучить данные о положении войск, в нее не без труда вошел А. И. Еременко. После встречи в Борисове я сразу узнал его и четко доложил о нашей работе. Он тоже узнал меня, пожал мне руку и, приказав подробнее рассказать о положении войск, развернул перед нами карту с нанесенной обстановкой. Я без каких-либо прикрас доложил о том, что знал, пользуясь своей картой.

Еременко взял карандаш и в трех местах сделал исправления на моей карте. Оказывается, прежде чем приехать к нам, он побывал в наиболее горячих точках сражения, познакомился с ситуацией на месте.

- Позови сюда командарма и начальника штаба,- распорядился Андрей Иванович.

Когда вошли Голубев и Петрушевский, Еременко строго посмотрел на них и сказал:

- Побывал в ваших войсках. Они дерутся храбро, но взаимодействие между дивизиями крайне слабое. Артиллерийская поддержка недостаточна. Многие командиры полков нетвердо знают свои задачи. Сейчас, когда обстановка так резко и часто меняется, от командарма и его штаба требуется гибкое и конкретное руководство. Командование армии должно быть как можно ближе к своим дивизиям, иначе управление войсками нарушается.

Командующий фронтом стал с пристрастием спрашивать К. Д. Голубева и А. В. Петрушевского об истинном положении дел в соединениях и частях. Они, конечно, не могли знать всех деталей.

- Отсюда и проистекают многие беды,- сделал вывод Еременко.- Ваш командный пункт находится в нескольких десятках километров от передовой! В нынешней обстановке, когда корпусное звено ликвидировано, при таком- удалении от войск управлять ими крайне трудно.

Константин Дмитриевич на это резонно возразил, что в нашей армии - видимо, учитывая специфику ее действий на широком фронте,- командование Центрального фронта корпуса не упразднило и, в частности, 45-й корпус по-прежнему существует и действует под командованием полковника Ивашечкина.

Андрей Иванович, в свою очередь, парировал этот аргумент командарма, заметив, что временное сохранение корпусного звена в 13-й армии не уменьшает, а увеличивает ответственность армейского руководства. Вместе с тем Еременко сказал, что он понимает трудности армии и постарается нам помочь, организовав рейд 55-й кавалерийской дивизии по тылам врага, а также подбросив свежие стрелковые соединения, как только они прибудут.

И действительно, в следующие же дни на рубеж реки Десна были выдвинуты только что прибывшие части 307-й и 282-й стрелковых дивизий. Они имели также задачу обеспечить сосредоточение войск, перебрасывавшихся для 3-й армии, которая действовала рядом с нами.

Как выяснилось, командующий фронтом не ограничился нагоняем, который он учинил руководству армии. Еременко сделал представление в Ставку, и в итоге нам пришлось расстаться с Константином Дмитриевичем.

Что можно сказать о снятии К. Д. Голубева, которого я не только глубоко уважал как своего учителя, но и любил как душевного человека? Можно напомнить, что он перед этим пережил поистине драматические события при выходе с остатками 10-й армии из белостокского выступа и был очень переутомлен. Вместе с тем он отличался осмотрительностью, обстоятельностью и в данном случае действительно стремился не подвергать штаб армии излишнему, с его точки зрения, риску. Думается, что А. И. Еременко проявил поспешность, правда, объяснимую в тех суровых условиях. Во всяком случае, в октябре 1941 года Голубев был назначен командармом 43-й и возглавлял ее до мая 1944-го, когда его тяжело ранило.

Вскоре к нам прибыл генерал-майор А. М. Городнянский. Это был выше среднего роста, начавший седеть брюнет с выразительным, волевым лицом. Ровесник Константина Дмитриевича (родился тоже в 1896 году), он выглядел гораздо моложе, так как сохранил стройность. Голубев же был тучноват. Авксентий Михайлович прославился при обороне Смоленска, командуя 129-й стрелковой дивизией. Вот что о нем писал член Военного совета 16-й армии генерал А. А. Лобачев; "Если вспоминать добрым словом героев Смоленска, то первым - среди них нужно назвать самого Авксентия Михайловича Городнянского. Мне приходилось в этот период много раз встречаться с генералом Городнянским и наблюдать его за работой (гражданским словом "работа" легче передать свойственный ему командирский стиль). Подчиненные командиры, особенно из молодых, попросту обожали его, бойцы считали отзывчивым начальником, на опытность которого можно положиться. Когда фронт запросил позднее достойного кандидата на армию, наш Военный совет выдвинул генерала Городнянского. Комдив всегда с людьми - то среди истребителей танков, команды которых были созданы во всех батальонах, то в ударных группах. Он передвигался по переднему краю во весь рост, не сгибая под пулями свою седеющую голову; идет, опираясь на палочку, и, как говорили бойцы, "пуля его не берет"{67}.

К этой характеристике я полностью присоединяюсь. Он ее безукоризненно подтверждал на всем протяжении нашей совместной службы, а расстались мы с ним в самом конце 1941 года, когда меня назначили начальником штаба 38-й армии.

Между тем противник активизировался. 21 августа на направлении Жуковка, Почеп сосредоточивались части 47-го танкового корпуса из группы Гудериана (18-я и 17-я танковые и 29-я моторизованная дивизии). Одновременно 24-й танковый корпус также повел наступление на Почеп и к исходу дня овладел им. Положение нашей армии становилось все более угрожающим.

23 августа по войскам фронта был отдан приказ, предписывавший 50-й армии прочно оборонять занимаемый ею участок западнее Брянска, а нам, удерживая рубеж по восточному берегу реки Судость, Погар, Борщево, Лужки, нанести удар на Почеп, Стародуб и Унечу с целью вернуть их{68}.

В районе Погар, Стародуб разгорелись упорные бои. Понеся ощутимые потери, враг был выбит из Почепа и отброшен на линию Красный Рог, Пьяный Рог. Но овладеть Стародубом и Унечей мы не смогли, так как гитлеровцы успели укрепиться на выгодных позициях по берегу Судости.

Самоотверженно действовали летчики фронтовой авиации. Так, при налете на танковую колонну врага один из самолетов СБ был подожжен зенитным снарядом. Тогда летчик направил свою горящую машину на скопление техники противника и уничтожил ее. Сержант Сковородин, командир этого самолета, летчик-наблюдатель лейтенант Ветлужский и стрелок-радист младший сержант Черкашин удостоились высоких наград (посмертно).

В боях 23 августа нам удалось захватить нескольких пленных. Из их показаний следовало, что немецкая 3-я танковая дивизия, овладевшая Стародубом, получила приказ наступать строго на юг, а 4-я танковая - двигаться правее. Об этом мы тотчас же доложили А. И. Еременко, а тот затем проинформировал Верховного Главнокомандующего, тем более что наши сведения подтвердились авиаразведкой. Летчики обнаружили мотомеханизированную колонну врага (свыше 500 машин), которая двигалась по шоссе Унеча - Стародуб и далее на юг. К глубокому сожалению, эти и некоторые другие факты были истолкованы у нас в том смысле, что будто бы противник сильными передовыми частями при поддержке мощных танковых средств ведет активную разведку, имея, вероятно, ближайшей целью нанести удар на Брянск. Но такого удара не последовало. Тогда штаб фронта предположил, что Гудериан узнал о создании на подступах к Брянску нашей трехполосной обороны с противотанковыми рвами. На самом же деле 47-й танковый корпус немцев, наступления которого на Брянск так опасались, решал другую задачу. Он должен был обеспечивать фланг танковой группы Гудериана, которая наносила глубокий удар на юг и имела приказ Гитлера совместно с соединениями Клейста (1-я танковая группа), наступавшими на север, окружить войска нашего соседа - Юго-Западного фронта.

Однако в некоторых военно-исторических трудах это обстоятельство, к сожалению, трактуется по-иному, примерно так: замысел врага был известен, но Брянский фронт не справился с задачей разгрома группы Гудериана, и в связи с этим дальнейшие события развивались столь неблагоприятно для нашей стороны. Чтобы пролить свет на эти два вопроса - был ли разгадан новый план врага и мог ли Брянский фронт разгромить группу Гудериана,- я отвлекусь от последовательного изложения событий и, быть может, не совсем в мемуарном стиле, проанализирую тогдашнюю обстановку на основании документов и ряда публикаций.

Посмотрим, что происходило в стане врага, конечно, по послевоенным данным. Из них будет понятно, в каких трудных условиях формировался и начал действовать Брянский фронт, сколь сложный, поистине гордиев узел сплелся здесь из-за того, что гитлеровское руководство вынуждено было именно в тот момент коренным образом изменить развитие боевых действий в полосе группы армий "Центр", к чему вынуждало его самоотверженное сопротивление здесь советских войск, и прежде всего в Смоленском сражении. Гитлер и его приспешники в конце июля - начале августа стали лихорадочно искать такое решение, которое позволило бы до начала зимы все же достичь кардинальных целей плана "Барбаросса". Советское руководство не могло, конечно, тогда знать, что надумает враг, ибо сама верхушка вермахта и рейха довольно долго колебалась. Это наложило отпечаток на все последующее развитие событий на советско-германском фронте.

Возможно, что первоначально у противника возникала идея взять советскую столицу обходным маневром с юга, то есть со стороны Брянска. В этом смысле может быть истолковано донесение командующего группой армий "Центр" фон Бока в ОКХ{69} от 24 июля 1941 года. Имея в виду ранее полученные из Берлина указания, он писал: "Войска, наступающие в юго-восточном направлении на Брянск, не раньше 4 августа, а 46-й и 47-й корпуса даже после окончания сражения у Смоленска, должны сначала быть сменены и выведены с фронта (не раньше 2 августа), лишь затем может последовать их поворот в южном направлении...{70}"

Главные силы группы Гудериана действовали тогда на фронте от Быхова до Смоленска, поэтому движение на Брянск для них также означало поворот на юг. В то время (в конце июля) речи о повороте на Киев еще не было. Об этом как возможном замысле впервые было упомянуто на созванном Гитлером 4 августа совещании в Борисове. Район Брянска интересовал и Гудериана. Он отмечал, что в начале августа его разведка не обнаружила там наших войск{71}.

Но когда врагу удалось прорваться в район Рославля, у части немецкого генералитета появилась надежда прямо отсюда ударить на Москву. По свидетельству Гудериана, на упомянутом совещании высшего комсостава вермахта, состоявшемся 4 августа в Борисове в штабе группы армий "Центр", все присутствовавшие генералы единодушно заявили о необходимости развивать наступление на Москву. Наиболее рьяным сторонником этого плана был Гудериан. Гитлер же колебался. Он понимал, видимо, что Москва будет обороняться советской стороной особенно упорно и на ее подступах вермахт понесет большие потери. В результате в ближайшее время ни одна из целей плана "Барбаросса" не будет достигнута. Гитлер считал, что необходим неожиданный маневр силами, и, вернее всего, удар на юг, ибо группа армий "Центр" нависала над советскими войсками, оборонявшимися на Украине. Это позволяло заполучить богатства Украины и показать немцам реальные плоды войны на востоке, а также занять Крым, который считался естественным авианосцем Красной Армии в борьбе против использования Германией румынской нефти.

У оппонентов Гитлера тоже были свои козыри. Они утверждали, что Москву надо брать сейчас, летом, при благоприятных климатических условиях, бросок же крупных сил группы армий "Центр" на юг, по их мнению, ослабит ее настолько, что она не сможет в дальнейшем, да еще при неблагоприятных условиях осени, овладеть советской столицей.

Так что вопрос об ударе частью сил группы армий "Центр" на юг решался в ходе беспримерной полемики среди немецко-фашистского командования. Насколько крепко идея немедленного удара на Москву сидела в головах гитлеровского генералитета, доказывает и то, что даже верный сторонник фюрера Йодль в составленной им оперативной сводке от 10 августа указал, что по сравнению с важнейшей целью - уничтожением сильнейшего противника перед фронтом группы армий "Центр" и захватом Москвы - все остальные довольно заманчивые возможности соседних групп армий отступают на задний план. Он предложил предпринять в конце августа общее наступление на Москву, имея полевые армии в центре, а танковые группы - на крыльях{72}.

А вот рассуждения генерала Типпельскирха, несколько пространные, но в полной мере дающие ключ к рассматриваемой нами проблеме. Он писал, что на советско-германском фронте от танковых клиньев на основании опыта войны в Европе ожидали гораздо больших результатов. Русские держались с неожиданной твердостью и упорством, даже когда их обходили и окружали, и Гитлер считал, что применявшаяся до сих пор тактика требует слишком много сил и приносит мало успеха. Ход боев в районах Умани и Смоленска укрепил у него это мнение. После взятия Смоленска обострились принципиальные расхождения во взглядах Гитлера и Браухича на ведение дальнейших операций. "Захват хлебородной Украины, нефтяных районов Кавказа и Крыма ему (Гитлеру.- Авт.) казался важнее или, по крайней мере, более необходимым в данное время, чем военная победа,- констатировал Типпельскирх.- Его требования можно было бы выполнить только в том случае, если бы группа армий "Центр" после завершения боев в районе Смоленска прекратила наступление и отдала значительную часть своих сил двум соседним группам армий.

Мысли Гитлера вызывали глубокие сомнения у работников его собственного штаба, а еще больше - у главного командования сухопутных сил. Вплоть до второй половины августа на совещаниях, в новых директивах, которые часто не могли быть осуществлены и подвергались все новым и новым изменениям, а также во взаимных докладных записках велась борьба за решение, имеющее коренное значение для исхода войны (Разрядка моя.- Aвт.)"{73}. Тут же Типпельскирх писал, что Браухич и Гальдер упорно боролись за то, чтобы после необходимой передышки немедленно возобновить наступление на Москву, прежде чем противник сможет существенно усилить перед ней оборону. Далее они, как и Гудериан, опасались снижения боевой мощи подвижных соединений, если эти соединения сначала должны были бы продвинуться на сотни километров на юг и на север. Наконец, сомнение вызывала потеря времени, необходимого для главной операции, в связи с приближением осени. В резерве совершенно не оставалось времени на случай непредвиденных задержек{74}.

Таким образом, ясности у немецкого руководства относительно дальнейших операций в середине августа, когда создавался наш Брянский фронт, не было. Могла ли она быть у советского руководства?

Главным аргументом в пользу того, что вражеские планы якобы были своевременно вскрыты советским командованием, является письмо Г. К. Жукова (он возглавлял тогда Резервный фронт), направленное 19 августа 1941 года И. В. Сталину. Я позволю себе привести его более полно, чем это обычно делается. "Москва, товарищу Сталину.

1. Противник, убедившись в сосредоточении крупных сил наших войск на путях к Москве, имея на своих флангах Центральный фронт и великолукскую группировку наших войск, временно отказался от удара на Москву и, перейдя к активной обороне против Западного и Резервного фронтов, все свои ударные подвижные и танковые части бросил против Центрального, Юго-Западного и Южного фронтов.

Возможный замысел противника:

Разгромить Центральный фронт и, выйдя в район Чернигов, Конотоп, Прилуки, ударом с тыла разгромить армии Юго-Западного фронта. После чего - главный удар на Москву в обход Брянских лесов и удар на Донбасс...

2. Для противодействия противнику и недопущения разгрома Центрального фронта и выхода противника на тылы Юго-Западного фронта считаю своим долгом доложить свои соображения о необходимости как можно скорее собрать крепкую группировку в районе Глухов, Чернигов, Конотоп. Эшелон прикрытия сосредоточения сейчас же выбросить на р. Десна.

В эту группировку необходимо включить:

1) До 1000 танков, которые собрать за счет мехкорпуса ЗакВО, танков РГК и в дальнейшем танков 300 взять с ДВФ.

2) До 10 стрелковых дивизий.

3) 3-4 кавалерийские дивизии.

4) 400-500 самолетов, собранных за счет ЗакВО, ВВС Морского флота, ВВС Московской зоны ПВО.

Если ставить себе более активный способ противодействия этому очень опасному действию противника, всю предлагаемую группировку нужно срочно собирать в районе Брянска, откуда и нанести противнику удар во фланг.

Сейчас, не ожидая окончания сосредоточения брянской группировки, целесообразно усилить правое крыло Западного фронта еще 4-5 стрелковыми дивизиями, 8-10 тяжелыми полками РГК и перейти немедленно в наступление с целью выхода на фронт Полоцк, Витебск, Смоленск.

Удар правым крылом Западного фронта с целью выхода на фронт Полоцк, Витебск, Смоленск будет очень полезен и при действии наших войск на реке Десна.

Жуков 19.8.41 г.{75}"

Что можно сказать об этом документе? Прежде всего то, что речь идет не о безапелляционном вскрытии действий врага на основе конкретных разведывательных данных, а о предположении Г. К. Жукова. Он пишет о возможном замысле противника. Ошибается, на мой взгляд, автор документа, когда полагает, что враг не наносит удара на Москву лишь потому, что убедился в сосредоточении крупных сил наших войск на путях к Москве. В качестве контрмероприятий Г. К. Жуков рекомендует три варианта:

а) собрать колоссальную по силе группировку (что было совершенно нереально при отсутствии резервов и трудностях их подвоза) в районе Глухов, Чернигов, Конотоп;

б) то же в районе Брянска;

в) усилить правое крыло Западного фронта и немедленно перейти в наступление с целью выхода на линию Полоцк, Витебск, Смоленск.

Нужно, думаю, прямо сказать, что если бы у Ставки была полная уверенность в изложенном выше предположительном плане врага и если бы она располагала такими фантастическими в тех условиях резервами, то можно было бы не только предотвратить успех вермахта, но и повернуть фашистские войска вспять, разбив их одним махом. Известно, что Ставка очень быстро реагировала на донесение Г. К. Жукова. В тот же день ему был послан ответ: "Ваши соображения насчет вероятного продвижения немцев в сторону Чернигов - Конотоп - Прилуки считаю правильными. Продвижение немцев в эту сторону будет означать обход киевской группировки с восточного берега Днепра и окружение нашей 3-й и нашей 21-й армий. Как известно, одна колонна противника уже пересекла Унечу и вышла на Стародуб. В предвидении такого нежелательного казуса и для его предупреждения создан Брянский фронт во главе с Еременко. Принимаются другие меры, о которых сообщу особо. Надеемся пресечь продвижение немцев"{76}.

Из этого ответа явствует, что если Ставка сочла предположение Г: К. Жукова о намерении врага ударить в сторону Чернигов, Конотоп, Прилуки правильным, то она отнюдь не сделала из этого тех же, что и он, выводов, а считала возможным в планах противника лишь обход киевской группировки Юго-Западного фронта. Ставка, видимо, полагала, что ее окружения можно избежать. Прежде всего здесь говорится об окружении 3-й и 21-й армий, то есть армий Центрального фронта, которые в то время находились уже в полукольце.

Отмечая наличие этих документов и тот факт, что в них в той или иной степени указывалось на возможный замысел врага, который в последующем действительно был осуществлен, необходимо еще раз подчеркнуть, что содержание упомянутых документов было в тот период только предположением и потому эпизодом, который далеко не в полной мере определял практическую деятельность советского командования. Ведь даже и сам Г. К. Жуков не только не сделал необходимых практических выводов из своего в целом, верного прогноза. но и высказал прямо противоположные соображения. Вот выписка из приказа, подписанного им 26 августа 1941 года, то есть уже после того, как гитлеровские войска начали поворот на юг: "Приказ No 0024/оп Резервного фронта от 26.8.41 г.

1. Противник, обороняясь на фронте 24-й и 43-й армий, сосредоточивает свои подвижные силы против войск Брянского фронта, предположительно с целью нанести в ближайшие дни удар на направлениях Брянск, Жиздра...{77}"

Из этого приказа со всей очевидностью вытекает: составлявший его военачальник считал, что главный удар вермахт наносит на Москву и притом в обход Брянска с севера, а не с юга. Так что, как видно, и Г. К. Жуков не имел в то время твердо установившейся точки зрения.

Если ознакомиться с указаниями Ставки Брянскому фронту в тот период, то, оказывается, она действовала в соответствии с предположением о нанесении вражеского удара на Брянск и затем - на Москву, то есть фактически не приняла во внимание приведенных выше соображений командующего Резервным фронтом. Начальник Генерального штаба Б. М. Шапошников 24 августа в переговорах с А. И. Еременко со всей определенностью подчеркнул, что главные силы 2-й танковой группы Гудериана нацелены против 217-й и 279-й стрелковых дивизий (эти правофланговые дивизии 50-й армии Брянского фронта находились на стыке с 43-й армией Резервного фронта). Он сказал буквально следующее: "...поэтому необходимо здесь усилить второй эшелон и разбросать мины, дабы не допустить его наступления на Жиздру в обход Брянска с севера" . Это означает, что Ставка наряду с возможностью удара на Москву после обхода Брянска с юга считала, что Брянск вообще является важным объектом устремлений врага и что именно здесь будут действовать главные силы Гудериана, рвущиеся к Москве.

В то же время Ставка расформировала Центральный фронт, армиям которого, по ее мнению, грозило окружение. Он находился на стыке двух стратегических направлений - Западного и Юго-Западного. Возможно, этот фронт при достаточном пополнении мог бы ослабить удар, направленный на юг. Но как было пополнить его войска, когда они фактически находились в окружении?

Приведу по этому поводу весьма компетентное свидетельство маршала А. М. Василевского. Он писал: "...14 августа Ставка приняла решение образовать Брянский фронт в составе 13-й и 50-й армий. Командующим фронтом был назначен генерал-лейтенант А. И. Еременко, членом Военного совета - дивизионный комиссар П. И. Мазепов, начальником штаба - генерал-майор Г. Ф. Захаров. Мне было приказано обязать А. И. Еременко к вечеру того же числа прибыть в Ставку для получения указаний по новой должности лично от Верховного Главнокомандующего. При этой встрече в кремлевском кабинете И. В. Сталина кроме него самого и некоторых членов ГКО присутствовали Б. М. Шапошников и я.

...А. И. Еременко держался с большим достоинством, очень находчиво отвечал на все вопросы... И. В. Сталин кратко, но четко обрисовал в целом сложившуюся на советско-германском фронте обстановку, особенно внимательно остановившись при этом на Западном и Юго-Западном направлениях... Он заметил, что вероятнее всего противник и в дальнейшем свои основные усилия направит на взятие Москвы, нанося главные удары крупными танковыми группировками на флангах, с севера через Калинин и с юга - через Брянск, Орел. Для этой цели фашисты на брянском направлении в качестве основной ударной группировки держат 2-ю танковую группу Гудериана. Это направление для нас является сейчас наиболее опасным еще и потому, что оно прикрывается растянутым на большом участке и слабым по своему составу Центральным фронтом.

Сказал Сталин и о том, что хотя возможность использования группы Гудериана для флангового удара по правофланговым войскам Юго-Западного фронта маловероятна, но опасаться этого все же надо. Исходя из всего этого основная и обязательная задача войск Брянского фронта состоит в том, чтобы не только надежно прикрыть брянское направление, но во что бы то ни стало своевременно разбить главные силы Гудериана.

...Выслушав Сталина, вновь назначенный командующий Брянским фронтом очень уверенно заявил, что "в ближайшие же дни, безусловно", разгромит Гудериана. Эта твердость импонировала Верховному"{79}.

Однако обстановка на фронте продолжала быстро осложняться. Многим стало ясно, что Еременко поторопился со своим заверением.

Андрей Иванович, с которым мы в послевоенные годы неоднократно беседовали, объяснял мне, что по существу его ответ И. В. Сталину был принятием прямого приказания Верховного Главнокомандующего.

- Как иначе мог я ответить Сталину, тем более учитывая его обещание, что я получу все необходимое, чтобы покончить с Гудерианом? - говорил Еременко.Жаль, что Шапошников и Василевский приняли мое заявление как должное и не сказали Верховному, что имеют на этот счет другое мнение. Ведь они, несомненно, лучше знали общую обстановку, чем я, только что прибывший с Западного фронта, где занимался совершенно конкретным делом - вызволением из окружения и переправой через Днепр 16-й и 20-й армий. Я знал повадки Гудериана и знал, что он отнюдь не является непобедимым, мы били некоторые его дивизии на Западном фронте, когда имелась для этого хотя бы малейшая возможность.

Огромным преимуществом Гудериана, как и всего вермахта,- продолжал Еременко,- было господство немецкой авиации. Мне же пообещали самую мощную поддержку с воздуха, достаточное количество танков и артиллерии. При этом условии Брянский фронт, возможно, нанес бы поражение противостоящим войскам врага, но главным образом 4-й полевой армии, которая сменяла войска Гудериана, уходившие на юг.

Андрей Иванович улыбнулся, а в глазах его мелькнула задорная хитринка, будто передо мной был не умудренный годами маршал, а молодой украинский парубок, и сказал:

- Мне думается, что со мной поступили примерно так, как нередко делал во время гражданской войны наш легендарный начдив 14 Пархоменко, чтобы вдохнуть уверенность в возможность разгрома врага в труднейших условиях. Метода была такова: его штаб готовил крупномасштабную карту, на которой белогвардейские соединения обозначались еле заметными пятнышками, а собственные полки огромными кругами и от них в сторону противника устремлялись разящие стрелы. Когда какая-нибудь бригада едва сдерживала напор превосходящих сил белых, то Александр Яковлевич вызывал ее командира демонстрировать ему эту свою "психологическую" карту и сурово вопрошал: "Видишь, какая у тебя сила и какая у них?" Командир чесал затылок, кряхтел и, искренне уверовав в превосходство своей бригады над несколькими дивизиями белогвардейцев, смущенно говорил: "Яка козявка меня кусает!.. Такую мы расчехвостим". И, бывало, действительно громил превосходящие силы врага. "Уверенность в своих силах,- не раз повторял Пархоменко,- это половина победы".

- Мне, конечно, тогда не пришло в голову,- посетовал Андрей Иванович,- что нечто подобное разыгралось в Ставке 14 августа 1941 года. Истинное положение вещей, да и то не в полном объеме, я осмыслил, лишь когда сражение в районе Брянска достигло полного накала, а силы и средства поступали все более скупо. По-настоящему же все мы просветились только после ознакомления с документами немецко-фашистской стороны.- И Еременко показал мне копии текстов документов противника, на основании которых был совершен поворот немецких войск на юг. Кстати, они проливают свет на то, сколь сильным оставался враг в полосе южного фланга Резервного и всего Брянского фронтов.

Это, прежде всего, приказ Гитлера, отданный 21 августа. В нем говорилось, что предложение ОКХ от 18 августа о развитии операции в направлении на Москву не соответствует его, Гитлера, планам. Важнейшей целью до наступления зимы приказ определял захват не Москвы, а Крыма, индустриального и угольного района Донбасса и лишение противника доступа к кавказской нефти; на севере блокирование Ленинграда и соединение с финнами. Считалось целесообразным немедленно предпринять операцию смежными флангами групп армий "Юг" и "Центр" с задачей не просто вытеснить 5-ю армию Юго-Западного фронта за Днепр, а полностью уничтожить наши войска до того, как они достигнут линии река Десна, Конотоп, река Сула. Это, по расчетам Гитлера, давало возможность группе армий "Юг" занять плацдарм на восточном берегу Днепра в районе его среднего течения, а своим левым флангом во взаимодействии с группой армий "Центр" развить наступление на Ростов, Харьков. Группе армий "Центр" предписывалось, не считаясь с дальнейшими планами, выделить для осуществления указанной операции столько войск, сколько потребуется для уничтожения 5-й армии русских, оставляя себе небольшие силы, необходимые для отражения атак противника на центральном участке фронта. Полнее с этим приказом читатель может ознакомиться в мемуарах Гудериана "Воспоминания солдата"{80}.

Во исполнение данного приказа командующий группой армий "Центр" 24 августа 1941 года издал свой приказ, в котором повторялась задача, поставленная Гитлером группе армий "Центр", и конкретизировался план ее действий. Этот документ важен в том отношении, что он точно показывает, какие силы были, использованы фашистским командованием для удара на юг и что оставлялось на прежних рубежах для отражения наших действий, в частности в полосе Брянского фронта.

Из этого и других документов противника явствует, что командование группы армий "Центр" по-своему интерпретировало указание Гитлера об оставлении себе небольших сил и фактически оставило там, где прежде действовали 2-я танковая группа и 2-я полевая армия, 4-ю полевую армию почти полного состава, а также 46-й армейский корпус из резерва фон Бока. Они продолжали активные действия на участке Брянского фронта в то время, когда Гудериан и его пехотное обеспечение двигались на юг.

Следовательно, перед Брянским фронтом отнюдь не образовалась какая-либо брешь после поворота части сил немецкой группы армий "Центр" на юг, и действовать ему в связи с этим пришлось не по флангу и тылам вражеских войск, изменивших направление главного удара, как это иногда представляется при поверхностном ознакомлении с тогдашней обстановкой на данном участке советско-германского фронта, а против соединений, имевших специальную задачу не только активно противодействовать усилиям наших войск в этом районе, но и самим вести наступление. В подтверждение необходимо привести здесь приказ командующего группой армий "Центр" фон Бока от 24 августа 1941 года, ибо он отчетливо доказывает сказанное и, как это ни странно, не упоминается ни в одном исследовании по данной проблеме. "Приказ на дальнейшее ведение операции.

Задачей, поставленной верховным командованием, является уничтожение 5-й советской армии до того, как ей удастся отойти за линию Сула, Конотоп, р. Десна, посредством удара смежными флангами групп армий "Центр" и "Юг". С выполнением этой задачи надлежит закрепиться в районе восточное среднего течения р. Днепр и продолжить операцию в направлении Харькова. Для выполнения этой задачи группа армий "Центр" наступает через линию Речица, Стародуб в южном направлении.

а) 2-я армия в составе 13-го и 43-го армейских корпусов и 35-го временного соединения, всего семью пехотными дивизиями и одной кавалерийской дивизией, наступает правым флангом на Чернигов.

б) 2-я танковая группа (непосредственно подчиняется командующему группой армий) действует в составе 24-го и 47-го танковых корпусов, поскольку эти корпуса будут боеспособны.

Ближайшей задачей 2-й армии и 2-й танковой группы является захват предмостных плацдармов между Черниговом и Новгород-Северским, чтобы оттуда, в зависимости от развития обстановки, наступать дальше на юг или юго-восток...

4-я армия расширяет свой оборонительный фронт на юг и принимает на себя охранение в районе между Почепом и прежним южным флангом 4-й армии, который до сих пор занимался 2-й танковой группой. Для этой цели ей из 2-й армии передается 12-й армейский корпус (31, 34, 167, 258-я дивизии). Части охранения 2-й танковой группы должны быть как можно быстрее сменены (разрядка моя.-Авт.). Главными районами обороны должны явиться северный участок фронта армии и важнейшие шоссе. Одна из дивизий 12-го армейского корпуса должна находиться в готовности в районе Мглина, в резерве командующего группой армий.

Кроме того, командующему 4-й армией подчиняются соединения из резерва группы армий: 46-й армейский корпус (10-я танковая дивизия, дивизия СС "Райх", мотополк СС "Великая Германия" и прежние корпусные части 46-го армейского корпуса)"{81}.

25 августа всем войскам нашего Западного направления были поставлены активные задачи. Это, кстати, рекомендовал и Г. К. Жуков в своем письме от 19 августа. Западный фронт получил указание к 8 сентября выйти на линию Велиж, Демидов, Смоленск. Резервный фронт - двумя левофланговыми армиями разгромить ельнинскую группировку противника, освободить Ельню и развить успех на Починок и Рославль. Брянскому фронту предстояло 2 сентября развернуть наступление и выйти на рубеж Петровичи (45 километров западнее Рославля), Осмоловичи (25 километров юго-восточнее Кричева), Белая Дуброва (50 километров юго-восточнее Кричева), Гута Корецкая (15 километров северо-западнее Клинцов){82}.

Таким образом, Брянский фронт получил задачу наступать в расходящихся направлениях: во взаимодействии с Резервным фронтом продвигаться на северо-запад и одновременно - на юго-запад. Действия по этому приказу в полосе Брянского фронта я осветил уже в какой-то мере выше. Мы все на Брянском фронте горели желанием разгромить врага, досаждавшего нам на южном крыле, не зная, конечно, что, во-первых, авангардные силы противника вышли уже на стык Центрального и Юго-Западного фронтов, и, во-вторых, 5-я армия Юго-Западного фронта отошла. Затем мы узнали, что одновременно последовал сильный удар на стыке 22-й и 29-й армий Западного фронта, ближайшей целью которого был выход немецких соединений в тыл нашим войскам, оборонявшимся в районе Великих Лук. Этот удар наряду с прорывом гитлеровцев на юге можно было расценить и как попытку охвата войск всего нашего Западного направления с угрозой Москве с севера и юга.

Как видим, обстановка по сравнению с оценкой, данной Г. К. Жуковым 19 августа, изменилась и противник перешел от обороны к наступательным действиям также и на Западном направлении. Оперативная ситуация сделалась еще более сложной, опасной, и Ставка, естественно, стремилась отреагировать на это возможно эффективнее в условиях нехватки резервов.

После войны, конечно, стало ясно, что постановка задачи Брянскому фронту содействовать войскам Резервного фронта в ударе на Рославль была не лучшим решением в той конкретной обстановке, ибо одновременное нанесение двух ударов на правом и левом крыльях распыляло его силы, и без того уже ослабленные предыдущими боями. Понятно нам сейчас и то, что сам по себе удар на Рославль в тот момент не имел большого оперативного значения. Ситуация более соответствовала сосредоточению главных сил Брянского и Резервного фронтов для нанесения одного удара по флангу главной группировки Гудериана. Но это при ретроспективной оценке, когда все замыслы врага, ход боевых действий и их последствия уже известны, а в те дни, полагаю, никакой самый дальновидный стратег не мог всё досконально предвидеть.

В этой обстановке Центральный фронт был расформирован, а войска его 21-й и 3-й армий объединены. Командармом 21-й назначили генерал-лейтенанта В. И. Кузнецова, а бывший командующий Центральным фронтом генерал М. Г. Ефремов стал заместителем А. И. Еременко. Управление 3-й армии перемещалось на стык между нашей и 50-й армиями и получало новые соединения. Командующим 3-й армией был назначен генерал Яков Григорьевич Крейзер, членом Военного совета дивизионный комиссар Федор Иванович Шлыков и начальником штаба - генерал Алексей Семенович Жидов. Этот наш сосед (3-я армия) оказался довольно удачливым. Его первоначально миновали наскоки Гудериана. А у нас обстановка накалялась все больше.

26 августа 3-я танковая дивизия врага устремилась на Новгород-Северский. Поддержанная массированными ударами авиации и артиллерии, она потеснила нашу 143-ю дивизию генерала Д. П. Сафонова, овладела городом и создала плацдарм на левом берегу Десны. Мы в штабе армии всячески стремились локализовать этот успех противника. Сюда перебрасывалась 132-я дивизия, одновременно силами ослабленных 307, 269, 282, 155-й стрелковых и 4-й кавалерийской дивизий был организован контрудар на Стародуб. Парируя его, 47-й немецкий танковый корпус нанес удар по правому флангу нашей группировки. В междуречье Судости и Десны завязались кровопролитные бои. Только 155-я дивизия полковника П. А. Александрова сумела продвинуться. Но тем временем с утра 28 августа несколько моторизованных дивизий 24-го и 47-го танковых корпусов Гудериана повели наступление в общем направлении на Трубчевск и южнее. Главные силы 2-й танковой группы наносили концентрические удары на Почеп, Семцы, Мосточная, охватывая южный фланг армии у Погара и Трубчевска. Вспомогательные удары нацеливались на станцию Знобь.

Нам пришлось начать отход за Десну. Однако генерал Еременко не смирился с этим и на следующий день подготовил контрудар в направлении Погар, Воронск{83} по боевым порядкам танковой группировки противника, вклинившейся в нашу оборону. Три дивизии нашей армии, наносившие контрудар, вначале имели успех благодаря самоотверженности личного состава и авиационной поддержке, но превосходство врага было подавляющим, продвижение становилось все медленнее, затем застопорилось, после чего гитлеровцы, подтянув резервы, нанесли новый удар.

Андрей Иванович продолжал изыскивать способы остановить и отбросить противника. С этой целью на правом фланге нашей армии была введена в бой только что созданная фронтовая подвижная группа (108-я танковая дивизия, 141-я танковая бригада и 4-я кавалерийская дивизия) во главе с одним из заместителей командующего фронтом генерал-майором А. Н. Ермаковым. Она нанесла встречный удар в общем направлении на Погар. Это предотвратило дальнейший отход войск 13-й армии за Десну. Трубчевск остался пока в наших руках. Ослабленные части 13-й армии оказали помощь танкистам и кавалеристам Ермакова.

Радовало, что ВВС фронта надежно поддерживали ввод в бой группы Ермакова. 31 августа авиация произвела до 1200 самолето-вылетов и сбросила на противника 4500 бомб разного калибра{84}. Командующий и член Военного совета фронта приехали на организованный в районе Трубчевска вспомогательный пункт управления (ВПУ) и непосредственно координировали действия пехоты, танков и авиации. В сражении, которое достигло высшего напряжения 31 августа в 20 километрах западнее Трубчевска, участвовало с обеих сторон несколько сот танков. Враг потерял здесь тысячи солдат, офицеров и более сотни танков. Он изо всех сил стремился захватить Трубчевск, чтобы обезопасить свой фланг при наступлении на юг, но не смог тогда выполнить этой задачи. Соединениям нашей армии удалось в районе станции Знобь, где гитлеровцы накануне переправили танковую дивизию через Десну, решительной контратакой отбросить ее обратно за реку. Позже стало известно, что Гудериан, напуганный нашим активным противодействием, поспешно запросил подкреплений.

В начале сентября нам пришлось передать в 3-ю армию четыре стрелковых (137, 148, 269 и 282-ю) и одну кавалерийскую (4-ю) дивизии. У нас остались 6, 132, 143 и 307-я стрелковые, 21-я и 52-я кавалерийские, 50-я танковая дивизии и 4-й воздушно-десантный корпус. 6-й стрелковой дивизией вместо погибшего полковника М. А. Попсуй-Шапки стал командовать полковник М. Д. Гришин, 143-й-вместо выбывшего по ранению генерала Д. П. Сафонова полковник Г. А. Курносов, 4-м воздушно-десантным корпусом - вместо убывшего в 3-ю армию генерала А. С. Жидова полковник А. Ф. Казанкин. 132-й стрелковой дивизией по-прежнему командовал генерал С. С. Бирюзов, 307-й - полковник В. Г. Терентьев, кавалерийскими дивизиями - полковники Н. П. Якунин и Я. К. Кулиев, танковой - полковник Б. С. Бахаров.

Полоса действий армии сократилась до 75 километров. Передний край проходил по восточному берегу Десны к югу от Трубчевска через Белую Березу, Очнин, Бирин и далее поворачивал на восток до Ямполя. Вдоль всей этой полосы противник оставался активным, особенно на открытом левом фланге, где фронт обороны пришлось растянуть до Лужков.

2 сентября вступил в должность новый член Военного совета армии бригадный комиссар Марк Александрович Козлов. Партийно-политическая работа в войсках под его руководством заметно оживилась. Это было тем более необходимо, что наши соединения непрерывно либо сами атаковали врага, либо подвергались его ударам.

Так, 29-я моторизованная дивизия противника в ночь на 2 сентября форсировала Десну у железнодорожного моста к югу от Белой Березы и захватила плацдарм, на сей раз северо-западнее станции Знобь. Пришлось вновь применять "пожарные" меры, чтобы не допустить расширения плацдарма. В бой вступили 307-я, 6-я стрелковые и 50-я танковая дивизии. Западнее станции Знобь успешную контратаку провел 99-й танковый полк 50-й танковой дивизии. Было уничтожено около 400 гитлеровцев.

Как уже упоминалось, во фронтовом масштабе в это время готовился контрудар в двух направлениях: на рославльском - 50-й армией и на стародубском - нашей 13-й армией. 3-я армия наносила вспомогательный удар на Почеп. На стародубском направлении в 20 километрах западнее Трубчевска по-прежнему вела наступление фронтовая подвижная группа.

Наш штаб тщательно спланировал авиационную (с привлечением 11-й и 61-й авиадивизий) и артиллерийскую подготовку, организовал разведку, боевое обеспечение и связь.

В войсках развернулась партийно-политическая работа по мобилизации воинов на выполнение боевых задач. Армейская газета "Сын Родины" опубликовала советы опытных фронтовиков, как лучше бить врага.

Командарм А. М. Городнянский побывал в большинстве дивизий, провел рекогносцировку и поставил задачи па местности. Единственной нашей хорошо укомплектованной 55-й дивизии было приказано нанести главный удар.

В полдень 6 сентября началась авиационная, а затем и довольно мощная по нашим возможностям артиллерийская подготовка. В итоге слаженных действий всех родов войск к утру следующего дня мы полностью очистили от врага восточный берег Десны.

А. И. Еременко наметил еще один контрудар с целью ликвидации противника на левом фланге, восточнее Новгорода-Северского. Снова закипела работа во всех звеньях армейского организма. Войска приступили к перегруппировкам, но к этому времени угроза нашему Южному флангу намного увеличилась, тем более что 21-я армия перешла в состав Юго-Западного фронта и полоса действия Брянского фронта расширилась на 60 километров. Еременко вынужден был усилить подвижную группу А. Н. Ермакова и направить ее на этот прирезанный фронту и ничем не прикрытый участок. Мы, например, выделили в нее 121-ю стрелковую, 21-ю кавалерийскую и 50-ю танковую дивизии.

В ожесточенных боях группа генерала Ермакова потрепала 47-й танковый корпус Гудериана. Но, к сожалению, Ермаков не смог выделить в полосе своих действий каких-либо сил для занятия оборонительного рубежа, подготовленного в тылу. Это сыграло роковую роль, когда гитлеровцы перенацелили свои удар с юга на север.

12 сентября, в день, когда 21-я армия перешла я подчинение Юго-Западного фронта, враг прорвал оборону 143-й стрелковой дивизии восточнее Шатрищей и вышел в тыл 132-й стрелковой дивизии. А. М. Городнянский решил отвести левофланговые войска за реку Бычиха на рубеж Глазово, хутор Михайловский, но в это время в армию прибыли вновь сформированная 198-я стрелковая дивизия полковника И. Е. Ерохина и 141-я танковая бригада полковника П. Г. Чернова с небольшим количеством исправных танков. Почти одновременно из штаба фронта поступил приказ нанести при поддержке этих соединений удар на Шостку. Утром 14 сентября после короткой артиллерийской подготовки дивизии перешли в атаку. Одновременно начали наступление вражеские 29-я моторизованная и 293-я пехотная дивизии. Завязались тяжелые встречные бои. 132-я стрелковая дивизия овладела несколькими небольшими населенными пунктами, а 198-я - городом Ямполь. Остальные наши соединения успеха не имели. Самолеты поддерживавшей авиационной группы нанесли ряд ударов по противнику, однако превосходство в воздухе оставалось на его стороне. Наступление не получило развития.

Попытки шатрищинской группировки гитлеровцев прорваться на север успешно отражались нашими войсками. Части 13-й армии нередко сами переходили в контратаки. Так было и с прибытием дивизиона "катюш". Мы удачно использовали результаты впервые произведенных у нас двух его залпов. Мне довелось быть свидетелем их. Эффект был громадный, и 143-я стрелковая дивизия с танками 141-й бригады овладела двумя населенными пунктами. Враг понес значительные потери.

Однако положение армии оставалось тяжелым. Над ней, как и над всем Брянским фронтом, прикрывавшим московское направление с юго-запада, нависла новая опасность. Суть в том, что Гудериан и Клейст при содействии мощного общевойскового обеспечения к концу сентября завершили окружение войск Юго-Западного фронта, и теперь 2-я танковая и 2-я полевая немецкие армии получили приказ совместно с другими многочисленными силами наступать на Москву. Уже к 29 сентября танковые корпуса Гудериана сосредоточились на исходном рубеже под Шосткой и Глуховом для удара в направлении Орла с целью окружения войск Брянского фронта и прорыва к советской столице.

На рассвете 30 сентября фашистские соединения перешли в наступление на фронте Путивль, Ямполь, Шатрищи. По левому флангу 13-й армии нанесли удар 24-й и 47-й танковые корпуса. С запада наступал 35-й армейский корпус. Севернее города Ямполь наша 298-я стрелковая дивизия была рассечена на. две части. Охватывая левый фланг 13-й армии, гитлеровцы устремились на Суземку и Локоть. Немецкий 24-й танковый корпус двинулся на Орел и 3 октября захватил его.

На подступах к селу Степное фашистов встретила 141-я танковая бригада. Ее немногочисленные боевые машины были врыты в землю. Огнем с места они подбили 12 танков, уничтожили несколько орудий и десятки солдат и офицеров противника. Только вводом дополнительных сил враг вынудил наших воинов отойти.

Войска армии, утомленные длительными оборонительными боями и обойденные с флангов, не выдерживали нового натиска противника и отступали. 298-я стрелковая и 52-я кавалерийская дивизии отошли в район Хинель. 6, 132, 143, 155, 307-я дивизии и полк 298-й дивизии вели ожесточенные бои под Очкином, Жиховом и Старой Гутой. 13-я и 3-я армии оказались в полном окружении. Прекратилась связь с фронтом. К счастью, нам удалось установить прочную радиосвязь с Генштабом и группой генерала А. Н. Ермакова.

Гудериан намеревался быстро покончить с 13-й армией, но просчитался. Мы продолжали организованно вести бои и в окружении. Около Суземки 6-я стрелковая дивизия, развернувшись фронтом на восток, отразила все атаки превосходящих сил врага. Только 5 октября перед ее 125-м стрелковым полком фашисты оставили не менее 500 трупов. Отважно дрались и танкисты 141-й бригады. Они уничтожали гитлеровцев с места, из засад и сами контратаковали. Эти контратаки, как правило, возглавляли командир бригады П. Г. Чернов и комиссар В. П. Широков. Их грозные боевые машины KB наводили страх на противника.

6-я стрелковая дивизия дралась за Суземку до 8 октября, что обеспечило подготовку войск армии к прорыву из окружения.

К вечеру 7 октября командарм получил директиву Генерального штаба. В ней предписывалось всем трем армиям Брянского фронта (3, 13 и 50-й) пробиваться на восток за линию Ворошилово, Поныри, Льгов.

Надо сказать, что в этот момент командный пункт Брянского фронта подвергся удару танков врага. Штаб фронта выехал в намеченный ранее новый пункт дислокации, в город Белев, а генерал А. И. Еременко направился на КП 3-й армии. Здесь он также издал директиву о выходе войск фронта из окружения. Она в основном соответствовала задачам, которые были поставлены в полученном нами документе Генштаба, и поступила к нам почти одновременно с ним.

Штаб армии в тяжелейших условиях разработал детальный план вывода войск из окружения. Он был утвержден Военным советом. Главный удар в направлении Негино, Хомутовка предстояло нанести 132-й и 143-й стрелковым дивизиям, усиленным 141-й танковой бригадой. Правее, на Суземку, наступала 6-я стрелковая дивизия, а в направлении Степное, Хинель - 307-я стрелковая дивизия с 886-м стрелковым полком 298-й стрелковой дивизии. 155-я стрелковая дивизия с 38-м пограничным полком НКВД и 275-м инженерным батальоном составляла арьергард армии.

На всю жизнь запомнилась мне ночь на 9 октября. Военный совет провел краткое совещание с командирами и комиссарами дивизий. Генерал Городнянский дал указания соединениям и частям по прорыву кольца и взаимодействию войск. Мы понимали, перед какой дилеммой стоим, и мобилизовали все свои душевные и физические силы. Коммунисты воодушевляли товарищей словом и личным примером, вели их за собой. Политорганы и парторганизации так расставили коммунистов и опытных, закаленных в боях воинов, что они были в каждом отделении и расчете.

В 2 часа ночи 9 октября два наших стрелковых батальона перешли в атаку. Противник встретил их мощным огнем из всех видов оружия. Завязался кровопролитный бой. Отряды прорыва 143-й и 132-й стрелковых дивизий атаковали Негино на рассвете. Командарм поручил мне отвлечь внимание гитлеровцев от направления главного удара, но в помощь для этого он смог выделить лишь буквально один взвод. Пришлось поломать голову над тем, как наделать побольше шума и создать впечатление подготовки к атаке в стороне. На глаза мне попались тракторы и тягачи, использовавшиеся артиллеристами и службой тыла. Мы сосредоточили их компактной группой на опушке леса, а перед атакой завели моторы, и поднялся такой гул, будто целая танковая часть готовилась к броску. Это отвлекло внимание противника от главного направления. Гитлеровцы не выдержали стремительной атаки и в панике бежали, оставив Негино. 143-я и 132-я стрелковые дивизии к вечеру вышли в лес северо-западнее Севска. 307-я дивизия под командованием полковника Г. С. Лазько, который сменил выбывшего по ранению В. Г. Терентьева, также сломила сопротивление врага и прорвалась в назначенный район.

Не повезло 6-й и особенно 155-й стрелковым дивизиям. После прорыва главных сил армии через Негино противник вновь захватил его и закрыл выход этим соединениям. Тогда полковник М. Д. Гришин решил выходить из окружения в ночь на 10 октября. С наступлением темноты две 122-миллиметровые гаубицы, одна 76-миллиметровая полковая пушка, два миномета и три счетверенных зенитных пулемета, смонтированных на автомашинах, тихо выдвинулись на огневые позиции. Стрелковые полки заняли исходное положение для атаки. Весь транспорт построили в одну колонну.

В 2 часа ночи открыли огонь. Подразделения дружно атаковали фашистов. Через 15 минут вперед двинулся транспорт. Поднятый машинами шум был воспринят гитлеровцами как атака танков и вызвал у них панику. Этим воспользовались наши бойцы. Они устремились в образовавшуюся брешь и вырвались из окружения. Вскоре противник подбросил резервы и вновь занял Негино. Часть армейских тылов, арьергардная 155-я стрелковая дивизия полковника П. А. Александрова и 275-й инженерный батальон остались в тылу у врага. Они прорывались из окружения ночами, отдельными группами.

Штаб подготовил маршруты движения. Мы шли на юго-восток и с 12 октября вели бои уже на территории Курской области.

В ночь на 14 октября вновь отличилась 6-я стрелковая дивизия, которая вместе с 462-м артиллерийским полком майора И. И. Собкалова наносила удар на Хомутовку. Дивизия разгромила фашистский кавалерийский полк, пытавшийся преградить ей путь, и захватила большие трофеи.

Когда войска армии подошли к большаку Рыльск - Дмитриев-Льговский, гитлеровцы начали атаки с разных направлений. Мы вновь оказались в кольце. Боеприпасов, продовольствия и горючего недоставало. Авксентий Михайлович Городнянский принял решение в ночь на 17 октября ударом на Сковороднево, Нижнепесочное (на реке Свапа) пробиться на восток. Прорыв, как и предыдущий раз, был назначен на 2 часа ночи. 52-я кавалерийская дивизия обеспечивала переправу через Свапу. 307-я стрелковая прикрывала войска армии с тыла.

Укрывшись в густом сосняке, у самого переднего края вражеской обороны сосредоточивались подразделения 6-й стрелковой дивизии. По общему сигналу ее отважные воины бросились на противника. Их поддержали подошедшие 132-я и 143-я стрелковые дивизии. внезапность и слаженность ударов вызвали панику в частях фашистского 48-го танкового корпуса.

В дальнейшем, непрерывно маневрируя и отражая атаки гитлеровцев в течение девяти суток ожесточенных боев, армия вырвалась из окружения. Самым эффективным методом наших действий были сосредоточенные, внезапные ночные удары по наиболее уязвимым участкам обороны врага. Здесь хорошо проявили себя наши{разведчики, постоянно державшие связь с местным населением. Благодаря этому командование, как правило, знало силы и намерения противника. Несложно попять, какие трудности испытывали войска в отношении боеприпасов и продовольствия. Выручало нас широкое использование захваченных в боях трофеев. Продуктами питания охотно делились с воинами местные жители. Выходя из окружения, мы нанесли фашистам значительные потери. Не менее 3 тысяч гитлеровцев из 48-го танкового и 34-го армейского корпусов навсегда остались в древней курской земле.

Возможно, кто-либо из читателей подумает, что при выходе из окружения штабная работа сводилась к минимуму или вовсе отсутствовала. В действительности же она шла необычайно интенсивно и осуществлялась в архитрудных условиях. На анализ и обобщение разведданных, как и на составление оперативной документации, отводилось предельно малое время. Столами и стульями нам служили зачастую пни и колодины бурелома, но тем не менее отрабатывалась вся документация по организации взаимодействия и огневой поддержки при атаках. Особой заботой были ведение карты командующего, определение маршрутов при маневре, выбор направлений ударов. Работники штаба нередко шли в цепях атакующих, когда этого требовала обстановка. Весь состав штаба оказался на высоте своего положения, так что трудно кого-нибудь выделить.

С наилучшей стороны зарекомендовал себя командарм А. М. Городнянский всегда спокойный, трезво взвешивавший обстановку, неистощимый на поиск самых неожиданных для врага маневров. Он прекрасно сработался с членом Военного совета М. А. Козловым и начальником штаба А. В. Петрушевским. Все они непрерывно были в гуще войск. Начальник политотдела 13-й армии П. И. Крайнев, кажется, знал наперечет всех коммунистов объединения и имел к сердцу каждого свой ключик. У нас было очень мало танков, но использовались они весьма эффективно, и в этом громадная заслуга генерала М. А. Королева. Командующий артиллерией генерал В. Н. Матвеев, начальник тыла генерал Г. А. Халюзин, начальник инженерных войск полковник А. В. Бабин, начальник связи полковник И. Ф. Ахременко - все проявили максимум выдержки, профессионального мастерства и предприимчивости.

13-я армия вышла из окружения в составе примерно 10 тысяч человек. Все коммунисты имели при себе партийные билеты. Те, кто почему-либо не смог выйти и остался на юге Брянских лесов, организовались в партизанские отряды{86}.

Многих боевых товарищей не досчитались мы. Самоотверженность и презрение к смерти было нормой поведения.

Другие объединения фронта выходили из окружения тоже с громадными трудностями и немалыми жертвами. Так, в 50-й армии смертью храбрых пали командарм генерал М. П. Петров и член Военного совета бригадный комиссар Н. А. Шляпин. Был тяжело ранен командующий фронтом генерал А. И. Еременко, пробивавшийся из окружения с 3-й армией.

Ставка ВГК 24 октября приказала командованию Брянского фронта с целью сохранения вышедших из окружения армий отвести их на рубеж восточнее Дубны, Плавска, Верховья, Ливн, Касторного (села){87}.

Затем мы приняли участие в обороне Курска, получив в качестве пополнения боеспособные 2-ю гвардейскую стрелковую дивизию полковника А. 3. Акименко, 133-ю танковую бригаду полковника В. М. Полякова, 38-й мотоциклетный полк майора Абибулы Мустафаева, 386-й зенитно-артиллерийский дивизион и один бронепоезд. Возращались в армию малочисленные 121-я и 160-я стрелковые дивизии, они прикрыли юго-западные подступы к Курску. В городе были сформированы четыре полка народного ополчения, которые вместе с войсками армии вели оборону.

Враг бросил на курское направление 48-й танковый, 34-й и 35-й армейские корпуса. Непосредственно на город наступали 9-я танковая и 95-я пехотная дивизии. В последних числах октября завязались жестокие бои на дальних подступах к Курску. Отважно встретила противника 2-я гвардейская стрелковая дивизия. Только через пять дней, используя свое превосходство в танках и авиации, немецко-фашистские войска приблизились к городу. Ведя уличные бои, наши части к 7 ноября отошли на реку Тим. К этому времени все ценности Курска были уже эвакуированы.

Брянский фронт 10 ноября был расформирован. 13-я армия передавалась Юго-Западному фронту. После перегруппировки ей поставили задачу прикрыть елецкое направление и пути, связывающие Москву с южными районами страны. Но в 13-й армии насчитывалось не более 20 тысяч человек, а ее фронт растянулся до 160 километров. Боевые возможности объединения позволяли организовать лишь неглубокую очаговую оборону.

Итак, Брянский фронт первого формирования просуществовал менее трех месяцев. Он оказался в эпицентре событий, предшествовавших великой битве под Москвой, ее оборонительному периоду. Выполнил ли он свою задачу и в какой мере? Мне думается, выполнил, и в немалой степени. Чтобы понять это, надо отвлечься от эмоционального подхода в оценке событий, который иногда формулируется так: Еременко обещал разбить Гудериана, но не разбил - значит, Брянский фронт не справился со своей задачей. Посмотрим на карту оборонительного сражения под Москвой, и мы увидим, что на юге, где действовал Брянский фронт, враг меньше всего продвинулся в направлении нашей столицы. Да, фронт не разбил танковую армию Гудериана, но измотал ее так, что она оказалась остановленной под Мценском сравнительно небольшими силами - одним корпусом генерала Д. Д. Лелюшенко, который имел в своем составе две танковые бригады и одну-две стрелковые дивизии. Надо отдать должное Дмитрию Даниловичу Лелюшенко, воевал он до дерзости смело.

Соединения Брянского фронта своими героическими действиями сковали главные силы 2-й полевой и 2-й танковой армий и тем самым сорвали расчеты немецко-фашистского командования на глубокий обход с юга войск Западного фронта.

И еще одна, так сказать, сопутствующая, но показательная деталь. Недолго после этих событий возглавлял свою танковую армаду Гудериан. 26 декабря 1941 года он был смещен с должности и более никогда уже не командовал танковыми объединениями. В подрыве его некогда весьма высокого авторитета в глазах фюрера, надо думать, немалую роль сыграли и действия Брянского фронта.

 

Глава шестая Елецкий котел

Помнится, в конце второй декады октября, когда мы только что вышли из окружения, нам удалось расположить командный пункт в сравнительно сносных условиях - в деревеньке, которая пряталась на дне довольно глубокого оврага и лишь потому, видимо, и уцелела.

Мы собрались вечером в небольшом домике сельской школы на первый после многих дней скитаний и боев во вражеских тылах товарищеский ужин. Хотя застолье по тем временам было вполне приличное, даже с трофейным коньяком, лица у всех были довольно понурые. Тогда Авксентий Михайлович Городнянский, предлагая тост, сказал:

- Не унывайте, наступит час, когда мы с вами, товарищи, засадим гитлеровцев в котел, да так, что они оттуда не выберутся.

Александр Васильевич Петрушевский, как бы размышляя вслух, заметил:

- Засадить-то засадим, только когда это будет?

Тем не менее все выпили за грядущие Канны для захватчиков. Я, правда, по своему обыкновению лишь пригубил чарку, поскольку никогда не употреблял спиртного. Откровенно говоря, мало кто из нас надеялся тогда, что такое может случиться с гитлеровцами всего через каких-то полтора месяца после нашего собственного избавления из Брянского котла.

И вот в конце ноября - начале декабря у нас действительно затеплились кое-какие надежды, хотя враг по-прежнему яростно атаковал войска армии. В те дни на южном фланге 13-й, которая вошла в состав Юго-Западного фронта, начали сосредоточиваться соединения, выдвигавшиеся после отдыха и доукомплектования. Нам пришлось их встречать и выводить в назначенные районы вблизи Березовки, Касторного и Погожевки, километрах в 60-80 от Задонска, где располагался штаб армии. Дело было нелегким, так как предстояло в короткий срок незаметно для противника подтянуть войска, удаленные от мест сосредоточения на 150-200 километров. Железнодорожный транспорт был перегружен, поэтому с его помощью можно было перевезти лишь минимум резервов. Войска передвигались походным порядком, исключительно под покровом темноты, чему благоприятствовали долгие зимние ночи. Днем, когда марши категорически запрещались, воины укрывались в рощах и оврагах, принимая самые строгие меры маскировки. Этим мы, как показало дальнейшее развитие событий, ввели фон Вейхса, командовавшего противостоявшей нам 2-й полевой армией врага, в заблуждение относительно наших планов.

Невзирая на трудности передвижения в темные зимние ночи, войска шли быстро, чему способствовала тщательная разработка штабом армии удачных маршрутов. Используя многочисленные грунтовые дороги, части двигались параллельно друг другу. Кавалеристы преодолевали за сутки в среднем 40 километров, мотопехота и танки - до 100-140. Часть пехоты все же удалось перебросить по железной дороге, а остальная двигалась в основном в пешем строю, иногда ее выручал гужевой транспорт.

Помню, как я верхом подъехал к колонне 1-й гвардейской стрелковой дивизии (бывшей 100-й). С пригорка на пригорок при лунном свете змеилась темная лента, двигавшаяся в полном безмолвии. Пригляделся. Вот молоденький боец ткнулся лбом в алюминиевый котелок шедшего впереди высоченного товарища. Протирая глаза, он почти беззвучно чертыхнулся. Оказалось, что боец спал на ходу, да и не только он один. Невольно подумалось, как тяжело нашим воинам. Весь день они находились где-то на лесной поляне, не разжигая костров, а ночью начался марш. Какой же заботы заслуживал личный состав, и наш Военный совет требовал от всех командиров и политработников постоянно держать в центре внимания вопросы снабжения и отдыха подчиненных.

Я поехал в голову колонны и нагнал также ехавшего верхом генерала И. Н. Руссиянова. Иван Никитич в белом полушубке с пушистым воротником и в такой же ушанке был трудноузнаваем. Ведь я видел его последний раз в боях под Минском, в прокопченной пороховым дымом, в жухлой от пыли и пота гимнастерке.

После взаимных теплых приветствий я предложил дать отдохнуть людям, сделать привал. Он посмотрел на часы и сказал:

- Да, время.

По колонне шепотом передавали команду на привал. Люди ничком ложились на рыхлый снег и тут же засыпали...

Дружески беседовали мы с комдивом и комиссаром дивизии К. И. Филяшкиным. Пользуясь доверительными отношениями, сложившимися между нами, я спросил Руссиянова, для какой цели, по его мнению, предназначается сейчас дивизия.

- Ничего не ведаю,- отшутился комдив,- радуюсь лишь тому, что опять попал в 13-ю армию. Хотел у тебя, Семен Павлович, узнать, в какое пекло вы нас двинете.

Я дипломатично умолчал о том, что мы сами знаем об этом не больше, чем он. Из дальнейшей беседы с Иваном Никитичем убедился, что его дивизия является едва ли не лучшим соединением фронта. В состав 1 -и гвардейской входило четыре полнокровных стрелковых полка (85, 331, 355 и 1098-й), в ней насчитывалось почти 9 тысяч человек, 37 минометов, 26 орудий, 12 станковых, 55 ручных пулеметов, она была усилена дивизионом гвардейских минометов ("катюш"), пушечным артиллерийским полком и танковой ротой{88}.

Отдохнули люди минут 10-15, и снова марш...

Вскоре же состоялось мое знакомство и с командиром 5-го кавалерийского корпуса генералом В. Д. Крюченкиным. Это соединение я выводил к селу Орехово. Василий Дмитриевич выглядел так, будто шла гражданская, а не Великая Отечественная война: лицо его было отмечено глубоким шрамом, как видно, от сабельного удара, на голове - лихо заломленная кубанка, на плечах косматая бурка, из-под которой выглядывал серебряный эфес казачьей шашки. Василий Дмитриевич родился в нищенской крестьянской семье близ Бугуруслана. В первую мировую войну сражался в гусарском полку, поэтому кавалерийская выправка у него была отменная. В гражданскую войну воевал в 1-й Конной армии. Это был одаренный военачальник - и не только кавалерийский. В дальнейшем он небезуспешно командовал общевойсковыми, а также танковой армиями.

Генерал Крюченкин уверенно выразил предположение, что его корпус предназначается для наступательной операции.

- Как же может быть иначе?! - сказал он.- В октябре - ноябре 1919 года я громил под Касторным деникинцев, а теперь на том же месте буду громить гитлеровцев!

И действительно, конники Крюченкина бились здесь умело, самоотверженно, и 5-й кавкорпус был преобразован в 3-й гвардейский.

Другие работники нашего штаба вывели на левый фланг армии также 32-ю кавалерийскую дивизию, 34-ю мотострелковую и 129-ю танковую бригады, 4-й гвардейский минометный и 642-й пушечный артиллерийский полки. Правда, большинство из этих соединений и частей были укомплектованы довольно скупо. Так, в 129-й танковой бригаде было всего 16 легких машин устаревших конструкций{89}.

Сосредоточение резервов было в полном разгаре, когда Авксентия Михайловича 20 ноября вызвали в штаб фронта. Я тоже участвовал в поездке. По прибытии в Воронеж мы надеялись встретиться с маршалом Тимошенко, но его на месте не оказалось, он находился под Ростовом, где шли ожесточенные бои за возвращение в наши руки жемчужины Дона, как несколько высокопарно выразился принявший нас без промедления начальник штаба Юго-Западного фронта П. И. Бодин. Это был сухощавый, собранный генерал. Правда, с его подтянутой фигурой и несколько хмурым лицом контрастировали по-детски любопытные голубые глаза. Он внимательно, не прерывая, выслушал Городнянского, сообщившего о ходе боевых действий и прибытии резервов, затем задал несколько уточняющих вопросов, а после этого сказал:

- Не исключено, что в ближайшее время будет нанесен мощный контрудар по врагу, рвущемуся к столице. Как подсказывает логика, главную роль в нем сыграют Западный и Калининский фронты, а на флангах им должны будут, надо полагать, содействовать Северо-Западный и наш, Юго-Западный, фронты{90}.

- Сил у нас,- продолжал Павел Иванович,- мало, всего три армии: 3, 13 и 40-я. Судьба распорядилась так, что именно вашей многострадальной 13-й армии доведется, видимо, сыграть существенную роль в этом деле... Вы изучаете войска, прибывающие в район Касторного? Как будете использовать их, когда они перейдут в ваше подчинение и вы получите активную задачу?

Здесь Авксентий Михайлович допустил ошибку. Он ответил, что небольшую часть новых войск употребит для упрочения обороны под Ельцом, а остальные будет готовить к контрудару в тыл 34-му армейскому корпусу генерала Метца, наседающего сейчас на армию. Как оказалось, в последующем смысл этой неосторожно брошенной командармом фразы был доложен главкому. И Тимошенко{91}, опасаясь, что с таким трудом сколачиваемая ударная группировка может оказаться раздерганной для внутренних нужд армии, принял не очень-то приятное для нас решение сохранить сосредоточиваемые в районе Касторное, Тербуны войска в своих руках.

Но тогда, при беседе в Воронеже, из слов Бодина явствовало, что касторненская группировка переходит в наше подчинение. Более того, Бодин передал распоряжение С. К. Тимошенко нашему штабу в срочном порядке разработать план наступательной операции. Он подчеркнул, что и правый фланг 13-й будет усилен.

- Севернее Ельца главком поможет вам создать еще одну ударную группировку. Обдумайте кандидатуру ее командующего,- закончил Павел Иванович вводную часть беседы. Затем он поднялся, дал знак следовать за ним и провел нас в кабинет главкома, где на одной из стен висела большая оперативная карта полосы действий войск всего Юго-Западного направления.

Обращаясь ко мне, Бодин попросил высказать мнение о наиболее эффективном использовании сосредоточиваемых на флангах армии войск. На карте четко была видна вмятина, образовавшаяся в линии нашего фронта между Ефремовом и Касторным. Центр ее приходился примерно на подступы к Ельцу. Напрашивался концентрический удар на Ливны, отстоявшие на запад от Ельца по прямой на 70 километров, двумя фланговыми ударными группировками, которым предстояло пройти до этого города примерно равные расстояния. Одновременно в центре своего оперативного построения армия должна была оказать сильное фронтальное давление на противника, чтобы приковать его внимание к Ельцу. Бодин вопросительно взглянул на Городнянского.

- Что же,- отозвался командарм,- такой замысел вполне логичен в сложившейся обстановке. Но при этом правофлаговая группировка должна быть сильнее левофланговой, ибо на севере враг имеет больше войск.

- Мыслим мы все, что называется, в унисон,- подытожил Павел Иванович.- Я придерживаюсь того же мнения. Уверен, что главком также поддержит этот замысел.

- Разрешите один вопрос, товарищ генерал? - спросил я у Бодина.

- Догадываюсь, о чем вы хотите узнать,- с доброй усмешкой сказал Павел Иванович.- Срок вас, конечно, интересует. К сожалению, я сам не знаю его, но, думаю, надо спешить изо всех сил.

Очертив на карте почти правильный квадрат в районе Ефремова, Ельца, Касторного и Ливен, который в натуре имел площадь примерно 5000 квадратных километров, Бодин попросил нас подробно проинформировать его о местности, на которой предстояло действовать.

Я доложил, что район предполагаемой операции степной, безлесный, среднепересеченный, допускающий применение всех родов войск; реки Кшень и Любовша могут быть использованы для обороны обеими сторонами. Обратил также внимание на реку Сосна, приток Дона, протекавшую с запада на восток и рассекавшую район боевых действий:

- Река и находящиеся неподалеку глубокие балки, овраги представят известное препятствие для взаимодействия двух наступающих группировок. Вместе с тем они могут быть использованы и для маскировки сосредоточения войск...

Доклад мой вежливо прервал Бодин, сказав, что этот район имеет большое оперативное значение, так как через него проходят железные дороги Москва Донбасс и Москва - Ростов-на-Дону, которые питают не только фронт, но и центр страны нефтью, углем и хлебом.

- Имеются здесь железные дороги, ведущие и с востока на запад: Елец - Орел и Воронеж - Курск. Немало также шоссейных и грунтовых дорог. Удержание всех этих транспортных коммуникаций имеет важное оперативное значение,- заключил Павел Иванович.

Генерал Городнянский, со своей стороны, обратил внимание на густонаселенность района, наличие большого количества населенных пунктов, в том числе городов - небольших, но с многочисленными каменными зданиями.

- Ведь города-то здесь,- заметил Авксентий Михайлович,- все больше древние: Елец, Ливны и наш Задонск были крепостями чуть ли не со времен Батыя, а немцы умеют быстро модернизировать старые укрепления. Возвращались мы в Задонск окрыленные. Авксентий Михайлович шутил:

- Ну, что я говорил тогда октябрьским вечером? Загоним врага в котел пока, правда, в не очень-то вместительный, но корпус, а то и два в нем уместятся.- А потом произнес задумчиво: - Два армейских корпуса - это то, что имеет сейчас наш основной противник, фон Вейхс, в его 2-й полевой армии как раз два армейских корпуса: 34-й и 35-й. Жаль, что Бодин не сказал, какие же силы и когда поступят на наш северный фланг.

Когда мы приехали на КП, обычно очень сдержанный Александр Васильевич Петрушевский, как только мы зашли в помещение, торопливо спросил:

- Что нового?

Городнянский попросил карту и, вызвав разведчика полковника Волокитина, подробно рассказал обо всем, что мы узнали в Воронеже. Начальник штаба армии долго смотрел на карту, затем, измерив расстояние по дорогам курвиметром, поинтересовался:

- А когда примерно мы должны начать?

- Бодин не назвал конкретного срока,- ответил Городнянский,- но можно было понять, что скоро. Наверное, недели через две-три.

- Придется разработать два варианта,- сказал Александр Васильевич,- один с учетом существенных пополнений войск нашего северного фланга, а другой - без таковых. План-максимум пошлем Бодину, а план-минимум оставим себе. Потому что срок, как видно, очень жесткий, а подойдут эти силы или нет, еще не известно.

- Я согласен,- сразу же откликнулся Городнянский.- При первом варианте удар на Ливны, при втором,- он пристально посмотрел на карту,- на Никитское, так, что левая группировка пойдет почти строго на север, а правая - на северо-запад. Это сократит расстояние примерно вдвое, хотя появится опасность, что враг начнет быстрый отход и ускользнет из котла.

- Не думаю,- уверенно сказал Волокитин.- Не приучены еще немцы к отходам. Как показывают пленные, фашистское командование считает, что мы полностью выдохлись.

Работа в штабе закипела. С большой радостью и энтузиазмом мы трудились над этой нашей первой настоящей наступательной операцией. Дело осложнялось тем, что мы одновременно готовили не один, а два варианта. При этом если один документ выполнялся по всем правилам оперативной графики, так как его, по словам Бодина, должны были послать в Генштаб, то другой делался как бы вчерне, но вместе с тем не менее основательно, поскольку ударным группам предстояло действовать на довольно значительном удалении друг от друга и согласовать их усилия нужно было до деталей.

Может быть, иному читателю покажется, что такие штабные занятия напоминали подобие шахматной игры, в которой наши фронтовые соратники - бойцы и командиры, эти непосредственные исполнители всех замыслов военачальников,представлялись нам некими бессловесными фигурками на клетчатой доске. Это было бы большой ошибкой. Штабы, и наш в частности, очень тесно соприкасались с воинами передовой линии. Все наши наметки, как правило, исходили из стремления добиться успеха малой кровью и малым потом, но, к сожалению, в тех условиях это удавалось далеко не всегда. Если говорить о себе, то, занимаясь штабной работой, я всегда помнил, что мой старший брат сражается рядовым, а два других - боевые летчики, и уже поэтому как-то абстрагироваться от воинской массы было невозможно. Однако штабной командир при работе над планами операций конечно же не может давать волю эмоциям. "Настоящий солдат умеет держать сердце зажатым в кулаке",- сказал кто-то из моих учителей. Тем не менее все же наступала минута, когда кулак разжимался и сдерживавшиеся чувства выплескивались наружу. Но это бывало почти всегда наедине с собой, и об этом мы, участники войны, по большей части молчим.

...Много времени отняла у нас организация вспомогательного пункта управления. Направили на него оперативных работников штаба с таким расчетом, чтобы ВПУ обеспечивал действия южной группы войск, создавал условия для гибкого руководства операцией на решающем для нашей армии направлении. Нам удалось хорошо оснастить его средствами связи, в том числе автомашинами и самолетами У-2. Был продуман и план материального обеспечения. Основные силы армии должны были снабжаться через базу в За-донске, а для южной подвижной группы следовало организовать базу около станции Касторной. Доставка грузов с первой базы проводилась бы по шоссейной дороге Воронеж - Елец, а со второй по железной дороге Воронеж - Касторная. К началу операции все части, в первую очередь кавалерию, нужно было снабдить зимним обмундированием, продовольствием, фуражом и, естественно, боеприпасами, а танковые и механизированные - еще и горюче-смазочными материалами.

Весьма тщательно продумывались вопросы взаимодействия с учетом разобщенности районов наступления двух ударных групп, которая усугублялась наличием глубокой долины реки Сосны. Всесторонне рассматривался вопрос о командующих группами. Южную решил возглавить сам Городнянский, имея заместителем В. Д. Крюченкина. В этой группе, по наметке командарма, следовало находиться также А. В. Петрушевскому с несколькими операторами и начальнику политотдела армии бригадному комиссару П. И. Крайневу с рядом политработников. За правый фланг группы должна была отвечать 121-я стрелковая дивизия генерала П. М. Зыкова.

В северную группу вошли: 307-я стрелковая и 55-я кавалерийская дивизии, 150-я танковая бригада, которыми, соответственно, командовали полковники Г. С. Лазько, К. В. Фиксель и Б. С. Бахаров. Все эти соединения понесли потери в предыдущих боях. Например, в бригаде Бахарова насчитывалось всего 12 исправных танков: девять Т-26 и три Т-34. В отношении кандидатуры командующего северной группой мнения разделились. Городнянский склонен был назначить туда командира 307-й стрелковой дивизии полковника Г. С. Лазько, а Петрушевский - полковника Я. К. Кулиева. Григория Семеновича Лазько командарм знал хорошо, ибо сам назначил его командиром дивизии вместо раненого полковника В. Г. Терентьева. Лазько был до этого дивизионным разведчиком и принял на себя в тяжелые сентябрьские дни руководство соединением, когда после выбытия из строя В. Г. Терентьева управление войсками было потеряно. В ноябре Григория Семеновича утвердили в должности комдива.

Остановились все же на кандидатуре Я. К. Кулиева, фактически исполнявшего роль заместителя командарма, поскольку у него был опыт руководства подобным же временным объединением - сводной кавгруппой в составе 21, 52 и 55-й кавдивизий. Якуб Кулиевич, ветеран 13-й армии, был очень колоритной фигурой. Смуглое лицо этого темпераментного кавказца одушевляли живые и умные угольно-черные глаза. И вся его жизнь была, можно сказать, темпераментной, боевой. Выходец из бедной крестьянской семьи, он за свои сорок с небольшим лет многое повидал и испытал. С весны 1918 года Кулиев навсегда сроднился с Красной Армией. Он отважно сражался на Закаспийском фронте против белогвардейцев и английских интервентов, а потом участвовал в борьбе с басмачами в Каракумах. За доблесть и мужество был награжден орденом. В предвоенные годы успешно окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе и курсы усовершенствования высшего комсостава при Военной академии Генерального штаба.

В начале Великой Отечественной войны он командовал 21-й горнокавалерийской дивизией 13-й армии. Его конники наносили дерзкие и стремительные удары по врагу. В честь геройски погибших воинов 21-й кавдивизий у станции Понятовка сооружен памятник.

Еще не раз отличался в боях Якуб Кулиев. В последующем он был удостоен ордена Красного Знамени, звания генерал-майора и назначен заместителем командира 4-го кавалерийского корпуса. С дерзновенной храбростью дрались с гитлеровцами воины его соединения, состоявшего в основном из посланцев среднеазиатских республик. В одном из боев под Сталинградом, находясь в авангардном полку 61-й кавалерийской дивизии, генерал Я. К. Кулиев был смертельно ранен. Посмертно он награжден орденом Ленина.

А тогда, в конце ноября 1941 года, Кулиев сразу же с присущим ему азартом принялся за сколачивание своей оперативной группы.

Правый фланг этой группы должна была обеспечить 132-я стрелковая дивизия, которой после ранения генерала С. С. Бирюзова командовал полковник М. М. Мищенко.

Действия центра оперативного построения армии - 148-й и 143-й стрелковых дивизий и 38-го мотоциклетного полка - поручалось координировать мне, но, как увидит читатель, в дальнейшем все произошло по-другому. Центральная группировка получила задачу фронтальными атаками приковать к себе основные силы врага и наступать строго на запад.

6-я стрелковая дивизия оставалась в обороне на рубеже Слепухи.

Свое решение о конкретных действиях трех этих группировок мы нанесли на карту, которую со всей документацией, включая и проект приказа войскам армии на наступление, мой заместитель отвез П. И. Бодину. Работы для нашего штаба оставалось, однако, еще немало: предстояло конкретизировать взаимодействие по рубежам, довести до войск планы материального и технического обеспечения, подготовить таблицы радиосигналов, закончить кодирование карт для штабов соединений.

В самый разгар этой работы обстановка в полосе северного соседа - 3-й армии резко обострилась. Нам позвонил генерал А. С. Жидов и сообщил, что противник, занявший еще 26 ноября Ливны и Ефремов, по-прежнему отчаянно наседает и, видимо, вот-вот предпримет удар и против нашей, 13-й, армии.

Гитлеровцы, как нам стало ясно, продолжали остервенело рваться к Москве с юга, через Тулу. Фон Вейхс, в задачу 2-й полевой армии которого входило обеспечить южный фланг 2-й танковой армии Гудериана, совершавшей последнюю отчаянную попытку достичь советской столицы, до предела усилил свои удары. Образовался разрыв между Западным и Юго-Западным фронтами. К 27 ноября его ширина достигла уже полусотни километров. Ряд участков совершенно не был прикрыт войсками, поэтому враг без особых помех двигался на Михайлов, Скопин и Ефремов. Противнику удалось создать серьезную угрозу правому флангу и тылу 3-й армии Я. Г. Крейзера и обеспечить себе, по существу, оперативную свободу действий против левого крыла Западного фронта, особенно после захвата городов Ефремов и Ливны. Правда, Крейзер, обнаружив переброску немецкой 25-й моторизованной дивизии в полосу Запрдного фронта, 1 декабря нанес внезапный контрудар двумя стрелковыми и одной кавалерийской дивизиями, которые прорвались на рубеж Шаховское, Софьино, Куркино.

Взбешенный фон Вейхс решил тогда окончательно расправиться и с 3-й, и с 13-й армиями или хотя бы отбросить их далеко на восток. Это мы почувствовали на другой же день после контрудара Крейзера. Не считаясь с потерями, 134-я пехотная дивизия врага 2 декабря ворвалась в Становую, Казаки и вскоре вышла к подступам Ельца. Одновременно к южным окраинам города прорвалась 45-я пехотная дивизия, 262-я захватила Грунин Варгол. Все внимание пришлось сосредоточить на контрмерах. Главным было вывести 148-ю стрелковую дивизию, 38-й мотоциклетный полк и 132-ю стрелковую дивизию из-под возможного флангового удара с севера, что угрожало бы им окружением. Организуя сильными арьергардами бои за Елец, мы в то же время выводили основную массу войск в Ольшанец и Архангельское.

В 21 час 4 декабря генерал Городнянский приказал оставить Елец, но ни в коем случае не допустить продвижения противника на север, чтобы не лишиться удобного исходного района для будущего контрудара. Вот тогда-то и проявились отличные бойцовские качества Я. К. Кулиева. Чтобы предотвратить прорыв гитлеровцев на север, командарм приказал Якубу Кулиевичу нанести удар в общем направлении на Тросну, и он подготовил его буквально в несколько часов. Соединения группы вклинились в боевые порядки врага довольно глубоко. Правда, к вечеру им пришлось отойти, но командир немецкого 34-го армейского корпуса был напуган и не решился на фланговый удар из-под Ельца. Кроме того, кулиевцы выявили опорные пункты, районы сосредоточения танков, раскрыли систему огня противника, что помогло им успешно действовать в последующем.

В эти дни, как и раньше, наши воины проявляли стойкость и мужество, искусно строили оборону на основных и промежуточных рубежах. На атаки гитлеровцев бойцы отвечали контратаками, на огонь - огнем. Так, 148-я стрелковая дивизия выбила врага из населенного пункта Казаки. Фашисты бежали, оставив более 100 человек убитыми, 3 орудия и 10 автомашин.

Еще 21 ноября противник овладел Щиграми и Тимом, где оборонялись части 160-й стрелковой и 2-й гвардейской стрелковой дивизий полковников М. Б. Анашкина и А. 3. Акименко. Создалась опасность дальнейшего прорыва немцев и охвата войск армии с ее левого фланга. Полковник А. 3. Акименко собрал все резервы в сворный полк под командованием подполковника А. X. Бабаджаняна (военком полка - батальонный комиссар М. П. Скирдо). Решительной контратакой сводный полк отбросил гитлеровцев к Тиму и удержал занятый рубеж до перегруппировки наших войск.

Нельзя не отметить подвиг башенного стрелка 150-й танковой бригады М. М. Крохмаля. Прикрывая отход пехоты, боевая машина получила 8 пробоин. Механик-водитель и командир танка были убиты, а Крохмаль тяжело ранен. Жители села Озерки оказали ему помощь, но гитлеровцам удалось захватить танкиста. Они учинили ему жестокий допрос. Воин молчал. Начались пытки. М. М. Крохмаль скончался, не произнеся ни слова. Он был посмертно награжден орденом Ленина.

Глубокое чувство восхищения вызывали беспримерные подвиги воинов всех родов войск. Например, 27 ноября самолет лейтенанта В. Н. Челпанова штурмовал вражеские колонны на подходе к Ливнам. Машина была подбита огнем зенитной артиллерии. Тогда летчик направил ее на колонну противника. Вместе с Челпановым погибли штурман лейтенант П. И. Ковальков и стрелок-радист комсорг эскадрильи старший сержант Н. Г. Кувшинов. Уже после освобождения города Ливны останки героического экипажа были найдены в разбитом самолете среди обломков вражеской техники. Посмертно Василию Николаевичу Челпанову присвоено звание Героя Советского Союза, а П. И. Ковальков и Н. Г. Кувшинов награждены орденом Красного Знамени.

...Поздно ночью 5 декабря к нам на КП позвонил Бодин.

Заслушав доклад об обстановке и выразив Городнянскому неудовольствие маршала С. К. Тимошенко в связи с оставлением Ельца, он сообщил, что главком в целом одобрил наш замысел контрудара, но некоторые наметки не принял. Южная ударная группировка была подчинена непосредственно фронту, ее командующим стал заместитель Тимошенко генерал Ф. Я. Костенко. Северная группа осталась в нашем подчинении, но ее командующим был назначен находившийся в распоряжении главкома после выхода из окружения генерал К. С. Москаленко, который немедленно из района действий 3-й армии направлялся на КП Кулиева в поселок Колодезские. Затем Павел Иванович проинформировал о других решениях, принятых главкомом, и приказал А. В. Петрушевскому немедленно прибыть в Касторное, где уже находился Ф. Я. Костенко.

- О подкреплениях для северной группировки не было сказано ни слова,- с ноткой разочарования в голосе оповестил нас Городнянский.

- Как же не сказано? - мрачно сострил Волокитин.- Она получает пополнение в составе одного человека - генерала Кирилла Семеновича Москаленко.

- Значит, это достойное пополнение,- серьезно сказал Петрушевский, не очень-то жаловавший подобные шутки подчиненных при начальстве.

Указания главкома не могли не вызывать у всех нас двойственного чувства. Мы испытывали удовлетворение в связи с тем, что наш план одобрен, но к этому примешивались крупицы досады из-за того, что нам не доверили руководство всей операцией, хотя, между прочим, Бодин сказал, что за выполнение задачи по окружению врага ответственность в целом будет нести командование 13-й армии. Начало операции было назначено на 6 декабря. Генерал Городнянский, не давая прорваться нашим эмоциям, тотчас же наделил всех конкретными поручениями. Мне он сказал, чтобы я связался с Кулиевым и передал ему приказание завтра, с рассветом, возобновить наступление на Тросну.

Я тут же приказал связистам соединить меня с поселком Колодезские, где находились Я. К. Кулиев и его начальник штаба полковник К. Н. Ильинский. Это удалось не сразу, но наконец связь установилась. К своему удивлению, однако, вместо по-восточному гортанного голоса и характерного акцента Якуба Кулиевича я услышал совершенно другой голос с украинским акцентом, правда, не менее темпераментный. Оказалось, что К. С. Москаленко уже прибыл и вступил в свои обязанности. Кулиев стал его надежным заместителем. Так я познакомился со своим будущим командармом Кириллом Семеновичем Москаленко. Это был генерал, отнюдь не отличавшийся плотным телосложением, но сколько было энергии в его худощавой фигуре, порывистых движениях, пристальном взгляде!

Я передал К. С. Москаленко приказ Городнянского, на что он ответил, что они с Кулиевым и Ильинским сейчас как раз занимались планированием и организацией завтрашнего удара, и выразил надежду, что удастся добиться больших успехов, чем вчера. И действительно, К. Н. Ильинский на следующий день докладывал мне, что врагу нанесен урон и заняты населенные пункты Подхорошее и Малый Белевец. Из поступившей затем сводки мы узнали, что дивизия полковника Г. С. Лазько (307-я) нанесла удар на Хмеленец в 7 часов утра. Отряд спешенных кавалеристов полковника К. В. Фикселя (55-я кавдивизия) одновременно двинулся на Тросну. Другой отряд в конном строю во взаимодействии с танкистами Б. С. Бахарова наступал по маршруту Хрипуновка, Подхорошее, Хмеленец, Александровка. Один кавполк прикрывал правый фланг наступающих.

Эти действия носили предварительный и отвлекающий характер.

Начало наступления планировалось на 6 декабря, но нам пока не было известно, какой из двух вариантов нашего замысла станет реализовываться. А. В. Петрушевский, уезжая к Костенко, сказал, что будет настоятельно рекомендовать ему действовать по плану-минимуму, то есть наступать не на Ливны, а на Никитское. Это обусловливалось тем, что теперь в пользу такого варианта кроме недостатка сил у северной группы появился новый, весьма основательный аргумент: враг захватил Елец и для его окружения достаточно было выйти именно в район Никитского. К большому удовлетворению, Александр Васильевич сумел убедить генерала Костенко. Наша задача несколько облегчалась, но все же была весьма трудной. Ведь перед фронтом 13-й армии действовала наиболее сильная группировка противника в составе трех полнокровных пехотных дивизий: 262-й (на участке Бродки, Хрипуновка), 134-й (Троена, Елец) и 45-й (от Ельца до Климентьева). Командование немецкой группы армий "Центр" рассматривало только что захваченный Елец в качестве трамплина для броска к Воронежу и Липецку, поэтому делало все для упрочения обороны как самого Ельца, так и флангов. Непосредственно для обороны города были выделены два усиленных артиллерией и танками пехотных полка (446-й из 134-й дивизии и 134-й - из 45-й). Они быстро создали прочный заслон, опираясь на многочисленные капитальные каменные строения. Надежно прикрывался и северный фланг, где действовала оперативная группа К. С. Москаленко.

Посмотрим, каково было общее соотношение сил сторон перед Елецкой, или Елецко-Ливенской, как ее иногда называют, операцией. Правому флангу 3-й армии генерала Крейзера, нашей 13-й армии и группе генерала Костенко противостояла 2-я полевая армия фон Вейхса, состоявшая из двух армейских корпусов: 35-го (262-я, 293-я пехотные и 18-я танковая дивизии) и 34-го (45, 95 и 134-я пехотные дивизии). Мы уступали врагу в танках в 2,4 раза, в артиллерии - почти в 2 раза и имели небольшое превосходство в личном составе - всего в 1,3 раза{92}. При таком соотношении сил наступать с точки зрения канонов военного искусства было бесцельно, но мы надеялись на успех, ибо знали, что советские воины умеют творить невозможное. На следующий день, 6 декабря, мы получили радостное сообщение об успехе начавшегося вчера контрнаступления Западного фронта под Москвой. Это совпало с включением в контрнаступление главных сил армии. Им надлежало к исходу дня перерезать шоссе Ефремов - Елец и выйти на рубеж Воронец, Долгоруково. Группа К. С. Москаленко должна была прорваться к реке Варгол и лишить гитлеровцев возможности ухода из Ельца на запад. К нашему большому огорчению, за несколько часов до рассвета мы получили шифротелеграмму о том, что группа Костенко и армия Крейзера не готовы к наступлению и нанесут удар позднее: группа Костенко - лишь спустя сутки, а 3-я армия - даже двое. Так что нам предстояло действовать в одиночестве, давая фон Вейхсу полную свободу маневра силами и средствами. Правда, маршал Тимошенко выделял в наше распоряжение авиационную дивизию.

Светает в декабре поздно, поэтому авиационную и артиллерийскую подготовку мы смогли начать лишь после 10 часов утра. 61-я авиадивизия полковника В. П. Ухова нанесла точный бомбовый удар по сосредоточению артиллерии и танков противника. Наши батарейцы также не подвели, и атака пехоты увенчалась успехом.

Всю первую половину дня соединения продвигались вперед, хотя и встречали ожесточенное сопротивление гитлеровцев. Танкистам Бахарова даже удалось ворваться в Елец и выйти на окраины села Пищулино. Во второй половине дня наши войска почти повсеместно были контратакованы подвижными частями врага. Особенно яростно они действовали против группы Москаленко. В результате к вечеру пришлось оставить часть освобожденной территории и вывести танки из Ельца.

Не прекращались бои и ночью. Наоборот, в темноте они достигли еще большего накала: такие пункты, как Троена, Пищулино, Телегино, Рогатово, по нескольку раз переходили из рук в руки.

Невеселой выдалась для нас та бессонная ночь. Однако Городнянского скромные итоги действий не обескураживали. Он говорил, потирая руки:

- Посмотрим, что запоет Метц после того, как Костенко врежется в его южный фланг!

Александр Васильевич, находившийся на КП Костенко, днем в 11.30 позвонил оттуда и сообщил:

- Фронтовая группа перешла в наступление на рассвете и продвигается на северо-запад в направлении Гатищево, Успенское. Сейчас вводятся в прорыв конники Крюченкина.

Значит, "врезался" Костенко! Наступлению его группы сопутствовал успех. Главной причиной была полная внезапность, а также то, что внимание фон Вейхса и командира 35-го армейского корпуса Метца было приковано к Ельцу, в район которого днем 6 и в ночь на 7 декабря перебрасывались крупные силы, в то время как перед фронтом Костенко оставлялось слабое прикрытие. Кроме того, еще раньше одна из группировок 2-й полевой армии, наступавшая на Касторное, была остановлена на реке Тим контратаками правофланговых дивизий 40-й армии. Тем не менее бесспорный успех нашего южного соседа - группы Костенко не сразу изменил поведение врага. Он по-прежнему изо всех сил цеплялся за Елец. Пришлось нам в штабе помозговать, как сломить упорное сопротивление гитлеровцев. Решено было охватить город с двух сторон: частями Ф. М. Черокманова (148-я дивизия) - с севера и частями Г. А. Курносова (143-я дивизия) - с юго-запада. При этом Черокманов перерезал дороги из города на запад и северо-запад. Другие полки этих дивизий наносили фронтальный удар с востока.

В течение 7 декабря бои шли на северной и восточной окраинах Ельца. Филипп Михайлович Черокманов, недавно вернувшийся в родную дивизию, доложил, что его передовые подразделения вышли к железнодорожной станции Елец и завязали бои на окраине города.

На следующий день, 8 декабря, полк 148-й дивизии, наступавший с севера, овладел Хмеленцем и достиг шоссе Елец - Ефремов, а части Курносова, действовавшие с юга, заняли район близ села Лавы и повели наступление на Пажень. Полки центра боевого порядка ворвались на восточную окраину Ельца, где закипели ожесточенные уличные схватки. Два наших полка, уничтожая засевших в домах гитлеровцев, овладели Красными казармами и кожевенным заводом, третий прорвался в центр города и завязал бой около собора. К исходу дня елецкий гарнизон был уже полуокружен.

Так что 8 декабря стало переломным днем. Телефоны и аппараты Бодо не умолкали. Первым позвонил К. Н. Ильинский. Он радостно сообщил, что шоссе Елец - Ефремов окончательно перерезано. Занята не только Троена, но и Климентьево. Затем К. В. Фиксель доложил, что его части совместно с танкистами Бахарова ведут неравный бой за село Казаки. Это был пункт, откуда нам предстояло поворачивать либо на Ливны, либо на Никитское для соединения с войсками Костенко. Полковник Мищенко (132-я стрелковая дивизия) известил, что находится в Плотах.

Особенно отрадными были сообщения полковника Черокманова о том, что его дивизия освобождает квартал за кварталом в центре Ельца.

Озаботило командарма отставание дивизии Курносова. Городнянский позвонил Георгию Алексеевичу, но, не застав его, стал говорить с находившимся на командном пункте старшим батальонным комиссаром В. В. Петровым.

- Почему замешкались? - довольно резко спросил Авксентии Михайлович.Подводите Черокманова, который один вынужден брать Елец!

Политработник ответил, что комдив выехал в войска, которые выходят к северо-восточной окраине города.

Таким образом, Елец оказался в полуокружении. Поздно вечером оттуда вернулся член Военного совета М. А. Козлов. Он рассказал, что самое яростное сопротивление гитлеровцы оказали в районе Красных казарм, а также близ почтамта и собора, превращенных в прочные опорные пункты. Там наступали воины 496-го стрелкового полка подполковника П. В. Дергунова. Марк Александрович увлеченно говорил о боевой активности, инициативе наших командиров и бойцов. Чтобы овладеть укрепленными зданиями, они сковывали врага лобовыми атаками и одновременно незаметно обтекали объекты атаки, заходили противнику в тыл и оттуда внезапным ударом расправлялись с гарнизонами домов. Особо выделял М. А. Козлов взвод лейтенанта В. Н. Мартынова, который таким методом уничтожил несколько десятков фашистов, два станковых пулемета, захватил много оружия и боеприпасов, нарушил связь одного из наиболее опасных очагов сопротивления с командованием. Добрые слова были сказаны и в адрес лейтенанта В. М. Морозова. Бронепоезд под его командованием, умело маневрируя на пристанционных путях и поддерживая связь с пехотой, метким огнем сокрушал огневые точки врага.

Но самое интересное Марк Александрович припас к концу своего рассказа. Он достал из полевой сумки представление к награждению орденом Красной Звезды Алексея Сотникова. В графе "Возраст" значилось "12 лет", а в графе "Звание и должность" - "Пионер города Елец, разведчик-доброволец". Алеша бесстрашно разведывал огневые точки гитлеровцев, доносил о расположении фашистских орудий и танков, проводил наших бойцов в тыл дотов одному ему лишь ведомыми путями через дворы, пустыри и подвалы.

- Завтра Елец будет полностью очищен,- уверенно сказал в заключение член Военного совета. И оказался прав - так оно и получилось.

8 декабря стало для нас радостным и потому, что, используя наш успех, в этот день перешли в наступление левофланговые соединения северного соседа 3-й армии генерала Я. Г. Крейзера. Его 52-я кавалерийская и 283-я стрелковая дивизии ударили по флангу 45-й пехотной дивизии немцев, которая, видимо, шла на помощь тем, кто отражал удары группы генерала Москаленко. Обрадовал нас и звонок генерала Бодина, который сообщил, что в 13-ю армию передается 57-я бригада войск НКВД, состоящая из пограничников и полностью укомплектованная всеми видами вооружения и боеприпасами. По вопросу, где ее лучше использовать, разногласий не было - решили передать бригаду К. С. Москаленко, но пока ничего ему об этом не говорить.

Вечером 8 декабря, поняв, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и опасаясь полного окружения, комендант Елецкого гарнизона решил в ночь на 9 декабря вывести свои войска, прикрываясь арьергардами. Днем 9 декабря город был полностью освобожден от оккупантов. Основную роль при этом сыграла 148-я дивизия, но большую помощь ей оказали 307-я дивизия полковника Григория Семеновича Лазько из группы генерала К. С. Москаленко, зашедшая в тыл врагу с севера, и 143-я стрелковая дивизия полковника Георгия Алексеевича Курносова, охватившая город с юга, а также 61-я авиадивизия полковника В. П. Ухова. В боях за Елец враг потерял более 12 тысяч человек убитыми и ранеными{93}.

Пошли дела на лад и в группе генерала К. С. Москаленко.

Помню, сколько радости было в голосе полковника К. Н. Ильинского, когда он 9 декабря сообщил, что в действиях группы наступил перелом, враг сломлен, освобождены Телегино, Хмеленец, Садыкино, Александровка, продвижение на Казаки идет полным ходом.

- В наши руки,- продолжал он,- попали богатые трофеи. Среди них много автомашин, мотоциклов, пулеметов, боеприпасов. Мы взяли немало пленных, в том числе несколько офицеров. Направляем их к вам.

- К каким частям принадлежат пленные? - спросил я.

- Они из 445-го и 486-го полков,- ответил Ильинский. Когда пленных привезли к нам, я вместе с начальником разведотдела полковником П. М. Волокитиным допросил их подробно. Оказалось, что их полки принадлежали не только к разным дивизиям - 134-й и 262-й, но и к разным корпусам - 35-му и 34-му армейским. Следовательно, удар Москаленко пришелся по стыку двух корпусов армии фон Вейхса. Отчасти этим объяснялся и успех северной группы, но главным, несомненно, явился переход в наступление войск центра нашей армии и особенно группы генерала Ф. Я. Костенко, которая состояла из свежих сил. Подводя итоги, генерал Городнянский сказал:

- В сражении за Елец противник, особенно его 134-й и 446-й полки, понес большие потери. Жаль, что все же часть фрицев ускользнула от нас. Курносов мог бы действовать более целеустремленно. Правда, у него нет ни одного танка, да и артиллерия слабовата. Как свидетельствуют факты, освобождением Ельца мы нанесли удар, нарушивший оперативную устойчивость 2-й полевой армии. Ведь еще 7 декабря враг, парируя наши атаки, продолжал двигаться на Задонск. 8 декабря он частыми контратаками пытался остановить наше наступление, но 9 декабря фон Вейхс вынужден был начать отвод своих войск на целом ряде участков. А действия войск Костенко становились все напористее и стремительнее. Получилось так, что вначале мы помогали соседу, приковав внимание Вейхса и Метца к Ельцу, а теперь он помогает нам, и мы быстрее движемся вперед.

В это время адъютант генерала Городнянского известил, что прибыли командир и военком 57-й бригады - полковник М. Г. Соколов и полковой комиссар П. А. Бабкин.

В комнату вошли два ладно сбитых, в белых полушубках, офицера. Они, как видно, настолько хорошо сработались, что даже чем-то походили один на другого. Соколов доложил, что его бригада выгружается близ Задонска, и сообщил о ее составе. Познакомившись с прибывшими, Авксентий Михаилович сказал:

- Ну, вот и долгожданные пограничники прибыли. Направим их к Москаленко, как решили, но надо сразу определить, куда именно, фронт его группы растянут. Семен Павлович,- обратился командарм ко мне,- дайте карту с последними данными обстановки.

Когда взглянули на карту, стало ясно, что бригаду нужно направить на стык группы К. С. Москаленко со 132-й дивизией, поскольку в ходе наступления между ними образовался разрыв. К тому же появление свежих сил на крайнем правом, заходящем фланге делало более реальным окружение врага. Это мнение горячо поддержал и член Военного совета Марк Александрович Козлов.

Потерев по своей привычке высокий, с залысинами, лоб, командарм приказал полковнику И. Ф. Ахременко соединить его с генералом Москаленко. Как это ни удивительно, на сей раз Кирилл Семенович, проводивший большую часть времени в войсках, оказался на КП в Колодезских.

- По вашей жалобе приняты меры,- шутливо сказал Городнянский.- Вам высылается недостающее имущество, принимайте его и соединяйтесь с Мищенко, которого также подчиняю вам. Высылайте автомашины и санный транспорт в Задонск.

После этого все мы тепло распрощались с Соколовым и Бабкиным, пожелав им боевых успехов.

Надо отдать должное К. С. Москаленко - он оперативно принял и перебросил бригаду полковника М. Г. Соколова на стык со 132-й дивизией.

Стоит, полагаю, подробнее ознакомить читателя с действиями группы генерала Ф. Я. Костенко, о которых немного выше было приведено буквально несколько строк. Войска группы нанесли свой внезапный удар на рассвете 7 декабря и быстро преодолели очаговую оборону врага. В прорыв был введен кавалерийский корпус генерала В. Д. Крюченкина. К исходу 9 декабря он отбросил части немецкой 95-й пехотной дивизии за рубеж Вязовое, Круглое. Успеху конников содействовала наша испытанная 6-я стрелковая дивизия полковника М. Д. Гришина, овладевшая несколькими населенными пунктами.

После этого удара обстановка в полосе 13-й армии в целом и группы К. С. Москаленко в частности стала меняться, ибо, опасаясь окружения, фон Вейхс, как я уже говорил, разрешил своим 95-й и 134-й дивизиям отход на северо-запад. Части же Москаленко наступали на юго-запад. Создалась опасность, .что противник выскользнет из подготовляемого нами котла, если своевременно не изменить направление главного удара группы Москаленко,- так сказать, с крутого юго-западного на более пологое.

А. М. Городнянский приказал мне срочно выехать в штаб Москаленко. Моя задача сводилась к тому, чтобы посвятить Кирилла Семеновича в разгаданные нами намерения гитлеровцев, помочь ему и полковнику Ильинскому перенацелить войска, наносившие главный удар, примерно на Измалково, а также проследить за вводом в бой 57-й бригады пограничников.

Кирилл Семенович сразу понял, в чем дело. Полковник же Ильинский, попросив разрешения изложить свое мнение, сказал:

- Наступая на юго-запад, мы быстрее встретимся с генералом Костенко и тем самым завершим в срок операцию, а перенацеливание на запад затянет ее.

К. С. Москаленко резонно разъяснил ему, что цель отнюдь заключается не просто в быстрейшей встрече с частями Костенко, а прежде всего в том, чтобы окружить возможно более крупные силы врага.

Взяв карту, я графически изобразил задуманный нами вариант плана. Тогда Ильинский признал, что недодумал все до конца и согласился с нами.

После этого я принялся за выполнение второй части своей задачи и направился на стык бригады Соколова со 132-й дивизией. Здесь сложилась острая ситуация: 712-й стрелковый полк этого соединения наступал на деревню Васильевку. Рота старшего лейтенанта Н. Г. Севастьянова ринулась в штыковую атаку. Противник открыл шквальный огонь и бросил в бой полнокровный батальон, поддержанный бронемашинами. Отразив контратаку, рота Севастьянова заняла круговую оборону около деревни Васильевки, чем приковала к себе новые подразделения фашистов. Своим самопожертвованием она обеспечила продвижение не только 712-го полка, но и ввод в сражение 57-й бригады. Старший лейтенант Севастьянов пал в этом бою смертью храбрых, погибло и большинство из шести десятков героических воинов его роты.

Мы вместе с Мищенко и Соколовым организовали новую атаку, в которой отлично показали себя пограничники. В результате удалось вернуть Васильевку. Здесь мы с воинскими почестями похоронили павших героев.

Этот эпизод был умело использован политорганами для усиления наступательного порыва личного состава. Пехотинцы Мищенко и пограничники Соколова прочно сомкнули фланги и пошли в наступление на запад, перерезая коммуникации отходящих войск фон Вейхса. Моя миссия была закончена. Мы с Кириллом Семеновичем тепло попрощались, не скрывая взаимной симпатии, сразу же возникшей между нами.

Я вернулся в штаб армии, где ознакомился с последними данными обстановки. Они говорили о том, что, продолжая наступление, войска армии к исходу 10 декабря вышли на линию Сергеевка, Стегаловка, продвинувшись за пять дней от 6 до 26 километров.

Группа Костенко силами 1-й гвардейской дивизии нанесла поражение 278-му пехотному полку фашистов и прошла с боями в северном направлении 15 километров. Кавалеристы Крюченкина, разгромив 280-й полк гитлеровцев, преодолели примерно такое же расстояние. Части 45-й и 95-й пехотных дивизий немцев оказались отброшенными к северу на рубеж Никитское, Стрелецкое, Прилепы.

К этому моменту создалась неблагополучная ситуация на стыке нашей армии с группой Костенко, где действовала входившая ранее в нашу армию 121-я стрелковая дивизия генерала П. М. Зыкова. Случился, можно сказать, казус, подобного которому я ни раньше, ни позже не встречал: перед началом операции по указанию П. И. Бодина 121-я вошла в состав фронтовой подвижной группы, но это обстоятельство... выпало из поля зрения малочисленного импровизированного штаба группы. Последнее приказание, которое я передал Зыкову в письменной и устной форме, было: перейти в подчинение генерала Костенко и до получения распоряжений от него прочно обороняться северо-восточнее Волово. Комдив неукоснительно выполнял эту задачу. Но когда главные силы подвижной группы ушли вперед, враг начал опасные атаки из Волово на Захаровку, угрожая флангу и тылу корпуса В. Д. Крюченкина. Раздался звонок из штаба фронта, куда пожаловался Василий Дмитриевич. Бодин спрашивал, почему мы не обеспечиваем стык. Городнянский резонно ответил, что 121-я дивизия нам более не подчиняется.

- Это так,- подтвердил Павел Иванович.-Но положение надо поправить, у вас есть связь с Зыковым?

- Да, конечно,- ответил командарм.

- Тогда передайте ему от имени Тимошенко указание, чтобы он организовал атаку на Волово совместно с 32-й кавалерийской дивизией.

По распоряжению командарма я связался с П. М. Зыковым, который несказанно обрадовался.

- Понимаете, Семен Павлович,- возбужденно говорил он,- я сижу здесь как в забытой деревне, никто мною не интересуется, а враг под носом. Я все подготовил к атаке на Волово, был момент, когда этот опорный пункт сам шел в наши руки, так как гарнизон его сильно сократился, а сейчас занять Волово будет труднее.

И действительно, пришлось затратить три дня на овладение этим опасным для нас опорным пунктом врага.

Но основное наше внимание сосредоточивалось после взятия Ельца, конечно, на ускорении продвижения группы генерала Москаленко. Тем более что ей предстояло теперь взаимодействовать не только с войсками Костенко, но и с северным соседом, 3-й армией, которая перешла в наступление левофланговыми соединениями. Штаб нашей армии получил личное указание маршала Тимошенко оказать содействие войскам генерала Крейзера правофланговыми частями группы Москаленко. Поэтому мы вынуждены были в какой-то мере рассредоточить усилия группы на два направления. В частности, в боевом приказе от 10 декабря 1941 года указывалось: "Группе генерала Москаленко решительно и энергично преследовать противника, обходя его опорные, пункты и выходя на пункты его отхода: 132-й стрелковой дивизией и 57-й стрелковой бригадой наносить удар в направлении Грунин Варгол, Ключики по флангу и тылу 262-й пехотной дивизии немцев, отбрасывая ее под удары частей 3-й армии. 55-й кавалерийской, 307-й стрелковой дивизиями и 150-й танковой бригадой наступать в направлении Сергеевка, Измалково и к исходу дня 11 декабря овладеть рубежом Мокрые Семенки, Измалково, встав на пути отхода противника"{94}. Принятие этого решения не было для нас легким, и мы докладывали П. И. Бодину, что приходится распылять силы группы Москаленко на два расходящихся направления, и просили у него подкреплений. В резерве армии находилась одна лишь крайне ослабленная в предыдущих боях 143-я дивизия, пополнявшаяся в Ельце. Подкрепления были обещаны, но, как видно, у самого С. К. Тимошенко свободных соединений не имелось. Павел Иванович успокаивал нас тем, что Костенко очень силен и непременно разгромит врага, наша же задача, по его словам,- не упустить гитлеровцев при их отходе.

Так или иначе фронтовая конно-механизированная группа к вечеру 12 декабря вышла к железной дороге Елец - Орел в районе станции Верховье. Это ставило под угрозу главные коммуникации немецкой 2-й полевой армии, и она ускорила отход.

Основные силы группы генерала Москаленко 11 и 12 декабря успешно преследовали противника. Обойдя Измалково с севера, они форсировали реку Варгол и вышли на реку Семенек. Теперь стала реальной одна из главных задач операции - выход 55-й кавалерийской дивизии и 57-й бригады НКВД на рубеж Хомутово, Верховье, с тем чтобы во взаимодействии с кавкорпусом Крюченкина и гвардейцами Руссиянова окружить и уничтожить вражескую группировку. Остальные соединения нашей армии создавали внешний фронт окружения.

34-й корпус генерала Метца и часть войск 35-го корпуса оказались зажатыми в треугольнике Измалково, Успенское, Россошное. Их маневр был до крайности стеснен.

13 декабря Москаленко радостно доложил, что кольцо окружения замкнулось, его части соединились с кавалеристами Крюченкина и гвардейцами Руссиянова.

Городнянский с Петрушевским занялись конкретизацией плана разгрома окруженных, а в это время позвонил И. X. Баграмян и сообщил, что 3-я и 32-я кавалерийские дивизии оказались в тяжелом положении: под неожиданным ударом гитлеровцев они отошли на рубеж Верхняя Любовша, Горки, где самоотверженно отбивали наскоки противника, ощущая острую нехватку в боеприпасах.

- Я говорил с главкомом, он обещал помочь авиацией, но генерал Фалалеев{95} ссылается на нелетную погоду,- сказал Иван Христофорович.Подумайте, пожалуйста, как выручить из беды кавалеристов, иначе враг может уйти.

Я связался с полковником Ильинским, так как Кирилл Семенович уже уехал в передовые части, и попросил начальника штаба группы оказать всю возможную помощь конникам Крюченкина. Ильинский заверил, что организует удар на Россошное и Шатилово.

А произошло вот что. Когда около Измалково было окружено до четырех немецких полков, они, теснимые с востока частями нашей армии, сосредоточились в районе Шатилово, Россошное и контратаковали части Крюченкина. Кавалеристы, уставшие после длительных напряженных боев в условиях ограниченного снабжения, не смогли остановить напор более многочисленной и лучше оснащенной пехоты противника. Оставив оба населенных пункта, конники вынуждены были отойти на юго-запад. Они заняли оборону на рубеже Верхняя Любовша, Зыбино, Горки, ведя бой с перевернутым фронтом - в сторону северо-востока. На следующее утро гитлеровцы продолжали упорными контратаками пробивать себе путь, стремясь обойти фланги кавалеристов с севера и юга. Им удалось выйти на коммуникации частей наших конников и совершенно прервать и без того скудное снабжение боеприпасами.

Кавалеристы оказались в самый ответственный момент операции в крайне опасном положении. Непрерывные восьмидневные зимние бои измотали и людей, и лошадей. Боеприпасы, продовольствие и фураж были на исходе, а возможность их пополнения свелась к нулю. Но, невзирая на это, славные конники упорно сопротивлялись. Они понимали, что от их стойкости зависит конечный результат всей операции, проводившейся с таким трудом.

Генерал Костенко бросил на выручку кавалеристам 34-ю мотострелковую бригаду полковника А. А. Шамшина и стрелковую часть. Они помогли конникам удержаться и не допустили дальнейшего прорыва врага на запад, но вернуть Шатилово и Россошное не удалось. Вот тогда-то И. X. Баграмян и попросил Городнянского помочь Крюченкину.

Бригада Соколова, дивизия Фикселя, другие наши части усилили темп наступления, который достиг 18 километров в сутки. Ускорила продвижение и центральная группа. Взаимодействуя с гвардейцами Руссиянова, она погнала арьергардный полк противника вдоль железной дороги на северо-запад и вновь овладела Шатиловом, Россошным, Рахманиновом.

Тяжелая ситуация со снабжением в некоторых соединениях группы Костенко сложилась по следующей причине. Первоначально оно было возложено на нашу армию, конкретно - на начальника тыла генерал-майора Г. А. Халюзина. Он неплохо выполнял это поручение, иной раз и в ущерб дивизиям самой армии. В дальнейшем, когда коммуникации группы Костенко более или менее приблизились к полосе действий 3-й армии, эта функция была передана ей. Такая задача для тыла 3-й армии оказалась неожиданной, и он не сразу справился с ней.

А теперь интересно посмотреть, что делалось у врага. Командование группы армий "Центр", обеспокоенное создавшимся положением под Ливнами, приступило к переброске в угрожаемый район довольно крупных наличных резервов и, кроме того, запросило дополнительную помощь у главного командования сухопутных сил. Это свидетельствовало о том, что наступление Юго-Западного фронта в районе Ельца имело исключительно важное значение{96}. Если же обратиться к атмосфере внутри окруженной группировки гитлеровцев, то мы увидим, что там царила растерянность, а порой и паника. Думаю, можно сказать, что это была своего рода модель в миниатюре той обстановки, которая сложилась потом в Сталинградском котле. Узнать подробности нам позволили два обстоятельства: во-первых, захват бригадой Соколова штаба 134-й немецкой дивизии и, во-вторых, отчаянный поступок командира 445-го пехотного полка этой дивизии генерал-майора Вильгельма Кунце. Видимо понимая, что ситуация безвыходная, и желая оправдаться перед начальством, он отправил фон Вейхсу открытым текстом подробнейший отчет о событиях, разыгравшихся в котле. Копия его донесения стала трофеем наших разведчиков, и мы получили возможность увидеть то, что творилось в котле, как бы изнутри. Вот отрывки из этого донесения. "14 декабря 134-я пехотная дивизия двинулась тремя полковыми колоннами на запад в район Россошное, где генерал Метц отдал приказ на выход из окружения в районе Верх. Любовша...

446-й и 445-й пехотные полки должны были прорываться в районе Верх. Любовша, а 439-й пехотный полк - в 6 км севернее. В 18 часов в полной темноте при двадцатиградусном морозе и снежном покрове в 40 см начался прорыв.

Несмотря на двукратную атаку, прорваться через р. Любовща не смогли, и командир 134-й пехотной дивизии приказал прекратить бой, а на следующее утро повторить атаку... В ночь на 15 декабря в своей машине на дороге застрелился командир дивизии генерал-лейтенант фон Кохенгаузен. Командир 445-го пехотного полка принял временное командование дивизией и приказал тремя батальонами 446-го пехотного полка начать на узком фронте атаку, чтобы прорвать кольцо хотя бы в одном месте.

При первых проблесках зари советские пулеметы открыли огонь по немецким батальонам, предназначенным для прорыва. Моральное впечатление от разрывов мин нового оружия ("катюши" - реактивные минометы, которые также открыли огонь по голодным, замерзшим и переутомленным немецким частям) было очень велико в результате шума, воя и сплошных попаданий...

Обрывистая, глубоко прорезанная долина р. Любовша стала роковой для многочисленных автомашин и повозок дивизии. Голодные и истощенные лошади просто не могли больше вытянуть орудия и остальную технику, которые были оставлены. Материальные потери были очень тяжелые: дивизия потеряла почти все машины, противотанковые орудия и аппаратуру связи...

Положение с подвозом ежедневно ухудшалось... Сбрасываемое с отдельных самолетов количество продуктов питания и бензина было незначительно. Вследствие этого 445-й пехотный полк при отступлении из Измалково вынужден был бросить 10 моторизованных противотанковых орудий и большое количество грузовых машин. С каждым днем ухудшалась связь и затруднялось руководство войсками... 13 декабря моторизованная часть Советов напала на штаб 134-й пехотной дивизии в Шатилово и разгромила его"{97}.

Далеко не с лучшей стороны проявил себя командир 34-го армейского корпуса генерал Метц: бросив свои войска, он "упорхнул" из котла на самолете. Это, конечно, усугубило разброд, воцарившийся среди окруженных, и сопротивление приобрело лишь очаговый характер. Благодаря этому потребовалось всего четверо суток для полного разгрома в районе Россошное, Верхняя Любовша, Зыбино основных сил 45-й и 134-й пехотных дивизий. Лишь небольшим группам, в общей сложности до полка, удалось прорваться под Верхней Любовшей.

В итоге этого этапа Елецкой операции враг потерял только убитыми 8700 солдат и офицеров. Было взято в плен 557 человек, захвачено в качестве трофеев свыше 100 орудий, около 200 пулеметов, 700 автомашин, 500 лошадей, 325 повозок, а также много другого вооружения, боеприпасов и различного имущества, в том числе и награбленного фашистами у местного населения. Все это отмечалось в оперативной сводке, направленной 16 декабря нашим штабом главкому Юго-Западного направления{98}.

В целом в результате наступления на правом крыле Юго-Западного фронта было нанесено серьезное поражение 2-й немецкой армии в районе Ельца. Наши соединения с 6 по 16 декабря продвинулись здесь на запад на 80-100 километров, освободили от захватчиков большое число населенных пунктов, сорвали планы противника прорваться к Дону и отвлекли на себя часть сил 2-й танковой армии врага. Все это способствовало выполнению общего плана контрнаступления советских войск под Москвой.

С завершением Елецкой операции наступательные действия наших войск отнюдь не прекратились. Группа Ф. Я. Костенко, усиленная за счет частей нашей армии, развила удар на северо-запад, на Верховье. Нам же поручили наступать на Ливны, хотя сопротивление противника тут возросло. Разведка установила, что на этом направлении действовали 221-я охранная, 168-я и 299-я пехотные дивизии и 1-я пехотная бригада СС. Состав же 13-й армии значительно уменьшился. В ней остались только 6, 121, 132, 143, 148 и 307-я малочисленные стрелковые дивизии. Активных штыков насчитывалось у нас тогда всего 10 340 при 34 пулеметах и 29 минометах{99}.

Тем не менее 19 декабря к Ливнам прорвалась 148-я стрелковая дивизия полковника Ф. М. Черокманова и завязала бои с частями 299-й пехотной дивизии. В этих боях смертью храбрых пал командир 496-го стрелкового полка подполковник П. В. Дергунов. К 25 декабря город был освобожден.

В дальнейшем соединения армии с боями вышли на рубеж Скородное, Колпны и закрепились. Противник многократно пытался отбросить наши войска, но безуспешно. Фронт на этом участке стабилизировался, стороны перешли к обороне.

Если говорить об итогах Елецкой операции в более общем плане, то следует подчеркнуть, что в результате ее проведения положение на правом фланге Юго-Западного фронта было восстановлено, а намерение врага выйти на Дон сорвано. Наши войска, с учетом действий армии Я. Г. Крейзера, очистили от гитлеровцев территорию площадью около 8000 квадратных километров, освободили более 400 населенных пунктов, в том числе города Елец, Ефремов, Ливны, и заняли выгодный оперативно-тактический рубеж. Он был использован в январе 1943 года при нанесении удара на Касторную, Курск.

Противник понес значительный урон. Только убитыми он потерял около 16 тысяч солдат и офицеров. Основные силы 45, 95, 134 и 262-й немецких пехотных дивизий были разгромлены, а некоторые полки, как 278-й и 280-й, почти полностью уничтожены. Для восстановления своего фронта на участке Верховье, Ливны фашистскому командованию пришлось бросить в бой из оперативных резервов 55-ю пехотную дивизию, полк 168-й пехотной дивизии, 1-ю бригаду СС и несколько армейских саперных батальонов. Таким образом, оттягивая на себя резервы врага, наши соединения, участвовавшие в Елецкой операции, содействовали разгрому войсками Западного фронта армии Гудериана под Тулой.

Успешно завершенная операция еще более повысила боевой дух наших воинов, их уверенность в окончательной победе над захватчиками. Личный состав на деле убедился, что даже при равенстве сил он может решительно громить противника, что главное в бою - умение воевать.

Если говорить о выводах по Елецкой операции, то они таковы.

Успех операции объяснялся прежде всего тем, что она была проведена внезапно для врага. Подготовка контрудара осуществлялась скрытно и очень тщательно. Гитлеровцы просто не могли себе представить, что мы способны организовать наступление, и поэтому не приняли заблаговременно контрмер. Скрытный выход в исходное положение подвижной группы генерала Костенко и ее удар по наиболее слабому месту противника в сочетании с действиями войск нашей и 3-й армий в значительной степени нарушили устойчивость вражеской елецкой группировки и обеспечили успех операции в целом. Повторяю, что достижение внезапности во многом определилось полной неожиданностью перехода наших войск от обороны к наступлению; немецкое командование, привыкшее к своим успехам, не допускало такой возможности. В дальнейшем подобные случаи были крайне редки. В подготовке операции, организации взаимодействия войск и управлении ими имелось немало недочетов, о них говорилось выше, но в целом командование и штабы справились с задачей.

Другим важным фактором явилась стремительность действий. Она была достигнута правильным использованием подвижных сил, особенно на флангах. Стремительность наступления и мощь удара подвижных войск не дали врагу возможности перегруппироваться, чтобы парировать наш натиск и восстановить свое нарушенное управление. Необходимо также сказать, что советские воины были более привычны, а техника более приспособлена к суровым зимним условиям, чем немцы и их техника.

Елецкая операция подтвердила исходный принцип организации наступления: сосредоточивать основные силы там, где наносится главный удар. Имея лишь незначительное численное превосходство в людях и уступая противнику в технике, наше командование сумело создать на решающих направлениях две мощные ударные группы. Это обеспечило перевес сил в нашу пользу на данных направлениях и в конечном итоге обусловило общий успех операции. С началом наступления обе группы действовали компактными массами, что способствовало непрерывному наращиванию мощи удара и повышению темпа продвижения.

Командование удачно выбрало направления ударов и правильно использовало войска. На более трудном участке, там, где группировка противника была плотнее, где имелось больше населенных пунктов и враг мог оказать сильное сопротивление, задача прорыва возлагалась главным образом на пехоту, а конница применялась в ограниченной мере. Соответственно и задачи ей были поставлены меньшие. На направлении главного удара, нацеленного во фланг немецкой группировке, действовали подвижные войска. Пехота же, входившая в состав подвижной группы, использовалась на внутреннем фланге подвижной группы, где ей тоже были поставлены меньшие задачи. Пехоте предстояло прочно запереть кольцо окружения, создаваемое подвижной группой, и отвести от конницы удары противника, стремившегося вырваться из окружения. Главная задача подвижной группы состояла в дезорганизации управления, разгроме тыла, деморализации живой силы врага, перехвате путей отхода его войск. Группа должна была создать заслон в тылу у гитлеровцев, чтобы они не могли пробиться из кольца до подхода нашей пехоты, на которую возлагалось уничтожение окруженного противника. С этими задачами подвижные войска справились. Опыт Елецкой операции подтвердил их решающее значение в операциях на окружение.

Вместе с тем надо сказать, что в то время из опыта Елецкой операции был сделан и ошибочный вывод, будто конница остается перспективным родом войск. Дальнейшее развитие событий не подтвердило этого.

...Закончилась Елецкая операция, и у нас произошли, как принято говорить, кадровые перемещения. Первым убыл Кирилл Семенович Москаленко. Его назначили заместителем командующего 6-й армией. Затем, 30 декабря, уехал я - на должность начальника штаба 38-й армии. А через несколько дней отправился в путь и А. М. Городнянский, ставший командармом 6-й вместо Р. Я. Малиновского, который был выдвинут на пост командующего Южным фронтом. Каждого из нас ожидали новые события, новые заботы, но со ставшей для нас родной 13-й армией расставались мы с грустью.

 

Глава седьмая. Во главе армейского штаба

Новый, 1942 год я встретил в пути, пробираясь на полуторке по заснеженным дорогам в Купянск на КП 38-й армии. Перед отъездом я беседовал в Воронеже с вновь назначенным командующим Юго-Западным фронтом Ф. Я. Костенко. Дело в том, что во второй половине декабря произошла реорганизация Юго-Западного направления. В его состав вошли три фронта: восстановленный вновь Брянский (командующий генерал Я. Т. Черевиченко), Южный (генерал Р. Я. Малиновский) и Юго-Западный, командовать которым и было доверено генералу Ф. Я. Костенко. С. К. Тимошенко возглавлял теперь лишь направление, а ранее, как помнит читатель, одновременно с этим он командовал и Юго-Западным фронтом.

Федор Яковлевич - рослый, плотный мужчина с коротко стриженными и на косой пробор расчесанными волосами - сообщил мне, что И. В. Сталин высоко оценил итоги Елецкой операции и все ее непосредственные организаторы так или иначе отмечены по службе. В частности, генерал Городнянский примет самую сильную в составе Юго-Западного фронта 6-ю армию, генерал Москаленко будет его заместителем, Петрушевскому присвоено звание генерал-майора.

- Я занят сейчас всецело делами армий правого крыла фронта - 40-й и 21-й. Они в ближайшие дни поведут наступление на курском и обоянском направлениях,продолжал Костенко.- Армиям левого крыла - 38-й и 6-й - предстоит взаимодействовать с Южным фронтом, который, видимо, будет наносить глубокий удар в Донбассе.

О 38-й армии Федор Яковлевич отозвался положительно. Мне он сердечно пожелал успехов на новой, более ответственной должности.

Добравшись до цели моего нелегкого путешествия, я довольно быстро разыскал по проводам линий связи одноэтажный аккуратный домик, где размещался командарм - генерал-майор технических войск А. Г. Маслов. Приехал я поздно, но застал его склонившимся над оперативными документами. Из-за стола поднялся высокий сухощавый мужчина лет 50. Выслушав доклад, он крепко пожал мне руку и назвал себя по имени и отчеству - Алексей Гаврилович. Осведомился в свою очередь о том, как зовут меня. Потом, спросив о моей предыдущей службе, сказал:

- Хорошо, что у вас непрерывный, почти полугодовой боевой опыт. Повезло вам и с помощником: начальник оперативного отделения полковник Прихидько искушенный штабник. Чтобы войти в курс наших армейских дел, времени очень мало. Давайте я сразу вас и познакомлю с обстановкой. Наши правофланговые соседи - армии генералов К. П. Подласа и В. Н. Гордова - сегодня, 1 января, с утра начали наступление на курском и обоянском направлениях. Они содействуют Брянскому фронту, нацеленному на Орел. 6-я армия - левый сосед - будет содействовать Южному фронту в наступлении на юго-запад. А наша, 38-я, оказалась на стыке между двумя операционными направлениями и должна быть готовой, как сказал мне генерал Бодин, помогать и Гордову, и Москаленко, который сейчас, до прибытия Городнянского, исполняет обязанности командующего 6-й армией. Так что ожидают от 38-й многого, а силенок у нас мало. Вот, смотрите сами,- и Алексей Гаврилович положил передо мной сводную ведомость по численности и вооружению армии. Оказалось, что армия насчитывала всего 36 с половиной тысяч бойцов и командиров. На их вооружении состояло 25 тысяч винтовок, 270 орудий, в том числе 135 противотанковых, 24 танка (из них не более 10 исправных), 100 минометов, 790 станковых и ручных пулеметов{100}. Автотранспорта фактически не было, а лошадей имелось 12 тысяч.

- Если бы нам поставили одну конкретную задачу,- говорил командарм,- то была бы возможность маневра и сосредоточения сил на каком-то узком участке, но при нынешней ситуации мы вынуждены растянуть войска в ниточку на 90-километровом фронте. Взгляните,- Маслов указал на карту,- нам противостоят три немецкие пехотные дивизии: 294, 257 и 44-я, еще две находятся в резерве под Харьковом. Все они хорошо укомплектованы, имеют по 10-12 тысяч солдат и офицеров, все средства усиления - артиллерию и танки. К сожалению, более точных данных об этом собрать нам не удалось. Это будет одна из ваших первостепенных задач. Имея перед собой такую группировку при отсутствии конкретной задачи, мы стремимся быть сильными всюду, а это, как вы знаете, невозможно.

Далее Алексей Гаврилович доверительно сказал, что пробудет в 38-й армии, очевидно, недолго, так как подал рапорт о переводе на свою прежнюю должность.

- Надеюсь вернуться в свой родной 9-й мехкорпус, который довелось возглавлять после убытия на Западный фронт Константина Константиновича Рокоссовского.

Опережая события, скажу, что А. Г. Маслов не ошибся - он действительно пробыл у нас недолго, но был назначен не командиром своего прежнего мехкорпуса, а начальником штаба 28-й армии. Однако в дальнейшем он все же добился своего и стал командовать танковым корпусом. И мы с ним встретились, когда он в этом качестве сражался под Сталинградом. Мне трудно оценить, "потянул" или "не потянул" Алексей Гаврилович на должности командарма работали мы с ним недолго. Но, безусловно, душа его лежала к механизированным войскам и, видимо, как командир танкового корпуса он был более на месте.

Сказав еще, что конкретно во все детали армейской жизни меня введет мой заместитель, командарм приказал своему адъютанту проводить меня в штаб армии.

Н. Я. Прихидько оказался старше меня и по званию, и по возрасту. Он был полковником{101}, и ему уже перевалило за 40. Это был ладно сбитый, среднего роста командир, правда, он слегка сутулился. У него были довольно правильные черты лица, выпуклый лоб и вьющиеся волосы. Особенно привлекали его внимательные, умные карие глаза, смотревшие одновременно испытующе и поощрительно. Прихидько настолько располагал к себе, что, взглянув друг другу в глаза, мы вместо каких-либо официальных приветствий крепко обнялись.

Николай Яковлевич был родом из станицы Чесноковская Краснодарского края. В 1925-1926 годах он участвовал в борьбе с басмачами в Средней Азии. Затем окончил Военную академию химической защиты в Москве.

Мой новый сослуживец развернул тщательно отработанную оперативную карту. На ней была подробно нанесена оперативная обстановка в полосе действий армии и соседей. Николай Яковлевич, водя по карте остро отточенным карандашом, доложил, что оборона армии простирается более чем на 100 километров. Она тянется от Мясоедова до Семеновки через Волчанок и Богородичное. В полосе 38-й - Белгород, Харьков, Балаклея и другие города, превращенные гитлеровцами в мощные опорные пункты. В составе армии всего пять стрелковых дивизий, размещающихся с севера на юг в следующем порядке: 76-я полковника Г. Г. Воронина, 300-я полковника С. П. Меркулова, 47-я полковника В. Г. Чернова, 199-я комбрига Д. В. Аверина и 304-я полковника И. В. Хазова. На каждую дивизию приходилось более 20 километров фронта. Из средств усиления имелись 133-я танковая бригада, 555-й пушечный артиллерийский полк РГК и 764-й противотанковый артполк. При обороне армия справлялась со своими задачами...

- Есть данные,- заключил Николай Яковлевич эту первую, официальную часть своего доклада,- что мы получим пополнение и нам будут поставлены наступательные задачи.

Затем я попросил Прихидько кратко ознакомить меня с наиболее знаменательными событиями боевого пути армии. В одной беседе, конечно, всего он поведать не мог, но в дальнейшем мы постоянно обменивались с ним сведениями: я ему рассказал многое о 13-й армии, а он мне - о 38-й. Эта армия была сформирована в начале августа 1941 года. Ею последовательно командовали такие испытанные военачальники, как генералы Д. И. Рябышев, Н. В. Фекленко и В. В. Цыганов. После сформирования объединение заняло оборону в районе Черкасс и с 8 августа участвовало в Киевской операции, отличившись при обороне Киева и Кременчуга. Под ударами превосходящих сил 1-й танковой группы генерала Клейста, а затем 6-й и 17-й полевых армий 38-я вынуждена была отходить.

Особо памятным для Прихидько были бои за Харьков и прилегающий промышленный район, который стал в октябре главным объектом обороны Юго-Западного фронта в целом и 38-й армии в частности. Тогда Николай Яковлевич выполнял обязанности начальника штаба Харьковского военного округа, а затем Харьковского гарнизона.

Я был не единственным новым человеком в руководстве 38-й армии. Несколькими днями раньше прибыл член Военного совета бригадный комиссар Н. Г. Кудинов. Он сменил на этом посту Н. К. Попеля, убывшего в 21-ю армию. Попель был, по словам Прихидько, испытанным в боях политическим руководителем. С нескрываемым восхищением отозвался Николай Яковлевич и о генерале В. В. Цыганове, тоже недавно убывшем по болезни в Москву. Он, говорил Прихидько, зарекомендовал себя смелым, умеющим брать на себя ответственность командармом. Возглавляя перед приходом на эту должность кафедру тактики высших соединений в Харьковской военно-хозяйственной академии, Цыганов не раз проводив учения в полосе будущих действий армии, так что прекрасно знал местность и умело использовал ее.

На следующий день, хорошо выспавшись с дороги, я познакомился с другими моими ближайшими соратниками, прежде всего - с начальником отдела связи полковником С. Н. Кокориным. Он трудился неутомимо, со знанием дела, благодаря чему была налажена устойчивая связь с войсками во всей более чем 100-километровой полосе армии и с соседями. Не менее энергичным и, я бы сказал, дотошным был начальник разведотдела полковник Д. П. Пленков, который досконально знал все виды войсковой разведки и умел четко организовать ее. Правой рукой Прихидько был майор С. Д. Акулов - молодой, но широко мыслящий оператор, поражавший всех своей собранностью и трудолюбием. Я кратко побеседовал также с майорами-однофамильцами И. А. и М. Ф. Зайцевыми, П. А. Новичковым, В. С. Скульским, капитанами В. П. Зло-биным, М. И. Трактуевым и другими. Особенно интересным получился разговор с майором П. К. Шматком и капитаном А. Л. Андриановым, поддерживавшими связь с партизанами. В.итоге этих бесед и изучения текущей документации я получил довольно ясное представление о положении войск армии и противнике.

В ближайшие дни я познакомился со всем руководящим составом армии, в частности, с заместителем командарма генерал-майором Г. И. Шерстюком, членами Военного совета бригадными комиссарами Н. Г. Кудиновым и В. М. Лайоком, заместителем командующего по тылу генерал-майором П. Л. Корзуном, командующим артиллерией генерал-майором Д. Е. Глебовым, начальником автобронетанкового отдела генерал-майором С. М. Тимофеевым, командующим ВВС армии генерал-майором А. Е. Златоцветовым, начальником инженерных войск полковником Е. И. Кулиничем, начальником политотдела бригадным комиссаром И. С. Калядиным, редактором армейской газеты батальонным комиссаром С. И. Жуковым. Этих моих коллег постараюсь представить читателю, насколько позволит память, в дальнейшем повествовании.

Как мне рассказали товарищи, перед моим приездом в полосе армии было относительное затишье, когда велись в основном оборонительные действия. Однако здесь, как и в 13-й армии, довольно часто и в эти недели наносились короткие удары по отдельным вражеским объектам силами не более батальона, чтобы не оставлять оккупантов в покое, изматывать их морально и физически. Подразделения скрытно проникали в расположение противника и уничтожали его солдат, офицеров и технику. Большую помощь в этом оказывали партизаны.

Знакомясь с армейскими делами, я услышал и узнал из оперативных сводок, направленных в штаб фронта, немало поучительного. Запомнился, например, рассказ Николая Яковлевича Прихидько о действиях истребительного отряда под командованием старшего лейтенанта А. В. Пунтуса из 300-й стрелковой дивизии. В рождественскую ночь группа партизан во главе с жителем Старого Салтова И. Р. Яковлевым помогла отряду незаметно просочиться через боевые порядки противника и проникнуть в село Хотомля. Бойцы бесшумно сняли вражеских часовых. Затем по сигналу в окна домов, где расположились гитлеровцы, полетели гранаты. Уничтожив почти весь фашистский гарнизон, отряд еще до рассвета возвратился в свое расположение.

Во время этого ночного налета особо отличились старший лейтенант С. И. Струков, старшина В. Г. Ревякин, сержанты А. Н. Гришин, Т. Н. Лысов, ефрейтор И. Г. Васильченко, рядовой М. В. Ефремов.

Столь же дерзко действовал этот отряд и в новогоднюю ночь. Хотя на этот раз гитлеровцы оказали более организованное сопротивление, оно было сломлено, когда одной из контратакующих групп врага путь преградил рядовой Халим Муратов. Его пример увлек остальных. Фашисты были истреблены. До десятка захватчиков уничтожил Муратов, но и сам пал, пронзенный несколькими пулями.

Отважно бился в ту ночь и заместитель политрука красноармеец Андрей Баглик. Обойдя с тыла пулемет противника, боец гранатой уничтожил его расчет. Увидев, что несколько гитлеровцев кинулись в укрытие, Андрей поразил их другой гранатой. В тот момент Баглик и сам был_ранен. Но это не остановило комсомольца. Он тут же вступил в схватку еще с одним фашистом и вновь вышел победителем{102}.

Рассказали мне также, что в той же 300-й дивизии служил 45-летний рядовой Семен Тихонович Опария. Он был из села Шевченково Волчанского района Харьковской области, и родное село ему довелось освобождать в составе своего 1049-го стрелкового полка. Выбивая оккупантов из домов, сараев и погребов, он оказался рядом со своей хатой, подожженной фашистами. Вблизи нее стояли жена и дети. Семен Тихонович увидел их. Сердце сжалось от боли. Он махнул им рукой и опять ринулся на врага. Немало гитлеровцев нашли гибель от его руки. И лишь после боя смог Опария навестить свою семью. За храбрость в бою при освобождении родного села его наградили орденом Красной Звезды{103}.

Мне называли еще десятки фамилий тех, кто проявил доблесть в схватках с противником, В их числе были стрелки Василий и Иван Барабаш, Иван Кочкурин, снайперы Алексей Дыкань и Николай Журавлев, артиллеристы старшие лейтенанты В. Е. Ананьев и М. И. Лабус, сержанты В. М. Кочерга и В. Я. Мальцев. Спасая раненых, бесстрашно действовали на поле боя военфельдшер В. Г. Лазников, медсестры Валя Сушкова, Тоня Шевченко и многие другие.

О боевых делах авиаторов поведал мне командующий ВВС армии генерал А. Е. Златоцветов. Среди летчиков 75-й авиадивизии выделялись мастерством майоры А. И. Буколов и П. А. Глебов, капитаны М. 3. Гребень и Ф. А. Устинов, лейтенанты П. Г. Ведерников, В. Г. Калинин, В. А. Новиков и другие. Они внезапно наносили удары по обнаруженным вражеским батареям, складам боеприпасов, транспортам, боевым машинам.

Начальник разведотдела полковник Д. П. Пленков и начальник политотдела бригадный комиссар И. С. Калядин рассказали о большой помощи со стороны партизан. Движение народных мстителей, охватившее почти все временно оккупированные гитлеровцами области, быстро разрасталось и на Харьковщине. Обстановка сложилась так, что после захвата врагом Харькова в районах к западу от Северского Донца до 20 партизанских отрядов оказались непосредственно у линии фронта. Они действовали по прямым указаниям нашего штаба. Связь с ними осуществляли работники как разведотдела, так и политотдела. Всестороннюю помощь партизанам оказывали руководящие работники республики и области. Так, в Печенежском отряде побывали Председатель Президиума Верховного Совета Украинской ССР М. С. Гречуха и первый секретарь Харьковского обкома партии А. А. Епишев.

В партизанском отряде, возглавляемом Е. И. Никитченко, одной из лучших разведчиц была уроженка села Верхнеберезово Шебекинского района Елена Яковлевна Литвинова. Она несколько раз переходила линию фронта, доставляя нам ценные сведения о противнике. Бесстрашная партизанка погибла от рук фашистских извергов{104}.

Партизаны нередко взаимодействовали с соединениями и частями 38-й армии. К примеру, 76-й стрелковой дивизии активно помогал партизанский отряд имени Н. А. Щорса во главе с бывшим инструктором райкома партии И. А. Шепелевым. Партизанский отряд Старосалтовского района успешно взаимодействовал с частями 300-й стрелковой дивизии. 25 декабря он помог ее батальонам уничтожить штаб фашистской части в Хотомле. В тот день гитлеровцы потеряли там убитыми и ранеными до 260 солдат и офицеров.

Наряду с организацией партизанского движения коммунисты Харьковской области оказывали всестороннюю помощь армии. Это стало главным содержанием деятельности переехавшего в Купянск обкома партии, возглавлявшегося А. А. Епишевым.

Таким образом, моя новая армия была боевая, обстрелянная, крепкими нитями связанная с населением Харьковщины, где ей довелось действовать.

Время моего ознакомления с делами армии, как и предсказывал командарм, оказалось недолгим. В те дни начинался новый этап боевых действий, вылившихся в наступление советских войск на всех фронтах. Сейчас нам совершенно ясно, что проведение такого широкомасштабного комплекса операций было преждевременным. Для этого не хватало сил и средств, как и опыта крупных наступательных операций, не были достаточно полно выявлены возможности Германии{105}

Но хочется хотя бы в какой-то степени раскрыть тогдашнее психологическое состояние советских воинов, чтобы было понятно, почему мы взвалили на себя столь непомерную ношу. Наши сердца терзали горечь потерь, боль из-за того, что мы отдали врагу столько родной земли, где наши близкие подвергались неслыханным мучениям. На карту были поставлены не только их человеческое достоинство, но и сама жизнь. Наши сердца жгла досада: ведь вместо того чтобы бить агрессора на его собственной территории, как предполагалось до войны, мы вынуждены были уйти в глубь своей страны. И вот первая большая победа разгром захватчиков под Москвой. Мы убедились, что можем опрокинуть противника, заставить его не только обороняться, но подчас и бежать в панике. Нам представлялось, что если мы не ослабим усилий, то враг будет обескровлен. К тому же подспудно нас согревала надежда, что если советские войска будут наступать на противника, то союзники ударят по нему с запада и войну удастся победоносно завершить весьма скоро.

3 января вечером из штаба фронта командарма 38 информировали, что войскам соседней справа армии генерала В.Н. Гордова, начавшим 1 января наступление одновременно с 40 и армией, удалось выйти на шоссе Белгород - Курск и завязать бои за город Обоянь.

Я только что прилег на часок вздремнуть, как адъютант разбудил меня. Генерал Маслов вызывал нас с Прихидько и Пленковым к себе. Оказывается, только что генерал Ф. Я. Костенко передал нам распоряжение главкома во взаимодействии с 21-й армией овладеть через сутки, то есть в ночь на 5 января, Белгородом.

- Свяжитесь немедленно со штабом Гордова,- сказал мне Маслов,- и увяжите вопросы взаимодействия.

Прихидько и Пленкову было приказано подготовить все имеющиеся у нас данные об обороне Белгорода - крупного опорного пункта немцев на нашем крайнем правом фланге, на стыке с 21-й армией.

После нескольких безуспешных попыток я наконец-то соединился с начальником штаба 21-й генералом А. И. Даниловым. На мой вопрос он ответил весьма лаконично:

- Мы целиком поглощены организацией штурма Обояни. Вот возьмем ее - это и будет самой лучшей помощью вам.

Я ответил, что между Обоянью и Белгородом около 70 километров и обстановка в районе Обояни может лишь косвенно влиять на бои за Белгород.

- Кроме того,- добавил я,- главком прямо указал, что нам должна содействовать ваша 226-я стрелковая дивизия.

- Тогда переговорите с нашим командармом,- предложил Данилов.

Разговор с Гордовым получился еще менее удачным. Гордов был крайне резок.

- За частную операцию по захвату Белгорода, как меня проинформировали сверху, отвечает Маслов. Пусть у него и голова болит. Наша 226-я дивизия задействована и нам очень нужна для обеспечения фланга, но мы ее передадим вам, так что слава освободителей Белгорода будет целиком ваша,- с иронией закончил командарм 21.

Я доложил А. Г. Маслову о результатах своих переговоров. Он, подумав, сказал, что надо как можно тщательнее подготовиться к атаке и подтянуть в помощь 76-й дивизии единственную имевшуюся у нас 133-ю танковую бригаду (она располагала не более чем десятком исправных танков). После этого Алексей Гаврилович переговорил с Бодиным и получил от него разрешение несколько оттянуть срок начала удара.

С большим трудом я связался с командиром 226-й стрелковой дивизии генералом А. В. Горбатовым. Это был замечательный человек, совершенно чуждый формализма. Он сказал мне, что, хотя из штаба Гордова пока никаких указаний не получил, постарается частью сил оказать содействие в ударе на Белгород. Вместе с тем Александр Васильевич также высказал мнение, что к подобной операции следовало бы подготовиться более основательно.

Затем мы обсудили план действий, который сводился к тому. что пехота дивизий Воронина и Горбатова скует врага на подступах к Белгороду фронтальными атаками, а в это время 133-я танковая бригада обойдет город с юга и нанесет удар в тыл гитлеровцам.

Весьма озадачил доклад командующего артиллерией генерала Д. Е. Глебова, сообщившего, что основная масса орудий и минометов сосредоточена на противоположном от Белгорода фланге, смежном с 6-й армией, на взаимодействие с которой ориентировал ранее штаб фронта.

- Тем не менее,- сказал он,- все, что можно, сделаем.

Сообщение полковника Пленкова тоже не радовало - Белгород был хорошо укреплен, имел многочисленный гарнизон, вблизи располагались резервы. Всего один день, 4 января, мы в спешке готовились к удару. Главная надежда возлагалась на внезапность и наступательный порыв воинов. Наш комиссар Кудинов и Кулинич выехали в части 76-й и 226-й дивизий. Туда же отправились Прихидько, Акулов и большинство работников штаба. Им предстояло на месте помочь командованию и партполитаппарату мобилизовать все силы на выполнение нелегкой задачи. Начальник автобронетанкового отдела генерал Тимофеев направился в 133-ю танковую бригаду, чтобы вывести ее на исходный рубеж для атаки. Командующий ВВС армии генерал Златоцветов организовывал воздушную разведку и удар ночных бомбардировщиков.

Атаку удалось начать лишь в 10 часов утра, до этого видимость была крайне ограничена. Погода стояла пасмурная, с низкой облачностью, снегопадами и дождями. При поддержке небольшого количества орудий и станковых пулеметов воины дивизий Воронина и Горбатова пошли вперед по раскисшей почве. Их встретил плотный прицельный огонь вражеской артиллерии. Вскоре показались и немецкие танки, а наша 133-я танковая бригада к назначенному сроку не успела выйти на исходный рубеж. Во избежание неоправданных потерь было решено приостановить наступление.

Штаб Юго-Западного направления посчитал, что в неудачном ударе на Белгород повинен генерал Маслов. Он-де замешкался и упустил выгодный момент. Мне же, как непосредственному участнику событий, думается, что решение взять Белгород без надлежащей подготовки, наряду с изложенной выше слишком оптимистической оценкой общей обстановки на советско-германском фронте, объяснялось и особенностями стиля руководства войсками со стороны маршала С. К. Тимошенко. Чего греха таить, были у него моменты, когда память о боевой молодости брала верх над здравым расчетом умудренного опытом военачальника. В гражданскую войну, когда бои шли преимущественно вдоль дорог, при перехвате коммуникаций можно было лихой кавалерийской атакой взять тот или иной крупный населенный пункт. В пору же Великой Отечественной войны условия боевых действий, как известно, резко изменились. В данном же конкретном случае мы не имели практически подвижных войск, чтобы осуществить молниеносный налет на город.

Да и имел ли успех 21-й армии столь серьезное значение, какое ему придало командование Юго-Западного направления? Как мне удалось установить по архивным документам, отнюдь нет. Это эпизодическое достижение играло лишь тактическую роль, и его надлежало всесторонне развить, чтобы придать ему оперативную значимость. Судите сами. Возобновив 1 января наступление с рубежа Ржава Плота, Вихровка, правофланговая 169-я стрелковая дивизия (командир С. М. Рогачевский) с приданной 10-й танковой бригадой за день продвинулась на 10-15 километров. 3 января эти соединения овладели селом Кулига в 4 километрах севернее Обояни и начали обходить город с северо-запада. Одновременно 227-я стрелковая дивизия (командир Г. А. Тер-Гаспарян), действовавшая левее 169-й, блокировала в Нижней Ольшанке гарнизон гитлеровцев и частично выдвинулась на рубеж реки Псел. Один из ее батальонов и перерезал в районе Зорские Дворы шоссейную дорогу Белгород - Обоянь - Курск, но основные силы дивизии, как и остальные соединения 21-й армии, оказались скованными упорным сопротивлением противника на рубеже Прохоровка, Лески, Савинино. Это вынудило 227-ю дивизию, как отмечалось в отчете штаба Юго-Западного фронта, разбросать свои части и замедлить темп продвижения, в результате чего левый фланг 169-й дивизии оказался открытым. Мало того, одновременно обнажился и ее правый фланг: отстали соседние части 40-й армии, имевшие задачу овладеть Курском и натолкнувшиеся, как и мы, на упорное противодействие врага.

Тем не менее 5 и 6 января 169-я стрелковая дивизия продолжала наступать на Обоянь, но сил для овладения городом у нее не хватало, а соседи, скованные контратаками противника, помочь ей не могли. Тогда из резерва фронта была выдвинута 8-я мотострелковая дивизия НКВД. 8 января она вошла в бой, но Обоянь осталась в руках оккупантов. В отчете Юго-Западного фронта так оценивались причины этой неудачи: "Бой за город, начиная с 4 по 10 января, ни к каким результатам не привел потому, что должной разведки системы обороны города не было произведено. 8 января была попытка овладеть городом ночной атакой, но вследствие того, что план атаки не был достаточно серьезно продуман, попытка эта не увенчалась успехом. Так, например, 2-й батальон 566-го стрелкового полка 169-й дивизии и батальон 16-го стрелкового полка 8-й мотострелковой дивизии в 23.00 8 января ворвались в город с севера и продвинулись почти до центра, причем атака была настолько неожиданной и стремительной, что немцы даже не успели открыть огонь, и только в центре города части были встречены огнем из домов.

Ворвавшиеся в город батальоны управления не имели, действовали без всякого плана, поэтому, попав в сложную обстановку и не имея руководства свыше, вынуждены были отойти"{106}.

Этот документ упрощает картину и сводит все к деталям. В действительности же дело здесь в том, что планировался не разгром определенной группировки врага, а лишь захват города без учета собственных реальных возможностей и сил противника, без всесторонней подготовки операции, организации взаимодействия и т. д.

Еще менее объективна в этом отчете оценка действий нашей армии при попытке овладеть Белгородом: "В связи с успешным продвижением правофланговых частей 21-й армии на Обоянь 3 января главнокомандующий Юго-Западным направлением приказал силами 226-й стрелковой дивизии 21-й армии и 76-й стрелковой дивизии 38-й армии подготовить удар в направлении Белгорода и в ночь на 5 января налетом (подчеркнуто мною.- Авт.) овладеть городом. Общее руководство этой частной операцией возложено на командующего 38-й армией генерал-майора Маслова. В указанный срок генерал Маслов не сумел перегруппировать дивизии и подготовить внезапный налет на Белгород и только 5 января в 10.00 начал осуществлять эту задачу. Удобный момент был упущен, а противник, видимо разгадав готовящийся удар, изготовился к его отражению, в результате чего удар успеха не имел"{107}.

Эта неаргументированная оценка затем перекочевала в некоторые послевоенные работы, хотя нетрудно было понять, что суть состояла не в медлительности Маслова или поспешности Гордова. Главное заключалось в том, что нарушался принцип последовательного сосредоточения сил: трем армиям, которые по составу едва равнялись стрелковым корпусам без средств усиления, были поставлены задачи одновременно овладеть Курском, Обоянью, Белгородом - и это при существенном превосходстве противника, наличии у него организованной обороны, системы артиллерийского огня и, наконец, при самых неблагоприятных условиях погоды. Успеха можно было добиться лишь, видимо, при умелом маневрировании нашими ограниченными силами и средствами, их последовательном сосредоточении для достижения сначала одной, а затем других оперативных целей.

Этим я, конечно, не хочу сказать, что уже тогда, в январе 1942 года, мы все это так отчетливо понимали. Основным чувством в те дни была неудовлетворенность исходом наступления. Мы надеялись, что нам будут поставлены новые, более реальные задачи и, разумеется, что поступят подкрепления. И эти надежды в какой-то мере оправдывались. 7 января я был вызван на КП Юго-Западного фронта. Здесь в приемной генерала Костенко встретил начальника штаба 6-й армии генерала А. Г. Батюню. Почти двухметрового роста, рыжеватый, нос с горбинкой, Александр Григорьевич говорил с заметным белорусским акцентом. Мы познакомились и довольно оживленно обсудили последние события. Настроение у начальника штаба 6-й армии было приподнятое, так как объединение, будучи самым сильным среди армий фронта, вновь получало довольно щедрое по тому времени пополнение. Генерал Батюня передал мне привет от Кирилла Семеновича Москаленко. Вскоре нас пригласили в кабинет. Здесь кроме командующего и П. И. Бодина находился незнакомый мне генерал-майор. Это был Л. В. Ветошников - начальник оперативного отдела штаба Юго-Западного направления. Он привез с собой директиву главкома от 6 января.

Леонид Владимирович, стоя у повешенной на стене большой оперативной карты, сообщил нам, что наряду с Болховско-Орловской операцией Брянского фронта, Курской и Обоянской операциями правого фланга нашего фронта (40-я и 21-я армии) готовится Донбасская операция Южного фронта, которому будут содействовать левофланговые армии нашего фронта, то есть 38-я и 6-я.

- Директивой от 29 декабря прошлого года,- продолжал Ветошников,главнокомандующий Юго-Западным направлением поставил командующему Южным фронтом задачу подготовить операцию с целью разгрома 17-й немецкой армии, группы Шведлера и остатков восстанавливаемого танкового объединения генерала Клейста с последующим выходом на средний Днепр. Замысел этой операции в том, чтобы ударом превосходящих сил с фронта Изюм, Нырково в общем направлении на Павлоград прорваться во фланг и глубокий тыл врага, занимающего Донбасс и район Таганрога, отрезать ему путь отхода на запад и, прижав главную группировку противника к берегам Азовского моря, окружить и уничтожить его во взаимодействии с нашими остальными силами, наступающими с востока.

В операции предстояло участвовать пяти армиям Южного фронта (57, 37, 12, 18 и 56-й). Главная роль отводилась 57-й, поэтому в полосе ее действий и на стыке с 37-й армией для развития успеха приказано было иметь два кавалерийских корпуса трехдивизионного состава с приданными им по одной танковой бригаде. В резерве оставалась 9-я армия. Приказывалось также иметь в резерве за стыком 18-й и 56-й армий одну стрелковую дивизию и кавалерийский корпус трехдивизионного состава.

Далее Леонид Владимирович зачитал директиву по нашему, Юго-Западному фронту. Армиям его левого крыла - 38-й и 6-й - предстояло, нанеся главный удар от Богородичное, Изюм в общем направлении на Красноград в обход Харькова с юга, овладеть районами Харькова и Краснограда и обеспечить операцию войск Южного фронта с северо-запада. Одновременно остальным армиям нашего фронта приказывалось продолжать наступление с целью освобождения районов Курска, Обояни и Белгорода. Кроме того, генерал Ветошников сказал, что, поскольку части 40-й армии успешно продвигаются к Курску, 21-я окружила Обоянь, а ударная группировка 38-й армии наступает на Белгород, целесообразно нанести удар частями правого крыла армии Маслова в общем направлении на Богодухов для взаимодействия с остальными силами 38-й и 6-й армий по освобождению Харькова.

После сообщения Ветошникова слово взял Ф. Я. Костенко.

- Коль скоро директива объявлена,- говорил он,- командование и войска фронта приложат все усилия, чтобы ее выполнить. Но все же должен сказать, что одновременное овладение такими крупными городами, как Курск, Обоянь, Белгород и Харьков,- задача очень трудная, а времени отпущено крайне мало, пополнения поступают пока довольно скупо и лишь в 6-ю армию. Прошу проинформировать об этом маршала Тимошенко.

- Командармов мы вызывать не стали,- продолжал Федор Яковлевич,-дел у них сейчас невпроворот. А что скажут начальники штабов?

Я вынужден был доложить, что боевые действия на белгородском направлении не завершены и нет уверенности, что город удастся взять. Поэтому удар, согласно требованию директивы, из района Белгорода на Богодухов, Харьков, к сожалению, весьма проблематичен.

Александр Григорьевич Батюня высказался более оптимистично, но тоже подчеркнул, что овладеть Харьковским промышленным районом соединениями двух армий - задача более чем сложная. После этого генерал П. И. Бодин сообщил решение командующего Юго-Западным фронтом, составленное в спешном порядке. Вынужденный исходить из того, что к началу общего наступления должны успешно завершиться боевые действия на обоянском и белгородском направлениях, командующий фронтом приказал объединить правофланговые дивизии 38-й армии (76, 226 и 124-ю) в оперативную группу под командованием генерала Руссиянова и нанести ею удар от Белгорода, Волчанска в общем направлении на Дергачи, охватывая район Харькова с севера. Левофланговыми дивизиями 38-й армии (47, 304 и 199-й) наступать от Юрченкова, села Полтавы на Чугуев и Безлюдовку. Рубеж Волчанск, Юрченково прикрывался 300-й стрелковой дивизией.

На участке 6-й армии решено было оставить по одной дивизии на флангах, а четырьмя стрелковыми дивизиями и двумя танковыми бригадами нанести удар с фронта Дудниковка, Купянка в направлении Шевелевка, Алексеевское.

6-му кавалерийскому корпусу генерала Бычковского приказывалось находиться в готовности войти в прорыв на участке Балаклея, Левковка для развития успеха в направлении Алексеевское, станция Власовка.

Согласно плану операции на втором ее этапе 38-я армия силами группы генерала Руссиянова овладевала районом Казачья Лопань, Дергачи, Липцы, а своим центром и левым флангом выходила в район Непокрытое, Запорожье, Чугуев, Змиев, станция Беспаловка; 6-я армия главными силами достигала рубежа Алексеевское, Краснопавловка, а 6-й кавалерийский корпус - района станций Власовка, Лозовая, Тарановка. Генералы Костенко и Бодан проявили гибкость и оговорили в плане, что если до начала общего наступления Белгород не будет освобожден, то группа Руссиянова, выполняя свою основную задачу, оставит против Белгорода заслон.

К исходу третьего этапа войска должны были выйти: 38-я армия группой Руссиянова - на рубеж Богодухов, Люботин, центром и левым флангом - на линию Люботин, станция Власовка; 6-я армия - на рубеж станция Власовка, Красноград, Бузовка; 6-й кавкорпус - в район Диканька, Марьевка, Рублевка с целью создать угрозу гарнизону города Полтавы с севера.

Директивами Юго-Западного направления все перегруппировки войск Южного и Юго-Западного фронтов приказано было закончить 12 января. Но большие снегопады и заносы задержали железнодорожные перевозки. Своевременно не прибыли танки и боеприпасы. Войска не смогли к этому сроку завершить перегруппировку. Поэтому переход в общее наступление был перенесен с 15 на 18 января.

Однако к этому времени обстановка на курском и обоянском направлениях начала развиваться совершенно не так, как предполагалось. 40-я и 21-я армии не только не взяли этих городов, но под ударами врага отошли на исходный рубеж. Поэтому наступление правого крыла нашей армии было отложено, управление оперативной группы генерала Руссиянова передислоцировалось в район Корочи, а 124-я и 226-я стрелковые дивизии были возвращены в 21-ю армию. В итоге и без того весьма скромный состав нашей армии еще более сократился, а правое ее крыло из активного превратилось в пассивное.

Произошли и другие изменения. Чтобы сосредоточить внимание генерала Костенко на курско-обоянском направлении, руководство нашей и 6-й армиями взял на себя главком маршал Тимошенко, создав вспомогательный пункт управления в Сватово. Задача же 40-й и 21-й армий стала гораздо ограниченней. Речь шла теперь не о взятии Курска и Обояни, а просто о наступлении против щигро-яковлевской и прохоровской группировок врага. Однако и эту задачу выполнить им не удалось, так как сил явно не хватало, а противник сумел создать устойчивую оборону.

Прежде чем говорить о Барвенковско-Лозовской операции, в которую вылились приведенные выше планы и расчеты нашего командования, стоит сказать о соотношении сил сторон. По послевоенным данным, Юго-Западный и Южный фронты на 1 января 1942 года насчитывали 868,4 тысячи человек, 3430 орудий и минометов, 187 танков, из них 134 - легких и только 53 - средних и тяжелых. Нам противостояла группа армий "Юг" (командующий фельдмаршал Ф. фон Бок). В группе было 1169 тысяч человек, свыше 9 тысяч орудий и минометов, 240 исправных танков современных для того периода конструкций. Таким образом, преимущество во всех отношениях было у врага, хотя он в то время в основном оборонялся, а мы наступали. На участке же между Артемовском и Таганрогом превосходство вермахта было еще большим. Здесь 16 дивизиям Южного фронта противостояло 26 немецких. Это позволяло гитлеровскому командованию перебрасывать часть своих соединений в места, где назревала опасность. Кроме того, группа армий "Юг" получила в январе 5 дивизий из резерва{108}. Чуть ли не тройной перевес фашистских войск в артиллерии делал их оборону особенно труднопреодолимой. Командование Юго-Западного направления тогда не имело, конечно, столь точных данных о противнике, но понимало, что враг силен, поэтому оно запросило 50 тысяч человек из маршевого пополнения, а также 10 полнокровных стрелковых дивизий, 24 артиллерийских и 25 авиационных полков и 15 танковых бригад{109}. Ставка не смогла удовлетворить эту просьбу, так как накопленные резервы распределялись по всем трем стратегическим направлениям, но предпочтение отдавалось Западному.

Итоги боевых действий в январе на южном крыле советско-германского фронта очень наглядно подтвердили ту истину, что без создания хотя бы минимального превосходства над противником успех маловероятен.

Результативными оказались действия лишь двух армий: свежей 57-й, выдвинутой из резерва, и хорошо пополненной 6-й. 57-я армия, начав наступление 18 января, продвинулась к 22 января на 25 километров и создала условия для ввода в прорыв 5-го кавалерийского корпуса. Конники 24 января овладели важным узлом коммуникаций - Барвенковом, 6-я армия и 6-й кавалерийский корпус к 27 января перерезали железнодорожную линию Харьков - Запорожье и освободили Лозовую.

Наша 38-я наносила вспомогательный удар своим левым флангом с рубежа Новониколаевка вдоль железнодорожной линии Буланцеловка - Чугуев. Две дивизии - 199-я комбрига Д. В. Аверина и 304-я полковника И. В. Хазова - начали наступление также 18 января. Им вначале удалось продвинуться, они подошли к Анновке, хуторам Николаевка и Гавриловка и завязали бой за укрепленный населенный пункт Волохов Яр, стремясь обойти его с севера. Ожесточенные бои продолжались четыре дня. Глубокий снежный покров, заносы на дорогах затрудняли действия до крайности, подвоз боеприпасов автотранспортом стал невозможен. Даже два легких танка, отремонтированные с огромным трудом, тоже застревали в снегу, а большой расход ими горючего заставил вообще отказаться от их использования. 133-я танковая бригада других боевых машин не имела, их прибытия ждали с часу на час, но так и не дождались.

21 января генерала Маслова вызвал по аппарату Бодо от имени маршала Тимошенко генерал Ветошников. Он потребовал ускорить продвижение и овладеть Волоховым Яром. Мы попросили ограничить участок прорыва с севера хутором Кисловка, а с юга разгранлинией с 6-й армией. Однако нам отказали и посоветовали сосредоточить огонь всей артиллерии и танков, а также дивизиона "катюш" на участке прорыва. Но мы имели-то всего 85 стволов артиллерии, танков фактически совсем не было, а дивизион "катюш" располагал боеприпасами только на один залп. Велик был некомплект в людях и вооружении также и в стрелковых частях.

Тем не менее 23 января 47-я дивизия полковника В.Г. Чернова была выведена в исходное положение для наступления в район Богодаровки и Мартовки, а 304-я дивизия заняла рубеж южнее Богодаровки. 24 января мы вновь нанесли удар, использовав почти все оставшиеся у нас боеприпасы.

Враг укрепил все населенные пункты, хорошо развил систему артиллерийского и минометного огня, был щедро снабжен боеприпасами. Наши воины проявили большое мужество, но решающего успеха добиться не смогли, хотя и приковали к себе значительные силы противника, чем облегчили положение 6-й армии.

Стоит отметить, что в ходе Барвенково-Лозовской операции войска б-й и 57-й армий сделали довольно глубокую вмятину в обороне группы армий "Юг", но горловина этой вмятины оказалась весьма узкой, ограниченной мощными опорными пунктами немцев в Балаклее на севере и Славянске на юге. Задача состояла в том, чтобы расширить эту горловину, улучшить оперативное положение войск в барвенковском выступе, ибо он сулил возможность развития успеха как на харьковском, так и на донбасском направлениях. При сохранении же такой тесной горловины мешок легко мог быть "завязан" противником и две наши армии оказались бы в ловушке.

Вызволить их можно было бы лишь ударом извне, для чего потребовались бы крупные подвижные силы и авиация.

Итак, удар на Славянок было приказано нанести 57-й и 9-й армиями Южного фронта, а на Балаклею - нашей и 6-й армиями Юго-Западного фронта.

30 января мы получили новую директиву главкома Юго-Западного направления. По ней нам передавались из 6-й армии 253-я стрелковая дивизия полковника Александра Андреевича Неборака и еще небольшие подкрепления. В этом документе перед нами и смежными правофланговыми дивизиями 6-й армии ставилась задача разгромить врага в районах Волохов Яр, Яковенково, Балаклея. Директива строго регламентировала наши действия. Так, главный удар предписывалось нанести в полосе от южной окраины Волохова Яра до высоты с отметкой 84,5, то есть на фронте 9 километров, силами трех дивизий (304, 47 и 253-й). При этом на километр фронта мы могли сосредоточить менее 400 штыков и 10 орудий. Кроме того, удар приходился по сильно укрепленному рубежу. Мы вынуждены были сузить полосу главного удара, направив его в промежуток между Волоховым Яром и соседним, несколько менее укрепленным пунктом Борщево. Но и в этом случае мы могли сосредоточить на участке прорыва всего до 13 орудий на километр фронта.

Были предприняты две настойчивые попытки наступать: 1 и 11 февраля. Вторая попытка принесла лишь небольшой тактический успех - было захвачено несколько дзотов, уничтожены их гарнизоны, оттеснены вражеские танки. Скромных успехов добилась и 6-я армия. В связи с этим по нашему предложению дальнейшее наступление было отменено. Штаб, однако, работал с большим напряжением, ибо, кроме всего прочего, нам стоило немалых трудов обосновать перед главкомом свою точку зрения. 20 февраля от нас убыл А. Г. Маслов. В командование армией временно вступил Г. И. Шерстюк. Он накопил немалый боевой опыт. 45-я стрелковая дивизия, которой он командовал до ноября 1941 года, проявила себя как образцовое соединение с первых же дней войны. Маршал И. X. Баграмян, вспоминая те дни, писал: "Командир 45-й стрелковой дивизии опытный и хладнокровный генерал-майор Г. И. Шерстюк, экономя снаряды и патроны, приказывал подпускать фашистские цепи как можно ближе, расстреливать их в упор, а затем поднимал бойцов в штыки. Противник нес большие потери, но заметного продвижения не добился"{110}.

Гавриил Игнатьевич Шерстюк очень располагал к себе. Он умел без нажима мобилизовать любой воинский коллектив на выполнение самого сложного и ответственного задания. Никогда не забуду, как весь он, до рыжеватой щетинки на бритой голове, светился доброжелательностью, разъясняя наилучший путь решения той или иной трудной задачи. Генерал Шерстюк мало бывал на КП. Максимум времени он проводил в войсках, помогая командирам дивизий готовить свои части к новым боям, ибо был уверен, что вскоре мы вновь получим приказ на наступление. И не ошибся. Накануне Дня Красной Армии нас с ним вызвали в Сватово. Я, откровенно говоря, думал, что получу крепкий нагоняй за отправленный мною накануне отчет по предыдущей операции, где говорилось о том, в чем, по моему и полковника Прихидько мнению, крылись причины неудачи. Там в выводах было прямо сказано: "Времени для подготовки войск отведено недостаточно, сил и средств для выполнения задачи явно не хватало; задачи дивизиям были поставлены не по силам, при слабой обеспеченности пехоты артиллерией. Зима в расчетах оказалась не учтенной: снегопад и метели значительно затруднили даже выход наших частей в исходное положение. В директиве Юго-Западного направления настолько все было регламентировано, будто штаб армии существует только для передачи войскам готовых решений"{111}.

Однако я был приятно удивлен тем, что принял нас сам маршал Тимошенко и при этом весьма благожелательно. Начал он с моего отчета, самокритично признав, что директива в столь категорической форме была составлена по его настоянию, поэтому-де ответственность за неуспех ложится прежде всего на него самого. Далее он сказал, что пора начать готовиться к летней кампании, а для этого необходимо освободить Харьков. Но прежде всего нужно захватить и укрепить плацдарм на западном берегу Северского Донца, в районе Старого Салтова. Я попросил разрешения задать вопрос, на что Семен Константинович ответил:

- Знаю, о чем спросишь - о силах и средствах. На сей раз 38-я будешь именинницей. Поскольку все попытки Гордова прорвать укрепления немцев на обоянском направлении оказались тщетными, решено в полосе 21-й армии перейти к обороне. Вот, почитайте,- и он пододвинул нам с Шерстюком проект боевого распоряжения 21-й армии, в котором указывалось: "В целях выполнения новых оперативных задач приказываю:

1. Командарму 21 отправить в распоряжение командарма 38 следующие части и соединения: 226, 227, 124, 81 и 1-ю гвардейскую стрелковые дивизии, 5, 7-й гвардейские и 594-й артиллерийские полки и 10-ю танковую бригаду без танков КВ.

2. Наступление войск 21-й армии приостановить и перейти к обороне, выведя 169-ю стрелковую дивизию в армейский резерв в район Кощеево. План обороны представить к 1 марта 1942 года. Принять решительные меры для отвода соединений и скрытности передвижения. Использовать маскировочную роту для обозначения ложного передвижения войск на север. Продолжать попытки наступления мелких частей и подразделений перед фронтом

293-й и 297-й пехотных дивизий с целью маскировки отвода соединений.

3. Передаваемые в 38-ю армию соединения направить ночными маршами"{112}.

Итак, 38-й армии дополнительно передавались пять стрелковых дивизий, три артиллерийских полка и танковая бригада. На сей раз Гавриил Игнатьевич не удержался и сказал:

- Товарищ главком, но ведь дивизии Гордова такие же ослабленные, как и наши.

- Перед наступлением,- заверил Тимошенко,- каждая дивизия получит не менее 500 человек маршевого пополнения, в том числе лыжников, а также оружие и боеприпасы.

После этого Семен Константинович сказал, что разъяснения по плану наступления даст начальник штаба направления генерал Баграмян.

Иван Христофорович подчеркнул, что штаб направления постарался извлечь уроки из неудавшейся февральской операции в двух отношениях: во-первых, в необходимости усиления армии, во-вторых, в переносе полосы наступления прямо в лоб Харьковскому оборонительному району.

- Разведка выявила неожиданное обстоятельство,- продолжал он.Оказывается, Харьков с фронта прикрыт слабее, чем с ближних флангов, ибо там мы неоднократно наносили удары. Видимо, командование 6-й немецкой армии не ждет фронтального удара. Поэтому мы переносим полосу наступления на юг в отличие от февральского наступления.

Далее И. X. Баграмян изложил общие цели операции, которая должна была состоять из двух этапов: первый - форсирование Северского Донца и овладение плацдармом; второй - удар на Харьков совместно с 6-й армией.

- Мы не будем связывать вашу инициативу, спланируйте операцию сами. Проект доложите в последних числах февраля,- сказал, вставая из-за стола, маршал Тимошенко. Вернувшись в Купянск, я собрал руководящий состав штаба армии и кратко разъяснил задачу. Затем заслушали майора С. Д. Акулова, ведавшего агентурной разведкой, а также операторов П. К. Шматка и А. Л. Андрианова, поддерживавших связь с партизанами. Они сообщили данные о противнике. Главная полоса его обороны проходила по западному берегу Северского Донца по рубежу Огурцово, Старица, Рубежное, Верхний Салтов, Печенеги и далее на юг до Балаклеи. Здесь закрепились части из трех пехотных дивизий (297, 44 и 294-й), в резерве находилась 3-я танковая дивизия. В Харькове дислоцировались части артиллерии большой мощности. Вражеская оборона состояла из взводных опорных пунктов, представлявших собой достаточно прочные узлы сопротивления. Они оборудовались в наиболее капитальных постройках поселков, сел и деревень, имели свои секторы обстрела и систему наблюдательных пунктов, с которыми, как и с ротными и батальонными командными пунктами, поддерживалась телефонная и радиосвязь. Взводные узлы сопротивления имели не только крупнокалиберные станковые пулеметы, но и минометы, противотанковые орудия. В секторах обстрела были заблаговременно пристреляны рубежи для сосредоточения огня, в том числе косоприцельного, флангового и перекрестного. Опорные пункты вне поселков, сел и деревень были редки из-за суровых условий зимы. Они располагались на высотах, опушках леса, перекрестках дорог. В них были вырыты окопы полного профиля, укрытия для личного состава. Опорные пункты прикрывались проволочными заграждениями и минными полями. Возможно, подумалось мне, Баграмян прав и у командующего 6-й полевой армией противника генерал-полковника танковых войск Паулюса здесь, в центре, оборона слабее, чем на флангах, но все же она достаточно крепкая.

Горячее обсуждение вызвал вопрос о направлении и ширине полосы главного удара. В конечном итоге пришли к выводу о целесообразности нанести главный удар на правом фланге на 12-километровом участке в направлении Огурцово, Рубежное, Старый Салтов четырьмя стрелковыми дивизиями - 1-й гвардейской, которой командовал И. Н. Руссиянов, 227-й (Г. А. Тер-Гаспарян), 226-й (А. В. Горбатов), 124-й (А. К. Берестов). На третий день наступления они должны были достигнуть рубежа Терновая, Непокрытое, Песчаное, Большая Бабка. Относительно широкая полоса была выбрана с тем, чтобы боем прощупать слабые места в обороне врага. Туда, где наметится наибольший успех, мы предполагали ввести обещанную нам 10-ю танковую бригаду и свой резерв - 81-ю стрелковую дивизию. Вспомогательный удар решили нанести южнее, между опорными пунктами Пятницкая и Печенепи, силами 300-й стрелковой дивизии. В обоих случаях предстояло форсирование Северского Донца.

Дальнейшую задачу, рассчитанную на последующие шесть дней, мы могли сформулировать лишь в общих чертах. Она состояла в том, чтобы, повернув на юго-запад и разгромив противника, выйти на линию Веселое, река Роганка, Змиев. Там нам предстояло соединиться с продвигающимися навстречу частями 6-й армии, которые наносили удар на Лиман, Шелудьковка, и совместно с ними замкнуть кольцо вокруг вражеской группировки в районе Чугуева и Балаклеи.

В штабе мы подготовили предложения по плану действий. Их рассмотрели генерал Г. И. Шерстюк и бригадный комиссар Н. Г. Кудинов. Они одобрили наши соображения.

Со всеми документами я направился в Сватово. Здесь С. К. Тимошенко и И. X. Баграмян внесли свои коррективы: они рекомендовали еще более расширить участок прорыва, доведя его до 22 километров. Мне сообщили также, что сосредоточение 10-й танковой бригады и 81-й стрелковой дивизии запаздывает. Эти соединения прибудут уже в ходе операции и смогут принять участие лишь на завершающем ее этапе. Вводимые на правом фланге, они должны были взаимодействовать с частями генерала Городнянского при окружении балаклеевско-змиевской группировки гитлеровцев.

В целом в штабе направления нашими наметками остались довольны. Иван Христофорович сказал, что, положив их в основу, он в ближайшие дни разработает проект директивы. И действительно, 27 февраля мы ее получили и сразу же приступили к подготовке операции.

Нам предстояло познакомиться с новыми дивизиями, перешедшими в 38-ю из 21-й армии, поставить им задачи, сориентировать в обстановке. Сложность состояла в том, что эти соединения ранее действовали гораздо севернее и не имели данных о противостоящем враге. Кроме того, маршал Тимошенко приказал передовыми отрядами дивизий первого эшелона овладеть рядом опорных пунктов на восточном берегу Северского Донца, чтобы улучшить исходное положение для наступления. Мы с И. X. Баграмяном дипломатично возражали ему в том смысле, что это насторожит немецкое командование и внезапности последующего удара достигнуть не удастся. Однако Семен Константинович заметил, что он учитывает эти минусы, но они будут перекрыты тем, что войска начнут действия с более выгодных рубежей, да и огневая система гитлеровцев раскроется.

Это требование маршала доставило нам много хлопот. Силами вновь прибывающих в 38-ю армию дивизий выполнить его было невозможно - это раскрыло бы их появление в полосе объединения. Поэтому пришлось взвалить данную задачу на 300-ю дивизию полковника С. П. Меркулова, растянутую почти на 50-километровом участке - от Волчанска до Базалеевки. В ночь на 4 марта ее передовые отряды атаковали противника в опорных пунктах Красный, Задонецкие хутора, Задонец, Петровское. Воины проявили максимум самоотверженности, но силы оказались слишком неравными. К тому же артиллерийская поддержка была минимальной, так как приходилось экономить боеприпасы. В итоге, нанеся врагу потери и выявив его огневую систему, отряды отошли в исходное положение.

Одновременно мы готовились обеспечить бесперебойное управление войсками в предстоящем наступлении. Для этого в Петропавловке спешно оборудовался вспомогательный пункт управления, где хорошо потрудились связисты и инженеры. Утром 5 марта сюда выехала группа работников штаба во главе с майором С. Д. Акуловым. Она имела задачу готовить вывод правофланговых дивизий в исходное положение, а затем помочь обеспечить их взаимодействие. Параллельно в Верхней Писаревке с теми же целями готовился еще один, но поменьше, ВПУ для левофланговых дивизий ударной группы. Туда тоже отрядили нескольких работников штаба. И наконец, два оператора выехали на КП комбрига Д. В. Аверина, в 199-ю дивизию. Там следовало помочь обеспечить сначала упорную оборону, а затем и наступление на нашем левом фланге, в котором участвовала также 304-я дивизия полковника И. В. Хазова.

Особенность предстоящих наступательных действий состояла в том, что их приходилось начинать с форсирования Северского Донца, ширина которого достигала у нас 80-120 метров. Правда, река была покрыта льдом, но гарантии, что он выдержит артиллерию и особенно танки, не имелось. Поэтому мы должны были ориентироваться на захват двух мостов, расположенных на расстоянии 7 километров друг от друга - около сел Рубежное, Верхний и Старый Салтов. У врага же были превосходные условия для обороны. Например, Верхний Салтов вытянулся по западному берегу Северского Донца более чем на 2,5 километра, и многие его основательные постройки противник превратил в дзоты. За селом находилась возвышенность, где был оборудован наблюдательный пункт, имевший телефонную связь с наиболее крупными очагами сопротивления. Район Старого Салтова враг укрепил еще сильнее. А именно тут мы надеялись ввести в сражение танковую бригаду - она могла преодолеть реку по мостам и двигаться по имевшимся дорогам. По снежной целине боевые машины шли бы слишком медленно.

На этом участке должны были наступать 227-я и 226-я стрелковые дивизии полковника Геворка Андреевича Тер-Гаспаряна и генерала Александра Васильевича Горбатова. 227-я наносила удар на Рубежное и далее на Непокрытое, а 226-я через Верхний Салтов на Песчаное с целью обхода Старого Салтова с севера и запада. Правее изготавливалась атаковать с юго-западных окраин Волчанска на Старицу, Избитское и далее на Терновую 1-я гвардейская дивизия моего старого знакомого генерала И. Н. Руссиянова. Правда, она запаздывала с сосредоточением. 124-я дивизия получила приказ обойти с севера обширный лесной массив между Хотомлей и Чугуевом, тоже ударить на Старый Салтов и далее - на Большую Бабку. О задачах наших старых дивизий я уже упоминал выше.

5 марта, когда завершались приготовления, прибыл новый командарм генерал К. С. Москаленко. Признаться, я опасался, что он не одобрит какие-либо наши решения и придется в большой спешке многое делать заново. Однако он посоветовал:

- Действуйте так, как спланировали, я войду в курс дела сам. С директивой я знаком. В ней, на мой взгляд, имеется один существенный изъян - темпы наступления низкие, мы не успеем еще прорвать оборону врага на всю глубину, как он начнет подводить резервы. Я докладывал об этом главкому, но он сказал, что 10-я танковая бригада пока только получает боевые машины. Это означает, что мы введем ее в бой не ранее третьего-четвертого дня наступления.

Новый командарм был недоволен также мерами маскировки при перегруппировке дивизий из 21-й армии. Они действительно были недостаточными, так как, с одной стороны, у нас не хватало для этого средств, а с другой - не удалось избежать очевидных упущений: мы не смогли наладить комендантскую службу, были случаи переброски войск и материалов в дневное время, кое-где артиллеристы начинали пристрелку сразу же по прибытии в исходное положение.

Но Кирилл Семенович был объективен. Он похвалил нас за безупречную организацию связи, оперативность и точность в постановке задач соединениям, качественное оформление всей оперативной документации.

Погода эти дни, по обычным представлениям, была скверная: шел густой колючий снег, временами налетал порывистый северный ветер. Мы же были довольны, надеясь, что пурга ослепит врага, поможет нашим войскам скрытно преодолеть реку и внезапно ворваться в оборону противника. Имелись, конечно, и свои минусы: тяжело было передвигаться, затруднялись действия артиллеристов, исключалась поддержка авиации.

6 марта, когда войска под прикрытием снежной завесы стали занимать исходное положение, прибыла основная масса пополнения, всего 1341 человек. По 500 с лишним бойцов мы направили в 1-ю гвардейскую и в 226-ю дивизии, остальных - в 227-ю. Особую радость доставили нам 300 лыжников, которых определили в дивизию А. В. Горбатова, так как у Руссиянова лыжники были. Забот у направленных в соединения работников штаба прибавилось. Теперь, выводя части на исходные рубежи, они на марше вливали в них пополнение. Политработники знакомились с воинами, распределяли коммунистов и комсомольцев так, чтобы в каждое отделение обязательно попадал хотя бы один из них. Все же некомплект в частях оставался до 60 процентов.

Наконец забрезжил рассвет 7 марта. В 9.00 началась артиллерийская подготовка. Стреляли в основном по ранее засеченным целям.

Я находился на ВПУ в Петропавловке, когда поступили данные о том, что пехота пошла в атаку. Противник встретил ее сильным, но, к счастью, неприцельным из-за плохой погоды огнем. Северский Донец преодолели повсеместно. Воины на заранее подготовленных полозьях или лыжах везли орудия, минометы, станковые пулеметы. Правый берег был крутым и довольно высоким, огонь врага стал более действенным, но выручали нередкие здесь овраги и балки.

Первой позицией удалось овладеть в начальный, самый трудный день наступления. ..Оперативности и подвижности нового командарма можно было позавидовать. Он побывал почти во всех дивизиях. Вернулся усталый, возбужденный и недовольный: не взяли ни одного населенного пункта. По его мнению, командиры соединений и частей проявляли излишнюю осторожность, к тому же наступление началось неодновременно, так как не все полки и батальоны вышли на исходные рубежи в назначенный им срок.

- Это правильно,- согласился генерал Шерстюк, также вернувшийся из войск.Ведь 1-я гвардейская дивизия лишь приняла участие в артподготовке, а не наступала. Это дало возможность противнику сманеврировать, поэтому так трудно было действовать Тер-Гаспаряну и Горбатову.

Кирилл Семенович сказал также, что для некоторых дивизий исходное положение следовало бы наметить за Северским Донцом, поскольку начертание немецкого переднего края не всюду соответствовало конфигурации русла реки. С этим генерал Шерстюк не согласился, возразив, что все пространство между первой позицией врага и берегом простреливалось еще более плотно, чем русло, поэтому войска, выходившие в исходное положение походным порядком, понесли бы большие неоправданные потери. Кирилл Семенович остался, однако, при своем мнении.

То обстоятельство, что Северский Донец был форсирован, а местами его западный берег оказался свободным от врага, позволяло совершить маневр, хотя и весьма ограниченный.

В те дни я познакомился с генералом Александром Васильевичем Горбатовым, командиром 226-й стрелковой дивизии. Это был замечательный по военной одаренности, своеобычности, оригинальности тактического мышления военачальник. Его непоколебимая честность, прямота суждений, смелость и боевая предприимчивость сделались впоследствии легендарными.

Горбатов был высоким, стройным, безукоризненно сложенным человеком. Особенно привлекало в нем то, что лицом и осанкой он был похож в какой-то мере на своего великого тезку - А. В. Суворова. Во всяком случае, когда я встречался с ним, у меня всегда ненароком возникала эта мысль.

Дивизия А. В. Горбатова появилась у нас 4 марта, а через три дня началось наступление. За это короткое время Александр Васильевич успел досконально изучить противостоявшего врага.

Результат, которого добилась 226-я дивизия в первый день наступления, был ничуть не хуже, чем у соседей. Но если все они оценили форсирование Северского Донца как успех, то Александр Васильевич в 18 часов доложил, что его дивизия наступает безуспешно. Вспыльчивый командарм довольно резко выговорил ему свое неудовольствие, однако внимательно выслушал его предложения. Затем Москаленко приказал мне побывать ночью у Горбатова и Тер-Гаспаряна, чтобы более тесно увязать взаимодействие их соединений и внести необходимые коррективы в план на следующий день. Вот тогда-то я впервые и увидел Александра Васильевича и сразу же проникся к нему уважением. Особенно поражали его голубые глаза, из которых так и лучилась народная сметка. На нем были новые генеральская шинель и папаха, видно впервые полученные, хотя по моим представлениям той поры это был уже очень немолодой человек{113}. Мне стало как-то неловко за командарма, который недавно довольно резко говорил с этим умудренным опытом военачальником, и я постарался, насколько смог, сгладить возникшую неприятность.

Александр Васильевич прямо мне сказал, что попытка взять в лоб Верхний Салтов чревата неоправданными потерями.

- Ведь противник занимает очень выгодное положение, имея на участке в два с половиной километра в каждой из ста пятидесяти хат своих стрелков, автоматчиков и пулеметчиков. Мы вынуждены будем подставить себя под их огонь,убежденно проговорил комдив 226-й и предложил совместными усилиями с соединением Тер-Гаспаряна овладеть прежде всего Рубежным.

- Оттуда,- продолжал Горбатов,- Тер-Гаспарян будет наступать в первоначально указанном ему направлении, а мы - на юг, во фланг и тыл врагу, занимающему Верхний Салтов. В этом случае мы наверняка встретим огонь не из ста пятидесяти, а лишь из нескольких крайних хат. Овладев же Верхним Салтовом, без лишних потерь поможем левому соседу взять Старый Салтов,

Вместе с Александром Васильевичем мы проехали на КП Г. А. Тер-Гаспаряна, который внешне был полной противоположностью Горбатову: очень подвижный брюнет, говоривший громко и темпераментно с заметным кавказским акцентом. Без труда мы пришли к согласию о перегруппировке войск в течение следующего дня 8 марта. Я обрадовал своих собеседников, сообщив, что 9 марта, закончив сосредоточение, нанесет удар и 1-я гвардейская дивизия, так что Рубежное будет обойдено и с севера.

- Очень не хватает нам танков,- посетовал Геворк Андреевич.

Я сказал, что нам обещана 10-я танковая бригада, но пока она получает технику.

- А вы попросите генерала Тамручи{114},- посоветовал Тер-Гаспарян.- Пусть он для начала пошлет хотя бы один батальон из этой бригады.

Как меня обрадовало это сообщение! Ведь я продолжал думать, что мой бывший наставник по-прежнему в заключении или даже погиб.

Немного позже, как только представилась возможность, я последовал совету Тер-Гаспаряна. Наш телефонный разговор с главным танкистом направления был очень душевным. В результате 9 марта одна танковая рота бригады подошла к нам, а через сутки появился и командир бригады полковник В. А. Бунтман, доложивший о сосредоточении соединения на восточном берегу Северского Донца.

А тогда, в ночь на 8 марта, я тут же, на КП Тер-Гаспаряна, написал боевое распоряжение. Суть его состояла в том, что 226-я и 227-я дивизии совместно овладевают Рубежным, а потом, взаимодействуя с 1-й гвардейской стрелковой дивизией и танкистами Бунтмана, обходят Старый Салтов и наносят удар по его гарнизону с севера и запада. С юга же через Большую Бабку, как и было указано в первоначальном приказе, этот мощный опорный пункт обходит, а затем атакует 124-я стрелковая дивизия.

9 марта 226-я и 227-я дивизии нанесли совместный удар на Рубежное. Первоначальный их успех был малообнадеживающим: они заняли всего 15 домов. Кирилл Семенович был крайне расстроен и стал выговаривать мне за то, что я согласился во всем с Горбатовым. Он даже послал Александру Васильевичу две записки довольно резкого содержания. Эта нервозность К. С. Москаленко объяснялась, видимо, тем, что он только что вступил в должность командарма и конечно же не хотел начинать на новом поприще с неудачи. Однако к полудню 10 марта в наших руках была уже большая часть Рубежного, включая церковь, которую враг превратил в особенно опасный узел сопротивления.

Делу помогли два обстоятельства. Во-первых, подошла танковая рота, во-вторых, противник подвергся удару дивизии И. Н. Руссиянова. Теперь все эти силы могли начать подготовку к овладению Старым Салтовом.

7 марта через Северский Донец переправился первый эшелон 1-й гвардейской стрелковой дивизии - 7-й гвардейский стрелковый полк подполковника В. А. Когана. Продвинувшись лесом, он в тот же день внезапным ударом овладел Варваровкой, расположенной в 4-5 километрах к северо-западу от Рубежного. Вслед за тем генерал И. Н. Руссиянов ввел в бой свой второй эшелон - 16-й гвардейский стрелковый полк майора 3. С. Багдасарова. В последующем гвардейцы значительно расширили плацдарм, продвинувшись на 6- 8 километров к северо-западу от реки. В итоге появилась возможность атаковать Рубежное с севера и юга. Вместе с тем стрелковые части могли сейчас обеспечить оба фланга заканчивавшей сосредоточение 10-й танковой бригады полковника В. А. Бунтмана.

Надо сказать, что передовая рота танкистов хорошо помогла пехоте уже в боях за Рубежное. Особо отличился командир этой роты старший лейтенант Ф. А. Гоков, чья тридцатьчетверка была головной. Огнем и гусеницами своей боевой машины он уничтожил задерживавшие продвижение пехоты 2 вражеских дзота, 3 станковых пулемета, миномет и 75-миллиметровое орудие{115}. Столь же решительно, отважно действовали и другие танкисты. Так, экипаж младшего лейтенанта Я. Е. Могилы уничтожил десятки гитлеровцев и несколько орудий{116}.

Совместным ударом стрелковые части Горбатова и Тер-Гаспаряна, взаимодействуя с танкистами, выбили врага из Рубежного. Тем самым они увеличили в глубину плацдарм на правом берегу реки и теперь могли обойти Старый Салтов с севера. Но предварительно, 11 марта, дивизия А. В. Горбатова овладела сильно укрепленным Верхним Салтовом, а также селом Петровское.

Настойчиво преодолевала сопротивление противника и 124-я стрелковая дивизия полковника А. К. Берестова. Она действовала к югу от Старого Салтова и наступала через село Молодовое на Большую Бабку. В первый день, форсировав реку, передовой отряд соединения был встречен контратакой превосходящих сил фашистов и окружен. Но вскоре переправился второй эшелон дивизии - 622-й стрелковый полк подполковника Ю. Ю. Кокоря. Гитлеровцы контратаковали и кокоревцев, но те сумели дать отпор и вызволили окруженных товарищей. Сначала при поддержке артиллерии в Молодовое проникла рота автоматчиков лейтенанта А. И. Понина. Затем противника атаковал с другого направления батальон 781-го полка во главе со старшим лейтенантом А. Н. Велижалиным. В итоге этих ожесточенных боев наши воины не только выручили передовой отряд дивизии, но и зажали в клещи, а затем разгромили немецкий 514-й полк, захватили его штаб, знамя и много трофеев.

Так Старый Салтов был обойден с трех сторон. Кирилл Семенович выехал в войска и с присущей ему энергией организовал взаимодействие соединений во время штурма Старого Салтова. Он воочию увидел, как слаженно и дерзко сражались 226-я дивизия и танкисты бригады Бунтмана. Среди особо отличившихся снова были танкисты старшего лейтенанта Ф. А. Гокова и младшего лейтенанта Я. Е. Могилы. Ф. А. Гоков удостоился звания Героя Советского Союза, а Я. Е. Могила - ордена Ленина.

Продолжая тесное взаимодействие с танкистами, стрелковые дивизии вышли ко второй оборонительной полосе врага, тянувшейся по реке Большая Бабка, Вскоре они прорвали эту полосу, сокрушив до десятка опорных пунктов, а том числе расположенных в Федоровке, Октябрьском, Песчаном, Драгуновке. 226-я дивизия, поддерживаемая танковым батальоном 10-й бригады, своим продвижением оказывала существенную помощь соседям. 14 марта она овладела деревнями Червона Роганка, Сороковка, хутором Приволье, совхозом имени К. Г. Стеценко и, что особенно важно, перехватила шоссе Чугуев - Харьков, правда, сначала одним батальоном, оказавшись местами впереди соседей на 30 и даже 50 километров.

Все это не на шутку встревожило командование 6-й армии противника. 14 марта в полдень Паулюс бросил пехотные части, снятые с пассивных участков фронта, в ожесточенную контратаку из района села Непокрытое. Она щедро поддерживалась танками и авиацией 4-го воздушного флота. Завязались упорные бои. Сдержать напор врага помогли артиллеристы. Первыми открыли счет уничтоженных фашистских танков расчеты Н. К. Механова, Г. Мустакова, М. Д. Орлова, С. Ф. Сударова. Не отставали и другие батарейцы. В эти же дни впервые в нашей армии вступили в схватку с гитлеровцами роты противотанковых ружей. Они зарекомендовали себя надежной силой. Попытка отбросить наши войска уже во время первой контратаки стоила противнику десятка танков и нескольких сот убитых солдат и офицеров.

В последующие дни вражеские контратаки повторялись с нарастающим ожесточением. С большим трудом удавалось локализовать их, используя все, что можно было взять с других участков. Выручала нас и авиация, которая активизировала свои действия в связи с улучшением погоды. Так, семерка капитана Б. Н. Еремина из 296-го истребительного полка смело вступила в бой с 25 фашистскими самолетами. Лейтенанты Александр Мартынов, Михаил Седов, Алексей Соломатин и старший сержант Дмитрий Король сбили по одному, а лейтенант Василий Скотный - два гитлеровских бомбардировщика. Двадцать третий самолет противника записал на свой личный счет сам Еремин, который летал на истребителе, построенном на средства своего земляка - председателя одного из колхозов Саратовщины Ф. П. Головатого. Сбив семь вражеских самолетов, наша эскадрилья вынудила остальные бомбардировщики повернуть назад и сбросить свой смертоносный груз на территорию, занятую немецкими войсками. Советские истребители потерь не имели{117}.

Героически сражались и летчики 282-го истребительного авиаполка майора А. В. Минаева. 15 марта при отражении контрудара противника лейтенанты П. Е. Бетевой, А. И. Кулаков, М. В. Рыков, С. А. Степин и А. Н. Толстов во главе с майором А. И. Буколовым атаковали большую группу фашистских бомбардировщиков. Они сбили два самолета и повредили один. В тот день наши летчики обратили вспять еще две эскадрильи "юнкерсов", причем звено лейтенанта В. А. Новикова сбило один бомбардировщик, а остальных заставило отбомбиться по своим войскам. Был уничтожен также один из истребителей, прикрывавших "юнкерсов".

Однако, несмотря на отвагу наших воинов всех родов войск, инициатива стала постепенно переходить к врагу. Причина состояла в том, что немецко-фашистское командование имело большую свободу маневра - ведь наступление велось лишь нами и 6-й армией. Паулюс же, поставив своей целью во что бы то ни стало ликвидировать наш старосалтовский плацдарм, который реально угрожал харьковской группировке гитлеровцев, методически накапливал для этого силы. Сначала он перебросил из-под Белгорода два полнокровных пехотных батальона 79-й пехотной дивизии, затем 429-й пехотный полк 168-й пехотной дивизии из Обояни, после чего прибыли части 299-й и 62-й пехотных дивизий и, наконец, 3-я танковая дивизия.

Нельзя сказать, что не подкреплялась и наша армия, но это делалось всякий раз в последний момент, когда положение становилось критическим. Мы заранее не знали, что именно нам дадут и как скоро подкрепления прибудут. К. С. Москаленко справедливо писал после войны: "... острота обстановки сказалась во время нашего наступления и в том, что подходившие резервы не сосредоточивались для создания мощного ударного кулака, а немедленно бросались в бой на различные участки фронта. Конечно, этого можно было избежать, если бы резервы прибывали быстро. Но, к сожалению, получилось иначе. В результате на участке 38-й армии 34-я мотострелковая бригада была введена в бой 14 марта, 169-я стрелковая дивизия- 16 марта, 6-я гвардейская танковая бригада - 17 марта, 3-й гвардейский кавалерийский корпус - 25 марта.

Главная же беда 38-й армии заключалась в отсутствии танков и недостаточном артиллерийском обеспечении наступающих войск"{118}.

В результате 38-й армии пришлось оставить многие взятые опорные пункты противника. Положение несколько облегчилось, когда юго-восточнее Волчанска был сосредоточен 3-й гвардейский. кавалерийский корпус генерала В. Д. Крюченкина. Он, правда, был в большом некомплекте. Мы усилили его переданной нам ранее 6-й гвардейской танковой бригадой полковника А. М. Хасина, которая с ходу ринулась в бой. Среди отличившихся здесь был танковый взвод гвардии младшего лейтенанта Н. Р. Андреева, позднее ставшего Героем Советского Союза. 24 и 25 марта он подбил пять вражеских боевых машин. Гитлеровцы вынуждены были отойти, бросив два исправных танка.

25 марта кавалерийский корпус, используя лесистую местность и овраги, вышел к Северскому Донцу, переправился через него и нанес удар на запад, в направлении Байрака. Развивая успех танкистов, он сначала атаковал противника в конном строю. Но вскоре кавалеристы достигли открытой местности, и активность немецкой авиации заставила их действовать только в спешенных боевых порядках. Наступление замедлилось также вследствие непрерывно возраставшего сопротивления гитлеровцев.

Конники Крюченкина сражались героически. Приезжавший к нам в Петропавловку на армейский ВПУ военком кавкорпуса бригадный комиссар Ф. П. Лучко рассказал следующий эпизод о ночной атаке 26 марта западнее Байрака. Наступавший тут 18-й гвардейский кавалерийский полк, раненого командира которого замещал полковой комиссар П. С. Ильин, в бою за опорный пункт в деревне Викнино натолкнулся на губительный огонь врага. Атака застопорилась. Тогда раздался звонкий голос 18-летней Дуси Сытник:

- Вперед, за Родину!

Дуся добровольно ушла на фронт в сентябре 1941 года. Вначале была санитаркой. В бою приняла командование сабельным взводом. Вскоре вступила.в партию. Участвовала в боях под Харьковом, Ельцом и Белгородом. Ее самоотверженность и доблесть всегда вдохновляли воинов. Вот и теперь она первой ринулась в атаку. Увлеченные ее примером, обрушились на врага и ее однополчане.

Приближалась околица деревни, крепчал огонь противника. Но наша артиллерия и минометы хорошо поддерживали дружную атаку спешившихся конников. По-прежнему впереди была Дуся Сытник со своим взводом. Однако этот бой оказался для нее последним, ее сразил осколок мины. Е. Ф. Сытник удостоилась ордена Красного Знамени (посмертно).

Действия кавалеристов Крюченкина несколько разрядили обстановку, укрепив правый фланг плацдарма. Но в центре, где бились воины 226-й дивизии, положение было тяжелым. Из сводок, поступивших из ее штаба, я знал, что она ослаблена до предела, и просто поражался тому, что генерал Горбатов не просит помощи. Однажды я напрямик спросил у него об этом. Он ответил так:

- Думаю, что и в армии с резервами негусто. Надеюсь, что, если будет возможность, сами поможете.

Я доложил об этом Кириллу Семеновичу. Ему ответ комдива не понравился.

- Вот дипломат,- сказал Москаленко,- поезжай-ка, Семен Павлович, к нему и выясни, сколько он продержится.

Александр Васильевич и на этот раз произвел на меня самое благоприятное впечатление. Это был человек во всех отношениях самобытный, но отнюдь не "дипломат",- если надо, он умел говорить самую горькую правду. Я побывал на позициях дивизии. Поражала продуманность всей системы обороны. Здесь каждый боец действовал как бы за троих, ибо он мог вести огонь попеременно с нескольких точек, создавая у врага впечатление многочисленности защитников Старого Салтова. Остроумно использовались и укрепления, оставшиеся от немецкого гарнизона. Но положение все же было тяжелым, воины действовали на пределе человеческих возможностей. Некомплект по рядовому составу перевалил за 60 процентов, а по младшим командирам - за 70. Этим людям просто требовалась передышка. Они были основной силой при овладении плацдармом, они же сыграли главную роль и в его удержании. Я обещал Александру Васильевичу, что буду добиваться переброски на плацдарм свежих войск. Он ничего не ответил, лишь благодарно пожал мне руку.

Возвратившись в Петропавловку, я сказал Кириллу Семеновичу напрямик о своих впечатлениях. Он согласился с моим предложением и тут же позвонил И. X. Баграмяну. Иван Христофорович попросил подождать у телефона - видно, хотел сразу доложить Тимошенко. Через несколько минут он вернулся и сказал, что для обороны и расширения плацдарма нам выделяется достойное подкрепление.

- Посылайте своих представителей на станцию Большой Бурлук и встречайте там эшелоны 13-й гвардейской стрелковой дивизии генерала Родимцева.

Тогда же Военный совет армии по моему докладу решил на некоторое время вывести 226-ю дивизию с плацдарма, дать людям отдых, пополнить ее, а затем вернуть на боевые позиции. Мне было поручено и встретить соединение Родимцева.

Не успел я собраться в путь, как раздался звонок от С. К. Тимошенко. Главком требовал, чтобы 13-я гвардейская с ходу нанесла удар по врагу с целью расширения плацдарма в западном направлении навстречу кавалеристам генерала В. Д. Крюченкина. Командарм принял приказ, не высказав никаких собственных соображений, хотя сказать было что. Когда разговор окончился, я напомнил Кириллу Семеновичу, что без отдыха личного состава и предварительной подготовки удар будет стоить больших жертв. На это Москаленко бросил раздраженно:

- Звони сам Баграмяну, может быть, он переубедит главкома.

Его приказ был слишком категоричен, чтобы я осмелился возразить.

Иван Христофорович ответил мне, что главком согласился выделить дивизию Родимцева лишь при условии ее немедленных активных действий. Как выяснилось потом, незадолго до этого, эпизода Тимошенко и Хрущев получили большой нагоняй от Верховного за то, что они якобы сидят сложа руки.

Взяв с собой нескольких операторов, чтобы попытаться на ходу помочь штабу 13-й гвардейской спланировать удар, я выехал к Родимцеву. Александр Ильич, герой боев в Испании, произвел на меня самое благоприятное впечатление. Небольшого роста, крепкий, белокурый, он отличался необычайной подвижностью. Впоследствии оказалось, что Родимцев, как и Горбатов, был прекрасным тактиком, в совершенстве владел всеми видами стрелкового оружия.

Выводили дивизию на боевые позиции в условиях тяжелейшей распутицы. Людям то и дело приходилось чуть ли не на руках выносить из засасывающей грязи полевых дорог автомашины и конные упряжки. Дивизионные артиллерия и тылы безнадежно отстали. Все же в ночь на 22 марта два полка переправились через реку и сменили 226-ю дивизию. На марше политработники оповестили воинов о награждении дивизии орденом Ленина. Это ободрило всех.

...Выполняя приказ главкома, 34-й и 39-й гвардейские стрелковые полки атаковали противника, устремившись к деревне Кут и вдоль дороги Старый Салтов - Байрак в направлении Купьевахи и далее навстречу кавалеристам Крюченкина. Враг небольшими подразделениями (взвод - рота) с тремя - пятью танками, используя пересеченную местность, цеплялся за каждый естественный рубеж.

34-й полк завязал бой за деревню Кут. Умело приспособленная противником к обороне, она преграждала пути к выгодным высотам. Передовым двигался 2-й батальон гвардии старшего лейтенанта П. Д. Мудряка. Он сам повел свои стрелковые роты в атаку. Гитлеровцы отвечали яростным огнем и контратаками. Деревня дважды переходила из рук в руки. Гвардейцы уничтожили четыре немецких танка и несколько десятков солдат и офицеров, но закрепиться в деревне так и не смогли.

Тем временем 39-й гвардейский стрелковый полк наступал на Купьеваху. Тут местность была не лучше: густые рощи и глубокие овраги затрудняли взаимодействие подразделений.

Здесь, как и под Кутом, стремясь не допустить расширения плацдарма, противник танками и пехотой контратаковал наши боевые порядки, но расстроить их не смог. Удар врага приняла на себя 6-я стрелковая рота гвардии лейтенанта Петра Мощенко, ее поддерживал взвод противотанковых ружей гвардии лейтенанта Николая Машкова. Вот на опушке дубовой рощи появились два фашистских танка, за ними двигались автоматчики. Они шли прямо на позиции взвода ПТР. Воины приготовились к бою, но танки остановились в полукилометре и открыли огонь. Это был не новый прием - выдвинуть танки из-за гребня высоты, подавить огнем противотанковые средства и пулеметы, а затем совместно с пехотой захватить новый рубеж. Наша артиллерия отстала. Уничтожить боевые машины на таком расстоянии из противотанковых ружей нечего было и думать, а подойти к ним ближе мешали автоматчики. Тогда на помощь бронебойщикам пришли пулеметчики. Плотным огнем они заставили фашистских автоматчиков отойти за гребень высоты. Гвардеец Рыбкин с противотанковым ружьем пополз к танкам, продолжавшим обстреливать наши боевые порядки с места. Приблизившись, Рыбкин выстрелил по головной машине, и она загорелась. Второй танк повернул назад и скрылся в роще.

В это время с фланга вдоль лощины на взвод двигались пять вражеских танков. Гвардии лейтенант Машков не растерялся. Он взял противотанковое ружье и вместе с комсомольцем Вилковым, действовавшим вторым номером, занял позицию в воронке от снаряда. Бронебойщики подпустили танки на 200 метров и открыли огонь. Три машины были подбиты, а остальные поспешили ретироваться.

За проявленные мужество и отвагу многие воины взвода противотанковых ружей во главе с гвардии лейтенантом Машковым были удостоены государственных наград.

Ночью личному составу дали короткий отдых, кухни подвезли горячую пищу, а с рассветом 1-й батальон 39-го гвардейского стрелкового полка начал штурм кургана с отметкой 2,6. Когда пехотинцы поднялись в атаку, слева, с опушки леса, заработали немецкие пулеметы, и наступающие залегли. Опасаясь, что атака захлебнется, командир полка, находившийся на КП 1-го батальона, приказал взводу полковых разведчиков гвардии младшего лейтенанта И. Подкопая внезапным ударом с фланга уничтожить огневые точки вpaгa. И вот пять разведчиков, маскируясь, поползли к опушке леса, где из укрытия безостановочно строчили два станковых пулемета и один ручной. Пять гранат, брошенных гвардейцами, точно накрыли цели. Наши пехотинцы снова поднялись в атаку.

1 апреля в бой был введен второй эшелон дивизии - 42-й гвардейский стрелковый полк. В 8 часов утра соединение продолжило наступление. Гитлеровцы, укрепившись на высотах, упорно оборонялись, огнем преграждая путь наступающим. Батальон гвардии майора К. А. Завалина из 42-го полка атаковал высоту 183,3. Воины ринулись вперед за своим командиром и на плечах отходящего врага ворвались на высоту, уничтожив до 200 фашистов.

В этом бою гвардии майор К. А. Завалин погиб, но тяжелая потеря оказалась ненапрасной: гвардейский стрелковый полк штурмом овладел деревней Кут.

К сожалению, полностью выполнить задачу по соединению с конниками генерала Крюченкина не удалось - сказалась поспешность при организации нашего наступления.

...Восемнадцать дней части 13-й гвардейской стрелковой дивизии во взаимодействии с соединением А. В. Горбатова, вскоре вернувшегося сюда, вели ожесточенные бои не только за удержание, но и за расширение плацдарма на правом берегу Северского Донца. Важным результатом было то, что армия расширила и прочно укрепила плацдарм перед вскрытием льда на реке. Это позволило навести переправы в сравнительно благоприятных условиях. Вскоре, невзирая на половодье, начали регулярно действовать паромы. Сноровисто и самоотверженно потрудились 19-й понтонно-мостовой, 516-й и 8-й гвардейский саперные батальоны под командованием майоров И. П. Соболева, Н. Д. Пелевина, капитана В. П. Горлова, а также другие инженерные подразделения и части. Плацдарм жил, и войска, завоевавшие его, готовились к новым боям.

Я нередко бывал на плацдарме в те дни и наблюдал, как дружно вели боевую работу А. В. Горбатов и А. И. Родимцев. Они часто посещали друг друга на командных пунктах, обменивались опытом, совместно решали нелегкие задачи упрочения обороны, а случалось, выкраивали и время сыграть в шахматы.

Старосалтовский плацдарм, создание которого в тех условиях было явлением незаурядным, использовать для серьезных оперативных целей нам не удалось, но какой бесценный опыт приобрели командиры, штабы, все воины! Этот опыт, который дался нам с таким трудом, сторицей окупился в дальнейшем при захвате и удержании плацдармов на Днепре и Буге, Немане и Западной Двине, Нареве и Висле.

Каковы же были итоги наших действий ранней весной 1942 года? К. С. Москаленко по этому поводу писал: "Потери врага в полосе наступления 38-й армии составляли 7735 убитых солдат и офицеров, 456 пленных. Были уничтожены 61 фашистский танк, 52 орудия разных калибров, 38 минометов, 82 пулемета, сбито 23 самолета. Кроме того, мы взяли трофеи: 58 орудий, 51 миномет, 134 пулемета, 737 винтовок. Число раненых, контуженых и обмороженных солдат и офицеров противника мы, конечно, не могли определить, но, по-видимому, оно не менее чем в три раза превышало число убитых"{119}.

Существенным результатом операции 38-й и 6-й армий явилось нарушение оперативной устойчивости войск вермахта в широкой полосе