Book: Ловушка для героев



Ловушка для героев

Андрей Ильин

Ловушка для героев

ЧАСТЬ I

Глава 1

— Старший лейтенант Кузнецов!

— Я!

— Приготовиться к выполнению упражнения!

— Есть!

Так, снять с плеча «АКМ», вынуть магазин, выщелкнуть верхний патрон. Еще раз убедиться, что патрон не боевой — имитационный. Поставить патрон и обойму на место. Опустить предохранитель. Передвинуть «АКМ» на грудь.

Вытащить из заплечной кобуры «ПМ». Проверить. Дослать патрон в ствол. Поставить на предохранитель. Вернуть пистолет обратно. Застегнуть ремешком.

Три гранаты «Ф-1» переложить из подсумков в карманы.

Два штык-ножа в ножнах передвинуть со спины на бок, чтобы удобнее было до них дотянуться.

Оружие в порядке…

Теперь проверить, затянуть шнурки на ботинках, чтобы в самый напряженный момент не зацепились за случайную корягу. Застегнуть все пуговицы и крючки. Прицепить к ремню саперную лопатку. Поглубже на голову надвинуть берет.

Попрыгать. Проверить — ничего не болтается, не бьет по телу? Все нормально?

Нормально!

— Старший лейтенант Кузнецов готов к проведению упражнения!

— Старший лейтенант Кузнецов, выйти на исходные!

— Есть!

— Приступить к выполнению упражнения.

Стрелка секундомера под нос — нажатие пуска. Время пошло!

С места — бегом. Полкилометра до полосы препятствий, не забывая огибать вбитые в землю колышки. Главное — не спешить. Не сбивать раньше времени дыхалку. Основные нагрузки впереди. Если выложиться на подходах, там, на полосе препятствий, из-за усталости полезут ошибки, за которые безжалостные посредники будут снимать баллы. Целыми десятками. Лучше проиграть несколько секунд здесь, чем срезаться на полосе.

Сто метров.

Пятьдесят.

Двадцать.

Десять.

Пять.

Замедлить бег, чтобы не впаяться корпусом в первую преграду — в гимнастическое бревно. Успокоить дыхание. Примериться.

Прыжок.

Удачно! Встать на ноги и, балансируя вытянутым в руках автоматом, бегом по узкому, как лезвие штык-ножа, бревну. Как же с него девчонки-гимнастки не падают, когда свои кульбиты выделывают? Или у них подошвы тапочек смолой смазаны для лучшего сцепления? Или их спасает то, что они выступают налегке — без полной боевой выкладки, без саперных лопаток и гранат в карманах. И без самих карманов. Может, нам имеет смысл так же по полосе препятствий бегать?

Кончилось бревно. Теперь прыжок. Увы, не на гимнастические маты. Увы, в грязную, как сама грязь, лужу. Поднять автомат над головой, оттолкнуться ногами и, сгруппировавшись, призем… точнее, приводниться по самые уши в жидкое месиво, именуемое в простонародье «бассейн».

Окунулись.

И даже рта и носа ладонью не зажимая по причине того, что руки заняты автоматом, который важнее, чем «нюхательные органы» бойца.

Вынырнули. Фыркнули. Мотнули головой, как вылезшая на берег собака.

Спасибо отцам-командирам, что хоть не набросали в траншею коровьего дерьма из подшефного телятника.

Теперь в мокрой одежде, в хлюпающих ботинках, в налипших на лицо комках грязи — дальше. Помня только об одном — о бегущей по кругу секундной стрелке. Помня о зачетном результате.

Блиндаж. Три выстрела из автомата в темноту, и прыжок «рыбкой» внутрь. Хоть даже на выставленный навстречу штык противника. Стрельба короткими в кромешной темноте. Больше для подсветки и психологической поддержки, чем в цель. Удар прикладом в соломенный муляж притаившегося врага. И еще один — ногой назад, в голову другого чучела.

Два трупа в активе. Пора выбираться на чистый воздух.

Бегом! В темном сумраке чужих траншей.

Поворот. Еще поворот. Чья-то тень впереди. Они что, еще кого-то поставили?

Выстрел!

Думать потом. Вначале жать на курок. Кто это был? Еще одно чучело? Еще один враг?

А кто бы ни был. Пусть не попадается на пути. Пусть заранее уступает дорогу. Как учили в школе, на уроках по этикету.

Три — ноль. Наши ведут в счете!

Конец тоннеля. Солнце в глаза. И чья-то фигура в стороне.

Короткая очередь! Перекатывание в сторону. Еще одна очередь из положения лежа.

Прыжком на ноги.

Темп.

Темп…

Руины трехэтажного дома.

Первый этаж.

Второй.

Третий.

И никаких лестниц с обратной стороны. Спускайся как знаешь. Можешь постепенно, затрачивая собственные, так трудно заработанные секунды. Можешь разом. Рискуя свернуть шею.

Оттолкнуться, сгруппироваться, приземлиться. И снова не на набитые ватой маты. На голую, утоптанную десятками каблуков землю.

Упасть. Откатиться. Встать. Убедиться, что все цело. В смысле матчасть. Собственные ребра и кости — вторичны. За их целостность штрафные баллы не начисляют.

Снова бегом, на ходу смахивая застилающий глаза пот.

Грохот взрыва справа.

Грохот взрыва слева.

Едкий дым в ноздри. Опять «бассейн». На этот раз огненный. В котором не вода, а разлитый по поверхности бензин.

Нырок бомбочкой, чтобы разогнать бушующий огонь. Автомат над головой. И крутить, крутить, болтать им и руками изо всех сил, чтобы не дать сомкнуться горящей пленке. Как лопаточками в миксере, взбивающем коктейль.

И шевелить по дну ногами.

Быстрее.

Быстрее.

Еще быстрее…

На сколько хватит сил и дыхалки.

Дальний срез бассейна. Еще раз разогнать пленку. Вынырнуть головой. Вдохнуть воздух в опустошенные легкие. Черт с ним, пусть даже пахнущий гарью. Но воздух!

Бросок наверх, от языков лижущего задницу огня.

Снова вперед.

Короткая очередь направо.

Короткая — налево.

Прямо.

Гранату в черную щель блиндажа. Еще одну.

Кувырок через голову.

Два ножа в стоящую в десяти метрах деревянную мишень, имеющую очертания человека. В область сердца. И в горло. Так, чтобы ручка закачалась. И саперную лопатку туда же. С подкрутом. Чтобы надежней с мишенью сцепилась. Отскочившее оружие в зачет не идет.

Есть! Еще минус три врага.

Теперь бегом, бегом, до саперной полосы.

А вот здесь уже не спешить. Здесь спешить — себе дороже! Пропустишь опасность — и сможешь рассмотреть собственную спину собственными глазами, когда они вместе с оторванной головой к небу взлетят. Это если в реальной боевой обстановке. А если в учебной — придется начинать все сызнова. От первого, уже пройденного, метра. И бревна, и «бассейны», и блиндажи. Все с самого начала!

Так. Упасть на брюхо. Вытащить саперный щуп и под углом в сорок пять градусов воткнуть его в землю. И еще через тридцать сантиметров. И вправо. И влево.

Есть! Уперся!

Разгрести верхний слой грунта. Вот она, притаившаяся противопехотка. Та, которая отрывает зазевавшимся бойцам ноги. А тому, кто слишком широко шагает по минным полям, и все прочее, что вблизи них расположено.

Вот она, родимая!

Выкрутить взрыватель. И снова на брюхе, проверяя каждый расположенный впереди сантиметр почвы, — вперед. Может быть, не очень быстро и не очень красиво, но зато очень надежно.

Есть! Еще один подарочек любителям быстрого передвижения по незнакомой местности.

Конец саперной полосы. Теперь можно вставать в полный рост. И бежать. Три километра по очень пересеченной местности. Не забывая оглядываться по сторонам, чтобы не пропустить возможную, а учитывая дурные наклонности командиров, просто-таки непременную засаду.

Воронка.

Поваленное дерево.

Забор.

Кусты.

Вот она! Засада! В виде двух хорошо замаскированных среди листвы мишеней.

Длинную очередь в направлении угрозы. И гранату, чтобы уж наверняка.

Еще одна мишень, обложенная мешками с песком. Эту требуется достать из пистолета. Боевыми патронами.

«ПМ» навскидку. Выстрел. Выстрел. Выстрел…

До полного опустошения обоймы. Клацанье пустого затвора.

Как минимум две десятки. И две девятки. А вот в остальном не уверен. Ладно, потом посмотрим.

Пистолет на место — и снова бег. До стрельбища. Не забыть последний километр придержать темп. Чтобы трясучку в руках унять. А то не то что в мишень — даже в небо можно не попасть.

Стрельбище!

И две фигуры навстречу! С довольными, словно ящик дармовой водки увидали, рожами. Вот, собаки, что удумали! Спарринг перед огневым рубежом! Какого тогда рожна было последний километр себя сдерживать?!

Ну давайте, давайте, подходите. Злодеи! Видал, как ножками завертели, что твой пропеллер. Каратистов изображают. Ну давайте, наседайте, посмотрим, на что вы способны…

Выпад справа.

Уход.

Опять справа.

Отбить выставленной рукой.

Слева.

Левой ногой. И достать противника прямым ударом в подбородок. Без изысков, без самбо и карате, зато точно и надежно. Как не раз приходилось в уличной драке «наши» — против «поселковых». Здесь важен результат, а не качество используемых приемов. А результат — это поверженный противник.

Что, не нравится по-простому? Тогда вдогонку еще один, с подходцем. И еще — уже по всем правилам рукопашного боя. Чтобы инструктор после не прикалывался. Сбоку по носу, так что сопли и кровь во все стороны.

— Ты что, рехнулся, что ли?

— Ну не рассчитал, мужики. Извините.

— Извините… Ты же у нас не один! Вы тут каждые пять минут пачками пробегаете. Думать же надо! Придурок.

Может, и придурок. Только зачем вы поперек дороги встаете?

— Старший лейтенант Кузнецов для получения зачета по стрельбе из автомата прибыл!

— Получите боекомплект.

Две полностью снаряженные боевыми патронами обоймы. И две боевые гранаты.

— Разрешите?..

— Иди, иди, старлей. Действуй.

Пятьдесят шагов до огневого рубежа. Залечь. Смахнуть пот, стекающий на глаза. Несколько раз глубоко вздохнуть, успокаивая дыхание.

А ручки-то трясутся. Недаром те дуболомы поработали. Хоть и получили по сопатке.

Далекая, чуть видимая в прорези прицела мишень. А дальше они ее оттащить не могли? Куда-нибудь к экватору?

Совместить целик с мушкой. Подвести под срез мишени. Учесть направление и силу ветра. Подумать о чем-нибудь постороннем. Например, о послезавтрашних танцах в гарнизонном клубе. И плавно нажать на курок.

Очередь!

Что? Неужели попал? А ведь попал. Не иначе как сдуру.

Поясная мишень плавно прилегла на землю.

И снова поднялась.

Еще очередь.

Опять в точку!

Нет, сегодня определенно везет. Просто очень везет. Просто как утопленнику!

Теперь бегом на следующий рубеж. Где бросать боевые гранаты. Главное — чтобы подальше от себя.

— Старший лейтенант Кузнецов…

— Приступайте к упражнению…

«РГД». Выдернуть чеку, размахнуться и швырнуть в макет чужого окопа. И «Ф-1» — туда же.

Все! Главное дело сделано. Осталась финишная прямая. Пять километров кросса. В химзащите. Чтоб той резинке пусто было!

Штаны. Куртка. Противогаз. И затянуть все ремешки. Чтобы ни единой щелки для доступа свежего воздуха.

Не жарко?

— М-ммм-м-мм! О-о-ооо, х-оо-ро-шо-оо!

Ну не сволочь ли противник, что бактериологическую бомбу бросил? Он что, не мог обойтись простой? Чтобы без этого, в полный рост «презерватива», который средство индивидуальной защиты.

Топ-топ.

Шлеп-шлеп.

Хлюп-хлюп…

Потек пот в ботинки. Как из садового шланга. К концу дистанции в ведра сливать можно будет.

О-ох! Грехи мои тяжкие!

Километр.

Два.

Три.

Пять.

Финиш! И не самые радостные лица судей у линии.

— Старший лейтенант Кузнецов!

— Я!

— А где ваша фляжка?

— Какая фляжка?

— Ваша фляжка. Из вещевого довольствия.

— Не знаю. Может, по дороге обронил.

— А вы знаете, что, находясь на территории, занятой противником, и теряя личные вещи, вы демаскируете всю разведгруппу?

— Так точно!

— Что «так точно»?

— Так точно, знаю!

— А раз знаете, идите и ищите оброненную вами вещь. А время поиска мы зачтем в ваш результат.

Ни хрена себе! Это же значит, что вся эта беготня, и стрельба, и все прочие прыжки и ужимки впустую! Кого может удовлетворить результат, превышающий нормативы на десятки минут? Что они, с ума посъехали? Из-за фляжки…

— А может быть, мне ее потом найти? Или компенсировать деньгами?

— Не тяните резину.

— Ну может быть…

— Старший лейтенант Кузнецов!

— Я!

— Выполняйте приказание!

— Есть!

Чтоб вам ни дна ни покрышки!



Глава 2

Армейская жизнь тем и интересна, что чревата поворотами. Самыми неожиданными. Где-то там, в заоблачной выси министерской канцелярии, какой-нибудь занюханный писарь впишет твою фамилию в какой-нибудь список, которых перед ним сто на дню проходит, и отправит тебя, подающего надежды старлея, из теплого Севастопольского гарнизона на продуваемые всеми ветрами заполярные острова Северного Ледовитого океана. С повышением должностного оклада на пятнадцать процентов от прежнего. Или, того хуже, из Западной группы войск, из ГДР — в пустыню Каракумы.

И очень редко, когда наоборот.

— Старший лейтенант Кузнецов по вашему приказанию прибыл!

— Здорово, Кузнецов. Чего орешь, как на плацу в непогоду?

В кабинете сидели начштаба и замполит.

— Тут, лейтенант, такое дело получается. Затребовало с нас начальство пять добровольцев для службы в войсках специального назначения. Ну мы покумекали с командирами подразделений, поглядели ваши личные дела, показатели, так сказать, боевой и политической подготовки и выбрали. Вас. И еще четырех ваших сослуживцев. Так что служба ваша продолжится теперь в другом месте.

— Но почему именно меня?

— Ну как вам сказать? Мы отбирали лучших из лучших. Вы, конечно, из тех лучших не самый лучший. Но тем не менее…

— Ладно, майор, кончай ему дырки в мозгах вертеть. Короче, так, старлей. Человек ты у нас новый, еще не притершийся. Не все и не в полной мере понимающий. И пока понимать начнешь… Тут ведь как — кто не успел, тот опоздал. И не вписался. Согласен? Те, кто раньше тебя к нам пришел, давно на должностях сидят, а ты, как не пришей кобыле хвост. И к тому же холостой.

— Вот именно. Холостой. Что ж нам, командиров с семьями с места срывать? Когда они здесь только-только обжились? А у тебя, насколько я знаю, ни жен, ни детей, ни любовниц. Тебе — только подпоясаться.

— В общем, собирайся, лейтенант…

— Когда?

— Как только дела сдашь.

— Товарищ майор, разрешите вопрос?

— Валяй. Вопросы задавать, это не деньги взаймы просить. С меня не убудет.

— Что это за часть, куда я перевожусь?

— Спроси что полегче. Откуда я могу знать. Мне министр обороны пока еще не докладывает.

— Но это наш профиль? Начштаба глянул на замполита.

— Может, наш, а может, и нет… Слышь, комиссар, ты как мыслишь?

— Нашего профиля в Союзе — по пальцам перечесть. Одной руки. Мы, прибалтийские морпехи, да еще, пожалуй, псковичи. Там, насколько я знаю, своих девать некуда. Полный комплект. Значит, что-то новое.

— Слышал?

— Так точно!

— Ну тогда ступай, лейтенант. В коридоре перед дверью начштаба сидели, выжидая своей очереди, еще четверо лейтенантов.

— Ну что? — спросили они.

— Ничего. Ничего определенного, — ответил Кузнецов. — Возможно, что-то новое.

— Ну, блин, чувствовал же, что не надо было на полосе препятствий выкладываться! Что боком такая резвость выйдет. И точно, — ругнулся один из лейтенантов.

— А при чем здесь полоса препятствий?

— А при том, что выбирали зачетников. А тех, кто похуже, — не трогали. Распоряжение такое было! Теперь загонят до конца службы куда-нибудь на Камчатку…

Но загнали не на Камчатку. Много ближе — в Московский военный округ.

— Значит, так, хлопцы, я — генерал Блинов. Михаил Михайлович. Можете меня любить и жаловать. Можете не жаловать, но служить все равно придется. — Как положено, представился личному составу командир соединения. — Это ваши старшие офицеры… Это наш городок…

Генерал был в летах. С сединой и плашкой боевых орденов от плеч до пупа. Генерал был боевой, хотя было совершенно непонятно, зачем он в подразделении численностью в четыре неполных роты? Правда, одних только офицеров. Не ниже лейтенанта в звании.

— Вопросы есть?

— Товарищ Генерал, разрешите обратиться? Старший лейтенант Кудряшов.

— Давай, Кудряшов. Обращайся.

— В чем будет состоять суть нашей службы?

— В том, чтобы не «ссуть, когда танки пруть!» — хохотнул Генерал. — Понятно?

— Никак нет!

— Ладно, ребятки. Вы пока располагайтесь, обживайтесь, газеты на политзанятиях читайте, а потом помаленьку сами скумекаете, что почем. Понятно?

— Так точно, товарищ Генерал!

— Ну вот и славно…

Личный состав разбили на взводы и отправили в казармы.

— Неужели даже за ворота в выходные выпускать не будут? — удивлялись лейтенанты. — Мы что, срочники, что ли? Или курсанты? Что нас пасти надо…

— Разговорчики в строю! — гаркал взводный. — Песню… запе…вай!

— «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед…» — раскатывался взвод, шагая в гимнастический зал и проклиная свою непонятную службу.

— В общем, так, сейчас мы будем отжиматься. Руками от пола, — говорил взводный. — И отрабатывать подъем переворотом. Вопросы есть?

— Так точно. Разрешите обратиться?

— Вообще-то команды вышестоящих командиров следует понимать сразу. И как надо. Но учитывая наше недолгое знакомство… Разрешаю. Обращайтесь.

— Сколько раз следует отжаться? От пола.

— Восемьдесят.

— Скока-скока?! — ахал тщедушный на вид старлей из Закавказского военного округа.

— Восемьдесят!

— Я до стольки даже считать не умею…

— Восемьдесят — для начала. Через месяц зачетная норма будет удвоена. А для наиболее любопытных — утроена! Еще вопросы есть?

Больше вопросов не было.

— Тогда упор лежа — принять!

— Делай… раз!

— Делай… два!

— Делай… три!..

И так до обеда, то приближая, то удаляя нахмуренный взгляд от набело вымытого пола. И после обеда — до отбоя. Чтобы научиться каждую половицу на полу от соседней отличать. По памяти.

— Закончить упражнение. Две минуты перекур! Какой перекур, когда такими трясущимися, словно в них отбойный молоток зажат, руками даже сигарету ко рту не поднести!

— Это куда нас, интересно, готовят? В олимпийские гимнасты, что ли?

— В цирк! В номер: два-лейтенант-два. По отжиманию платформы с груженым автомобилем «ЗИЛ» от пола.

— Не, бойцы, я так долго не выдержу. Я лучше обратно к себе в часть…

— Взво-о-од! Кончай перекур! Упор лежа принять!

— Делай… раз!

— Делай… два!..

Ну точно — легче сдохнуть… Через месяц состав подразделения сократился на четверть.

— Ну что, бойцы, — живы? — спросил Генерал на очередном построении.

— Чуть… — невнятно ответили из строя.

— Тогда хочу вас обрадовать. Физических упражнений в гимнастическом зале больше не будет.

— Слава богу!..

— Хватит вам под крышей баклуши бить. С завтрашнего утра начнем развивать ноги. По всей их протяженности. Будем бегать. Кроссы.

— Сколько километров, товарищ Генерал?

— Семьсот…

— Скока-скока?! — охал тщедушный старлей из Закавказского округа.

— Семьсот. В один конец! — повторял Генерал.

— Это точно, что в один. И конец… — грустно шутил кто-то.

— А зачем такие расстояния, товарищ Генерал? Ведь современные войска отличаются повышенной моторизованностью. Зачем набивать мозоли на ногах, если есть бронетранспортеры и боевые машины пехоты?

— Затем, что бронетранспортер пройдет не везде, где пройдет нога пехотинца. Ясно?

— Так точно!

— Тогда завтра с утра и начнем. И чтобы все восемьсот километров отсюда до Псковской области пробежали единым духом и с хорошим, так сказать, настроением. Вот тогда я скажу, что вы орлы.

— Почему восемьсот? Товарищ Генерал, вы же только что говорили — семьсот…

— А это чтобы вам разные глупости в голову не лезли. Насчет моторесурсов армии. Еще вопросы? Вопросов опять не было.

— Тогда по коням.

Итого еще минус четверть личного состава, отпадавшего по мере продвижения к Псковской области.

Бежали днем. Но и ночью. Но и в дождь. И в жару. Со сном. Но не более четырех часов. И с послеобеденным отдыхом. Но не более минуты. С учетом мытья посуды. В общем, бежали. Так, как бегали войска до Большой Войны с немцами, когда не было в наличии достаточного числа самоходной техники, а кавалерия уже утратила свои стратегические позиции.

Бежали в режиме: бег — отдых — бег По полчаса. Отдых означал не лежание на траве — пешее передвижение со скоростью пять километров в час. Потом снова бег. И так изо дня в день.

На третьи сутки, кто не «сдох», втянулись. Бежали в механическом ритме, шаг в шаг, успевая на ходу даже обмениваться репликами.

— Сколько сегодня осталось?

— Километров сорок. По спидометру.

— Я думал — больше…

— Ты девчат видел?

— Каких?

— Ну тех, что на гречишном поле? Что нам кричали.

— Ну?

— Там одна такая была фигуристая…

— Понравилась?

— Вообще, да!

— Тогда познакомишься.

— Когда?

— Когда обратно побежим…

Все! Восемьсот километров! Как одна копеечка! И даже каблуки на сапогах целы: А казалось, невозможно.

— Живы? — спросил Генерал, обозревая свое загоревшее и подобравшее животы воинство.

— Так точно!

— Вижу — живы. Правда, не все. Ну ничего, ребятки, я в ваши годы втрое бегал. С минометной плитой на плечах.

— Ну так мы тоже…

— Что тоже?

— Мы тоже можем. Втрое. Если командование прикажет…

— Ну я же говорил — орлы!

— Служим Советскому Союзу!

— Это еще не служба. Это присказка. Ваша служба впереди.

— Похоже, нас еще и летать заставят. Вместо самолетов. С полной бомбовой нагрузкой, — шепнул кто-то в строю, — по причине нехватки в войсках тяжелых бомбардировщиков.

— Молчи! Накаркаешь еще! Тьфу, тьфу, тьфу, — через левое, чтобы Генералу на ботинки не попасть, плечо.

Вовремя сплюнули. Пронесло. Не заставили. Заставили другое. Совсем другое.

Глава 3

— Дело — проще некуда, — ставил учебную задачу привлеченный к занятиям гражданский преподаватель. — Лесок видите?

— Видим.

— Так вот сейчас вы пойдете в тот лесок и укроетесь в нем так, чтобы вас ни одна собака отыскать не могла,

— Это что, игра в прятки, что ли?

— В прятки. На выживание. Кого нашли — того пристрелили. А кого не обнаружили — тот жив остался.

— А если совсем не нашли?

— То считай отмучился. Дембель, — хохотнул кто-то.

— Зачетное время — три часа…

Лесок был хиленький, насквозь видно. Как было в нем спрятаться, не будучи грибом, было совершенно неясно.

— Ну что, будем окапываться? — предложил задохлый старлей из Закавказья.

— Тебе хорошо. Тебе окапываться — одну совковую лопату сверху бросить. Чтобы с макушкой. А мне каково? — вздохнул не малого роста сибиряк из Забайкальского военного округа.

— Это да. Но зато ты можешь дубом прикинуться. По причине сильного внутреннего сходства.

Через три часа гражданский преподаватель зашел в лесок. И внимательно огляделся. Разве только «Кто не спрятался — я не виноват!» не сказал.

— В ямке, запорошенной прошлогодней листвой, — раз, — показал он пальцем, — в кустах справа — два. Между двумя березами с пролеском — три…

В общем, действительно, как в игре в прятки.

Баш.

Баш.

Баш.

Десять минут, и все схроны раскрыты. Повыковыривали летех из убежищ, как тараканов из щелей. И даже без нафталина.

— Конечно, а как тут укрыться, если весь лес — три елки да две березки. Тут зайцу уши не спрятать!

— Не спрятать?

— Конечно, нет!

— Уверены?

— Готовы биться об заклад. Наши лейтенантские звездочки против ваших стоптанных сапог.

— Ну тогда проведем небольшой эксперимент. Сейчас вы все развернетесь вон в ту сторону и полюбуетесь окружающим пейзажем. Минут сорок. А потом повернетесь.

— И что?

— И ничего. Попытаетесь меня найти.

— В этом лесу?

— В этом.

— Без мухлежа?

— Без.

— Ничего у вас не выйдет.

Через сорок минут лейтенанты повернулись. Лес был стерилен. Без единого признака присутствия живого человека. Как до сотворения его Господом Богом.

Хитрые лейтенанты выстроились колонной и прочесали лесок. На три раза. Вдоль. И на три раза — поперек.

— Нет его здесь.

— А где же он?

— Домой пошел. Чай пить. А мы, дураки, его ищем.

— Не должен. Может, он за границы участка вышел? Давайте пройдем по периметру.

Прошли по периметру. С тем же результатом.

— А я нашел, — сказал Кудряшов. Все встрепенулись.

— Где?

— Здесь недалеко. Пуговицу от кителя. Которую намедни потерял.

— Тьфу на тебя.

— Не, мужики, нет его здесь. Голову на отсечение даю! — сказал сибиряк.

— Пивоваров. С руки сойди, — попросил голос.

— Что? — не понял сибиряк.

— С руки сойди. Больно же.

Сибиряк отпрыгнул в сторону. Как босой с раскаленной сковородки. Из-под листвы, травы и уложенных вплотную друг к другу полос дерна, из узкой, только-только втиснешься, траншеи поднялся, отряхиваясь, преподаватель.

— Тяжелый ты, Пивоваров. Как двухгодовалый бычок.

Все только руками развели.

— А как же мы вас не заметили?

— А вы искать не умеете. В этом деле — как в сборе грибов. Один идет — ни черта не видит, хотя шляпки ногами сбивает. А другой — полны лукошки набивает. В том же самом месте. Ладно, это дело наживное. Я тоже не с первого раза эту науку освоил.

— А вас кто учил?

— Меня? Немцы. В сорок втором. Они знатные учителя были. Умели стимулировать к изучению предмета. Особенно когда находили.

— А находили?

— Находили. Пару раз, — показал преподаватель два шрама на лбу и шее. — А потом уже не находили. Ну ничего. Завтра повторим все это дело. Вон в том болотце…

Все оставшиеся до конца месяца дни лейтенанты учились сливаться с окружающей средой. Как гусеницы, которые не хотят, чтобы их склевали птицы. Как птицы, спасающиеся от охотников. Они рыли убежища или, наоборот, вили гнезда на вершинах деревьев. И все реже и реже находили друг друга.

Экзамен по маскировке у новоиспеченных курсантов принимали пионеры. Уж так получилось. В лесок, где лейтенанты сливались с окружающим пейзажем, ввалился отряд юных туристов. Они поставили палатки, развели костры и полночи пели веселые маршевые песни. И ничего, вернее, никого не заметили. Утром юные натуралисты снялись с места и под бой барабана удалились прочь.

— Ну как? — делились впечатлениями выползшие из убежищ курсанты.

— Ну их к лешему. Вывалили на морду полкотла несъеденной каши. Горячей, между прочим. А потом стали бросать порожние консервные банки. Никакой культуры. Кто их воспитывает?..

— Нет, ты лучше скажи, отчего их на ночь неограниченно поят компотом? Как будто у них пайки не существует? Разве это порядок?

— А при чем здесь компот?

— Сам компот ни при чем. «При чем» — что они всю ночь из палаток туда-сюда бегают. Безостановочно. Чтоб их всех разорвало! Отхожего места отвести не могли…

— Отчего же не могли. Могли. И отвели. В аккурат надо мной…

В общем, экзамен прошел удачно. Если не считать последующей грандиозной стирки. Но это уже к делу не относится.

— Как они, — поинтересовался Генерал, — будет толк?

— Медведя тоже можно научить вприсядку плясать. Если долго по голове палкой стучать, — философски ответил преподаватель.

— Да ладно ты, Семеныч, не преувеличивай. Не такие уж они бесталанные. Мы их по всей стране вычесывали. С помощью мелкого гребня.

— Ну, если с помощью гребня, значит, научим.

— Тема следующего урока — бесшумное передвижение по лесной местности. Пробуем? Только так, чтобы как по пуху.

Попробовали. Гул по лесу пошел, словно стадо диких слонов топтало джунгли. Хрустели попавшие под подошву ветки и сучки, шуршали листья, чертыхались свалившиеся в ямы неудачники.

— Чтобы не наступать на ветки, не надо задирать ноги вверх, — учил умудренный партизанским опытом преподаватель. — Тащите их над самой землей, отодвигайте, раздвигайте лесной мусор в стороны. Ищите опору на голой земле. Ясно?

— Ясно!

И снова стадо ополоумевших бизонов продиралось сквозь чащу, снося все на своем пути.

— Показываю во второй раз. Ногу так. Подошву — так. И медленно, медленно вперед…

— Нет, это невозможно. Невозможно в лесу пройти так, чтобы никто ничего не услышал.

— Тогда показываю в третий раз… Ты встань здесь. Ты здесь. Это объект. Который вам поручено охранять. И к которому крадется враг. С целью нападения. Тому, кто его первым услышит, — банка болгарского компота. По рукам?

Пивоваров и Кузнецов встали на часы. И стояли, поводя ушами, как локаторами. В отличие от просто часовых они знали, что на них нападут Знали наверняка. Они стояли, боясь даже на краткое мгновение закрыть глаза. Боясь моргнуть. Стояли час. Потом стояли еще час. И еще полчаса. На них никто не нападал. Может, препод передумал? Или отложил урок на потом?

Внимание часовых постепенно ослабевало, рассеивалось. Их мучила чесотка в руках, ногах и прочих труднодоступных для ногтей местах тела. Их одолевала зевота, сомнения и посторонние мысли.

И пока они чесались, зевали и переговаривались, облаченный в маскхалат препод полз к охраняемому объекту. Медленно. По сантиметру. Замирая при каждом брошенном в его сторону взгляде. Когда до часовых осталось несколько метров, он поднялся по стволу прикрывавшей его от их взглядов березы и замер, оголив лезвие приготовленного к бою штык-ножа.

— Ну не будет его уже, — говорил Пивоваров, отмахиваясь от наседающих комаров. — Отказался он от своего замысла. Точно тебе говорю. Как можно подобраться к двум бодрствующим часовым, чтобы они ничего не увидели и не услышали…

В стороне о траву ударилась веточка, брошенная нападающей стороной. Часовые встрепенулись и разом повернулись в направлении, откуда донесся невнятный шум.



Препод бесшумно вытек из-за ствола березы и встал за спиной Пивоварова.

— Ты ничего не видишь? — спросил Кузнецов.

— Нет, а ты? — ответил Пивоваров.

— Тоже ничего Наверное, померещилось. Или ветер ветку сбил. Надо…

Пивоваров повернулся и увидел чужую ладонь возле своего лица. Которая зажала ему рот и нос и оттянула голову назад. И еще увидел мгновенный блеск лезвия ножа, которое плашмя полоснуло его по открытому горлу.

— Пивова… — успел сказать Кузнецов, прежде чем штык-нож достал до его сердца, уперевшись в тело между шестым и седьмым ребрами.

— Вот так это примерно и выглядит, — сказал преподаватель, шумно вдохнув воздух, — если не уметь ушами слушать. Которые вам на то и даны. Уяснили?

Пивоваров и Кузнецов только глазами хлопали, не в силах прийти в себя.

— В реальных боевых условиях вы уже полторы минуты, как были бы покойниками, — сказал преподаватель, взглянув на часы. — На сегодня все. Продолжим занятия завтра…

Глава 4

Потом они стреляли из всех видов оружия. В том числе импортного, которое только в иностранных боевиках видели. А здесь держали вживую. И разбирали-собирали. Раз по сто. Чтобы уметь это делать с закрытыми глазами. И стреляли. Из положения стоя, лежа, сидя, из несущегося на полной скорости автомобиля, в падении на землю, днем, ночью, в дождь, в туман, с левой руки, с правой руки, на звук голоса и звук шагов.

Стреляли.

Стреляли.

Стреляли.

Пока эти пистолеты, пистолеты-пулеметы, автоматы и винтовки не приросли курками к их пальцам, а мушками к их глазам. Пока они не научились чувствовать полет пули как собственный взгляд, который всегда и мгновенно попадает куда надо.

— Замучили совсем, — жаловались друг другу старлеи. — Я даже ночью дергаюсь, словно из пулемета шмаляю!

— А я в туалете с пуговицами ширинки справиться не могу, потому что пальцы трясутся… Потом были взрывы.

— Мину надо накладывать следующим образом, — показывал инструктор. — Да не так. Так она будет не опасней новогодней хлопушки, что вы подарите своей теще. А вот так. В этом случае для подрыва вам хватит всего ста граммов взрывчатки. А в этом и полпуда будет мало. Все зависит от того, куда вы направляете взрывную волну. Ясно?

— Так точно!

— Тогда приступайте к учебному минированию. Первая двойка — вперед.

Взять взрывчатку. На всякий случай побольше. Чтобы наверняка. Броском до участка минирования, подрыть насыпь, налепить мину на рельс, воткнуть взрыватель.

— Старший лейтенант Кузнецов к подрыву готов!

— Ну так подрывайте.

Взрыв! Грохот, аж уши заложило! А дыму! А результат нулевой. Цел рельс. Как новенький!

— Ну что, убедились? Теперь давайте возьмем втрое меньше взрывчатки и налепим ее следующим образом. Вот так и так. Теперь взрыватель. И бегом в укрытие.

Взрыв!

И в том месте, где только что был рельс, — дырка. И рваные лохмотья металла.

— Вот примерно так и действуйте…

Взрыв.

Взрыв.

Взрыв.

— А на спор гвоздь взрывом пополам перерубить так, чтобы половинки целыми остались, не слабо?

— Не слабо!

— А давай попробуем…

— А костер из деревьев сложить так, чтобы они, подорванные, стволами сразу на костровище легли? И друг на друга…

— И еще загорелись без спичек?

— И еще загорелись…

— Айн момент!…

А прыжки с парашютом? Дневные, ночные, на воду, на «пятачок», на крышу отдельно стоящего здания.

А без парашюта? С машины на землю, с земли — в машину, с поезда на насыпь, с насыпи в поезд, с прибрежного утеса в воду, с крыши трехэтажного дома — вниз, с крыши того же здания — в окна на свободно провисающей веревке так, чтобы ногами в раму с одновременной пальбой из всех стволов. И просто падения — споткнувшись на полосе препятствий — мордой в грязь или в каблук ботинка впереди бегущего товарища…

Через полтора года Генерал построил свою вдвое поредевшую и вдесятеро заматеревшую команду.

— Ну что, сынки? Как самочувствие? Не жалеете, что попали в нашу команду?

— Никак нет! Очень рады!

— Ну тогда и я рад.

— Разрешите обратиться, товарищ Генерал!

— Обращайтесь.

— А зачем нас всему этому учили? Для каких целей?

— Для военных. Еще вопросы есть? Нет? Тогда кругом и… бегом марш!

— Куда?

— До Псковской области и обратно…

Ну никак они не отучатся глупые вопросы задавать. Ну что за недотепы…

И снова взрывы, стрельба, прыжки, кроссы, физ-подготовка, маскировка на местности, ориентирование, скрытое проникновение на территорию, занятую противником, вождение бронетехники, рукопашный бой… Все полтора года. От звонка до звонка.

На выпускном экзамене старший лейтенант Кузнецов вытащил билет «Узел связи морской бригады». На берегу Тихого океана. Ну в смысле разведка, проникновение и уничтожение.

— Вопрос ясен?

— Так точно! Ясен!

— Ну тогда идите, думайте.

Думал Кузнецов три недели. Вместе с откомандированной в его распоряжение тройкой курсантов.

— Захватим языка, выпотрошим как следует, наденем его форму и… — предлагал Пивоваров.

— И первый же патруль возьмет нас за ж…абры. Потому что пароль для прилегающих территорий он может и не знать, — возражал Кудряшов.

— Э, слушай, зачем язык? Надо штурмом. Набрать побольше гранат и коротким броском вперед! — горячился «задохлик» из Закавказского военного округа. — Кто добежит — тот герой.

— Тебе, Резо, лишь бы гранаты покидать, чтобы пошумнее…

— А что? Мужчина не должен бояться запаха пороха. Тут или пан или пропал. Или орден на грудь, или…

— «Неуд» в зачетку!

— Э, слушай, «неуд» нельзя. Меня обратно с «неудом» не примут. Скажут, зачем хуже всех был!

— Так, гранаты отпадают. Еще предложения? Нет? Тогда по новой…

Это штаб. Это береговая полоса. Здесь и здесь минные поля. Здесь сигнализация. Здесь наблюдательные посты. Единственная дорога. КП. Казармы. Кухня. Отхожее место. А вот где пункт связи?

— А может, его и нет?

— Ну ты скажешь! Как так нет? Что же они, с помощью семафорной азбуки приказы в подразделения передают? Или голубиной почтой?

— Но мы все окрестности исползали. И ни черта! Никаких признаков. Кроме обычной телефонной линии.

— Значит, лучше искать надо!

— Лучше не получится. Я и так локтями, коленками и тем местом, что между ними расположено, все окрестные камешки исщупал. Нет там ничего!

— Значит, на территории надо искать!

— Хорошо бы. Только как туда проникнуть?

— Есть три соображения. Через минные поля… Со стороны хозблока… Или от берега.

— Там же скалы отвесные. Можно и упасть.

— Можно. Только другого выхода я не вижу.

— Слушайте, а если внаглянку?

— Как это?

— А так. Без всяких там ползаний на брюхе. Так сказать, в полный рост!

— А что? Это идея. Надоело коленки и все прочее о скалы шоркать…

В назначенное время к КП отдельной морской бригады подошла машина. Со специальными корреспондентами газеты «Красная звезда».

— Извините, но мы ни о чем таком не знаем, — извинился дежурный по КП.

— Как так не знаете? Разве вас не предупредили? Мы должны подготовить репортаж о вашей бригаде. На две полосы. Разве вам не позвонили из Москвы?

— Никак нет!

— Безобразие! Всегда у нас так. Летели за десять тысяч километров. Что же нам теперь, обратно уезжать?

— Минуточку, я сейчас свяжусь с командованием, и они что-нибудь придумают.

— Нет, ни о каких корреспондентах не знаем, — удивилось начальство. — А ты документы у них проверял?

— Проверял. Вроде в порядке. С фотографиями и печатями. Правда, мне раньше такие смотреть не приходилось.

— А как они там вообще? Психуют?

— Нервничают. Грозятся в Москву звонить. Чтобы репортаж отменять.

— Репортаж жалко. Это же на все Вооруженные Силы… Слушай, ты их там развлеки как-нибудь, пока мы с командованием свяжемся.

— Как развлечь?

— Ну не знаю. Анекдот расскажи, пивом напои, гопака спляши. Короче, капитан, это твои проблемы. Но если они скажут, что им на вверенном тебе объекте скучно было… Все. Отбой… Дайте мне политуправление округа.

Сидящий в засаде Кудряшов подключил микрофон к телефонному кабелю.

— Але, штаб? Политуправление?

— Политуправление, — ответил Кудряшов. — Дежурный капитан Кудряшов.

— Что это вас так плохо слышно? Там поблизости от вас полковника Макарова нет?

— Полковник Макаров в частях.

— А Симонова?

— Симонов на курсах повышения.

— А кто есть?

— Подполковник Далидзе.

— Что-то я такого не помню. Ладно, давайте подполковника.

— Соединяю.

— Подполковнык Далидзэ слушаэт, — сказал Резо.

— Подполковник, вы к нам в бригаду корреспондентов не посылали?

— Какых коррэспондэнтов?

— «Красной звезды».

— Сэйчас уточну… Да, пасылалы. Будут дэлать рэпортаж. Обэспечтэ надлежащую встрэчу и гостэпрэимство. Это вопрос полэтыческой важносты. Об исполнэнии доложитэ лычно мнэ! Ясно?

— Ясно! Все будет сделано, как в лучших домах. Корреспонденты будут довольны… Дежурный!

— Я!

— Машину к КП и оформите праздничный ужин в офицерской столовой. По полной программе. Чтобы все тип-топ. И чтобы все сверкало, как… сам знаешь что. Нас центральная пресса снимать будет. Ясно?

— Так точно!

— Ну так не стойте памятником. Одна нога здесь, другой не вижу!

Кудряшов и Резо отключились от телефонной линии.

— Это у нас клуб. Это столовая. Это спортивный зал. Это наглядная агитация, — знакомил замполит московских гостей со своим хозяйством. Кузнецов беспрерывно щелкал фотоаппаратом.

— Вообще-то нас больше интересует не досуг, а, так сказать, боевая подготовка личного состава. Боевые задачи вашей бригады.

— Тогда пройдемте сюда.

— Есть! — показал Пивоваров глазами. — Вижу. Узел связи — азимут сорок пять градусов. — И на мгновение замер.

— Есть! — сказал Кудряшов, наблюдавший передвижение корреспондентов в бинокль. — Азимут сорок пять. Похоже, вход в бункер вон за тем бараком.

Резо поставил на плане части крестик. Местоположение узла связи было установлено. Вечером корреспондентам газеты «Красная звезда» демонстрировали образцы местной экзотической флоры и фауны.

— Это заливное из акульих плавников. Это салат из крабов. Это варенье из брусники. Это спирт из личных запасов… Кушайте, гости дорогие.

К ночи командование части утратило бдительность окончательно.

— Хорошо вам там, в столице. Приехали, фото-ап-ап-па-ратами по-шелкали, и можно ехать обратно. А нам тут жить. Тут, на краю земли. Где дальше ничего уже нет. Ни-че-го…

…А вы знаете, что такое цунами? Это такая волна. Которая ка-ак накатит. И все… И всех…

…Я три раза рапорт подавал. По здоровью. У меня легкие ни к черту. Вот послушайте — кхы, кхы. Мне теплый климат нужен. Или в крайнем случае Московского военного округа…

…Предлагаю тост за нашу краснознаменную военную печать. И-и-и: «От Москвы до Бреста-а-а, нет такого места-а-а, где бы не валялись… валялись?.. ну короче… в пыли-и-и…»

В три часа ночи, как было условлено, корреспонденты запросились на воздух, поснимать отражение ночной луны в море. В сопровождении начштаба и еще кого-то из старших офицеров они завернули за ближайший угол.

— А море не там. Море в другой стороне, — сказали офицеры.

— А это уже неважно. Руки!

— Что руки?

— Руки за голову!

— Это такой репортаж?

— Репортаж.

Один из офицеров, тех, что потрезвей, попытался оказать сопротивление, но упал, получив удар в солнечное сплетение.

— Вы взяты в плен специальным подразделением Х-2. Все справки и уточнения у начальника спецотдела штаба округа полковника Свиридова По условиям учений, вы должны говорить правду Тем более вы в этом заинтересованы.

— Почему? — переспросили быстро трезвеющие офицеры.

— Чтобы мы не уточняли в рапорте, в каком состоянии взяли вас в плен. Чтобы не усугублять вашу вину. Вы готовы отвечать на наши вопросы?

— Задавайте, — согласно кивнули офицеры, поправляя галстуки и застегивая в темноте кителя.

— Где узел связи? Количество и состав караула? Сегодняшний пароль?..

— Пароль «Стрекоза», — прочитал световой, передаваемый с помощью узко направленного фонарика сигнал Резо, — теперь ходу!

Через сорок минут, подрезав заграждения из колючей проволоки и сняв несколько сигнальных мин, они были возле пункта связи.

Еще через десять минут пункт связи «взлетел на воздух». Вместе со всей требухой.

— Товарищ Генерал! Задание выполнено. Пункт связи отдельной морской бригады уничтожен. Потерь среди личного состава нет. Кроме того…

— Что кроме того?

— Кроме того, частью уничтожено, частью пленено командование отдельной морской бригады.

— Кто из командования конкретно?

— Все командование.

— Как так все?

— Все. Кроме помпотеха. Он в это время убыл в краткосрочный отпуск…

— Ну вы даете…

Зачет.

Зачет.

Зачет.

Зачет.

С оценкой отлично. Всем четверым.

Глава 5

— Старший лейтенант Миронов.

— Я!

— Распределяетесь в Дальневосточный военный округ… Старший лейтенант Макаров.

— Я!

— Распределяетесь в Западную группу войск…

— Повезло парню…

— Старший лейтенант Кузнецов… Пивоваров… Далидзе… Кудряшов… Парамонов… Семенов… Федоров… Остаетесь в распоряжении командования.

— Почему остаемся?

— Это вам объяснит командование. Если посчитает нужным…

А дальше пошли уж совсем непонятные вещи.

— Это не трава, это лиана, — говорил старший научный сотрудник Ботанического сада Академии наук СССР группе военных экскурсантов. — Просто она еще маленькая. Вырастая, она достигает толщины в несколько сантиметров и длины до десяти-двадцати метров. Место произрастания — тропические леса Юго-Восточной Азии. Ареал распространен…

— Зачем нам эти лианы? — удивлялись лейтенанты, самым внимательным образом слушая докладчика. — Простите, в каких странах, вы говорите?

— Южный Китай, Индия, Камбоджа, Вьетнам…

— Спасибо.

— Теперь переходим к растениям, так сказать, второго яруса произрастания.

— Простите, а сколько всего бывает этих самых ярусов?

— Несколько. В зависимости от географического месторасположения.

— Большое спасибо.

Еще, по меньшей мере, на три с половиной часа! Чтоб ему…

— Вы не утомились? — что-то такое заподозрил старший научный ботаник

— Нет, нет. Что вы! Очень интересно! — хором закричали лейтенанты. — Всегда мечтали поближе познакомиться с лианами.

— Тогда переходим к следующему представителю тропической флоры. Пальма обыкновенная…

Ботанический сад был очень большой, а старший научный сотрудник очень увлеченным своей профессией.

— Завтра…

— Завтра?!!

— Да, завтра я познакомлю вас с уникальными растениями, которые с самых древних времен почитались местными жителями как…

— Извините. А завтрашняя лекция будет последняя?

— Нет, нет. Не беспокойтесь. Ваш командир, ну тот, который с большой звездочкой…

— Майор.

— Да. Именно. Ваш командир, майор Петр Петрович, сказал, что вы хотите прослушать весь курс лекций, посвященный тропическим растениям.

— Он так сказал?

— Да, так и сказал. Сказал, что современной армии необходимо быть в курсе достижений отечественной ботаники.

— А, простите, на сколько рассчитан этот ваш курс?

— О, сущие пустяки, полторы-две недели. Если по восемь часов каждый день. Конечно, он не исчерпывает всего многообразия произрастающих в джунглях растений. Поэтому, если вы захотите углубиться в тему, мы сможем организовать дополнительные занятия…

— Убил бы!

— Кого?

— Петра Петровича. На хрена ему нужно это измывательство?

— Наверное, для повышения общего культурного уровня.

— Лучше бы для повышения общего культурного уровня он отправил нас на экскурсию в хореографическое училище…

— …Буду ждать вас завтра в девять часов утра.

— Разрешите идти?

— Ах да. Конечно, конечно. Ступайте. То есть идите.

Следующим объектом для повышения общего культурного уровня младшего офицерского состава Вооруженных Сил был избран Научно-исследовательский институт эпидемиологии.

— Господи, а это-то нам зачем?

— Ты в Ботаническом саду был?

— Ну был.

— Лиану щупал?

— Ну щупал.

— Вот и нацеплял на себя каких-нибудь паразитов, которых тебе сейчас покажут.

Экскурсию проводила молодая, симпатичная на вид м.н.с. в белом халате, наброшенном поверх прозрачной нейлоновой кофточки. Что сразу же заметно повысило интерес аудитории к паразитарным болезням.

— Этот отдел занимается лихорадками. Этот кишечными паразитами. Этот…

— А можно посмотреть?

— Что?

— Кишечного паразита.

— Пожалуйста. Вон он, на стенде. Растянут.

— Вот этот?!

— Ну да. Его привез к нам в страну один инженер-нефтяник из Африки.

— В багаже привез?

— Нет. В животе.

— В своем?!

— Ну не в чужом же…

— Все, мужики. Я дальше не пойду. Я не могу. Я думал, это пожарный шланг. А это паразит. Который в животе…

— Идемте, идемте. Дальше будет гораздо интересней…

Дальше было действительно гораздо интересней. Настолько, что вечером ужин в офицерской столовой унесли в посудомойку нетронутым.

— Лучше бы я продолжал взрывать рельсы. Или даже слушал про пальмы. Чем смотреть этих… глистов, — жаловался Резо.

— Да, взрывать лучше… — соглашались остальные.

Утром команду лейтенантов в полном составе снова отвели в Институт эпидемиологии.

— Слушать мне тут внимательно! — приказал майор Петр Петрович. — Чтобы культурно и чтобы никаких жалоб от научных сотрудников.

— А вопросы задавать можно?

— Вопросы можно. Но так, чтобы не ронять честь советского офицера…

Скоро лейтенанты знали, что слон, тигр и даже королевская кобра — это не самые страшные звери джунглей. Что какой-нибудь микропаразит, проникающий сквозь кожу стопы переходящего незнакомый ручей вброд человека, стократ опасней. Что этот невидимый глазу хищник способен, не поперхнувшись, сожрать целую боеспособную дивизию. В то время как тигр от силы отделение. И то не столько съесть, сколько закусать.

— Особую осторожность следует соблюдать при употреблении воды внутрь. Лучше вовсе не пить, если у вас нет стопроцентной гарантии, что вода не заражена микроорганизмами.

— Сколько не пить? — поинтересовался Кудряшов.

— Пока не выйдете к гарантированно чистому водоисточнику. Теперь рассмотрим следующий тип паразитов, проникающих в человеческий организм через пищеварительный тракт и поражающих печень.

— Этот? — указывал пальцем на стеклянную колбу, набитую какими-то червяками, Резо и менялся в лице.

— Этот.

— Где у вас тут туалет?

Но и эти визуальные знакомства с миром тропических паразитов показались пустячком, когда дело дошло до настоящих испытаний.

Команду неожиданно перевели на казарменное положение. Без права выхода за территорию гарнизона. Даже строем. Ни в какую Москву, ни в какие Ботанические сады и НИИ они больше не ездили. Культурная программа свелась к занятиям на полосе препятствий, отжиманиям от пола и ежедневным политинформациям.

Через неделю политико-физических измывательств команду посадили в тентованную грузовую машину с наглухо застегнутым входом. И куда-то повезли.

— Поди, опять на стрельбище, — предположил

Пивоваров.

— Ну да, в качестве мишеней. Машина на мгновение остановилась. И снова тронулась с места. На малой скорости.

— Похоже, КП миновали.

— Похоже…

— Выходи строиться!

Вышли. Построились. Перед однообразно красной кирпичной стеной.

— Все?

— Все!

— Тогда слева, по одному, шагом марш! Забежали в подъезд. Поднялись на второй этаж, в просторную, со скамейками вдоль стен комнату.

— Раздевайтесь. И ждите.

В баню, что ли, привезли? Тогда лучше бы женскую…

Разделись. Стали ждать.

— Старший лейтенант Кузнецов.

— Я! — крикнул голый и синий старлей, вытягиваясь по стойке «смирно».

— Зайдите в процедурную. Остальным ждать. Кузнецов зашел в процедурную, прикрывая горстью отсвечивающий срам.

— Фамилия?

— Кузнецов.

— Садитесь.

Сел.

Далее последовали вопросы, касающиеся детских заболеваний, перенесенных инфекций, ран и прочих интимных подробностей его жизни.

— Пройдите в камеру дезинфекции.

Прошел.

— Задержите дыхание.

Задержал.

Облако какой-то пыли окутало его со всех сторон. Осело на кожу мелкими каплями.

— Выходите. Можете дышать. Потом старлею Кузнецову вкололи полдюжины уколов во все возможные места.

— Если почувствуете недомогание, озноб, головокружение, тошноту, другие тревожные симптомы, немедленно доложите дежурной сестре.

— Есть!

— Одевайтесь.

Старший лейтенант Кузнецов надел полосатую больничную пижаму и был препровожден в палату. Откуда ему строго-настрого запретили выходить. Постепенно в ту же палату, в тех же полосатых пижамах, втянулось все его подразделение.

— Ну и дела!

— Да, дела, как задница у негра бела! Потом у старлеев повышалась температура, кружилась голова, потом их с полной отдачей рвало в заранее принесенные больничные судна.

— Что ж с нами делают-то?

— Лечат.

— От чего?

— От того, чем заразили.

Потом в палату пришел Генерал. В штатском. С кульком яблок.

— Ну что, сынки, очухались?

— Что это было?

— Карантин с прививками.

— От чего?

— От скарлатины. И излишнего любопытства.

— Тогда они помогли…

— Ну ладно, ладно, не серчайте. Бывает хуже. Мне однажды в партизанском отряде осколок из тела без наркоза выковыривали. Плоскогубцами. А тут, подумаешь, кольнули в зад несколько раз. Поправляйтесь.

Поправились. Кроме одного. Который от тех прививок, наоборот, заболел. И которого больше никто в составе подразделения не видел.

Потом их переодели в гражданскую одежду, посадили в машину, из нее в транспортный самолет, из него в трюм судна, где были сколочены двухъярусные нары, и полтора месяца везли в неизвестном направлении под аккомпанемент толкающихся в металлический борт волн. Три раза в день им приносили еду. Три раза в день по внутренним коридорам выводили в туалет

Все было загадочно и тревожно. Но вопросов никто не задавал. Наверное, под действием сделанной накануне прививки. Которая от излишнего любопытства.

Единственное, что отмечали, что ночи становились темнее, погода жарче, а морская болтанка круче.

Через полтора месяца трюм вскрыли. И лейтенанты увидели растения, которые им демонстрировали в Ботаническом саду.

— Вот это и называется — приплыли, — грустно сказал Резо.

— Разговорчики в строю! — прикрикнул приставленный к команде капитан в тропического покроя форме. — Кудряшов.

— Я!

— Кузнецов.

— Я!

— Пивоваров… Строиться. И в казарму — шагом марш.

— Без песен?

— Без песен. У нас здесь не дома. У нас здесь шуметь не принято.

Казарма была глинобитным бараком, крытым пальмовым листом.

Ну влипли… Как ботинок в горячий асфальт!

— Из казармы не выходить. С местным населением не общаться. По всем вопросам обращаться лично ко мне. Ясно?

— Так точно!

Ночью старший лейтенант Пивоваров поймал в своей кровати таракана. Сантиметров двадцать длиной.

— Матушки мои! Он же больше тапочка. Как же его убивать? — ахнул он.

— А какие же тогда здесь комары? — мрачно произнес Кудряшов.

Далее ночью никто не спал — ворошили простыни.

Утром пришел капитан.

— А, местная фауна, — равнодушно взглянул он на раздавленного таракана. — Ничего, постепенно привыкнете. Те, кто останется жив.

— Что, так серьезно? — насторожились лейтенанты.

— Да нет. Шучу. Но утрами, прежде чем ноги в обувь совать, лучше ее проверяйте… Кто хочет до четвертой звездочки дожить.

— Товарищ капитан, а зачем мы здесь? Что мы будем делать?

— То же, что и дома. Служить. Верой и правдой. И началась привычная ратная служба.

— Старший лейтенант Кузнецов.

— Я!

— Упор лежа принять!

Делай… раз!

Делай… два!

Веселее. Веселее. Не на пляже.

Делай… три!

Делай… пятьдесят три!

Закончить упражнение.

Дополнительных водных процедур после таких занятий не требовалось. Водные процедуры были, как говорится, на лице. И на теле. И крупными солеными каплями на земле вокруг.

Жарко!

Слов нет!

— Отделение! Встать! Приготовиться к бегу!

Руки согнуть в локтях, кулаки прижать к груди, приподняться на цыпочках.

— И… Ладно, побежали.

Побежали. Сорок верст. Мимо глинобитной казармы, мимо рисовых полей в недалекий лесок. С пальмами и лианами. Которые так любил этот, как его, дай Бог памяти, старший научный сотрудник Ботанического сада. Его бы сюда. Часа на четыре! Он бы быстро научную ориентацию сменил. На растительность средней полосы России.

— На месте стой, раз-два! Перекур пять минут. Ну да. Кому на такой жаре сигарету в рот совать захочется. Тут и так от запахов и испарений не продохнуть.

— Старший лейтенант Пивоваров.

— Я!

— Почему сняли рубаху?

— Жарко, товарищ капитан.

— Старший лейтенант Пивоваров.

— Я!

— Отойдите вон к тем пальмам.

— Зачем это?

— Отойдите, отойдите. Раз вам говорят. Пивоваров отошел к пальмам. И встал.

— И что?

— Ничего. Отдыхайте.

Что-то бесшумно шлепнулось Пивоварову на спину. И что-то еще одно. Черное и мягкое. Пивоваров попытался смахнуть это что-то и заорал благим матом. К его спине и шее присосались две пятнадцатисантиметровые, извивающиеся в предчувствии скорого пиршества пиявки.

— А! — кричал он. — А-а! Оторвите от меня эту гадость. Скорей! Они же меня всего высосут!

Лейтенанты смотрели на пиявок и дергать их не решались.

— Подойдите сюда, — сказал капитан. Вытащил спички и прижег пиявок огнем. Они отпали.

— Старший лейтенант Пивоваров.

— Я…

— Наденьте рубаху. И впредь думайте, что вам предпочтительней: жара или вот эти…

Обратно отделение бежало в очень хорошем темпе. Несмотря на жару.

С каждым днем кроссы становились все протяженней, погружения в джунгли все продолжительней. Пиявки уже не пугали. К пиявкам уже притерпелись. Так же как к змеям, ящерицам и прочей экзотической двух-, четырех-и до бесконечности ножной живности. Человек привыкает ко всему. Если это все изменить не в его силах.

— А у нас, мужики, сейчас зима, — часто вспоминал Семенов, присаживаясь на пальмовый пенек. — Снег выпал. Белый. Холодный.

— Да, зима… Сейчас бы голым задом да в тот сугроб. И чтобы не вставать суток двое, — мечтательно добавлял Пивоваров. — И даже бабы не надо Для полного счастья.

— Это точно, — соглашались все. — Надоели эти кокосы хуже горькой редьки.

— Нет. Редька лучше. Даже горькая…

И снова отжимания, кросс, ориентирование, переход и организация ночного бивака в джунглях.

И снова отжимания. От вечнозеленого травянистого покрова джунглей.

Замордовали лейтенантов. Как первогодков-срочников в первые месяцы службы. Которые рано или поздно заканчиваются.

— Все. Акклиматизационный карантин закончен. Можете считать, что отмучились, — на очередном построении объявил капитан.

— И что нам делать дальше? — несколько даже растерялись перспективе неожиданного безделья лейтенанты.

— Ничего. Ждать приказа.

— Какого?

— Соответствующего. Ну и, конечно, поддерживать на должном уровне физическую и боевую форму. Которые будут контролироваться два раза в неделю. Лично мной.

То есть все то же самое, только на добровольной основе: бегать кроссы, отжиматься, крутить «солнышко» на турнике, преодолевать полосу препятствий, содержать в боевой готовности оружие, изучать уставы, матчасть и местную флору и фауну, проводить политинформации, комсомольские собрания, читать и обсуждать новости из газет и журналов двухнедельной давности…

Как в сказке про Золушку, где ей тоже не возбранялось сходить во дворец к королю, поглазеть в окна на бал сразу после прополки, помывки, переборки, перетирки и тому подобных досрочно завершенных хозработ. Спасибо доброй мачехе за Золушкино счастливое детство!

Короче: упор лежа принять!

Исключительно по собственной инициативе Изо дня в день. Из недели в неделю. Как положено бойцу войск специального назначения.

Делай.. раз!

Делай два!

Делай.. три!..

Глава 6

В расположение части прибыл подполковник, которого до этого никто здесь не видел

— Чтобы все у меня было как надо! Чтобы ни одной соринки, ни одной пылинки! — предупредил капитан и, подхватив рукой болтающийся на боку планшет, побежал встречать начальство.

Лейтенанты убрали казарму, подшили новые подворотнички, начистили ботинки и стали отдыхать в комнате для политзанятий, читая раскрытый на первой странице «Устав караульной службы».

Дневальный стоял в тамбуре входной двери, высунув голову наружу.

— Идут!

Подполковник вошел в казарму.

— Где личный состав? — спросил он.

— Отдыхают! — гаркнул дневальный.

— ….находящийся на посту часовой имеет право… — прервал на полуфразе увлекательное коллективное чтение старший лейтенант Кудряшов.

— Уставы изучаете? — спросил подполковник.

— Так точно! — гаркнули в ответ лейтенанты.

— Похвально, похвально. А как у вас с боевой?

— Все в порядке, товарищ подполковник! — отрапортовал капитан. — Вверенное мне подразделение завершило курс предварительной подготовки с оценками «хорошо» и «отлично».

— Все «хорошо» и «отлично»?

— Так точно! Все.

— Ну ладно. Ступай, капитан. Мне тут с ребятами переговорить надо. С глазу на глаз.

— Разрешите идти?

— Да иди уже.

Капитан развернулся на каблуках и строевым шагом вышел из казармы. Видно было — у местного капитана рыльце в пушку, раз он так перед начальством выплясывал. Видно, желал он, как можно быстрее искупив свою вину, из этой христианским Богом забытой дыры уйти. На повышение. Или даже на понижение. Лишь бы уйти…

А может быть, как раз наоборот, это место его очень устраивало. Потому что и много хуже встречаются. Кто знает…

— Ну как, ребята, служба? — поинтересовался подполковник.

— Отлично служба! Товарищ подполковник!

— Как настроение, питание?

— Отлично! Товарищ подполковник!

— Поди, измучил однообразный рацион? Хочется чего-нибудь экзотического? Вы не стесняйтесь, говорите.

— Это да! Хорошо бы картошки вареной с луком, — высказал пожелание Пивоваров.

— Эк хватил! — вздохнул подполковник. — Я бы и сам от картошки не отказался. А то эти бананы с кокосами мне во где сидят!

Все оживились и даже закрыли «Уставы караульной службы».

— Домой не тянет?

— Тянет…

— Зазнобы пишут?

— Пишут. Только письма долго идут…

— Капитан, поди, замордовал?

— Есть маленько… Но, в общем, ничего. Терпимо. Как и во всей Советской Армии…

— Я вас вот для чего, ребятки, собрал, — сказал подполковник. — Дело у меня тут одно есть. Которое только с вашей помощью решить и можно. — И достал карту. — Смотрите…

Лейтенанты придвинулись.

— Это наша часть. Это вот водораздел. Господствующие высоты. Шоссе. Поселок геологов. Река. А вот это — интересующая меня, а теперь уже и вас топографическая точка. К которой, совершив скрытый марш, необходимо выйти.

Полковник очеркнул на карте небольшой кружок.

— Ситуация усложняется тем, что здесь и здесь, — ткнул в обозначенные на карте территории, — зона нашего влияния заканчивается. Нас там нет.

— А кто есть?

— Все, кто угодно. Мирное, если днем и не поворачиваться к ним спиной, население, повстанцы, проправительственные войска, наемники, просто бандиты. В общем, разворошенный муравейник. С ядовитыми термитами.

Есть еще одна наша база, куда в случае крайней нужды вы можете попытаться пробиться. Вот она. Правда, сильно на них вам рассчитывать не приходится. Во-первых, далеко. Во-вторых, они сами там со всех сторон обложены, как медведи в берлоге. Так что они для вас подспорье скорее психологическое, чем реальное. Но ничего другого я вам предложить все равно не могу. Мы здесь гости неофициальные. Что и следует учитывать при планировании операции.

— Как далеко до исходной точки?

— Если в обход, по обжитым районам, вдоль побережья и шоссе, то близко — километров двести пятьдесят. А если напрямую, то дальше.

— Сколько?

— Пожалуй, верст сто. С гаком. То есть гораздо дальше. Если учесть, что идти придется по джунглям, по бездорожью, без ориентиров и подстраховки. Вы пойдете напрямую. Так, чтобы вас никто не видел. В населенных районах скрытность марша обеспечить затруднительно. Мы посылали одну группу. Но… Там сплошные деревни, рисовые поля и повстанческие разъезды. В общем, лучше идти через джунгли. Задача ясна?

— Какие действия следует предпринять после выхода в исходную точку?

— Залечь. Оборудовать скрытые наблюдательные пункты и осуществлять круглосуточное наблюдение за шоссе.

— Как долго?

— Пока не проследует интересующий нас автотранспорт. Джип. Вот с этими номерами. После его прохождения вам следует как можно быстрее покинуть место операции.

— В какой из дней запланирован выход?

— Это зависит не от нас.

— А от кого?

— От джипа… Ваша задача: разработать подробный маршрут, подготовить снаряжение, оружие, ну и все прочее, что полагается в таких случаях. И ждать команды.

Контактов с местным населением как до, так и во время операции следует избегать всеми возможными способами. Оружие применять в самом крайнем случае, когда другого выхода не остается. Но тогда уж биться до победного конца и живыми в руки врага не попадать. Хотя гораздо лучше вовремя от того оружия избавиться и изображать заблудившихся в джунглях мирных геологов. Для чего разработать соответствующую легенду. Вам, конечно, не поверят, но доказать ничего не смогут и, подержав пару дней в плену, передадут с рук на руки нашему послу.

Ну все, сынки, готовьтесь. И постарайтесь не сложить в этих поганых лесах свои буйны головы. А капитану я скажу, чтобы меньше вас доставал. Вам теперь не до него будет…

Глава 7

Автоматы «АКМ» с двумя запасными обоймами. «ПМ» с запасными обоймами и патронами россыпью. Гранаты. Мачете, чтобы не увязнуть среди переплетения девственных лиан. Ножи в ножнах на ремень. Саперные лопатки в чехлах. Противомоскитные сетки. Сухпай…

Капитан рассматривал длинный, представленный лейтенантами список.

— Сухпая не мало? Не оголодаете?

— Лучше больше патронов взять.

— Тоже верно…

Фляжки, фонарики с комплектом запасных батарей, радиостанция, спички усиленного горения, пакеты первой медицинской помощи, компасы, сигнальные ракеты, личные жетоны…

— Какие личные жетоны?

— Ну те, которые… Ну чтобы можно было погибшего опознать. После боя. И домой сообщить.

— Вы откуда такое взяли? — удивился капитан.

— Нам рассказывали…

— Рассказывали. Мы и так вас в случае чего опознаем. По рожам, — мотнул головой капитан. — Вычеркиваю. Если очень надо, можете свои фамилии и домашние адреса на бумажках написать и… сами знаете куда засунуть. Чтобы после боя можно было найти. Артисты.

Камуфлированные костюмы, приборы ночного видения, саперные щупы…

— Часть вещевого имущества я выдам вам сегодня. Чтобы вы успели его постирать, подшить, под себя подогнать…

— А зачем его стирать и подгонять? — не удержался, спросил Резо.

— Чтобы дырами не отсвечивать. Вы что думаете, что я вам нулевое обмундирование выдам? Ни разу никем не надеванное. Чтобы вы мне его в джунглях поизодрали?

— А что, оно уже надевалось?

— И надевалось. И снималось…

— С кого снималось? С… покойников?

— С каких таких покойников?

— Ну с тех, которые до нас…

— Вы что, совсем с ума съехали от жары? Кто с покойника гимнастерку будет снимать? В общем, так. Через десять минут жду вас в складе. С иголками в руках. Все, что не успеете получить сегодня, — получите завтра. Чего не найдется у меня, привезут из гарнизона. Оружие и боезапас выдам перед самым выходом на задание. Вопросы есть?

— Оружие хорошо бы заранее пристрелять.

— Пристреляете. Все? Тогда шагом марш! Последующие два дня спецназовцы стирались, штопали дыры на разодранных гимнастерках и штанах и намазывали растопленным на огне жиром ботинки. На официальном языке это называлось подготовкой к боевому выходу в тыл врага.

Оружие они получили в самый последний момент.

— «АКМ», заводской номер 689135. К нему три запасных магазина. Распишись. Здесь и здесь, — показывал капитан пальцем в ведомость.

Очередной томящийся в очереди к складской конторке лейтенант расписывался.

— Пистолет Макарова, номер 979134, кобура, две обоймы. Распишись.

— А если мы их потеряем?

— Не советую. Прошлый раз один такой ухарь посеял пистолет, так всему его подразделению пришлось три недели кряду местность прочесывать, чтобы отыскать казенное имущество.

— Нашли?

— Нашли.

— А если бы не нашли?

— Отдали бы под трибунал. «АКМ», заводской номер… Распишитесь…

— А что же автоматы без смазки? И даже не чищены?

— Вы и почистите.

— А патроны?

— Вон те два цинка возьмете. Да не те, а вон те, что рядом. Что красной карточкой отмечены. И вон те патроны, которые россыпью. Они из одной партии. Их и отстреляйте для проверки оружия. Но не больше одного рожка на ствол!

— А четыре можно?

— Что четыре?

— Коробки четыре. Или лучше пять.

— Вы что, собираетесь фронт держать? Или в одиночку выиграть Сталинградскую битву? Куда вам столько боеприпасов?

— На случай боевого столкновения.

— Если дойдет до боевого столкновения, то считайте — вы свое задание уже провалили. Спецназовец, он только до тех пор спецназовец, пока его никто не видит и не слышит. Когда оружие в ход пошло — он простой пехотинец. А вы когда-нибудь слышали, чтобы несколько пехотинцев могли одолеть целую армию? Даже имея лишних несколько цинков боеприпасов. Если вы до боя допустите, вам больше на ноги надо надеяться, чем на автоматы. А вы патронов набираете чуть не по два пуда на брата. Как на окопную войну. Вы же маневра себя лишаете…

— Хорошо, четыре.

— Ладно, берите три. Только цинки лучше не вскрывайте. Так тащите.

— Почему?

— Чтобы в грязи не извалять. Вы же по джунглям пойдете, а не по парку культуры и отдыха. Там асфальтовых дорожек еще пока не проложили. И мне в облегчение, если вы эти коробки в целости-сохранности возвернете. Не придется отчетность исправлять, лишних бумаг составлять на списание использованных боеприпасов.

— А если мы на противника раньше наткнемся? Что же нам, в последний момент эти банки ковырять?

— А вы не встречайтесь. Ну или возьмите вон там патронов еще по два магазина на брата. И хватит вам на первое время. О вас же забочусь! Сами потом замучаетесь каждый патрон обтирать, сушить и мне обратно на склад сдавать. То ли дело одной не вскрытой коробкой. Послушайте доброго совета, Я здесь не первый год. Я лучше местные условия знаю.

Доброго совета послушались. Цинки потрошить не стали, взяли как есть. Все равно всем вместе идти. А две обоймы, если стрелять в цель, а не в «молоко», не так уж мало.

Потом почистили, привели в порядок, пристреляли и приготовили к переходу оружие. Металлические части покрыли толстым слоем смазки. Дула заткнули тканевыми пробками. Затворную часть обернули промасленными тряпками. Лезвия ножей заточили и протерли вазелином, чтобы они легче выскакивали из ножен.

Потом надели на себя полный комплект снаряжения и попрыгали. Подтянули, где болталось, убрали, где гремело, разгладили, где мешало, зачернили, где блестело. Снова попрыгали. И снова подтянули.

И снова попрыгали. До достижения полной бесшумности и невидимости.

— Так, этот в порядке. Отходи в сторону. Этот в порядке… Этот в порядке… В порядке… В порядке…

— Товарищ подполковник, подразделение к выходу на боевое задание готово! Командир группы старший лейтенант Кузнецов.

— Документы, награды, личные вещи?

— Сданы в канцелярию.

— Ну тогда действительно все. С богом, сынки!

— Бога нет, товарищ подполковник…

Глава 8

Лейтенанты передвигались плотной колонной. Как в очереди за выброшенной к празднику краковской колбасой. Буквально наступая друг другу на пятки.

Вообще-то это было нарушением инструкции. На территории противника положено выдерживать дистанцию от одного бойца до другого в пять-шесть метров. Чтобы, напоровшись на засаду, не погибнуть от одной, развернутой веером от бедра, автоматной очереди.

Но эти правила были придуманы и были хороши для перелесков средней полосы России и совершенно не годились для не тронутых цивилизацией джунглей. Местные условия диктовали свои приемы передвижения. Растянув походную колонну на несколько десятков метров, можно было запросто разорвать строй и растеряться среди буйной, закрывающей обзор растительности. А потом что — благим матом «ау!» орать, чтобы найти друг друга? Нет, уж лучше топтаться, дыша в затылок впереди идущего. Чтобы этого впереди идущего из виду не потерять.

Точно так же очень нелегко было соблюдать правило бесшумного шага. Не получалось здесь идти тихо. То в одном, то в другом месте приходилось браться за мачете, чтобы прорубить себе проходы в очередном переплетении вечнозеленой тропической растительности.

— Мы кто, спецназовцы или дровосеки? — ворчали лейтенанты, поочередно вставая в голову колонны, чтобы «тропить лыжню».

— Давай, давай. Работай. Не сачкуй. Твоя очередь.

И лейтенант рубил, словно кавалерийской шашкой махал. Только сбитые листья во все стороны летели.

— Уф!..Уф!.. Уф-ф!..

Шабаш! Следующий.

Потом густолесье кончилось. И началось болото. С пиявками. Которые просачивались в штаны снизу, падали с листвы сверху, вползали на рукава сбоку. И с гнусом. И шарахающимися во все стороны змеями. И еще черт знает с какими плавающими, ползающими, летающими и возникающими просто так, из ничего «зверюгами».

— Ну достали эти джунгли! Ну сил больше нет!

— Отставить разговорчики! Шире шаг! И шаг становился шире. На два сантиметра.

И скорость возрастала. До полутора километров в час.

— Осторожно! Слева сорок градусов! Слева сорок градусов, вперив прозрачные бусинки-глаза в идущих людей, готовилась к прыжку змея.

Метра в три длиной.

— Вижу.

Короткий удар мачете, и змея укорачивалась вполовину. А полтора метра это уже не так страшно. Это уже почти как наша лесная гадюка.

— Справа. Десять градусов!

Еще одна, длинная, что твоя бельевая веревка, рептилия. Да нет, не одна, а две.

— Сверху!

Удар с лету. Так, что обе половинки падают на головы.

Да сколько их здесь, в самом-то деле!

— Слева…

Справа…

Сзади…

— Все. Мочи больше нет. Привал!

Встали на небольшом, посреди чавкающей жижи, островке. Попадали кто где стоял. Сбросили противомоскитные сетки, отерли разъетые потом лица.

— Может, пообедаем?

— Давай. Сервируй.

Попробовали развести костер, чтобы чай согреть, да где там. Из местных дров воду можно было выжимать, как из свежевыстиранного белья. Только коробок спичек зря извели.

Пришлось обедать всухомятку. Штык-ножами вскрыли несколько банок тушенки, размазали мясо и жир по сухарям. Сгрызли. Запили пахнущей металлом водой из фляжек. Заели тремя плитками шоколада на всех. Промокнули губы. Вот и весь обед.

— Однообразное меню в вашем ресторане, — заметил Кудряшов, сбрасывая пальцем с последнего квадратика шоколада налипшую на него мошку. — Мясо с насекомыми, жир с насекомыми, сухари с насекомыми. Тьфу! И эта туда же, — стряхнул с рукава ползущую по нему здоровенную пиявку. — Дерьмовый у вас ресторан!

— Зато вид из окна экзотический.

— Вид — это да! К виду претензий нет. Пустые банки из-под консервов, шоколадную фольгу и все прочие отходы пиршества по раз и навсегда выработанной привычке зарыли в глубокую яму, которую замаскировали ветками и листвой. Точно так же поступили с уже переработанными организмом продуктами питания. То есть тоже зарыли и замаскировали. Боец спецназа после себя следов оставлять не должен. Даже таких на первый взгляд невинных.

Хотя, казалось бы, кто найдет их здесь, где нога человека, кроме их ног, наверняка еще не ступала. И тем не менее. Правила конспирации исключений знать не должны.

— Пошли?

— Пошли.

И сразу по пояс в вонючую вязкую жижу. И, раздирая коленями невидимые ветви и стебли, — вперед! Чтобы успеть к ночи выйти на сухой участок грунта.

Не успели. Ночь пришлось ночевать на болоте.

Между стоящими вблизи друг с другом деревьями растянули простейшие, сплетенные из парашютных строп гамаки. Замаскировали подходы листвой и ветками. Легли. Уложили на животы автоматы. Укрылись маскхалатами. И так всю ночь и качались, как мухи в паучьей паутине. Кроме одного сменного часового, бесшумно слоняющегося по округе в поисках подкрадывающихся к биваку врагов. Как будто этим врагам делать больше нечего, как в кромешной тьме по гнилому болоту ноги мочить. Как будто у них других, более приятных ночных занятий не найдется.

— Спокойной ночи!

— Спокойной!

Но спокойной ночи не получилось. В темноте по затихшим лейтенантам заползали, забегали, запрыгали какие-то мелкие представители местной фауны, норовящие протиснуться сквозь щели в одежде к голому телу. С минуты на минуту ожидались и их более представительные собратья. С аршинными зубами и отменным аппетитом. Которых очень привлекает европейская кухня. Ну в смысле мясо молодых российских лейтенантов. И еще почему-то вспомнились леденящие душу рассказы про десятиметровых питонов, бесшумно наползающих, обвивающих и давящих свои потенциальные жертвы. То есть все тех же молодых российских лейтенантов.

К утру караул нес не один шатающийся туда-сюда часовой, но весь личный состав отдыхающего подразделения. Во главе с командиром.

— Что, не спится?

— Да как-то не очень. Видно, матрас жесткий попался.

— И мне попался…

Днем лейтенантов подгонять нужды не было. Никто не хотел заполучить еще одну такую ночевку.

— Ничего, выйдем на высотки, там посуше будет, — подбадривал личный состав командир. — Осталось не так уж много.

— Слева. Девяносто градусов. Осторожней.

— Вижу.

— Справа. Сто.

— Вижу…

На высотки вышли только к ночи. И уснули. Кто где упал. И уже не чувствовали бегающую и прыгающую по телам фауну. Пообвыклись.

Утром развернули карту.

— С такими темпами нам не успеть к контрольному сроку, — сказал командир. — Мы прошли меньше трети.

— Что ты предлагаешь?

— Прибавить темп.

— Мы и так уже на пределе. Быстрее не получится.

— Значит, надо облегчаться.

— Чтобы хорошо облегчаться, надо хорошо есть… — мрачно пошутил кто-то.

— Придется бросить часть снаряжения.

— Что?

— Два цинка с патронами. На обратном пути подберем.

— Для чего мы их тогда столько времени тащили?

— Чтобы по достоинству оценить мудрый совет капитана, который советовал лишних боеприпасов не набирать. Другого выхода у нас нет. Если мы опоздаем к условленному сроку, патроны нам все равно будут ни к чему. Только если застрелиться.

— Другого выхода действительно нет.

Цинки и еще кое-что из снаряжения по мелочи зарыли в хорошо узнаваемом месте, пометив его на карте.

— Ну что, теперь ходу?

— Теперь ходу!

— Темп?

— Самый предельный.

Недаром лейтенанты, несмотря на мотовооруженность современной армии, бегали восьмисоткилометровые марафоны в Псковскую область. Теперь пригодилось.

Дозор в авангард, с отрывом на пару десятков метров. Больше нельзя. Больше потеряются. Командира с картой и прочими командирскими атрибутами-в центр колонны, где безопасней всего. Автоматы на изготовку так, чтобы одни смотрели дулами вправо, другие влево. Гранаты из подсумков в карманы. Чтобы быстрее можно было достать.

— Все готовы?

— Готовы!

— Тогда с места бегом марш!

Полчаса бег. Где это позволяет местная флора. Полчаса быстрый шаг. Через час пятиминутный отдых. Дозор определяет направление и темп движения. Арьергард страхует тылы. Командир сверяет направление по компасу. В случае опасности — мгновенная остановка и рассыпание в разные стороны. И затаивание. Словно никого и не было. Словно случайному наблюдателю померещились какие-то идущие по джунглям люди. Какие-то неясные тени. Которые мгновенно растворились, когда он решил рассмотреть их получше.

Полчаса бег.

Полчаса быстрый шаг.

Пять минут отдых…

День.

Часть ночи.

Второй день…

Первыми сдали ноги в насквозь промокших ботинках. На коже повысыпали пузыри мозолей, полопались и стали кровить. Ступать приходилось голым мясом.

От однообразного положения стали затекать шеи.

Нестерпимо зачесалась истертая складками одежды и изъетая потом кожа. Потом загноилась. И потекла…

Стали слипаться глаза.

И приходить глупые мысли. О тщете всего земного.

Приближался предел усталости, после которого утрачивается боеспособность.

— Командир! Надо или вставать на большой привал. Или…

На большой привал, где бы можно было привести в порядок себя и амуницию, где бы можно было поесть, отдохнуть и подлечиться, времени не было.

Оставалось или…

Командир вскрыл аптечку и выдал каждому из бойцов по две таблетки стимулятора. Который и от усталости, и от голода, и от боли, и от сна. Который от всего, кроме смерти.

Теперь пару дней они должны были бежать на внутренних резервах. Тех, что «химия» затребовала на-гора из их измученных организмов. И те, что организмы выдали, подчиняясь сильнейшей таблеточной команде.

— Готовы?

— Готовы.

— Тогда в путь…

Полчаса бег.

Полчаса быстрый шаг.

Пять минут отдых.

Час.

Два.

Три.

Десять…

— Вижу объект! — показал двигающийся в голове колонны дозор.

Точнее, не сам объект, а известные топографические привязки вблизи него. Те, которые невозможно спутать.

Командир поднял руку.

— Прекратить движение!

Колонна встала.

Теперь они перестали говорить. Теперь они онемели. Все дальнейшее общение между участниками разведгруппы должно было протекать в режиме жестовых команд.

Время разговоров прошло. Они вышли в исходную точку!

— Ожидаем ночи, — показал командир. — Потом идем на сближение…

Глава 9

Они ждали еще двое суток, пока интересующая их машина прошла. Они лежали в тесных убежищах, скрючившись наподобие знака вопроса, наблюдая за дорогой сквозь узкие амбразуры, проделанные в маскировочных стенах. Они прослеживали каждую мелькнувшую в объективе биноклей или приборов ночного видения машину.

Не то…

Не то…

Опять не то…

Лежа в убежищах, они не могли шевелиться, чесаться, вздыхать, отправлять естественные надобности и по той причине пить и есть. Они были слишком близки к дороге. И боялись неловким движением или случайным чихом выдать свое присутствие.

Они вынужденно терпели жару, ползающих по их ногам здоровенных муравьев, здоровенных пауков, сплетающих между их замерших, как две коряги, ног паутину. Они недвижимо ждали, когда их кровью насытится и наконец улетит комар, минуту назад севший на руку.

Сохраняли подвижность только их глаза, вжатые в окуляры бинокля. Их зрачки, отсматривавшие объект.

Опять не то…

Опять…

Опять…

По дороге нескончаемой вереницей двигался автотранспорт, запряженные в повозки мулы, просто мулы, люди, тянущие повозки, просто идущие люди. Люди разговаривали, смотрели по сторонам, отбегали на обочину по надобности и ничего не замечали. Не замечали наблюдающих за ними глаз. Чужих глаз.

Джип! Но не сходится номер.

Похожий номер. Но не джип!…

Ночами наблюдатели менялись, впервые за много часов имея возможность распрямить занемевшие до состояния бесчувственных деревяшек тела. К теплым окулярам оптических приборов прилипала другая смена.

Опять не то…

Опять мимо…

Мимо…

Мимо…

— Вижу! — отметил из ближнего НП Кудряшов. — Джип. Номер…

— Есть! — зафиксировал прохождение объекта «прикинувшийся булыжником» по другую сторону шоссе Резо.

— Точно. Он! — рассмотрел в бинокль номер командир. И зафиксировал время. — Сворачиваемся.

Уходили ночью, предварительно уничтожив все следы своего пребывания возле дороги. Уходили тяжело. У кого-то разбарабанило поцарапанную о случайную колючку ногу, у кого-то загноилась кожа под разорванными мозолями, кого-то мучило ураганное расстройство желудка. Здоровых не осталось.

Шли в максимально быстром темпе. Не потому, что спешили. Потому, что шли домой.

Полчаса шагом.

Десять минут отдых.

И снова полчаса шагом…

В известной точке подобрали брошенные цинки, которые, как показалось, чуть не вдвое прибавили в весе.

К болоту вышли в полдень.

— Ныряем с ходу? Или ждем завтрашнего утра?

— Ныряем…

Теперь им было и проще и труднее. Проще, потому что они знали, что трясина не бесконечна. Труднее, потому что уже не могли надеяться на легкий путь.

— Ерунда, два дня купаний — и дома!

— Сплюнь.

— Да брось ты.

Лучше бы они сплюнули. И обошли то болото стороной…

— Справа. Триста градусов.

— Вижу родимую.

Удар мачете поперек извивающегося тела.

— Справа. Двести пятьдесят.

— Уже заметил…

Двигались медленно, с трудом нащупывая подошвами ускользающее дно, еле продираясь сквозь переплетение полузатопленных стволов.

— Может, перекурим?

— Дойдем до острова — перекурим.

— Прямо сто девяносто.

— Заметил.

— Слева двести…

— А, черт!

— Что такое? Что случилось?

— Кажется, зацепила! Тварь ползучая! Идущий впереди лейтенант рубанул мачете убегающую от него змею. Но было уже поздно.

— Куда?

— В руку. Выше локтя. Главное дело, ведь я ее увидел. Хотел прикончить. А она первая…

— Ладно. Молчи…

Бойцы осмотрелись вокруг. Положить пострадавшего товарища, чтобы оказать ему помощь, было некуда. Кругом была грязь и вода.

— Сомкнись! — скомандовал один из них. Бойцы придвинулись, встали плечо к плечу и подняли пострадавшего на согнутые в локтях руки.

Командир вытянул из ножен штык-нож и взрезал рукав.

— Вот сволочь! Сквозь куртку прокусила.

— Радуйся, может, не все тебе досталось. Может, часть яда на ткань пролилась.

На коже темнели две маленькие аккуратные дырочки. Через которые вошла смерть.

— Дайте жгут.

Кто-то выдернул из штанов поясной ремень. Руку перетянули возле самого плеча. Мгновение посомневавшись, командир приблизил к ране штык-нож.

— Потерпишь?

— Потерплю. Валяй.

Командир воткнул острие ножа в место укуса и прокрутил его, расширяя рану. Потом стал высасывать кровь, сплевывая ее в воду.

— Ты, лейтенант, оказывается, вурдалак, — попытался пошутить пострадавший. — Ты, лейтенант… — И замолк, откинувшись головой назад.

Из аптечки вытащили противозмеиную сыворотку.

— Куда ее ставить-то?

— Куда угодно.

Шприц-тюбик вкололи прямо сквозь одежду. Пострадавший на это уже никак не отреагировал.

— Как же это вышло-то? Как получилось?..

— Рубите носилки, — распорядился командир. На две жерди бросили маскхалат, полы затянули наверх и положили на них пострадавшего.

— И-и, взяли!

Носилки разом подняли и поставили на плечи.

— Пошли?

— Пошли.

Все вместе. С левой. Чтобы не качались носилки. Маленький отряд бойцов спецназа, словно маленький корабль, везущий бесценный груз, плыл в чавкающей топи тропического болота. Плыл к берегу. К родной пристани, обещавшей спасение.

Глава 10

— Поздно, — сказал капитан.

— Что поздно?

— Все поздно. Ему уже никто не поможет.

— Как так?

— Так. Вы труп несли. Весь день труп несли.

— Вы уверены?

Капитан только пожал плечами. Как будто он мертвеца от живого человека отличить не может. Как будто он мало их на своем веку видел.

— Несите его пока в склад. А я начальству доложу.

Лейтенанта отнесли в склад. Где недавно брали, и он брал, вещевое довольствие.

К полудню над плацем завис вертолет.

— Быстро они, — сказал капитан. — Боятся, что он на такой жаре долго не пролежит.

— Кто не пролежит?

— Покойник. Затухнуть покойник может. А им его в «вертушке» везти. В которой потом самим летать. Ладно. Тащите его поближе к плацу. И застегнитесь на всякий случай. Не ровен час по этому делу начальство сюда прилетит. Зачем мне лишние неприятности…

Лейтенанты застегнулись. И пошли за телом. Из вертолета выпрыгнул уже известный лейтенантам подполковник. И еще один офицер с петлицами военврача.

— Где он? — спросил военврач.

— Вон там лежит, — показал капитан.

— Давно?

— Больше суток.

— Поди, уже плохой?

— Да нет. Еще терпит…

Это говорили об их товарище. С которым они вместе уходили на задание. А позавчера ели из одной банки тушенку. И шутили.

От вертолета подходил подполковник.

— Строиться! — скомандовал капитан. Лейтенанты подравняли носочки.

— Товарищ подполковник, за время вашего отсутствия в подразделении никаких происшествий не случилось, — отрапортовал капитан.

— А это? — показал подполковник в сторону, куда пошел военврач. — Ладно, иди, капитан. Иди. Мне с ребятами поговорить надо.

— Вольно. Разойдись, — скомандовал капитан и ушел.

Лейтенанты не разошлись. Так и остались стоять. Строем.

— Я все понимаю, ребята. Но это служба, — сказал подполковник. — А в ней всякое случается. В том числе и такое. Вы мне что-то хотите сказать?

— Товарищ подполковник, мы ваше задание выполнили, — совсем не по уставу доложил Кузнецов.

— Да знаю я, знаю.

— Машина прошла семнадцатого в шестнадцать пятьдесят.

— В пятьдесят три… — поправил подполковник.

— Так точно. В пятьдесят три… А откуда вы…?

— В общем, так, ребята. За выполненное задание вам от лица командования благодарность. А остальное все потом. Потом. — И, махнув рукой, пошел назад к вертолету.

— Давайте, бойцы, грузите тело на борт. Чего встали, — поторопил подошедший военврач.

Лейтенанты подняли носилки и втолкнули их в салон вертолета. И даже попрощаться забыли. Второпях.

— Отойдите. Отойдите от винта! Пока вам башки не поотшибало, — крикнул пилот.

И вертолет поднялся в воздух.

Лейтенанты пошли в столовую и долго и без вкуса ели суп. И второе.

— Интересно, откуда он узнал, что пятьдесят три? — сам себя спросил Кузнецов.

— Земля слухом полнится…

— Да проще все, земляки. Не в единственном числе мы были. Они, прежде чем нас посылать, покумекали и решили, что такое задание одним только новичкам доверять нельзя. И подстраховались. Послали в дополнение к нам испытанную группу. Вернее, нас в дополнение, на всякий случай. А их дело делать.

— Что же мы никого не заметили?

— Потому и не заметили, что не искали. Думали, одни трудимся.

— Да не может такого быть, чтобы мы их не заметили! И лотом, зачем начальству двойным составом рисковать?

— А может, это дело было особенное. Государственной важности. Которое нельзя срывать.

— Ну да, великое дело — машина, прошедшая по шоссе.

— Мы же не знаем, с какой целью она там прошла. Именно в это время. И не знаем, кто там сидел…

— Неспроста это. Голову на отсечение даю.

— Копейка — цена твоей голове, — сказал капитан, допивавший за соседним столиком свой компот.

— Почему это?

— Потому что одна копейка. В базарный день. Не было никакой второй группы. И третьей не было. И вообще ничего не было. Одни вы по джунглям ползали.

— А откуда же подполковник узнал…

— Откуда узнал? Откуда узнал? Дурни вы, ребята. И пацаны еще. Сопливые. Как ему было не знать, когда джип пройдет по шоссе, если он в нем сидел.

— Кто он?

— Он — подполковник.

— Он?!

— Он. Он.

— А зачем же?…

— Затем, что нужно же было кому-то там в это время проехать. Чтобы вы его засекли.

— То есть вы хотите сказать…

— Ничего я не хочу сказать. Кроме того, что нет никаких повстанческих территорий. И не было никогда. Вернее, были, но очень задолго до вас. И проправительственных войск тоже не было. И враждебно настроенного к нам местного населения. И патрулей. И всего такого прочего. Это все «наша» территория. С проживающим на ней дружелюбным к нам населением. С открытыми для проезда дорогами… Да подполковник сам вам сегодня об этом бы рассказал. Если бы не этот случай…

— Как так не было?!

— Так и не было. Ну не было. Не было! Можете мне на слово поверить. Учения это такие. Максимально приближенные к боевым.

— Почему же нельзя было…

— Потому что нельзя. Потому что, если бы вы играли понарошку, вы бы никогда с этим делом не справились. Сошли бы с дистанции в самом начале. И ничего бы не поняли. Ничему не научились. Науку выживания в джунглях нельзя изучать теоретически. Только собственными ножками.

— Не может быть! У нас ведь было оружие. Мы могли кого-нибудь…

— Не было у вас оружия. Хлопушки были. Из которых воробья не подранить. Ну серьезно вам говорю. Ну не верите, пойдемте в склад.

Лейтенанты в сопровождении капитана прошли в склад.

— Ваши автоматы?

— Наши.

Капитан передернул затвор и выпалил в пол весь рожок. И ничего не произошло. Только пыль к потолку поднялась.

— Холостые у вас патроны были. На всякий случай. Чтобы вы с испугу не пристрелили кого-нибудь по дороге. Теперь дошло?

Теперь до лейтенантов дошло.

— Да вы не переживайте так. Это же все для вашего блага было сделано. Вам же на настоящие боевые ходить. И побеждать.

— И для его? — кивнул Резо на пустое место, где недавно лежало тело их товарища.

— Что для его?

— Для его блага тоже? Капитан помрачнел.

— Для его, конечно, нет. Для него это случайность. Дурацкая. ЧП. В том болоте змей-то по-настоящему ядовитых — раз-два и обчелся. До вас ни одного укуса не случалось. А тут… Не повезло парню. Ну не повезло. Так ведь и на гражданке людей машины сбивают…

— Мы что, здесь не первые? — спросил Кудряшов.

— Не первые. И даже не десятые. Это же учебка. Для перепрофилирования бойцов спецназа. В тропический вариант.

— А не проще ли было сразу все сказать? Как есть?

— Ну нельзя было сказать. Поймите — нельзя. Первая группа, с которой в правду сыграли, потом, на реальном боевом в полном составе Богу душу отдала. И дело провалила. Потому что они обо всем знали и на учениях ног замочить не захотели. Вполсилы сыграли. Зачет получили, а научиться ничему не научились. Нельзя в нашем деле понарошку. Или в полную силу. Или… Ладно, не серчайте, капитаны.

— Капитаны?

— Капитаны. Уже капитаны. Прошедшим учебку присваивается внеочередное звание. С чем вас и поздравляю. Приказ будет со дня на день. Так что вертите дополнительные дырки…

— И что нам теперь делать?

— То же, что и раньше. Ждать. Соответствующего приказа. Да, и вот еще что. Возьмите-ка…

И капитан перебросил на лейтенантский стол фляжку.

— Что это?

— То самое. Что вам сейчас очень не помешает. И считайте, что сегодня меня в казарме не будет.

Вечером лейтенанты собрались в каптерке и помянули душу погибшего на боевом задании товарища. И заодно обмыли капитанские звездочки. Пока вместе. Пока не раскидала судьба по разным частям.

— Не довелось Петру стать капитаном.

— Не довелось.

— Вот ведь как получается. Шли вместе, а смерть выбрала его одного. Из всех.

— Знать бы, что все это не всерьез, что все это липа, можно было бы…

— Это точно. Можно было…

— Да бросьте вы ерунду городить. Что можно было? Отказаться на задание идти? Или с полдороги вернуться? Или в болото то проклятое не нырять? Так ведь не отказались бы. И не вернулись. И в болото пошли. Даже если бы заранее знали, чем все это кончится. А если бы не пошли, то пошли бы под трибунал. Строем.

— А все же обидно…

— Под танк с гранатами тоже ложиться обидно.

— Так то же война. А здесь…

— Сдается мне, мужики, здесь тоже война. Самая настоящая. С неизбежными боевыми потерями. И Петро не последний из нас, за кого придется поминальную пить.

— Неужели…

— Вы вспомните, как нас в России на учениях пасли. Чтобы не дай бог чего не случилось. А здесь в самое пекло бросают. Не боясь последствий. Значит, эти последствия разрешены. И значит, это уже не учения. А война. Ну или почти война. Где без жертв не бывает. И где за жертвы не спрашивают.

— А жертвы мы?

— Точнее, боевые потери. Убыль личного состава… Петро первый. А кто второй?.. Сколько раз разведчик в последнюю войну успевал на задание сходить? Прежде чем был убит или ранен? Раза три-четыре? Вот и считайте, капитаны. Причем считайте, что первую фишку мы уже отыграли…

Все замолчали. И дальше пили молча. Потому что и так все было понятно.

Глава 11

Потом было еще два, но уже без двойного дна учебных выхода. И еще кроссы. И боевые стрельбы. И отжимания отсюда — и до обеда. И перевод в гарнизон. Где были снова кроссы, стрельбы и отжимания…

В общем, была нормальная воинская служба. Только очень далеко от Родины.

— Надоели мне эти пальмы, мужики. И эти бананы. И это солнце, — то и дело жаловались капитаны друг другу. — Домой охота. Пусть даже старлеем в пехоту.

— А оклад?

— На хрена мне этот повышенный оклад, который потратить негде? Я дома с меньшими деньгами втрое больше удовольствий взять могу.

— Это верно, — соглашались капитаны. — Дома на березку поглядеть — и то удовольствие.

И шли на полосу препятствий. Или на брусья. Или в умывальник, стирать выгоревшую на солнце до колера только что купленного постельного белья гимнастерку.

Тоска! Тропическая…

Иногда в часть привозили кино. Которое крутили раз пятьдесят. До дыр на целлулоиде. А потом разрезали покадренно и эти кадры прятали в военных билетах.

Еще реже приезжали лекторы. И рассказывали о непростом международном положении. О том, что империализм не оставляет своих экспансионистских планов. Что окружает Советский Союз со всех сторон военными базами и грозит из-за океана ядерным оружием. Но что у нас тоже кое-что имеется для отражения их агрессивных планов…

Капитаны задавали лектору положенные вопросы. Получали известные ответы. И шли в казармы.

— Что они нам о международном положении толкуют? — судачили между собой офицеры. — Мы что, сами слепые? Не видим, что творится. Да хотя бы даже у нас под боком. Во Вьетнаме. Видали, как их американцы топчут. А мировому сообществу все это по барабану. Одни только мы…

— Да тише ты. Не шуми так…

— А почему не шуметь? Что это, большой секрет, что наши ребята там воюют? Сколько через нас партий гробов в Союз переправили? Прикинь. А откуда? Дураку ясно — оттуда. Да если бы не мы, их давно в порошок истерли… Я вчера с майором одним разговаривал, летуном, так вот он говорит…

— О чем разговор? — интересовался вдруг возникший на пороге замполит.

— О международном положении, товарищ подполковник.

— О международном — это добре. Современный офицер должен быть в курсе, так сказать, международных дел. Я вот вам газет свежих принес. Из Союза.

— Двухнедельной давности?

— Нет, позавчерашних. Тут один борт был внеплановый, так ребята позаботились, подбросили кое-что. Так что читайте, изучайте, обсуждайте. Только с газетами поаккуратней. Мне их еще морякам передать надо будет. Обещал.

Офицеры читали газеты. Про урожаи. Жилищное строительство. Выполнение пятилетнего плана. Новые драматические и балетные спектакли.

Страна жила обычно. Мирно и спокойно. Потому что дальние ее рубежи защищали капитаны.

Они.

— Подразделение, выходи строиться! Офицеры вышли. И получили в руки по метле.

Чтобы территорию подметать. И по кисти и ведерку известки. Чтобы бордюры красить.

— Не иначе большое начальство ждем. Или к чему бы это вдруг командование стало о чистоте заботиться.

— Если к начальству, заставили бы еще обмундирование выдраивать…

Вечером офицеров заставили чистить и приводить в порядок обмундирование.

Ну, значит, точно — начальство.

— Выходи строиться!

— Куда?

— На плац!

Отделения выбежали и встали на плацу. И стояли полтора часа, изнывая от жары и недоумения.

— Зачем они нас на солнцепек выгнали? Если ничего не происходит?

— Затем, что лучше на полдня раньше приготовиться, чем на полминуты опоздать!

— Р-р-авняйсь! См-ми-и-рна!

Со стороны аэродрома вырулил «газончик» командира гарнизона. Из него вначале выскочил сам командир, потом вышел дородный генерал.

— Здравствуйте, товарищи офицеры!

— Здра… жела… това… генерал!

Больше генерал ни о чем с личным составом не говорил и ничего у личного состава не спрашивал. Снова сел в машину и уехал в штаб.

— Ну, теперь держись, — сказал один из капитанов.

— За что держаться-то?

— За что под руку попадет. Генералы так просто не приезжают. Теперь жди сюрпризов… И сюрпризы себя не заставили ждать.

Глава 12

— Капитан Кузнецов.

— Я!

— Капитан Кудряшов.

— Я!

— Капитан Далидзе.

— Я!

— Капитан Пивоваров.

— Я!

— Капитан Федоров.

— Я!

— Капитан Парамонов… К подполковнику Местечкину!

— Есть!

Подполковник был тот же самый. Который отправлял их на первое боевое задание, на поверку оказавшееся учением. Но с реальными потерями…

— Товарищ подполковник…

— Проходите. Садитесь.

Капитаны прошли и сели на стулья, рядком установленные вдоль дальней стены. Сели, как стояли в строю, — по росту. Подполковник посмотрел на них, на каждого в отдельности, монотонно постукивая карандашом по пустому столу.

— Догадываетесь, зачем вызвал?

— Никак нет, товарищ подполковник.

— Ну тогда пододвигайтесь ближе. — И развернул по всему столу карту. — Вот это мы. Это морская база А это… Узнаете?

— Вьетна…?

— Скажем так — один полуостров. С очень интересной географией. С которой вам в течение ближайших нескольких дней предстоит познакомиться. С познавательными целями. Ясно?

— Неужели туда?

— Возможно, туда. А возможно, никуда. Это как получится. В соседней комнате вы найдете всю информацию, которую я смог отыскать по данному региону. По топографии, климату, растительному и животному миру, транспортным коммуникациям, составу населения, его вероисповеданию, привычкам, кулинарным пристрастиям… В общем, все, что возможно. Ваша задача — изучить, обобщить и привязать к нитке маршрута. Вопросы?

— Каков будет маршрут?

— Ну, скажем, отсюда, — поставил точку на карте подполковник, — и досюда, — поставил еще одну точку. И соединил точки прямой линией. — Работать будете здесь. В этой комнате. Покидать помещение без моего ведома — запрещено. Выносить книги, карты и прочие документы — запрещено. Рассказывать о характере работ посторонним — запрещено. Обсуждать детали задания с кем-либо, кроме присутствующих, — запрещено. Выходить за рамки означенного задания — запрещено. О чем я вас, будем считать, предупредил в официальном порядке. И что вы, будем надеяться, приняли к сведению. Под роспись. Поставленную вот под этим документом.

Под вашу роспись, капитан Кузнецов.

Под вашу, капитан Кудряшов.

Под вашу…

Под вашу…

Подполковник еще раз внимательно осмотрел и спрятал листы с росписями в сейф.

— Счастливо потрудиться. В случае непредвиденных обстоятельств ищите меня вот по этому телефону или через дежурного по штабу. Вопросов…

— Нет!

И началась обычная, рутинная спецназовская работа. На которую, честно говоря, приходится гораздо больше времени, чем на ползание по-пластунски через нейтральную полосу, бои с превосходящими силами противника, захваты штабов, подрывы мостов и другие героические свершения. Не с автоматом наперевес и чекой гранаты, зажатой в зубах, — с карандашом по листам мелкомасштабных карт, страницам книг, справочников, энциклопедий, газетных вырезок. Чтобы знать поле будущего боя. Лучше, чем знает противник.

Какие там в прошлом году выпадали осадки? А в позапрошлом? А по месяцам?

Какова долгота дня?

Протяженность сумерек?

Время нахождения на небосводе луны?

Скорость течения и глубина рек? И ручьев.

Уровень воды в тех реках? В этом году? А в прошлые, желательно лет за десять? И в прямой зависимости от этого в низинных болотах?

Характер поверхности грунта? По каждому участку.

Преобладающая растительность? Теперь в зависимости от рельефа. В долинах? В предгорьях? Где удобней будет идти? И прятаться?

Повадки наиболее распространенных птиц? Орут они благим матом при виде пробирающегося сквозь джунгли человека или тихо замирают на ветке? Теперь животных.

Естественно, опасные животные, насекомые и гады. Как от них защищаться? И что делать, если не защитился? Это особенно подробно.

Плотность населения? По районам. В зависимости от профилирующих профессиональных пристрастий. Рисоводство, рыболовство и выпасное скотоводство — это на руку. Лесное хозяйство и охота — это совсем даже наоборот. Можно напороться на того лесоруба. Или на его топор.

Национальные привычки населения? Как они ведут себя при встрече с незнакомцем — бросаются в объятия или без предупреждения всаживают в спину нож? Или, того хуже, тихо скрываются в кустах и бегут в ближайшую воинскую часть сообщить о замеченных ими подозрительных личностях?

И в связи с этим — типы и характеристики стрелкового оружия, предположительно используемого для охоты и выяснения отношений местным населением? Отдельно полицейскими формированиями. Отдельно воинскими подразделениями. В том числе калибр боеприпасов, скорострельность, расстояние прицельного выстрела…

И еще примерно две тысячи ответов на две тысячи вопросов. Если, конечно, хочешь оттуда живым вернуться…

Стук в дверь.

— Товарищи офицеры. Ваш ужин.

Съели уже остывший суп, уже совершенно холодное второе, уже абсолютно противный чай.

И снова за справочники. Перечитывая целые страницы, переписывая целые абзацы, бесконечно обмениваясь информацией.

— Как вам такая информация?

— Нет. Это не пригодится. Слишком общо. Без живых деталей.

— А это?

— Уже было. А вот здесь что-то есть…

— Паша, съедобные растения ты отсматривал?

— Я.

— Тогда это тебе будет полезно…

— Кто работал гидрологию?

— Я. А что такое?

— Да вот тут речка какая-то непонятная. В одном месте рекой обозначена, в другом полупересохшим ручьем.

— Так это в зависимости от времени года…

— Ох и бабы у них, мужики! Ох и нравы! Вы только посмотрите.

— Дай, дай… Стук в дверь.

— Товарищи офицеры. Ваш завтрак.

— …Ваш обед…

— …Ваш ужин…

Потом подготовка одежды. Обуви. Снаряжения. Потом получение и расфасовка сухпая. Потом медицинский контроль и сдача экспресс-экзамена по первой медицинской помощи.

Потом разработка легенды на случай провала. Потом заучивание наиболее употребимых фраз совершенно незнакомого языка, на котором общается местное население. Особенно обозначающих действие. Ну там: «иду прямо», «поворачиваю налево», «посмотри в ту сторону»… Но более всего слов угрозы: «стой», «стреляю», «там кто-то есть», «сейчас брошу гранату вон в те кусты»… Чтобы хоть как-то ориентироваться в обстановке, когда запахнет жареным. И в настроении жителей деревни, буде придется зайти к ним в гости в дом. А то хозяин про ужин и про палочки для риса, а ты за пистолет, думая, что тебе сейчас будут протыкать сонную артерию. Или ты за стол и за палочки для риса, а он, оказывается, со своими домашними о гранатомете толковал.

Изучение языков для спецназовцев, отправляющихся в ознакомительные поездки по чужим тылам, иногда важнее знания устройства трофейного пулемета. Чем больше ты полиглот — тем дольше ты жив.

— Хо сю-си-хо хо-та-до-то. Да-хо?

— Хо-ху…

— Честное слово, поубивал бы всех, кто такой язык выдумал! И всех, кто на нем разговаривает!

— Давай-давай, зубри. Может быть, умным станешь… Ху-сю-хо-то…?

— То-хо. На ху…

— Куда-куда?

— Туда. По адресу…

Ну замордовали совсем они наших российских парней своими свистяще-пищащими. Ну что они, не могли нормальный человеческий язык придумать? На котором одна шестая часть суши разговаривает.

— Как успехи в подготовке? — то и дело интересовался подполковник.

— Готовы в бой! — рапортовали капитаны. — Хоть завтра. Но лучше бы сегодня…

— А язык?

— Что язык? Нормально язык! В пределах школьной программы. Со словарем.

— А переводчик утверждает, что вы того… автомат с граблями путаете. Как же вы в боевой обстановке сориентируетесь?

— Как-нибудь сориентируемся. По интуиции. И по внешнему облику.

— По внешнему облику не пойдет. Сидите и зубрите. Хоть до посинения. А я завтра приду и лично проверю. И не дай вам Бог…

— Как же вы, товарищ подполковник, лично проверите, если вы языка не знаете?

— Как-нибудь. По интуиции…

В последние сутки интенсивность подготовки возросла. Хотя, казалось бы, уже некуда.

Протирались объективы и окуляры биноклей и приборов ночного видения.

Заплавлялись в полиэтиленовую пленку спички и таблетки сухого горючего.

До бритвенной остроты затачивались штык-ножи и рабочие поверхности саперных лопаток.

Пропитывалась нагретым над огнем животным жиром обувь.

Перетряхивались аптечки.

Осматривалась одежда и белье.

— Белье-то зачем, товарищ инструктор?

— Затем, что работать придется на территории противника.

— Что-то я не пойму, какое отношение территория противника может иметь к моему нательному белью?

— Прямое. В случае военного столкновения, вашей гибели и вероятного попадания вашего трупа в руки противника по меткам на белье можно установить страну его изготовления. И, значит, политическую принадлежность данного трупа. Что может, в свою очередь, негативно сказаться на международной обстановке как в данном регионе, так и в мире в целом.

— Так серьезно?

— Серьезней, чем вам кажется. Поэтому предлагаю всему личному составу еще раз осмотреть верхнюю и нижнюю одежду, обувь и головные уборы, с целью выявления и уничтожения фабричных этикеток, фирменных значков, ценников и номерных знаков, пуговиц с символикой СССР, рисунков и надписей на русском языке промышленного изготовления и самодельных, нанесенных с помощью авторучек, туши, хлорки и тому подобных химикатов. Приказ ясен?

— А каким образом их уничтожать?

— Срезанием, вырезанием или вытравливанием щелочными растворами.

— А если просто закрашиванием?

— Закрашивание не дает полной гарантии уничтожения. Еще вопросы?

Пришлось под самым пристальным надзором инструктора срезать, вырезать и вытравливать. И выбрасывать в мусор то, что было неудачно срезано, вырезано либо вытравлено. Или ставить не имеющие знаков принадлежности заплатки…

Наконец дошла очередь до оружия.

— …указанным военнослужащим получить полный боекомплект на складе…

— Капитан Кузнецов для получения оружия и боеприпасов прибыл!

Автомат «АКМ» номер… с тремя запасными обоймами.

— Распишитесь в ведомости. Пистолет Макарова номер… с двумя запасными обоймами.

— Распишитесь в ведомости. Гранаты «РГД» четыре штуки.

— Распишитесь…

Гранаты «Ф-1» четыре штуки.

— Распишитесь…

— Капитан Кудряшов для получения оружия и боеприпасов…

Автомат «АКМ»… Пистолет… Гранаты…

— Распишитесь… Распишитесь… Распишитесь…

— Слышь, мужики, а может, они опять нас дурят? — шепотом спросил Пивоваров. — Насовали холостых патронов и на очередные учения отправляют. Чтобы понаблюдать, как мы там будем извиваться.

— Не думаю. Уж больно подготовка была основательная.

— Тогда мы тоже ничего такого не думали… А вышло вон как.

— А давайте проверим? — еле заметно подмигнул капитанам Резо.

— Как так проверим?

— Так и проверим, — приподнял тот ствол автомата.

— А что! — согласился Кудряшов, озорно закрутив во все стороны головой, словно залезший в колхозный сад местный хулиган. — Зато будем уверены, что не зря мучаемся!

— Ну черт с вами.

Капитаны вышли из склада, Резо дослал один взятый наугад патрон в ствол, развернул автомат в землю и нажал на курок.

Грохнул выстрел. Пуля, взрыв землю, срикошетила в небо.

— Настоящий, боевой. Все нормально.

Из склада как ошпаренный выскочил кладовщик.

— Вы что, с ума сошли? Кто стрелял? Зачем стрелял?

— Кто стрелял? Ты стрелял? Или ты? — строго спросил Резо. — Или я?

— Шутки играть! — рассвирепел кладовщик. — А вот я сейчас доложу вашему начальству, что вы открыли стрельбу вблизи склада боеприпасов… И тогда посмотрим, кто…

— А мы-то здесь при чем? — пожал плечами Пивоваров. — Это ваши дела. Это вы храните оружие с боевыми патронами, оставленными в стволе…

— Как так оставленными?

— Откуда я знаю как. Мы вышли, стали автомат проверять, а он возьми и бухни. Хорошо хоть в землю был направлен. А то бы…

Кладовщик внимательно посмотрел на капитанов. На их беспредельно честные лица.

— Ну точно говорим! В стволе был! Мы даже магазины поставить не успели!

— Ладно, идите, — махнул рукой кладовщик. И еще раз осмотрелся по сторонам. Чтобы убедиться, не слышал ли кто-нибудь еще выстрела. Черт его знает, может, и вправду патрон в стволе застрял. Поди теперь докажи, что ты не верблюд.

Капитаны, перемигиваясь и сдавленно посмеиваясь, уходили от склада.

— Оружие получили? — спросил какой-то полковник, стоящий с сигаретой на крыльце одной из казарм.

— Так точно! Получили!

— А что это там за выстрел был? На складе.

— Выстрел? Какой выстрел? А, это там у кладовщика что-то с верхней полки упало. Очень громко…

— Раздолбай. Хоть и офицеры, — сказал полковник и, бросив сигарету, зашел в казарму.

— Теперь капнет, — вздохнул Пивоваров.

— А плевать! Нас не сегодня-завтра здесь уже не будет. Раз оружие выдано! Так что разноса начальства можно уже не бояться. Не достать им нас. Там, где мы будем…

Глава 13

— Уточним боевую задачу, — сказал неизвестный капитанам полковник. — Вот здесь, в этом районе, совершил вынужденную посадку штурмовик «Фантом» американских военно-воздушных сил…

— Наши сбили! — горячо прошептал Резо.

— Совершил вынужденную посадку по неизвестным нам причинам американский штурмовик «Фантом», — с нажимом повторил полковник. — Вот полученные с помощью аэрофоторазведки снимки места аварии. Фюзеляж, кабина, вот здесь, чуть в стороне, плоскость. В первую очередь вас должна интересовать кабина. В ней вы должны отыскать и демонтировать блок электронного наведения ракет класса «воздух — земля» и точно такие же, но принимающие приборы снять с боевой части самой ракеты. По нашим сведениям, самолет в момент падения имел полный боекомплект. Значит, ракеты должны находиться на месте аварии. Или в непосредственной близости от места аварии…

— Я же говорил, наши сбили! — показал одними глазами Резо. — Это же дураку понятно — раз они знают, что боекомплект не был использован.

— В связи с тем, что на означенной территории активных боевых действий не ведется, ваша задача упрощается. Тем не менее я прошу проявлять максимум внимания при передвижении по территории противника. И по возможности избегать мест предположительного нахождения воинских подразделений и скоплений гражданских лиц.

— А как же мы узнаем этот самый блок наведения? Там же в самолете прорва всяких приборов, которые выглядят совершенно одинаково. Как яйца в горхотке.

— Очень правильный вопрос задал капитан. И очень своевременный. Для того чтобы отличить интересующий нас прибор от всех прочих, нас не интересующих, вы пройдете специальную подготовку в службе технического обеспечения частей морской авиации. Там для вас приготовлен специальный макет штурмовика «Фантом» в натуральную величину с расположением всех существующих приборов, примерно на тех самых местах, где им и надлежит находиться.

Капитаны только глазами захлопали от технических масштабов трогательной заботы, проявленной об их персонах.

— Но! — сказал полковник. — Должен вас предупредить, что операция носит особосекретный характер и разглашение, пусть даже невольное, ее деталей, равно как самого ее факта, будет расцениваться как измена Родине и караться по соответствующей статье Уголовного кодекса. Вплоть до…

Капитаны сглотнули слюну.

— Сейчас каждый из вас собственноручно напишет расписку о том, что предупрежден о степени ответственности, связанной с разглашением тайны данной операции, согласен с ней и готов нести эту ответственность, предусмотренную Уголовным кодексом, в полной мере.

Капитан Кузнецов…

Кудряшов…

Пивоваров…

Далидзе…

Федоров…

Смирнов…

И снова стопка исписанной бумаги ушла в несгораемый сейф.

— Разрешите вопрос?

— Разрешаю.

— Кто будет командовать операцией? Непосредственно на месте. И здесь.

— Здесь — хорошо вам известный подполковник Местечкин…

Подполковник был действительно хорошо известный. Тот, который руководил обучением. И первым выходом. Который, похоже, каждой бочке затычка…

— …А непосредственно на месте… — полковник вышел из-за стола и приоткрыл дверь. — Дежурный! Майора Кондратьева ко мне. И капитана Сибирцева. Быстро. С командирами я вас сейчас познакомлю.

Майор Кондратьев и капитан Сибирцев прибыли через пять минут.

— Товарищ полковник, разрешите…

— Вот это и есть ваше непосредственное начальство — там. Командир — майор Кондратьев. Петр Семенович. Офицер опытный, боевой. Несколько раз выполнял ответственные задания командования. Его заместитель — капитан Сибирцев. Виктор Петрович. Тоже в нашем деле не новичок. Оба имеют боевые награды.

— Какие?

— Разные. Они вам потом сами расскажут. Так что можете их любить и жаловать. Или не любить и не жаловать, но все равно подчиняться их приказаниям безоговорочно. Что касается дублирующих командиров, то они будут назначены из личного состава подразделения. Из кого-то из вас. На усмотрение подполковника Местечкина. Еще вопросы есть?

— Никак нет!

— Тогда через сорок минут прошу быть готовыми к отъезду.

— Так сразу?

— А чего же оттягивать…

К казарме подогнали крытый грузовик. Капитаны побросали внутрь снаряжение и личные вещи. Зависли на мгновение на срезе борта.

— Ну что? Прощай, дом родной? В котором мы ничего особо хорошего не видели.

— Не плюй в колодец. Тебе эта казарма еще райскими кущами покажется. Когда до горячего дела дойдет.

— Лучше самое кипящее дело, чем эти бесконечные построения, махания метлой и кроссы…

— Ну-ну, посмотрим.

Борт захлопнулся, и прокалившаяся на тропическом солнце, как кулинарный противень, машина выехала за ворота КП.

Аэродром.

— Эти, что ли?

— Эти.

— Тогда быстрее в самолет. Мы уже лишних десять минут перестаиваем!

— Колонной по одному. С вещами… Люк захлопнулся. Моторы взревели, набирая обороты. Самолет двинулся к взлетной полосе.

— Держитесь! — крикнул из кабины пилот. — Над морем будет болтать.

— За что держаться?

— За что придется.

Над морем самолет стал припадать на крылья, как подраненная птица. И снова выправляться. И снова проваливаться в пустоту.

— Это они называют болтанкой? — крикнул на ухо соседу Резо.

— Что?

— Я говорю — это и есть болтанка? Сосед утвердительно кивнул.

— Тогда что же такое тряска горошин в погремушке? — сам для себя удивился побелевший как мел Резо.

Самолет пошел на снижение. Сели.

— Эти? — спросил подошедший к трапу майор-летун.

— Эти, — уже привычно согласились капитаны.

— Давайте в автобус. По одному.

— С вещами?

— С вещами.

Из автобуса капитанов направили в стоящий в стороне ангар, огороженный двумя рядами колючки. С единственным проходом. Со шлагбаумом и будкой часового.

— Ваши пропуска! — потребовал часовой.

— Они со мной, — сказал майор. — Вот список.

— Первый, второй, третий, четвертый, пятый… — пересчитал часовой капитанов по головам, сверяя фотографии в военных билетах с оригиналами, а фамилии со списком. — Проходите.

На входе в ангар документы и списки проверили еще раз. И запустили всю команду внутрь.

Посреди ангара, зачехленный брезентом, стоял выполненный в масштабе один к одному макет штурмовика «Фантом». Очень похожего на оригинал.

— Это фюзеляж. Это, понятно, крылья. Это кабина… — лениво проводил ознакомительную экскурсию одетый в летный комбинезон воентехник. — Это шасси, впрочем, это вам не нужно. Теперь то, что находится в кабине.

Это…

Это…

Это…

А вот это то, что нас, вернее, то, что вас интересует. Вот видите. Доступ к прибору осуществляется с правой стороны. Следующим образом. Уяснили?

К фюзеляжу прибор крепится здесь и здесь посредством вот этих восьми законтрагаенных болтов. Чтобы снять прибор, в правую руку надо взять ключ на десять, в левую пассатижи и медленно, против часовой стрелки…

Подводка входящей электропроводки идет вот через это отверстие. Резать проводку не следует. Ее можно отсоединить вот в этом месте с помощью этого вот, ну или очень похожего, разъема. Попробуйте. Понятно?

— Понятно. А можно открыть прибор?

— Пожалуйста, — легко согласился воентехник и откинул крышку.

Внутри корпуса ничего не было. Кроме пустоты.

— А где же прибор?.. — на мгновение растерявшись, спросил Федоров.

— Я так понимаю, что прибор там, куда вы направляетесь, — ответил воентехник, захлопывая пустую коробку. — А это — лишь место, куда он должен встать.

Еще день капитаны тренировались крутить гайки, снимать и надевать приборы, опознавать их в груде металлолома, наваленного в задней части ангара.

— Похож. Но не он… А это он. Хотя и непохож. По причине деформации, связанной с частичным разрушением кабины. А это опять не он. Повторите поиск и опознание…

И так до автоматизма. До умения распознавать искомый прибор на вид, на ощупь, на запах среди десятков очень похожих на вид, ощупь и запах, но совершенно не относящихся к делу приборов.

— Майор Кондратьев. Опознание проведено.

— Капитан Сибирцев. Опознание проведено.

— Капитан Пивоваров. Опознание проведено.

— Капитан Семенов. Опознание проведено.

— Капитан Кузнецов. Опознание проведено.

— Капитан Федоров…

— Занятие закончено.

Капитаны утерли выступивший на лбах пот. И вытерли о ветошь выпачканные в масле пальцы.

— Разрешите идти?

— Куда идти?

— А куда разрешено?

— В столовую и в отведенный вам кубрик.

— А в туалет?

— В гальюн? В гальюн можно.

Самой воинской части капитаны так и не увидели. Только столовую, кубрик и гальюн. И та воинская часть капитанов тоже не увидела. Только снующий туда-сюда от ангара до казармы зашторенный автобус.

Ночью группу подняли по тревоге. Их непосредственный начальник, подполковник Местечкин.

— Пять минут на сборы, — приказал он. — И чтобы ни одной вещи в кубрике не осталось.

— Почему нас перевозят исключительно ночами? И хоть бы раз утром, — удивился, натягивая штаны и потому подпрыгивая на одной ноге, Резо.

— Потому что дело наше такое — чужих глаз не любящее. Ночное дело, — ответил Кудряшов.

— Как у воров-домушников?

— Точно! Только без прибыли, которая иногда обламывается им.

— Выходи строиться!

Снова: автобус, дорога, аэродром. Далекие прожектора, ослепляющие глаза. Неясная тень человека у борта.

— Все?

— Все.

— Забирайтесь в машину. Отлет через сорок минут.

— А чего ж не теперь?

— Бортмеханик куда-то запропастился… Ну авиация! Ну бардак! Еще можно было сорок минут сны смотреть!

Вылетели через час двадцать. Без бортмеханика. Самолет снова мотало, как получившего и уже успевшего потратить аванс алкоголика. Капитаны сидели в пустом и гулком салоне самолета и гадали об ожидавшем их скором будущем. Хотя чего гадать — время придет, командование скажет.

Сели. Перегрузились в машину. И в ней же зависли. Без возможности даже высунуть нос наружу.

— Ну ничего, сынки, немного осталось, — подбадривал сонную команду подполковник. — Выгорит дело — можете дырки на кителях под ордена вертеть.

— А если не выгорит?

Подполковник не ответил. Может быть, не расслышал вопроса. Прошел час.

— Ну что они там? О чем думают?

— Они не думают. Они спят. В отличие от нас. Послышался топот. И голоса. Раздраженные подполковника и майора Кондратьева и чей-то еще.

— Сколько?

— Минут десять. Максимум пятнадцать.

— Мы уже полтора часа ждем. На колесах. Личный состав не имеет возможности нормально отдохнуть! А им, между прочим, завтра в дело идти. Я буду вынужден доложить вашему командованию…

— Мы можем предоставить в ваше распоряжение кубрики. Постели. И насчет ужина распорядиться.

— Не получится насчет кубрика. Личный состав будет находиться в машине. До самого момента транспортировки. Согласно существующему приказу.

— Там же душно.

— Это вас не касается. Вы лучше отправку поторопите.

— Конечно, конечно. Через двадцать минут. В самом крайнем случае через сорок. Но это в самом крайнем…

— Значит, не меньше двух часов, — прикинул в уме Кудряшов. — Вы как хотите, а я ложусь спать. — И сполз на тюки со снаряжением.

Команду на погрузку дали только к утру. Машину подогнали к одинокому пирсу, отгороженному от остальной территории порта высоким забором.

— Выходи по одному!

Капитаны стали выгружать снаряжение.

— А я что поделаю, если мне горючку вовремя не подвезли? Я что — министр обороны? Или Господь Бог, чтобы морскую воду в дизтопливо превращать! — кричали в стороне голоса. — Ну и жалуйтесь! Раз у вас других дел нет…

— Опять подполковник собачится, — заметил Кузнецов.

— …Только не надо меня пугать! Не надо! Я не такими, как вы, чинами пуганный! Меня все равно дальше этой лодки не пошлют. И глубже, чем она может, нырнуть не заставят…

— Но вы сорвали контрольные сроки…

— Да не я сорвал. Не я! Заправщики сорвали! С них и спрос. С ними вы и разбирайтесь. А мое дело маленькое…

В общем, нормальный флотский разговор. Травля. На повышенных тонах.

— Бардак! — все еще кипел и возмущался появившийся со стороны пирса подполковник. — Никто ни за что не отвечает. Никто ничего не боится! Все на всех положили, с прибором… Доложу по команде, разнесу эту богадельню в пух и прах…

— Эй! Ну вы скоро там? — крикнул с лодки в мегафон капитан. — Мы же не можем вечно тут стоять. Под парами. Поторапливайтесь давайте. Если мы куда-нибудь еще идем.

— Сейчас! — ответил мгновенно взявший себя в руки и успокоившийся подполковник. — Нам нужно еще три минуты.

Дальше психовать было нельзя. Потому что убыточно. Дальше начиналось дело.

— Три минуты, ладно. Три минуты подождем. Слышь, подполковник, я там тебе ребятишек своих послал в помощь. Так ты их задействуй. Чтобы побыстрее, — примирительно крикнул капитан.

— Добро!

Торопясь, подбежали несколько матросов.

— Товарищ подполковник…

— Хватайте вещи. Да не так. А вот так. И осторожно, малой скоростью, как с полным блюдцем водки… И не дай вам бог споткнуться…

Команды строиться не было. Капитаны и так стояли кому где положено.

— Ну что, сынки. Пробил ваш час. Не все, конечно, было у нас гладко, и со временем тоже… но в целом, считаю, что подготовиться мы сумели. Вы сами-то как думаете?

— Так точно! Успели!

— Ну вот видите. Хочу надеяться, что через две недели вот так же всех целыми и невредимыми увижу обратно. Просто уверен, что увижу.

«Хорошо бы», — подумали капитаны. Но сказать ничего не сказали.

— Последний раз: вопросы, пожелания, отказы есть?

— Никак нет!

— Тогда все. Ах да, документы, письма, фотографии, награды, личные вещи?..

— Сдали в особый отдел, — отрапортовал командир группы.

— Ну тогда, как говорится, ни пуха…

— К черту! Товарищ подполковник!

— Командуйте, майор.

— Есть! Отряд, приготовиться к погрузке… На пирсе спецназовцев поджидали вставшие по обе стороны сходней матросы.

— Ну все, загружайтесь. Сколько можно ждать, — крикнул капитан.

По мосткам бойцы поднялись на лодку и тут же нырнули в ее дыхнувшее смешанным запахом масла, человеческих тел и металла нутро.

— Отдать носовой! Отдать кормовой! Лодка качнулась, отвалила от стенки, развернулась носом в море и пошла своим, не известным никому, кроме капитана, штурмана и этих вот посторонних бойцов в камуфляжной форме, курсом.

— Задраиваемся, — сказал капитан. — И через десять минут готовиться к погружению.

Спустя тридцать часов лодка легла на дно.

— Почему стоим? — поинтересовался командир спецназовцев.

— Не стоим, а лежим, — поправил капитан подлодки, — на грунте.

— А зачем лежим?

— Затем, что пережидаем.

— Что пережидаем? Проход вражеских тральщиков?

— Каких-каких тральщиков? — усмехнулся капитан. — Да нет, не тральщиков. Время. Время пережидаем. Чтобы когда надо к месту высадки подойти. Не раньше, не позже. Вам же ночь нужна?

— Ночь.

— Ну вот потому и лежим. Отдыхаем. У вас кто-нибудь в шахматы играет?

— Ну я играю.

— Слышь, майор, или кто ты там, давай партейку-другую сгоняем. А то здесь со скуки подохнуть можно. А твои пусть поспят. Сон на глубине, он в масть идет. Если бомбы не бросают.

— А если бросают?

— Тогда лучше дома спать. Под боком у жены… Даже если и не у своей… Ну что?

— Расставляй.

— Тогда чур мои черные. На счастье. Потому как мы сами тоже черные. Что твой бушлат…

— е-2 — е-4…

Лодка лежала на дне. Бойцы спецназа лежали на узких матросских койках. И спали. И смотрели очень далекие от морской тематики сны. Про дом. Про близких. Про далекую и уже слегка забытую жизнь. Про Россию. Про то, что будет ли еще когда-нибудь или нет — неизвестно.

Интересно, отчего бы это такие одинаковые и похожие у всех сны?

Не иначе оттого, что глубина способствует…

ЧАСТЬ II

Глава 14

— Капрал Джонстон.

— Да. Сэр!

— Почему вы не на строевых занятиях?

— Болею. Сэр!

— Я не спрашиваю, болеете вы или нет. Я спрашиваю, почему вы не на строевых занятиях? Вы меня слышите, капрал?

— Да. Сэр!

— Возвращайтесь в подразделение и доложите своему офицеру, что я объявил вам взыскание. На его усмотрение. Вы меня слышите, капрал?

— Да. Сэр!

— Повторите приказание.

— Вернуться в подразделение и доложить офицеру, чтобы он назначил мне взыскание. На свое усмотрение.

— Сэр…

— Сэр!

— Идите!

— Есть. Сэр!

Капрал Джонстон развернулся на каблуках и строевым шагом пошел прочь от того занудливого сержанта Брайена. Чтоб ему жена досталась такая же, как он!

— Достает? — посочувствовал Майклу Стив.

— Достает. До самых печенок!

— Капрал!

— Да. Сэр!

— Вы все еще здесь? Еще не в казарме?

— Нет. Сэр!

Рядовой Стив взял под козырек и тихо слинял в сторону. Чтобы заодно и его не зацепили. Когда идет стрельба из главных калибров, вблизи лучше не находиться.

— Вы плохо поняли приказание? Капрал?

— Нет. Сэр!

— Или вы думаете, что распоряжение старшего по званию пустой звук? Как при вытаскивании пробки из порожней бутылки?

— Нет. Сэр!

— Так, может, вы глухой на оба уха?

— Нет. Сэр!

— Тогда почему вы все еще здесь?

— Не знаю. Сэр!

— Тогда я вам объясню. Потому что вы плохой солдат, капрал Джонстон. Никчемный солдат. Бестолковый солдат. Бесполезный солдат. Достойный всяческого осуждения и порицания… Капрал Джонстон!

— Да. Сэр!

— Упор лежа принять! Принял.

— Отжимание на-чать! И… раз! И… два!

— Капрал Джонстон!

— Я… Сэр!..

— Почему вы не выполнили мое приказание?

— Потому что я плохой солдат. Сэр! И… двадцать девять. И… тридцать. И… тридцать один.

— Громче! Не слышу!

— Потому что… я плохой… солдат! Сэр!.. И… сорок четыре. И… сорок пять…

— Еще громче!

— Потому… что я… плохой… солдат… сэр! Уф-ф-ф. И… пятьдесят…

— Идите, капрал. И не забудьте передать мое приказание вашему офицеру.

— Есть! Сэр!

На каблуках кругом. И с левой ноги, так, чтобы земля тряслась. И не пришлось отжиматься еще пятьдесят раз.

— По какому поводу взыскание, капрал? — устало спросил офицер.

— Не знаю! Сержант приказал прийти к вам и доложить. Я доложил.

— Опять сцепились? Что вы как кошка с собакой? Что, не можете жить в мире и согласии?

— Нет. Сэр! Не можем.

— Ладно, идите.

— Но взыскание. Сэр!

— Скажите, что я вас наказал. Примерно.

— Но…

— Идите, капрал. Или вы не поняли, что я сказал?!

— Понял. Сэр!

И снова «кругом» и «шагом марш», отбивая строевой шаг. Так, чтобы щеки тряслись. Которых нет.

Ну совсем заела служба. Ну просто хоть вешайся. Предварительно застрелившись.

— Что делаешь вечером, Майкл?

— Ничего не делаю. Сплю. Мордой к стенке.

— Может, лучше в бар. Там девочки новые будут. Резервистки из связи.

— Пошли.

— Чего-то ты невеселый

— А с чего веселиться? Не Рождество.

— Опять сержант?

— Сержант. Прицепился, как лепра. Не отодрать. И чем я ему не угодил?

— Просто не повезло.

— Не повезло. Хоть из армии уходи.

— Из армии — плохо. Тут деньги. Дармовая жратва. Выслуга. Почет. Успех у девочек. Адмиралом стать можно.

— Только если через сержантский труп.

— Может, тебе в другую часть перевестись?

— Куда?

— Ну не знаю. Может, в «зеленые береты»? Я слышал, они добровольцев вербуют.

— Береты — это звучит!

— Звучит оно, конечно, звучит. Только загреметь можно.

— Куда?

— Туда, куда очень бы тебе не желал. Например, во Вьетнам.

— А мне хоть во Вьетнам, лишь бы от сержанта подальше!

— Ну ты шутишь! Аж скулы сводит.

— А я не шучу. Я серьезно…

Глава 15

— Капрал Джонстон!

— Я! Сэр!

— Приступить к выполнению упражнения. Время пошло.

Винтовку «М-16» на уровень груди. Бегом сто метров. Нырок головой вперед через ряд колючей проволоки. Приземление на вытянутые руки, на зажатую в ладонях винтовку. Кувырок через голову. Встать на ноги. Ткнуть дулом в грудь стоящего в стороне чучела противника. Еще одного достать ударом приклада в челюсть.

Бегом, стреляя на ходу из винтовки, триста метров.

С ходу гранату в щель. Залечь, переждать взрыв. Снова вскочить на ноги и, паля во все стороны, нырнуть в блиндаж условного противника.

Выскочить. Запрыгнуть на узкую, качающуюся на веревках, привязанных к шестам, доску. Балансируя отставленным от тела оружием, пробежать десять метров. Спрыгнуть.

Пробежать еще триста метров по искусственно пересеченной местности. С кочки — на кочку. С камня — на камень. Как потревоженный кузнечик. У которого вместо прозрачных крылышек на спине полная выкладка.

Пробежал.

Теперь погружение в вонючую болотную жижу. С головой. Винтовку на вытянутые руки. Как можно выше. Чтобы не загрязнить затворную часть. И пешком по дну. Насколько хватит воздуха в легких.

А если не хватит?

Тогда придется черпать через открывшиеся кингстоны. И глотать. И начинать все сначала…

Нет, надо дотерпеть. Сдохнуть, а дотерпеть!

Дно пошло вверх. Голова, словно надутый воздушный шарик, выскочила наружу. Глотнула воздух.

Теперь, не замедляя темп, — на переправу.

Перекинуть через веревку ремень. Вцепиться что есть силы в два его конца. Оттолкнуться от земли и заскользить к противоположному берегу. Как мешок с тем самым. Ну. Еще немного. Всего несколько метров…

Есть!

Водная преграда преодолена!

Стрельбище.

Короткую очередь направо, короткую — налево. По стоящим перед мешками с песком мишеням. И желательно так, чтобы попасть.

Загнать в подствольный гранатомет гранату. Прицелиться.

Выстрел!

Кажется, попал!

Снова бегом. Ни в коем случае не снижая темпа.

Гул танка в стороне. Упасть. Вытащить лопатку и в бешеном темпе, срывая ногти с пальцев, окопаться. Как можно глубже. Еще. Еще. Зачет пойдет по каждому сантиметру!

Упасть в образовавшуюся ямку, втиснуться, вжаться в землю. Приготовить гранату. Приготовиться пропустить танк над собой. Хотя очень хочется вскочить и бежать от этого утюга на гусеницах. Но все-таки долежать. И пропустить! И бросить вслед гранату.

Теперь бегом. К финишной ленте. Всего-то пять миль.

Первая…

Вторая…

Третья…

Осталось две. Всего две мили! Теперь сходить с дистанции глупо. Теперь надо тянуть. До конца. Каким бы он ни был.

Бросить бы эту винтовку. И этот рюкзак. И фляжку. И нож. И эту треклятую службу. Все бы бросить и отправиться на Майами греть под солнышком живот и клеить девушек в бикини. Или даже не клеить, ну их, этих баб, а просто лежать на топчане. Одному. Неподвижно с утра до вечера. Так, чтобы никуда не бежать…

Последние метры дистанции. Уже без сил и дыхалки.

Все!

— Капрал Джонстон!

— Я-а… Сэ-эр…

— Вы не уложились в норматив на четыре секунды. Ну что он пристал? Что такое четыре секунды? Пустяк. Что он, не может закрыть на них глаза? Простить эти четыре малых мгновения…

— Вы меня слышите, капрал Джонстон?

— Да. Сэр.

— Вы опоздали на четыре секунды. Вы плохой солдат, капрал. Вам надо служить в пехоте, а не в «зеленых беретах». Я предупреждал, что здесь у нас не детский сад! И не слет скаутов! Здесь надо выкладываться в полную силу! А вы дремлете на дистанции, как столетняя старуха в богадельне для престарелых инвалидов. Вы меня слышите, капрал?

— Да. Сэр.

— Громче! Что вы сипите, как хронический алкоголик, хвативший лишнюю порцию двойного виски? Учитесь вырабатывать командный голос. Ну!

— Да! Сэр!

— Не слышу! Вы что, проглотили ком земли?

— Да! Сэр!

— Громче!

— Да!!! Сэр!!!

— Вот теперь слышу. Капрал Джонстон!

— Да! Сэр!

— Вернитесь к началу дистанции и пройдите ее вновь. Только уже как положено. Как положено «зеленому берету»! Вы меня поняли?

— Да! Сэр!

Чтоб ему сдохнуть!

И снова: колючка, блиндаж, болото… Второй раз. И почти наверняка третий. А завтра четвертый и пятый! А послезавтра…

Господи, где тот милый сержант, из-за которого он записался добровольцем в «зеленые береты»? Где он, образец доброты и сострадания! В сравнении с которым всякий нынешний «зеленый» командир — исчадие ада, пожирающее младенцев! Где тот сержант? Найдите его и поцелуйте ему от меня… задницу! Чтоб его разорвало! Кабы не он, можно было служить в той части до второго пришествия! И в ус не дуть. И ходить в бар с девочками-связистками…

Какой дьявол подтолкнул его руку, поставившую роспись под вербовочным контрактом? Вырвать эту руку с корнем! Разрубить. И по кускам сбросить в самую глубокую пропасть Большого каньона…

— Капрал Джонстон!

— Я! Сэр!

— На этот раз вы опоздали на шесть секунд! Что на две секунды больше, чем в первый раз! Вы не хотите служить, капрал?

— Я устал. Сэр!

— Что? Что вы сказали? Я не услышал.

— Я устал! Сэр!

— Я не понимаю. Я не знаю такого слова. Такого слова нет в лексиконе «зеленых беретов». Повторите его еще раз, капрал. Чтобы я запомнил.

— Я попробую еще один раз, сэр! И думаю, смогу улучшить свой результат!

— Вот теперь я слышу. И понимаю, что вы хотите сказать. Действуйте, капрал. И помните, что вы «берет», а не кукурузная размазня! Вы согласны?

— Да! Сэр!

— Не слышу!

— Да! Сэр!

— Да! Сэр!

— Да! Сэр!…

Чтоб вам всем лопнуть с вашим дурацким головным убором! Который ничуть не лучше обыкновенной соломенной шляпы…

— Береты… на-а-а-деть! На знамя… смир-р-рна!

— Поздравляю вас с окончанием учебного курса! Вы славно потрудились, мальчики. Вы смогли сделать то, что до вас не мог сделать никто! Вы прошли полосу препятствий на полторы секунды быстрее, чем ваши предшественники. Вы установили новый рекорд нашего учебного подразделения. Вы молодцы, парни! Вы настоящие «зеленые береты»!

— Спасибо! Сэр!

— Теперь вам предстоит разойтись по частям. Я не знаю, кто из вас куда попадет. Наши парни служат везде. От Аляски до Антарктики. Но я знаю, что, куда бы вы ни попали, вы не посрамите честь «зеленого берета». И я очень не завидую тому противнику, что встанет на вашем пути…

— Спасибо! Сэр!

— Джон Стиллер.

— Я! Сэр!

— Команда 617. Майкл Глиони.

— Я! Сэр!

— Команда 617. Джозеф Питтерсон!

— Я! Сэр!

— В распоряжение командира учебки.

— Вильям Баккет.

— Я! Сэр!

— Команда 617.

— Майкл Джонстон.

— Я! Сэр!

— Команда 617.

— Есть!.. А что это за команда? Сэр?

— Это не команда, мальчик. Это Вьетнам!

Глава 16

В мятежную деревню входили с трех сторон. Это лучше всего, если не хочешь потерять половину личного состава. Это как когда берешь в клещи заведомо более сильного противника. Например, после танцев, где он попытался закадрить чужую девчонку. Один подходит с правой стороны и вцепляется в правую руку, другой с левой и хватается за левую, а третий бьет прямым в нос. Без боязни получить сдачи. Или лупит сзади, под коленки, чтобы противник упал и его можно было от души потоптать ногами.

Таким приемом Стив Глэб со своими пацанами завалили немало бугаев, бывших чуть не на две головы выше их. Даже если они были кадетами расположенного поблизости военного училища. А потом с кадетами — гражданских раздолбаев, когда он сам стал учиться в том училище.

Стив знал толк в уличных потасовках. Он умел драться. Жестоко, а если надо, то и подло. Если надо для победы. Когда хочешь остаться цел, о кодексе джентльмена лучше забыть. Дурак тот, кто соглашается не использовать удары ниже пояса при кулачном выяснении отношений. Но трижды дурак, когда верит, что Противник будет этому соглашению следовать.

Стив бил ниже пояса. Сразу. После закрепленной рукопожатием договоренности. Пока не получил разрешенный удар в скулу. Пока еще был способен добить поверженного врага. И поэтому Стив побеждал. Практически всегда. И потому оставался цел, несмотря на то, что за ним тянулись десятки, если не сотни самых жестоких разборок. И в детстве. И в юности. И в колледже, где приходилось отстаивать свое право на привилегии.

Когда Стив получил первое звание и первых, в свое полное командирское распоряжение подчиненных, он перестал задирать заведомо сильных противников. Но стал использовать полученные им в юности приемы кулачных выяснений отношений для достижения в своем подразделении надлежащего уровня воинской дисциплины, чинопочитания и добросовестного отношения к служебным обязанностям. Бил он не всегда, только когда был уверен, что военнослужащий не побежит жаловаться. Когда у того военнослужащего у самого рыльце было в пушку.

Подразделение Стива всегда числилось на хорошем счету. Оно быстрее всех пробегало полосу препятствий, лучше всех стреляло, дольше всех отжималось, ровнее всех держало парадный строй, меньше всех имело дисциплинарных взысканий и чрезвычайных происшествий Правда, из его подразделения бойцы чаще, чем из всех прочих, подавали прошения об увольнении из армии или переводе в другие рода войск. Но это никак не отражалось на боевой выучке и духе оставшихся.

В послужной карточке Стива графа «Взыскания» была всегда самая чистая. Стерильно чистая В отличие от другой, где в верхнем правом углу было написано «Благодарности». И все же, несмотря на его безупречное личное дело и успехи в боевой учебе, командование его не любило и всегда предлагало самые тяжелые и бесперспективные, с точки зрения продвижения по службе, работы.

Стив терпел, но начинал догадываться, что военной карьеры ему не сделать.

Однажды поздно вечером, возвращаясь домой, он встретил командира части, находящегося в изрядном подпитии по поводу дня рождения своей жены. Командир был пьян и был в гражданской одежде, хотя и на территории части.

— Стив Глэб, — сказал командир, взяв его за пуговицу и приблизив его лицо к самому своему лицу. — Вам никогда не получить роты. Можете не надеяться. Никогда! Пока я буду здесь командиром.

— Почему? Сэр? — спросил Стив.

— Потому что вы дерьмо, Стив. Хороший офицер, но дерьмо! Полное дерьмо! И я никогда не подпишу документы на ваше назначение. Но я с удовольствием подпишу ваш рапорт об отставке или о переводе в другую часть. Например, по состоянию здоровья. С удовольствием подпишу! Вы поняли меня, Стив?

— Да, сэр!

— Тогда идите. И, пожалуйста, не попадайтесь мне больше на глаза в такой замечательный день. Иначе меня может стошнить…

— Есть! Сэр!

Командир, покачиваясь и напевая под нос какую-то песню, пошел дальше, а Стив остался стоять. Он стоял недолго. Может быть, секунд сорок. Эти сорок секунд понадобились ему, чтобы понять, что его поставили на место. Грубо и бесцеремонно. Как когда-то на танцах уверенные в своей безнаказанности кадеты хилого на вид местного юношу. Его поставили на место, не думая о последствиях.

Стив прошел вперед десять шагов, свернул за угол, обежал здание и, встав в кустах, стал ожидать перепившего на именинах своей жены командира. Который не мог пройти другой дорогой.

— «Где ты, моя голубка, я буду ждать тебя всю жизнь… — что-то такое невразумительное пел приближающийся командир. Потом он вздохнул, остановился, сошел с дорожки в траву и расстегнул ширинку. — Где ж ты, моя голубка-а-а…»

Стив снял китель, вывернул его наружу, снова надел. И поднял воротник. Теперь он не напоминал офицера. И не напоминал себя.

— Ты кто? — удивленно спросил опорожняющий мочевой пузырь командир, заметив неопределенного вида фигуру, выдвигающуюся из темноты. — А ну встать смирно и доложить, кто ты есть такой…

Стив приблизился. И ударил ногой в место, откуда журча стекала струя. Командир согнулся пополам и упал. Стив бил его долго. Ногами. Пока он не перестал шевелиться. Потом переодел китель, вытер о траву окровавленные носки ботинок и пошел домой.

Командира увезли в госпиталь. По случившемуся инциденту было назначено служебное расследование. Допросили всех офицеров и всех солдат, видевших в тот день командира. Особенно тех, кто встречался с ним незадолго до происшествия.

— Да, — соглашался Стив, — встречался. Около двадцати трех часов ночи. Командир шел со стороны своего дома. Я приветствовал его, и мы разошлись. Больше я ничего добавить не могу.

Нет, никого не видел.

Нет, ничего подозрительного не заметил.

Нет, я был с ним в самых хороших отношениях…

Разрешите идти, сэр?

Расспросы командира тоже ни к чему не привели. Он говорил примерно то же самое, что и его подчиненные. Никого не видел, ничего не заметил, никого не подозреваю.

Дело было закрыто.

Когда командир выписался из госпиталя, первым, кого он вызвал в свой кабинет, был Стив Глэб.

— Послушай меня, сынок, — сказал он. — Я не знаю, кто меня избил. Я ничего не могу доказать, но я знаю, что последним, с кем я разговаривал в тот вечер, был ты. Ты! И еще я знаю, что ты дерьмо! Полное дерьмо! И что тебе никогда не стать ротным.

Пока в этой части буду командиром я! Вы поняли, что я сказал?

— Да! Сэр! — ответил Стив. И, выходя из кабинета, увидел взгляды. Офицеров, ожидавших в вестибюле.

Через два дня Стив Глэб подал рапорт о переводе его во Вьетнам. В качестве добровольца.

Рапорт удовлетворили. После краткосрочных курсов переподготовки он был направлен для продолжения службы в части морской пехоты США. В должности ротного командира.

Еще одна должностная ступенька была преодолена. Неважно, каким образом.

Во Вьетнаме Стив прижился. Там было все просто. Без омрачающих жизнь условностей. Как в его прошлом. В сквере за танцплощадкой. Командование интересовал только результат. Только выполнение поставленных ими конкретных тактических задач в возможно более короткие сроки и с наименьшими потерями в личном составе.

Результат! А не способы его достижения.

И новый ротный этот результат выдавал. Каждый раз. Оплачивая его вполне приемлемыми потерями в живой силе. Что очень устраивало вышестоящее начальство. И за что они всячески поощряли удачливого комроты.

Только никакой удачи здесь не было. Был опыт драки без правил. Без запрещенных приемов. И без оглядки на так называемое мирное население. Которое обычно только мешает проводить военные операции, болтаясь под ногами бойцов и гусеницами техники, создавая ненужную сумятицу на поле боя и позволяя реальному противнику уйти незамеченным или перегруппироваться и ударить по наступающим войскам в самый неподходящий момент в самом неожиданном месте…

Роте Стива мирное население не мешало. Потому что его не было. Потому что оно изымалось из зоны боевых действий еще в самом начале операции.

Совсем изымалось. В принципе. Бойцы роты шли в атаку по стерильно чистому пространству, где им уже Никто не оказывал никакого сопротивления. Оттого и потерь среди личного состава было немного, что никто не мог выстрелить им в спину.

И жалоб в ООН о нарушении разных там международных конвенций и договоренностей, касающихся пребывания войск на территории оккупированного государства, тоже не было. Потому что жаловаться было некому.

Вот и весь секрет удачи. И успеха. Столь нужного всем — и ротному командиру, и его вышестоящему начальству, и президенту страны. Которая воевала в этой далекой азиатской стране.

Главное, чтобы была победа. И чтобы никто не узнал о цене, которая была за нее заплачена.

О той истинной, не парадной цене знал ротный. И еще его бойцы. Непосредственно участвовавшие в деле. Только через них могла просочиться в верха тревожная информация. Только они были по-настоящему опасны. И именно поэтому комроты добивался безоговорочного подчинения бойцов роты лично ему. Их командиру. И добивался всегда. Так как знал очень действенные и опробированные методы воспитания и переубеждения сомневающихся. Правой — в скулу. Или носком ботинка — в пах.

В отличие от изнеженных и избалованных спокойной жизнью тыловиков бойцы передовых частей на лишние зуботычины внимания не обращают. И жалобы на «противозаконные действия, допущенные в отношении них их непосредственным командиром», по первому поводу не катают. До того ли, когда вокруг просвистывают пули и осколки гранат? Причем не всегда летящие с одной только стороны.

А ротный, если и случается ему распускать руки, то исключительно для блага личного состава вверенного ему подразделения. Чтобы лучше пригибались, пробегая опасную зону, быстрее падали, заслышав команду «ложись!», и содержали в порядке оружие, от состояния которого зависит их жизнь во время завтрашнего боя.

Так что претензий к ротному по поводу выходящего за рамки устава обращения не было! И быть не могло! Где найдется дурак, готовый на войне конфликтовать с ближним своим начальством. Тем более в форме действия! Например, посланной в высшие инстанции жалобы. Начальство так или иначе отмажется, а жалобщик на другой день отправится на внеочередное разминирование или на прочесывание особо опасной территории. Где и будет списан в боевые потери. По причине чего его направленная высокому командованию жалоба будет выброшена в корзину.

Ведь тому высокому командованию тоже не хочется лишаться ротного командира, умеющего решать поставленные перед ним тактические задачи. С минимальными потерями в живой силе…

Всех могут против шерсти горячим утюгом прогладить, всех с должностей поснимать и званий и наград лишить. Только не комроты Стива Глэба. По крайней мере, до тех пор, пока он нужен. До тех пор, пока идет война…

Именно в его, Стива Глэба, славную и удачливую во всех отношениях роту был направлен для дальнейшего прохождения службы новый боец. Капрал Джонстон.

— Капрал Джонстон!

— Я! Сэр!

— Почему вы без каски?

— Снял. Сэр!

— Капрал Джонстон!

— Я! Сэр!

— Почему вы сняли каску? И что это у вас вместо каски на голове?

— Но ведь противника поблизости нет. И я не понимаю, зачем…

— Наверное, вы все еще думаете, что вы в Америке? Что за вашу безопасность отвечает стоящий на углу вашей улицы полицейский. И ваша мамочка. И старшая сестрица. И еще, наверное, вы думаете, что ничего тяжелее птичьего дерьма на вашу голову здесь свалиться не может? Что это мы все такие дураки, что, несмотря на жару, не снимаем с затылков эти металлические горшочки.

Так вот вы ошибаетесь. Здесь водятся не одни только райские птички. И роняют они не одно лишь мягкое и безопасное, как поцелуй вашей девушки, дерьмецо. А еще, случается, и пульки. И осколки мин и гранат. И носим мы эти горшочки не смеха ради, а чтобы охранить от проникновения посторонних предметов свои мозги. Надеюсь, вы все поняли, капрал? Все, о чем я тут говорю…

— Да! Сэр! Но я проходил обучение в качестве «зеленого берета». А «зеленым беретам» не пристало снимать головной убор, который…

— Вы имеете в виду эту зеленую кепочку, что у вас на голове? — показал ротный. — Так вот чтобы я ее больше не видел. Вверенные моему попечительству бойцы должны выглядеть одинаково. Как патроны в обойме. А не выделяться подозрительной зеленой кучкой на фоне…

— Но, сэр!..

— Капрал Джонстон!

— Я! Сэр!

— Я не привык высказывать свои пожелания дважды. Я привык, чтобы мои пожелания исполняли со скоростью бегуна на короткую дистанцию, приближающегося к финишной черте. Я считаю до трех. После чего не вижу на вашей макушке этого безобразия, но вижу каску, которую впредь вы не будете снимать даже в сортире, сидя на очке.

Раз!

Два!

Три!

На счет «три» ротный не стал кричать или корить нерадивого солдата. Он сделал то, что посчитал нужным сделать. Он сорвал левой рукой подрывающий ему дисциплину в роте берет, а правым коленом ударил солдата в промежность.

Майкл сложился вдвое и упал лицом в грязь. В стороне засмеялись наблюдающие за забавным происшествием солдаты.

— Капрал Джонстон!

Капрал хватал раскрытыми губами грязь.

— Капрал Джонстон! Не слышу ответа на обращение командира! Капрал Джонстон!

— Я… Сэр!.. — прохрипел капрал, катаясь по луже.

— Надеюсь, вы усвоили этот полезный урок. Надеюсь, в следующий раз вы будете более учтивы со старшим по званию. И не станете оспаривать его приказов? Я вас верно понял? Не слышу!

И ударил капрала носком ботинка в подбородок.

— Я вас верно понял?

— Да…

— Да, сэр?

— Да! Сэр!

— Очень хорошо. А теперь идите и умойтесь. И выстирайте обмундирование. А то на вас неприятно смотреть. Капрал.

Капрал Джонстон поднялся и пошел умываться.

— Ты с ним не очень, — предупредил его солдат, полоскавший руки под соседним краном. — Если хочешь живым остаться.

— Что, так страшно?

— Да нет. Нормально. Как везде. Может быть, даже лучше, чем везде.

— Чем?

— Тем, что потерь меньше. Больше шансов уцелеть. И домой вернуться.

— Почему?

— Потому! Сам увидишь. Если до того он тебя не замордует.

Почему в этой роте потерь было меньше, чем в других, капрал понял через полторы недели. Когда их вывели на боевое дежурство.

Роту погрузили на вертолеты, которые пятьдесят минут мотались над джунглями. Над самыми верхушками деревьев, чтобы раньше времени не засвечиваться перед противником. А потом сбросили десант, зависнув на несколько минут над единственно свободным от растительности руслом небольшого ручья. Прыгали прямо в воду, держа винтовки в вытянутых над головой руках, и сразу бежали на отмель, чтобы освободить место другим.

— Все?

— Все.

— О'кей! — показал ротный пилотам большой палец и несколько раз ткнул им в циферблат часов — мол, не забудьте, обратный рейс через шесть часов!

Вертолеты, рубя жаркий тропический воздух винтами, поднялись, развернулись на обратный курс и ушли на базу. Унося пилотов в царство кондиционеров, запотевшего пива и охлажденного с кубиками льда в стакане виски с содовой.

Сразу стал слышен разноголосый шум джунглей.

— Охранение!

Несколько солдат разбежались в разные стороны, нырнув в прибрежные заросли.

Подошли бойцы передовой разведки, сброшенные здесь накануне вечером.

— Как там обстановка? — спросил ротный.

— Все спокойно. Они никого не ждут.

— Они всегда не ждут. Но всегда встречают, — проворчал ротный и крикнул взводных командиров. — Вначале пойдем одной колонной. Здесь и здесь охранение. Вот тут разделимся на три отряда. Далее будем действовать по обычному плану. Начало операции в шестнадцать часов, без дополнительной команды. Отмена операции — две белых ракеты. Ну или по радиостанции. Все ясно?

— Ясно, сэр!

— Тогда выступаем. Чтобы до вертолетов управиться. А то опять придется всю ночь сухомятку жрать.

Рота втянулась в джунгли.

Шли долго по узкой, извилистой, еле заметной среди густой травы тропинке. Шли, обливаясь потом и проклиная все на этом свете.

— Быстрее, быстрее, — торопили командиры. — Не отставать! Не задерживаться! Что вы плететесь, как сомлевшие после полуденного сна скауты?

Ротный, сидя на корточках в стороне от тропы и отхлебывая из только что вскрытой бутылки холодное пиво, наблюдал проходящую мимо роту. Свою роту.

— Шевелите задницами! — говорил он. — Если не хотите, чтобы их попользовали узкоглазые.

Последнего отставшего от колонны бойца он подгонял чувствительными пинками ботинка чуть пониже поясницы.

— Торопись, сынок! Торопись! Пока твои товарищи без тебя войну не выиграли.

Через четыре часа объявили привал Бойцы спали где стояли.

С головы колонны подошла разведка.

— Ну что, были они?

— Были.

— Сколько?

— Трое. Два пацана и старик.

— С оружием?

— Нет, без оружия. С мотыгами.

— С какими такими мотыгами?

— С обыкновенными.

— Ладно, черт с ними. Тут лучше перебрать, чем недобрать. Где они?

— Двое — на месте. Одного приволокли с собой.

— Тащите его сюда.

Разведчики, подталкивая в спину, подвели старика со связанными за спиной руками. Ротный позвал переводчика.

— Спроси его — он и эти пацаны, что были с ним, нас ждали или просто следили за тропой?

Переводчик что-то сказал. И выслушал торопливый, сбивчивый ответ.

— Он говорит, что они никого не ждали. Что это были его внуки. Что они шли на свое поле и просто сели отдохнуть. А их убили.

— Врет, — возмутились разведчики, — дозор это. Мы за ними несколько минут наблюдали. Никуда они не собирались уходить. А когда мы подошли, пытались убежать. Наверное, чтобы своих предупредить.

— Спроси, в деревне есть партизаны? — потребовал ротный.

Переводчик снова что-то сказал. Старик лихорадочно замотал головой.

— Нет. Их деревня мирная. К ним никогда не приходили партизаны…

— Правильно, зачем им к ним приходить, когда они сами партизаны. Все, — сказал ротный и ударил старика каблуком ботинка в грудь. — Спроси его, где они прячут оружие.

Старик выслушал переводчика и снова замотал головой.

— Врет, — не поверил ротный и ударил старика еще несколько раз ногой в грудь, так что у него пошла изо рта кровь.

— Скажи ему, что, если он не скажет, где они хранят оружие, мы убьем его.

Переводчик повторил фразу по-вьетнамски.

— Он говорит, что оружия нет. И что он старый и поэтому смерти не боится.

— Старый хрен! — выругался ротный и потерял к Старику интерес. — Выступаем через пять минут. Пока они что-нибудь не пронюхали.

Первый взвод…

Второй взвод…

Третий взвод… — определил ротный каждому его задачу.

— А что делать со стариком? — спросили разведчики.

— С командиром вражеского дозора?

— Ну да… Дозора.

— То же, что и со всеми остальными… В мятежную деревню входили с трех сторон. Четвертую оставив свободной. Но с той, четвертой стороны заранее установили пулеметы. И замаскировали их пышной тропической растительностью.

Шли не скрываясь, паля во все, что шевелится. Бросая в хижины и показавшиеся подозрительными отверстия в земле гранаты. Повсюду слышались стрельба, взрывы, крики, лай собак и визг и мычание домашней скотины.

— Второй взвод? Вы там что, спите? — орал в микрофон переносной рации командир роты. — Вы где должны были быть? А вы где? А если они сейчас бросятся туда? Всем скопом. Не бросятся? А вот я посмотрю. И если они по вашей вине…

Вьетнамцы метались между наступающими колоннами, силясь понять, откуда исходит наибольшая угроза. И натыкались везде на одно и то же. На идущих с винтовками наперевес солдат.

Свободным оставался только один путь. Куда все и устремились. Как поток воды, нашедший единственный проход через плотину.

— Тесните их, ребята, тесните. Не давайте уйти в джунгли! — орал, перекрывая гул взрывов, комроты. — И обязательно осматривайте все ямы. Знаю я их. Притаятся, а потом пуляют в спину.

Три взвода сошлись своими флангами в центре деревни.

— Все?

— Все!

— Во втором взводе потери есть?

— Нет.

— В первом?

— Нет. Кроме одного, которого зацепило осколком его же гранаты.

— Тяжело?

— Нет, легко.

— Ладно. После разберемся. Радист! Где ты там? Дай северных. Север? Как там у вас? Готовы? Ну так чего ждете? Пока узкоглазые по щелям попрячутся? Все. Через тридцать секунд начинайте! — И, повернувшись к роте, скомандовал:

— Всем залечь за препятствия! И чтобы пять минут головы не поднимать! Сейчас наши работать начнут. Не хватало еще, чтобы они нас искрошили…

Тридцать секунд истекло. С четвертой стороны деревни слаженно заработали пулеметы. Как швейные машинки.

Ротный присел на корточки и вытянул из внутреннего кармана вторую бутылку пива.

— Теплая уже, — пожаловался он, — чертовы тропики…

Пулеметы работали пять минут. И замолчали.

— Осмотреть здесь все, — приказал комроты, — и чтобы ни одного не пропустить!

Взводы рассыпались и разреженным строем пошли вдоль улиц уже не существующей деревни. Теперь взрывов слышно не было. Теперь раздавались одиночные выстрелы.

— Успеваем, — сказал ротный. — Вертолеты будут только через полтора часа.

Операция была завершена успешно. Даже раньше условленного срока. И опять без потерь со стороны наступавших. Кроме единственного легкораненого, которому даже не потребовалась транспортировка в госпиталь.

Вертолеты пришли через полтора часа. И зависли над деревней. Комроты дал сигнальную ракету. Вертолеты сели. Кроме одного, который на всякий случай барражировал окрестности.

— Ну что, все в порядке? — спросил командир ближнего севшего вертолета.

— В полном!

— Узкоглазые не беспокоили?

— Не беспокоили. Потому что не успели.

— А в седьмой роте потери. Трое убитых и раненые.

— Когда?

— Сегодня днем.

— Воевать надо уметь. Седьмой роте… Взводы пятерками грузились в вертолеты, которые один за другим поднимались над безлюдной деревней. Как большие зеленые стрекозы.

— На южной окраине, со стороны джунглей бегут люди, — доложили по рации с патрульного вертолета.

— Поздно очухались, — сказал ротный и с силой отбросил пустую бутылку в сторону. — Давай на взлет.

Последний вертолет сделал круг над деревней и взял курс на базу. Туда, где в баре работали кондиционеры, а на стойке в запотевших стаканах стояло холодное пиво…

Глава 17

— Это непорядочно! — сказал капрал Джонстон.

— Что непорядочно?

— Уничтожать мирное население.

— Где вы видели мирное население?

— Там, в деревне.

— Почему вы решили, что оно было мирное?

— Я видел там стариков и женщин. И детей.

— А разве старик не может выстрелить? Или бросить вам под ноги гранату. Что, для этого нужны какое-то особое умение или сила? Чтобы выдернуть чеку? Вы говорите ерунду, капрал. Потому что вы не знаете местных условий. Здесь нет мирного населения. Здесь стреляют все. В спину. Если бы мы не применили жесткие меры, мы положили бы там полроты. Ваших товарищей. Вас больше устраивает такая арифметика?

— Но я не слышал ответных выстрелов!

— Правильно, потому что их не было. Потому что операция была грамотно задумана и грамотно проведена. Прямо как в учебнике по тактике стрелкового боя. Они просто не успели среагировать на наше наступление. Не успели подготовиться к отражению атаки. Вытащить и применить оружие. Вас беспокоит именно это? Отсутствие встречных выстрелов?

— Меня беспокоит гибель мирного населения.

— Вы плохо обучаемы, капрал. Вам сказали, что здесь нет мирного населения. В принципе. Это военная нация. Которая воюет уже много десятков лет. Вначале с французами, теперь с нами. А до того черт знает с кем. Здесь умеет стрелять каждый ребенок. С рождения! Здесь каждый ребенок полноценный солдат! Вы просто этого не знаете. Не знаете жизни. Вам никогда еще не стреляли в спину люди, которые только что вам улыбались. И угощали вас фруктами. А мне стреляли! И товарищам моим стреляли. Которых уже нет! Так что не лезьте в дела, в которых вы ни черта не понимаете.

— И все же я буду вынужден подать рапорт по данному инциденту.

— Что?! Какой рапорт? Ты, капрал, видно, не понимаешь, куда попал. Это война, а не уик-энд с девочками. Здесь гибнут люди. Каждый день. Лучше, когда они, чем когда мы. Лучше, когда много их, чем один наш! Это тебе ясно?

— Это ясно. Но лишь когда это касается вооруженного противника.

— Дурак. Трижды дурак! Первый раз, — вытащил комроты из кулака палец, — когда попросился сюда, на войну. Второй раз, — еще один палец, — когда попал ко мне в роту. Третий, — три пальца в самые глаза, — когда надумал защищать этих, узкоглазых. Которые, как мне кажется, тебе ближе, чем твои соплеменники. Или мне кажется?

— Вам кажется. Сэр!

— А если кажется, забудьте обо всей той чуши, которую вы здесь нагородили, и ступайте в бар, промочите хорошенько глотку. И проспитесь. А завтра с утра займитесь чисткой своего оружия. И чтобы оно блестело, как паркет в офисе президента. Или оно у вас чистое? После вчерашнего боя?

— Чистое. Сэр!

— А вы можете доказать? Можете доказать, что вы не стреляли? Как все. Что вы чистенький? Как ваша винтовка…

Капрал напрягся.

— Вы были на боевом задании вместе со своей ротой. В первых рядах. И вместе с ротой этот бой выиграли. Одержав победу над превосходящим вас в живой силе противником. И по счастью избежав серьезных потерь со своей стороны. Чему можно только радоваться.

Вы были как все, капрал. По крайней мере не хуже всех. В своем первом бою. За что командир роты объявил вам благодарность. Официальную, с занесением в личный послужной список. Дайте мне его послужную карточку. Видите? Черным по белому. Благодарность. За проявленную выдержку и умение при проведении боевой операции во время десанта в тыл врага. Вы молодец, капрал. А если кто-то посчитает, что проведенный нами бой был неудачен, что во время него погибло какое-то там количество безоружного мирного населения, вы ему не верьте. Вы пошлите его ко мне. А я покажу ему изъятое с места боя оружие и боеприпасы. Что там было? Два десятка автоматов, пулемет и что еще? Вот видите: автоматы, пулемет, гранаты, мины, которые предназначались нам. Ну или таким же американцам, как мы. И которые я могу продемонстрировать всем желающим. Операция прошла удачно! Хотя бы потому, что это конфискованное оружие уже никогда не выстрелит в нашего солдата или офицера.

Мы победили, капрал!

Вы победили, капрал!

А если вы считаете, что нарушили какие-то там мирные соглашения или, не дай Бог, случайно застрелили кого-нибудь из мирных жителей той деревни, пока другие вели бой с партизанами, я отдам вас под суд. Как военного преступника. Вам ясно, капрал? Вам все ясно? Тогда пойдите и займитесь чисткой оружия. Которое, я уверен, после вчерашнего боя у вас все еще грязное. А я после проверю. Повторите приказание!

— Пойти и почистить оружие. Чтобы вы его позже проверили.

— Вы забыли сказать — сэр!

— Сэр!

— Идите!

Капрал Джонстон повернулся на каблуках и вышел. Чтобы надлежащим образом вычистить свое оружие. После боя, в котором он принимал непосредственное участие.

— Наплачешься ты с ним, — сказал комроты присутствовавший при разговоре взводный.

— Или он со мной…

— Лично я избавился бы от него как можно скорее. Дурной пример заразителен. Как бубонная чума. А за пацифизмом очень легко прятать трусость. И боязнь замарать руки. Как бы он не нашел последователей в роте.

— Не бойся, избавлюсь. Дай срок. А пока присмотри за ним, чтобы он каких-нибудь глупостей не наделал. Или, наоборот, поскорее наделал.

— О'кей. Только я на твоем месте решил бы все официальным порядком. А то как бы после него не отыскались какие-нибудь бумажки. Или дома — письма, где он жалуется мамочке на свою тяжкую долю и рассказывает о нравах своих старших товарищей по службе.

— Ничего. Перестанет. После первого же боя.

— А если уже нажаловался? И еще нажалуется, пока мы стоим в резерве? Подходящий бой, он еще когда будет. А несчастные случаи в пределах части, как ты сам знаешь, подлежат специальному расследованию.

Лучше убери его по-доброму. Когда люди уходят на лучшее, они о худшем помалкивают. Из опасения тому лучшему навредить. И напротив, когда им ничего доброго в ближайшем будущем не светит, когда им терять нечего — грызутся, как загнанные за флажки волки. Порой в той грызне даже утрачивая инстинкт самосохранения. Нужен тебе такой волк?

— Но куда я его уберу?

— А на повышение. И желательно так, чтобы подальше от войны. Как лучшего солдата. Отлично проявившего себя в ходе боевых действий. Разве он станет тогда кому-нибудь жаловаться? Чтобы обратно на передовую, в нашу же роту вернуться? Вряд ли. Он что, враг себе?

— Он враг нам!

— Ну так тем более.

— Может, и верно. Сплавить его по очередной разнарядке. От греха подальше.

— Сплавь. Пока он себе единомышленников в роте не нашел. Все легче дышаться будет.

— Ладно. Уговорил. Набери-ка мне штаб. Что-то у них там было на днях такое, заковыристое. Откуда обратно не возвращаются…

— Капрала Джонстона ко мне! Быстро!

— Капрал Джонстон! Сэр!

Ротный посмотрел на доставившего ему столько неприятностей солдата. Самого плохого солдата его роты. Потому что самого своевольного. Так и не сумевшего понять и принять простейшие законы войны. Равные законам выживания.

— Вот что, капрал. Ступайте в казарму и соберите свои пожитки. На сборы даю два часа. В семнадцать ноль-ноль вы должны быть готовы и должны стоять возле КП. За вами придет машина.

— За мною одним? Сэр!

— За вами одним.

— Я куда-то уезжаю? Сэр!

— Уезжаете. И надеюсь, навсегда… Капрал Джонстон!

— Я! Сэр!

— Я должен сообщить вам, что согласно приказу номер… от… вы переводитесь в другую часть. Вот ваши сопроводительные документы.

Комроты передал своему, теперь уже бывшему, подчиненному запечатанный конверт.

— Я могу узнать о характере моей новой службы? Сэр!

— Можете. На месте. Где вам все растолкуют. В самой доступной форме. Вам ясен мой приказ?

— Да! Сэр! В течение двух часов собрать вещи и ожидать машину возле КП.

— Исполняйте!

— Есть! Сэр!

Капрал развернулся на месте и шагнул к двери.

— Джонстон!

— Да! Сэр!

— Хочу вам пожелать, но не как ваш командир, а просто как частное лицо, прижиться на новом месте. Причем приложить к этому максимум усилий!..

Ротный придвинулся к капралу вплотную.

— …И знаешь почему? Потому что если ты, недоносок, вернешься обратно в мою роту, то жить тебе в ней не далее чем до первого боя. Что я тебе как частное лицо обещаю почти со стопроцентной гарантией. Ты понял меня?

Капрал молчал.

— Ты понял меня, капрал?

— Да! Сэр!

— Тогда иди. И служи так, чтобы наши пути больше не пересеклись. И моли Бога…

Глава 18

— Вы родились в…?

— Да.

— Вы закончили следующие учебные заведения…?

— Да.

— Ваши родители родились в…?

— Да.

— Ваши родители закончили следующие учебные заведения…?

— Да.

— Ваши родители работали в…?

— Да.

— Ваши родители состояли в следующих запрещенных организациях…?

— Нет.

— Ваши родители участвовали в деятельности перечисленных политических партий…?

— Я не могу знать абсолютно точно, но…

— Прошу давать односложные ответы. Прошу отвечать только «да» или «нет».

— Ваши родители участвовали…?

— Нет.

— Вы работали в…?

— Да.

— Вы болели…?

— Нет.

— Вы занимались в детстве онанизмом?

— Что? Нет. То есть да.

— Так да или нет?

— Да.

— Вы занимали следующие должности…?

— Да.

— Вы были женаты?

— Нет.

— Вы употребляли в юности наркотики…?

— Нет. Я никогда…

— Прошу давать односложные ответы.

— Нет.

— Вы прошли курс подготовки в частях…?

— Да.

— Вы служили в подразделениях…?

— Да.

— Вы закончили курс специальной подготовки в учебных частях «зеленых беретов»…?

— Да.

— Вы давали подписку о неразглашении служебных секретов?

— Да.

— Имели ли вы контакты с представителями противника?

— Нет.

— Вы участвовали в военных действиях?

— Да.

— Вы родились в…?

— Но вы об этом уже спрашивали!

— Я знаю. Я прошу отвечать на вопрос только «да» или «нет». Вы родились в…?

— Да.

— Вы употребляли наркотики?

— Нет…

И так три часа без перерыва. До полной потери чувствительности. До автоматического ответа на каждый задаваемый вопрос.

— Да… Да… Нет… Да… Да… Да… Нет…

— Вы родились в… ?

— Да!

— Вы употребляли наркотики?

— Нет!!!

— Спасибо. Можете быть свободны. Вежливая медсестра, которая уже не казалась столь привлекательной, как вначале, сняла с запястий и висков датчики.

— Вы хорошо себя чувствуете? — Спасибо, отвратительно.

— У вас что-то болит? Или кружится голова? Вы хотите отдохнуть?

— Хочу. Очень. От задаваемых вопросов!

— Тогда пройдите в соседнюю комнату. В соседней комнате вопросов не задавали. В соседней комнате командовали.

— Капрал Джонстон!

— Я! Сэр!

— Быстро посчитайте от тысячи до пятисот тройками, в обратном порядке. Время пошло…

— Девятьсот девяносто семь, девятьсот девяносто четыре, девятьсот девяносто один…

— Достаточно. Можете идти к следующему столу. На освобожденное место садился новый испытуемый.

— Быстро посчитайте…

— Садитесь. Сел.

— Видите экран? Увидел.

— Видите ноль? Увидел.

— Сейчас вместо него на экране будут появляться цифры. Ваша задача как можно быстрее остановить их рост. Нажатием вот этой клавиши. Ясно?

— Ясно.

— Приступайте.

Долгая пауза — и вдруг мгновенный бег электронных цифр. Как будто расплылись, закачались очертания первоначального ноля.

Быстро нажать на кнопку! И все же недостаточно быстро — недостаточно, чтобы обрубить счет на первом десятке. На экране замерла двузначная цифра. Цифра 68

68 — написал экспериментатор в сопроводительном листке.

— Это много или мало? — спросил капрал.

— Это не много и не мало. Это средне. Следующий.

Новый стол. С человеком в белом халате с электрофонариком, закрепленном на лбу.

— Садитесь. Откройте рот. Шире. Еще шире. Закройте.

— Вы дантист?

— Откиньте голову. Дальше. Еще дальше. В нос воткнулись две холодные никелированные железки от небольших щипчиков и потащили, потянули ноздри в разные стороны.

— Вдохните. Выдохните. Все.

— Зачем это?

— Чтобы знать строение вашей носоглотки.

— Зачем вам знать строение моей носоглотки?

— Чтобы установить вашу предрасположенность к храпу.

— К чему?

— К храпу.

— А зачем знать мою предрасположенность к храпу?

— Ради соблюдения шумовой маскировки. Когда вы спите.

— А-а…

— Следующий.

Еще один стол. И еще. И еще…

— Наберите полные легкие воздуха и выдохните в эту трубочку…

— Взгляните на эти листы. Какие буквы вы здесь видите? А еще? Посмотрите внимательней…

— Постарайтесь запомнить как можно больше слов из тех, что я вам сейчас продиктую. Автомобиль. Трамвай. Роза. Полюс. Рыба. Асфальт. Провод. Засада… Повторите запомнившиеся слова в том же порядке, что они были произнесены.

— Автомобиль. Трамвай. Полюс. Засада. Кажется, рыба. Потом асфальт…

— Что, по вашему мнению, изображено на этом листе?

— Неприличная картинка. Сэр!

— Где?

— На этом листе. Сэр!

— Какая картинка? Так, все. Можете быть свободны. Следующий…

И наконец, последний тест. Привычный и милый сердцу солдата.

— Капрал Джонстон.

— Я! Сэр!

— Приготовиться к отжиманию.

— Сколько раз надо отжаться? Сэр!

— Столько, сколько сможете.

И… раз.

И… два…

И-и-и семьдесят четыре-е-е-е!

— Отлично, капрал Джонстон! Следующий. Потом было долгое ожидание, которое скрашивали бегом по полосе препятствий. Час. Два. Пять…

— Строиться! Рядовой Смит.

— Я! Сэр!

— Пройдите в двадцатую комнату.

— Рядовой Симпсон.

— Я! Сэр!

— Двадцать вторая комната.

— Рядовой Хоуп.

— Я! Сэр!

— Возвращение в часть.

— Капрал Джонстон.

— Я! Сэр!

— Двадцатая комната…

Вот она — двадцатая. За дверью которой совершенно неясно, что ожидает. Но почти наверняка ничего хорошего.

— Разрешите войти… Сэр! Капрал Джонстон…

— А, капрал, заходите, заходите. Поздравляю вас с зачислением в спецкоманду Q-17.

Господи, в какую еще команду? В какую Q-17? Что таится за этой аббревиатурой?

— Спасибо! Сэр!

— Садитесь здесь и ожидайте транспорта.

— Долго ожидать? Сэр!

— До прихода транспорта. Капрал!

Транспорт прибыл только к вечеру, когда двадцатая комната была набита разнопогонными солдатами, как кошелек Моргана-старшего долларами.

— Ты откуда?

— Из морской пехоты.

— А ты?

— Из связи…

— А ты?

— Переведен из роты разведки…

— Интересно, куда нас всех?

— Кто его знает…

— Команде Q-17 загружаться!

Загрузились через задние борта в две поданные «кормой» к самому крыльцу крытые брезентом грузовые машины. Поехали. Совсем недалеко. До аэродрома.

Машины загнали прямо на взлетную полосу, вплотную к опущенному самолетному трапу.

— Выходи по одному!

Вышли. И тут же зашли в темное горячее брюхо транспортного самолета. Люк захлопнулся. Взревели моторы.

— Резко с нами…

— У меня дядька фермер примерно так же свиней перевозит. Ничего им не объясняя.

— Куда перевозит-то?

— Туда, где колбасу делают. Из них.

Через полчаса сели. На очень похожий аэродром.

— Команде Q-17 выходить! Вышли.

— Команде Q-17 строиться! Построились.

— Рядовой Смит.

— Я! Сэр!

— Рядовой Доутсон.

— Я! Сэр!

— Капрал Джонстон.

— Я! Сэр!..

— Все?

Все. Тогда бегом марш!

Побежали. До ожидающих поодаль машин. На вид точно таких же, что привезли их на аэродром. На тот еще аэродром.

— Может, нас никуда не возили, а просто покружили над бетонкой?

— Может быть…

Остановка перед шлагбаумом. Проверка документов. Поворот. Другой поворот. Еще один шлагбаум. Еще одна проверка документов.

— Ну все, скауты. Из этого похода нам точно домой не вернуться…

— Выходи по одному! Вышли.

— Строиться! Построились.

— Рады приветствовать вас в нашем славном учебном центре…

— Спасибо! Сэр!

Какой такой центр? Чем он славен? И по какому поводу они рады приветствовать новое пополнение? Объяснил бы кто…

— Сейчас вы отправитесь в столовую и в спальное помещение. А завтра… А завтра начнете служить. Как сызнова…

Ну значит, точно опять мордой в землю…

Глава 19

— Приготовиться к отжиманию! К отжиманию на кулачках!

Упасть на сжатые кулаки. Согнуть руки в локтях, на мгновение припасть грудью к полу. Выпрямиться.

— И… раз!

Снова припасть. Снова выпрямиться.

— И… два!

— И… три!

— И… четыре…

И сорок четыре. И сто четыре. И пять раз по сто четыре…

… — Рядовой Доутсон!

— Я! Сэр!

— Перечислите тактико-технические характеристики боевой машины пехоты вашего вероятного противника.

— Значит, так, боевая машина пехоты. Скорость хода… Запас хода… Лобовая броня… Бортовая броня… Вооружение… Боекомплект… Число посадочных мест…

— А наибольшая высота преодолеваемого вертикального препятствия?

— Кажется… Не помню. Сэр!

— Вы не знаете материал, рядовой Доутсон. Я ставлю вам неудовлетворительную оценку… … — Приготовиться к отжиманию! И… раз. И… два… … — Рядовой Смит.

— Я! Сэр!

— Характеристики стрелкового оружия пехотного взвода вероятного противника.

— Значит, так. Автомат Колашныкофа…

— Ка-лаш-ни-ко-ва! Рядовой Смит! Повторите!

— Автомат Ка-лаш-ни-ко-ва. Сэр!

— Хорошо. Продолжайте…

… — Внимательно взгляните на эту картинку. Что вы видите?

— Силуэты военных кораблей флота вероятного противника. Сэр!

— Укажите большой противолодочный корабль.

— Вот он. Сэр!

— Минный тральщик?

— Этот.

— Миноносец?

— Этот…

— Рядовой Браун!

— Я. Сэр!

— Перечислите места дислокации авиационно-морских частей тактического назначения вероятного противника.

— База Высокая на Тихоокеанском побережье в ста двадцати милях севернее… Взлетно-посадочная полоса протяженностью… Сориентирована в направлении… Две радиолокационные станции… Штурмовики среднего радиуса действия в количестве…

База Заполярная в семидесяти милях восточнее…

База Приморская…

База…

База…

— Все?

— Все. Сэр!

— Вы ошиблись в протяженности взлетно-посадочной полосы военно-морской базы Северная. Вам придется прийти ко мне еще раз. Рядовой Браун.

— Но, сэр…

— Рядовой Браун!

— Есть прийти еще раз! Сэр!..

… — Перечислите элементы полного комплекта летнего обмундирования рядового солдата пехотных частей вероятного противника.

— Гимнастерка защитного цвета из хлопчатобумажной ткани. Штаны защитного цвета… Головной убор — пилотка… Поясной кожаный ремень с металлической бляхой прямоугольной формы весом… Белье нательное, состоящее из… Сапоги… Две портянки…

— Что такое портянки? Рядовой Доутсон.

— Это… Это часть обмундирования рядового состава войск вероятного противника. Сэр!

— Я не спрашиваю вас о вероятном противнике. Я спрашиваю, что такое портянки? Что это за часть обмундирования? Рядовой Доутсон.

— Это. Это… Это… такие… Сэр…

— Какие «такие»?

— Ну которые, по всей вероятности, надеваются…

— Это куски ткани прямоугольной формы, которые наматываются на ноги перед тем, как надеть обувь.

— Зачем? Сэр!

— Что «зачем»?

— Зачем они наматывают на ноги куски ткани прямоугольной формы перед тем, как надеть обувь?

— Они наматывают их на ноги для утепления ног! Рядовой Доутсон!

— Разве у них нет носков? Сэр!

— Что? Носков? Может быть, нет. А может быть, они наматывают их поверх носков…

— Для чего? Ведь если холодно, можно надеть две пары носков. Сэр!

— Две? Хм… Действительно, можно. Тогда для чего? Может быть… Впрочем… Рядовой Доутсон!

— Я! Сэр!

— Приготовиться к отжиманию. На кулаках!

— Есть! Сэр!

— И… раз.

И… два.

И… три.

И… три тысячи триста тридцать три…

Господи! Ну зачем им все это знать? Про длину аэродромных бетонных полос, про силуэты миноносцев и форму этих, как их там называют, портянок? Ну что случится, если они не будут знать про эти… портянки? Что, будет проиграна война с будущим вероятным противником? И этот вероятный противник войдет в Вашингтон? В своих этих, как их называют, портянках?

… — Капрал Джонстон!

— Я! Сэр!

— Перечислите звания и знаки отличия солдат и офицеров летных частей вероятного противника.

— Значит, так. Рядовой, ефрейтор, младший сержант, сержант… Погоны… на погонах одна, две или три поперечные полосы, соответствующие званиям…

Младшие офицеры: лейтенант, старший лейтенант, капитан… На погонах две звездочки, расположенные…

Старшие офицеры…

И так с утра до вечера. С небольшими перерывами на марш-броски через полосу препятствий, стрельбу из незнакомых образцов оружия, рукопашные спарринги, метание ножей, практическое знакомство с минами и саперными уловками противной стороны и прочими боевыми премудростями.

… — Капрал Джонстон!

— Я!

— В кабинет страноведения!

— Куда?!

— В кабинет страноведения. Класс тридцать первый. Через сорок секунд доложите о прибытии ожидающему вас там преподавателю.

— Капрал Джонстон для проведения учебных занятий… Сэр… Простите… Мисс…

Сэра в тридцать первом классе не было. Вместо очередного старшего, мужского пола, офицера в аудитории ожидала учеников симпатичная преподавательница. Ненамного старше тех, кого ей предстояло посвящать в премудрости чужого бытия.

Но в форме уорент-офицера второго класса!

— Капрал Джонстон… Мисс!

— Проходите, проходите капрал. И скажите, пожалуйста, как вас зовут?

— Капрал Джонстон! Мисс!

— Нет, я спрашиваю — как вас зовут? Как вас дома звали?

— А… дома. Майкл… Капрал Майкл. Мисс!

— Садитесь, Майкл. И скажите, как вы относитесь к русской культуре?

— К чему?

— К русской культуре. Вы читали Достоевского, Толстого?

— Кого?

— Хорошо, ответьте — вы читали что-нибудь из русских переводных книг?

— Да. Мисс! Две книги!

— Какие?

— Стрелковый устав Вооруженных Сил вероятного противника. Мисс! И Устав Гарнизонной службы Вооруженных Сил вероятного противника. Мисс!

— Нет. Это совсем другое. Я имею в виду художественную литературу.

— Нет. Мисс!

— В таком случае запишите, пожалуйста, первое задание. Зайти в нашу библиотеку, взять роман Льва Николаевича Толстого «Война и мир» и прочитать его к следующему вторнику. В полном объеме. Не пропуская ни одной страницы.

— Можно задать вопрос? Мисс!

— Конечно. Задавайте.

— На что в особенности обращать внимание при прочтении части книги, посвященной войне?

— В каком смысле «на что»?

— На технические характеристики вооружения, на тактику и стратегию ведения боевых действий, на…?

— В особенности — на душевные переживания героев.

— На что?!

— На то, что они думают, чувствуют, как относятся друг к другу и происходящим с ними событиям. На их национальный самобытный дух и особенности психологии.

— Можно задать еще один вопрос? Мисс!

— Да.

— Какое звание имеет автор книги?

— Звание? Очень неожиданный вопрос. Я не помню. Вернее, не знаю. Может быть, он был штабс-капитаном, когда оставил военную карьеру? Нет, не знаю…

Странные эти русские. Какой-то средний офицер выпускает целый книжный том, посвященный вопросам войны и мира, который заставляют изучать солдат армии их вероятного противника в качестве обязательного учебного пособия. А сколько томов в таком случае пишут их генералы?..

… — Рядовой Доутсон! Рядовой Смит! Рядовой Браун! Капрал Джонстон! Рядовой… В кинозал!

Опять в кинозал. Опять кино смотреть. До кругов перед глазами. И тошноты в желудке.

— Ну и что сегодня будут показывать?

— Как всегда. Гангстерский боевик. Со стрельбой, мордобоем, девочками и музыкой.

— Замечательно, давно ничего такого не видел… Сели. К экрану вышел капитан.

— Внимание в зале! Мы продолжаем тематический просмотр киноматериалов, посвященных Вооруженным Силам вероятного противника. Сегодняшний первый фильм называется «Солдат Иван Бровкин» и посвящен службе рядового состава пехотных частей Вооруженных Сил вероятного противника. При просмотре обращать внимание на форму, знаки различия, взаимоотношения солдат и офицерского состава, приемы боевой подготовки рядового состава, быт, устройство гарнизонов и полевых палаточных лагерей… После завершения просмотра вам будет задан ряд вопросов.

Титры на экране. Сельскохозяйственная ферма, которая у них называется колхоз. Дома. Люди в гражданской одежде. Пока можно отдохнуть, расслабиться Пока смотреть нечего.

Первая мелькнувшая на экране военная форма.

Так, внимание. Пора просыпаться. Пора начинать работать.

Форменная фуражка. Слегка надвинута козырьком на лоб… Погоны… Звездочки… На ногах не ботинки, сапоги… Отдает честь. Не как у нас, а почти упираясь кончиками пальцев раскрытой ладони в бортик фуражки…

Это надо запомнить. Обязательно запомнить. Об этом после фильма спросят. После каждого просмотpa спрашивают именно об этом — о деталях военного быта, о жестах, внутреннем виде казарм, устройстве спортивных площадок, стрельбищ, столовых…

Раскрытой ладонью к фуражке, почти касаясь ее пальцами…

Машина. Какая форма номеров? Где располагаются? Запомнить…

Строй идущих солдат. Как идут? Кто впереди? Кто командует? И об этом спросят, не поленятся…

Второй фильм…

Третий фильм…

… — Капрал Джонстон!

— Я! Сэр!

— В лингафонный кабинет! Ну все! Значит, опять этот неудобоваримый язык. Который хуже полосы препятствий. Чтоб его…

— Капрал Джонстон. Прочитайте написанный здесь алфавит.

— А, Б, В, Г, Д, Е, Ж-Ж-Ж…

— Капрал Джонстон. Ж! Ж!! Ж!!! Повторите.

— Ж-Ж-Ж… Ж-Ж… Ж…

— Рядовой Смит. Скажите: «Мама мыла раму».

— «Мама мыла раму».

— Повторите еще раз.

— «Мама мыла раму».

— Еще раз…

— Сэр. Разрешите вопрос? Зачем мама моет раму? Разве у них нет для этого мойщиков стекол?

— Рядовой Смит.

— Я!

— Скажите: «Мойщик стекол моет раму»…

— Сэр. Я понял, зачем «мама моет раму». Разрешите повторять упражнение в первоначальном его виде…

… — Рядовой Доутсон! Рядовой Смит! Рядовой Браун! Капрал Джонстон! Рядовой… Подготовиться к боевому выходу…

Глава 20

— Ваша задача — маршевым броском выйти в заданный район, вот в эту точку, подсоединиться к телефонному кабелю, предположительно находящемуся вот здесь на глубине пяти с половиной футов от поверхности земли и в течение двух суток записывать все ведущиеся по нему разговоры. После завершения операции переместиться в район эвакуации, вот сюда, предварительно устранив все признаки пребывания вашей группы в данной местности. Себя в ходе операции не обнаруживать. Оружия не применять. На связь до условленного времени не выходить. Кодовое обозначение вашей группы — 317. Меня — 31. Пароль опознания — «Фиалка». Все понятно?

— Да! Сэр!

— Тогда готовьтесь. Выход через три недели.

Три недели для подготовки такого мероприятия было очень немного. Вернее, очень мало.

Вначале проработали варианты доставки в исходную точку. Потом нитки основного и запасного маршрутов. Потом составили список требуемого снаряжения и спецоборудования. Получили и проверили оружие. Продумали варианты связи. Составили пищевое меню на каждый день…

Потом отыскали вблизи части рельеф, похожий на тот, что был обозначен на карте, и исползали его вдоль и поперек на животах, отрабатывая план операции в условиях, максимально приближенных к боевым…

Потом написали домой взволнованные письма и в ближайший уик-энд как следует надрались в гарнизонном баре. Так, чтобы забыть, что этот выход может быть последним выходом в их жизни. А не только первым.

В назначенный срок их посадили в самолет, который два часа летел в совершенно неизвестном направлении. Может быть, на север. А может быть, на юг.

Через два часа ноль девять минут выпускающий показал на замигавшую над люком лампочку. И задрал вверх два пальца.

— Приближаемся к объекту. Готовность сто двадцать секунд.

Разведчики поднялись с сидений, подошли к десантному люку.

— Готовы? — кивком спросил выпускающий.

— О'кей! — задрал большой палец командир группы.

Выпускающий сдвинул в сторону запорные рычаги. Из черноты ночи в распахнутый самолетный люк ударил упругий поток воздуха.

— Первый пошел!

— Второй пошел!

— Третий пошел!

— Четвертый пошел…

В трехстах метрах над землей раскрылись серо-черные купола парашютов. Которые, если не ждать их, нельзя было различить ни с земли, ни с воздуха.

Приземлились удачно с разбросом лишь в несколько десятков метров. Купола собрали вместе, затолкали в наспех вырытую яму и покропили специальным раствором, который в течение нескольких часов должен был превратить их в не поддающуюся опознанию труху.

Азимут сорок пять. До первой промежуточной остановки — тринадцать миль пешего хода. Там переждать дневной свет и в следующую ночь пробежать еще семнадцать миль. Потом еще одна дневка. И еще те, что в остатке, двенадцать миль.

Передвигались быстрым шагом, сознательно избегая легких путей — железнодорожных магистралей, шоссе, троп и открытых пространств. Шли напрямик, продираясь сквозь густолесье, расцарапывая о невидимые ветки лица. Один раз чуть не утонули в болоте, которое почему-то не было помечено на карте. Бултыхались часа два, порой погружаясь в болотную жижу с головой, хлебая гнилую водичку через рот и нос, отплевываясь и проклиная нерадивых топографов, обозначивших вместо трясины легкопроходимое редколесье.

И все же в контрольное время они были на месте. Хотя и стоил этот ночной марафон по пересеченной местности пяти-шести потерянных фунтов живого веса каждому. Ну ничего, лучше похудеть на десять фунтов, бредя по малоприспособленным для пеших прогулок буреломам, чем набрать дополнительных девять, восемнадцать или двадцать семь граммов, передвигаясь по удобной дороге. Такая прибавка в весе менее совместима с жизнью, чем самая дистрофичная худоба.

Все. Прибыли. И главное, что прибыли живыми. Кабель нашли довольно быстро. С помощью небольшого, напоминающего радиоприемник локатора. Улавливающего радиоизлучения чужих телефонных разговоров. Даже если они защищены бронированным кабелем.

— Здесь! — показал рядовой Доутсон.

На ближайшие высотки поставили вооруженное до зубов, с приборами ночного видения охранение. На случай, если кто-то проявит излишнее любопытство к копошащимся в темноте ночи фигурам.

Над местом подкопа растянули размалеванную под цвет окружающей местности палатку. Чтобы со стороны и особенно с воздуха нельзя было ничего заметить. И чтобы меньше был слышен шорох лопат, выбирающих из земли и отбрасывающих в сторону грунт.

Под кабель подрывались с двух сторон для удобства работы с ним. Локатор показывал приближение. С каждой минутой.

— Есть!

Пространство вокруг кабеля зачистили руками, проложили все вокруг тканью, чтобы лишний сор не навредил предстоящей работе, и вытащили «слухача».

Бронированную оплетку просверлили с помощью миниатюрной ручной дрели специальным, способным расковырять даже насавский титан алмазным сверлом. Потом под изоляцию одну за другой вогнали несколько тонких иголок. И включили прибор на прием. Из десятков разноголосых номеров выделили один. Главный. Тот, ради которого был проделан весь этот неблизкий путь.

— Включаю запись, — сказал капрал Джонстон. — Освободившимся усилить боевое охранение. Охранению быть готовым к отражению атаки. — И надел наушники звукового контроля.

Запись пошла…

Три минуты наушники только шипели и трещали в уши. Пока сквозь помехи не прорезался голос. Чем-то очень знакомый голос.

— Але. Ребятки. Але… Команде триста семнадцать ответить на запрос тридцать первого. Вы слышите меня?

И далее:

— Фиалка.

Фиалка.

Фиалка…

Что за черт? Почему тридцать первый? Откуда тридцать первый?! Это же кабель спецсвязи противника! Откуда там быть тридцать первому? Что за бред? Что за слуховые галлюцинации?

— Вы слышите меня? Не прикидывайтесь глухонемыми. Дайте сигнал подтверждения. Откликнитесь, команда триста семнадцать.

И снова:

— Фиалка. Фиалка. Фиалка… Фиалка — это же пароль! Наш пароль. А кабель противника…

— Ну вы будете отвечать? Я же знаю, что вы меня слышите. Я же знаю контрольные сроки… Тридцать первый приказывает ответить триста семнадцатому!

— Триста семнадцатый на связи.

— Вы меня слышите?

— Слышу.

— У вас все в порядке?

— Что?

— Ну в смысле — все.

— Все в порядке.

— Тогда оставайтесь на месте и ждите эвакуации. Я высылаю за вами вертолет. Он прибудет минут через двадцать. Обозначьте посадочную площадку огнями. Все. Конец связи.

Вот ни хрена себе!

— Как так через двадцать минут? — удивились собранные вместе разведчики. — Мы же два часа на самолете летели. А они хотят за двадцать минут вертолетом. Это что же за вертолет такой сверхзвуковой.

— Нормальный это вертолет. Просто мы, похоже, никуда не летели. В смысле летели, да не прилетели. Сдается мне, что нас на одном месте крутили. Как лошадей на цирковой арене.

— Зачем крутили?

— Чтобы в заблуждение ввести. Чтобы мы поверили, что нас действительно забрасывают в тыл к противнику.

— Зачем чтобы поверили?

— Для создания максимально приближенной к боевой обстановки. Чтобы мы натуральней этот спектакль играли. С верой в предложенные обстоятельства. И с полной по этому поводу самоотдачей.

В общем, переиграли нас, пацаны. С неприлично разгромным счетом переиграли. Примерно как хоккейную команду скаутов первой ступени национальная сборная профессионалов высшей лиги. Размазали нас взрослые дяденьки по бортику…

— Но мы же бронированный кабель сверлили. Он же дорогой как не знаю что. Кто бы нам его дал портить? Ради учебы.

— А он наверняка не весь бронированный. Только тот кусок, который мы расковыривали. А ближе и дальше — простая лапша. Ценою цент за погонный метр. Они же заранее знали, куда мы идем и где будем копать. Это же как дважды два. Они, поди, каждые две недели сюда таких идиотов, как мы, засылают. С целью проверки полученных за время учебы знаний. Замучились дырки заделывать…

— Так, выходит, этот кабель вовсе даже не кабель?…

— Не кабель. Муляж. С двумя проводками. А территория противника — не имеет противника. А мы не разведгруппа, а толпа прогуливающихся перед сном вблизи собственной части идиотов.

— Точно!

— Ну, я вам скажу, и сукины дети наши командиры! Я же чуть штаны не обделал, когда из самолета вниз прыгал. А они, оказывается, игрушки играли!

— А я ноги стер. Только вам ничего не говорил…

— А я думал сдохну, когда мы сюда бежали. За кустами прячась. И главное, зачем, спрашивается прятались, если можно было открыто идти. В полный рост. Вот ведь…

По прибытии в часть разведгруппа в полном составе снова пошла в бар. И снова напилась до бесчувствия. Ну чтобы поскорее забыть приключившееся с ними недоразумение. Напилась, отоспалась, протрезвела и на следующий день снова встала в общий строй. Потому что была разведгруппой, а не сборищем ищущих дурных приключений приятелей, неудачно проведших уик-энд. Потому что хоть и сверлили они пустой кабель, расположенный на собственной территории, а боевое крещение все-таки прошли самое настоящее. С реальным ночным парашютным прыжком, приземлением «на ощупь», ударившим в ноги, с марш-броском, болотной топью забившей тиной носоглотку, страхом, готовностью к бою и смерти и последовавшей за всем тем победой.

Просто солдаты стали разведчиками. Нормальными армейскими коммандос.

— Разведгруппе К-27 через пятнадцать минут прибыть в штаб! Снова в штаб.

— Рядовой Доутсон… Рядовой Смит… Рядовой Браун… Капрал Джонстон… по вашему приказанию…

— Садитесь. Сели.

— Дело в следующем. Это, — очертил майор карандашом обозначенный на карте прямоугольник, — интересующая нас воинская часть. Воинская часть нашего противника.

— Вероятного? Сэр!

— Натурального. Который в случае чего своего не упустит. И вашей промашки вам не простит. Через тридцать пять дней, то есть шестнадцатого числа следующего месяца, вы должны выйти в исходную точку в трехстах метрах выше северной оконечности объекта. То есть примерно вот сюда. Причем так, чтобы ни в том месте, ни до того на подходах вас не заметила ни одна живая и даже мертвая душа. Через три дня жду от вас предложений по деталям операции по следующим позициям: транспорт, подходы, страховка, оружие, снаряжение, связь, ну и все такое прочее. Чему вас уже, надеюсь, учить не надо. Вопросы?

— Что мы должны предпринять после достижения объекта?

— Об этом я вам сообщу дополнительно. Перед выходом на операцию.

Через три дня детали были проработаны и представлены на рассмотрение. Через пять уточнены. Через семь — утверждены с учетом внесенных поправок. На восьмой день группа К-27 начала интенсивную подготовку к будущему боевому выходу.

Снова был создан топографический макет местности, где должна была проводиться операция. Снова бойцы, упав на брюхо, поползли обмерять его периметр.

— Помяните мое слово, эта операция снова окажется фальшивкой, — запугивал сослуживцев рядовой Доутсон. — Я тут навел кое-какие справки у преподавателей и узнал, что меньше трех учебных выходов не бывает. Так что мы опять зря будем пахать носами землю.

— А что, можно не пахать? Если это только учеба.

— Нет, все равно, конечно, пахать. Но не так глубоко. Чтобы десны не оцарапать.

Через три недели подготовка операции была завершена. Через четыре разведгруппа встала перед курирующим задание майором, проводившим последний инструктаж.

— Итак, шестнадцатого в двадцать два ноль-ноль вы должны находиться вот в этом месте. Здесь и здесь необходимо поставить боевое охранение. Здесь расположить резерв.

В двадцать два ноль пять работающая группа смещается вот в эту точку и в двадцать два девятнадцать производит отвлекающий внимание охраны маневр.

— Какой маневр? Сэр!

— Взрывает одну из светошумовых мин, которые прикрывают подходы к периметру части. Обнаружить их вам будет несложно. Соответствующую аппаратуру вы получили. При отсутствии мины возможен подрыв имитирующей светошумовой гранаты. И спустя полторы минуты — еще одной.

После чего группа должна эвакуироваться по заранее подготовленному коридору в условленную точку.

— И больше ничего?

— Больше ничего. То есть строго-настрого больше ничего. Никаких самостоятельных инициатив. Выход в точку — шумовой сигнал и эвакуация.

Себя в ходе операции не обнаруживать. В бой не ввязываться. На связь без крайней необходимости не выходить. Кодовое обозначение вашей группы 119. Меня — 33. Пароль опознания — «Роза»…

Все это очень напоминало начало первого учебно-боевого выхода. И бойцы переглянулись.

— А эвакуация — вертолетом с обозначенной подсветкой площадки? И двадцать минут до части?

— Какой площадки? Не морочьте мне голову. Эвакуация по заранее определенной схеме. Все. Вылет завтра в ноль часов тридцать минут. Всем все ясно?

— Да! Сэр!

— Лично я в этот раз в болото не полезу, — сказал рядовой Браун, выходя из штаба.

— Чтобы ног не замочить?

— Чтобы потом дураком не выглядеть! В назначенное время группа поднялась в самолет. Который тут же взлетел. И летел два часа.

— Через две минуты над объектом. Приготовиться к прыжку! — скомандовал выпускающий.

Разведчики выстроились перед люком. Загорелась лампочка.

— Первый пошел.

— Второй пошел.

— Третий пошел…

В темноте ночи раскрылись черные парашюты…

Все как в кошмарном сне, который снится чуть не каждую ночь без каких-либо изменений в сюжете и концовка которого заранее известна.

Приземлились… Закопали… Взяли на изготовку оружие… Разобрались на авангард И арьергард… Двинулись по заранее известному азимуту. Через густолесье, заросли кустарника, завалы, болотные топи… К объекту работы.

Пятнадцатого утром вышли в район оперативного интереса. Зарылись в наскоро отрытую, оборудованную, замаскированную со всех сторон кустарником, ветками и камуфлированной сетью берлогу. Ощетинились во все стороны дулами винтовок. И стали ждать. Шестнадцатого числа.

Ждали тихо, не шелохнувшись. Как мертвые в гробу. Даже не храпели и не сопели во сне. Потому что способные сопеть и храпеть были на ранних этапах отбора высеяны медиками. Вокруг бегали и прыгали птицы, лягушки, мыши, ползали ящерицы и змеи. Вокруг бурлила и кипела жизнь. И только люди с винтовками оставались недвижимыми. Как камни.

Шестнадцатого в двадцать один ноль-ноль группа снялась с места и, бесшумно ступая, двинулась к объекту. В двадцать один сорок пять разведгруппа разделилась на четыре самостоятельных подгруппы. Которые должны были действовать каждая согласно своему плану. Две встали в охранение, одна в боевой резерв. Еще одна вышла на исходные для последнего броска. Теперь оставалось совсем немного. Дождаться двадцати двух девятнадцати, шумнуть и приготовить к росписи зачетные книжки. За успешно проведенную учебно-боевую операцию. Вторую операцию.

В двадцать два ноль пять рабочая группа в составе двух человек приблизилась вплотную к периметру забора. С помощью переносного миноискателя быстро обнаружили «куст» сигнальных светозвуковых мин и две из них подготовили к подрыву

В условленные двадцать два девятнадцать одна из мин взорвалась, растревожив окружающую местность ужасным грохотом, вспышками света и разбрасыванием во все стороны сигнальных ракет.

Оставалось через полторы минуты взорвать еще одну мину. И, не прощаясь, покинуть поле боя. Тихо покинуть. Чтобы не обеспокоить хозяев больше положенного.

Но тихо покинуть поле боя не удалось. Еще не погасли ракеты, как со стороны части, с углов охраняемого забора застучали пулеметы.

— Ты смотри, какой они спектакль устраивают ради нас, — удивился рядовой Смит и тут же плашмя упал на землю. Потому что очередь, прошедшая над его головой, начисто срезала несколько веток на ближних деревьях, осыпав разведчиков листвой, кусками сбитой коры и выщербленной древесины.

— Они что, боевыми стреляют? Придурки.

— Холостые ветки не режут.

— Они же так зацепить нас могли! Случайно. О чем они думают, доверяя идиотам, которые должны нас пугать, пулеметы!

— Если они нас пугают, то они достигли своей цели. Лично я отсюда до самого вертолета никуда не встану!

Очередь прошла еще ниже, состригая ветки над самой землей.

— Нет, они не пугают. Они пытаются убить. По-настоящему.

— Зачем?

— Затем, что они не условный противник, а самый натуральный. У которого холостых патронов не бывает.

— Вот что, парни, надо мотать отсюда, пока в наших башках сквозняки не завелись.

— Вы же утверждали, что это учения, приближенные к боевым.

— Вот они и приблизились. Вплотную… Со стороны забора вспыхнули и уперлись в темноту леса несколько мощных прожекторов. Взвились в небо осветительные ракеты.

— Все! Теперь, как говорится, — закрывай счета! Не так уж далеко послышался лай собак и такие же резкие, как выстрелы, крики команд.

— Сейчас с флангов обойдут и возьмут нас в клещи.

Пулеметные очереди сместились в сторону.

— Ходу. Пока нам предлагают шанс. Разведчики вскочили на ноги и, пригибаясь к самой земле, побежали в глубь подступающего леса. Но не успели. Пулеметы развернулись вправо.

— А-а! — вскрикнул рядовой Гаррисон и упал на землю. Упал чуть быстрее остальных, потому что уже без сознания.

Разведчики подползли к нему.

— В плечо и в легкое, — поставили они быстрый диагноз.

— Дьявол. Теперь уйти по-тихому не удастся.

— А может, и вообще не удастся… Собачий лай приближался.

— Оружие к бою!

Раненому вкололи обезболивающее, наспех залепили раны пластырями и волоком потащили подальше от места предстоящего боя. Теперь уже реального боя.

— Майор предупреждал… Майор говорил, что стрелять в самом крайнем случае.

— А это и есть самый крайний. Крайнее некуда! Боевое охранение расползлось в стороны в поисках более удобных позиций. Резерв прикрыл центр.

— Может, еще пронесет? Может, они постреляют для очистки совести и уйдут?

Не пронесло.

Слева одиночным выстрелом ударила винтовка. Взвизгнула и тут же затихла собака. А может, не затихла, может, ее скулежа просто не стало слышно за трескотней десятка разом вступивших в бой автоматов.

Винтовка бухнула еще несколько раз. И еще несколько раз, уже короткими очередями. Метрах в пятидесяти ткнулся в землю луч карманного фонарика. И замер неподвижно

Автоматы замолотили с новой силой.

— Нет, винтовками их не сдержать И не уйти, — крикнул Джонстон — Плевать им на наши винтовки Их только гранатами можно остановить! Надо попробовать гранатами. И оторваться! Гранаты к бою!

Правильно рассудил. Превосходящие силы противника одиночными выстрелами из стрелкового оружия на землю не уложить Разве только тех, кто наступает в лоб. А остальные по-тихому обойдут место боя с флангов и закроют пути отхода. Словно единственную дверь захлопнут. А потом, уже никуда не торопясь, сожмут колечко, из которого не будет другого исхода, кроме как на милость победителя. Или на тот свет.

Нельзя в тылу противника вести затяжные бои. Надо пугать и отрываться. Ноги уносить. Пока они еще на месте…

— На счет три!..

Гранаты рванули разом, осыпая все вокруг комьями земли и лесного мусора. Они еще летели, эти комья и этот мусор, а разведчики уже вскочили на ноги и бросили, но уже гораздо дальше, новую партию гранат. И побежали, рискуя получить в спины собственные осколки. Но лучше случайные в спину и прилежащие мягкие ткани свои осколки, чем прицельные, выпущенные в упор и в лоб, чужие пули.

Через пятнадцать минут бега разведчики сменили направление. Спустя еще пятнадцать минут сменили направление еще раз. Подраненная разведгруппа уходила от преследования, как спасающийся от зубов догоняющей его гончей собаки степной заяц — резко и часто бросаясь из стороны в сторону. Через два часа метаний группа встала на противоположное тому, с которого начинала отход, направление. И по другую сторону периметра охраняемой зоны. Здесь их уже никто не искал. Просто никому в голову не приходило.

Следующий день разведчики перележали в болоте, отгоняя от лиц напирающих со всех сторон пиявок и головастиков. И следующую ночь. И еще один день. Они выжидали, когда преследователи утомятся гоняться за миражом и вернутся в казармы. Или хотя бы утратят бдительность, что позволит проскочить мимо их кордонов.

Во вторую ночь группа выбралась из топи. И, ежеминутно осматриваясь, прислушиваясь и замирая, двинулась в условленную точку. В точку эвакуации. Двинулась не напрямую, а сильно в обход, памятуя, что кривой путь лучше прямого полета пули.

Несколько раз мимо проходили прочесывающие местность подвижные патрули. Но патрули передвигались шумно, стуча об оружие и каски ветками, хрустко ломая подошвами обуви подвернувшиеся под ноги сучки и даже иногда переговариваясь друг с другом. И потому реальной угрозы не представляли. Вовремя предупрежденные об их приближении разведчики смещались в сторону, залегали и пережидали опасность, жестко зажимая рот и нос находящемуся без сознания раненому товарищу.

Много больше они опасались засад, которые, в отличие от передвижных патрулей, обнаруживают себя слишком поздно и сразу пулеметной очередью в упор. Но их, похоже, оборудовать еще не успели. Или не удосужились. Или просто разведчикам везло и путь их проходил мимо смертельно опасных ловушек.

В общем, ушли. Оторвались. Спаслись.

— Кажется, здесь! — сказал капрал Джонстон.

— Точно, здесь. Вон маяки: холм, дерево и развалины дома.

— Через сколько эвакуация?

— Через двадцать шесть минут.

— Поторопились…

Действительно, поторопились. Пришли на двадцать минут раньше условленного срока. Что в диверсионном деле не приветствуется. Равно как и опоздание. Торчать в точке контакта лишнее время значит подвергать дополнительной опасности не только себя, но и того, с кем предстоит встреча. Но не уходить же обратно из-за четверти часа!

Боевое охранение рассыпалось в три стороны, занимая круговую оборону. Им подниматься на борт последними. После всех. А может, и не подниматься, если того потребуют обстоятельства. Может быть, отстреливаться до конца, до последнего патрона, наблюдая, как единственный обещающий спасение «борт» вкручивается в небо. На то оно и охранение, чтобы, погибая, оттянуть на себя огонь атакующей стороны и тем обеспечить эвакуацию остальным…

Через двадцать две минуты послышался быстро нарастающий и приближающийся гул моторов.

Разведчики облегченно вздохнули.

Слава Всевышнему! На этот раз авиация не подвела. А то, бывает, то не долетят, то перелетят, то просто не полетят из-за отсутствия свободных машин или несогласованности приказов двух не подчиненных друг другу военных ведомств. Война — это такой бардак! Который совсем не похож на военные, с удачливыми супергероями, фильмы. И вообще ни на что не похож!

Разведчики включили радиомаяк приведения, который должен был вывести вертолет точно на точку эвакуации. И еще спустя минуту с помощью ручного ключа отбили короткий шифросигнал, обозначающий, что посадочная площадка свободна, что противника поблизости нет.

Вертолет снизился до ста пятидесяти футов и завис над точкой. Пилоты ожидали еще один подтверждающий сигнал. Визуальный.

Командир группы вытащил фонарик и, направив его вертикально вверх, несколько раз нажал на кнопку. Шесть коротких вспышек, две длинные, две короткие и очень длинная. Как было условлено. И три коротких вспышки в ответ — «пароль принят».

Вертолет снизился на сто футов и включил малый прожектор. Садиться в полной темноте пилот не решился. Приглушенный матовый свет высветил сидящих на коленях разведчиков.

«Борт» осел еще на пятьдесят футов и замер посадочными «лыжами» возле самой земли. На грунт он не «вставал», чтобы легче было взлететь.

— Давайте быстрее! — характерным жестом крутил рукой появившийся в провале люка пилот. — Быстрее! Быстрее!!!

Он был прав. Теперь надо было укладываться в секунды. Теперь место посадки и сам вертолет были демаскированы. А превосходство высоты утрачено. Здесь, у земли, винтокрылую машину возможно было завалить из любого стрелкового оружия. Хоть даже из рогатки, если удачно выстрелить. И если стрелять вместо камешков ручными гранатами.

— Первым — раненого! — распорядился командир.

— Быстрее!!!

Но торопить разведчиков нужды не было. В их планы не входило задерживаться в этом, не оставившем приятных воспоминаний, месте. Равно как разбрасывать десятицентовые монетки, чтобы гарантировать себе возвращение обратно. Один за другим они запрыгивали в фюзеляж, толкая коленями вцепившегося в бортовой пулемет стрелка. Пулемет хищно шарил дулом из стороны в сторону, готовый в любую следующую секунду залить огнем всякий опасный или просто подозрительный участок местности.

— Все? — жестом спросил пилот.

— Еще трое! — ответил стоящий на «лыже» командир.

— Через пять секунд, — показал пилот открытую пятерню, — улетаем, — несколько раз ткнул вверх задранным большим пальцем.

Последними к вертолету подбежали стрелки боевого охранения. Подбежали спиной, не отводя дула винтовок от черноты подступающей со всех сторон ночи. Они запрыгивали в фюзеляж уже на ходу. Точнее, на лету. И падали на своих товарищей и на какие-то ящики.

Вертолет быстро набрал высоту и лег на курс.

Операция была завершена.

— Теперь не достанут! — крикнул в самое ухо капралу Джонстону рядовой Доутсон.

— Те не достанут, зато другие достанут!

— Кто?!

— Майор! Он же предупреждал, чтобы все было тихо, а мы!… Считай провалили операцию!

— Ерунда! Им нужен был шум! Они его получили! Даже больше, Чем просили!

— Зачем шум?!

— Что?

— Зачем шум?!

— Затем, чтобы отвлечь на себя внимание! Затем, чтобы кто-нибудь под тот шумок незаметно сделал свое дело! С другой стороны забора! Мы вызывали огонь на себя!

— Ты так думаешь?!

— Уверен! Их устраивал этот бой! Им нужен был этот бой! Мы были смертники!

Черт возьми, может, он и прав! Может, пока по одну сторону объекта разведчики вели неравный бой, по другую кто-то тихий и незаметный обделывал свои грязные делишки. Ничем не рискуя. Потому что пули, предназначенные ему, улетели в другую сторону. В сторону обеспечившей шумовые эффекты разведгруппы. А потом, завершив те дела, тот неизвестный так же тихо и незаметно ушел в черноту ночи. Когда они увели охрану вслед за собой.

Может быть, так. По крайней мере, это очень похоже на правду. Иначе зачем было посылать десяток здоровых, вышколенных на полосе препятствий парней к черту на рога? Только для того, чтобы они взорвали пару светошумовых гранат? И тут же ушли обратно?

Ерунда! Для таких примитивных целей военных разведчиков не используют. Для решения подобных задач вполне достаточно выучки и опыта скаутов. Очень сильно бабахнуть и очень быстро «сделать ноги» способны и они. При условии, что после подобного хулиганства не надо стрелять. И бросать боевые гранаты. А вот если надо… То тогда точно без профессионалов-диверсантов не обойтись! Значит, эти выстрелы и эти взрывы предполагались. Изначально.

И эти выстрелы и взрывы прозвучали!

Дьявольская служба! Где не знаешь, для чего и во имя чего тебя подставляют под чужие пули. И скорее всего никогда не узнаешь…

Дьявольская служба…

— Рядовой Смит!

— Я! Сэр!

— Вам присваивается младшее офицерское звание — лейтенант. Поздравляю, лейтенант Смит!

— Спасибо! Сэр!

— Рядовой Доутсон!

— Я! Сэр!

— Вам присваивается младшее офицерское звание — лейтенант. Поздравляю, лейтенант Доутсон!

— Спасибо! Сэр!

— Капрал Джонстон!

— Я! Сэр!

— Вам присваивается младшее офицерское звание — лейтенант. Поздравляю, лейтенант Джонстон!

— Спасибо! Сэр!

— Рядовой Браун… — Рядовой Блэйк…

— Капрал…

ЧАСТЬ III

Глава 21

— Шах!

— А мы вот сюда!

— Еще шах!

— А мы вот так!

— Тогда еще шах! Еще щах. И мат!

— Как так мат?

— Вот так и мат.

— Точно! Мать твою…

— Точнее не бывает.

— Слышь, командир, давай я перехожу. Потому что тут я просто зевнул. Не заметил этой твоей дурацкой туры. Ну три последних хода.

— Э нет, перехаживать не пойдет.

— Ну тогда два хода!

— Я же сказал — нет. Умерла так умерла.

— Ну один! Это же просто зевок. Это же даже себя не уважать, если выигрывать; пользуясь невнимательностью соперника. Это вроде как даже и не победа…

— Нет!

— Жлоб ты, пехота! Мы тут тебя возим, брюхом по дну скребем, можно сказать, жизнью рискуем, а ты…

— Не надрывайся. Не разжалобишь.

— Ну тогда еще одну партейку! На реванш! Чтобы отыграться!

— Да у нас времени уже не осталось.

— Как не осталось? Еще целый час! Мы не то что одну — три партии сыграть успеем. Если трепаться по пустякам не будем… Лады?

— Ладно. Черт с тобой!

— Вот это совсем другой разговор. Тогда ты пока расставляй, а я схожу перекурю. /

— Ты же говорил, на лодке курить нельзя.

— Можно. Нельзя. Всухую проигрывать тоже нельзя. Тем более на своем поле… Я быстро. Ты еще коней поставить не успеешь…

Капитан подлодки вышел из каюты. Покурить. И успокоить нервы. И тут же из коридора, еще дверь не закрылась, донеслось:

— Стоять! Матрос Синица! Когда вы в последний раз подшивали подворотничок, товарищ матрос?

— Сегодня утром…

— Утром?!

— Так точно, товарищ капитан…

— Отчего же он такой грязный?

— Он не грязный. Это просто здесь тусклое освещение…

— Что вы мне парите мозги! Матрос Синица. Или я без глаз? Или я, по вашему мнению, не умею отличать половую тряпку от стерильного бинта? Даже в темноте… Или после того, как вы подшились, вашим воротничком подтирали… полы в машинном отделении?

— Никак нет, товарищ капитан…

— И почему у вас стрижка, как у битника? Вот здесь. И вот здесь. Вам что, устав не писан? Или вы не знаете, как должен выглядеть примерный воин Советской Армии?

— Никак нет, товарищ капитан. Знаю!

— А раз знаете, кругом марш, и чтобы через двадцать минут ваш подворотничок и ваша голова выглядели одинаково! Чтобы блестели. Как бильярдный шар.

— Но, товарищ капитан, мне скоро…

— Под ноль! Ясно?!

— Но товарищ капитан…

— Под два ноля! Через двадцать минут! Ясно?!

— Так точно! Товарищ капитан! Разрешите идти!

— Идите. К…

И по гулким трапам лодки затопали удаляющиеся шаги. Капитан вернулся в каюту.

— Ну что, покурил?

— Покурил.

— Успокоил нервы?

— Успокоил.

— Начинаем?

— Начинаем.

— Тогда е-2 — е-4…

— …Шах. И мат!

— Как мат?

— Так мат.

— Опять?

— Опять.

— Ну ты, командир, гад! Пешками рубишь — что косой машешь… Давай еще одну. Последнюю. Которая ва-банк!

— Не получится ва-банк. У меня контрольное время.

— Да ладно ты. Подумаешь, время. Задержишься маленько…

— Как задержусь? У меня же приказ!

— У всех приказ. Ну хочешь, мы завтра тебя сбросим? В то же самое время. Твои ребята хоть выспятся. Я им компота лишний бачок выкачу.

— Да меня за это «завтра-послезавтра»…

— Да брось ты себя пугать. Никто тебе ничего не сделает. В случае чего на меня все свалишь. А я отбрешусь. Мол, по причине поломки топливного насоса и затянувшегося ремонта. Ни одна сволочь носа не подточит. А? Майор?

— Нет, не могу. Извини…

— Не можешь?

— Нет!

— Жаль, жаль. Ну да ничего не попишешь. Тогда на обратном пути сквитаемся. Ух, командир, на обратном пути пощады не жди! А может, все-таки передумаешь? А то мои дуболомы только в подкидного дурачка…

— Сказал — нет! Значит, нет!

— Ну и хрен с тобой… Внимание в отсеках. Лодке приготовиться к всплытию!

В рабочем режиме заработали двигатели. Вздрогнул, качнулся корпус ожившей после многочасовой дремоты субмарины, распугав в стороны случайную рыбью живность. Раскрутились винты, проталкивая сигарообразную железную громадину сквозь толщу черных придонных вод…

— Всплываем на перископную глубину!

— Есть на перископную!

Многотонная штанга перископа, легко скользя по смазке, выскочила из корпуса и ушла к поверхности моря. Капитан приблизил глаза к окуляру.

— Подходы темны. Как подростковая биография монашки. Ветер узлов пять в секунду. Волна балла четыре. Не бассейн, конечно, но терпимо… Слышь, командир, хочешь посмотреть, где тебе придется бултыхаться?

Капитан подлодки отодвинулся в сторону. Командир разведгруппы припал к резиновым наглазникам. Берега видно не было. Он только угадывался. Более густой, чем окружающая темень, чернотой.

— Вот эта черная дырка и есть материк, — сказал капитан.

— А поближе подойти нельзя? — спросил командир, прикидывая расстояние, которое ему предстояло преодолеть.

— Поближе можно. Но тогда уйти будет нельзя. Если только пешком по берегу. Я же не плоскодонка, чтобы в аквариумах плавать. Так что придется самим. Самим.

— Самим так самим…

У скоб выходного люка стояли разведчики. В полном боевом облачении. В темных маскхалатах, с частыми разводами серой краски на лицах. Сквозь которые просвечивали неестественно бледные лица.

— А может, все-таки задержитесь? На сутки? — еще раз предложил капитан.

— Да иди ты!

— Ну тогда ни пуха…

— К черту… Вернее, к этому, к Нептуну!

— Спускайтесь с подветренного борта. Чтобы корпус прикрыл вас от волны. И помните, что у вас на все про все пять минут. На шестой — не взыщите, мы нырнем!

— А если мы не успеем за пять минут?

— Тогда десять, — легко уступил капитан. Наверное, он был способен уступить и час, этот разбитной капитан. Но часа разведчикам было много.

— Всем быть готовым к срочному погружению, — приказал капитан. — Давайте выметайтесь.

Люк раздраили. Разведчики один за другим, стуча подошвами по скобам трапа, полезли наверх.

Пивоваров.

Далидзе.

Кузнецов.

Кудряшов.

Федоров.

Семенов…

Всего шестнадцать человек. Согласно утвержденному в спецотделе списку.

— Все?

— Все!

— Ну ладно, пойду посмотрю, как пехота в море ноги мочит.

Капитан поднялся на мостик последним. В непроницаемой, как врожденная слепота, черноте тропической ночи о борт лодки лениво разбивались невидимые волны.

— Мать честная, что это? — ахнул Семенов.

— Что?

— Да вон же! Вон! Смотри!

То тут, то там вдоль корпуса лодки вспыхивали синевато-мертвенные огни, словно кто-то из глубины подсвечивал поверхность моря фонариком. Огни, которые не прибавляли света, но добавляли страха.

— Это микроорганизмы, — сказал капитан. — Когда их тревожат, они начинают светиться.

— В каком смысле тревожат?

— В смысле башкой о лодку бьют.

— А-а-а.

Матросы вытащили из люка два резиновых свертка, споро раскатали, воткнули куда-то внутрь шланги компрессора. С тихим шипением из нутра субмарины пошел воздух. Свертки расправились, раздулись, поднялись и превратились в две черные десантные лодки.

Лодки опустили под борт, и разведчики, один за другим, переползли внутрь.

— Все нормально? — спросил из темноты голос капитана.

— Нормально!

— Куда плыть — знаете?

— Знаем.

— Ну тогда прощевайте…

Глухо простучали в темноте шаги. Еле слышно хлопнул люк.

— Разобрать весла! — приказал командир. Разом погрузив лопасти в воду, отошли от «тонущей» подлодки. Вода забурлила мелкими пузырьками и сомкнулась над последними квадратными метрами родины. Теперь впереди, сзади и с боков была чужая страна. Территория противника. К сожалению, уже не условного…

— Оружие к бою!

Разведчики вкрутили взрыватели в гранаты, прищелкнули к автоматам магазины. Ощетинились стволами вдоль бортов.

— Курс 290.

Мягко, без всплеска погружались весла в воду. Мягко, без всплеска поднимались на воздух. Каждый гребок проталкивал лодки вперед на несколько десятков сантиметров-На несколько десятков сантиметров к берегу. На котором их могло подстерегать все что угодно. В том числе и мгновенная, на первом шаге, смерть.

— Вижу берег, — показал наблюдатель на первой лодке.

На фоне лежащей по курсу однородной черноты стали проступать отдельные детали прибрежного пейзажа. Вернее сказать, отдельные, ни на что не похожие пятна. Но пятна, которые сохраняли свои очертания. И значит, не могли быть миражом или туманом.

Явственно стал слышен шум прибоя. Подросли, заострились набегающие с моря волны.

— Приготовиться к высадке.

Часть экипажа, чтобы не перевернуться в последний момент, сместилась от носа к корме. Хвосты лодок заметно притопились, плотно сели на воду. Носы, напротив, задрались вверх. Теперь осталось дождаться самой большой волны.

— Вот она. Наша…

Разом отгреблись веслами, догнали, оседлали проходящий мимо гребень и на нем, как верхом на гарцующей лошади, понеслись к берегу.

Касание днища!

Разом выпрыгнули, подхватили лодки за леера и, упираясь против откатывающих потоков воды, выбежали на пляж.

Прибыли! Теперь не сачковать! Теперь работать в полную силу! По заранее разработанному, утвержденному и стократно отрепетированному на топографическом макете плану. Теперь успевать!

Боевое охранение веером рассыпалось в стороны. Залегло, готовое к мгновенному отражению атаки. Разведка бесшумно двинулась вперед расчищать незнакомую дорогу своими телами и при необходимости принимать в те тела первые пули или первые осколки пропущенных противопехотных мин. Оставшиеся, вцепившись в леера, потащили лодки вверх по берегу, стараясь как можно скорее покинуть открытый всем ветрам и взорам пляж. Подальше от опасной пустоты. Поближе к столь любимым разведчиками кустам, оврагам и непролазным чащобам.

Охранение, приподнимаясь, пробегая несколько шагов, падая на животы за подвернувшиеся препятствия, снова вскакивая и снова падая, защищало фланги. Арьергард затирал оставленные на песке следы предусмотрительно прихваченными с собой метелками. Такие вот вооруженные до зубов и способные на все дворники. Очень уважающие и ценящие чистоту. Которая не портит окружающий пейзаж.

Если завтра здесь пройдет с обходом патруль противника, он ничего не увидит, кроме обычных песка, ракушек и выброшенного морем мусора. Вернее, ничего не должен увидеть. Для чего и машет вениками арьергард. Почище самого трудолюбивого, добросовестного, отрабатывающего служебную квартиру жэковского подметалы.

Кусты. Теперь можно отдышаться. И избавиться от средств доставки.

Прикрыв клапана одеждой, чтобы не был слышен шум выходящего воздуха, открутили пробки. Лодки сдулись, осели и снова приняли первоначальный свой вид. Вид резиновых тюков.

В укромном месте разведчики аккуратно взрезали штык-ножами дерн, приподняли и раскрыли его, как створки ставен, на стороны, стараясь не примять травянистую поверхность и не нагрязнить вокруг землей. Затем выбрали грунт, уложили на дно полученной ямы-тайника плотно свернутые лодки. Ямы забросали землей. Землю утрамбовали. Поверх, в то же самое место, где они и находились до того, опустили листы дерна, плотно сведя стыкуемые края. Траву подняли, разгладили, обдули и разве только не подстригли и не побрызгали одеколоном. А подходы даже и побрызгали. Отбивающим нюх у собак аэрозолем.

Больше на берегу делать было нечего. В походную колонну, два метра дистанция… дозор… головное охранение… арьергард… Маршевым шагом… С места… Без песен и без звуков… Не в ногу… Шагом!..

В общем, пошли, ребята…

Глава 22

Спали вповалку, рядом друг с другом и друг на друге, накрывшись маскировочной накидкой. Спали после сорокапятикилометрового марша, уводящего разведгруппу от моря. Постельные удобства, то есть что находится под твоим телом и твоей головой, где находится твое тело и твоя голова и что находится на твоей голове И на твоем теле, уже никого не волновало. Что бы и где бы ни находилось! Была бы точка опоры. Бессонница — не та болезнь, которая может обеспокоить разведчиков, преодолевших в полной выкладке почти полета километров.

Разведчики спали очень крепко и очень чутко. Крепко — из-за невозможности как-то иначе, кроме как в коротком сне, восстановить силы. Чутко — потому что, чрезмерно погрузившись в объятия Морфея, могли проспать собственную жизнь. Они спали так, как привыкли в ходе многочисленных учебных выходов. Те, кто не научился отдыхать вот так, без подушки, матраса и простыни в наскоро отрытой в грунте яме, — ушли искать себе более спокойную работу.

В стороне хрустнула сломанная ветка. Почти неслышно. Спящие открыли глаза и потянулись пальцами к куркам автоматов. Все. И одновременно.

К убежищу приблизилась тень.

— Репа, — шепотом назвала тень условленное, никому не известное в этих тропических краях экзотическое слово.

Значит, свои. Значит, стрелять не надо. Разведчики закрыли глаза и мгновенно уснули. Кроме двух, которым надлежало заступать в боевое охранение.

— Капитан Далидзе. Подъем…

— Да слышу я.

— Тогда почему лежишь?

— У нас еще сорок секунд, — показал Резо на секундную стрелку на циферблате «командирских» часов.

Тень замолчала. Время отдыха разведчика — святое время, принадлежащее только и исключительно ему. Тревожить отдыхающую смену до истечения определенного срока нельзя. Никому. Даже министру обороны.

Разве только противнику.

Ровно через сорок секунд Далидзе и Смирнов выползли из-под маскнакидки. Они не зевали, не потягивались, не почесывались и не протирали ладонями глаза, отходя от короткого, тяжелого сна, как это сделал бы любой оказавшийся на их месте гражданский засоня. Разведчики не имеют такой возможности. Они просыпаются сразу и сразу готовыми к маршу или бою. Иначе нельзя. Иначе можно схлопотать пулю в еще не разлепленные со сна глаза.

— Все спокойно?

— Спокойно.

Поправляя автоматы, Далидзе и Смирнов разошлись в стороны. Пивоваров и Федоров вползли под накидку. И уснули, еще не коснувшись головами земли.

Через пять с половиной часов боевое охранение сыграло подъем.

— Интересно, сколько сегодня сможем пробежать?

— Столько, сколько нужно.

— А сколько нужно?..

Вскрыв вещмешки, вытащили и наскоро сжевали сухпай: галеты, сахар и шоколад. Окружающую местность привели в первоначальный вид. Пропахшее потом и ружейной смазкой место сна и завтрака густо взбрызнули противопсовым аэрозолем. Разобрались в колонну. Осмотрели оружие. Попрыгали…

— Ну что, с места, без песен?..

— Потопали…

Через несколько минут стемнело окончательно. Словно в глаза тушь залили. Идти приходилось ориентируясь на звук шагов и шуршание одежды впереди идущего. Иногда колонна вставала, ожидая отставших. Иногда замирала, давая возможность дозору выбрать более удобный путь через встретившееся препятствие.

К утру уткнулись в ставшие сплошной стеной заросли тропической растительности, переплетенные и укрепленные арматурой разползшихся во все стороны лиан. Словно кто-то специально вязал это дьявольское макраме…

Попытались обойти трудный участок в одну и в другую сторону, но близкого прохода не нашли.

— Нет. Здесь так просто не выбраться. Здесь тропу прорубать надо.

— Прорубать нельзя. Прорубать громко.

— А если не прорубать, то придется тут жить всю оставшуюся жизнь…

Жить в джунглях всю оставшуюся жизнь не хотелось. Пришлось расчехлять мачете.

Рубились, накрывшись с головой плащ-накидками, которые хоть как-то приглушали опасные звуки. О визуальной маскировке говорить не приходилось. Такую просеку скрыть было невозможно. В российских учебках за подобное варварство на местности инструкторы враз назначили бы десяток нарядов вне очереди. Там за одну-единственную обломанную в процессе передвижения ветку взгревали по первое число. Но там этих веток было не так густо…

Чертовы джунгли! И кто их только придумал!

День переждали под защитой вывернутого с корнем с совершенно неизвестным названием дерева, со ствола которого постоянно ссыпались труха, древесные пиявки и еще какие-то насекомые, норовившие протиснуться через рукава и воротник до полнокровных тел российских разведчиков. И испить их импортной и оттого, наверное, особо желанной кровушки. Спать было невозможно. Но и не спать было нельзя!

Чертовы, трижды чертовы джунгли!!! Ночью снова «рубились», продвигаясь вперед, что называется, «в час по чайной ложке»…

— Так мы ни в какие графики не впишемся.

— Не впишемся. А что делать?

— Дорожников вызывать. Чтобы они здесь асфальт проложили. Или на крайний случай бригаду профессиональных дровосеков. Мы не нанялись здесь…

— Дровосеков бы хорошо…

Командир с «замком» не отрывались от карты, решая свои командирские кроссворды.

— Может, сюда?

— Нет, опасно. Очень близко к населенным районам.

— А если вот так? На север, градусов пятнадцать, а потом по седловине свалиться к югу…

— Слишком большой крюк. И потом, где гарантии, что там мы не встретим точно такие же заросли?

— Гарантий никаких. Гарантии может обещать один только родной Госстрах. Но дома.

— До дома далеко…

— Тогда…

— Рискованно.

— Срывать график еще рискованней. Кто нас отсюда будет забирать, если мы пропустим контрольные сроки? Моряки, они не влюбленные парубки — больше положенного ждать не будут. Разведут пары, и поминай как звали.

— Эти точно ждать не будут.

— Считаю, что другого выхода у нас нет…

В конечном итоге идти решили по руслу реки. Что называется, буром. Там хоть не надо было набивать мозоли, прорубая тропу. Но зато легче было нарваться на случайных свидетелей. Или на засаду.

— Пивоваров, Федоров, Кудряшов — в дозор.

— Есть в дозор, командир.

— В случае опасности давайте зеленую ракету.

— В случае опасности вы нас и так услышите…

Дозор ощетинивался стволами автоматов и уходил вниз по течению на несколько сотен метров. Остальные разведчики ожидали на месте. Через полчаса, если все было тихо, отряд выступал в путь.

Скорость заметно возросла. Риск тоже.

Пятьдесят метров. Сто. Сто пятьдесят…

Подозрительный шум с левого берега.

Внимание! Всем остановиться. Развернуть в сторону опасности оружие. Замереть. Прислушаться.

Переждать минуту, две, три.

Нет, все спокойно. Можно продолжать движение.

Один шаг, второй, третий… Скользя над самым дном. Стараясь не вытаскивать ног из воды, не отрывать подошв обуви от грунта. Такой прием наиболее бесшумен и одновременно обеспечивает максимальную устойчивость при передвижении через водные преграды. Шагая широко, можно запросто свалиться в какую-нибудь случайную яму на дне.

Вновь какой-то нехарактерный для джунглей звук. По правому берегу.

Вновь развернуться на опасность, замереть, прислушаться, переждать…

Продолжения нет? Все тихо?

Значит, можно продвинуться дальше. Еще на шаг. И на два. И натри…

И вдруг, словно выстрел из темноты, — угрожающее рычание собаки.

Не сговариваясь, разведчики сползли животами в воду. Залегли, оставив на поверхности только лица.

Откуда она здесь взялась, зараза?! И кому принадлежит? Местным жителям? Случайному охотнику? Бойцам вражьей засады?…

— Внимание! — поднял руку командир основного отряда, услышав непонятные звуки со стороны ведущего разведку передового дозора. — Охранению занять оборону. Группе уходить по правому берегу. Оружие — к бою!

Охранение залегло по берегам. Отряд врубился в джунгли…

Невидимая в темноте шавка, бегая по мелководью, надрывала глотку в хриплом, угрожающем рыке. Ну точно кого-нибудь накликает. Пристрелить бы ее, чтобы голосовые связки не надсаживала. Но выстрел привлечет еще больше внимания, чем пустолайство этой бездомной псины…

— Может, ей колбасы из сухпая бросить? — еле слышным шепотом предложил Кудряшов.

— Она не знает, что такое колбаса. Она не цивилизованная. Если только мясо в банке. И чтобы попасть!

Пивоваров решительно вытянул из-за пояса штык-нож.

— Не дайте ей уйти, — сказал он.

— Как?

— Не знаю. Привлеките к себе внимание. Например, пошумите.

— А если там ее хозяева?

— Тем хуже для хозяев…

Отжавшись от дна на руках, Пивоваров сплавился вниз по течению, подгреб к берегу и наполовину высунулся из воды. С подветренной от собаки стороны.

— Фу, Полкан! Фу! — тихо скомандовал Кудряшов.

Какой, к черту, Полкан во вьетнамских джунглях! Какое «фу»! Совсем заклинило разведчика.

Собака, услышавшая чужой голос, зарычала с еще большим ожесточением.

Приблизиться к себе ближе чем на несколько метров она, конечно, не даст, подумал Пивоваров. Придется работать издалека.

Он прислушался. Прикинул расстояние, отделяющее его от «объекта». Покрутил головой, чтобы лучше запеленговать направление. И с силой метнул штык-нож в темноту. Собака взвизгнула. Всего лишь один раз. Второй раз взвизгнуть она не успела, потому что из темноты на нее обрушилась плащ-палатка и тут же сверху человек, мгновенно с глухим хрустом свернувший ее голову на сторону. Собака замолчала. Навек.

Разведчик откатился в сторону и приготовил к бою оружие. Но никто на него из темноты не нападал. Видно, собака была бездомная.

— Ну что? — спросили разведчики передового дозора вернувшегося с победой товарища.

— Что — «что»?

— Что это была за собака?

— Откуда я знаю? Собака как собака. Я в их породах не разбираюсь. Может, сенбернар. Может, еще кто.

— Почему сенбернар?

— Здоровая очень. Что твой теленок. И лохматая. И еще с усами…

— С какими усами?

— Ну с такими. Щеткой в стороны…

— Сенбернаров с усами не бывает. И вообще у собак усов в стороны не бывает…

— А у кого же тогда бывает?

— Не знаю. Может быть, у шакалов. Или у тигров. Или еще у кого. Я в их тропическом зверье не разбираюсь.

— Вот ни хрена себе! А чего же он тогда на нас рычал?

— А ты его спроси.

— Я бы спросил. Да он уже не скажет.

— Ладно, давайте к нашим возвращаться, пока они в лес не ушли…

И снова в маршевую колонну… С места… Не в ногу… Дозор вперед, основная группа в пятистах метрах вверх по течению… Марш…

И снова: шаг, второй, третий… все дальше и дальше от побережья, все глубже и глубже на территорию, занятую противником. Вернее, на террито-рию, где этот противник проживает. Тысячелетиями…

— Все, бойцы, остался последний переход, — сказал командир. — Если ничего не случится, завтра будем на месте. А еще через полторы недели — дома.

Ну кто его за язык тянул? Кто просил о том говорить, чему, может статься, не суждено сбыться…

Глава 23

— Слева пятьдесят пять — противник!

— Где?

— Вон там, за деревьями.

За деревьями была тропа. По другую сторону тропы — ушедший в разведку дозор. По самой тропе передвигался отряд противника. Или группа. Короче, несколько вьетнамцев с карабинами, переброшенными через плечо.

— Откуда их дьявол принес?!

— Откуда бы ни Принес, главное, чтобы поскорее унес.

Вьетнамцы шли неторопливым шагом, молча, уставя взгляды себе под ноги. Может, это был патруль. Может быть, передислоцирующееся из одного места в другое армейское подразделение. А может, просто охотники. Скорее всего охотники. Слишком разнородной была их одежда. И слишком неармейский вид. И к тому же обувь. И возраст… Одному так на вид все сто двадцать лет… Нет, почти наверняка охотники…

С карабинами?

А почему бы и не с карабинами. Может, они на слонов пошли охотиться. Кто их загадочный азиатские души разберет… Прошел один, второй, третий. А вот четвертый остановился. Остановился, постоял и наклонился над землей.

— Чего это он?

— Того самого!

Вьетнамец согнулся, потом встал на колени и внимательно рассмотрел тропу. И даже потрогал ее рукой.

— Наши где тропу пересекали? — спросил Сибирцев.

— Там и пересекали. В том самом месте.

— Дьявол!

Вьетнамец прополз на коленях к одной обочине тропы. Потом к другой. Потом обследовал прилежащий к тропе лес на несколько метров в обе стороны. Его товарищи давно прошли, а он все еще о чем-то размышлял, перебирая пальцами пыль на дороге.

— Неужели учуял? — сам себя спросил командир.

— Если учуял — то хана! — ответил «замок».

— Ты бы лучше не каркал!

— А тут каркай не каркай. Зачем бы ему было по тропе на карачках ползать? Он что, золотое кольцо в прошлом году на этом месте обронил? А теперь ищет? Или его радикулит скрутил? Именно здесь? След он увидел. След! Точно тебе говорю! И теперь начнет его разматывать. И на нас напорется…

— Нет. Раскрываться нам нельзя, — задумчиво сказал командир, — никак нельзя. На этой территории хозяева они…

— Можно, нельзя, кто теперь спросит.

— Категорически нельзя… — еще раз повторил, словно что-то решив про себя, командир. — Кудряшов.

— Я!

— Далидзе.

— Я!

— Вам необходимо сделать так, чтобы… В общем, чтобы все было нормально.

— Не поняли, товарищ командир.

— Он не должен сообщить о нас своим… своему командованию.

— Как это? — все никак не могли взять в толк приказ капитаны.

— Так! Не должен!

— То есть вы хотите сказать?..

— Именно это я и хочу сказать! Точнее, приказать!

— Но он же…

— Выполняйте распоряжение! И по возможности тихо.

— Может, мы его лучше в плен возьмем? — неуверенно предложил Резо. — Или припугнем как следует.

— Капитан Далидзе! Вы слышали мой приказ?

— Так точно!

— Так почему вы еще здесь?

Капитан Кудряшов и капитан Далидзе вытянули из ножен штык-ножи. И выползли из убежища. И поползли в сторону тропы. Медленно, словно им в карманы нагрузили пудовые гири.

Вьетнамец выпрямился и быстро пошел по тропе.

Теперь, чтобы он не успел уйти, надо было действовать быстро и решительно. Совсем не так, как это делали разведчики.

— Кудряшов! Далидзе! — громким шепотом приказал командир.

Капитаны оглянулись.

— Вернитесь.

Капитаны недоуменно переглянулись.

— Ладно, оставайтесь здесь. Я сам, — сказал командир и, расстегивая ножны закрепленного на поясе кинжала, поднялся из убежища. — Капитан Сибирцев остается за меня.

— Есть.

— Набрали салабонов. Мать их… Простейшего дела сладить не могут…

Пригибаясь, прячась за стволами деревьев, бесшумно перебегая от куста к кусту, командир двинулся вдоль тропы, чтобы выйти вьетнамцу наперерез. В его движениях, в том, как он шел, как пригибался, как быстро исподлобья осматривался по сторонам, было что-то звериное, что-то не оставлявшее жертве надежд на спасение.

Разведчики остались в убежище. Они сидели на корточках, глядя друг на друга и сквозь друг друга. Их лица ничего не выражали. Кроме ожидания. Ожидания неизбежного.

Командир вернулся через пять минут. Ожесточенно отирая руку и рукав пучком травы.

— Ну? — взглядами спросили разведчики своего командира. Хотя и так все было понятно. Командир устало сел на землю.

— Кудряшов! Далидзе! Федоров! Возьмите саперные лопатки. И пойдите туда. Вон туда, за те деревья. И… Только живее. У нас нет времени. Они могут скоро хватиться его. И вернуться… Кузнецов, Смирнов — в охранение.

Капитаны, механически подчиняясь приказу, отстегнули лопатки и пошли за деревья.

— Впрочем, нет, — вновь остановил их командир, — мы все равно не успеем. Положите его в плащ-палатку и тащите сюда. Закопаем его дальше. По дороге. Где-нибудь километрах в двух от тропы. Так понадежней будет… Ну куда вы всей толпой? Он же легкий…

Вьетнамца, по неосторожности остановившегося на тропе, зарыли в малоприметном месте. Вместе с карабином и всеми его вещами. И разметали образовавшийся холмик. И утрамбовали каблуками землю. И обсыпали место прелой листвой. Так, чтобы его никто и никогда не нашел.

Вьетнамец не успел сказать о своих подозрениях соплеменникам.

— Теперь ходу! — приказал командир. — Здесь нам долго оставаться нельзя. Здесь мы наследили.

Разведотряд вытянулся в колонну по одному. И побежал. Быстро, но осторожно. Подальше от места совершенного им преступления. И в противоположную от той, куда следовало двигаться, сторону.

Через час отряд повернул. Через два повернул еще раз. Через пять — вернулся на нитку первоначального маршрута.

Еще через двадцать часов, после еще одной дневки, разведчики вышли в искомый квадрат.

— Где-то здесь, — сказал командир.

— Где конкретно?

— Откуда я знаю? Здесь… Надо привязаться к местности. А потом начать поиск. Расстелили карту.

— Значит, так: северо-восток — горная гряда, запад — река, юго-восток — отдельно отстоящая скала, — показал на топографические значки опознавательных «маяков» командир. — Точка схождения азимутов — район нашего интереса. Где нам и рыть землю…

Огляделись.

— Вон гряда. Вон скала. Где-то там должна быть река. Если она есть — все сходится.

Река была. И еще было многокилометровое пространство непролазных джунглей, где следовало искать чужой, потерпевший аварию самолет. На карте район поиска укладывался в несколько квадратных сантиметров. И оттого внушал гораздо больше оптимизма, чем его реальный, на местности, прототип. По которому предстояло путешествовать ножками, а не остро заточенным карандашом.

— Здесь хлебать не перехлебать…

— Все равно что иголку в стоге сена. Который дома…

— Отставить разговорчики! — пресек капитулянтские настроения командир. — Стог не стог, а искать надо. И найти надо! Поэтому поступим следующим образом. Разделимся на четыре группы. Командир первой — Кудряшов. Второй — Пивоваров. Третьей — Далидзе… Четвертой… Первая, вторая, третья группы — ведут прочесывание параллельными курсами по следующим направлениям… Четвертая — обеспечивает охранение. Ну и вообще, на всякий случай. Встреча через каждые два часа в следующих контрольных точках. Всем все понятно? Всем было все понятно.

— В случае возникновения непредвиденных обстоятельств засвеченная группа выбирается самостоятельно, уводя противника вот сюда… Прочие в бой не ввязываются, отступая по следующим направлениям… Точка сбора вот здесь… В двадцать три часа тридцать минут и в четыре часа тридцать минут каждых последующих суток. Но не далее трех суток. В самом крайнем случае — встречаемся на побережье в точке эвакуации. Все! Разошлись.

Четыре группы разведчиков рассыпались в стороны, враз исчезнув в непролазных дебрях джунглей.

На этот раз шли развернутым строем, как при фронтальном наступлении на заведомо слабого противника. Как при кинематографической психической атаке. В пределах видимости один — другого.

Два часа поиска. Контрольное время. Встреча.

— У вас есть что-нибудь?

— Ничего.

— У нас тоже ничего.

— И у нас.

— Расходимся?

— Расходимся. Еще два часа.

— Пусто?

— Пусто.

— И у нас то же самое… Еще два часа.

— Как у вас?

— Боюсь, так же, как у вас. Стерильно.

— Это верно, что стерильно.

— Может, тут и нет ничего? Может, информаторы оплошали? Или место аварии перепутали? Или те обломки вывезли давно?

— Может, и вывезли. Только искать все равно придется.

— Что искать?

— Бублик. Или хотя бы дырку от бублика. Если того бублика нет.

— Какой такой бублик?

— Самолет. Либо место, где он развалился. Либо место, где он исчез. Либо место, где он никогда не падал… Короче, хоть что-нибудь. Которое — вынь да положь!..

Глава 24

Группа армейских коммандос, проходящая в штабных документах под шифрокодом К-27, отрабатывала приемы преодоления водных преград. С использованием подручных средств. Ну в смысле с тем, что под руку попадет.

— Лейтенант Доутсон.

— Я! Сэр!

— Приготовиться к выполнению упражнения.

— Но, сэр…

— Что вас беспокоит, лейтенант Доутсон?

— Дело в том, сэр, что я не умею плавать. Сэр!

— Совсем?

— Совсем!

— Тогда считайте, вам повезло, лейтенант Доутсон. Тогда вы выполните показательное упражнение по скрытой переправе через водное препятствие, находящееся в непосредственной близости от позиций противника, в момент ведения им боевых действий. Уверен — выполните с оценкой «отлично».

— Почему? Сэр!

— Потому что вам не надо будет плавать. Вам надо будет преодолеть водную преграду по дну.

— Как по дну?! Сэр!

— Так — по дну! Ножками!

— В полной выкладке?

— В самой полной.

— Разрешите оставить хотя бы винтовку. И гранаты. Сэр!

— Почему?

— Они железные…

— А вы предпочитаете надувные? Лейтенант Доутсон!

— Я! Сэр!

— Приготовиться к выполнению упражнения! Надеть винтовку. Пристегнуть подсумки с боекомплектом. И гранаты. Двойной запас гранат.

— Но… сэр!

— Тройной запас гранат!

— Но…

— И минометную плиту… Для усиления огневой мощи подразделения. Вы все поняли, лейтенант Доутсон? Или вы желаете получить еще минометный ствол?

— Я все понял! Сэр!

— Отлично!

Лейтенант перекинул через шею ремень винтовки, пристегнул к ремню подсумки с патронами, навесил гранаты, приторочил к спине тридцатипятифунтовую опорную минометную плиту, прикрепил к поясу карабин страховочного троса.

— Разрешите приступить к выполнению упражнения? Сэр!

— Валяйте, лейтенант Доутсон. А то вы мне надоели тут со своими препирательствами.

Лейтенант Доутсон зажал в зубах загубник дыхательной трубки и шагнул за бортик учебного бассейна. Вообще-то не бассейна — просто ямы, заполненной грязной, непрозрачной водой, прибывающей из неизвестного источника. Не исключено, что в том числе из расположенного невдалеке батальонного сортира.

С мощным всплеском лейтенант Доутсон сгинул в мутных водах рукотворного водоема. На поверхности остался только серый надувной набалдашник дыхательной трубки. Из которого доносились какие-то неясные, сдавленные хрипы и всхлипы. Набалдашник медленно поплыл к противоположному краю бассейна.

— Лейтенант Браун.

— Я! Сэр!

— Дайте-ка мне имитационную гранату.

— Зачем? Сэр!

— Не задавайте идиотских вопросов! Дайте мне имитационную гранату.

Лейтенант Браун снял с пояса гранату. Проводящий занятие капитан-инструктор выдернул из гранаты предохранительную чеку и бросил ее в дальний угол бассейна. Граната утонула. И тут же, в том месте, где она упала в воду, вздулся и с глухим утробным звуком лопнул здоровенный воздушный пузырь. Который, по всей видимости, и должен был изображать ведение противником боевых действий.

Набалдашник дыхательного шланга дернулся, как поплавок, который потянула вниз заглотившая крючок рыба, и остановился. Рядом с ним закипели мелкой пеной пузырьки.

— Лейтенант Доутсон допустил типичную ошибку, — сказал капитан, указывая пальцем на пузырьки. — Он недостаточно плотно зажал зубами загубник, возможно, даже зажал губами, а не зубами, как положено, и потому при взрыве попавшего в воду боеприпаса выпустил его. Что не случается, когда данное упражнение выполняется правильно…

На поверхности активно лопались и шипели пузыри вытесняемого из легких лейтенанта Доутсона воздуха.

— Лейтенант Джонстон! Лейтенант Смит!

— Да! Сэр!

— Вытяните лейтенанта Доутсона. И окажите ему первую помощь. Если она понадобится.

Лейтенанты впряглись в уходящий под воду страховочный трос и выволокли оглушенного однополчанина на поверхность.

Хватая раскрытым ртом воздух, словно вытащенный из воды карп, и поводя во все стороны бессмысленными, как у того же карпа, глазами, лейтенант Доутсон медленно возвращался в сухопутную жизнь.

— Данное упражнение предстоит пройти всему личному составу подразделения, — злорадно предупредил капитан-инструктор. — В обязательном порядке!

Несостоявшийся утопленник начал кашлять и интенсивно сплевывать попавшую в рот воду.

— Лейтенант Доутсон! Вы меня слышите?

— Да… Сэр…

— Довожу до вашего сведения, что вы не выполнили упражнение. Я ставлю вам неудовлетворительную оценку. Кроме того, вы потеряли винтовку и один подсумок…

— И что мне теперь делать? Сэр!

— Искать винтовку. И подсумок. И повторять упражнение.

— Когда?

— Когда вы окончательно придете в себя. Например, через двадцать минут. А пока… лейтенант Браун.

— Я! Сэр!

— Приготовиться к проведению упражнения.

— Какого? Сэр!

— По скрытному преодолению водной преграды, находящейся в непосредственной близости от позиций противника, ведущего боевые действия…

Значит, опять будут глушить гранатами… И за каким… им нужна эта воинская специальность? Лучше было бы в связисты пойти. Или в бармены, в армейский дансинг…

— Разведгруппе К-27 прибыть на стрельбище… Получить боевые патроны… Приготовиться к стрельбе из положения лежа… стоя… в падении… с движущегося по грунтовой дороге автомобиля… из подствольного гранатомета… Закончить упражнение…

— Разведгруппе К-27 прибыть в атлетический зал…

…На полосу препятствий…

…В лингафонный кабинет…

…На саперный полигон…

…На…

И так изо дня в день. Ей-богу, на реальных боевых легче…

— Командиру разведгруппы К-27 срочно явиться в штаб к полковнику Эдвардсу.

— К кому?

— К полковнику Эдвардсу!

Странно. Полковник Эдвардс не являлся официальным куратором группы. Скорее, куратором куратора. То есть не самым маленьким, с точки зрения рядового исполнителя, начальником. И поэтому никогда не общался с подразделением напрямую. Только через непосредственного командира. Или путем спущенных сверху письменных распоряжений. Сам всегда оставаясь в тени. А тут вдруг соизволил лично. Это что-то да значило…

— Ты случаем не знаешь, зачем я полковнику? — придержал командир разведгруппы посыльного.

— Конечно, не знаю. Мое дело маленькое, как у швейцара, — пойти передать, вернуться — отрапортовать. В общем, чемодан поднести. А что в чемодане, меня не касается.

— Ну тогда рапортуй…

— О чем?

— О том, что командир подразделения коммандос К-27 прибудет через десять минут.

— Почему через десять?

— Потому что мне еще себя в порядок привести надо. Я же не на любовное свидание иду, где встречают по прошлым заслугам.

— О'кей! Через десять так через десять…

Вызов в штаб к высокому начальству ничего доброго не сулил. Орденов, поощрений и отпусков на родину разведгруппа не ожидала. Значит, подъем по тревоге. Или, как минимум, какие-нибудь «добровольно-принудительные» хозработы. Что тоже, конечно, не сахар…

Черт. Ну куда свежие лезвия запропастились?! Каждый раз, когда надо…

— Командир группы К-27 первый лейтенант Вильямс. Сэр!

— Проходи, лейтенант. Рассказывай, как там успехи у твоих парней?

— Успехи соответствующие. Соответствующие планам учебно-тренировочных мероприятий. Сэр!

— А физ-подготовка? Вы там вроде с физ-подготовкой маленько недотягивали?

— С физ-подготовкой все в порядке. В рамках существующих учебных нормативов. Сэр!

— Ну тогда ладно. Тогда тебе мою просьбу будет выполнить не сложно.

— Какая просьба? Сэр!

— Пустяковая. Смотаться в ближайший уик-энд на материк, в один известный мне квадрат. О котором я скажу позже. И кое-что там забрать. То, что наши армейские коллеги по глупости потеряли. А теперь хотят непременно вернуть. Как ты на это смотришь?

А как можно смотреть на просьбы начальства? Как собака на брошенную хозяином после команды «апорт!» палку. С энтузиазмом и готовностью оправдать высокое доверие…

— Мне бы хотелось узнать подробности предстоящей операции. Сэр!

— Ну какие подробности? Никаких подробностей. Я же сказал — почти прогулка: погрузиться на вертолеты, пролететь пару часов, сесть, найти пропажу и вернуть ее законному владельцу. Или, если это по каким-то причинам будет невозможно, уничтожить на месте.

— И больше ничего?

— И больше ничего.

— Что вы называете пропажей? Сэр!

— Кое-какую электронную начинку потерпевшего аварию самолета «Фантом». Пока до нее другие не добрались.

Предложенная задача была действительно проста и абсолютно по силам любому рядовому вокзальному носильщику — поднял, поставил, перевез. Соглашаться без возражений на подобного рода примитивные операции — значило терять свое элитное лицо. И квалификацию. Опускаться до уровня рядового подразделения на командных побегушках. Утрачивать боеготовность, за которую в конечном итоге спрашивают с непосредственного «нижнего» командира, а не с его высокого, отвлекающего личный состав от боевой учебы начальства.

Тут есть над чем подумать. И что возразить…

— Вообще-то это работа не нашей компетенции. Наш отряд специализирован на другого рода операциях. Мне кажется, здесь достаточно будет выучки рядового пехотного подразделения.

— Ну ты скажешь тоже — рядового.

— Ну тогда «зеленых беретов». Или морпехов.

— Да знаю я, что не вашей компетенции. Знаю, что вы для другого дела назначены и что по воронам из тяжелых орудий не стреляют. Но только нет у меня сейчас никого подходящего в наличии. Только вы. А дело не ждет.

— И все же мне кажется, что рисковать личным составом специализированного подразделения, предназначенного для ведения долговременных разведопераций на территории условного противника по меньшей мере нерационально.

— А никакого особого риска нет. Эта территория нам подконтрольна. И настроена дружески. Надо только подлететь, погрузить и вернуться обратно. Работа пяти минут.

— Разрешите задать вопрос? Сэр!

— Валяй.

— Я никак не могу понять, почему для решения подобной простейшей задачи задействуют именно нас?

— Потому, что тебя не спросили! Ты, видно, лейтенант, действительно что-то недопонимаешь… И совсем не о том думаешь. Ты бы лучше, чем рассуждать о том, по какому поводу тебя на задание посылают, озаботился тем, как это задание качественней выполнить. Еще вопросы? По существу.

— Следует ли мне поставить в известность о характере операции своего непосредственного начальника?

— Он уже в курсе. Ровно настолько, насколько ему положено быть в курсе.

— В таком случае я прошу разрешения задействовать его в разработке оперативных мероприятий…

— А вот этого разрешения я тебе, лейтенант, дать не могу. Эта работа только наша. Твоя и моя. И знать о ней в подробностях положено только тебе и мне. И еще кое-кому там, — ткнул полковник пальцем в потолок. — Оттого и посылают в дело тебя, а не обычных морпехов. Уяснил наконец суть проблемы?

Теперь все встало на свои места. Раз приказ исходил «оттуда», значит, подразделение получало достойную работу. Достойную их статуса. А то, что она не из самых опасных и трудоемких, тем лучше для подразделения.

— Можно еще один вопрос? Сэр! Полковник согласно, хотя и настороженно кивнул.

— Этот сбитый «Фантом»… за обломками которого нас… это обычный «Фантом»? Или…

— За обломками обычных «Фантомов» посылают сборщиков металлолома. Но я тебе этого не говорил. А ты этого не слышал. Понял, лейтенант?

— Да! Сэр!

— Ну тогда так, командир, собирай свою гвардию, оружие, снаряжение и будь готов к вылету.

— Когда?

— Не позднее послезавтрашнего вечера.

— А время?

— О времени будет сообщено дополнительно… Остаток дня, вся ночь и весь следующий день прошли в лихорадочных сборах. Разведчики чистили, проверяли и отстреливали оружие, зашивали изодранную на полосе препятствий камуфляжную униформу, получали специальное снаряжение и инструмент, знакомились с топографией места действия… В общем, вели обычную, только ужатую до нескольких десятков часов подготовительную работу. … — Боекомплект стандартный?

— Стандартный. Патроны, гранаты, противопехотные мины. Только в двойном объеме.

— Зачем в двойном?

— Затем, что на этот раз нам их на себе не таскать. На этот раз и их и нас привезут и увезут. В лучшем виде. Как на такси. Так что можно позволить себе лишний запас…

… — Веревки, самоспуски брать?

— Самоспуски бери. На всякий случай. Может, опять их у вертолетчиков не окажется…

— А компас?

— Компас? За каким нам компас, если мы от вертолета дальше чем на двести метров отходить не будем?

— Значит, не брать?

— Значит, бери. Для душевного спокойствия… За полчаса до истечения контрольного срока разведгруппа завершила подготовительные мероприятия и «села на чемоданы», переместившись в специально отведенную для подобных целей «транзитную» казарму с армейскими складными кроватями, бильярдным столом, мини-баром, заполненным безалкогольным пивом и тоником, с телевизором, кипами журналов, залом атлетических тренажеров, душем и сильно располагающими к отдыху креслами. Со всем тем, что обеспечивает человеку относительно комфортное существование. Снижает вероятность, что при тревожном сборе его придется разыскивать, Прочесывая прилегающие окрестности силами нескольких сводных батальонов. И препятствует лишним контактам, в ходе которых возможно сболтнуть кому-нибудь что-нибудь лишнее…

Между собой разведчики называли это подобие гостиницы «накопителем». По аналогии с аэропортом. Отсюда прямой ход был на трап «вертушки» или самолета и на войну. С перспективой возможного возвращения на медицинских носилках или в цинковом гробу.

Поэтому, несмотря на комфорт, бесплатное пиво и ничегонеделание, эту «гостиницу» не любили. Именно за это и не любили. За ничегонеделание. За тягостное, как жевательная резинка, ожидание. И за стоящую за всем этим гнетущую неизвестность.

— Ну что, покатаем? — лениво предлагал лейтенант Браун.

— Покатаем, — так же лениво соглашался лейтенант Блейк.

— Два шара от левого борта в угол, — показывал кием на дальнюю лузу лейтенант Браун.

— О'кей!…

По телевизору «измыливали» очередную оперу. Без начала и без конца.

— Мне бы их проблемы, — вздыхал лейтенант Доутсон, наблюдая страсти, бушующие на экране. — Я бы их мигом разрешил.

— Каким образом?

— С помощью одной случайно забытой в гостиной гранаты…

— А я буду спать, — предлагал свой рецепт борьбы со скукой лейтенант Смит.

— Как долго?

— Пока не лопну.

— А если лопнешь?

— Тогда от грохота проснусь…

Пять часов…

Десять…

Пятнадцать…

Бильярд, телевизор, бар, тренажер, снова бар и снова телевизор.

И решительно никаких новостей.

— Эй, командир, может, о нас забыли?

— Может, и забыли…

— А может, ты от нас что-нибудь скрываешь?

— Может, и скрываю…

И спустя полчаса пронзительный зуммер тревоги.

— Подразделению К-27 на выход!

Слава богу — дождались.

Бросить как есть бильярд, недопитое пиво, раскрытые журналы. Убирать их будут другие. У кого счетчик не стучит. Заправить обмундирование. Разобрать рюкзаки и оружие. Схватить тюки с общим снаряжением. И кубарем вниз по лестнице. К стоящей у входа машине.

Можно было бы и не кубарем, а неспешно, сохраняя чувство собственного достоинства и целостность нижних конечностей. Но тогда можно нарваться на неприятность. А вдруг это не боевой выход, а учебный? И внизу ждет не машина, а хитрец-инспектор с запущенным секундомером в руке. Проверяющий скорость сбора по тревоге. И такое бывало в жизни боевых разведчиков. Не успел скатиться вниз, а тебе — отбой! И ступай отдыхать в свою казарму. Если, конечно, уложился в отпущенные временные нормы. А если не уложился — то пеняй только на себя…

Нет, на этот раз не инспектор. На этот раз машина. С откинутым задним бортом.

Быстро побросать внутрь тюки. Помогая друг другу, запрыгнуть самим. Рассесться по скамейкам. Захлопнуть борт. Доложить о готовности к началу движения.

Снова нет инспектора? Снова никто не смотрит на секундомер и не проверяет порядок укладки снаряжения? Значит, все как на самом деле. Значит, все серьезно. Без дураков,

А хорошо это или плохо, может показать только время. Если с победой и без жертв — то хорошо. А если нет… то лучше бы инспектор…

— Вы там нормально?

— Нормально!

— Тогда приготовиться к движению! Машина тронулась и покатила к аэродрому. Ну правильно, куда еще? Не в бордель же… К сожалению.

На бетонной полосе лениво раскручивали винты три армейские «вертушки».

— Это вы, которые..? — спросил, ткнув пальцем в подошедших разведчиков, высунувшийся из ближайшей кабины пилот. — Это вас мы должны..? — показал большим пальцем в небо.

— Мы, — так же жестом ответил командир коммандос. — Это нас надо…

Пилот снял наушники, отодвинулся от окна пилотской кабины и тут же возник на срезе люка салона, поманив командира пальцем.

— Это место нашего нахождения, — ткнул он пальцем в обозначенный на карте аэродром. — Это точка назначения, — ткнул еще раз.

Командир согласно кивнул.

— Летим следующим образом, — отчеркнул ногтем на карте широкую дугу. — Или вот так, — опустил дугу ниже и сломал ее в нескольких местах резкими поворотами, вписанными в рельеф местности, отраженной на листе узнаваемыми топографическими значками. Посмотрел вопросительно. — Ну как?

Командир прикинул предлагаемые маршруты с точки зрения поставленных перед ним задач и выбрал второй. Прямая, она, конечно, короче, но проходит слишком близко к населенным районам, жители которых могут не правильно истолковать пролет над их территорией военных вертолетов. Даже несмотря на то, что настроены они к USA, по их уверениям, вполне дружелюбно. Чужая страна, она и есть чужая страна. И незащищенной спиной к ее народонаселению без крайней необходимости лучше не поворачиваться.

— Вот так, — повторил ломаный путь по листу карты командир коммандос.

— О'кей! — кивнул пилот. Снова ткнул в небо, растопырил четыре пальца:

— Загружайтесь. Вылет через четыре минуты! — И прошел в кабину.

— Личному составу к погрузке! — жестом приказал командир.

Отряд разделился на равные части и разбежался к вертолетам. Сели по бортам вплотную друг к другу, зажав винтовки между ног.

Пилот еще раз на всякий случай высунулся из кабины в салон.

— Как у вас?

— Все в порядке!

— Тогда взлетаем.

Винты наддали обороты, «вертушки» мелко завибрировали, качнулись и оторвались от бетонной полосы.

На вираже в раскрытом люке мелькнул аэродром, далекие казармы, полигон. Вертолет выровнялся и встал на курс.

Полтора часа туда, час, в худшем случае два на месте, полтора обратно. В общей сложности четыре-пять часов. К вечеру будем дома.

Если, конечно, что-нибудь такое не случится.

Отчего-то нехорошо было на душе у командира коммандос. Сам не понимал отчего — но нехорошо. Что-то такое его тревожило. Еще невидимое, но надвигающееся, как тень приближающейся беды.

— Через час двадцать шесть будем на месте, — крикнул показавшийся из кабины пилот.

— О'кей! — ответил командир. — Через час двадцать шесть…

Глава 25

— Ну что, как у вас дела? — спросил командир первой поисковой группы капитан Кудряшов, закончив обход очередного своего участка.

— Дела — как тропическая ночь бела, — зло ответил командир второй поисковой группы капитан Пивоваров. — Ни единой зацепки! Как вымело этот треклятый самолет.

— И у меня примерно так же.

— А как у Далидзе?

— И у Далидзе ни хрена, — ответил появившийся со своей группой Далидзе. — У меня вообще такое впечатление, что нас послали туда — сами не знают куда, искать то — сами не представляют что.

— Вполне может быть. Им лишь бы мы без дела не сидели…

— Ну что, разбегаемся по новой?

— Разбегаемся.

Разведчики встали и тремя группами разошлись в трех направлениях. Чтобы спустя два часа встретиться вновь. Если бы кто-нибудь посторонний мог увидеть со стороны, в чем заключается работа боевых разведчиков в тылу врага, — он бы сильно удивился. Но еще более разочаровался. Где героические свершения? Где романтика вооруженной борьбы с превосходящими силами противника? Где — один против всех и обязательно побеждающий тех всех в рукопашном бою? Нет ничего такого. Есть толпа камуфлированных ротозеев, которая бродит туда-сюда, глядя под ноги и по сторонам, что твои подмосковные грибники. Только вместо лукошек у них автоматы. Вместо грибов — «лимонки». А взамен эффектных вскриков: «Вперед! За Родину!» или:

«Врешь, гад, не возьмешь!» — невразумительная и не вполне цензурная брань в адрес вышестоящих начальников. От командира родной части — до министра обороны включительно. Ну скука…

Очень может быть, даже смертная.

— Есть?

— Нет.

— А у вас?

— Аналогично.

— Расходимся?

— Расходимся… Седьмой час поиска.

— Внимание! Лево тридцать пять непонятный блестящий предмет.

— Где?!

— Да вон же…

— Это не предмет. Это грязь. С поблескивающей на солнце водой…

— Право пятьдесят. Стеклянные блики…

— Точно, блики! Стеклянные!

— Мать честная! Мужики! Да мы, кажется, нашли залежи ценных полезных ископаемых! Которые можно открытым способом… Это же на миллионы долларов! Даже если одной только лопатой!

— Капитан Смирнов. Не отвлекайтесь по пустякам Нас не за ископаемыми послали…

— Лево сто. Срубленные вершины деревьев. Это уже похоже! Это уже гораздо ближе к истине. Косая линия среза под малым углом уходила к земле. Все это очень напоминало картину вынужденной посадки воздушного судна Который, прежде чем коснуться земли, подстриг джунгли.

— Обломок металла белого цвета!

— Да, вижу.

— Еще обломок

Еще.

Часть плоскости…

— Самолет!

«Фантом» лежал на небольшой поляне, уткнувшись смятым и разодранным носом в стволы двух росших вплотную друг к другу деревьев. Вокруг густо валялись мелкие обломки.

Вот он! Долгожданный!

— Первой группе работать самолет. Второй — искать и демонтировать ракеты. Третьей и четвертой занять круговую оборону.

— Есть!

Бойцы охранения выдвинулись на направлениях предполагаемой угрозы, оседлали ближние высотки, закрепились, наскоро окопавшись во влажной почве джунглей, замаскировали импровизированные окопчики ветками и листвой. Корректировщик-наблюдатель вскарабкался на верхние ветки отдельно стоящего дерева. Занавесил свой наблюдательный пункт камуфлированного цвета сеткой. Поднес к глазам бинокль.

— Охранение на исходных!

— Поисковым группам работать.

В потерпевший аварию самолет нельзя было войти, в него надо было пробираться, как в подвал обрушившегося в результате десятибалльного землетрясения дома, сквозь груду переплетенного между собой металлического хлама. Разведчики вытащили штык-ножи и, орудуя ими, подобно шахтерам отбойными молотками, стали пробираться в кабину. Они отодвигали, отрывали, отрезали куски дюраля, отгибали торчащие во все стороны трубы и профили.

— Однако здесь не парфюмерная фабрика, — сказал, поводя носом, капитан Кудряшов.

— Так они и перевозили не дезодорант.

— А что?

— Живых людей…

Наконец добрались до кабины На ее полу, размазавшись по приборной доске лицом, лежал полуразложившийся труп пилота. Объеденный неизвестной тропической живностью.

— Мать твою! Как же мы достанем прибор? Если он… — поморщился Далидзе, инстинктивно прикрывая нос ладонью.

— Так и достанете. Молча. И ручками, — сказал командир разведотряда, наблюдавший за работой своих бойцов сквозь разбитый фонарь кабины. — Человек не грязь. Как-нибудь перетерпите.

Напоминающее кисель тело пилота сдвинули в сторону, чтобы открыть доступ к прибору. Но не настолько, чтобы не соприкасаться с ним во время работы.

— Ну что, я пошел? — без особой охоты предложил Кудряшов. Откручивать прибор было предназначено ему.

— Давай, — сочувственно вздохнул Далидзе.

— Придержи этого…

Кудряшов встал на колени и, стараясь не задевать Труп, полез руками в потроха кабины.

— Ну что? Нашел?

— Нашел.

— Целый?

— Черт знает. Это же не стеклянная бутылка, чтобы по состоянию корпуса судить о ее целостности. Давай скорее ключи.

— Зачем скорее?

— Затем, что я не хочу задерживаться здесь ни на одну лишнюю секунду.

Резо раскрыл матерчатую сумку с инструментами…


— Через пять минут будем на месте, — предупредил, высунув из-за перегородки кабины растопыренную пятерню, пилот вертолета. — У вас все в порядке?

— В полном, — кивнул командир коммандос. И взглянул на циферблат часов. Вертолетчики выдерживали график полета с точностью до секунд. Как сказали — так и прилетели. Словно сидели не за авиационными штурвалами, а за рычагами идущего одним и тем же кольцевым маршрутом городского трамвая.

«Вертушки» пошли на снижение.

— Приготовиться к высадке!

Разведчики зашевелились на скамьях, стали проверять оружие, подтягивать амуницию и ремешки на касках, о чем-то оживленно, не слушая друг друга, переговариваться. Это не были целенаправленные действия, это были нервы, сопровождающие каждую боевую посадку. Они дергали крючки и «молнии» на одежде и перещелкивали обоймы в винтовках, возможно, даже не осознавая в этот момент, что и для чего делают. Они просто механически повторяли раз и навсегда заученные движения.

— Оружие к бою!

Бортстрелок подтянул к срезу борта крупнокалиберный пулемет, поднял из зарядного ящика, загнал в затвор ленту. Показал большой палец.

— К стрельбе готов!

Разведчики привстали, выстроились вдоль бортов. Командир, удерживаясь за внутренние поручни и высунув голову за срез люка, отсматривал пролетающие внизу джунгли. Мелькали бесконечные и похожие друг на друга, как повторяющийся узор на комнатных обоях, пейзажи. Вернее, не пейзажи, а одинаковые кроны одних и тех же деревьев. С очень редкими вкраплениями полян.

Теперь очень важно было не пропустить место аварии. Которое было уже очень близко. На пересечении азимутов, идущих от горной гряды, отдельно отстоящей скалы и реки. Вон той гряды. И той скалы…

— Можно медленнее? — попросил командир коммандос.

— О'кей! — показал пилот вертолета.


— Слышишь? — настороженно поднял палец один из капитанов, стоящих в охранении.

— Нет. А что такое? Что случилось?

— Стрекот. Какой-то странный стрекот. Вон с той стороны. Как будто приближаются вертолеты.

— Вертолеты?! Какие вертолеты?

— Тихо! — крикнул капитан и, напряженно замерев, прислушался.

Теперь гул приблизился и стал гораздо слышнее. И гораздо узнаваемой. Теперь он был услышан и узнан всеми. Это не мог быть шум джунглей или ветра. Это не мог быть голос далеких животных. Это работали толкаемые микровзрывами горючего поршни двигателей внутреннего сгорания. Это рубили воздух разбросанные на многие метры в стороны несущие винты. Винты вертолетов. Это были «вертушки»!

— «Вертушки»!

— Мать честная! Откуда они здесь?!

— От верблюда…

Бойцы охранения оторвали дула автоматов от ближней растительности и задрали их в небо. Словно потревоженный дикобраз разом поднял все свои иголки. Похоже, опасность пришла совсем не с той стороны, откуда ожидалась. Точнее, не с той стороны прилетела.

— Вертолеты! — крикнул командир разведчиков, бухнув кулаком в разбитый борт кабины «Фантома». — Быстро всем на выход!

— Но нам осталось совсем чуть-чуть. Всего два болта…

— Всем на выход! На выход, я сказал! Тридцать секунд!..

Капитаны, бросив недоделанную работу, спотыкаясь и цепляясь одеждой за случайные железки, рванулись из обломков самолета наружу.

— Личному составу в укрытие! Быстро! — скомандовал в полный голос командир.

Черт его знает, может, пронесет. Может, это случайные вертолеты и, может быть, они, ничего подозрительного не заметив, пролетят мимо. Лучше бы они пролетели мимо…

— Слушать всем! Полная маскировка! Бойцы отскочили под кроны ближайших деревьев, залегли в случайные ямки, нырнули под вылезшие из земли корни деревьев, накрылись сверху на ходу сорванными пальмовыми листами и ветками. Мазанули по лицам и рукам зачерпнутой в ладонь грязью, чтобы не отсвечивать светлой кожей. И замерли. Как неодушевленные предметы.

Считанные секунды понадобились им, чтобы раствориться в окружающем пейзаже. Чтобы слиться с деревьями, травой, камнями. Чтобы сгинуть с лица земли. Только что здесь топталась дюжина вооруженных до зубов здоровенных мужиков-диверсантов, а теперь нет никого и ничего. Лишь оседает пыль, поднятая подошвами их пробежавших тут мгновение назад ботинок.

Есть полная маскировка!

Вертолеты вынырнули из-за верхушек деревьев, оглушив окрестности мощным ревом работающих двигателей.

Шестнадцать пар невидимых глаз вцепились взглядами в их борта. Звезды! Белые, пятиконечные, в круге — звезды армии USA. Принес черт подарочек!

Вертолеты, пригибая кроны деревьев потоками падающего от несущих винтов воздуха, пронеслись мимо. Наступила оглушительная тишина. Рев моторов ушел, а перепуганная громкими небесными звуками местная фауна еще молчала.

— Что? Улетели, что ли?

— Да вроде улетели…

— Слава богу! А то я уж думал…

— Нет, на этот раз пронесло!..

Зашевелились, заговорили разведчики в своих убежищах. Не так страшен оказался черт, как его намалевали… на чужих «бортах».

— Всем тихо! Всем оставаться на местах! Еще четверть часа! — приказал командир отряда. — Если кого-нибудь увижу или услышу… Пеняйте на себя.

Разведчики замерли. Громовой голос родного командира был ничуть не менее страшен, чем рев двигателей вертолетов приближающегося противника. Тот, руководствуясь нормами международного права, еще, может, проявит снисхождение, а этот…

Этот, нагрузит по полной программе. Так что мало не покажется…

Затихшие было джунгли начали оживать. Защебетали невидимые глазу экзотические пернатые, зашуршали мелкие грызуны и пресмыкающиеся, подали голос хищники… Молчали только люди. Потому что в отличие от простейших форм жизни подчинялись не только инстинктам, но еще и приказу.

Еще пятнадцать минут они должны были изображать мертвых.

Четырнадцать.

Тринадцать.

Двенадцать…


— Стой! — закричал командир коммандос, но тут же понял, что его не услышат, и что было сил забарабанил кулаком в переборку кабины.

Несколько секунд назад он что-то такое заметил. Несколько секунд назад под фюзеляжем вертолета мелькнул чем-то отличный от прочих пейзаж. Чем? Обломков самолета там не было точно. Вообще ничего похожего на обломки не было. Тогда что привлекло его внимание? Что?

Что?!

Вид деревьев! Чуть в стороне от трассы полета. Вот что! Деревья в том месте, где они только что пролетели, не имели пышной кроны. Не имели вершин! Они были словно подстрижены. Чем подстрижены? Вполне вероятно, плоскостью падающего к земле самолета. Почти наверняка плоскостью! Ну не парикмахером же…

* * *

— Сто-о-й!

— Что? — высунулся из кабины пилот. — Что случилось?

— Тормози! Ну в смысле разворачивайся! — крикнул командир.

— Что?!

— Верти обратно!!! — бешено закрутил в воздухе пальцами командир.

— Понял! — кивнул пилот и скрылся в кабине. Вертолет заложил крутой вираж и развернулся на сто восемьдесят градусов. Его маневр с абсолютной точностью повторили шедшие в кильватере две другие машины. Вертолетчики знали свое дело. Звено «вертушек» встало на обратный курс в считанные секунды.

— Передай — самый малый ход! — крикнул командир, высовываясь наполовину в проем люка.

— Самый малый ход…

— Самый малый ход! — продублировали его команду разведчики, образовавшие живую связь с пилотом.

— О'кей! — все понял пилот, гася скорость.

— Теперь левее двадцать!

— Двадцать градусов левее…

— Двадцать градусов левее!

— О'кей, левее двадцать! Вертолет рыскнул в сторону.

— Пусть добавит еще десять!

— Еще десять…

— Еще десять!

— О'кей, десять!

— Теперь так держать!

— Так держать…

— Так держать!

— О'кей, так держать!

Вертолеты медленно и неуклонно возвращались к месту, которое несколько минут назад так лихо проскочили.

— Теперь пусть помотается из стороны в сторону.

— Помотаться из стороны в сторону.

— Помотаться…

— Как так помотаться? — удивленно приподнял брови пилот.

Из стороны в сторону — покачал ладонью справа налево свесившийся с борта командир.

— Ну и команды у этих… «беретов»! «Помотаться»! Это надо такое придумать, — хмыкнул пилот в микрофон, наблюдая в зеркало заднего обзора красноречивые телодвижения командира коммандос.

Второй пилот засмеялся.

— Спросите, какая ему нужна амплитуда?

— Какая нужна амплитуда?

— Какая амплитуда…

— Метров двести вправо и двести влево.

— Двести…

— Двести…

— О'кей, двести.

Головной вертолет резко забрал вправо, потом, достигнув определенной точки, крутым виражом ушел влево. И снова вправо. И снова влево — прочесывая окружающую местность подобно саперу, разыскивающему с помощью миноискателя зарытый в земле фугас.

— Стоп! Вижу!

— Стоп…

— Стоп!

Вот они, деревья с покалеченными вершинами! С вычерченной по их стволам кривой, плавно уходящей к земле. Именно здесь на бреющем полете свергся с небес самолет. Вот его визитка. Сомнений быть не может!

— Все! Садимся! Пусть выбирает площадку.

— Садимся…

— Садимся!

— Садимся так садимся…

* * *

— Они садятся!

— Как садятся?

— Так и садятся. Азимут двести пятьдесят. В полукилометре отсюда. Видишь?

— Мать честная! Зачем они сюда?

— Боюсь, за тем же, за чем и мы… Или нас засекли на марше. Тогда еще хуже.

— Тогда не хуже. Тогда пиши пропалю! Тогда полный… конец!

Звено вертолетов, зависнув, кружило над джунглями, выбирая удобное место для посадки. Командир разведчиков внимательно наблюдал за их маневрами в бинокль, лихорадочно пролистывая в памяти когда-то вызубренные наизусть страницы справочника «Армия США». Когда-то вызубренные, но к сегодняшнему дню изрядно подзабытые.

— Вертолет общевойскового назначения… силуэт… обозначения на фюзеляже… грузоподъемность… дальность полета… величина посадочной площадки… пассажировместимость…

Пассажировместимость…

Черт возьми! Сколько же он может взять на борт личного состава? Совершенно из головы вылетело. Как у них там вообще строится иерархия войсковых подразделений? Вспоминать… Быстрее вспоминать…

Самая маленькая, кажется, «огневая группа». Точно — «огневая группа», потом «отделение», потом «секция»… А секция по количеству бойцов примерно равна нашему отделению. Если исходить из того, что один вертолет берет на борт одну секцию, то получается, что общая численность сил противника составляет полноценный взвод. Итого — двойное превосходство в силах, если не брать во внимание летчиков. Это если на каждой «вертушке» по секции. А если больше?..

И каким в таком случае они располагают вооружением? Винтовками «М-16», которые ничем не отличаются от автоматов. Подствольными гранатометами. Просто гранатами. Возможно, ручными пулеметами, по одному на каждую секцию…

Плюс крупнокалиберные пулеметы на самих «вертушках». Вон те, что торчат толстыми, что твоя рука, стволами из раскрытых люков. Это вам не примитивные «ручники». Эти способны ствол дерева пополам перерубить. Или человека, буде та пуля в него угодит. Против таких серьезных «машинок» с «АКМ» много не навоюешь. Тем более что у противника, кроме численного и огневого превосходства, преимущество в высоте.

Пока ты его снизу выцеливаешь, он закидает окружающую местность ручными гранатами и зальет пулеметным огнем, так что головы поднять будет невозможно. Им для этого даже особо напрягаться не придется — знай себе выдергивай из гранат предохранительные чеки и роняй их себе под ноги. Одну за другой. Десятками.

И что в этом случае остается делать тем, кто находится внизу и в численном меньшинстве?

Пожалуй, только одно — не высовываться! Замереть, прижать уши, как это делает испуганный заяц, и надеяться на лучшее. Например, на то, что у пилотов вертолетов вдруг случился массовый приступ дизентерии и они, оберегая чистоту салона, были вынуждены совершить вынужденную по медицинским показаниям посадку. Чтобы тут же, испытав облегчение, улететь.

— Личному составу приготовиться к обороне! Свое местоположение не раскрывать. В бой без команды не вступать. В случае обнаружения себя противником обходиться холодным оружием. При невозможности избежать боя открывать огонь всем и разом, чтобы максимально использовать эффект внезапности, — приказал командир отряда. — Всем все понятно?

— Так точно!

— Доведите приказ до сведения каждого…


— Приготовиться к десантированию! Головной вертолет снизился и завис в нескольких футах над площадкой.

— Первый пошел!

Второй пошел!

Третий пошел…

Бойцы охранения, не дожидаясь касания, один за другим попрыгали на землю. Быстро отбежали в стороны, упали на животы, отползли за препятствия, занимая круговую оборону. И лишь потом осмотрелись.

Все было тихо.

— Нормально, — показали разведчики. Прикрывая друг друга, расползлись в стороны, осмотрели ближние кусты.

— И здесь все в порядке.

— Садимся, — ткнул большой палец вниз командир.

— О'кей! — согласно кивнул пилот. Вертолет коснулся «лыжами» грунта.

— Моторы глушить?

— Пока не надо. Вдруг мы ошиблись. Командир коммандос и еще несколько бойцов, взяв оружие на изготовку, двинулись в сторону, куда указывала кривая падения самолета, вычерченная им на верхушках деревьев.

Долго искать не пришлось.

— Вон он лежит, — сказал один из бойцов.

— Смотри, как его смяло…

Самолет действительно напоминал консервную банку, угодившую под колеса большегрузного автомобиля.

— Передайте второму, что можно садиться.

— Второму посадка! — показал сигнальщик. Второй вертолет снизился и совершил посадку в нескольких десятках метров от первого. Третья машина осталась в воздухе барражировать ближние окрестности и обеспечивать огневое прикрытие.

— Всем, кроме боевого охранения, работать самолет! — приказал командир.

Коммандос подбежали к вертолетам, вытянули из салонов какие-то ящики, ухватили с двух сторон за ручки, бегом потащили к самолету.

— Быстрее, быстрее, быстрее! — торопил своих подчиненных командир.

— Лейтенант Браун, лейтенант Смит.

— Я! Сэр!

— Демонтируете приборную доску в кабине.

— Есть! Сэр!

— Лейтенант Джонстон, лейтенант… лейтенант… осматриваете окрестности с целью поиска ракет и прочего вооружения.

— Есть! Сэр!

— Лейтенант Доутсон, лейтенант… эвакуируете останки летчиков…

Американские коммандос не продирались сквозь обломки самолета, цепляясь одеждой за выступающие во все стороны «клыки» поврежденных конструкций, не рвали дюраль голыми руками, поминутно вспоминая при этом родную маму, оставленную в штате Пенсильвания. Они работали очень культурненько, так чтобы, не дай Бог, пальчиков не замарать.

Они работали, как хирурги. Вначале надели перчатки и специальные маски с полукруглым защитным стеклом, вскрыли кофры, вытащили и разложили на заранее расстеленном куске ткани гидравлические ножницы, домкраты и прочую хитромудрую слесарную технику.

Потом теми ножницами взрезали здоровенный кусок обшивки в районе кабины, перепилили дисковыми пилами металлические профили конструкции, перекусили кабели и провода. И выдернули освободившийся кусок борта, как пробку из бутылки, разом открыв доступ к приборной доске и всем прочим техническим закуткам кабины.

Увидев останки пилотов, коммандос встали по стойке «смирно!» и отдали им честь. Как будто они находились не на поле брани, а на съемочной площадке голливудского боевика, где соблюдение воинских ритуалов является обязательным условием кассового успеха фильма.

Мертвых пилотов аккуратно вынесли наружу, уложили в специальные пластиковые мешки на «молнии», застегнули и понесли к вертолетам.

И лишь после этого приступили к демонтажу интересующих их приборов. Не задействованные в данном виде работ бойцы обкладывали обломки самолета толовыми шашками.

Через пятнадцать минут они должны были закончить свою работу…

* * *

— Слышь, капитан, а ведь мы так можем остаться без прибора, — озабоченно прошептал на ухо командиру российских разведчиков окопавшийся рядом с ним «замок». — И тогда хоть домой не возвращайся.

— Не слепой! Без тебя вижу, — так же шепотом огрызнулся командир, внимательно наблюдая за работой противника в бинокль. — Ухватисто действуют ребята.

Американцы вытаскивали из леса сигарообразные ракеты класса «воздух — земля», укладывали их рядком возле самолета.

— Еще четверть часа, и все, — сказал командир, — пиши пропало!

Американцы вскрывали оболочки ракет, выдергивали из них электронную начинку, облепляли боеголовки пластиковой взрывчаткой.

— Страхуются сволочи! Даже взрыву опасаются доверять!

— А ты бы доверился?

— И я бы не доверился!

— Ну, значит, они не глупее тебя. Американцы разматывали, уводили в лес провода.

— Что будем делать?

— Откуда я знаю…

Из разломанной кабины выскочил работавший там разведчик. Взмахнул рукой. Что-то крикнул.

— О чем это он?

— Откуда я знаю. Я в английском разбираюсь только в рамках учебной программы войскового училища. То есть ни в зуб ногой.

Американец крикнул еще раз и пошел в сторону вертолетов.

— В чем дело? Почему вы прекратили работу? — спросил командир коммандос.

— Дело в том, что один из приборов, который я должен был снимать, уже частично демонтирован. Сэр!

— Как так?

— Так! Сэр!

— Вы ничего не путаете, лейтенант? Может, его просто сорвало в момент удара самолета о землю? А вам показалось…

— Нет, сэр, это исключено. Прибор не сорван, прибор частично демонтирован.

— Почему вы так решили?

— Из восьми гаек, с помощью которых он крепится к фюзеляжу, шесть были откручены!

— Может быть, они сами?..

— Гайки зафиксированы с помощью гроверных шайб. Они не могли раскрутиться сами. Тем более одновременно шесть штук. Они были откручены.

— Ну-ка пойдем посмотрим на месте…

На месте командир коммандос увидел то же, что его предшественник. Две гайки вместо положенных восьми.

— Может быть, вы сами…

— Нет, сэр! Я не успел открутить ни одной гайки. Командир опустился на колени и внимательно осмотрел болты. Они выглядели как новые. Словно только что из-под резца токарного станка. Он ощупал их рукой и посмотрел на пальцы. На коже остались мелкие крупинки сора. На старых болтах, которые никто не трогает, грязь намертво пристает к металлу и рук не пачкает.

Командир выпрямился и внимательно оглядел кабину.

— Что мне делать? Сэр!

— То, что было приказано, — демонтировать приборы. Только теперь гораздо быстрее, чем раньше.

Главный коммандос вышел из кабины и очень тщательно осмотрел останки самолета. Особенно места, где была повреждена обшивка. Он не пропустил ни одной трещинки, ни одного разрыва и очень скоро нашел то, что искал. Кусок искусственно взрезанной обшивки. Естественным образом металл так, с равномерными зазубринами в одну и ту же сторону, не рвется. Он лопается, как бумага, — ровно или большими неровными зубцами. Этот металл не рвался, этот металл пилился или рубился. По всей видимости, большим ножом.

Командир внимательно осмотрел места пропилов, ощупал зазубрины. Они были чисты. На них даже не успела осесть пыль. А это значит…

Это значит, что неизвестные были здесь не далее чем несколько дней назад. Может быть, даже вчера.

Но почему тогда они ушли, не докончив работу? Не докрутив две последние гайки? Может, их кто-нибудь спугнул? Или отпала необходимость в данном приборе? Или?..

Или они никуда не уходили?

Командир коммандос напрягся, представив, что за его действиями сейчас наблюдают чужие глаза. Возможно, сквозь перекрестие оптического прицела снайперской винтовки…

* * *

— Мне кажется, он что-то заметил, — тихо сказал командир разведотряда, не отрывая глаз от бинокля.

— Что?

— Не знаю. Может быть, работу наших парней. Они взрезали фюзеляж именно в этом месте, где он стоит. На металле могли остаться следы.

— Какие?

— Ну не знаю. Заусеницы или отпечатки пальцев. Мы-то ведь не в перчатках работали…

— Черт их всех забери!

— Боюсь, не их. Боюсь, нас. Если исходить из численного превосходства и качества вооружения.

Человек возле самолета выпрямился и внимательно посмотрел в сторону джунглей. Прямо в объектив направленного на него бинокля. Прямо глаза в глаза.

— Он нас ищет! Теперь я точно уверен, — сказал командир разведчиков, даже слегка отшатнувшись от окуляра.

— И что мы теперь будем делать?

— Давай так: если они начнут суетиться — открываем огонь из всех стволов. Разом. Левый фланг работает вертолеты, правый — тех, что собирают обломки, центр — всех прочих, которые возле самолета. Но только разом. По моему сигналу. По моему выстрелу.

— А потом?

— Потом? Потом либо мы их. Либо они нас.

* * *

Командир коммандос выпрямился и мельком оглядел окружающий лес. Вполне вероятно, что там притаился враг. Где-то там, в зарослях. А они здесь, на открытом месте. Как на раскрытой ладони. Если допустить хотя бы одно неверное движение… И что в этом случае можно предпринять? Лучше всего ничего не предпринимать. Делать то же, что делали раньше. И желательно в том же темпе, что раньше. И с тем же выражением лиц. Главное, не вспугнуть противника, не спровоцировать его на выстрел. Раз до сих пор они не открыли огонь, значит, существует вероятность, что они не сделают этого и в дальнейшем. Позволят довершить начатое. И позволят уйти. Без боя. По какой причине? Им лучше знать. Возможно, потому, что их меньше, или они хуже вооружены, или успели найти то, что им требовалось и теперь ни этот самолет, ни эти копошащиеся подле него коммандос их не интересуют. Не суть важно. Важно, что, пока сохраняется прежняя линия поведения, они стрелять не станут.

Отсюда главная задача — не менять линии поведения. И одновременно готовиться к отражению атаки. О возможности которой должен быть оповещен каждый.

— Лейтенант Джонстон! — негромко позвал командир.

— Я! Сэр! — так же тихо ответил лейтенант.

— Вы почему… — начал фразу командир, показывая рукой на разложенные возле самолета ракеты. Но это «почему» не продолжил. — Слушайте меня внимательно, лейтенант, — сказал он, резко меняя тему разговора. — По всей вероятности, до нас в этих обломках кто-то копался. Не исключена возможность, что они и сейчас находятся где-то поблизости, наблюдая за нашими действиями. Эту информацию необходимо довести до всего личного состава. И передать приказ — линии поведения не менять, работу не прекращать, быть готовыми к отражению атаки и мгновенной эвакуации. Ясно?

— Да. Сэр!

— Ну так положите это так, как я сказал, — еще раз показал командир на ракеты, — и энергичней, энергичней…

Лейтенант Джонстон поменял местами три ракеты, отчего их общая сумма, равно как и качество воз-лежания на земле не претерпели никаких изменений, и, вспомнив о каком-то срочном деле, пошел в сторону саперной группы.

— Не оборачивайтесь, не демонстрируйте своих реакций, продолжайте делать то, что делали, — заранее предупредил он.

— Что случилось?

— Пока ничего, но может случиться в любой момент. За нами наблюдают. Возможна атака. Необходимо приготовиться к бою. Не показывайте вида, что вы о чем-то узнали. Быстро завершайте работы. Передайте информацию дальше. И дайте мне пару проводков.

— Каких проводков?

— Любых. За которыми я к вам подошел.

Взяв проводки, лейтенант Джонстон двинулся в сторону вертолетов. Ему следовало ввести в курс дела еще пять бойцов…

— Возможна атака…

— Поведения не менять…

— Приготовиться к отражению атаки…

Приготовиться к отражению атаки значило заранее присмотреть несколько огневых позиций, прикинуть, как до них быстрее добраться, подготовить к мгновенной стрельбе оружие и перестать ходить в полный рост, чтобы усложнить прицеливание невидимому стрелку.

Вон та ямка, если залечь в нее скорчившись боком, будет подходяща при атаке с юга. Тот поваленный ствол защитит от пуль, летящих с севера. Другой — с запада. Восточное направление перекрывают обломки самолета…

Ямы можно достичь одним быстрым прыжком. К стволам придется добираться по-пластунски или перекатываясь…

Теперь оружие. Подтянуть винтовку поближе, прикрыть телом с просматриваемых сторон, дослать патрон, снять предохранитель. Естественным жестом человека, поправляющего одежду, передвинуть в более доступное место гранаты…

И продолжать работать. Словно ничего не случилось. И ничего не ожидается…


— Что-то не нравятся мне их передвижения, — сказал командир российских разведчиков.

— Чем?

— Тем, что они рассыпаются по полю, как бильярдные шары под ударом кия. Один подходит к другому, тот другой идет к третьему, третий — к четвертому… А потом каждый из них присаживается к земле, словно у него случился понос. Или даже ложится. Хотя до этого работал стоя. Очень мне подозрительны эти совпадения в поведенческих реакциях. Не могут все и одновременно вести себя одинаково.

— Капитан, прибор!

Из раскуроченной кабины работавший там боец вытаскивал какие-то коробки.

— Уверен?

— Уверен. Вон он. С краю. На нем маркировка специфическая.

Капитан прилип к окуляру бинокля.

— Похож…

— Да не похож, а он самый и есть! Даже если по отверстиям считать.

— Точно, он! Прибор! В Бога, в душу…

А если они вывозят приборы, то, получается, дело обстоит даже хуже, чем представлялось вначале. Получается, что пригнали сюда не простых пехотинцев с целью вывоза останков летчиков для передачи их скорбящим родственникам, а «мусорщиков», назначенных собирать то, что неудачно обронила армия США. Где бы она это ни обронила. Короче, прислали коммандос. Которые умеют воевать. И умеют побеждать.

И ведь что обидно — ни часом раньше, ни часом позже!

Сейчас они демонтируют с погибшего самолета секретную начинку, а все прочее отправят в тартарары посредством подрыва двух десятков килограммов тротила. Так что после их визита здесь ни одной целой заклепки не отыщешь.

И тогда начальству придется вместо нужного им прибора показывать совершенно бесполезный для них кукиш. С приложением подробного рапорта об обстоятельствах проваленного дела. Вернее, с приложением шестнадцати рапортов. По одному на каждого участника операции.

Если бы не эти рапорта, можно было бы и сачкануть, свалив неудачу на объективные обстоятельства. А так… А так придется воевать. С численно превосходящим, а главное, равным по выучке противником.

Придется! Другого выхода нет! Уведенного из-под носа прибора начальство не простит. Это «на нет — суда нет», а на упущенное «есть» — найдется. Только не суд, а трибунал. Что еще и хуже.

Значит, воевать…

Командир еще раз оглядел поле скорого боя. В пассиве численное меньшинство, чужая территория, отсутствие всякой надежды на помощь «большой земли», болтающийся над головой вертолет. В активе — внезапность! Четыре к одному! Не самый оптимистичный расклад. Но и не самый безнадежный…

Командир привстал за закрывшим его от противника стволом дерева и, сложив ладони «лодочкой», отдал соответствующий приказ. На птичьем языке. Который, наверное, не поняли бы пернатые, но очень верно истолковали его подчиненные.

— Всем смотреть на меня!

Все, кто мог видеть командира, устремили на него взгляд.

— Разбор целей! — показал командир. — Расчет справа — налево.

Поднял один, потом другой пальцы вверх, сделал ими круговое движение. Все понятно:

— Первый и второй по расчету бойцы берут на себя дальний вертолет, его экипаж и всех, кто подле него окажется.

Еще два пальца и еще один круг над головой:

— Третий и четвертый бойцы работают ближний вертолет и его экипаж.

Пятый — страхует первого — четвертого с флангов, при необходимости заменяет выбывших.

Шестой — сосредоточивает огонь на противнике, находящемся между вертолетами и самолетом.

Седьмой, восьмой — занимаются теми, кто копошится возле обломков.

Девятый, десятый — отстреливают бригаду, стаскивающую к месту подрыва ракеты и прочее вооружение.

Одиннадцатый — тревожит барражирующий окрестности вертолет, не давая ему возможности вести прицельную стрельбу.

Все прочие, в том числе командир, находятся в резерве и используются по мере необходимости.

Пять раз раскрытый пятерней кулак:

— Начало атаки через двадцать пять секунд.

Данный приказ довести до сведения всего личного состава. В первую очередь тех, кто командира не видит.

Еще несколько потревоженных «птиц» коротко прокричали в джунглях.

Обратный отсчет пошел.

Двадцать четыре.

Двадцать три.

Двадцать две…

Бойцы спешно перемещались на наиболее выгодные позиции. Удобно упирали локти в землю. Стирали стекающий на глаза пот. Брали на мушки прицелов отведенные им цели. По две, а то и по три на каждого.

Это очень важно — уметь разобрать цели. Это отличает разведчиков от простой пехоты, которая зачастую палит не куда нужно, а куда заблагорассудится. А в итоге — все в одну и ту же цель. Разведчики не могут себе позволить роскоши задействовать два ствола для поражения одного противника. Их в отличие от врагов слишком мало. Одна пуля — один поверженный враг. Такой расчет. Две пули, выпущенные из разного оружия, — гораздо худший результат. Три из трех разных стволов — это уже непрофессионализм, с перспективой списания в общевойсковые подразделения.

По-настоящему действенен только первый залп, которого противник не ожидает. Все, кто ушел от тех первых пуль, получают шанс на выживание и, значит, на сопротивление. Они зарываются в землю, откуда их выковырять практически невозможно, и сопротивляются до последнего.

Первый залп — это иногда выигранный или проигранный бой.

Девятнадцать.

Восемнадцать.

Семнадцать…

* * *

— Слышите! — насторожился командир коммандос.

— Что?

— Птицы. В джунглях кричат птицы.

— Ну и что, что кричат?

— Может, и ничего. Но только раньше их слышно не было.

— Мне кажется, здесь птицы кричат всегда.

— Но не так. Слышите, опять.

— И что из этого следует?

— Например, то, что их кто-то потревожил. То, что там, возможно, кто-то есть… Шестнадцать. Пятнадцать…

— Может, пойти проверить?

— Не стоит искать приключений, которых можно избежать. Не стоит торопить события. И не меняйте выражение на лицах. Перестаньте крутить головой и прислушиваться. Оставайтесь такими, какими вы были. Если не хотите спровоцировать тех, кто за нами, возможно, наблюдает, на атаку…

Четырнадцать.

Тринадцать.

Двенадцать…

* * *

Командир российских разведчиков приложился щекой к прикладу, выцеливая главного коммандос. На эту цель вторую пулю жалеть было грех. Командиры в бою должны умирать первыми. Чтобы не успеть организовать отпор. Чтобы не воодушевить своих бойцов на контратаку.

Главный американец стоял рядом с двумя бойцами и о чем-то спокойно разговаривал с ними. Он не догадывался, что жить ему осталось одиннадцать секунд.

Десять.

Девять.

Восемь…

* * *

Командир коммандос зябко повел плечами. Что-то ему вдруг стало стыло в этой влажной, тропической, безумной жаре. Так, что мурашки по коже побежали.

Что-то ему стало неуютно.

Неужели только от беспокойных криков невидимых птиц? Или еще из-за чего-то? Но чего? Что ему сейчас может угрожать? Что лишает его душевного покоя? Что изменилось за эти несколько секунд?

Явно — ничего.

А скрытно? За скрытую опасность отвечала интуиция. Которая иногда способна видеть гораздо больше, чем глаза, и слышать лучше, чем уши. Особенно у людей, имеющих привычку играть в «очко» со смертью.

Сейчас интуиция командира коммандос не желала брать еще одну карту. Потому что была уверена, что она будет лишней. Что будет перебор!

Так что же все-таки его интуиция заметила такого, что не увидело сознание?

* * *

Что?..

Семь.

Шесть.

Пять…

Что произошло в последние минуты?

Вначале вскрик птицы. Потом еще один. И еще несколько. Словно перепуганная стая птиц отозвалась своему вожаку. Стая… Стая! Вот оно! Те птицы, которые только что кричали, не летают стаями! Только в одиночку. На первый крик не должны были ответить другие. Тот крик должен был быть единственным! Вот что прослушали уши, но заметила интуиция. Если, конечно, только это…

Нет, не только! Еще расположение криков. То, откуда они звучали! Они звучали с трех сторон, справа, слева и с фронта. Они охватывали место действия широким полукругом. Подковой. Против центра которой располагался его отряд Они нависали с флангов, эти птицы. Они занимали крайне выгодную позицию. Если бы те птицы собирались напасть и если бы теми птицами руководил профессиональный военный, то он расположил бы свое пернатое подразделение именно так. Так! И никак иначе! Так, может, те птички без перьев. И без крыльев. Так, может, те птички вовсе даже и не птички…

Четыре.

Три…

* * *

Командир разведчиков мягко обхватил пальцем курок автомата и потянул его на себя. От этой мягкости зависела результативность выстрела. Дергать курок резко — значило рисковать результатом стрельбы. Жмут курки во всю силу пальцев только новобранцы. Или психически неуравновешенные люди. Или трусы, для которых быстрота выстрела важнее его результата. Опытные бойцы обходятся со спусковым крючком, как мать с новорожденным младенцем. Очень нежно и ласково…

Два…

* * *

…А если птицы, которые вовсе даже не птицы, раскричались, рискуя привлечь к себе лишнее внимание, значит, они уже не боятся демаскировать себя. Значит, они вышли на рубеж атаки и, перекликаясь друг с другом, разобрали цели. И, значит, с минуты на минуту прозвучат первые выстрелы. От которых не будет спасения…

С минуты на минуту!

Далее командир американских коммандос действовал уже инстинктивно. На уровне условных рефлексов, которые вбивали в него сержанты в многочисленных учебных подразделениях и реальные противники в реальных боевых условиях. Далее он действовал как опытный, не раз ходивший под смертью солдат.

Он мгновенно вскинул винтовку и от бедра, не целясь, всадил одну длинную, бесконечную очередь в зеленую стену джунглей. Примерно на уровне полуметра от земли Примерно на том уровне, на каком должны были располагаться головы невидимых ему стрелков.

Он выпустил одну, до опустошения магазина, длинную очередь, но прицельно — только первых несколько выстрелов, потому что был убит встречной пулей, попавшей в переносицу.

Остаток магазина он выпалил в «молоко». Вернее, не он, а уже бездыханный, с разбитым черепом труп, который все же не отпустил курка винтовки и так и застыл с пальцем, вжатым в спусковой крючок своей навсегда замолчавшей винтовки.

* * *

Командир коммандос ни в кого не попал. Но он выполнил свою задачу. Он выстрелил за мгновение до начала атаки противника. И тем спас свое подразделение от тотального уничтожения.

Услышав выстрел, заранее предупрежденные об опасности коммандос упали, откатились в свои укрытия и мгновенно открыли стрельбу в направлении, указанном командиром.

Погибли только одиннадцать бойцов. Первыми и мгновенно — пилоты и бортстрелки вертолетов. Чуть с опозданием, успев сделать по несколько ответных выстрелов, коммандос, не нашедшие надежных убежищ.

Другая сторона потерь не понесла. Но должна была понести непременно. Потому что фактор внезапности не был использован и тактическое преимущество утрачено.

* * *

— Гаси правый фланг! Правый фланг! Мать твою! — орал, уже не скрываясь, командир российских разведчиков. — Он сейчас самый опасный! — И тут же падал за дерево, по которому, развернутые на голос, лупили чужие винтовки.

Несколько автоматов, сконцентрировав огневую мощь в одном направлении, задавили удачно окопавшегося автоматчика.

Минус еще один коммандос.

Теперь надо было действовать очень быстро. Пока противник не очухался и не предпринял активных встречных действий. Теперь счет шел на секунды.

— Семенов! Давай перебежками на левый фланг. И обойди их с тылу! — громко приказал командир.

— Ты что кричишь? — попытался одернуть его «замок».

— Один хрен, они русского не знают. Да и ничего не расслышат за такой стрельбой. Ты меня понял? Семенов?

— Понял!

— Ну тогда действуй!

Семенов покинул свое убежище и, прячась за препятствиями, стал смещаться влево. Недалеко не ушел. Упал, получив три пули в голову и грудь. Три пули из трех разных винтовок. Он, равно как и его командир, не знал, что их нынешний противник изучал русский язык. Особенно в той его части, которая касается ведения боевых действий.

Над джунглями, над самыми вершинами деревьев, завис вертолет.

— Все, — сказал командир, — сейчас он будет крутить из нас фарш своей крупнокалиберной мясорубкой.

Вертолет несколько раз качнулся на месте, пытаясь разобраться в перипетиях боя, рассмотреть, где свои, где чужие. Сверху это особого труда не представляло. Свои лежали распластанными на земле за случайными стволами и камнями. Чужих видно не было, но было видно, откуда они стреляют.

Вертолет развернулся, выбирая наиболее удобные высоту и положение, и завис. Пулеметчик завалил дуло своей «машинки» вниз и, не целясь, нажал гашетку. Он стрелял не куда-то конкретно, он стрелял по площадям. По тем, где предположительно мог быть враг. Патроны он не экономил. Патронов у него было вдосталь. Пули толщиной в три пальца впивались в землю, в стволы деревьев, перерубая некоторые пополам. Защиты от них не было. Потому что летели они сверху.

— Работать вертолет! Всем работать вертолет! — кричал командир.

Его никто не слышал. Но все и так понимали, куда надо стрелять. Откуда исходит наибольшая опасность.

Полтора десятка стволов замолотили по вертолету. Эти была стрельба не столько на поражение, сколько на испуг. На испытание нервов. Пулеметчик не выдержал первым. Наверное, еще потому, что не видел отвечающего ему на выстрелы противника. Он отшатнулся в салон, и вертолет плавно сдвинулся в сторону, исчезнув за кронами деревьев.

— Сейчас он вернется, и они возьмут нас в клещи. С воздуха и с земли… — предположил замкомандира.

Хотя чего тут предполагать? И так все понятно и однозначно. Как в учебнике по тактике ведения боя. Зажимай с двух сторон и перекусывай хребет пополам…

— Что делать будем?

— Атаковать!

— Кого?

— Тех, что на земле. Если мы сойдемся с ними вплотную, он не сможет стрелять, не рискуя зацепить своих. Надо сближаться. Это единственное спасение.

— Рукопашная?

— Рукопашная!

— В лоб?

— В лоб! На обходные маневры у нас времени нет!

Другого выхода действительно не было.

— Примкнуть штыки! Приготовиться к атаке! Ох, как это неприятно — бежать во весь рост навстречу окопавшемуся противнику, подставляя под его прицельные выстрелы свои незащищенные грудь, живот и лицо. Как трудно покидать свое защищающее от смерти убежище…

— Гранаты к бою! На счет три…

Разведчики вытащили, выдернули чеки и разом бросили гранаты.

Десяток одновременных взрывов закрыл наступающих дымом, пылью и комьями земли от взглядов противника. Мгновенным рывком разведчики пробежали опасную зону. Двое из них ткнулись головами в землю. Возможно, от осколков собственных, чуть запоздало рванувших гранат. Но все остальные добежали.

— Справа двое! Автоматная очередь в упор…

— Вон он!..

— Берегись!..

— Саша! Сзади!..

Взрыв гранаты. Еще один. Выстрелы. Крики и проклятья на двух языках.

— А, сволочь!…

Теперь на «кулачки»! Вплотную, как в подростковой, стенка на стенку, драке. Чтобы рукой до горла достать можно было. Чтобы никаких там пистолетов и тому подобной уравнивающей силы техники. Без единого выстрела, одинаково опасного в такой толкучке и для своих, и для чужих.

Теперь у кого первого не выдержит психика.

— На, получай…

Блеск штык-ножа, крик, стекающая с лезвия кровь… И встречный блеск… Лязг наткнувшейся друг на друга стали…

И тут же банальный, со всего маха удар по сопатке. Так, что слюни и сопли во все стороны.

Ах ты так, гад! Ты драться! Ну тогда получай коленом в свой американский пах. С гарантией замедления темпов прироста народонаселения ваших североамериканских штатов. По крайней мере, на одну стомиллионную долю процента…

Крики, возня, пыхтение, угрозы, падения. Драка, уже мало напоминающая бой… Просто драка, без приемчиков и правил. Потому что не на ринге, не на татами — в реальных боевых. Потому что в такой свалке даже нормально размахнуться невозможно. И еще потому, что проигрываешь не раунды и очки — жизнь.

И снова рев моторов зависшего над полем боя вертолета, раздирающие одежду потоки ураганного ветра сверху и равномерный, басовый стук крупнокалиберного пулемета.

— Он что, с ума сошел? Здесь же свои! — возмущенные голоса по-английски.

— Ребята, не отрывайся от них. Он своих мочить не будет! — крики по-русски.

* * *

Фонтанчики земли, выбитые крупнокалиберными чушками пулеметных пуль. Совсем рядом. Буквально в двух шагах. И одновременное падение и откат всех — и американцев и русских — под защиту крон деревьев. И напряженные взгляды вверх.

— Он что у вас, псих, что ли?

— Didn't catch…

— Сам ты гад!

И тут же противника руками за грудки и, с силой подтянув к себе, головой в лицо.

— Получи! За свое превосходство в воздухе! И за то, что ваши пилоты такие олухи!

Нет, слабы все-таки американцы в драке. Нет у них такой уличной закалки… Культурная нация. Привыкли разрешать все споры с помощью адвоката.

— А как насчет «крюка» правой в левую скулу? Не очень? А в правую? Тоже не нравится? А прямым по нюхалке?..

— Миша, Миша, отойди в сторону! Я его из автомата!

— Да пошел ты со своим автоматом… Я его и так уделаю! Одними руками…

И тут же пропущенный удар ногой в солнечное сплетение. И еще один — в подбородок. Эх, Миша, Миша, тебе же говорили — лучше из автомата… А теперь тот, кто мог стрелять, сам, крепко сцепившись с противником, по земле катается, безуспешно пытаясь дотянуться пальцами до его горла.

Крики, угрозы, хрипы, стоны, мат-перемат…

И вдруг перекрывающий все прочие звуки голос. Излагающий свою мысль хоть не совсем на русском и не вполне на английском, но на совершенно понятном и русским, и американцам языке. По существу понятном…

— А ну, суки… Янки… Чтоб вас… Руки вверх… А не то… Всем крышка… Йес, вашу мать!

И все замерли. И перестали стучать друг друга по сопатке и давить друг другу пальцами на кадыки. Потому что посредине свалки, удерживая на вытянутых руках по гирлянде гранат, встал капитан Пивоваров.

И зубами выдернул предохранительную чеку у той, что была зажата в правой руке, а потом у той, что в левой руке.

— Кто двинется хоть на шаг, отпущу. На хрен! Вы меня знаете! Блин!..

Откуда, интересно, американцы могли узнать о дурных наклонностях сибирского паренька Вани Пивоварова?

— Вань, а мы-то как? — попытались урезонить его опасливо замершие сослуживцы.

— И вы — на хрен! Достали все! — сказал Пивоваров. И утер кулаком с зажатой в нем гранатой окровавленный лоб.

— Ну-у!..

В этой драке — кулаки против десятка гранат «Ф-1» победить могли только гранаты. И их владелец.

— О'кей! — согласились американцы и отбросили в сторону ножи.

— Руки за голову!

Американцы подняли руки И сцепили пальцы на затылках в замок.

В наступившей тишине стал отчетливо слышен рев моторов приближающегося вертолета.

— У него что, горючки не меряно? — спросил кто-то.

— И патронов тоже…

— Далидзе! Федоров! Кузнецов!

— Я!

— Бегом к «вертушкам», снимите пулеметы и отгоните этого… к чертовой матери… — кивнул в небо командир

— Есть!

— Всем остальным собрать раненых, убитых и оружие.

— А что с этими делать? — кивнул на сбившихся в кучу пленных американцев Пивоваров.

— Вот эти пусть и собирают. Если попытаются бежать — стреляй на месте.

Далидзе, Федоров и Кузнецов, стараясь избегать открытых мест, пробежали несколько десятков метров до вертолетов. Быстро осмотрели незнакомое им оружие, заправили ленты, передернули затворы.

— Нормальная машинка. Вроде нашего танкового…

— А если он верхом пойдет? Мы же не сможем ствол так высоко задрать.

— Не пойдет. Ему рассмотреть надо, что внизу творится. Прежде чем стрелять… Стали ждать.

— Вон он!

— Где?

— Сейчас увидишь.

Из-за дальних деревьев вынырнул вертолет. И сразу же навстречу ему застучали пулеметные очереди. Расстояние было самым небольшим, так что промахнуться было почти невозможно.

С летящего вертолета ударили встречные очереди. Пули взрывали землю, шлепали по металлу, разбивали стекла в кабинах.

— Если попадет в бак, то…

— Не каркай! Ворона!

Дуэль длилась недолго. Какой-нибудь десяток секунд. Крупнокалиберные пули — это вам не пчелиные укусы «АКМ». А попасть в махину парящего в небе вертолета много легче, чем с качающегося борта в фигуру человека.

Вертолет отклонился в сторону, набрал высоту и лег на обратный курс.

— Уйдет, гад!

— Не уйдет! — кричал Кузнецов, выпуская вслед удаляющемуся вертолету бесконечную очередь. — Не может такого быть, чтобы ушел! Не должно…

Но вертолет ушел. Целым и невредимым. А может быть, и не целым. Но все равно ушел.

Ушел!

— Ну все! Теперь жди гостей!

— Это точно! Без гостей не обойдется…

* * *

— Приборы нашли?

— Нашли.

— Без ошибки?

— Без ошибки.

— Тогда так, вертолеты — к чертовой бабушке, их же толом. Самолет — тем же образом, туда же. Чужих убитых оставляем здесь. Наших уносим с собой. Все здесь подчищаем. Под метелку! Чтобы ни одной соринки, по которой можно опознать нашу принадлежность, — сказал командир. — И как можно быстрее. Пока они нам на хвост не сели. Кузнецов!

— Я!

— Рубите носилки.

— Сколько?

— По числу раненых и убитых.

— Но мы не сможем унести всех.

— А мы и не понесем. Понесут эти. Которые их… В общем, американцы понесут. А потом посмотрим.

— На что посмотрим? —

— На их поведение.

— И что будет зависеть от их поведения? — с недобрым выражением на лице спросил «замок».

— Не знаю! Мне по этому поводу командование никаких распоряжений не давало. Про вьетнамцев — давало. А про американцев — нет.

— И какие распоряжения командование давало про вьетнамцев?

— Сам знаешь, какие…

— Давай отойдем… — предложил «замок».

— Давай.

Командиры отошли в сторону.

— Объясни мне, чем отличаются американцы от вьетнамцев? Я не понимаю.

— Тем, что они не вьетнамцы! И тем, что по ним у меня нет никаких указаний. Я не хочу брать на себя ответственность за подобные решения. Не хочу влазить в политику.

— И все равно я ни хрена не понимаю. У них такие же глаза. И такие же языки… С точки зрения безопасности…

— Слушай, не финти, говори, что ты предлагаешь? — по-простому спросил командир.

— Я предлагаю списать их в потери.

— Всех?

— Всех! Они видели нас. Слышали нас. Знают нашу принадлежность. Наконец, знают, зачем мы сюда пожаловали. Они знают все.

— Предположительно знают…

— Точно знают… К тому же, если их здесь не найдут, янки организуют преследование. Перекроют подходы к побережью. Понагонят вертолетов. А если найдут, то просто утащат трупы на базу и закроют это дело.

— И не станут искать виновных?

— Станут, но не нас. Прочешут джунгли. Перетряхнут местное население. Спишут все на какой-нибудь случайный партизанский отряд, сожгут для острастки пару деревень и на том успокоятся! Мы останемся в стороне.

— А кто потащит убитых?

— Сами потащим. Недалеко. Выроем где-нибудь в укромном месте могилу, похороним, замаскируем. На всякий случай заминируем. Чтобы наверняка. Чтобы — если кто-нибудь полезет — никаких следов. В крайнем случае задействуем янки, а потом вернем их сюда и…

— А раненые?

— Легкие пойдут сами. А тяжелые… Ты что, не знаешь, как выходили из этого положения во время войны? Тем более что дороги они все равно не выдержат. Только дольше будут мучиться. Они не жильцы… А нам нельзя задерживаться. Просто невозможно. Приборы у нас. Мы должны их доставить во что бы то ни стало. Приборы важнее людей. Важнее всех нас! Ради них нас сюда и послали.

— Это, конечно, верно… Только как к таким мерам, в смысле раненых, отнесется личный состав? Они же еще салабоны. С детскими иллюзиями в голове…

— Нормально отнесутся. Как к приказу. Который не имеют права не выполнить. Зато потом имеют право обжаловать. Сколько их душе угодно. Давай решайся…

Командир поглядел на своих бойцов, которые суетились вокруг вертолетов, потерпевшего аварию самолета и раненых товарищей. Больше всего возле раненых товарищей…

Нет, однозначные решения здесь не пройдут…

— Сделаем так. Насчет американцев я согласен. Тащить их на побережье, тем более на лодку — резонов нет. Нас не поймут. Оставлять в качестве свидетелей — тем более. Хочешь не хочешь, придется этот вопрос решать… хирургически. Что касается убитых и раненых, то, боюсь, того, что ты предлагаешь, бойцы нам сделать не позволят. Особенно сейчас, когда они разгорячены боем. Боюсь, они обжалуют этот приказ на месте.

— И что тогда?

— Предлагаю компромиссный вариант. Сегодня в ночь делаем максимальный рывок. В сторону. Например, вот в эти отроги. Чтобы оторваться от возможного преследования. И запутать следы. Наших погибших и раненых несем с собой. Американцы несут. Они парни здоровые, километров шестьдесят, думаю, выдержат. Ну и наши бойцы им, конечно, помогут…

— Наши-то зачем?

— Затем, чтобы устали. И прочувствовали, что такое тащить восемьдесят килограммов живого, а тем более мертвого веса по джунглям. А когда бойцы утомятся, когда посмотрят, как их раненые товарищи мучаются, осознают всю бесперспективность такого передвижения, мы предложим им единственно возможный выход. Тогда уже единственно возможный. Который уже не вызовет бурных протестов… Кроме того, чем захоронение будет дальше, тем будет спокойней. Всем.

— А американцы?

— Американцев оставим там же. В конце концов, не всегда же партизаны вершат свой скорый суд непосредственно на месте боя. Иногда и вдали от него. Например, использовав пленных в качестве носильщиков для переноса добытых трофеев. Подбросим их куда-нибудь поближе к деревне, чтобы легче было обнаружить. Шумнем для верности. Натопчем фальшивое направление… А потом, освободившись от груза, наверстаем километры. Если американцы и продолжат поиск партизан, то совершенно не в той стороне, куда мы уйдем.

— И все же я бы лучше обделал это дело на месте…

— Не получится на месте. Не дадут. Думаю, не дадут.

— Могут не дать… Эти могут… Надо было идти с «ветеранами». Не пришлось бы сейчас решать пионерские задачки. Не пришлось бы мозги парить!

— Кто ж знал, что все так обернется. Разговор шел только о транспортной задаче. О том, чтобы дойти, найти, забрать и доставить. А тут эти на нашу и на свою голову прилетели…

— Это точно — на голову. Ладно, согласен. Другого выхода все равно нет. Говори, что делать.

— Тогда так, ты контролируешь «уборку», я подготовку к переходу. Выход через пятнадцать минут.

— Есть, командир…

Совещание было закончено. Судьбы личного состава были решены…

— Как с приборкой? — спросил уборщиков «замок».

— Нормально, товарищ капитан! Оружие, обрывки обмундирования, снаряжение… Кроме гильз и пуль — все.

— Гильзы и пули не в счет. У вьетнамцев найдется не один «АКМ». Куда сложили мусор?

Все предметы, которые хоть как-то могли навести на мысль о присутствии в данной местности кого-то, кроме американцев и вьетнамцев, были собраны в две расстеленные на земле плащ-палатки.

— Уверены, что ничего не пропустили?

— Уверены.

— А это, — показал капитан пальцем на случайный окурок.

— Это же только окурок.

— Папиросы!

— Ну да, папиросы.

— Американцы папирос не курят! И не сминают их гильзы подобным специфическим образом. По этому окурку они могут опознать нас как по визитной карточке. Тоже мне разведчики…

Уборщики виновато пожали плечами.

— Приказываю немедленно опросить весь личный состав — кто где курил, где бросал спички или терял какие-нибудь предметы. Кто где справлял нужду и чем подтирался. И если там вдруг отыщется клочок нашей газеты… Кроме того, проверьте наличие снаряжения и личных вещей. В том числе в карманах. И осмотрите еще раз местность. На все — десять минут! На одиннадцатой вас буду инспектировать не я. Вас будут инспектировать янки. Все ясно?

— Так точно, товарищ капитан.

— Тогда действуйте. И не забудьте запаковать мусор.

— Мы понесем его с собой?

— Мы все свое носим с собой! Как тот цыган…

Глава 26

Раненых положили на импровизированные носилки. Чтобы они не кричали, вкололи по шприцу-тюбику промедола.

— Сколько у нас времени?

— Часа четыре-пять. Как минимум. Полтора лету туда, объяснение на месте с начальством, получение вышестоящего «добра» на преследование, сбор поисковой группы, согласование плана операции, полтора часа лета обратно. Это если все гладко пойдет. Если будет из кого собирать группу, если найдутся подготовленные к взлету «вертушки» с полными баками горючки, если пилоты тех «вертушек» будут способны сесть за штурвал после празднования вчерашних именин…

— Ты думаешь, у них так же, как у нас?

— У всех одинаково. Все отлично стреляют на стрельбище и безукоризненно проводят планово-показательные операции на знакомых, как собственная ладонь, полигонах. А чуть доходит дело до внеплановых авралов, то сразу или горючки нет, или боеприпасов не завезли, или тот командир, что нужен, в стельку пьян, или подразделение, которым он должен командовать, в полном составе ушло в самоход. Чем их бардак может отличаться от нашего? Они этой встречи тоже не ожидали. И к мгновенным реакциям на нее не готовились…

Так что имею основания предполагать, что для организации погони им понадобится не четыре-пять, а минимум десять — двенадцать часов. Если говорить не о взводе пехоты и двух-трех подвернувшихся под горячую руку вертолетах, а о масштабной поисковой операции.

— Десять это даже много…

— Десять это в самый раз!

— Тогда поступим следующим образом, — сказал командир, раскладывая на планшете карту. — Группа из трех бойцов совершает суточный марш-бросок вот в этом направлении, обеспечивая своим фальш-отходом прикрытие основной колонне. Достигнув точки поворота, где-то вот здесь, они изменяют линию маршрута на сто восемьдесят градусов, возвращаются по своим следам назад километров на десять-пятнадцать, затем отрываются и двигаются вот сюда, где соединяются с сидящим в засаде дозором основной маршрутной группы. Дозор убеждается, что группа отвлечения не притащила за собой «хвост» и ведет их к нам. Через тридцать пять — тридцать шесть часов мы снова будем вместе и направимся к точке эвакуации. Замечания, дополнения есть?

— А если встреча не состоится?

— Основная маршрутная группа выжидает дополнительный час, после чего выходит к точке эвакуации самостоятельно. Туда же должны прибыть опоздавшие.

— Если фальш-группа по каким-то причинам не сможет оторваться от преследования?

— В случае, если группа прикрытия не сможет оторваться от противника, она уводит его вот в этот район, мотает сколько возможно, в конце концов обрубает хвосты и далее пытается выбираться самостоятельно, согласно схеме аварийной эвакуации.

— А если не обрубает?

— При полной невозможности отрыва от противника, равно как при прямом контакте с ним — группа самоликвидируется. В полном составе.

— Кого ты хочешь назначить командиром группы?

— Хочу… тебя.

— Чтобы быть уверенным в самоликвидации?

— Чтобы быть уверенным…

— Ладно, добро, — согласился «замок». — Кто остается вместо меня?

— Капитан Кудряшов.

— Не самый сладкий сахар — но сойдет. Все равно все одинаковы. Все на одно лицо, что твой сапог. Все равно все полные салаги, хоть и капитаны. Все с мамкиным молоком на губах.

— После сегодняшнего не такие уж и салаги…

— Такие же… Только теперь испуганные салаги!

— Не ворчи…

— Не ворчу. Кто пойдет со мной?

— Добровольцы.

— Не верю, что после такого… Что будет из кого выбирать.

— Если будет не из кого выбирать… выберу сам. В приказном порядке…

— Подразделению строиться! Девять разведчиков, по привычке разобравшись по росту, встали в ряд. Плечо к плечу. Всего девять разведчиков.

— Раненым выйти из строя.

— Почему?

— Потому что нужны полноценные бойцы, а не калеки.

— Но…

— Разговорчики! Раненым выйти из строя! Два бойца шагнули в сторону.

— Сомкнуться!

Бойцы сдвинулись, закрыв зияющие в строю пустоты.

— Дело обстоит следующим образом, — сказал командир. — Группе во главе с моим заместителем, капитаном Сибирцевым, предстоит обеспечивать отход основной колонны. То есть, если называть все своими именами, отвлекать силы противника на себя. Возможно, принимать бой… В случае такого боя, в случае неопределенного исхода такого боя и угрозы пленения… В общем, я отдал приказ о самоликвидации группы. Это понятно?

— Так точно.

— В группу войдут только добровольцы. Которые сделают шаг вперед. Но только прежде, чем делать этот шаг, подумайте, не станете ли вы в той группе обузой. Хватит ли у вас мужества умереть? По приказу? И хватит ли физических сил справиться с поставленной задачей. За остаток сегодняшних и неполные завтрашние сутки надо будет преодолеть более сотни километров. В полной боевой выкладке. Тот, кто способен умереть, но не способен выдержать таких нагрузок, лишь повредит делу. Оцените здраво свои силы. И свое мужество… Добровольцам… два шага вперед!

Реальная жизнь и реальная война сильно расходятся с популярными кинематографическими сюжетами. Реальные люди мало похожи на киношных героев.

Из строя вышли только три бойца. Только три…

— Капитан Кудряшов. Вернитесь в строй.

— Почему?

— Потому что приказы не обсуждаются! Остальным — кругом! И шагом марш!

Бойцы вернулись к носилкам, к сидящим на корточках вплотную друг к другу и связанным одной веревкой пленным американцам.

— Что будешь брать с собой из оружия? — спросил командир разведчиков своего зама.

— Все то же самое: автоматы, «ПМ», запасные обоймы. Хорошо бы пару противопехоток. И гранаты. Гранат желательно побольше.

— Наших осталось мало. Бери трофейные.

— Ладно, давай трофейные. И чего-нибудь пожевать.

— Со жратвой, сам знаешь, напряженка…

— Ладно, не жмись. Нам раза в три больше вашего мотать. И все больше бегом. А ты лишний кусок жмешь…

— Черт с тобой. Убедил. Бери все, что посчитаешь нужным. И еще у американцев по сусекам поскреби. У них тоже сухпай должен быть. Не будут же они на голодный желудок воевать.

— Поскребу. Не учи ученого…

— Ну тогда все. Мы тебя ждать не будем. У нас время.

— Не ждите.

— Счастливо, капитан!

— Ни пуха, майор!…

* * *

Колонна втягивалась в джунгли. Медленно и очень осторожно. Ступая шаг в шаг. Стараясь не задеть ни одной ветки, не потревожить ни одного листика, не сдвинуть ни одного камешка, не примять ни одной лишней травинки. Раненых и убитых пока несли на плечах, чтобы не увеличивать ширину тропы, не оставлять дополнительных меток, по которым организовавший преследование противник легко мог вычислить направление движения группы. Только через несколько километров раненых и убитых можно было уложить на носилки.

Американцы шли с перевязанными за спиной руками, с чужими плотно набитыми вещмешками и прочим полезным грузом, навьюченным на их спины. Шли как все — шаг в шаг, нанизанные, словно пойманная рыба на кукан, на одну длинную парашютную стропу, лишавшую их надежд на мгновенный коллективный или одиночный побег. За каждой парой американцев следовал российский разведчик, зорко наблюдая за тем, как они идут, как ступают, как уклоняются от встретившихся на пути веток.

Последним шел командир, придирчиво осматривая пройденный его отрядом путь. Он выпрямлял согнутые ветки, поднимал смятые травинки, укладывал на место сдвинутые подошвами обуви камешки.

— Пивоваров!

— Я!

— Снимай ботинки.

— Зачем?!

— Затем, что у тебя каблуки, как у черта копыта! И еще на правой подковке гвоздь вылез. И работает, что твой дырокол! Я замучился оставленные тобой отверстия зашпаклевывать.

— Так мне что, босиком идти?

— Нет, босиком тоже нельзя. Лучше в толстых носках.

— У меня нет толстых.

— Есть у кого-нибудь шерстяные носки?

— Есть!

— Тогда дайте ему… И вперед…

Командир прятал следы. Прятал профессионально, так, как умеют это делать вышедшие на охоту звери и как это умеют делать уходящие от преследования разведчики.

За спинами отряда оставался нетронутый лес.

— Голове колонны поворот девяносто градусов!

— Есть поворот…

— Пятьсот метров вперед.

— Есть пятьсот метров…

— Поворот девяносто градусов.

— Есть поворот…

— Четыреста пятьдесят метров вперед.

— Есть четыреста пятьдесят…

Группа встала на обратный курс. Прошла четыреста пятьдесят метров, снова изменила курс на девяносто градусов и через двести метров снова на девяносто, завершив полный трехсотшестидесятиградусный поворот. Места поворотов командир зачищал с особенной тщательностью.

Эта большая петля должна была сбить возможных преследователей со следа, если бы вдруг они его умудрились взять.

— Прямо!

— Есть прямо!

— А как далеко прямо? Командир?

— Очень далеко. Пока в море не упрешься…

* * *

Совсем по-другому уходила группа прикрытия.

— Ты как ступаешь? — грозно спрашивал капитан Сибирцев.

— Нормально ступаю. Подошвой над самой землей.

— Зачем над самой землей?

— Чтобы не повредить травостой. Чтобы не оставлять следов…

— А надо как?

— Наоборот. Чтобы оставлять.

— Вот именно! Мы же группа прикрытия, которой назначено отвлечь на себя внимание противника. А как он на нас отвлечется, если пропустит наши следы?

— Трудно так, чтобы оставлять. Привычки другие.

— У военнослужащих привычки должны вырабатываться в прямой зависимости от последнего полученного приказа. Ясно?

— Так точно!

— Тогда повторите проход от исходной точки. Только смотрите не переусердствуйте! И быстрее, быстрее, мы уже опаздываем.

— Есть!

На этот раз боец шел так, как надо, как предписывалось последним приказом: сминая траву, обрывая листья и надламывая встретившиеся на пути ветки. Не все. Только те, что препятствовали движению.

Следом за ним шагал другой боец, усердно вминая подошвы обуви в грунт. Но тоже не на каждом шагу. Лишь в местах, где на почве могли отпечататься следы. Не его следы. Рифленые, с хорошо узнаваемым узором, следы американских ботинок. Тех, в которые были обуты коммандос.

«Замок», проходящий последним, принимал работу, что-то поправлял, что-то добавлял от себя. Как признанный мастер, подошедший к мольберту не самого талантливого ученика.

Здесь слишком много экспрессионизма. Такой след можно принять просто за вмятину на грунте. Можно пропустить. А вот если добавить немного четкости, немного рельефа, то отпечаток заиграет, привлечет внимание зрителя. Для которого он и назначен…

А здесь, наоборот, выпирает грубый реализм, который может вызвать определенные подозрения. Так глубоко, да чтобы равномерно всей подошвой, люди не наступают. Надо бы сгладить линии, размазать контур, подтереть абрис отпечатка…

Оставляя по ходу движения примерно через каждые пятьдесят-восемьдесят метров подобные шедевры наземной живописи, группа прикрытия стремительно удалялась от места недавнего боя. Уходила от взорванных «Фантома» и вертолетов, от трупов погибших от пуль «вьетнамских партизан» американских коммандос. Уходила в глубь материка, в противоположную от маршрута движения основной группы сторону. И уводила за собой возможную погоню.

Надломленная ветка…

Разорванный стебель травинки…

Сбитые с куста листья…

Отодвинутый в сторону камешек…

Случайный отпечаток подошвы ботинка на не покрытом растительностью участке грунта. Хорошо читаемый отпечаток… Американского ботинка…

Глава 27

— Колонне стоп.

— Колонне стоп…

— Колонне стоп…

— Колонне… — пронеслось тихим шепотом от уха к уху, от арьергарда к передовому дозору.

— Стоп колонне!

Колонна остановилась. Дозор встал в боевую стойку, готовый к атаке спереди. Арьергард развернул стволы назад.

— Разобрать носилки.

Носилки расправили, аккуратно уложили на них раненых и мертвых.

— Носильщики!

Пленных американцев разбили на пары и поставили спереди и сзади носилок, связав между собой все той же парашютной стропой, зафиксированной на ручках. Теперь они могли убежать только со своей ношей.

— Кто знает английский? — спросил командир.

— В пределах программы, со словарем…

— Понятно. Кто без словаря?

— Я могу попробовать,

— Скажи — при попытке побега конвой стреляет на поражение.

— Если вы хотите спастись бегом, мы вас будем поразить наповал! — изложил, как сумел, новоиспеченный переводчик командирскую мысль, для верности красноречиво поведя дулом автомата вдоль строя пленных. — О'кей?

— Yes, yes… — согласно закивали понятливые американцы.

— Ну, значит, действительно знаешь без словаря, — остался доволен языковой подготовкой своего подчиненного командир. — Скажи им еще, чтобы они не вздумали разговаривать между собой. Чтобы были как глухонемые. Потому что за каждое произнесенное, даже случайно произнесенное слово я буду наказывать самым суровым образом. Вплоть до… И еще скажи, что после того, как мы дойдем до места, я их отпущу на все четыре стороны. Если, конечно, они до того не натворят каких-нибудь глупостей. Ну а если натворят — пусть пеняют на себя…

— No, no! — энергично замотали головами пленные.

— Ну будем надеяться, что действительно «ноу», — сказал командир. — А не то полный… абзац. Всем.

— Yes, yes! — повторили американцы.

— Да. То есть нет. Ну в смысле не натворят, — совершенно запутался переводчик.

— Это я и без тебя понял. Уж не такой полный дурак.

— Конечно, конечно, — смутился переводчик.

— Что «конечно, конечно»?

— Не полный…

Командир только головой покачал.

— Приготовиться к движению!

— Эй, янки! Вы что, не поняли? — грозно скомандовал «конвой», кивнув дулами автоматов на раненых. — Взяли и понесли.

Американцы разом присели, ухватились за ручки, выпрямились.

— Дозор — вперед на пятьсот метров. Расстояние между бойцами в походной колонне — три метра. Скорость — по «носильщикам», — скомандовал командир. — Шагом марш!

Носилки качнулись. Потревоженные раненые застонали.

— Вколите им обезболивающее, чтобы они не кричали, — сказал командир.

— Обезболивающего почти не осталось.

— Сколько осталось?

— Четыре дозы.

— Ну тогда дайте спирту.

— Спирт кончился.

— Тогда трофейного виски! Только не говорите, что его тоже нет! Все равно не поверю. Кто-нибудь наверняка прихватил у американцев фляжку-другую спиртного. Не поверю, что не прихватил… Если не найдете виски, дайте хоть что-нибудь… Они нас демаскируют. Мы должны двигаться в тишине. В полной тишине!

Случайно прихваченное с места боя спиртное, конечно, нашлось. Восемь литров.

Раненым разжали зубы и влили по двести пятьдесят граммов экспроприированного у американцев виски. Без тоника. Они замолчали, но ненадолго. Когда местность стала неровной, когда пришлось перешагивать через ямы и стволы упавших деревьев, когда носилки сильно закачались из стороны в сторону, они закричали снова. Боль оказалась сильнее спиртосодержащего обезболивающего.

— Промедол? — спросил разведчик, выполнявший роль медбрата.

— Нет, тряпки, — ответил командир. — Промедол здесь не поможет…

Разведчики распластали на полосы две нательные рубахи, скатали из них кляпы, которые затолкнули в рот раненым. Сверху рты стянули тремя слоями ткани, завязав их концы под затылками, оставив свободными только носы.

Крики стали почти не слышны.

— Следите, чтобы они не задохнулись, — предупредил командир. — В случае опасности накрывайте им головы одеждой. Или зажимайте рты руками. И чтобы ни один звук!.. Ясно?

— Так точно!

— Тогда всем продолжать движение…

* * *

Группа прикрытия добивала второй десяток километров Без перекура Наверное, дома, в перелесках средней полосы России, они за это время смогли бы одолеть вдвое большее расстояние Но дома — не здесь. В джунглях был свой счет пройденным метрам. В джунглях один метр шел за два. А может быть, даже за три…

Пятнадцать минут бегом. Пятнадцать, чтобы восстановить дыхалку, — быстрым шагом. Не отрывая глаз от стрелки компаса. Обегая встретившиеся препятствия поочередно то с правой, то с левой стороны, чтобы, не заметив того, не отклониться от намеченного маршрута.

Пятнадцать минут — бегом.

Пятнадцать — быстрым шагом…

Там, где это возможно. Где нет непролазных зарослей. А где есть — не бегом и не шагом, а бесконечной рубкой. До головокружения. До судорог в удерживающих мачете пальцах. До мелькания белых точек в глазах. Метр за метром. Пока не объявится просвет. И тогда снова: пятнадцать минут — бегом; пятнадцать — быстрым шагом…

Уже не думая о предварительной разведке, о соблюдении маскировки, о возможной встрече с противником. В открытую или, как иногда говорят разведчики, — «в нахалку», в полный рост, в полный звук, не опасаясь, что тебя заметят.

Пятнадцать минут — бегом.

Пятнадцать — быстрым шагом…

— Все, двадцать! — сказал «замок». — Двадцать километров. Перекур! — И, утерев стекающий на глаза пот, сел на землю.

Рядом как подрубленные упали бойцы.

— Пять минут перерыв, и еще одну двадцатку…

— Пять маловато будет, — возразили бойцы.

— Пять! И ни секундой больше! Кто захочет отдохнуть дольше, останется здесь отдыхать навсегда! — жестко сказал «замок». — Это понятно?

— Понятно, товарищ капитан.

— Разрешаю съесть пять кусочков сахара и две галеты.

— А глотку смочить?

— А глотку смочить — собственной слюной. Лишней воды у нас нет Первая вода — в конце второй двадцатки.

— Но…

— Все! Считаю вопрос исчерпанным. Кто не может есть всухомятку — пусть не ест! Кто надумает пить из встретившихся луж — пусть пьет. Но не советую…

Капитан откинулся на спину, расслабился и закрыл глаза. Кажется, он даже уснул. На пять минут, Ровно через пять минут он открыл глаза и сел.

— Подъем, бойцы! Хватит спать! Не у мамки на перинах!

Бойцы нехотя повернули в его сторону головы.

— Еще минуту, товарищ капитан…

— Нет у вас минуты! Подъем по полной форме! Время пошло!

Бойцы нехотя встали на ноги.

— Проверить снаряжение! Оружие к бою! С места, бегом, шагом марш!

Пятнадцать минут — бегом. Пятнадцать — быстрым шагом…

Слева за кустами громко зашелестела листва. Капитан с ходу, не останавливаясь, отпрыгнул, упал на правый бок, откатился за препятствие, выставил впереди себя автомат.

Бойцы повторили его маневр.

— Ты — держишь левый фланг! Ты — правый! Я — центр! — показал пальцами капитан, припадая к прикладу автомата.

Замерли.

За кустами больше ничего не шевелилось.

— Оставаться на месте. Прикрывать меня, — снова показал жестами капитан, передвинул автомат на спину, вытянул из ножен нож и бесшумно пополз к зарослям.

Через три минуты он вернулся. Уже не прячась.

— Что там было?

— Ерунда. Какое-то местное парнокопытное. Чтоб ему пусто было! Листья с куста дергало.

«Замок» перекинул автомат на грудь и посмотрел на часы:

— Ходу, бойцы. Ходу! Мы еще трети расстояния не сделали!

* * *

— Все, готов, — сказал командир, опуская безвольно обвисшую с носилок руку. — Отмучился капитан.

Стоявшие поблизости разведчики, украдкой переглянувшись, потянули с голов пилотки. Черт знает, зачем потянули. Видно, начитались романтических книжек или насмотрелись кинофильмов, где главные герои скорбели над телом павшего друга именно таким образом. Возможно, там, на экране, это выглядело мелодраматично, но здесь, в реальных обстоятельствах, довольно фальшиво.

— Хватит разводить панихиду, — поморщился командир. — Если по каждому покойнику снимать головной убор, можно простудить башку и заработать менингит. Лучше доложите, по какому такому поводу вы здесь все собрались? Как стадо остановившихся баранов.

— Но, товарищ майор…

— Если бы сейчас на нас наткнулся противник, ему бы хватило двух автоматов, чтобы положить нас всех. До одного. Кто разрешил вам покинуть свои места в походной колонне?..

— Мы думали…

— Думаю здесь я!

Командир не терпел дешевой сентиментальности. И не поощрял ее в своих подчиненных. Особенно на задании. Вне службы, дома — сколько угодно. Но не в бою! В бою сантименты приносят только вред. Если начинать задумываться о том, какие последствия будет иметь твой выстрел и какие страдания он может причинить твоему врагу, и семье твоего врага, и любимой твоего врага, и детям твоего врага, то ты никогда не нажмешь на спусковой крючок. И погибнешь первым. От его пули. Чем доставишь не меньшие страдания, но уже своей семье и своей любимой.

Если дать волю чувствам, если начать жалеть своих товарищей, то их невозможно будет посылать на смерть, когда того потребуют интересы дела.

Если, глядя на отдавшего богу душу сослуживца, начинать жалеть себя, то может не хватить духу пойти вслед за ним.

В бою нельзя распускать слюни. В бою нужно драться. И побеждать. И умирать. Желательно без стенаний и лишних слез. Достойно. Как положено нормальным мужикам, заранее знавшим, на что они идут…

Командир набросил на замеревшее лицо покойника гимнастерку и скомандовал:

— Будем считать прощание законченным. Труп пока несем с собой, до первого подходящего для захоронения места.

Командир понимал состояние своих бойцов, но не принимал его. Если дать волю чувствам, то каждая смерть будет превращаться в бесконечный по времени ритуал. А смертей, как он все более подозревал, будет еще немало. Всех все равно не оплачешь. Но задерживаясь возле каждого мертвеца на две-три лишних минуты, запросто можно угробить оставшихся в живых.

И, кроме того, если сейчас их не поставить на место, они раскиснут, как гимназистки, потерявшие девственность. Начнут распускать нюни, дискутировать, выяснять отношения и принимать заведомо неверные решения. Начнут спасать каждого в отдельности сейчас, чтобы завтра угробить всех.

Остановить сползание в сентиментальность могла только жесткость. Возможно, даже грубость. Которая вытесняет жалость злостью. И тем меняет минус на плюс.

— Подразделению продолжать движение!

— Нехорошо это. Не по-людски как-то, — тихо сказал кто-то из капитанов.

— Мне кажется, я приказал закончить прощание еще минуту назад! Или меня не слышали? Или меня не поняли?

— Но, товарищ майор…

— Тот, кого не устраивают мои решения, могут обжаловать мои действия перед вышестоящим начальством. После. Когда мы окажемся в безопасности. А пока я требую безоговорочного подчинения. Которого буду добиваться всеми доступными мне мерами. Вплоть до расстрела отказников на месте. По законам военного времени. Вам ясен приказ?

— Так точно, — нехотя ответили капитаны.

— Не слышу!

— Так точно! Товарищ майор!

— Тогда займите свои места в колонне!

Разведчики разбежались в стороны.

«Набрали салабонов, которые смерти в глаза не видели! — думал майор, глядя вслед разведчикам. — Как с такими воевать? Как таких посылать на смерть? И как с такими решить вопрос раненых, которые многократно снижают темп движения и которые все равно обречены… Как сделать так, чтобы уже почти мертвые не утянули за собой пока еще живых. Как спасти хоть кого-нибудь. Как спасти их так, чтобы при этом не пострадало дело, ради которого они топчут эти треклятые джунгли?..»

* * *

— Не нравится мне эта дорога. Активно не нравится, — шепотом сказал «замок».

— Чем не нравится, товарищ капитан?

— Всем не нравится. Но более всего тишиной. По дороге должен ездить транспорт. Ходить люди. И домашний скот. На то она и дорога. А эта — мертва, как заброшенное кладбище ночью. Не бывают такими дороги…

Второй час группа прикрытия «пасла» встретившуюся им на пути дорогу. Обыкновенную дорогу — грунтовую, в две колеи. Перескакивать ее с ходу капитан не стал. Поостерегся. В другом месте, возможно, и решился бы. Но не здесь. Здесь — мешала топография. Разведчики находились на седловине небольшой каменистой гряды, обе стороны которой подпирали топяные болота. В случае неудачи уходить можно было только в две стороны — вперед или назад, что лишало группу необходимого ей маневра. Не любят разведчики местности, где нельзя убегать «на все четыре стороны». Неуютно они там себя чувствуют, как в мышеловке с захлопнувшейся дверцей.

Такие препятствия допустимо пересекать только ночью, в абсолютной темноте. Если по уму… Но до ночи было еще очень и очень долго. Еще почти десять часов. А счетчик времени щелкал. А счетчик километров стоял…

— Вот что, ребятки, вы пока тут посидите, а я на эту тропку поближе взгляну, — сказал капитан Сибирцев. — Если что, вы меня прикройте. Не вернусь через полтора часа — уходите обратно.

Капитан ужом выполз из убежища и пополз к дороге, стараясь со всех сторон прикрываться кустами. Через каждые несколько метров он замирал и прислушивался. И присматривался. И даже принюхивался. Пытаясь обнаружить признаки присутствия врага. Но все выглядело как обычно. И звучало как обычно. И пахло как всегда.

Капитан не стал выходить на дорогу. Он остановился в нескольких метрах от нее, забравшись внутрь каких-то кустов и обложившись вокруг гигантскими тропическими листами. Он вытащил бинокль и самым внимательным образом осмотрел дорогу в двух направлениях.

Он обращал внимание на все: на сорванные с веток, нависающих над колеёй листки, на обломанные сучья, разбросанные камни, подсохшие лужи, пыль на придорожных кустах… Он изучил каждую выбоину, каждую ямку, каждый отпечаток протекторов колес. И пришел к выводу, что по этой дороге уже много часов никто не ездил и не ходил. Пыль слежалась, оборванные листья пожухли, брызги подсохли, кое-где по обочинам колеи полезла молодая поросль травы…

Вывод вроде бы благоприятствующий выполнению задания, потому что дороги с интенсивным движением, в отличие от этой, замершей, пересекать крайне опасно. И одновременно рождающий тревогу. Отчего это вдруг дорога опустела, если до того по ней в немалых количествах передвигалась самоходная техника. В подавляющем большинстве колесная, но в том числе и гусеничная. Куда она подевалась?

Сильных дождей, способных затопить колею и по той причине прервать движение, в последнее время не наблюдалось. Землетрясений — тоже. Выходит, где-то просто перекрыли дорогу. Шлагбаумом. А зачем перекрыли?

И еще настораживало отсутствие в колеях остатков помета домашних животных. Ни вьючные мулы, ни ослы, запряженные в повозки, по этой дороге не ходили. По меньшей мере две недели. Получается, что эта дорога имеет военное назначение? Или далеко отстоит от гражданских селений?

И отчего так густо усыпаны пылью ближние кусты, если машины здесь не ходят…

* * *

Сплошные неясности! А то, что неясно, — потенциально опасно. Иногда даже более опасно, чем явная угроза. Лучше было бы эту дорогу пересекать ночью.

Но время, время! Время диктовало иные решения. Высидев здесь десять часов, можно было не успеть к контрольному сроку…

Капитан вернулся к своим бойцам.

— Ну что?

— Ничего хорошего! Но и ничего явно плохого. В общем, так. Лишних часов на ожидание у нас нет Того и гляди погоня поджарит пятки. Перекидываться будем днем. Прямо сейчас. Ты, капитан, пойдешь первым. Мы прикроем. Дорогу переходи рывком, на одном дыхании. Приказ ясен?

— Ясен.

— Ну тогда действуй. Капитан…

Разведчик отполз к дороге. На секунду задержался, чтобы поправить оружие, потом вскочил, пересек обочину и сделал шаг к середине дороги…

Всего один шаг.

Второй он сделать не успел. Потому что перестал жить.

Сильный взрыв выворотил у него землю из-под ног, подбросил вверх, развернул в воздухе и уронил к дальней обочине.

— Мать вашу!!! — выругался «замок». — Суки косоглазые.

Так вот почему по дороге никто не ездил! Потому что по минам много не наездишь!

Вот почему близкие кусты были припорошены толстым слоем пыли. От взрывов мин, на которые напарывались переходящие дорогу дикие животные!

— Сашка!

Второй боец рванулся из убежища на помощь раненому товарищу.

— Назад! — крикнул капитан. — Назад!!! — схватил и резко дернул вскочившего бойца за ногу, больно уронив на землю. Навалился, прижал сверху. — Ты что делаешь?!

— Но там же… Там…

— Что там?

— Там… Он, ..

— Там уже никого нет! Только мины.

— Но он же жив!

Подорвавшийся разведчик действительно был жив. Он молча корчился на обочине, пытаясь дотянуться до разбитых осколками ног. Которых уже не было. Ступни, обутые в разорванные в клочья башмаки, лежали в другом месте.

— Он все равно не жилец, — жестко сказал капитан. — Ему оторвало ноги. Он умрет через несколько минут.

— Мы бросим его?

— Нет! Мы не можем оставить его. Мы должны убрать его останки и собрать его оружие. Но мы не должны повторить его глупость. Мы должны вначале найти мины… А это долго. Он не дождется. Он умрет раньше. Пошли.

Капитан встал, шагнул вперед и тут же остановился.

— Черт!

— Что случилось?

— Слышишь?

— Нет, не слышу…

— Мотор! Мотор на тропе!

Где-то далеко по дороге шла машина. Шла по заминированной колее! Не боясь подорваться!

— Все, боец. Похоже, мы сели в дерьмо! По самые уши! И похоже, нам оттуда не выбраться!

— Что произошло?

— Произошло то, хуже чего не бывает! Даже в кошмарном сне!

— Но что? Что обозначает этот мотор?!

— То, что заминирован только этот участок дороги. Один только этот! Который мы не могли миновать! И который мы не миновали! Они не преследовали нас! Знаешь, почему они не преследовали нас? Потому что знали, что этот перешеек мы не минуем. Они не утруждали ног. Они нас просто ждали.

Капитан лихорадочно расправлял на коленях карту.

— Здесь находимся мы. Здесь болото. И здесь болото. С берегами в форме воронки, упирающейся в дорогу. Единственный проходимый участок — седловина гряды. По которой мы сюда и пришли. Сзади они наверняка поставили несколько засад. Которые среагируют на взрыв немедленной облавой. А по дороге пустят «бээмпэшки». Мотор которых мы наверняка и услышали. Мышеловка захлопнулась — пожалуйте забирать улов. По-русски это называется — полный п… Все, боец! Приплыли! Сзади облава, спереди мины, с боков топи. А крылья нам по штатному расписанию не положены!

— Неужели нет никакого выхода?

— Один. Через дорогу. Это единственный путь к спасению. Если он, конечно, есть…

Капитан встал, подобрал с земли толстый подгнивший сук и, размахнувшись, бросил. Не на дорогу, за нее, за дальнюю обочину.

Палка упала в траву. И тут же раздался взрыв!

Получается, подходы тоже заминированы! Дальние. С той стороны дороги. А с этой — нет. С этой свободны. Значит, визитеров ждали именно отсюда. И значит, ждали очень конкретных визитеров. Которые и заявились. Ждали тех, кто пришел! Теперь это было абсолютно ясно. Теперь это не вызывало никаких сомнений!

— Густо насажали! Земли за железом не видать!

— Может, разминировать?

— Можно было бы. Кабы время было бы… Но только они нам его не оставляют. Ни секунды. Еще четверть часа, и машины будут здесь! Так что, как ни крути, придется возвращаться! И придется стыкнуться… Грудь в грудь.

— С облавой?

— С ней самой, с облавой… Боишься?

— Нет, не очень…

— А я очень. Потому что в таком дерьме еще не бултыхался. Не приходилось. Так-то, боец… Ну да ладно, авось прорвемся…

«Замок» отстегнул, осмотрел и снова поставил на место рожок автомата. Передвинул на живот подсумки с гранатами. Расстегнул пеналы с запасными обоймами. «Замок» не спешил. Потому что спешить уже было поздно…

— Ну что, боец, двинулись? — сказал он и, не оборачиваясь, пошел от дороги.

* * *

— А Сашка? — тихо спросил боец.

— Ну ты где там? Ты идешь или собираешься сдаваться на милость победителя? — обернулся капитан.

— Там Сашка, — показал глазами боец, — ждет…. Сашка был все еще жив. Он лежал в пыли и в луже крови, сочащейся из обрубков его ног. Лежал и смотрел на своих товарищей. Возможно, он смотрел не на них, а просто в никуда. Но глаза его были направлены в их сторону. И выражали боль. И надежду.

— Ему надо помочь. Неужели мы…

— Пошли!

— Но там…

— Там нет никого! — отрезал капитан.

И, повернувшись и вскинув автомат, выпустил короткую очередь в сторону раненого. В грудь и в лицо.

Пули попали по назначению.

— Пошли! Я помог ему. Как сумел…

Больше капитан не оборачивался. Его впереди ждала работа. Возможно, последняя в его жизни.

Возможно, самая главная…

* * *

— Товарищ командир! Разрешите обратиться?

— Валяй.

— Тут такое дело… не очень понятное…

— Какое дело? Говори вразумительно.

— Американцы, которые с нами идут…

— Что американцы? Утомились? Не хотят нести носилки?

— Нет, не это. Мне кажется, что они знают наш язык.

— Какой наш?

— Ну, в смысле русский.

— Американцы?! Ты чего здесь ерунду городишь? Откуда они могут знать русский?

— Мне так кажется. Я еще раньше заметил, что если мы что-то говорим, то они слушают…

— Ну, естественно, слушают. Они же не глухие.

— Да, но не только слушают, но и понимают! Понимают, о чем мы говорим.

— Как ты это узнал?

— По глазам.

— По каким глазам?

— По их глазам. У них глаза другие становятся, когда они слушают. Совсем другие. Осмысленные. Когда люди не понимают, о чем идет речь, они смотрят совсем по-другому. Растерянно. Ну вот, например, как мы, когда они говорят.

— И как я?

— И как вы.

— Понятно… Ты часом не шутки со мной играешь? Насчет растерянности в моих глазах?

— Нет. Я серьезно. Я за ними наблюдал. Все это время.

— И что увидел? Если кроме глаз…

— Они очень часто готовы к действиям раньше, чем им об этом сказали. Чем перевели. Например, слышится Команда «подъем!», и они начинают собираться. Ну в смысле шевелиться, смотреть по сторонам, поправлять одежду. Хотя им никто ничего не говорил.

— Может, они просто догадываются, что будет дальше? Не так уж много у нас команд. Сесть да встать…

— Нет. Не догадываются. Я очень внимательно наблюдал за ними. Они вначале встрепенутся, а потом, словно опомнившись, опять замирают. И до перевода уже не шевелятся.

— Точно?

— Точно! А вот только что один из них, когда с дерева сухая ветка упала, на окрик «берегись!» пригнулся и отпрыгнул в сторону.

— Пригнулся и отпрыгнул, говоришь?

— Отпрыгнул…

— Очень интересно… А откуда им знать русский язык? Как ты думаешь?

— Не знаю. Может, в школе учили…

— Русский? Зачем им в школе русский, если они к нам почти не приезжают? Если бы учили, то учили немецкий или французский. Или мексиканский. Мексика-то у них под самым боком. А мы вон где.

— А может, они не в школе учили? А еще где.

— Может, и не в школе. Может, и еще где… Вот что, ты за ними понаблюдай повнимательней. И я понаблюдаю. И подумай, как бы их можно было на чистую воду вывести. Если, конечно, их полиглотство не плод твоего разболевшегося воображения. Задачу понял?

— Понял, товарищ майор.

— Ну вот. Да, и еще всем нашим скажи, чтобы язычки попридержали. Насчет того, куда мы идем, что делаем и кто мы такие. Так, на всякий пожарный случай…

Глава 28

Капитан шел бесшумно, как подкрадывающийся к жертве зверь. Весь он был устремлен вперед. Туда, откуда должна была прийти опасность.

— Внимание! — поднимал он вверх руку.

— Сядь! — опускал ладонь горизонтально.

— Замри, где сидишь! — сжимал ее в кулак. Потом тыкал себя отставленным большим пальцев в грудь:

— Я, — вытягивал в сторону указательный, — осмотрюсь в том направлении. Поворачивал палец:

— Ты, — показывал им вниз на землю, — будешь ждать меня здесь…

— И чтобы тихо! — демонстрировал здоровенный, как футбольный мяч, кулак.

И шел дальше один. Крадучись. Так, чтобы ни одна травинка, ни один листок не шелохнулся.

И через несколько минут возвращался обратно.

— Все чисто. Можно идти. Только тихо… Так бесшумно, по полшага, по шагу разведчики удалялись от дороги. Каждый новый метр расширял горло воронки. Каждый добавлял шансов на спасение и усложнял работу возможной облаве. Чем шире подлежащее прочесыванию расстояние, тем больше требуется ловцов, тем реже им приходится идти, тем значительней становятся ячейки образуемой ими ловчей сети. В такую, глядишь, можно и проскочить. Если умеючи; Если не лезть на рожон…

— Внимание…

Замри, где сидишь…

Работаю один. В том направлении…

Ты ждешь меня здесь…

Новая разведка. Согнувшись корпусом, стелясь над самой землей, не трогая, не раздвигая, не обламывая, а только обходя встретившиеся на пути кусты, замирая при каждом подозрительном звуке — сделать несколько шагов. Осмотреться. Сделать еще несколько шагов…

И еще несколько…

И еще… Главное, не спешить. Лучше пройти меньше, но не напороться на чужие глаза…

Еще шаг…

Еще…

Прислушаться — не хрустнет ли под чужой подошвой сучок.

Принюхаться — не потянет ли дымком чужого костра или табачным душком чужой сигареты.

Осмотреться сквозь редкие сквозные пустоты в густой листве тропической растительности.

Осмотреться… И увидеть!

Вон они… Все-таки они… Все-таки они есть!

Небольшие фигурки в защитных комбинезонах, с автоматами наперевес медленно шли навстречу. Шли развернутым фронтом. В пределах видимости один другого. Медленно, потому что внимательно смотрели себе под ноги, и по сторонам, и впереди себя и задирали головы, рассматривая стволы и кроны деревьев…

Облава! Вот она и облава!

Капитан замер, пытаясь рассмотреть фланги наступающего строя. И не увидел их. Фланги были где-то там, в недоступной ему дали. Где-то возле топи болот.

Живая сеть двигалась к дороге, все плотнее смыкая свои ряды. Возле дороги, где будет самое узкое место, они встанут вплотную, плечо в плечо. В этом капитан был уверен.

Если пытаться просочиться сквозь ячейки этой сети, то это надо делать сейчас, не откладывая, пока ловцы не сблизились. И, значит, отступать, пытаясь избежать возможной встречи с той ловчей снастью, нельзя. Хотя очень хочется. Потому что страшно. Потому что кажется, что если не нарываться, то как-нибудь все обойдется само собой. А если рисковать, если идти навстречу опасности, то, конечно, не повезет и все кончится очень плохо.

Так отступать? Или оставаться на месте? На что поставить? На разум или уговоры страха?

На отход?

Или на драку?

Капитан поставил на драку. И против эмоций. Капитан всегда ставил против эмоций. И всегда выигрывал. До этой последней минуты.

Он быстро вернулся назад.

— Они там, — показал капитан своему единственному оставшемуся в его распоряжении бойцу. — Они идут фронтом. Они близко. И скоро будут тут.

— Что делать? — глазами спросил боец. Капитан повернул его ухо к своим губам.

— Отойдем метров на триста назад, чтобы выиграть время, и попробуем затаиться. Если не выйдет — примем бой. Попытаемся прорваться. Возможно, кому-то повезет. Возможно, кто-то пробьется. Там, за их спинами, джунгли. Которые не по силам прочесать даже целой дивизии… Ты готов?

Боец кивнул.

— Тогда ходу!

Триста метров прошли быстро. На порядок быстрее, чем когда шли в противоположную сторону.

— Туда, — показал капитан на несколько густых, сросшихся друг с другом кустов. Кустов с выступающими во все стороны острыми шипами. — Может быть, туда они не сунутся.

Разведчики закрыли лица беретами, закусив их с внутренней стороны зубами, и, раздвигая телами ветки, полезли внутрь кустов. Медленно — чтобы беззвучно. Молча, несмотря на то что шипы раздирали им кожу, — чтобы их не услышали. Не обрывая и не обламывая острые, как иголки, шипы — чтобы не повредить куст и не навести ловцов на свое логово.

— Ну что? — спросил глазами «замок».

— Нормально, — ответил, стирая кровь с рук, боец.

— Тогда окапываемся. На полтора штыка, — показал капитан на лезвие саперной лопатки. — И маскируйся. Умеешь?

— Учили…

Боец отстегнул, расчехлил лопатку, вдавил ее во влажную почву. Вытащил и вдавил еще раз. И еще…

Поднял, отвалил в сторону подрезанный дерн. Выгреб из-под него землю. Обернув беретом, чтобы заглушить звук, сломал несколько мешающих работе сухих веток. Живые подрубил в земле острым как бритва штыком лопаты.

— Быстрее, быстрее, — торопил его жестами капитан.

Еще один лист дерна.

Еще один.

Еще…

Без мгновения остановки. Чтобы успеть.

И все равно не успели…

— Шабаш! — показал перекрещенными руками капитан. — Они уже рядом.

«Странно, почему я их не слышу?» — подумал боец, забираясь под листы дерна и прижимаясь телом к телу капитана.

Замерли! Напряженно слушая, что происходит снаружи.

Хуже нет, когда опасность можно только слушать. Когда ее не видишь и ничего не можешь предпринять для своего спасения.

Когда, скукожившись и втянув голову в плечи, напряженно ждешь… Ждешь…

Ждешь…

Ждешь… выстрела или удара примкнутого к автомату штык-ножа в незащищенную спину.

Только ждешь…

Шаги…

Близко… Еще ближе… Совсем рядом… Совсем рядом с головой. Буквально в трех-четырех метрах…

И тишина… Которая может обещать все что угодно…

Теперь главное — не шелохнуться. Замереть. Затаить дыхание. Усмирить громко бухающее в груди сердце. Затихнуть. Слиться с землей…

Удар по веткам… Еще… Еще…

И снова шаги. Дальше… Дальше… Дальше…

Уходящие шаги…

Неужели пронесло?! Неужели повезло?! Неужели смерть на этот раз прошла мимо?! И будет еще много, много жизни…

И тут же мягкий толчок капитана в бок.

— Жив?

— Жив.

— Лежим еще десять минут, — показал капитан на часы и на свою два раза раскрытую пятерню. — И сразу уходим…

Пока они до дороги не дошли и не врубились, что пропустили логово «зверя», что оно осталось где-то там, в ближнем тылу. Перележать — это значит снова попасть под облаву. Но уже гораздо более внимательную.

Девять.

Семь.

Пять…

Ох как долго идет время, когда страшно. Когда хочется бежать сломя голову. Куда угодно. Лишь бы отсюда…

Три.

Два.

Время…

Разведчики приподняли головы, осмотрелись. Вроде все спокойно. Не зря, видно, старались инструкторы по маскировке. Не зря гоняли на подмосковных полигонах, обучая «по науке» зарываться в землю. Вот где пригодилось! На самом краю света!

— Я первый, ты прикрываешь, — показал «замок».

От кого прикрывать? Тех, от кого надо было прикрывать, слава Богу, уже давно нету…

Капитан осторожно выполз из кустов, присел на корточки, настороженно выставив автомат.

— Теперь ты… — И тут же горячим, напряженным шепотом на ухо:

— Ну что, боец, не обделался со страху?

— Нет… — замотал головой боец.

— Ну тогда — шире шаг. Пока они не очухались…

Разведчики развернулись и быстрыми бесшумными шагами двинулись в открытый противником тыл…

Слава Богу!.. Теперь все позади…

Нет, не слава…

И не все позади…

— Стой! Стрелять буду! — прозвучала короткая, как автоматная очередь, команда.

Команда на совершенно незнакомом языке. Но очень понятная. Универсально понятная.

Значит, все-таки не пронесло! Значит, уходя — они уходили не насовсем. А на всякий случай оставляли на отсмотренных участках наблюдателей. На тот случай, который представился. Предусмотрительно… И безнадежно для жертв.

— Бросай оружие!

Нет, все-таки язык знаком. Что-то он такое напоминает… Что-то, что изучали в классах, перед выходом на это задание. И по чему сдавали зачеты…

Язык угрозы! Вот на что он похож!

И сказал тот невидимый человек: «Бросай оружие! Или буду стрелять!»…

Капитан отбросил автомат. Вытащил из кармана «ПМ» и отбросил туда же.

Из-за ствола вышел вьетнамец. И почти сразу же к нему подбежали еще четыре соплеменника. С автоматами, которые были чуть не больше их.

— Привет, узкоглазые, — зло сказал «замок». — Чего щуритесь? Капитана Советской Армии не видали?

Вот тебе и американцы…

Вьетнамцы быстро что-то заговорили на своем языке. Один из них, отделившись от компании, побежал вслед ушедшей поисковой цепи. Трое остались.

— Интересно, они ножи у нас будут забирать? — ни к кому конкретно не обращаясь, спросил капитан.

Дула автоматов быстро передвинулись в его сторону.

— Нет, я это только так, только к тому, что будет жаль, если такая вещь за просто так пропадет. В мокрой могиле, — примирительно сказал капитан и, дружелюбно улыбаясь, открыл полу маскхалата.

На поясе его висел штык-нож.

— Да, да, — закивали вьетнамцы.

— Вот и я про то же говорю, — еще раз улыбнулся капитан. — Слышь, боец. И ты тоже Сдавай холодное оружие… Пока наши новые хозяева не осерчали… Сдавай на счет раз… Понял?

Боец, как до того его командир, отодвинул полу маскхалата, показывая нож.

— Да, да, — снова закивали вьетнамцы Разведчики одновременно расстегнули ножны, одновременно вытянули за ручки штык-ножи, одновременно протянули их лезвиями к себе вьетнамцам Не бросили — протянули.

Вьетнамцы приблизились Что вообще-то делать не стоило.

— Разом! — крикнул капитан и, упав на землю, под наведенный на него автомат, резко перехватил и всадил нож в незащищенный живот вьетнамца.

Тот успел выстрелить, но не успел попасть в капитана. Потому что дуло уперлось в его голову. Очередь прошла мимо, взрывая землю в десяти шагах дальше.

* * *

То же самое и в ту же самую секунду сделал другой плененный боец. Но ему повезло меньше. Его стрелок, прежде чем умереть, его достал. Одна из выпущенных пуль навылет прошила левое плечо.

Третьего вьетнамца капитан нейтрализовал еще одним метательным ножом, который хранил в специальном кармашке, вшитом внутрь левого рукава кителя.

— Всё, узкоглазые! Отщурились… — зло сказал «замок», вытирая о траву окровавленный нож и одновременно оглядываясь по сторонам. — Слышь, боец, пора рвать когти.

— Я не могу, — сказал боец, — я ранен…

— Дьявол! — выругался «замок». — Зацепил все-таки… Куда?

— В плечо.

Капитан быстро осмотрел рану, одновременно навсегда отработанными механическими движениями проверяя поднятый автомат. Боец заметил его манипуляции с оружием.

— Меня вы тоже будете… того?

— Чего… того?

— Как обузу. Как там, на дороге, Сашку?

— Не говори глупости. У тебя ноги есть. В смысле целы…

— А если бы не было?

— А ты бы хотел им в лапы живым попасть? Чтобы помучиться? Все, хватит дискуссии разводить! Через несколько минут они будут здесь…

— Я не пойду. Я не могу. Мне больно, — сказал боец. — Я все равно не дойду. Я останусь здесь. Прикрывать. Чтобы вы могли…

— Э нет, так не пойдет, — зло перебил капитан, — я тебя здесь не оставлю. Живым. Или ты идешь, или… — И, передернув затвор, упер дуло автомата в лоб своему единственному оставшемуся в живых бойцу. — Выбирай. Но не дольше трех секунд…

— Я иду!

— Тогда быстро!

Капитан приподнял раненого вьетнамца, подложил под его тело две его же гранаты, подхватил «АКМ» и, поддерживая раненого и постоянно оглядываясь, побежал.

— Ничего, нам только на оперативный простор выйти. А там ищи ветра в поле… Позади раздался мощный взрыв.

— Так, значит, своих они отыскали… И поздоровались… И попрощались… Ну, теперь жди стрельбы. По бегущим мишеням…

Сзади застучали выстрелы. Но вреда они причинить не могли. В джунглях, если не наугад, можно стрелять только с близких дистанций. С дистанций прямой видимости.

— Давай, давай, шевели ногами, — торопил капитан.

— Не могу! Нет сил!

— Нет сил, говоришь? — мрачно спросил капитан. — Куда же они, так тебя разэдак, делись?

— Не знаю. Но не могу…

— Не можешь?

— Нет!

— Сможешь! Или я тебя…

На что боец только замотал головой и остановился.

— Все равно не смогу. Лучше «или»…

— Стрелять я тебя не буду, но и жалеть не стану, — злобно сказал капитан. — Просто заставлю идти. Пойдешь?

— Нет!

— Ну тогда извини за неудобства. — И капитан пальцем, несильно, ткнул раненого в плечо. Туда, где каплями сквозь разорванную одежду сочилась кровь.

— А-а-а!! Больно-о-о!!! — дернулся, заорал в голос раненый боец.

— Сейчас будет гораздо больней, — предупредил капитан, удерживая его и занося палец снова. — Будет, ты представить не можешь, как больно! И будет столько раз больно, сколько раз ты будешь останавливаться! Я тебе еще весь палец, целиком, в рану воткну. И там проверну. Понял!

Раненый, с ужасом глядя на занесенный для удара палец, кивнул.

— Побежишь?

— Побегу!

— Ну так беги! Размазня! Побежали. Но недалеко.

— Стой, — сказал капитан. Встали.

— Почему? — спросил раненый.

— Потому что приехали, — зло бросил капитан.

— Куда приехали? — не понял раненый.

— Не куда приехали, а совсем приехали… Окончательно. Просьба освободить вагоны…

— Почему? Почему мы не убегаем?

— Потому, что нас догнали! Слышишь?

— Что?

— Выстрелы. Справа и слева. Они обходят нас с флангов. В центре придерживают, а фланги гонят полным ходом. Чтобы соединить их там, впереди. Чтобы замкнуть кольцо. В котле мы, боец… Как немец под Сталинградом.

— Может быть, вы один…

— Поздно! И одному и вдвоем — поздно! Все уже поздно!..

Капитан быстро осмотрелся и потащил раненого к расположенной невдалеке поляне.

— Ничего. Мы еще посмотрим, как эти жмурики воюют… Мы еще поучим их воевать…

В центре поляны капитан опустил раненого на землю и вытащил саперные лопатки.

— Иди, — сказал он, — руби вон те и те кусты. Слишком они близки к позициям. Если эти косые до них доберутся, они смогут забросать нас гранатами. А если не доберутся — я их как в тире… Иди!

— Я не могу…

— Через «не могу»! — рыкнул капитан, свирепо покосившись на раненое плечо бойца. — Делай! И терпи! Не так долго осталось…

Лихорадочно работая лопатой, капитан зарывался в землю. Как крот. Как крот, который почуял лисицу…

Вьетнамцы подтянулись через пятнадцать минут.

— Давайте, давайте, ползите, желтобрюхие. Поближе. Чтобы я вас рассмотреть мог. Через прорезь прицела, — тихо бормотал капитан, выцеливая из своего замаскированного листвой окопчика приближающегося противника.

Из очень неглубокого окопчика. В котором можно было скрыться только сев на корточки.

Вьетнамцы шли осторожно, от дерева к дереву, стараясь прикрываться ими от возможного выстрела.

— Опытные гады! — пожалел капитан. — Так просто не дадутся.

— Когда стрелять? — спросил раненый.

— На счет «три»! Когда они доберутся вон до тех кустов. Не раньше. Если раньше — зря потратишь патроны. По-настоящему наш — только первый залп. А потом они залягут.

— Раз… Два… С богом!

Два автомата ударили одновременно. Несколько вьетнамцев споткнулись и упали навзничь. Другие, быстро сориентировавшись, попадали за случайные укрытия И открыли ураганную ответную стрельбу.

— Все, блицкриг закончен, — крикнул капитан, — переходим к затяжной позиционной войне… Слышь, боец…

Раненый боец молчал Раненый боец был мертв.

— Суки желтушные! — выругался капитан. — Сволочи!

Массированный обстрел пошел на убыль. Противник приходил в себя, осматривался и менял обоймы.

Капитан тоже молчал Палить наугад было глупо. Только задешево обнаруживать свою позицию. Капитану нужно было, чтобы они снова поднялись в рост. Капитан хотел во второй раз использовать шанс… Капитан выжидал.

То там, то тут вьетнамцы выглядывали из-за укрытий. И сразу же заныривали назад.

— Ничего, ничего. Пообвыкнутся, осмелеют и встанут. Непременно встанут… Никуда не денутся… Тут мы их и прищучим. Так, боец?

Вьетнамцы действительно смелели. Особенно те, что слева. На них капитан и сконцентрировал все свое внимание. С них он и решил начать. А продолжить… А продолжить скорее всего не удастся…

Вьетнамцы высунулись еще больше и перебежками, от ствола к стволу, двинулись вперед. Капитан чуть приподнялся, прилег щекой к прикладу автомата.

— Ну вот сейчас мы и…

Сбоку раздался одиночный выстрел. Капитан дернулся и сполз на дно окопчика.

* * *

— Сволочи, на дерево влезли… — прошептал он. В узкую щель в кронах деревьев капитан увидел небо, которое совершенно не напоминало небо Родины. Какое-то желтое небо. Как их лица…

— В спи-ну, су-ки-и… — с трудом сказал капитан деревенеющими губами и попробовал пошевелить рукой.

Рука шевелилась.

Сейчас придут смотреть его труп, подумал он. Смотреть. Разглядывать. Шевелить. И обсуждать…

Не хочется…

Собрав все силы, он дотянулся до положенной на бруствер окопчика гранаты, сгреб ее пальцами, подкатил под тело и, навалившись, выдернул предохранительную чеку.

Теперь ему было спокойно. Теперь он должен был уйти не один. Теперь у него должна была быть компания…

Главное, дождаться. Не умереть до того, как они подойдут…

Когда вьетнамцы подошли, капитан был почти мертв, поэтому, когда в него на всякий случай выстрелили, он не почувствовал боли. Только тупой толчок куда-то в область живота.

— Су… — беззвучно сказал он и последним усилием приподнял руку, под которой лежала граната…

Глава 29

— Прямо по маршруту вооруженные люди, — доложил вернувшийся из разведки дозор.

— Какие люди? Американцы?

— Нет. Местные.

— Местные?

— Да. Вьетнамцы.

— Как далеко?

— Километра два по азимуту двести шестьдесят.

— Что они делают?

— Сидят.

— Как сидят?

— Кружком. Возле костра. И, кажется, что-то едят.

— Едят… Тогда так… Дозору перекрыть подходы со стороны противника. Маршрутной колонне двигаться по азимуту сто пятьдесят, в обход обнаруженного… препятствия. Быть готовыми к бою. Через пять километров встать лагерем. Занять круговую оборону. И ждать дозор. Я с дозором. Капитан Кудряшов за меня. Все. Исполнять…

— Есть! — сказал капитан Кудряшов.

— А ты давай показывай, где твои вьетнамцы обедают…

Вьетнамцы действительно обедали. Из одного большого котла. Составленные пирамидой автоматы стояли чуть в стороне. Еще один вьетнамец, по всей видимости часовой, сидел немного поодаль, жадно поводя ноздрями в сторону костра. Вот ведь тоже — охрана…

Интересно, для чего они здесь? На учениях?

Нет, вряд ли. Какие здесь, к ляху, учения. В такой глухомани. Тем более в таком количестве. И с таким качеством несения службы.

Может, на заготовке… чего-нибудь. Ну чего-нибудь по линии сельского хозяйства. Гоняют же наших на уборку картошки в подшефные колхозы. Может, и этих тоже. На сбор каких-нибудь экзотических фруктов…

С автоматами? С автоматами на «картошку»?

Тогда на охоту. Это может быть. Если на очень крупного зверя. Вроде слона. Вот только непонятно, зачем они выставляют часового? Чтобы слон не подкрался и первым не напал?

Нет. Тоже не подходит…

Выходит, это боевое охранение. Или нечто на него похожее. А где-то там, в отдалении, расположились лагерем основные силы.

Так?

Так.

Тогда нам совсем в другую сторону…

— Уходим, — показал командир. Дозор поднялся и бесшумно двинулся в обратный путь.

Колонну догнали только через четыре километра.

— Товарищ майор, за время вашего отсутствия никаких происшествий не случилось, — шепотом доложил капитан Кудряшов.

Не привык еще капитан к «замковству». Служил буквально, по параграфам устава.

— Ты чего так официально? — спросил командир.

— Как положено…

— Ладно, «замок». Тормози колонну. Вставай лагерем. А мы тут пока осмотримся. Только так, чтобы тихо! Чтобы ни звука! Костров не разводить. Табак не курить. Песен не петь. До ветру громко не ходить… Ляг и замри…

Капитан коснулся плеча ближайшего бойца.

— Колонна, стой! Передай дальше…

— Колонна, стой…

— Колонна…

— …стой…

— Дозор, ко мне! — тихо скомандовал командир.

— Дозор к командиру.

— Дозор к командиру…

— Все?

— Все!

— Тогда так. Вы вдвоем двигаетесь вот в этом направлении. Азимут двести — двести десять градусов. Ты — на полста градусов западней. Ты — на полста к югу. Ну а я… я сам как-нибудь разберусь. Сбор через три часа в полутора километрах строго на север от лагеря. И не вздумайте «хвост» притащить… Вопросы есть?

— Никак нет.

— Тогда разбежались…

Через три часа дозор собрался в полутора километрах севернее лагеря.

— Ну, что?

— У меня чисто. Ни зверя, ни человека.

— У тебя?

— Тропа. По тропе проходили люди.

— Много?

— Много. Не меньше полусотни человек. Всю траву повытоптали.

— Военные?

— По всей видимости, военные. Нашел несколько отпечатков подошв. Разного размера-Узор стандартный. У гражданских обувь была бы разная…

— В каком направлении шли?

— На юго-восток. Градусов сто двадцать.

— У тебя?

— Наткнулся на патруль.

— Не заметили?

— Нет, не заметили. Я среагировал первым.

— Сколько человек?

— Примерно столько же, сколько и тех, что рис лопали.

— Форма?

— Форма.

— Вооружение?

— Автоматы, карабины, пистолеты.

— А что у вас, товарищ командир?

— То же самое — патруль. Одиннадцать человек. Военная форма. Автоматы, карабины…

— Обложили…

— Обложили.

— Что это может быть?

— Это может быть только облава. Причем масштабная.

— А чего же нас вьетнамцы ловят, а не американцы?

— А старика помнишь? На тропе. Того, что следы наши заметил?

— Ну…

— Вот теперь, похоже, он нам И икается…

— Разговорчики… — прервал дискуссию командир. — Сделаем так. Вы обследуете северное направление. Ты — северо-запад. Ты — северо-восток. Сбор здесь через три часа… Разбежались…

Доклады, поступившие от разведчиков через три часа, звучали более оптимистично, чем в первый раз.

— У нас чисто…

— У меня тоже никого…

— И я никого не видел…

— Ну и у меня примерно так же. Значит, делаем вывод, что северное направление свободно. Что ж, придется идти туда. Туда, куда пускают. А там, бог даст, развернемся на курс… Колонне приготовиться к движению…

Американцы встали, подняли носилки… Слишком быстро встали, слишком быстро подняли, отметил командир. Действительно, как будто знали, о чем их попросят. Надо будет с этим вопросом разобраться поподробней. На досуге. Если он будет, этот досуг…

— Колонне марш!

Медленно, как будто гигантская извивающаяся рептилия, колонна втягивалась в джунгли. Совсем не в том направлении, куда ей следовало идти…

* * *

— Азимут семьдесят пять — патруль противника… пятнадцать человек… форма… автоматы… проследовали в направлении северо-северо-запад, — вновь доложил дозор.

— Колонне лево двадцать!

Повернулись. Изогнули тело колонны дугой.

— Так держать.

— Есть держать так.

— Шагом марш… Километр. Второй. Третий…

— Азимут триста десять — патруль… человек… автоматы… проследовали в направлении…

— Колонне право тридцать.

— Есть — право тридцать.

— Шагом марш…

Переломили колонну в середине, как сухую палку.

— Такое впечатление, что нас куда-то направляют, — сказал один из капитанов.

— Такое…

— Такое, что нас загоняют в ловушку…

— Азимут двести девяносто… патруль… человек… автоматы…

— Колонне право десять…

«Чего они добиваются, — думал на ходу командир, — обкладывают? Чтобы чуть позже стянуть на горле колонны петлю, удавку?»

Вряд ли. Для этого им надо, как минимум, знать о колонне. А если бы они о ней знали, они бы давно ее прихлопнули. Судя по количеству патрулей, сил у них в достатке.

Нет, похоже, это просто облава. Которая, по счастливой случайности, проходит стороной. А вот кого та облава отлавливает? Неужели действительно тот боец был прав? Неужели действительно нас? Из-за того паршивого старикана? Тогда рано или поздно отловят… Если бы не пленные… И не раненые… Тогда можно было бы передвигаться ночью… Но не с ними. С ними это невозможно. С ними только по свету…

— Патруль… Азимут… человек… форма…

— Стоп колонне!

— Стоп…

— Стоп…

— Стоп…

— Дневка! Движение продолжим вечером. Ближе к темноте. Дозору — в охранение. Всем остальным готовить капитальное убежище. И пленным тоже. Нечего тут отдыхать. Нечего жировать на чужих харчах… В поте лица надо свою пайку…

Споро собрались в кучу, в десять лопат вырыли глубокую яму, накрыли ее толстыми ветками, потом тонкими, потом дерном. Замаскировали так, что рядом пройдешь — не заметишь. Расселись внутри, согнувшись в три погибели, упираясь головами в потолок, притиснулись тело к телу. Раненых уложили в центр. На ноги.

* * *

— Можно спать. По очереди, — разрешил командир.

Разбились на пары: один отдыхает, другой слушает «улицу», оказывает помощь раненым, толкает в бок тех, кто начинает похрапывать или разговаривать во сне, охраняет пленных, чтобы они ненароком до оружия не добрались или чего другого не выкинули (вот кому лафа — спи сколько влезет, ни о чем таком не беспокоясь, никого не охраняя и ни за что не отвечая!).

Потом, оттарабанив свои положенные полтора часа, будит напарника и засыпает. Если, конечно, не идет в боевое охранение.

Все, вечер.

— Подъем, разведчики…

Зашевелились, разминая затекшие тела. Тихо потянулись. Бесшумно зевнули.

— В походную колонну… оружие на боевой взвод… дозор на пятьсот метров вперед… пленных — в центр… Шагом марш…

Потопали. В смысле пошли — как поплыли… Ну В смысле, что совершенно бесшумно… Короче, двинулись, пока окончательно не стемнело…

Друг за другом. Затылок — в затылок. Шаг — в шаг.

Сто метров.

Триста.

Пятьсот.

Восемьсот…

И вдруг выстрел! Там, впереди, куда ушел дозор.

Всем стоп! Всем замереть! Развернуть оружие на звук. Приготовиться к бою…

И мгновенная тишина.

Неужели кто-то из разведчиков лопухнулся? Неужели забыл поставить автомат на предохранитель и случайно нажал на курок? Или зацепился за него веткой?..

Но тут же частые, вразнобой, новые выстрелы.

Нет, это не случайность, не ветка, зацепившая за курок… Это встречный бой.

Длинная очередь Еще одна. Еще. Без оглядки на экономию патронов. Так стреляют только те, у кого нет проблем с пополнением боезапаса…

Пауза.

И короткая, расчетливая, патрона на три-четыре, очередь в ответ. Это уже свои. У которых каждый выстрел — на строгом контроле. Которым боеприпасы по мере их истощения из тыловых арсеналов не подвозят.

И вновь пальба на полное опустошение магазинов. Чужая пальба. И взрыв гранаты…

— Колонне поворот на сто восемьдесят градусов! Боевому охранению в арьергард прикрывать тылы! Капитану Далидзе и капитану Кудряшову — держать фланги. Всем с места бегом… марш-марш!

Быстро, но бесшумно, обходя препятствия, раздвигая грудью и плечами, придерживая руками и возвращая на место встретившиеся ветки. Шаг в шаг, чтобы не думать, куда ступать. Капитан Далидзе в пятидесяти метрах левее. Капитан Кудряшов в пятидесяти правее. Боевое прикрытие, пятясь и оглядываясь, поочередно залегая и вскакивая, — в ста метрах позади.

Ходу! Ходу!

Снова выстрелы. И снова взрыв. Но не там, где раньше. Уже немного в стороне.

Значит, дозор еще цел. И ведет бой, уводя противника в сторону от основного маршрута. Привлекая и выманивая его на пока еще живых себя…

Если их маневр удастся, они утянут врага километра на три и, оторвавшись, нагонят основную колонну в условленной точке сбора. Если, конечно, будет кому догонять…

А пока они ведут бой, пока подставляются под чужие пули, всем прочим следует бежать. Бежать, что называется, «сломя голову». Но даже «сломя голову» ни в коем случае «не сломя» ни единой веточки, не затоптав ни единого кустика. Как бестелесным, невесомым ангелам С автоматами «АКМ» поперек живота и набитыми боезапасом вещмешками в том самом месте, где должны располагаться крылья…

Ходу! Ходу!!!

Интенсивная пальба. Далекий одновременный взрыв нескольких гранат. И тишина.

Минуту.

Две.

Три…

Похоже, дозор выполнил свою задачу. И пошел в отрыв… Сейчас они, заложив большую дугу и перепроверившись, постараются выйти основной группе наперерез. И будут поджидать ее в одной из двух заранее условленных точек, чтобы вновь занять свое место в строю. Если не успеют и не перехватят — отправятся в еще одну, резервную и будут ожидать встречи в течение десяти часов. Если встреча не состоится — двинутся к побережью самостоятельно. А если их не окажется ни здесь, ни в месте эвакуации — значит, их уже нет. Значит, их уже нет в живых…

Но то, что их не будет, совершенно не означает, что маршрутная колонна останется без защиты. В момент отрыва дозора их функции автоматически возьмет на себя идущее в арьергарде боевое охранение. Которое в случае необходимости вступит в бой, выманит на себя противника, уведет его в сторону и, оторвавшись, двинется к месту встречи. Или погибнет. То есть сделает все то же самое, что до него сделал дозор. А за тем арьергардом последует новый арьергард. И еще один. И еще… И так до бесконечности. До последнего способного удерживать в руках оружие бойца.

Кроме одного, того, который переносит на себе «объект интереса» и которого все остальные разведчики, пусть даже ценой своей гибели, должны оберегать. Все — одного! Потому что то, что он несет за спиной в своем вещмешке, важнее всех их, вместе взятых, жизней Потому что это то, ради чего они оказались в этих далеких азиатских джунглях…

Выстрел!

Еще один выстрел. Всего-то метрах в пятидесяти. Там, где движется арьергард. Неужели дозор не увел за собой противника? Неужели противник обманул его?..

— Колонне марш! Пивоварову в охранение! Теперь уже не до сохранения в целости окружающего ландшафта. Теперь лишь бы оторваться…

Арьергард втягивается в бой, заставляет противника залечь, выигрывает время. Выиграть время — сейчас самое главное…

— Справа в зарослях двое!

— Вижу!

Выстрел. И вдогонку, на всякий случай, еще один. Фигурка, прятавшаяся за густым кустом, падает, ломая ветки.

— Уходим!

Быстро перекатываясь, разведчики меняют позицию. В стволы, за которыми они только что прятались, стучат пули.

— Слева тридцать — двое. Слева сорок пять — еще один!

— Заметил!

Выстрелы. Противник залегает и отползает назад.

— Уходим!

— Ты первый, я прикрываю.

— Давай!

— Слева сорок…

— Черт! Откуда же их столько понабралось!…

Ушедший в отрыв дозор, услышав далекие выстрелы, разворачивается и бросается на выручку своим попавшим в беду однополчанам. Бегом! Не обращая внимания на раздирающие одежду и царапающие лицо шипы и ветки, выставив вперед изготовленные к бою автоматы.

Чтобы успеть. Чтобы не прибежать слишком поздно…

Звуки боя совсем близко.

Теперь сдержать бег. Приостановиться. Разобраться в обстановке.

Два стреляющих короткими очередями автомата — свои. Азимут примерно двести десять. Шесть-семь не щадящих патроны стволов по азимуту сто тридцать — враги. Расклад в общем и целом ясен.

Теперь оттянуться немного назад с тем, чтобы ударить с тыла. Желательно в самый неожиданный для противника момент. Например, когда они встанут в атаку. Или начнут перезаряжать оружие…

Молчаливый, одними жестами разговор.

— Видишь прямо?

— Вижу.

— И еще двое справа.

— Вижу.

— И слева, за деревом.

— Вижу…

— Эти — мои. Эти — твои. Согласен?

— Согласен.

— Готов?

— Готов.

Показать рукой направление атаки.

— Потом, после залпа, ты — туда. Я — сюда.

— Понял…

— Ну тогда разом! На счет «три».

Пальцы в кулак и поднимать по одному.

Раз.

Два.

Три!

В упор из автомата ближнего, притаившегося за лесным завалом вьетнамца. И другого, обернувшегося на звук. Третьего и четвертого уже в скоротечной дуэли. Других трех прибрал напарник. Еще двое стремительно убежали в лес. Их уже не догнать. Да и смысла нет. Скоро сами придут. Да не одни. С подмогой.

— Жив?

— Жив!

— Я тоже.

— Наших видишь?

— Вон они. За теми кустами.

Условный крик, чтобы случайно не напороться на свои же пули. Ответный крик.

* * *

Услышали. Значит, все в порядке…

— Все живы?

— Все. Вот только Сергей подранен.

— Куда?

— В ногу.

— Тяжело?

— Кажется, да. Кажется, кость задело!

— Ты как, Серега?

— Пока ничего. Но встать не могу. Совсем.

— Черт, не повезло! Ладно, давай его на закорки и бегом к нашим. А мы пока тут оглядимся…

Разведчики быстро собрали трофейные гранаты, часть, выдернув чеку, подсунули под мертвых. Остальные — заклинили в деревьях, предварительно подвязав к кольцам тонкие растянутые над самой землей лески. Усики аккуратно разогнули, чтобы они легко выскакивали при самом легком рывке. Теперь кто-нибудь непременно зацепится за сторожковую нить ногой, выдернет чеку и взлетит на воздух.

А это значит — еще минус несколько врагов и еще плюс несколько столь необходимых для отрыва от преследования минут.

— Все?

— Все.

— Уходим?

— Уходим.

Только так уходим, чтобы собственную леску случайно не зацепить…

— Потери?

— Убитых нет. Один раненый.

— Куда?

— В ногу.

— Положите его.

Командир вытащил нож, одним движением взрезал ткань штанов, отогнул ее, осмотрел рану. Нога безвольно обвисла, сломав привычные контуры. Командир проверил входное отверстие. Затем выходное. В выходном отверстии белыми точками торчали обломки кости.

— Ну что там? — напряженно спросил раненый.

— Ничего особенно страшного. Бывает хуже… — ответил командир. — Перевяжите его, наложите шину и вколите обезболивающее.

В недалеком тылу раздалось несколько взрывов. По всей видимости, кто-то налетел на гранатные растяжки. Очень быстро налетел. На несколько десятков минут раньше предполагаемого срока.

Скорые взрывы означали, что противник был рядом. Что противник висел на хвосте.

— Не надо шину. И перевязки не надо. Только обезболивающее, — отменил ранее данный приказ командир. — Арьергарду — в прикрытие. Всем остальным — шагом марш!

Раненому вкололи укол промедола, перекинули животом через плечо и понесли. Рубить носилки было некогда. Рубить носилки решили потом.

Через несколько минут со стороны арьергарда снова послышались выстрелы. Противник наседал. Обмануть его отходными маневрами дозора или даже большей части отряда уже было невозможно. Противник смог убедиться, что ему противостоят не несколько случайных бойцов. А хорошо вооруженное, обученное, под единой командой диверсионное подразделение. Которое следует бить целиком, а не по растекающимся в стороны частям. Осталось совсем немного времени до момента, когда, просчитав общее направление движения неизвестного формирования, его численность и огневую мощь, они перебросят сюда дополнительные силы и возьмут всю окружающую территорию в одно, два, а может быть, три кольца. Из которых будет не вырваться.

Отсюда могло быть только два выхода. Первый — занять оборону, встретить врага ураганным огнем и… погибнуть. Всем до одного. Уничтожив при этом втрое-вчетверо больше живой силы противника. Погибнуть неизбежно, потому что разведчики, ведущие бои в тылу врага, одолеть того врага не способны. Из-за многократного его превосходства. Из-за того, что их чуть больше десятка против десятков миллионов. Против населения целой страны.

В борьбе с населением не победить. В борьбе с населением можно только умереть.

И не выполнить приказ…

Другой выход — идти на прорыв с надеждой оторваться от преследования и раствориться в непролазных дебрях азиатских джунглей — был невозможен, пока отряд связывали раненые. В прорывах подобного рода решающими факторами является скорость и маневр. Отвлечь внимание противника от направления главного удара, мгновенно сконцентрироваться на участке атаки, ударить, прорваться и стремительным маршем как можно дальше уйти от места боя.

С ранеными за спиной все это было затруднительно. И мгновенно сконцентрироваться, и ударить, и уж тем более уйти, развив предельную скорость и не оставляя за собой следов.

Развить скорость — почему бы и нет, если впрячься в носилки вчетвером. Но тогда не может быть и речи о маскировке. Четыре носильщика, трудно вписывающиеся в узкое пространство между деревьями, непременно оставят на местности хорошо читаемые следы. А если их будет только двое — то нельзя говорить о хоть какой-нибудь приемлемой скорости.

Конечно, можно было бы попытаться залечь в хорошо замаскированные убежища, с тем чтобы пропустить противника через себя, а потом, когда он пройдет, выбраться и за его спиной тихо отползти в его дальний тыл. Но раненого в три погибели не согнешь и в мелкую ямку, без того чтобы он не закричал или не застонал от боли, не засунешь. И без присмотра не оставишь. А это уже, как минимум, два человека, которых надежно укрыть гораздо труднее. То есть и в этом случае раненые представляют собой стопроцентную обузу. Которая гарантирует смерть всем прочим, пока еще живым и здоровым бойцам.

Наверное, это не вполне справедливо, когда уже почти мертвые обрекают на смерть тех, кто способен выжить. Способен держать в руках оружие. И способен довести начатое ими совместно дело до конца.

Дело, которому все они служат…

Этот последний аргумент и следует считать единственно главным при принятии решения. Вопрос жизни или смерти при выполнении боевого задания — вторичен. Первично — выполнение приказа. По возможности с наименьшими потерями в личном составе. Но только по возможности… Этим армия отличается от театра, где зритель аплодирует не имеющему однозначного ответа вопросу «быть или не быть». Быть так, как это предписано приказом! И точка. Обсуждать, тем более осуждать это вышестоящее «быть» допустимо только после его стопроцентного исполнения. Согласно Уставу Вооруженных Сил.

Отсюда вопрос — спасать раненых за счет жизни живых или жертвовать ранеными во имя сохранения жизни живых — не стоит. Нет такого вопроса! Есть — жертвовать жизнью раненых во имя исполнения приказа и выполнения поставленной вышестоящим командованием задачи, или этот приказ не исполнять? С единственно возможным на него ответом. За все прочие ответы, равно как за сомнения, — военный трибунал, приговор, разжалование и срок. Или расстрел перед строем, если по законам военного времени.

Вот и весь ответ…

— Стоп колонне! Встали.

— Капитана Кудряшова к командиру.

— Капитан Кудряшов по вашему приказанию…

— Значит, так, капитан. Дальше бегать куда глаза глядят — бессмысленно. И вредно. Можно так забежать, что костей не соберешь-Поэтому поступим следующим образом. Собери бойцов, двух-трех — направь в помощь арьергарду. Чтобы они там совместными усилиями придержали этих… Остальных в разведку по следующим направлениям… Задача — обнаружить места концентрации либо отсутствия противника, подсчитать его силы, огневую мощь, определить направления возможного прорыва. Ну, в общем, ты сам понимаешь…

— Прорываться?

— Прорываться. Другого выхода все равно нет. Задача ясна?

— Так точно!

— При любом исходе разведки через пятнадцать минут все должны быть здесь.

— Кто останется на месте охранять раненых и пленных? И охранять «груз»?

— На месте останусь я. Довольно будет меня одного?

— Ну не знаю…

— Все, капитан. Исполняй! И желательно в темпе вальса…

— Есть! В темпе вальса…

Бойцы разбежались в стороны выполнять поставленную задачу. Потому что бойцы здесь были не нужны. По крайней мере в ближайшие десять-пятнадцать минут.


Майор посмотрел в спины ушедшим капитанам и вытянул из ножен штык-нож. Он обязал себя сделать то, что он не мог перепоручить никому другому. Он взял на себя самую грязную работу. Самую грязную из всех, с которыми могут столкнуться разведчики. Ту, от которой не отмыться впоследствии никакими шампунями и никакими годами беспорочной жизни. Ту, которую может, должен и имеет полномочия делать только командир…

Он не был злодеем. Он был тем самым командиром, который отвечает за выполнение приказа. Персонально отвечает…

И, значит, хочешь не хочешь…

Майор перехватил автомат и быстро подошел к носилкам. Пленные американцы отступили на шаг.

— Сесть вон туда, — показал дулом «АКМ» майор. Связанные попарно пленные повиновались.

— Кучнее!

Кучнее, чтобы легче было охватить их одним стволом. Чтобы если стрелять, то наверняка.

— Лицом внутрь! — показал, развернув одного из американцев, командир.

Лицом, чтобы невозможно было сразу вскочить и сразу побежать. Чтобы можно было только вскочить. И тут же упасть…

Пленные повернулись.

— Кто шевельнется — убью!

Майор подошел вплотную к носилкам.

— Как ты? — коснулся он недавнего раненого.

— Нормально, — улыбнулся все еще опьяненный промедолом боец, увидев своего командира.

— Как нога?

— Терпимо…

— Ну если терпимо, то терпи. Совсем немного осталось, — сказал майор и зашел с головы носилок.

Откладывать дело, которое он не мог не сделать, было бессмысленно. И тяжело. Хвост кусками не рубят…

Командир быстро нагнулся, зажал рот и нос раненого ладонью, чтобы заглушить его скорый вскрик, увидел устремленные на него безмерно удивленные глаза и ударил штык-ножом. В самое сердце. Раненый даже не успел прикрыться руками. Он только вздрогнул, выгнулся и забился в предсмертных конвульсиях.

Прости, солдат…

Американцы напряженно привстали, но тут же, увидев направленное на них дуло автомата, снова сели. Кажется, их не особенно удивило то, что они наблюдали. Кажется, они были к этому готовы.

Значит, не новички. Значит, знают одни и те же для всех армий и всех разведок правила игры…

— Сидеть! — еще раз предупредил командир. И не узнал своего голоса.

С остальными ранеными проблем не было. Остальные раненые умерли легко. Не приходя в сознание. И не открывая глаз навстречу своему убийце…

Дело было сделано. Самое трудное из всех возможных дел. Майор сел, вытащил заначенную еще на подводной лодке сигарету и, нервно теребя ее дрожащими пальцами, закурил. Хотя на боевом задании, на марше в тылу противника курить не разрешал.

Майор курил не для того, чтобы курить. Для того, чтобы хоть что-то делать…

* * *

Через несколько минут вернулся первый разведчик.

— Товарищ командир…

— После. Все после.

Спустя еще минуту — подошел еще один. И еще…

Бойцы подходили и замирали возле носилок. Молча. Сразу все понимая. И что произошло во время их отсутствия. И зачем их посылали на задание…

Теперь все было гораздо яснее, чем пятнадцать минут назад. Но теперь ничего исправить уже было нельзя. Теперь они могли либо покарать убийцу, либо подчиниться ему. Покарать его было нетрудно, он не защищался. Но карать его было глупо. Умерших минуту назад товарищей уже было не вернуть. А лишаться еще одного активного ствола — значило играть на руку противнику. Лишняя смерть ничего не могла исправить. Ничего не могла убавить или прибавить. Кроме лишней смерти.

— Все? Собрались? — спросил командир.

— Все…

— Тогда так: умерших похоронить. Но только если очень быстро. Место захоронения замаскировать. Тела, особенно область лица, заминировать. Чтобы если что — до неузнаваемости. Нюни не распускать. Нюни — оставляем для дома. Если теперь мы не сможем уйти — ляжем рядом с ними. Все. До единого. Это ясно?

— Ясно…

— Не слышу!

— Ясно, товарищ майор.

— Тогда всем готовиться к прорыву. И ни о чем, кроме него, не думать. Где силы противника сконцентрированы в наименьшей степени?

— В направлении северо-северо-восток.

— Значит, готовиться к прорыву в направлении северо-северо-восток. Вопросы есть? Вопросов — нет.

— Есть один…

— Я сказал — вопросов нет!

Вопросы, жалобы, претензии — после выполнения задания. Рапортом вышестоящему начальству… Если останется кому эти рапорта писать…

Глава 30

— Приказывать не хочу! Это дело добровольное. Потому что совершенно безнадежное, — сказал командир. — Максимум, что могу обещать, — это полчаса не самой веселой жизни. Без продолжения… Ну что, желающие найдутся? Тогда желающим — шаг вперед.

Желающие нашлись. И шагнули из строя.

— Боевая задача ясна?

— Так точно! Ясна!

— Надеюсь, понимаете, что обратного хода не будет? И вообще ничего не будет.

— Так точно! Понимаем!

— Ну тогда смотрите… Тогда на вас вся надежда… Тогда будем ждать, как вы управитесь… Капитан Кудряшов.

— Я!

— Значит, так, «замок», отдели им по одной обойме от боезапаса каждого бойца и еще подкинь гранат. Десятка два. Нам они все равно не помогут, если они лопухнутся…

— Отделить по одной обойме…

Бойцы вытащили из подсумков автоматные рожки. Передали их по рукам. Капитаны рассовали их по подсумкам и карманам.

— Ну, ни пуха…

— Разрешите идти, товарищ майор?

— Идите. И если можете — возвращайтесь.

— Постараемся…

Бойцы дозора отошли на несколько шагов и пропали, как сгинули в густой листве. Но прежде чем пропасть, еще раз оглянулись и взмахнули рукой.

Вот и все прощание…

— Всем быть готовыми. Всем — ждать. Ждать трудно. Особенно когда не знаешь, сколько ждать. И если не ждешь ничего хорошего… Минута. Вторая… Десятая… Пятнадцатая…

— Где они сейчас могут быть?

— Метрах в семистах. А может быть, уже и дальше…

Дозор был ближе. Много ближе. Всего-то в полукилометре. Дозор наблюдал копошащихся за деревьями вьетнамцев, разбив наблюдаемое пространство на сектора.

— Видишь?

— Вижу.

— Сколько?

— Бойцов десять-двенадцать.

— У меня десять-двенадцать. Итого — больше двух десятков. По дюжине на брата.

— Не мало.

— Сколько есть…

— Ну что, с ходу?

— Давай с ходу… Один хрен…

— Тогда — на счет «три»!..

Дозор вступил в бой, разом забросав прочесывающего местность противника гранатами и осыпав его строй градом выпущенных из автоматов десятков пуль. Дозор стрелял не для того, чтобы попасть, не для того, чтобы нанести врагу урон в живой силе, — для достижения максимально возможного шумового эффекта. Чем больше шума, чем интенсивней стрельба — тем выше вероятность, что противник поверит в реальность прорыва. Не настоящего — ложного прорыва, который должен был отвлечь на себя основные силы противника. Должен был облегчить задачу, расчистить путь бойцам того, настоящего прорыва…

— Ну что, шагнули?

— Шагнули!

Два бойца, составлявшие дозор, одновременно вскочили на ноги, одновременно бросили еще несколько гранат и, стреляя на ходу из автоматов, побежали, часто приседая, неожиданно и резко меняя направление движения, прыгая из стороны в сторону, падая, откатываясь вбок и снова, но уже в другом месте, вскакивая на ноги.

Побежали не для того, чтобы куда-то прибежать. А для того, чтобы выгадать несколько лишних минут. Несколько лишних минут жизни. Назначенной исключительно для того, чтобы, прыгая, падая, откатываясь и поднимаясь, пробежать еще несколько десятков метров.

— Слева автоматчик!

— Вижу!

— Справа…

Еще по гранате в подозрительно шевельнувшиеся в стороне кусты. И еще по одной вперед, расчищая дорогу. И еще по одной… Не экономя, не думая о завтрашнем дне. Которого все равно не будет…

— Прямо двое!

— Слева!

— Справа!

— Прямо…

Главное, чтобы стрельба и взрывы не утихали. И чтобы они смещались в сторону, определяя направление движения прорывающейся группы.

Еще две гранаты. И длинные автоматные очереди вдогонку. И несколько неприцельных выстрелов из пистолета…

— Сколько они воюют? — спросил командир.

— Уже одиннадцать минут.

Одиннадцать минут для подобного боя было много. Очень много.

— Продержаться бы им еще минуты три-четыре…

Одна.

Две.

Три…

Новая серия взрывов. И длинная пауза. Неужели все?

Длинные очереди. Но уже только одного автомата. И уже не смещающиеся.

— Приготовиться к бою. Пленных — в голову наступающего отряда.

Чтобы если и принимать выстрелы, то вначале не в свои, а в их тела. Чтобы прикрыться ими как живой броней от летящих навстречу пуль и осколков. И чтобы пробить ими бреши в возможных минных полях.

— Если что, если они станут разбегаться — клади их на месте. Без всякой жалости!

— Есть, командир!

Ну что ж, на войне как на войне! И даже без войны — как на войне!

Еще одна длинная очередь. Еще одна. И одиночные, один за другим, выстрелы. Как точки в азбуке Морзе.

Точка — пауза.

Точка — пауза.

Точка…

Сигнал!

Значит, еще живы. По крайней мере один жив!

Значит, еще несколько мгновений продержится!

— Всем вперед!

Первыми — подталкиваемые в спину недобрыми взглядами и дулами автоматов — американцы. Недобрыми — потому что добрыми, когда в эти спины придется того и гляди стрелять, невозможно. Потому что иначе курок не нажмешь.

Следом — группа прорыва. Те, которым придется гасить огневые точки врага. Своими телами, после тел американцев, гасить…

За ними — командир и «носильщик». И самое главное — «груз».

Последними — арьергард, прикрывающий тылы.

— Пошли?

— Пошли!

Пригибаясь и прикрываясь стволами встретившихся деревьев, отряд двинулся вперед. Все быстрее и быстрее…

— Чисто?

— Чисто! На удивление чисто! Две тысячи пятьсот метров вперед.

— К повороту на азимут сто десять.

— Есть к повороту на азимут сто десять! Поворот. И снова — «ходу»! Как можно быстрее и как можно дальше от места боя. От места, где в неравной схватке в полном составе пал прикрывающий ложный плацдарм дозор.

— Сбоку двадцать — противник!

Залечь, замереть, переждать проход спешащего к месту отвлекающего прорыва небольшого отряда вооруженных вьетнамцев. Выждать еще пару минут. Оглядеться, подняться и продолжить прежний путь.

Быстрее!

Быстрее!!!

— Сзади двести восемьдесят противник!

— Уйти тихо невозможно?

— Невозможно. Они идут прямо по следу! Все-таки достали, все-таки ухватили в последний момент!

— Арьергарду принять бой! Всем остальным — бегом марш! Бегом! Бегом! Бегом!..

Под аккомпанемент звучащих в тылу выстрелов. Оторвались! Кажется, оторвались…

И даже догнавший основную группу арьергард.

— Все живы?

— Все!

— Противник?

— Бойцов пять. Скорее всего «левые». Которые случайно заметили наше продвижение.

— Всех?

— Всех!

— Других не видели?

— Нет.

— К повороту на азимут сто восемьдесят… Девятьсот метров вперед.

— Противник слева восемьдесят… Чтоб их всех!..

— Боевому охранению принять бой. Всем остальным — продолжать движение. Капитану Кудряшову, капитану Синицыну оставаться на месте!

На месте? «Замку» на месте? И «носильщику»…

«Носильщику» на месте?!

— На месте!

Командир, «замок» и переносчик и ответственный хранитель «груза» отделились от группы.

— Нас не ждать! Через пятнадцать минут мы вас догоним!

Похоже, командир решил сбросить «груз»! Похоже, дело совсем дрянь, если он решился на такое! «Груз» оставляют только тогда, когда нет другого выхода. Бросают, чтобы потом, уведя за собой погоню — вернуться. Или чтобы сообщить командованию координаты места сброса. Если хоть кто-нибудь останется в живых. Или просто бросают, чтобы его никто и никогда не нашел! Чтобы в первую очередь его не нашел противник!

Похоже, командир не верит в благополучный исход побега.

Похоже, благополучного исхода не будет…

— Здесь! — сказал командир указав на обширную грязевую лужу, густо заросшую мелким кустарником. — Здесь его сам черт не найдет.

Разведчики сняли подсумки и вещмешки. Расчехлили саперные лопатки.

— Ты в охранение. Мы — работаем…

— Есть!

«Замок» встал в охранение.

По упавшему стволу дерева, чтобы не оставлять на прибрежной грязи следов, разведчики сошли в воду. И из конца в конец пересекли лужу.

— Здесь?

— Здесь…

Копали в самом глубоком месте. Копали интенсивно, чтобы грязевидная земля не успевала затянуть воронку.

— Может, хватит?

— Нет, давай еще на полметра. Чтобы наверняка.

Зарылись еще на полметра, буквально заныривая во взбаламученную воду с головой. И копая, копая, копая…

— Все! Давай! Пока яма не затянулась. «Груз» уложили на самое дно прямо в вещмешке, для верности засунув в него пару камней. Под мешок протолкнули две гранаты с разжатыми усиками предохранительных колец. Сами кольца привязали к вещмешку. Теперь всякий случайный человек, надумавший поинтересоваться содержимым мешка, был обречен на смерть. А его содержимое — на уничтожение.

Воронку забросали землей, притоптали. Нагребли еще земли и еще раз притоптали. И разгладили руками.

— Готово!

«Груз» был надежно укрыт. Надежней некуда. Если пройдут дожди и лужа растечется — подходы к тайнику закроет толстый слой воды. Если лужу высушит солнце — то «груз» будет вцементирован в высохшую и затвердевшую до состояния бетона монолитную грязь.

— Запомните место! — сказал командир. — Ближние ориентиры: азимут девяносто пять — четыре треугольником расположенных дерева. От крайнего дерева до тайника — сорок пять шагов. Азимут двести десять — поляна. Шестьдесят шагов. Азимут триста пятьдесят — завал. Восемьдесят шагов.

Дальние ориентиры: четыреста метров на северо-восток — выход скальных пород. Вот он, на карте. Полтора километра на юго-юго-запад — излучина реки…

Здесь и здесь — поставим опознавательные метки…

На картах ничего не помечать. Информацию не фиксировать. Только запоминать.

* * *

Еще раз: азимут девяносто пять — четыре треугольником расположенных дерева… Запомнили?.

— Запомнили!

— Тогда ходу. Пока наши далеко не ушли…


И снова:

— Противник лево сто тридцать! До полувзвода. Залечь, замереть, переждать…

— Скопление противника прямо десять! Сорок бойцов.

Затаиться, изменить курс на девяносто градусов. Потом еще на девяносто. И еще…

— Северо-северо-запад — чисто…

— Север — противник не обнаружен…

— Северо-северо-восток — все спокойно… Неужели вырвались? Неужели проскочили? Тогда еще километров десять-пятнадцать по свободному коридору на север. А там… А там будет видно.

— К повороту на азимут триста пятьдесят… Дозору — на триста метров вперед… Арьергарду — в прикрытие… Бегом — марш…

Километр.

Два.

Три…

Десять…

— Стоп, колонна!

— Что такое? Что случилось?

— Ничего не случилось. Река впереди.

— Кто сказал?

— Дозор…

— Река широкая — метров сто двадцать. Течение спокойное… — доложил передовой дозор.

— А глубина?

— Приличная. Полностью проверить не смогли.

— Ну примерно? На глазок.

— В центре с головой. Точно.

— А на карте?

— На карте ручей. Блохе в два прыжка перескочить.

— Как говорится, не было печали — купила баба порося…

— Что купила?

— Неважно…

— Брод не видели?

— В том месте, где мы вышли, — нет. А дальше надо смотреть.

— Смотрели?

— Не успели. Я послал двоих в стороны. Одного вниз, другого вверх по течению. А сам по-быстрому к вам. Чтобы предупредить…

— Ну что ж, будем ждать… Личному составу можно отдыхать. Но чтобы оружие на боевой…

— Личному составу отдыхать… Оружие к бою… Все сели там, где стояли. Не выпуская из рук автоматов. Минута. Пять. Десять. Пятнадцать…

— Пусто, — доложил вернувшийся из обхода дозорный.

— Далеко смотрел?

— С километр. Вверх по течению.

— А дальше?

— Дальше вообще полный швах. Болото. Топи. Я попробовал сунуться, но чуть не утоп…

— Все ясно. Будем ждать дальше.

— А если и вниз — ничего?

— Пойдем вплавь. Или будем вязать плоты. Или двинемся в обход. Что-нибудь придумаем… Если добрых вестей не дождемся…

Двадцать пять минут.

Тридцать.

Сорок…

Дождались.

— Есть брод! — доложил подошедший второй дозорный.

— Где?

— Четыреста пятьдесят метров вниз по течению.

— Глубина?

— Максимум по пояс. Я прошел до середины потока и вернулся.

— Скорость?

— Нормальная. Как в закрытом бассейне.

— Подходы?

— Чистые. По крайней мере, я ничего подозрительного не заметил.

— Колонне — встать. Строиться…

Встали. Но не построились. Потому что сидели там, где раньше стояли. И встав, сразу оказались на месте…

— Шагом…

Подтянулись к реке. Вдоль берега прошли вниз по течению. На четыреста пятьдесят метров.

— Здесь?

— Здесь!

— Уверен?

— Совершенно. Вон моя метка.

— Ну смотри… Всем стоп! Готовиться к переправе. Боевому охранению выставить посты.

Два бойца, подхватив автоматы, разошлись в стороны, залегли на прибрежных высотках. Задрали руки, показывая, что готовы.

— Ладно, двинулись, — дал отмашку командир. — Первый дозор. Вторыми пленные…

Дозор вошел в воду и, постепенно погружаясь, двинулся к противоположному берегу. Дошли. Внимательно осмотрели полосу песчаного пляжа. Прислушались.

— Все в порядке!

В воду вступили американцы.

За ними, поводя во все стороны автоматами, разведчики.

За ними — арьергард во главе с командиром.

На половине переправы командир махнул рукой боевому охранению.

— Все, можете идти.

Бойцы охранения покинули свои позиции и быстро пошли вдогонку за основной группой.

Переправа через водную преграду была почти завершена. И даже никто не утоп…

«Может, река остановит эти треклятые патрули?» — подумал командир. Может, отведенная им зона патрулирования осталась на той стороне. Тогда есть шанс выправить курс и успеть к контрольному сроку…

Но к контрольному сроку отряду успеть было не суждено… И вообще не было суждено прийти хоть куда-нибудь…

Зря командир строил планы возвращения.

На берега реки с двух сторон молча и как будто даже ниоткуда вышли люди. Много людей в военной форме. С автоматами и карабинами на изготовку.

— Полундра! — попытался крикнуть кто-то из боевого охранения и тут же заткнулся, получив короткую очередь в затылок. Он даже не успел сделать ответный выстрел. Потому что не смог выбрать цель. Их было слишком много. И к какой-нибудь он неизбежно вставал незащищенной спиной.

Он упал лицом в воду и медленно поплыл вниз по течению. Уже просто как неодушевленный предмет, имеющий положительную плавучесть…

Второму бойцу сыпанули под ноги пулеметную очередь и вышибли из рук оружие. Он тоже не успел выстрелить. Потому что не решился. Потому что выстрелить значило немедленно умереть. И даже не успеть никого прихватить с собой. Просто умереть. Без всякой пользы. Без даже надежды на пользу.

— Не надо оказывать сопротивления. Не надо совершать глупость. Тогда мы не будем стрелять, — на ломаном английском сказал кто-то из толпы военных.

— Не стреляйте. Иначе они убьют всех. И вас и нас, — перевели американцы. — Без всякий толк убьют…

«Значит, они действительно знают русский. Все-таки знают…» — еще успел про себя удивиться командир.

— Без толку, — автоматически поправил он.

— Yes, yes! Без тол-ку… — закивал заговоривший американец.

— Если вы не поднимете руки, мы начнем стрелять. Через десять секунд, — снова по-английски сказали вьетнамцы. И показали десять пальцев.

— Они будут стрелять… — перевел американец.

— Не надо. Я понял, — прервал его командир.

Показанный с берега жест понял бы и дурак. Любой национальной принадлежности.

Девять…

Бойцы, стоя по пояс в воде, смотрели на командира. И одновременно на врага. Они готовы были стрелять и готовы были умирать. Хотя и не хотели. Они умерли бы на сто процентов. Убив от силы двух-трех вьетнамцев…

Восемь…

Силы были не равны. Силы были безнадежно не равны. На каждого вооруженного разведчика приходилось по два десятка врагов. И каждый из этих врагов имел автоматическое оружие…

Семь… И безоговорочное позиционное превосходство.

Они стояли на берегу, сверху вниз посматривая на застывших посреди речного потока разведчиков. Им достаточно было приспустить дула автоматов…

Шесть…

Как разумно они все устроили. Отжали отряд рассылаемыми во все стороны патрулями к реке и вывели на устраивающий их во всех отношениях брод. Потом загнали на середину реки, где не было никакой возможности сопротивляться. И продемонстрировали свое превосходство в силе и вооружении. Хочешь — сдавайся. Не хочешь — умирай. И ничего здесь, кроме последнего пункта, не сделаешь…

Пять…

Или все же можно сделать? Кроме как умереть? Например, всем и разом занырнуть в воду, набрав в легкие побольше воздуха, и всплыть где-нибудь метрах в пятидесяти, где никого нет…

Командир скосил глаза вниз по течению. Нет, не занырнуть и не всплыть. И в пятидесяти, и в ста метрах ниже по течению стояли вооруженные вьетнамцы. Которые играючи могли расстрелять любой проплывающий мимо них предмет. Хоть даже спичечный коробок.

Четыре…

А если прикрыться телами американцев? Не зря же они их таскали с собой столько времени. Прыгнуть в сторону, одновременно нажав на спусковой крючок «АКМ», длинной очередью опустошая автоматный рожок. Прыгнуть, прижать вон того или лучше вон того янки к телу, упасть навзничь и, прикрываясь им как броней, сплавиться вниз по течению.

В принципе возможно. Если сразу не убьют. Но только одному. Потому что другие об этом приеме ничего не знают. И просто-напросто растеряются. И подставят себя под выстрелы…

Одному можно. Точно. Но не всем. И значит, этот вариант не проходит. Да и вряд ли в таком виде беглецу удастся проплыть хоть сколько-нибудь приличное расстояние. Течение слабое. Догонят по берегу и расстреляют с двух сторон. Стопроцентно расстреляют…

Три…

Значит, выхода нет?

Обещающего жизнь — нет. Гарантирующих смерть — сколько угодно. Практически любой…

Два…

Значит, сдаваться? На милость безмолвно замершего на берегу победителя? Бросать оружие, поднимать руки, вымаливать на коленях пощаду? И, возможно, даже вымолить… Допустим, вымолить… А потом? Что потом? Жить всю жизнь в этих проклятых джунглях? С этими… вьетнамцами. Сеять рис и жрать сушеную саранчу? Трахать их напоминающих мартышек баб? И никогда не увидеть снег?

Не велика ли оплата? За жизнь…

Не много ли они хотят?..

— Один… — сказал вьетнамец и кивнул своим бойцам.

Вода вокруг разведчиков вспенилась и закипела от сотен вспарывавших ее поверхность пуль. Десятки автоматов и пулеметов разом выплюнули сотни граммов раскаленного свинца. Плотность огня была такая, что, пролетай в это время над рекой муха, и она бы не уцелела. А уж человек…

Вьетнамцам довольно было перевести огонь на несколько метров дальше, чтобы… Чтобы все мгновенно закончилось. И для разведчиков, и для американцев.

Для всех… Без всякой надежды на другой исход.

И без пользы. Без всякой пользы…

— Хрен с вами! Ваша взяла! — крикнул командир и поднял высоко над головой автомат.

Его бойцы, взглянув на него, сделали то же самое.

— Выходите на берег, — приказал вьетнамец.

— Требует выйти на берег, — перевели американцы.

— По одному! Оружие над головой!

— По одному…

— Первым — старший!

— Первым старший…

— Ладно, понял, — поморщился, как от зубной боли, майор и, раздвигая стоящих в воде людей, побрел к берегу. Молча. Ни на кого не глядя. Уперев глаза в воду.

— Командир… — тихо произнес кто-то. Командир замер. Обернулся. И внимательно посмотрел на своих бойцов.

— Все, мужики, дальше каждый решает сам… Приказывать не могу…

— Что он сказал? — подозрительно спросил главный вьетнамец американца-переводчика. Тот неопределенно пожал плечами.

— Что он сказал?! — крикнул вьетнамец и, передернув затвор и подняв пистолет, направил дуло в голову переводчика.

— Он сказал… он сказал, чтобы они не творили глупостей…

Вьетнамец удовлетворенно закивал головой.

Командир резко отвернулся и продолжил путь. На берег.

Он вышел и остановился, широко расставив ноги.

К нему подбежали несколько вьетнамцев и попытались вырвать из рук оружие. Но они были слишком маленькие. Они не дотягивались до задранного над головой автомата. Они бегали вокруг командира, как моськи между ног слона. Они тянулись руками, подпрыгивали, дергали вниз рукава гимнастерки. И ничего не могли сделать…

Пока один из них не догадался… И не ударил командира ногой в живот.

Командир охнул и пригнулся. Вьетнамцы выбили автомат. Задрали гимнастерку, сдернули с пояса штык-нож и подсумки с гранатами, выдернули из кармана пистолет.

* * *

— Сволочи! — сказал командир, выпрямляясь. — Шакалы. Щенки шакалов…

Один из вьетнамцев ударил его снова. В живот. И в лицо. И попытался ударить еще раз. Но не сумел. Майор перехватил его руку и резким ударом сломал ее об колено. Как гнилую жердину…

Потом он расшвыривал вьетнамцев во все стороны, словно рассвирепевший медведь болонок. Вьетнамцы падали, вскакивали, снова получали удар и снова падали, откатываясь на несколько шагов…

Бойцы рванулись было на помощь командиру, но вкруг них по воде и поверх их голов дали еще один залп, потом мгновенно обступили, уперли в тела штыки, примкнутые к автоматам и карабинам, отобрали оружие…

— На, гад!.. Получай, гад!.. И еще раз!.. И в довесок… — орал, матерился, бился смертным боем командир.

Он уже не пытался защищаться. Не пытался избегать ударов. Он только нападал. Ему неважно было сохранить здоровье, ему важно было отнять его у врага. А плата его устраивала любая. В том числе самая высокая.

— Ну подходи… макака желторожая… и ты… гнида… подходите… и ты… и ты!..

— Оставьте его! — крикнул старший вьетнамец. А может, что-то другое. Но его поняли. Драчуны рассыпались в стороны, как капли воды с отряхивающейся собаки.

* * *

Майор встал, утирая кровь, стекающую на глаза.

— Ну? И? Что?

Вьетнамец поднял пистолет.

— Стрелять? Будешь? — презрительно спросил командир.

И, болезненно поморщившись, потянулся к поврежденной левой руке. А вообще-то не к руке. К метательному ножу, закрепленному внутри, на рукаве гимнастерки.

— Ну… давай… давай… сучара!

Вьетнамец ничего не ответил и не запросил перевода. Он нажал на курок. За мгновение до того, как майор вытянул нож. Две пули ударили командира в живот. Он упал на колени, согнувшись пополам. Но все же дотянулся до ножа. Все же выдернул его из потайного кармана. Но не бросил. Уже не хватило сил…

Вьетнамец неторопливым шагом подошел к командиру, зашел за его спину, упер пистолет в затылок и выстрелил. Майор дернулся вперед и упал лицом в песок.

Вьетнамец еще раз обошел его, вытащил из ослабевшей руки нож, внимательно рассмотрел его и сунул в карман. Нож ему понравился.

Командир, лишившийся ножа и жизни, сидел на коленях, уперевшись головой в землю. Как будто молился. Как будто замаливал какой-то очень серьезный грех.

Командир был мертв…

ЧАСТЬ IV

Глава 31

Капитан Кузнецов шел вместе со всеми. В одной бесконечной цепи, состоящей из человеческих тел. Привязанный к руке впереди идущего американца. А сзади него шел другой американец. Накрепко привязанный к его другой руке. В свою очередь, к его руке был прикован еще один русский разведчик. Как кольцо, зажатое в другом кольце.

Два десятка людей, словно удерживающие друг друга за руки и по той причине идущие немного боком.

Изощренно они все это придумали, вьетнамцы, — сцепили всех в единый организм, превратив в гигантскую сороконожку, и сопровождают спереди и сзади. Ни дернуться, ни выйти из строя, ни убежать… И даже руки не поднять. И даже не почесаться без согласования с соседом…

Зато ноги свободны. И могут идти куда угодно. Куда укажут хозяева…

— Направо! — показывали вьетнамцы, и цепь, изгибаясь, поворачивала направо.

* * *

— Налево!

Поворачивала налево.

А если захочется в туалет?

Проблемы тех, кто захотел в туалет…

Стой! Привал!

Пленники сели в круг, лицами друг к другу. Все молчали, но все переглядывались. Русские — с русскими, американцы — с американцами. И думали.

Все об одном и том же — что же будет дальше? И будет ли это «дальше»? И не закончится ли оно несколькими минутами спустя?

Вьетнамцы подходили, бесцеремонно поднимали руки, проверяли, не ослабли ли веревки, перетягивали узлы, мало заботясь об отекших, как раздутые резиновые перчатки, кистях. Наверное, их даже устраивали такие отечные руки. Потому что протащить их сквозь петли узлов было бы невозможно. И потому, что этими «отсиженными» и по этой причине потерявшими чувствительность пальцами те узлы развязать было невозможно.

Вьетнамцы не издевались. Вьетнамцы действовали рационально. Они просто облегчали себе задачу охраны и транспортировки пленных. А то, что это было сопряжено с некоторой жестокостью, так к ней на востоке привыкли… Как к неизбежности…

— Встать!

Встали… Кто замешкался, получил удар прикладом по спине. Не для боли, для порядка и послушания…

— Пошли!

Пошли…

Куда? К месту расстрела? Расстрела едва ли. В джунглях для подобных мероприятий особого места не требуется. Места хватает. Стреляй где хочешь. И даже не закапывай. Местное зверье обглодает и растащит труп по косточкам в считанные дни. Так что никакого следа не останется.

Нет. На то, чтобы расстреливать, не похоже.

Тогда куда? В лагерь? Вполне может быть. Только зачем? Опять расстреливать? Так это можно здесь. Не откладывая в долгий ящик…

Допрашивать? Это похоже на правду. Но что они хотят узнать? И что могут узнать? Что есть на севере такая большая страна Советский Союз, где живет двести пятьдесят миллионов народу? Без тех нескольких человек, которые по воле судьбы оказались здесь. Что эти несколько человек пришли в их дом лишь для того, чтобы собрать останки самолета, который обронила на их территории еще одна многомиллионная нация? И что эти их келейные дела никак не затрагивают интересов суверенного государства Вьетнам в целом. И его местного, проживающего в данном районе населения в частности…

Так они в тот не представляющий угрозы для их державы и лично для них визит не поверят. Скажут — что же вы тогда официальным путем не прибыли? С паспортами, визами и таможенным осмотром багажа?

Опасались? А чего опасались?

И начнут допрос. С пристрастием. До полного выяснения несуществующей в природе правды. И тогда расстрел в джунглях покажется детской забавой…

Вдруг так?

Почти наверняка так! Как бы ни хотелось ошибиться… Во всех других случаях они бы не церемонились. Как с командиром…

Значит, будет допрос. И вопросы. И боль. Будет все то, что сопровождает выяснение истины у захваченных на чужой территории с оружием в руках диверсантов. Которые своим непрошеным визитом поставили себя вне закона. Будет допрос без оглядки на юриспруденцию. Без оглядки на милосердие. И лучше к этому готовиться заранее…

Остановка.

Кто хочет, может пить…

Откуда? Вот из этого еле текущего ручейка с непрозрачной зеленоватого оттенка водой? В которой наверняка плавает весь перечень кишечно-печеночных паразитов. Тех, что когда-то демонстрировали в Институте эпидемиологии и паразитологии. Еще там, дома. От самых маленьких, до таких, что больше самих кишок. Что-то не привлекает…

Кто не хочет — может не пить…

А пить очень хочется.

С другой стороны, не глупо ли заботиться о здоровье своего организма, когда в любой из следующих дней в него можно заполучить пулю — несовместимую с жизнью…

Пожалуй, пару глотков можно себе позволить… Пара глотков — не много. Авось пронесет.

Наверняка пронесет… Это можно даже не сомневаться…

— Встать! Встали.

— Пошли!

Пошли…

Интересно, а американцев-то куда? Американцы им вроде союзники? По крайней мере не противники. Хотя по обхождению это совершенно не чувствуется. Может, эти вьетнамцы вообще не знают что есть такая страна Америка и такая страна Советский Союз? Может, для них понятно только деление на белых и желтых. Желтые — свои. Белые — чужие. С которыми не церемонятся…

Шли долго. Шли двое суток. Исправно удерживая друг друга за руки. Как отправившаяся на прогулку малышковая группа детского сада. Только шли не по городу, а по влажно-сумрачным тропическим джунглям. И сопровождались не женщинами-воспитателями, а вооруженным автоматами конвоем. И шли неизвестно куда…

Но пришли. Именно туда — не знаю куда…

Поляны, хижины, заборы, чем-то напоминающие украинские плетни, только более экзотические, лепешки помета крупнорогатого домашнего зверья под ногами, запах дыма и подгоревшей пищи. В общем, деревня как деревня. Если не обращать внимания на окружающую пеструю флору и фауну. И нездоровый прищур и цвет лиц местного населения.

Двинулись мимо хижин. Мимо заинтересованных взглядов голопузых детей, сидящих в придорожной пыли. Ну правильно, к ним тут зоопарк редко приезжает. А если и приезжает, то с тем же самым набившим оскомину зверьем, что в изобилии водится за околицей. А тут — что-то очень новое. Белое, бородатое и свирепое.

— Стой!

Встали.

Большинство вьетнамцев куда-то разбежались. Остались лишь несколько. И те косили глазами в стороны и нетерпеливо перебирали ногами, как застоявшиеся жеребцы, предвкушая близкую встречу с домом. Или с казармой. Где тоже накормят и спать уложат.

Вьетнамцы пришли домой. А все прочие? Они куда?

— Пошли! Пошли…

— Направо… Теперь налево… Опять направо… Стой!

Встали. Пред какими-то ямами, накрытыми бамбуковыми настилами. Странными настилами. С частыми, мелкими квадратными дырами.

Вьетнамцы подняли настилы и показали вниз.

— Что? Спускаться? Туда?!

Туда, туда, оживленно закивали вьетнамцы Им до чертиков надоели эти туго соображающие белые.

Из ямы несло тухлятиной и дерьмом. Как из привокзального, коллективного пользования сортира. Как из выгребной канавы жарким летом.

— Я туда не полезу! — сказал Резо. — Я не свинья!

— В такую дыру и свинья бы не полезла! Побрезговала.

Вьетнамцы придвинулись, подтолкнули пленных к краю ямы.

— Мы вместе? Мы тоже? — спросили американцы.

— Вы тоже. Что вы — желтые, что ли? — злорадно ответил за вьетнамцев догадавшийся о смысле вопроса Кудряшов.

Дна ямы видно не было.

— Как же туда спускаться? Там же лестницы нет!

— Самокатом.

— Скорее самопадом…

— Хо! Хо! — с угрозой сказали охранники. Или не «хо», но что-то очень похожее и столь же непонятное…

— Ху!.. — ответил за всех Пивоваров. Ну или не «ху». Но тоже очень похожее… И понятное…

Вьетнамцы ударили стоявших ближе к ним пленных прикладами автоматов. Ткнули штыками в мягкие ткани.

Дальше пятиться было некуда. И предложение было хоть и без восторга, но принято. Всеми гостями одновременно.

— Черт!

— Devil!

Вразнобой закричали гости, ссыпаясь на дно ямы и друг на друга.

— Чтоб маму вашу вьетнамскую… Папа ваш вьетнамский… Но не ваш отец… — пожелали русские.

— Fuck you… Durty pigs… — добавили американцы. Бамбуковая решетка упала, поделив чужое небо на мелкие, как в тетради по арифметике, клетки.

Хоть в крестики-нолики играй.

— Все! Приехали!

Яма была глубокая. Метра три с половиной, если мерить от пола до отсутствующего потолка. И если есть чем мерить…

— Не достать. Даже если прыгнуть, — оценил на глазок расстояние до бамбуковой решетки Кудряшов.

— А зачем прыгать? — спросили американцы.

— Чтобы форму не потерять, — недовольно ответил Кудряшов.

— Какую форму? — не поняли американцы. — Военную?

— Физкультурную. Спортсмен он, — ответил за Кудряшова Пивоваров. — У вас баскетбол есть?

— Yes, yes, — закивали американцы.

— Ну так вот он тот самый баскетболист. По бросанию чего-нибудь лишь бы куда-нибудь. Йес?

— О! — сказали американцы. — Yes!

Яма была мокрая. На полу кое-где стояли лужи от недавно прошедших дождей. Крыши-то в этом доме не было! В дальнем углу была вырыта еще одна яма — яма в яме, которая, судя по исходящему от нее запаху, выполняла роль отхожего места. Относительно сухо было только возле стен, где были выбиты или выцарапаны в стенах примитивные ступеньки-сиденья, застеленные сухими листьями.

— Извиняйте, что не прибрано, — сказал Кузнецов, широким жестом приглашая товарищей располагаться. Уж как получится.

Русские заняли места подальше от невыносимой, в обоих значениях этого слова, параши. На правах хозяев.

Американцы сели там, где осталось место. Как бесправные зеки второго сорта. Они все еще ощущали себя пленниками. Пленниками русских пленников. Которых в свою очередь пленили вьетнамцы. Пленниками в квадрате. Хоть это и было странно. Американцев было, как минимум, больше. Просто они еще не оценили ситуацию… Или не были приучены бороться за место подальше от параши. По причине незнания некоторых, общеизвестных в Союзе, законов общежития.

— Ну и что будем делать? — спросил Пивоваров. — Спать! — коротко ответил Кудряшов.

— Здесь?

— Здесь! Или ты ожидаешь, что тебя пригласят в хозяйскую спальню, под бочок хозяйской жинки?

— Не-ет! Не надо. Лучше здесь, чем под такой бочок, — поморщился Пивоваров.


— Ну так не теряй времени — устраивайся! — И, показывая личный пример, Кудряшов улегся на земляное сиденье.

Война войной, а обед по расписанию! За неимением такового — сон. Как говорится в малозажиточных семьях: есть хочешь — спать ложись. Сон, он тоже силы восстанавливает, которые еще очень и очень могут пригодиться.

На обед пленникам дали сон. Сколько влезло. На ужин — дрему. Тоже от пуза. На завтрак — легкий пересып. Без ограничений в весе и калориях.

И только в обед следующего дня — собственно еду.

— Что это? — спросил Далидзе, показывая на спущенный сверху на веревке большой полукруглый котел.

— Супница, — ответил ему Пивоваров, — причем, кажется, с супом.

— А я думал — недостававшая в камере параша. Из которой по случайности забыли вылить содержимое… — задумчиво заметил Далидзе, приоткрыв крышку и нюхая предложенное первое блюдо. — Очень похоже…

— Что есть такое параша? — спросили любопытные американцы.

— Вьетнамский столовый прибор. Коллективного пользования.

— Yes, yes! Pa-ra-sha, — с удовольствием повторили новое слово полиглотствующие янки.

— Ну что, будем дегустировать?

— А супчик с чем?

Пивоваров ковырнул гущу случайно найденной палочкой.

— По-моему, какие-то гусеницы…

— Что?!

— Вот, — вытащил Пивоваров на палочке толстую, разваренную личинку.

— Мамочка моя!

— Что-то этот ресторан перестал внушать мне доверие, — сказал Далидзе, страдальчески посматривая в дальний, заглубленный угол ямы.

Пивоваров продолжал задумчиво ковыряться в супе.

— Знаете, мужики, вы как хотите, а я… Ну не умирать же с голоду в самом деле…

— Хозяин — барин.

Пивоваров решительно вздохнул и подсел ближе к котлу.

— Дайте ложку.

— Откуда бы ей взяться?

Ложки не было. И вообще посуды не было. Никакой.

— Что же нам, через край хлебать? Как свиньям из кормушки?

— Похоже на то.

— Сволочи! Устраивают зверинец! В клетки сажают, из корыт кормят…

Пивоваров злобно пихнул котел так, что часть похлебки плеснула на землю. Как ни хотел он есть, но уподобляться сельскохозяйственным животным не желал.

— Вы хотели кушать с ложка? — вежливо улыбаясь, спросил американец

— Я просто хотел есть..

— У меня есть ложка. — И он вытащил из кармана маленькую складную ложку. — Please.

— Ну ты вообще, американец, ничего мужик, — обрадовался Пивоваров, похлопывая своего спасителя по плечу.

— Ты что, в самом деле будешь есть? — спросил Далидзе.

— Буду!

— И гусениц?

— И гусениц! И вам рекомендую. Ничего другого вы от них все равно не дождетесь. Только оголодаете. А потом все равно придется… Голод не тетка…

— Наверное, он прав, — сказал Кудряшов. — Лучше сейчас, чем потом. — И решительно придвинулся к котлу.

— И вы тоже, как это — плиз, — показал Пивоваров на котел американцам. — Подсаживайтесь. Учтите, второй раз плиз не буду.

— O'key! — согласились янки, пододвигаясь ближе.

— Ваша тетя держит диета? — поинтересовался у Пивоварова американец, который презентовал ему ложку.

— Какая тетя? Ты что, с ума съехал?

— Вы сказали что-то о своей родственнице и о ее голоде. Я не понял. Я подумал, что…

— А-а! — наконец догадался Пивоваров. — Ты про тетку? Она мне такая же тетка, как эта бурда — суп…

— Что есть «бурда»?

— Ну ты меня достал своими вопросами… На лучше трескай…

— Что есть такое — «трескай»…

Ну что его, убить, что ли?! Так поздно уже. Раньше надо было об этом думать. Еще там, у вертолетов…

Ложка пошла по кругу. От русских — к американцам. От американцев — к русским. До полного опустошения котла.

— Ничего, за милую душу пошел супчик…

— Что есть «за милая душа»…

Глава 32

Утрами и вечерами перед сном американцы чистили зубы. Кончиком разбитой между камнями палочки, заменяющей зубную щетку. Или просто пальцем. Чистили ровно пять минут. Как рекомендуется обществом стоматологов США. А потом в тридцать два зуба улыбались друг другу, проверяя их белизну.

— Вот дура-люди! — возмущался Пивоваров. — Им того и гляди головы пооткручивают, а они о зубах болеют! Эй, янки, на хрена вам все это надо?

— Что — «это»?

— Ну вот это, вот это самое, — ожесточенно тыкал пальцем в свои блестящие металлические передние зубы Пивоваров.

— О, нет, это нам не надо. Спасибо, — отвечали американцы.

— Он имеет в виду, зачем вы чистите зубы?

— Остатки пищи, застревавшие между зубы, вызывают, как это по-русски… дырка.

— Вы хотите сказать, кариес?

— Yes! Кари-ес! Зубная помощь стоит очень много долларов. Надо смотреть за свой зубы! Если не хочешь сильно платить.

— Им о душе впору думать, а они о долларах! — раздраженно сплюнул в сторону параши Пивоваров. — Правильно в свое время замполит говорил — звериный оскал империализма…

— Ты на свой посмотри…

— Зато на нем «дырка нет»! Даже если гвозди перекусывать!

— Вы, наверное, не почистил зубы? — заинтересованно спросили американцы, показывая на пивоваровскую стальную челюсть.

— Я — нет. Зато мне почистили. Очень хорошо почистили. Вот, — еще раз продемонстрировал свой кривой металлический оскал Пивоваров.

— О! У вас есть услуга почистить зубы другой человек? — искренне удивились американцы.

— Есть, — расхохотался Далидзе, — сколько угодно…

— У нас в Америке нет услуга почистить зубы. Хотя у нас очень хорош американский сервис! У нас Америка каждый сам чистит зубы. Это, наверное, очень дорого — почищать зубы другой человек?

— Нет, бесплатно. У нас такая помощь бесплатная. В любой момент. Если хорошо попросить. Он попросил. Ему пошли навстречу.

— Стоматологический больница? Или частный врач?

— Нет, прохожий, на танцплощадке… Или рядом… Слышь, Пивоваров, тебе где услугу оказывали?

— Да пошли вы все… вместе с американцами…

— Ха-ха-ха…

Нашли над чем смеяться. И где… В зловонной яме посреди вьетнамской деревни, под охраной вьетнамских часовых. Видно, действительно безделье развращает. Даже в яме…

Или все совсем наоборот? И смех — это единственно доступное лекарство от неизбежного в такой ситуации сумасшествия? Если вдруг начать думать только о том, где ты находишься и что тебя здесь в ближайшее время ожидает…

— Слышь, Пивоваров, а по чистке ушей тебе услугу не предлагали?

— Ха-ха-ха…

Сверху, сквозь клетки бамбуковой решетки глянули лица вьетнамцев и автоматные стволы.

— Хо-цо-то-цо… — быстро залопотали вьетнамцы. И еще глубже ткнули вниз автоматы.

— Вот суки! Даже посмеяться не дают, — возмутился Пивоваров, хотя смеялись над ним.

— «Су-ки» — это что7 — спросили американцы.

— Это собаки женского рода.

— Но ведь они мужского рода? — удивились странным противоречиям русского устного языка американцы.

— Они не мужскою рода. Если бы они были мужского рода — они бы спустились сюда. И мы бы поговорили, как мужской род с мужским родом! — свирепо сказал Далидзе. — Они хуже, чем женский род…

Вьетнамцы крикнули что-то еще, бросили вниз несколько камней, показали пальцами на стены.

— Велят сесть вдоль стен.

— Сюда? — показал Пивоваров.

— Да, да… — оживленно закивали вьетнамцы.

— А это не хотите, — продемонстрировал разведчик кулак правой руки, жестко придержав локоть ладонью левой.

Оскорбительности данного конкретного жеста вьетнамские часовые не поняли. У них была другая символика. Но о смысле ответа в общих чертах догадались. И передернули затворы.

— Ладно, давайте не будем по мелочи… Давайте сядем, — предложил Кудряшов. На правах бывшего, а впрочем, и нынешнего, ведь его с должности никто не смещал, «замка».

Сели. Американцы по правой стене. Русские по левой.

И стали смотреть друг на друга. Потому что больше смотреть было не на что.

* * *

Монстров ни те, ни другие не напоминали. Американцы были похожи на русских. Русские — на американцев. Кроме разве только зубов. Но зубы в счет не шли. Зубы не могли родить многолетнее противостояние двух сверхдержав.

Черт его знает, что они не поделили?

— Вы где русский изучали? — от нечего делать спросил Кузнецов.

— Русский?.. В школе, — чуть с запинкой ответили американцы.

— Хорошо вас учат.

— Хорошо. Да. Да, — ответили американцы.

— А я ваш в школе пять лет зубрил — и ни в зуб ногой!

— Зачем в школе в зубы ногой?! — напряглись янки.

— В смысле не знаю ни хрена. Кроме «О'кей».

— O'key! Хорошо! У вас хорошее произношение, — похвалили американцы. И заулыбались. И русские заулыбались. В ответ.

— Нет, ну ведь обидно: мы пять лет и они пять лет…

— Они не в той школе учились. Они в спецшколе учились. С уклоном. Вы их слушайте больше, — сказал Кудряшов. — И вообще помните, с кем имеете дело. А то расслабились, понимаешь…

Разговор иссяк. Остались только взгляды.

— Тогда я спать лягу, — сказал Пивоваров.

— Ты же уже спал.

— Еще посплю. Солдат спит — служба идет…

— Знать бы только, куда она идет…

* * *

Американцы уснули рано. Американцы вообще вели очень здоровый образ жизни. Чистили зубы. Занимались физическими упражнениями. В одно время ложились, в одно время вставали. Вот только ели в разное. В то, в которое давали. Если давали вообще. И умывались не всегда. Только когда шел дождь…

— Спят? — спросил Кудряшов.

— Как младенцы. Только пузыри не пускают.

— Уверен?

— Уверен.

— Тогда давай…

Пленники тихонько толкнули один другого, чтобы разбудить тех, кто вдруг по случайности уснул. Но никто не спал. Все ждали

Неслышно поднявшись, разведчики сместились к одной из стен. Трое встали плечом к плечу. Сцепились для устойчивости локтями. Глубоко присели. Двое других, встав им на голени и уперевшись стопами в подставленные руки, вползли на их плечи. Бесшумно. Как обвивающие ствол дерева лозы дикого винограда. И встали И выпрямились.

Последним по живой пирамиде взобрался вверх капитан Далидзе. Как самый легкий и ловкий. Забрался и сел верхом на плечи одного из бойцов. И зажал ногами его голову.

— На месте! — сообщил он, слегка щелкнув по выступающему между ногами темечку ногтем.

Боец, на котором он восседал, поднес к его носу кулак. И несильно притопнул ступней по плечу, на котором стоял.

— На месте!

Нижний ярус разведчиков медленно выпрямился, вознося капитана Далидзе к самой решетке.

— Достаточно!

— Достаточно…

Капитан Далидзе осторожно взглянул сквозь решетку. С противоположной стороны ямы, метрах в пяти от ее края, тускло горела керосиновая лампа типа «летучей мыши». Рядом с ней на расстеленной циновке сидели часовые. И как всякие нормальные часовые, слегка дремали. Как видно, служебные пороки мало зависят от национальности и вероисповедания. Все солдаты всех армий мира не прочь прихватить часок-другой из служебного времени. Чтобы сэкономить для личного.

— Двое! — два раза ткнул в выступающую макушку капитан.

— Двое…

Далидзе внимательно ощупал запор. Он был самый простейший — вроде задвижки на воротах. Дерни в сторону засов — и он выскочит из прорези. Вот только выдернуть засов было нельзя Потому что он был на замке. Совершенно незнакомой конструкции.

— Здесь замок. Нужен ключ, — прошептал на самое ухо зажатой между ног голове Далидзе.

— Нужен ключ… — повторила голова второй, свободной голове.

— Ключ… — сказала свободная голова той, что была расположена ниже.

— Там замок. Без ключа не открыть… Кудряшов расстегнул ремень на брюках. И выломал из пряжки язычок.

— Держите, — положил его в раскрытую ладонь.

Язычок ушел наверх.

Далидзе аккуратно воткнул импровизированный ключ в скважину и стал вертеть им из стороны в сторону. Тщетно. Язычок скреб металл, но ни за что не мог зацепиться.

Один из часовых вздохнул и шевельнулся. Капитан замер, медленно сполз по стене вниз и прислушался. Все было тихо. Он опять приподнялся и выглянул наружу. Часовой дремал. В более удобной позе.

Разводящего на него нет! И слава Богу, что нет… Резо еще раз попытался открыть замок. И опять неудачно.

— Ничего не выходит.

— Не выходит…

— Ничего…

— Пусть попробует отжать решетку. Она ведь не железная. Может деформироваться.

— Пусть попробует отжать…

— Пусть попробует…

— Пусть решетку…

Далидзе уперся плечом в стену и надавил на решетку. Дерево слегка подалось. Он надавил еще сильнее. Щель увеличилась. Еще… Безрезультатно.

— Одному не справиться. Не хватает сил.

— Одному не справиться…

— Нужна помощь…

— Нужна помощь? — тихо спросили американцы. — Мы готовы. Мы с вами…

Вот шельмы! А ведь спали — чуть не храпели…

— No! — сказал Кудряшов. — Покамест «no»! Сами с усами…

— С какими усами? При чем здесь усы?..

«Замок» встал на выставленное колено крайнего бойца нижнего яруса, потом на его руку, потом на плечо. Взобрался, оседлал свободную голову. Тронул рукой поджидавшего его Далидзе.

— Я готов. Давай вместе и разом.

Вцепились в решетку, надавили что было сил. До хруста. В шейных позвонках ниже расположенных бойцов.

— Ну, еще немного. Еще…

Засов с легким скрежетом выскочил из паза.

— Сразу?

— Сразу.

Беглецы медленно приподняли решетку. Очень медленно. Буквально по миллиметру в секунду. Чтобы не нарваться на импровизированную звуковую сигнализацию — набросанные сверху гремящие и звенящие консервные банки или пустые бутылки. Но нет — решетка была чиста.

— Ты — первый. Я — второй, — показал Кудряшов.

Далидзе тихо выполз в образовавшуюся щель. И ухватился за решетку сверху, чтобы дать возможность выползти напарнику. Решетку бесшумно поставили на место. Пирамида рассыпалась, бойцы, ее составлявшие, мгновенно разлеглись по ступенькам. И изобразили крепкий, счастливый сон. Чтобы, если побег будет пресечен, свалить все на беглецов. Чтобы самим остаться в стороне. И сохранить себя для новой попытки.

— Твой правый. Мой левый, — показал Кудряшов.

— Есть… — кивнул Далидзе.

Осторожно ступая, беглецы приближались к часовым, одновременно осматриваясь по сторонам. Но видно все равно ничего не было. Кроме кромешной темноты и желтого круга света, отбрасываемого лампой

Шаг.

Еще шаг.

Еще шаг…

Ощупывая каждый миллиметр грунта. Чтобы, не дай бог, под ногой не хрустнула случайная ветка, не шевельнулся камешек. Лучше медленно, чем громко…

Зашли в световой круг. Кудряшов поднял три пальца.

— Разом. На счет «три»! Еще шаг.

— Три.

Два.

Один.

Ноль!

Быстрым прыжком разведчики преодолели последний шаг и ударили так и не проснувшихся вьетнамцев кулаками в виски. Синхронно, как пловчихи в парных показательных выступлениях в том самом виде плавания. И так же синхронно рванули из рук потерявших сознание часовых автоматы. И передернули затворы.

И не услышали характерного звука. Не было того звука!

В магазинах автоматов не было патронов! Магазины автоматов были пусты! И значит, сами автоматы были не опасней средневековой боевой палицы. Примитивного ударного действия.

Разведчики быстро наклонились над телами оглушенных вьетнамцев и обшарили их карманы в надежде найти патроны Хотя бы два патрона. И не нашли. Зато смогли рассмотреть своих врагов вблизи. Очень странные это были часовые. На вид — лет по сто пятьдесят каждому. С лицами — как древний пергамент. С руками, больше похожими на птичьи лапки. Таким, понятно, патроны ни к чему. Для них выстрел за счет отдачи будет иметь даже более разрушительные последствия, чем для того, в кого они удумают пальнуть. Они что, никого помоложе найти не смогли для несения ночных вахт?

— Не нравятся они мне! — шепнул Далидзе.

— Мне тоже. Но нам с ними в одной коммуналке не жить. Давай вытаскивай наших. Пока не наши не всполошились.

Кудряшов загасил лампу. Резо метнулся к яме, поднял решетку и бросил внутрь небольшой камешек.

Разведчики быстро «проснулись» и выстроили пирамиду из двух человек. По которой, как по приставной лестнице, должны были подниматься все остальные.

— Давай шустро. По одному!

— А мы? — спросили из темноты американцы. — Мы хочет с вами.

— Куда вы «хочет»? В Москву? У нас дороги разные.

— Но если вы сбегать один, они нас могут убивать!

— Это точно. Ладно, Серега. Пусть вылазят. Тоже ведь люди.

— Что-то ты этих людей не очень возле вертолетов жалел.

— Так тогда они еще были не люди, а противники…

— Ладно, хрен с ними…

Американцы быстро выстроили свою пирамиду и полезли наверх. Последних пленников выдернули на опущенных вниз ремнях.

— Все?

— Все!

— А эти за каким?..

— Они к нам привыкли. Корешками стали.

— Тогда пусть отвыкают! Какие к маме корешки, когда они наш вероятный стратегический противник! Нам за таких корешков дома все вершки посрубают к едрене фене!

Пленники разобрались на две, по национальному признаку, группки.

— Нам туда, — показал Пивоваров. — Вам туда, — махнул строго в противоположную сторону. — За ложку, конечно, спасибо. А остальное врозь!

Американцы оживленно зашептались между собой.

— Нельзя нам их отпускать. Ох нельзя, — тяжело вздохнул Кудряшов.

— Почему?

— Потому что они-то видели, что им видеть не следовало. Потому что они нас видели. Возле своего самолета!

— Ну и что?

— А то! Ликвидировать их надо. Всех! Без остатка. Если по правилам.

— Чем ликвидировать? Голыми руками? Так у них этих рук больше. А пока мы здесь возимся, нас наши желтушные братья по своим правилам…

— Ладно. Хрен с ними. Согласен. Далидзе!

— Здесь я.

— Ты с автоматом в авангарде. Я замыкающим.

Шагом…

Но шагом не получилось. И бегом тоже. Вдруг и разом невдалеке хлопнули выстрелы и в небе зажглись яркие осветительные ракеты, залив все вокруг ослепительно белым светом.

— Вот это да! Мать твою!..

Пленники увидели недалекие хижины, экзотические «плетни», фигуры людей… И еще увидели колючую проволоку на высоких деревянных столбах. Со всех четырех сторон. И две крытые грузовые машины с установленными на их кабинах ручными пулеметами. С припавшими к пулеметам пулеметчиками. Глядящими на пленников сквозь мушки прицелов.

Пытавшиеся совершить побег пленники никуда не прибежали. Они находились посреди огороженного забором плаца. Посреди маленького концентрационного лагеря.

— Е-мое! Откуда здесь колючка взялась? — удивленно спросил Пивоваров. — Ее же не было!

— Оттуда, откуда все берется! Сделали. Вначале нас в яму засадили, а потом столбы врыли и проволоку натянули. Дело-то нехитрое, — злобно ответил Кудряшов. — А мы, дураки, гадали, отчего у них решетка такая слабая. А они, оказывается, подстраховались.

— А эти тогда зачем? — махнул рукой на поверженную охрану Кузнецов.

— А эти для порядка здесь стояли. И для пригляда. Как надзиратели в тюрьме. Посмотреть — послушать — подать — принести. Оттого им и патронов не дали. Как и надзирателям. Ты, кстати, своего не сильно припечатал?

— А что?

— А то, что теперь за него спросить могут. По всей строгости…

— Я вроде нет.

— И я вроде…

В единственную бывшую в заборе калитку бесконечной цепочкой вошли вьетнамцы. С автоматами наперевес. Они охватили пленников полукругом и уставили в них дула автоматов. Командир встал сбоку.

— Кажется, они решили использовать эту яму по прямому назначению, — нехорошо сказал Кудряшов, — просто как яму ..

Все напряженно замолчали.

Вьетнамцы приблизились еще на несколько шагов, оттесняя пленников к краю. Они не говорили ни слова. И никак не выражали своего отношения к происходящему. Наверное, с точно такими же ничего не выражающими лицами они могли начать стрелять. Или умирать.

— Ну и что дальше? — спросил, ни к кому не обращаясь, Пивоваров.

Вьетнамцы показали на решетку.

— Велят поднять решетку.

— Зачем?

— Чтобы удобнее нас туда было сваливать…

Вьетнамцы еще раз показали на решетку. Пленники не пошевелились. Они не хотели уподобляться приговоренным, самим для себя копающим могилы.

Командир что-то приказал. Крайний в шеренге вьетнамец подбежал к пленникам и, выставив автомат, упер его в голову ближайшего к нему американца.

Командир еще раз показал на решетку.

— Пугает. Гад! — сказал Далидзе. Вьетнамец оглянулся на командира. Тот кивнул. Вьетнамец нажал на курок.

Раздался выстрел. Голова американца дернулась. И американца не стало.

Вьетнамец приставил автомат к соседней голове. И оглянулся на командира.

Командир еще раз показал на решетку.

На этот раз пленники повиновались. Слишком страшны и неотвратимы были механические действия вьетнамского караула. Как у лишенной души электрической мясорубки. Которой все равно, что перемалывать…

Пленники подняли и откинули решетку.

Вьетнамцы, перехватив автоматы, взяли пленников в приклады. Били они не сильно, но точно. По наиболее уязвимым и болезненным точкам. Русские и американцы посыпались в яму. И друг на друга. Второй раз за несколько дней.

Круг замкнулся.

— Судя по всему, оргвыводы будут завтра.

— Судя по всему, это будут последние в нашей жизни оргвыводы…

* * *

Утром «на улице» долго стучали молотки. По дереву.

Стучали и стучали ..

— Они что, виселицы колотят? — ломали головы узники.

— Зачем им виселицы? Они же не европейцы. У них такой культуры казней нет.

— А какая есть?

— Ну не знаю… На кол сажать, в масле жарить, бамбук сквозь тело проращивать. Да ты сам скоро увидишь…

— Скорее почувствуешь…

И все замолкали. Думая об одном и том же: об остро затесанных кольях, кипящем масле и быстро растущем бамбуке.

В обед еды не дали.

— Не кормят. Значит, продукты зазря переводить не хотят. Значит…

— А может, ничего это не значит! Кроме того, что не дают!

— А почему же тогда не дают?!

Постепенно стук затих. И тишина зазвучала еще страшнее.

Еще час, два, три пленники томились в неизвестности, нервно шагая по периметру своей тесной земляной «камеры». Через четыре в яму спустили лестницу.

— Ты и ты! — показал сверху вьетнамец на одного русского и одного американца.

Выбранные жертвы слегка отшатнулись. Но вьетнамцы применили свой излюбленный прием — ткнули вниз два ствола и передернули затворы.

— Один хрен… Все там встретимся, — безнадежно махнул рукой русский и шагнул на первую ступень лестницы.

Следом за ним полез американец.

Решетку захлопнули. Но лестницу не подняли. Эта оставленная на месте лестница настораживала не меньше, чем поставленная на площади дыба, чем гильотина с задранным вверх ножом. Если лестница осталась на месте, значит, та ушедшая пара — не последняя. Значит, за ней последует другая…

Узники напряженно прислушивались к доносящимся с «улицы» звукам. Пытались понять по ним, что там, наверху, происходит. В какофонии достигающих дна ямы десятков различных шумов они пытались уловить самые главные — далекие крики своих товарищей. Или выстрелы. Или что-то еще, что позволило бы догадаться об их дальнейшей участи…

Но не слышали ничего. Совершенно ничего!

Наверху затараторили голоса. Звякнул засов. И решетка снова поднялась.

— Ты и ты! — показали вьетнамцы.

И снова один русский и один американец.

— Ну все, ребята… Не поминайте лихом…

Решетка захлопнулась.

— Что же они делают? Сволочи!

— Узнаем. Скоро узнаем. Все узнаем…

— Ты и ты…

Как на хорошо отлаженном конвейере.

— Ты и ты…

— Прощайте, пацаны. Если что…

— Ты и ты…

Капитан Кузнецов попал в шестую пару. Он взялся за перекладину лестницы и полез наверх. Как на эшафот. Сзади сопел американец. Обидно, что американец. Со своими принимать муки было бы легче ..

— Стоять здесь! — толкнули в бок прикладом часовые. Встали.

— Пошли! — толкнули еще раз. Пошли.. До калитки в проволочном заборе. Через калитку. За ближайшую хижину .. Что-то будет за ней.

— Сесть! — еще один удар прикладом в позвоночник, чтоб лучше понимать чужой язык.

Умеют вьетнамцы обучать чужеземцев своему труднопроизносимому наречию! Что умеют — то умеют! Уже три слова навсегда вбили (в чем и суть оригинальной обучающей языковой методики) в память. «Стоять», «пошли» и «сесть». За три минуты! А на языковых курсах месяцами новые слова зубрят. Им бы у этих… передовым технологиям поучиться…

Со стороны хижины послышались деревянные звуки. И на порог вынесли две толстые деревянные доски. С полукруглыми отверстиями. Доски-то зачем? С дырками. Как в дощатом общественном сортире…

Мать честная! Это же колодки! Такие очень древние наручники. Которые можно увидеть в музеях инквизиции или на картинках в учебнике по истории средних веков! Это что, у них средние века еще, что ли? С нетипичными вкраплениями автоматического стрелкового вооружения второй половины двадцатого века.

Колодки подтащили к пленникам и бросили на землю.

— Берите их с собой. И пошли дальше, — новая серия способствующих усвоению инородных слов ударов.

Пленники подняли колодки и пошли. И даже чуть веселей пошли, чем раньше. И даже приободрились. Раз будут сажать в колодки, значит, не все так страшно. Значит, сразу не убьют…

Но уже через час узники думали по-другому.

Лучше бы убили. Чтобы не мучиться.

— Сюда! — показал конвой на расположенный невдалеке навес

Под навесом сидели ранее уведенные из ямы пленники. Сидели в колодках Попарно. В том же порядке, как их уводили.

— Сесть! Узники сели.

— Вытянуть руки и ноги!

Вытянули…

Два вьетнамца ухватились за руки, потянули, развели их чуть в стороны, уложили запястья в дальние отверстия. Потом то же самое сделали с ногами, которые втолкнули в ближние полукружья. Потом уронили сверху вторую, верхнюю колоду и связали обе по краям веревками.

Плохо отструганное дерево впилось в кожу, сдавило мышцы. Не иначе как вьетнамцы снимали мерку со своих худосочных конечностей. Или просто решили поиздеваться. Отомстить за причиненные неудачным побегом неудобства.

Колодки вместе с узниками проволокли по земле несколько метров и бросили под навесом.

— С прибытием! — мрачно приветствовал колодочное пополнение Пивоваров.

— Как у вас тут?

— Жестко.

С кистей Пивоварова по дереву колодок на землю стекали капли крови.

— Ты, главное, кисти не напрягай. Держи в свободном висе, — посоветовал Кудряшов. — Мышцы от напряжения увеличиваются в объеме… ну и сам видишь. Эти деревяшки только на вид архаичны. А действуют что твои наручники. Чем больше шевелишься — тем тебе же хуже.

— А что, они нас здесь оставят?

— Похоже, здесь.

— А почему не в яме?

— Наверное, чтобы себе жизнь не усложнять. Чтобы не таскать туда-сюда, по лестнице не спускаться… А может, еще почему. Я не спрашивал.

Из-за хижины вышла еще одна пара потенциальных колодочников. И увидела, что их ждет…

— Привет!

— Hello!

Через час все пленники были вместе Кроме одного американца, оставшегося без пары. Он тоже пришел с колодками и тоже сел. Вьетнамские заплечных дел мастера стали надевать на него деревянные браслеты, но что-то у них не заладилось. Может, эти последние колодки были бракованными, может, руки у него были нестандартные, а может, отсутствие второго партнера каким-то образом нарушало технологию процесса заковывания. Вьетнамцы громко о чем-то разговаривали, спорили, а потом и вовсе ушли.

Американец сидел в одиночестве и посматривал в сторону своих товарищей. И даже ободряюще подмигнул им.

Вьетнамцы скоро вернулись и, все так же переговариваясь, сняли колодки. И что-то сказали конвойному. Конвойный приказал пленному встать и повел его обратной дорогой. Через несколько минут раздался выстрел. И спустя мгновение еще один.

Все оцепенели.

— Сволочи! Из-за того, что каких-то колодок не хватило!

Вьетнамцы подняли бракованные колоды и пошли за хижину, даже не оглянувшись на пленников. Похоже, смерть здесь была обыденным явлением. Похоже, к ней привыкли…

— Скоро и нас так же…

Всю последующую ночь закованные в колодки пленники сожалели, что их не «так же», и жестоко завидовали застреленному американцу, не нашедшему себе пару. Его всего лишь убили! А им даровали жизнь в полусогнутом состоянии. Которая оказалась много хуже смерти.

От неестественности и однообразия позы затекала и невыносимо болела шея, ломало позвоночник, деревенели ноги, ныла исцарапанная кожа на запястьях и лодыжках. Спину, лицо и все тело жрал мелкий тропический гнус. Отмахнуться от него было нечем — руки были «заняты» Спать было невозможно. Жаловаться некому. Все страдали одинаково.

К пропитанным кровью колодкам то и дело подбегали мелкие грязные собаки и жадно слизывали кровь. Отогнать их, чтобы еще сильнее не повредить кожу, было невозможно Терпеть — трудно. И пленники кричали на них, плевались в них и гремели своими деревянными кандалами. И в конце концов добились своего. Собаки ушли.

Но когда ушли собаки — пришли крысы. И стали делать то же, что собаки. Только уже пытаясь прилезть зубатыми мордами к самым ранам…

Когда пришло утро, пленники были сломлены. Они сидели, тупо уставившись перед собой, и уже ни о чем не думали. Ни о жизни, ни о смерти. И меньше всего о побеге…

— Проснитесь! — крикнули вьетнамцы. Пленники подняли бессмысленные глаза. Если бы сейчас с них сняли колодки и скомандовали подняться — они бы не поднялись. А если бы в их лица направили автоматы, они бы очень обрадовались. И уж точно бы не встали, нарываясь на спасительный выстрел. За эту ночь их ценности претерпели кардинальные изменения. Смерть перестала быть страшной. Смерть стала желанной. Как жениху в день свадьбы — невеста.

В полдень к навесу подогнали грузовик. Пленников, поднимая вместе с колодками, побросали в кузов. Кузов захлопнули. Машина тронулась с места.

На этот раз никто не интересовался тем, куда их везут. На этот раз все молчали, подпрыгивая, перекатываясь, ударяясь о пол спинами и головами и сталкиваясь друг с другом, как какие-нибудь неодушевленные предметы. Как нагруженные внавал кирпичи. Или бочки. Или доски…

Теперь они желали только одного — стать теми, не имеющими души и не имеющими болевых рецепторов, кирпичами, бочками или досками. И уж как совсем о недосягаемом, мечтали об автоматном дуле, упертом в затылок…

Глава 33

Ехали долго, часто пробуксовывая на разбитых грунтовках. В одном месте машина остановилась, пленников сдвинули к кабине и в кузов стали бросать какой-то домашний скарб. Какие-то узлы, коробки, свертки. Потом затащили клетки с бестолково лопочущей и машущей крыльями домашней птицей. Потом подняли каких-то детей. Потом — женщин.

Женщины поправили юбки и стали громко и весело о чем-то разговаривать между собой, озорно поглядывая на сидевший на боковых скамейках конвой. Было похоже, что они просто голосанули двигавшуюся в попутном направлении машину. И загрузили в нее вещи. И посадили своих детей. И сели сами. И совершенно не обратили внимания на находящийся в кузове груз. На закованных в деревянные колодки людей. Ну люди и люди… Ну в колодках — и что тут такого? Наверное, преступники. Белые наемники. Главное не это. Главное, что машина идет в нужном направлении, что остановилась и что офицер, сидящий в кабине, много не запросил. Вот это существенно. А все остальное…

Машина двинулась дальше. Пленники стали подпрыгивать и стали кататься по полу, тревожа вещи. Домашняя птица в клетках забеспокоилась, закричала, забила клювами в прутья. Но ни на нее, ни на пленников никто не обращал никакого внимания. Дети, высовываясь наружу, смотрели на пробегающий мимо пейзаж. Женщины строили глазки конвою. Конвой заигрывал с женщинами, наваливаясь на них при поворотах телом и приобнимая на подъемах, как будто пытаясь удержать от падения. Женщины протестующе кричали и не очень активно отбивались от назойливых ухажеров. Им нравилась такая веселая поездка.

Пленники катались, подпрыгивали и бились головами о пол, о борта, о колодки соседей. Из рассеченных голов и спин густо сочилась кровь. Если кто-нибудь из них скатывался слишком близко к заднему борту, конвойные вьетнамцы, не глядя и не отвлекаясь от основного занятия, отпихивали их ногами назад.

Жизнь и смерть соседствовали рядом друг с другом. На одной планете, в одном мире. В кузове одной машины. И совершенно не мешали друг другу…

Машина остановилась, женщины, отодвигая назойливо поддерживающие их в районе бедер и груди руки, выпрыгнули, вытащили детей, сняли груз. Конвой им что-то крикнул и засмеялся. И махнул рукой. Женщины засмеялись в ответ. И тоже махнули.

Машина тронулась, набрала скорость и снова запрыгала по ямам и выбоинам…

— Стоп. Приехали.

Машина осела на тормозах. Конвой попрыгал через борт. И куда-то ушел.

— Интересно, где мы? — спросил кто-то из пленников.

— На этом свете, — ответили ему.

— Жаль. Жаль, что на этом…

Конвой вернулся, открыл задний борт и, вытягивая колодников, свалил их в кучу. Друг на друга. Как самосвал — насыпной щебень.

Пленники, вскрикивая от боли, раздирая кожу и на двух языках проклиная своих мучителей, кое-как расползлись в стороны.

Машина уехала.

Вокруг была деревня. Точно такая же, как первая. И с точно таким же навесом. Вот только детей и женщин здесь не было видно. Одни мужчины. В военной форме и при оружии.

Пленники валялись посреди дороги, и на них никто не обращал внимания. Если шли мимо, то обходили. Если нельзя было обойти — перешагивали.

Пленники лежали так почти час. В пыли. На солнцепеке. На раскаленной, как противень, земле.

Потом пришел новый конвой, организовал проходящих мимо бойцов, с помощью которых затащил пленников под навес. Где опять бросил на несколько часов. Но пленники этих часов реально все равно не ощущали. Они представлялись им днями или даже неделями. Тем, кто был в сознании. А тем, кто его потерял, — мгновениями.

Есть колодникам никто не давал. Пить — тоже.

К месту свалки очень скоро снова сбежались собаки и стали слизывать запекшуюся кровь вначале с земли, потом с колодок, потом с рук и ног пленников. На этот раз им никто не препятствовал.

Вечером конвой принес ведро баланды и ведро воды. И поставил на землю От баланды еще можно было отказаться. Но от воды — нет. Все смотрели на ведро с водой. Только на него…

Конвоир поднял валявшуюся на земле помятую консервную банку, выпрямил, вытряхнул из нее пыль, зачерпнул ею в ведре и поднес ко рту первого колодника. Тот пил жадно, вытягивая голову и стуча зубами о жесть, и поэтому не столько выпил, сколько пролил драгоценную влагу мимо рта. Второй банки ему не предложили.

Самое интересное, что конвой не издевался над узниками сознательно, а просто халатно относился к делу. Как пастух к скотине, которая предназначена на убой. Стоит ли ее поить, кормить, вычесывать, если через час-другой ее все равно заводить в убойный цех. Стоит ли тратить на уход за ней силы и время…

Потом была ночь. Но эту ночь из пленников мало кто помнил. Эта ночь была легче первой. Потому что боль уже притупилась, а сознание почти угасло.

Днем к навесу подкатила машина. Открытый джип. Из него выскочил вьетнамец в военной форме. Судя по тому, как вокруг забегали, засуетились военные, как присел на задние лапы караул, вьетнамец был чин. И не из самых маленьких.

Вьетнамец подошел к пленникам, посмотрел на них, на их руки и ноги, постучал ботинком по колодкам.

— Что… гад… смотришь? Трупов… не видел? — с трудом выдавил из себя Пивоваров. И криво оскалился высохшим ртом.

Вьетнамец развернулся и пошел прочь. Через несколько минут к пленным подбежали солдаты, развязали колодки, разогнули, протерли воспаленные руки и ноги. Но главное — дали воды. Столько, сколько каждый способен был выпить.

— Что это с ними? Что это в них человеколюбие проснулось?

— Не человеколюбие В мартышках человеколюбие проснуться не может. Максимум — шимпанзелюбие. Направленное на таких же, как они. Просто в войсках какая-то неувязка вышла. Кто-то кому-то не так передал приказание верхнего начальства. Или кто-то не правильно его понял. В общем, как всегда — или телефонист пьян, или принимающий дежурный — «чурка».

— Они тут все — «чурки».

— Боюсь, они придерживаются обратного мнения. Боюсь, «чурки» здесь мы. «Чурки», закованные в чурки.

К пленникам подошел еще один вьетнамец. Низенький и кривоногий. В свободно болтающемся балахоне. Поклонился. Осмотрел раны, поскреб их деревянной, в форме лопаточки, палочкой, взбрызнул какой-то жидкостью, густо смазал невозможно вонючей мазью, накрыл какими-то напоминающими лопухи листами. Поклонился. И ушел.

— Вежливый, гад!

Конвой принес и раздал лепешки и чашечки с рисом.

— Сволочи, — оценил их усилия Кудряшов.

— Почему сволочи они? — удивились американцы.

— После поймете.

— Почему сволочи?

— Потому что нам до того, чтобы отмучиться, всего шажок оставался. Маленький. Мы бы завтра к утру уже далеко были… А они нас реанимировали. Мерзавцы!

— Интересно, зачем?

— А они скажут. Не расстраивайся… Очередной вьетнамец очень долго и очень внимательно осматривал руки узников. И даже замерял их палочкой. А потом с помощью долота и длинного ножа расширил и углубил отверстия в колодках. И даже зачистил их напильником.

— А просто руки связать они не могут?

— У них свои традиции. Или с веревками напряженка.

— Я бы знал — со своими приехал… После обеда пленников снова подвели к колодкам, снова заставили сесть, засунули руки в отверстия и закрыли обе половины. Теперь рукам было чуть свободней, но еще больней. Потому что соприкасаться с деревом приходилось разбитой кожей. А вернувшееся в жизнь сознание воспринимало боль как новую. К которой еще не привыкло.

— Вот это я и имел в виду. Когда говорил, что лучше было бы сдохнуть…

До вечера пленников никто не тревожил. Вечером еще раз накормили. И еще раз смазали раны на руках и ногах. И даже сводили в туалет. Что вообще, после оправки куда придется, показалось роскошью.

— Чего они хотят?

— Женить нас. На местных аборигенках. Чтобы их племя в росте прибавило.

— Тогда я готов. Женитьба лучше колодок, — согласился Пивоваров.

— Ты же раньше говорил — лучше умереть.

— Умереть, конечно, лучше. Но они, паразиты, все равно умереть не дадут…

Вечером конвойный привычным жестом ткнул в крайнюю пару пленников.

— Ты! И ты!

И развязал колодки.

— Встать!

Освоившие язык чужих команд пленные встали.

— Пошли!

Пошли, трудно переставляя раненые ноги. Даже если на расстрел. Лучше расстрел, чем обратно в деревяшки.

Вернулись пленники не скоро. Но вернулись Какие-то пришибленные и не похожие сами на себя.

— Ну что? Били?

— В том-то и дело, что нет.

— А что делали?

— Вопросы задавали. По-английски. Ну вроде как допрашивали. А он, — кивок в сторону американца, — переводил.

— Что спрашивали?

— Все, что обычно. Кто, откуда, что здесь делали. Просили на карте показать, откуда и куда шли.

— Ну и что ты сказал?

— Ничего. Изображал глухонемого идиота. А говорил этот, переводчик.

— Что?

— Откуда я знаю. Он же по-английски говорил.

— Ты что говорил? — спросил Кудряшов у американца.

— Я совсем мало чего говорил. Я говорил, что он очень нехорошо говорит английский и я ничего не понимаю. И еще я требовал посла и адвокат!

— Ну ты даешь, янки! Ну ты наглец!

— Наглец это хорошо или плохо?

— Это когда как. В данном случае нормально!

— Тогда я наглец!

— Больше ничего не спрашивали?

— Вроде ничего…

— Что значит вроде?

— Понимаете, мужики, там потом тот, который нам ноги смазывал, пришел. Ну в балахоне. Их доктор. И что-то такое выпить дал. И стал иголки втыкать.

— Под ногти?

— Нет. Не под ногти. В шею и уши

— Больно?

— Нет. Совсем не больно. Знаете, даже приятно. Вначале чуть жжет, потом тепло, а потом как будто два пузыря водки выпил. Без закуси. Голова кругом, в ушах звон, в глазах туман. И почему-то смеяться хочется…

— Yes. Да. Туман. И смешно. Как будто выпил. Два стакан виски.

— Он тоже пил… в смысле ему тоже вкалывали?

— Ему тоже.

— Так. И дальше что?

— А дальше ничего не помню. Дальше они, кажется, что-то спрашивали.

— А ты, кажется, отвечал?

— Может, и отвечал. Не помню. Хоть убей. Только знаете, представлялось, будто я перед батяней стою маленький, а он с ремнем и требует что-то рассказать. И я ему соврать боюсь…

— А тебе что представлялось?

— Yes. Father с подтяжкой.

— С подтяжками?

— Yes! С подтяжками.

— А ты переводил, что он отвечал? Когда ему иголки?

— Переводил.

— И что?

— Я не помню. Я тоже был с иголки. Я как туман…

— Дела…

— Мужики, а у меня батяни нет. Я детдомовский.

— Ну, значит, тебе бояться нечего.

— Ну да. У нас знаешь какая воспиталка была. Так вицей драла…

— Тогда так, мужики, — предложил на правах командира Кудряшов. — Давайте договоримся, о чем рассказывать. Пока они правду своими палочками из нас сами не повыковыривали. Ну в смысле, чтобы всем одинаково.

— А эти? — кивнул на американцев Далидзе.

— А куда от них деться? Мы теперь одной веревочкой, в смысле колодками. Будем сообща врать…

— О чем будем все врать? — спросили американцы.

— Значит, так. Мы советские моряки. Торгового флота. Потерпели аварию тут, неподалеку. Выплыли на берег. Пошли в лес по нужде и заблудились.

— И прошли пару сотен километров. По джунглям.

— Ну заблудились же!

— А тельняшки наши где? И оружие откуда?

— Ну это… нашли.

— Где? В лесу? Когда по нужде отошли?

— Да… Ну скажем, что наше судно перевозило оружие. И мы случайно не тот ящик взяли… Думали — с едой, а оказалось — со стволами…

— А американцы?

— А американцы потерпели бедствие на вертолетах. Куда-то летели. И сели.

— А мы пошли в кусты по нужде, сели и их увидели. Застыдились и стали стрелять?

— Отстань от меня со своей нуждой!

— Это не моя идея — твоя.

— Что такое ну-жда? — все-таки вклинились американцы. — Это когда что-то нужно?

— Это когда, наоборот, что-то не нужно. Так не нужно, что аж невтерпеж!

— Нет, мужики. Они хоть и ближе к приматам, чем мы, но не полные же идиоты. Я думаю, придется говорить правду. Что шли мы к разбитому самолету…

На этом слове русские пленники вздрогнули и напряглись. Американцы переглянулись. Впервые то, о чем думали и догадывались все, было произнесено вслух.

— Шли к разбитому самолету. Потому что узнали, что он перевозил… золото. Что сами мы — беглые зеки из России. Без паспорта и гражданства. Потому что беглые. Что хотели подзаработать монет. Тем более — все это так почти и есть Верно ведь?

— А оружие?

— Для самообороны. Из армейского склада, который мы ограбили. После того как сбежали с зоны. До того как угнали корабль. Который потом затонул…

— А американцы?

— Ну я же говорю. Искали самолет с золотом, а тут откуда ни возьмись янки на вертолетах. И тоже наверняка за золотом Нам, конечно, стало обидно, ну и мы в сердцах…

— Но он не перевозил золото! — возразили американцы.

— А мы откуда знали, что он перевозил? Вы же не писали в газетах, что он перевозил… Ну вы что, не понимаете?

Американцы переглянулись.

— O'key! Золото так золото Мы согласен.

— Ну, значит, так: вы тоже летели за золотом. И мы за золотом. И схлестнулись. Стенка на стенку…

— А куда золото дели?

— Какое золото?

— Которое в самолете было.

— А может, его не было. Загрузить забыли. Или лучше так. Было, но мы его по дороге обронили. Или не обронили, а спрятали, чего-то испугавшись, а место забыли. Отошли…

— По нужде?

— Да пошел ты! Отошли — и как корова языком! А обо всем прочем, ну там о тропе, о прохожих… ну вы меня понимаете — молчок. Какие бы вам иголки в какое место ни вставляли. Ясно?

— Ясно!

— Yes! — кивнули американцы.

— Ну раз «йес» — значит, «йес»! Значит — полный порядок!


— Ты! И ты! — ткнули пальцами конвоиры. И расстегнули Кузнецова с напарником. И кивнули дулами автоматов вверх.

— Встали!

Встали.

Толкнули прикладами в спины.

— Пошли!

Пошли.

Затекшие после многочасового сидения ноги слушались плохо. Пленники покачивались, спотыкались, но шли.

Еще один удар прикладом по спине.

— Налево! Повернули.

— Прямо!

Опять пошли… Недалеко. До ближайшей хижины.

— Здравствуйте! — сказал по-английски уже знакомый большой военный чин.

— Приветствует, — перевел американец.

— Пусть идет со своим приветствием туда, на чем сидит…

— Здравствуйте, — перевел американец— Садитесь, — показал американец на плетеные кресла.

— Мне надо задать вам несколько вопросов. Первый. Как вас зовут?

— Майкл Джонстон. Гражданин Соединенных Штатов Америки.

— А его?

— Спрашивает, как тебя зовут.

— Задов! Хрен Моржович!

— Как?!

— Ладно, черт с ним. Кузнецов Алексей Петрович! Русский. То есть бывший русский. А теперь просто гражданин без паспорта.

— Почему без паспорта?

— Зекам паспорта не положены.

— Что есть «зек»? Я не знаю, как это переводить.

— Зек — это заключенный в колонии. Строгого режима.

— «Колония» это что? Это поселок, где в строгом порядок живут колонисты? Которые обживают новые земли? Как у нас давно в Америке?

— Во-во. Обживают земли. В очень строгом порядке. Это точно.

Американец пожал плечами и перевел.

— А как вы оказались здесь?

— Угнали корабль, поплыли, приплыли, потерпели бедствие, пошли пешком.

— Как угнали?

— Обыкновенно. Как корабли угоняют. Пришли, команду выкинули и поплыли…

— А как вы находили путь? В море?

— А мы капитана оставили. И этого, штурмана.

— И где они теперь?

— Утонули. Вместе с кораблем.

— А что вы у нас искали?

— Честно скажу — искали золото.

— У нас нет золота.

— А мы не ваше искали. Мы их искали, — кивнул допрашиваемый на переводчика.

— Yes! Наше золото, — подтвердил американец.

— А куда вы потом шли?

— Не знаю. Я не смотрел. Нас командир вел. А я шел, куда велели. За тем, кто впереди шел.

— А куда велели?

— Вначале направо, потом налево, потом прямо, потом опять направо…

— Можете показать на карте?

— Я не умею читать карт.

— А почему вы были с оружием?

— А как без оружия? Мы же по лесу шли. В котором зверья хищного видимо-невидимо.

— Откуда оно взялось?

— Расплодилось. Дело-то нехитрое…

— Откуда взялось оружие?

— Ах оружие? Со склада. Мы склад ограбили.

— Как ограбили?

— Обыкновенно. Как склады грабят. Пришли, охрану выкинули и забрали…

— Хорошо, пройдите сюда…

— Зачем?

— Затем, чтобы убедиться в правдивости ваших слов.

— А как вы убедитесь?

— Вы сядете вот сюда и выпьете воду из этого стакана. Или вы меня обманывали? И были не там, где говорили? И теперь боитесь признать?

— Я? Ничуть. Могу хоть целое ведро выпить. Залпом. Чтобы вы убедились…

— Ну так садитесь…

Кузнецов сел. И выпил жидкость. С противным терпким запахом.

Из-за циновки вышел старик в балахоне. Который лечил раны. И поклонился. И вытащил из-за пояса маленькую коробочку, из которой достал тоненькие, напоминающие щепки, костяные иголочки. И еще раз поклонился.

Первую иголку он воткнул куда-то за ухо. Вторую — за второе ухо. Третью — в мочку. Четвертую — в ту же мочку. Остальные — в шею.

У Кузнецова заслезились и поплыли глаза. И поплыло сознание. Словно в голову закачали туман. Густой, плотный, вязкий. Который невозможно стряхнуть простым мотанием головы. Закачалось кресло. Закачались и расплылись стены. И лицо стоящего напротив вьетнамца. А вместо этого лица из тумана выплыло совсем другое лицо. Резкое и суровое. Лицо старшины. Его самого первого старшины.

— Рядовой Кузнецов! — заорал он.

Кузнецов знал, что отвечать ему нельзя. Что если он ответит, старшина сразу его заметит и сразу влепит ему наряд вне очереди. И что, пока он молчит, старшина его как бы не видит. А если скажет хоть слово…

— Рядовой Кузнецов! — грозно повторил старшина. Так, что барабанные перепонки заболели.

Очень захотелось ответить. Хотя и нельзя. Но очень захотелось. Просто неудержимо. Кузнецов зажал ладонями рот и закрыл глаза.

— Рядовой Кузнецов!!! Если вы здесь, вы Должны отвечать «я!».

— Я! — пискнул Кузнецов.

— Громче! И четче!

— Я! — рявкнул Кузнецов.

— Почему вы молчали? Отвечать честно!

— Я боялся! Товарищ старшина! — честно ответил Кузнецов.

— Теперь вы будете говорить правду?

— Так точно! Теперь я буду говорить правду! Кузнецову очень хотелось говорить правду. Одну только правду. И ничего кроме правды. Как стоя перед Господом Богом.

— Тогда скажите мне, откуда у вас оружие? Кузнецов смутно помнил, что об оружии ему говорить было нельзя. Что о чем-то таком они договаривались с товарищами. Вот только он не помнил, с какими товарищами. И о чем.

— Откуда у вас оружие? Отвечать!

— Со склада!

— Вы его украли?

— Никак нет! Мы его не крали! Нет! Мы его получили. На складе. У кладовщика.

— Как он смел его вам дать?!

— Мы не сами. Мы должны были идти на стрельбы. Вернее, на задание. Нам надо было… Но я не могу об этом говорить…

— Ты не можешь об этом говорить? Почему? Ведь я твой командир! Я тебе больше, чем папа и мама! От меня не может быть секретов! Ты слышишь меня?

— Так точно! Слышу!

— Ты скажешь мне правду?

— Я не могу… Я не должен…

— Ты хочешь сказать мне правду?!

— Я хочу… Я очень хочу… Но я. Я не понимаю, что со мной… Мне кажется… Я хочу… Но мне плохо… Мне очень плохо!..

Что происходило дальше, о чем его спрашивал старшина и что он отвечал старшине, Кузнецов не помнил. Наверняка тот что-то спрашивал. И, наверное, он что-то отвечал ..

Очнулся Кузнецов уже под навесом. Уже в колодках. С явным ощущением постпохмельного синдрома. С головной болью, дурным запахом во рту и смутными воспоминаниями о вчерашнем дне. В смысле — о прошедших минутах.

— Сколько я был там? — спросил он.

— Часа два с половиной.

— А я что-нибудь рассказал?

— Откуда мы знаем. Мы за себя-то ничего сказать не можем…

— Мне кажется, что я что-то рассказал… Но я никак не могу вспомнить что…

— Мы все не можем вспомнить…

На этом восточная поэзия с воткнутыми в уши иголками закончилась. И началась проза. Проза жизни.

— Куда вы шли? — спрашивал военный. И тонкой палочкой бамбука, летящей с мелодичным посвистом, бил по голым пяткам.

— А-а-а!

— Он говорит, что часть маршрута все равно знает. Но ему нужен весь маршрут, — переводил, с состраданием глядя на истязаемого, американец.

Американец сидел в плетеном кресле. Потому что стоять не мог. Его пятки опухли, как подушки. Его голые ноги напоминали валенки…

— Он требует показать весь маршрут. Он знает, что ты знаком с картой. Что ты кадровый военный армии Советского Союза…

Ах они и это знают!

Взмах. Посвист и обжигающая не пятки, но прокалывающая все нутро боль. Как видно, и с такими палочками они обходиться умеют!

— Где вы проходили? Каждый день. Каждый час.

— Я не помню. Я не смотрел на карту… Взмах. Посвист. Рассекающая тело надвое от ступни до мозга боль.

— А-а-а-а!!!

— Он спрашивает, где вы шли? Извини, я ничем не могу помочь.

— Не извиняйся.

Посвист… боль!

Посвист… боль!

Посвист…

Боль!!

Боль!!!

Боль!!!!

И темнота потери сознания. Где все равно боль.

И холодная вода на голову и лицо.

— Как проходил ваш маршрут? Он требует показать на карте…

— Я не умею читать карт.

— Он говорит, ты умеешь читать. Он видел, как ты читаешь…

Взмах… посвист… и боль!

Боль!!

Боль!!!

Боль!!!!…

* * *

— Ты что-то сказал?

— Сказал. Про подводную лодку. И про самолет…

— Про золото?

— Нет, не про золото. Про то, что мы там должны были что-то взять. Но я не знаю что. Потому что об этом знал один только командир. Которого они убили…

— А про вьетнамца? Того?

— Нет. Ничего.

— А что еще они спрашивали?

— Про маршрут. От начала до конца.

— Сказал?

— Нет. Вернее, не про весь. Только от самолета. И про ребят. Про могилы

— И про могилы?

— И про могилы. Сам не заметил… Но про гранаты не сказал. Понимаешь? Про гранаты ни слова не сказал. Чтобы они… Пусть только сунутся… Пусть только копнут… И все… Чтобы все… До одного… Гниды косоглазые…

— И я сказал…

— Про что?

— Про лодку… И самолет… И могилы…

— Били?

— Били… И вот еще. На руке… На руке, с внутренней стороны, от плеча до локтя была снята кожа. Тремя длинными полосами.

— Живым на ремни режут. Гады!

Издалека, со стороны хижины доносились сдавленные крики.

— Кто там?

— Далидзе.

— Громко кричит…

— Шакалы! Дети шакалов! А-а-а!! Чтоб вы…! Чтоб ваши мамы…! А-а-а-а!! Чтоб ваши дети…! И внуки…! А-а-а-а-а!!! Псы вонючие…!

Зря горячился Резо. Зря ругался на двух языках. На русском и грузинском. Они все равно их не понимали. Ни тот, ни другой…

— Где вы проходили? Вспомните приметы…

— Не дождешься! Волк поганый!.. А-а-а-а-а!!

— Где вы вставали на дневки? Когда и через какие реки переправлялись?

— А-а-а-а-а!!! Потом крики стихли. Потом возобновились вновь. И снова стихли…

— Ответьте, где вы находились в первый день? С шести до девяти часов утра?

— Пошел ты!. А-а-а-а-а! Больно! А-а-а-а-а!!! Ну больно же! Больно!!! Шакалы-ы-ы!

— Ответьте, где вы находились в первый день? С шести до девяти часов утра…

— Не помню! Ну сказал же — не помню! Ну честное слово — не помню! Не помню-ю-у-у! Ну вы что, не понимаете?! А-а-а-а-а!!! Бо-о-о-ль-но-о-о-о-о!!! Га-а-ды!

— Ответьте, где вы находились в первый день? С шести до девяти часов утра…

— Кажется… На побережье… Моря…

— Где вы были на побережье моря?

— Не помню… А-а-а-а-а-а!!!..

Резо и его американца принесли через три часа. И бросили на землю. Еще через полчаса Резо пришел в себя. И тихо застонал. А потом закричал. В голос.

— М-м-м! Больно! О-о-очень больно! О-о-очень. М-м-м!…

— Ты сказал?

Далидзе молчал. И отводил в сторону глаза. И кричал.

— Он что-нибудь сказал? Слышь, американец. Он сказал что-нибудь?

— Он сказал. Что-нибудь.

— Что?

— Он сказал что-то про море. И про первый день. Они очень страшно его мучил. Очень, очень страшно…

— А потом?

— Потом он, как это по-русски, потерял разумность.

— Сознание?

— Yes. Потерял сознание.

— Я не смог. Я не выдержал. Мне было больно. Очень! — тихо произнес Далидзе. — Я не мужчина после этого!

— Да брось ты, Резо. Все мы здесь…

— Мне было очень больно! Я не знал, что может быть так больно! Вот…

Резо раскрыл сжатую в кулак, окровавленную руку. И все посмотрели на его пятерню.

На четырех его пальцах вместо ногтей и верхних фаланг торчали кости. Голые кости. Расщепленные на концах. Они просто срезали с них мясо. Просто сострогали, как серную головку со спички… И кусали, и дробили эти кости щипцами.

— Падлы! Что творят!..

— Я не смог… Я сказал… Я не мужчина… Со стороны хижины доносились новые крики. Новой пары пленников…

— Ответьте, где вы находились в первый день с девяти часов утра до полудня?

* * *

— А-а-а-а-а!!!..

— Ответьте, где вы находились в первый день с полудня до двух часов дня?

— Бо-о-о-льно-о-о-о!!!..

— Ответьте, где вы находились в первый день с двух до четырех часов дня?..

— Где вы находились во второй день с шести часов?..

— Где вы находились в третий день?..

— Где вы находились?..

— Где?..

— Где?..

— Где?..

* * *

Через день пленников перестали бить по ногам. И били только по рукам и голове. И резали и жгли тело. И выворачивали суставы. И строгали пальцы…

— Теперь меня интересует пятый день. Шесть часов вечера.

— Я не помню пятый день. Я не помню, что было в шесть часов вечера.

— Постарайтесь вспомнить. Иначе вам будет больно. И вы все равно все расскажете. Вы все равно все рассказываете. Только очень поздно.

— Зачем вам все это? Зачем вы нас мучаете? Лучше просто убейте…

— Мы не виновны в ваших страданиях. Вы сами виновны в ваших страданиях. Мы не приглашали вас в нашу страну. Вы пришли, не спросив нас. С оружием в руках. И убивали наших бойцов, которые хотели остановить вас. Потому что это их страна. Вы убили много наших бойцов… Мы не трогаем гостей. Но вы не гости. Вы пришли без нашего согласия и не хотите рассказать зачем… Зачем вы пришли в нашу страну?

— За приборами. С разбитого самолета.

— Мы не верим вам. Где эти приборы? Куда они делись? Если вы пришли за приборами?

— Мы потеряли их. Ну, в смысле бросили. Когда начались бои.

— Где бросили? При каких обстоятельствах?

— Ну не знаю я где. Не знаю, при каких обстоятельствах. Их командир прятал.

— Один?

— Один. Ну один. Ну честное слово — один.

— Мы не верим вам.

— Ну а зачем мы, по-вашему, пришли? Зачем?

— Наверное, вы хотели убить старейшину нашей провинции…

— Старейшину? Какого старейшину? Какой провинции? О каком старейшине вы говорите? На хрена он нам сдался, ваш старейшина!..

— Или взорвать дамбу. Вот здесь. В верховьях этой реки. Чтобы затопить наши поля. Чтобы погиб урожай и скот. Чтобы наш народ голодал…

— Что вы такое городите? Какая дамба?! Какой скот?! Это полная ерунда! Ни хрена себе — взрывать?! Ну вы точно тут все в детстве головой о бамбук ударились! Не хотели мы ничего взрывать. Даже не думали! Мы шли за прибором. Не ясно, что ли? Вот за их прибором. У нас даже не было взрывчатки! Где наша взрывчатка?

— Вы спрятали ее, когда наши бойцы преследовали ваш диверсионный отряд.

— Ну какой диверсионный? Мы за прибором шли. Ну вы что, совсем отупели тут в джунглях… Да убери ты свои щипцы! Ну убери ты их Христа ради. Я же правду говорю. Ну мамой клянусь. Ну Буддой вашим! Или как он у вас там… Мы про эту дамбу даже ничего не знали!

— Вы два раза переходили эту реку. Здесь и здесь. Вы поднимались вверх по ее течению. Зачем вы поднимались вверх?

— Ну что вы за тупоголовые такие. Говорят же вам, не знали мы, что там дамба. Ну не знали! Не знали!!! Мать вашу вьетнамскую…

— Зачем вы тогда пришли?

— За прибора-а-а-а-ами-и-и!!! Убери щипцы! Больно же! Убери-и-и! Больно-о-о! А-а-а-а-а!!!..

— Зачем вы пришли в нашу страну?..

— Зачем вы пришли?..

— Зачем?..

— Зачем…

И снова: «Ты. И ты!»… «Ты. И ты!»… «Ты. И ты!»… Каждый день. И каждую ночь…

* * *

— Слушайте, мужики, может, скажем им, где «груз». Чтобы они проверили и успокоились. Ведь все равно доконают. У меня уже живого места нет. Еще немного, и я им даже то, что не знаю, расскажу. И чего не было… Американцы все сказали, и их не трогают. Почти совсем не трогают. Чем мы хуже… Ну ведь если по совести рассудить, то самолет на их территории лежал. И, значит, по закону им принадлежал. И все, что в нем… Он их больше, чем наш… Давайте отдадим. Один хрен, им эти приборы без надобности. Куда им их присобачивать? Под хвост мулам? Для точности наведения на базар? Чтобы по дороге с пути не сбиться? Они даже не врубятся, что это такое…

— Черт его знает. Может, и верно. А то они нам своей дамбой всю душу вымотают. Все жилы по одной повытягивают…

— А если в дамбе признаться? И вообще во всех дамбах страны. Скажем, хотели устроить всемирный вьетнамский потоп. Чтобы извести их население. Под корень. Может, они разозлятся и пожалеют нас. И убьют?..

— Даже не мечтай! Они взрывчатку заставят искать! Которой нет! И снова пытать будут. До тех пор, пока мы место не покажем! А где мы его возьмем, это место? Если нет ни его, ни взрывчатки… Нет, лучше «груз» сдавать… Глядишь, они поверят и успокоятся. И грохнут нас за ненадобностью. Я бы сдал. Мне моя смерть важнее чужих приборов…

— Где эта смерть… Хоть бы колодки сняли! Можно было бы удавиться. Или вены вскрыть. Или глотки друг другу перегрызть!…

Снова подошли конвойные. Принесли и бросили очередную пару. И выбрали новую.

— Ты. И ты…

— Зачем вы пришли в нашу страну?..

— Где вы были утром шестого дня?.. — Где вы были?..

— Где?..

— Где?..

— Зачем?..

И после каждого вопроса — крики боли и ужаса!

Боли и ужаса!..

Боли!..

Боли!..

Боли…

— Все, мужики! Я пас! Я им про все расскажу. Даже про детские шалости. Даже про то, как я за бабами в бане подглядывал. Я больше не могу…

Глава 34

Неожиданно пытки прекратились. Совсем. Пленников вымазали с ног до головы мазями, обмотали «лопухами» и оставили в покое И даже накормили. Не сделали только одного — не сняли колодки. Чтобы они чего-нибудь с собой не сотворили.

— Что они опять задумали?

— Кто их знает? Мне иногда кажется — они вообще не думают. Потому что нечем. Потому что у них что задницы, что то, что насажено на шею, — устроено совершенно одинаково. Если судить по содержимому…

— Не скажи… Мне кажется, они знают, чего добиваются. Особенно этот, главный. Который нас допрашивает. Который следователь.

— И чего?

— Возможно, хочет сделать из нас козлов отпущения. Чтобы набить себе цену. И заработать лишнюю звездочку на погон. Для этого и дамбу придумал…

— Они просто плохой люди, — высказали свое мнение американцы, — которые не любят цивилизаций.

— А мне кажется, все гораздо проще. Они садисты и психопаты. Им нравится, когда их жертвы кричат и извиваются от боли. Это добавляет им значимости. А дамба для того, чтобы пытать как можно дольше. Потому что реальных доказательств ни за, ни против мы представить не сможем…

— Что вы гадаете? Один черт, мы здесь ничего не решаем. Хотят мучить — будут мучить. Захотят убить — убьют. Захотят оставить в покое — оставят в покое. Но после того, как убьют…

Прошел день.

Пленников еще два раза накормили-напоили. Правда, не как людей — как домашнюю скотину, поставив на колени между зажатыми в колодках руками миски с похлебкой. Отчего есть приходилось, влезая всем лицом в горячую емкость, и лакать, подобно собакам. Но на такие мелочи внимания уже никто не обращал. Лакать так лакать Главное, чтобы было что лакать.

Потом пришел местной выпечки доктор, поклонился и еще раз обработал раны. Поклонился — и ушел.

Второй день был как первый.

Снова с кормежкой, медицинской помощью и свободным, в пределах колодок, досугом.

На третий день колодки сняли. С ног. Что уж вообще ни в какие рамки… В деревянном плену остались только руки. Несколько часов пленники занимались только тем, что разгибали закостеневшие позвоночники. Очень постепенно разгибали. Вздрагивая и вскрикивая от боли.

Потом снова принесли еду. Которую теперь можно было лакать стоя на коленях. И вилять хвостами, выражая хозяевам свою признательность за сытный обед.

— У меня такое впечатление, что эти приматы решили из нас сделать парнокопытных. Чтобы доказать превосходство своей желтой расы над белой.

— Ну да, а потом откормить и продать каннибалам. Живым весом.

— Живым весом это как? — переспросили американцы.

— Как скотину. Перед убоем.

— Лично я хоть к каннибалам. Если по этому поводу они наконец станут выводить нас в туалет!

— Да! Большой человек не хорошо всегда делать в штаны. Хорошо только очень маленький, — подтвердили американцы.

Утром четвертых суток к пленникам подошли вооруженные вьетнамцы и скомандовали подъем.

— Встать!

Пленники встали вместе с повисшими на руках колодками.

— Пошли!

Пошли. Интересно, куда на этот раз? Оказалось, недалеко. Оказалось, что через деревню протекает ручей. С очень мутной и вонючей водой.

— Остановиться! Остановились.

— Нас уже водят на водопой? — мрачно съязвил один из колодников.

— Туда! — показали вьетнамцы дулами автоматов на воду.

— Куда — туда? В воду, что ли? Для отработки стрельбы по водоплавающим мишеням?

— Да нет, похоже, просто сегодня объявлен банный день.

Пленники сели в воду. И сидели так три часа. Совмещая помывку с пассивной постиркой. Пассивной, потому что руки были заняты. Колодками…

— Ну, значит, свадьба, раз помыли…

— Встать! Встали.

— Пошли!

Пошли. Но уже не под навес. Дальше. На окраину деревни.

— Сесть!

Не хотелось садиться в мокрых штанах в пыль, но пришлось. Сели.

И сидели чуть не полдня.

Мимо то и дело пробегали хаотичные толпы вооруженных автоматами и карабинами вьетнамцев. В том числе вооруженных автоматами «ППШ» и «ППС». Интересно, откуда они умудрились раздобыть это архаичное, времен второй мировой войны, оружие? Из каких таких арсеналов?

Вся эта суета, с беготней, криками, озабоченными лицами, перетаскиванием каких-то ящиков из конца в конец деревни, а потом обратно, с «ППШ» и «ППС», висящими поперек животов, напоминала, если не обращать внимания на разрез глаз, обмундирование и окружающую флору, сбор поднятого по тревоге партизанского отряда. Где-нибудь в районе белорусского Полесья.

Вот только непонятно, кому здесь назначено играть роль оккупантов? И где они раздобудут поезда, которые надо пускать под откос?

— Встали! Ну, встали.

— Пошли! Ладно, пошли…

— Остановились!

Спорить не будем, остановимся.

— Сесть!

Во всю ту же, чуть не по колено, пыль… Хорошо, сядем. Отказывать хозяевам в их доме неэтично. Они лучше знают, кто из гостей где должен сидеть.

Сели.

Рядом, разбрызгивая в стороны пылевые лужи, прошла колонна военных грузовиков. Штук двадцать И свернула за хижины.

К ним со всех сторон устремились цепочки военных.

Если считать, что каждый грузовик может взять на борт два отделения, а худосочных вьетнамцев, пожалуй что, и вдвое больше, то, выходит, наблюдаемая операция имеет по меньшей мере полковые масштабы.

У них что, на околице война началась?

Грузовики один за другим прошли обратным маршрутом. Вдоль бортов густо торчали головы в соломенных панамах.

Нет, пожалуй что, и втрое! Вместимость у них, как у селедок в бочке…

Последняя машина затормозила.

— Встать!

Встали. Кивок автомата в сторону грузовика.

— Забирайтесь!

Что забираться — это очень хорошо! Хорошо, что не навалом. Как уже однажды грузили.

Поддерживая и подталкивая друг друга, пленники взобрались на борт. И легли на пол. Рядом, на скамейках, расселся конвой.

Поехали.

Ехали долго. Часто поворачивая, резко тормозя, останавливаясь, обгоняя и поджидая машины. Ехали так, как обычно ездит плохо организованная воинская колонна по не освоенной водителями местности.

Рывок. Остановка. Объезд. Новый рывок. Рев двигателей. Крики и гудки клаксонов. Ругань. Еще один рывок. И тут же тормоз…

Куда они едут? По солнцу — на север. Только куда на север?

— Может, они нас на своих обменивать везут?

— На каких своих?

— На тех самых! На мартышек. Которых наши командиры по российским зоопаркам насобирали. Из расчета одну голову за одну морду…

Поворот. И еще одна остановка. Теперь уже надолго. Теперь уже окончательно…

Голоса, отдающие команды. Хлопки автомобильных дверей. Топот. Стук инструмента о дерево и о металл…

Переправу, что ли, мостят? Или лагерь ставят? Похоже, лагерь.

Бесконечно долгое ожидание…

— Выходи!

Точно, лагерь. Навесы из листьев. Места под костровища. И даже несколько палаток. Брезентовых. Зеленых. На пяти кольях. В точности как дома на полевых сборах. Они что, вместе с «ППС» шли? Одним комплектом?

— Прямо!

Неужели опять в яму? Ну точно! Только не в такую глубокую, как раньше. Всего метра два с небольшим. Но из которой, один черт, в колодках не выбраться. Даже без решетки.

Конвой ткнул автоматами в сторону ямы.

Знаем. Ученые уже.

Разом отталкиваясь от земли — попрыгали вниз. А если не разом, если один из пары прыгнет чуть раньше или чуть позже — можно запросто вывихнуть руки. Рычаг-то у колодок не маленький.

Сели на влажный земляной пол. Стали ждать.

Чего ждать? Чего еще можно ожидать от этой уже фактически закончившейся жизни? Разве только новых страданий…

Сверху опустили ведро с водой. Из которого можно было пить, стоя на коленях. И плошку риса. Для употребления из того же положения. Судя по всему — дневная пайка. И на том спасибо, добрые хозяева. И снова повилять отсутствующим хвостом…

Ночью в яме было прохладно. Потому что мокро. Свежевзрытая земля еще не успела высохнуть. Еще сочилась каплями. Словно плакала.

Утром сверху прозвучала незнакомая команда.

— Подъем!

А может, не «подъем», может, «выходи строиться», или «на подъем национального вьетнамского флага стоять смирно!», или «кто в туалет хочет по большому?». В принципе — не суть важно. Главное, что пленники проснулись. Потому что все равно не спали.

— У-у! — грозно рявкнул сверху часовой и сделал ложный выпад автоматом.

Нет, значит, все-таки «на флаг смирно!».

Колодники поднялись.

На срезе ямы появился главный вьетнамец. Который проводил допросы.

— Сейчас вы все отправитесь в джунгли и постараетесь узнать те места, где проходили в шестой и седьмой дни, — сказал по-английски вьетнамский чин. — А потом в восьмой и девятый. Переведите

— Приглашает идти в лес, — перевели американцы.

— Грибы собирать?

— Искать места, где мы ходили. В шестой, седьмой, а потом в восьмой и девятый день.

— Понятно. Чем дальше в джунгли, тем больше дров… Спроси его, а как мы пойдем, в колодках?

— Так и пойдете. В колодках, — объяснил вьетнамец.

— Убедил…

Пленников вытащили из ямы и поставили в строй. Разобрав по раз и навсегда выбранным парам Колодки велели держать перед собой.

— Пошли!

Впереди вытянулся строй вьетнамских солдат. До двух рот численностью. И сзади тоже. Солдаты шли, пробивая в густолесье тропу, подминая и вытаптывая кусты, прорубая в местах сужений проходы.

— Их бы раньше сюда, когда мы здесь бродили, — тихо сказал кто-то из разведчиков. — Тропу топчут — что твой бульдозер…

Там, где фронтом идти было невозможно, пленники разворачивались боком, укладывая колодки на собственные плечи. Словно обрезки половых досок со стройки несли.

Шли недолго, часа четыре. Но устали больше, чем раньше бы за сутки. Кандалы на себе тащить — это даже тяжелее, чем полную выкладку. Чем даже двойную полную выкладку. Хотя кандалы вдесятеро легче.

— Врезать бы им этими деревяшками!

— Врежь! Только тебе же больнее будет. И вначале. И потом…

Поворот в обход дерева. Еще поворот. Прыжок через яму. Прямо. Снова поворот…

— Стоп! Кажется, пришли.

— Узнаете место?

Нет, никто не узнает. Что раньше деревья были, что теперь деревья. Что там кусты, что здесь. Джунгли, они везде на одно лицо. Как вьетнамские солдаты в строю.

— Узнаете?

— Нет, не узнаем…

Впрочем, может, и узнаем… Но все равно не узнаем. Категорически.

— Вы должны знать это место. Вы здесь ставили метки.

Какие метки? Кто ставил? Какие вообще могут быть метки в джунглях, кроме тотального вырубания растительности на площади в десять гектаров? Да и ту не заметишь, если носом не упрешься! А он — метки ставили…

Ну, может, и ставили. Но не мы…

Конечно, может, и мы… Но не помним какие…

А если вспомним какие… То забудем где…

— Очень жаль, что у вас такая плохая память. Идите за мной.

Идем…

А место действительно знакомое. Неприятно знакомое.

Поворот направо. Еще направо. И еще чуть-чуть. Завал из полусгнивших стволов и веток. И из камней.

— Теперь узнаете? Гробовое молчание в ответ.

— Вижу — узнаете.

Как же они нашли? Как отыскали ту иголку в том стоге сена? И как быстро они к этому месту привели! За четыре часа! Со стороны хорошо наезженной дороги! По которой машины ходят!

А они бродили здесь чуть не сутками. И думали, что бродят по девственным, где нога человека не ступала, джунглям. Впрочем, человека, наверное, не ступала. Вьетнамцы не в счет!

— Подойдите сюда. Подошли.

— Видите эту ткань? Знаете, что под ней? Что могло быть под тканью, догадывались все.

— Смотрите…

Вьетнамские бойцы разом по команде схватились за углы брезента и оттащили его в сторону. Под брезентом вплотную друг к другу лежали разведчики. Мертвые разведчики. С не тронутыми взрывом лицами. Выходит, они и гранаты нашли…

— Ваши? Пленники молчали.

— Ваши. Только почему они умерли от ножа? Вьетнамские солдаты не пользовались ножами. Вьетнамские солдаты стреляли. Они даже не бросали гранат. Потому что это было им запрещено.

Тогда кто убил ваших товарищей? Вы сами? Кто конкретно. И кого? Посмотрите внимательней…

Вьетнамский чин зашел с дальней стороны могильника и, приблизившись, повернул подошвой ноги голову одного из мертвецов. Вправо и влево. В профиль и в фас.

— Кто из вас убил его?

— Гнида! — с ненавистью прошептал кто-то из пленников.

— Что он сказал? Что? Переведите. Впрочем, не надо. Я догадываюсь, что это слово было сказано обо мне. И что это было плохое слово. Но почему вы адресовали его мне? Разве это я убил его? И его? И его? Их убили вы…

Пленники стояли и глядели на своих товарищей. И сильно завидовали им. Хотя бы тому, что те умерли в бою. Избежав тех мук и унижений, что довелось испытать им. Избежав слабости и предательства. И не они стояли сейчас перед телами своих погибших друзей, слушая нравоучительную нотацию чужого военного чина. Они лежали. И им было уже все равно. Их было уже не достать. Ни физически, ни морально…

— Посмотрели? Тогда идемте дальше! — сказал вьетнамец. — Я хочу вам показать кое-что еще. Что тоже касается вас.

Пленные развернулись и пошли, подгоняемые штыками конвоя. Пошли как бесчувственные, болтающиеся на ниточках куклы. Они и были бесчувственными куклами. У которых вначале вырезали мышцы, а теперь вынимали душу.

— Как вы думаете, что может находиться в этом мешке? — спросил вьетнамец.

Мешок был узнаваем. Это был их вещмешок. В котором они носили боезапас, вещи, продукты и «груз».

— Ваши предположения? Пленные молчали.

— Ну?

Пленные молчали.

Вьетнамец приподнял вещмешок, распустил стягивающую горловину веревку, перехватил и перевернул его вверх дном. Из мешка выпали и покатились под ноги пленным головы. Головы их однополчан.

— Их вы тоже не узнаете?

Пленные закрыли глаза. И стиснули зубы. Они думали, они надеялись, что группа отвлечения ушла. Что им повезло больше. Хотя бы им! Нет. Не повезло!

— Мы не могли принести тела. Вы, европейцы, очень большие. И очень тяжелые. Мы принесли только головы. Чтобы вы могли опознать их. Вы узнаете их?

Снизу, с земли, на разведчиков смотрели стеклянные глаза заместителя командира и двух его бойцов. Смотрели, словно спрашивали, как скоро они придут к ним.

— Сейчас мы пойдем дальше. По маршруту вашего следования. И совместными усилиями будем искать все то, что вы «случайно» обронили на нашей территории. Возможно, мы найдем то, о чем вы говорили. Возможно, нет. Это как вы постараетесь. Не найдем — мы сделаем соответствующие выводы о целях вашего визита в нашу страну. И о вашем отношении к следствию. И попытаемся дознаться до правды.

— А если найдем?

— Если найдем — я доложу о находке своему командованию, которое решит вашу судьбу. Но от себя лично обещаю, что допросы после этого прекратятся. И вы сможете умереть.

— На что можем рассчитывать мы? — спросили американцы.

— На то же, на что они. На легкую смерть. В случае, если они найдут то, что ищут.

— Но вы не можете решать нашу судьбу так. Мы союзники. Если вы обратитесь к нашему командованию…

— Наши союзники не летают над нашей территорией, не поставив нас об этом в известность. Ваш полет был пиратский, нарушающий суверенность наших территорий. Если вам нужен был ваш самолет, вам следовало обратиться за содействием к нашему местному правительству. Тогда мы обязательно помогли бы вам. А теперь… Теперь мы ничего не можем поделать. Теперь вы видели очень много. И если об этом узнает ваше правительство, может разразиться скандал. И мы не получим ту помощь, на которую рассчитываем.

— Но если вы нас убьете, будет еще больший скандал. Америка не терпит посягательства на жизнь своих граждан, где бы оно ни случилось. Мы предупреждаем…

— Вы не можете никого ни о чем предупреждать. Потому что вы погибли. В бою с русским десантом. О чем мы информировали ваше командование с представлением обломков вертолета и нескольких тел погибших. Вас нет. И по поводу вас никто не будет скандалить.

— Fuck!

— Я рекомендую вам бороться хотя бы за легкую смерть. Потому что бороться за жизнь вам уже поздно. Вы ее проиграли. Официально вы уже умерли. Нам осталось только убить вас. Нам не осталось ничего другого, как убить вас. Вы сами поставили себя вне закона. В первую очередь вне закона нашей страны. И всех международных, в том числе заключенных между вашей страной и нашей страной, соглашений. Послушайтесь доброго совета. Боритесь за легкую смерть! Поверьте, это очень немало. Вы плохо знаете нравы Востока. Если вы выберете нечто другое, вам будет плохо. Вам будет гораздо хуже, чем было до того. Подумайте над моими словами.

— Что он сказал? — обеспокоенно спросили русские.

— Он сказал, что и вы и мы погибли в бою. Уже погибли…

— Так… Понятно…

Вьетнамский чин показал на головы. Солдаты раскрыли мешок.

— Итак, вы идете дальше?

— Я — нет! Я никуда не пойду! — решительно заявил Пивоваров. — Лично я никуда. Я останусь здесь.

И Пивоваров сел, вынужденно увлекая за собой американца.

— Вы никуда не пойдете?

— Я не говорил нет! Я пойду. Я могу, — попытался высказать личное мнение американец.

— Ну ты чего, глухой, что ли? Он глухой, что ли? — пренебрежительно спросил русский пленник.

Вьетнамец подозвал начальника конвоя…

Через десять минут Пивоваров кричал. Не закрывая рта. И не думая, что он при этом очень некрасиво выглядит. Сильнее всего он кричал, когда с его спины срезали полосу кожи и бросили туда горсть древесных термитов.

Через час он шел в общем строю…

Глава 35

Два дня пленных таскали по джунглям. Вначале пешком до машин. Потом на машинах. Потом несколько километров от машин пешком.

— Вы останавливались здесь. В полдень седьмого дня. Несколько человек признались, что вы останавливались здесь в полдень седьмого дня. Почти на четыре часа. Их показания совпали. Зачем вы останавливались?

— Дневали.

— Кто, зачем и на сколько уходил в это время с места стоянки?

— Никто и никуда. Только в охранение. И еще, может быть, по нужде…

— Что такое «нужда»?

— Это то, что вы заставляли нас делать не снимая штанов!

— Нужда — это сходить в туалет?

— Да. Сходить в туалет.

— Где конкретно вы ходили в туалет? Если вы ходили в туалет.

— Разве упомнишь? Мало ли где…

— Встаньте там, где вы находились. Где находился каждый. Пусть каждый вспомнит, где он стоял или сидел и где стояли или сидели другие.

— Но это невозможно!

— Вспомните полдень седьмого дня. Что вы делали? Кто где стоял? Куда и кто отходил? И на сколько отходил?

— Ну ладно, Я сидел здесь. Чуть левее командира. Еще левее Кузнецов…

— Да, я сидел вон там…

— Я там…

— Куда вы отходили?

— Вон туда.

Вьетнамский следователь показывал направление. И несколько десятков солдат, рассыпаясь веером, уходили в указанную сторону. Они шли на расстоянии вытянутой руки друг от друга, осматривая каждую травинку, каждый камешек. И возвращались.

— Это вы называете сходить по большой нужде? — показывал вьетнамец эту самую «нужду», уложенную на большой лист.

— Да! — обалдевали пленники.

— Но там была только одна «нужда». А вы говорили, что отходили трое. Куда в таком случае отходили еще двое?

— Кажется, туда.

— Туда! — показывал новое направление поиска вьетнамский следователь.

Строй начинал новое прочесывание. Только для того, чтобы найти еще две «больших нужды».

И пленники начинали понимать, что все это не игра. Что этот вьетнамец добьется своего. Что он узнает их путь до метра. Даже если ему для этого придется перепахать коленями подчиненных ему солдат все джунгли.

Похоже, он действительно надеялся найти взрывчатку. Или золото…

— Вы не хотите рассказать мне всей правды. Я знаю, что вы здесь ходили не только по нужде. Я это знаю точно. Я имею показания.

Кто и на сколько уходил от лагеря еще?

Кто и на сколько?

Кто?

— Командир. Кажется, еще командир.

— Зачем уходил командир?

— Затем же, зачем и все.

— По нужде?

— По нужде. По крайней мере, он так сказал.

— Где в таком случае его нужда?

— Откуда мы знаем. Мы за ним не подглядывали. Это дело сугубо личное…

— В каком направлении уходил ваш командир?

— Как и все, в том.

— Да, в том.

— В том…

Кивок солдатам. И получасовое ожидание.

— Сейчас для полного комплекта командирское дерьмо на подносе принесут, — тихо сказал кто-то. — Ассенизаторы хреновы!

Но принесли не дерьмо. Совсем не дерьмо!

— Это ваша вещь? Вы узнаете эту вещь?

Мать честная! Это же радиобуй! Радиостанция приведения! Для самолетов. Для наших самолетов. Чтобы они по шифросигналу могли опознать своих и сбросить груз или безопасно совершить посадку. Радиобуй на самый крайний случай. На случай экстренной эвакуации.

Там же шифры опознания!

Вот где его сбросил командир. Чтобы он не достался врагу. А он все равно достался!

Видно, не зря командир не доверял своим бойцам. Не зря никому ничего не сказал, когда ушел в лес по своей секретной нужде.

И все равно промахнулся.

Вот тебе и туалет… Начали с поиска дерьма, а закончили… дерьмом, только уже государственного масштаба. Как говорится, пошли покакать и не заметили, как стали предателями. Ну все у нас не как надо, все через задницу выходит. Даже государственные секреты…

— Теперь мы можем идти дальше, — сказал вьетнамец. — Здесь больше ничего нет. Или есть что-то еще?

Пленники молчали. Хотя им хотелось кричать… Снова пешком до машин. Два часа на машинах.

Полтора часа пешком.

— Узнаете?

— Нет.

— Здесь был бой с одним из наших отрядов. Здесь вы остались втроем. Вы, командир и тот, кого вы называли «носильщик». Тот, кто переносил «груз». Вы узнаете это место?

— Нет. Здесь мы не были.

— Здесь вы были! Вон там вы надломили ветку. Там — зацепили оружием и сковырнули кору дерева. Там сдвинули камень. Мы вынуждены очень внимательно осматривать местность. Куда вы пошли дальше?

— Вы же очень внимательно осматриваете местность…

— Куда вы пошли дальше? Куда свернули? Куда вы свернули после того, как остались втроем? Вспоминайте.

— Не помню.

— Вспоминайте!

— Не помню!

Короткий жест конвойной команде, мигом расчехлившей и приготовившей к работе ножи. С помощью которых можно вырезать очень тонкие полосы кожи и мяса. Из живого тела. И очень ловко обстругивать до толщины карандаша пальцы…

— Но я действительно не помню! Но могу описать маяки.

— Я знаю маяки. Но мне нужен путь. Весь путь.

— Кажется, вправо. Градусов сорок. Там должны быть метки…

— Туда, — показал вьетнамский следователь. Солдаты разбежались в указанном направлении, как свора псов, вынюхивающих логово зверя. И скоро вернулись.

— Да, — кивнули они, — там есть метки.

— Идите! — приказал вьетнамец. Конвой придвинулся к пленникам. Солдаты врубились в джунгли, пробивая тропу.

— Здесь?

— Здесь.

Отряд остановился возле большой грязевой лужи.

— Где конкретно?

— Место я могу найти только сам. Только лично. Больше никто. Снимите колодки и дайте мне лопату.

— Зачем вам лопата?

— Чтобы вырыть «груз».

Хитрец. Он помнил, что под «груз» были уложены настороженные на взрыв гранаты. Он хотел попасть под взрыв. Он хотел погибнуть. Чтобы отмучиться…

— Не надо лопаты. Мы справимся сами.

— Но вы не найдете это место. Только я. Больше никто…

— Найдем. Если здесь хоть что-то есть — найдем. Вьетнамец отдал распоряжение. И солдаты выстроили несколько живых цепочек. И взяли в руки ведра. За четыре часа они вычерпали лужу. До дна. И пустили вперед саперов с миноискателями.

— Здесь! — показали саперы.

И стали снимать грунт. Руками. Слой за слоем. Как раскапывающие особо ценную находку археологи. Сам мешок они не трогали. Только землю.

Граната — показали они.

Еще одна!

«Груз» был свободен.

— Вы, кажется, не солгали, — сказал вьетнамец. — Я доложу об этом своему командованию.

Пленники ничего не ответили. Им было уже все равно…

* * *

В лагерь вернулись к ночи. Пленников выгрузили из машины и погнали ударами прикладов к яме. Они спотыкались и падали. Падали всегда вдвоем.

Пара Кузнецова тоже упала. Вернее, упал американец, а за ним вынужденно его напарник по колодкам. Американец упал очень сильно, даже не успев выставить руки. Он упал лицом об землю и разбил себе в кровь нос и губы.

— Быстрее! — торопил конвой, не обращая внимания на истекающего кровью раненого. — Быстрее.

Конвой спешил к ужину.

«Раззява! На ногах не стоит!» — на мгновение разозлился Кузнецов, почувствовав резкую боль в подвернутых при падении кистях. Но, увидев струйку капающей на землю крови, смягчился. Раззява не раззява, а морду разделал, как бифштекс.

— Сильно порезался? — на ходу спросил он. Американец молча мотнул головой. Наверное, он не мог ответить, потому что его рот был заполнен кровью, которая густо сползала по подбородку и шее.

— Ладно. В яме что-нибудь придумаем… Но к яме пленных не привели. Наверное, яма понадобилась для других целей.

Пленных прогнали до конца лагеря и остановили на утоптанном плацу возле вбитых в землю на расстоянии в пять-шесть метров друг от друга кольев.

— Сесть возле кольев! — приказал, точнее, показал конвой. — Каждый возле своего.

Пары пленников разбежались в стороны. Каждая к своим кольям. И сели на землю. Кузнецову с американцем достались самые последние колья. Сзади них никого не было. Сзади них было пустое пространство, к которому они были развернуты незащищенной спиной. Что очень давило на психику.

Конвоиры прошли вдоль ряда, привычными движениями раскрыли и загнали в колодки ноги пленных и привязали колодки врастяг, от кола к колу. Так что нельзя было сдвинуться ни в ту, ни в другую сторону. После чего сели в стороне возле разведенного костра. Ужинать.

На этот раз ни еды, ни воды пленникам не предложили.

Столь резкая перемена в обращении настораживала.

Что они хотят? Зачем привязали к кольям?

Вьетнамцы ужинали, разговаривали, смеялись, играли в какую-то свою совершенно непонятную игру и снова смеялись. На пленных они внимания почти не обращали…

«Неужели будут снова допрашивать? — думал и боялся про себя капитан, а нынче рядовой колодник Кузнецов. — А ноги пристегнули для устрашения, для напоминания о том, что они здесь ничего не значат, что они в полной власти палачей? Неужели все-таки…»

Рядом закашлялся американец. И сплюнул, точнее, просто вылил изо рта кровь. Точно, он же падал! Он же разбил лицо.

— Алексей! — тихо позвал американец. Ну дает! Даже имя на допросах запомнил.

— Чего тебе?

— Посмотри, Алексей, сюда! — сказал американец и показал на свой рот.

Рта у него практически не было. И верхняя, и нижняя губа были располосованы чуть не до зубов. Из порезов сочилась и сочилась кровь. Подробнее рассмотреть рану в колеблющемся свете костра было невозможно. Но и того, что видно, было вполне достаточно для безрадостного диагноза. Такой шрам — на всю жизнь. Если, конечно, пострадавший до утра доживет…

Надо бы помочь раненому. Остановить кровь, пока он ею не истек. Только как — руки-то связаны!

— Вижу, — сказал Кузнецов. — Но что я могу сделать?

— Нет. Не то. Я не просил помощь. Нет, — замотал головой американец, — смотри!

И он поднял в оскале губы. В зубах у него блеснуло стекло. Здоровенный осколок бутылочного стекла!

Стекло в ране! Застряло! И режет дальше…

Но оно же не в ране… Оно зажато в зубах…

В зубах! Оно крепко зажато в зубах!

Зажато!..

Так вот почему он споткнулся! Вот почему упал! И изрезал лицо. Вот обо что он изрезал лицо! О стекло, которое успел схватить зубами и спрятать в рот!

— Это там, когда я упал. Теперь ты понял? Алексей…

Теперь он все понял! Теперь он понял, зачем все это надо было! И во имя чего!

Впервые за многие дни они располагали режущим инструментом. Способным перепилить веревки, стягивающие их оковы!

Ай да янки! Ай да сукин сын!

— Я не могу сам! Веревка далеко. Я не достаю, — сказал американец.

Веревка, связывающая две половины колодок, была действительно далеко. И достать до нее ртом было невозможно.

— Надави на меня…

Все верно. Надо надавить. Со стороны…

— Нет. Не сейчас. Сейчас нельзя. К утру. Когда караул заснет.

— O'key! К утру. Утро вечера мудреней!

— Мудренее…

— Yes! Мудренее. Будем ждать.

Ближе к рассвету, когда у часовых, вне зависимости от цвета кожи, самый Крепкий сон, Кузнецов толкнул американца.

Тот кивнул и показал зажатый в окровавленном рту осколок. Он был готов к работе.

Кузнецов уперся в колодки руками и ногами, наклонился, уткнулся головой в плечо американца и что есть сил, не обращая внимания на резкую ломоту в кистях, отдавил его книзу.

— Есть! — кивнул американец и стал водить головой вправо — влево.

Вправо — влево.

Вправо — влево…

Он пилил веревки, не обращая внимания на боль и на кровь, брызжущую из свежих порезов. Он пилил, потому что боролся за жизнь А порезы угрожали только здоровью.

Есть!

Веревка ослабла и упала одним концом на землю. Верхняя колода приподнялась.

Теперь главное, чтобы ничего не услышал конвой.

Пленники медленно выпрямились. И очень медленно положили колоду на место. Но только рук в этих колодках уже не было.

— Дай стекло, — попросил Кузнецов.

И перерезал веревки с другой стороны колодок. Теперь верхняя колода оказалась свободной. Нижняя продолжала висеть на веревках, привязанных к кольям.

Надо попытаться отползти и перерезать веревки соседям, подумал Кузнецов. И другим соседям. И всем остальным. А потом разом напасть на караул… Сейчас. Через минуту…

Но отползти к соседям не удалось и освободить всех остальных узников не удалось. Со стороны лагеря пришла караульная смена.

— Быстро! — сказал Кузнецов, вталкивая руки и ноги в полукружья нижней колоды, прижима» их верхней и прижимая ту верхнюю колоду лбом.

Новый караул прошел вдоль рядов, проверяя пленников.

Ну что им не спится? Что они вдруг надумали службу нести?! Вместо того чтобы сменяться утром, как во всех нормальных армиях мира, сменяются, когда в голову взбредет…

— В порядке, — махнул старший нового караула, и бойцы старого, гремя оружием и переговариваясь, побрели в сторону лагеря.

Не успели! Совсем чуть-чуть не успели! Маленькую капельку…

Ну ничего, сейчас новый караул подуспокоится, поест своего риса, попьет своего чая и, глядишь, тоже разомлеет. Ничего, полчаса ничего не решают…

Но новый караул не садился. И не ел рис. И не пил чай. Новый караул тащил службу. Как будто ему надо было больше всех…

Через полтора часа начался рассвет. И бежать было поздно. Может быть, спустя какое-нибудь время… Когда караул куда-нибудь уйдет. Или отвернется. Может быть…

Но караул не уходил и не отворачивался. А когда взошло солнце, новый караул приступил к делу, за которым сюда прибыл.

Они прошли к первой паре пленников и склонились над ними.

Неужели они решили проверить узлы, напрягся Кузнецов, и сейчас, двигаясь от пары к паре, доберутся до них? И увидят взрезанные веревки…

Но караул не проверял узлы. Караул делал совсем другое.

Два бойца зашли за спины пленников, стянули с плеча автоматы, передернули затворы и приставили дула к их затылкам. Третий зашел сбоку и что-то сказал.

Два одновременных выстрела грохнули над плацем. Мертвые пленники ткнулись головой в землю.

— Гады-ы-ы! — закричал кто-то.

— Что там? Что происходит? ~ встрепенулся американец.

— Происходит расстрел, — жестко ответил Кузнецов.

Конвойные не спеша развязали колодки и отпнули трупы в сторону. Колодки они аккуратно положили друг на друга. Колодки им были еще нужны.

Потом они зашли в затылок другой паре. И повторили свои механические движения. Приставили дула к головам. И нажали на курки. Одновременно.

Еще два пленника ткнулись лбами в чужую землю.

Тот, что справа, был Смирнов. Сашка. Был, потому что перестал быть…

Вьетнамцы сняли колодки и пошли дальше. К третьей паре.

— Волки позорные! Падлы! Гады! Развяжите меня… Пивоваров…

Вьетнамцы приставили автоматы. Выстрелили. Сняли колодки…

— Крис! — сказал американец.

— Что?

— Это был Крис…

— И Пивоваров…

С четвертой парой палачи возились дольше. Четвертая пара крутила головами, орала и материлась на двух языках и пыталась перевернуться на спину. В четвертую пару стреляли три раза. Два раза, чтобы попасть. И один — чтобы добить.

В четвертой паре крайним справа был Далидзе… Далидзе…

— Надо бежать! — сказал американец. — Немедленно! Надо бежать! — И попытался приподняться.

— Сиди! Сиди, гад! — свирепо приказал Кузнецов. — Сиди… Если мы сейчас… они все равно нас. У них автоматы на боевом взводе. Им только развернуться. Мы не успеем. От силы два шага…

— А что тогда?

— Ждать! И драться! По-другому нам не спастись…

Пятая пара. Американец. И Кудряшов.

Автомат к затылку. Выстрел. Стук укладываемых друг на друга колодок…

Кудряшов…

Вьетнамцы действовали четко, слаженно и спокойно, словно исполняли привычную работу, словно упражнялись в этой процедуре ежедневно. А может, и упражнялись…

Двое стреляли и собирали освободившийся инвентарь, один командовал и наблюдал за исполнением экзекуции, еще двое неспешно разговаривали, сидя в стороне на корточках. Они в деле не участвовали. Они даже не смотрели туда, где это дело делалось. Они сидели на «скамейке запасных».

Шестая пара… Двое американцев…

Седьмая пара…

Конвой подошел к сидящим впереди пленным.

— Можно, — кивнул распорядитель расстрела. Вьетнамцы зашли за спины обреченных, встали, примерились, отшагнули шаг, чтобы не забрызгать кровью штанины. Вытянули автоматы, чуть наклонившись, достали до затылков дулами. Уперли их в густые волосы.

Все было рядом. Все было видно. До тревожащих душу мельчайших подробностей. Из дул автоматов, сквозь налезшие пряди волос, струился сизый пороховой дым. По шеям обреченных частыми каплями стекал пот, А уши мелко подрагивали. Жертвы слушали прикосновение горячего металла к своим затылкам. Очень напряженно слушали. До дрожи в теле.

— Можно, — кивнул распорядитель. И даже не стал отворачиваться. И крик:

— Чтоб вы все… Выстрел!

Два слившихся в один выстрела.

Головы сильно качнулись вперед. На дула автоматов и на землю брызнула кровь. И очень много крови и еще чего-то серого с белыми вкраплениями брызнуло вперед. В сторону, куда ушла вышедшая навылет пуля.

Распорядитель зашел спереди, взглянул на лица, тронул одно из них ногой и отошел.

— Можно, — кивнул он.

Вьетнамцы развязали веревки. Даже не разрезали, а развязали, чтобы сохранить в целости, чтобы использовать еще раз. Развязали и, аккуратно скрутив, отложили в сторону. Потом сняли верхнюю колоду, отбросили ногами еще агонизирующие тела, подняли нижнюю колоду и уложили их возле веревок.

— Дальше, — сказал распорядитель. Дальше была последняя пара.

— Твой — командир, — тихо сказал Кузнецов.

— O'key! — ответил американец. Конвой подошел ближе.

— О-о! — сказал распорядитель, посмотрев на место, где должны были быть узлы. И даже слегка наклонился, чтобы лучше рассмотреть то, что хотел рассмотреть.

— Разом! — крикнул Кузнецов и, приподняв и перехватив верхнюю колоду снизу, изо всех сил ударил вьетнамца с автоматом по лицу. Услышал хруст и тут же, не замахиваясь, ткнул другого вьетнамца в живот. А когда тот присел, ударил еще раз прямо в выпученные от ужаса глаза. И еще раз — в уже мертвую кровавую кашу. Не для того, чтобы подстраховаться, — чтобы отомстить. Чтобы почувствовать, как дерево дробит и ломает ненавистную ему голову.

— Слева! — крикнул по-английски американец. Но Кузнецов понял. Слева должны были подниматься с карачек запасные конвойные. И должны были поднимать автоматы.

Кузнецов перехватил, вырвал из вялых рук убитого вьетнамца оружие. И боковым зрением увидел, как два его противника разворачиваются в его сторону автоматами. Как лапают непослушными пальцами курки. Но им еще надо было передергивать затворы. А у тех бойцов, которых он убил, автоматы были уже взведены, уже готовы к выстрелу. Предназначенному для его затылка. Но этот выстрел миновал его затылок. Этот выстрел пошел по назначению!

Кузнецов довернул дуло и нажал на курок. Короткая очередь тряхнула автомат, посылая пули в лица и грудь его так и не успевших взвести оружие врагов. И тут же грохнуло еще несколько выстрелов. Пистолетных. Сбоку. Оттуда, где стоял американец. Он тоже успел убить и успел перехватить оружие.

— Экономь патроны, — крикнул Кузнецов. — Они нам еще пригодятся.

— Патроны? Yes!

Ну вот и все. Время унижений прошло. Теперь лучше пулю в лоб, чем в колодки. В лоб! А не по чужой воле в затылок!

— Бери автоматы и запасные обоймы! И фляжки. Обязательно фляжки! И уходим! — крикнул капитан Кузнецов.

Теперь уже капитан, а не колодник…

Теперь до самой смерти — капитан!

— Ходу! Через десяток минут они будут здесь!

— Кто они?

— Увидишь… Ходу! Ходу!!!

Русский и американец бежали по плацу к недалеким спасительным кустам. Они бежали мимо своих товарищей, которые были мертвы, которым повезло гораздо меньше, чем им. А может быть, не меньше. Как знать… Мертвым уже было все равно. Они уже отмучились. А этим еще предстояло жить. И возможно, страдать. И испытывать новые муки. И возможно, в конце концов все равно умереть. Отсрочив свою кончину только для того, чтобы выиграть лишние часы страданий. И что лучше — уже умереть или еще жить, сейчас сказать было невозможно… На такие вопросы способна ответить только жизнь. Или смерть…

Глава 36

— Куда? — спросил американец.

— Давай туда.

Бывшие пленники бежали, почти не разбирая дороги и почти не выбирая направление. Их главной и единственной задачей было убежать как можно дальше. Как можно дальше от того места, где их чуть не расстреляли. От того места, откуда начнется преследование. Начнется неизбежно и очень скоро. В этом можно было не сомневаться.

— Теперь куда?

— Один хрен куда…

— Я не понял направления. Я не понял, что ты сказал.

— Стой! Я сказал — стой!

Запыхавшийся американец остановился и посмотрел на своего напарника по побегу.

— Что? Что случилось?

А действительно, что случилось? Куда они сломя голову бегут? Вернее, от кого бегут? От вьетнамцев?

Ну да, от вьетнамцев. От кого еще? От вьетнамцев, которые вот-вот встанут на их след.

И ведь встанут. Точно встанут. И догонят. И найдут. Неизбежно найдут, как нашли ранее все их тайники. Это их территория. Это их страна. Они знают здесь каждый кустик, каждый камешек… Они знают здесь все!

Как можно убежать от населения целой страны? Это же не Великая Отечественная война, не партизанские края, где всякий встречный был готов помочь, был готов рассказать, есть ли в деревне немцы, предоставить кров и стол. Но то была Россия, своя страна. И свои партизаны! А это — Вьетнам. Чужой и враждебный. Здесь никто не предложит ночлег и не скажет, есть ли в деревне вьетнамцы. Потому что никого другого там быть не может! Потому что они все вьетнамцы. С рождения.

Некуда бежать в этих краях! И убежать некуда! В этих краях можно только умереть. Достойно, как ты хочешь.

— Что случилось?

— Тебя как зовут, американец?

— Майкл. Майкл Джонстон.

— А меня Лешка. Лексей…

— Я знаю…

— Вот что, Майкл-друган. Если хочешь бежать — беги. А я возвращаюсь…

— Возвращаешься? Лешка-друган?

— Возвращаюсь. Мы все равно не убежим. Только зря мозоли на ногах набьем. Они все равно нас достанут. Они просто перекроют все тропы, поставят засады и будут поджидать, когда мы на них выйдем. Как волки на флажки. И пристрелят нас, как волков. Мы даже не успеем ответить выстрелом. Я не хочу так.

— А как хочешь ты?

— Если подыхать, то в открытом бою. Чтобы утащить их с собой. Хотя бы дюжину. Хотя бы столько, сколько положили они. Я не хочу погибать от пули, выпущенной из засады…

— В бою да. В бою хорошо. Как солдат…

— Вот именно, как солдат. А не как загнанная лисица. Я пошел.

Капитан развернулся и пошел туда, откуда только что прибежал.

— А я? — спросил американец.

— А ты можешь идти… на все четыре стороны…

— На четыре стороны это значит сразу везде? Это значит никуда? Так?

— Это значит — куда хочевшь. — Я хочешь с тобой! Это какая сторона?

— Эта та сторона, куда я иду. Это назад. К вьетнамцам.

— Тогда я тоже иду к вьетнамцам. Мы же теперь вместе. — И американец свел руки, как будто они были зажаты в колодках.

— Ну, вместе так вместе…

Недавние пленники возвращались по собственным следам. Только теперь они не бежали. Теперь они шли медленно. Спешить им было некуда. На собственные похороны не торопятся.

— Стой! — вдруг сказал Кузнецов.

— Опять назад? Да? Опять не в ту сторону…

— Да погоди ты, янки…

А почему обязательно найдут? Почему найдут?

Потому что это их территория? Потому что они знают эти джунгли как свои пять пальцев? Потому что будут в этих джунглях искать досадивших им беглецов? Потому что будут искать?..

Ну конечно, будут искать! И найдут! Потому что знают эти джунгли как пять пальцев. Потому что будут искать… Там, в джунглях. Куда пленники, по идее, и должны бежать со всех ног… А куда пленники не должны бежать? По мнению вьетнамцев? Где пленников не может быть? Где их не будут искать?

В том-то и дело!

— Стой! — еще раз сказал капитан. — Пойдем не так. Пойдем друг за другом. Шаг в шаг. Как тогда, помнишь?

— Помню, да!

— И чтобы ни одной веточки, ни одного листика не потревожить. Чтобы как кошка на мягких лапах. Понял, янки?

— Понял. Да.

— Тогда пошли полегоньку… Дальше беглецы шли как по минному полю. Шли, отсматривая каждый следующий шаг, обходя опасные сучки и слишком выступающие в сторону ветки. Шли так, что за ними не оставалось следов.

Они приблизились к кустам, за которыми, присмотревшись, можно было увидеть плац, вкопанные в землю колья и лежащие возле них трупы. Они заметили суету солдат в лагере, машины, в которые спешно грузились вооруженные вьетнамцы.

— Мы будем делать бой здесь? — спросил американец.

— Нет, мы не будем принимать бой. Пока. Мы спрячемся.

— Где спрячемся? Здесь?!

— Именно здесь! Где они нас будут искать меньше всего. Они думают, что мы побежим в джунгли. Они будут ловить нас именно там. А мы будем здесь! Почти в их лагере. Где искать нас им никогда не придет в голову!

— Но мы не можем быть здесь всегда.

— А мы и не будем всегда. Мы переждем, пока суета утихнет, пока они вернутся из поиска. И потом уйдем. Но только потом. А не сейчас.

— Сколько мы будем ждать?

— Столько, сколько понадобится!

— Yes! Столько, сколько по-надо-бится! Я не спорит…

— Тогда копать будем здесь, — показал Кузнецов. — Здесь самое доброе место.

— Почему здесь? Здесь все открыто. Ты уверен?

— Уверен. Меня на этих делах полгода натаскивали. В буреломах и буераках ищут все. А открытые участки проскакивают. Потому что кажется, что и так все видно. И так видно, что никого нет. Поляны не осматривают так, как густолесье. Копать будем здесь! И как можно быстрее.

Двумя штык-ножами, снятыми с убитых конвоиров, беглецы подрезали дерн, уложили его вниз травой, подсунули под него края расстеленной одежды и стали выбирать и ссыпать на них вытащенную из ямки землю. Очень осторожно, чтобы, не дай Бог, не просыпать выбранный грунт на траву. Работали они быстро и на совесть, потому что в награду должны были получить не деньги — жизнь.

Когда в яме стало возможно поместиться вдвоем, они перекрыли потолок толстыми жердями, потом тонкими, потом забросали листвой и засыпали сверху слоем земли. Поверх уложили листы дерна. Они добивались того, чтобы импровизированная крыша выдерживала вес человека. Чтобы, встав на нее, он не почувствовал прогиба.

— Ну как?

— Нормально! Можно ходить, как по земле! Можно даже танцевать!

Потом они собрали отдельные просыпавшиеся комки земли. И выпрямили все травинки.

— Ну что, сигаем?

— Сигаем это как?

— Это очень, очень быстро.

Первым в узкий лаз вполз американец Вторым, закрыв за собой вход специальным, укрепленным палками листом дерна — Кузнецов.

— Ну как, понравилось?

— Немножко тесно, да.

— В тесноте, да не в обиде. Все, янки, легли и умерли!

— Умерли это как?

— Умерли — это значит закрыли рот и чтобы не говорить, не чихать, не кашлять, не храпеть, не ворочаться. Желательно даже дышать через раз. Спать будем по очереди, чтобы друг другу шуметь не давать…

— А если, как это говорят русские, нужда?

— А нужду — себе в штаны.

— Но это не есть польза для здоровья.

— Ничего, перетопчешься. В штаны ходить — здоровью меньше вредить, чем если на улицу выходить! Там нужда может быть со смертельным исходом. Ничего, в колодках в порты гадил, и здесь не умрешь… Дети по году в мокрых пеленках живут и ничего, вырастают…

* * *

Лежали сутки…

Потом вторые…

Потом третьи…

В первые сутки спали. По очереди. Вначале в полное свое удовольствие. Потом — сколько влезет. Потом — до одури. Потом до тошноты. Потом чуть не до рвоты. «Чуть не до рвоты» выспались к исходу первых суток.

Во вторые сутки — мучились неподвижностью. Тем, что невозможно размять рук и ног. А можно только разгибать и сгибать кисти и шевелить стопами. Затекшее в неподвижности тело болело в каждом своем суставе. Все сильнее и сильнее. Но только глубокой ночью беглецы позволяли себе сменить позу. Насколько это позволяло тесное, как пенал для ручек, убежище.

В третьи сутки беглецы чесались. Вернее, мучались от чесотки, не имея решительно никакой возможности нормально удовлетворить эту естественную человеческую страсть. Далеко не везде можно было пролезть руками, не вставая и не сгибаясь. Больше всего страдали потерпевшие от обоюдной «нужды» ноги. Которые меньше всего можно было достать. Приходилось терпеть.

Потом, когда в трофейных фляжках кончилась вода, навалилась жажда…

Потом со всех сторон полезли разнообразные подземные насекомые и мелкие гады. Было невозможно увидеть и понять, кто это там долго и скользко проползает через вытянутую ногу, копошится в голове или, бодрым аллюром забежав в штанину штанов, добегает аж до самых… колен. Приходилось терпеть и это.

В четвертые сутки терпеть уже не было никакой мочи. Даже колодки представлялись чем-то менее страшным, чем это бесконечное лежание в тесноте и темноте. К исходу четвертых суток беглецы решили выбираться наружу. Но именно в конце четвертых суток поверх убежища прошла облава.

Вначале послышались голоса.

Потом далекие глухие шаги.

Потом негромкие команды.

— Тихо! — на всякий случай зажал рот напарнику Кузнецов.

Но он и без того был тих, как дохлая мышка.

Шаги приблизились.

Если сейчас не выдержит крыша… Если прогнется хотя бы одна жердина…

Шаги подошли вплотную, прошли по крыше и удалились. И постепенно стихли.

Всего один человек! Вот что значит открытое пространство. В буреломах наверняка шарили целыми взводами.

И, значит, все! Раз обшаривали территорию вокруг лагеря, значит, большая облава пошла на убыль. Значит, солдат вернули в «казармы» и оставили только отдельные патрули и засады. Но наверняка не здесь. Наверняка далеко в джунглях. Кто догадается ставить засады возле самого лагеря.

Значит, можно выходить?

Нет, надо долежать еще несколько часов. На всякий случай.

Эти последние часы были самыми мучительными…

Поздно ночью беглецы выдавили прикрывавший вход кусок дерна и прислушались. Вокруг было тихо. Совершенно тихо. Только отдельные голоса и крики раздавались со стороны лагеря.

Так, с открытым слуховым окошком, они пролежали час. И лишь потом выползли из своей норы. Встали. И тут же сели на подогнувшихся в коленях, одеревеневших, отвыкших держать тело ногах.

— Ну что, мы идет дальше?

— Не раньше, чем завтра вечером. Вначале надо посмотреть, что они там делают.

Утром капитан подполз к самой опушке джунглей. Лагерь сворачивался. Навесы разбирались, кухни зачехлялись, палатки снимались. Солдаты забирались в машины, которые сосредоточивались на плацу, на котором еще совсем недавно лежали расстрелянные пленники. Когда все грузовики были заполнены, регулировщик дал отмашку. Выруливая одна за другой, машины вытянулись в колонну.

Лагерь был свернут. Кроме одной-единственной палатки. И одной-единственной машины. Джипа!

— Все нормально? — спросил американец.

— Нормально, — ответил капитан.

— Мы идет дальше?

— Нет, мы задержаться. Тьфу, в смысле притормозимся.

— Зачем?

— Понимаешь, янки, там остался джип.

— Какой джип?

— Не какой, а чей. Джип того вьетнамского следователя. Суки той, которая нас… Который над нами…

— Ты хочет мстить? Ты хочет разбить его джип?

— Я хочу разбить морду его хозяину. А после этого выпустить из него кишки! И это меньшее из того, что я хочу. И много меньшее из того, что он заслужил. По справедливости его надо было бы посадить в неструганные колодки. До конца жизни.

— Но это очень опасно!

— Не опасней, чем шататься по джунглям среди патрулей и засад. Ты что, не понимаешь, янки, что мы все равно обречены? Даже если мы уйдем от патрулей, куда мы пойдем? И куда дойдем? Мне до наших тысячи километров. По чужой территории! И тебе! Тебе вообще через океан.

— Но! Через океан не надо. У нас есть близко морской база. И есть дипломаты…

— Не мелочись, янки! Где твоя база и где дипломаты? До них еще пилить и пилить. И скорее всего не допилить. А эта сволочь — вот она. Рукой достать можно. И все долги вернуть. За все рассчитаться. Ну тебе что, за своих ребят поквитаться не хочется?

— Поквитаться это как?

— Это так же, как они с нами!

— За ребят хочется. За ребят поквитаться — да, — очень серьезно ответил американец.

— Ну вот видишь! Мы по-быстрому! Замочим их и ходу. Их всего-то там с десяток!

— Замочим это что? Это утопим?

— Это то, что они заслужили. Ну давай, янки, соглашайся. Мне без второго ствола зарез. Мне без второго ствола их не одолеть…

— А потом что?

— А потом ты к своим дипломатам потопаешь.

— А ты?

— А у меня здесь на берегу лодка надувная захована. Если я до нее, конечно, дойду. Ну а там на веслах, вдоль бережка, мимо Китая. Не так уж далеко. Если подумать. Ну давай, как там тебя, Майкл, решайся. Ну уйдут же гады…

— Алексей, я хочу предложить тебе после замочим политическое убежище…

— Чего?

— Я хочу тебе предложить поехать со мной в мой дом. Я, как гражданин великая страна Соединенные Штаты Америки, могу гарантировать тебе хороший жизнь и благополучие…

— Чего?!

— Мы пойдем вместе на военно-морскую база. Я сказать, что ты спас гражданина USA. Что ты есть очень хороший парень…

— Чего?!!

— Мы дойдем, мы обязательно дойдем. Вдвоем. Как это говорят русские — один в поле не воюет…

— Ну ты даешь, янки! Ты что, сдурел? Я в США? Капитан Советской Армии? Чтобы жить там, как какой-нибудь негр? Угнетенным всю жизнь…

— О нет, нет. У нас нет угнетать. У нас все равны…

— Да пошел ты! Я сейчас тебя за такие идеи здесь… Прямо здесь… Тоже мне, нашелся провокатор!

— Алексей, я не понимаю, отчего ты такой злой? Я сказал что-то плохо?

— Ты такое сказал… За что я тебя, если бы мне лишний ствол не был нужен… Очень тебе повезло, что он мне нужен.

— Хорошо. Но что ты тогда будешь делать?

— Веслами грести. Уж как-нибудь помаленьку! Короче, так, янки. Кончай свои провокационные разговоры и отвечай — пойдешь со мной или нет?

— Конечно, твое решение есть твоя свободная воля. Я не мог тебя принудить Я хотел как лучше…

— Хватит травить! Короче, ты идешь или нет? Или сачка давишь?

— Я? Нет, я никого не давлю. Я иду. Я тоже хочу мочить их. За свой друзья..

* * *

— Ну и все. И хватит трепаться. И пошли…

* * *

Вьетнамцев было мало. По счету. Их главный следователь, его водитель, его охранник и еще какой-то тип. И все! И больше ни одного бойца! Пустой лагерь! Просто какой-то подарок к Новому году.

Вьетнамцы сидели возле джипа и кого-то ждали.

— Какие-то психи. То как тараканы сотнями бегают, то вчетвером остаются. Ни черта не понимаю.

— Что? Что ты не понимаешь?

— Зачем они остались, не понимаю. Кого ждут? Он же полковник — не меньше. И вдруг чуть не один остался. Куда он свое войско отослал? И зачем? И зачем остался?

— Тебе это важно?

— Мне на это наплевать! Мне важно эту гниду прикончить. Только как бы кто в последний момент сюда не нагрянул. И не помешал. Ладно, янки, давай так. Ты вон по тем кусточкам ползи вон туда. А я — туда. И по моему сигналу, одновременно, в два ствола. Только в него не стреляй!

— Почему в него не надо?

— В него не надо. Он мой. Я его живым попробую. Ну или раненым. Чтобы потом потолковать. Не заслуживает он легкой смерти… Ты понял, янки? Его ни-ни.

— Хорошо, понял. Его ни-ни. Он твой.

— Ну все. Пошли!

Беглецы шагнули в разные стороны и тут же замерли.

Над джунглями раздался рокот моторов.

— Вертолет! — сказал американец.

— Да слышу, что вертолет, не глухой, — досадливо сплюнул Кузнецов. — Не успели! Ну не везет нам. Ну хоть башкой о дерево… Сейчас понабежит косоглазых…

— Нет. Это не их вертолет. Это наш вертолет!

— Какой-такой ваш?

— Наш. Американский. Я знаю их шум. Это наш армейский вертолет. Такой же, как который вы взрывать.

— Как такой же?

— Такой же! Я слышу…

Над джунглями показалась и быстро выросла точка. Точка, превратившаяся в вертолет.

— Я же говорил — это наш вертолет. Я умею слушать их мотор, — гордо сказал американец.

— Да, это ваш вертолет. Теперь я вижу, что это ваш вертолет!

На борту вертолета была нарисована звезда. В круге.

— It's impossible! — воскликнул американец.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — вольно перевел русский.

Вертолет завис и снизился.

Вьетнамцы, стоявшие у джипа, замахали руками.

Вертолет еще снизился и коснулся лыжами земли.

— Ничего не понимаю.

Из вертолета выпрыгнул военный в форме.

— No! — сказал американец. И опустил автомат. И глаза его полезли из орбит.

* * *

— Что? Что такое? — забеспокоился русский капитан.

— Это полковник! — тихо сказал американец.

— Может быть, полковник, может быть, подполковник… Ты-то чего так разволновался. Вы же союзники. Или это твой добрый знакомый?

— Это мой знакомый. Это мой полковник! Полковник Эдварс! Это он отправлял меня… нас на задание Это он!

— Вот ни хрена себе повороты!

Полковник подошел к вьетнамскому следователю и протянул ему руку. Вьетнамский следователь протянул свою. И что-то сказал. Полковник рассмеялся. И крепко пожал руку.

Из вертолета вышли пилоты. И подошли к джипу. Вьетнамцы радостно заулыбались и показали на столик, который стоял возле палатки. На столике была еда. Пилоты кивнули и пошли к столу. Есть.

— Я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю… — твердил по-английски Майкл, уперев в виски пальцы.

— Что ты говоришь? Что? — тряс его за плечо капитан.

— Я ничего не понимаю! — сказал по-русски американец.

— Чего здесь непонятного. Встреча полковника со старым другом. С последующим пикником на природе. На плацу, где расстреляли его личный состав.

— Я ничего не понимаю, — еще раз сказал американец и растерянно посмотрел на капитана.

— Все здесь понятно. Продает вашему полковнику ваши трупы. За доллары. Или еще чего-нибудь продает. Таковы ваши капиталистические нравы.

Вьетнамский чин сказал еще что-то, посмотрел на часы и показал рукой на дорогу. Похоже, они ждали подхода машин. Возможно, действительно с трупами накануне расстрелянных американцев. Хитрецы, расстреляли здесь — под ногами, а привезут как будто совсем из другого места…

Со стороны дороги послышался гул машины. Которая через мгновение выскочила из-за деревьев. Но не грузовая. Легковая. Точно такой же, как стоял на плацу, джип. С водителем и еще одним человеком на заднем сиденье.

— Похоже, еще один ваш. На пикник… — сказал капитан.

И осекся. И побледнел.

— Что? — спросил очухавшийся американец. Джип подрулил к палатке и остановился. Из машины вышел военный. Еще один полковник. Но в не похожей на американскую форме. В форме Советской Армии. В форме полковника Советской Армии.

Вышедший снял фуражку, кивнул американцу, протянул руку вьетнамцу. Вьетнамец пожал и эту руку. И что-то сказал. Все рассмеялись.

— Охренеть можно! — только и смог вымолвить капитан.

— Что? Это уже не наш, это уже ваш полковник? — с ехидцей спросил американец.

— Наш. Полковник, — еле слышно повторил капитан, — мой полковник. Полковник Местечкин! Правда, я его знал как подполковника…

Американец раскрыл рот от удивления.

Полковники, похлопывая друг друга по спинам, прошли в палатку.

— Я ничего не понимаю, — дословно повторил фразу американца капитан. — Я ничего не понимаю! Американец ободряюще тронул его за плечо.

— Он посылал нас сюда за вашим прибором. С вашего самолета. Он готовил всю эту операцию. И он здесь… Я ничего не понимаю.

— Нас тоже посылал наш полковник. За прибором. И он тоже… — в свою очередь сказал американец.

— Что происходит? Что здесь происходит? Меня послал наш полковник… Тебя — ваш полковник. Мы стреляли. Мы убивали друг друга. А они здороваются. И еще они здороваются с этой сволочью. Которая убивала и вас и нас. Я ничего не понимаю…

— Я тоже ничего не понимаю…

Американец и русский стояли, опустив автоматы дулами в землю, и просто смотрели на плац. Они забыли, что собирались сводить счеты с вьетнамцами. Они забыли, для чего у них в руках оружие. Они забыли обо всем.

— Наверное, они ищут нас, — сказал капитан, — наверное, они договорились о нашей выдаче. Может быть, даже согласились заплатить. А этот гад не дождался. Этот гад расстрелял всех… А теперь рассказывает какую-нибудь чушь. В которую они верят! Сволочь! Надо пойти и все рассказать. Все! Про колодки, про пытки и про то, как они расстреливали нас. Слышишь, янки! Надо пойти и рассказать…

И капитан шагнул в сторону плаца.

Со стороны джунглей раздался гул моторов. Еще одних моторов.

— Назад, Алексей! — крикнул американец и, допрыгнув, уронил капитана на землю.

Над плацем завис вертолет. С иероглифами на борту.

Полковники вышли из палатки и задрали головы кверху.

Вертолет развернулся и сел рядом с американской машиной. Из люка выскочили несколько бойцов в камуфлированных комбинезонах и выставили в сторону джипа оружие. Следом за ними по поданному пилотом трапу сошел какой-то в парадной военной форме китаец.

— Генерал! — шепнул американец. — Нас учили их форма.

Китайский генерал что-то сказал своим бойцам. Они опустили автоматы к ноге, отдали честь и замерли истуканами вблизи вертолета.

Генерал подошел к группе полковников. И с каждым поздоровался. И каждому подал руку. И что-то сказал. И снова все захохотали. И подошли к джипу.

Вьетнамец что-то громко крикнул, и солдат побежал в палатку. И тут же выскочил обратно. В руках он держал какой-то предмет. Он подбежал к капоту машины и положил предмет туда. Козырнул, развернулся «кругом» и отошел на десять шагов.

Генерал и полковники повернулись к капоту. Вьетнамец поднял предмет.

Предмет был вещмешком. Предмет был советским вещмешком. Предмет был тем, с которым разведотряд вошел в эти треклятые джунгли, вещмешком.

Вьетнамец развязал горловину мешка и вытащил из него…

— Прибор!

— Device!

Одновременно вскрикнули русский и американский беглецы.

Прибор с разбитого самолета. Тот прибор, за которым с двух разных сторон пришли два разных разведотряда. Советский и американский. Прибор, за который они вступили в бой, из-за которого они убивали друг друга. И из-за которого потом их убивали вьетнамцы!

Прибор!!!

Китайский генерал взял прибор в руки, внимательно осмотрел его и часто закивал головой. Китайский генерал был доволен.

Потом прибор взял советский полковник. И тоже рассмотрел его. И тоже закивал. Американец прибор не взял. Просто закивал.

Генерал повернулся и крикнул что-то в сторону своего вертолета. Из салона выскочил офицер с «дипломатом». И, придерживая фуражку, побежал к джипу. Подбежал, отдал честь и отдал «дипломат».

Генерал поднял «дипломат» на капот и открыл замки. И что-то вытащил из него. Что-то прямоугольное и небольшое по размеру.

— Что это? — сам себя спросил капитан.

— Это доллары, — ответил американец, — наша национальная валюта.

Генерал передал пачку русскому полковнику. И еще одну — вьетнамскому. И еще одну — американскому.

Все трое пролистнули пачки. Американец — быстро, как бы между делом. Русский и вьетнамец — внимательно, мусоля пальцами отдельные бумажки.

Генерал перевернул «дипломат», и пачки высыпались на капот.

— Это очень много денег. Очень много долларов, — сказал янки. — Я никогда не видел столько долларов.

Генерал бросил прибор в «дипломат», передал его офицеру, козырнул и пошел к своему вертолету.

Полковники стали раскладывать деньги. На три равные кучки.

— Сволочи, — сказал капитан, — б…ди! Они продали прибор. Они продали прибор китайцам! За ваши вонючие доллары! Они продали и вас и нас. Оптом. За ваши вонючие доллары! Они убили нас, чтобы спрятать концы. Мы были обречены. Мы были обречены сразу. Когда еще даже не сели в подлодку. Наш гад полковник выдал наш маршрут. И время нашего прибытия. Чтобы послали вас. Вы знали, когда мы будем на месте! Вы ждали нас! Капитан схватил американца за грудки.

— Вы же все знали, гниды! Все знали…

— Мы не знали. No! Мы ничего не мог знать! Если бы мы знали, мы не стали бы умирать! Мы бы стали убить вас! Мы ничего не знать! No! No!

— «Не знать»? Да, верно! Вы бы не подставились. Зачем вам было подставляться под наши пули? Вы не знали. Тоже не знали. Вас тоже подставили. Под наши выстрелы. Нас всех подставили. Всех одинаково подставили!

Китайский вертолет поднялся и, сделав круг, ушел туда же, откуда прилетел.

Полковники придержали поползшие от ветра по капоту доллары.

— А потом, когда мы взяли над вами верх, они подключили вьетнамцев. Чтобы прикончить нас. И вас. Чтобы прикончить всех. И остаться с деньгами. И вьетнамцы нашли прибор. Потому что нас пытали. И убивали. Ты слышишь, янки, они пытали и убивали нас, чтобы отдать прибор нашим хозяевам. Они все были в сговоре. Кроме нас. Кроме тех, кто умирал. За их вонючие доллары. Ты слышишь, янки!..

Полковники положили доллары каждый в свой портфель, и вьетнамец жестом доброго хозяина пригласил их к столу, который уже накрыла их челядь. Откушавшие пилоты американского вертолета сместились в сторону, на травку.

Вьетнамец разлил из большой плетеной бутыли какое-то вино и поднял свой стакан. И что-то сказал. И все протянули к его стакану свои стаканы. И чокнулись. И выпили вино. До дна.

— Я не выпущу их отсюда, — вдруг очень спокойно сказал капитан, — ни одного! Даже если я умру. Даже если я три раза умру. Я не выпущу их…

— И я не выпущу! — сказал американец. — Я их буду мокать!

— Мочить.

— Yes! Я их буду мочить! Всех!

— Тогда ты туда! Я сюда! И… по команде.

Полковники пили и ели экзотические фрукты, а по дальним кустам, обдирая животы о колючки, ползли их бывшие подчиненные и их бывшие пленники. Все ближе и ближе. На расстоянии плевка.

Выстегнуть обойму, осмотреть патрон, чтобы, не дай Бог, не был учебным, чтобы не заклинил, не встал на перекос. Воткнуть магазин обратно, до щелчка, сдвинуть предохранитель, передернуть затвор.

…Передернуть затвор…

Интересно, дополз янки? Или нет? Готов или замешкался?

…Интересно — успел русский?..

Будем считать, что дополз. Будем считать, что готов. А если не дополз и не готов, хрен с ним. Не упускать же такую дичь из-за того, что один из охотников опоздал. Не откладывать же охоту на завтра!

На счет «три». И чтобы ни одна сволочь!..

Раз!

Два!

Три!

Капитан Кузнецов встал из-за кустов. В рост. Наверное, он не встал бы так в бою, наверное, в бою он стрелял бы из положения лежа. Но это был не бой. Это была месть. И жертвы должны были видеть своего палача. Иначе какая же это месть.

* * *

Жертвы должны видеть своего палача! И должны бояться этой мести. Этой праведной кары. Пусть даже в последние мгновения своей жизни!

Капитан встал и нажал на курок. Он стрелял от бедра одной длинной бесконечной очередью. Справа, — налево. От заметавшихся, как зайцы, бойцов охраны к отобедавшим и вернувшимся к джипу полковникам. Вьетнамцы, даже не успевшие перехватить оружие, падали один за другим. Но один исхитрился. Один оказался очень ловким и самым спорым. Он успел передвинуть автомат на живот и стал стрелять, еще даже до конца не повернувшись. Его пули взрыли землю у самых ног капитана. Следующей очередью, задрав дуло всего лишь на миллиметры, он мог достать его. Поперек груди.

Но не достал. За дальними кустами и так же в рост встал еще один боец, еще один мститель. И тоже нажал на курок. Две очереди, с двух сторон, перекрещиваясь траекториями, били живых людей в спины и грудь. Спастись от них было невозможно.

— Нате, сволочи! Получайте, сволочи! — орал и трясся от выстрелов капитан Кузнецов.

И что-то такое же, но по-английски кричал лейтенант Джонстон.

Лейтенант и капитан стреляли в смертельно ненавистных врагов. В русских, американцев и вьетнамцев.

До полного опустошения магазинов. До сухого щелчка пустого затвора.

Все!

В стороне, безумными глазами глядя на кровавое побоище, высоко задрали вверх руки два американских пилота. Два единственных человека, оставшихся в живых.

Лейтенант Джонстон подошел к джипу.

— Стой! — крикнул ему капитан. — Я сам! Только я.

— Нет, ты — своего. Я своего! — жестко сказал американец и, вогнав в автомат новый магазин и передернув затвор, поднес дуло к голове полковника. Своего полковника.

— Pig! — сказал он и выстрелил.

И плюнул в лицо своему бывшему командиру.

Но его командир ничего не почувствовал. Ни выстрела, ни плевка. Его командир был мертв.

Жив, еще жив был советский полковник. Он зажимал рукой грудь и пытался отползти под джип. Правой рукой он царапал кобуру.

Капитан Кузнецов подошел к нему и пнул по пытающейся нащупать оружие руке.

— Ты узнал меня, полковник? Полковник смотрел на вставшего над ним человека с автоматом.

— Ты узнал меня? — еще громче сказал Кузнецов. И даже пригнулся, чтобы было лучше видно его лицо.

— Капитан… — еле слышно сказал полковник.

— Ты узнал меня!

Полковник осел на землю и обессиленно закрыл глаза.

— Стоять! — заорал капитан. — Я сказал стоять! — И дал полковнику пощечину. И еще одну. И еще.

Полковник открыл глаза.

— Ты знал? Ты знал, что нас должны убить? Всех? — спросил капитан. — Ты знал? Говори! Полковник кивнул глазами.

— Ты посылал нас, чтобы продать узкоглазым прибор? Так? Да?

Капитан тряхнул полковника так, что у него клацнули зубы.

— Отвечай! Урод!

Полковник застонал. И изо рта у него потекла струйка крови.

— Отвечай!!

— Да, — тихо сказал полковник.

— Кому ты должен был передать деньги? Кому?! Говори! — в самое ухо закричал капитан. И ткнул полковника кулаком в рану. — Говори, гнида!

— Полковнику Михееву! Спроси…

— Су-ка! — сказал капитан и, вскинув автомат, выстрелил полковнику в лицо. — Все вы суки!

И сел где стоял. И, обхватив голову руками, замер. И на земле под его головой стало растекаться мокрое пятно. Но, наверное, это были не слезы. Наверное, это была кровь.

— Пошли, — тронул его за плечо лейтенант Джонстон. — Здесь уже нет живых. Пошли.

— Куда?

— В вертолет. Я доставлю тебя, куда ты скажешь.

— Куда?

— Куда ты скажешь… Быстро в машину! — крикнул по-английски лейтенант испуганно замершим пилотам. И повел в их сторону автоматом.

Капитан Кузнецов встал и безвольно пошел к вертолету.

Лейтенант быстро собрал полковничьи портфели и догнал его. Возле самого люка.

— Ничего, Алексей, все будет хорошо. Все будет очень хорошо! Поверь мне! Все будет all right!…

Вертолет раскрутил винты и поднялся над плацем.

— Куда? — спросил высунувшийся из кабины пилот.

— Что? — переспросил лейтенант.

— Куда летим?

— Туда, — махнул рукой лейтенант в сторону русского капитана, — туда, куда он скажет…

Глава 37

— Кто отправлял вертолет? — спросил лейтенант Джонстон пилотов. — Кто провожал полковника?

— Мы точно не знаем…

— Кто отправлял вертолет?! — повторил лейтенант и вытащил гранату. И вытащил из гранаты чеку.

— Полковник Смит! Сэр!

— Полковник Смит. О'кей. Тогда летим на базу… Над посадочной полосой американского военного аэродрома завис вертолет.

— Что это за машина? — спросил диспетчера дежурный по полетам.

— Не знаю. Сэр!

— Ну так узнайте! Черт вас возьми! Что это за бардак? Прилетают никому не известные машины…

— Это борт полковника Смита! Сэр!

— А, разведка. Вечно они со своими фокусами. Вечно у них все не как у людей. Запросите борт. И разрешите им посадку.

— Сэр! Они отказываются садиться.

— Это что еще за новости? Как так отказываются садиться?

— Они отказываются садиться без присутствия на полосе полковника Смита. Сэр!

— Ну так позовите этого полковника. Побыстрее. Не будут же они висеть здесь весь день… Ну шевелитесь же, шевелитесь…

Диспетчер набрал номер.

— Полковника Смита.

— Я полковник Смит.

— Ваш вертолет над полосой. Сэр! Ваш вертолет отказывается совершить посадку, пока вы не прибудете на аэродром.

— Какой номер борта?

— Двести семнадцатый. Сэр.

— Я выезжаю. Ничего без меня не предпринимайте.

— Есть! Сэр.

Джип полковника Смита вылетел на взлетную полосу. Прямо под брюхо зависшего вертолета.

Полковник сошел с джипа и, придерживая рукой фуражку, задрал голову кверху. И махнул рукой.

— Вот и славно, — сказал почему-то по-русски лейтенант Джонстон и завалил вниз дуло бортового пулемета.

— Нам спускаться ниже? — спросил из кабины пилот.

— Нет, вполне достаточно, — ответил лейтенант и еще раз на всякий случай показал пилоту зажатую в руке гранату. С выдернутой чекой.

Потом он на мгновение отпустил пулемет, чтобы открыть «дипломат». Он открыл «дипломат», увидел сложенные в нем доллары и толкнул «дипломат» вниз. Деньги выпали и, сбитые воздушным потоком, стекающим с несущих винтов, ударились в бетон взлетной полосы. И в задравшего голову вверх полковника Смита.

— Вот и славно! — еще раз сказал лейтенант Джонстон и нажал на курок.

Пулемет задрожал, и десятки пуль устремились вниз, в тело упавшего полковника. Они терзали и шевелили его плоть, облепленную окровавленными долларовыми купюрами, поверх которых снова и снова впивались крупнокалиберные пули.

— Су-ка! — сказал лейтенант Джонстон — Это собака женского рода…

* * *

Капитан Кузнецов ждал катер. Который должен был эвакуировать полковника Местечкина. Он ждал его уже несколько часов. Потому что вертолеты летают быстрее, чем ездят машины. Место эвакуации он увидел на карте, которую нашел в портфеле полковника.

Капитан ждал катер и ни о чем не беспокоился. Он устал беспокоиться. Он просто ждал.

Катер вынырнул из тумана и мягко воткнулся в песчаный пляж. Капитан вышел навстречу спрыгнувшему на берег морскому офицеру.

— Вы полковник Местечкин? — спросил он.

— Нет. Я капитан Кузнецов.

— А где Местечкин?

— Местечкина не будет. За Местечкина я.

— Бардак! — сказал морской офицер. — Я должен забрать полковника Местечкина. И только его.

— Вы что, не понимаете? Полковник сильно захворал. За него я. Если вы не доставите меня по назначению, вас будут ждать неприятности. Я везу очень важные документы.

— Откуда я знаю, что вы замещаете Местечкина.

— Но я же знаю место и время встречи.

— Черт с вами, забирайтесь, — согласился офицер. — Навязали вас на нашу голову — полковники, капитаны, Местечкины, не Местечкины… Идите в рубку. Здесь будет мокро.

— Нет. Я останусь. Останусь здесь.

— Ну как хотите.

Катер отвалил от берега и, развернувшись, пошел в море. Чуть в стороне в тумане замерли два вьетнамских военных катера.

«Страхуют, сволочи, — подумал про себя капитан — А нам на лодках пришлось! Все у них схвачено. Когда за деньги…»

Катер набрал ход и вышел в открытое море. Закачало. Волны рассыпались под форштевнем брызгами, которые окатили капитана с ног до головы.

— Да зайдите же! — крикнул офицер из рубки. Но капитан его не услышал. Капитан думал о своем.

Через час из тумана выступил силуэт большого корабля. Катер дал короткую сирену и подвалил к борту, с которого сбросили трап.

— Мне нужно к полковнику Михееву, — сказал Кузнецов вышедшему ему навстречу офицеру. — Где он?

— Полковник у себя.

— Где у себя?

— В каюте. Идемте, я вас провожу. Капитан в сопровождении офицера прошел внутрь корабля.

— Здесь! — сказал офицер и стукнул в овальную металлическую дверь.

— Что? Прибыл? — крикнул из-за двери голос. — Входите.

Офицер открыл дверь.

— Так точно! Прибыл!

— Ну так пусть заходит! А вы… А вы можете быть свободны.

— Есть! — козырнул офицер и ушел. Капитан шагнул в каюту.

— Кто вы? — удивился полковник Михеев.

— Я от полковника Местечкина.

— А где он сам?

— Полковник ранен. И приказал передать вам вот это. Для передачи дальше…

Капитан выложил на стол портфель.

— Не было печали… Когда ранен?

— Несколько часов назад.

— Серьезно?

— Нет.

— Ладно. Пока ступайте. Я после вас вызову. И разберусь.

— Разрешите идти?

— Да идите уже!

Капитан вышел из каюты и аккуратно затворил дверь. И прошел по коридору. И остановился метрах в двадцати от каюты.

«Интересно, он сразу полезет в портфель или погодит?» — подумал капитан.

Ждал капитан недолго.

Корпус корабля вздрогнул, и раздался сильный взрыв. Дверь каюты вылетела и ударилась о переборку. Из каюты повалил дым. И полетели какие-то бумажки.

Капитан подошел и поднял одну из них. На бумажке был нарисован портрет президента США. И по углам стояли цифры. Цифры 100.

Капитан бросил бумажку и пошел по коридору, толкаемый бегущими навстречу матросами с огнетушителями.

Все-таки полковник оказался очень нетерпеливым. И посмотрел сразу. И растяжка сработала…

Значит, полковник знал о том, что должно быть в портфеле. Значит, все случилось так, как должно было случиться…

Ну и, значит, черт с ним… С ними со всеми…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

МОСКВА. УПРАВЛЕНИЕ ГРУ. ОТДЕЛ СПЕЦИАЛЬНЫХ ОПЕРАЦИЙ


— Дежурный! Полковника Трегубова ко мне. Срочно!

— Есть! Товарищ Генерал…


— Разрешите, товарищ Генерал?

— Проходи.

— Товарищ Генерал, полковник Трегубов по вашему приказанию…

— Я же сказал, проходи… Садись. Сел? А теперь доложи, что у нас там по китайскому делу?

— Все в порядке, товарищ Генерал. Операция практически завершена. Деза прошла.

— Это хорошо, что прошла. А как приборы?

— Приборы изъяты спецгруппой майора Тихомирова в составе пяти человек. Взамен изъятых установлены наши приборы. Операция по изъятию прошла без происшествий.

Демонтированные приборы доставлены на объект Северный, после чего в полном комплекте переданы в НИИ вооружений для детального изучения их технических параметров и технологии изготовления. Наши приборы приняты адресатом согласно утвержденному плану.

— Выходит, съели китайцы нашу фальшивку? Не поперхнулись?

— Так точно! Съели.

— Ну что скажешь — молодцы технари, не подкачали!

— Так точно, молодцы! Наши источники подтверждают, что приборы переданы их ученым ВПК и оценены как высокотехнологичные. Рассматривается вопрос об адаптации их для использования в китайских ВВС.

— Американцы ничего не пронюхали?

— Никак нет! Все сложилось очень удачно. Полковник Смит, который был использован нами в оперативных целях, погиб в результате несчастного случая. Вся информация была замкнута на нем. Так что…

— Наши потери?

— Потери плановые. Погибла разведгруппа прикрытия. Китайцы оповещены о данном факте в полном объеме.

— Чем больше крови — тем больше веры?

— Так точно.

— Что у тебя еще? Ну говори! Не финти, полковник! Не тяни кота за хвост!

— Неплановые потери, товарищ Генерал.

— Кто?

— В ходе операции погибли полковник Местечкин и полковник Михеев.

— Час от часу не легче! Обстоятельства?

— Обстоятельства выясняются.

— Распорядитесь о компенсациях, пенсиях, ну и о всем прочем. Пошлите соболезнование семьям. Ну вы сами знаете… И подготовьте рапорт о представлении к наградам. Посмертно. У вас все?

— Никак нет, товарищ Генерал.

— Что еще?

— В разведгруппе прикрытия остался в живых один боец.

— Как так остался?

— Стечение обстоятельств…

— Фамилия?

— Капитан Кузнецов, товарищ Генерал.

— Где он?

— В настоящий момент находится в камере предварительного заключения. В одиночке. С ним работают наши следователи.

— Что вы предлагаете?

— В принципе существуют два варианта. Вынесение приговора с последующим дл