Book: Башня ярости. Книга 2. Всходы ветра



Вера Камша

Хроники Арции Летопись 5

Башня Ярости.

Книга 2. Всходы ветра

Александру Городницкому.

Автор благодарит за оказанную помощь Майка Гончарова, Александра Домогарова, Даниила Мелинца, Юрия Нерсесова, Илью Снопченко, Артема Хачатурянца

ВСТУПЛЕНИЕ

– Сердце, скажи мне, сердце, —

откуда горечь такая?

– Слишком горька, сеньор мой,

вода морская…

А море смеется

у края лагуны.

Пенные зубы,

лазурные губы…

Федерико Гарсиа Лорка [1]

Улов был прямо-таки отменным. Теперь они не только отдадут старому Тенару долг, но и смогут купить новый парус. Полные сети, и не какой-нибудь там салаки, а настоящего черноспинца! Густав – молодец! Ну и пусть никто, кроме них, не рискнул выйти в море! Шторма никакого нет, а рыбка-то – вот она!

Шестнадцатилетний Робер Кошон с обожанием посмотрел на сидящего у руля старшего брата. Густав – самый отчаянный парень на всем побережье и самый видный, недаром Арлетта отказывает всем женихам! Ох, и бесится же ее папаша, ну да Проклятый с ним! Все равно Арлетта выйдет за Густава, хоть они с братом и беднее всех в Кер-Огасте. Пока беднее. Не пройдет и пяти лет, как у них будет все. И новая лодка, и хороший дом, и даже праздничные сапоги.

– Не нравится мне это, – голос брата вернул Робера на грешную землю, вернее, на утлое рыбачье суденышко, – ты будешь смеяться, но этот зануда Юстин, похоже, прав. Будет шторм, и немалый, – брат с грустью посмотрел на добычу. – Проклятый! Вот ведь жалость!

– Ты чего? – не понял Робер.

– А того, что кидай все за борт!

– Это ж черноспинец!

– Да хоть стервья рыба! [2] Жизнь дороже! – Брат, не дожидаясь ответа, принялся выбрасывать драгоценный улов. Робер, чуть не лопаясь с досады, бросился помогать. Еще живые рыбины возвращались в свою стихию, вряд ли сообразив, что с ними произошло. Тяжело сидевшая в воде «Арлетта», освободившись от груза, весело закачалась на пока еще небольших волнах.

– Если выкрутимся, – пробормотал Густав, – носа из бухты не высуну, пока на небе хотя бы один хвост [3] будет!

Теперь Робер и сам видел, что дело плохо. Горизонт стремительно темнел, над головой неслась свора лохматых, рваных облаков, то заслоняя солнце, то выпуская его на свободу; из-за этой свистопляски море казалось полосатым. Черно-серое и ослепительно-серебряное сменяло друг друга, но туч становилось все больше, и яркие сполохи растворялись в свинцовой мгле.

«Арлетта» заплясала на волнах, как норовистая кобылка. Густав, убрав и тщательно закрепив парус, хмуро вглядывался в стремительно сужающийся горизонт. Шторм не заставил себя ждать. Сначала налетел ветер, затем хлынул дождь, смешавшись с солеными брызгами. Робер поймал себя на том, что шепчет молитву святому Жозефу и святому Луи. И зачем только их понесло на промысел?! Брат одернул куртку из просмоленной парусины – на кожаную по милости пьянчуги-отца у них не было денег – и заорал:

– Держись!

Робер торопливо вцепился в попавшуюся под руки снасть, и вовремя. Суденышко грубо швырнуло в сторону, оно изрядно черпнуло бортом, но выровнялось. Густав, воспользовавшись коротким затишьем, умудрился развернуть лодку, встретив новый порыв ветра бейдевинд. «Арлетту» раскачивало вперед и назад, куда-то несло, она то взлетала к самым тучам, то проваливалась в ущелье между водяными горами, то – и это было всего хуже – зарывалась носом в волну. Юноше несколько раз казалось, что им конец, но кораблик каким-то чудом выправлялся.

Буря все усиливалась. Несчастную «Арлетту» трясло и мотало, как котенок трясет и мотает свою первую мышь. От напряжения и холода руки сводило судорогой, Робер не удержался и выпустил бечеву. Его б смыло, но Густав, успевший привязаться к мачте, ухватил юношу за пояс. Братья задыхались от водяной пыли, вокруг все кипело, словно в котле у ведьмы. Черные волны с грохотом разбивались друг о друга, ветер срывал с них седые верхушки, рев взбесившегося моря сливался с громом, а рогатые молнии, на мгновение раздиравшие тьму, слепили, делая сгущавшийся мрак еще непроглядней.

Робер, то и дело отряхиваясь, словно промокшая собака, пытался сообразить, куда их тащит и сколько прошло времени. Казалось – целая вечность, но юноша не первый раз попадал в шторм и понимал, что, скорее всего, прошло не более оры, от силы – двух. «Арлетта» держалась молодцом, хотя водяные горы явно вознамерились добраться до низких туч, а дождь лил, как из ведра. Если бы не холод и боль в ободранных руках, все было бы не так уж и плохо.

– Ничего! – Густав кричал во все горло, но сквозь визг ветра его было едва слышно. – Скоро конец!

И в самом деле становилось светлее, да и дождь малость поутих. Может, обойдется? Куда же их снесло? И рыба пропала… Сквозь облака прорвался солнечный луч и сразу же погас, но Робер успел заметить буруны, не похожие на пенные гребни волн. Рачьи Рифы, не иначе! Святой Обен, за что?! Робер глянул на брата и по его лицу понял, что не ошибся.

Место было мерзкое. Здесь и в хорошую погоду разбилось немало лодок, а при таком ветре шансов и вовсе не было; но кошка-судьба решила позабавиться, и мышку-»Арлетту» протащило мимо предательских бурунов. Если б Робер захотел, он мог бы коснуться выраставшего со дна гранитного зуба… Им повезло: кораблик покружило в водовороте среди четырех или пяти скал и поволокло в узкий проход между рифами. Цепляясь за снасти, юноша, не отрываясь, смотрел на окруженную белой пеной смеющуюся смерть, раз за разом проходившую стороной. Наверное, ветер нагнал воды и затопил часть Рачьих. Неужели пронесет?

Впереди расстилалось ревущее море, казавшееся самым безопасным местом в мире. «Арлетта» сидит неглубоко, может, удастся проскочить… Налетел очередной порыв ветра, еще один бурун остался позади, но огромная волна, мимоходом подхватив суденышко, отбросила его назад, шмякнув бортом о вставшую из глубин скалу. Робер закричал от ужаса и обиды – до чистого моря оставалось всего ничего, – а проклятая волна рассмеялась и закинула надоевшую игрушку далеко вперед. Скалы-убийцы остались позади, но пробоина была слишком велика.

Густав попробовал подвести к течи парус, но куда там… Вычерпывать воду было еще глупее, но они пытались, хоть и понимали, что и им, и «Арлетте» конец. Робер с каким-то странным равнодушием поднял взгляд. Впереди среди дождевых струй мелькнуло что-то черное, исчезло и появилось вновь. Опять скалы? Нет! Наверное, он сошел с ума, но это корабль! Корабль, Проклятый побери! Откуда? Кого могло в такую бурю занести к Рачьим?! Все порядочные корабли сейчас или отстаиваются в гаванях, или болтаются в открытом море с убранными парусами, а этот!

Не веря собственным глазам, юноша смотрел на растущий на глазах парусник. Острый форштевень уверенно резал опененные горы, молния выхватила из мрака вздыбившуюся фигуру огромной короткохвостой кошки. Каким безумцем должен быть капитан, поднявший в такую бурю все паруса!

Черный трехмачтовик несся огромными оленьими прыжками, и в какой-то страшный миг Роберу показалось, что безумное видение промелькнет и исчезнет в свинцовой тьме, не заметив тонущей «Арлетты». Заметили! Слава святому Луи, заметили! Странные светящиеся паруса разом упали, парусник замедлил ход и остановился, заслоняя обреченное суденышко от ветра. Кто-то, перегнувшись через фальшборт, сбросил им веревочную лестницу и приветливо махнул рукой. Густав несколькими ударами весел подогнал полузатопленный кораблик к борту, поймал раскачивающуюся ступень и полез вверх, Робер последовал за ним, но не утерпел и оглянулся. Там, где только что была лодка, плясали злые, серые волны. Юноше показалось – или Густав закричал? Какой страшный крик! Еще бы, он так любил «Арлетту», а теперь у них не осталось ничего, кроме жизни.

Кто-то сверху протянул ему руку, и Робер вцепился в нее, подивившись, какая она горячая, хотя с рукой-то как раз все было в порядке, это он замерз. Но теперь все будет хорошо, само небо послало им этот корабль!

Юноша спрыгнул на палубу и растерянно огляделся. Густав куда-то исчез, вокруг было пусто… Где же все?! Ведь кто-то же помог ему… Сзади послышался шорох, Робер обернулся, встретившись взглядом со стройным седым моряком, жалобно вскрикнул и неловко свалился на совершенно сухие доски, светящиеся мягким голубоватым светом.

Судно оделось парусами и рванулось с места. Волны ревели, бросаясь на поднимавшиеся со дна скалы, но корабль со вздыбившейся рысью на носу несся вперед, не замечая рифов. Дождь по-прежнему полосовал море, однако на мерцающую палубу не упало ни капли, и лежащий на ней мертвый рыбак в промокшей до нитки одежде казался столь же неуместным, как жалкая дворняжка на наборном дворцовом паркете.

Тот, кто помнил, что раньше носил имя Рене Аррой, опустился на корточки рядом с умершим. Резкий порыв ветра взъерошил белые волосы, но холода он не ощущал, равно как и ставших привычными боли и адского воя в ушах. Сильная рука с длинными пальцами привычно легла на Черную Цепь. Что-то было не так! Капитан провел рукой по камням. Здесь! Вот оно! Кроваво-красная точка – красная, хотя должна была казаться темно-бурой, – бешено пылала и пульсировала в самой сердцевине зеленого кристалла, словно стремясь заполонить его целиком.

Вот, значит, что. Хотел спасти – и убил, и не просто убил, а залил собственную боль чужой жизнью. Это оказалось так просто… Когда-то давным-давно в Таяне он собирал в ладонь переспелую малину – достаточно было подставить руку и слегка шевельнуть ветку, и ягоды осыпались теплым градом… Аррой словно бы вновь ощутил жар позднего лета, сладко-горький волнующий запах, ожоги от крапивы на руках. Тогда он был жив, а теперь, выходит, может жить, лишь убивая других? Как в страшной сказке, которую рассказывала Ри эта дура Зенобия. Он еще отчитал старуху, хотя в ту пору кормилица Ольвии была младше, чем он перед своим последним походом. Впрочем, она всегда была гадиной.

Рене потер ладонью виски. Нужно понять, что с ним сделали, и найти выход! Аррой никогда не шел на поводу у судьбы, это еще один вызов, только и всего. Даже не вызов, а попытка купить. Его заперли в аду, а потом подсунули ключ от ворот. Убивай и живи, забудь о боли, жутком холоде, звоне в голове, о том, что рвет тебя на куски с того самого мгновения, как ты очнулся на пустом корабле с серебристыми парусами.

Красивая красная капля, прорастающая в зелени… Если он поддастся, она потянет за собой вторую, потом третью, и в один прекрасный день на берег сойдет всемогущий убийца, на шее которого будет цепь с рубинами. Но он не станет носить рубины! И питаться чужими жизнями не станет! Его воля при нем, вот и поглядим, кто кого!

Аррой закрыл глаза, сосредотачиваясь на алом пятнышке, отчаянно бившемся в самом сердце камня. Долой его! Не отрывая мысленного взгляда от раскаленного зерна, Рене потащил его наружу. Сначала не получилось ничего, потом навалилась боль, да такая, в сравнении с которой все предыдущее было, что легкий бриз в сравнении с эландской хъелой, и самым мучительным было осознание того, что ему ничего не стоит прекратить пытку. Прекратить и утонуть в блаженстве, брать от жизни все, что она может дать, почувствовать себя хозяином. Даже не хозяином – владыкой!

Ты спокойно ел мясо, но разве жизнь быка или барана дешевле жизни человека, да еще человека подлого? Ты своей рукой отправил на тот свет не один десяток себе подобных, а если вспомнить то, что делали по твоему приказу, счет пойдет на многие тысячи, так что же тебя смущает? Ты можешь выбирать жертву по своему вкусу, уничтожая мерзавцев, по которым и так плачет веревка. Ты и раньше так жил. Ты сможешь помогать тем, кто тебе нравится, тебя нельзя будет отличить от того, кто и в самом деле жив. Ты будешь почти бессмертен, сможешь сделать много, возможно, даже спасти Тарру и уничтожить чуть было не погубившую тебя тварь из Серого моря, а цена недорога. В год десятка три мертвецов, ну, может три с половиной, и довольно. Что в этом плохого? Ты убивал и больше…

Ах, тогда шла война, а бараны и быки не были людьми? Но ты не человек, Рене из рода Арроев! Посмотри правде в глаза, ты никогда не был человеком. В тебе течет кровь старых богов, а боги всегда требовали жертв. Обычные люди в сравнении с тобой не больше, чем коровы в сравнении с людьми. Даже меньше. Так что вздохни поглубже и прими свою новую жизнь – и как данность, и как величайший дар.

Боль сделалась нестерпимой – хотя почему нестерпимой, если он терпит?! Красная искра была у самой поверхности, он знал это, хоть и не открывал глаз, не открывал, потому что открыть их – означало сдаться. Он не должен смотреть, пока не покончит с этой каплей, которая разольется в море, если он смирится. Долой ее! Холод, жар, нестерпимый визг, липкие, жуткие прикосновения, словно от скрюченных полуразложившихся пальцев, завывания, малиновые и желтые спирали… Может, лучше остановиться, набраться сил и начать все сначала? Или оставить, как есть?

Что значит маленькое пятнышко на одном из камней? Один желтый лист еще не осень. Он знает, что может случиться, и будет осторожен. Рыбаков, конечно, жаль, но он не желал им зла, и они так и так погибали. Не желал зла, но причинил, так имей мужество отпустить свою жертву. Старший все понял раньше тебя и сам бросился в море. Он помог тебе, потому что избавиться от двух капель ты бы не сумел, так отпусти взамен его спутника. Этот юноша не твой и вообще ничей. Он умер, и пусть эта смерть будет просто смертью. Ты – Рене Аррой, а не людоед из сказки Зенобии… Уж не эту ли участь она ему предрекала? Страшнее смерти… Похоже, эту.

Холод, пронизывающий, смертельный холод и знакомая пульсирующая боль! Благословенная боль, потому что он победил! Он избавился от красного «подарка». Аррой открыл глаза и увидел зеленый, без единого изъяна камень.

Тело рыбака по-прежнему лежало рядом, его спасать было поздно. Море всегда было могилой для моряков. Счастливчик Рене коснулся волос юноши, чьего имени он никогда не узнает, а потом легко, как котенка поднял на руки и понес на корму. «Созвездие» летело по бушующему морю, ветер и волны ему не могли повредить, ему вообще ничто не могло повредить. Счастливчик стиснул зубы и швырнул молодого рыбака вниз. Большего для него он сделать не мог. Тело да упокоится на дне морском, а душа теперь свободна.

Предоставленный самому себе корабль несся сквозь сгущающуюся ночь. Аррой не ведал, где его спутники, и лишь надеялся, что они просто мертвы – а вот он жив, потому что мертвец не может чувствовать такую боль и потому что над ним по-прежнему кружат звезды Тарры. Он не помнил, как ему удалось вырваться из серого тумана, и что с ним произошло, но был уверен, что вернулся вопреки воле того, кто погубил Залиэль и Ларэна. Но каким же дураком он оказался, непозволительным дураком! Вообразил, что все дело в боли и холоде, с которыми он как-нибудь, да справится. Если б он соизволил как следует подумать, рыбаки были бы живы. Или мертвы, потому что без помощи они бы утонули, как тысячи других, связавших свою жизнь с морем… Мог ли он их спасти, зная, во что превратился, или единственное, что он должен сделать для живых – это держаться от них подальше? Если так, ему придется выжидать, пока не придет пора убивать, убивать без пощады. Неужели он вырвался лишь для того, чтобы стать рукой смерти?

Счастливчик задумчиво тронул Черную Цепь. Она была как-то связана с тем, что с ним случилось, в этом он не сомневался. Она и что-то еще. Великий Орел, и почему, когда тебе плохо, думаешь, что вся беда в твоей боли? И вообще, что будет, если он… сойдет на берег? Разумеется, подальше от людных мест. Просто сойдет, и все. Почувствует под ногами твердую землю, а не призрачную палубу, посидит на траве… Это-то он может сделать?! Рене не пошевелился, но корабль, обретший странный дар слышать мысли своего капитана, повернул на северо-восток. Аррой помнил высокую, похожую на башню скалу севернее устья Адены. Там никто не жил и почти никогда не бывал. Не будь Гверганды, залив, вдававшийся в сушу чуть ли не до Зимней Гряды, сгодился бы для постройки порта, но второй порт в тех краях – излишняя роскошь. Там Рене никто не увидит, и там он никого не убьет.

Рене так и не понял, каковы пределы, отпущенные ныне его «Созвездию». Казалось, корабль плывет с обычной скоростью, но теплые моря сменились неприветными волнами Сельдяного моря слишком быстро. Он никого не встретил на пути, сегодняшние рыбаки стали первыми. Наверное, он в глубине души что-то подозревал, иначе б вернулся на Лунные острова, а он о них позабыл и вспомнил лишь сейчас. Что-то его тянуло на север. Что-то или кто-то? Почему он не отправился к эльфам, ведь они могли помочь? Почему не бросился на поиски Геро? Почему почти не думал ни о ней, ни о Романе, ни о сыне? Он не забыл – так в чем же дело? Или он, как издыхающий снежный волк, хотел забиться подальше в родные скалы? Но он не думал о смерти, он вообще ни о чем не думал, все мысли занимала боль. Боль и сейчас с ним, но он сумел взять ее на сворку в тот самый миг, когда погасил проклятую искру. Он может думать и помнить, уже неплохо!



Скала возникла из тумана неожиданно, а, может, он слишком задумался. У нее не было имени, как не было имени и у залива, на берегу которого она стояла. Когда-нибудь сюда доберутся докучливые монахи, нарисуют то, что увидели, на желтоватой хаонгской бумаге и дадут суше и водам имена святых, которых никогда не было, а если и были, то жили совсем не так, как пишет Книга Книг. Залив был удобным, глубоким, с чистым дном, защищенным от большинства ветров, но не у облюбованной Арроем скалы. Там море кипело и пенилось, волны сломя голову бросались на камни, отступали и снова бросались в яростной надежде свалить упрямые утесы. В былые дни Рене никогда бы не рискнул кораблем, но нынешнему «Созвездию» мели и рифы были не страшны. Корабль послушно подошел к самому берегу и остановился, как лошадь у крыльца. Капитан немного постоял, опираясь о борт. Болтали, что Счастливчик не знает страха, но ему было страшно. Впрочем, взнуздывать себя эландец умел. Рене, как обычно, когда на что-то решался, тряхнул головой и соскочил на берег.

Под ногами был обветренный темно-серый камень, но адмиралу показалось, что он оказался по колено в огне. Земля немилосердно жгла, хотя пламени не было. Выходит, он прикован к морю и «Созвездию»? Ну, нет! Если он терпит холод, выдержит и жар. Аррой стиснул зубы и быстро пошел вперед. Наверх вела тропа – а, может, не тропа, а русло пересохшего ручья. Не лучшая дорога, но Рене дал себе слово подняться – и шел. Ему казалось, что он вброд переходит поток лавы, родившийся из недр огнедышащих сурианских гор, к которым адмирала так влекло в юности, а обнимавший плечи холод не только не развеялся, но стал еще нестерпимее. Ну и пусть! Он все равно поднимется!

Если бы кто-то увидел стройного седого человека, легко взбиравшегося вверх по каменистой осыпи, то никогда б не догадался, какой ценой дается путнику каждый шаг. Подъем был долгим, но все имеет свой конец. Цель покорилась, одна из многих целей в жизни Счастливчика Рене. Капитан «Созвездия» стоял на вершине, подставляя лицо слабому ветру. Ни жар, ни холод никуда не делись, но он добился своего, как добивался всегда.

Впереди лежало море, сзади зеленели поля. Весна? Но какого года? Сколько дней, месяцев, лет он пробыл в белесой мгле, сожравшей его спутников и изуродовавшей его самого? И ведь не спросишь… Рыбак выглядел, как все рыбаки, люди моря вообще похожи друг на друга. Такие же лодчонки бороздили Сельдяное море при Руисе Аррое, а те, кто ими правил, носили такие же просмоленные парусиновые куртки. Нет, по одежде погибших ничего не понять, но как хорошо, что он вернулся именно весной, в пору первой зелени и первых гроз. А гроза будет, он чувствует это, это и что-то еще! Великие братья!

Рене стремительно обернулся. В узком проходе между двух отливающих серебром валунов замер черный зеленоглазый конь. Гиб! Как же он нашел его? Жеребец, поняв, что его увидели и узнали, приветственно фыркнул и топнул ногой. Аррой бросился было вперед, но, вспомнив все, безнадежно махнул рукой и привалился к потрескавшейся скале. Гиб с шумом втянул воздух и медленно и плавно двинулся к хозяину.

– Стой, – Рене Аррой, когда был жив, никогда не повышал без нужды голос, его и так никто не смел ослушаться, но у Гиба было свое мнение. Конь упрямо шел к тому, кого признал своим владыкой.

– Гиб, стой, тебе говорят! Да стой же… – На сей раз вороной жеребец послушался, замерев в паре шагов от адмирала. Седина Рене соперничала белизной с конской гривой. – Гиб, ты знаешь, что со мной?

Конь понуро опустил голову. Именно так он стоял в церковном саду Кантиски, готовясь отвезти Сезару Мальвани приказ отступать и известие о том, что Рене и Эмзар отдают себя в руки Михая Годоя.

– Знаешь? – переспросил Рене. – Вижу, что знаешь. Тогда уходи. Я рад был тебя повидать.

Гиб вскинул голову и коротко заржал, ударив ногой о землю. Затем заржал еще раз и шагнул вперед. Зеленый глаз сверкнул совсем рядом.

– Уходи, ты мне не поможешь.

Водяной Конь подогнул колени и лег на камни. Он не уходил, и это не было ни упрямством, ни желанием утешить или выразить сочувствие.

– Гиб, уходи, я… – А что он? Он и сам не знал. Его прикосновение и взгляд убили человека, но Гиб – не человек. Водяной Конь – порождение древней Тарры, ему виднее, что для него опасно, а что – нет.

– Ты видел таких, как я? Да или нет?

Короткое ржание. Опущенная и вновь поднятая голова…

– Видел… Это очень плохо?

Гиб медленно наклонил шею вперед, так, что черные блестящие губы чуть не коснулись лица адмирала. Будь водяной демон обычным конем, Рене ощутил бы теплое, живое дыхание, как тогда, когда подал руку несчастному мальчишке, но порождение древней стихии не несло в себе тепла. Аррой посмотрел в бездонные зеленые глаза, пытаясь найти в них ответ. Их было двое. Конь, который не был конем, и седой моряк, еще недавно почитавший себя человеком. Над ними неслись рваные, окровавленные закатом облака, внизу в бессильном гневе громыхало и билось о скалы море. «Скоро оно свое возьмет, – устало подумал Рене, – эти скалы уйдут под воду, и они это знают. Знают, но ничего не могут изменить. Проклятый! Откуда такие мысли?! Разве скалы могут думать? Разве море может надеяться?»

– Гиб, так я тебе не опасен?

Конь вздохнул и ткнулся носом в лоб адмиралу.

– Тогда тряхнем стариной!

Жеребец вскочил, радостно мотая гривой, но потом замер и словно бы простонал.

– Что ты хочешь сказать? Я причиню тебе вред? Нет? Тогда что же? А, ты боишься за меня? Но что может случиться со мной теперь?

Гиб вновь издал странный звук, больше похожий на плач, чем на ржание, и прикрыл глаза. Рене задумчиво коснулся висевшей на шее цепи. Эланд будет затоплен, это так же неизбежно, как неизбежен вечер, это не хорошо и не плохо. Это так, и с этим не стоит бороться. Потому что пройдет время, и придет черед моря отступить, выпуская из тысячелетнего плена серебряные скалы, на которых снова совьют гнезда альбатросы. Но откуда эти мысли у него, Рене Арроя? Эти мысли и это знание? Неужели от Гиба? Или он сумел расслышать в извечном грохоте прибоя то, чего не слышал раньше? И кто же, во имя Проклятого, он теперь?

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

EX ORIENTE LUXL[4]

Верность – прямо дорога без петель,

Верность – зрелой души добродетель,

Верность – августа слава и дым,

Зной, его не понять молодым,

Верность – вместе под пули ходили,

Вместе верных друзей хоронили.

Грусть и мужество – не расскажу.

Верность хлебу и верность ножу,

Верность смерти и верность обидам.

Бреда сердца не вспомню, не выдам.

В сердце целься! Пройдут по тебе

Верность сердцу и верность судьбе.

М. Цветаева

2895 год от В.И.

19-й день месяца Сирены

ТАЯНСКАЯ ФРОНТЕРА

Болото сменилось лесом, а затем расступился и он. Александр и Ликия были в Таяне. Впереди расстилалась волнистая, сверкающая равнина, лишь вдалеке маячили высоченные тополя, которыми здесь испокон веку обсаживали дороги и села. Солнце стояло еще высоко, и от снежного блеска болели глаза. Садан одобрительно фыркнул, выйдя после бесконечного блуждания по лесам на открытое пространство, достойное его внимания, да и Александр смотрел на таянские степи с восторженным ожиданием. Ликия, сидевшая в седле перед Александром, обернулась, щеки ее пылали.

– Это Таянская Фронтера, Сандер.

– Остается убедиться, что нам тут рады, – усмехнулся Тагэре, – постараемся кого-то отыскать.

Это оказалось нетрудно, их заметили почти сразу же. Десятка полтора всадников в белых, подбитых мехом плащах и высоких рысьих шапках возникли из ломящей глаза белизны и с удивлением уставились на чужаков на белом, черногривом жеребце. Александр соскочил с Садана, снял Ликию с седла и встал с ней рядом. Видно было, как таянцы совещались, усиленно размахивая руками, наконец от группы отделились двое – плотный, широкоплечий воин с орлиным пером на шапке, видимо, начальник, и еще молодой нобиль, темноволосый и темноглазый.

Таянцы так же, как и фронтерцы, носили усы, и Сандер едва удержал метнувшуюся к мечу руку. Не все усатые – предатели, и не все предатели – усачи. Старший осадил коня и властно поднял руку. Голос у него был под стать внешности – низкий и сильный.

– День добрый, данове [5], кто вы и по какому делу?

Александр ответить не успел, так как заговорила Ликия:

– Мы идем в город, который раньше звали Геланью, нам нужно многое рассказать. Если можешь, ответь, стоит ли еще в Таяне дом Гардани?

– А как же, – вожак рассмотрел Ликию и с явным удовольствием подкрутил усы, – вот уже двадцать восемь лет, как погиб круль Ласло Гардани со старшими сынами. Тогда гомона [6] и прокричала «виват» ясновельможному Анджею, его последнему сыну.

– Ваш король Анджей Гардани?

– Точно, данна. А что вам до него?

– Долго рассказывать, данове. Мы пришли из Арции через Тахену.

– Как то? – глаза воина от удивления полезли на лоб, а вслед за ними, казалось, устремились и остальные части лица, включая усы, – то ж через Тахену человеку пройти никак нельзя.

– Тахена пропустила нас, – твердо сказала Ликия.

– Такое обдумать надо, – изрек таянец, – то, проше дана и данну, езжайте с нами. Коня мы еще одного вам дадим, вечер уже близко. Поужинаем, переночуем да подумаем. Если вас Тахена пропустила, а похоже на то: снега третий день нет, а следы мы каждый день смотрим, то, видать, предсказанные времена настают… Как вас называть, гости наши? Я – Стах Тонда, знаменний [7], но чаще меня Барсуком кличут, а то молодой Золтан Гери с Лайтаны.

Сандер протянул руку:

– Я – Александр Тагэре, а мою спутницу зовут Ликия.

– Ну вот и познакомились. Жеребец у вас хорош, – приосанился Барсук, – но и у нас неплохи. – И заорал: – Стефко! Коня прекрасной данне. Белого!

2895 год от В.И.

19-й день месяца Сирены

АРЦИЯ. МУНТ

Единственное, в чем дочь не разочаровала Элеонору, была красота. Бывшая королева не понимала, как от их с Филиппом союза могла родиться такая безмозглая овца, но сегодня Нора красивой не казалась. Глаза дочери были на мокром месте, губы тряслись, а на все вопросы она отвечала односложно «да» или «нет». Элла и сама в свое время терпела нелюбимых мужей, но это не мешало ей брать от жизни то, что она может дать, ведь любовь – та же Темная Звезда: все про нее говорят, кто боится, кто ждет, а ее все нет и, скорее всего, не будет.

– Нора, вам следует держать себя в руках.

– Да, матушка, – прошептала дочь, тиская шелковый платок.

– Я вам уже говорила. Руки королевы должны быть спокойны.

– Да, матушка.

– Дочь моя, что с вами?

– Ничего, матушка.

– Сигнора, – вмешался стоявший у окна Пьер Тартю, – Нора нездорова, но это хорошее нездоровье. Наш союз дал плоды.

– Но это же прекрасно! Девочка моя, почему ты мне сразу не сказала?

Это и на самом деле было прекрасно. Нора должна родить наследника, и чем скорее, тем лучше. Будет обидно, если первенец окажется девочкой, тогда придется терпеть Тартю еще год или два. Элеонора улыбнулась зятю, лет пятнадцать назад у нее была обворожительная улыбка.

– Мы не хотели вас волновать, сигнора, – пояснил король, – мы знаем, как вы волнуетесь о своих детях. Как здоровье несчастного Жореса? Нам его очень не хватает.

– Благодарю Его Величество за заботу. – Жоресу, даже слепому, корона пошла бы куда больше, чем этому заморышу. Все ее сыновья обладали внешностью королей, а таких, как Пьер, следует убивать при рождении, чтоб не портили породу. – Все так же. Мы надеемся, что преступника покарают.

– Рафаэль Кэрна покинул Арцию. Доносят, что его видели в Эр-Атэве и он собирался в Новый Эланд. К сожалению, мы не можем требовать его выдачи, так как калиф Наджед разорвал старый союз.

Из-за тебя и разорвал. Придрался к тому, что Тартю не Волинг, и спустил с цепи своих корсаров. Теперь Старое море впору называть Атэвским озером, как семьсот лет назад.

– Это весьма прискорбно, Ваше Величество. Могу я узнать об успехах моих младших сыновей?

– Вам следует их повидать, сигнора. Они, несомненно, скучают по матери и старшим братьям. Вы, я вижу, опасаетесь, что Филипп будет вести себя неразумно. Пустое, он избавился от скверной привычки спорить по пустякам.

– Видимо, за это следует благодарить его наставника?

– Безусловно. Если желаете, вы можете посетить Речной Замок сегодня на обратном пути. Мы распорядимся.

– Благодарю моего государя за заботу.

– О, заботиться о семье – наш долг. Мы можем вас порадовать, ваш сын, граф Мо, добился ощутимых успехов при Ифранском дворе. Ему удалось завязать дружбу с графом Вардо и его племянником герцогом Саррижским. Это очень влиятельные люди. Мы написали ему о том, что удовлетворены его службой.

Ее младший сын чего-то добился? Непостижимо! Ему никогда ни до чего не было дела, или с возрастом к нему пришло честолюбие? Базиль всегда был тенью Жореса, неужели он решил играть свою игру? Но домой он не написал ни одного письма.

– Вы удивлены, сигнора?

– К сожалению, мой младший сын не утруждает себя письмами.

– Мы напомним ему, что писать матери и сестре – его долг. Мы были рады видеть вас, сигнора.

Элеонора поняла намек и присела в малом придворном реверансе. Пьеру нравилось, когда даже близкие не забывают, что он король, а ей, пока Нора не родит сына, нужно быть безукоризненной. Жаль, что погибла Шарлотта, а Анастазия откровенно покровительствует Тартю.

Спускаясь по лестнице, Элеонора Гризье, волею зятя вновь ставшая Элеонорой Тагэре, приподняла тяжелую юбку цвета лаванды (когда-то этот цвет ей очень шел) меньше, чем следовало, наступила на оборку и споткнулась. Сопровождавший ее гвардеец поддержал мать королевы под локоть, та обернулась и поблагодарила. В последние годы жизни Филипп стал очень суеверен, споткнувшись, он менял все намеченные на день планы. Эллу это раздражало, она суеверной не была никогда.

Когда Элеонора вышла на крыльцо, ей пришло в голову, что перед встречей с детьми следует заехать в циалианскую резиденцию возблагодарить святую за Норину беременность. Ее спутник, несомненно, доложит Пьеру, где и зачем она была. Пьер знает, что она была тесно связана с Шарлоттой. Надо показать, что ее ничуть не расстроила замена бланкиссимы на Ее Иносенсию.

Элеонора окликнула кучера:

– Мы едем в обитель Святой Циалы.

– Да, сигнора, – ответил тот, – нам сказали.

2895 год от В.И.

Ночь с 19-го на 20-й день месяца Сирены

ТАЯНА

Разумеется, пьянка затянулась до глубокой ночи. Прекрасные данны удалились еще вечером, и мужчины гуляли на свободе. Царка лилась рекой. Александр, поняв, что пить вровень с хозяевами у него не выйдет, а обижать их нельзя, придумал незаметно сливать свою долю в здоровенную миску с остатками каких-то солений. Разоблачения арцийский король не боялся: никто из гуляк и не подумает убирать со стола, а женщинам с утра все равно, что и как мыть. Время летело незаметно. За последние месяцы Александр впервые оказался среди людей и был этому рад, хотя ему и не хватало Ликии, уведенной хозяйкой.

В усадьбе, куда Барсук привез нежданных гостей, их встретили с распростертыми объятиями, правда, Сандеру показалось, что хозяин, приходившийся Стаху двоюродным братом, рад был любому поводу для гулянки. То, что пить и есть в Таяне любят и умеют, Александр понял, едва лишь взглянув на обитателей поместья. Все, как на подбор, высокие, статные, с крепкими белыми зубами и улыбками во все лицо.

Таянцы разрывались между правилами учтивости, запрещавшими расспрашивать гостей, и любопытством. То, что пришельцы говорят правду, подтвердили четыре отряда следопытов, несмотря на зиму, неустанно стерегшие границу. Сандер сразу понял, что здесь идет война, и их с Ликией безоговорочно записали в «свои», причем именно потому, что пришли они через Тахену. Нужно будет расспросить Ликию, она явно знает о Таяне больше, чем рассказывала.

Александр был не прочь поговорить со своей колдуньей немедленно и не только о местных обычаях, но это было невозможно – хозяева только начинали веселиться по-настоящему. Откуда-то взялся инструмент, напоминающий гитару, но без женственного изгиба посередине. Немедленно разгорелся спор: одни требовали петь одно, другие – другое. Тагэре не знал ни одной из названных песен и просто рассматривал своих сотрапезников, вполуха слушая изрядно выпившего Стаха, долго и путано объяснявшего, как они по осени гоняли каких-то «рогатых» и как те были вынуждены убраться в какую-то Биллану. Сандер уже знал, что сам Стах в юности служил под началом Стефана Завгороднего, который был горбат, и куда больше, чем дан Александр, но был такой великий воин, что все против него – тьфу! Пыль и прах!

Про дана Завгороднего Тагэре слышал уже раз двадцать, и это его не обижало, отнюдь! Похоже, горбатый Стефан был местной легендой, а в таянцах угадывались прирожденные воины. Уж это-то он понял сразу. Как и то, что пока одни пили, другие караулили.

В Таянской Фронтере жили, как живут рядом с войной. Когда за окном простучали копыта, сидящие в мгновение ока оторвались от царки и жареного мяса и схватились за сабли, готовые немедля куда-то мчаться и с кем-то драться, но приехавшие не были вестниками беды. Первым в комнату вошел давешний Золтан, который, едва сбросив заиндевевший плащ, потянулся к кубку, а вторым был… Луи Трюэль в таком же белом полушубке и рысьей шапке, что и таянцы. Александру показалось, что он все-таки напился, так как этого просто не могло быть. Луи опомнился первым и, не заботясь о том, сколько ног ему пришлось отдавить, бросился к Александру.



– Виват! – завопил Стах. Все гости, торопливо наполнив свои немалые кубки, шумно вскочили и заорали что-то не совсем понятное, но явно одобрительное и приветственное. Кто-то громко предложил немедленно заколоть еще одного кабана, кто-то требовал царки, кто-то загорланил приветственную песню, с готовностью подхваченную доброй дюжиной луженых глоток

– Они всегда так, – улыбнулся Луи, но голос его подозрительно дрогнул: – Жабий хвост! Неужели же это ты?!

– Жабий хвост! Я! – Александр неожиданно для себя самого глупо расхохотался, видимо, царка взяла свое. В карих глазах Трюэля вспыхнуло удивление, он что-то попытался сказать, а потом тоже прыснул, а рядом как в бочку громыхнул ничего не понимающий, но всегда готовый порубиться или посмеяться дан Барсук.

2895 год от В.И.

Ночь с 19-го на 20-й день месяца Сирены

АРЦИЯ. МУНТ

Этот обморок был первым в жизни Элеоноры Гризье, по праву гордившейся и своим здоровьем, и своей выдержкой. Судьба ее никогда не баловала, но нет обстоятельств, с которыми нельзя спорить. Вдова заштатного барона поднялась на трон, и никто не знает, каких трудов ей это стоило. Все списали на ее красоту и легкомыслие Филиппа. О, тогда она и впрямь была хороша, а молодой король сходил с ума от высоких блондинок, но вовремя попасться ему на глаза оказалось непросто. Еще сложнее было раз за разом говорить «нет», не оскорбляя и не отталкивая.

Отец, мать, братья ничего не понимали, требуя, чтоб она отперла Тагэре дверь спальни. Если б она это сделала, Филипп бы бросил ее, как бросал всех своих любовниц. Родные не смели и помыслить, что безродная Элла может стать королевой, а она ею стала, а потом удержала свою удачу, даже когда годы стали брать свое. Филипп хотел развестись и жениться на Дариоло Кэрне, но она договорилась с Шарлоттой, и та выдала мирийку за Артура Бэррота. Этот удар был первым из обрушившихся на нее и ее семью.

Филипп умер, оставив протектором брата, замысел Жореса немедленно короновать наследника и с благословения Церкви стать регентом провалился, а наследный принц принял сторону дяди. Королева-мать взяла себя в руки и помирилась с горбуном, но потом случилось самое страшное: ее брак был незаконным, она оказалась не матерью короля, а всего лишь постаревшей фавориткой. Впору было опустить руки, но она не сдалась, и вот ее дочь на троне и ждет ребенка. Если она родит сына, Пьер будет не нужен, но, чтобы довести дело до конца, нужно быть здоровой. Этот обморок – нехороший признак, нужно посоветоваться с несколькими медикусами. Неприятно, что ей стало плохо в храме, Анастазия должна считать мать королевы здоровой.

Предстоятельница старше на десять лет, а выглядит на двадцать моложе. Говорят, святым сестрам ниспослана благодать, но Элеонора в это не верила. Магия – и ничто другое! В свое время Элла умоляла Шарлотту помочь ей сберечь красоту, но бланкиссима лишь разводила руками и делала вид, что ничего об этом не знает. Отчего же все-таки загорелся храм? Страшная смерть…

Бывшая королева сделала над собой усилие и встала. Когда к ней войдут, нужно выглядеть бодро и привлекательно, а тут, как назло, когда она была без сознания, с нее сняли корсет. Без посторонней помощи его не затянуть, а без корсета не надеть платье. Хорошо хоть, сестры догадались положить рядом с кроватью белый балахон. Когда-то белый цвет ей изумительно шел, она всегда носила белое, сиреневое и желтое, а лучше всего выглядела в трауре по первому мужу. Строгое лиловое платье с белой оторочкой стало первым шагом к короне.

Элеонора накинула белое платье. К счастью, в комнате для гостей, обязательной для любой циалианской обители, имелось зеркало. Правда, посеребренные стекла уже давно не радовали, а оскорбляли, но теща Его Величества постаралась распределить складки самым выгодным образом и переплела волосы, которыми по-прежнему гордилась. Она как раз закалывала косу, когда на пороге появилась Ее Иносенсия. Это было добрым знаком, Анастазия редко удостаивала своим вниманием земных владык, это они добивались ее аудиенции.

Элеонора Гризье преклонила колени и поцеловала сверкающий перстень.

– Прошу простить Ее Иносенсию. Я не знаю, почему мне стало дурно.

– Садитесь, сигнора, – произнесла Предстоятельница, подавая пример.

– Я чувствую себя вполне здоровой.

– Не сомневаюсь, ведь вам дали противоядие.

– Но…

– Вас отравили одним малоизвестным, но надежным ифранским ядом. К счастью, вы потеряли сознание там, где могли найти помощь.

Элеоноре показалось, что она ослышалась. Яд?! Но кто? Сторонники Тагэре предпочитают действовать мечами, хотя у погибших при Гразе остались матери, жены, любовницы. Яд – женское оружие.

– Ее Иносенсия спасла мне жизнь.

– Не думаю, что надолго. Здесь вы в безопасности, но только здесь. Мой долг и моя святая обязали спасать тех, кого можно спасти, но, быть может, я поторопилась.

– Ваша Иносенсия…

– Элеонора Гризье, – равнодушно произнесла Анастазия, – вы совершили достаточно преступлений. Заговоры против коронованных особ судит суд мирской, но святая Циала осуждает убийства и прелюбодеяния.

– Я БЫЛА женой Филиппа Тагэре, – выдохнула бывшая королева.

– Нет, и вы это прекрасно знаете. Бумаги сгорели, память о них тоже сгорит и скоро, но они были.

– Но вы же, – задохнулась Элеонора, забывая, с кем говорит, – вы же поддержали Пьера Тартю.

– Верно, ибо то, что он делает, идет на пользу ордену. Но я никогда не одобряла его решение жениться на незаконнорожденной и то, к чему это решение привело.

– Оно привело к тому, что у Арции есть королева и будет наследник.

– Сначала оно привело к тому, что у Арции появился законный король, которого никто не собирался допустить к трону.

– Мой сын еще несовершеннолетний.

– Ваш сын мертв, сигнора. Вернее, ваши сыновья мертвы. Убиты по приказу вашего зятя накануне свадьбы.

– Это ложь! Тартю разрешил мне свидание.

– Предварительно напоив вас ядом. Он не мог дольше тянуть, убийство решено свалить на Александра Тагэре, и чем скорей, тем лучше, но вы, сигнора, знаете, что племянники пережили дядю.

– Это знают многие!

– «Многие» забудут, мать вряд ли. По крайней мере, о матерях сложилось именно такое мнение. Мальчики были убиты по приказу горбуна в тот день, когда вы увезли их из дворца. Он разрешил вам это сделать, а ночью в Летнюю Резиденцию проник убийца. Думаю, ваши братья и старшие сыновья с этим согласятся.

– Кто их убил?

– Исполнители не важны, сигнора. Их убили вы, подсунув Пьеру Тартю дочь и потребовав признать ее принцессой Тагэре. Впрочем, до последнего он додумался бы и сам.

– Благодарю Ее Иносенсию. Я должна идти.

– Куда?

Куда?! Во дворец! Нет, сначала домой, у нее еще осталось зелье, отправившее Жаклин и Эдмона к райским вратам, Пьера оно отправит к адским. Домой, а потом к Тартю…

– Вы собираетесь мстить? Не советую. У вас ничего не выйдет…

– Ее Иносенсия покарает убийцу!

– Убийцу? В этом королевстве их слишком много. Я могла бы покарать убийцу Жаклин ре Фло и Эдмона Гаэльзского, но убийца наказал сам себя. У вас один выход, сигнора. Остаться в обители и замаливать свои грехи. В свое время Пьер Тартю предстанет перед высшим Судом, но не раньше, чем исполнит то, что обещано ордену.

– Я не останусь!

Элеонора попробовала встать и не смогла, придавленная чудовищной тяжестью. Королева рванулась еще раз. Бесполезно. Она закричала, но губы не пожелали разжаться.

– Вы никуда не уйдете, Элеонора Гризье, – сообщила Ее Иносенсия. – По крайней мере, сейчас. – Узкая рука потянула шнур звонка, и дверь тотчас распахнулась, пропустив худощавую циалианку средних лет.

– По приказу Ее Иносенсии.

– Сестра Теона, – губы Анастазии тронула легкая улыбка, сделавшая ее еще прекраснее, – наша гостья остается с нами. Ее Величество решила оставить мир и оплакивать свои потери в стенах обители. Более того, она дала обет молчания и полна решимости его исполнить, не дожидаясь пострига.

Проводите новую послушницу в нижние комнаты. Я освобождаю ее от обязательной работы. Отведите ей келью, в которой ранее жила сестра Алмерия, и проследите, чтоб она ни в чем не нуждалась. Ее обет свят, никто из вас не должен нарушать ее уединения. Идите, дочери мои.

Элеоноре хотелось закричать, распахнуть дверь, вырваться из обители на площадь, поднять бунт против узурпатора и убийцы, но ее тело покорно встало, преклонило колени перед ледяной красавицей в белоснежном одеянии, облобызало полыхнувший свежей кровью рубин и побрело к выходу.

Анастазия проводила глазами бледную, полную женщину, покорно плетущуюся за провожатой, и подождала, пока закрылась дверь. Пьер при всем его уме глуп – прилюдно хвалить ифранские яды, а потом отравить мать жены и отправить умирать в храм. Случай с принцами его ничему не научил. Вернее, научил – не доверять стали и чужим рукам… И все равно шить белыми нитками можно только белое.

Элеонора будет жить и молчать. Это дополнительная узда на Тартю. Кроме того, белобрысая корова успела нарожать прорву детей. Двое мертвы, один слеп, но Базиль Гризье может пригодиться, а девчонки наверняка выйдут замуж в самые влиятельные семьи. И это, не считая королевы и будущих наследников. Поймал кошку – поймал и всех ее котят. Магия крови – великая вещь, противиться ей могут лишь избранные.

2895 год от В.И.

Ночь с 19-го на 20-й день месяца Сирены

АРЦИЯ. МУНТ

Румяный барон восседал во главе ломившегося от снеди и выпивки стола, красноречивым жестом приглашая всех желающих к нему присоединиться. Вывеска таверны «Щедрый нобиль» по праву считалась лучшей в Мунте, но кухня заведения была ее достойна. Увы, в последние месяцы посетителей поубавилось во всех столичных тавернах и «Нобиль» исключением не был. В самом деле, что за попойка, если нельзя брякнуть все, что заблагорассудится? Вот и нынешней ночью в уютном зале собралось куда меньше народу, чем хотелось хозяину. Несколько ифранских дворян, распоряжавшихся в Мунте, как дома, строившая им глазки куртизанка, помощники дарнийского негоцианта, решившие, что лучше вовсе не ложиться, чем рано вставать, и двое нобилей, пристроившихся в дальнем углу.

Старший, седой и голубоглазый, заплатил вперед, бросив на стол необрезанную «филиппу» [8], чем вызвал у трактирщика глубочайшее уважение, усилившееся после того, как гость потребовал дюжину бутылок «Львиной крови». Хозяин опасался, что подвыпившие ифранцы станут задевать столь достойных сигноров, но гуляки не обращали на них никакого внимания, чего нельзя было сказать о седом и его товарище.

– Не думал, что такая ерунда, как пьяные иноземцы, может вывести меня из равновесия, – заметил Рене Аррой, разливая вино, – еще одно доказательство, что я все-таки жив.

– Предлагаешь их прикончить? – задумчиво произнес Эрасти Церна, – пожалуй, можно. Обнаглевшим гостям следует намекать, что они не хозяева, а магия здесь без надобности. Семеро на двоих – это немного.

– Мало, – улыбнулся Аррой, – но я готов поделиться.

– Значит, мы их «проводим». Думаю, будет честно, если каждый возьмет себе троих, а седьмой пусть убирается. Тартю полезно знать, что маркиз Гаэтано жив, здоров и недалеко.

– Тоже верно, – Аррой поднял бокал, – чтобы оценить вкус вина, нужно ненадолго умереть.

– Или выбраться из клетки. За победу, Рене, и за тех, кто с нами!

– За победу и за тех, кто с нами и не ударит в спину, – уточнил Скиталец, – я верю, что ты знал, что делал, показавшись Анхелю, но ему я НЕ верю. Если выбирать из четверки грешников, то Филиппа.

– Не согласен. Филипп искренне протянет нам руку, а потом предаст. Не из корысти, из слабости. Я знаю, чего и когда ждать от Анхеля, а когда и на чем сломается Филипп – не угадать. И потом, как бы мы его ни искали, а мой лучший друг не мог не явиться в свой дворец. Надо сказать, он почти не изменился.

– Я тоже почти не изменился, – засмеялся Рене, – по крайней мере, так говорят эльфы, но я вернулся сам, и я свободен, а твой Анхель – раб, причем двойной, если не тройной, и при этом он знает только одного хозяина.

– Которого ненавидит и презирает. Уже немало. Рене, ты сможешь их уничтожить? Всех четверых?

– Думаю, что да. Мы – твари одной породы, значит, станем драться одним оружием. Я – один, но я вернулся раньше и успел привыкнуть к тому, кем стал. Если мы схлестнемся, наша магия уничтожит сама себя, и тогда все решат мечи. Это будет обычный бой Эрасти, только убитые больше не вернутся. Их не будет нигде, даже за Чертой.

– Обычный бой одного против четверых, – покачал головой Эрасти, – странное у тебя понятие об обычности. Не знаю насчет Жоффруа и Лумэна, но Анхель – сильный воин.

– Я сильнее, – равнодушно откликнулся Аррой, – и я не удивлюсь, если Филипп Тагэре встанет рядом со мной. Если б ты не удерживал меня, я б уже начал охоту. Их надо прикончить, и Тартю с его прихвостнями в придачу. Мне плевать на пророчества насчет тронов и бастардов, но эту мокрицу нужно раздавить.

– Вместе с орденами и ифранской сворой, я полагаю? Мы могли бы чудесно провести время, истребляя негодяев и спасая праведников.

– Вот уж кого не терплю, – хмыкнул Рене, – так это праведников. Посмотрели бы они на нас, кстати. Сидим в таверне, попиваем вино, собираемся прирезать каких-то ифранских наглецов… И это Проклятый и Скиталец! Несерьезно как-то!

– Переберемся на кладбище, – предложил Церна, – или на крышу сожженного храма? Рене, я не сомневаюсь, что после свершения Последнего Греха ты, шаля, справишься со всеми орденами, не говоря о смертных, что позорят сей бренный мир.

– Спасибо за доверие. Я в тебе тоже не сомневаюсь, а в эрмет [9] я раньше играл неплохо, хоть и не любил это дело. Да, мы «темные» и должны лишь отвечать, но правильно ли это? Может, лучше смахнуть фигуры с доски до того, как невидимки сделают свой ход?

– Я думаю об этом, – лицо Эрасти стало жестким, – если б не лиловый клирик, я бы рискнул, но начал не с орденов и не с Четверых, а с Вархи и только с Вархи. Втроем с Геро мы бы разнесли ее вдребезги, кто бы там ни засел, но эта церковная дурь заставляет задуматься. Почему ты не ищешь Геро?

– Потому что люблю, а сейчас нужно ненавидеть. Да и она… Ты сказал, что она бросилась в огонь из-за меня, а не из-за Тарры. Это похоже на Геро, но Эстель Оскора должна быть свободна от любви, иначе она дрогнет. И еще одно. Ты был учеником Ларэна, Эрасти, и ты раскопал правду о Белом Олене и Темной Звезде…

– Да, и что?

– А то, что я теперь в той же цене, что и Ройгу. Я НЕ знаю, что будет, если мы встретимся. Ты готов поклясться, что союз Эстель Оскоры и Вернувшегося не станет гибелью Тарры и что Геро переживет нашу встречу? Ты не знаешь, как водить на цепи собственную смерть и не давать ей сожрать тех, кто рядом? Я не могу потерять голову даже на миг…

– Геро все равно узнает, где ты и что с тобой.

– Знать – одно, встретить – другое. О, кажется, наши «друзья» собираются уходить.

Ифранцы и впрямь поднимались, опрокидывая стулья и отпуская дежурные шуточки в адрес трактирщика, Мунта, Пьера, Арции и Триединого. Заплатить гости заплатили, но куда меньше, чем съели и выпили. Хозяин молча взял монеты, радуясь, что обошлось без драки. Не успела за гуляками закрыться дверь, как двое арцийцев поднялись со своих мест.

– Похоже, тебя обсчитали, – собеседник седого вышел на свет, и хозяин чуть не свалился в обморок, узнав маркиза Гаэтано, – на, держи, – в дрожащую руку упала еще одна филиппа. – Нобили должны быть щедрыми.

– Благодарю монсигнора, но он рискует.

– Жизнь – это танец со смертью, почтеннейший. Ты нас не видел, мы здесь не были.

Когда утром молочник рассказал, что через семь домов от таверны на углу улицы Святого Эрасти нашли шесть трупов порранцев, трое из которых были убиты ударами в горло, а трое – в сердце, добрый трактирщик не удивился.

2895 год от В.И.

Ночь с 19-го на 20-й день месяца Сирены

ТАЯНА

– … и мы пошли в Таяну, а остальное ты знаешь, – Сандер поискал глазами, куда бы деть пустой кубок, и, не найдя на столе свободного места, подошел к окну и поставил на подоконник.

– Жабий хвост, – Луи потряс головой, словно отгоняя наваждение, – что у тебя с ногой?

– С ногой? – Тагэре удивленно посмотрел на свои сапоги. – Ничего…

– Ты больше не хромаешь!

– Святой Эрасти, как быстро забываешь о плохом… Да, не хромаю. Мне повезло, ифранцы перебили мне именно те кости, что неправильно срослись, и Ликэ меня вылечила от двух ран сразу. Жаль, ее хозяйка увела, вы должны стать друзьями.

– Да за то, что она для тебя сделала, я ее на руках носить буду!

– Не надо, – засмеялся Александр Тагэре, – я сам…

– Вот как, – карие глаза Луи блеснули прежним блеском, – значит, ты влюблен? В такое-то время…

– А в другое у меня вряд ли бы получилось. Мы и встретились, потому что война, потому что я проиграл и умирал. А от тебя ничего не спрячешь! Одно слово – внук Обена.

– Последний внук… Сандер! Мы надеялись, что ты жив, но… Проклятый, да я сегодня впервые за полгода усну спокойно! У меня снова есть король, как же это приятно. Давай выпьем!

– Мы и так целую ночь пьем.

– За такое месяц – и то мало… Если серьезно, знал бы ты, как я устал… Я ведь думал, что я один. Это потом мне сказали про Рито, про тебя… Вообрази, Хайнц объявил меня командором и потребовал приказаний.

– Ну и?..

– Ты же знаешь дарнийцев, не отстанут, пока своего не добьются. Так что пришлось мне их строить и вести вместе с Шаотаном и другими уцелевшими к Лосю. Ты не представляешь, чего я натерпелся. Все время думал, что будет, если Рорик предаст, ведь это я их в Гвару тащу, и никто другой! Все время дергался, то хотел повернуть на Эльту, то вовсе в Оргонду, а эта дубина Хайнц только и делал, что ныл. То одно ему прикажи, то другое… Думал, с ума сойду. И как ты с целым королевством управлялся?

– Так же, как и ты, – улыбнулся Сандер, – думал, с ума сойду. Ну, командор, что делать будем?

– Жабий хвост, ты не только хромать перестал, ты дразниться начал. Какой я, к Проклятому, командор?!

– Арцийский! – твердо ответил Александр. – Если я – твой король, то ты – мой командор, а будешь спорить, станешь маршалом. Ты, как я понимаю, сюда за помощью приехал и устроил это Лидда?

– Кто ж еще, они со здешним королем давно переписываются. Правда, все больше по торговым делам. Лидда с Лосем хотят поднять Эстре, но этого мало. Рассказать тебе про таянцев?

– Конечно, но они мне уже нравятся.

– Еще бы, они всем нравятся, кроме тех, кому ОЧЕНЬ не нравятся. Ты про Войну Оленя хоть что-то знаешь? Я не про церковную брехню.

– Представь себе, знаю. Я читал письмо Усмана, и Ликэ кое-что рассказывала.

– Да, Сандер, непростую подружку ты себе нашел.

– Луи, не называй ее так. Она не подружка.

– Прости… Я поглупел, наверное.

– Давай лучше про Таяну. Я знаю, что здесь было шестьсот лет назад, а что теперь?

– Таяна воюет, Сандер. С фронтерцами, но это так, развлечение, и с соседями с севера и северо-востока. Эти хуже. Уж на что я наших антонианцев не терплю, но в Биллане и Тарске заправляет такое, в сравнении с чем покойный Орест покойным же Пьером покажется. Там и жертвы человеческие, и прочая похабень. Это не шутки и не вранье. Помнишь тех тварей, что в Лиарэ детей и девчонок убивали, из-за чего Марту чуть не сожгли? Они из здешней стаи! Короче, если б ни Таяна, эта нечисть уже по всей Арции бы гуляла, но и это не все… Мы с тобой выпили хорошо, но я понимаю, что говорю. Тут живут орки и эльфы.

– Орки и эльфы? – Александру показалось, что он ослышался.

– Орки, ну, это они сами себя так кличут, а люди их гоблинами называют. Это горцы. Забавные такие, чем-то Лося напоминают. С непривычки чуть ли не чудищами кажутся, а приглядишься – ничего себе, даже красивые по-своему. Здоровенные, смуглые, глаза желтые, и вообще морды рысьи какие-то. Выносливые, как кони. Сами про себя говорят, что у них нет души, верят в Старых богов, ну, то есть совсем в Старых, потом расскажу. Так вот, есть южные гоблины, а есть северные. Южных еще рэнноками называют, они – союзники Таяны, но их меньше, чем Северных.

– А северные – враги?

– Смотри-ка, а ты не поглупел, с ходу все понимаешь. Северные в союзе с этими самыми Билланой и Тарской, но зато там люди подгуляли, до таянских конников им, что Рогге до Мальвани. Ну да Проклятый с ними со всеми, ты пословицы-то помнишь? «Красив, как эльф», «Поет, как эльф» и так далее?

– Помню, конечно…

– Ну так вот, они и вправду есть. Эльфы то есть. Я видел пару штук, и впрямь красавцы хоть куда. В придачу бессмертные, вечно молодые и магией владеют да так, что закачаешься. Как поют, правда, не слыхал, но, думаю, неплохо. Правда, мало их, но зато они на нашей стороне… Я должен был к ним поехать, как с границы вернусь, меня же Золтан из засады выдернул… Ничего, теперь к эльфам вместе отправимся, только Новый год отгуляем.

– Ты меня совсем запутал. Эльфы, орки, Новый год. Бред какой-то.

– Новый год отнюдь не бред. До него девять дней осталось, Анджей тебя раньше не отпустит.

– Анджей – это король? Стах вроде говорил.

– Он самый, Анджей Гардани. Не будь ты моим королем, я бы к нему подался. И дети ему под стать, четверо сыновей и дочка, будет красавицей, уже сейчас видно, а пока – бесенок в юбке. Да, у короля, вернее, у королевы, есть две племянницы. Жаль, Тартю решил жениться на Норе Вилльо, а не на младшей Ракаи. Он ее заслуживает…

– Неужели так страшно?

– Снаружи – нет, а внутри надо б хуже, да некуда. Она и тетушку свою измучила, и сестру, как Беата только ее терпит…

– Беата?

– Так зовут старшую.

– Я понял.

– Жабий хвост, ты о чем? – Луи неестественно расхохотался.

– Если хочешь, ни о чем, но ЕЕ зовут Беата.

– Сандер, не шути так. Я и видел-то ее всего раза четыре. Нас Ежи познакомил.

– Ежи?

– Ежи Гардани, наследник Анджея. Тут все друг друга по именам называют или по прозвищам. И на «ты». Выпили по-особому, и все. Никаких титулов, если ты свой! Они вокруг да около не ходят и на завтра ничего не откладывают. Из-за войны, наверное. Мы себя воинами считали, но у нас все не так – сложнее и похабнее. И с врагами миримся, и с друзьями ссоримся. Еще бы, у нас от войны до войны и десять лет проходило, и все пятьдесят, а тут… Зато Стэнье и Вилльо тут не найдешь. Нет им здесь места! – Луи вскочил, и Сандер понял, что он пьян и сильно пьян. – Хайнц хочет разрубить эту тварь пополам, но я ему не дам. Не дам, слышишь?! Стэнье не умрет сразу, он будет подыхать десять, сто раз! По разу за каждого… Ты понимаешь, что нас осталось трое?!

– Четверо, – тихо проговорил Александр, – даже пятеро: ты, я, Рито, Сезар и Поль… Ты кого-то забыл.

– Сезара не было в Гразе. Поля тоже. Они наши, как Жорж, Лось, Лидда, но их там не было! Не было! – Луи сорвался на крик. Раньше он никогда не кричал, только смеялся. Сандер вскочил и схватил друга за плечи.

– Прекрати! Немедленно! Я тебе приказываю, Проклятый тебя побери! – Луи вздрогнул и посмотрел на своего короля взглядом только что разбуженного человека. Нет, он не был пьян, просто выдержанное горе пьянит не хуже выдержанного вина. – Хватит, Луи, – повторил Сандер, – принеси мне вина, и выпьем за всех, кто остался в Гразе. Они все равно с нами, пока мы живы, они нас в беде не бросят.

Луи кивнул и вышел. Сандер отошел к окну, глядя на холодную, зимнюю зарю. Странная земля, странные люди, верные прошлому и самим себе. Как же отсюда далеко до Мунта, но он вернется домой, обязательно вернется. Скрипнула дверь. Луи принес не вино, а царку, но это было даже лучше. Сандер наполнил высокие серебряные стопки, украшенные изображением рыси. Луи Трюэль молчал, губы у него дрожали, и Александр прекрасно понимал почему. Все эти месяцы Луи держал себя на цепи, он отвечал за других, ему было не до собственной боли, но теперь за все вновь отвечает король. Напряжение спало, и накатило отчаяние.

– Луи, – Сандер поднял стопку, – пока жив хотя бы один из «волчат», живы все. За нас, живых и мертвых. И за победу.

– Арде!

Царка была крепкой и к тому же настоянной на чем-то остром, Александру показалось, что он хватанул жидкого огня. Луи тоже зажмурился и затряс головой, но когда друг открыл глаза, Сандер понял: граф Трюэль с собой справился.

НЭО РАМИЭРЛЬ

Падение в Бездну казалось бесконечным и не страшным, а прекрасным. Как часто мы считаем смертью то, что становится началом жизни. Рамиэрль знал, что они летят в пропасть, но знать и чувствовать – разные вещи. Нэо казалось, что время остановилось и он тоже стоит на месте, а мимо них несутся алые и багровые искры, словно идет пылающий снег, и искр этих становится все больше и больше, они сливаются в пламенные язычки, колеблясь и танцуя, как огоньки свечей. Огоньки превращались в огни, огни в костры, костры в сплошную огненную стену. Эльф понимал, что нужно ставить защиту, собственно говоря, это следовало сделать сразу же, как они шагнули во тьму, но ему было лень. Затянувшийся прыжок в никуда казался сном, тем самым сном, в котором приходит ощущение полета и невозможной, всепоглощающей радости. Нэо забыл даже о друзьях, завороженный незнакомыми ощущениями. Когда его ноги коснулись упругой поверхности, он, вопреки всему, почувствовал себя обиженным. Сказка кончилась, начинались странствия.

Тропа встретила их горной свежестью и забытым ощущением покоя и безопасности. Кто бы ни создал коридор, начинавшийся у врат Луцианы, он надежно защитил любого путника от багрового пламени, бушевавшего за невидимыми стенами. Света хватало, и Рамиэрль мог разглядеть удивленные лица своих спутников, да и сам он вряд ли выглядел умнее. Они были готовы ко всему – от мгновенной гибели до опасностей семицветного пути, по которому они с Норгэрелем вырвались за пределы Тарры, а оказалось, что никакого риска нет. Их ждала торная дорога, словно бы сама бежавшая навстречу, свежий ветер, доносивший шум отдаленных потоков и непонятная, но несокрушимая уверенность, что уж теперь-то все будет хорошо.

Рамиэрль загадал, что, если первым заговорит Норгэрель, они сразу же отыщут Ангеса, а если не выдержит Аддари, им придется немного поплутать. В последнем Нэо, к слову сказать, не сомневался, равно как и в том, что по натуре живой и общительный Солнечный не преминет поделиться своими чувствами со спутниками. Разумеется, так и оказалось.

– Что это? – Аддари закинул голову вверх, рассматривая пламенные своды, жара от которых не ощущалось.

– Видимо, Бездна, – засмеялся Роман, протянув руку в тщетной попытке коснуться немедленно отступившей стены. – Альмик много потерял, что мы не дали его низвергнуть. А где Волчонка?

– Пошла домой, – предположил Норгэрель. Скорее всего, он был прав, но Роман ощутил странную досаду, Тварь-из-Бездны казалась такой верной и привязчивой. Настроение безнадежно испортилось, но Нэо давно приучился скрывать свои чувства, да и Аддари с Норгэрелем не были виноваты в забывчивости лльямы.

– Домой так домой, нам тоже пора.

Как все же иногда приятно не иметь выбора. У них был только один путь по коридору в океане пламени, и они им воспользовались, но путешествие оказалось коротким. От багрового свода медленно отделился лепесток, он загибался внутрь коридора, затем на его конце вспыхнула синяя звезда, но звездой она пробыла очень недолго. Лучи засыпающим цветком загибались внутрь, охватывая огненный вырост, который, в свою очередь, изо всех сил тянулся к путникам. Трое эльфов с недоумением наблюдали, как на сгусток пламени натягивается синий, переливчатый «чулок», затем пуповина лопнула. Синий «мешок», оторвавшись от породившего его огненного моря, повис в воздухе, неистово извиваясь, его очертания стремительно менялись, и, наконец, к Роману бросилась его огненная спутница, заботливо окруженная защитным коконом.

Обжечь лльяма не могла, но вот сбить с ног… Роман с трудом выдержал проявление бурной радости и, смеясь, отвел от себя сверкающую «морду».

– А я рад, что она вернулась, – признался Аддари, – без нее было как-то… Словно нас бросили. Но куда она делась и как появилась?

– Слилась с пламенем, – предположил Норгэрель, – а когда мы пошли, бросилась нас догонять. Тот, кто создал дорогу, озаботился, чтобы лльямы не причиняли вреда путникам, хотя проще было бы ее просто не пропустить. – Не знаю, – Рамиэрль погладил прохладный синий загривок, и обрадованная лльяма предприняла очередную попытку опрокинуть своего кумира. Чувствовать прикосновение через кокон она не могла, но ей было довольно внимания. – Вот уж не ожидал от нее такой привязчивости.

– Врешь, ожидал и даже очень, но теперь можно немного и пококетничать.

– Неужели она всего лишь часть этого огня? – Норгэрель, как всегда, задавал нужные вопросы. – Тогда это пламя живое?

– Не думаю, скорее искра, каким-то неведомым образом заработавшая что-то вроде души и разума. Как бы то ни было, Волчонка, хорошо, что ты вернулась. А теперь пошли.

Упрашивать лльяму не понадобилось. Высоко подпрыгнув на месте, что у нее и раньше служило проявлением радости и согласия, огневушка опрометью бросилась вперед.

2895 год от В.И.

20-й день месяца Сирены

АРЦИЯ МУНТ

Тиран повержен. Жертвы отмщены

И да покоятся отныне с миром.

Прочь, царство крови, прочь!

Заменим меч на лиру,

Мы светом правоты своей сильны!

Высокий красивый актер, чье сходство с Пьером Тартю ограничивалось лишь наличием рук, ног и головы, с пафосом поднял одной рукой огромный двуручный меч. Картонный, разумеется. Отрок-хорист в белом, изображающий спасенную принцессу Элеонору (изначально царевну Галлиопию), преклонил перед спасителем колена и увенчал оного весьма кстати оказавшимся в страшной темнице венком из белых лилий. Актер снова поднял меч и заговорил о торжестве справедливости и закона и преимуществе сохранения добродетели и девственности, потом передал меч стоявшему сзади рыцарю, взял прекрасную деву на руки и унес под звуки фанфар. Театр взорвался восторженным ревом. Горожанки в кружевных наколках утирали слезы, мужчины были более сдержанны, но небывалое зрелище проняло и их.

Актеры вышли на поклон. Высокий красавец в короне снова поднял меч, подошел к краю сцены и проникновенно прочел сонет о союзе меча и розы. Когда в притихшем зале прозвучала последняя фраза «так мир спасает Добродетель», все женщины были готовы пойти за прекрасным и благородным Тартю на край света и дальше. Каждая дама чувствовала себя королевой, красавицей, счастливо избежавшей бесчестия и постылого брака, а каждый мужчина был суровым и непобедимым бойцом, защитником справедливости и победителем тирана.

Бриан от восторга стиснул брата в объятиях, но аскетическое лицо старшего Перше было возмущенным и испуганным.

– Зачем ты это сделал? – Арман обладал достаточно громким голосом, и Бриану стало не по себе от мысли, что кто-то их услышит.

– Поговорим дома…

– Нет, – настаивал Арман, – нужно сейчас. Нужно выйти и сказать, что это ложь, что они смотрели не ту пьесу. Я не мог написать такого! Не мог и не написал.

– Ты и не писал, – торопливо зашептал Бриан, – мы писали вместе, я немного тебя подправил…

– Подправил?! – взвился поэт. – Ты все извратил! Все! Я на примере древнего тирана хотел показать, что цель не оправдывает средства, нельзя идти к трону по трупам, ибо возмездие неизбежно… А что сделал ты? Все знают, что у Александра не было любовниц и что он защищал своего брата-пьяницу. А королева, она же с родичами всю страну разорила, а тут все наоборот! Нужно объяснить…

– Да погоди ты! – зашипел Бриан. – Ты подумай, у нас теперь свой театр. Твои пьесы будут идти, их увидят люди. И все потому, что я догадался немного переделать одну трагедию. Ну, поменял я имена. Но ведь это и все. И какой успех!

– Но это неправильно, – поэт продолжал возражать, но Бриан услышал в его голосе неуверенность и поспешил развить свою мысль.

– Что неправильно? Что ради Театра, ради того, чтобы люди смогли увидеть твои пьесы и приобщиться к высокому искусству, стать добрее и умнее, пришлось пожертвовать памятью одного короля? Да через сто лет всем будет плевать, каким он был, этот Александр Тагэре, тем более после него не осталось ни семьи, ни друзей. Искусству он, кстати говоря, не помогал, ему воевать и возиться с грязными крестьянами было важнее. Я портил глаза за чужими бумагами, а ты и вовсе. – Бриан осекся, так как напоминать брату, что тот сидел у него на шее, в данный момент не стоило… – Нет, Арман, мы Тагэре ничего не должны. Зато теперь твоя пьеса будет жить и разоблачать тиранов всех времен и народов. Мы пожертвовали одним человеком, который все равно умер, ради высшей цели, высшей справедливости. Не все ли равно, кто говорит последний монолог: Пьер Тартю или Ариэн Великолепный, главное – смысл и форма. Чего тебе еще нужно?

А потом, если подумать, что мы знаем про Тагэре. Он вполне мог скрывать свои преступления, ведь Церковь поддержала нового короля, и вообще, нам нужно подумать о новых спектаклях. Теперь для разнообразия нужна комедия.

– Комедия? Может быть, возьмем Лаису и Луиса?

– Пожалуй…

– Господа, – сигурант в алом королевском бархате подошел к братьям Перше, и выражение его лица было необычайно любезным. – Его Величество наслышан о представлении и желает увидеть его во дворце во второй день Нового года.

– Вот видишь, – торжествующе заявил Бриан, – мы станем королевской труппой. Ты будешь писать свои пьесы, я их править и ставить. Мне не надо будет больше корпеть над бумагами и решать, кому сначала платить – молочнику или зеленщику, а у тебя будет театр и зрители. Ты сможешь объяснить народу, что такое добро, зло, любовь, правда, и все это потому, что я в одной пьесе переделал имена. Ну, согласись, оно того стоило!

ЭСТЕЛЬ ОСКОРА

На первый взгляд, Гелань не так уж и изменилась, но меня это почти не тронуло. Я прекрасно помнила, что со мной творилось, когда мы с Эстелой оказались в Мунте. Тогда прошлое чуть меня не задушило, но столицу Таяны я оставила сразу после своего «второго рождения» в домике лекаря Симона. Я не успела ни полюбить город, ни возненавидеть и поэтому была спокойна.

Стах и Золтан, добровольно ставшие моими рыцарями, с гордостью указывали мне на местные достопримечательности, я кивала и делала большие глаза. Все были довольны и исполнены собственной значимости.

Доставшаяся мне белая длинногривая кобыла была славной лошадкой, но управиться с ней без помощи эльфийской магии я вряд ли смогла бы. К счастью, мои спутники этого не знали и смотрели на меня с уважением, как на хорошую наездницу. Мы ехали по трое в ряд по веселым и шумным улицам, нам махали из окон, по бокам кавалькады бежали с деревянными саблями мальчишки. Таяна была красивой, свободной и диковатой, как необъезженная лошадь. «Тварь-из-Моря» то ли ничего не могла с ней поделать, то ли не сочла нужным, сосредоточившись на Арции.

Я улыбнулась дану коронному и украдкой глянула вперед, на Александра. Утром мы чуть не подрались, но я настояла на своем: рядом с королем Арции должны ехать таянский принц и граф Трюэль, а не лесная ведьма, кем бы она ему ни приходилась. Иногда Сандер бывал ужасно упрямым, но Луи как-то его уболтал, полагаю, с помощью очередных рыцарских глупостей насчет моей репутации, словно мне могло что-то повредить. Как бы то ни было, Александр Тагэре занял почетное место во главе процессии, а я оказалась между рубакой Стахом и изящным Золтаном, которые наперебой рассказывали мне о таянских делах и обычаях. За прошедшие шесть веков здесь случилось немало, но Таяна осталась сама собой, не то что Арция. Конечно, дружба с гоблинами и эльфами и бесконечные войны наложили свой отпечаток, но ядро осталось прежним.

Наши дрыганты весело цокали подковами по булыжным мостовым, я узнавала улицы и площади. Дома в центре стали повыше, прибавилось статуй и памятников, а в лицах многих горожан отчетливо проступали гоблинские черты, но это была Гелань. Это были друзья и союзники. Мы миновали площадь Ратуши с ее четырьмя фонтанами и свернули на широкую улицу, которой я не помнила и не могла вспомнить, так как появилась она много позже моего ухода. Улица Гардани, так ее назвал Золтан – и тут прошлое наконец-то схватило меня за горло. Когда-то Шани Гардани был моим лучшим другом, он знал про меня все. Даже больше, чем Рене, а теперь от него осталось лишь имя и…

Работу Клэра я узнала сразу! Улица Гардани пересекала другую, и на перекрестке кто-то (кто-то… эльфы, разумеется!) разбил сад, посредине которого стоял конный памятник, казавшийся живым. Гардани в одежде рядового «Серебряного», которую он всегда носил, легко сдерживал расшалившегося коня, одновременно вглядываясь куда-то вверх, словно следя за пролетающей птичьей стаей. Я не могла оторвать взгляда от лица Шани, казавшегося чуть старше, чем тогда, когда мы расстались. Как оказалось, навсегда.

Я знала о мечте Клэра повторить Всадников Горды, передав в камне ощущение мощи и полета, не знаю, удалось ли это ему, но Шандер! Я хорошо помнила это его выражение – задумчивое и вместе с тем твердое. Для меня он умер только сейчас, потому что одно дело понимать, что в одну реку дважды не входят, а другое вернуться к тем, с кем ты говорил, смеялся, пил из одного кубка, и взглянуть в глаза каменному изваянию.

– Данна Ликия устала? – иногда чужая забота вызывает искреннее желание убить. Я улыбнулась.

– Нет, я просто засмотрелась. Такой красоты нет даже в Мунте.

– А то ж, – Барсук очередной раз подкрутил многострадальные усы, – то ж не абы кто, а эльфы делали. Они с покойным крулем не разлей вода были, вот и сделали статую. Чисто живой, глаз не оторвать! А конь! Каждую волосинку в гриве посчитать можно.

– Эльфы? – я не сумела себя сдержать, но Стаха дрожь в моем голосе нисколько не удивила.

– Они! Дивный народ! Данна ж не знает, они ж с Арции ушли и теперь у нас живут. Мы союзники и друзья. Мы их защищаем от «рогатых» и прочей погани, а они нас от Зла, что в Вархе засело. Мало их, здесь они редко бывают, разве что когда круль умрет да гомона нового назовет. Но к себе кое-кого пускают. Я, – Стах подбоченился, – был у них аж три раза. Они, эльфы то есть, вроде людей, только красивые, глаз не оторвать, и старости не знают. Зато, уж простите, данна, с детишками у них плохо, потому и мало их. Грустные они, как деревья по осени, хотя Круль ихний, Емзаром прозывается, посильнее будет.

Эмзар! Он жив и в Таяне. Стережет Варху и дружит с домом Гардани. А Клэр с ним и утешился в творчестве. Я должна их увидеть, но не сразу, не надо привлекать внимание к своей персоне. Я всего лишь арцийская колдунья, спасшая раненого короля и ставшая его любовницей. Здесь идет война, и, надо полагать, чужих ушей в Гелани хватает, ройгианцы всегда умели шпионить. Мне хотелось расспросить про Шани, но я боялась не выдержать и проговориться, и еще я мучительно не хотела услышать что-то вроде «вот так он и умер». Я до сих пор думала о нем, как о живом. Воистину, Геро, тебе следует дружить лишь с эльфами, над жизнями которых время не властно…

Памятник остался сзади, город тоже, мы перешли так и не смиренную зимой Рысьву и поехали вдоль берега. Стах продолжал меня развлекать, показывая то башни иглеция святой Мариты, на могиле которой даже зимой не вянет шиповник, то огромное засохшее дерево, на котором внук Шандера и Иланы повесил пять десятков ройгианцев, попытавшихся проникнуть в Высокий Замок, то замковую гору, закрывавшую чуть ли не половину неба.

Все эти годы я не вспоминала об этом месте, и зря! Оно было пропитано древней Силой, и оно было прекрасно. Мощные укрепления, трижды опоясывавшие крутой холм, вернее, невысокую гору, рвущиеся в небо башни, над которыми реяли сигны Гардани.

Здесь я провела почти два года, полюбила принца Стефана, вышла замуж за его отца, зачала ребенка от Ройгу, а потом бежала вместе с Преданным, давным-давно сгоревшим на алтаре Ангеса в Сером море. Стефан… Ну почему я не могу хотя бы взгрустнуть, вспоминая о нем, а один лишь вид герба Гардани заставляет меня дрожать? Я ведь любила наследника Ямборов, так любила, что пошла против воли отца, которого боялась до обморока. Боялась, пока не пришла в себя в халупе на Лисьей улице и не увидела над собой лицо Романа. Неужели он тоже здесь? Он должен знать про Рене, а я, я должна извиниться перед ним за украденное Кольцо, которое вернула истинному владельцу, знать бы еще, где этого Проклятого сейчас носит.

2895 год от В.И.

24-й день месяца Сирены

ТАЯНА. ГЕЛАНЬ

Обсаженная высокими кленами дорога извивалась вместе с рекой, на голубом снегу синели заячьи следы, синевой было пропитано все, зима кончалась да и год тоже.

– Ну, опять задумался, – Луи старательно засмеялся и столь же старательно добавил: – Жабий, знаешь ли, хвост!

– Задумался, – не стал отпираться Александр. – Великолепный замок, я бы его брать не решился.

– Высокий Замок один раз взяли, – тихо сказал ехавший рядом принц Ежи, – предательством и обманом, разумеется. Михай Годой. Вы слышали о таком?

– Война Оленя… Мне рассказали, как было на самом деле. Мы в Арции выросли на лжи.

– Именно, – вмешался Луи, – здесь тебе многое расскажут, а будет время, сходи в галерею на портреты посмотри. У нас кое-кого попрятали, а здесь висят. Я сначала поверить не мог…

– А я заранее верю, хоть пока не знаю, во что. – Последний из Королей потрепал Садана по шее и оглянулся, ища взглядом Ликию. Та ехала чуть сзади со Стахом Тондой и Золтаном Гери, и Александр вдруг безумно испугался, что скоро ее потеряет. Захотелось развернуть коня и броситься назад, но он с детства научился сдерживать свои порывы, тем более впереди мелькнуло что-то яркое. – Ого, – Ежи улыбнулся, – отец не выдержал!

Но Александр и сам понял, что всадник на леопардовом дрыганте, похожий на вдруг постаревшего Ежи, и есть Анджей Гардани. Садан, повинуясь хозяйской руке, прыгнул навстречу. Арциец и таянец встретились у высокой серой скалы, в которую каким-то немыслимым образом вцепился растрепанный куст. Анджей протянул руку, и Александр с готовностью ее пожал, с интересом разглядывая таянского короля.

Анджею было около пятидесяти. Темноволосый и темноглазый, с худощавым волевым лицом, на котором оставила свою метку вражеская сабля, он казался простым и честным воином, но запутавшаяся в густых усах улыбка напомнила Сандеру Обена Трюэля. Гардани был не только рубакой, но и политиком, причем не последнего разбора.

– Я счастлив принимать в своем доме потомка Рене Арроя.

– Я не знал, что у меня есть союзники в Отлученных землях, – улыбнулся Александр.

– Гардани помнят свою клятву, даже если те, кому она была принесена, о ней забыли. То, что я узнал из письма графа Лидды и рассказа сигнора Трюэля, настораживает. Нас ждет долгий разговор, но позже. Сначала вам нужно отдохнуть и оглядеться. Таянцы всегда отличались от тех, кто живет за Гремихой, а за пятьсот лет разрыва мы изрядно друг от друга отвыкли. Ваши покои готовы, а вечером нас ждет малый пир.

– Дан Анджей, – твердо сказал Александр, – со мной женщина, которой я обязан жизнью и которую я люблю. Она еще мне не жена, но она ею станет, как только мы вернемся в Арцию.

2895 год от В.И.

24-й день месяца Сирены

ТАЯНА. ГЕЛАНЬ

Гражина не поехала встречать Александра Тагэре, пусть этот арцийский граф не думает, что она за ним бегает. Беата увидит, что ей совершенно все равно, и вообще это раньше Луи Трюэль был графом, а теперь он – изгнанник, которого приютил Лиддский господарь, а Лидда раз в сто меньше Таяны. Ну, пусть не в сто (с землеописаниями у племянницы королевы всегда было худо), но в пять точно. Если Луи настолько глуп, что сказал Беате, что у нее глаза, как звезды, то пусть на них и любуется. Гражина со злостью всадила иголку в вышивание, словно изображенные на будущем покрывале атриолы были в чем-то виноваты. На башне пробило третью ору, а Беата убежала – не было и двух, скоро вернутся, ну и пусть! Она вышивает, это ей интересней, чем все арцийцы мира.

Девушка упрямо склонилась над пяльцами, но сегодня все было против нее. Игла кололась, нитки путались, наперсток норовил свалиться с пальца и закатиться в самый дальний угол, и в довершение всего тетушке вздумалось мучить лютню. Ненавистная серенада, посвященная пустоголовым Золтаном Гери все той же Беатке, заставила Гражину отшвырнуть вышивание.

Племянница Ее Величества несколько раз обошла комнату, не зная, за что приняться, и остановилась у зеркала. Как всегда, она не понимала, где у мужчин глаза. Она красивее Беаты, намного красивее, но ей приходится довольствоваться объедками со стола старшей сестры, которая, по мнению Гражины, была толстовата, слишком румяна, плохо танцевала. Вдобавок Беатке приходилось чернить брови и ресницы, но молодые нобили от нее словно с ума посходили.

Только за эту зиму руки старшей из сестер Ракаи просило восемь человек, за двоих из которых Гражина с удовольствием бы вышла сама, а эта дура не захотела. Теперь она, самое малое, год будет торчать в Высоком Замке и мешать сестре занять достойное положение, а скоро подрастет Ванда. Если не успеть выйти замуж, то все кавалеры оставят племянницу королевы ради дочери короля. Ванда, как назло, превращается в красавицу, уже теперь видно…

Гражина с ненавистью посмотрела на незаконченную вышивку и бросилась к зеркалу. Ну и что, что она решила никуда не выходить? Привести себя в порядок она может, она до сих пор не надевала новую сетку для волос, надо попробовать. Девушка тщательно расчесала и уложила блестящие темные волосы. Получилось очень даже ничего, и настроение улучшилось. Гражина себе нравилась и не понимала, почему первой красавицей Таяны называют то сестру, то молодую жену Стефана Гери.

Очередная победа любой из соперниц вызывала в сердечке Гражины ярость, смешанную с недоумением. Последний удар нанес девушке посол графа Лидды, который, выбирая на правах гостя себе даму на весь вечер, подал руку Беате, хотя видел ее в первый раз в жизни. Слушая веселый смех сестры, Гражина готова была запустить и в нее, и в красивого арцийца подсвечником или хотя бы лежащими на подносах розовыми зимними яблоками. Потом посол вместе с Ежи отправились на фронтерскую границу, их ждали к Новому году, но не прошло и кварты, как примчался молодой Золтан Гери и что-то сообщил королю и этой дуре Беатке.

Сестра объявила, что, оказывается, в Таяну приехал изгнанный арцийский король и Луи отбыл его встречать. Гражина назвала сестру лгуньей, но тетя заставила ее при всех извиняться. Оказалось, противная Беата сказала правду, и тогда Гражина наотрез отказалась принять участие во встрече. Тетка в ответ только рукой махнула, – дескать, кошка из кухни, повару спокойней. Теперь сестрица воркует с целой толпой «Серебряных», а она из-за нее сидит одна с дурацким вышиванием.

Со двора раздался шум, звон, веселые громкие голоса, и Гражина, слегка отдернув занавеску, глянула вниз. Вернулись, прах их побери! Девушка увидала дядю Анджея и рядом с ним кого-то незнакомого в темном плаще. Лица арцийца было не разглядеть, но в том, что это был он, Гражина не сомневалась, он ехал рядом с королем и под ним был такой конь, в сравнении с которым лучшие скакуны замковой конюшни казались деревенскими клячами. Интересно, каков он, этот Александр Тагэре? Жены у него нет, это она узнала. Если он недурен собой, она могла бы выйти за него и утереть нос и Ванде, и Беате.

Арциец ловко спешился, и его заслонил навес. Подъехали Ежи и какая-то женщина! Белая кобылица, на которой сидела незнакомка, казалось, слушалась мыслей всадницы. Кокетливо подойдя к спешившимся рыцарям, лошадка остановилась, помахивая хвостом. Анджей сам помог сойти наезднице, и это могло означать лишь одно: незнакомая женщина была спутницей Александра Тагэре, и не просто спутницей, а женой или невестой. Гражина со злостью отвернулась от окна. Раз так, она никуда не выйдет, останется у себя, и пусть знают…

НЭО РАМИЭРЛЬ

Врата никто не охранял, да их, собственно говоря, и не было. Просто огонь сменился камнем, а созданный Силой тоннель плавно перешел в обычную пещеру – сырую, темную и холодную. Капли, стекая по стенам, отражали зажженные тремя эльфами огоньки – золотистый и два голубоватых – и переливались, как драгоценные камни. Лльяме это место не нравилось, и она путалась в ногах Рамиэрля. Окружавший порождение Бездны голубоватый кокон начал таять, и Нэо едва успел накинуть на свою опасную подружку новый.

– Хотел бы я знать, куда нас занесло на этот раз… Аддари, боюсь, ты зря пошел с нами.

– Моя дорога – это моя дорога, – отозвался Солнечный принц. – Я не создан ни для покоя, ни для бунта, значит, Луциана не для меня.

– Норгэрель, – засмеялся Нэо, – было время, когда Тарра была исполнена Света. Как ты думаешь, нас бы тоже погнало из дома?

– Ты бы точно ушел, да и я, наверное, тоже, – сын Ларэна и Залиэли понимал шутки, но сам шутил редко и словно бы извиняясь. – Это так хорошо – уйти самим, зная, что дома все в порядке. Дорога, она ведь для избранных, а большинство хочет покоя и уверенности, что завтра будет не хуже, чем сегодня.

– Я тоже хочу, – заверил Рамиэрль, – по крайней мере, здесь. Не нравится мне этот склеп.

– Ты что-то чувствуешь? – быстро спросил Аддари. – Я – нет.

– И я нет, – признался Нэо, – пещера как пещера, это-то и плохо, она может быть очень большой.

Она и оказалась большой, но не бесконечной. Они два раза делали короткие привалы и один раз позволили себе «переночевать», хотя, весьма вероятно, наверху царил день. Рамиэрлю уже начало казаться, что выбранное им направление было ошибочным, но сверху потянуло свежестью, а затем каменные своды расступились, туннель превратился в расщелину. Погода оказалась не из лучших, было сыро, накрапывал дождь, лльяма совсем сжалась, но ей было лучше всех – заклятия Рамиэрля не только спасали путников от жара огненной твари, но и защищали саму тварь от льющейся с неба воды.

– Мы прыгали в Бездну, а не в лужу, – заметил Нэо, смахнув со щеки крупную каплю, – но, вообще-то, здесь вполне мило, не то что в Светозарном. Любопытно, улитки здесь водятся или только пиявки?

– Это не Тарра? – Аддари задумчиво тронул мокрую скалу.

– Скорее всего, нет. В такое везение я не верю, хотя камни, дожди и небо есть и там. Если это Тарра, то, скорей всего, мы оказались в Тагэре. Похоже, здесь это называется весной, – Рамиэрль кивнул на скромный голубенький цветок, героически вцепившийся в камень.

– Я не видел таких цветов, – покачал головой Норгэрель, – конечно, я не бывал севернее Вархи.

– Похоже на таянскую атриолу, но меньше. Я таких тоже не видел, зато плющ тут такой же, как везде.

Плющ, карабкавшийся по скалам, и впрямь был самый обычный, равно как и кусты можжевельника. Расщелина становилась шире, края ее расходились, открывая все больший кусок низкого, серенького неба. Куда бы они ни попали, здесь царила поздняя, северная весна. Послышался резкий крик, и над путниками проплыла красивая белая птица.

– Что-то вроде чайки. Значит, рядом большая вода.

Большая вода, к которой они вышли через ору или полторы, оказалась мелким заливом, столь же серым, что и низкие, ни на миг не перестававшие плакать тучи. Лльяме море не понравилось, и она, поочередно тряся окруженными синим сиянием лапами, затанцевала у края воды.

– Да, Волчонка, зря ты за мной увязалась, – засмеялся Нэо, – шла бы ты домой, в Бездну!

Лльяма оглянулась, как показалось Рамиэрлю, с обидой и припустилась вперед по мокрому песку. Эльфам ничего не оставалось, как двинуться следом вдоль низкого, поросшего скрюченными сосенками берега. Они шли оры полторы, когда Нэо ощутил чужое присутствие. Никакой магии. Просто люди. Десятка полтора. Недалеко. Чем-то озабочены и раздражены – эльф ощутил разлитую в воздухе напряженность. Воины? И да, и нет…

Рамиэрль обернулся к своим.

– Впереди кто-то есть, но им не до нас. Ссорятся.

– Я тоже чувствую, – кивнул Норгэрель, Аддари промолчал, лльяма всем своим видом выразила глубочайшее неодобрение.

– А ей что-то не нравится, – заметил Солнечный.

– Ей здесь все не нравится, вода мокрая, все чужие, а нам не до нее. Подождете меня здесь или пойдем все вместе?

– Вместе, мало ли что.

– Их не так уж и много.

– В этом мире нет магии, – тихо сказал Норгэрель, – мы можем рассчитывать только на оружие.

– Нет магии? – Нэо покачал головой. – Если бы ее не было, Волчонка бы нас всех уже поджарила. Или бы погасла.

– В самом деле, – глаза Аддари от удивления стали еще больше, – но я ничего не могу.

– И я тоже, – подтвердил Норгэрель, – а ты, Нэо?

Роман прикрыл глаза, потянувшись к источнику Силы, которая немедленно его захлестнула.

– Со мной все в порядке, – коротко бросил разведчик. Это был мир Ангеса, теперь в этом не было никакого сомнения. Роман узнал магию, создавшую Черное Кольцо. Разведчик носил его достаточно долго, чтобы стать своим в мире, объявленном почитателями Арцея Преисподней.

ЭСТЕЛЬ ОСКОРА

Голубой эльфийский огонек я увидела издали. Огонь Лебедей после гибели Астени могли зажечь лишь Эмзар и Роман, кто же из них оставил пылающий цветок на могиле друга?

Высокий Замок спал так крепко, как может спать обиталище королей, не знавших слова «мир». На стенах раздавались мерные шаги ночных дозорных, слышалось рычание сторожевых псов, на высоких башнях скрипели флюгера – менялся ветер. И все равно это была спокойная ночь, ведь большинство обитателей замка мирно спало, даже в королевских окнах погас свет, а Анджей ложился позже большинства своих подданных. Таяне с королями везло, Шани мог гордиться своими потомками, управляющимися с королевством и его строптивыми обитателями не хуже, чем со своими дрыгантами. Шани многим мог гордиться…

Я тихо опустилась на скамью рядом с его могилой. Отчего-то я была рада, что Илана не с ним, мне это казалось правильным. Шандер Гардани завещал похоронить себя под открытым небом у основания Арсенальной башни, видимо, так и не сумев избыть память о тюрьме. Жена и потомки Великого герцога Таянского, как и положено, лежали под церковными сводами, а он предпочел небо с его звездами и ливнями. Эта ночь была звездной, да и Лебединый Огонь светил достаточно ярко, чтобы у меня сжалось сердце.

Без сомнения, надгробие тоже было работой Клэра. Шандер, казалось, уснул у голубого костра. Я смотрела на высеченный из камня четкий профиль, слегка сведенные брови, разметавшиеся волосы. Странный памятник для государя, но то ли наследники Шани не осмелились возражать эльфам, то ли они понимали больше, чем понимают обычные люди.

Я знала, что мой друг прожил довольно долго и вторая половина его жизни была относительно спокойной, другое дело, был ли он счастлив. Летописи утверждают, что да. Не считая Белки, у него было пятеро детей: три сына и две дочери, и никто из них не опозорил отца. Таяна процветала, первые набеги ройгианцев и северных гоблинов не казались чем-то опасным, в Арции и Эланде все шло прекрасно. Во время войны покой и мир кажутся недостижимым счастьем, Шандер и Илана его вкусили, нам с Рене не довелось.

Я накрыла рукой каменную ладонь, словно дожидаясь ответного пожатия, но камень остался камнем, холодным и твердым, даже Клэру было не под силу его оживить.

Вот мы и встретились, Шани Гардани, только ты меня не слышишь, ты больше никого не слышишь…

Когда-то у меня было много друзей и среди эльфов, и среди людей, и среди гоблинов, но никто из них не был ближе Шандера и Астени, хотя Астени – это было другое. Мы едва не полюбили друг друга, а неспетое не забывается. Прошлое гибнет под копытами настоящего, но то, чего так и не случилось, умирает только вместе с нами.

Я утонула в новой любви, но память об Астени осталась со мной, а вот с Шандером все было просто, как подснежник. Мы доверяли друг другу и понимали друг друга с полуслова, а то и вовсе без слов. Я избавила Гардани от финусов, а он не выдал меня даже Рене, хотя прекрасно знал, КТО я. Когда я встретила Сандера, мне показалось, что все повторяется и судьба послала мне второго друга, сделав залогом этого имя, ведь Шандером в Таяне называют Александра.

Дружбы не вышло, вышло нечто иное, в чем я не могу разобраться, и, самое дикое, я сама не знаю, чего же хочу. Если бы я встретила Рене, все бы встало на свои места, но он исчез. Возможно, я скоро увижу Эмзара, Клэра, Романа, с ними можно говорить о Пророчествах и древних проклятиях, но не о том, чего сам не понимаешь, а Шани мне уже никогда ничего не скажет.

Не знаю, зачем я позвала его по имени. Мы часто делаем бессмысленные вещи оттого, что нам очень хорошо или очень плохо. Над Высоким Замком подняло переднюю лапу с голубоватой звездой-Когтем созвездие Рыси, ветер шевелил замерзшие ветки, взрыкнула и замолкла сторожевая собака. Никого, только ночь, я и память.

– Шани, если б ты знал, как я устала…

– Ты вернулась, я всегда знал, что ты вернешься.

– Шани?!

– Геро, милая. Не пугайся, не удивляйся, а слушай. Меня можешь услышать только ты, и только если будешь одна. Успокойся, мир пока еще не рухнул. Только не снимай руку с моей руки.

Голос принадлежал Шандеру, да и сердце меня не могло обмануть. Я послушно замерла, не отрывая ладони от камня. Эльфийский огонь неистово полыхнул, окутал голубым сиянием лежащую фигуру и погас. Нет, камень остался камнем, но рядом с надгробием я увидела Шандера, как всегда, серьезного, задумчивого и молодого.

«Геро, – он повернулся ко мне, – ты должна кое-что узнать. Эмзар мне обещал, что ты меня услышишь, но ЧТО я скажу, он не знает. Ты говоришь не с призраком, а со мной, хотя видишь меня почти таким, как в Кантиске после коронации Рене. Сейчас я намного старше и не могу больше тянуть.

Моя жизнь сложилась удачно, хоть и не так, как мне хотелось, но все мы можем сказать про себя то же самое. Ты вернулась, я надеюсь, что и Рене тоже. Я знаю, вы идете друг к другу и к Тарре, вы должны встретиться, ведь вы достойны друг друга. Прости, я заговорил не о том, а времени у меня мало.

Геро, я нашел талисман Михая Годоя. Он у меня. Это шейная гривна, украшенная чем-то вроде белого камня, который одновременно и существует, и нет. Это невозможно описать, но ничего более отвратительного мне не попадалось. Уцелевшие ройгианцы ищут свой талисман, но они думают, что он или в Вархе, или у эльфов. Кроме меня правду знает только мой пасынок Стефан.

Проще всего было бы эту гривну уничтожить, но мы не знаем, как это сделать. Возможно, помог бы огонь, но Жан-Флорентин говорит, что колдуны неминуемо повторяются. Есть свои законы и у магии эльфов, и у магии Ройгу. Если не может быть второй Эстель Оскоры, то, вероятно, не может быть и второго талисмана. Тогда, если я уничтожу этот, ройгианцы создадут новый. Мы не можем так рисковать.

Мы долго думали, что делать с этой вещью. Я – воин, я смертен и уже немолод, после моей смерти талисман может попасть в дурные руки. Я знаю, тебе неприятно это слышать, но Ольвия и бывший когда-то нам другом Максимилиан узнали больше, чем следовало. Они охотятся за талисманом и друг за другом, и нельзя допустить, чтобы в их руках оказалась такая Сила.

Стефан готов принять гривну на хранение, но это лишь отодвинет неизбежное. Ему придется искать наследника, и так до бесконечности или пока кто-нибудь не ошибется. Эмзар и Роман ясно дали понять, что не желают иметь с этой тайной ничего общего, и я их понимаю. Они боятся новой Эанке и нового Примеро. Эльфы отдают все силы, чтоб защитить мир от зла Вархи, они очень уязвимы, а ройгианцы нацелились именно на них.

Гривну нужно было укрыть там, где ее не станут искать и не смогут найти случайно. Этим местом, Геро, станет моя могила. Я завещал себя похоронить не по таянскому, а по арцийскому обряду на том самом месте, где когда-то дрался с гоблинами и тарскийцами. Илана исполнит мою волю, хоть и будет недовольна. Перед смертью я передам талисман Стефану или, если его не будет рядом, положу в шкатулку с секретом, которую завещаю ему.

Уррик и Илана давно свыклись с тем, что их сын ко мне привязан больше, чем к ним. Мы с ним очень дружны, хоть Стефко младше меня на тридцать пять лет. Только со Стефаном-старшим и с тобой я чувствовал себя так же просто.

Никого не удивит, что он подойдет ко мне проститься второй раз позже всех, а спрятать гривну среди цветов и знамен очень просто. Затем Эмзар и Роман наложат заклятие – и дело будет сделано.

Мы все продумали. Если даже у какого-то ройгианца или подосланного Архипастырем клирика появится мысль, что гривна у меня, у них будет довольно времени, чтобы порыться в моих вещах. Стефан будет вне подозрений, ведь когда был убит Михай, он был младенцем.

Геро, теперь ты знаешь, где талисман Михая, и можешь взять его, когда сочтешь нужным. Твоя Сила подскажет тебе, что с ним делать. Когда ты вернешься, он перестанет быть опасным, ведь твоя сила равна силе ройгианцев. Ты всегда сможешь их остановить, как остановила в Кантиске, что бы сейчас ни врали клирики. Рене и Эмзар ошиблись, отдав им победу, но сделанного не исправить, разве что развязать войну с Церковью. Я бы сделал именно это, но сын Рене полагает, что ничего страшного не происходит и не стоит проливать кровь из-за того, что уже прошло.

Вот и все, Геро. Я говорю эти слова на том месте, где много лет назад прикрывал уходящих «Серебряных» и где меня похоронят. Я обращаюсь к тебе и вижу тебя такой, какой ты вошла ко мне в Идаконе, когда я думал, что умираю. Ты тоже увидишь меня молодым, а теперь я почти старик. Я просил Эмзара помочь, и король Лебедей научил меня, как говорить с тобой через годы, а может, и через столетия. Теперь все зависит от тебя, если мы и впрямь такие друзья, как говорит мое сердце, рано или поздно ты придешь ко мне и заговоришь со мной, как с живым. Этого будет довольно, а если ты не вернешься, что ж… Гривна останется лежать здесь, и ее не найдет никто, пока стоит Высокий Замок и им владеет род Гардани.

Геро… Теперь, когда я сказал тебе, что должен сказать, у меня к тебе просьба. Я был счастлив с Иланой, она была мне другом, женой, соратницей, даже возлюбленной. Нам было хорошо вместе, но иногда меня захватывало то, что было… Вернее, то, чего не было, не случилось, не сбылось. Я остался человеком, и я умираю человеком. Мне не нужно бессмертие, но я хотел бы, чтобы Лупе, где бы она ни была, знала, что я ее не забыл. Найди ее, Геро, даже если она счастлива в своем лесу. Найди и попрощайся за меня, я прошу тебя об этом… Прощай теперь уже навсегда. Постарайся победить и стать счастливой…»

Это не было сном. Я исполню завещание Шани, хотя говорить с теперешней Лупе о прошлом все равно что с синицей или с белкой. Я ее заставлю, попытаюсь заставить вспомнить хотя бы на мгновение, но разговор придется отложить до лета. Шандер поймет и подождет. Он всегда приносил себя в жертву, но решиться на такое?! Положить в свою могилу главный ройгианский талисман, и это после того, что с ним сделал мой отец! Жизнью Шани рисковал не раз, но рискнуть посмертием! К счастью, риск себя оправдал. Гривна все это время мирно пролежала у Арсенальной башни, своей воли у этой штуки, похоже, не было.

Но что прикажете делать с отцовским наследством? Оставить здесь? Уничтожить? Пустить в дело? Гривна – безусловное зло или ключ к Силе, который можно использовать по своему усмотрению.

Я сосредоточилась, пытаясь сквозь песню Лебединого Огня услышать похороненное здесь зло. Талисман молчал, молчал и сам Ройгу. Я не слышала его, вернувшись в Тарру, хотя сама была исполнена силы. Это было, мягко говоря, странно. Если мой «супруг» мертв или полностью развоплощен, я должна стать обычной женщиной, которой подвластны разве что начатки эльфийской магии. Если я могу ворочать горы, то я должна ощущать присутствие Ройгу, но его нет. Спит он, что ли? Нашел время…

Громко и зло залаяла собака, и я очнулась. Другой замерз бы до смерти, просидев чуть ли не всю ночь на заиндевевшем камне, но внешний холод для меня давно перестал быть холодом. Рысь почти исчезла, зато на зеленоватом небе ярко сияла Лебединая Звезда, предвещая рассвет. Надо было идти. Я еще раз коснулась каменной руки, но на этот раз ответа не было. Шани сказал то, что хотел, и тому, кому хотел, а дальше было мое дело. На башне колокол, который я слушала в юности, ударил пять раз, протопали по лестнице сапоги – менялся караул.

Я заставила себя подняться, меня никто не заметил да и не мог заметить. Дверь, послушная заклятию, открылась тихо и бесшумно, и я скользнула в отведенные мне покои.

Горела свеча, а рядом, положив на колени какую-то книгу, но даже не открыв ее, сидел Сандер. Как он смог войти, я не поняла. Я остановилась в дверях, глядя на него. Девяносто девять человек из ста спросили бы у своей любовницы, где ее носило, а сорок из этих девяноста девяти вместо слова «где» произнесли бы «с кем». Александр просто сказал: ночь холодная, ты, наверное, замерзла.

Я могла пережить и не такой мороз, но если замерзнуть означает заблудиться в прошлом, то да, я замерзла.

– Да, – тихо сказала я, – было холодно. Очень холодно…

– Я так и думал, – Сандер улыбнулся одними глазами, – потому и ждал.

Ждал и дождался, и как же я была ему за это благодарна, а пропустившее его заклятие… Что ж, наверное, в глубине души я хотела, чтобы он пришел, очень хотела.

НЭО РАМИЭРЛЬ

Последний раз женскую драку Роман наблюдал в Аданском порту года за два до убийства Шарло Тагэре. Две местные красотки не поделили мирийского контрабандиста, и рыжая толстуха вцепилась в волосы худой как щепка брюнетке с ярко нарумяненным лицом. Девицы под улюлюканье и подначки завсегдатаев таверны «Отрубленный язык» с упоением тузили друг друга, а виновник драки в это время успел улизнуть с хорошенькой блондинкой. На этот раз драка была серьезней, так как обе ее участницы орудовали мечами. Еще человек двенадцать одетых в черное девушек смотрели на поединок. По тому, как держались зрительницы, Нэо понял, что дело не шуточное и что у каждой соперницы есть свои сторонницы.

Лиц дерущихся было не разглядеть из-за нелепых шлемов, одежда и доспехи воительниц и вовсе удивляли, так как открывали то, что у озабоченного своей безопасностью воина должно быть закрыто, и сковывали движения. Эльф бы понял, если б перед ним были странствующие комедиантки, старавшиеся раззадорить пришедших на представление мужчин, но зрителей не было, а железо, судя по синякам и порезам на телах девушек, было самым что ни на есть настоящим. Одна, повыше, со шлемом, украшенным зверем, похожим на крылатого льва, но со змеиным хвостом, хромала, и из носа у нее текла кровь. У второй, с двухголовой пантерой, выколотой или нарисованной на обнаженной вопреки здравому смыслу спине, действовала только правая рука, а из-под тройного железного браслета сочились алые капли.

«Львица» нанесла удар, «Пантера» пошатнулась, и по тому, как вспыхнули глаза рослой красногубой женщины в черной кожаной юбке с четырьмя высокими разрезами, Роман понял, что бой идет не на жизнь, а на смерть. Это ему не понравилось, женщины не должны убивать, тем более друг друга… Видимо, лльяма разделяла мнение своего кумира, а может, просто угадывала его желания. Как бы то ни было, отродье Темного Пламени выскочило из кустов, вихрем пронеслось сквозь кучку не успевших ничего понять воительниц и вклинилось между соперницами, двумя прыжками опрокинув обеих. Это было весьма некстати. Рамиэрль выскочил из кустов и заорал лльяме, чтоб она возвращалась. Напуганная собственной смелостью, огневушка бросилась назад, по своему обыкновению пристроившись за спиной своего покровителя. Увешанные железом девицы, как одна, повернулись в их сторону.

Эльф ожидал чего угодно – визга, бегства или, наоборот, попытки наброситься на странную зверюгу и ее хозяев с мечами, но воительницы выхватили свои клинки, коротко проорали какое-то странное слово и преклонили колени.

Что делать, было непонятно. Воинственные девы с внушающим опасение восторгом смотрели на гостей. Заварившая всю кашу лльяма самоустранилась, развалившись у ноги хозяина. Аддари и Норгэрель смирно стояли рядом, опустив глаза, так что договариваться с затянутыми в железо и кожу красотками выпало Рамиэрлю. В свое время Нэо приходилось объясняться с жителями Черного Сура, не знавшими ни арцийского, ни атэвского, ни хаони. Сурианцы чуть ли не в каждой деревне говорили по-разному, и Рамиэрль, искавший в лесу заброшенный храм, вынужден был всякий раз учиться заново хотя бы основным словам. Он вспоминал тот поход как кошмарный сон, но никакой опыт не бывает лишним.

Для очистки совести проверив воительниц на незнание луцианского, эльфийского, арцийского и почему-то орочьего, Рамиэрль медленно произнес слово «Ангес», что вызвало очередные крики и подъятие мечей. Уже хорошо. Ангеса здесь знают и ценят, а судя по нелепым нарядам красавиц, о настоящей войне здесь и понятия не имеют.

Эльф еще раз оглядел девушек, и по тому, как они опускали глаза, перешептывались, а некоторые хихикали и краснели, понял, что перед ними обычные женщины, увидевшие троих незнакомых мужчин. Опытным глазом Нэо определил, кто из девиц на кого смотрит. Фаворитом оказался Аддари, но и они с Норгэрелем внакладе не остались.

Одна из девушек, постарше, темноволосая и смуглая, вышла вперед с большой черной флягой, отпила из нее и протянула гостю, произнеся что-то вроде: «Камаро эджаи».

Что ж, ничего нового, так знакомятся и в Суре, и в Корбуте. Слова разные, суть одна. Нэо хлебнул напитка, показавшегося ему довольно-таки противным. Слабее царки и даже вина, но, если много выпить, можно и захмелеть. Запах не очень приятный, отдает чем-то знакомым… Ладно, никто еще от подобного не помер. В Суре он из вежливости ел хафашей, а в Южном Корбуте – ежей, на что не сподобился даже Шандер. Нэо отхлебнул еще раз, раздельно произнес «Спа-си-бо», вернул флягу хозяйке и, коснувшись ладонью губ, несколько раз назвал свое имя. Затем были представлены Аддари, Норгэрель и Волчонка.

Хозяйка противного напитка сдвинула подсиненные брови, дотронулась до то ли украшающего, то ли защищающего, но никак не скрывающего внушительную грудь ожерелья из стальных колец и произнесла: «Онка», после чего на Нэо обрушился целый шквал странно звучащих имен. Он старался запомнить. Девушку с пантерой на спине звали Зайа, ее соперницу – Фагона. Еще одну, молоденькую, с лукавой улыбкой, чем-то напомнившую Белку Гардани, следовало называть Тигойа, а ее подружку – Шабба, что вызвало у Романа невольную ухмылку, явно истолкованную превратно. Шабба бросилась в кусты и через мгновение вернулась с распущенными волосами, подмалеванным ртом и еще более обнаженной грудью. Видимо, мужское внимание в мире, почитающем Ангеса, весьма ценилось. Равно как черный цвет, кожа и сталь.

Лльяма повернулась к раздевшейся Шаббе и противно зашипела, стараясь пустить побольше искр, но кокон выдержал.

– Прекрати, подружка, – велел Нэо. Итак, они попали в курятник. У полуголых воительниц на уме то же, что и у арцийских скромниц, только вместо бархата и жемчугов – военные цацки.

– Аддари, Норгэрель, вы часом жениться не хотите? – осведомился Нэо, получив в ответ два возмущенных взгляда. – Вот и я не хочу, значит, будем держаться вместе, прятаться за Волчонку и учить здешний язык. И во имя Звезд – не пейте местное пойло…

2895 год от В.И.

29-й день месяца Сирены

ТАЯНА. ВЫСОКИЙ ЗАМОК

Александр медленно шел по мрачноватому залу, останавливаясь у развешанных по стенам картин. Пожалуй, лишь эта часть Высокого Замка и не была затронута предновогодней суетой, которую Сандер не любил с детства. Праздники всегда были для него пыткой, хотя на этот раз, возможно, будет иначе. И все равно среди суетящихся слуг со значительными лицами и начавших праздновать еще с ночи таянцев он чувствовал себя неловко. Луи исчез, видимо, встретил Беату, Ликэ завладела Ванда, решившая разодеть новую подругу по-таянски, и Тагэре решил, что лучшего времени посмотреть старые портреты у него не будет.

Льющийся сквозь прорубленные у самого потолка окна свет падал на лица древних властителей, о которых он не знал ничего или почти ничего. Король Арции медленно шел мимо лихо закрученных усов, коротких плащей с «рысьими» сигнами, вставших на дыбы дрыгантов и валяющихся под их копытами врагов. Проклятый! Кто это?!

Потрясенный, Александр замер у портрета, который казался написанным вчера, хотя изображенный на нем мужчина был одет по моде семисотлетней давности. Александр никогда не видел подобной живописи и не предполагал, что такое возможно. Лицо казалось живым и… знакомым. Сандер готов был поклясться, что говорил с этим человеком. Только теперь на нем было роскошное алое одеяние с белой оторочкой у горла, подчеркивающей снежную белизну волос.

На плечах человека с портрета лежали три цепи – золотая с нарциссами, серебряная сложного плетения и черная с ярко-зелеными тревожными камнями, которую он тоже видел. Рука, украшенная золотым браслетом немыслимо тонкой работы в виде плети какого-то растения, в которую вцепилась осыпанная бриллиантами золотая жабка, уверенно лежала на эфесе неожиданно простой шпаги. Ясные голубые глаза пристально смотрели в глаза Александру, которому на миг показалось, что бровь древнего императора, а это, без сомнения, был император, слегка поднялась, словно выражая удивление.

Александр Тагэре не заметил, сколько простоял перед картиной, в чувство его привело лишь шарканье ног. Сгорбленный старик в зеленом балахоне клирика почтительно приветствовал высокого гостя.

– Отец, вы не знаете, кто это?

– О, это жемчужина дворцовой коллекции. Люди так не нарисуют, эльфийская работа.

– Кто это?

– Император Рене Счастливый. Портрет сделан несколько лет спустя после его исчезновения и подарен Шандеру Первому Гардани эльфийским мастером, лично знавшим пропавшего императора. Современники отмечали потрясающее сходство…

– Отец, я, конечно, слышал о войне Оленя и об императоре Рене, но я знаю очень мало. Его дальнейшая судьба неизвестна?

– Неизвестна, – вздохнул старик, – сейчас я подниму свечу, там на раме есть надпись… Да, вот она… Рене-Аларик Руис рэ Аррой, герцог и-Рьего, Первый Паладин Зеленого храма Осейны. Великий Герцог Эланда, король Таяны, господарь Тарски, император Арции и прочая, и прочая, и прочая…

– Святой Эрасти! Аларик…

– Да, таково его полное имя. Дане Александр, что с вами?

2895 год от В.И.

29-й день месяца Сирены

ОРГОНДА. ЛИАРЭ

Над Лиарэ проплывали журавлиные стаи. Весна властно гнала птиц на север. Им не было дела до войн и интриг, которыми занимались люди, они хотели домой, и они возвращались домой. Марта аре Ги ре Мальвани проводила глазами серебряный клин. Ну почему судьбе было угодно, чтобы они с Сезаром, арцийцы до мозга костей, стали повелителями южной страны? И последней надеждой Арции и дома Тагэре, к слову сказать. Тартю меньше чем за год избавился от всех наследников, до которых мог дотянуться. Последним – разумеется, совершенно случайно – погиб Жан Бэррот.

Неужели Сандер тоже мертв? Тогда трон Арции принадлежит Сезару, а затем Шарлю-Анри, который будет еще и великим герцогом Оргонды. Разумеется, если Оргонда выстоит. Пауки слишком долго копили яд и золото, теперь они пустят в ход и то и другое. Дарнийцам и эскотцам все равно, кому служить, лишь бы наниматель был с ними честен. У Жоселин хватит ауров на несколько армий, а вот им приходится рассчитывать только на преданность. Воины любят Сезара, а ушедшая под барабанный бой в Оргонду южная армия Арции ненавидит Тартю, но хватит ли этого, чтобы перешибить плетью обух? И нет ни старика Обена, ни кардинала Евгения, ни маршала Анри, знавших, как превратить слабость в силу, а поражения в победы. Сандер и Рауль это тоже умели. Проклятый, почему она не верит в Сезара?! Он – сын своего отца и лучший друг Александра, он должен найти выход!

Марта понимала, что есть вопросы, которые не следует задавать, если не хочешь услышать бодрой лжи или горькой правды, но она все же была женщиной и знала, что такое страх, хотя другие об этом и не догадывались. После бунта Лиарэ носила свою герцогиню на руках, а антонианцам пришлось убраться назад в Элл, и никто не подозревал, как обжег сердце Марты пережитый кошмар. Она была согласна на ложь, только б Сезар сказал, что они отобьются, но Сезар ей никогда не лгал.

Белая стая скрылась из глаз, теплый ветер донес тонкий запах цветущих мимоз. Марта еще немного постояла на балконе, поправила выбившуюся из высокой прически прядку, из последних сил давя в себе желание броситься за поддержкой к мужу. Он ищет выход из безвыходного положения, ее нытье его отвлечет.

– Моя сигнора, – вошедшая камеристка смотрела на свою госпожу с неприкрытым обожанием. – Монсигнор герцог просит вас спуститься к нему.

Марта согласно кивнула головой и нарочито медленно пошла за девушкой. Что-то случилось! Что?! Наверняка что-то плохое, потому что хороших новостей нет и быть не может, разве что от Жозе… Нет, Берег Бивней слишком далеко. «Сладость греха» с подмогой ли, без ли не вернется раньше осени.

Герцогиня дала себе клятву сохранить присутствие духа, что бы ни случилось, и позволила дежурному аюданту объявить о своем приходе. Сезар был не один. Рядом с герцогом сидел стройный молодой человек, чьи длинные черные волосы были стянуты на затылке черной лентой.

– Дорогая, – Мальвани улыбнулся, – позволь представить тебе графа Артьенде, нашего друга и союзника.

– Я счастлив служить благороднейшей из женщин, – граф стремительно вскочил и грациозно поклонился, – мой сюзерен герцог Энрике шлет вам наилучшие пожелания. Мы только что сошли на берег. Я и мой отряд в полном распоряжении властителей Оргонды и Арции.

– Мирия прислала полторы тысячи всадников.

– Я всегда верила в сердце Кэрны, – пробормотала Марта, – о судьбе маркиза Гаэтано что-то известно?

– Увы, нет, – Артьенде вздохнул и сразу же с вызовом вскинул голову, – но он жив, и не верьте никому, кто скажет обратное. Рафаэля Кэрну так просто не убить, где бы он ни был, он уже сражается. Так же, как и король Александр.

– Вы полагаете, мой брат жив?

– Живы все, пока мы не закрыли им глаза, – твердо сказал мириец. – Если б Александр Тагэре погиб, это было б несправедливо и неправильно, поэтому он жив…

2895 год от В.И.

29-й день месяца Сирены

ТАЯНА. ВЫСОКИЙ ЗАМОК

Луи о чем-то оживленно разговаривал с миловидной девушкой в голубом, видимо, той самой Беатой. Тагэре видел сестер Ракаи в день приезда, но как-то не запомнил. Потом ему несколько раз попадалась младшая сестра – красивая, синеглазая брюнетка с капризным ртом. Та, с которой болтал Луи, была много приятнее. Александр не любил мешать друзьям, особенно когда они влюблялись, но на этот раз ждать не получалось.

– Луи, прости, но ты мне нужен.

– Иду, – откликнулся Трюэль, виновато улыбнувшись Беате.

Александр не стал мешать другу прощаться с белокурой даненкой. Он знал, что Луи его догонит. Так и вышло.

– Жабий хвост, что случилось?! На тебе лица нет.

– А мне казалось, я достаточно невозмутим.

– Для таянцев или мирийцев, безусловно. Если ты не станешь прыгать и кричать, они сочтут тебя совершенно спокойным, но я-то тебя давно знаю.

– Или я с ума схожу, или я увидел привидение.

– С ума ты не сходишь, – заверил друга последний потомок великого Обена, – во всяком случае, в последнее время, а вот привидения тут вполне могут водиться.

– Я серьезно.

– Ты всегда серьезно, это я всю жизнь дурака валяю. Я на ногах удержусь или лучше сначала сесть и выпить?

– Сесть и выпить, – улыбнулся Александр.

– Уже легче.

– А если бы я сказал, что садиться не надо?

– Я б за царкой побежал, так в чем дело-то?

– Помнишь, я тебе рассказывал о человеке, которого встретил перед дуэлью с Муланом?

– Конечно? Здесь он, что ли?

– В известном смысле, да.

– То есть?

– Я его нашел в портретной галерее. Это он… Его глаза, взгляд, цепь на шее. Такие же камни, как на моем мече! Камни, которые не узнают даже атэвы! Но и это не все! Получается, что со мной говорил Рене Аррой… Я же сказал тебе, что лучше сесть. Победить Мулана мне помог мой… Проклятый, я даже не знаю, какая частица его крови течет в моих жилах. Он же пропал больше шестисот лет тому назад! Получается, что он не погиб?

– Ты не ошибаешься? – Луи выглядел растерянным.

– Нет. Его ни с кем не перепутаешь. И потом имя… Он назвал себя Аларик, а на раме написано Рене-Аларик Руис рэ Аррой.

– «Счастливчик Рене»… Мы как-то забыли, что у него было несколько имен.

– Именно…

– Жабий хвост! – Трюэль сосредоточенно потер лоб. – Знаешь что, Сандер! Давай жить и ждать, что получится. Ну, встретил ты древнего императора, ну, научил он тебя, как эту «Белую погань» убить? Беды-то! Кстати, ты не пробовал «два» и «два» сложить?

– «Два» и «два»?

– Не хочешь «два» и «два» – сложи «один» и «один»… Вспомни корабль, который нас от дарнийских охотников спас, и то, что моряки вам с Сезаром про Скитальца рассказали. Вот тебе и разгадка. Скиталец и есть сгинувший император, и нечего удивляться, что он тебе помогает, а может, и не только тебе. Марту ведь кто-то седой спас. Ладно, мы, кажется, выпить решили. Здоровье Последнего из Королей.

– Луи!

– Я уже тридцать пять лет Луи, а фамилия моя – Трюэль, между прочим, и Обен был моим дедом, так что я знаю, что говорю. Хватит, Сандер, оглядываться и искать, кто за тебя твое дело сделает. Никто за тебя твой меч не поднимет. Прошлый раз ты на меня накричал, и был прав, а сейчас ты меня послушай! Забудь про Гразу! Слышишь?! Ты всегда все делал правильно и будешь делать правильно. Ты должен поверить в себя, иначе… Проклятый, иначе мы все сдохнем и Тарру угробим. Встряхнись, Сандер Тагэре! Ни Рене Аррой, ни Проклятый, ни Святой Эрасти за тебя воевать не станут, год Трех Звезд – это твое дело.

2896 год от В.И.

3-й день месяца Агнца

ИФРАНА. АВИРА

Несовершеннолетний король Ифраны был очень воспитанным и очень серьезным и ничем не походил ни на красавца Филиппа, ни на толстенького Этьена Ларрэна. Вряд ли он умел держать в руках меч или шпагу и уж точно не читал про страдания благородного Леонарда. Худенький, тихий Жермон казался то младше, то старше своих неполных восемнадцати, а золотой петух на его груди выглядел чуть ли не издевательством. Ифранскому королю для консигны скорее подошел бы мышонок. Или крысенок, если хитростью он удался в деда и тетку, но до поры до времени это скрывает. Окажись тут Луи Трюэль, он сморозил бы что-то про ифранский птичник: коронованный селезень, золотой петух, фазанья курочка, павлиньи перья… В Арции нобили избирали себе другие знаки, хотя его собственный единорог тоже был глупостью, причем напыщенной и пошлой.

Базиль Гризье преклонил колено перед королем и регентшей. Любопытно, что будет делать Жоселин, когда Жермону исполнится двадцать пять? В Ифране наследников держали в несовершеннолетних дольше, чем в других странах, но рано или поздно Паучихе придется заняться собственным будущим. Базиль не сомневался, что короленок в глубине души ненавидит тетку, ибо не ненавидеть эту особу было невозможно.

– Мы рады вас видеть, граф, – регентша была сама любезность. Пауки всегда любезны с мухами, пока те вне предела их досягаемости.

– Я счастлив засвидетельствовать свое почтение Его Величеству и Ее Высочеству.

– Получаете ли вы письма от сестры? Как ее самочувствие?

– Она счастлива и немного испугана – испугана, безусловно, но счастье там и не ночевало…

– Наш дом искренне расположен к дому Вилльо, – подал загодя заученную реплику Жермон и протянул бледную, прохладную ручку. На сколько же он старше Филиппа? На год и девять месяцев. Нет, уже на два года, потому что Филиппу никогда не исполнится шестнадцать.

– Я – преданный слуга Его Величества, – Гризье поцеловал вялые пальцы, поднялся и отошел, уступая место послу Дарнийского союза. Не нужно быть покойным Обеном, чтобы понять: Паучиха покупает в Дарнии солдат для войны с Оргондой. Она все делает правильно, для Ифраны, разумеется. Эта моль действует успешнее своего немытого отца, оставившего ей в наследство войну с Арцией. Паук не смог справиться с Тагэре, а Жоселин смогла, и теперь у нее остался лишь один враг – Оргонда…

Базиль оглядел разряженную толпу иноземных послов. Среди скромно одетых ифранцев иностранцы выглядели павлинами в курятнике, и оргондца среди них не было. Мальвани отозвал своего посла, когда он был на свадьбе Норы. Мишель Монтрагэ уже в Лиарэ. Он и так продержался в Авире дольше, чем можно было предполагать.

– Я рад видеть вас, граф, – маршал Аршо-Жуай был редким гостем на дворцовых церемониях, его появление на новогоднем приеме означало одно – Паучихе понадобились воины, причем немедленно.

– Ваш покорный слуга, маршал. Я не видел вас… – Базиль замялся, – с лета.

– Я слыхал о ваших приключениях в Ра-Гваре. Благодарность Его Величества Пьера превзошла все ожидания.

– Разве? – улыбнулся Базиль. – Мне кажется, Его Величество помнит оказанные услуги в той же мере, что и Ее Высочество.

Аршо-Жуай с трудом сдержал смешок.

– Арде! Не будь вы послом Арции, я пригласил бы вас прогуляться на берега Ньера.

– В Кер-Септим? Побойтесь бога, сигнор, общество Саброна вызовет несварение даже у хаонгской гаенны [10].

– Видимо, поэтому Ее Высочество избавила нас от саброновского гостеприимства.

– Вы рады, что уходите на войну?

– Да, – кивнул маршал, – надеюсь, воды Ньера смоют гразскую грязь.

Ответить Базиль не успел, подошла герцогиня Фьонская. Прелестная Аврора недавно рассталась со своим любовником и была занята поисками нового. Вся в розовом, с алым бантом на плече, она казалась южной птицей папагалло, затесавшейся в стаю копошащихся на помойке ворон и воробьих. Проклятый, он перестанет сегодня думать о птицах?

Аврора взмахнула длинными подчерненными ресницами и спросила о здоровье королевы Арции. Базилю вновь пришлось врать про Нору, а потом еще раз и еще… О том, не собирается ли сестра подарить супругу наследника, спрашивали все. Гризье обворожительно улыбался.

– Благодарю вас, маркиза, и вас, графиня. Я обязательно передам ваши слова Ее Величеству. Она тоже надеется, что к зиме в королевстве будет наследник, – если вообще на что-то надеется…

Появился Альбер Вардо, как обычно, без супруги. Базиль знаменитую Антуанетту еще не видел: граф, в нарушение всех приличий, никогда не брал жену с собой. Официально считалось, что все дело в происхождении Антуанетты, но злые языки утверждали, что причиной столь вопиющего нарушения этикета является ревность. Впрочем, подсмеиваться над могущественным Альбером осмеливались немногие, и то за глаза. Базиль слышал, что враги графа весьма быстро представали перед Кастигатором, а тот, кто осмеливался обсуждать семейную жизнь Вардо, немедленно становился врагом. Арциец с вежливой улыбкой пожал протянутую ему руку.

– Рад вас видеть на этом приеме, граф.

– Взаимно, сударь.

– Вижу, вы стали любимцем наших дам.

– Не думаю. Дело в моей сестре.

– Надеюсь, Ее Величество чувствует себя хорошо?

– Разумеется.

– Что ж, не смею вас отвлекать от столь изысканного общества, но буду рад, если вы когда-нибудь согласитесь со мной отобедать.

И обсудить подробности заговора, хотя зачем? Все, что нужно, ему скажет отсутствующий Морис. Отсутствующий потому, что граф Вардо обязан присутствовать на большом приеме. Сарриж сейчас наверняка развлекает графиню, и вряд ли эти двое заняты сонетами Армана Перше. Базиль проводил глазами всесильного рогоносца и заодно заметил, как маршал Аршо-Жуай целует лапку регентше. Последние милости перед уходом на войну. Паучиха не успокоится, пока не сживет со света уцелевших Тагэре и Мальвани, и она права: врагов надо добивать. Озаботься Александр извести Тартю и, не будем скромничать, клан Вилльо, он бы до сих пор правил бы Арцией, Нора осталась бы незаконнорожденной, а Филипп с Алеком – живыми и здоровыми…

2896 год от В.И.

8-й день месяца Агнца

АРЦИЯ. ГРАН-ГИЙО

Всадник покинул Гран-Гийо с первыми лучами солнца. Серпьент по случаю весны заявил, что лошадь ему не нужна, и жизнерадостно порхал вокруг вороного Алко, подаренного Эгоном Рафаэлю. Шарло Тагрэ следил за уезжавшим, пока тот не скрылся в еще прозрачном лесу. Больше всего на свете мальчик хотел бы отправиться на поиски отца, но это было невозможно. Кэрна и так рискует: магия магией, а разыскивать пропавшего короля в наводненной синяками, шпионами и продажными тварями стране – затея опасная. Шарло понимал, что он будет помехой, к тому же его место рядом с Катрин, да и барона подвести нельзя. Появившийся и исчезнувший «сын» насторожит кого угодно.

Эгон удивился, что Анри и не подумал проситься с уходившим, и никто не догадался, во что ему обошлась эта сдержанность. И хорошо, что не догадался. Отец говорил: если ты что-то скрываешь, делай это так, чтоб даже Илларион не понял.

Говорят, антонианцы знают все. Значит, они знают и про предательства, и про убийства? Знают и молчат, а после этого хотят, чтоб их слушали и им верили… Только б Серпьент нашел отца раньше, чем синяки, тогда все будет в порядке.

– Анри! – Шарло слегка вздрогнул. Он помнил свое новое имя, но одно дело помнить, а другое – сразу же оборачиваться и делать вид, что все в порядке.

– Да… – а вот назвать Эгона отцом у него не получается и вряд ли получится.

– Анри, подойдите ко мне…

Это уже легче, он может вести себя с бароном, как вассал с сюзереном.

– Мой сигнор…

– Анри, – рядом с Эгоном стоял один из караул-деканов Гран-Гийо. Шарло знал, что его зовут Туссен Равье и он прекрасно владеет копьем и алебардой. – Вот ваш наставник. Слушайтесь его так, как слушаетесь меня. Через три месяца я проверю, чему вы научились. Если вы докажете, что достойны этой чести, в Светлый Рассвет вы станете оруженосцем.

– Я буду стараться, сигнор.

– Служба вас не освобождает ни от занятий с братом Николаем, ни от уроков сигнора Яго.

– Я буду стараться.

2896 год от В.И.

9-й день месяца Агнца

ИФРАНА. АВИРА

Герцогиня Фьонская была дурой, но ее муж оказался еще глупее жены, иначе бы не рассказал ей то, что должно скрывать даже от своей подушки.

Правду сказать, очаровательница была Базилю без надобности, но она положила глаз на арцийского посланника, а вежливость и долг дипломата заставили графа Мо ответить на заигрывания. Аврора была красива, смела и ненасытна, и при этом болтлива, как стая сорок. Связь с ней обещала стать довольно приятной, и к тому же она иногда выбалтывала очень интересные вещи. Такие, как сегодня. Прелестная Аврора не могла не похвастать своей осведомленностью перед новым любовником, а на государственные тайны ей было плевать.

О том, что военная кампания против Оргонды вот-вот начнется и пойдет не так, как подсказывали труды знаменитых стратегов, Базиль Гризье догадался после короткого разговора с маршалом Аршо, прерванного все той же Авророй. Зато теперь он знал все. Сроки, численность готовящейся к вторжению армии и, что самое важное, место вторжения. Сезар Мальвани ждет удара недалеко от Кер-Септима, но Аршо не собирается разбивать себе лоб в прямой схватке.

Герцогиня не сомневалась в скорой победе, и Базиль был склонен с ней согласиться. Тигры, случается, попадают в западню. Собственно говоря, это лучший способ охоты. Граф Мо немножко пошутил на сей счет, а затем они с Авророй перешли к более важному делу, для которого он, собственно говоря, и был приглашен. Утром красавица напрочь забыла умные вечерние беседы, но Базиль помнил все, и это его ужасно злило.

Сын Элеоноры Гризье и брат новой королевы отчего-то не хотел, чтобы Сезар Мальвани разделил судьбу Александра Тагэре. Не хотел, и все тут! Базиль честно сражался со своим настроением, заливая его то вином, то логикой. На третье утро, вылив на голову несколько кувшинов холодной воды и с отвращением посмотрев на свое отражение в зеркале, посол Арции разоделся в черное и сиреневое и направился с визитом к Альберу Вардо. Граф не только оказался дома, но и не стал сие скрывать. Похоже, он ждал арцийца, хотя и по другой причине.

Базиля провели в мрачноватую гостиную, как нельзя лучше отвечающую репутации хозяина. Арциец с любопытством обвел глазами старинные портреты. Множество графов Вардо с неодобрением смотрели на гостя, а за их спинами красовались неизбежные пылающие замки. «Там, где проходят Вардо, остаются лишь угли» – гласила витиеватая надпись на самом старом из портретов.

– Это Реджинальд Вардо-Кротало, – пояснил появившийся из боковой двери хозяин, по своему обыкновению затянутый в коричневое. Рядом с ним, опустив глаза, стояла молодая белокурая женщина в слишком роскошном для дома голубом платье. Видимо, знаменитая Антуанетта, отнюдь не показавшаяся Базилю красавицей. До Норы ей в любом случае было далеко, а до покойной Дариоло тем более.

– Вардо-Кротало? – на всякий случай переспросил гость.

– Он был третьим в нашем роду, – со спокойной гордостью заметил ифранец, – убил свою жену и двоих сюзеренов и был возведен в графское достоинство третьим. Тогда Ифрана была всего лишь герцогством в составе Арции. Смотреть в глаза своим предкам полезно.

– Иногда, – согласился Базиль, – воображаю своего отдаленного потомка, который с благоговением читает надпись: «Там, где проходят Вилльо, остаются лишь обглоданные косточки».

Тонкие губы Альбера шевельнулись в подобии улыбки.

– Надо мной редко смеются, сигнор Мо, но над собой смеются еще реже. Но я начал разговор не с того, с чего следовало бы. Я рад видеть вас в моем доме. – На жестком лице хозяина появилось нечто, долженствующее изображать гостеприимство. – Разрешите представить вам графиню Вардо.

– Счастлив служить сигноре, – под напряженным взглядом супруга Базиль поцеловал унизанные тяжелыми старинными кольцами пальчики. Видимо, испытание он преодолел успешно, так как на лице Альбера отразилось что-то похожее на облегчение. Граф Вардо пришел к выводу, что арциец отнюдь не намерен немедленно соблазнить его молодую жену, и был совершенно прав. Антуанетта со своими кудряшками и бриллиантами не была нужна Базилю и через порог. Ему вообще никто не был нужен, по крайней мере, в данный момент.

– Надеюсь, с моим кузеном все благополучно? – пискнула графиня. Чем был вызван вопрос – наглостью или глупостью, граф Мо не понял, но ответил совершенно честно, что тоже на это надеется. Забавно, он совсем позабыл о Морисе из-за… из-за Сезара Мальвани, Проклятый бы побрал этого задаваку!

– Сигнор, – Базиль, отдав долг вежливости, вновь повернулся к хозяину, – мне хотелось бы с вами, как со знатоком, обсудить… один охотничий вопрос. Надеюсь, обворожительная сигнора простит мне мою бесцеремонность.

– Не сомневаюсь. Сударыня, мы к вам спустимся позже, – граф нежно улыбнулся жене.

– Я прикажу подавать закуски через пол-оры, – графиня говорила голоском послушной девочки. Похоже, бедняга Альбер и впрямь считает свою писклявую женушку ребенком. Хотя ему-то какое дело? Базиль, как всегда, когда видел что-то неприятное, но не имеющее к нему отношения, пожал плечами и последовал за всемогущим Вардо в его кабинет.

Граф себе ни в чем не отказывал, но вкус имел отменный. Братец Жорес счел бы обитель ифранского вельможи блеклой и невыразительной, но Базиль оценил и мореный дуб панелей, и охотничьи трофеи, и неброский ковер на полу. Вардо указал гостю на кресла у камина и налил вина. Очень хорошего вина, но Базиль Гризье поставил кубок на стол, лишь слегка пригубив.

– Итак, – небольшие цепкие глаза уставились на арцийца.

– Сударь, – Базиль очаровательно улыбнулся, – я помогаю вам изменять вашему королю, помогите мне предать моего.

Альбер Вардо поставил свой кубок рядом с кубком Гризье.

– Не знаю, что вы за животное, Базиль, но вы не пудель. Это точно.

– В данном случае я похож на осла.

– Прежде чем согласиться с вашим предположением или его отвергнуть, я должен знать, чего вы хотите и что вам нужно от меня.

– Чего я хочу, я не знаю, а от вас мне нужно одно: сообщите Сезару Мальвани, когда, где и с какими силами Аршо-Жуай перейдет Ньер.

– Всего-то? – засмеялся Вардо. – А я-то думал, что вы собрались обрушить мунтский храм Триединого на голову Его Величества.

– Если вы обещаете, что рядом с Тартю не будет моей сестры, я согласен. А вы можете обрушить храм?

– Нет.

– В таком случае вернемся к письму в Оргонду.

– Но я не знаю, где, когда и с какими силами маршал Аршо начнет кампанию.

– Это знаю я, но знать одно, а донести – другое.

– Дорогой граф, я полагаю, прежде чем обратиться ко мне, вы перебрали все возможности.

– Да, и пришел к неутешительному выводу. Граф Мо может поручить столь деликатную миссию только Базилю Гризье, но мои сестры, мать, брат и племянники этого не поймут, Пьер не простит, а Мальвани не поверит.

– Вы сказали «мой брат»? Правильно ли я понял, что вы считаете своим братом только Жореса Аганнского?

– Пьер Тартю не оставил мне выбора.

– То есть? – поднял бровь Вардо.

– Муж моей сестры приказал убить ее единоутробных братьев. Видимо, чтобы не искушать местных любителей менять королей.

– Мои соболезнования, – Базиль готов был поклясться, что ифранец говорит искренне, – могу ли я спросить, как давно вы об этом знаете?

– Довольно-таки. Мне сообщили накануне свадьбы Элеоноры.

– И все же вы отвели ее к алтарю!

– Проклятый! Держали же вы корону над Жермоном во время миропомазания!

– Да, сигнор Гризье… Вы не только не пудель, но и не осел. Я рад, что вы на нашей стороне, хотя и не понимаю почему.

– Возможно, потому, что вы с Морисом не относите меня к милому собачьему семейству. Итак, дорогой граф, что вы думаете о моем деле?

– Трудно, но выполнимо. Более того, я полагаю вашу мысль удачной! Небольшое поражение нам не помешает, Жоселин стала слишком самоуверенна. Пожалуй, если б вы не пришли ко мне, я бы сам пришел к мысли послать гонца Мальвани. Если б сумел узнать подробности. Здесь наши интересы совпадают.

– Я рад. Разрешите откланяться.

– Не разрешаю, граф. Вы отобедаете с нами, Антуанетте хочется побольше узнать об Арции, да и я искренне рад вашему обществу. Я благодарен моему полоумному племяннику за то, что он сдружился с вами, и, в свою очередь, предлагаю вам свою дружбу.

– Мне? Но я же…

Граф Вардо был не из тех, кто склонен слушать чужие возражения, он был знаменит тем, что знал или думал, что знает о других все. Арциец был много моложе, его происхождение было, мягко говоря, не слишком благородным, к тому же Базиль Гризье привык играть роль шута и к нему не относились серьезно даже родичи. Разумеется, бедняга растерялся, когда ему предложил дружбу первый вельможа Ифраны, но все это – ерунда, не имя делает человека, а человек – имя, а дружба… Что ж, покойный Александр Тагэре дружил с людьми, которые годились ему не только в отцы, но и в деды…

Альбер Вардо на правах старшего отчитал Базиля за излишнюю скромность и повел в столовую, где ожидала Антуанетта, сменившая утренний наряд на дневной, более смелый. Базиля после истории с головой Жися все держали за наглеца, но сейчас арциец не знал, куда девать глаза. Когда он познакомился с Морисом, Вардо был не более чем старым, ревнивым мужем, не одурачить которого было просто неприлично. Теперь этот человек протянул ему свою руку, и он ее пожал, утонув в очередной лжи. Он будет лгать, потому что не может предать Мориса, да и радости это никому не принесет. Только смерть, потому что эти щенки играют с огнем и не понимают этого.

Базилю очень захотелось выпить, но он не мог позволить себе даже этого. Если ты предаешь двух королей сразу и при этом помогаешь одному своему другу обманывать другого, лучше не напиваться. Проклятый бы побрал эту Антуанетту, и что они оба в ней нашли?!

НЭО РАМИЭРЛЬ

Онка потратила немало усилий, улыбок и жестов, объясняя гостям, как все будут счастливы, если они останутся в поселке воительниц. У Романа гремящие железом девы вызывали смешанное чувство смеха и досады, но они не были опасными и у них можно было научиться языку и разузнать о том, куда путников занесло на этот раз. И они остались.

Разведчик и раньше все схватывал на лету, теперь же, когда от его способностей зависела судьба всего похода, превзошел сам себя. Язык оказался простым, но чем больше понимал Нэо, тем яснее становилось, что, хоть они и приблизились к цели, им идти и идти. В этом мире, к слову сказать, именуемом Фэрриэнном, почитали Ангеса и Тьму, но услышанные Романом смешные сказки свидетельствовали, что Воин своим вниманием сие место не баловал, предоставив его обитателей самим себе. Жили здесь люди и только люди, по крайней мере, Онка не сказала ничего, что хотя бы намекало на присутствие эльфов, гоблинов или гномов.

Фэрриэннцы совершенно точно знали, что тела первых людей сотворил Воин, а души им вдохнула Дева, после чего ушла, а Воин остался защищать своих детей от живущих в Свете чудовищ, которым только и дел, что пить чужие души и обращать в рабство свободных.

Эльфы немало посмеялись, узнав, что исчадия Света уродливы и исполнены злобы и зависти ко всему сущему. У них покрытая золотой чешуей кожа, из их лишенных зрачков глаз изливается слепящий белый свет, выжигающий душу всякому, кто осмелится на них взглянуть. Светлые твари ненавидят и стараются уничтожить все, что отбрасывает тень. В их мире нет благословенной ночи, дарующей отдых и хранящей тайну Любви. Там, на голой равнине, усыпанной блестящими камнями и залитой беспощадным Светом-без-Тени, царят пятеро демонов, стремящихся захватить и уничтожить другие миры. Желая спасти от них фэрриэннцев, Воин создал Огонь и наполнил им сотворенную Девой Бездну, через которую могут пройти лишь избранники Ангеса, чьи души исполнены Тьмы. В таковые воинственные девицы и записали своих гостей.

Еще бы, ведь они взялись ниоткуда, не знали местного языка, были молоды, красивы и привели с собой лльяму, которую Онка, а затем и другие уважительно стали называть «Дитя Тьмы и Огня». Огневушка на лесть не клевала, а хозяек держала в строгости, всячески мешая им приближаться к Рамиэрлю. Впрочем, Аддари и Норгэрель тоже не остались без защиты.

Солнечный утверждал, что лльяма ревнует, и Рамиэрлю порой казалось, что сын Эльрагилла прав. Онка и ее подруги принимали их за великих героев и к тому же весьма недурных собой. Эх, знали бы красавицы, что заигрывают с порождениями Света!

Девы Тьмы, или же «Черные Лилии», как именовали себя их новые знакомые, несли пожизненную Стражу на границе Фамарского леса, где ничего более страшного, чем дятлы и ежи, Романом замечено не было. Причину столь странного поведения красавицы тщательно скрывали, хотя кое в чем были пугающе откровенны. При всем при том бренчащие железом девы ничем не напоминали луцианских паладинов, изображавших из себя эльфов. С теми все было ясно и просто. Содрав с тыквоносцев их одежки и смыв грим, получишь самых обычных синяков, готовых следить, доносить и хватать. Воительницы же вызывали в памяти Нэо воспоминания об эллских маскарадах, некогда гремевших на всю Арцийскую империю.

Жизнь в лесу, странные доспехи, совершенно не годящиеся для боя, роковые тайны – все это казалось игрой, но если молодые фэрриэннки могут так играть, значит, этот мир добр и не знает настоящих бед. Любопытно, чем заняты здешние мужчины? Сидят в другом лесу? Если девы взялись за оружие, не значит ли это, что юноши с утра до вечера меняют юбки и вертятся перед зеркалом, хотя в здешнем лагере зеркал не меньше, чем мечей. Ни одна воительница не выйдет на улицу, не подведя глаз и губ.

Нэо с усмешкой поглядел на огненную ревнивицу, смирно сидевшую у стола. Та, как всегда, почуяв взгляд, встрепенулась и замерла, готовая броситься обожаемому хозяину на грудь, буде тот позволит. Рамиэрль совсем было собрался осчастливить свою зверушку, но помешал раздавшийся неподалеку крик, вернее, визг.

Привыкший к ночным тревогам Рамиэрль вскочил и бросился на шум в сопровождении неизбежной лльямы, прикидывая, не снять ли со своей приятельницы магический намордник. Решил подождать, и правильно. Причиной переполоха оказалась Шабба. Девица стояла на краю поляны, сжимая кулаки, и визжала, выкрикивая еще неизвестные Роману слова. Она была в ярости, но, похоже, цела и невредима. Вслушавшись в вопли, эльф понял, что «фартока Тигойа» бежала с каким-то «мадаром». Что это значило, эльф не знал, но подозревал, что ничего хорошего. Шабба была в ярости; что до сбежавшихся на ее крики темных дев, то в глазах одних Нэо заметил то же бешенство, что и у поднявшей переполох, другие же смотрели на завывающую Шаббу с явным злорадством.

Появилась Онка, в отличие от остальных вполне одетая, то есть, конечно, раздетая, но перед зеркалом. Брови и губы предводительницы были умело подведены, а волосы небрежно перевязаны красно-черной повязкой с шипами. Побывавший при многих дворах Нэо прекрасно знал цену подобной небрежности, над которой бились лучшие куаферы. Посмотрев на Шаббу, Онка презрительно скривила рот и холодно бросила:

– Замолчи.

Та напоследок выкрикнула что-то вроде «лашоп атреч!» и замолкла. От крика вокруг глаз у нее проступили красные точки, но сами глаза оставались сухими.

– Значит, – холодно бросила Онка, – Тигойа бежала. С кем?

– С Тамарином, – процедила сквозь зубы Шабба.

– Надо же, – подлила масла в огонь появившаяся Зайя, – бегала за кондином ты, а поймала его Тигойа.

– Флюэша! – взвизгнула Шабба, бросаясь на обидчицу. Роман не находил в женских схватках ничего красивого и ухватил озверевшую девушку за усыпанный бляхами и шипами широкий пояс. Он хотел ее удержать от драки, а не обнять, но рывок странным образом привел к тому, что Шабба прилипла к груди эльфа. Это не понравилось лльяме, немедленно долбанувшей несчастную синей мордой. Роман разжал руки, и Шабба шлепнулась на прелестные желтые цветочки, задрав оплетенные ремнями ножки. Подруги захохотали. Из темноты появились Аддари и Норгэрель, с некоторой робостью рассматривая сгрудившихся женщин.

– Хватит, – прикрикнула на воительниц Онка, – собирайтесь! Их дело бежать, наше – гнаться.

Повторять не потребовалось. «Лилии», возбужденно галдя, разбежались по своим шатрам, довольно-таки роскошным, к слову сказать.

– Мы пойдем с ними? – предположил Аддари. Солнечный откровенно страдал от внимания хозяек – за ним охотилась добрая дюжина девиц.

– Разумеется. Здесь мы больше ничего не узнаем и ничего не добьемся. Разве что вы разобьете еще несколько сердец.

– Тебе хорошо, – возмутился Норгэрель, – тебя охраняют.

– Да, мне хорошо, лльяма всех вокруг меня распугала, – хохотнул Роман.

Аддари и Норгэрель – чудесные спутники, но им незачем знать, что фэрриэннки заставляют его думать о Кризе. Они упоенно играют в готовых к бою охотниц и воительниц, а орка такой БЫЛА. Женщина может стать другом, спутницей, защитницей. Дочка Гредды не играла, она жила, а теперь по ее памяти ходят эти дуры в высоких сапогах.

– Что с тобой? – вопрос задал Аддари, но он был написан и на лице Норгэреля, и на морде лльямы.

– Ничего, думаю о том, как искать Ангеса.

Они говорили о боге Воине до тех пор, пока из шатров одна за другой не стали выходить преследовательницы. Нэо с интересом рассматривал возбужденных девушек. Он знал, что такое война и погоня, был не чужд охватывающего воинов возбуждения, но глаза «Лилий» блестели не так, как у уходящих в бой. И взгляды, которые они бросали друг на друга, не были взглядами товарищей, готовых прикрыть друг другу спину. Так смотрят съехавшиеся на бал девицы, оценивая соперниц. Эльф окликнул Зайю, которая и ему, и лльяме казалась наиболее «безопасной». Та охотно подошла. Она тоже принарядилась, надев на крепкую шею усаженный колючками ошейник и такую же широкую кожаную полосу на руку и сильно подведя глаза и брови.

– Зачем гоняться за несчастными влюбленными?

– Несчастными? – то ли он слишком плохо знал язык и не мог связно выразить свои мысли, то ли девушка не понимала шуток. Она даже не улыбнулась. – Они сейчас счастливы.

– Тем более зачем их трогать? И что с ними будет, если вы их поймаете?

– Не поймаем, – махнула рукой Зайа, – они уже в Леганне.

2896 год от В.И.

19-й день месяца Агнца

АРЦИЯ. ФЛО

Искать лучше всего там, где потерял, а не там, где светлее. Александр Тагэре пропал недалеко от Гразы, Рафаэль туда и отправился. Деревья еще не покрылись зеленью, а пробивающиеся кое-где ростки крапивы, по утверждению Крапивника, ничего не соображали. Пока крапива не начнет жечься, разговаривать с ней бесполезно и она годится разве что на корм козам.

От Гран-Гийо до Гразы было не так чтобы далеко, можно было не спешить. Крапива вырастет только тогда, когда вырастет, а до этого можно рассчитывать лишь на глаза и уши.

За месяцы вынужденного сидения в Гран-Гийо Рито Кэрна научился по своему желанию делать то, что раньше у него выходило случайно, так что внимания они с Серпьентом не привлекали. Рафаэля его новое умение одновременно и радовало, и бесило. Да, это было оружием, но каким-то нечестным. Байланте не должен стрелять в быка из арбалета и скрывать свое имя, но не искать же Александра, размахивая родовой сигной.

Раньше Рафаэль болтал, пел и смеялся. За зиму он научился молчать и слушать. Люди его не то чтобы не видели, но не замечали, и он мог слышать все, что говорили, хоть говорить в Арции стали намного меньше. Страна встречала весну в глубокой уверенности, что все плохо, а любые перемены будут лишь к худшему. Про Александра почти не говорили – вспоминать добром боялись, а злом было не за что. Про нового короля и его родичей тоже помалкивали. Хвалить было не за что, ругать и сплетничать опасно.

Арция погасла и сломалась, как отец после болезни Ренаты. Люди глядели настороженно, не засиживались в общих залах, стараясь побыстрее проглотить заказанную еду и убраться от греха подальше.

Кэрна привык к настороженному унынию, и развеселая компания, пьющая за здоровье короля и королевы в харчевне «Мечта путника», его изрядно удивила. На первый взгляд, это были люди как люди. Судя по одежде – зажиточные мещане, довольные жизнью и собственными персонами. Их шутки и здравицы казались неуместными, как пляски на похоронах, но пирующим не было дела до косых, угрюмых взглядов. Сначала Рито решил, что гуляки наняты, чтобы вызвать ссору и выявить недовольных, но, присмотревшись, понял: они те, за кого себя выдают. Кэрна повидал немало простолюдинов, влюбленных сначала в герцога Эстре, а потом в короля, чтобы ошибиться. Байланте всегда верит своим глазам, даже если то, что он видит, ему не нравится. Осенью Рафаэль полез бы на рожон, сейчас он сидел и смотрел, пытаясь понять, чем унылый и жадный ублюдок расположил к себе, в общем-то, славных людей. Маркиз Гаэтано сдержался, но закусывавший за соседним столом человек в зеленом, судя по всему, лесничий, не выдержал и громко буркнул:

– Нашли, за кого пить. Кошкин сын вас же подчистую к осени обчистит.

– Много ты понимаешь, – беззлобно откликнулся один из мещан, – налоги – это временно. Надо же от врагов защищаться. Сообщников горбуна еще не всех выловили…

– Погоди-погоди, – поднялся лесничий, – это ты о покойном короле?!

– Да какой он король? Убийца и негодяй! Детей малых, и тех не пожалел, чтоб на братний трон усесться. Жену отравил, чтоб на племяннице жениться. Совсем стыд потерял.

– Ты думай, что несешь, подстилка кошачья!

– Это ты думай, дубина зеленая! Все знают, что горбун убийца и что без Пьера Арция бы пропала…

Рафаэль не верил своим ушам. Гуляки за Тартю готовы в огонь и в воду. Лесничий был один, но он явно устал молчать и прямо-таки лез в драку. Трактирщик был смертельно перепуган то ли тем, что его заведение разгромят, то ли тем, что его сочтут сторонником свергнутого короля. Остальные молчали.

– Ты, прежде чем глотку рвать, узнал бы, как дело было, – надрывался сторонник Тартю.

– А ты знаешь, да?! Осел бесхвостый!

– Знаю, это все знают. Про то, как было, теятер показывает.

– А ты и поверил, так тебе правду и покажут.

– Именно, что покажут. При горбуне ты теятер видел? А почему? Потому что он правды боялся! А Пьер не боится. Сам за теятер платит, чтоб народ видел.

– За брехню он платит. Чтоб такие дурни, как ты, евонную брехню без соли жрали!

– Да чего ты ему говоришь, – влез коротконогий плотный дядька, – Пьер Пьером, а рожу он тебе расквасит, ишь как за горбуна держится. Поехали лучше. А теятер вы, люди добрые, все ж поглядите. Он у нас в Кер-Франсуа сейчас, а потом к вам поедет. Вот и поймете, что к чему…

НЭО РАМИЭРЛЬ

Люди, стоявшие на опушке, были одеты в темно-серые куртки и черные штаны, заправленные в высокие сапоги, и сердце Романа возликовало. Наглядевшись на полуголых воительниц, Рамиэрль немного побаивался встречи с фэрриэннскими мужчинами. Обошлось. Те ничем не отличались от обитателей иных миров и стран и явно знали, что должны прикрывать доспехи и как обращаться с мечами.

Воины, в свою очередь, уставились на эльфов и лльяму, чем явно раздосадовали Шаббу, но Онка была умнее. Она что-то тихо объяснила хмурому лысоватому воину, чей темно-серый плащ был украшен изображением нападающего ворона, и вернулась к подругам. Нэо понял, что пришло время пустить в ход выученный фэрриэннский, и вышел вперед. Лльяма покатилась следом, на сей раз это было кстати.

Роман двигался медленно, давая рассмотреть себя и рассматривая будущего собеседника. Тот ему нравился, а Нэо привык доверять первым суждениям о людях, это чутье его еще не подводило ни разу. Человек с вороном будет трудным собеседником, но может стать хорошим другом.

– Прости, я назову себя и своих спутников сам, – Рамиэрль решил сразу же отделить себя от «Лилий», – мое имя Роман. Это Аддар и Норгэрель. Мы пришли из другого мира.

– Я вижу, – взгляд «Ворона» уперся в огневушку, – мое имя Таэтан, я вассал конда Вайарда. Давно Бездна не пропускала к нам изгнанников. Леганна приветствует вас.

– Мы благодарны Леганне, – наклонил голову Нэо, – но наша дорога кончается не здесь. Мы можем показаться безумцами, но мы ищем Ангеса.

Как ни странно, Таэтан не отшатнулся и не заговорил с гостем ласково-лицемерным лекарским голосом.

– Ангес вечно в бою, он не смотрит на то, что творится за его спиной… Я не знаю никого, кто бы видел Воина сам, хотя в старину были и такие.

– Может, в храме…

– В храмах умеют только «волчью долю» собирать да дураков утешать. Ангес им не мешает, но никто не помнит, чтоб он являлся молельщикам. Воинам и кондам, тем да. Если они оружие не опускали и не за свою дурь сражались. Нет, в храмах вам делать нечего, разве что на каменных волков любоваться, а вот в соседней кондии есть одна тропа… Попытайте счастья.

– Если ты думаешь, что я понял… – вздохнул Рамиэрль.

– Это я – дурак, вот и говорю с конем о рыбе. Езжайте с нами, все равно без помощи конда вам не обойтись, да и красоток на опушке держать – издевательство. Путь неблизкий, чего доброго, с них вся краска слезет. Ты верхом ездил?

– Да, – Рамиэрль почел за благо не уточнять, что может подчинить себе любую тварь с теплой кровью.

– Тогда по дороге все и обговорим.

Таэтан подал знак, и молодой парень, которого в Арции назвали бы аюдантом, привел двоих черных животных, отличавшихся от коней лишь отсутствием гривы и коровьим хвостом с кисточкой на конце. Разум и норов у чернышей оказались вполне лошадиными, и Нэо с наслаждением вскочил в седло, спиной ощутив восхищенно-раздосадованный взгляд «Лилий». Таэтан его посадку тоже оценил.

– Молодец, эдак мы с тобой до Лега доберемся к вечеру.

– А остальные?

– Будут ждать и трясти своими цацками, благо есть перед кем. Я доложу конду, что Девы Тьмы явились за подругой, тот пришлет ответ, начнут торговаться. Все, как положено…

Нэо не знал, что именно положено. Слезы и злость Шаббы были самыми что ни на есть настоящими, а остальные смотрели на затеянный поход как на вечеринку. Впрочем, Рамиэрлю было не до них.

– Что с моими друзьями?

– Им придется подождать, пока мы доберемся до Табра. Оттуда я за ними пошлю скакунов. Если они боятся попасться в коготки котиссам [11], пускай посидят с моими ребятами.

Эльфы не возражали, возражала лльяма, решительно припустившаяся за чернышом, оказавшимся быстрым, как таянский дрыгант. Прогонять Волчонку Рамиэрль не стал, бесполезно. Сейчас Романа занимала тропа над обрывом, про которую рассказал Таэтан. Неужели Врата?! Но куда? Опять Радужный мост, или Бездна, или что-то новенькое?

Фэрриэннец знал не так уж и много. Пресловутая тропа тянулась вдоль самого настоящего обрыва, за которым виднелся лес, и была знаменита тем, что, сколько по ней ни иди, останешься на месте.

Те, кто пытались пройти Тропой, добирались до огромного корявого пня, а дальше начинались чудеса. С другой стороны оврага горе-путешественников было прекрасно видно, они старательно шагали вперед и никак не могли миновать зловредный пень. Когда неудачникам надоедало топтаться на месте, они поворачивали назад, но не тут-то было! Бедняги маршировали в другую сторону, не сдвигаясь ни на шаг, пока не проходило столько же времени, сколько они «шли» вперед. Только после этого проклятая коряга отпускала пленников. На памяти «Ворона» бывало только так, но лет за десять до его рождения двое парней сначала миновали заколдованный пень, а потом исчезли из глаз, и никто их больше не видел. Рассказывали, что подобное случалось и раньше, а больше в Фэрриэнне никаких чудес не было, разве что время от времени Бездна пропускала сюда изгнанников из Пяти Миров, где владычествовали помешанные на Свете злыдни. Правда, в покрытых золотой чешуей чудищ Таэтан не верил, но в том, что лучше смерть, чем жизнь под властью кого-то из бывших Светозарных, не сомневался.

Рамиэрль пожалел, что Альмик остался в Луциане, какого бы друга он себе здесь нашел! Хотя, с другой стороны, бунтарь нужен Эльрагиллу и своему миру, а они с Норгэрелем своему.

– Таэтан, нам нужно попробовать с этой тропой.

– А то я не понял, – засмеялся «Ворон», – обязательно попробуете, но сначала придется на свадьбе погулять. Конд и его брат мне не простят, если я вас им не представлю, да и с Адоном договориться надо. Тропа в его владениях находится, а он сейчас в Леге: как-никак дочка замуж выходит.

– Значит, Тигойа…

– Фамарская кондеска. А ты что думал?! Попасть к Девам Тьмы дело не дешевое. Они простолюдинок не берут, да и цацки их бешеных денег стоят. За один нагрудник пяток скакунов купить можно.

– Звездный Лебедь! – присвистнул Роман. – Выходит, Девы эти знатные и богатые, зачем же они по лесам бегают?

– Да за тем же, зачем вся ихняя порода, – махнул рукой «Ворон», – за женихами.

Нэо засмеялся и пошел за Таэтаном. Лично он ничего против маскарада не имел, тем паче Девы Тьмы, в отличие от паладинов Солнцецвета, тошноты не вызывали, только смех. Воительницы… Дочери и сестры местных нобилей, вздумавшие поиграть в сказку, а заодно показать кавалерам то, что обычно дамы вынуждены скрывать. Отсюда и доспехи, которые не доспехи, и стража, которая не стража, хотя за самим обычаем наверняка что-то стоит.

К вечеру они с фэрриэннцем отмахали несколько вес. Черныш обладал прекрасной иноходью, а хвост… Не в хвосте, в конце концов, счастье, хотя в чем оно, Нэо Рамиэрль до сих пор не понял. Эльф знал одно: счастья без свободы быть не может, по крайней мере, для него. Но что есть свобода, как не право выбора, право жертвовать своим и чужим счастьем ради того, что почитается долгом.

2896 год от В.И.

21-й день месяца Агнца

ОРГОНДА. ЛИАРЭ

Дарниец казался честным, хотя найти дарнийца, который выглядит жуликом, трудней, чем белокурого атэва. Другое дело, что врать и предавать уроженцы вольных торговых городов умели, и еще как, но принесенные человеком по имени Вильхайм сведения походили на правду.

Герцог Сезар расплатился с доносчиком, который деньги взял, честно признав, что ему один раз уже заплачено и заплачено щедро. Мальвани не сомневался, что тринадцатая часть вырученной суммы будет чинно передана Церкви нашей Единой и Единственной, дабы святой Вильхайм, святой Отто, святой Хайнц и прочие дарнийские святые не оставили жертвователя своей милостью. Полученные сведения стоили заплаченных за них денег, знать бы еще, откуда они. Мальвани еще раз перечитал письмо. Почерк был хороший – крупный, размашистый, без завитушек и росчерков, он немного напоминал почерк Сандера. Марта до сих пор не верит в смерть брата, он тоже не хочет верить, но живой Александр уже где-нибудь бы объявился. То, что его не нашли враги, ничего не значит: в Гразских оврагах и болотах может сгинуть и здоровый, а король был ранен. Садан никогда не имел дела с трясинами, запросто мог принять топь за покрытую вкусной травой лужайку, и все. Хотя такая смерть лучше плена…

Сезар рванул богато расшитый воротник и вернулся к посланию. Что бы сказали Сандер и отец, если б получили такое? И что б они сделали, окажись это правдой? Герцог потряс украшенный оргондским трилистником [12] колокольчик. Немедленно появившийся аюдант отнюдь не казался заспанным, хотя шла четвертая ора пополуночи.

– Сержи, пригласи братьев Монтрагэ, сигнора Гартажа и нашего мирийского друга, – у двери аюдант задержался, он казался немного растерянным, и Сезар невольно улыбнулся, – разумеется, сигнору тоже.

Сержи поклонился и исчез. Мальвани проводил его взглядом, задумчиво перебирая герцогскую цепь. Виконт Тирован был любимым аюдантом отца. Узнав о смерти маршала, он места себе не находил. Бедняга и сейчас изводит себя мыслью, что, отправься он в сбесившуюся Лиарэ, Анри Мальвани остался бы жив. А сам он лучше, что ли? Тоже думает, что, окажись он на Гразском поле вместе с Сандером, все пошло бы иначе.

Никогда еще Сезар Мальвани не был так близок к тому, чтобы нарушить данное в юности обещание и напиться. Он оставил Арцию и Александра ради Марты, Сандер отпустил друга к сестре, а сам попал в ловушку и погиб. Сначала Сезар надеялся, что Рафаэль или Луи отыщут Александра, но Трюэль с уцелевшими дарнийцами всплыл в Гваре. Он ничего не знал ни про короля, ни про маркиза Гаэтано, а Рито прислал письмо из Мунта и как сквозь землю провалился. Представить себе, что мириец где-то отсиживается, было невозможно, и Сезар простился с обоими – и с королем, и с его другом, другом, который был рядом с Сандером, когда герцог Мальвани наслаждался жизнью в Оргонде.

В непроглядной ночной темноте ярко светила голубая звезда. Амора! Такой яркой он ее еще не видел, а может, дело в том, что люди имеют милую привычку связывать звезды со своими радостями и бедами. Когда мы счастливы или, напротив, впадаем в отчаяние, мы чаще смотрим на небо…

Герцог все еще стоял у распахнутого окна, за которым занималась заря, когда Серж Тирован доложил, что все собрались.

– Сержи, – повернулся к аюданту Сезар, – пригласите всех и останьтесь.

Виконт вспыхнул и вышел скорее, чем следовало. Сезар пригладил волосы, еще раз коснулся цепи с трилистниками и улыбнулся ранним гостям.

– Моя сигнора, благодарю… Господа, рад вас видеть. Я получил письмо. Довольно необычным способом, должен вам заметить, но отмахнуться от находящихся в нем сведений нельзя. Вы все в той или иной степени знаете наше положение и наших врагов. Мне нужно ваше мнение об этом послании. Слушайте.

«Анонимные письма у людей благородных вызывают законное отвращение, но в двух случаях отсутствие подписи оправдано. Когда письмо, попав в чужие руки, может стоить кому-то чести или жизни и когда подпись заставляет забыть о содержании. Вряд ли кот, даже самый великий, поверит тому, что ему напишет собака, и наоборот. На этом позвольте закончить с объяснениями и перейти к делу.

Монсигнор, все понимают, что весна не принесет Оргонде мира. Насколько мне известно, вы ждете удара в нижнем течении Ньера, недалеко от крепости Кер-Септим. В свое время ваш отец построил в Крокаллье постоянный лагерь, более похожий на крепость, и был совершенно прав, так как находящихся там войск было довольно, чтоб перекрыть путь вторгнувшейся армии, какую б из трех ведущих к столице дорог та ни избрала. Однако с падением Арции ваше положение ухудшилось, и серьезно. Вы не только потеряли союзника и приобрели врага, теперь нацеленная на вас ифранская армия увеличилась в три раза, так как Ифране больше незачем держать войска на арцийской границе.

Возможно, вам будет интересно узнать, что командует компанией маршал Аршо-Жуай. Во время Гразской битвы он довольствовался ролью наблюдателя и горит желанием доказать, что достоин называться полководцем, а не приложением к предателям и интриганам. Жуай опасается генерального сражения, так как помнит уроки, преподанные ему вашим батюшкой, и желает выиграть войну с минимальными потерями. Не буду вас утомлять досужими рассуждениями и перейду к достоверным сведениям.

Маршал – неглупый человек, и он решил разделить свою армию на две. Первая (две тысячи рыцарей и около двадцати тысяч пехотинцев) должна сковать ваши основные силы в Крокаллье, а вторая (шесть тысяч рыцарей, десять тысяч пехотинцев и четыре тысячи стрелков) переправится через Ньер и двинется на Лиарэ, куда одновременно с ней подойдут морские силы дарнийцев, которым хорошо заплатили за их услуги. Кроме того, ведутся переговоры с теми же дарнийцами о формировании третьей сухопутной армии, которая должна довершить разгром, однако дарнийцы весьма опечалены гибелью отряда господина Игельберга. Дабы почтить его память, они запросили тройную цену, и Ее Высочество пока не может переступить через фамильную бережливость.

Начало кампании намечено на месяц Иноходца, когда спадет большая вода и дороги станут проходимыми. Соответственно, штурм Лиарэ с моря и с суши следует ожидать в конце месяца Медведя или в начале месяца Влюбленных.

Вот, собственно, и все, что я имею вам сообщить. Надеюсь, будучи вооружены этими сведениями, вы найдете выход из безвыходного положения, в котором оказались. Если мне будет дозволено высказать свое мнение, то Тигру не зазорно вспомнить об опыте мелких мяукающих родичей, которые избегают ловушек успешнее, чем волки, а в случае необходимости могут забраться на дерево или на крышу».

– Итак, господа? Что вы об этом думаете?

Мишель Монтрагэ поднял покалеченную руку. Когда-то это помешало ему избрать военную карьеру, но личное несчастье молодого нобиля для Оргонды обернулось удачей. Мишель оказался прирожденным дипломатом и разведчиком. Пока Авира не сочла уместным разорвать отношения с Лиарэ, он находился при ифранском дворе и знал его, как никто.

– Я склонен верить письму, – твердо сказал дипломат, – но не представляю, кто его написал. Можно изменить почерк, можно взять перо в левую руку, но у нашего «друга» весьма своеобразная манера выражаться, и он более, чем информирован. На первый взгляд, его следует искать среди тех, кто был в Гразе вместе с маршалом Аршо, но вряд ли там оказался бы кто-то, желающий нам успеха. Разве что нас предупредили противники Жоселин.

По приезде я докладывал, что у девицы Пата множество недоброжелателей, главным из которых, на мой взгляд, является граф Вардо. Пока он ничем этого не проявил, но у меня сложилось твердое впечатление, что он готовит переворот. Вардо достаточно умен и циничен, чтобы передать нам секретные сведения, ведь военное поражение Жоселин льет воду на его мельницу. Но он на ножах с маршалом Аршо и другими военными и вряд ли имеет доступ к подобным сведениям.

– Что думает сигнор? Это ловушка или подарок? – сверкнул зубами граф Артьенде.

– Это очень похоже на правду, – задумчиво проговорил Арно Монтрагэ. – Аршо хочет выиграть войну, а это можно сделать и без приграничного сражения. Если они сговорились с дарнийскими капитанами, оборонять Лиарэ будет трудно.

– Но взять еще труднее, – подала голос Марта, – продовольствия нам хватит, а гарнизон и жители встанут насмерть.

– Пусть сигнора меня простит, – Мишель Монтрагэ виновато улыбнулся. – Лиарэ и впрямь может продержаться несколько лет, но за это время Оргонда станет провинцией Ифраны, кроме областей, которые Паучиха подарит Кантиске, чтобы Церковь закрыла глаза на войну.

– Если ифранцы начнут обирать оргондцев, их начнут убивать по ночам, – протянул Диего Артьенде, поигрывая кинжалом, – а мы им поможем. Легкая конница в тылу осаждающей армии изрядно отравит ей жизнь. Когда Али воюет с Сартахеной, он действует именно так.

– Диего, – в глазах Арно вспыхнул живой интерес, – вы следите за вашими южными соседями?

– Да, – засмеялся мириец. – Я очень ленив и не хочу ломать голову над тем, что давным-давно придумано. Клирики нас попрекают сходством с атэвами, но в этом есть свои преимущества. Легкие доспехи, быстрые лошади, безумные всадники… Вряд ли это понравится серьезным дарнийским господам.

– Хорошая мысль, – согласился Сезар. – Но прежде чем дергать дарнийцев за хвост, надо дать по носу ифранцам. Я не позволю им маршировать через всю Оргонду с развернутыми знаменами. Они собираются осадить Лиарэ в месяце Медведя. Дарнийцы раньше не подойдут, незачем, так что время у нас пока есть. Сигнор Гартаж, что бы, на ваш взгляд, сделал Александр Тагэре?

– Разбил бы Аршо, – вздохнул арциец, – не знаю, как, но разбил бы.

– Так мы и поступим. Моя Сигнора, я намерен оставить Лиарэ на ваше попечение. Если дарнийцы придут раньше нас, вам придется выдержать несколько штурмов.

– Я сделаю все, что могу, но оставьте мне настоящего полководца. Я – женщина, хоть и урожденная Тагэре, а не командор.

– Я помню и о первом, и о втором, – Сезар подошел к жене и поцеловал ее руку. – Сигнор Арно, с сегодняшнего дня гарнизоном Лиарэ командуете вы.

– Мы продержимся, – просто сказал маршал.

– Не сомневаюсь. Диего, вы отправитесь с нами. У вас будут все возможности развлечься.

– Мы готовы танцевать все ночи напролет, – засмеялся мириец, – иначе бы нас здесь не было.

– Сигнор Гартаж, я могу рассчитывать на арцийцев, стоящих в Крокаллье?

– Трижды. Как герцог Оргонды, как Мальвани и как наследник арцийского престола.

– Что ж, господа. Мы встретим Аршо там, где это удобно нам, а не ему.

2896 год от В.И.

22-й день месяца Агнца

ТАЯНА. ГЕЛАНЬ

Таянский король, недолго думая, возвел своего гостя в звание коронного [13] и сделал его милитарием [14], так что о билланской войне Сандер знал все или почти все. Это было традицией. В свое время арцийская императрица Белинда Гардани отправила своего первенца на выучку к деду. Арцийский наследник вернулся в Мунт в звании коронного, а единокровный брат Белинды Стефан получил звание командора Арции. Так продолжалось две с лишним сотни лет, потом в Мунте об этом забыли, а в Гелани – нет. В Арции Рене Счастливого старались вспоминать пореже, портреты его – и те исчезли, в Таяне же это имя произносили с благоговением.

Когда Анджей объявил, что Гардани остаются вассалами Арроев, Сандер сперва растерялся, а потом попытался обратить все в шутку, сказав, что лучше он вернет себе трон Арции. В ответ таянец заметил, что вернуть трон с таянскими саблями легче, чем без них, но эти сабли нужно освободить. То есть раз и навсегда выиграть войну с Билланой и Тарской или, по крайней мере, нанести такой удар, чтоб «рогатым» [15] и в голову не пришло нападать, пока таянцы будут заняты с Тартю.

Все было решено еще до появления Александра. Получив письмо графа Лидды, Гардани не колебался ни мгновения: на троне Арции не должно быть бастарда, да еще такого подлого, но прежде, чем воевать на западе, нужно обезопасить себя с востока. Гонцы в Варху и Гар-Рэннок поскакали немедленно, и союзники откликнулись, появившись в Гелани в начале весны.

Первых в своей жизни гоблинов и эльфа Александр Тагэре увидел на Военном Совете, и у него закружилась голова. Нет, это был не Роман, но, несомненно, его родич, тоже стройный и гибкий, с узким, неимоверно правильным лицом и огромными, чуть раскосыми глазами. У Романа были золотые, небрежно подстриженные волосы и синие глаза, и он носил арцийское дорожное платье. Эльф был одет в странные, серебристо-зеленые одежды, а каштановые, зачесанные назад локоны поддерживал изумительной работы обруч, но это не мешало видеть очевидное. Эльта… Эльтова скала или… Эльфова скала?!

– … наш гость…

– …Нидаль Рябиновая Гроздь из Дома Ивы Клана Лебедя, пережившего Разлуку, – эльф с грацией горностая наклонил голову, – я рад приветствовать и знакомых, и тех, кого вижу впервые. К сожалению, Эмзар не смог приехать – в Вархе слишком неспокойно, а Клэр все еще не вернулся из зимнего поиска.

– В Вархе неспокойно? – переспросил Гардани. – Магия или мечи?

– И то, и то. Наши разведчики доходили до Монтайи и дальше на север. Там готовятся не к обычным летним набегам, а к войне. Кольцо горит по-прежнему, но требует все больше и больше силы. Год Трех Звезд близок, те, кто чтут Ройгу, верят, что Варха должна пасть.

– Эмзар думает, что ударят по Вархе?

– Это вероятно, но билланский господарь и тарскийские жрецы горазды на хитрости. Ясно одно – они собрали всех, кого могли, и готовы к вторжению. Мы не спустим с них глаз – это все, чем мы можем помочь. Варха вычерпывает нас без остатка, но Огонь не погаснет, пока жив хотя бы один Лебедь.

– Таяна благодарит короля Лебедей, – в голосе Гардани звучала неподдельная теплота и тревога, – мы поведем войска к Глухариной. Став там лагерем, мы станем ждать известий.

– Это хорошее место, – согласился Нидаль, – оттуда удобно ударить и по Вархе, и по Рысьему тракту, и по Франке. Вы перережете дорогу билланцам, куда б они ни пошли, а мы их из виду не выпустим. А теперь прошу меня простить…

– Но ты ведь только приехал, – не смог скрыть удивления Анджей.

– Верно, но все, что нужно, я сказал, а мое место у Кольца. Узник Вархи рвется наружу. Я боюсь, если так пойдет и дальше, нам придется вернуть даже разведчиков и Клэра, – эльф поднялся и слегка поклонился Александру. – Я рад узнать Последнего из Королей и надеюсь на долгий разговор с ним в Лебедином Гнезде не позднее, чем в месяце Сирени. Этикет не дозволяет одного гостя просить другого проводить его до коня, но, возможно, Александр Тагэре окажет мне эту любезность.

Сандер встал и вышел вместе с эльфом, ему казалось, что он спит и видит сон. Нидаль улыбался, но в глазах застыла осенняя отрешенность.

– Я и впрямь надеюсь на встречу, но мое сердце слишком часто тоскует по несбывшемуся и несказанному. Вот и теперь оно твердит, что встречи может и не быть. Тебе еще расскажут о Всадниках Таяны. Смыслом их существования было не дать Ройгу перейти Горду. Они держались долго, дольше, чем мы надеялись, но враг оказался слишком силен, и они пали. Я все чаще и чаще их вспоминаю. Это придает сил, но лишает надежды.

– Мне кажется, я попал в сон, в легенду.

– Нет, мой друг. Это Арция спит и видит серый кошмар, а Таяна жива, и твоя легенда еще не сложена. Знаешь ли ты, что Пророчество Эрика о тебе? Скоро взойдет твоя Звезда – она зажжена Первым, но будет светить тебе, Последнему. И не бойся пойти на ее зов.

Когда ты был мальчиком, ты встретил нашего родича, и он научил тебя жить, когда ты был юношей, ты встретил Вернувшегося, и он научил тебя сражаться. Ты не должен их подвести.

– Ты знаешь о них?! Они в Вархе?!

– Нет. Как они тебе назвались?

– Роман и Аларик. Но теперь я знаю его полное имя.

– Роман… Нэо Рамиэрль был нашим разведчиком в мире людей, из одного похода он не вернулся. Мы еще надеемся на встречу, но путь домой порой бывает слишком долог. Рене Аррой приходит и уходит, как ветер. Здесь он бывает редко, он принадлежит морю и живет морем, но ты его еще увидишь.

– Когда?

– Не знаю, но, если время не сойдет с ума, ваши пути пересекутся, Рене найдет тебя, он никогда надолго не терял тебя из виду.

– Могу я спросить, откуда вы знаете обо мне?

– Многие годы Роман шел по следу Пророчества, а звезды указывали на дом Тагэре. Сначала мы считали Последним из Королей твоего отца, затем – брата, потом поняли, что это – ты. Но Роман разыскал тебя, потому что поклялся в этом Эдмону.

– Эдмону?! – Александру показалось, что он ослышался. – Где? Когда?

– Перед казнью. Спасти его Роман не мог. Мы не всемогущи, к тому же зимой силы эльфов слабеют, но наш родич был с твоим до конца. Эдмон шагнул в песню, смертный ужас его миновал. Но я отвлекся. Роман нашел тебя…

– Тогда я не хотел жить, он меня заставил.

– И, возможно, спас этим Тарру. Роман рассказал о тебе королю Лебедей и Рене. Мы стали за тобой следить, с каждым годом убеждаясь, что ты выстоишь там, где другие сломаются. Тебе ничего не давалось даром, ты сделал свою жизнь сам, ты готов к последнему бою.

– Последний бой, когда он будет?

– Не знаю. Возможно, он уже идет.

Они вышли на крыльцо, где ждал конь, родной брат того, что носил на себе Романа, вернее, Рамиэрля. Нидаль еще раз поклонился и вскочил в седло.

– Прощай, и да хранит тебя Звездный Лебедь, – золотистая молния рванулась сквозь высокую арку и исчезла. Это было как пробуждение от волшебного сна, но Сандер Тагэре всегда просыпался сразу. Там, наверху, сейчас говорят о войне, там все понятно, и его место там.

НЭО РАМИЭРЛЬ

Легонна оказалась гостеприимной, а конд – вызывающим уважение. Они сразу поладили, возможно, потому, что Вайярд Легонский напомнил Нэо Стефана Ямбора, только был постарше. Лет сорока, слегка располневший из-за вынужденной неподвижности (наемный убийца ударил Вайярда кинжалом в спину, и у конда отнялись ноги), с хорошим, волевым лицом, он думал не о своих бедах, а о своем долге, хотя жил в аду. Владел собой Вайярд отменно, но Нэо едва не опустил глаз, когда после первой встречи двое дюжих охранников подхватили кресло с сюзереном и понесли к двери. Таэтану следовало предупредить гостя, но он этого не сделал, и Нэо даже понимал почему. «Ворон» привык к увечью своего господина и к тому, что об этом известно всем, а Романа признал за своего, вот и упустил из виду, что тот ничего не знал о несчастье.

Они были откровенны друг с другом настолько, насколько могли себе позволить. Нэо не сказал, что он эльф и маг, а Вайард… Вайарду тоже было что скрывать. Свою боль, бессилие, отчаяние. Но помочь легонец согласился. После свадьбы Таэтан проводит их с Аддари и Норгэрелем к Тропе. Вайард обещал, что конд Фамарский согласится пропустить чужаков на свои земли. Еще бы ему не согласиться, ведь его дочь со временем станет кондессой Легонны и матерью наследников. Тамарин – славный парень, хотя до брата ему далеко. Так же, как Зенону и Марко было далеко до Стефана.

Если Тропа над обрывом не сказка, то Фэрриэнн будет лишь краткой передышкой на их пути не поймешь куда. Этот мир пронизан той же магией, что и Черное Кольцо, но того, кто его создал, здесь не видели веками. Если верить чьей-то памяти, оживавшей в Норгэреле, Ангес любил странствовать. Вряд ли трое эльфов смогут угнаться за богом, но не ждать же у моря, когда оно высохнет! Умильное ворчанье свидетельствовало, что лльяма полностью согласна со своим хозяином. Это, подружка, очень мило с твоей стороны, но ведешь ты себя неприлично. Нельзя же быть такой ревнивой.

Нэо напустил на себя строгий вид, огневушка тотчас отползла в сторону, и эльф рассмеялся, правда, не слишком весело. Ему было жаль конда. Фэрриэннские похождения начинались смешно, но «Черные лилии» росли из земли, в которую впиталось немало крови. Может, Арцей не так уж и не прав, полагая, что смертных нужно хорошо кормить и держать в строгости? Лучше тысяча паладинов, вещающих от имени Света и творящих суд, чем войны, в которых сильный пожирает слабого, чтобы в свою очередь быть сожранным кем-то еще.

Лльяма подскочила и зарычала, Рамиэрль уже научился разбираться в издаваемых его приятельницей звуках и понял, что к нему пришла женщина, причем не Онка и не Зайа. Этих двух Волчонка терпела, но остальных, будь ее воля, испепелила б на месте. Рамиэрль распахнул дверь. Так и есть, Шабба. В доспехах. Жаль, до такого не додумались хаонгские работорговцы, продающие атэвским вельможам краденых красавиц. Одень они пленниц в платья из кожи и железных колец, их выручка подскочила б до небес, но Нэо Рамиэрль не был атэвским принцем и вид Шаббы вызвал у него единственное желание – захлопнуть дверь, оставив воительницу по ту сторону.

– Черные Лилии оплакивают предательство той, что была их подругой, – томно протянула дева, – и просят своих гостей осушить прощальную чашу.

Спасение пришло со стороны Таэтана, пришедшего по поручению конда. Вайард собирался на оплакивание и хотел видеть рядом с собой гостей. Что ж, рядом с ним никакая Шабба не страшна. Нэо поблагодарил за приглашение, а Волчонка торжествующе тявкнула на разочарованную Лилию.

– Как есть дура, – заметил Таэтан, когда они отошли достаточно далеко. – И злая к тому же. Мы боялись, что Тамарин на ней женится. Вообще-то, как союзник – ее отец выгодней, но иметь такую кондессу…

– … то же, что проиграть три войны, – подсказал Роман, вспоминая Агнесу и Ольвию. – А куда мы идем?

Оказалось, жениться на Деве Тьмы – дело непростое. Мало того, что ее надо похитить, нужно умилостивить заявившихся за ней подруг и уговорить их освободить ее от клятвы. Уходя в лес пугать ежей, девы клялись служить Тьме до самой смерти, отказываясь от семьи, любви и всего того, что нужно человеку, чтобы быть человеком. Нэо хмыкнул, но вовремя вспомнил про арцийские посты и луцианскую манеру непременно вставать с восходом солнца, как бы ни хотелось спать. Похоже, во всех мирах находятся дураки, полагающие, что если они не станут есть, спать, любить и радоваться жизни, то угодят высшим силам.

Почему богам должно быть хорошо, когда кому-то из-за них плохо, Рамиэрль не понимал. Он подозревал, что Ангесу подобные жертвы без надобности, но Лилиям, видимо, хотелось нарушить побольше запретов. Прежде чем выйти замуж, Дева Тьмы должна была пасть от руки подруги и быть по всем правилам отправлена в мир иной. Жених же приводил в дом найденную в лесу девицу, утратившую память, которой давали новое имя. Нечто подобное Рамиэрль видел в сурианских деревнях. Там невесту, которую выдавали замуж в соседнюю деревню, «съедал» речной кокодрил, а «найденные» на берегу бусины и какие-то косточки торжественно предавали земле, дабы обмануть местных божков.

Эльф поделился своими воспоминаниями с Таэтаном, вызвав у воина неуместный приступ хохота. Они еще смеялись, когда догнали конда и его носильщиков. Роман был бы плохим целителем, если б не понял, что Вайард чувствует себя хуже некуда. Он держался – еще бы, свадьба единственного брата и наследника, но воля волей, а боль болью. По тому, как с лица Таэтана сбежала улыбка, эльф понял, что воин тоже обо всем догадался.

Вайард, приветствуя гостя, улыбнулся, протягивая руку, и Нэо не выдержал, хоть и знал, что в Легонне лечат только травами и каменными солями, которые привозят с юга. Сила Ангеса не давалась ни людям, ни Аддари с Норгэрелем, но Роман мог черпать ее полными пригоршнями, что и сделал, коснувшись отечной бледной руки.

– Мой конд, посмотрите мне в глаза.

Калека в стальном обруче на темно-русых волосах с удивлением поднял взгляд. Круг замкнулся. Рука в руке. Глаза в глаза. Он пытался таким образом лечить Норгэреля, но болезнь родича была рождена магией, конд же пострадал от простого железа. Такую боль в Арции глушит любой медикус, другое дело, что ненадолго. К ночи Вайарду станет хуже, но церемонию он выдержит.

– Что ты сделал? – прошептал конд.

– Снял боль, – признался Нэо, – к сожалению, не навсегда.

– Спасибо, – Вайард улыбнулся, – но не делай этого больше, ведь ты уйдешь, а я останусь.

Да, об этом он не подумал. Не случайно фэрриэннец напомнил ему Стефана. Другой владыка постарался б удержать чудо-лекаря при себе хоть золотом, хоть женщинами, хоть цепями, а Вайард не хочет отвыкать от боли, потому что, когда уйдет гость, она вернется.

– Не буду.

– Но этот вечер будет моим, – повелитель Легонны тронул эльфа за плечо, – мне жаль, что ты у нас не задержишься. Не потому, что ты можешь помочь, а потому, что я хотел бы иметь тебя рядом. И твоих спутников тоже.

– Если б я покинул свой мир оттого, что мне наскучил покой, я бы остался, но у нас идет война.

– У нас тоже, – улыбнулся Вайард. – Но мы прежде всего должны своему дому и своему миру… Что ж, попробуем повеселиться хотя бы сегодня. Когда бедную невесту «убьют» и «похоронят», в большом дворце начнется вечер Встречи. Это красивый обычай, особенно если жених и невеста любят друг друга, а мой брат и эта глупышка любят.

2896 год от В.И.

26-й день месяца Агнца

АРЦИЯ. ФЛО

Представление давали в наспех сколоченном деревянном бараке, украшенном увядшей по причине жары зеленью. Первые скамьи занимали клирики и нобили, сзади размещалось простонародье. Публика прямо-таки ломилась на дармовое зрелище, но Рито умудрился отхватить место в восьмом ряду с левого края, а Серпьент возжелал наблюдать за действом с плеча Рафаэля. Начали вовремя. На сцену вышел злодейского вида человек с подложенной под плащ подушкой и низким, рычащим голосом заявил, что намерен стать королем Арции, даже если ему придется переступить через трупы своих родителей, братьев, племянников и жен.

Я преступлю, не дрогнув, реки крови, —

завывал урод с подушкой, —

Но трон арцийский я заполучу,

Что смерть, предательство, разруха, голод?

Всего лишь средства, а корона – цель!

О ней мечтал я с самого рожденья,

Себя во сне я видел королем,

Проснувшись же, оказывался я

Лишь тенью робкой царственного брата…

Актеру было самое малое под пятьдесят, а грим добавлял ему еще с десяток лет. Рафаэль не сразу сообразил, что рычащий и хрипящий придурок изображает Александра Тагэре. То, что происходило на подмостках, не лезло ни в какие ворота. Негодяй Жоффруа, бывший старше Сандера на пять лет, превратился в юного, белокурого херувимчика, оклеветанного и погубленного злодеем-горбуном, который на этом не успокоился и взялся за Жаклин. Сначала он самолично убил ее горячо любимого и благородного мужа, затем похитил и изнасиловал безутешную вдову, вынудив выйти за себя замуж, после чего ее же и отравил, чтобы жениться на племяннице.

С каждым сказанным словом Рито все больше казалось, что он рехнулся. Дело было не только в ерунде, которую несли актеры, довольно-таки бездарные, надо отдать им должное, а в том, КАК на них смотрели зрители. Тишина стояла такая, что пролети бабочка, и то было бы слышно. Кэрна видел, что люди верят ВСЕМУ, что им плетут. Для них Сандер, за всю свою не столь уж и долгую жизнь не сотворивший ничего бесчестного, был чудовищем, узурпатором и убийцей.

Стараясь не шуметь, Рафаэль встал со своего места и пробрался к стене. Было еще светло, и мириец лихорадочно искал лица, на которых бы читались возмущение, недоверие, ирония. Таких не было! Завопи кто сейчас: «Бей горбуна!» – и собравшиеся повскакали б со своих мест и с палками и факелами бросились на кровавого негодяя.

– Занятная магия, – шепнул Серпьент, – сразу и не поймешь, на чем она замешана…

– Магия? – не понял Кэрна, немедленно став врагом стоящих рядом, ибо отвлек их от разворачивающегося действа.

– Волшба, – подтвердил Серпьент, заползая приятелю чуть ли не в ухо. – Кто-то умный работал, проешь его гусеница! Ну да на каждую задницу найдется крапива! Это все брехня? Не говори, кивни только.

Рито вслушался и решительно тряхнул головой. Брехней было абсолютно все. То есть до такой степени все, что становилось непонятно, как подобное вообще могло прийти в голову. Это была даже не ложь, потому что ложь все же отталкивается от правды, а какое-то чудовищное извращение, сумасшествие, причем оказавшееся заразным.

Толпа внимала. Актер с подушкой как раз дошел до захвата власти и подробно сообщал, что подкупил свидетелей, дабы те оклеветали покойного короля, обвинив его в двоеженстве.

Пусть ложе брата моего не знало скверны, —

шипел «Александр», превознося добродетель покойного Филиппа, число только известных любовниц которого перевалило за две сотни, —

Его залью зловонною смолой,

И не отмыть ее вдове и детям,

А чтобы даже шепот не раздался,

Племянницу я к браку приневолю…

Зачем законному королю потребовалось жениться на незаконнорожденной, тиран объяснить не успел, так как раздался тонкий, дребезжащий голосок:

– Это все ложь, люди добрые! Клянусь святым Эрасти!

Рито бросился вперед и успел вовремя, чтобы прикрыть собой невысокого старичка в потертой кожаной куртке, а тот, сжимая сухонькие кулачки, кричал о покойном Шарло Тагэре, продажных лицедеях и несправедливости. Рафаэлю не впервой было драться, но против озверевшей толпы он еще не выходил. Зрители, только что с ужасом взиравшие на великого злодея, ополчились на тех, кто осмелился его защищать. Правда, не все. Слева вскочило трое плечистых мужчин, явно готовых дать бой остальным, а справа раздался громкий, переливчатый свист. Свары возникли еще в нескольких местах.

Два десятка человек против четырех или пяти сотен! Говорите, нет суда справедливей памяти народной? Вот она вам, ваша память! Да и благодарность заодно! Старикашка за спиной Рафаэля не унимался, выкрикивая правильные слова, которые лишь подбавляли масла в огонь.

– Нашел, – гаркнул мирийцу в ухо Крапивник, – мы их поймали!

– Как бы не они нас, – огрызнулся Рито, проверяя, как ходит в ножнах меч.

– Погоди, я с ними и без железяк управлюсь.

Ответить Кэрна не успел – Серпьент заткнулся, и вверх взмыла огромная рыжая бабочка. Вызывающе трепеща крылышками, она подлетела к сцене и пристроилась на занавесе, а затем театр заполнил уже знакомый Рафаэлю хриплый рев.

Серпьент Кулебрин завел свою старую песню. Нет, не совсем! Вслушавшись, мириец понял, что слова изрядно изменились:

Бей Тартю крапивой по унылой харе,

Чтоб забыл, как из себя корчить государя.

Бей свиней крапивой по голому заду,

Потому что заслужили, потому что надо.

Бей шута крапивой по вонючей пасти,

Чтоб навеки позабыл, как брехать для власти!

Бей свиней крапивой по голому заду,

Потому что заслужили, потому что надо.

По ушам крапивой – дурней лопоухих,

Чтоб умели отличить правду от чернухи,

Бей свиней крапивой по голому заду,

Потому что заслужили, потому что надо.

Бей …

Мириец с детства обладал прекрасным слухом, но никогда ему не доводилось слышать ничего прекраснее, чем вопли Серпьента. Потому что безумные закатившиеся глаза становились обычными, человеческими, а побелевшие и закушенные губы расплывались в ухмылках.

Молодой мещанин в пестрой куртке, обнимавший за плечи свою подружку, замахал рукой и завопил:

– А Тартю – козел!

– Не козел, а кошкин сын! – поправил мордатый лавочник.

– … кошачье! – подхватил его сосед.

– Долой!

– И шутов этих долой!

– Бей лгунов!

Кто-то свистел и топал ногами, кто-то запустил в сцену какой-то дрянью. Хозяин труппы с побелевшим лицом проблеял что-то вроде «представление отменяяяяяяяяя…» и удрал, стирая с физиономии то, что мгновение назад было протухшим яйцом, а человек тридцать-сорок, обняв друг друга за плечи и раскачиваясь в обе стороны, вдохновенно орали:

Бей свиней крапивой по голому заду…

Лопоухий студиозус подскочил к стене, выхватил уголек и, несколькими штрихами изобразив непристойную картинку, подписал «Кошкин сын». Другой вырвал у приятеля орудие и добавил пару деталей. Вокруг немедленно образовалась толпа, подающая художникам советы все больше скабрезного толка. Еще с полсотни человек лупили друг друга по спинам и от души орали «Виват Тагэре!» и «Долой Тартю!».

– Эти готовы, – Серпьент описал несколько кругов перед самым носом Рафаэля, – больше их не окрутишь. Нет, каковы?! Я! Я не сразу понял, как это они делают. Ну ничего, теперь я им пропишу по первое число, до зимы чесаться будут!

НЭО РАМИЭРЛЬ

Ветер обрывал белые лепестки цветов, на небе буйствовала огромная серебристая луна, столь любимая Ангесом. Рамиэрль не сразу привык к мысли, что в нем самом течет кровь Лунных королей, но это так. Может быть, поэтому серебряный свет и разбудил древнюю тоску. А Тамарин и Тигойа влюблены и счастливы, и дай им Звездный Лебедь всего хорошего! У них впереди не так уж и много лет, пусть они будут наполнены радостью.

Во дворце играла музыка, мужчины и женщины пили, танцевали, бросали друг на друга томные взоры, назначали свидания. Нэо видел это сотни раз, так было в Арции, Эланде, Таяне, Корбуте. Эльф оглянулся на освещенные окна: будем надеяться, что его отсутствия не заметят. Конд говорит с отцом жениха, остальные веселятся, и пусть их.

… С неба упала звезда, ярким росчерком пронеслась среди незнакомых созвездий. Странно, что ночь Фэрриэнна не освещали Амора и Ангеза, Дева и Воин не зажгли своих звезд, хоть и взяли этот мир под свою руку. Рамиэрль тронул ствол какого-то дерева и почувствовал его ответ. Захотелось взять в руки гитару. Как давно он не играл… Разве что у зачарованного пруда в Солнечном замке, но тогда его пальцами водили своя и чужая боль, а сейчас назло всему хочется спеть о весне.

Нэо смотрел на звезды и думал о счастье, а потом рядом заплакала женщина. Тихие всхлипы среди цветов и музыки казались особенно безнадежными. Эльф не знал, что оплакивает фэрриэннка, его это не касалось, у него были свои беды, свой долг, своя память, ему следовало уйти и забыть, но он пошел на звук. Незнакомка забилась в самую гущу цветущих кустов, человек ее нипочем бы не отыскал и тем более не подошел бы незаметно, но перед эльфом усыпанные нежными пахучими колокольчиками ветви расступались сами. Нэо узнал Онку. Эльф не представлял, что заставило предводительницу Лилий забиться в самый дальний угол сада, но что дело плохо, понял сразу. Рамиэрль тихо отступил, оставляя женщину наедине с ее горем, но не тут-то было. У лльямы было слишком доброе сердце или что там имеется у подобных созданий. Огневушка проломилась сквозь кустарник и, будучи исполнена глубочайшего сочувствия, наскочила на всхлипывающую Онку, вдохновенно поскуливая. Та вскрикнула и отняла ладони от лица. Отступать было некуда, и Нэо вышел вперед.

– Прости, я здесь оказался случайно. Пошли, Волчонка.

Но лльяма, доселе относившаяся к фэрриэннским женщинам с неодобрением, не ушла, продолжая толкать Онку то головой, то лапами. Пришлось крикнуть еще раз. Огневушка подпрыгнула, подскочила к Нэо, описала вокруг него пару кругов, вернулась назад и улеглась.

– Не бойся, она не со зла, она хочет тебе помочь. Я сейчас ее уведу, – тихо сказал эльф.

– Мне никто не поможет, – фэрриэннка подняла голову. Черная и синяя краска на ее лице размазалась и потекла, губы и глаза опухли, но смешным и уродливым это не казалось. Такое горе не может быть смешным. Нэо подошел к женщине и опустился на траву у ее ног рядом с лльямой, немедленно положившей ему на колени тяжеленную синюю лапу. Очутившись в мире Ангеса, она все больше напоминала волка или собаку, по крайней мере, внешне.

Какое-то время все молчали, потом Онка заговорила. Тихо, словно бы сама с собой:

– Пусть они будут счастливы, у них должны быть дети, наследники Легонны… Хорошо, что он выбрал Тигойю. Я боялась, что в этот дом приведут Шаббу…

– Ты хорошо их знаешь, – откликнулся Рамиэрль. Раз она заговорила, будет и дальше говорить. Иногда горе можно ненадолго отпугнуть откровенностью. Эльф-разведчик знал, когда и как вступать, чтобы собеседник не останавливался.

– Хорошо, – фэрриэннка сорвала небольшую ветку, смуглые пальцы теребили цветочную кисть, – очень хорошо… – она помолчала. – Я была невестой Вайарда. Он ехал за мной, когда на него напали. Сначала мне сказали, что он умер, потом, что жив, но умирает. Я сидела рядом и ждала конца, а смерть все не приходила и не приходила… Появлялся лекарь и говорил, что он не доживет до утра. А потом до вечера. А потом снова до утра… На третью ночь Вайард пришел в себя и увидел меня.

Я всегда любила его, хотя наш брак… Его задумали родители, чтобы скрепить союз Легонны и Ратты. Вайард и раньше думал сначала о кондии, потом о себе. Он согласился, я знала, что он будет со мной честен, но я не думала, что он тоже любит, а он любил. Он сказал мне об этом, когда думал, что уходит…

Онка замолчала. Лльяма еще сильнее навалилась на Рамиэрля, и тот был готов поклясться, что огневушка все понимает. Или чувствует, что в такие мгновения важнее. Пауза затягивалась, и Рамиэрль тронул собеседницу за руку.

– Он выжил, почему же вы не вместе?

– Вайард отослал меня, когда ему сказали, что он… Что он жив лишь до пояса. Я умоляла его остаться со мной, клялась в верности, в том, что я люблю его любым, но он не хотел губить две жизни вместо одной. И все равно погубил… Зачем?!

– Он не хотел быть беспомощным в глазах любимой женщины. Такие не позволяют себя оплакивать и себя жалеть.

– Да, – Онка вздохнула, – наверное… Я рвалась за ним ухаживать, он не давал. Волчье сердце! Какой же дурой я была…

– Ты ушла к Девам Тьмы поэтому?

– Нет, я просто не вернулась домой. Я была такой же Подругой, как Тигойа, мне нравилось носить холодное железо и показывать свои ноги и грудь… Если б я не была на Страже, если б Вайард не поехал за мной, все было бы иначе!

– Неизвестно, лучше или хуже. Онка, дорогая, если Вайарда решили убить, на него бы все равно напали. Никому не известно, чем бы закончилось покушение. Он мог выжить, а мог погибнуть. Возможно, быстрая смерть для него была бы милосердием, но для Легонны стала бы бедой.

– Да, – всхлипнула Онка, – да, наверное. Он живет для Легонны, а для меня… Для меня места нет.

– Прости, но ведь ты могла выйти за другого.

– Могла… И не могла. Я люблю и буду любить, тебе этого не понять…

«Тебе этого не понять…» Всем кажется, что их беда самая страшная, что другие никогда не поймут их боли. Хотя почему всем? Рене все понял, Рене и Геро… «Почему ты ее отдал?» – спросила она после коронации. Он отдал Кризу Уррику, потому что боялся любви, потому что думал, что еще не поздно уйти. Почему мы «думаем» там, где надо просто жить?! Вайард тоже «думает», побери его Бездна! И почему только он не Ларэн, тот бы знал, что делать!

– Если можешь, забудь, что я сказала, – Онка попробовала улыбнуться, – я, наверное, очень страшная, да?

– Страшная? Ничего подобного, – Нэо пристально посмотрел на женщину. Он ничего не сделал. Или почти ничего, но потеки краски на лице исчезли, а выбившаяся из-под повязки седая прядь стала черной. – Я не лгу, все в порядке, – заверил эльф и вдруг добавил: – Ты можешь сделать так, чтобы сюда принесли Вайарда и он остался один? Совсем один?

– Могу… Но, – она с испугом посмотрела на Нэо, – зачем?

– Самое худшее, что ему грозит, это послушать ночных птиц… Онка, я ничего не могу тебе обещать, но я… Я попробую ему помочь.

– Это невозможно. И… ты же не лекарь?

– Невозможно? А вот она, – Нэо схватил за шиворот пискнувшую лльяму, – возможна?! Я не лекарь, Онка, но я попробую. Хуже не будет. В крайнем случае, ничего не выйдет, так что лучше соврать. Сможешь?

– Смогу.

– Тогда я жду.

Онка ушла, лльяма в порыве восторга постаралась опрокинуть Нэо на усеянную лепестками траву, но эльф увернулся. Он сам не знал, как у него сорвались эти слова, и что будет, если он ошибается в своих силах? Он слишком многое сегодня вспомнил, вот и растаял. Огневушка опять подпрыгнула, и Нэо на нее цыкнул. Скоро сюда придут, значит, надо спрятаться.

– Волчонка, – лльяма насторожилась, – а ну иди сюда и ложись. И тихо! Поняла? Тихо! Нас тут нет!

Порождение Тьмы осознало, что сейчас не до шуток, и старательно затаилось, Нэо пригасил синее свечение. Они ждали. Долго или нет эльф не думал, отбиваясь от нахлынувших воспоминаний, в который Кризин смех сменялся голоском Мариты, а седые, древние травы оборачивались цветами могильного шиповника, который он заставил жить и цвести вопреки осени и смерти. Как далеко сейчас этот шиповник…

Шаги то ли слуг, то ли охранников Рамиэрль услышал задолго до того, как зашевелились ветви и на освещенную луной потайную полянку вышла Онка. Женщина оглянулась по сторонам, но никого не заметила. За ней появились и остальные. Нэо видел, как конд отпустил носильщиков и повернулся к Онке.

– Ты хотела со мной поговорить. О чем? Все давным-давно сказано…

– Все? Неужели все? Ты помнишь это место?

– Да, – эльф видел четкий профиль Вайарда и его отекшую руку, лежащую на резном подлокотнике, – я не могу позволить себе роскошь забыть о счастье, хотя тогда я не думал, что это счастье… Я тогда вообще мало думал. Онка, хорошо, что мы остались одни. Я должен тебе сказать одну вещь, – он помолчал. – Если ты хочешь мне помочь, возвращайся к отцу и выходи замуж. Ты не должна себя губить с этими дурищами…

– Я была одной из них.

– Была, но тогда тебе было восемнадцать и ты не собиралась там оставаться. Просто играла… Тебе хотелось, чтобы я тебя похитил, чтобы была погоня, пир, черное платье. Выходи замуж, Онка. Прошу тебя. Я не могу видеть тебя такой.

– Нет, и ты знаешь почему.

– Знаю и именно поэтому прошу. Я и так каждый день думаю, что ты из-за меня себя хоронишь. Твой отец тоже…

– Отец? Он приезжал? Да?! Кто ему позволил?

– Он – твой отец…

– Хватит, – выкрикнула женщина чуть громче, чем нужно. – Поговорили… Я пойду, позову слуг, – она обвела глазами поляну и исчезла. Вайард остался, рука еще сильнее сжала резную птичью голову, но конд промолчал.

Нэо собрался с силами. Ларэн властью Ангеса вернул Эрасти руки, и Роман лишь сейчас понял, КАК он это сделал. Воина помнили как бога войн и холодного железа, забывая, что он был и богом прощения. И это было правильным. Те, кто смотрят в лицо смерти, умеют прощать, как никто.

Человек в кресле посреди поляны что-то почувствовал, что-то необычное, зашевелился, попробовал крикнуть, но синий купол, похожий и не похожий на тот, что защищал живой мир от лльямы и лльяму от мира, уже окружил легонского конда второй кожей, и тот замер. Сейчас он спит и видит… Кто его знает, что. Может, танцующую Кризу, может, Рене, положившего руку на холку Гиба, или золотоволосого юношу на эшафоте, говорящего о том, что смерти нет… Роман стиснул зубы и накинул магическую сеть на цветущие кусты. Если получилось у Ларэна, получится и у него!

Стон умирающих растений был тихим и покорным. Зеленые создания умирают там, где родились, они не могут бежать, не могут защищаться, не могут умолять… Здесь долго ничего не вырастет, но так надо. Внук Лунного короля сосредоточился и влил в синий панцирь силу, забранную у весенних кустов. В висок вонзилась раскаленная игла, но такую боль пережить можно. Синий свет сменился зеленым, магический кокон оплывал, стягиваясь к пояснице и ногам все еще грезящего человека. Сначала сияние нарастало, потом стало гаснуть, впитываясь, как вода впитывается в раскаленный песок. Зелень стремительно исчезала, сквозь нее стали пробиваться оранжевые и алые блики. Неужели не хватает?! Да. Не хватает. Что ж, пустим в ход собственную силу.

Игла превратилась в кинжал, во рту появился привкус крови, но осенние пятна исчезли, зелень вновь стала чистой и нежной, как в Корбутских горах в месяц березы [16]. Нэо, едва стоя на ногах, устало смотрел на очнувшегося конда. Вряд ли тот что-то запомнил, а хоть бы и запомнил.

Голова разламывалась, но это пустяки в сравнении с тем, что выпало на долю Рене. Рамиэрль закусил губу и попытался найти Онку. Женщина была совсем рядом. Ждала. Что ж, тянуть не стоит. Если получилось, оно уже получилось. Эльф тенью скользнул сквозь кусты, листья на ветвях еще трепетали от легкого ночного ветра, а цветы обдавали ароматом, но растение было мертво, так что ветви Роман раздвинул сам.

– Онка!

Та вздрогнула и оглянулась. Если ничего не вышло, ее лучше сразу убить.

– Онка, теперь все зависит от тебя. Ты должна закричать.

– Зачем?

– Закричать так, словно тебе что-то грозит. Что-то очень страшное… Он должен услышать.

Она молча кивнула. Подползла Волчонка и улеглась у ног Романа. Нэо присел на корточки, положив руку на прохладную синюю морду. Не так ли и он сам? Внутри все полыхает, а сверху – прохладная безмятежность…

Онка закричала неожиданно и так, словно ее и впрямь схватило чудовище. Закричала и бросилась на землю, колотя по ней кулаками. Это не было игрой, просто она слишком долго молчала.

– Онка, – крик Вайарда был не менее отчаянным. – Онка! Что с тобой?!

Роман едва успел отступить в сторону, иначе конд сбил бы его с ног. Женщина рывком поднялась с земли навстречу. Дальше Рамиэрль не смотрел, пробираясь умирающими кустами в сторону дворца. Надо сделать так, чтобы сюда никто не пришел хотя бы ору.

2896 год от В.И.

Ночь с 6-го на 7-й день месяца Иноходца

ОРГОНДА. ЛИАРЭ

Нельзя сказать, чтоб план был безупречен, но лучшего герцог Мальвани придумать не мог. У них было слишком мало людей, и приходилось трижды примерять, прежде чем решить судьбу хотя бы одного полка. Получив письмо от тайного доброжелателя, Сезар не спал несколько ночей и наконец принял решение. Первой о нем, разумеется, узнала Марта. Герцог рассказывал, герцогиня слушала, как всегда, не перебивая. Потом она задаст вопросы, немного помолчит, по привычке теребя ожерелье, и, наконец, скажет, согласна или нет. Они никогда не врали друг другу, даже когда в глубине души хотели утешительной лжи.

– Нужно решить, что важнее: удержать Краколлье или разбить Аршо-Жуая. На то и на другое нас не хватит.

– Ты уже решил, насколько я понимаю.

– Да. Я оставлю в лагере две сотни рыцарей с двумя тысячами пехотинцев и стрелков и пошлю туда десять тысяч ополченцев. Для защиты укреплений хватит, ведь для первой ифранской армии главное – сковать наши силы и дать возможность Ипполиту вторгнуться в среднюю Оргонду. Они не станут разбивать себе голову о стены, Паучиха – девушка скупая, гробить армию без толку не будет.

– А что станешь делать ты?

– Тихонько пойду за ифранцами по нашему берегу. Думаю, они двинут к Кер-Женевьев, это подходящее место для переправы, и оно достаточно далеко от Краколлье. Жуай решил перейти Ньер там, куда нам не успеть, даже узнай мы о его маневре.

– Ты дашь бой на переправе?

– Не уверен. Возможно, дам, а возможно, помешаю им перейти на нашу сторону и заставлю идти выше по реке. Все будет зависеть от обстоятельств.

– Аршо-Жуай у Кер-Женевьев поймет, что ты вывел из Краколлье почти всех.

– Поймет.

– Значит, гарнизон обречен.

– У нас нет другого выхода. Если ифранцы разозлятся и решат во что бы то ни стало взять лагерь, они его возьмут. Те, кто там остается, об этом знают. Они сами вызвались.

– Кто это?

– Марта, ты же догадалась.

– Паже?

– Да, он не может простить себе Мунта. Я тысячу раз говорил ему, что на его месте попался бы любой, что Вилльо били наверняка и неладное почуял бы разве что покойный Обен. Эти твари обманули даже старшего Бэррота, чего уж говорить о бедняге Паже. Его никто не винит, но он себя осудил. В Краколлье он или искупит вину, или погибнет. Это его выбор.

– Остальные тоже арцийцы?

– Да, из южной армии. Те, кто пристал к Гартажу.

– А ты ведь тоже, – Марта накрутила на руку жемчужную нить.

– Что «тоже»? – первый раз за три года Сезар Мальвани изобразил непонимание. У него получилось очень хорошо.

– Тоже не можешь себе простить, что тебя не было ни у Гразы, ни в Мунте.

– Не могу, – тут он соврать не мог, да она бы и не поверила, – но я бы тоже попался. Если уж Луи и Ювер ничего не поняли…

– Ты помнишь, как все было в Эльте? – тихо спросила Марта. – Мне тогда было четырнадцать. Даже Обен не догадался… Даже Обен! – герцогиня резко дернула рукой, золотистые жемчужины раскатились по комнате, но дочь Шарля Тагэре на них даже не взглянула. – Сезар, мы обречены. Мы ничего не сможем сделать. Ничего…

– Марта!

– Неужели ты не понимаешь? Отец был лучшим воином Арции, Александр превзошел даже его, а их смела с ладони серость, которую они и замечали-то лишь для того, чтоб пожалеть! Можно бороться с тем, у чего есть голова и сердце, а это… Это как чума, как яд. Не знаешь, с каким глотком в тебя войдет смерть. Тут один закон: первыми гибнут лучшие и сильные. Нас у отца было шестеро, остались я и Лаура, которая ни на Тагэре, ни на Фло не похожа. Просто глупая женщина, занятая лишь своим домом. От Эдмона ждали многого, от Сандера не ждали ничего, но он взлетел выше всех. И разбился.

Жоффруа вырос ничтожеством, но он смог убить Рауля, которому был по колено, и… Филиппа. Потому что Филипп сломался из-за этой твари и еще из-за Эллы, которая со своим выводком погубила Сандера. Кто такие Вилльо, Сезар и кто был мой брат?! Но победили они. Кем были Агнеса с Батаром в сравнении с отцом? Но они его доконали. Теперь дошла очередь до нас… Сезар задумчиво смотрел на раскатившиеся жемчужины, потом перевел взгляд на эллский гобелен, где рыцарь на белом коне тыкал копьем в пасть маленькому и нестрашному дракону, кокетливо, чтобы не сказать больше, развалившемуся кверху пузом.

– Ты права и не права, – герцог подошел к жене и опустился на ковер у ее ног, – было бы чудесно, воплотись все зло в каком-нибудь чудище, которое можно убить. Или, того лучше, стань оно чем-то вроде ожерелья или кольца, которые взял да и бросил в море или в огонь. Тогда бы ни твой отец, ни Сандер не погибли, но у зла нет лица, оно везде и нигде, но это не значит, что оно непобедимо. Ты вспомнила Эльту и Гразу, а ведь был еще и Беток! У Кэрна на сигне горящее сердце, но тогда сердца горели у всех, и зло сгорело в этом пламени. Пусть не до конца, но сгорело! Ты сказала: чума. Это и впрямь похоже на чуму, а зараза боится огня, Марта. Не надо отчаиваться.

– Ты прав, я… Просто мне очень плохо без Сандера. Мы мало виделись, но он был моим братом, мы даже не понимали, мы чувствовали друг друга. Он был последним из Тагэре, а теперь последняя – я. Я все сделаю, как нужно, Сезар, не волнуйся.

– А я в герцогине Оргонды никогда не сомневался. Помни, после Эльты был Беток. Свой Беток будет и у нас.

2896 год от В.И.

7-й день месяца Иноходца

ТАЯНА. ГЕЛАНЬ

Последний кубок был поднят два дня назад: в Таяне пили после победы, а не до нее. Высокий Замок притих, словно приготовившаяся к прыжку рысь. Все знали, что делают, лица были сосредоточенными, движения быстрыми и точными. Обоз выступил ночью, конница уходила в полдень, а пехоты, пехоты в Таяне не было, разве что в гарнизонах, зато у них были союзники из Южного Корбута, которые ждали у неведомой еще Глухариной.

Луи Трюэль с самого утра болтался по Замку, решая для себя очень важный вопрос. На одной из лестниц он столкнулся с одетым по-походному Александром.

– Вот и начался наш путь домой, – глаза Тагэре ярко сверкнули, – пусть в обход, но начался.

– Арде, – кивнул Трюэль и, спохватившись, добавил: – То есть Жабий хвост! Ты куда?

– Поднимусь к Ликэ.

– Вы еще не простились? – участливо спросил Луи Трюэль.

– Я забыл сказать ей одну вещь. Встречаемся во дворе, – Сандер поставил было ногу на ступеньку, но передумал и повернулся к другу. – А ты не будешь прощаться с Беатой?

– Нет, – отрезал Луи, но Александра это не удовлетворило.

– Почему?

– Потому что мне не шестнадцать, потому что я ухожу на войну и вообще… Жабий хвост, ну чего пристал?!

– Пристал, потому что ты творишь глупости. Пойди к ней и все скажи!

– Я творю глупости? – Луи показалось, что он ослышался. – Кто бы говорил!

– Я тебе это говорю. Осел, который однажды угробил любовь из-за вбитой в голову чуши. Твой дед призывал учиться на чужих ошибках. Вот и учись!

– Ты соображаешь, кто я? Изгнанник и друг изгнанника, нам еще воевать и воевать, что я могу ей дать?!

– Счастье! – отрезал Сандер.

Ответить Луи не успел, Тагэре исчез. Луи постоял, словно продолжая безмолвный спор, сделал шаг в направлении лестницы, по которой поднимались к сестрам Ракаи, но отпрянул, словно наступив на змею, и пошел к себе. Впрочем, «к себе» это было слишком сильно сказано, комнаты, отведенные послу графа Лидды, были обставлены таянской мебелью, на стенах висело таянское оружие и корбутские шкуры, а присутствие Луи было обозначено разве что содержимым нескольких вьюков, да и оно по большей части было подарено Лиддой и Лосем. Своего у графа Трюэля не было ничего, кроме меча, графской цепи да пары колец. Даже конь принадлежал пропавшему Рито.

Собирать арцийцу было нечего, терять тоже… Луи посмотрел, как играют солнечные зайчики на медвежьих шкурах, подмигнул усатому дану с картины, лихо сносившему башку здоровенному гоблину со знаком Рогов на одежке, немного подумал и решил написать письмо Беате, но отчего-то вывел на листе бумаги:

«Дорогой Рорик! Мы с Александром уходим на войну, если нам удастся до осени разбить билланцев, весной Таяна и южные орки направят нам на помощь…»

Робкий стук в дверь отвлек графа от перечисления будущих союзников. Луи пригладил каштановые волосы и крикнул.

– Проше дана!

Это был не дан, а даненка! Беата! Девушка вошла довольно смело, но сразу же отчаянно покраснела. Руки она отчего-то прятала за спиной, а на лице застыла странная смесь решимости и смущения.

– Сигнора!

– Дан Луи, – девушка вдохнула поглубже, – дан Луи… Вы ж на войну идете, так я принесла…

Она принесла плащ, на котором красовался старательно вышитый герб Трюэлей, правда, совершенно непохожий на тот, что был выбит на фронтоне мунтского особняка. В Таяне были свои понятия о геральдике, здесь рысь была именно рысью, лис – лисом, меч – мечом. В интерпретации Беаты Лежащий Бык и Ветка Яблони превратились в очаровательную картинку, где могучий, освещенный солнцем рогач развалился под цветущими ветками. На самом деле на сигне Трюэлей были не цветы, а плоды, а бык лежал в позе, более напоминающей львиную, и был не рыжим, а коричневым, но какое это имело значение?!

– Сигнора… Неужели это вышивали вы?

– Конечно, – она казалась удивленной.

– Но это же долго!

– Я начала шить, – Беата зарделась еще сильнее, – в тот вечер, как увидела дана. Я спросила дана про консигну, и он сказал, что бык и ветка яблони. Я все правильно сделала?

– Да, так и есть. – Проклятый, если он вернется в Арцию, бык Трюэлей будет лежать только под весенними деревьями! – Как красиво.

– Дан примерит?

Еще бы дан не примерил?! Луи сбросил плащ с «волчьей» сигной – Сандер простит – и накинул обновку.

– У дана есть зеркало?

Зеркало было и послушно отразило темноволосого воина со счастливыми глазами. Плащ пришелся впору.

– Дан Луи очень красивый, – сказала Беата, повергнув внука барона Обена в сильнейшее смущение. Так его еще не называли. Красавцами были Артур и Рито, а остальные, остальные были просто «волчатами». Были и нет.

– Дана, – тихо сказал Луи, – я благодарю за подарок, но я не могу его взять.

Голубые глаза наполнились слезами, и Луи, сам не соображая, что делает, схватил девушку за руку:

– Беата, ты не поняла! Понимаешь, нас было много. Нас звали «волчата», мы носили синие плащи с консигной Сандера, а теперь все погибли. Осталось только двое… И еще трое в разных местах, может, они живы, а может, и нет. Если я сменю «волчий» плащ на твой, я их предам. Пойми, я, я… Ты не представляешь, как я тебе благодарен, как я…

Беата Ракаи была таянкой, дочерью, сестрой и племянницей воинов, ее старший брат погиб. И отец тоже. Она поняла.

– Но дан может в бой надевать свой плащ, а в дороге, когда не жалко, этот. Правда? – она улыбнулась. – А когда дан вернется, я вышью ему волка и луну.

– Беата, – Луи захлестнула благодарность к самой лучшей на свете девушке. – Сигнора…

От признания отделяло одно мгновение, но незапертая дверь распахнулась и на пороге застыла Гражина в роскошном синем платье, расшитом голубками, в руках сестра Беаты держала что-то, похожее на скатанный шарф. Нежная улыбка на прелестных губках медленно гасла, а в глазах загорался нехороший огонек.

– Беатка, что ты тут делаешь?

– Дана была так любезна, – начал Луи, но Беата не дала ему договорить.

– Я пришла проводить дана Луи, и я вышила ему плащ, а что нужно тебе?

– Ты… – голос младшей сестры не сулил ничего хорошего, но старшая ее опередила:

– Тебя послали за мной? Хорошо, идем.

Луи не успел оглянуться, как Беата взяла Гражину за руку и буквально выволокла из комнаты, не забыв прикрыть дверь. Арциец привалился к стене, лихорадочно соображая, что он должен был сделать или сказать. Хваленая смекалка Трюэлей отказала напрочь.

2896 год от В.И.

7-й день месяца Иноходца

ТАЯНА. ГЕЛАНЬ

Ликия была сдержанна и спокойна. Сандера поражало, с какой легкостью его подруга сменила чуть ли не крестьянскую одежду на дворцовые наряды. Она знала, как их носить, и она привыкла повелевать, хоть и не испытывала от этого наслаждения. Александр Тагэре рос среди знати, сам был герцогом и королем и не мог не узнать себе подобного, но даже отдаленно не представлял, кем же была его спасительница, возлюбленная и, наконец, невеста. Александр молча стоял и смотрел на высокую женщину со светлыми косами, которым бы позавидовала даже Миранда. Ликия ответила на взгляд взглядом, в столбе света танцевали майерку золотистые пылинки, на подоконнике нежилась кошка, как две капли воды похожая на ту, что пропала в Гразском лесу. Он пришел сказать нечто очень нужное для них обоих, но не знал, с чего начать. И она не знала…

– Мы идем к Глухариной. Там к нам присоединятся гоблины.

– Это хорошие союзники, – чуть промедлив, сказала Ликия. – Им можно верить до конца.

– А тебе, – Сандер сам не понял, как у него это сорвалось с языка, но, заговорив, он не останавливался, – тебе я могу верить?

– Мне? – она казалась удивленной. – Верить мне? – Да, Ликэ… Не обижайся… Я однажды ушел на войну. Я воевал долго, слишком долго, и меня не дождались. Я вернулся и узнал, что Даро… что та женщина, которой я верил больше, чем себе, выходит замуж за другого – за моего друга и вассала, готового за меня умереть. Я узнал об этом, когда наконец собрался рассказать о нас брату. Войну я выиграл, а счастье проиграл. Так мне тогда казалось. Ты меня дождешься?

Ликэ опустила голову, кошка перевернулась и принялась сосредоточенно облизывать лапу, солнечный луч немного переместился и разбился о граненый хрустальный шар, на который опиралась бронзовая рысь.

Александр смотрел на светлокосую женщину в платье из тяжелого шелка, словно видел ее впервые. Зачем он назвал ей имя? Именно сейчас и именно так? Что стоят женские клятвы?! Он ни разу не просил Даро говорить то, что она говорила, не просил плакать, ревновать, хранить верность. Она это делала сама, и ее слова ничего не стоили, а выпрошенные обещания и вовсе хуже милостыни. Ликия подняла побледневшее лицо.

– Александр, я дождусь тебя. Клянусь тебе всем, что для меня свято. Памятью, надеждой, дорогами, которыми я прошла. Верь мне. Я тебя не предам, что бы с тобой ни случилось.

Так она с ним еще не говорила, так она вообще не говорила. На мгновение ему стало страшно, словно он заглянул в бездну, у которой нет дна, но потом страх сменился счастьем. Он поверил Ликэ сразу и навсегда и именно поэтому спросил:

– Ты меня любишь?

– Да! – она ответила тихо, но твердости в ее ответе было больше, чем в гранитной скале.

– Я должен идти, Ликэ.

– Ты должен идти и вернуться, а я ждать и дождаться. Да хранят тебя Великие Братья…

Когда он вернется, он ей расскажет все! И про барда Романа, который оказался эльфом, и про древнего императора, научившего его заветным ударам. Почему он рассказал о нем Луи, а не Ликэ? Почему промолчал о словах Нидаля? Не потому ли, что цеплялся за привычный и понятный мир, в котором человек не может прожить семьсот лет, в котором нет ни эльфов, ни гоблинов, в котором все просто, хотя ему раньше казалось, что нет ничего сложней и путаней его жизни.

Ликэ, непонятная, тревожная, спасшая его от смерти, знает иные пути, которые стремительно становятся и его тоже. Больше он не будет бояться говорить правду тем, кого любит, Ликия все поймет и все вынесет. Сейчас для разговора уже нет времени, но самое главное он скажет.

– Пусть помогут, – Александр с силой прижал Ликию к себе, – я люблю тебя, кем бы ты ни была! Слышишь? И я тебя никому не отдам.

Последний поцелуй был горячим и быстрым, они отшатнулись друг от друга, словно боясь переступить некую черту. Сандер уже принадлежал войне и дороге, а они ревнивы, как женщины, и не прощают измены. Словно напоминая об этом, со двора донесся зов трубы.

– «Не плачьте об уходящих в бой», – прошептала Ликия, – «Серебряные» выступают. Тебе пора, и помни, я дождусь.

– А я вернусь, – Александр легко коснулся рукой янтарной прядки и стремительно вышел. Так вот оно какое, счастье, о котором поют в здешних песнях. Счастье любви, войны и уверенности в победе и возвращении, уверенности в своей счастливой руке, сердце женщины и плече друга.

Последний из Королей стремглав сбежал по крутой лестнице. Внизу он столкнулся с Ежи и Луи. Принц был в черном, отороченном серебром местном одеянии, название которого Тагэре в очередной раз забыл, хотя сам носил такое же. На плечи Луи был наброшен роскошный вышитый плащ, на котором под веткой яблони возлежал рыжий бык с неправдоподобно острыми рогами. Глядя в пьяные от счастья глаза товарища, Сандер подумал, что смотрится в зеркало.

– Теперь ты должен привезти Беатке плащ билланского знаменного, – улыбнулся Ежи.

– Жабий хвост! Я ей привезу десять, – просиял глазами Луи Трюэль.

Сын Анджея хлопнул влюбленного по спине, и они втроем вышли на крыльцо.

ЭСТЕЛЬ ОСКОРА

Сандер вышел на крыльцо вместе с Луи и Ежи, эта троица становилась неразлучной. Таянец еще ничего не понимал, но уже шел за Последним из Королей, как шли за ним «волчата», мириец Кэрна, гварские вожаки – все те, в которых честь и жизнь сильнее предательства и желания выжить, по возможности урвав кусок пожирнее. Ежи Гардани, в своем черном доломане казавшийся младшим братом Шани, вскочил в седло первым.

Снова запели трубы. Садясь на Садана, Сандер глянул на мое окно, и я подняла руку. Может быть, мной овладело безумие, но я ему не солгала. Я дождусь его возвращения, и я люблю его. Глядя в спину уходящим на войну, перестаешь прятать голову в песок и врать себе. Когда-то я не понимала Лупе… Что ж, самый верный способ угодить в западню, это осудить того, кто попался раньше тебя. Я не знала, жив ли Рене и где он, я не знала, что будет, если мы с ним встретимся, но сейчас, стоя в этой пронизанной солнечным светом комнате, я любила другого. Много лет назад я осознала, что я нелюдь и мне придется с этим жить. Теперь я поняла, что предала того, во имя кого бросилась в огонь и с чьим именем прорвалась в обреченную Тарру сквозь десятки миров. И с этим тоже придется жить…

Я стояла у раскрытого окна и смотрела, как в высокое седло поднялся Анджей Гардани. Леопардовый дрыгант затанцевал, грациозно изгибая шею, король умело сдержал расходившегося любимца и властно направил к распахнутым воротам. Словно дожидавшийся этого ветер расправил знамена. Таянская рысь с мечом охраняла крепостные ворота, меч Гардани серебрился на фоне трехглавой горы, над которой поднималось солнце, потрясали копьями лисы Гери, дальше шли сигны, которых я позабыла или вовсе не знала – путник с мечом и хищной птицей на плече, сбросивший всадника конь, пылающее дерево… А вот боевое знамя «Серебряных» я помнила. Рысь. Просто серебряная рысь на черном и девиз «Меч и верность». Консигна Стефана Ямбора, навсегда закрепленная Шандером за гвардией таянских принцев.

Звездный Лебедь, Великие Братья и все боги и покровители, дайте мне не сойти с ума, глядя на знамена, которые я провожала в юности и которые провожаю теперь… Рядом с Рысью Стефана задирал голову к невидимой луне молодой волк и серебрились три нарцисса. Ежи поднял консигну друга рядом со своей, и она… Она отличалась от консигны Рене Арроя лишь отсутствием луны и молодостью волка. Как же я раньше не поняла?! Рене и Сандер! Первый из династии и Последний из Королей! Избравший ту же консигну и ту же судьбу, что и его великий предок, и, как и он, вознесенный на гребень охватывающей Тарру войны. И я, Эстель Оскора, неразрывно связанная с обоими…

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

DEBES, ERGO POTES [17]

Ваше благородие, госпожа Победа,

Значит, моя песенка до конца не спета.

Перестаньте, черти, клясться на крови!

Не везет мне в смерти, повезет в любви…

Б. Окуджава

2896 год от В.И.

26-й день месяца Иноходца

ТАЯНА

Садан попытался ускорить шаг, и Александр придержал любимца. Сейчас войско ведут другие.

Это было так странно – оказаться на чужой войне. Чувствовать себя гостем, пусть желанным и уважаемым, но гостем, которому не нужно принимать решений, взваливать на себя ответственность за чужие жизни и исход сражений. Всю жизнь Александра Тагэре мучила боязнь что-то сделать не так, подвести других, ошибиться. Сейчас он стал тем, кем всегда хотел быть, – простым рыцарем, и это было непривычно, ему не хватало возникающей перед битвой суеты с докладами, спорами, вопросами, советами, не хватало осознания того, что он отвечает за все и всех. Впрочем, думать о грядущем сражении он мог.

Александр всегда отличался любопытством, к тому же осенью гомона наверняка решит ввязаться в арцийскую склоку, и нужно знать, на что способны новые союзники. Сандер уже понял, что таянцы – отменные кавалеристы и природные вояки, но в больших сражениях подданных Анджея еще не видел. Их горячность и уверенность в себе немного настораживали: удержать подобную конницу на цепи под силу только настоящему повелителю, и Александру хотелось думать, что Анджей Гардани таковым и является.

Он, видимо, слишком задумался, потому что ехавший рядом с другом и сюзереном Луи не замедлил помянуть Жабий хвост и спросить сюзерена и друга, о чем он мечтает.

– Все в порядке, – улыбнулся Александр, – просто я всегда хотел свободы, хотел, чтоб от меня ничего не зависело, а теперь мне как-то неуютно. Я вот думаю, если бы меня вдруг избавили от горба, я бы и по нему затосковал?

– Умеешь ты удивить, – хмыкнул Трюэль. – Ты, как я понимаю, останешься с Анджеем, а он в бой не пойдет.

– Видимо, а ты?

– Если не возражаешь, пристану к Ежи. Разомнусь немного.

– Чтоб было, о чем Беате рассказывать?

– Жабий хвост, должна же она узнать, что я не «пудель».

– Для этого ей сначала нужно показать «пуделей».

– Мы с тобой, похоже, местами поменялись. Я переживаю из-за глупостей, а ты дразнишься.

– Нет, я тоже переживаю. С непривычки, видимо. Странная эта затея – штурмовать Варху именно теперь. Зачем?

– Ну, у ройгианцев есть свои пророчества, там ясно сказано, что в канун этого треклятого года Варха падет. На то, чтобы понять, что сама по себе она не падет, их ума хватает, вот они и лезут.

– А мы придем, ударим их с тыла и разобьем. Тебе это Гразу, часом, не напоминает?

– В смысле?

– Тогда мы были уверены в победе, но было как-то неуютно, а сейчас в победе уверен Анджей.

– И ему вполне уютно. Ты боишься, что наши проиграют?

– Надеюсь, они знают, что делают. Ладно, командор, покажи таянцам, что у нас в жилах не водица. Только башку не сломай, а то Беата расстроится.

– А ты?

– Я? – Сандер улыбнулся. – Если тебя убьют, я сочту это государственной изменой!

– Трюэли никогда не были предателями. А что эльфы говорят?

Тагэре кивнул. Он пока не привык к тому, что бессмертные и вечно юные создания не только существуют, но и являются союзниками Таяны в многовековой войне с поклоняющимся клыкастому оленю изуверами. Сандер очень хотел узнать эльфов поближе, но пока загадочные Лебеди из последних сил сдерживали какое-то Зло, а их прикрывали река, лес и наружные укрепления, которые защищали девять тысяч людей и орков.

– Анджей говорит, эльфы насчитали шесть тысяч билланской пехоты, тысячу конников, сотни две конных стрелков и двенадцать тысяч гоблинов. Четыре тысячи пехотинцев собрались у северной насыпи. Делают вид, что вот-вот пойдут на штурм, но Анджей в это не верит.

– И правильно делает, – подтвердил Луи. – Билланцы – не гоблины, воюют так себе, а в пешем строю и вовсе не лучше ифранцев. Шум поднять они могут, и все. А куда они остальных подевали?

– Тысячи полторы болтаются на холмах, остальные засели в лагере, а твои любимые гоблины сосредоточились в центре и, по всему, готовятся к штурму, но не раньше, чем люди нанесут отвлекающий удар. Конница защищает их с тыла у прохода в холмах.

Про холмы эти Сандер был наслышан. Невысокая гряда, начинавшаяся в излучине впадающей в Гану речки и постепенно сходящая на нет. В центре холмы расступались, образуя удобный, широкий проход. Именно его и сторожила билланская конница. Существовал и второй разрыв, но там все дело портил длиннющий овраг, тянущийся до самой Вархи.

Если б Александра спросили, что делать, он бы посоветовал кавалерии обойти гряду, выйти в тыл стоящим отдельно от орков билланцам и изрубить их в капусту, а потом со стороны Вархи ударить по незащищенному лагерю, захватить его и оттуда неожиданно атаковать гоблинов во фланг. Желательно тогда, когда те увязнут в лобовой стычке.

Сил должно хватить. Четыре тысячи тяжелой конницы, не считая пяти сотен «Серебряных», тысяча легких конников и четыре тысячи гоблинской пехоты. Еще восемь тысяч сторожили фронтерскую границу. Соотношение сил вполне терпимое. Таянцы выигрывали в кавалерии, но уступали в пехоте, хотя, если умно распорядиться теми, кто стоит у Вархи, этот недостаток можно свести к минимуму.

– Ты, я полагаю, уже придумал, что делать.

– Надо же чем-то себя занять, – смутился Александр, – но я Гардани не указ. Он и своих, и врагов лучше знает.

– Оно конечно, – согласился Луи, – вояка он неплохой, в позапрошлом году отлупил билланцев по самое некуда.

– Мне обоз на опушке не нравится, – невпопад ответил Александр, – не люблю непонятного. – Обоз?

– Да, эльфы видели. Стоит второй день, телеги нагружены чем-то тяжелым.

– Может, катапульты со снарядами?

– Тогда их надо было или на холмы втащить, или ближе к Вархе подвезти.

– А что Анджей говорит?

– Анджей думает пока. Время есть, мы к холмам разве что завтра доберемся. Они всегда вперед кавалерию пускают?

– Вроде бы, – кивнул Луи, – король с наследником и его полком идут сзади, спину всем прикрывают, впереди – данская конница, а посередине – гоблины. Эти двуногие жеребцы, к слову сказать, от четвероногих почти не отстают, если рысью. Жаль, галопом бегать не умеют.

Сандер расхохотался. Он всегда любил старшего из братцев Трюэлей, хотя Рито и Сезар были ему ближе. Что-то с ними теперь? В Оргонде, скорее всего, идет война, а что учудит оставшийся без присмотра Кэрна, можно лишь гадать. Напасть на ратушной площади на Аганна мог только байланте… Только б он не заигрался!

– Жабий хвост! У тебя что, зуб заболел, – осведомился Луи, – чего смеяться бросил?

Ответить Тагэре не успел – подскакавший таянец в доломане «Серебряного» передал приглашение дану коронному пожаловать к королю.

НЭО РАМИЭРЛЬ

– Дальше нету пути, – вздохнул Таэтан, – по крайней мере, нам.

– Пути не может не быть, – улыбнулся Нэо, – просто он вам сейчас не нужен.

– Может быть, – пожал плечами ветеран, отчего-то напомнив эльфу Уанна, – тогда вы найдете дорогу, ведь вы ее ищете. Или проложите. Удачи!

– И вам удачи. Передай мою благодарность конду.

Нэо улыбнулся фэрриэннцам и пошел вперед, не дожидаясь ответных благословений и благодарностей. Вайард заслужил свое счастье, другое дело, что заслуживших куда больше, чем обретших. Судьба справедливостью никогда не отличалась, но на этот раз ему удалось отменить приговор. Пусть это будет доброй приметой и тропинка над обрывом не окажется очередной обманкой.

Прикосновение Нэо почувствовал именно тогда, когда достиг пресловутого пня. У эльфа возникло чувство, что его обнюхивает невидимая собака или волк. Разведчик остановился, позволяя стражу делать свою работу. Видимо, его сочли достойным доверия. Невидимый пес исчез, и его последнее касание вызвало в памяти почившего в Корбутских горах Кроха, норовившего на прощание лизнуть Нэо в щеку.

Его признали, а признают ли его друзей? Нэо Рамиэрль махнул рукой, Норгэрель, Аддари и лльяма побежали к нему, фэрриэннцы остались на месте.

Людям было видно, как трое чужаков и странное, светящееся синим существо уходят по узкой тропинке. Поднялся ветер, закружил дорожную пыль и со смехом швырнул в глаза леганцам, они невольно зажмурились, а когда вновь открыли глаза, тропа была пуста. Надежды на то, что гости останутся, больше не было. Таэтан немного помолчал и приказал возвращаться.

Нэо оглянулся как раз вовремя, чтоб увидеть, как уходят люди. Уходят, значит, для смертных эльфы исчезли? Выходит, тропа и впрямь ведет в запретное для прочих место? На то, что они найдут врата в Тарру, Нэо не надеялся. Их скитания затянулись, дорога домой оказалась слишком длинной, и Рамиэрль старательно гнал от себя мысль о Геро, которой потребовалось шесть с лишним сотен лет, чтобы вернуться.

Тропа бежала вперед сначала вдоль обрыва, над которым цвели синие цветы с острыми лепестками, затем свернула в сосновую рощу. Такую же, как на севере Арции. Норгэрель и Аддари о чем-то спорили, лльяма рыскала между стволов, как самая обычная собачонка. Вдали мелькнуло животное, похожее на оленя, но, к счастью, не белое, а рыжеватое со светлыми пятнами на спине и боках, похожими на солнечные зайчики. Лес был самым обычным, но Рамиэрль чувствовал, что они приближаются к источнику Силы. Похоже, он был единственным в этом мире, кому было дано узнавать силу Ангеса и использовать ее.

Рамиэрль был избранником Воина, но избран он был для спасения Тарры, а не для приключений в Фэрриэнне, хотя Ангес, оставляя Ларэну свое кольцо, а Воину – свою память, вряд ли думал о том, что обретет собственный мир. Возможно, сейчас ему нет дела до Тарры. Возможно, он далеко и воюет с исчадиями Света, в которых фэрриэннцы превратили бывших Светозарных. Боги могут воевать долго, время же смертных истекает.

…Тропа закончилась у подножия скалы, похожей на лежащего волка, между передних лап которого бил ключ. Вокруг шумели корабельные сосны, в небе плыли легкие облака, под ними лениво парила хищная птица. Пристрастия Ангеса к волчьим камням оставались неизменными, но Романа это не обрадовало.

– Не хватает вернуться туда, откуда мы начали, – Нэо с раздражением махнул рукой. Лльяма, расценив это как приглашение, попробовала на него наскочить, но была отправлена прочь и в расстроенных чувствах прижалась к каменному боку.

– Не думаю, что мы вернемся, – негромко возразил Норгэрель, – веди дорога из мира Зимы не только в Светозарное, мы б увидели развилку.

– Значит, попадем в очередной мир, а потом в следующий, и так до скончания времен, а когда отыщем путь в Тарру, она или уже погибнет, или спасется без нашей помощи.

– Не идти вперед, значит, идти назад, – напомнил сын Ларэна, – ты сам это говорил.

– Я узнал эту присказку от Рене, а он еще от кого-то.

– От этого она не стала менее верной. Конечно, можно остаться здесь…

– Мне нравится Фэрриэнн, – признался Рамиэрль, – я бы с радостью в нем жил… если б потерял память, но память при мне, а наши дороги – слишком длинная песня. От нее устают и те, кто слушает, и те, кто поет. Аддари, а ты что скажешь?

– Ничего, – светло улыбнулся Солнечный, – все уже сказано. Надо идти, когда-нибудь мы придем… Куда-нибудь.

– Золотые слова, – Нэо отпихнул пытавшуюся забраться на каменную лапу лльяму, – знать бы, кто нас ждет: улитки или драконы?

– Ничего хорошего, – сначала эльфам показалось, что с ними заговорила скала, но потом они увидели на гранитном плече темноволосого воина в развевающемся синем плаще. Ангес почтил Фэрриэнн своим присутствием именно тогда, когда его никто не ждал.

2896 год от В.И.

27-й день месяца Иноходца

ТАЯНА. ОКРЕСТНОСТИ ВАРХИ

Сражение никто не начинал, оно началось само. Авангард Гардани с ходу налетел на отряд билланской кавалерии, прикрывавший проход между холмами. Врагов было больше раза в два, но для горячих таянцев это ничего не значило, они пришпорили дрыгантов и лихо бросились вперед. Бой разгорался, как пожар в степи в летнюю сушь. Билланцы, используя численное превосходство, держались хоть и с трудом, но не отступали, и вскоре стало ясно почему. Тот, кто командовал ройгианцами, решил покончить хотя бы с вражеским авангардом и послал подкрепление. Тысяча конников со знаком Рогов изрядно потрепала три сотни дана Тонды, но к этому времени подоспел полк Михая Гарского, немедленно вступивший в драку.

Завязалась нешуточная рубка, но перевес был на стороне таянцев, когда же подошел Стефан Гери, положение билланцев стало безнадежным и они, огрызаясь, попятились в холмы. Это была прекрасная возможность – на плечах отступавшего врага проскочить проход и ударить в спину готовящимся к штурму гоблинам. Ее было грех упускать. Гери и не упустил.

Послав гонцов к Гардани, он лихой атакой сломил сопротивление рогоносцев и бросился в погоню за беспорядочно отходящим противником. Доставивший донесение молоденький нобиль дрожал, как в лихорадке, мечтая об одном: успеть догнать своих до конца сражения. Окружавшие короля «Серебряные» откровенно завидовали мальчишке, так как было ясно, что им подраться не удастся. Анджей Гардани славился своей отвагой и именно потому мог себе позволить не лезть на рожон там, где это было не нужно. Урожай славы он собрал в молодости, будучи наследником и командиром «Серебряных», но король не должен пасть жертвой шальной стрелы или сабельного удара.

Гардани с улыбкой отпустил просиявшего гонца, но был ли он доволен началом сражения, Сандер Тагэре не понял. Сам Александр относился к подобной тактике настороженно. Вступать в бой с марша было делом опасным, оправданным лишь в самом крайнем случае, как когда-то у Мелового прохода, к тому же кавалерия, отрывающаяся от пехоты, всегда уязвима, но говорить об этом было поздно. Он не военачальник, а гость. Здесь и думают, и воюют иначе. То, что арцийская военная наука считает ошибкой, в Таяне воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Если конница Гери погонит расстроенную билланскую кавалерию на ее же пехоту, увязнувшую в штурме вархианских укреплений, той будет не развернуться, а к этому времени поспеют и гоблины. Но почему они все-таки оставили у леса обоз?

От мыслей о проклятых телегах Александра отвлек еще один вестник, выглядевший много хуже первого. Гнедой дрыгант был весь в мыле, да и седок мало походил на победителя. Александр еще путался в таянских знаках различия, но, услыхав ими Ракаи, понял, что всадник прибыл из-под самой Вархи. Не удивительно, что и всадник и конь чуть не падали от усталости. Ракаи сообщал, что билланцы пошли на штурм, который отнюдь не кажется игрушечным, и что он бросил к месту возможного прорыва находящихся в его распоряжении гоблинов, решив одним махом покончить с нападавшими. Дан Коронный решил, что тарскийские гоблины вот-вот пойдут навстречу королевским войскам и им будет не до Вархи.

Ничего страшного в решении Ракаи не было, одни наступали в одном месте, другие в другом, такое бывает сплошь и рядом. Анджей одобрил решение дана коронного, но приказал, как только штурм захлебнется, отправить «Зубров» [18] на прежние позиции. К гонцу подвели другого коня, и тот умчался.

Король, его свита и «Серебряные» теперь шли вплотную к отряду гоблинов. Гардани спешил развить и закрепить успех Гери. Глаза таянцев горели охотничьим азартом и жаждой битвы. Это были люди войны, не представлявшие другой жизни и не желавшие ее.

До холмов оставалось всего ничего. Луи умчался к «Серебряным», и Александр остался рядом с Анджеем Гардани и его коронными, как никогда чувствуя себя гостем на чужом пиру.

2896 год от В.И.

27-й день месяца Иноходца

ТАЯНА. ОКРЕСТНОСТИ ВАРХИ

Анджей Гардани воевал с четырнадцати лет. Третий сын короля Ласло, как и его братья, рос в походах и схватках то с фронтерцами, то с билланцами и тарскийцами. Мужчины рода Гардани редко умирали в своей постели. Сначала фронтерская стрела унесла жизнь Яноша, бывшего старше Анджея на два года, потом гоблинский клинок раскроил голову отцу, и ставший королем на поле боя брат Ласло повел «Серебряных» в атаку на билланцев. Они победили, но Ласло из схватки не вышел. Так Анджей Гардани оказался старшим в роду, гомона подтвердила его права, мать и сестры нашли новому королю жену, и он стал править так же, как отец, дед, прадед, не слезая с коня и не вкладывая меч в ножны.

Нынешний поход был не первым, но должен был стать последним. Король Таянский принял решение, прочитав письмо графа Лидды и поговорив с Луи Трюэлем. Таяна должна исполнить свой долг перед Благодатными землями, но сначала нужно перебить хребет ройгианцам, их за спиной оставлять нельзя. Нынешний господарь «рогатых» словно подслушал мысли Гардани и ударил по Вархе. Это казалось удачей, но Анджей в удачу никогда не верил. Он не собирался ввязываться с ходу в бой, не разведав замыслов врага. Прорваться к Вархе непросто, билланцы могут возле нее хоть майерку плясать, хоть в Гане топиться. Не понимать этого они не могли, значит, на что-то рассчитывали. На что? Обоз вот этот еще…

Король задумчиво потрогал усы. Гоблины шли быстро, кони, само собой, тоже, до гряды оставалось не больше полувесы, но все равно Гери поторопился. Нужно было подождать, хотя когда это таянские конники ждали? Перед ними был враг, и они на него напали. Остудить их мог разве что боевой гоблинский строй, а билланская конница для них, что кошка для собаки. Не порвать, так на дерево загнать. Таянец повернулся к арцийскому изгнаннику, молча ехавшему рядом.

– Что думает дан про наши дела?

– Я слишком мало знаю о ваших обычаях. В Арции я сказал бы, что конница поторопилась.

– В Таяне я скажу то же самое, – буркнул Анджей, – пронесет, оттаскаю этих орлов за усы.

Не пронесло. Четверо прискакавших друг за другом гонцов принесли вести хуже не придумаешь. Гери угодил в западню – да какое там в западню, в мешок! Гоблины не собирались проламываться в Варху, они ждали, когда конница выведет к ним врагов и дождались. Таянские тысячи с маху налетели на ощетинившийся пиками строй. Но это еще полбеды, будь куда отступить и где развернуться. Якобы расстроенная билланская кавалерия пронеслась между расступившимися перед ней и вновь сомкнувшимися гоблинскими колоннами, развернулась у лагеря и, пройдя кромкой леса, ударила Гери во фланг, а замкнул ловушку проклятый обоз. Груженные обычным камнем, связанные друг с другом тяжеленными коваными цепями телеги перекрыли проход в холмах, а за ними и на них угнездилась часть спустившейся с гряды пехоты.

Защитники Вархи попытались помочь окруженным, ударив гоблинам в спину, – не вышло. «Зубры» дрались с билланской пехотой, а напоровшиеся на копья горцев легко вооруженные пехотинцы отлетели обратно и убрались за линию укреплений.

Поняв, что он натворил, Стефан Гери послал три десятка человек к королю, вырвалось четверо…

Анджей выслушал донесение, не дрогнув бровью, и приказал остановиться. Спасти Гери мог только сам Гери. Те, кто уцелеет, прорвутся к Вархе, для них это единственный выход. За укреплениями достаточно сил, чтобы выдержать штурм, но вряд ли билланцы, перемолов четыре лучших таянских полка, будут думать о приступе. Гоблины сильнее и выносливее людей, но они не железные. Даже при худшем раскладе они потеряют не меньше трети своих и будут измотаны. Ближе к утру, обойдя проклятые холмы, можно ударить по победителям и превратить их в побежденных. И марш надо начинать немедленно.

2896 год от В.И.

27-й день месяца Иноходца

ТАЯНА. ОКРЕСТНОСТИ ВАРХИ

С ним такое уже бывало. В палатке брата у Тар-Игоны, под стенами Кер-Септима и Геммы, в холмах Набота. Он видел победу и знал, как ее схватить под уздцы. Он видел, а вот Анджей Гардани – нет. Приподнявшись на стременах, Александр Тагэре еще раз пересчитал сигны строящихся гоблинов. Да, все верно, они могут победить, если…

Анджей смотрел на гостя, не понимая. Еще бы, так в Таяне не воевали. Так нигде не воевали, но другого выхода не было.

Будь на месте таянского короля господин Игельберг, он бы сказал, что это есть замечательный и необычный план, который может осуществиться и стать знаменитым, но дарниец девятый месяц лежал в гразской земле, а Гардани был прекрасным человеком и хорошим королем, но смотреть чужими глазами не умел. Александр попробовал объяснить еще раз, не получалось, а победа вытекала, как кровь из разорванной вены. Подскакал молодой Ежи со своими «Серебряными», подошли гоблинские вожаки, которые должны были прикрывать отступление. Бред! Отступать сейчас, когда можно выиграть не только бой, но и войну!

– Ежи, – Анджей слегка возвысил голос, отдавая приказ, губящий сражение, а может быть, и Таяну.

Такое Александр Тагэре тоже видел. Он говорил правду Филиппу, тот его не слышал или не хотел слышать. Он сказал правду Анджею, тот ничего не понял, а приказывать он не может. Не может? «Верность Гардани не иссякнет!» А если это лишь слова и король не пожелает подчиниться изгнаннику? Да, Сандер, здорово тебя смяли все эти Рогге, если ты судишь о чужой верности по ним, а не по себе!

– Именем Рене Арроя приказываю, – голос Александра зазвенел, как струна, – «Серебряным» обойти холмы, ударить в тыл рвущейся к Вархе пехоте и ее уничтожить. Они нас не ждут. Всех, кто в лагере и на ногах, – в бой. Две трети вдоль оврага к холмам, закрыть проходы. Треть на захват их лагеря. Марграч! Прорваться через самый высокий холм к опушке. Вы – горцы, сможете. Ваше дело пробить коридор к коннице и держать его, пока все не уйдут в лес, заступить дорогу северянам и стоять, хотя б на вас небо падало.

Анджей потряс головой, ему явно показалось, что он ослышался. Таянец собрался что-то сказать, скорее всего, возразить, но не успел. Ежи вскинул два пальца к украшенному фигуркой рыси шлему.

– Меч и Верность. Мы идем. – За кровь детей Инты, – рявкнул старший из гоблинов, – вперед! Гарджа – на пад каорэ из! Варгат!

В Отлученных землях умели помнить. Анджей Гардани наклонил седеющую голову.

– Арде! Судьба битвы в твоих руках.

– Мы победим, – уверенно сказал Александр, чувствуя, как его захватывает давно забытое чувство полета и уверенности в своих силах и своей правоте.

2896 год от В.И.

27-й день месяца Иноходца

ТАЯНА. ОКРЕСТНОСТИ ВАРХИ

Луи Трюэль с удивлением смотрел на сияющего Ежи, не представляя, что мог приказать ему отец. Неужели таянцы решили атаковать? Если так, то все действительно пропало. Влететь в бутылку легче, чем из нее вылезти. Луи представил себе проход между холмами – наверху билланские стрелки, впереди – баррикада. Может, гоблины и проломятся, но с такими потерями, что победа не замедлит обернуться поражением. Их надо остановить, но как?! Проклятый, они что, собираются прорываться в конном строю? В такую узость?! Это даже не глупость, это безумие. Будь что будет, но он удержит Ежи, должен же тот хоть что-то соображать. В том, чтобы сломать себе башку, нет ничего героического, что бы ни пели про смелых дурней менестрели.

Луи тщательно собрал все имеющиеся мысли и направил Браво к отдающему последние распоряжения таянскому принцу. При виде арцийца Гардани радостно просиял глазами.

– Это будет отличный бой, только бы не запалить лошадей, они нам еще пригодятся. Эй, все, – Ежи поднял руку, – чередуем рысь и кентер [19]. Если кто собьется на галоп, пусть пеняет на себя. Вперед!

Ежи тронулся с места первым, но совсем не в ту сторону, куда думал Луи. «Серебряные» уверенно забирали влево от проклятых холмов, обходя их по широкой дуге. Трюэль ничего не понимал, но от сердца немного отлегло. Что бы то ни было, а в ловушку они, похоже, не полезут. Но и на отступление не похоже, с такими физиономиями таянцы не отступают.

Дрыганты шли резвой рысью, будь у Луи обычная арцийская лошадь, ему, чтоб не отстать, пришлось бы перейти на легкий галоп, но Браво успешно доказывал, что коней, равных атэвским, в Тарре нет и быть не может. Трюэль слегка пришпорил жеребца, догоняя Ежи. Перед наследником ехал лишь мальчишка со знаменем, в котором арциец узнал младшего из принцев. Значит, Данута проводила на войну всех своих мужчин.

– Ежи, что мы делаем?

– Побеждаем! – откликнулся таянец. Луи показалось, что он ослышался, но Гардани был уверен и в том, что делает, и в том, что говорит. – Наше дело вырезать тех, кто лезет в Варху, и захватить их лагерь. Он пуст!

Захватить пустой лагерь. Не рваться сквозь строй ожидающего тебя сильного врага, а ударить его оттуда, откуда он не ждет. Тар-Игона! Сандер! Он нашел выход и сумел убедить Анджея! Какой же он молодец, и как все повторяется. Ну, не все, но многое…

2896 год от В.И.

27-й день месяца Иноходца

ТАЯНА. ОКРЕСТНОСТИ ВАРХИ

Гоблины были выше чуть ли не на голову и шли очень быстро, но Александр не отставал. Анджей попытался его отговорить от затеи сражаться пешком плечом к плечу с горцами, но Сандер только покачал головой. Если он втравил всех в этот безумный бросок, он должен быть в самом опасном месте. Странное дело, могучие хмурые воины подчинились чужаку безоговорочно. Слова «кровь Инты» для них значили много больше, чем имя Триединого со всеми святыми даже для самого набожного дарнийца. И, кроме того, Марграч с ходу схватил мысль Сандера. Огромный гоблин чем-то напомнил господина Игельберга, и у Тагэре на мгновение сжалось сердце! Нет! Больше он никогда не проиграет. Те, кто пойдут за ним, будут только побеждать.

По принятому в горах закону вожди шли в середине колонны. У орков бой начинают молодые, прошедшие школу воинов. Их дело доказать, что они поняли то, чему учили старшие, и испытать судьбу. Лучшие из лучших идут второй волной, и среди них место вождей, волынщиков и барабанщиков, которых защищают до последнего.

Садану в таком строю места не нашлось, и Сандер не без колебаний поручил черногривого заботам одного из «Серебряных». Если его затея увенчается успехом, коня он найдет, но сначала придется драться пешим.

Для штурма они выбрали самый высокий и крутой холм, впрочем, для выросших в горах гоблинов и с малолетства обожавшего лазать по скалам Александра Тагэре эта горка препятствием не являлась. Билланцам же и в голову не приходило, что кто-то рванет через гребень. Они ожидали врагов у прохода и в местах, где склоны были более пологими, а здесь не было никого, кроме заливавшихся в небе черных таянских жаворонков. Шагавший справа от Александра Марграч повернулся, еще сильнее напомнив господина Игельберга.

– Мы пришли.

– Поднимаемся. Чем быстрее, тем лучше.

Гоблин что-то выкрикнул, волынка сменила мелодию, барабан застучал чаще. Орки, почти не замедлив волчьей рыси, затопили подножие холма и начали подъем, словно сошедшая с ума коричневая река, вздумавшая течь в небо. Впрочем, любовался на это зрелище Александр недолго, нужно было идти вперед, и он пошел, благословляя себя за то, что сменил сапоги. Подъем был крутым, но терпимым. Когда билланцы спохватились и бросились к месту прорыва, первые «вепри» были у самой вершины и не жалким человеческим сотням было их остановить.

– Мы пришли, – снова сказал Марграч.

Сандер кивнул. Бой еще впереди, но на войне главное вовремя оказаться там, где нужно. Это им удалось. Проклятый! Сегодня ему удастся все, что бы он ни задумал. Сегодня его день!

– Теперь наискосок и вниз – туда, где стоит их конница.

– Аргр, – рявкнул гоблин, повторяя приказ. Волынщик и барабанщик заиграли что-то новое – низкое, грозное, отрывистое. «Вепри» перестроились клином и, постепенно убыстряя шаг, лавиной пошли вниз.

Первым был сметен небольшой отряд пехоты, спешно брошенный между лихорадочно разворачивающимися всадниками и возникшей из ниоткуда угрозой. Воины Марграча расшвыряли билланцев, как лягушек, и врубились в и без того потрепанную таянцами вражескую конницу.

2896 год от В.И.

27-й день месяца Иноходца

ТАЯНА. ОКРЕСТНОСТИ ВАРХИ

Приказ Ежи был прост. Держаться в десяти шагах друг от друга, вперед не вырываться, но и не отставать и рубить все, что движется. «Серебряные» быстро развернулись широким полукругом. До все еще лезущих на частокол билланцев оставалось всего ничего, а охрану рогатые выставить и не подумали. Непростительная беспечность, но рыдать над ошибками врагов Луи Трюэль не собирался. Заняв свое место по правую руку от Ежи Гардани, арциец сдерживал Браво. Жеребец чуял схватку и дрожал от нетерпения, напоминая Трюэлю своего хозяина. Когда-нибудь он вернет Браво Рафаэлю, когда-нибудь они вернутся в Арцию, стащат с трона это ничтожество, увидят Мунт, Льюферу, и все будет хорошо… Ежи поднял руку, и Луи, сам не понимая почему, сделал то же. Его жест с точностью зеркала повторил юный Марко, затем Золтан Гери, Янош Лодзий, братья Лайды…

Всадники и лошади замерли, только плыли на запад редкие перистые облака да трещали равнодушные и к войне, и к миру кузнечики, а потом Гардани закинул голову и испустил дикий, воющий крик, повторенный пятью сотнями глоток. Кони, знавшие что к чему, сорвались в галоп и наметом понеслись по золотому от солнца лугу.

Луи мчался между Ежи и Марко, не отрывая глаз от стремительно приближающихся, суетящихся фигурок. Крики конников сливались с воплями очумевших билланцев, не ожидавших удара сзади. «Серебряные» неслись к Вархе, рубя и топча все и всех, что попадалось на пути. Луи налетел на сбившихся в кучу пехотинцев, крича что-то бессмысленное и страшное. Опьяневший от боя Браво помогал, как мог. Трюэль заметил, как свалился, получив в висок копытом, высокий билланец, прежде чем он успел его достать железом – кривые таянские сабли для такого боя годились лучше прямых мечей.

Марко еще выше поднял свое знамя. Серебряная рысь на черном фоне казалась живой и яростной. Знамя надо защищать, и Трюэль поскакал за младшим Гардани, но тому ничего не грозило – все случилось слишком внезапно. Да, изначально нападающих было раз в восемь меньше, чем вражеских пехотинцев, но разница стремительно сокращалась. Луи с Браво свалили никак не меньше десятка, другие дрались не хуже.

Это был не бой, а избиение, но после Гразы Луи Трюэль растерял последнюю сентиментальность. Меч графа поднялся и опустился, разрубая удирающих врагов, еще двое пытались прошмыгнуть к лесу, и Луи бросил на них Браво. Одного жеребец сбил грудью, второй удостоился удара копытами. Луи огляделся в поисках новых противников, но их не было. Слева несколько «Серебряных» добивали кучку билланцев, справа Ежи стряхивал кровь с сабли.

– С этими кончено, – весело крикнул принц.

Луи кивнул, здесь и впрямь больше нечего делать, если кто и удрал, он это уже сделал. «Серебряные» собрались вместе столь же стремительно, как до этого рассеялись. Потные, разгоряченные, залитые чужой кровью, они смеялись и шутили, как испокон веков смеются и шутят победители.

– Хватит, – осадил подданных Ежи, – сделали четверть дела и рады? Хватит ржать, лучше сбрую проверьте и вперед.

2896 год от В.И.

27-й день месяца Иноходца

ТАЯНА. ОКРЕСТНОСТИ ВАРХИ

Стах Тонда во всем винил себя, что не мешало ему работать мечом за троих. Он попался первым и потащил за собой остальных, а теперь ничего не поделаешь, приходится умирать. Но так, чтобы эти гады запомнили на всю жизнь! Дан знаменный потерял коня еще в начале стычки и теперь, стоя во главе небольшого клина, образованного спешенными рыцарями, мерно взмахивал чужой алебардой. В голове у Стаха осталось всего три мысли: он во всем виноват, отступать некуда, надо свою жизнь продать подороже. Смотреть по сторонам и тем более оглядываться было некогда.

Гоблины наседали, и это были не те враги, от которых можно отворачиваться. Весь мир сузился до клочка залитой пока еще чужой кровью земли. Северяне наступали умело, не зарывались, держали строй, предпочитая проиграть во времени, но добиться полного успеха. Таянцам изрядно мешали уставшие, очумевшие кони, то и дело норовившие ослушаться всадников, а потерявшие наездников и вовсе усугубляли сумятицу. Очень трудно отбиваться от врага, зная, что можешь получить в спину копытом.

Тонда удачно перерубил древко гоблинской алебарды, а потом достал и ее хозяина, на место упавшего горца тут же заступил новый. Сзади раздалось отчаянное ржание, и оставшийся без всадника вороной дрыгант, не разбирая своих и чужих, попробовал вырваться из кровавой каши. Что с ним случилось дальше, Стах не видел, так как гоблины вновь пошли вперед, и таянцам пришлось отступить сначала на шаг, потом на два, потом на три… Рука знаменного онемела, легким не хватало воздуха, нетяжелые в общем-то доспехи стали неподъемными, но он продолжал отбиваться, уже не думая и почти не чувствуя. Шум и крики сзади его не заботили. Чего оглядываться! Все равно умирать! Однако когда его схватили за плечо, Стах обернулся с неожиданной прытью и увидел воина в непривычных доспехах, за которым возвышалось несколько гоблинов с бронзовыми кабаньими мордами на шлемах. Южане! Южане, Проклятый их побери! Но откуда?!

– Дан Тонда, – рыцарь поднял забрало, на Стаха смотрели серые глаза Александра Тагэре, – соберите всех потерявших коней и выводите в лес!

Наверное, Тонда выглядел полным дураком, потому что арциец пояснил:

– Мы к вам прорвались. Выводите людей, остановить гоблинов могут только гоблины. Торопитесь, – Тагэре быстрым движением схватил за повод серого, забрызганного кровью дрыганта (Стах запамятовал, кто на нем сидел утром) и ловко вскочил в седло. – Знаменный, вы – начальник над всеми спешенными. К лесу, живо! И ждать! – арциец рванул узду, и серый послушно повернулся, словно всю жизнь носил на себе именно этого всадника. Стах перевел дыхание и рванулся назад собирать уцелевших.

2896 год от В.И.

27-й день месяца Иноходца

ТАЯНА. ОКРЕСТНОСТИ ВАРХИ

Он сам не понял, как стал командиром над семью тысячами людей и гоблинов, просто так вышло. Ежи с «Серебряными» умчались захватывать лагерь, а на Луи свалилась пехота, которую нужно было привести туда, куда хотел Сандер. Объяснить вразумительней Гардани не смог, он очень торопился. Черные с серебром доломаны исчезли из глаз, а к Луи подошли три улыбающихся человека и хмурый горец. Все повторилось. Для полного счастья не хватало только долговязого Хайнца с его неизменным «я готов исполнять приказ монсигнора».

А он-то надеялся, что с возвращением Александра все пойдет как прежде. Как же, пойдет оно! Граф Трюэль вздохнул и велел строиться в походный порядок.

Что же имел в виду Сандер? Что?! Нет, с лагерем все понятно, его надо захватить и из него ударить по гоблинам, благо они этого не ждут. Проклятый побери этого Ежи, задрал хвост и ускакал. Из «Серебряных» вроде никто не погиб или почти никто. Пятьсот даже очень хороших всадников против двенадцати тысяч гоблинов?! Ну, пусть не двенадцати – люди Гери знают, как держать меч. Против десяти плюс внезапность… Нет, тут что-то не так. Александр на такой риск не пойдет, но, может, он хотел, чтобы по гоблинам ударили от Вархи? Тогда нужно пройти за кольцом укреплений, выждать, пока Ежи сделает свое дело, и… Вроде все сходится. Кроме одного: гоблинов десять тысяч и они вряд ли забывают поглядывать по сторонам. Допустим, он их отвлечет, а Ежи ударит. Или Ежи начнет, а они подхватят, а горцы? Горцы быстро перестроятся, им даже не нужно прекращать избиение кавалерии и раздадут всем сестрам по серьгам. Вместо одного разгромленного отряда будет три, только и всего.

От вархианской пехоты будет толк, только если сделать то, чего противник не ждет. Он не ждал, что «Серебряные» рванут к Вархе. И он не ждет, что гарнизон Вархи присоединится к армии Анджея! Значит, надо идти вдоль оврага на соединение с королем!

2896 год от В.И.

27-й день месяца Иноходца

ТАЯНА. ОКРЕСТНОСТИ ВАРХИ

Серый был неплохим конем, даже хорошим, но Сандер чувствовал себя половиной всадника. Саданом не надо было управлять, он сам делал все, что нужно, и даже сверх того, а чужой дрыгант мог только слушаться, и это пусть немного, но отвлекало. Самым же худшим было, что Александр не мог быть сразу в четырех местах. Не мог вместе с Марграчем удерживать натиск северных гоблинов, не мог вместе с Ежи громить билланскую пехоту и занимать вражеский лагерь, не мог выводить ошалевшую от потерь и неудач конницу, не мог командовать снятой с укреплений пехотой!

Проклятый, ну почему ему кажется, что другие глупее, чем он, что они не поймут, сломаются, отступят? Все так просто, что проще и быть не может. Ежи сделает свое дело, по крайней мере, в том, что касается лагеря и тех несчастных четырех тысяч. Хорошо, что с ним напросился Луи. Что не поймет таянец, поймет он. И не только поймет, но и скажет, и заставит себя выслушать. Трюэль может сколько угодно упираться, но он стал полководцем и никуда от этого не денется. Сейчас главное привести в порядок кавалерию. Александр Тагэре склонился с коня к гоблинскому вожаку.

– Марграч, все уже в лесу. Смыкайте ряды. Вы должны продержаться. Если немного отступите, не страшно, но немного.

– Мы не отступим. Слово Гор!

– Ждите, – Александр развернул коня (ну и кляча, Проклятый ее побери) и помчался к лесу, куда отошли полки Гери, еще не верящие своему спасению. Окровавленные, уставшие, злые, растерянные, они никак не походили на воинов, которые к вечеру разобьют врага, но куда им деваться?! Они должны победить! Сандер остановил какого-то знаменного с подбитым глазом.

– Где Гери?

– Пусть дан что полегче спросит. Последний раз его пешим видели, и на него чуть ли не десяток пер.

Дожили! Коронный погиб. Что ж, Сандер, это значит лишь то, что конницу поведешь ты. Сегодня – твой день, но не день бедняги Стефана. Тагэре огляделся и сразу заметил того, кого искал. Привалившись к стволу дерева, стоял невысокий человек, у пояса которого висела труба. Воистину, если везет, то везет во всем.

– Трубач! Играй «По приказу короля»!

Никто не знает, почему одни рождены повелевать, а другие повиноваться. Раздавшийся призыв разнесся по лесу, напоминая только что избежавшим смерти людям, что еще не конец и что они воины, а не побитые собаки.

– Таянцы, Стефан Гери исчез. Отныне вас веду я. По приказу Анджея Гардани и по праву крови Арроев. Билланский лагерь взят. – А взят ли? Взят! Ежи и «Серебряным» можно верить, да и взять его несложно. – Мы пройдем туда, развернемся и ударим северным в спину. Нужно торопиться. Марграч и его воины не отступят, но они могут умереть. Они спасли вас, вы спасете их, а вместе мы спасем победу! – Сандер вздыбил коня и какое-то время удерживал его в таком положении, одновременно вскинув руку в воинском салюте. С Саданом было бы проще, но он справился и тут. – Виват! Трубач, «Не плачьте об уходящих»!

Он добился своего, он всегда добивался своего, разговаривая с воинами. Потому и не проиграл ни одной войны, только мир. И еще была Граза, о которой он должен забыть. Тут нет предателей, а с врагами он справится.

– Вперед, за победой!

Ожили, поверили, пошли. Пошли за кровью Арроев и за тобой, Сандер. Теперь ты не можешь их подвести, ты обещал им победу, и ты ее им дашь!

2896 год от В.И.

27-й день месяца Иноходца

ТАЯНА. ОКРЕСТНОСТИ ВАРХИ

Друг его оставил с чужим человеком. Друг ушел туда, где пахнет кровью. Его место рядом с Другом… Он там один. Нет, не один! Не один!!! Ничтожный, разве сможет он понять Друга, разве он унес его от смерти, разве он слышит его мысли? Как он смеет?! Друг им недоволен, Другу нужен его Садан! Но Друг отдал поводья чужому. Он должен ждать! Но он нужен Другу! Ждать нельзя, его место с ним и только с ним! Промедление смерти подобно!

Громовое злобное ржание, рывок, удар копытом, еще один удар, крики…

Анджей Гардани с удивлением оглянулся и успел увидеть лежащего оруженосца с разбитой головой и кончик развевающегося черного хвоста.

– Поднимите Янека, – таянский король, казалось, ничуть не удивлен, – он мертв?

– Нет…

– Значит, выживет. Я тоже был ранен в голову. Если не умрешь сразу, будешь жить. Хотел бы я знать, что почуял конь.

– Отец, разреши, – девятнадцатилетний Янош Гардани умоляюще взглянул на отца.

– Два твоих брата в бою, – невозмутимо ответил Анджей, – третий во Фронтере. Ты останешься тут. Если Пророчество имеет смысл, Последний из Королей победит и вернется. Если нет, кому-то придется начинать сначала, и мне будет нужен хотя бы один живой сын.

Янош замолчал, следя за исчезающим белым пятнышком. Садан уверенно несся в обход холмов. Откуда он знает, куда бежать?

– Это не простой конь, – бросил король, – они связаны, Аррой и этот жеребец. Такое бывает.

Янчи хочется драться, святой Эрасти свидетель, ему тоже, но он не имеет права, он король, а «Золотые» – последний резерв.

– Гонец до дана Гардани!

– Слушаю.

– Билланцев больше нет. Их лагерь взят. Марграч пробился к Гери, но тот сгинул. Дан Шандер вывел конницу. Они ударят по северным оркам из лагеря, нужно закрыть проход, и «рогатые» в мешке!

– Они его сами сшили, – таянский король задумчиво тронул усы и повернулся к сыну, – всему свое время, Янчи, и свое место. Прикажи трубить «К бою!».

2896 год от В.И.

27-й день месяца Иноходца

ТАЯНА. ОКРЕСТНОСТИ ВАРХИ

Стах Тонда и несколько сотен его товарищей стояли на опушке и смотрели, как в поле умирали «Вепри». Марграч держался, но северяне хоть и медленно, но шли вперед. За каждый шаг наступавшие расплачивались сотней жизней, обороняющиеся несколькими десятками, но северных было втрое больше. Над ухом прозвенел комар, уселся на шею, вонзил хоботок. Кровопийцам нет дела до не выпитой ими крови, сколько б ее ни лилось. Стах машинально прихлопнул комара. Арциец приказал ждать. Он привел сюда северных гоблинов, он командует сражением. Если б не утренняя ошибка, Тонда бы не выдержал и бросился на выручку своим, но его горячность уже привела к одной беде, и Стах терпел, рыча на других спешенных, рвавшихся в бой. Сколько же еще?!

«Свои» гоблины подались назад еще немного, Тонда видел последние ряды и мог лишь представлять, что творится в первых. «Вепри» менялись местами. Раненые отходили в тыл, отдохнувшие и отделавшиеся легкими ранами возвращались в бой. Кусавший усы знаменный сдерживал боевую лихорадку из последних сил, когда его окликнул Алехно, младший из братьев Лайда. И что ему тут делать? «Серебряные» и «Золотые» в утренней свалке не участвовали, но Алехно был весь в пыли и крови.

– Дан Тонда. Пора! Отводите своих вон к тем деревьям и держитесь! – Что, – не понял Стах, – куда? Кто велел?!

– Дан Шандер… Мы их загнали, как они вас… Они между нашими гоблинами и конницей. Могут рвануть в лес, но тут уж ваше дело. Надо, чтоб они если и драпали, так через холмы!

– Так вы тут?! – дошло до Тонды.

– Все! – Алехно развернул коня, и Стах бросился к своим. Проклятый! Не зря он как горбуна увидел, дана Завгороднего вспомнил. Выкрутился, в таком бою выкрутился! Волк драл барана, а охотник волка! Ну молодец арциец, ну умница! А этих мы не выпустим, кончилось их время!

Люди Тонды торопливо занимали места. Они даже успели обсудить с соседями новости. Янек Шарый залез на дерево, глядя по сторонам. Стах стоял внизу, всем своим видом изображая, что он и так все знает и во всем уверен, хотя душа знаменного рвалась наверх за мальчишкой. Хорошо хоть, другим не надо было изображать терпение и невозмутимость, и они то и дело окликали Янека, а тот сообщал, что пока никого, только пыль. Кончалась третья вечность, как таянцы вышли к приказанному рубежу, когда Шарый стремительно соскользнул вниз.

– Прут! Ой, несладко им, так что держитесь…

2896 год от В.И.

27-й день месяца Иноходца

ТАЯНА. ОКРЕСТНОСТИ ВАРХИ

«Золотые» спешили на встречу с врагом, но сначала они встретились с друзьями. Анджей с удивлением уставился на ряды пехоты и «Зубров», выстроившихся вдоль линии холмов. Те, кто выйдут из прохода, просто-напросто перепрыгнут в мешке на новое место, но не выберутся из него.

Король с радостным удовлетворением обозревал нежданных союзников и не сразу заметил всадника на вороной лошади. Подскакав к Гардани, Луи Трюэль осадил Браво и отдал честь.

– Дан Луи, – Анджей улыбнулся, – вижу, вы расстались с моим сыном?

– Ежи должен взять билланский лагерь.

– Он его взял, туда же подошла уцелевшая конница. Они ударили северным с тыла.

– Сандер… Мой король там?

– Да. Он командует сражением по праву Арроя, я лишь не мешаю ему. Мы должны не выпустить из второй ловушки тех, кто вырвется из первой. Это – гоблины, так что нам придется туго.

– Мы должны победить, – горячо заверил Луи, изо всех сил стараясь не брякнуть про Жабий хвост. Анджей Гардани походил на Сандера. В том смысле, что прежде всего был хорошим человеком, потом отменным воином и лишь в третью очередь достойным королем, но жабьи хвосты для него пока слишком. Таянец прислушался. Было тихо – холмы глушили звуки, и можно было лишь гадать, что заслоняют мирные, заросшие зеленой травой склоны.

– Дан Луи.

– Ваше Величество.

– Вы любите одну из моих племянниц? Говорите, как есть, нам скоро в бой.

– Я люблю Беату.

– Но вы с ней не объяснились?

– Нет. Она – племянница короля Таяны, я – изгнанник, моя дорога – это дорога Александра.

– Дорога Александра – это дорога Гардани и дорога Тарры. Вы ничего не сказали Беате, зато она сказала мне все. Она вас любит. Вы поженитесь осенью. Вы правы, идет война и надо спешить жить. – Анджей прикрыл ладонью глаза от солнца. – Идут. Что ж, мы готовы…

2896 год от В.И.

27-й день месяца Иноходца

ТАЯНА. ОКРЕСТНОСТИ ВАРХИ

Возмущенное ржание за спиной. Так свои чувства выказывал лишь один конь на свете. Садан! Черногривый возник из гущи боя и помчался бок о бок с хозяином. У Садана хватило ума не задевать серого, свою злобу он срывал на врагах. Жеребец вскидывался на дыбы и обрушивал кованые копыта на огрызающихся гоблинов. Атэв был умен, он не позволял подсечь себе ноги и не нападал там, где его ждали. Садан знал, что ржать в походе – преступление, но в бою отыгрывался на полную катушку. Огромная лошадь злобно кричала и убивала, словно в нее и впрямь вселился неистовый дух атэвских пустынь. Для Александра появление Садана стало еще одним знаком победы, он жалел лишь о том, что в пылу битвы не может сменить глупенького серого на испытанного друга.

Пока ему удалось все, что он задумал. Северяне не ожидали удара в спину, и копье тяжелой конницы, наконечником которого стали «Серебряные», нанесло им пусть не смертельный, но серьезный удар. Александр рубился в первых рядах и чувствовал, что враг вот-вот сломается. Отбиваться на два фронта тяжело даже гоблинам, особенно когда спереди такие же горцы, а сзади – исконные враги, испытавшие в один день поражение и победу. Сандер сам не знал, откуда у него такая уверенность в себе и в исходе боя, ему некогда было об этом думать, он отдавал приказы, дрался, вновь отдавал приказы и брался за меч, с каждым шагом приближаясь к цели.

Северяне отступали, собираясь прорваться через лес той же дорогой, что и пришли. Не вышло! Правильно он там оставил спешенных рыцарей. Они отдохнули и жаждали искупить утренние глупости. Налетевшие на сильный отряд северяне отступили и рванулись к единственной оставленной им дороге. К проходу в холмах. Сердце Сандера бешено застучало, он и его люди сделали все, что нужно, но Анджей и Луи, поняли ли они? Пришли ли? Поняли и пришли. Отступление гоблинов замедлилось. Они по-прежнему уходили сквозь расщелину, но медленно, очень медленно. Так не наступают и не отступают, так стоят на месте и умирают, место умерших заступают следующие, и очередь за смертью сдвигается на один шаг.

Задние гоблины еще огрызались, но Сандер о них почти не думал, осадив коня, он начал выбираться из схватки. Садан ударом копыт добил последнего врага и последовал за хозяином. У большого, похожего на кабана камня Сандер наконец расстался с серым дрыгантом, которого взял под уздцы неизвестно откуда взявшийся «Серебряный». Счастливый Садан танцевал, желая вернуться в бой, но Сандеру был нужен Ежи.

Сын Анджея отыскался почти сразу. Он увидел маневр Тагэре и поскакал за ним. Шлемы оба сняли одновременно, подставив теплому вечернему ветру мокрые лица.

– Победа! – выдохнул таянец.

– Да, но она должна быть полной. Из первого мешка они вырвались и угодили во второй. С людей бы хватило, но эти ваши гоблины… Оставь здесь с полтысячи и тех, кто потерял коней и легко ранен. Когда северяне вползут в холмы, перекройте проход их же телегами и держите пробку, а остальные за мной. Если они вырвутся из второго мешка, то угодят в третий! И пошлите кого-то за «Вепрями», пусть возвращаются тем же путем, что пришли.

– Виват, – черные глаза Гардани полыхнули радостью, – мы покончим с ними!

2896 год от В.И.

27-й день месяца Иноходца

АРЦИЯ. ГРАЗА

Это был тот самый овраг и та самая речка, в которой он смывал с себя чужую кровь. Тогда была осень, и рябиновые гроздья заменили ему погребальные лилии, теперь там, где он закопал мальчишку, имени которого так и не узнал, белели какие-то цветочки, а Гразские холмы покрывала молодая трава, которую щипали овцы. Им было все равно, что тут произошло, да и людям, по большому счету, тоже.

Рафаэль Кэрна опустил руку в холодную воду – говорят, в одну реку два раза не войдешь, как бы ни хотелось. Мириец с раздражением брызнул на нагло рассевшуюся перед самым его носом стрекозу, стрекоза улетела, но это ничего не изменило. Они с Алко ждали почти кварту, а отправившийся на поиски Александра Серпьент не возвращался. Рито очень надеялся, что Крапивнику не попались очередные актеры. Они и так изрядно подзадержались, гоняясь за «теятером» и разрушая его магию.

Когда стало ясно, для чего по Арции расползаются бродячие труппы, маркиз Гаэтано и его жгучий приятель пошли по следам лгунов. Крапивник пел, Кэрна готовился, если что, станцевать – не потребовалось. Песня про крапиву действовала безотказно, более того, она зажила своей жизнью, ее пели везде, в ней меняли и переставляли слова, добавляли куплеты, по большей части непристойные. «Крапивные куплеты» догоняли и опережали актерские фургончики, прорастая сквозь магию лжи, как прорастает крапива в запущенных садах. Через двенадцать дней Кэрна опомнился, вернее, понял, что больше делать ничего не нужно, все пойдет само собой.

Серпьент слегка огорчился, но затем воспылал желанием отыскать пропавшего короля и спеть ему. До Гразы они добрались быстро и без приключений, самым трудным было найти место, где можно свести в овраг Алко, после чего Серпьент улетел, не забыв вырастить в месте спуска чудовищные крапивные заросли. Ждать – вещь неприятная, особенно для мирийца, но Кэрна терпел, то следя за облаками, то считая звезды, то повторяя уроки Серпьента или вспоминая эскотские песни. След Сандера мог найти только Крапивник, значит, он его дождется.

Серпьент вернулся на седьмые сутки. Рыжая бабочка размером с молоденького хафаша [20] выпорхнула из зарослей цветущей черемухи и с довольным хрюканьем шмякнулась на шею Алко, впрочем, успевший привыкнуть к Крапивнику жеребец не повел и ухом.

– Что бы вы без меня делали?! – осведомилась бабочка, расправляя крылышки.

– Пропали бы, – покорно ответил Рафаэль. Свой отчет Серпьент начинал с этой фразы, и ничего не заставило бы его заговорить, не получив привычную порцию лести.

– Не то слово, – заверила бабочка, принимая человеческий облик, – где моя царка?

– Ты же говорил, что весной тебе ничего не нужно, кроме дождика, – напомнил Кэрна.

– Дождик хорошо, а царка лучше, – нимало не смутился Повелитель Всея Крапивы, – а сегодня я и вовсе заслужил. Плясать бы тебя заставить, да ладно! Знай мою доброту, нашел я твоего короля. Кварту искал, а нашел!

– Нашел?! Где?!

– В болоте! Да не злись ты! В самом деле в болоте. Ну, словом, был он там. И не один.

– Был? А где…

– У ежа на бороде! Ушел он, и Она с ним ушла. Не бойся, он теперь никому не по зубам.

– Она? Ты можешь по-людски рассказать?

– А я что, по-твоему, делаю? Поганые пиесы сочиняю? И где моя царка, кстати?!

– А то ты не знаешь!

– Знаю, но кто-то мне говорил, что шарить по чужим сумкам грех.

– Говорил Николай, я такие глупости не мелю…

– Ладно, – Серпьент вытащил из седельной сумки плоскую фляжку, отвинтил крышку и лихо глотнул, – короче, тут в трясинах нарциссы завелись, отродясь их не было.

– При чем тут нарциссы?

– Ты дурак? – осведомился Крапивник, делая еще один глоток. – Или притворяешься? Нарциссам тут расти не положено, они и не растут, а эти и вовсе раньше гусиным луком были…

– Слушай, не будь ты бессмертным и не посади ты в лужу этого Перше…

– Угу. Не, ты и впрямь не соображаешь? Эти нарциссы раньше БЫЛИ гусиным луком, а их заставили СТАТЬ нарциссами. В том самом месте, где пропал твой король, которого никто найти не мог…

– Нарциссы, – глаза Рафаэля блеснули, – Сандеру каждую осень нарциссы дарили. Это его цветы!

– Врешь! Не может такого быть, – Серпьент глотнул еще раз, видимо, для повышения догадливости, – если Она с ним столько лет возится, как этот ваш пЕршЕвец, проешь его гусеница, на трон уселся? Ей такого прихлопнуть проще, чем мне голый зад прижечь!

– Что за Она?!

– Она – это Она. А твой король при ней, потому как больше ему деться некуда.

– Где он?!

– Спроси что полегче. Были тут и ушли. Куда – не знаю, зимой это было, мои все спали, никто ничего не слышал… Вот что осенью случилось, они помнят. Пришла Она, с ней были раненый и конь. Конь точно ваш. Большой, белый, грива и хвост черные. Знал бы ты, как трудно из этого сена, проешь его гусеница, что-то вытащить! Всякий раз с ним сливаться приходится, такое точно запить нужно!

Нарциссы – те только Ее запомнили, еще бы не запомнить, если Она с ними такое учудила. Ты б тоже запомнил, если б из тебя Яфе сделали! Чужая Она и своя, это я точно тебе говорю…

– Значит, Сандер жив и с ним друг… А куда они пошли?!

– Говорю тебе, не знаю. Зимой ушли, а если Она не захочет, чтоб их нашли, их никто не найдет. Даже я!

– Серпьент, ты мне покажешь, где они жили?

– А на кой? – Серпьент допил царку и озадаченно глянул на опустевшую фляжку.

– Может, я там что-то пойму.

– Ты? Не смеши меня. Ну да ладно, – сменил гнев на милость Серпьент, – проведу. Утонешь, сам виноват…

2896 год от В.И.

27-й день месяца Иноходца

ТАЯНА. ОКРЕСТНОСТИ ВАРХИ

Никогда ни одной из своих побед он так не радовался, да и чему было радоваться? Разгрому Рауля и его смерти? Убийству несчастного принца Гаэльзского? Захват Кер-Септима отравили слова Саброна о предательстве и отступничестве Филиппа, а эскотские и фронтерские кампании были слишком простыми. Он знал, что выиграет для брата эти войны, и думал сначала о мунтских предателях, потом о своей беде. Ему некогда было радоваться, и, только потеряв все, кроме жизни, он научился жить. Раньше корона Александра Тагэре тяготила, теперь он хотел ее вернуть. Раньше он боялся любить, теперь гордился своей любовью. Раньше его победы так или иначе отдавали горечью, теперь он разбил тех, кто не достоин ни жалости, ни сочувствия. И каждый его успех – это шаг к Арции. Покончив со старыми врагами, таянцы пойдут с ним на запад.

Подошли гоблины. Огромные, сильные, залитые своей и чужой кровью. Как мало их осталось! Полторы тысячи из четырех и еще сотни три из тех, кто сторожил Варху. Но северян погибло вчетверо больше, их армии больше нет, путь к Биллане и Тарске открыт.

В руках Марграча мерцал жутковатого вида ятаган с белой рукояткой. Горец преклонил колено, протянув оружие Александру. Марграч знал и человеческий язык, но момент требовал ритуальных фраз. «Вепрь» говорил, Ежи переводил.

– Вожди Юга просят потомка Инты принять знак его победы.

Александр сделал шаг вперед. Подхватившая Последнего из Королей сила не отпускала, просияв глазами и вызвав ответные улыбки на смуглых суровых лицах, младший сын Шарло Тагэре вытянул вперед руку, словно отклоняя дар.

– Я благодарю воинов Корбута за то, что они сотворили невозможное. Те, кто погиб, не должны быть забыты, но этот меч слишком долго служил злу, чтобы оставить его на земле. Нужно бросить его в пламя Вархи, чтобы он исчез. Чтобы исчезла страна, живущая чужой кровью. Нельзя останавливаться. Мы пойдем на северо-восток и покончим с бледным злом еще до зимы!

Сандер поймал на себе одобрительно-восхищенный взгляд гоблинского вождя. Он не первый год водил войска и знал, что это означает: горцы признали за ним право приказывать уже не по праву крови, а по праву войны. Они поверили именно ему, Александру Тагэре, его делу и его слову. Он привел их к победе, а затем сказал то, что они жаждали услышать. Теперь они не успокоятся, пока не сокрушат врага.

Гоблины готовы были выступать немедленно, люди устали больше, но в том, что победу нельзя упускать, не сомневался никто. Александр с силой сжал поводья Садана. Эту осень он проведет здесь, но следующую встретит в Мунте. Есть войны, которые нужно доводить до конца, и есть враги, которых можно только убивать. Он сказал и это, и раздавшийся по полю одобрительный рев подтвердил: да, это именно такая война. В Таяне, в Тарре нет места для Ройгу и тех, кто жаждет вернуть древней твари жизнь, отнимая ее у других. Если что-то и есть святого в этом мире, то это Жизнь – не существование, не прозябание, а Жизнь – и за нее нужно и должно драться!

НЭО РАМИЭРЛЬ

Ангес был моложе своего двойника и странным образом напоминал сразу и Рене Арроя, и Шарло Тагэре, и его сероглазого сына, хоть и не походил ни на одного из них. Воин не ослеплял, не подавлял мощью, его появление не сопровождалось громами и молниями, на нем даже не было доспехов, но лльяма тихонько отползла от скалы за спину Рамиэрля и припала к земле, вытянув «морду» в сторону пришельца, а тот… Эльфы даже не поняли, как бог оказался рядом с ними, ведь мгновение назад он был на скале.

– Двое из вас – дети Тарры, – Ангес говорил негромко, хотя именно он наделил Романа даром говорить с тысячами, – а третий – сын Незамутненного Света… Скажите, в Луциане по-прежнему боятся Тьмы и низвергают в Бездну отступников? Неужели среди них появились эльфы?

– Мы ушли добровольно, – вспыхнул Аддари, – то есть, я ушел.

– Это дано не всем – уйти добровольно, – наклонил голову Ангес, – вы, верно, полагаете меня ясновидящим и всезнающим, но я знаю далеко не все. Итак, двое сумели покинуть Тарру. Каким образом?

– Через твою обитель. Я одно время носил Черное Кольцо.

– Его вам отдал отец?

– Мы не братья. Норгэрель и впрямь сын Ларэна и Залиэли, а я – внук. Я нашел кольцо там, где его оставил воспитанный Ларэном маг. Мне удалось понять его послание, и я решил освободить его из заточения в обители Адены. У меня ничего не вышло, но я нашел Седое Поле, поле, где вы победили Старых Богов Тарры, а потом и твою обитель. Я говорил с твоей тенью…

– Что ж, значит, ты знаешь все, что я знал перед Исходом. Уже хорошо. Что было дальше? Кольца с тобой нет, значит, ты уходил и вернулся. Почему? Тебе был нужен спутник? И кому ты отдал талисман?

– Мы оказались в Зиме из-за меня, – вышел вперед Норгэрель. – Я был болен, и мы решили, что мне не место в Тарре.

– Болен? – Воин положил руки на плечи Норгэрелю и внимательно вгляделся ему в глаза. – Верно, ты был болен и вы нашли единственно верное решение. Что сталось с твоим отцом?

– Он исчез в Сером море еще до моего рождения. Мать за ним не последовала. Из-за меня.

– Серое море! – темно-синие глаза Ангеса полыхнули, и лльяма от ужаса вовсе вжалась в землю, – я чувствовал, что в Тарре прячется что-то чужое, чувствовал, но Арцей и этот дурак, Владыка Вод, не желали слушать. А зло ждало своего часа и дождалось – мы ушли… Значит, Ларэн исчез и никто его больше не видел? Жаль, он стоил всех моих братцев, вместе взятых! Но твой рассказ слишком рваный. Он порождает вопросы, а не дает ответы.

– Рваный? – Рамиэрль задумался, не зная, с чего начинать. – Если хочешь, возьми мою память. Нам надо спешить, рассказывать слишком долго.

– Хорошо, – кивнул Ангес, – я больше не требую от других того, что не сделал бы сам, но моя память пока слишком тяжела для тебя. Ты отдаешь себе отчет, что я узнаю о тебе все?

– Да. Я бы вырвал из своей жизни многое, но это невозможно.

– Каждый, кто чувствует и помнит, так полагает, но нельзя убить часть себя. Ты готов?

– Да, – Роман отпихнул пискнувшую лльяму. Ангес протянул ему руку, и они оказались на вершине какой-то скалы. Внизу клубился туман, вверху в темно-синем, как глаза Ангеса, небе сияла одинокая алая звезда.

– Ты готов? – повторил Воин, и эльф поднял взгляд, столкнувшись со взглядом бога. Он еще мог отступить, Ангес бы не стал настаивать, но Роман выдержал – и канул в прошлое.

И вновь танцевала Криза, вскидывая смуглые руки. Темные волосы метались, как тени, а тени на стенах повторяли ее движения. Криза танцевала, а он играл, и струны резали пальцы в кровь. Криза танцевала, а он ее терял. Даже не терял, а отдавал другому, понятному, смертному, сильному… Пусть уходит, так надо. Потому что страшно идти по вечности со сгоревшим сердцем.

Бешеный бой гитары, стук подкованных сапожек, восхищенные, горящие глаза Уррика, все понимающий взгляд Геро. Эстель Оскора, любившая Рене больше Тарры и обманутая им и Залиэлью. Он должен был умереть, но умер Преданный. Великий Лебедь, как он закричал на алтаре, а Геро исчезла в сине-черном пламени. Синее и черное…

Всегда синее и черное! Зима, снег, плеск горной реки и юноша, который завтра умрет. Он солгал ему, потому что иначе не мог. Он сказал, что смерти нет, а она есть, и она не Добро и не Зло, она – равнодушие, тупая тварь с мордой жующей овцы… Она не всесильна, хоть и неотвратима. Рене вырвался и вернулся. Его любовь – спасение Тарры, сказала Эаритэ. Его жизнь страшнее смерти, кричала старая Зенобия.

Рев прибоя, тревожные крики чаек. Черный конь на вершине скалы и седой всадник, поднимающий полные муки глаза. Рене не велел к нему приближаться. Топаз, сын Топаза, задрожал и впервые в жизни ослушался хозяина… Черная Цепь с зелеными камнями, вцепившиеся в нее, как в спасение, сильные пальцы… Он заставил Рене пожать протянутую руку. Это было страшно обоим, но они справились и со страхом, и со смертью, вернее, справился Рене. Роман не представлял, что можно жить в таком аду, но Аррой жил, потому что знал, что должен. А они должны вернуться, чтобы Тарра не стала тем, чем стало Светозарное…

– Эта участь Тарре не грозит, – усталый голос вырвал Рамиэрля из многоцветного вихря. – Светозарное уничтожили мы. Да, на развалинах что-то стало прорастать, и Дракон низверг все в небытие. Это – конец, Рамиэрль, и это не самое страшное. Богов можно уничтожить, но, к счастью для них и их обиталищ, их никто не пожелает спасать.

2896 год от В.И.

29-й день месяца Иноходца

АРЦИЯ. ГРАЗА

На глине под навесом сохранился отпечаток конского копыта. Атэвскую боевую подкову Рафаэль узнал сразу. Али, вернее, главный над калифскими конями, оставил новому хозяину Садана множество таких. Рито смотрел на след и чувствовал, что его сердце бешено колотится. Одно дело надеяться или слышать чужие заверения, другое – видеть своими глазами! Сандер был здесь с какой-то таинственной Ней, он жив и здоров, а остальное – ерунда.

Лес у края болота жил своей жизнью, стремительно избывая воспоминания о людях. Там, где у прежних хозяев лесной хижины было что-то вроде огорода, разрасталась крапива и еще какое-то растение с мясистыми большими листьями. Зеленые стрелы проросли сквозь посеревшие доски вкопанного в землю стола, в забор и стены лачуги вцепились побеги мокрого вьюна. Дверь была закрыта и подперта деревянным обрубком, но не заперта, и Рафаэль вошел в низкую комнату. Жалкие крестьянские пожитки, почти голые стены, в углу пучки каких-то трав… Ничего, что бы напоминало об Александре или рассказывало о его спутнице.

– Нашел! – Серпьент, разумеется, тоже не преминул забраться в дом и вовсю шуровал в дальнем углу.

– Что нашел?

– Царка! Бочонок. Почти целый!

Этого еще не хватало! Самомнения трезвого Крапивника с успехом хватало на сотню властителей земных, но, заполучив столько царки, он объявит войну не только Тартю и его актерам, но всем орденам и всем колдунам! И, самое печальное, оторвать Серпьента от добычи труднее, чем загонять до упаду десяток быков, а ждать нельзя! Нельзя! Нужно немедленно возвращаться. Откуда у него возникла такая мысль, Рито не понял, но Серпьент внезапно оторвался от драгоценного бочонка, и с его физиономии сошло обычное глумливо-самодовольное выражение.

– Что-то прошло. Очень сильное и гнусное, – Серпьент был не на шутку встревожен.

– Я ничего не заметил, – Рито стремительно выскочил на двор, обошел халупу, сбежал по тропинке к болотам. Над спокойной золотистой водой мирно склонялись молодые тростники. – Все тихо вроде бы.

– Именно, что тихо. Сам дурак, так на умных погляди. Где стрекозы? Где птицы, где лягушки, где гусеницы, наконец?!

Гусениц и стрекоз и впрямь было незаметно, куда-то попрятались даже водомерки, но тишина длилась недолго. Пискнула какая-то птица, словно из ниоткуда вынырнула голубая стрекоза и пристроилась на остром листе осоки. Болото зажило обычной летней жизнью.

– Оно ищет нас?

– Не, оно мимо шло. – Крапивник плюхнулся на траву, заложил ногу за ногу и уставился на стенку хижины, у которой немедленно поперли вверх крапивные стебли. – Так лучше будет, а то, не приведи гусеницы, какие-нибудь ромашки вырастут. Не люблю. Глупые цветы… «Любит – не любит, плюнет – поцелует…» Тьфу!

– Да уж, – согласился Рито, – на крапиве гадать еще не научились.

– Гадать? – возмутился Серпьент, успевший забыть о промелькнувшей угрозе. – Так я и дам из-за глупости щипаться?! Нагадить кому-то – это да, это полезно, а гадать ни-ни! Слушай, короля твоего мы всяко не догоним, давай снова за этих актеришек возьмемся! Вот смеху-то будет… Я продолжение песенки придумал. Хочешь?

– Нет.

– Это еще почему? Я сейчас в самой буйной силе, они от меня не отвертятся! Ну, давай, а? Клин клином. Они народ накрутят, а мы раз – и в нашу корзинку!

– Серпьент, я возвращаюсь в Гран-Гийо. Немедленно. Надо рассказать Шарло и Эгону про Сандера и про эти теятеры. Пусть вызывает Крэсси и остальных, надо что-то решать. А ты давай, гоняй этих бездарей, я тебе в этом только помеха.

– В одиночку?! – надулся Крапивник. – Скучно!

– Зрителей тебе мало?

– Мало! Они же не знают, что это делаю я!

– Ну, поехали со мной.

– Бум-бум-бум, – нахмурился Кулебрин, – не пойду я с тобой. На теятер я управу нашел, проешь их всех гусеница. Раз запели про крапиву, не заткнутся до осени. О! Смотаюсь-ка я в столицу, разберусь, откуда ноги растут, да на Тартю вашего гляну.

– Вряд ли он тебе понравится, – хмыкнул Рафаэль.

– Тем более, – в зеленых глазах Крапивника мелькнула гордость, – я знаю, что с ним сделать! Будет чесаться! Вот. Когда чешутся – глупеют, а глупый враг – это хорошо.

– Этот враг хорош только мертвым, – тихо сказал Рафаэль, – но если ты и впрямь разберешься, что творится в Мунте, скажем спасибо.

– Я быстро, – заверил Серпьент Кулебрин, – только гляну – и к вам, а потом мы все вместе им зададим.

2896 год от В.И.

29-й день месяца Иноходца

АРЦИЯ. МУНТ

Месть свершилась, причем без ее участия. Подлая баба покарала сама себя, и страшно покарала, но сестра Мария, вернее, Маргарита Тагэре, отнюдь не была счастлива. Девушка думала, что с падением Элеоноры Вилльо победит свою детскую беду, оказалось – нет! Она, законная принцесса из рода Тагэре, вынуждена скрываться под чужим именем и смотреть на бастардов, завладевших арцийским троном.

Свою единокровную сестрицу Маргарита сначала ненавидела, затем стала презирать. Нора, как ее называли даже слуги, чтобы не путать с матерью, была глупа, хоть и невероятно красива. Сначала она шла на поводу у своей Элеоноры-старшей, и по поведению и словам молодой королевы было ясно, что в голове у старой. Нора то и дело бегала советоваться в особняк Вилльо, пока Пьер не показал, кто в доме хозяин. Тогда дурища стала реветь в три ручья и смотреть в рот мужу – собственного ума у нее не было.

Узнав о смерти братьев и заточении матери, Нора упала в обморок, и сестра Мария не терпящим возражений тоном выставила из спальни королевы посторонних. Нора, подурневшая и жалкая, рыдала, сжавшись в комок, она принадлежала к той породе блондинок, которым плакать не следует, покрасневшее, распухшее лицо и заложенный нос ее не красили, а бессвязные слова, вырывающиеся между всхлипами, могли отправить молодую женщину вслед за матерью.

Королева рыдала, а принцесса Маргарита слушала, стараясь не пропустить ни одного слова. Нора во всех своих несчастьях винила дядю-горбуна, отказавшегося на ней жениться. Если бы он согласился, мать бы никогда не выдала ее за Пьера, он бы не стал королем и все были бы живы и свободны. А Александр ее не захотел… Про себя Мария решила, что брат отца был прав, не женившись на такой плаксе, впрочем, ей до этого дела не было. Она выполнила приказание Ее Иносенсии – Элеонора глупа и слабовольна, в отсутствие матери она вцепится в наперсницу, что и требовалось доказать. И все равно королева Арции не должна быть такой! Смотря на перепуганную гусыню, Маргарита Тагэре представляла на ее месте себя. Какой бы она была королевой! Пусть женщина не может занимать престол, но она может править! Была же Иволга, свергнувшая мужа и влюбившая в себя всех нобилей королевства, а чем она хуже оргондской бесприданницы?!

Мария знала, что делает, вступая в орден. Тогда на троне сидел отец со своей шлюхой, они с матерью были забыты. Девушке пришлось выбирать между убогим замужеством, еще более убогим девичеством и Церковью, где умом и решительностью можно добиться многого. В своем решении Маргарита усомнилась, лишь попав ко двору. Она была Тагэре, ее местом был дворец Анхеля, а не обитель. Даже Рубины Ее Иносенсии, и те потеряли половину своего блеска в лучах короны. Будь у Маргариты магические таланты, она могла бы за них побороться, но Анастазия потому ее и приблизила, что не опасалась соперничества. Предстоятельницей может быть лишь женщина, сведущая в орденской магии, самое большее, на что может рассчитывать сестра Мария, – ожерелье бланкиссимы, но теперь этого было мало!

Наперсница королевы была со всеми мила, спокойна и холодна, как горный снег, и никто не знал, как она ненавидела тех, кто занял ее место. Но из ненависти меч не скуешь. Мария честно исполняла поручения Анастазии, но мысль о собственной игре, сначала смутная и неясная, затягивала, как водоворот. С Элеонорой все было ясно, и Маргарита повернулась к Пьеру. Он был отвратителен, этот слизняк с редкими серыми волосиками и нездоровой кожей, но умен. Пьер был жаден, труслив, мнителен, он никому не доверял, но он сумел за несколько месяцев подмять под себя страну, которая его презирала и ненавидела. Конечно, ему помогли, но воли и ловкости коронованному крысенку не занимать. Мария следила за Пьером со странной смесью брезгливости и восхищения, с каждым днем укрепляясь в мысли, что из него выйдет отличный союзник против сильных покровителей. Наперсница королевы подозревала, что Пьеру не по душе быть марионеткой в руках Ифраны, Церкви и Ее Иносенсии, но обойтись без Анастазии он не может.

Свалив убийство детей Филиппа на Александра, Предстоятельница намертво привязала Тартю к себе. Это была не просто помощь – королю доходчиво объяснили, что с ним станет в случае непослушания. Его разорвут в клочки его же подданные как убийцу, бастарда и узурпатора, и все будет чисто, ибо он таковым и является. Заставить арцийцев разлюбить горбуна было трудно, помочь им вспомнить о ненависти к тому, кого они раньше терпеть не могли, легче легкого.

Во время представления Мария сидела в королевской ложе, но смотрела не на сцену, а на королевскую чету. Им обоим было страшно, королю и королеве, но по-разному. Элеонора боялась мужа, муж боялся будущего. Он был в руках циалианок и знал это, а нужно, чтобы в наперснице жены он увидел возможность вырваться из-под опеки. Конечно, в такой игре недолго и голову сломать, но это лучше, чем ходить с опущенными глазами за незаконной сестрой и доносить, доносить, доносить…

Оставалось решить, как и с чего начать. Пьер не из тех, с кем можно говорить с пустыми руками, нужно какое-то оружие и какое-то лакомство, чтобы он увидел ее силу и понял, что она на его стороне. Способ был, древний и безотказный, но слишком отвратительный. К мужчинам Марию никогда особенно не тянуло, но представить себя в объятиях Пьера… Нет, тут нужно что-то другое, но другое не придумывалось, а потом с севера стали поступать странные вести.

Пиесы господина Перше на жителей Тагэре, Эстре и Мальвани не подействовали, напротив, оттуда в Среднюю Арцию заползла похабная песенка, сводившая на нет усилия актеров и драматургов. Кто бы ни был неизвестный сочинитель – гениальным шалопаем, опытным магом или и тем и другим, – но его выдумка напрочь разрушала магию сказки о горбатом убийце и обращала злость и негодование зрителей на исполнителей и короля.

В Мунт непозволительные вирши прислал один антонианец. На первый взгляд, в них не было ничего особенного – обычная уличная похабень из тех, что распевают подвыпившие студиозусы. Марии песню показала Ее Иносенсия.

– Что ты думаешь об этом?

– Ничего, – честно призналась наперсница Ее Величества, – этот поэт вряд ли будет великим.

– Он уже велик, так как сочинил песню, разошедшуюся по всему северу, если не по всей стране. Многие пишут лучше и достигают меньшего. Ты знаешь, как все происходит? Труппа дает представление, все идет прекрасно, пока кто-то не начнет орать про крапиву. В итоге на сцену летят тухлые яйца, а все обнимаются и поют. Это магия, осознанная или нет, но магия. Кто-то идет по следу наших актеров и мешает им. На севере творятся странные дела, Мария.

– Может быть, дело в том, что те провинции всегда были на стороне Тагэре?

– Это объясняет все или не объясняет ничего. Как себя чувствует малышка Нора?

– Плохо, ей тяжело дается беременность.

– Пьер ей еще не изменяет?

– Нет, хотя глаза у него голодные.

– Он родился голодным, – на лице Анастазии возникло брезгливое выражение, – и трусливым. Первый раз изменить жене сложно, потом пойдет как по маслу. Я должна знать, кто будут его любовницы. И кто будет любовником королевы.

– Ее Иносенсия ошибается, Нора слишком труслива.

– Трусливые женщины – очень легкая добыча. Другое дело, что во дворце не осталось мужчин, разве что гвардейцы. Ты попала не к самому веселому двору, дитя мое.

– Я должна веселиться?

– Если ты захочешь приблизить к себе какого-нибудь рыцаря, я возражать не буду. Любовь мешает и магии, и политике, только если она чрезмерна. Но я должна знать, кем будет твой друг.

– У меня нет друга.

– Я знаю, – очи Ее Иносенсии были холодны и равнодушны, – я говорю о том, кто будет, а он будет. Рано или поздно. И его, моя дорогая, не должны звать ни Его Величеством Пьером, ни Его Высокопреосвященством Клавдием, ни Его Преосвященством Илларионом. Остальные к твоим услугам.

НЭО РАМИЭРЛЬ

На двух лицах и одной почти что морде был написан вопрос: «Что Он тебе сказал?», но Аддари и Норгэрель молчали, не желая торопить друга, а лльяма говорить еще не научилась. Нэо тряхнул головой, приводя в порядок мысли, и усмехнулся, вспомнив привычку Рене. Адмирал, решившись на очередную безумную выходку, ведущую к победе или погибели, всегда рывком отбрасывал назад волосы. Знал бы Рене, куда ведет его невероятная звезда и до чего ему остался лишь шаг…

Лльяма не выдержала первой и сиганула на грудь хозяину, едва не сбив того с ног. Нэо засмеялся и потрепал сверкающий синий загривок.

– Скоро мы увидим отвратительное место, Волчонка.

Огневушка не возражала – отвратительное так отвратительное. Где наша не пропадала! Порождение Тьмы предприняло еще одну попытку обнять эльфа, но Рамиэрль вовремя увернулся.

– Сидеть, Волчонка! Сидеть! Аддари, Норгэрель! Вам лучше остаться здесь. Это не так уж и плохо, Фэрриэнн достоин того, чтобы ему служить…

– А ты?

– Мы с Волчонкой попробуем прорваться.

– Почему ты не хочешь, чтобы мы шли вместе?

– Аддари, я ОЧЕНЬ этого хочу, но, понимаешь ли, я уже не совсем я. Это трудно объяснить, но я носил Кольцо Ангеса, у меня получается черпать из Бездны и даже из Тьмы, а вы оба – Свет и Жизнь.

– И что?

– Дорога в Тарру, по крайней мере, та, о которой говорит Ангес, лежит через погибший мир. Это даже не Светозарное, это хуже. Вы можете не выдержать.

– Это тоже сказал Ангес? – на лице Аддари проступило упрямое выражение луцианских времен, когда Солнечный принц вопреки здравому смыслу настаивал (и настоял!) на разговоре с паладинами.

– Воин не видел нынешнего Светозарного, ему туда дороги нет, но он сказал достаточно, чтоб я понял, куда иду. Бездна в сравнении – цветочная поляна.

– Не стоит говорить загадками, – подал голос Норгэрель, – мы заслужили правду, а бояться нам давно нечего.

– А вот я боюсь. Хорошо, Ангес сказал, что нам нужно пройти через мир, павший под тяжестью своих грехов на глазах высших сил, игравших там в свои игры. Праведные души были спасены, о том, что сталось с остальными, лучше не думать. Там был храм, связанный с силами, чуждыми и Тьме, и Свету, и оттуда ведет странный след. То, что мне показал Воин, ОЧЕНЬ похоже на то, что мне показал Эмзар незадолго до нашего с Норгэрелем ухода. Я попробую пройти этой тропой. Если повезет, мы окажемся в Дальнем Суре.

– Значит, мы пойдем по дороге Зла? – деловито уточнил Аддари.

«Дорога Зла», а ведь Солнечный верно сказал. Если Ангес прав, они найдут тропу, по которой в Тарру пришло Зло, сначала запятнавшее джунгли Сура, затем Серое море и, наконец, Варху. Зло, по милости которого один из Первых Богов возжелал стать единственным и восстал против Омма. Зло, смеявшееся, когда Светозарные встали друг против друга, держась за мечи, а потом ушли, бросив Тарру на произвол судьбы. Зло, поднимавшее со дна живых душ всю грязь, которая там таится. Зло, которое тысячелетиями шло к своей цели и почти победило.

Рамиэрль смотрел на своих товарищей и не видел их, вновь и вновь переживая рассказ Ангеса. Давным-давно Воин побывал в одном из миров, тот был не лучше и не хуже других, он не принадлежал Свету, но был ближе ему, чем Тьме. Ангес не нашел ничего его взволновавшего и отправился своим путем, запомнив лишь гигантский храм, вызвавший у тогда еще Светозарного небывалое отвращение. Воин хотел задержаться и разрушить исполненное чуждой и грязной силы сооружение. Тогда он был моложе и слабее, но задача была ему по плечу. Он до сих пор проклинает себя за то, что не сделал этого, вняв посланцу Света, схватившему его за руку, когда над проклятым Храмом уже сгущались тучи. Свету не было дела до не вредившей ему Силы, Свету нужны были новые миры, доселе управляемые своими богами, и огромное серое здание на берегу мертвого зеленого озера осталось стоять.

Порвав с родичами, Ангес вспомнил об этом месте и решил назло всем довершить задуманное. Правду сказать, Воину хотелось сорвать на чем-то бессильную ярость, а в том, что странный храм следует уничтожить, он не сомневался. Ангес вернулся – и нашел погибший мир. Он был мертв, и мертв давно, но исполнен неизбывного ужаса и боли. Нет, мерзкий Храм не имел к его гибели прямого отношения, но Воин не сомневался, что, уничтожь он вовремя эту заразу, все пошло бы иначе. Он опоздал, Сила ушла из этого места, ее адепты бежали, оставив едва заметный след. Ангес подумывал: броситься ли в погоню, но ему вновь помешал Свет.

Брат Арцей решил раз и навсегда выяснить отношения с отступником, а заодно осчастливить нарождающийся Фэрриэнн. Ангесу пришлось броситься назад и встать одному против пятерых… Так появилась Бездна, но чуждый и Тьме, и Свету храм уцелел.

– Ты рассказал нам не все, – Аддари не был обижен, но ему хотелось знать.

– Не все, – признал Рамиэрль, – но я и не знаю всего… Нам придется идти в место, вызвавшее страх даже у бога.

– Мы попробуем, – спокойно сообщил Норгэрель, – вряд ли это много хуже радужных троп.

– Даже Ангес назвал его дном отчаяния.

– Он нам поможет?

– Он уже помог. Мы знаем дорогу, и нам откроют Врата.

– Но с нами Воин не пойдет.

– Нет. Его долг и его жизнь – не только и не столько Фэрриэнн. Воин ведет свой бой, о котором нам лучше не знать. В Тарру Ангес может вернуться лишь путем богов, но он открыт лишь для всех Светозарных, один из которых мертв, а остальные утопили память о брошенном мире в новых заботах.

– А что Адена? – в глазах Норгэреля мелькнула растерянность.

– Дева пошла своей тропой, они потеряли друг друга. Так я понял.

– Ты понял правильно, – Ангес вновь был тут, стоял, прислонившись к каменному волку и положив руку на голову волку живому, проявлявшему откровенный интерес к лльяме. – Адена умеет забывать о прошлом, даже о счастливом, а неотданные долги ее не заботят. Я был бы рад, если бы Аддар и Норгэрель остались в Фэрриэнне. Это мир людей, в этом его сила и его слабость, а я не могу бывать здесь слишком часто. Людям можно верить до определенной черты, но порой их нужно схватить за руку. Так вышло, что Фэрриэнн слишком близко к Границе и слишком хорош, чтобы позволить ему сгинуть. Помощь бессмертных была бы бесценной, но я вижу, что вы уйдете вместе.

– Да, – виновато сказал Аддари, – я должен увидеть Тарру.

– Тебе придется не только ее увидеть, но и спасти. Или погибнуть, – Ангес надавил на холку своего волка, и тот лег, продолжая коситься на огневушку. – Если вы хотите дойти, не оглядывайтесь, не думайте о том, что видите. Этого нет. Все уже случилось. Случилось века назад, и даже Орел не может ничего исправить.

Река Времени когда-нибудь затопит мертвый остров, но пока Все не обратится в Ничто или пока Странник не устанет от Любви и Прощения и не отринет Надежду, приговор не изменить.

Воин, словно бы грезивший наяву, оборвал себя на полуслове.

– Идите, и да помогут вам Сталь и Пламя не вспоминать каждую ночь об увиденном. Нэо Рамиэрль! Не забудь, что я тебе сказал. Возможно, мы еще увидимся и даже узнаем друг друга. Удачи!

В вечерних глазах Ангеса промелькнуло нечто трудноуловимое – то ли горечь, то ли гордость, то ли вызов. Воин выхватил меч и под победный вой волка вскинул вверх, поймав клинком заходящее солнце. Блеснул алый луч, изгибаясь дугой, внутри которой вскипела кромешная Тьма. На сей раз лльяма не спешила, замешкались и Норгэрель с Аддари. Рамиэрль почувствовал, как его сердце, все еще живое и горячее, судорожно забилось, но эта дорога, какой бы горькой она ни была, могла вести к дому, и Нэо пошел по ней.

2896 год от В.И.

11-й день месяца Лебедя

АРЦИЯ. ЛАНДЕЙ

Лесные проселки походили друг на друга, как горошины из одного стручка, но ехать трактом Мария не решилась. Если Ее Иносенсия захочет ее вернуть, она пошлет белых рыцарей прямым путем. Анастазия умна, но ей и в голову не придет, что за поступком ее помощницы стоит нечто большее, чем желание услужить. Она уехала тайно, воспользовавшись тем, что Предстоятельница отбыла в Кантиску, где в очередной раз пытались выяснить, являются ли Мальвани еретиками. Этот вопрос Анастазию волновал мало, но она не могла не поехать туда, куда едет Илларион. Мария давно заметила, что Ее Иносенсию Предстоятель антонианцев заботил больше других дел, земных и небесных. На следующий день после отъезда Анастазии уехала и сестра Мария, оставив верноподданническое письмо о том, что отправляется разузнать и доложить покровительнице, что же творится на севере. Это было и правдой, и нет.

Мария и в самом деле намеревалась выяснить все про проклятую песенку и настроения местных нобилей, но главным было другое. После разговора с Ее Иносенсией она написала в Гран-Гийо и очень быстро получила ответ, заставивший задуматься. Девушку мало занимал второй брак матери с второразрядным бароном, она так и не удосужилась встретиться с приезжавшими в Мунт родичами, те, впрочем, тоже не явились в обитель.

Маргарита росла наблюдательной девочкой, конечно, она ушла из дома очень давно и многое пропустила. Возможно, оставшись одна, мать и не устояла перед огромным бароном, но в то, что она позволила ему куда-то отослать близнецов, выбрав не детей, а мужчину, верилось с трудом. Да и письмо, в котором мать уведомляла о своем замужестве и переезде в замок супруга, было каким-то странным. Тогда она, увлеченная Мунтом, не обратила на это внимания, но теперь поняла, что именно ее удивило. Клотильда Гран-Гийо не звала свою дочь к себе. Обида? Нет, мать прощала ей любые грубости, вплоть до прямых оскорблений. Она писала куда чаще, чем хотелось Марии, и звала приехать, даже когда была беременна, если, конечно, была.

Мысль о том, что ее новоявленные брат и сестра на самом деле пропавшие дети пропавшего короля, сперва показалась Марии безумием. Главным образом из-за того, что отчим был сторонником Лумэнов, но барон был по уши влюблен в мать, а та без разговоров приняла б племянников Филиппа, если б кто-то догадался их привезти. Чем больше Мария размышляла, тем больше убеждалась, что ее догадка может оказаться правдой. Значит, ее нужно проверить! Знать, где дети свергнутого короля, полезно в любом случае, а кому об этом говорить, и говорить ли, она решит потом. Возможно, с этого начнется ее союз с Тартю. Или с Мальвани. Но Анастазия об этом не узнает в любом случае.

Мать о своем приезде девушка решила не уведомлять: та могла отправить «близнецов» погостить, а правду придется вытрясать именно из них. Говорят, мальчик – вылитый отец, а девочка похожа на Марту Оргондскую в детстве. Если так, нужно как следует рассмотреть свалившегося с неба «брата». Внешность девочки ничего не решает – по словам матери, в Эльте их с Мартой Тагэре принимали за родных сестер.

Пьер сбился с ног, пытаясь отыскать Тагэре, его детей и маркиза Гаэтано, он оценит, если ему подскажут место, где скрывается хоть кто-то. Мальвани тоже оценят, но они далеко и воюют. Мария слышала разговор Рогге с Эжем – отчим короля не исключал, что Тигр передушит «Селезней». Пожалуй, она не станет ничего говорить о детях, пока не выяснит, чья взяла.

Хотя зачем ощипывать летящего фазана? Скорее всего, близнецы и впрямь приходятся ей братом и сестрой. Что ж, тогда она сделает то, что обещала, а именно: разберется в северных делах и доложит Ее Иносенсии. В крайнем случае, придется выслушать поучение об излишнем усердии. Ничего, эту беду пережить можно.

Дорожный возок, нанятый молодой состоятельной мещанкой, направлявшейся к мужу (циалианская сестра не может путешествовать одна, без рыцарского эскорта, а рыцари Оленя в Гран-Гийо не нужны), остановился и стал неуклюже разворачиваться. Мария раздвинула занавески и спросила, что случилось.

– Да дурак он, госпожа, – ехавший рядом охранник презрительно указал на возницу, – не туда заехал. Тут только коровы ходють, повертать надо.

Мария, сдержав раздражение, откинулась на жесткую спинку. Возок покатил назад, за окном тянулось все то же мелколесье. Мало-помалу накатила дрема, из которой девушку вырвали грубые мужские голоса. Не успела Мария прийти в себя, как дверца распахнулась и в ней показалась не блистающая красой физиономия.

– Лейтенант Пушон. Кто вы? Куда и откуда направляетесь?

– А в чем дело?

– Отвечайте!

– Я… Мадлен Райи (так звали ее подругу, нет, не подругу, подруг у нее не было, соседку) из Фаро. Еду в Гран-Гийо.

– Куды-куды, – переспросил страж, – это ж совсем в другую сторону?

– Мы сбились с дороги, – брезгливо сморщившись – от вояки безбожно разило чесноком, – сказала Мария.

– А откуда?

– Из Мунта.

– Вон оно как, – хмыкнул чесночник, – не пойдет, сударыня! Все едут из Мунта, и все сбились с дороги, как бы не так! Так мы и дадим вам заразу развозить, а ну завертайте!

– Я не собираюсь сворачивать, – надменно произнесла Мария, забыв, что на ней нет белого покрывала, – мне нужно в Гран-Гийо.

– На Мунтский тракт тебе нужно. Короче, заворачивай, а то хуже будет! Пешком пойдешь.

Возражения от чесночника отлетали, как от стенки горох, а взятка, похоже, была предложена слишком поздно. Пришлось ехать туда, куда было велено. Даже не ехать – ползти. Вместе с ними тащилось несколько телег, шли какие-то люди. В окно кареты Мария рассмотрела пятерых или шестерых горожан, наемника, бродячего зубодера, а потом какой-то детина бесцеремонно распахнул дверцу кареты и хлопнулся напротив Марии. Несмотря на жару, он кашлял, чихал и сопел. Девушка брезгливо отодвинулась, а наглец шумно шмыгнул носом, сплюнул на пол и грязно выругался. Нужно было гнать его в шею, но на Марию напал какой-то столбняк, она молча смотрела на простуженного мерзавца, а тот, еще раз плюнув, пересел к ней. Разумеется, он был пьян!

Возок тащился со скоростью смертельно больной улитки, и распахнуть дверцу и позвать на помощь было проще, чем самой выталкивать распустившего руки нахала. Нанятый охранник, как назло, куда-то подевался, возница делал вид, что происходящее его не касается, да и остальным было не до нее. Пьяница мерзко заржал и отпустил площадное словцо. Мария крикнула еще раз. На сей раз помощь пришла. Парень, похожий на проигравшегося наемника, дерзко подмигнул Марии и вскочил внутрь кареты, после чего пьяный наглец ее покинул через противоположную дверцу.

– Раз уж ты меня пригласила, – наемник ослепительно улыбнулся, – я проделаю остаток пути в твоем обществе.

Следовало его одернуть, но лучше такой защитник, чем никакого.

– Куда мы едем?

– В ближайшую деревню.

– А что случилось?

– Стражники утверждают, что чума.

2896 год от В.И.

12-й день месяца Лебедя

АРЦИЯ. ГРАН-ГИЙО

Отряд выехал из леса и на рысях пошел к замку. Шарло Тагрэ, отзывавшийся нынче на имя Анри Гийо, вскинул руку и доложил караул-декану:

– Сигнор, к замку приближается отряд.

– Сигна?

– Три звезды на голубом поле и замок.

– Число?

– От трех до четырех дюжин.

– Когда гости достигнут горелой сосны, они выстроятся попарно. Извольте перечесть и доложить.

– Слушаю…

Пересчитывать, сколько воинов взял с собой барон Крэсси, не имело смысла. Это были друзья, а хоть бы и враги…

Четыре дюжины воинов для Гран-Гийо не опаснее, чем детская стрела для осеннего кабана, но Туссен Равье делал все, чтобы превратить новообретенного сына своего сигнора в настоящего рыцаря. В кругу приятелей Равье не мог нахвалиться подопечным, находя в нем множество отцовских достоинств, зато самому Анри вояка не давал спуску, впрочем, мальчик был этому только рад. Он упражнялся с утра до вечера, мечтая, как удивит отца, когда они наконец встретятся. В том, что Рафаэль отыщет своего друга и короля, Шарло не сомневался, его же дело исполнять приказания Туссена, который хоть и уступал покойному Артуру, был хорошим учителем.

Шарло стрелой взлетел назад на стену и отыскал глазами отряд. Сигна с тремя звездами и замком была уже совсем близко. Так… Сигноносец, двое сигурантов, сам сигнор, рядом с ним оруженосец с личным знаменем, затем двое аюдантов и попарно воины. Всего сорок семь человек. Странное число, ну да барону виднее.

– Сигнор Равье! С бароном Крэсси сорок шесть человек, в том числе сигноносец, оруженосец, двое аюдантов и двое сигурантов.

Туссен набросил на себя плащ с сигной Гран-Гийо.

– Прикажите опустить мост и догоняйте.

Караул-декан был куда большим блюстителем обычаев, чем отец и тем более Рито, но до господина Игельберга ему было далеко. Штефан не стал бы опускать мост, не убедившись, что люди на том берегу именно те, за кого себя выдают, а Рафаэлю б и в голову не пришло спрашивать друзей, по какой надобности они заявились.

Барон Крэсси, похудевший и поседевший, с красными от бессонницы глазами, хрипло ответил Туссену, что приехал обсудить с господином бароном осеннюю охоту. Шарло понимал, что это вранье, если, конечно, под охотой не подразумевать охоту на Тартю, но мнения оруженосца никто не спросил. Караул-декан любезно пригласил сигнора и всех его спутников войти, и восемь алебардщиков выстроились по обе стороны ворот, пропуская гостей. Шарло старательно опустил глаза вниз – не хватало, чтобы старик Крэсси его узнал. Волосы волосами, но глаза у него отцовские, а глаза Александра Тагэре вошли в поговорку. На всякий случай мальчик не смотрел ни на кого из проезжавших (Крэсси были слишком дружны с Тагэре), ожидая, когда процокает последний конь.

Все было замечательно, и Шарло сам не понял, когда ему стало очень страшно. Так, как не бывало еще никогда, даже в ту ночь, когда они с Кати бежали из дворца Анхеля. Это было, как в плохом сне, когда к тебе приближается что-то отвратительное, злобное и могущественное, а ты не в состоянии ни драться, ни бежать, ни хотя бы позвать на помощь. Сердце Шарло на мгновение остановилось, а потом жалко затрепыхалось, по спине побежали противные мурашки, но все это было ерундой в сравнении с осознанием чего-то ужасного, вступившего в Гран-Гийо. Шарло сжал в кулак всю свою волю и поднял ставшую немыслимо тяжелой голову. Он больше не боялся, что его узнают, главным было – понять, что происходит, но не происходило ничего. Ласковое летнее солнце освещало мост, по которому в замок въезжали всадники в плащах со звездами. Махали хвостами откормленные гнедые лошади, блестели доспехи, стучали копыта. Страшное мгновение миновало.

Шарло не слышал, как Николай, выглянувший в окно замковой библиотеки, вздрогнул, как от порыва ветра, и, повернувшись к Яфе, процитировал Книгу Книг «и услышал я шорох крыльев смерти и страха, и их голоса, исполненные ненависти ко всему сущему».

– Я не слышал голосов, – в голосе Яфе была тревога, – но саддан и впрямь спустил с цепи самого голодного из своих псов, иначе почему так холодно на душе?

2896 год от В.И.

12-й день месяца Лебедя

ОРГОНДА. КРАКОЛЛЬЕ

У всех мирийцев волосы на затылке были перехвачены лентами – у кого черными, у кого красными, у кого белыми. Сезар Мальвани знал этот обычай, с которым не могли покончить ни клирики, ни синяки. Так островитяне объявляли о том, что собираются мстить до последней капли крови. После убийства Шарля Тагэре многие сторонники погибшего герцога, особенно молодые, стянули себе волосы на мирийский манер. Сезару тогда было одиннадцать лет, но такое не забывается.

– Диего, – граф Артьенде был младше Сезара на десять лет, но они сразу же отказались от условностей, – я все время хочу спросить и все время забываю: откуда пошел ваш обычай повязывать волосы?

– Так проще, – пояснил мириец, – один взгляд – и все ясно. Мы честны и с быками, и с врагами, своих намерений не скрываем, а цвета… Что бы ни болтали «сестры», но для байланте черный – это жизнь, алый – бой, белый – смерть, а почему, мы уже и забыли. Черный, наверное, из-за ночи, когда к нам приходит любовь, красный – кровь, а белый – это цвет савана, костей да тряпок, которые носят капустницы.

– Значит, никакой легенды нет?

– Может, и была, да мы ее забыли, – мириец лукаво посмотрел на арцийца, – все помнить невозможно, но к бою мы готовы.

– Очень хорошо. Сегодня ночью наш друг Аршо-Жуай наконец двинулся вверх по течению Ньера. Он ползет, как черепаха, потому что с ним пехота и огромный обоз. Их нужно проводить, Диего.

– Проводим. Когда преподнести им первые цветы?

– С цветами погоди, идите следом, пока они не соберутся переправляться. Думаю, это будет в Кер-Женевьев, но, возможно, они остановятся и раньше. Перетащить армию через такую реку дело хлопотное, им придется долго возиться. Если они решатся, не мешайте, но когда они будут готовы…

– Мы их поцелуем. Где будете вы?

– На другой стороне, они нас увидят, едва вы испортите переправу, а до этого пусть…

– Пусть думают, что они одиноки, брошены и никому не нужны, – закончил мириец. – Мы переплывем Ньер в любом месте, он широкий, но медленный, а таскать на себе беры железа мы не собираемся.

– На это я и рассчитываю. Если ты станешь присылать мне известия о наших «друзьях», буду весьма признателен.

– Люблю оказывать услуги друзьям, – кивнул мириец. – Я видел, прибыл гонец. В Лиарэ уже началось?

– Да. Когда он выезжал, дарнийцы как раз начали морскую блокаду. До штурма вряд ли дойдет, ждут Жуая, пока же они заняли Устричный остров и установили там баллисты и катапульты, но обстрел не начинают.

– Дарнийцы все делают вовремя, – засмеялся Диего Артьенде, – а мы или обгоняем, или опаздываем. И поэтому они нас никогда не догонят, а мы их всегда найдем. Я надеюсь, Шарлю-Анри и сигноре Франго понравится в Кер-Эрасти. Жаль, твой сын еще мал для байлы.

– Зато Вивиана Франго еще годится для байланте, – Сезар искренне любил добрую и любвеобильную Вивиану и доверял ей, но Виа на его слова бы не обиделась, напротив.

– Да, золотые волосы у нас в цене, – согласился, поднимаясь, Диего, – ты узнаешь Мигеля и Федерико или мы все для тебя на одно лицо?

– Вы похожи, не спорю. У Мигеля шрам на верхней губе, а Федерико носит сразу две ленты – красную и черную.

– Лента одна, но сшита из двух половинок. Да, это они, и они будут рассказывать о нашем танце. Мы не подведем.

В том, что мирийцы сделают все, как нужно, Сезар был уверен. Земляки Рафаэля при всем их удручающем легкомыслии были надежными союзниками. Не сомневался Сезар и в остающихся в Краколлье смертниках, но будет или нет их жертва оправданной, зависело от него и от маршала Аршо. Он должен обыграть ифранца, хотя раньше никогда не водил в бой большие армии и не командовал сражениями, но когда-то все приходит впервые. У Мальвани полководческий талант в крови, он должен проснуться, а Гартаж – лучший в мире командир авангарда.

Герцог открыл дверь и спустился к Ньеру. Третья по величине река Благодатных земель медленно катила волны к морю, то, что творилось на другом берегу, можно было рассмотреть лишь при помощи окуляра. Ифранцы не должны их заметить раньше времени. «Цветы», как выражается Диего Артьенде, нужно преподнести неожиданно.

2896 год от В.И.

12-й день месяца Лебедя

АРЦИЯ. ЛАНДЕЙ

Мария не хотела умирать в чумной деревне в какой-то жалкой гостинице, но выхода не было. Если б она путешествовала с приличествующим эскортом как доверенное лицо Ее Иносенсии, с ней бы не посмели так обращаться, а теперь! Этот мерзкий лейтенант не желает ее слушать, а когда заявятся синяки, будет еще хуже.

Девушка еще раз с тоской посмотрела в окно. Сквозь веселую летнюю зелень проглядывала обсаженная кустами канава, а за ней маячили алые туники стражников. Что же делать? Бежать некуда да и смысла не имеет. Она слишком долго дышала одним воздухом с больным негодяем. Она уже больна, а с чумой не могут справиться даже маги-медикусы. Говорят, антонианцы и циалианки знают заклятие, предотвращающее болезнь, но заразившимся оно не помогает. И почему только она так бездарна в магии! И к тому же глупа. Нужно было озаботиться и попросить кого-то из старших сестер, лучше всего Еву, защитить ее от чумы, хотя кто же мог такое предвидеть… Мария стиснула кулаки. Все, что ей представлялось важным и нужным, оказалось ерундой. Ну и что, если мать и отчим спрятали бастардов горбуна? Рано или поздно это выплывет наружу и с ними будет покончено, а она, она захотела стать хозяйкой тайны, за которую этот сморчок Пьер при всей своей скупости ничего не пожалеет… Ей, видите ли, понадобилось поиграть с коронами, вот и доигралась!

Ее жизнь кончилась, не начавшись. Мать – и та своего часа дождалась. Хозяйка замка, баронесса, она будет жить и жить… Мария оттолкнула от себя поднос с едой. Дурак трактирщик продолжает готовить жранье и брать за него деньги, а сам уже мертвец! Подумать только, от чего она отказалась в надежде получить все, и не получила ничего! Десять лет быть на побегушках у Анастазии, прятать свою красоту и свою знатность! А ведь она могла стать падчерицей барона, выйти замуж за нобиля, носить идущие ей платья.

Глупости, не напяль она на себя этот балахон, она бы стала принцессой! Горбун вернул бы ей все права, она бы вышла замуж за герцога или графа! И почему только она не покинула обитель?! Постриг, ну и что?! Анастазия бы ее отпустила – Маргарита Тагэре ей нужна не меньше, чем сестра Мария, а при помощи Анастазии она бы поднялась… Может быть, даже на трон. Разумеется, не с Тартю, но мало ли в Арции нобилей, родственных Арроям и не являющихся бастардами. Ее Иносенсия от Архипастыря и «паучат» не в восторге, она поддержала Пьера, потому что не было другого претендента. Если б Мария ей открылась, Предстоятельница сыграла иначе.

Бы… бы… бы… К Проклятому все это! Девушка швырнула злосчастный поднос на пол, осколки и жирные брызги разлетелись во все стороны! Другие интригуют, воюют, дышат, им плевать, что она скоро умрет. Никто и не заметит, что по Александру выло пол-Арции, едва уняли, а о ней не пожалеет никто. Даже мать! У нее новая семья и эти бастарды, свои ли, чужие ли, но они при ней! Если б Мария могла написать Тартю о своих подозрениях, она бы это сделала, пропадать – так всем, но ни один стражник не возьмет ничего из чумной деревни.

Девушка схватила кувшин с вином, собираясь отправить его вслед за жарким, но передумала и припала к горлышку. Страх и возбуждение требовалось куда-то девать: запить, забыть, вытеснить хоть чем-то… Она не может сидеть тут и ждать, пока у нее заболит горло, станут слезиться глаза, тело пойдет пятнами… Покончить со всем сразу? Яд у нее есть и нож тоже.

Мария задумчиво поглядела на такое невинное, на первый взгляд, колечко с беленьким камушком. Может не подействовать – она восемь лет принимает настойку, приучающую ее ко всем известным ядам, кроме тех, к которым привыкнуть нельзя. Но у нее здесь не Агва Закта, а простой и надежный яд, который может достать почти каждый. Она хотела как лучше, хотела не оставлять улик, указывающих на орден, и опять себя обманула. Выходит, сталь?

Дочь Филиппа Тагэре еще раз хлебнула из кувшина и вытащила кинжал. Тронула безупречное лезвие, поднесла к груди, потом к шее. Нажать, и все. Быстрая, чистая смерть, но в том-то и дело, что умирать ей не хотелось. Еще три глотка не помогли, кинжал полетел в угол, зазвенев, упал рядом с осколками супницы. Девушка вскочила, метнулась к окну, глянула на стражников, отступила в глубь комнаты. Проклятые воробьи. Орут, суетятся… Кошки на них нет! Мария и сама походила на затравленную кошку, только вот вцепиться в лицо было некому, она была одна. Она всегда была одна и гордилась этим, но сейчас одиночество было невыносимым.

Мария залпом допила вино и рухнула в кресло. Ярость, страх и жалость к себе спутались в какой-то пульсирующий ком. Бежать некуда, но и здесь оставаться невозможно. За окном отчаянно закудахтала курица. Идиот-трактирщик собрался кого-то кормить! Покойник варит суп для другого покойника, и тот будет пить и жрать, облизывать пальцы. Один сдохнет с набитым брюхом, другой с набитым кошельком…

Где-то рядом звякнула струна, звук смолк, и почти сразу же раздался гитарный перебор. Давешний наемник! У него была гитара, это точно. Мария вскочила, поняв, что сделает. Мириец был наглым животным, но сильным и красивым, она еще возьмет от жизни то, от чего отказалась, погнавшись за миражом. Циалианка торопливо сменила залитое вином платье, переплела волосы и, больше не заботясь о своих пожитках, вышла в коридор. Гитара смеялась и кокетничала за соседней дверью. Нужно было постучать, но девушке это в голову не пришло. Впрочем, наемник и не думал запираться. Дверь немилосердно скрипнула, заглушая мелодию, мириец отложил гитару и весело посмотрел на гостью.

– Сигнора, чем обязан?

– Я пришла к вам, – начала Мария и замолчала, не зная, что говорить дальше.

– Хочешь вина? – осведомился хозяин, переходя на «ты». Девушке захотелось его ударить, но… Но она пришла не для того, чтоб выказывать гордость.

– Я выпью, – согласилась Мария.

Наемник налил ей и себе.

– Если наши дорогие стражники сгонят сюда еще полсотни человек, от вина скоро ничего не останется. Люди, когда боятся и бездельничают, пьют больше, чем обычно. Можешь называть меня Хозе, Хозе Вальдец.

– Ты мириец?

– Был когда-то, – Хозе махнул рукой, – мой дом там, где мне нравится. Мне никто ничего не должен, и я никому ничего не должен.

– Меня зовут Мария. Я ехала навестить родичей.

– Бунтовщиков? – поинтересовался наемник.

– Мать… Ей нет дела до всего этого.

– Зато «всему этому» есть дело до всех. Твое здоровье, Мария. Ты очень красивая.

– Здоровье! – она горько рассмеялась и тоже отхлебнула. – Здоровье в чумной деревне!

– Именно. Во время чумы здоровье нужнее всего. Кислятина! Пожалуй, я все-таки мириец, так как не могу пить паршивое вино. Что ж, буду пить царку. Так зачем красотка пришла к нахалу?

– Я читала про чуму. Мы уже больны, хоть и не знаем это. Завтра к вечеру начнется горячка, а через пять дней, самое позднее, через кварту, мы умрем.

– Ну, кварта – это не так уж и мало, – Хозе плеснул себе из темной бутыли, – а царка здесь сносная. Хочешь?

– Налей, – Мария с утра ничего не ела и уже изрядно выпила, теперь ей море было по колено.

– Выпьем за смерть. Пусть она нас боится, а не мы ее.

– Пусть! Сигнор Хозе…

– Нет, – мириец дерзко подмигнул, – просто Хозе. Сегодня я не желаю быть сигнором. Сегодня я просто живу.

– Хорошо, пусть будет Хозе… – вино и царка свое дело сделали. Пропавшие было слова нашлись: – Я – девушка, но я хочу умереть женщиной. Я видела всех, кто здесь остановился, и пришла к тебе.

– Я польщен, – он налил еще. – Значит, ты собралась умереть. Очень глупо!

– Глупо не видеть очевидного.

– Не спорю. Сколько тебе лет?

– Будет двадцать шесть!

– Стыдно… С такими косами и девственница… Почему?

– Не твое дело.

– Ну должен же я знать, почему с тобой такая беда приключилась. От любви или от ее отсутствия?

– Ненавижу мужчин.

– Мило… Твое здоровье! И чем мы тебе не угодили?

– Тем, что вы все забрали себе.

– То есть? – Хозе откровенно забавлялся.

– Вы правите, воюете, торгуете. Решаете все за всех.

– А ты чего хочешь? Воевать или торговать?

– Я хочу занять место, которого достойна.

– Ну и займи, – не стал возражать наемник.

– Поздно, – выкрикнула она, – я попала сюда, и завтра все кончится!

– Ты в этом уверена? – черноглазый засмеялся и оттолкнул стакан. – Хватит! Если делать, так делать хорошо…

– Что делать?

– То, что ты просила. Хотя зачем это тебе, ума не приложу.

– Я хочу взять от жизни все, что могу. Здесь я могу только это.

– Не так уж и мало, между прочим, – Хозе глянул в окно, поднялся и задернул занавески, – солнышко высоко еще, и времени у нас достаточно.

2896 год от В.И.

12-й день месяца Лебедя

АРЦИЯ. ГРАН-ГИЙО

Эгон Гран-Гийо был гостеприимным человеком. Было бы странным, не закати он родичу и его воинам хорошей пирушки, благо и повод нашелся – со дня рождения баронессы прошло всего три дня.

«Дети» хозяина ужинали в своих комнатах. Затаиться, пока Крэсси не отправятся восвояси, было разумно, и Шарло бы с радостью скоротал вечерок за подаренными Эгоном книгами, если б не случай на мосту. Мальчик не понимал, что произошло, но оставить все как есть тоже не мог. Если ты чего-то не понимаешь, постарайся понять, – говорил отец, ты – Тагэре, а не глупый авеструс, который прячет голову в песок.

Шарло не сомневался, что его страхи как-то связаны с гостями, но как? Крэсси – это Крэсси, его хорошо знают, он никогда не причинит зла друзьям. Кто-то из его людей? Но вряд ли он бы почуял, заявись в замок предатель или убийца. Во дворце Анхеля каких только мерзавцев не болталось, но он ни разу не чувствовал ничего подобного. Шарло старательно припоминал все слышанные им истории. Рито говорил про каких-то бабочек и летучих мышей – отвратительных, но не таких уж и страшных. Однажды на него напала Дафна, кажется, тогда ему стало холодно, но Кэрна сразу понял, где зло, и сумел с ним справиться. Нет, Рито ничего полезного не знал. Эскотцы боялись оживших покойников, от которых оборонялись осколками зеркал, а фронтерцы пугали болотной и лесной нечистью, боявшейся серебра и золота. Но все эти страхи были ночными, днем они не выползали. Шарло нахмурился, запустив руки в шевелюру, и тотчас торопливо пригладил волосы. У корней они снова совсем темные, а Клотильде сейчас не до того, чтоб варить краску для приемного сына.

В дверь тихо постучали. Кати! В ночной рубашке и с распущенными волосами. Некогда ему сегодня с ней играть, он должен понять что-то важное.

– Шарло!

– Анри! Сколько раз тебе повторять!

– Шарло, – упрямо возразила сестрица, – мне страшно.

– Какие глупости, – мальчик нарочито громко рассмеялся, – тут мы в безопасности. У Эгона много воинов, да и не знает никто, что мы здесь.

– Я не о войне… Какой ты глупый, можно подумать, другой беды быть не может. Собаки воют.

– И пусть воют, беды-то.

– Нет, не пусть! Собаки всегда чуют зло. И кошка пропала.

– Кошки ночами гуляют.

– Шарло, – взгляд сестры стал очень внимательным, – ты врешь. Ты тоже боишься. Надо что-то делать.

– Что делать? И чего, по-твоему, я боюсь?

– Не знаю… Но собаки воют. Надо кому-то сказать…

– Чего говорить, и так всем слышно. Давай, я схожу посмотрю.

– Нет! Не надо…

– Надо. Сиди тут и никому не открывай. Я в окно, постучу три раза.

Катрин молча кивнула, хотя губы у нее тряслись. Шарло поднял тяжелую раму и скользнул наружу. Ночь была светлой, да и замок по случаю приезда гостей сиял огнями. Мальчик немного подумал и вместо того, чтоб спуститься во двор, поднялся на крышу. Собаки и вправду выли, громко и тоскливо, но в остальном все было в порядке. Если б они почуяли чужих, они бы лаяли, рычали, рвались с цепи, а тут… Может, дело в луне, хотя полнолуние еще не скоро. Шарло прошелся по крыше, полюбовался на летучих мышей – совершенно обычных, перепрыгнул с одной крыши на другую, скользнул на чердак, а оттуда на узкую винтовую лестницу, выходящую на конюшенный двор. Все спокойно, Кати опять наслушалась глупых сказок, а собаки могли почуять что-то в реке. Например, утопленника.

Конюхи не спали, баловались винцом. На молодого сигнора они глянули с некоторым удивлением, но одобрительно. Надо было придумать, что им сказать…

– Могу я посмотреть на коня Крэсси?

– Угу, сигнор, – старший конюх махнул рукой прикорнувшему на охапке сена парнишке, – покажи молодому господину баронова жеребца да и прочих заодно. Крэсси только на гнедых ездят, привычка ихняя такая. У них за лошадками справно ходят, только вот перекармливают… Надо меньше овса давать, а то зажиреют…

Конюшонок без лишних слов поднялся и взял в руки факел, Шарло решил про себя завтра же дать ему монетку. Среди вздыхавших и жующих лошадей было на удивление спокойно и мирно, все страхи куда-то делись, и «Анри» с удовольствием скормил гнедому Крэсси пару захваченных мальчишкой морковок. Рядом помещались и другие кони. Школа Туссена сделала свое дело, и Шарло принялся их пересчитывать. Сорок шесть!

– А почему одного поместили отдельно? Больной? Или норовистый?

– Сигнор, дык их столько, сколько было. Аккурат сорок шесть. Да сами прикиньте. Баронов жеребец, оруженосца его нового, два сигурантовых, два аюдантские да сигноносец. Ну и воинов три по тринадцать. Вот и выходит.

Выходить-то выходит, но он своими глазами видел, как к замку подъехало сорок семь всадников. Сорок семь! А Туссен пригласил войти всех, кто прибыл с бароном Крэсси. В Эскоте говорят, что лихо не переступит текущую воду и жилой порог, пока его не пригласят. Кого же пригласил добряк Туссен?

Видимо, конюшонок решил, что молодой сигнор рехнулся или впервые в жизни угостился вином, но Шарло меньше всего думал о том, что про него скажут. Собаки выли неспроста. Катрин почуяла то же, что и он. Нужно что-то делать.

Эгон был у себя. Барон задумчиво сидел у окна, вертя в руках серебряный кубок. Появление «сына» его удивило, но не рассердило.

– Крэсси готовит восстание. Если б не вы с баронессой, я бы согласился. А так даже не знаю, что и сказать. И маркиз Гаэтано как назло уехал, хоть бы он следы отыскал.

Эти ублюдки что удумали: написали про твоего отца сказку, удавить их за это мало! Таким его выставили, хуже не придумаешь! Набрали актеришек, и те эту дурь по всем провинциям показывают. И, что хуже всего, верят им!

– Чему верят? – слова барона об отце оттеснили и воющих собак, и пропавшую лошадь.

– Тому, что Александр Тагэре – узурпатор и убийца, а этот недоносок – спаситель Арции. Крэсси считает, что тянуть больше нельзя. Иначе лицедеи всех на свою сторону перетянут. Правда, нашлась управа и на них. Думаю, без Кэрны там не обошлось, но тогда он вряд ли скоро объявится. А ты-то чего хотел?

– Сигнор, сколько барон Крэсси взял с собой людей?

– Сорок пять, он сорок шестой, а что?

– Я их пересчитал со стены. Их было сорок семь! Туссен пригласил войти всех, кто пришел с Крэсси, и они перешли текущую воду. А теперь их сорок шесть и в замке воют собаки. Сигнор Эгон, когда они мимо меня через мост шли, я почувствовал что-то… Что-то очень плохое.

– А тебя, часом, не лихорадит? – барон участливо тронул лоб мальчика. – Да нет, холодный вроде. Почему псы развылись, пес их знает, – барон расхохотался собственной шутке. – Если хочешь, завтра заставлю клирика над мостом кадилом потрясти, только ерунда все это. Нам не нечисти бояться надо, а тех, кто штаны носит да мечами машет. Если мы эту кашу заварим, головы полетят и с них, и с нас! Выждать бы, да Крэсси говорит, что циалианки и антонианцы из Александра чудище лепят и почти вылепили. Только Север им пока не верит.

Эгон разговаривал с сыном Александра Тагэре как с равным. Шарло слушал, стараясь забыть о воющих собаках и пропавшем всаднике.

– Ну и что ты скажешь? – спросил напоследок барон.

– Сигнор, а мы можем найти маркиза Гаэтано?

– Если скажем Крэсси, что он здесь…

– Сигнор, если вы решите восстать, я буду с вами!

– То есть?

– Если вы не скажете, кто я, я пойду на войну, как Анри Гийо, но пойду.

– Пожалуй… А вот женщин надо спрятать. Отправлю Клотильду с Кати к моей тетке, она их давно приглашала. Ну а осенью, благословясь, и начнем…

Крэсси я отвечу, когда он назад поедет. Старик в Малве собрался, совсем себя загонял, выглядит – краше в гроб кладут. Да оно и не мудрено – всех потерять… Назад он в конце Дракона поедет, тогда я ему кое-что и расскажу, глядишь, и Кэрна к тому времени объявится. А всадника твоего мы поищем, может, и впрямь шпион какой затесался, но, вернее всего, ты просчитался, ведь против солнца смотрел.

Когда Шарло вернулся к себе, он почти забыл про свои страхи, осенняя война полностью завладела его мыслями. Кати еще не спала и выглядела немного виноватой.

– Шарло… Ой, Анрио! Я взяла твое кольцо. То есть не твое, а Рафаэля…

– С ума сошла?!

– Нет, – поджала губы девочка, – я хочу, чтоб он вернулся.

– Я тоже хочу, но кольцо-то здесь при чем?

– Способ есть, – заговорщицки прошептала Кати, – только нужна вещь, которую человек долго носил… Еще лучше прядь волос или капля крови, но и кольцо подойдет. Вот я и позвала его, теперь он домой захочет…

– Глупости, – отрезал брат, – если б это было так, никто б писем не писал и гонцов не держал…

– Ты ничего не понимаешь! Письма нужны, потому что в них объяснить можно. И гонцы нужны, если знать, куда ехать, а если не знаешь… Тогда нужно звать. Магия крови! Только я не знаю, вышло ли у меня. Вот если б Рито был нам родич, он бы точно услышал…

2896 год от В.И.

12-й день месяца Лебедя

АРЦИЯ. ЛАНДЕЙ

По зеленому лугу бродили гнедые кони, спускались к быстрой, прозрачной реке, тянули морды к воде. Вдали синели поросшие лесом горы, цвел шиповник – алый, розовый…

– Мария!

Кто здесь? И где она, с кем?!

– Просыпайся…

Горы и лошади исчезли. Над ней нависал дощатый потолок, кое-как освещенный масляным светильником, голова кружилась, все тело непривычно ломило.

– Выпей, будет легче.

Царка показалась отвратительной, но голова прояснилась. Сколько же она вчера выпила… Хотя это хороший способ забыть о чуме. Мария с трудом села, тронула рукой волосы. Распущенные, спутанные. Которая сейчас ора? Судя по всему, глубокая ночь, а она в постели у мирийского наемника, хотя через кварту тут не будет ни наемников, ни крестьян, ни торговцев – только трупы.

Хозе с усмешкой на нее смотрел, и Мария, спохватившись, накинула на плечи одеяло.

– Вот как? – поднял бровь наемник. Он, кстати говоря, был полностью одет. – Вообще-то, тебе не мешало бы подняться. Нам пора.

– Куда?

– Подальше отсюда. Мне здесь надоело.

Мария, ничего не понимая, смотрела на смеющегося мужчину, чувствуя, как у нее внутри все закипает. Он сумасшедший! Сумасшедший, да и она тоже.

– Ты уйдешь из чумной деревни? Мимо стражников и скорбящих? Ты – покойник, который вечером не сможет поднять голову.

– Я не собираюсь вечером пить, – хмыкнул мириец, – так что с головой у меня будет все в порядке.

– Ты понимаешь, что ты мертвец, – заорала Мария, – мертвец с тех самых пор, как сюда попал?!

– Не понимаю, – ответил тот, – если хочешь скоротать со мной еще вечерок, так и скажи. Я, пожалуй, задержусь. Днем больше, днем меньше.

Нет, он положительно не в себе.

– Судя по всему, я зря оделся, – заметил мириец. А вот этот блеск в черных глазах она помнила. Помнила, несмотря на выпитую царку. Мария натянула одеяло до подбородка, злясь уже на себя. Хозе – наглец и безумец, но от его взгляда жарко даже на краю смерти.

– То есть мне не раздеваться? – уточнил он. – Ты уж реши, пожалуйста. Или ты идешь со мной, или остаешься здесь, или мы уходим, но не сразу, – незаметным кошачьим движением наемник пересек комнатенку и опустился на край кровати. – А волосы у тебя перепутались ой-ей-ей как. Если сейчас не расчесать, придется обрезать. Помочь? Я умею…

В этом она не сомневалась, и отчего-то это очень задевало.

– Я сама.

– Ты в этом уверена? – темные губы изогнулись в усмешке. Проклятый, его забавляет все. Даже чума! Даже смерть!

Чтобы добраться до гребня, нужно было встать и сбросить спасительное одеяло. Или встать прямо в нем?

– Воистину, вы – странные создания, – философски заметил Хозе.

– Мы?

– Женщины. Вчера ты собиралась умирать и пришла ко мне, гм, с весьма необычной просьбой. Сегодня ты по-прежнему собираешься на тот свет, но тебя волнует, что я снова увижу то, – он засмеялся, – что, уверяю тебя, прекрасно рассмотрел. Думаешь, чем в меня бросить? Попробуй подушкой!

Мария знала, как разговаривать с мужчинами, но не в таком положении и не с такими. Ее ярость никуда не исчезла, равно как и страх перед неизбежным, но ей стало смешно. Хозе все же принес гребень и без лишних слов принялся разбирать спутавшиеся пряди. Надо отдать ему должное, он действительно делал это великолепно, напевая вполголоса какую-то песенку и то и дело отпуская сомнительные замечания в адрес женщин вообще и двадцатишестилетних девственниц в частности. Мария пыталась огрызаться, но когда ты сидишь голая в кровати и тебя держат за волосы, изображать оскорбленное достоинство трудно, а Хозе не собирался ее выпускать.

– Светлые волосы тоньше и сильнее путаются, чем черные, – мириец ловко разбирал прядь за прядью, – хотя приятнее всего расчесывать конские хвосты, лошади – создания умные, когда не надо, не брыкаются.

– Вот и иди к лошадям! – Проклятый, что она несет? Словно какая-нибудь мещанка, да он ее таковой и считает!

– Всему свое время. Для некоторых вещей лошади не годятся. Готово! – Хозе умело заплел ей косу, а потом резким движением сорвал и отбросил в сторону одеяло. Мария попыталась вцепиться наглецу в лицо, но тот стремительно уклонился и смирно сел на краешек постели, скрестив руки на груди.

– Будем драться? Любить? Или уходить? – черные глаза лукаво блестели, он ждал ответа, но любой ответ был бы глупым. Одеяло было недосягаемо, а мириец был рядом. И, в конце концов, скоро все равно все кончится навсегда. Мария молчала, и Хозе истолковал ее молчание так, как счел нужным. Кстати говоря, совершенно правильно.

ЭСТЕЛЬ ОСКОРА

Все шло, как и предполагали мы с Эрасти. Началось с войны смертных, в Арции победил Тартю, но в Таяне таянско-корбутская армия разнесла Биллану в клочья и готовилась к прыжку на Тарску. Ройгианские колдуны оказались бессильны, убивать нынешние «бледные» умели, но дальше дело у них не шло. То ли не хватало талисмана, то ли опыта, но от Ройгу на этой войне было столько же толку, сколько от Триединого, а именно – никакого. Александр, первенство которого признали и таянцы, и гоблины, с ходу взял столицу Билланы и пошел дальше на северо-восток.

Южные орки разрушили капища, заваленные еще теплыми трупами, а заодно перебили «Косцов», «Жнецов» и «Ожидающих», которые в сравнении со своими предшественниками были не больше, чем речные лягушки рядом с эр-хабо. Признаться, когда я об этом узнала, у меня отлегло от сердца. Умом я понимала, что без гривны и меня ройгианские ритуалы утратили всякий смысл, кроме обычного для клириков пускания пыли в глаза пастве, но в глубине души боялась. Одно дело во время празднеств замучить на алтаре десяток девчонок и совсем другое – защищать свою жизнь и свою власть. Тут, если в запасе имеется хоть какой-нибудь проблеск силы, он проснется, но силы у ройгианцев не было, разумеется, если говорить о волшбе. Топоры, мечи и арбалеты в Биллане и Тарске имелись в изобилии, и владели ими неплохо, но Сандер всякий раз умудрялся делать то, чего северяне не ждали. К середине лета в счастливую звезду арцийского изгнанника поверили окончательно и бесповоротно.

Война будет выиграна, в этом в Высоком Замке не сомневались даже кошки. Люди с утра до ночи торчали на стенах, поджидая гонцов, которые появлялись не реже, чем раз в три дня, и привозили известия об очередных успехах. Таянцы выслушивали, кричали «виват» и тут же принимались ждать следующих побед.

Неизбежные на самой удачной войне смерти и ранения не могли сбить общей радости и гордости. После гибели у Вархи Стефана Гери Коронным от кавалерии стал Стах Тонда, а авангард перешел к Ласло Ракаи, обладавшему редкой для таянцев склонностью писать подробные письма родичам. Ванда притаскивала мне мелко исписанные свитки с описанием немыслимой доблести, блестящих обходов и стремительных атак. Мне казалось, что в изложении Ласло скалы становились выше и круче, враги одновременно глупее и сильнее, а «свои» – отважнее, но дочь Анджея верила каждому слову.

Королевна и внешне, и характером напоминала сразу и Белку, и Мариту. Это был ураган в юбке, но ураган сентиментальный. Поговаривали, что Ванда выйдет замуж за Золтана Гери, но в Таяне даже сильные мира сего могли любить того, кого захотят, а верная рука и смелое сердце ценились дороже золота и древности рода.

Ванда твердо вознамерилась отдать сердце величайшему из рыцарей, о чем мне и сообщила. Мы с ней подружились, вернее, это она подружилась со мной, но я ничего против не имела. Делать мне все равно было нечего. Только ждать. Возвращения Александра. Ответного удара со стороны наших врагов. Появления Эрасти.

Вестей о Проклятом ни до Таяны, ни до Лидды и Набота не доходило, значит, Эрасти выжидает. Сгоревший в Мунте циалианский храм, без сомнения, дело его рук, но дальше его след терялся. Я вела себя глупее, чуть не выдав себя в мире Обмана Четверым, ведьме с оленем и тому, про которого мне и думать-то не хотелось. Этот знает даже то, что я не одна, если ему нужна именно я. Мир Обмана искажает все, к чему прикасается, какой бы меня там ни видели, в Тарре я – незнакомка с очень длинными косами. И все. Что-то мне подсказывало, что и женщине с Оленем, и хозяину жемчужного сияния вход в наш мир пока заказан.

Оставалось Четверо, но они знают, что Последний из Королей под защитой кого-то, кто их сильнее. Пока этого довольно, хотя Филипп, если б удалось его освободить, мог стать союзником. Анхель… Пожалуй, сейчас он не враг. Больше всего великому императору хочется сорваться со створки, на которой его держат, но без помощи со стороны ему это не удастся. Он предпочел бы, чтобы кто-то прикончил его хозяев, а я бы начала с него, если б знала как. Предателей надо уничтожать без жалости и сомнений, особенно умных и сильных. К несчастью, Вернувшегося может убить лишь Вернувшийся или тот, кто его вывел из-за Грани. Остальные, если повезет, могут до одури истреблять материальные оболочки этих тварей, спустя какое-то время они все равно возродятся. Та же история, что и с Ройгу…

Ройгу меня тоже беспокоил в том смысле, что не беспокоил вообще. Его адептов вырезали подчистую, его храмы разрушали, под носом у меня хранился его главный талисман, а я ничегошеньки не ощущала. Поверить в то, что Белый Олень взял и издох, завещав мне всю свою силу, дабы я спасла Тарру и поставила на могилке «мужа» иглеций, я не могла, а других объяснений не находилось. Я не слышала Ройгу, и я ощущала в себе немалое могущество, не имеющее ничего общего ни с эльфийской магией, ни с магией миров, по которым прошла.

Мне ужасно хотелось перевалить эту загадку на Эмзара, но я поклялась Александру дождаться, и я дождусь. Мы встретимся в Высоком Замке в час его торжества, я должна сдержать свое слово и ради него, и ради себя, и ради Тарры. Последний из Королей должен быть уверен в себе и в тех, кто с ним.

Я бродила по коридорам и переходам Высокого Замка, рассматривала старинные портреты, болтала с Вандой и Беатой, мало чем отличаясь от обычной женщины, которая ждет с войны своего мужчину, но это было не так. На самом деле я знала, что в войну смертных скоро вмешается некто, полагающий себя вправе распоряжаться чужими судьбами. Он вмешается, и мне придется драться, придется сказать, кто я, или уйти, молча, не попрощавшись.

Если предсказания не врут, будущим летом в Тарре начнется такое, в сравнении с чем Война Оленя покажется грибным дождичком. Но где же Ройгу? Я орами сидела у могилы Шандера, пытаясь услышать гривну, но та спала, а вести из Тарски становились все радужнее. Если так пойдет и дальше, Монтайа вот-вот падет и в начале осени армия вернется в Гелань. Я смотрела на Беату, старательно вышивавшую молодого белого волка, и просила судьбу помиловать Луи для этой девочки, из всех высших сил знающей только об одной, именуемой любовью. Когда мне придется уйти в неизвестность, растоптав свою непозволительную любовь, я буду думать о том, что делаю это для Беаты и таких, как она. Пусть живут, любят, вышивают плащи и ничего не знают…

2896 год от В.И.

Ночь с 12-го на 13-й день месяца Лебедя

АРЦИЯ. ЛАНДЕЙ

Смерть поступила нечестно, подло, мерзко, несправедливо. Мария закусила губу, стараясь думать о чем-то другом, но не получалось. Последние оры таяли, как льдинки в весенней воде. В горле першило, совсем чуть-чуть, но это было началом.

– А это еще зачем? – Хозе осторожно снял с ее лица слезы. – Блондинкам лучше не плакать. Некрасиво.

Мария жалко улыбнулась. Подумать только, совсем недавно она то же самое говорила Элеоноре. Эта несчастная дура будет жить и реветь еще лет сорок, а она умрет, и никому до этого не будет дела.

– Хозе, почему так? Я не хочу умирать.

– Никто не хочет, а кто хочет, тот безнадежный осел. И туда ему и дорога.

– У меня уже началось.

– Что у тебя началось? – поинтересовался наемник, впрочем, без особого волнения.

– Чума. В горле…

– А холеры у тебя нет случайно? Или конской оспы? Да, дорогая, девственность плохо влияет на разум, я это давно подозревал.

– Не утешай меня. Я все знаю…

– Проклятый! Да что ты знаешь? Нет тут никакой чумы. Нет, не было и быть не может.

– Как? – Марии показалось, что она ослышалась.

– Так! Север послал Тартю к Проклятому, того и гляди начнется восстание. Король и его молодчики боятся, что оно перекинется на Среднюю Арцию. Для них это и впрямь чума, но только для них. Вот они и понаставили кордонов. Никого никуда не пускают. Если Тартю здесь камня на камне не оставит, никто и не пикнет. Здешним все ясно, а вот в Арции народ и впрямь испугается. Здоровые слишком не хотят заболеть, чтобы жалеть тех, кого сожгут заживо.

– Ты, – Мария задохнулась от обуявшего ее гнева, – ты это знал еще вчера?!

– Разумеется, – подтвердил мириец, – чума всегда начинается на юге в больших городах и идет на север и никогда наоборот. Это выдумка, не спорю, удачная… Те, кто попались, это понимают, только куда против стражников попрешь, одна ты у нас, как из лесу вышла, всему веришь… Неужели ты думаешь, что стражники, будь тут и впрямь чума, ходили б с открытыми рожами и раздавали зуботычины? Да они бы всех из арбалетов на расстоянии клали! И трактирщик, как пить дать, в доле… Ладно, хватит! Нам и правда пора.

Но Марии в кои веки не было дела до политики. Никакой опасности нет и не было! Она зря мучилась, зря прощалась с жизнью. Она позволила этому насмешнику делать с собой все, что он захочет, думая, что обманывает смерть…

– Я тебя убью, – она попыталась вскочить, но Хозе с неожиданной силой прижал ее к постели.

– Прекрати дурить! Ты со мной не справишься.

– Ты знал, что мы не умрем. Знал!

– Ну и что? Сначала ты меня и слушать не хотела, а потом… Тебя точно надо было спасать. Не от чумы, а от твоей девственности. Хочешь остаться, оставайся. Нет, одевайся и пошли. Из этой дыры я тебя, так и быть, вытащу, ты была моей женщиной, я тебя не брошу.

– Не трогай меня!

– Милая, ночь кончается, если я тебя трону, нам придется остаться здесь до вечера, и только Проклятый знает, что за это время может случиться.

– Ты ответишь за свое преступление! – буркнула Мария, понимая, что несет чушь, но не останавливаясь. Соблазнение приравнивается к изнасилованию! – Только малолеток, ноблесок и капустниц, – отмахнулся наемник, – а ты на них не похожа. И потом, ты пришла сама.

– Я думала, что завтра умру.

– Ты могла бы молиться.

Мария лихорадочно придумывала достойный ответ, но он не придумывался, а Хозе спокойно смотрел на звезды. Потом он ответит за все, но сначала и впрямь нужно бежать. Она стала лихорадочно одеваться, стараясь не смотреть на обманщика. Как он почувствовал, что она готова, женщина не поняла.

Мириец распахнул окно, выпрыгнул сам и протянул ей руку. Мария никогда не увлекалась мальчишескими забавами, да и платье мешало, но наемник ее вытащил. Она хотела отстраниться, но Хозе решительно сжал ее руку и потащил за собой, в его прикосновении не было ни следа ласки, точно так же он волок бы козу или корову. Они пробирались через палисадники, перелезали какие-то заборы, прыгали через канавы. Иногда спутник прижимал ее к дереву и заставлял замереть. Задыхаясь одновременно от злости, страха и досады, она слышала, как кто-то проходил, гремя железом. Один раз он бросил ее в канаве и исчез, но скоро вернулся, в тусклом предрассветном мареве ей показалось, что на рукаве Хозе кровь, но она промолчала. Это была последняя задержка, они вышли к ручейку, и мириец заставил ее идти по воде, что было даже приятно, потом они выбрались на берег в какой-то рощице, где у ее знакомца отыскался конь. Не какая-нибудь кляча, а атэвский скакун, достойный знатного рыцаря. Хозе ее подсадил и сам вскочил в седло. Она не удержалась и спросила, что это за лошадь.

– Алко, – бросил он, словно это что-то объясняло, и добавил: – Я его тут спрятал и пошел глянуть, что они затеяли. Ну, и стражников сосчитать на всякий случай. А потом увидел тебя и решил задержаться.

Мария не ответила. Уже совсем рассвело. Конь шел упругой иноходью вдоль берега речки. Несколько раз им попадались ручьи и ручейки, через которые жеребец перескакивал. Хозе был полностью поглощен лошадью и дорогой, обращая на спутницу не больше внимания, чем на дорожные вьюки. Солнце клонилось к вечеру, когда мириец остановил коня.

– Будь я проклят, если мы не выбрались.

– Где мы?

– Пинские холмы, направо – Мунт, налево – Север. Нам туда.

– Нам?

– Ты же хотела повидать мать.

– Я возвращаюсь в Мунт.

– Что ж, попутного ветра.

– Проводи меня. Тебе заплатят.

– И кто же?

– Ее Иносенсия. Я служу ей.

– Жаль, ты не сказала этого раньше, – мириец соскочил с коня и снял Марию, – я не могу убить женщину, с которой спал, так что иди в свой Мунт и не попадайся мне на дороге.

НЭО РАМИЭРЛЬ

Первое, что они увидели, была луна. Огромная, низкая, более похожая на рыжее яйцо, чем на честное ночное светило. Звезд не было. Ни одной!

– Ррррррррррррррря, – неодобрительно вякнула лльяма – сине-черный силуэт в тяжелых, безнадежных сумерках. Сам не понимая, что и зачем он делает, Нэо снял защиту. Пахнуло жаром Бездны, тварешка с наслаждением открыла багровую пасть, к неприятной луне вспорхнула веселая стайка искр.

– Правильно, – голос Аддари звучал глухо и хрипло, – не надо ее сдерживать. Так спокойнее.

Норгэрель не ответил, пытаясь зажечь свет.

– Нэо, похоже, мы опять зависим от тебя.

Засветить голубоватый огонек Роману удалось, хоть и не сразу. Луциану пронизывала сила Света, Фэриэнн и Бездна дышали чем-то иным, что при желании можно было назвать Тьмой, но здесь магия преодолевала то же сопротивление, что и в Тарре, и даже большее. Круг света, в котором сгрудились трое эльфов и лльяма, отделил их от тревожного мрака. Волчонка, сообразив, что в таком виде лучше на друзей не прыгать, отползла на безопасное расстояние и прижалась к земле, на которой теперь останутся ожоги. Нэо невольно глянул под ноги. Растрескавшаяся глина, и все. Ни камешка, ни травинки.

– Какая странная луна, – подал голос Аддари, – хотя ее наверняка зовут иначе.

– Звали, – жестко сказал Рамиэрль, – а теперь звать некому. Нам повезло, что сначала мы угодили в ночь. Ангес говорит, что пришел сюда днем и чуть не лишился рассудка.

– Может быть, хватит намеков? – в голосе Норгэреля впервые за время их странствий зазвучало раздражение.

– Мы еще успеем все увидеть. Признаться, мне до сих пор не верится, что Ангес сказал правду. Пошли, к вечеру мы доберемся. Здесь неподалеку должен быть город, именно там стоит храм, в котором, будем надеяться, и был заточен «осчастлививший» Тарру колдун.

Ответа Нэо не дождался, говорить тут не хотелось, тут вообще ничего не хотелось, только бежать куда глаза глядят. Они еще могли вернуться в Фэрриэнн, живой, противоречивый, яркий, могли стать свитой Ангеса, узнать правду о Границе, о войне, которую ведет одинокий бог, встать с ним рядом. Этот бой, без сомнения, важнее того, куда они рвутся вопреки здравому смыслу и судьбе. Лльяма тявкнула на луну и требовательно уставилась на своих спутников. Ей здесь не нравилось, можно подумать, что кому-то здесь могло понравиться!

Зажженного света хватало, чтобы не провалиться в яму, но не для того, чтоб как следует оглядеться. Ждать рассвета было безумием. Рамиэрль сосредоточился, пытаясь уловить следы магии. Сначала эльфа окружило что-то серое, иссохшее, легкое, словно скопившаяся за тысячелетия пыль, серость душила, иссушала, вызывала животную ярость, но Нэо заставлял себя погружаться в нее все глубже и глубже. Наконец на самом краю восприятия что-то замерцало. В куче пыли отыскался осколок обглоданной кости. Острый, как игла, но тоже иссохший, готовый рассыпаться в прах, затем еще «кость», и еще, и еще… Защитные заклятия! Старые, изменившиеся, опасные даже для тех, кто их накладывал и… Вот оно! Тоненькая ниточка буйного безумия, словно выдернутая из чудовищного неба над Вархой.

– Нам в ту сторону, – твердо сказал Роман, ничего не объясняя. Его спутники не ответили, просто последовали за своим вожаком.

Трое быстро шагали по сухой, растрескавшейся глине, словно по чудовищному мозаичному полу. Лльяма рыскала впереди, и ее присутствие как-то успокаивало. Луна лениво взбиралась на небосклон, став круглой, но не утратив чудовищного оранжевого цвета. Все молчали, этот мир, названия которого никто не знал, и впрямь был страшней Светозарного со всеми его вулканами, а что чувствовал родившийся в благодатной Луциане Аддари, Нэо мог лишь гадать.

Пойманная Рамиэрлем ниточка не становилась осязаемее, но успела его измучить, эта Сила, в отличие от Тьмы и Бездны, была отвратительна самой его природе, но эльф цепко держал бесконечный, жгучий волос. Что было по сторонам и было ли, он не видел. Луна ушла, беззвездное небо стало светлеть, видимо, в той стороне был восток.

– Остановимся, – бросил Нэо.

– Мы еще не устали, – Аддари невесело улыбнулся.

– Ты нам хочешь что-то сказать? – Норгэрель явно не горел желанием узнать историю земли, по которой шел. Лльяма почуяла, что ее друзья остановились, и вернулась.

– Скоро рассвет, – грустно сказал Рамиэрль, глядя в огненные глаза, – мне до сих пор это кажется бредом, но это не бред. Я уже говорил, что этот мир пал под тяжестью собственного зла. Те, кто был достоин спасения, были спасены, вернее, были спасены и упокоены их души.

– Что ты имеешь в виду?

– Не знаю, Аддари, и Ангес не знает. Это за пределами понимания тех, кто живет в борьбе и движении. Но дело не в спасенных, а в других, признанных недостойными. Они до сих пор привязаны к этому миру. С каждым восходом начинается их последний день, в полдень приходит Судия и до заката вершит Последний Суд, отделяя грешников от искупивших свои грехи. Сначала судят живых, затем – умерших. На закате изливается огненный дождь и льет до полуночи, выжигая все живое; то, что творится с полуночи до рассвета, мы видели. Нам придется идти сквозь тени гибнущего мира, мы увидим все, но ничего не сможем сделать, потому что это – прошлое. Нашим телам ничего не грозит, но за наш разум Воин опасается.

– Прости, – Аддари быстрым, нервным жестом пригладил волосы, – но зачем все это? Праведных вывели, грешных сожгли, это был конец, после которого должно что-то начаться. Ты говорил про улитку на развалинах Светозарного, это я понял, но…

– Зачем? – перебил Роман. – Затем, что благие судьи даруют грешникам возможность покаяться и заслужить прощение, вот их и воскрешают каждый день, чтобы вновь осудить и вновь сжечь. И каждый новый приговор делает прощение все менее вероятным, но судьи не теряют надежды, и этой надежде не видно конца!

– А они помнят, что это уже было?

– Нет! И суд, и приговор, и казнь – все это, как в первый раз.

– И ты называешь судей благими? – Аддари странным образом стал похож на бунтовщика Альмика.

– Мы здесь не для того, чтобы судить судий, и мы не можем ничего изменить. Мы должны найти дорогу, по которой отсюда удрала та тварь, что губит Тарру, а потом и ее саму! Солнце вот-вот поднимется, нам придется идти сквозь прошлую смерть, может быть, вы закроете глаза, а я вас поведу?

– Мы пойдем с открытыми глазами, – мягко сказал Норгэрель, – мы видим, что ты сильнее нас, что ты меняешься, но это не значит, что вся боль должна падать на твои плечи.

2896 год от В.И.

21-й день месяца Лебедя

ОРГОНДА. КЕР-ЖЕНЕВЬЕВ

Итак, он оказался прав. Ифранцы рассчитывают на мосты Кер-Женевьев и уверены, что Мальвани засел в Краколлье. Оттуда до Кер-Женевьев кварта пути, даже поняв, в чем дело, не догнать. Сезар вновь вернулся к мысли, что было бы, не получи он письма из Ифраны. Дал бы он себя обмануть или догадался? Аршо-Жуай – лучший ифранский полководец, за что его и терпят, хотя и Паучиха, и Вардо Ипполита недолюбливают. Он слишком воин, чтобы нравиться интриганам, надо полагать, маршал испытывает к Паучихе не менее теплые чувства, но служит не за страх, а за совесть. Нельзя забывать, что он был под Гразой, значит, ему полностью доверяют…

Мирийцы доносят, что ифранцы к вечеру подойдут к Кер-Женевьев. Диего молодец, он обогнал ползущего Аршо и с помощью гарнизона и местных ополченцев разрушил знаменитые мосты. Мосты было жалко, но, с другой стороны, пока с Ифраной война, они не нужны, а отстроить их не так уж и сложно. Главное – врытые в дно реки гранитные быки, а настилы и подвесные цепи дело наживное.

Сделав свое дело, Диего растворился в прибрежных холмах. Бедняга совсем извелся, следя за врагом и не имея возможности его укусить. Ничего, после Кер-Женевьев пост кончается, и Артьенде сможет дарить ифранцам цветы, пусть нюхают и наслаждаются. Сезар Мальвани невольно усмехнулся, вспомнив своего отчаянного союзника. Диего не удержался и прошлой ночью сам переплыл Ньер, дабы поведать о своих планах. Он не был байланте, это, несомненно, облегчало участь быков, но мало чем могло помочь людям, оказавшимся на пути молодого мирийца. Такой будет драться до последнего, даже если останется один. Мальвани взглянул на ту сторону Ньера – ифранцы скоро появятся и удивятся, а через кварту первая армия набросится на Краколлье, поняв, что лагерь почти пуст. Ополченцев Паже распустит, и ищи ветра в поле, а вот арцийцы. Он предупредил Андре, что тот нужен ему живым, но, похоже, бедняга простит себя, только умирая.

– Монсигнор, – виконт Серж Тирован с обожанием взглянул на герцога. Точно так же он смотрел на его отца, – письмо из Лиарэ…

Марта писала, что в городе все в порядке. К дарнийским кораблям в проливе привыкли. Они мешают рыбакам выходить в море, так что рыбы стало заметно меньше, но всего остального у осажденных вдосталь. Впрочем, осажденными они себя не считают, так как со стороны суши все в порядке. Арно Монтрагэ учит ополченцев владеть оружием, и это очень забавно. Горожане настроены весьма решительно, про ифранских «пауков» и дарнийских наемников сочинили множество хулительных песен, которые и распевают на набережных, особенно, когда ветер дует в сторону моря. Его письма Марта получает и очень надеется, что в следующем будут хорошие новости, потому что маршалу Аршо-Жуаю под стенами Лиарэ делать нечего.

Герцог усмехнулся. Маршалу Аршо-Жуаю нечего делать не только под стенами Лиарэ, но и вообще в Оргонде, но объяснить ему это можно лишь одним способом.

2896 год от В.И.

21-й день месяца Лебедя

АРЦИЯ. ГРАН-ГИЙО

Крыса была старой и опытной. Она знала, что люди не только источник пищи, но и смертельная опасность, а прислуживающие им мяукающие и лающие твари еще хуже. За свою, по крысиным меркам, долгую и успешную жизнь серая бестия вырастила не одну дюжину крысят, изгрызла десятки мешков с крупой и избежала сотен ловушек, и все потому, что была осторожна. Она избегала покидать подвалы, а если поднималась в кухню, то лишь ночами да и то изредка, так как там обитало несколько отвратительных котов, а ни сыр, ни ветчина не стоят того, чтобы из-за них рисковать жизнью.

Сколько молодых, сильных и глупых уходило за жирным куском и не возвращалось, а она благоденствовала в подвалах, которые привыкла считать своими, но сегодня благоразумие покинуло хвостатую затворницу, и она поднялась наверх средь бела дня. Люди, собаки и кошки никуда не делись, но серая перестала их бояться, напротив, она должна была станцевать им свой танец. Свой великий танец, посвященный Тому, Кто Уводит За Собой. Крыса вошла в заполненный людьми зал спокойно и уверенно, шум, суета, яркий свет не пугали, а пьянили.

Вокруг было множество врагов и множество яств, которые она в своей осторожности так ни разу и не попробовала, так как рядом с ними была смерть, принимавшая облик то оскаленной кошачьей пасти, то капкана, то отравы. Никогда раньше серая не видела столько опасностей и столько сокровищ, но ей не было дела ни до первых, ни до вторых. Главным был Танец, и крыса решительно выбежала на середину зала, встала столбиком, словно намереваясь ударить одной лапкой о другую, резко опустилась на передние ноги – поклонилась и начала! Она кувыркалась, крутила сальто вперед и назад, падала на спину, перебирая в воздухе лапками, хватая себя то за самый длинный в замке хвост, то за усы, и вновь подскакивала на месте, приземлялась, кружилась, падала и вновь поднималась, подбадривая себя писком.

Каждый новый прыжок был выше предыдущего, каждый новый поворот быстрей и изящнее. Крыса танцевала на глазах сотен людей, утратив былой страх, наслаждаясь каждым движением, как лошадь наслаждается бегом, а ласточка полетом. Она не слышала, как завизжала какая-то женщина, не видела, как в дверь вбежали несколько собак. Псы взвыли и попятились, позорно поджав хвосты. Рядом что-то грохнулось и зазвенело. Еще раз… Это было опасно, но крыса забыла то, что было смыслом ее жизни, издав победный писк она подскочила, почти взлетела и свалилась на серые плиты, до конца отдав себя Тому, Кто Уводит За Собой. Удачно брошенный нож сбил в полете уже мертвое тельце.

– Хороший бросок, сигнор, – в голосе капитана стражи Гран-Гийо послышалось с трудом скрываемое облегчение.

– Выйдите все, – Эгон Гран-Гийо был спокоен, но Шарло научился отличать действительное спокойствие от мнимого года в четыре, – все, я сказал.

Клотильда встала и оперлась на руку капитана, Шарло направился вслед за ней. Повиноваться, когда нужно, он умел не хуже баронессы. Они вышли из общей трапезной, прошли через двор и поднялись в комнаты Клотильды. Она явно ничего не понимала, и капитан тоже, а вот Шарло вспомнил, хоть и не сразу. Уроки землеописания всегда были его страстью, а отец, Рафаэль и оргондские родичи задаривали его книгами.

Шарло Тагрэ, ставший Анри Гийо, знал, когда пляшут крысы, но отец никогда не пугал других дурными новостями, и Шарло молча устроился на подоконнике. Вскоре из окон трапезной повалил сизый дымок, дверь открылась, оттуда вышел Эгон и что-то сказал коменданту. Принесли замок, и барон Гран-Гийо собственноручно наложил тяжелый медный брус и повернул ключ. Шарло ждал, что на лестнице вот-вот раздадутся тяжелые шаги, но Эгон Фарни появился на пороге лишь через три четверти оры, он был в новой кожаной одежде и волосы его блестели от воды.

– Дорогая, – вопреки обыкновению, Фарни не поцеловал руку жены, – вам с детьми лучше покинуть Гран-Гийо. Я уже распорядился об эскорте.

– А вы, сударь? – как всегда на людях Клотильда держалась с мужем подчеркнуто уважительно.

– Я присоединюсь к вам позже. Дела…

– Капитан, – баронесса улыбнулась, – оставьте нас. И отведите Анри и Матильду в их комнаты.

Шарло позволил себя увести, но в спальне оставался ровно столько, сколько требовалось, чтобы открыть окно и выскользнуть на карниз. Приобретенное еще в Эстре умение лазать по крышам мальчик изрядно усовершенствовал сначала в Мунте, а потом и в Гран-Гийо. Кати незачем знать про крысу и капитану тоже, но решать СВОЮ судьбу у себя за спиной он не позволит. Тагэре не бегают от опасности. И Фарни, к слову сказать, тоже.

НЭО РАМИЭРЛЬ

Утренний резкий ветер развевал знамена, гривы коней, плюмажи и плащи воинов, одетых в непривычные, но красивые доспехи. Высокие люди в ярких одеждах тащили осадные лестницы, суетились у катапульт, рядом с которыми горками, как яблоки на лотках зеленщиков, лежали камни и круглые глиняные снаряды. Пожилой вояка распекал десяток молодых, куда-то проскакал хмурый воин, видимо, с донесением или приказом. У шестов, над которыми развевались черные флаги со странными алыми символами, выстроилось несколько человек со здоровенными прямыми дудками, каждая из которых была чуть ли не в рост трубача. Раздался надсадный, резкий вой, из богатого шатра вышел коренастый человек не первой молодости, за которым следовала негустая толпа знатных воинов. Коренастый с трудом взобрался в седло, свита последовала его примеру.

– Не оглядывайся, Аддари, – это прошлое мира, у которого нет настоящего. Нам в город…

Флаги развеваются, а волосы Норгэреля и Аддари – нет. Ветер тоже умер. Осталась лишь пыль и тени, ведущие последний бой, который каждое утро начинается и никогда не закончится.

Город без имени к штурму был готов. Тем, кто укрылся за притихшими могучими стенами, самой страшной опасностью казались копошащиеся внизу враги. Защитники готовились сражаться с ними, а не с разверзшимися небесами.

Солнце поднималось все выше, на небе не было ни облачка. Трое эльфов и лльяма шли сквозь и мимо того, что видели. Мимо полководцев и солдат, мимо коней и катапульт, мимо трубачей, знаменщиков, стрелков, копейщиков, осадных башен, горящих костров, походных кузниц, разряженных жрецов в алом, без сомнения, призывавших громы и молнии на головы засевших в городе нечестивцев…

Нэо невольно вздрогнул, когда сквозь них тяжелым галопом пронесся давешний коренастый и, остановившись перед воротами, властно поднял руку. Прогудели трубы, коренастый что-то выкрикнул на навсегда умолкшем языке. Аддари замедлил шаг, и Норгэрель, поторапливая, тронул друга за плечо. Они не видели, что делают нападающие, но на городской стене появился кто-то с непокрытой головой в белом плаще и встал, скрестив на груди руки.

Такое было, есть и будет во всех мирах. Одни предлагают сдаться, другие либо сдаются, либо нет.

Воин в белом плаще ответил, ответ был коротким – одна чеканная фраза. Та, которую произносят на сотнях языков те, кто предпочитают умереть стоя, но не жить на коленях.

Стены города казались неприступными, если сердца защитников под стать сердцу их вождя, а на стене стоял именно вождь, осажденные могут отбиться. Могут?! Могли бы, но им не дано ни победить, ни умереть со славой. Впрочем, осаждающим тоже.

Ведущие в город ворота были заперты. Мощные ворота, такие с ходу не прошибить никаким тараном. Шедший впереди Норгэрель невольно остановился, Нэо не стал его подгонять, а крикнул лльяму. Тварешка бойко порысила вперед, пройдя сквозь чудовищные створки. Она их не подожгла и не расплавила, потому что их не было. Они рассыпались в прах давным-давно.

2896 год от В.И.

21-й день месяца Лебедя

ОРГОНДА. КЕР-ЖЕНЕВЬЕВ

Кер-Женевьев был на месте. Чистенький городок со старой крепостью на холме маячил на той стороне Ньера и, казалось, дразнился. Знаменитые мосты, построенные в эпоху Рене Веселого, прекратили свое существование. Каменные быки по-прежнему вырастали из речного дна, но деревянные настилы исчезли, равно как и толстенные цепи, по слухам откованные в армских горах. Более того, на ифранской стороне кто-то разрушил пристани и угнал или сжег все имевшиеся лодки и лодчонки.

Помянув про себя Проклятого, Ипполит Аршо-Жуай поднес к глазам старинный окуляр. Оргондский берег стал ближе. Маршал ясно видел сбегающие к воде улочки, заполненные людьми, отнюдь не похожими на мирных горожан. Конечно, в Кер-Женевьев имелся гарнизон, но в нем было от силы две или три сотни отъевшихся на мещанских харчах пикинеров и лучников, а тут… Сверкала дорогая броня, взбрыкивали породистые кони, которых поили в реке воины в зеленых и темно-синих плащах. Это походило не на гарнизон, а на армию, причем армию сильную.

Внимание маршала привлек всадник на белой лошади, выехавший к Ньеру. Арциец повернулся к сопровождавшему его аюданту, тот протянул такой же окуляр, как и тот, что был у самого Аршо. Отчего-то это окончательно испортило маршалу настроение. Мост разрушен, в Кер-Женевьев засела непонятно откуда взявшаяся армия и, в довершение всего, на него самого кто-то смотрит!

Всадник на белом коне, между тем, поднял руку, словно приветствуя своего противника на другом берегу, а подоспевшие сигноносцы подняли знамена, услужливо развернутые слабым летним ветром. Оргондский трилистник и лежащий тигр. Мальвани! Собственной персоной! В кварте от Краколлье! Догадался, Проклятый его побери, догадался и все это время вел свою армию по другому берегу.

Аршо Жуай со злостью опустил трубу. И что теперь прикажете делать? Лезть в воду на глазах у сильного и готового к бою противника? Глупо. Продолжать играть в прятки еще глупее, но спесь с герцога сбить надо. Он, видимо, в восторге от своей проницательности, пусть порадуется. А мы встанем на дневку, людям и лошадям так и так нужно дать отдых, а ночью…

Ипполит Аршо-Жуай нарочито медленно повернул коня и поехал в сторону от реки. Когда прибрежная рощица скрыла его от чужих глаз, маршал вызвал начальника обоза и двух полковников. Хорошо, что он, хоть и рассчитывал на женевьевские мосты, прихватил с собой все необходимое для переправы. Ночью полк «Красных голубей» и половина полка «Райских птиц», спустившись вниз на несколько вес, переправится на оргондский берег. Кавалерийский рейд по тылам ничего не подозревающего, полусонного противника, что может быть лучше?!

НЭО РАМИЭРЛЬ

Солнце было почти в зените, тени съежились, прижавшись к предметам, которые их отбрасывали. Осажденные отбили штурм и теперь занимались тем, чем спокон веку занимаются вышедшие из боя воины. Их не было, но они были – измотанные, грязные, но гордые своей пусть и не окончательной, но победой. Ночью или завтра будет новый штурм, а потом еще и еще, но они выстоят, их город не падет, их женщины и дети останутся свободными… Только вот ничего этого не будет. Это их последний день и их последний бой.

– Аддари, Норгэрель, быстрее!

– Ты по-прежнему не договариваешь, Нэо, – обронил Аддари, обошедший девушку с каштановой косой, перевязывавшей плечо высокому голубоглазому парню. Солнечный принц знал, что может пройти сквозь них, но ноги сами собой сделали шаг в сторону, – нам эти призраки и все, что тут происходит, не угрожает.

– Того, что ТУТ происходит, – нет, – огрызнулся Нэо, но вовремя взял себя в руки, – но есть вещи, которые лучше не видеть. Скоро начнется Суд, а до Храма нам идти и идти…

Они и так потеряли уйму времени, глядя на штурм и «болея» за осажденных и их предводителя. Сначала Рамиэрль пытался образумить своих друзей, но потом и сам увлекся. Глупо…

– Суд? Над кем?

– Звездный Лебедь, я же все сказал. Над ними всеми, сначала над живыми, потом над мертвыми.

Тени совсем исчезли, когда лльяма остановилась на краю широкой, мощенной мозаичными плитами площади и взвыла. Впереди возвышался храм, не тот, к которому шли эльфы, а поменьше и попроще, построенный руками людей, а не странными чуждыми силами. Зазвонили колокола, резные двери распахнулись, выпуская торжественную процессию, во главе которой шествовал прибрюшистый клирик в белом, расшитом жемчугом и золотом облачении и странной высокой шапке. За ним строго поочередно шли другие пастыри, неся на увитых белыми лентами шестах странные символы, похожие на сломанную осеннюю ветку, сквозь которую светит звезда.

Лльяма завыла так, что у Нэо зазвенело в ушах, глаза Волчонки неистово засветились, по загривку побежали багровые искры. Морда огненной твари была обращена на восток. На восток двинулся и Святой Ход, как бы эта процессия ни называлась в этом мире, суть была одна. Вопли лльямы подняли бы и мертвого, но осанистый священник с достоинством прошествовал сквозь порождение Бездны навстречу въехавшему на площадь усталому всаднику на усталом, блестевшем от пота коне. Воин в измятом, когда-то белом плаще спрыгнул на землю и преклонил колено. Нэо видел измученное лицо, слипшиеся темно-русые волосы, запекшуюся кровь на щеке. Давешний полководец! Он не сдал свой город, он не сдал бы его никому, будь у него время.

– Идемте же, – отчаянно выкрикнул Нэо, но его друзья завороженно смотрели, как клирик простер руки и воин протянул ему меч. Лльяма уже не выла, а рычала, в ее горле клокотало, как в гейзерах Берега Злобы. – Идемте! – безнадежно повторил Рамиэрль, понимая, что никто никуда не пойдет. Священник коснулся меча и что-то сказал. Воин ответил и тяжело поднялся с колен, его лицо невольно скривилось. Старая рана? Новых не будет!

Клирики продолжили обход площади, а полководца обступили воины и простые горожане, он устало улыбался, ища кого-то глазами. Нашел! А глаза у него странные, не серые, но и не зеленые… Хорошие глаза. Толпа расступилась, пропуская девочку лет пяти в синем платьице, воин подхватил ее на руки, девочка рассмеялась. Тихо подошла женщина, тоненькая, темноволосая, она могла бы быть сестрой Мариты. В оленьих глазах сияла неизбывная нежность. Так Криза смотрела на Уррика, так Геро смотрела на Рене…

Трое счастливых среди возбужденной, радостной толпы, звон колоколов, яркий, слишком яркий свет и рычащая огневушка, сквозь которую проходят люди, полагающие себя живыми.

– Свете Милосердный, – прошептал Солнечный принц.

Милосердный? Свет не может быть Милосердным, так же, как и Тьма. День померк мгновенно. Мрак накрыл город даже не плащом – подушкой, которой душат гостей злодеи-трактирщики. Только разгоревшееся пламя Бездны противостояло жуткой пелене, но обреченный город его не видел. Лльяма была будущим, которого у них не было. Трое эльфов невольно подались к огневушке, жар был нестерпимым, но живым. Дети Звезд видят в темноте, но не в такой. Это не было ночью, тьма пещер – и та легче и добрее. Нэо не понимал, почему они стоят и смотрят, но они стояли и смотрели. Когда-то он, сжав зубы, затерялся в толпе, глядя, как на эшафоте расстается с жизнью Эдмон Тагэре, которому он поклялся защитить больного брата и Арцию. В тот трижды проклятый миг Нэо не мог никого спасти, только освободить от страха и боли, подарив уверенность, что смерти нет.

Когда все кончилось, эльф-разведчик сказал, что это был самый горький день в его жизни, день бессилия и лжи. Роман не сомневался, что худшего не может быть, но в Эльте он мог сделать хоть что-то. Сейчас он был сильнее, много сильнее, с ним были друзья и порождение Тьмы, но будь он богом, как Ангес, и то он мог бы лишь смотреть. Рене говорил, что нет слова страшнее слова «поздно», как же он был прав!

Страх кричит, ужас лишает голоса. Обреченный город замер, за его стенами в такой же смертной муке застыли недавние враги, а дальше на север, юг, запад, восток, в селах, городах, замках, хижинах перепуганные люди призывали непослушными губами разных богов и святых. А звери и растения никого не призывали, они не умели ни молиться, ни каяться, ни грешить… Сколько длилось молчание? Нэо не знал. Рядом коротко простонал Норгэрель, Аддари снова воззвал к Свету, вокруг лльямы плясали багровые сполохи, глаза и пасть огневушки горели, она была готова к бою, но враг ушел давным-давно, если вообще приходил.

Мрак вспороло сияние, но свет этот был не добрее секиры палача. Со всех сторон зарычал гром, а может, это был не гром, а зов чудовищной трубы. Тучи разошлись, чтоб дать обреченным увидеть, как с неба сыплются звезды, словно крошки со сдернутой со стола бархатной скатерти. Когда скатилась последняя, сквозь иссушающий душу рев стали проступать слова. Тяжелые, отрывистые, они падали комьями земли в могилу. Заголосила какая-то женщина. Другая заломила руки и бросилась на пыльные плиты. Раненый воин зарычал, сорвал окровавленную повязку, бросил под ноги и стал топтать. На той стороне площади отчаянно ржали и рвались лошади. В перерывах между словами раздавался звон колокола, но он больше не казался величественным, а звенел жалко и тускло, словно ударяли ложкой по оловянной миске.

Кто-то вцепился Нэо в плечо. Аддари. Норгэрель – тот стоит, сжав зубы, и смотрит, смотрит, словно хочет запомнить все до мельчайшей подробности. И воющую старуху, и троих обнявших друг друга друзей, и девочку лет четырнадцати с родимым пятном на щеке, похожим на летящую чайку…

– Тут мало детей и почти совсем нет нищих, – Норгэреля это удивило лишь сейчас.

– Это город воинов… – а может, родич прав и в этом есть какой-то смысл. Тяжелый голос умолк. Крики, стенания, колокольный звон, конское ржание сливались в один раздирающей душу гул и при этом казались мертвой тишиной.

– Что будет теперь? – неужели Аддари даже сейчас не жалеет о том, что покинул Луциану?!

– Не знаю… – он не знает и знает…

Теплый жемчужный свет. Возникшая из ниоткуда сверкающая арка. И новый голос, исполненный сочувствия и любви. Он зовет за собой, зовет, обещая искупление, прощение и вечную, незамутненную страстями и грехами радость. Жемчужное сияние ширится, накрывая стенающую площадь, растекается дальше, дальше.

– Это конец? – Аддари все еще надеется. Вот уж в чьем сердце нет ни капли – нет, не Тьмы, ибо Тьма не есть зло, – грязи.

Если бы это было концом, но это не конец. Это обман, пустышка, дурман, которым он опоил перед смертью Эдмона. Свет прощения заливает город, но он не светит. Толпящиеся люди тонут во мраке. Их фигуры кажутся уродливыми и страшными в сравнении с жемчужными переливами. Они несовместны, эти низкие существа и высшая благодать.

Зря он сравнил свой обман с этим. Он облегчил Эдмону и другим осужденным уход, а это – это пытка! Страшная, безжалостная пытка, и кто-то еще принимает ее за Милосердие.

– Смотри! – вскрикнул, почти простонал Аддари. – Девочка и женщина. Они прощены! Прощены!

– Да, верно. – Неужели он ошибся?

Жемчужное сияние нежно окутывало подругу полководца и ее дочь, придавая им неземное совершенство. Даже красота Детей Звезд, и та меркла перед этой чистотой и невинностью. Волна света омыла их и погасла, осталось лишь слабое сияние над головами. Вновь раздался голос, призывавший избранных, и женщина медленно и отрешенно пошла к сияющей арке.

Если бы Клэр мог их видеть, он бы создал величайшее из своих творений, но их видел Нэо, и он не чувствовал ни благоговения, ни радости от того, что двое из тысяч признаны достойными.

Ноги прощенных сначала ступали по камням, потом перед ними упала светящаяся тропа, и они пошли по звездам навстречу вечной жизни. Неужели она все забыла? Забыла того, на кого смотрела такими глазами?! Неужели и Криза так же пошла бы по звездному вихрю навстречу чужому зову, забыв о том, чем билось ее сердце? Геро, бросившаяся в огонь, Марита, нашедшая утешение в реке, приняли бы они спасение, отринув то, что любили больше жизни?

Уходящая застыла на пороге Спасения, прижала к себе дочку и обернулась. Ее глаза отчаянно призывали того, кого она оставляла навеки.

Он ответил. Нэо не понимал слов, но кому нужны слова, когда говорит нечто высшее! Женщина покачала головой и внезапно толкнула девочку вперед, та скрылась в жемчужном сиянии, а ее мать побежала назад. Мужчина бросился к ней. Они стояли, обнявшись, посреди замершей площади, потом он поцеловал жену в губы и, развернув, легонько подтолкнул в направлении жемчужной арки. Она остановилась и вдруг бросилась на колени, простирая руки к порталу, в глубине которого стала проступать соразмерная мужская фигура. Мягкий и величавый голос произнес несколько слов, женщина пала ниц, а потом вскочила, по ее лицу текли слезы, но это были слезы счастья. Она бросилась к мужу, жемчужный свет воссиял сильнее, его отблеск пал на лицо воина. Ему было даровано прощение! Полководец обнял жену, а затем резко отстранился и пошел к арке, печатая шаг и положив руку на рукоять меча. Женщина закрыла лицо руками. Она знала, кого любила, и поняла, что сейчас произойдет.

Когда между Судией и человеком осталось несколько шагов, тот заговорил. И Роман, не зная ни одного слова, понял все, представив вместо безвестного вождя Рене Арроя. Этот человек был таким же, он не мог принять благодать, оставив свой народ умирать, каким бы тот ни был. Ореол света вокруг чела гордеца угас, но его жену по-прежнему ждало Спасение. Она могла уйти, грехи мужа на ее плечи не давили, но она лишь покачала головой.

– Она вымолила для него прощение, но он остался со своими людьми. А она осталась с ним… – зеленые глаза Аддари казались вместилищем скорби.

– Арде, – шепнул Норгэрель, не в силах оторвать взгляд от мужчины и женщины, отринувших Спасение, – но что будет дальше?

– Дальше? Забыли?! На закате прольется огненный дождь и будет лить до полуночи. Не уцелеет никто. Звездный Лебедь, что такое я несу! Не уцелеет… Не уцелел! Это было до того, как в Тарре появилась эта тварь из моря. Хватит! – Роман схватил Норгэреля за руку. – Идем! Я не хочу видеть, как Александр Тагэре отрекается от Благодати, как этот, в белом плаще… В Тарре никаких Труб Небесных и чужих Прощений не будет!

На этот раз его послушались. Последним, что увидел зачем-то оглянувшийся Рамиэрль, была девочка, бегущая от спасительной арки к матери, и чудовищная ненависть, исказившая лицо Норгэреля.

2896 год от В.И.

Ночь с 21-го на 22-й день месяца Лебедя

ОРГОНДА. КЕР-ЖЕНЕВЬЕВ

Из задумчивости сигнора Аршо-Жуая вырвал конский топот и крики, сначала недоуменные, а потом злые и растерянные. Кричали у входа в лагерь, видимо, там что-то произошло. Второй маршал Ифраны был не из тех, кто не обращает внимания на мелочи, так как из них вырастают как крупные удачи, так и здоровенные неприятности. Ипполит быстро, однако с достоинством направился к источнику шума, но обнаружил лишь дозорных, один из которых с недоумением держал перевитую алой лентой охапку шиповника. Как оказалось, из темноты на полном скаку вылетел всадник в развевающемся плаще, пронесся между растерявшимися стражниками, бросил старшему проклятый букет и умчался.

Аршо-Жуай недоверчиво уставился на цветы. Судя по всему, они были сорваны совсем недавно и где-то поблизости, лента была шелковой, дорогой и очень хорошей. Маршал глупейшим образом несколько раз встряхнул подарок, из него ничего не выпало. Солдаты с интересом смотрели на манипуляции своего командира, который под их взглядами начал закипать. От начальственной выволочки бедняг спас новый всадник, у этого цветов не было. Осадив коня, корнет со значком полка «Красных голубей» срывающимся голосом доложил, что на их отряд было совершено нападение. Несколько тысяч всадников с дикими воплями налетели со всех сторон, топча и круша все, что попадалось на пути.

– Это были атэвы, – повторял гонец, – атэвы… Язычники, больше некому… В красных плащах… У них кони прыгают, как кошки… Они сожгли все, что горело, распугали и увели половину лошадей. Нам не на чем ехать, не на чем переправляться… Сигнор Рашо убит, сигнор Торгау убит, сигнор Фанюэль ранен…

– Придите в себя, корнет, – маршал с трудом удержался от того, чтобы дать перетрусившему щенку затрещину, иногда это помогает, но сейчас это выглядело бы слабостью, – позовите сюда сигнора Гошона. Переправиться в Кер-Женевьев мы не смогли, что ж, пойдем вверх по реке к Поросячьему броду. Этот мост разрушить не под силу никому, благо стоит дикая жара, а вы… – Аршо-Жуай с презрением посмотрел на гонца, – сигнор Гошон примет командование над «Красными голубями», и, надеюсь, научит вас уму-разуму, а эти розочки возьмите и передайте вашему бывшему полковнику. Он их заслужил.

НЭО РАМИЭРЛЬ

Последний поворот, и перед глазами выросла серая, безрадостная громадина. В обреченном городе молились, пили, рыдали, проклинали, надеялись. Здесь было тихо. Никто не искал спасения в ЭТОМ храме, хотя если что-то и могло пережить огненный ливень, так здание, воздвигнутое не людскими руками, а нездешней силой, одинаково чуждой и Тьме, и Свету, и «милостивому» Судье. Правду говорят, что утопающий хватается за куст терновый, но даже он не схватится за сурианского кокодрила.

Первой к огромным дверям подошла лльяма и зарычала, давая понять, что внутри нет ничего хорошего даже в сравнении с бушевавшим снаружи адом. Огневушка была права, от храма веяло той безумной, извращенной силой, которую Роман почуял, когда Эмзар в их последнюю встречу на мгновение разорвал Кольцо. Нэо с тревогой взглянул на Норгэреля, если его болезнь все же связана с Вархой.

– Со мной все в порядке, – натянуто улыбнулся родич. Ему было не по себе, как и всем им, но он, без сомнения, был здоров, – раз нужно, мы войдем, но как это сделать? Сдается мне, эти двери настоящие и они заперты.

В одном Норгэрель ошибался, в другом – нет. Двери существовали, но заперты не были, напротив, стоило Роману подойти поближе, и чудовищные створки медленно и бесшумно, как в ночном кошмаре, раздвинулись. Путь был свободен. Нэо Рамиэрль отнюдь не был трусом, но годы странствий, поражений и побед сделали его осмотрительным, бросаться очертя голову навстречу неведомому не стоило.

– Волчонка, ты-то что думаешь?

Волчонка думала плохо, о чем недвусмысленно свидетельствовали пробегавшие по хребту багровые искры. Ей не нравилось то, что пряталось внутри.

– Нас приглашают, – настойчиво сказал Аддари, – идем!

– Ты полагаешь?

– Нэо, куда бы мы ни провалились, хуже не будет! Куда угодно, но подальше отсюда! – перед глазами Солнечного принца все еще был умирающий город, где отринувший спасение полководец и его воины мечом и словом заставляли обреченных встретить смерть, оставаясь людьми, а не обезумевшим стадом. Когда ошалевший от ужаса и вина еще не старый мужчина прямо на улице повалил совсем юную девчонку, вождь зарубил его и пошел дальше сквозь толпу, уговаривая и, если нужно, убивая.

Сколько раз он отказывался от спасения, обрекая на муки не только себя, но и жену, и дочь? Сколько раз метался по забитым народом улицам, обуздывая добрых горожан, в свой последний день превратившихся в насильников и грабителей? И сколько раз он еще пройдет через это? Он, и та, которая его любит, и остальные осужденные… За что?! Звездный Лебедь, за что?!

– Ты прав, идем, но осторожно. Я ничего не имею ни против Бездны, ни против Света, но здесь не только Сила, но и Воля, и Воля эта хуже не придумаешь… Волчонка, вперед.

Лльяма укоризненно вякнула, но пошла первой, вторым двинулся Аддари, Нэо и Норгэрель шагнули одновременно. Ничего не произошло, если не считать того, что ворота, пропустив гостей, немедленно сомкнулись. Даже не сомкнулись, исчезли.

2896 год от В.И.

28-й день месяца Лебедя

АРЦИЯ. МУНТ

Все было так и не так. Этот странный наемник не желал убираться из памяти. Наглец и негодяй спас ее от смерти. В этом Мария убедилась, узнав о сожженных «чумных деревнях» на севере Ландея. Пьер, как мог, отгораживался от мятежных провинций, и жизнь тех, кто случайно оказался в ловушке, не стоила ничего. Ее безумная мысль отдаться Хозе оказалась не столь уж и безумной. Мириец ушел сам и вытащил свою случайную подругу.

Зря она ему сказала про Ее Иносенсию, островитяне сестер ненавидят. Влюбленный в Анастазию Бекко – исключение. Если б не это, Хозе проводил бы ее до столицы, а так ей пришлось сначала долго идти пешком, пугаясь каждого звука, потом трястись на какой-то повозке. Она рискнула открыть свое имя только в Лаге, куда за ней прискакали Белые рыцари.

Сидя в высоком седле в окружении воинов с кохалонговыми ожерельями на груди, Мария поняла, что все кончилось, и тут же мелькнула предательская мысль: а что бы было, отправься она с Хозе на север? Они бы ехали днем на одном коне, а ночами спали под одним плащом. В замке Гран-Гийо мириец наверняка бы пришелся ко двору, а она? Что стала бы она делать в этом захолустье? Хотя они могли разведать, что думает северная знать, найти проклятого рифмоплета и вернуться.

Может быть, Хозе передумал и согласился бы стать одним из рыцарей Оленя. Он смышлен, ловок, недурен собой, а происхождение… Происхождение важно для светского дворянства, а в ордене все решает сила, сноровка и близость к Предстоятелям. Анастазия благоволит к мирийцам, она могла бы приблизить Хозе к себе. Странное дело, Мария почувствовала, что ей бы это отнюдь не понравилось.

Один из сопровождавших сестру рыцарей заговорил о последних новостях, Мария ответила. В светло-карих глазах воина дрожал огонек, который нельзя ни с чем спутать, и девушка резко оборвала беседу, послав коня вперед. Наглец и дурак! Ворона в павлиньих перьях! И на коне сидит, как собака на заборе…

Рыцарь, видимо, поняв, что вел себя излишне вольно, затерялся среди товарищей. Мария молча ехала впереди, думая, что говорить Ее Иносенсии. О выходке Тартю Предстоятельница, без сомнения, уже осведомлена. Правильно ли она сделала, что вернулась? Анастазия ошибок не прощает. И что, ей рассказать о Хозе или вообще промолчать? Слишком рискованно. Мария слышала, что опытный человек всегда отличит девственницу от женщины, а Анастазия была более, чем опытной. В конце концов, девушка решила рассказать все, кроме причины, толкнувшей ее в мужские объятия. Она заплатила собой за свободу, только и всего. Немного подумав, Мария решила не говорить, что ее любовник оказался мирийцем. Не нужно, чтобы кто-то, пусть и случайно, догадался, с кем она была, ведь Хозе узнал о ней слишком много.

2896 год от В.И.

28-й день месяца Лебедя

ОРГОНДА. БЕРЕГ НЬЕРА

Диего Артьенде придирчиво осмотрел букет ранних астр, заменил фиолетовую на белую и убрал одну, у которой несколько лепестков были сморщенными и почерневшими.

– Сигнор Аршо-Жуай должен остаться доволен, – задумчиво произнес мириец, любуясь на дело рук своих, – боюсь, гвоздики, которые я ему вручил прошлый раз, уже завяли.

– Диего, – герцог Мальвани с трудом сдерживал смех, – ты невозможен.

– Разве? – Артьенде тронул приколотый к расстегнутой по случаю жары легкой куртке цветок, – но мне нравится преподносить ифранцу цветы. Хотелось бы, чтоб он понимал их язык, но в этом я не уверен…

– Я думаю, главное он понимает.

– Главное? – мириец поднял черную бровь. – Я ни разу не повторился, составляя букеты.

– Проклятый тебя побери, Диего, – последний год выдался невеселым, но земляк Рафаэля вновь научил Мальвани смеяться, – ты со своими букетами не лучше наших капралов, которые показывают ифранцам свой зад в надежде, что кто-то смотрит в окуляр на наш берег.

– Ньер очень широк, – неодобрительно заметил мириец, – у нас нет таких рек. Если б он был уже, через него можно было б переговариваться.

– Табит уже Ньера, я присутствовал при обмене солдатскими любезностями. Они не меняются веками.

– Потому я и предпочитаю цветы. Обещаю, этой же ночью они будут в руках Ипполита. Скоро стемнеет, – Диего оценивающе глянул на пылающий горизонт, – мне пора возвращаться.

– Ты мог прислать кого-то другого.

– На ифранском берегу цветы хуже, моему коню нравится плавать, а я люблю сам выслушивать приказы. Нашим прогулкам скоро придет конец, не правда ли?

– Если Аршо-Жуай готов дать сражение, то да.

– Он готов, – взгляд Диего стал мечтательным, – мы навещаем их каждую ночь, ифранцы злы, как атэвские садданы, но нас им не поймать. Значит, они злятся на своего маршала. У них уже почти нет палаток, а об обозе с лодками и прочей дребеденью им пришлось забыть еще в Кер-Женевьев. Каждый раз я захватываю ровно одиннадцать пленных и на следующую ночь отпускаю, – мириец скромно потупил глаза, – ммммм, не совсем одетыми… Кроме того, цветы и письма…

– Письма? Диего, ты меня в гроб вгонишь!

– Тебя нет, но ты сам сказал, что Ньер очень широк и на ифранском берегу не слышно, что кричат твои люди. Мы обгоняем Аршо и на видных местах пишем и рисуем то, что ваши воины хотят им передать. Уверяю вас, против истины мы не грешим.

Сезар замахал руками, захлебываясь хохотом. Услужливое воображение нарисовало ему Ипполита Аршо-Жуая в ночном колпаке с очередным букетом, испакощенные стены и ухмыляющиеся черноглазые физиономии. Мирийцы никогда не станут серьезными, даже если будут умирать. Они не боятся смерти, странно, что именно Мирию так подмяли клирики, или все дело в герцогской семье? Но сейчас Энрике поднял голову. Он отказался от своего предыдущего завещания в пользу младшего сына, и наследником провозглашен пропавший Рафаэль. Жаль, что Рафаэль не узнал о том, что его отец вырвался из лап циалианок. Как бы то ни было, его собственный сын и наследник в Мирии в безопасности, и слава святому Эрасти. Как бы Марта с матерью и Монтрагэ ни храбрились, осада есть осада… Герцог Оргонды усилием воли вернулся на берега Ньера. Лиарэ выдержит, если он через несколько дней остановит и уничтожит армию Ипполита. Дарнийцы без поддержки на штурм не полезут.

– Диего!

– Да?

– Тебе не будет трудно передать Аршо-Жуаю еще один букет? От меня!

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

NON LICET IN BELLO BIS PECCARE [21]

Привольем пахнет дикий мед,

Пыль – солнечным лучом,

Фиалкою – девичий рот,

А золото – ничем.

Водою пахнет резеда

И яблоком – любовь.

Но мы узнали навсегда,

Что кровью пахнет только кровь.

А. Ахматова

2896 год от В.И.

29-й день месяца Лебедя

ОРГОНДА. ПОРОСЯЧИЙ БРОД

Анри Мальвани любил повторять, что хороший полководец любую кочку сделает крепостью, а плохой любую крепость – ловушкой. Оставалось выяснить, кто из полководцев лучше – его сын или Ипполит Аршо-Жуай. Оба – и ифранский маршал, и оргондский герцог – рвались к одному и тому же месту, туда, где Ньер широко разливался по плоской, как тарелка, Лоакской равнине. Лето выдалось жарким, и знаменитая мель, отчего-то именуемая Поросячьим бродом, уже кварту как стала проходимой для конницы. Сезар не сомневался, что его противник прекрасно осведомлен, что к его услугам мост, который не разрушишь и не подожжешь. Было совершенно очевидно, что Жуай решился на битву, осознав, что, не разбив Мальвани, к Лиарэ ему не пройти.

Ифранцы могли себе позволить потерять большую часть второй армии, ведь у них оставалась первая, а если Жоселин раскошелится, появится третья. Сезар на подкрепление не рассчитывал, а посему было нужно не только расколотить Аршо, но и сохранить не меньше двух третей своих людей.

– Что вы думаете от этом месте, сигнор? – граф Гартаж указал рукой на реку, отражавшую полыхающие закатные облака.

– Куда важнее, что о нем думает наш ифранский друг, – пожал плечами Сезар.

– Это очевидно: если не перейти Ньер здесь, придется тащиться до Святой области, а святые отцы хоть и любят ифранское золото, будут от этого не в восторге. Им же положено войну порицать. Да и времени у Аршо нет – дарнийцы появятся у Лиарэ со дня на день, так что придется рискнуть.

– Похоже на то, – Сезар приподнялся в стременах, разглядывая поле будущей битвы. С пологого холма открывался очаровательный вид. Теплый вечерний ветерок колыхал созревающие хлеба, по разгороженным живыми изгородями пастбищам бродили коровы и овцы, а вдали сквозь буйную зелень черешен и слив просвечивали черепичные крыши: село Поросячий Брод было большим и богатым.

– Мы загубим им весь урожай, – вздохнул Эжен Гартаж.

– Лучше пожертвовать пшеницей, чем свободой.

– Для нобиля, безусловно, а для крестьянина…

– Оргондские крестьяне не хотят становиться ифранскими, – Сезар Мальвани ловко прихлопнул усевшегося на шею его коня овода. – Ни для кого не секрет, сколько шкур дерет со своих подданных Паучиха. Но пшеницу мы и впрямь вытопчем, никуда не денешься. Ладно, оставлю взамен трофейных лошадей, но сначала придется победить.

– Как называется эта речонка?

– Лягва. Очень подходящее имя, к слову сказать: не берега, а сплошное болото.

– Конница не пройдет?

– Куда там! Здесь глина почти на поверхность выходит, не земля, а кисель!

– Значит, одна стена у нас есть, – улыбнулся Эжен Гартаж, – дело за тремя остальными.

– За тремя? Вам не нравится холм, на котором мы стоим?

– Слишком пологий.

– Ничего, сгодится, – Мальвани еще раз оглядел рябой от ветра Ньер, ядовитую зелень болотной травы в устье Лягвы, широкий луг между болотом и холмом. Природа сделала все, что могла, теперь дело за людьми. Герцог подозвал аюданта: – Сержи, поезжайте в деревню, соберите крестьян. Нужно за ночь укрепить берег. Ничего особенного: плетни, деревянные щиты, кое-где разрушите спуски к воде. Передайте старосте, если мы победим, их труд будет оплачен – и оплачен хорошо. Насчет плотов помните?

– Монсигнор!

– Не надо обижаться, я себя спрашиваю чаще, чем других. Отправляйтесь.

Виконт Терован привстал на стременах, отдавая честь, и поскакал вниз. Сезар перехватил взгляд Гартажа, и тот опустил глаза. Мальвани понял, о чем, вернее, о ком он думает. На Гразском поле остался единственный сын Эжена, теперь после смерти графа титул перейдет к дальним родичам, если, разумеется, Гартаж не женится второй раз. Он еще не стар, может рискнуть.

– Сезар, даже если мы победим…

– Это никого не вернет? Не вернет, но наша победа нужна и им.

– Не пытайтесь меня утешить, вам не веселее, чем мне. Скажите лучше, как вы нашли новые алебарды?

– Великолепно. Тут тебе и бронебойная пика, и крюк для всадников, и серп для коней, хотя лошадиные ноги мне жаль.

– Мне тоже. Люди сами выбирают свой путь, кони – нет.

– Людей тоже запрягают. Ифранцы о последней выдумке Сандера еще не осведомлены?

– С арбалетчиками? Нет, хотя странно, как до этого раньше никто не додумался.

– Александр умел заменять хорошее лучшим. Мы с вами в одной упряжке, Эжен. Нас обоих не было у Гразы, зато теперь есть только мы.

– Вы не верите, что Кэрна и Александр найдутся?

– Я даже в Триединого не верю… Вы хотите, чтобы два самых заметных человека в Арции за год не дали о себе знать? Добрался же Луи до Гвары!

– Не представляю, как вам удалось об этом узнать.

– Как бы Тартю ни обнаглел, задерживать посланцев кардинала он не смеет. Брат отца со слов Базиля Гризье утверждает, что Рафаэль Кэрна в месяце Зеркала был жив и здоров, а тело короля так и не нашли и выдали за него младшего Трюэля. Похоже, Жорж этому «пуделю» верит, но с тех пор прошло десять месяцев, граф! Десять! Но Марта все еще надеется.

– Гризье сейчас в Ифране, не так ли?

– Да. С позволения сказать, посол.

– Сезар, вы не думаете, что письмо, которое нам так помогло, написал он? Базиль был у Гразы, и он как будто дружен с Морисом Саррижским, родичем графа Вардо?

– Я скорее поверю в Темную Звезду, чем в то, что сын Элеоноры станет мне помогать. Кто-то скачет…

Молодой мириец с красно-черной лентой в волосах лихо осадил коня и весело сообщил, что ифранцы утром выйдут к броду. Сезар улыбнулся, он только теперь понял, как хочет этого боя.

НЭО РАМИЭРЛЬ

Невероятно высокий потолок был свинцово-серым и давил на душу, как давят низкие осенние облака. Свет тоже был гниловато-предзимним, а в глубине непонятно зачем выдолбленных ниш клубился разноцветный туман, не давая рассмотреть, что же за ним кроется.

Что поражало, так это отсутствие каких бы то ни было светильников, курильниц, идолов, икон и прочих вещей, столь любезных клирикам. И не похоже, что все это было, но истлело и рассыпалось в прах. Здание было чудовищно огромным и столь же чудовищно пустым, и Роману это очень не понравилось. Эльф-разведчик никогда не испытывал пристрастия к храмам, а мунтский храм Триединого откровенно ненавидел, но здесь таилось нечто большее, чем обычное для церковников желание поразить воображение паствы.

Сам Нэо Рамиэрль в посредниках между собой и небесами не нуждался даже тогда, когда числил себя человеком, а узнав про Исход и прочие прелести, и вовсе пришел к выводу, что боги не так уж и отличаются от людей, гоблинов и орков и молиться им нет никакого смысла. Те из высших сил, кто хочет и может помочь, помогут и так. Тех, кто не желает вмешиваться или вознамерился наказать или поработить, свечками и куреньями не умилостивить. Что до церковников, то они, за исключением таянцев и южных гоблинов, которых и клириками-то можно было назвать с натяжкой, бывали не менее лживыми и корыстными, чем дарнийские менялы. Конечно, были священники, радевшие не за себя, не без этого. Того же Евгения Арцийского Роман очень уважал и сделал все, чтобы старик прожил подольше, но верой здесь и не пахло. Кардинал служил своей стране там, где мог, и так, как мог. Его оружием стала Церковь, и оружие это было сильным. Тарра была оставлена богами, но разумным созданиям тяжко отвечать за себя самим, им нужно одобрение небес или страх перед ними, вот люди и выдумали себе богов и пророков, а гоблины вцепились в память о давно утерянном. Лишь эльфы не закрывали глаза на то, что случилось, но у бессмертных и вечно юных другие печали.

Во время своих скитаний Рамиэрль-разведчик повидал немало храмов и капищ. Адепты зла украшали их в меру своей испорченности, изображая все самое мерзкое, что приходило в их не совсем здоровые головы. В величественные храмы Церкви Единой и Единственной, крытые лазуритом атэвские массалы [22] и многовратные святилища Хаона свозили самое ценное со всего мира. Но и кантисские храмы Триединого и монтайские храмы Ройгу были зданиями из камня и дерева, задуманными, построенными и украшенными людьми, пусть и с помощью магии. К найденному Ангесом сооружению человеческая воля и человеческий разум не имели никакого отношения. И еще оно поражало своим бездушием, если, разумеется, так можно сказать о храме, но, как бы то ни было, нужно было идти.

Раздражающий, ядовитый след вел в глубь здания. Только бы это был след той твари, что обосновалась в Тарре, а не ее собрата! Огневушка дернулась идти вперед, но Нэо ее остановил. Первым должен идти он, и ему же вступать в бой, если тут есть с кем сражаться.

Эльф бесшумно ступал по пластам застывшей лавы, заменявшей здесь пол, чувствуя за спиной присутствие товарищей и жар лльямы. Они шли быстро и при этом словно бы стояли на месте, уж больно невыразительны были чудовищные стены, заполненные радужным маревом ниши повторяли одна другую, а дальний край храма по-прежнему терялся во мгле. Сначала это раздражало, затем заставило думать о том, что они УЖЕ покинули погибший мир. Отвратительная, пульсирующая нить, за которую держался Нэо, стала толще и ярче, а затем эльф увидел подобие портала и в нем… крысу. Каменную. Огромную.

Изваяние возникло неожиданно: многоцветный туман слегка рассеялся, и на пришельцев воззрилась чудовищная обсидиановая морда с оскаленными зубами. Зверюга была ростом с болотного льва, но выполнена так, что казалась живой, и лишь слепые каменные глаза немного успокаивали.

– Во имя Света, они что тут, крысам молятся?! – не выдержал Аддари.

Нэо начал было рассказывать, что смертные порой поклоняются таким тварям, о которых в Луциане и не слыхали (к счастью для луцианцев), но оборвал себя на полуслове. Гигантские обезьяны, гайенны, даже змеи и скорпионы, изваяний которых он насмотрелся, шатаясь по Суру, были воплощениями божеств хоть и злобных, но несуществующих. Здесь же была крыса как таковая. Хитрое, нечистое, злобное животное, не более того.

Звездный Лебедь! Воздвигнутый нелюдскою мощью храм скрывал изображение мерзкого грызуна! И не только…

Портал, за которым виднелся еще один бесконечный зал, стерегло четыре монстра, причем Крыса казалась самой приятной. Два изваяния прятались в нишах, до поры до времени скрытые туманом, а еще одно свисало с потолка. Даже самый великий скульптор без помощи магии не прицепил бы к монолитным серым сводам каменного нетопыря размером с хорошую лошадь. Нэо невольно остановился, разглядывая каменный зверинец. Крыса торчала прямо на пути, слева из мерцающего марева выступало жуткого вида шестиногое существо с длинными клешнями, по правую руку возвышалась колоссальная улитка, вытянувшая в сторону прохода уродливую башку, увенчанную четырьмя рогами, самый короткий из которых был длиной с человеческую руку.

– Дракона на нее нет, – прошипел Роман, – что делать будем?

Монстры выглядели безжизненными. Блестящий черный камень уродливых тел казался обычным обсидианом, но Рамиэрль в некоторых случаях предпочитал не верить собственным глазам и, как выяснилось, был абсолютно прав. Каменные бестии были стражами, караулившими некую черту. Стоило ее перейти, и обсидиановый зверинец ожил. Первым сдвинулась с места улитка. Отвратительное существо медленно, волосок за волоском поползло к нарушителям древнего запрета. Дойдя до какой-то, одному ему ведомой границы, монстр развернулся и двинулся по кругу, в центре которого оказались путники, не отрывавшие взгляда от жутковатой улитки. Вторым ожил шестиногий и клешнявый, которого Нэо для удобства окрестил ракотараканом. Этот преодолел расстояние до уже обозначенной Слизнем межи одним стремительным броском, достигнув которой пустился вслед за улиткой. Крыса и нетопырь продолжали изображать из себя творения неведомых гениев.

Трое эльфов замерли, обмениваясь недоуменными взглядами. Нэо был близок к тому, чтоб попробовать проскочить мимо пока еще не пробудившейся крысы, но в дело вмешалась лльяма. Огневушка решила заняться ракотараканом – бросившись к твари, она дыхнула жаром и отскочила назад. Взметнулось и тут же погасло багровое пламя, но монстр как ни в чем не бывало продолжал ползти по кругу, разве что пару раз недовольно дернув клешней.

– Видимо, ты не из «светлых», – проворчал Нэо.

– Вверх, смотри вверх! – в голосе Аддари звучал страх.

Вскинув голову, Нэо увидел нетопыря, мчавшегося прямо на него. Со шпагой Рамиэрль не расставался, но что сталь против камня?! Танцующим движением Нэо ушел в сторону. Монстр довольно ловко развернулся, взмыл вверх и снова нацелился на добычу. Краем глаза эльф заметил, что таракан придвинулся поближе. Боится опоздать? Что же, голубчик, сейчас ты будешь доволен. Хотя ты слишком быстр, а вот Слизень… Дракон должен знать обо всем, что творится во всех мирах. Пусть порадуется за свою ползучую «любимицу», а то она что-то слишком разрослась!

Стараясь держать в поле зрения всех монстров, Рамиэрль двинулся к улитке, около которой крутилась озверевшая лльяма. Молодец, Волчонка, отвлекай ее! Прыжок, и он наверху. Улитка была или глупа, или излишне задумчива, она и не заметила, что несет на себе всадника, зато это прекрасно видел нетопырь. Взвыв дурным голосом, тварь завалилась на крыло и пошла вниз. Нэо спрыгнул в последний момент, когда чудовищный летун уже не мог свернуть. Хафаш всем своим немалым весом врезался в панцирь ползуна, брызнули блестящие, черные осколки. Улитка, не обладавшая, по-видимому, никаким разумом, но обалдевшая от боли и неожиданности, взвизгнула на пределе человеческого слуха и дернулась, придавив незадачливому летуну крыло. Нетопырь забыл об эльфе, обратив свою ярость на нового врага.

Каменные чудища сплелись в смертельном поединке. Зрелище было захватывающим. Разбивший при ударе и без того отвратную морду хафаш изо всех сил пытался освободиться, бешено колотя свободным крылом по рогатой башке, и заставил-таки противницу втянуть рога, на которых, видимо, помещались глаза. Ослепшие чудища старались, как могли – столкновение каменных тел подняло шум, достойный хорошего обвала. Во все стороны летели каменные брызги. Судя по всему, у тварей не было ничего похожего на кровь, потому что жуткие раны оставались сухими.

Стоя в нише, некогда принадлежавшей улитке, Нэо лихорадочно прикидывал, что делать. Аддари и Норгэрель, укрывшиеся в бывшем обиталище ракотаракана по ту сторону сражающихся, смотрели на своего предводителя, явно ожидая указаний. А если с ним что-то случится, они соизволят начать думать или будут ждать приказа Волчонки?

Улитка с летучей мышью слились в гремящий черный ком. Крыса упорно не подавала признаков жизни, зато ракотаракан не дремал. Умишка у него не было вовсе, он напрочь забыл, для чего его тут поставили. Приглядевшись, Роман с отвращением увидел, что гадина не просто наблюдает за битвой – она обедает. Отлетавшие куски каменных тел моментально подбирались здоровенными клешнями и отправлялись прямехонько в пасть. Воистину плох тот бог, что взял в слуги столь жадное и безмозглое создание!

Ракотаракан вошел в раж, и одна из клацающих клешней вцепилась в шею Слизню, но попала под удар перепончатого крыла. Возмущенный шестиног цапнул второй клешней хафаша за развороченное пузо и немедленно был укушен. Теперь уже три переплетенных чудовища бились в корчах, разрывая друг друга на куски. Нэо рискнул и, проскочив мимо кучи-малы, присоединился к товарищам. Трое эльфов с сомнением смотрели на последнего из стражей, однако у крысы в голове, похоже, что-то было. Она не желала ни присоединяться к схватке, ни в одиночку встречать незваных гостей. Тварь дернулась, и взору Романа предстал отвратительный исполинский хвост, исчезавший в расступившейся стене.

Им повезло! Присущая крысам, не до конца загнанным в угол, трусость открыла возможность, о которой мечтает любой воин: ворваться в чужую крепость на плечах удирающего врага. Роман что было сил припустил за монстром, не сомневаясь, что спутники последуют его примеру. Обсидиановая туша двигалась проворно, но от преследователей оторваться не могла. Создаваемый мчавшимся монстром коридор сгибался, как змея, поворачивал назад, опускался и сразу же поднимался. Нэо не знал, сколько времени прошло с тех пор, как отвратительный грызун решил покинуть поле боя, но ухваченная им магическая нить становилась все толще. Значит, он бежит туда, куда нужно, если, разумеется, Ангес нашел след обитателя Серого моря, а не другой, хоть и подобной твари.

2896 год от В.И.

29-й день месяца Лебедя

АРЦИЯ. ГРАН-ГИЙО

Чумные флаги [23] на башнях было видно издалека, и Рито стало страшно. Мириец не боялся ни бычьих рогов, ни мечей, ни магии, но умирать отвратительной, грязной, неотвратимой смертью, смертью, которой нельзя бросить вызов, мягко говоря, не хотелось. Кэрна осадил коня на речном берегу, не в силах оторвать взгляда от черного полотнища с алым кругом посередине. Оно не было ни мороком, ни ложью, Эгон не стал бы так шутить. Так вообще не шутят, чтобы не накликать…

Мысли толкались и спотыкались, как овцы в слишком тесном загоне. Выходит, болезнь все-таки пришла на север?! Пришла вопреки всему, очередной раз опровергнув неубиенный довод «так не бывает». Тартю не врал, чумные заставы были выстроены не для того, чтоб предотвратить мятеж. Капустная приживалка, прыгнувшая со страху в постель к мирийскому авантюристу, боялась не зря. Но он не заболел, надо думать, и она тоже, так что в деревне, куда их загнали, болезни не было. Да и по дороге в Гран-Гийо ему ничего такого не попадалось, хоть он и старался ехать проселками.

Откуда синяки и стражники узнали про чуму и как зараза дошла до Гран-Гийо, пощадив Мунт, Аганн, Батар? Или и вправду есть вещи, с которыми не шутят, ублюдок придумал мор, чтобы удержаться у власти, а беда пришла на самом деле. Беда, в сравнении с которой все войны и перевороты – ничто. Заразу остановит только время и зима, ее не убьешь, не уговоришь, не обманешь.

Разум подсказывал, что надо бежать, а потом, стиснув зубы, заняться тем, что еще можно сделать. Он же не остался на Гразском поле дожидаться, пока его прикончат, он ушел. И сейчас нужно уходить, с чумой танцевать нельзя!

В детстве Рафаэль Кэрна наслушался легенд о «чумных замках», десятилетиями стоявших на высоких холмах и по берегам рек. Замках, в которых не осталось ни единой живой души. По медленно разрушавшимся крышам стучали дожди, ветры завывали в разбитых окнах, стены разрывали корни растений, а в опустевших залах и дворах лежали непогребенные, чьими могильщиками становились птицы и крысы. Только через семьдесят восемь лет под мертвые своды рисковали зайти монахи-эрастианцы, совершавшие над давным-давно умершими погребальные службы, и лишь затем туда могли вернуться люди, если, разумеется, хотели. Таких, впрочем, находилось немного.

Последний раз мышиная чума бушевала в Эр-Атэве триста лет назад, а в Мирии и того раньше. Кэрна любил читать о войнах, но не о моровых поветриях, он не слишком хорошо представлял, с чего начинается болезнь и как идет, но спастись от чумы можно было лишь бегством.

Конь повел ушами и затанцевал – устал стоять. Небо над обреченным замком наливалось алым – завтра будет ветреный день. Вечер наползал медленно и равнодушно, серый камень темнел, башни и стены сливались в единый темный силуэт, словно кто-то вырезал из черной замши крепость и наклеил на алый бархат. Алые круги на знаменах исчезли, и те превратились в тревожные пляшущие тени.

«Кровь заката на черных маках, неподвижная кровь заката…»

Опять та же песня, что и под Гразой. Он вновь остался один. Эгон, Клотильда, Шарло, Катрин, Яфе, Николай – им он тоже не помог, как не помог Юверу и светловолосому парнишке, имя которого так и не узнал. Ему здесь нечего делать. Чем скорее он уберется, тем лучше, говорят, зараза передается и через воду, и через ветер.

Рафаэль Кэрна усмехнулся и погнал коня в сторону Гран-Гийо. Застоявшийся жеребец легко мчался по жесткой, выгоревшей траве, ему было все равно, куда скакать, лишь бы не стоять на месте. Лошадям чума не страшна, лошади не умеют думать о смерти. Маркиз Гаэтано о ней думать тоже не умел. Черный силуэт стремительно вырастал, отрезая всадника от полыхающего неба, ночь словно бы неслась навстречу – душная, летняя ночь. Завтра будет ветер, а возможно, и гроза. Он ее еще увидит, капустная дрянь сказала, что от чумы умирают, самое малое, кварту.

Мост был поднят, Эгон не хотел рисковать чужими жизнями. Ров был выкопан на совесть – глубокий, с отвесными стенами, облицованным камнем берегом. Что ж, Алко [24], придется нам здесь проститься. И, кстати, надо будет отпустить всех замковых лошадей, не умирать же им в конюшнях от голода! Кэрна спрыгнул на землю, и жеребец, словно понимая, что они расстаются, потянулся к нему мордой. Этого еще не хватало, он не герой баллады, который два часа прощается со своим конем и просит его что-то кому-то передать… Рафаэль быстро расседлал скакуна и бросил сбрую под мост, туда же отправился тюк с доспехами, сапоги и верхняя куртка. Алко обиженно заржал, Рафаэль обернулся и потрепал друга по шее.

– Беги, нечего тебе тут делать. Постарайся попасться какому-нибудь нобилю поприличнее, а то крестьяне имеют обыкновение на лошадях пахать.

Вряд ли Алко понял, но уйти он и не подумал. Что ж, пускай остается, его право. Травы тут хватит, с водой хуже: вроде и близко, а не спустишься. Захочет пить, уйдет. Рито проверил кинжалы (могут пригодиться, если ворота заперты, а привратник мертв) и, больше не оглядываясь, прыгнул в воду. Переплыть речку для мирийца было парой пустяков, труднее было в кромешной темноте подняться по почти отвесному склону, но он сделал и это, оказавшись у наглухо запертых ворот.

2896 год от В.И.

Вечер 29-го дня месяца Лебедя

АРЦИЯ. МУНТ

Серпьент Кулебрин добрался до Мунта позже, чем собирался. Так уж вышло, что по дороге ему попались аж четыре бродячие труппы, причем в одной из них актер, игравший кровавого горбуна, попытался сварить суп из крапивы. Подобное кощунство нельзя было оставлять безнаказанным. Серпьент не успокоился, пока актеришку не побили пьяные возчики. Пусть знает, что есть вещи священные и неприкосновенные! Крапива тебе не какая-нибудь капуста или репа, которые годятся только в похлебку! Товарищам горе-повара тоже досталось. Потом были другие дела, не менее важные, так что в столицу Повелитель Всея Крапивы въехал в фургоне с треском провалившейся в Бэрроте труппы лишь в последний вечер месяца Лебедя.

Хозяин театрика со старательно замазанным синяком на скуле немедля отправился к господину Бриану Перше, не обратив никакого внимания на увязавшуюся за ним бабочку. Брат сочинителя пиес и хозяин королевской труппы жил в уютном двухэтажном домике. Пока дурак с разбитой мордой дергал дверной колокольчик и препирался со слугой, Крапивник влетел в открытое окно на втором этаже и очутился в комнате, заваленной свитками. За столом у окна сидел худощавый, лысоватый человек и, глядя в стену, грыз перо, а перед ним лежал измаранный лист хаонгской бумаги, стояли чернильница, нетронутый обед и алая роза в высоком кубке темного стекла. Серпьент с трудом сдержал торжествующий вопль – перед ним был бумагомарака, написавший гадости про короля, которого повелитель крапивы взял под свою защиту, и к тому же здесь явно было, где размахнуться.

Для начала обернувшийся гусеницей Крапивник изуродовал розу, хотя на вкус она была просто омерзительна. Когда дело было сделано, затаившийся меж продырявленных лепестков Кулебрин задумался, прислушиваясь к поэтическому бормотанию.

– Жить иль не жить, не знаю я ответа, – бубнил сочинитель. – Не жить или жить, я не могу ответить… Я не могу ответить, жить ли мне

– Ну, раз не можешь, значит, не живи, – разрешила роза, – не очень-то ты здешний мир украсил.

Арман Перше вздрогнул и оглянулся по сторонам. Никого. Обед совсем остыл. Брат прав, он слишком много работает и слишком много пьет, но что делать, если он и впрямь не украшает этот мир? Увы! Человек слаб и тщеславен. Что стоит правда в сравнении с успехом, с тем, что из безвестного сочинителя он превратился в знаменитого поэта. Вино кончилось – и хорошо. Он больше не станет пить, по крайней мере, с утра. Сейчас он поест, и все пройдет. Это просто роза, она не может разговаривать, тем более стихами, так похожими на его собственные.

Поэт пододвинул себе миску и даже взялся за ложку, но тут его осенило, и Арман с чувством провозгласил:

Жить иль не жить, ответа не найти,

Так, может быть, достойней умереть?

– Сначала врать, мерзавец, прекрати, – перебил цветок. Он и впрямь разговаривал и, более того, был совершенно прав. Арман и сам знал, что сделал подлость. Ну, пусть не сделал, но с ней согласился, что немногим лучше, а красная роза знала про него все и била наотмашь.

– Кто на Тагэре напраслину возвел, – тоном судьи вопрошал цветок, – кто из Тартю спасителя Арции сделал? Кто променял правду на домик с садиком? Не ты, проешь тебя гусеница?!

Арман Перше безумными глазами вперился в собеседницу. Это, конечно, бред, но как сильно! Заговорившая роза! Красная Роза, Роза Совести… Да, конечно! С принцем будет говорить Роза и только Роза! Именно этого и не хватает его новой трагедии. Призраки, ведьмы, черепа уже были и не раз и всем приелись, но цветок – алый, как невинно пролитая кровь, – заставит зрителей рыдать!

– С принцем будет говорить роза, – вслух произнес Арман Перше.

– Не будет, – осадил расходившегося поэта цветок и завывающим голосом добавил: – И никто не будет. И принца тебе никакого не будет. И пиес! А ну, повторяй за мной!

Бей меня крапивой, по чему – неважно,

Чтобы я быть перестал шкурою продажной!

Бей меня крапивой по голому заду,

Потому что заслужил, потому что надо!

– Что? – дрогнувшим голосом спросил Арман и, выронив ложку, схватился за перо, собираясь записать пришедшие на ум строки о розе, но рука самочинно вывела: «Бей меня крапивой по голому заду, потому что заслужил, потому что надо!»

– Это – твое проклятие! – наставительно сказала роза. – Пока ты не искупишь свою вину перед Тагэре, ты не напишешь ни строчки!

– Это несправедливо!

– Надо же, – хмыкнул цветок, – о справедливости заговорил. Нетушки. Око за око, а за брехню – крапивой!

– Я умру, если не смогу писать.

– А мне-то что? Плакать не стану.

– Роза не может быть столь жестока!

– Еще как могу! – заверила та. – Кровь Тагэре и кровь детей Филиппа взывают к отмщению.

– Да, да… Невинная кровь, превратившая белые лепестки в алые. Позволь мне написать об этом сонет.

– Мало, – возмутилась роза, – как врать, так пиесами, а как правду говорить, так сонетом отделаться хочешь? Нет уж. За «Кровавого горбуна» с тебя… бум-бум-бум… Две пиесы! Про Тартю со всеми его потрохами и убийствами и про его родичей, гады те еще были. О! Про первого Лумэна накалякай, как он трон захапал, короля убил и с любовницей при живой жене жил! Ну и сонетов с десяток. Не, лучше двенадцать. Вот как напишешь, проклятие с тебя и снимется.

– Как же я напишу про Тартю, если я проклят?

– На правду проклятие не распространяется.

– Это будет трагедия в четырех, нет, в пяти актах! – глаза поэта сверкнули, и он лихорадочно набросал с десяток строк. – Я ее назову «Кровавый бастард»… И там обязательно будет говорящая роза.

– Будет, будет, – качнулась роза.

Послышались шаги, и на пороге возник Бриан. Младший из братьев Перше был явно не в духе. Прямиком подойдя к столу, он взял в руки верхний лист бумаги, и лицо его побагровело.

– Так этой песенкой мы обязаны тебе?! И как я не сообразил… Ты понимаешь, что натворил? Если Ее Иносенсия узнает, нам конец! А это что?! Ты собрался писать пьесу про Александра Тагэре? После того, как нам наконец повезло? Неблагодарный дурак! Да где б ты был без Тартю?!

– Тартю – убийца, – пробормотал поэт.

– Тартю нас кормит! – хозяин труппы был вне себя. – Если ты не в состоянии написать ничего путного, пей свое вино и марай свои вирши и пиески, а я буду их доводить до ума, но чтоб такого больше не было! – Бриан выхватил огненный камень и поджег злосчастный лист. – Ты сейчас напишешь оду королю, все равно какому, имя я вставлю.

– Нет! – прошептал Арман. – Мы прокляты, брат, прокляты красной розой за ложь и клевету. Я позволил тебе использовать мой дар во зло, и пока не искуплю…

– Ах, розой?! – Бриан схватил и не подумавший сопротивляться цветок и вышвырнул за окно, в которое немедленно влетела рыжая бабочка и уселась на занавеску, но братьям Перше было не до насекомых. – Приличные люди пьют до говорящих жеребцов, а мой братец допился до говорящей розы! Ты немедленно забудешь о своих выдумках!

– Выдумках?! Поэзия не терпит подлости!

Это послужило последней каплей. Бриан топал ногами, брызгал слюной, махал перед носом у брата пальцем, его лицо покраснело, словно обданное кипятком. Арман, наоборот, побледнел. Он больше не спорил, только молчал, с тоской глядя на недоступную бумагу. Внезапно младший брат осекся на полуслове и уставился на свои руки. Они на глазах покрывались красными пятнами.

– Ты поднял руку на розу, – выдавил из себя старший, – и она отомстила.

– Никчемный дурак! Это от ягод…

– Нет, Бриан. Это от лжи, – поэт с силой оттолкнул от себя поднос с остывшим завтраком. Тот свалился на пол, но Арман этого даже и не заметил, – я все равно напишу свою трагедию, и она станет лучшей моей вещью, потому что в ней все будет настоящим! Это будет жизнь, Бриан, наша жизнь, а не выдуманные хаонгские тираны…

– Я тебе запрещаю, – взвился брат, остервенело расчесывая руку, и сам себя перебил: – А, впрочем, пиши, но НИКОМУ не показывай, слышишь?! А то тебе башку свернут да и мне заодно… Нам пиесу и оду к рождению наследника заказали, вот и займемся. Я – твоим старьем, а ты своими розами, пусть будут. Я, конечно, не верю, что Тагэре вернется, но мало ли…

– Ты не понимаешь, – в голосе старшего неожиданно зазвучала сталь, – я ДОЛЖЕН сказать правду.

– Да кому она нужна, твоя правда?! – руки Бриана Перше чесались все сильнее, что отнюдь не улучшало настроение. – Твое дело сидеть тихо и писать, а куда девать твои опусы, решать мне…

2896 год от В.И.

29-й день месяца Лебедя

ОРГОНДА. КРАКОЛЛЬЕ

Ультиматум был коротким. Командующий первой ифранской армией граф Габан писал командору Краколлье, что ему известно о том, что герцог Мальвани покинул лагерь. Ифранец сообщал, что получил подкрепление в лице десяти тысяч дарнийцев и предлагал сдать Краколлье, полагая дальнейшее сопротивление бессмысленным. Габан был прав, командор Паже это прекрасно понимал. Что ж, свое дело они сделали, и сделали неплохо. Ифранцам и в голову не пришло, что лагерь защищают ополченцы и горстка арцийских рыцарей, а оргондская армия ушла вслед за Аршо-Жуаем. Надо полагать, сигнор маршал был крайне раздосадован, обнаружив Мальвани у Кер-Женевьев. Теперь Краколлье никому не нужен, судьба летней кампании решается в другом месте. Сезар, прощаясь, просил остающихся сохранять благоразумие, и Паже его сохранит! Зря гибнуть и впрямь глупо, а кое-как обученным ополченцам против дарнийцев не продержаться и дня.

Пока ифранцы думали, что им противостоит большая армия, они соблюдали осторожность. В конце концов, им было велено сковывать Мальвани, пока Жуай прямым маршем движется к Лиарэ. Не вышло, теперь им нужно сорвать злость и предъявить Паучихе хоть какую-то победу. Хоть какую-то… Андре Паже налил себе вина, подошел к висевшему на стене старенькому зеркалу, чокнулся со своим изображением! Вы хотите победу, лапчатые-перепончатые? [25] Вы ее получите, и вы ее надолго запомните!

Командор Краколлье не спеша допил свое авирское, спросил горячей воды, тщательно побрился, открыл окованный медью сундучок и вытащил платье лейтенанта арцийской гвардии. Если б он не уехал из Мунта, все было бы иначе, но он как мальчишка попался на удочку Гризье! Пока Андре Паже гнал коня к отцовскому замку, Жорес Гризье опоил и разоружил гвардейцев и ввел в Мунт аганнских мерзавцев. О гразском разгроме и предательстве Андре узнал в родительском доме, когда безбожно хвастал перед отцом своими успехами. Выслушав гонца от графа Гартажа, старик ничего не сказал сыну, только покачал головой и заказал по погибшим поминальную службу. Стоя в маленьком темном иглеции с тающей свечкой в руке, Паже понял, что отпевают не только погибших рядом с королем, но и его самого. Ночью Андре присоединился к Эжену Гартажу и тем арцийцам, которые решили уйти к Мальвани. Эжен был готов прорываться с боем, но остановить лучшего по обе стороны Табита командира авангарда никто не посмел. Теперь Гартаж – правая рука Сезара, да поможет им обоим святой Эрасти. Паже еще раз пробежал глазами письмо Габана и усмехнулся – есть вещи, которых ифранцам никогда не понять.

Следующие оры командора Краколлье были наполнены суетой и сборами. На раздумье Габан дал полсуток, и Андре выжал из отпущенного времени столько, сколько мог. К ночи все было готово. Готовые к походу защитники лагеря выстроились во внутреннем дворе. Им все было ясно. Здесь они сделали все, что могли, но война только начинается. Паже глянул вверх, где в розовеющем небе развевался флаг с оргондским трилистником, и поднял руку.

– Защитники Краколлье, – Андре никогда не был мастаком говорить, но сегодня знал, что должен сказать, – мы сделали то, что от нас требовалось. Пока Габан торчал под нашими стенами, герцог Мальвани гнался за Аршо-Жуаем. Вчера до лапчатых дошло, что они сторожили свой, скажем так, хвост да еще и подмогу выписали. Десять тысяч дарнийцев! С ними нам не справиться, да мы и не станем!

Господа ополченцы, вы свободны. Благодарю вас от имени монсигнора Мальвани. Как стемнеет, уходите через плавни, об этом проходе ифранские … знать не знают! Что дальше – ваше дело, присяги вы не давали. Хотите – идите по домам, хотите – догоняйте монсигнора или лупите лапчатых, где попало, чем попало и по чему попало! Война только начинается, на ваш век утятины хватит. Хоть жареной, хоть пареной!

Оргондцы! Отныне вами командует лейтенант Лутен. Мой последний приказ – прикрывать ополченцев, пока те не разойдутся, а затем идти на соединение с основной армией.

Арцийцы, наш король мертв. Теперь нам приказывает наша совесть. Каждый решает за себя, что делать и куда идти. А теперь все свободны, и да хранит вас святой Эрасти!

Через две с половиной оры защитники Краколлье потянулись к прорытому еще при Анри Мальвани ходу. Утром они будут далеко. Паже отчего-то был уверен, что никто из уходящих не вложит меч в ножны. Последними лагерь покидали арцийские рыцари. Андре от всего сердца пожелал им дожить до конца войны и до победы, потому что эта война кончится или победой, или смертью последнего, сохранившего верность Тагэре.

– Сигнор, лагерь пуст, – доложил аюдант.

– Хорошо, Реми. Благодарю вас за службу, вы тоже свободны.

– Сигнор, мы направляемся в Лиарэ или к Кер-Женевьев?

– На вашем месте я б отправился в Лиарэ.

– Я поеду с моим сигнором.

– Это невозможно, Реми. Я никуда не еду.

– Мой сигнор!

– Однажды я уехал, тогда как должен был остаться. За все надо платить. Утром Габан увидит сигну с белыми нарциссами. Посмотрим, скольких он положит, прежде чем до нее доберется!

– Я тоже останусь.

– Реми, я вам запрещаю!

– Мне может запрещать лишь мой король и моя совесть, – твердо сказал юноша.

Андре Паже махнул рукой и отправился к себе. Когда командор Краколлье уже в плаще лейтенанта арцийской гвардии поверх доспехов вышел из дома, его ждали.

– Сигнор лейтенант, – имя высокого русоволосого парня из Эльты Андре, как назло, запамятовал, – мы догадались, что вы задумали, и вернулись. Одного мы вас не бросим, и не надейтесь! Драться, так драться.

2896 год от В.И.

Ночь с 29-го дня месяца Лебедя на 1-й день месяца Дракона

АРЦИЯ. ГРАН-ГИЙО

Гран-Гийо была хорошей крепостью, но до Кер-Септима ей было далеко. И стены пониже, и щели между камнями пошире. Рафаэль задумчиво тронул рукой теплый шершавый камень – забраться наверх просто, только вот назад дороги не будет. Крикнуть? Может, все-таки откроют… Окажись тут Серпьент, он был бы вне себя от гнева, так как его ученику и в голову не пришло прибегнуть к магии, чтобы узнать, есть ли рядом кто живой.

Столкнувшись с бедой, мириец напрочь позабыл все уроки Крапивника – у ворот обреченного замка стоял не маг и даже не рыцарь, а байланте. Не больше, но и не меньше. Байланте, не мудрствуя лукаво, ударил ногой калитку, звук был странно глухим. Рафаэль ударил еще раз и понял, что Эгон замуровал вход изнутри. Значит, надежды и впрямь нет. Кэрна запрокинул голову: небо было совсем черным, но по нему чья-то рука щедро рассыпала ожерелья созвездий. Там, где кончались бриллиантовые россыпи, начиналась стена. Тоже чернота, только без звезд.

Невдалеке заржала лошадь. Алко! Он здесь, еще можно повернуть назад, вряд ли он успел подхватить заразу, можно выждать кварту в поле и вернуться… Куда? В Мирию? В Мунт? «Логуэ це кведа логуэ [26]«, – сообщил сам себе Рафаэль Кэрна и всадил первый кинжал в расщелину между гранитными глыбами. Он поднимался спокойно и уверенно, не забывая проверять камни, выбросив из головы мысли о том, что его ждет в Гран-Гийо. Точно так же десять лет назад маркиз Гаэтано лез в Кер-Септим, но тогда он шел за победой, а сейчас за смертью. Ну и пусть! Шарло и Катрин он не бросит… И Яфе с Эгоном тоже.

Путь наверх оказался короче, чем думалось. Рито последний раз подтянулся, ухватился за край стены и уселся, привалившись к нагретому за день зубцу. Днем с этого места было видно всех, кто подъезжает к замку, сейчас внизу царствовала непроглядная темень, и лишь вода во рву серебрилась, отражая сияние звезд. Рафаэль сидел долго, может, ору, а может, и две. Было очень тихо, не перекликались караульщики, не лаяли собаки, не звонил, отсчитывая время, сигнальный колокол. Отчетливо пахло сгоревшей смолой и чем-то еще – острым и терпким. Надо было идти и кого-то или чего-то искать.

В темноте Рито видел хуже кошки, но лучше большинства людей, опасность свалиться ему не грозила. Байланте встал и двинулся вдоль стены, намереваясь спуститься по первой же лестнице, но лестниц не было. Эгон не хотел рисковать – вдруг кто-то, обезумев, бросится со стены и отравит своим телом воду в реке. Верхние двери в башнях тоже замуровали. Кэрна шел быстро, ощущая себя то ли призраком, то ли котом. У высокого дерева, росшего невдалеке от восточной стены, он остановился. Дерево барон не тронул – вряд ли кто-то мог подняться по нему на такую высоту и тем паче перескочить оттуда на стену, разве что с помощью веревки, но об этом Эгон не подумал, равно как и о том, что кто-то полезет в зачумленный замок.

Мириец прикинул расстояние, разбежался и прыгнул. Тополь не подвел, ветка выдержала, и вскоре Кэрна стоял во внутреннем дворе. Он не знал, что его ждет в зачумленной крепости, старые сказки были всего лишь старыми сказками. Больше всего о мышиной чуме знали атэвы, жаль, но ему и в голову не пришло расспросить Яфе, кто же мог подумать, что проклятая зараза вернется на арцийскую землю, что она придет в Гран-Гийо?!

Окажись на месте Рито другой, он не преминул бы вообразить чудовищные картины, но Кэрна помнил первый закон байлы: если хочешь победить, освободи голову и сердце от лишнего груза. А что может быть тяжелее страха и сомнений? Рафаэль проверил кинжалы, потрепал по стволу выручивший его тополь, словно тот был лошадью или собакой, и пошел вперед мимо распахнутых дверей конюшен. Пусто! Значит, Эгон сделал то, что собирался сделать и он – отпустил коней. Отпустил, прежде чем замуровать ворота и окна башен и сломать ведущие на стены лестницы. Неужели барон мертв? Хватит, Рито! Во время байлы думают лишь покойники… Вернее, те, кто ими вот-вот станет.

Кэрна прошел под низкой аркой, отделявшей конюшенный двор от оружейного. Здесь полыхали два немалых костра, а рядом высилось несколько поленниц, стояли бочки со смолой и какие-то чаны. И снова никого, но дверь в казарму открыта и занавешена мокрой дерюгой. Значит, кто-то жив, кто-то, зажегший костер и намочивший тряпку, чтоб защитить дверь от искр. И никаких следов паники, никаких разбитых винных погребов и трупов, валяющихся вперемешку с пьяными, как рассказывают легенды. Странно, что у костров нет часовых… Рафаэль немного постоял у открытой двери, но оттуда никто не появлялся. Охваченное огнем толстенное полено, больше похожее на бревно, треснуло и осело, к небу рванулся сноп искр, навстречу ему покатилась звезда, потом другая, третья.

Звезды сыпались сплошным дождем, налетевший порыв ветра взъерошил огненные вихри, подхватил и закружил пепел, дохнув в лицо нестерпимым жаром. Рафаэль стиснул рукоятку подаренного Сезаром Мальвани кинжала. Это было глупо – сталь против чумы, огня и ночи, но она придавала уверенности хотя бы в том, что он жив, он здесь и все происходит на самом деле, а не во сне. Очень давно в Кер-Эрасти Рито видел подобное – пустой замок, костры, искры, летящие навстречу осыпавшимся с неба звездам, иссушающий жар и горящее сердце на протянутой ладони…

Тогда он умирал от хаонгской лихорадки. Его спас Лючо, вырвавший герцогского сына из лап медикусов и пустивший в ход единственное средство – горчичных скорпионов, чей яд убивал здоровых, но иногда спасал больных. Когда наследник пришел в себя, он увидел у своего изголовья старого байланте и, кажется, спросил, где огонь.

– Огонь в тебе, – ответил Лючо, – и будет гореть долго.

– Ты научишь меня байле, – потребовал он.

– А что мне остается…

С тех пор прошло двадцать лет… Нет, двадцать три! Лючо давно мертв, а то, что Рафаэль видит, не горячечный бред, а истина, столь же смертоносная, как армская сталь. Но где же все, Проклятый их побери?! Кэрна не стал отдергивать мокрую и тяжелую занавеску, отчего-то показавшуюся отвратительной, и пошел вдоль дома, ощущая спиной жар костра. Вот и покои баронов Гран-Гийо – приземистые, прочные, сложенные из могучих каменных глыб, он так и не удосужился узнать, сколько им лет, но уж никак не меньше шести или семи сотен. Дверь была запертой, а окна темными, но это ничего не значило. Палач стоит в зените, значит, третья ора пополуночи. Живые спят, а мертвым… А мертвым свет не нужен!

Рафаэль стоял у двери, думая, идти ли ему дальше или взломать одно из окон второго этажа, когда услышал крик. Катрин! Жива!

Крик повторился, он даже различил слово «нет» и что-то еще, кажется, «убирайся!» Кати жива, но с ней что-то не так… Окна племянницы выходили на восток, и они были темными, а крик, крик донесся с южной стены, оттуда, где раньше была спальня Клотильды. Рито кинулся за угол. Так и есть! Окно на третьем этаже открыто и светится даже сквозь спущенные занавеси. Тоже мокрые, Проклятый их побери… Если б у Рафаэля Кэрны выросли крылья, и то он вряд ли б быстрее оказался на вожделенном подоконнике. Мокрая, пахнущая какой-то дрянью ткань облепила лицо и руки, и мириец с остервенением рванул ее. Что-то хрустнуло, видимо, не выдержала планка, к которой крепились портьеры. Рито швырнул мокрый тяжелый ком вниз и сиганул в комнату.

Свет полыхавшего, несмотря на жару, камина и нескольких свечей падал на растрепанную Кати, заслонившую собой кровать со спущенным пологом. Такой племянницу Рито еще не видел. Котенок при виде опасности изгибается дугой и топорщит шерсть, становясь больше чуть ли не вдвое. Кати тоже словно бы выросла. Отчаянной ярости, бившейся в ее глазах, хватило б на пяток взрослых воинов, в руках девчонка сжимала что-то похожее на хлыст, а перед ней замер кто-то массивный и широкоплечий. Выяснять, чего он хочет, Рито не стал. Кинжал свистнул и воткнулся в спину чужаку.

Кэрна еще ни разу в своей жизни не промахнулся, но здоровяк даже не покачнулся. Он повернулся медленно, словно исполняя церемониальный ифранский танец, и Рито столкнулся взглядом с… Жоффруа Тагэре! Вот так и сходят с ума! Жоффруа мертв уже восемь лет, он не мог оказаться в спальне Клотильды Гран-Гийо, но оказался. И армская сталь не причинила ему никакого вреда. Маркиз Гаэтано и герцог Ларэн смотрели друг на друга, похоже, братец Сандера отнюдь не был обрадован. Кати вновь закричала громко и отчаянно. Она хотела, нет, требовала, чтобы Рито бежал.

Бежать от этой дряни?!

– Рито! – похоже, девочка сорвала голос. – Уходи! Он – чума! Чума!

– Да хоть холера, – прорычал байланте, – Нейора байла ес байла гон морта [27]. Это ты уходи!

– Нет, – выдохнула племяшка. В отца пошла… Жоффруа стоял, набычившись, как всегда, когда злился, но был недостаточно пьян, чтобы полностью потерять страх. Он и впрямь его боится, выходит, старая опаска пережила даже смерть? Стоит и смотрит, ноздри раздуваются, а шея и лицо остаются бледными. Раньше Ларэн, когда был в ярости, походил на взбесившийся доматтин [28]. Как же эта тварь вернулась?! И зачем?

– Рито, ты ничего не сможешь…

– Ничего?! Ну, это еще вопрос…

Кто-то застонал… Не Катрин, на кровати… Конечно же, девчонка кого-то защищала, кого-то, за кем пришла эта падаль! А нож ему нипочем! Какая жарища, а они еще камин разожгли… Как тогда у Рено…

Глаза Ларэна нехорошо блеснули, он хотел что-то сказать, но с толстых губ сорвался лишь визг, в котором не было ничего человеческого. Так визжит стекло, когда по нему проводят железом… Улыбнулся, если это можно назвать улыбкой. Да он словно бы хмелеет на глазах, хмелеет без вина… Рито стоял вполоборота. Совершенно спокойно, заведя одну руку за спину. Спасший их Капитан тоже вернулся из-за Грани, он рассказал об этом. Скиталец был сильнее и смелее любого из людей, но он и в жизни был первым. А Жоффруа? Что подарила смерть ему? Быстроту? Ловкость? Неуязвимость? Или яд? Сейчас ты все узнаешь, Рито Кэрна. Ты привык танцевать со смертью, вот и танцуй! Пляши до упаду!

Жоффруа двинулся вперед, Рито остался на месте. Еще шаг, и еще. Между ними опрокинутый пуфик для ног. Перепрыгнет? Споткнется? Обойдет?

Наступил… Как на гриб. Как медленно он приближается, и эта улыбка… Проклятый! Неужели он и раньше так ухмылялся? Тогда Филипп был прав… Прав… Кэрна увернулся и отпрыгнул, когда белая, ничем не защищенная рука была на расстоянии ширины клинка.

– Что ты тут делаешь, Жоффруа Тагэре? Уходи! – старый Лючо говорил, что прогнать призрак можно, назвав его по имени, которое он когда-то носил. Если, конечно, Жоффруа стал призраком…

– Кому говорят, Жоффруа! – повторил Рафаэль, отступая к стене, у которой приткнулся комод, на крышке которого стоял великолепный тяжелый подсвечник. – Ты меня знаешь, я шутить не стану!

Брат Александра, похоже, расслышал, так как ухмылка на творожистой физиономии стала еще шире. Жоффруа остановился, как-то неловко вывернув ногу, а затем все так же неторопливо повернулся к своему врагу.

– Неймется? Ты и раньше не понимал, когда с тобой обращались по-человечески…

Подсвечник угодил в висок, такой удар свалил бы и быка, но Ларрэн лишь пошатнулся, как пошатнулся бы шкаф, в который со всей силы залепили железякой. Не показалось ни капли крови, да что там кровь! На отвратной башке ни осталось даже следа, а будь Ларрэн ожившим мертвецом, которым в Дарнии детей пугают, его череп лопнул бы, как гнилое яйцо, другое дело, что мертвяка такая неприятность не остановила бы. Покойный Штефан говорил, что на них действует Знак и молитва…

– Кати, – Рито еще раз увернулся, и между ним и Ларрэном оказался пресловутый комод, – ты должна помнить… молитвы… Попробуй!

– Какие? – пискнула племянница.

– Проклятый, да любые!

– Я… я уже бросила в него настенным Знаком… Не помогло!

– Я так и думал, что молиться без толку, – Кэрна продолжал безумный танец, всякий раз упреждая Ларрэна на волосок. Кати все же собралась с мыслями и громко и отчетливо бубнила все известные ей молитвы, до которых не было дела ни Жоффруа, ни святым, не говоря уж о Триедином. Клирики болтают, что детская молитва особенно угодна Калватору… Может, и угодна, только он занят. Он всегда занят, когда приходит беда. Но что же это за напасть такая, которую ни Сталью, ни Посохом не проймешь?! Чем же тебя прикончить, Проклятый тебя побери?! Золотом? Серебром? Осколками от зеркала? Вряд ли, но где наша ни пропадала…

– Кати, кончай с молитвами. Разыщи что-то серебряное, лучше острое и тяжелое. И золотое…

Прыжок через стол, затем на подоконник… А ведь, пожалуй, Жоффруа его не догонит… Не догонит и не хочет догонять! Ему НУЖНО, чтобы он ушел, так же, как и пришел… Уже хорошо! И даже замечательно, отпускают, когда боятся. Или, по крайней мере, не уверены в своих силах. А Катрин – молодец, в такой свалке раскопала нож для фруктов, надо полагать, чистое серебро, и какие-то булавки…

Для байланте не штука перемахнуть с подоконника на опрокинутый стол, выхватить у племянницы «оружие», оказаться за спиной у неспешной, бледнокожей гадины и садануть ее сначала серебром, а потом и золотом! Другое дело, что без толку, а вот сам Рито едва увернулся от толстых пальцев с обломанными ногтями. Следующей неудачей оказалось зеркало. Мириец разбил его одним ударом, но, пытаясь подхватить осколок побольше и одновременно увернуться от не знавшего устали противника, задел об острый край. Порез был ерундовым, но враг байланте не должен видеть его крови! Рито остановился. Ларрэн тоже. Неужели он все-таки нашел и тварь боится осколков? Кэрна бросился вперед, удар был точен, но Жоффруа не отпрянул с располосованной щекой, как обычный человек, и не истаял на месте, как чудище из сказки.

Отбросив бесполезные осколки, Рафаэль вновь отступил к окну, а Жоффруа вновь остановился. Если б эта тварь полезла за ним, он бы столкнул ее вниз на плиты двора, но Ларрэн не собирался нападать. Более того, на сей раз он остановился подальше, ненамного, всего на шаг, но подальше. И улыбки на физиономии больше не было…

Стало тихо. Кати смотрела на них широко открытыми глазами, ее ноги топтали драгоценности и зеркальные осколки. Вновь послышался стон. Там, за пологом кровати, кто-то умирал, кто-то, кого защищала Катрин. В отблесках потухающего камина девочка, может быть, впервые в жизни, напомнила Дариоло. Та так же смотрела в ночь санданги, когда они прыгали через огонь… Ну, если и это не поможет!

– Катрин, Вьего! Да ра Огуэра! Таде бриза! [29] – Понимает ли эта тварь по-мирийски? Хотя чего тут понимать…

Катрин сорвалась с места. Первой в топку отправился толстенный том, надо полагать, Книга Книг, дальше Рито не смотрел. Спрыгнув с подоконника, он ринулся вперед. Жоффруа двинулся наперерез, явно намереваясь зайти слева. Годится! Это не береника [30], но похоже. Так… Шаг вперед, два в сторону, полшага назад… От смерти тяжелеют или нет? Внешне кабан кабаном… Пожалуй, нужно ближе… Еще ближе.

– Катрин, в простенок! Живо! – Ну, Рито Кэрна, вот она твоя красная ставка! [31] Проклятый порез, сколько крови, ну да Проклятый с ним! Броситься вперед, схватить Жоффруа за оба предплечья и, подминая под себя, опрокинуть в пылающий камин… Безумие? Но безумием была вся жизнь маркиза Гаэтано. Умные поступки ему редко удавались, умные поступки это для умных – для Сандера, Луи, Штефана Игельберга…

Левую руку пронзила чудовищная боль – не ожог и не рана, а что-то куда более страшное, пальцы разжались сами собой, выпуская добычу, но правая, хоть и раненая, оказалась сильнее. Ларрэн вырваться не сумел, оба – байланте и Вернувшийся рухнули в разгоревшийся огонь. Жара Рито не почувствовал, напротив, зимней ночью в эскотских горах и то ему не было так холодно, но главным было другое – ненавистное лицо стало таять, оплывать, словно было слеплено из снега. Ларрэн извивался, как огромный сом, в лицо Рафаэлю пахнуло зловонной сыростью, мириец едва не разжал рук, но не разжал. Вокруг плясали какие-то отблески – рыжие, алые, золотые, что-то гудело и звенело, раздался испуганный крик. Кати!

– Катрин, – масла сюда! Живо! Масла из лампады…

Услышала! И поняла! Умница! Эта тварь горит, нет, не горит, а тает… Рыжая огненная грива взметнулась, багровым оком глянула раскаленная Тьма… Черное, жаркое копыто расплющило ненавистное лицо. Тело Жоффруа оседало под руками Рафаэля, растекалось слизью… Наконец-то! Тварь исчезла, заледеневшие руки мирийца сжимали черные угли, по которым еще пробегали алые сполохи.

2896 год от В.И.

Ночь с 29-го дня месяца Лебедя на 1-й день месяца Дракона

ОРГОНДА. ПОРОСЯЧИЙ БРОД

Вот и пришли. Битва будет именно здесь, нравится это маршалу Аршо-Жуаю и герцогу Мальвани или нет. Поросячий Брод – не единственное место, где можно перейти Ньер, но лишь тут нападающие рискуют немногим больше, чем обороняющиеся. Жуай и хотел бы поверить, что на детях великих природа отдыхает, но сын Анри Мальвани родился тигром, а не помойной кошкой. Конечно, непобедимых нет и судьба Александра Тагэре тому пример, но голову волку свернули интриганы и клирики, а охотиться за тигром отправили военных.

В начале кампании Ипполит не сомневался в успехе, но прогулка вдоль реки изрядно охладила пыл его воинов, а неудача у Кер-Женевьев и проклятые конники в тылу подорвали в войсках и уверенность в победе, и доверие к командующему. Жоселин тоже недовольна. Еще бы, пришлось раскошелиться на целую армию, дарнийцы с Фобаном наверняка возьмут ставший ненужным лагерь, а потом куда? К той же Кер-Женевьев! Нужно их опередить, иначе с жезлом [32] придется расстаться…

Ипполит Аршо-Жуай спрыгнул с коня и подошел к самой воде, на мокром песке четко отпечатались следы маршальских сапог. Завтра – бой, то есть уже сегодня. На том берегу оргондцы, которые не хотят становиться ифранцами, и арцийцы, готовые на все, лишь бы отплатить за Гразу, а командует ими сын маршала Мальвани и друг горбуна. Сезар ищет сражения, но головы он не потерял. Более того, за всю кампанию герцог не допустил ни единой ошибки. Оргондская армия подошла к Поросячьему броду одновременно с ифранской, но это ничего не значит, Мальвани, несомненно, озаботился послать кого-то вперед. То, что берег укреплен, очевидно, но это явно не все… Герцог задумал какую-то каверзу, а то и несколько, нужно заставить его раскрыть карты, но как?

Ифранский полководец раздраженно вгляделся в темноту. Лучше Поросячьего брода места для переправы не найти, но и у него есть два изъяна. Во-первых, заболоченная речонка, через которую перебраться труднее, чем через сам Ньер, и, во-вторых, – холм. Сама по себе горка ерундовая, пологая, за нее не закрепишься, но за ней можно скрыть резерв. Сам бы он поставил там тяжелую кавалерию и ударил бы с фланга по переправившимся. Никогда нельзя считать противника глупее себя, особенно если он носит фамилию Мальвани…

Ифранец изо всей силы наподдал ногой ни в чем не повинной снулой рыбине, и так выброшенной на берег. Та, как смогла, отомстила: в нос шибанула отвратительная вонь, что отнюдь не улучшило настроения и вызвало в памяти образ почившего Паука. Маршал отпрянул от дохлятины и старательно вытер сапог о траву. Нет, не зная брода, он в воду не сунется. Если единственный способ проверить, что задумал противник, пожертвовать частью армии, он сделает это, благо саррижские разгильдяи ведут себя из рук вон плохо. Вот их он и пошлет. И нечего откладывать, пускай прямо сейчас и отправляются. Аршо-Жуай подозвал аюданта и продиктовал приказ. Саррижские полки должны перебраться через Ньер ниже брода. На чем – их забота, у реки должны найтись лодки и плоты, а нет – на пригорке село, пусть хоть ворота с петель снимают, но чтоб через три оры были готовы.

Разумеется, их отобьют, но зато он узнает, успели ли оргондцы укрепить берег и как именно.

2896 год от В.И.

Ночь на 1-й день месяца Дракона

АРЦИЯ. ГРАН-ГИЙО

– Ты – дурак, – строго сказал Серпьент Кулебрин, – причем безнадежный. Говорил же я тебе…

– На изломе эпох случайностей не бывает, – покачал седой головой Аларик.

– Называй меня Сандер, – попросил герцог Эстре.

– Рито, какой же ты добрый…

Даро?! Малявка? Она же мертва… Умерла недавно, совсем взрослой. Проклятый, куда это его опять занесло?

– Рито, Рито…

Пепел… Почему здесь так много пепла? Камни и пепел, как на Берегу Злобы, где горы дышат огнем… Берег Злобы… А за проливом Берег Бивней, куда он так и не попал.

– Рито!

Маркиз Гаэтано приподнялся, взметнув облачко пепла. Однажды его здорово помял бык, но и тогда он чувствовал себя лучше. Проклятый, что же с ним случилось? Катрин? Ах да, он же в Гран-Гийо, и здесь чума.

– Кати, тут и правда был Жоффруа или мне показалось?

– Жоффруа? Никакого Жоффруа здесь не было. Здесь была чума, но ты ее сжег. В камине. А я тебе помогла.

– Ну, значит, чума и была Жоффруа или Жоффруа чумой. А где все? Погоди, глоток воды у тебя найдется?

– Нет… Мы не пьем воду, только вино и еще чернолист завариваем, но их надо пить сразу.

– Тогда дай вина, – Кэрна привалился к камину и оглядел разгромленную комнату. Ночь еще не кончилась, значит, он был без сознания не так уж и долго.

– А оно вылилось…

– Я долго тут валялся? – Рито с тоской взглянул на красную лужицу авирского в углу.

– Совсем не валялся. Я только тебя позвала, и ты встал.

– А где все? Хотя я уже спрашивал… Но ты все равно не ответила.

– Шарло и Эгон с больными… И Николай там же. Они нам запретили туда ходить, а в доме мы одни. С Ильдой. Она тоже больная, а этот… за ней пришел. Я закричала…

– Чем ты с ним воевать собралась?

– Поясом. У него пряжка тяжелая… Тут ничего другого не было, а Ильда больная. Мы тоже заболеем и умрем.

– Прекрати… Эту тварь кто-то, кроме тебя, видел?

– Не знаю…

– Но почему Жоффруа? – Рито поднес к глазам руки. – Я и впрямь в огонь полез?

– Да. Ты еще мне крикнул, чтоб я масло туда…

– Надо же, какой я умный… Тогда почему со мной все в порядке? Или нет?

– В порядке, – подтвердила Катрин, – только ты весь в золе.

– Золу я переживу, – мириец подошел к свече, протянул руку и сразу же отдернул, – жжется!.. Огонь как огонь. Ничего не понимаю, – Кэрна осмотрел свои руки, неимоверно грязные, но целые. – Я еще об осколок порезался, куда все делось? Ни царапины, ни ожогов… Кати, глянь, как Клотильда.

Клотильда была плоха. Очень белые лицо и шея были испещрены малиновыми пятнами, словно бы присыпанными пудрой, губы потрескались.

– Когда? – вопрос был задан глупо, но Катрин поняла.

– Позавчера… Она умрет послезавтра вечером.

– Ты знаешь и это?

– Знаю. Нам Яго рассказал. Он атэв, а не мириец… От мышиной чумы умирают на пятый или на шестой день, а самые заразные в первый день и в последний, когда язвы потемнеют и из них потечет гной. – Кати помолчала и добавила: – Я заболею завтра, а умру через кварту, а ты… Если ты не уйдешь, то заразишься от меня, так что уходи… Сейчас я еще не больная, а от Тильды ты не заразишься, если не будешь ее трогать. Она уже не кашляет, а гноя пока нет…

– Проклятый, какая ерунда! – Рито молча смотрел на больную. – Ты за ней все время ухаживаешь?

– Конечно. Она же нас спасала…

– Катрин, откуда пришел Жоффруа?

– Не знаю… Отовсюду. Он же чума… Ты его совсем сжег?

– Вряд ли, – Кэрна оглядел разгромленную комнату в тщетной надежде отыскать что-то выпить. – Но прогнал, это точно. Хорошо бы чумой и впрямь был Жоффруа Ларрэн.

– Почему?

– Потому что раньше он был трусом и дураком. Трус может расхрабриться от безнаказанности, но, если получит по шее, очень быстро вспомнит, кто он такой… Если Ларрэн меня узнал, он не вернется.

– Значит, мы не умрем?

– Проклятый его знает, – Кэрна наморщил лоб, пытаясь вспомнить уроки Крапивника, – если убить колдуна, иногда кончается и колдовство… Если прикончить воина, он больше никого не убьет, но тех, кого он уже убил или ранил, это не поднимет. Да и не мог я совсем убить такую тварь. Кто он, а кто я… Кстати, почему ты кричала?

– Чтобы не было страшно. Он не должен был забирать Ильду раньше времени. И меня тоже… Рито, что теперь будет?

– А я откуда знаю? Ты побудь с Ильдой, а я пойду Эгона поищу. Или знаешь что… Нельзя ее в таком тарараме оставлять. Твоя комната в порядке?

– Да! Что ты делаешь?!

– Глупости, Кати. Разумеется, я делаю глупости… – Кэрна поудобнее подхватил бесчувственную женщину, – открой дверь, пожалуйста.

2896 год от В.И.

Утро 1-го дня месяца Дракона

АРЦИЯ. МУНТ

Оставив позади разгорающуюся ссору, Серпьент Кулебрин отправился на новые подвиги. В глубине души Крапивник чувствовал, что был не прав, гоняясь за теятерами и оставив без присмотра дурачка Рафаэля и прочих обитателей Гран-Гийо. Да и толку-то от этих актеришек! Нужно было сразу шуровать в столицу, ведь поганый король и авторы подлой пиесы обитают именно здесь. Задним числом Серпьент понял, что, пока он занимался мелюзгой, настоящая добыча сидела в Мунте и даже не думала чесаться. Да, он сглупил, но он наверстает!

Поэт и его братец не скоро помирятся, а думать о чем-то, кроме зуда во всяких разных местах, Бриан не сможет до осени, но Крапивнику этого было мало. Во время своих театральных похождений Кулебрин выучил «Кровавого горбуна» чуть ли не наизусть и пришел к выводу, что все, кого писаки выставили хорошими, – негодяи, предатели и мерзавцы, проешь их три гусеницы в четыре стороны! Серпьент твердо вознамерился восстановить справедливость хотя бы в части чесания. Это не дело, что всяким Рогге да Клавдиям жизнь кажется цветочками. Никаких цветочков! Крапива и только крапива!

Повелитель великого растения и всего сопредельного не сомневался, что за парочку кварт доберется до всех. Вот смеху-то будет! Пристроившись на кусте каких-то придурочных роз, Серпьент сосредоточенно прикидывал план кампании. Главным было решить, с кого начинать. Очень хотелось немедля взяться за Пьера, но набравшийся театральной премудрости Крапивник знал, что преступных королей положено убивать в конце пиесы, чтобы те видели, как кара раз за разом настигает их сообщников, и трепетали в ожидании возмездия. Крапивник вздохнул и решил начать с кардинала Клавдия и даже не глядеть в сторону дворца, но потом его осенило. Негодяю может явиться призрак и сообщить, что грядет расплата, тогда он начнет дрожать немедленно! Серпьент был не слишком высокого мнения об уме Рафаэля, но в том, что мириец говорил, не сомневался, а говорил он, что Пьер Тартю – трус. А трусы, проешь их гусеница, для того и созданы, чтоб их пугать. Решено, он сейчас же напугает короля, а потом возьмется за Клавдия!

Серпьент покинул свое пристанище, с неприязнью оглядел ухоженный садик, засаженный совершенно бесполезными растениями, не удержался и вырастил прямо напротив ворот преотличнейший крапивный куст, а в розы запустил сотню волосатых гусениц. Сразу стало легко и приятно, Кулебрин преодолел сильнейшее искушение дождаться, пока обитатели особнячка проснутся и увидят его работу, и полетел во дворец, по дороге сочиняя пугательный монолог. Простые песенки тут не годились, уважающие себя призраки не поют, а несут заумную чепуху. Нужно долго трепаться о загробном мире, намекать на всякие глупости, и только потом можно браться за предсказания.

Я – дух, я – твой издохший дед,

который должен по ночам шататься,

А днем сидеть в крапиве без штанов, —

вдохновенно сочинял Крапивник, —

пока мои поганые делишки

на этом свете вовсе не протухнут

и гусеницы их не проедят.

Когда б ни тайна, я б такую пакость

тебе поведал, что тебя б стошнило,

как будто ты за ужином объелся

свое перележавшей ветчины.

Начало получилось не хуже, чем у Армана Перше, только вот у призраков не могло быть штанов. Строчку было жалко, но Серпьент решил не уподобляться некоторым и не жертвовать правдой во имя поэзии.

А днем сидеть в крапиве голым задом – тоже не то… О! А днем в крапиве пламенной сидеть!!! Крапивник в восторге от себя и найденного образа взмыл над просыпающейся улочкой, глянул сверху вниз на копошащихся на земле смертных и увидел… Рафаэля! Проешь его гусеница, что этот оболтус здесь делает?!

Возмущение утонуло в запоздалом раскаянии. Разумеется, Кэрна ищет его, Серпьента. С байланте станется вообразить, что с ним, великим и бессмертным, что-то случилось, и броситься на выручку. Ладно уж, раз заявился, пусть остается, посмотрит на возмездие. Крапивник, трепеща рыжими крылышками, запорхал к приятелю и шмякнулся ему на плечо со словами:

– Ты чего здесь делаешь, горе мое?

Сильная, очень сильная рука накрыла разговорчивую бабочку, и чужой голос тихо произнес:

– Рене, кажется, нам повезло.

2896 год от В.И.

1-й день месяца Дракона

АРЦИЯ. ГРАН-ГИЙО

Вчерашний закат не солгал – утро было ветреным и недобрым. Ильда спала, Кати тоже заснула, едва он уложил ее на брошенные на пол подушки и сел рядом, взяв за руку. Рито смотрел, как по желтому от зари небу наперегонки мчатся клочковатые облака, он так устал, что не мог ни спать, ни думать, ни действовать, только сидеть и смотреть в окно. Катрин что-то пробормотала, повернулась, но руку не выпустила, наоборот, прижалась к ней щекой. Клотильда застонала и попросила воды, Рафаэль осторожно высвободился из цепких пальчиков племянницы и поднялся, с трудом сдержав стон – Жоффруа, или как его там, все же здорово его отделал. Клотильда позвала еще раз, Рито оглядел ночной столик, воды не нашел, но вино, которым его поила Катрин, стояло на видном месте, и мириец плеснул в стакан темно-красную, пахнущую югом жидкость.

Женщина была в сознании и сразу его узнала.

– Ты с ума сошел, – она говорила очень тихо, но внятно, – зачем ты вернулся?

– Захотел и вернулся, – Рафаэль приподнял Клотильду, приобняв за плечи, – где тут у вас вода, я не знаю. Это вино, авирское, насколько я понимаю, но сносное.

– А где…

– Все живы, – жизнерадостно соврал Рафаэль, – они внизу, а Катрин спит.

– Ты не должен меня трогать, – печально проговорила баронесса.

– Если б я делал только то, что должен, я бы по сей день торчал в Мирии. – Кэрна опустил больную на подушки и поставил кубок на стол. – Пока вы тут спали, мы с Катрин с чумой воевали. По-моему, я его отсюда выставил.

– «Его»? – изъязвленные губы недоверчиво дрогнули.

– Эта тварь вообразила себя герцогом Ларрэном и так вошла в роль, что пришлось швырнуть ее в камин, – объяснил Кэрна, – так что никакой чумы в Гран-Гийо больше нет. А раз нет чумы, я имею полное право обнимать женщин, тем более Эгон нас не видит.

Клотильда не выдержала и улыбнулась.

– Ты неисправим.

– Арде! Первый раз я сей приговор услышал от своей матушки, и было мне от роду года четыре. Сигнора, вам больше ничего не нужно? А то я хочу спуститься вниз.

– Ничего, – Клотильда посмотрела на свои руки, – странно, я думала, уже…

– Уже?

– Язвам уже пора открыться.

– Глупости, – сверкнул глазами Кэрна, – никаких язв! Жоффруа убрался, так что извольте пойти на поправку. До встречи, сигнора, я скоро вернусь.

Ильда молча кивнула, Рито, совершив еще одну глупость, поцеловал женщину в лоб, допил вино и вышел.

Уже совсем рассвело, ветер немилосердно трепал тополя, но Кэрну от него защищал каменный выступ. Мириец немного постоял, держась рукой за тяжелую бронзовую ручку. Все казалось каким-то бредом – хижина в болоте, неожиданное решение вернуться, дура, попросившая сделать ее женщиной, бешеная скачка, вырастающий из заката черный замок, ночная схватка, пустой двор, по которому ветер кружит золу и до срока опавшие листья… Хотелось упасть прямо здесь, на крыльце, и закрыть глаза, в которые словно бросили горсть горячего пепла, но надо было идти, искать Эгона, Шарло, Яфе с Николаем, всех остальных.

Рафаэль отпустил дверь и вышел из укрытия, ветер немедленно швырнул ему в лицо пригоршню какого-то сора, но это было правильно. Ветер в лицо на стороне тех, кто не сдается. Рито пересек двор, завернул за угол и столкнулся с человеком, закутанным в черное. Этого еще не хватало! Еще одна чума? Керна сделал шаг назад, рука сама собой метнулась к кинжалам.

– Во имя Баадука! – «черный» тоже отступил назад.

– Во имя Проклятого! Яфе!

– Я и впрямь вижу сына твоего отца? – атэв наклонил голову, но отступил еще на шаг. – Радость нашей встречи омрачена…

– Да знаю я, чума и все такое прочее. Мне Катрин рассказала.

– Мы просим сильных, чтобы они прикрыли слабых. Ты был в доме нашего хозяина, он еще чист?

– Не так, чтобы… Яфе, что на тебе за тряпки? Так надо? Ты здоров?

– Баадуку угодно, чтобы я проводил к Его Мосту многих и многих. Обычай моего народа требует скрывать свое горе под черным плащом. Милосердный судит приходящих к нему по их последним мыслям и читает о них в сердцах тех, кто остался. Те, кто жил в этой крепости, достойны любви сребровласых девственниц и покорности облачных коней.

– Кто уже умер? – тихо спросил мириец.

– Из тех, о ком сильнее всех болит твое сердце, никто. С тех пор как мы ушли к больным, мы боялись смотреть на дом, в котором оставили женщин, но сын Эссандера жив. Жив и мой удрученный жестокостью своего бога спутник, но Баадуку вновь потребовались лучшие из лучших. Он счел уместным призвать к себе хозяина крепости.

– Эгон?!

– День и две ночи назад он не смог подняться. Воля Эгона сильнее девяти пар быков, но тело его во власти чумы. Юный Шарлах стал настоящим господином. Когда пришла беда, хозяин хотел его увезти, но сын дея сказал, что Тагэре решают сами, когда уйти и с кем остаться.

– Сандер бы им гордился…

– Сердце Шарлаха – лучшая награда породившему его. Но как ты вернулся и нашел ли ты то, что искал, и где тот, кто называет себя деем жгучей травы и поедающих ее червяков?

– Скорее я нашел то, чего НЕ искал. Теперь мы точно знаем, что Александр жив, свободен и в безопасности. Серпьент нас найдет, когда будет нужно, а сейчас он идет по следам тех, кто пытался навести на Север отвратительные чары.

– Вы нашли спустившего с шести цепей шелудивого садана, рассыпающего чуму?

– Нет, я о другом, хотя… Как я об этом не подумал! Это не простая чума, Яфе!

– В год Беды все исполнено смысла, – согласился атэв, – но что сестра юного Шарлаха и жена нашего хозяина?

– Катрин здорова. Клотильда больна, но ей лучше, чем можно надеяться.

– Старый Абуна писал, что один из сотни здоровых не подвластен заразе, и два из сотни больных возвращаются с Порога. Да будет Баадук милостив к Эгону и благородной Лоттил. Но что ты будешь делать?

– А что сейчас делал ты?

– Я отдал огню тех, кто ушел ночью, и шел к тем, кому я нужен днем.

– Надеюсь, я тоже пригожусь. Проклятый, я должен увидеть Шарло и сказать ему про отца!

2896 год от В.И.

1-й день месяца Дракона

ОРГОНДА. ПОРОСЯЧИЙ БРОД

Ифранцы попробовали переправиться ниже брода, это было откровенно глупо, но все глупости делятся на две части. Бескорыстные и преследующие какую-то цель. Аршо-Жуай был далеко не прост, и полторы тысячи вояк на жалких деревяшках, полезшие в воду ниже широкой и удобной переправы, могли означать лишь одно – Ипполит боится, или, вернее, опасается. Маршалу нужно знать, что его ждет, когда он влезет в дело всерьез, вот он и играет в поддавки.

Разумеется, бедолаг, плывущих чуть ли не на садовых калитках, к берегу не пропустили ближе, чем на арбалетный выстрел. Сезар был прав, дав в помощь каждому арбалетчику дюжего ополченца, который таскал и устанавливал щит с прорезями для стрельбы и перезаряжал во время боя арбалеты. Вчерашние крестьяне быстро освоили эту нехитрую науку, что и доказали в первом же бою.

Впрочем, долго наблюдать за подвигами стрелков не пришлось. Ифранцы развернули свои бревна и лодчонки и погребли назад. Теперь, надо полагать, маршал ждет ответного угощения. Отчего бы не уважить старого знакомого? Мальвани положил руку на плечо виконту Теровану.

– Сержи, как ты относишься к утренней верховой прогулке? Я так и думал, что с полным одобрением. Скачи к Гартажу, пусть начинает. И учтите, чем больше брызг, тем лучше.

Терован умчался, и почти тотчас вдалеке запела сигнальная труба. Герцог Мальвани подобрал брошенный на траву черный, подбитый оранжевым плащ. С точки зрения политики, ему стоило надеть цвета Оргонды, но Аршо был у Гразы, и его ждет не травка, а тигриные когти! [33] Оргондцы поймут, а арцийцы… Проклятый, он видел, какими глазами они на него смотрели, когда у Кер-Женевьев он вышел в отцовских доспехах. Отец говорил, что в Оргонде они защищают Арцию. Сегодня Оргонда – это все, что осталось от Арции и у Арции. Герцог глубоко вздохнул, заставляя себя успокоиться: когда-нибудь, когда он столкнется лицом к лицу с Тартю и Вилльо, он, может быть, и станет тигром, но герцог Оргонды и главнокомандующий такой роскоши себе позволить не может. Его дело уничтожать армии, а не рвать чужие глотки, как бы этого ни хотелось.

К небу рванулась испуганная птица, снова взревели трубы, перекрывая стрекот кузнечиков, множество копыт мерно били по высохшей земле, поднимая золотившуюся в солнечном свете пыль. Левофланговая кавалерия двинулась вперед красиво и слаженно. Всадники по двенадцать в ряд влетели в теплую, прозрачную воду, подняв тучи сверкающих брызг, невысокие волны обиженно выплеснулись на плоский берег. Отдохнувшие, сытые кони мчались вперед с радостью, утреннее купание распалило и всадников, и лошадей.

Десять конных сотен стремительно проскочили брод и обрушились на болтавшихся у воды ифранцев. Аршо подобной наглости не ожидал. Гартаж сыграл отменно, умело опрокинув стоящий у переправы полк. Ифранец тоже не подкачал, бросив на помощь часть кавалерии второй линии. Сезар не мог рассмотреть консигны, но это явно были не худшие части. Теперь на одного арцийца приходилось два, а то и три противника, но драки не получилось. Гартаж и Сержи сделали то, что им велели, а именно – развернулись и помчались назад по собственным следам, увлекая за собой раззадорившихся преследователей.

2896 год от В.И.

1-й день месяца Дракона

ОРГОНДА. ПОРОСЯЧИЙ БРОД

Жуай умел ценить и чужую удаль, и чужую выучку. Оргондцы… Маршал пригляделся: нет, не оргондцы! Арцийцы, и не просто арцийцы! Своими дальнозоркими глазами Ипполит сразу же заприметил рыцаря, мчавшегося в первых рядах. Воин на гнедом жеребце с белой передней бабкой был Эженом Гартажем, непревзойденным командиром авангарда или, если приходилось отступать, арьергарда. Эжен никогда не водил за собой большие армии, в этом ему с Тагэре и Мальвани было не тягаться, но исполнить их замысел, став щитом или наконечником копья, лучше не мог никто.

Узнав о предательстве Вилльо, смерти Александра и решении Церкви, Эжен увел несмирившихся в Оргонду. У него к ифранцам особый счет: среди «волчат» был и его сын Одуэн… Ипполит со странным чувством смотрел на легендарного графа, рядом с которым трепетала сигна с орлиной лапой, известная всем, кто знал, как держать меч и копье. Гартаж еще ни разу не подвел в бою ни своих солдат, ни своего сюзерена, он не из тех, кто с горя теряет голову, но мстить будет, пока жив или пока по земле ходит хоть кто-то из виновников Гразы.

«Орлиная лапа» маячила уже совсем близко. Опрокинув растерявшихся от неожиданности «Куропаток», арцийцы повернули к реке, но, видимо, поняли, что погони нет и, развернувшись на середине Ньера, вновь понеслись к ифранскому берегу. Всадники изображали из себя морской прибой, то выскакивая на сушу и сбивая подвернувшихся под руку недотеп, то отступая, они носились туда-сюда по мелководью, поднимая тучи брызг, и при этом умудрялись не сбиваться в кучу и не мешать друг другу.

Ипполит махнул рукой одному из полковников.

– Пусть «Черные стрижи» атакуют, а за ними пойдут «Соловьи».

Командир «Стрижей», квадратный человек с унылым носом, был отнюдь не дураком.

– Монсигнор, нас явно провоцируют на атаку через реку, видимо, за холмом засада.

– Наверняка, – согласился Аршо-Жуай, – но вы все равно атакуйте…

– Вы бросаете нас на оргондские копья, и все потому, что полгода назад…

– Не будьте слишком злопамятным, барон, – в голосе маршала зазвенел металл, – это вам не идет… Если на вас навалятся большими силами, вы отойдете, только и всего. Неужели вы не в состоянии сделать то же, что делает Эжен Гартаж?

Командир «Стрижей» не ошибся. Атака арцийцев – ловушка. Старая, как мир, но не ставшая от этого менее опасной. Воины, особенно кавалеристы из привилегированных полков, не так уж и далеко ушли от борзых. Увидят убегающую добычу, и вперед! Догнать и затрясти. В лучшем случае принести хозяину, в худшем – сожрать самим. Только тяжелые конники не зайцы и даже не лисы, преследователь сам рискует остаться без хвоста, а то и без головы…

– Сигнор маршал, я полагаю…

– Барон, меня не волнует, что вы полагаете. Ваше дело выполнять приказ!

Барон скрипнул зубами и поскакал к своим. Он был и прав, и не прав. Ипполит Аршо-Жуай не был ни злопамятным, ни мстительным, и уж точно маршал не стал бы посылать на верную гибель один из лучших полков только потому, что в прошлом году один из лейтенантов непочтительно отозвался о нем как о полководце. Но для того чтобы узнать, что задумал Мальвани, нужно было кем-то пожертвовать. «Стрижи» для этого вполне подходили, к тому же это был знаменитый полк, увидев их сигну, Сезар поймет, что ловушка сработала, и пустит в ход, что задумал…

2896 год от В.И.

1-й день месяца Дракона

ОРГОНДА. ПОРОСЯЧИЙ БРОД

С каким бы удовольствием герцог Мальвани сейчас мчался вперед, а не смотрел из укрытия, как дерутся другие, но он потерял это право, надев на себя герцогскую цепь. Да, короли и герцоги тоже уходят в бой, но лишь тогда, когда они – последний резерв, который есть у их подданных. Александр на Гразском поле рубился во главе обреченного отряда и был прав, а вот ему до поры до времени придется оберегать собственную голову. Сезар приподнял руку, защищая глаза от солнечных лучей. Что ж, у Мелового было еще жарче и еще безнадежнее, а эту битву он выиграет, и это станет началом большой войны.

Герцог холодно улыбнулся, глядя, как его авангард пляшет по взбаламученной реке. До Поросячьего брода вода была чистой и прозрачной. Ниже ей не побрезговало бы разве что давшее мели имя животное. Эжен Гартаж и его ребята трудились на совесть, но Ипполит медлил. Ничего никуда не денется, переправляться в другом месте еще хуже, а врасплох оргондскую армию ему не застать, он это понимает, да и Диего со спины не сбросить, мирийцы вцепились в добычу намертво.

Ага, зашевелились! И кто это у нас? Идут хорошо, слаженно, не медленно, но и не слишком быстро. Что за сигна? Против солнца и не разглядеть, но полк не из последних, это точно. Или «Сойки», или «Жаворонки», или «Стрижи»… Но один полк – это маловато! Ага, пошел второй да еще те лопухи, что стояли на берегу. Так он и думал, три полка. Ипполит – опытный лис, половину пустил вперед, половину держит при себе. Ну и пусть, дойдут руки и до них…

Ифранцы почти догнали Гартажа, который, разумеется, скакал в последних рядах. Старый упрямец, ведь ему же было сказано! У возникающих из солнечного сияния темных силуэтов не было ни сигн, ни тем более лиц, но Сезар узнал и Эжена, и Сержи, отстававшего от графа на полкорпуса. Сандер бы послал в погоню конных арбалетчиков, но в Ифране воевали по старинке. Впрочем, он и сам играл в поддавки, загнав в реку тяжелую конницу. Диего расстроился, ну да его время еще наступит.

Высыпавшие на широкий луг всадники пошли широким полукругом, и герцог смог наконец рассмотреть плащи передних. Да, «Стрижи», один из лучших ифранских полков, а за ними «Соловьи» и обглоданные «Куропатки»! Мальвани судорожно сжал рукоять хлыста. Ждать и догонять тяжело, но всего тяжелее смотреть, как дерутся другие..

Арцийцы, пролетев мимо холма, быстро развернулись и ударили по «Стрижам», а из-за холма выскочил дождавшийся своей оры оргондский полк. Рыцари с трилистниками на щитах лихо ударили во фланг наступавшим, благо луг был прямо-таки создан для конных поединков. Сезар невольно сжал конские бока, и застоявшийся жеребец с готовностью двинулся вперед. Герцог со вздохом натянул поводья, это был не его бой. Одно утешение, все только начиналось. Два с половиной ифранских полка – это далеко не все, что есть у Аршо. Ага, отступают, чтоб не сказать – бегут!

2896 год от В.И.

1-й день месяца Дракона

ОРГОНДА. ПОРОСЯЧИЙ БРОД

Конница за холмом, и все! Никогда еще Ипполит Аршо-Жуай так не радовался при виде вражеских всадников. Мальвани действовал грамотно и умело, но не более умело, чем он сам. Луг оказался чистым, без волчьих ям и проклятых «ежиков», калечащих лошадям ноги. Оргондцы готовы к схватке, выиграть ее будет не просто, потерь не избежать, но на то и война. Он должен уничтожить кавалерию Мальвани, и он сделает это.

Маршал отдал приказ, и три с лишним тысячи тяжелых всадников спешно выстроились на правом фланге. От их побывавших в битве товарищей осталась едва ли треть, но остатки «Стрижей» и «Соловьев», вырвавшихся из ловушки и не утонуших в Лягве, без лишних разговоров присоединились к товарищам.

Известные своим пристрастием к ярким побрякушкам «Райские птицы», прозванные злопыхателями «Сороками», «Корольки», куда по извечному армейскому остроумию определяли самых высоких, вечно готовые к драке ради драки «Бойцовые петухи» и щеголявшие в сине-зеленых куртках «Саррижские павлины». Все они были хорошими воинами, хоть и уступавшими арцийцам Гартажа, но превосходившими большинство оргондцев и вооружением, и опытом. К тому же на одного конника Мальвани придется два, если не три ифранца. Это был беспроигрышный расклад. Как у Александра Тагэре на Гразском поле, Проклятый бы их всех побрал.

Ипполит Аршо-Жуай пышных речей не любил. Быстро проехав мимо готовых к бою всадников, маршал громко и внятно произнес.

– За рекой наш старый друг Сезар Мальвани. Он – хороший воин, но до отца и покойного друга ему далеко. Сейчас вы перейдете Ньер и столкнетесь с конницей Оргонды. Их осталось не более полутора тысяч, из которых внимания заслуживает лишь полк Эжена Гартажа. Тот, кто захватит или убьет старика, окажет ифранской короне большую услугу. «Черные стрижи» проверили поле боя, там все чисто, можете смело разгонять коней, только чур не забывать про речонку справа. Берега у нее топкие, не вздумайте передать привет тем дурням, что там уже завязли. Все, отличившиеся в бою, получат двойное жалованье, а «Стрижи» и «Соловьи» – тройное.

Ее Высочество на вас надеется (за «двойное жалованье» Жоселин его не поблагодарит, но заплатить придется. Дарнийцы дарнийцами, но не кормить своих нельзя). Принесите мне победу! Кавалерия, – Ипполит сделал паузу, – пошла!

Полковники отдали честь и опустили забрала. Грянули трубы, знаменщики гордо выехали вперед. Первыми к Ньеру спустились «Сороки», «Стрижи» на сей раз шли замыкающими и, кажется, больше на своего маршала зла не таили. Ипполит с законной гордостью наблюдал, как ифранская конница покоряла оргондскую реку. Более пятнадцати тысяч копыт вспенили и без того взбаламученную воду. Ньер обиженно выплескивался из берегов, поднятая со дна илистая муть желтым облаком медленно плыла к Кер-Женевьев.

2896 год от В.И.

1-й день месяца Дракона

ОРГОНДА. ПОРОСЯЧИЙ БРОД

Эжен Гартаж, сжав зубы, смотрел на прущих вперед ифранцев. Первые всадники уже выходили на оргондский берег, а сигны последних еще терялись в поднятой пыли на том берегу. Переправившиеся торопились, освобождая прибрежную полосу для тех, кто шел следом.

Молодой оргондец с двумя золотистыми конями на щите то и дело оборачивался к Эжену. По мнению «жеребенка», ифранцев нужно было сбросить в Ньер. В этом был свой смысл, но Гартаж ждал, пока «Райские птицы» выберутся из воды и построятся в боевой порядок.

– Сигнор, – а это уже не выдержал старый товарищ, помнивший еще первое оргондское изгнание, – неужели после Гразы вы считаете их рыцарями?

– Не считаю, – покачал головой командир арьергарда. – Рыцарей в Ифране не осталось, эти дерутся за ауры, у них даже родовых сигн на щитах нет.

– Тем более…

– Успокойтесь, всему свое время. Пусть выходят. Уклон тут небольшой, но гнать коней в гору все равно неприятно.

«Сороки», в полной мере воспользовавшись предоставленным им временем, разомкнули ряды, заняв все пространство от холма до болотца, в спину им уже дышали «Корольки». И ифранский рыцарь, за которым развевалось полотнище с пестрой, сверкающей птицей, послал коня в галоп. Гартаж прикинул расстояние и повернулся к «жеребенку».

– Пора. И, Проклятый вас побери, не зарывайтесь. Чтоб никто не смел лезть вперед меня! Поняли?

Гнедой жеребец с белой бабкой взял с места в карьер, Эжен мчался навстречу врагам, как делал десятки раз, сначала оруженосцем, затем рыцарем и, наконец, полководцем. Разноцветный, блестящий строй приближался. Эжен поудобнее перехватил древко, целясь в забрало намеченному врагу. Ифранцы тоже приготовились.

Тяжелые копья остановили «Райских птиц». Рыцари отбросили ненужные обломки и схватились за мечи и секиры. Стремительный конский бег сменила неистовая рубка, в которой нобили мало чем отличались от презираемых ими простолюдинов-дровосеков, разве что атакованные деревья не имели обыкновения отвечать ударом на удар.

Бой шел на равных. Да, арцийцы, принявшие на себя удар «Райских птиц», были вооружены и обучены немного лучше, к тому же их вела ярость и желание отплатить за Гразу, но их было меньше. Возможно, напади они первыми, они бы и отбросили ифранцев назад, за реку, но Гартаж упустил момент, и теперь авангарду оставалось только держаться. «Птицы» ломились вперед и не только потому, что хотели победить: в спину их подпирали конные тысячи, столпившиеся у брода.

Нападающие давили всей мощью, обороняющиеся стояли насмерть. Трещали и ломались щиты, шлемы и наплечники, принимавшие удары вражеских мечей, кони топтали упавших, то путаясь в разорванной чужой сбруе и плащах, то скользя по закованным в железо телам. Людские и лошадиные крики, лязг, грохот, плеск были слышны и в окрестных деревнях, и далеко за рекой.

Эжен Гартаж не отступил ни на шаг, он не просто рубился с лезшими вперед «Сороками», многие из которых потеряли не только перья, но и головы, но и умудрялся приглядывать за теми, кто был слева и справа. Меч столкнулся с мечом, полетели искры, «жеребенок» рубанул своего противника по шлему, тот отклонился, голова осталась целой, но пышный султан полетел под конские копыта. Кто-то вышедший в бой в цветах Тагэре вздыбил коня, и тот обрушил копыта на голову ифранской лошади, которая рухнула, подминая не успевшего выдернуть из стремян ноги всадника.

Щит Эжена треснул, и граф, швырнув обломки в голову одному из нападавших, обмотал руку сорванным с другого плащом, та еще защита, но на безрыбье… Кто-то счел его лакомой добычей, но Гартаж изо всей силы ткнул наглеца мечом в живот, пробив доспех. Рядом сверкнул меч, разрубая блестящий предплечник, – «жеребенок» пришел на помощь, и вовремя, Проклятый бы его побрал. Оруженосец с запасным щитом как-то умудрился пробиться к сигнору, потом надо сказать спасибо обоим.

Сбоку кто-то упал… Если ранен, под конскими копытами не выжить, и Эжен послал коня вперед и влево, чтоб не топтать своего. Рядом возник оргондец с трилистником на щите, но без меча: то ли потерял, то ли сломался. Рыцарь, однако, не растерялся – перехватил за руку кого-то из нападающих и вздыбил лошадь, выдергивая противника из седла. Ага, это уже не «Сороки», значит, с одним полком покончено… Вторыми идут «Корольки». Эти дерутся не хуже арцийцев, только вот умирать им не за что, а значит, не очень хочется. Потерявший меч оргондец завладел чужим мечом и зарубил им бывшего хозяина… Кто же у них пойдет за «Корольками»? В этом столпотворении ничего не разглядеть, кроме нависших над тобой противников…

Арцийцы и оргондцы стояли насмерть, но на смену упавшим ифранцам подходили новые и новые, с нетерпением ожидавшие очереди выбраться из осточертевшей реки. Копыта вязли в ставшем ненадежным песке, кони недовольно фыркали и взбрыкивали, но застрявшим посреди переправы всадникам оставалось лишь неистово ругаться да любоваться на конские крупы и спины мающихся впереди товарищей.

Казалось, время остановилось, но усталость и численный перевес были надежными союзниками маршала Аршо-Жуая. Оргондская конница хоть и медленно, много медленнее, чем хотелось напиравшим друг на друга ифранцам, стала пятиться назад.

2896 год от В.И.

1-й день месяца Дракона

ОРГОНДА. ПОРОСЯЧИЙ БРОД

Сезар спрыгнул с коня и кинул поводья аюданту. Он не любил сражаться пешим, но ничего не поделаешь. Если ты задумал нечто немыслимое, покажи другим, как это делается. Сандер поступал именно так. Собственно говоря, мысль о том, что пехота может не только останавливать конницу, но и атаковать, пришла в голову Александру. Они как-то болтали обо всем и ни о чем, и Сандер заметил, что вовремя сделанная глупость перестает быть глупостью, жаль только, что сработать она может лишь раз. И добавил, что было б занятно ударить сверху во фланг кавалерии, потом они заговорили о чем-то другом, но, когда Мальвани увидел поле между холмом и болотом, он сразу понял, что сделает.

Ифранскую конницу нужно загнать в мешок. Речка Лягва с ее топким берегом для кавалерии непреодолима, а с холма он пустит пехоту, но этого мало. Чтобы алебарды сделали свое дело, нужно превратить преимущество, которое дают кони, в недостаток. То, что ифранцы не смогут двигаться вправо и влево, хорошо, но позволить им миновать холм и развернуться нельзя. Нужно устроить свалку между склоном и болотом, да такую, чтоб яблоку негде было упасть.

Сезар поговорил с Гартажем, и тот, с ходу поняв, что от него требуется, обещал в точности исполнить. Эжен рассчитал все до мелочей. Задние ифранцы лезли на берег куда с большей скоростью, чем передние продвигались вперед, к тому же дальше от Ньера поле несколько сужалось, и раззадоренные всадники сами загоняли себя в горшок. Какое-то время Гартаж продержал их на одном месте, потом начал медленно отступать. Застоявшиеся вояки радостно навалились на тех, кто был спереди, и тут Мальвани, вооружившись алебардой, бросился вниз по склону, увлекая за собой пехоту. Сезар первым обрушился на ошалевших от неожиданности ифранцев. Одного герцог заколол, второго стащил с коня, благословив про себя новую выдумку эльтских оружейников.

Сдавленные между рекой, болотом, конницей и пехотой, ифранские кавалеристы повели себя не умнее баранов в загоне: бестолково толкались, мешая друг другу. Задние, не понимая, что творится впереди, продолжали лезть в ловушку, те, кто были в середине, не только не могли пустить коней на нового противника, но даже поворачивались к нему с большим трудом, а передних свои же намертво прижали к арцийским всадникам. Это еще не было победой, но она уже отчетливо маячила впереди.

2896 год от В.И.

1-й день месяца Дракона

ОРГОНДА. ПОРОСЯЧИЙ БРОД

Находясь в гуще схватки, Эжен Гартаж не мог видеть, что произошло, но по раздавшимся сбоку крикам понял, что Сезар бросил в бой пехоту. В успехе их предприятия граф не сомневался: он не раз видел, как численный перевес из залога победы превращается в причину поражения. Атакованные ифранцы перепугались и растерялись, но перепуганный и растерянный противник может натворить немало бед, если позволить ему прорваться. Да, часть ифранцев повернет назад через многострадальную мель, кто-то влетит в болото, но те, кому отступать некуда, будут пробивать стену лбом, благо стена не столь уж и толстая.

Сейчас главное не отступать и держать линию. Слава святому Эрасти, его люди это понимают… Ага, ифранцы поперли со всей силы! Ничего, надолго вас не хватит, надо думать, алебардщики уже положили немало народа. Еще бы, такой пикой в бок… Армский доспех, может, и выдержал бы, но когда это Пауки заказывали оружие в калифате?! За время боя Гартаж изрядно устал и теперь берег силы, позволяя себе бить лишь наверняка.

«Корольки» вперемешку с кем-то там еще пытались прорваться, но кони не могли взять разгон, а мечи и секиры противников безжалостно делали свое дело. Перед людьми Гартажа лежали груды убитых, тем, кто рвался вперед, приходилось пробираться между трупов, что обороняющимся было лишь на руку. Их дело остановить, а добивать будет пехота. Крики сбоку становились громче, герцог все рассчитал правильно.

Отчаявшийся «Королек» поднял коня на дыбы, намереваясь достать графа мечом, но не принял в расчет «жеребенка», по-прежнему сражавшегося рядом. Оргондец ударил не всадника, а коня, и тот завалился на бок, подминая седока и еще больше затрудняя проход. Защищая предводителя, рыцарь неловко повернулся, чем не замедлил воспользоваться всадник в залитом чужой кровью плаще. Блеснул меч, юноша не успел отбить удар и, раненый или мертвый, припал к шее коня. Это было последнее, что заметил Эжен Гартаж, прежде чем потерял голову от прорвавшейся наконец ярости.

Граф бросился на ифранца так, словно перед ним был убийца Одуэна, и, в известном смысле, так оно и было. Оргондский мальчишка, защищавший у безымянного холмика своего командира, и погибший под Гразой сын слились для Гартажа в одного, за которого должно отомстить. Эжен мощным ударом развалил вражеский шлем вместе с черепом и набросился на новую жертву. Уцелевшие арцийцы и ифранцы восприняли рывок командира как сигнал и ринулись вперед. Это стало последней каплей – не прошло и десятинки, как отчаявшиеся ифранцы один за другим стали опускать оружие. Арцийцы пленных брать избегали, не прошедшие через предательство оргондцы проявляли больше милосердия.

2896 год от В.И.

1-й день месяца Дракона

ОРГОНДА. ПОРОСЯЧИЙ БРОД

Сезар с сожалением выбрался из схватки и сменил окровавленную алебарду на привычный меч. Ифранской коннице конец, по крайней мере, здесь, но есть еще пехота и господин маршал Ипполит Аршо-Жуай, стоявший под Гразой на холме рядом с Пьером Тартю. Есть первая ифранская армия, застрявшая у Краколлье, а может, уже взявшая его и форсированным маршем идущая к переправе, есть Лиарэ, которую осадили дарнийцы, и со всем этим надо что-то делать. Мальвани вскочил на коня и, спустившись по противоположному склону, скрылся в зарослях ивняка, где расположился Диего Артьенде. Мириец в легких доспехах и без шлема смотрел в сторону брода, где на превращенной тысячами копыт в кисель переправе барахтались остатки ифранской кавалерии. Увидев герцога, он слегка улыбнулся.

– Потому-то мы и предпочитаем легкие доспехи, – смуглая рука с кольцом указала на ифранцев, – я всегда мечтал посмотреть на знаменитые зыбучие пески Элла. Прелестное зрелище. Вы сварили из врага прекрасный гороховый суп, монсигнор. С клецками.

– Если б тут был Луи Трюэль, он бы с тобой не согласился, – покачал головой Мальвани, – ифранцы в латах, значит, это скорее устрицы.

– Я слышал про деда нынешнего графа Трюэля. Он переписывался с главным поваром монсигнора Энрике. Его внук не может не знать, что гороховый суп с устрицами малосъедобен. К тому же устрицы умирают смирно, руками и ногами не дрыгают. Рыцари в броне скорее похожи на раков. Да, Сезар, на первое вы сварили гороховый суп с раками по-оргондски… Видимо, приготовить второе блюдо должен я?

– Именно. Я очень на вас рассчитываю. Диего, вам придется спуститься вниз по течению, перейти реку и атаковать с тыла ифранскую пехоту. Я понимаю, что вода грязная…

– Зато наши намерения чисты, – засмеялся мириец, в который раз напомнив Сезару пропавшего Рафаэля, – куда нам отходить после того, как мы подадим жаркое по-ньерски?

– Никуда. Дождитесь третьего блюда.

– Прелестно… Значит, предполагается еще и десерт? Вы задумали настоящее пиршество.

– Ифранцев нужно накормить досыта, – зло бросил Сезар, – заслужили.

2896 год от В.И.

1-й день месяца Дракона

ОРГОНДА. ПОРОСЯЧИЙ БРОД

Кавалерию он погубил, но кто же знал, что тигриное отродье бросится с алебардами на всадников! Арцийцы всегда были сумасшедшими, а Тагэре с Мальвани и вовсе.

Маршал с ненавистью взглянул на реку, ставшую могилой ифранской конницы. Жоселин изрядно сэкономит на жалованье, хотя это вряд ли ее обрадует. Сезар Мальвани теперь встанет на том берегу, и будь он, Ипполит Аршо-Жуай, проклят во веки веков, если удастся снова погнать армию через свинячью переправу на арцийские копья, да и гнать-то особо некого. Даже когда осядет песок, хотя Проклятый его знает, когда он осядет. Одно хорошо – через Ньер никому не перебраться, так что можно отдохнуть и зализать свои раны.

Мальвани, как бы он ни хорохорился, тоже изрядно досталось. Он бросил в бой всех, кого имел. Сейчас это помогло, но рано или поздно он нарвется… Как бы то ни было, брод непроходим. У Сезара выбор небогатый – стоять здесь или, пользуясь тем, что сейчас его не догнать, отступать к Лиарэ. Он еще успеет войти в город до того, как замкнется кольцо. А дальше что? Сидеть и смотреть, как твою страну делят между Авирой и Кантиской? Это не для Мальвани. Значит, он останется здесь и через день-два попробует развить сегодняшний успех…

От размышлений маршала отвлекла странная суета и вопли в тылу. Кричали по-разному. Одни громко и слаженно, хотя что именно, было не понять, другие – зло и растерянно. Что там у них произошло, Проклятый их побери? Неужели какой-то дурак погнал к переправе стадо? Нашел время! Хотя свежее мясо сегодня – это то, что нужно, чтобы поднять настроение. Мясо и вино. По тазе [34] на человека, как раз. Не слишком много, чтобы забыть о том, что враг рядом, но достаточно, чтобы вернуть уверенность. Шум в тылу нарастал и приближался. Нет, это не стадо, но что тогда?! От необходимости посылать аюданта Аршо избавил всадник на обозной лошади, заоравший: «Снова! Ночные!».

Сезар Мальвани решил закрепить успех и бросил в бой цветочных головорезов. Поняв, кто перед ним, маршал смог разобрать, что нападающие кричат «Вьего э Кэрна!» [35]. Значит, все-таки мирийцы! Вот уж некстати! Кончено, эту свору не так уж и трудно отбросить, но то, что они успели сотворить с обозами, представить тошно. Ифранец вполголоса выругался, сообщив своему коню все, что он думает о мирийском герцоге и его подданных, а также об их родственных связях с атэвами, быками и прочими конями, и приказал развернуться лицом к новому врагу. Усталая и раздосадованная поражением пехота выстраивалась для отражения конной атаки, но островитяне заявились не воевать, а танцевать.

Выжав все, что можно, из неожиданности, смяв и порубив растерявшихся и зазевавшихся легких стрелков и обозников, мирийцы отошли, но недалеко. Пользуясь каждым пригорком или рощицей, они носились вдоль ифранских позиций, умудряясь гадить именно там, где их в данный момент ожидали меньше всего. Легкие, свежие лошади с удовольствием перепрыгивали опрокинутые возы и трупы своих же товарок, всадники, крича что-то оскорбительное, бросали дротики, швырялись зажженными факелами, стреляли из атэвских луков и арбалетов, не преступая какую-то им одним ведомую черту.

Ифранцы первый раз видели своих ночных недругов при свете дня, зрелище было весьма красочным, но ужасно неприятным. Мирийцы с наслаждением изводили противников, и это не говоря о том, что они оставили армию без запаса стрел, ужина и сносного ночлега.

Неизвестно, сколько шуточек оставалось в запасе у разодетых в черное и алое всадников, ибо конец их выходкам положил Мальвани, начавший переправу. Ипполиту показалось, что он сходит с ума, но из прибрежного ивняка ниже злосчастного брода отошли плоты, и это были отнюдь не жалкие калитки и связанные кое-как бревна, на которых пытались перебраться саррижские пехотинцы. Крепко сколоченные и устойчивые платформы, предназначенные для перевозки скота во время высокой воды, были надежно защищены разборными щитами, в которых проделали амбразуры для стрелков и отверстия для шестов и весел.

Ошарашенные ифранцы не могли даже сосчитать новых врагов, по мере приближения начавших методично осыпать вражеский берег стрелами. Когда первый плот ткнулся в песок, на нем запалили какую-то гадость. К небу бодро повалил черно-желтый дым, послуживший сигналом для мирийцев, которые перестали дурачиться и тремя клиньями ударили в стык между ифранскими полками. Защищенные легкими доспехами, черно-алые в ближнем бою оказались куда более сильными противниками, чем казалось. Мирийская уязвимость была таким же обманом, как надежность мели и безопасность холма. Атэвские клинки с легкостью прорубали ифранские латы, а специально обученные лошади помогали всадникам шипастыми боевыми подковами.

Ифранцы не знали, куда смотреть – вперед или назад. Оттолкнуть плоты от пологого песчаного берега было невозможно. Нападавшие осыпали стоявших на берегу стрелами, затем с грохотом падали защитные щиты, давая дорогу тяжелой пехоте, за спиной которой продолжали орудовать стрелки. Не прошло и оры, как пятящиеся от берега налетели на тех, кого теснили мирийцы, и ифранцев охватила паника.

2896 год от В.И.

1-й день месяца Дракона

АРЦИЯ. ГРАН-ГИЙО

Шарло Тагрэ сидел у старой казармы и рассматривал серую, сложенную из булыжников стену. За ней сейчас решалось, жить или умереть человеку, который называл его сыном, но которого он ни разу не смог назвать отцом. Вечером надежды не было, утром вернулся Рафаэль, и Николай сказал, что на нем благословение. Сам Рито ничего не обещал и ничего не объяснял, просто сжал плечо племянника и скрылся за дверью, а Шарло остался ждать.

За две последние кварты он повидал больше смертей, чем за всю свою жизнь, это было страшно, но по-другому. Он боялся чумы, боялся, что заболеет сам или Кати, или Клотильда, но не барон. Эгон не дал обитателям Гран-Гийо сойти с ума, перепиться, наброситься друг на друга с мечами, разбежаться, разнося заразу по окрестностям. Барон сказал, что, если они будут делать, что надо, кто-то может уцелеть, и ему поверили. Конечно, помогли Николай и Яфе, они знали о мышиной чуме больше других, ведь зараза родилась за Проливом.

Атэв ничего не боялся, он взял на себя самое страшное – выносить и сжигать в специальных ямах трупы, но ямы вырыли по приказу Эгона, который своей рукой убил троих мужчин и одну женщину, решивших вырваться из замка с оружием в руках. Убил и сказал, что те, кто останется, в любом случае переживут тех, кто попробует уйти. Потом они с Яфе выгнали лошадей и собак, и Эгон сам поднял мост. Кто-то замуровывал ворота и ломал лестницы, кто-то пек хлеб, чтоб его хватило надолго, кто-то копал могилы, кто-то готовил дрова для костров, ведь Яфе и Николай сказали, что зараза боится огня и соленой воды. Но, что бы ни делалось в замке, за всем стоял Эгон Фарни. Шарло как мог помогал ему, нельзя сказать, чтобы от него было много толка, но воины говорили, что сигнор не прячет сына.

Сначала больных было трое, затем – семеро, потом болезнь стала косить людей десятками. Взявшийся за ними ухаживать Николай не справлялся, и ему пришлось помогать. Хлеб был испечен, дрова разрублены, ямы вырыты, но рабочие руки убывали быстрее, чем работа. И снова барон заставил тех, кто оставался на ногах, делать то, что нужно. Заболевшие сразу же уходили в отведенные им Старые Казармы, у которых ни днем ни ночью не гасли огромные костры. Те, кто был на ногах, как могли помогали эрастианцу и женщинам, не побоявшимся взглянуть в глаза чуме. В замке Гран-Гийо каждый занимал свое место. Шарло не знал, когда Эгон спит, сам он по приказу властителя Гран-Гийо в одиннадцатой оре пополудни отправлялся в маленькую комнатенку, когда-то принадлежавшую обшивавшему стражников колченогому портному.

Иногда к мальчику заходил наставник и рассказывал о Войне Нарциссов. Он не знал, что «Анри» был сыном Александра Тагэре и, как и все в Фарни, был верен дому Лумэнов, но в рассказах ветерана отец оставался рыцарем и непревзойденным воином, хотя Туссен и сожалел, что «младший из Тагэре» был верен своему брату.

– Но, – заключал свои рассказы воин, – если б Эстре его предал, он перестал бы быть самим собой.

Потом наставник исчез, и Эгон не стал скрывать, что он заболел. Это был самый страшный день, в который свалилось тридцать шесть человек, а умерло около сорока. Эгон хотел помочь Яфе хоронить мертвецов, но атэв отказался. В черном плаще, который он сделал себе сам, Яфе походил на вестника смерти. Шарло с колокольни замкового иглеция, на который иногда поднимался, видел, как он зажигал погребальные костры на бывшем оружейном дворе, как прощался с каждым. Они так решили – Николай отвечает за живых, а атэв – за мертвых. Они не боялись ничего и верили, что не умрут.

– Мы призваны, мой брат, – сказал Николай в первый же день, – и никто нам не помешает исполнить свой долг.

– Да не развяжется завязанное, – подтвердил Яфе. – Тогда он еще был одет, как арциец, только перестал бриться. – Мы знаем, что должны, а дальше все в руке Баадука. Все, кроме нашей совести и нашего слова.

Когда в Гран-Гийо пришла чума, эти двое перестали спорить о боге и истине, они были как… Как два крыла у птицы, но ее сердцем был Эгон. Третьего дня Шарло заметил на провалившихся щеках барона багровые пятна, он прекрасно знал, что это такое, но не поверил. Этого не могло быть, как же они без Эгона?! Но барон запретил ему к себе приближаться, а на следующее утро ушел в дом, где раньше жили воины, а теперь умирали все.

Шарло стоял и смотрел на запертую дверь, к горлу подступали слезы, он не знал, что ему делать, пока к нему не подошла жена одного из стражников, ставшая после смерти косой Жанны старшей стряпухой. Она искала Эгона, чтобы узнать, сколько чернолистника заваривать для больных. Он ответил, что барон «ушел в казармы», и дура завыла в голос, что вот сейчас-то им всем и конец. И тогда Шарло в первый раз в своей жизни ударил женщину. По лицу. Изо всей силы. Стряпуха осеклась, а он ровным и спокойным голосом приказал приготовить питье в двух котлах. Женщина поклонилась и ушла, потирая рукой покрасневшую щеку, а «Анри» сделал то, что каждое утро делал барон, – обошел всех, объяснив каждому его задачу.

Ежедневные приказы Эгона повторялись почти слово в слово, и Шарло все прекрасно помнил. Он не понимал, зачем напоминать то, что и так всем известно, но людям от этого становилось легче. Мальчик целый день ходил по замку, отдавая распоряжения. Его спрашивали, он отвечал, и люди делали то, что им было велено. Так «Анри» стал хозяином Гран-Гийо, его слово было законом. Утром Шарло казалось, что он что-то сделает не так, что у него не получится, но день проходил, проходил незаметно, разодранный на части мелкими делами, без которых они все уже были бы мертвы, и к вечеру он понимал, что справился. А завтра все начиналось сначала.

По ночам они разговаривали с Яфе, когда тот, покончив со своим делом, сбрасывал черный балахон и, пройдя чуть ли не сквозь огонь, присаживался на корточки у закопченной стены. Их разделял ревущий костер, но атэв был единственным, которому Шарло мог рассказать, как он ничего не понимает, как не знает, что делать завтра.

– Не нужно думать о болотном льве, когда едешь по песку, – улыбался сын Усмана, – думай о неотложных делах, а не о будущих бедах. Каждый день несет свои заботы и стирает вчерашние. Рассказывают, что…

Яфе знал множество сказаний и легенд, но больше всего Шарло любил слушать про клятву Льва и Волка, про Забытую Войну и про Смертные Звезды, которые скоро взойдут на востоке.

«И тогда придет то, что придет, но мы срубим дерево ада, как бы ни были глубоки его корни…» Шарло представлял себе это дерево: без листьев, но усыпанное мясистыми, пупырчатыми цветами, от которых шел тошнотворный сладкий аромат, аромат грязной, бесславной смерти…

Прошлой ночью Яфе не рассказывал о прошлых битвах и будущих бедах. Он сидел и молча смотрел в огонь, и Шарло спросил то, о чем спрашивать в Гран-Гийо было запрещено:

– Ты болен?

– Моя звезда все еще выше смертной звезды Эр-Арсий, – откликнулся атэв. – Ты – Шарлах, сын Эссандера, я смотрю на тебя, и мое сердце гордится твоим. Но тот, кто дал тебе и дочери твоего отца имя и кров, завтра вечером уйдет по Мосту Баадука. Мои слова не больше, чем тень бегущего облака, но названному Эгоном будет легче пройти на Синий берег, если он еще раз увидит твои глаза.

– Эгон зовет меня?

– Хозяин этого дома молчит и ждет неизбежного, но в таком большом сердце легко читать.

– Я пойду к нему, – Шарло вскочил.

– Не теперь. Завтра. Если ты придешь сейчас, он в свой последний день будет винить себя в твоем безумии, а твои подданные должны услышать твое утреннее слово. Ты придешь проводить его на закате. Ты успеешь, клянусь своими глазами.

Яфе поднялся и ушел к своему коню. Дженнах оставался единственной лошадью в крепости, атэвские боевые скакуны не могут пережить своих хозяев. Шарло немного посидел у огня и отправился к себе. Он не спал и спал одновременно, такое с ним в последнее время случалось почти каждую ночь, наконец он задремал и проснулся от голоса Рафаэля. Кати все же сумела до него докричаться!

В эту ночь никто не заболел, и это было добрым знаком. По замку пошли слухи, что у сигнора «легкая рука». Какой-то стражник клялся, что у него жгло горло и глаза и он уже собирался «уйти в казармы», а мирийский сигнор на него взглянул, и «как рукой сняло». Как-то так вышло, что настоящее имя Рафаэля сразу же стало известно всем. Стряпуха сказала про благословение Эрасти, и здоровые обитатели замка бросились к родичу святого. Мириец коснулся каждого, а потом ушел к больным.

День был ветреным и холодным, но Шарло казалось, что светит солнце и поют птицы, хотя в Гран-Гийо остались только вороны. Шарль еще раз обошел дворы, улыбаясь уцелевшим, которых тоже охватила радость, а потом пришел к казармам и стал ждать чуда. Постепенно затихли все звуки, наступила ночь, а он все еще сидел, глядя на кружащиеся звезды. Потом дверь открылась и вышел Рито. Казалось, что он в одиночку только что разгрузил несколько телег с камнем, и он не улыбался.

2896 год от В.И.

1-й день месяца Дракона

АРЦИЯ. ПОРОСЯЧИЙ БРОД

В жизни Сезара Мальвани были и победы, и пленные, а вот от поражений судьба его старательно уберегала. Он влезал в безнадежные дела и бросался спасать тех, кого было не спасти, прощался с жизнью, но удача всякий раз подставляла ему плечо, только вот отца он не спас. И Сандера… Вот и сегодня. Так долго ждали сражения, и так быстро и легко все кончилось. Слишком простая победа, слишком малая цена, а может, дело в том, что после Гразы он во всем видит подвох.

Великий герцог Оргонды позволил Сержи снять с себя доспехи, вздохнув, отказался от протянутой ему фляги с вином, что-то сказал белозубому Диего, умудрившемуся приколоть к распахнутой короткой куртке цветок дикой розы. Проклятый побери этих мирийцев, они слишком любят жизнь, чтобы бояться смерти!

– Монсигнор, – воин, принесший известие едва держался на ногах, – пленные доставлены.

– Благодарю. Сержи, налейте гонцу авирского. Диего, идем со мной.

Сезар Мальвани видел Аршо много лет назад после штурма Кер-Септима, но ифранец изменился мало, разве что слегка обрюзг. Пленник стоял спокойно и казался очень уставшим, хотя кто сегодня не устал… За спиной глухо кашлянул Эжен Гартаж, над самой землей пролетела, предвещая дождь, ласточка, вдали заржала лошадь. Надо было что-то говорить…

– Вы проиграли, маршал.

– Я не ожидал, что вы рискнете атаковать с холма пешим строем.

– А Александр Тагэре не ожидал, что его дважды предадут. Я обыграл вас, сигнор, но как воин, а не как нечестный купец.

– Если вы думаете, что я получил под Гразой удовольствие, вы ошибаетесь. Эта победа была грязной.

– Но она была, и вам придется за нее отвечать. Впрочем, не сейчас.

– Могу я узнать, что ждет меня и моих людей.

– Вполне. Я обменяю вас на тех, кто мне нужен. А если наши дела пойдут неудачно, казню. Мы выиграем войну с Ифраной, можете не сомневаться. И знаете почему? Потому что одним из нас нечего терять, а другие, глядя на вас, видят, что они могут потерять. Оргонда не сдастся, а Арция поднимется.

– Вы это говорите мне или себе? Если мне, то не стоит беспокоиться, я знаю, что некоторые вещи высасывают удачу. Нас победите не вы, а ваши мертвые, если вы понимаете, что я говорю. А пытаться нас продать не стоит, Жоселин не покупает испорченные вещи.

– Пока у нее есть новые, возможно, но их у нее скоро не будет, – Сезар обернулся к своим военачальникам, – вы желаете что-то сказать?

– Все, что мог, я сказал во время боя, – отрезал Гартаж.

– Я должен принести вам свои соболезнования, граф, – Ипполит собрался с силой и взглянул в лицо Эжену, – ваш сын и его друзья погибли более, чем достойно.

– Я в этом не сомневался, – командир авангарда повернулся и пошел вниз по истоптанному склону, не спросив разрешения у своего герцога.

– Атэвы говорят, что умереть сумеет только тот, кто умел жить, – Диего Артьенде коснулся цветка в петлице, – без смерти жизнь пуста, а смерть без жизни невозможна. Значит, – мириец ослепительно улыбнулся, но черные глаза остались серьезными, – это смерть зависит от нас, а не мы от нее.

– Видимо, я должен представить графа Артьенде, – Сезар вежливо наклонил голову, – с его всадниками, маршал, вы познакомились в Кер-Женевьев.

– Я как мог старался заменить маркиза Гаэтано, – улыбка сбежала с лица мирийца. – Мы останемся с его друзьями до самого конца, и никто не скажет, что мы отступили и отступились. Сердца горят не только у Кэрны, хоть вам этого и не понять. Вы променяли огонь на золото, но золото – это зола…

2896 год от В.И.

1-й день месяца Дракона

АРЦИЯ. ГРАН-ГИЙО

Почему-то Шарло представлял себе мрачный подвал, где на соломе рядами лежат больные и умирающие. Это было глупо, ведь он не раз бывал в Старых Казармах, да и Эгон никогда не позволил бы людям валяться вповалку на холодном, грязном полу. Наверное, все дело в страхе: достаточно испугаться чего-то, чего не видишь своими глазами, а остальное возьмет на себя воображение. Старые Казармы встретили полумраком и острым, горьковатым запахом чернолистника. Двери в коридор были открыты, но занавешены влажными рогожами, и у входа в них дымились неизбежные жаровни. Шарло, хоть на него никто не смотрел, шел, глядя прямо перед собой и слегка вздернув подбородок. Так его учили: нельзя опускать голову, как бы ни было грустно или страшно. Рито был рядом, и мальчику очень хотелось схватить его за руку, но он держался.

Мириец остановился у девятой или десятой двери и взялся за занавеску, Шарло с надеждой посмотрел на брата своей матери.

– Я – Кэрна, Шарло, – шепнул Рафаэль, – но я не святой Эрасти… Николай ошибся. Я могу убивать, но целитель из меня никакой.

– Значит… ты…

– Мы пришли прощаться. Соберись! Или уходи…

– Я готов.

Кэрна кивнул и отступил, пропуская Шарло вперед. Когда-то здесь лежали запасные доспехи, а теперь стояли два грубо сколоченных топчана и стол, на котором стояла жаровня. У выходящего в ночь окна, скрестив руки на груди, высился Яфе в своем балахоне. Свет масляной лампы отражался в черных глазах атэва, превращая его в сказочное существо.

– Маркиз, ты сошел с ума, – Эгон охрип, но Шарло все равно узнал бы его голос из тысячи.

– Это его право, Эгон. Ты же не хочешь, чтоб он жил, презирая себя.

– Я хочу, чтоб он жил! Жил!

– Я буду жить, – услышал собственный голос Шарло, – со мной ничего не случится. И с Кати, и со всеми остальными.

– Это так, – подал голос Яфе, – те, кто был отмечен, уже смотрят на ту сторону Реки. Юный Шарлах остается на этом берегу.

Ответить атэву не успели. В коридоре послышался шум, и в комнату ввалилось шесть или семь воинов во главе с капитаном замка и стряпуха, на щеке которой багровел внушительный синяк. Сзади Шарло заметил Николая. Эрастианец, как всегда, стоял, опустив глаза, близкий и далекий одновременно.

– Сигнор, – пробормотал капитан, – брат Николай нам сказал…

– Что я умираю? Похоже на то… – Эгон зашевелился, пытаясь приподняться на локтях, и Шарло его поддержал, опередив даже Рафаэля. Барон исхудал, его тело было покрыто язвами, но гной из них уже не сочился, ранки подсохли и покрылись темными корками. Их было не так уж и много, но мальчик знал, что это хуже всего. Те, у кого много мелких язв, имеют больше шансов выжить.

Эгон больше не пытался прогнать «сына» – то ли не хотел показаться слабым перед своими людьми, то ли поверил Яфе.

Властитель Гран-Гийо все еще был страшно тяжел. Изо всех сил удерживая барона, Шарло не мог видеть его лица, вынужденно глядя на тех, кто пришел к своему сигнору. Так они и замерли – девять человек у двери, двое на постели и двое у окна. Первым подал голос Николай:

– Да воздаст тебе по заслугам святой Эрасти, брат мой.

– Это его дело, – закашлялся барон, – вы, у входа… Подойдите, раз уж пришли… Яфе… говорит… это последний прилив сил… Но мы эту заразу победили… Кто-то еще умрет, но главное позади… Оноре! Я тебе говорю!

Капитан Гран-Гийо отчеканил два с половиной шага, как на плацу, а затем грузно бухнулся на колени. Ветеран заразы не боялся, он вообще ничего и никого не боялся, кроме умершей позавчера жены.

– Оноре Годи, за безупречную службу я произвожу вас в личные нобили с правом выбора сигны и консигны. Принимаете ли вы из моих рук это звание и клянетесь ли честью нобиля… – Эгон с шумом втянул воздух, Кодекс Розы был слишком пространен и многословен для его сгоревших легких, – честью нобиля служить дому Фарни?

– Клянусь, сигнор, – выдохнул новоиспеченный дворянин.

– Какую сигну вы избираете?

– К-к-костер, сигнор. И над ним молодую луну… Как сейчас на небе…

– Да будет так… Маркиз Гаэтано… свидетельствуете ли вы присягу сигнора ре Годи?

– Свидетельствую, – быстро произнес Рафаэль положенную фразу, – да будет честь дома Кэрны порукой, что путь избранного будет путем чести. Если сигнор ре Годи свернет с него, его покарает моя рука.

– Арде… А теперь, капитан, слушайте… Я всегда служил Арции и Лумэнам, но Лумэнов больше нет… В Мунте сидит узурпатор и детоубийца… Но этого мало. Север послал его куда подальше… Тартю и его капустницы колдовством наслали на нас чуму… Север должен восстать и вернуть на трон… наследников Александра Тагэре.

Я думал сделать это сам… Не смогу. Но с нами тот, кто годится для этого лучше меня… Рафаэль Кэрна, маркиз Гаэтано… Он поведет вас… Отправьте Тартю с капустницами и синяками в преисподнюю… Они это заслужили… Рафаэль, именем святого Эрасти клянись, что ты… – Эгон замолчал, судорожно хватая раскрытым ртом воздух.

– Я, Хозе Рафаэль Николас Мартинес Кэрна ре Вальдец, маркиз Гаэтано, – Шарло впервые слышал, чтобы Рито называл все свои имена и титулы, – старший сын и наследник герцога Энрике, клянусь, что Пьер Тартю и его сообщники будут наказаны за все. Я найду их хоть в Кантиске, хоть в Сером море. Александр Тагэре жив. Он снова будет королем, клянусь сердцем Кэрны!

Огонь в лампе вспыхнул ярко и светло, превратившись в некое подобие охваченного огнем сердца.

– Святой Эрасти услышал клятву, – отчетливо произнес Николай.

– Да не развяжется завязанное, – эхом отозвался Яфе.

Руки Шарло совсем затекли, но мальчик не мог и помыслить передать свою ношу другому или попросить помощи, но барон Эгон Фарни неожиданно сильным движением освободился из державших его рук и развернул «сына» лицом к себе.

– Я называю вас своим наследником… Тагэре, когда вернется, подтвердит ваши права. Все! Я благословляю вас, Шарль, виконт Тагрэ… Вас и Катрин. Шарль… Именем дома Фарни… Служи Арции и Тагэре.

Бросившийся на помощь Яфе успел подхватить мертвого барона и бережно положить на постель.

– Сигнор Тагрэ, – новоиспеченный нобиль, шмыгнув носом, выхватил меч, – сталью и жизнью клянусь в верности!

– Я принимаю вашу клятву, – горло Шарло сдавил горячий ком, – Тагэре для Арции, а не Арция для Тагэре!

– Вернем Арции Тагэре! Смерть Тартю и капустницам!

Пламя вновь взметнулось вверх, став алым, как кровь или закатное солнце. Шарло Тагрэ встал на колени у тела Эгона.

– Спасибо, сигноры. А теперь я должен проститься.

Его послушался даже Яфе. Последним выходил мириец, но Шарло схватил его за руку:

– Рито… Что теперь делать?

– Ты же только что все сказал, – тихо сказал Кэрна. – Мы не святые и не всемогущие, но мы должны победить, и мы победим. И для начала покончим с чумой!

НЭО РАМИЭРЛЬ

Рамиэрль не отставал от мчавшейся крысы и молил всех богов Света и Тьмы, чтобы его друзья тоже выдержали неистовую гонку. Это было похуже радужных троп, там хотя бы имелись островки, на которых можно передохнуть, а сине-зеленые лучи придавали странникам междумирья сил. Здесь все было иначе. Крыса бежала сквозь пульсирующую мглу, впереди ничего не было, сзади тоже. Каменная тварь то ли знала дорогу, то ли ее вело чутье, или же она различала нужный голос в дикой, разрывающей барабанные перепонки какофонии.

Нэо не сомневался, что здесь нет пути ни для кого, кроме служащих неведомым силам мерзких созданий, на след одного из которых они стали. Ни вернуться, ни пойти другой дорогой было нельзя, оставалось бежать и бежать, стараясь ничего не слышать и не видеть, кроме мелькающего впереди блестящего голого хвоста. Рамиэрль не мог знать, куда выведет их, если выведет, невольная проводница. Ангес полагал, что в храме обитало нечто, воспользовавшееся обрушившейся на безымянный мир бедой и удравшее в Тарру, но Воин мог ошибиться. Никто не мешал крысе припустить, скажем, в место, населенное своими товарками, но тут уж ничего не поделаешь! Если падаешь в пропасть, поздно думать о веревке.

Роман по праву считал себя выносливым, но в любом другом месте он бы уже валялся на земле. Что было с его спутниками, особенно с Норгэрелем, было страшно и подумать.

Крыса взвизгнула, словно сковородка под ножом чудовищного повара, и припустила еще быстрее. Нэо, проклиная все на свете, ускорил бег, понимая, что скоро сломается, но тварь неожиданно прыгнула вперед и вниз. Рамиэрль последовал за ней. Что-то еле слышно хрустнуло, словно разбилась тоненькая ледяная пластинка. Этот звук вытеснил все остальные и оказался последним, наступила тишина. Кто-то с налету ткнулся Нэо в спину, и он подхватил споткнувшегося Аддари, державшего за руку Норгэреля. Дохнуло жаром – лльяма тоже умудрилась протиснуться сквозь исчезающий Проход. Хвала Звездному Лебедю, все живы и все вместе!

– Где мы? – широко раскрыл глаза Солнечный принц. И впрямь, где?

Трое эльфов и огненная тварь теснились в небольшом круглом помещении, соединенном низкой аркой с другим, похожим и не похожим на покинутую ими обитель обсидиановых бестий. Под самой аркой валялась куча щебенки, в которую превратилась каменная крыса, и воздух над ней дрожал, как в лесу над костром. Передний зал был большим, но его размеры хотя бы не сводили с ума. Слева от входа громоздилось нечто вроде разрушенного алтаря, засыпанного камнями и камешками, на полу виднелись отвратительные пятна, справа не было ничего, окон и дверей тоже не наблюдалось.

Нэо задумчиво шевельнул ногой каменную крошку, мгновение назад бывшую отвратительным хвостом, поднял глаза и вздрогнул при виде черного отпечатка на гладкой сероватой стене.

– Вот мы и дома, эмикиэ! Добро пожаловать. Нас даже встретили, не цветами, конечно, но жаловаться грех.

– Дома, – выдохнул Норгэрель, – с чего ты это взял? Неприятное место, в Тарре ничего подобного нет и быть не может.

– Здесь и правда поработали чужие силы, – кивнул Рамиэрль, – но это – Тарра. Мы в Черном Суре, под тем самом храмом, о котором писал Майхуб. Мы прошли по следу бывшего узника, а вернее всего, по следу его тюремщиков. Ангес был прав.

– Солнце Всемилостивое! – Аддари, подошедший посмотреть на то, что осталось от их странного проводника, с ужасом и отвращением воззрился на выжженную мужскую ладонь. – Это хуже, чем смерть! – Иногда, чтобы победить то, что хуже, чем жизнь, нужно быть более чем мертвым, – пробормотал Нэо, благословляя выходку Рене Арроя – не бойся, это привет от друга.

– Это зло, запредельное зло! Я слышал об этом. Вернувшиеся несут в себе смерть, и они сами – смерть. Миры, оскверненные подобными созданиями, обречены. Даже боги оттуда уходят, не смея спорить с вестниками Конца.

– Не суди дельфина, повидав кэргору, – пробормотал Норгэрель эландскую поговорку.

– Именно, – подтвердил Роман, – твои слова – это слова Арцея или кого-то ему подобного. Им, похоже, не впервой удирать, бросая то, что должно защищать, на произвол судьбы. Может, отпущенные из-за Грани и предвещают закаты миров, но Рене вырвался и вернулся по собственной воле.

– И не погубит, а спасет, – вмешался Норгэрель, блестя глазами, – если придут те, о ком ты говоришь, они будут иметь дело со Скитальцем. То, что ты чуешь, не зло, а Сила, и она послушна лучшему сердцу Тарры. Когда ты узнаешь Рене, ты поймешь. Ты не в Луциане, Аддари, где Зло – это Тьма, а Тьма все, что не Свет…

– Я давно так не думаю, – перебил Солнечный, – С тех пор как мы встретились, я повидал немало Зла, но истинную Тьму не встречал. Просто мне страшно… Я даже не знаю, как назвать эту… Эту дыру в ткани Жизни.

– Ну и не знай, – прекратил разговор Роман, – придумывать имена тому, чему нет названия, будем позже. Если Тарра не превратится в… Звездный Лебедь! Тому, что мы видели по ту сторону Прохода, названия тоже нет.

Похоже, они дружно спятили: накативший на всех троих смех явно был подобен безумию. Ничего не понявшая лльяма не преминула усугубить суматоху, завертевшись волчком, плюющимся багровыми искрами. Нэо трясся от хохота, прислонившись к холодной, скользкой стене и стараясь не изжариться живьем по милости разгулявшейся огневушки.

Эльф иногда позволял себе помечтать о том, как они с Норгэрелем возвращаются домой. Это обязательно происходило лунной весенней ночью с высокими звездами, запахом черемухи и птичьим щебетом. Вдалеке шумела река, а у Врат, положив руку на холку Гиба, стоял Рене.

Да уж, Нэо, воображение барда – вещь страшная. Вместо Гиба – каменная крыса, вместо неба – серый подвал, угадал он только с Рене. Скиталец и Клэр, как и собирались, прошли по следам старой легенды и добрались до заброшенного храма в сурианских джунглях, весь вопрос когда…

2896 год от В.И.

6-й день месяца Дракона

ИФРАНА. АВИРА

То, что регентша родилась летом, было глупостью и несуразицей. Жоселин больше подходила или поздняя слякотная осень, или затяжная, холодная весна, полная грязи и появившихся из-под снега нечистот, хотя всего лучше было б, если б ифранка вовсе не являлась в этот мир. Равно как ее батюшка и другие достойные представители семейства Пата. Тем не менее они существовали, и Базиль Гризье был вынужден на них любоваться и даже поздравлять.

Лето в Ифране было жарким и душным, а посему празднества устраивали по вечерам. Базиль не сомневался: будь на то воля Жоселин, она бы никогда не стала тратить деньги на свечи, закуски и вина, но обязанности регента требовали собирать знать и иноземных послов на торжественные приемы, и ифранка это делала. Разумеется, посол Арции, он же брат Ее Величества Элеоноры, принимал в этом участие, то есть одевался в черное и сиреневое, вешал на шею графскую цепь и толкался с бокалом вина среди скучающих нобилей, говоря обо всем и ни о чем. Здесь не танцевали, не пели и почти не пили, хотя музыканты играли, а Большой зал королевского дворца вмещал до пятисот танцующих пар. При отце и деде Жозефа в Авире проигрывали войны и веселились, затем здесь научились побеждать и разучились радоваться.

Глядя на регентшу и топтавшегося рядом с ней серенького короленыша, Базиль не мог отделаться от мысли, что такой моли, как Пьер Тартю, самое место при ифранском дворе и что Мунт лет через пять, если не раньше, превратится в подобие Авиры. Арциец обернулся, выискивая тех, с кем можно поговорить хотя бы о погоде, не опасаясь вывихнуть себе от скуки челюсти. В соседнем зале в окружении десятка-полутора подхалимов и шпионов стоял Альбер Вардо, которому на сей раз пришлось явиться с Антуанеттой: день рождения принцессы требовал присутствия всех знатнейших дам.

Базиль изящно поклонился эллскому послу, берет которого приходился арцийцу как раз на уровне воротника, и, лавируя между гостями, направился в сторону Альбера. Разумеется, тот его окликнул. Дружеские отношения арцийского дипломата с Морисом Саррижем и его знаменитым дядей были всем известны, но Базиль полагал, что Жоселин остается в счастливом неведении о его участии в заговоре. В то, что регентша не догадывается о том, что ей противостоит довольно-таки сильная партия, Гризье не верил – дочь Паука была умна и проницательна. Она боялась Вардо, но на Мориса смотрела как на вертопраха, а на его арцийского приятеля как на «пуделя», что и требовалось доказать.

«Собачья» репутация Базиля была заговорщикам на пользу, а самого графа мысль, что он ходит по лезвию ножа, предавая двух монархов сразу, грела, как хорошее вино. Если б только Морис не был любовником жены Вардо или хотя бы ничего об этом не говорил приятелю! Хотя, какие глупости! Они и подружились-то из-за этой истории.

– Монсигнор!

– Здравствуйте, Базиль. Слышали новости?

– Для того чтобы ответить, я должен понять, что вы имеете в виду.

– Оргондскую кампанию и арцийскую чуму.

– Что ж, о существовании и первого, и второго я осведомлен, но о подробностях нет. Итак, что слышно из Оргонды?

– Новости из Арции вас интересуют меньше.

– Разумеется, – Базиль взял у проходящего слуги кубок, – ведь меня сейчас в Арции нет. Что до чумы, то, как мне кажется, она еще только начинается.

Граф Вардо внимательно взглянул на своего собеседника и заметил:

– К нашему большому сожалению, маршал Аршо-Жуай пока не оправдал возложенных на него надежд.

– Или Сезар Мальвани оправдал возложенные на него опасения?

– Можно сказать и так, но охотника на тигров из Ипполита не получилось. Мальвани обвел наших стратегов вокруг пальца и заставил прогуляться вдоль Ньера. Сначала Аршо хотел обойтись без генерального сражения и сразу же двинуться к Лиарэ, но, побегав наперегонки с Мальвани, стал мечтать о драке.

– Ну, драться для Тигра одно удовольствие, – заметил Базиль, – маршал Аршо получит то, что хочет.

– И потеряет маршальский жезл, – встрял в разговор какой-то сплетник, – из-за его нерасторопности Ее Высочеству пришлось принять условия дарнийцев. Кстати, хочу сообщить вам приятное известие: оргондский лагерь наконец-то взят. Вернее, – сплетник внимательно посмотрел на графа Мо, – следует говорить арцийский.

– О нет, – покачал головой Базиль, – ни в коем случае, иначе мне пришлось бы называть арцийцами и правящую в Лиарэ семейку, а это неприятно, учитывая их происхождение. Пусть лучше остаются оргондцами…

– Имена Мальвани и Тагэре столь ненавистны послу Его Величества?

– В каждом государстве есть имена, раздражающие слух монарха, а значит, и тех, кто ему служит.

У Жоселин была мерзкая привычка подходить незаметно, хотя Пьер Тартю со своей манерой сидеть на троне и требовать почестей для своей тощей задницы был еще хуже.

– Сигнор Мо, – регентша была сама любезность, – граф Альбер уже попросил вас об услуге?

– Я с радостью ее окажу, если это не ущемит интересов моего короля, – фиалковые глаза арцийца были совершенно безмятежными.

– Дело в том, – продолжала мурлыкать Жоселин, – что супруга господина графа обеспокоена судьбой своего брата. Видите ли, ей снятся дурные сны.

– Это очень печально, – согласился Базиль, не понимая, к чему клонит Жоселин, но чувствуя, что вступает на тонкий лед.

– Вы, видимо, знаете, что Антуанетта приходится мне кузиной?

– Кузены и даже братья есть почти у всех монархов. К счастью, – простите Ваше Высочество, за оговорку, – к моему глубокому сожалению, Его Величество король Арции по воле судьбы лишен братской и сестринской любви.

Короткий взгляд Альбера предупреждал об осторожности, но Базиль знал, что делает. Тот, кто что-то затевает, на словах должен быть очень осторожен – мать слишком часто это повторяла, чтобы он понял: так думают все интриганы. Значит, тот, кто дерзит, останется вне подозрений!

– Некоторые (регентша подчеркнула это слово) нобили полагают, что брат Антуанетты имеет определенные права на престол. К несчастью, юноша очень слаб здоровьем и вынужден жить в уединении на попечении антонианцев. Это порождает неприятные слухи. Мы с графом Вардо были бы весьма признательны, если б посол Арции, как лицо непредвзятое и чуждое здешних политических интриг, согласился встретиться с моим кузеном Роланом, переговорить с ним наедине, передать письма от сестры и привезти ей ответ. Надеюсь, это послужит веским доказательством того, что в затворничестве Ролана нет ничего противоестественного.

– Я счастлив служить высокой сигноре, – Базиль почтительно поднес к губам неопределенного цвета ленту, показывающую, где у Жоселин должна быть талия. Хотя зачем она ручке от метлы? – Но не проще ли сигноре Антуанетте самой проведать брата?

– В антонианскую обитель нет хода женщинам.

– В таком случае, я готов. Надеюсь, к моему возвращению я смогу поздравить вас с победой.

– Нас, граф, – Жоселин блеснула острыми беличьими зубками, – победа над Мальвани – это окончательная победа над Тагэре. К несчастью, муж Марты оказался слишком проницателен или, – регентша помедлила, – сумел найти друзей там, где не ожидал.

– Вы имеете в виду поступок Энрике Кэрны? – деловито уточнил Вардо, и Базилю стало очень неуютно. Лично он слова Жоселин «не понял», их вообще не следовало замечать.

– Это как раз вполне объяснимо, – заметила регентша. – Энрике желает отомстить за сына и дочь. К тому же выставить с острова две с половиной тысячи самых горячих голов всегда полезно. Нет, я о другом. Сезар Мальвани угадал, что и как мы станем делать.

– Вот уж ничего удивительного, – пожал плечами Гризье, – я очень уважаю маршала Аршо, но он слишком хорошо обучен, чтобы воевать с диким тигром. Все, кто читают книжки по стратегии и тактике, поступают очень умно, но одинаково.

– А вы читаете военные труды? – поинтересовался Альбер.

– Упаси святая Циала, я почти год, как бросил читать! Вот мой младший брат зачитывался историей Леонарда. Это вредно сказалось на его здоровье.

– Мои соболезнования, граф. Наверное, это было для вас ударом. Ведь несчастья становятся несчастьями, лишь когда мы про них узнаем.

– Не буду лгать, сударыня, – Базиль слегка улыбнулся, – мы с Филиппом не ладили. Он вел себя, как волчонок, и мог вырасти в матерого волка… Лучше оплакивать невинную жертву, чем самому стать таковой. Те короли, которые это понимают, иногда правят долго и успешно… А иногда и нет. Горбун был наказан за свои, скажем так, ошибки. Я думаю, Его Величество Пьер их учел.

– Когда вы собираетесь на родину, граф?

– Согласно этикету, я должен присутствовать при именовании своего племянника. Его еще нет на свете, и я готов помолиться о здравии моей сестры в антонианской обители. А также о том, чтобы оргондская кампания завершилась наилучшим образом.

– Надеюсь, Ее Величество чувствует себя хорошо.

– Благодарю вас, все в порядке.

В порядке? Кто знает… Он не видел Нору со свадьбы, а ее пустенькие записочки были явно написаны под диктовку, да другими быть и не могли. Удивляло другое: отсутствие писем от матери. Похоже, он ее, наконец, довел или Жорес полностью завладел ее мыслями, вытеснив даже политику. Если б он мог написать Доротее! Но его письмо будет прочитано самое малое трижды, а об условных словах они не договорились.

НЭО РАМИЭРЛЬ

Аддари с сомнением взглянул на крысиные останки. Нэо его понял, он и сам думал, не постигнет ли их подобная судьба, если они попробуют выйти.

– Волчонка! – лльяма прекратила вертеться и повернулась к обожаемому повелителю. Лучше всего ее поведение подошло бы под определение «смотрит собачьими глазами», разве что жаркие провалы в черноту не слишком походили на глаза. – Иди вперед. Туда!

Если огневушка погибнет, он себе этого не простит, но кто-то должен идти первым. Как хорошо странствовать в одиночестве, тогда ты никого не можешь послать на смерть, кроме самого себя. Он бы и сейчас пошел, но на его шее Аддари с Норгэрелем, не считая других долгов. Рисковать нельзя, не рисковать отвратительно.

Лльяма недовольно заурчала и брезгливо затрясла тем, что, видимо, считала передней лапой.

– Вперед, Волчонка!

Огневушка укоризненно фыркнула, по ее спине побежали оранжевые огоньки, и Роман, не выдержав, сделал шаг. Лльяма, устыдившись своей трусости, прыгнула вперед, обдав эльфа жаром, и выскочила в большой зал. С ней НИЧЕГО не произошло. Конечно, отродье Бездны и эльфы были разными силами, но Свет созвучнее Тьме, чем силе, создавшей крысу, и Нэо уверенно шагнул сквозь дрожащую завесу. Ему показалось, что сквозь него смотрит кто-то старый и хитрый, но ощущение было слишком мимолетным, чтобы понять больше.

Очутившись рядом с гордой собой лльямой, Рамиэрль обернулся и махнул рукой, подзывая Норгэреля и Аддари, но подзывать было некого. Перед ним была гладкая серая стена! Морок? Нэо бросился назад, его пальцы коснулись чего-то прохладного и скользкого. Звездный Лебедь! Как же это?! Они с лльямой выбрались, а друзья не смогли?! Нет, выходят.

Аддари с Норгэрелем возникли из ничего и тоже оторопело уставились на мерцающую поверхность. Угадать место Прохода можно было лишь по каменной куче, отдаленно напоминавшей переднюю часть чудовищного грызуна.

– Похоже, эта дорога в одну сторону, – пробормотал Аддари, – слышал об этом.

– Ничего не понимаю, – признался Норгэрель, глядя на незримый дрожащий занавес, услужливо переместившийся вместе с ними и теперь разделявший большой зал на две неравные половины. Выход из одной отметила ладонь Скитальца, и там же оказались все замеченные эльфом пятна, в торце другой располагался алтарь, на который вдохновенно рычала лльяма.

– Тут и понимать нечего, – откликнулся Роман, – выйти отсюда можно, войти – нет. С той стороны видна только стена, потому-то Рене и повернул назад – для него путешествие было закончено. Эти пятна, несомненно, на его совести, и хорошо. Вряд ли при жизни они были приятными созданиями.

– Рамиэрль, – Аддари тронул разведчика за плечо, – ты знаешь больше меня и больше Норгэреля, а говоришь с нами, как с равными. Я понял, что твой друг, привязавший к себе свою смерть, побывал здесь. Его дорога ведет наверх? Мы можем по ней выйти?

– Можем и выйдем, – заверил Рамиэрль, глядя на мертвый алтарь, – интересно, что за идолы там стояли?

– Крысы? – предположил Норгэрель.

– Нет, – покачал головой разведчик, – крысы и прочая нечисть, без сомнения, стражи. Их дело охранять проход и сообщить хозяину, если что не так.

– А кто прикончил эту тварь? – Норгэрель кивнул на бренные останки, принявшие тот же мертвый серый оттенок, как и все в этом месте.

– Узник, когда освободился. Боялся, что за ним придут, и принял меры – поставил ловушку, разрушил алтарь. Не терплю тюремщиков, но, если б эти делали свое дело получше, наш «друг» до сих пор сидел бы здесь, а не в Вархе, а мы обошлись бы без Ройгу и прочих подлостей. Эмикиэ, мы так и будем стоять и думать о Зле, Добре и том, что было до Великого Исхода?

– Не злись, – примирительно сказал Аддари, к которому присоединилась пискнувшая что-то умильное лльяма. Стало жарко.

– Прости, – улыбнулся Нэо.

– Ничего, – кивнул Солнечный. – Нэо, если мы отсюда выйдем, дороги назад не будет. Вдруг нам нужно что-нибудь сделать?

Еще как нужно, потому он и злится… Роман с тоской посмотрел на угольный отпечаток. Один шаг – и они дома. Воду они найдут быстро, позовут Гиба, он придет за ними один или с Рене, и прощайте радужные тропы и здравствуй, Тарра. Орел и Дракон были правы, он – хороший разведчик и неплохой воин, но в обычной войне он, в лучшем случае, будет лучшим из многих; сейчас же ему выпал шанс сделать то, что не сделает никто, но как же не хочется!

Рамиэрль обошел остатки алтаря, при ближайшем рассмотрении оказавшиеся еще отвратительнее. Вряд ли прорвавшееся в Тарру неведомое существо добиралось до Серого моря вплавь, и уж тем более невероятно, что оно проскочило в Варху под носом у Эмзара и не кажет оттуда носа по собственному желанию. Если отбросить то, что лежит за пределами вероятности, есть лишь один ответ, объясняющий все. Древние пути – те самые, которыми они с Кризой ушли с Седого поля. Из храма или его окрестностей должен быть ход в Серое море, а оттуда – в Варху. Он уже ходил этими тропами, и это не лучшее воспоминание в его жизни. Рамиэрль прикрыл глаза, вызывая полузабытое ощущение дороги, в кромешной тьме отражаемой во множестве зеркал. Там еще был странный, казавшийся живым слабый ветер, а далеко впереди летел огонек, за которым надо было бежать. Ветер… Он коснулся лица, как слепец, желающий узнать, с кем имеет дело. Можно открыть глаза и выйти вон, но тогда Хозяин Вархи останется недоступен, а эльфы будут связаны своей стражей. Отступать нельзя, он пройдет этим путем, потому что, кроме него, некому.

Вспышку Нэо увидел даже сквозь сомкнутые веки.

– Свете Всемилостивый, – почти простонал Аддари, – что это?!

– Этим путем отсюда ушел наш «приятель», – быстро проговорил Роман, – сначала в Серое море, потом в Варху. Все, эмикиэ. Прощаемся. Аддари, Норгэрель, ступайте дорогой Рене, он сделал это подземелье безопасным. Норгэрель, когда выберетесь, пошли весточку Гибу, тот всегда найдет Скитальца или, если он в море, придет сам. Скоро вы будете в Вархе.

– … к которой я, по словам того же Рене, не должен приближаться, – усмехнулся Норгэрель. – Я знаю, что ты задумал, Нэо. Ты решил схватить тварь в ее же логове, и не думай, что я отпущу тебя одного.

– А я не отпущу вас обоих, – не допускающим возражений тоном заявил Аддари. – А, – махнул рукой Нэо, – бездна с вами!

– Ну, – засмеялся Солнечный, указывая на насторожившуюся лльяму, – бездна-то как раз с тобой.

2896 год от В.И.

7-й день месяца Дракона

АРЦИЯ. МУНТ

Предоставленный самому себе парк за особняком Бэрротов изрядно разросся. Сильные растения глушили слабые, необрезанные ветки торчали во все стороны, а сорвавшийся словно с цепи бесов вьюн превратил столь любимый покойным Антуаном лабиринт-каприз в непроходимую чащу. Пьер Тартю подарил оставшийся без хозяев дворец Его Высокопреосвященству, но Клавдий боялся этого места, как чумы. Его многие боялись. Кто-то слышал, как в заколоченном доме звучала мирийская гитара, кто-то видел две тени – женскую и мужскую, кому-то привиделся огромный черный конь, рывший копытом воду старого пруда, словно это был песок.

Кардинал, чья знаменитая трусость была подвергнута серьезнейшему испытанию не менее знаменитой жадностью, обращался за помощью и в Красную Палату, и к Предстоятелю антонианцев. Камилл Дюбар лично обошел дворец и парк с Кристаллом Поиска, но ничего не нашел. Илларион же посоветовал Клавдию молить Триединого о прощении, а не думать о мирском на краю пропасти. Кардинал, расценив это как совет держаться подальше от здания, предыдущие хозяева которого в одночасье погибли необъяснимой и страшной смертью, вывез из комнат все, что представляло хоть какую-то ценность, заколотил окна и двери и запер ворота. Так стремительно зарастающий парк оказался в полном распоряжении бродячих собак, кошек, птиц и насекомых.

Никто и не подумал обратить внимание на крупную бабочку, перелетевшую через высокую ограду и устремившуюся в центр запущенного лабиринта. Когда-то там бил фонтан, украшенный скульптурой мраморной лисицы, теперь бассейн был сух, а на его краю сидели двое. Стройный голубоглазый человек задумчиво поигрывал кинжалом, его собеседник, как две капли воды похожий на снящегося всем арцийским прознатчикам и стражникам маркиза Гаэтано, грыз травинку и смотрел в выгоревшее летнее небо.

– Рене, – окликнул он приятеля, нехорошо улыбнувшись, – а ведь уже полдень! Книга Книг опять соврала.

– Арде, – голубоглазый вбросил кинжал в ножны. – Итак, Антипод, коему после свершения Последнего Греха должна была достаться Тарра, так и не явился, и отпущенные ему семь месяцев, семь дней и семь ор прошли. Жаль, но, похоже, любимое пугало церковников сродни Звездному Старцу [36]. Зря я задержался.

– Ты успеешь, им еще плыть и плыть.

– Верно, – откликнулся Рене, – но пойти на поводу у этой писанины было глупо. О, кого я вижу!

– Меня, – сообщила бабочка, спускаясь на траву и принимая человеческий облик. – И что б вы без меня делали?

– Серпьент, – золотисто-зеленоватые глаза «маркиза Гаэтано» слегка сузились, – ты был в храме?

– Был, – самодовольная физиономия Крапивника сразу поскучнела, – отвратительное место. Дохлое. Елка, и та завянет.

– Ты сделал все, как надо?

– Если не доверяешь, сам бы и лез в эту осень, – огрызнулся Кулебрин. – Этот ваш лиловый ночи напролет стоит на коленках, пялится на стенку и себе под нос бормочет.

– А что со стенкой?

– Мокрая она.

– Мокрая?

– Ага, в потеках. Развалится эта дрянь скоро, точно говорю! Вот шуму-то будет… Хорошо б этого лилового придавило, ненавижу.

– Почему? – быстро переспросил Скиталец.

– А потому, проешь его гусеница, что важный очень. И тупой, как замшелый пень. Жизни нет давно, а торчит, да еще дрянь всякая в нем гнездится.

– Серпьент, – спокойно сказал Рене, – смотри на меня. Внимательно смотри. Что ты видишь?

– Бум-бум-бум, – Крапивник нахмурился. – Врешь! Быть не может!

– Может, – губы Скитальца дрогнули в улыбке, – ты сказал, в Илларионе нет жизни? Он похож на меня? Хоть чем-то?

– Нет, – Кулебрин был на удивление краток, – ничего похожего. Ты все равно наш, таррский, а этот чужой. Такой чужой, что чужее не бывает. Может, ты и умирал, но ты живой, а этот хоть и не сдыхал, а дохлый. А больше ничего сказать не могу. Разит там чем-то, внизу особенно.

– Не кровью?

– Кровь была, но высохла, только пятна на стенках остались… Много пятен. Ну, не знаю я, что там такое! Слушайте, может, вы все это спалите, а? А я потом сверху крапиву выращу, и всем хорошо будет. Или хотя бы клирика этого прибьете?

– Мы подумаем, – очень серьезно ответил Рене, – правда, Эрасти?

– Обязательно. А что женщина?

– Ведьма, – припечатал Серпьент, – и тоже дохлая, но иначе. Я у нее чуть не завял, но теперь все знаю! И что бы вы без меня делали?!

– Серпьент, – поднял бровь Проклятый.

– Ладно уж… Ведьма эта путается с другой, посильнее. Та, то есть то – нет, ее можно вызвать, но сначала кто-то должен завянуть.

– Завянуть? – переспросил Рене.

– Умереть, – пояснил Эрасти. – Анастазия открывает кому-то Проход чужой жизнью.

– Этой ночью завяло трое, – добавил Крапивник, – в том же доме. И еще там цветы не живут.

– Весело, – присвистнул Рене, – меня вот цветы не боятся.

– А чего тебя бояться? Так вот, эта ведьма, проешь ее гусеница, запирается, надевает на себя мерзкие штуки и зажигает ими свечи.

– Ими?

– Угу. Тронет свечку кольцом, та и загорится, только огонь неправильный. Там все неправильное, и сама она неправильная, а уж зеркала у нее… В одно вторая и залазит. А с ней зверь, хуже не придумаешь.

– Белый олень?

– Может, вы его как оленя и видите, но тварь эта травку есть не станет. Только недолго я на него любовался, хозяйка его в другое зеркало отправила. К ведьме, что все это затеяла, и они куда-то ускакали. Фу, пакость! В одном зеркале пусто, в другом – чужачка эта, а посредине ваша Анастазия торчит – то ли спит, то ли померла.

– Долго так продолжалось?

– Долго, я желтеть начал. Из-за свечек этих осень наступает, да еще та, в первом зеркале, бормотала.

– Что?! Что она говорила?! Ты запомнил?

– Не, – покачал головой Серпьент, – тихо и не по-нашему. Но она довольна была, проешь ее гусеница.

– Что было, когда вернулся олень?

– А ничего. Свечки погасли, зеркала стали зеркалами, а ведьма проснулась, сняла камни и пошла себе. Ну, а я за ней. Может, вы хотя бы ее убьете?

– Их убью я, – жестко сказал Эрасти, – обеих, но сначала ты туда вернешься и посмотришь, что будет делать Анастазия и с кем говорить. Вряд ли она каждый день жертвует тремя сестрами, видимо, ей что-то было очень нужно.

– Ладно, – буркнул Крапивник, – если ты потом ее прикончишь, я готов. Только она в храм поперлась до вечера. Можно, я пока во дворец слетаю?

– Можно, – засмеялся Рене, – но ведь ты там уже напакостил.

– Я хочу посмотреть, как он чешется, – на лице Серпьента появилось мечтательное выражение. – Этот Пьер, проешь его гусеница, заявил, что болячки у него в наказание за грехи страны, и он их искупает. Искупает, как же! Шестерых медикусов в тюрьму отправил… И главного повара заодно. Ну, я полетел.

– Серпьент, – Эрасти был очень серьезен, – хочешь смотреть – смотри, но никуда не встревай. Если Тартю вылечат, не беда, главное, чтоб о тебе никто не догадался. Твое дело – Анастазия.

– Учи ученого… Если ты похож на моего друга, это еще не значит, что…

2896 год от В.И.

21-й день месяца Дракона

АРЦИЯ. МУНТ

О приходе Бекко Ее Иносенсии всегда докладывали незамедлительно, как бы занята она ни была. В этот раз мириец появился, когда Ее Иносенсия молилась, вернее, думала о чем-то своем, глядя на изображение святой, у ног которой лежал белый олень. Когда прознатчик вошел, Предстоятельница опустила плотную ткань, скрывшую изображение. Последнее время взгляд святой не то чтобы раздражал, но Анастазия предпочитала заниматься земными делами, занавесив икону.

Бекко, как всегда, обжег свою сигнору обожающим взглядом, Ее Иносенсия протянула любимому шпиону руку для поцелуя.

– Я полагаю, вы из Оргонды? Война еще не закончилась?

– Да возрадуется Ее Иносенсия! Война только началась.

– О разгроме Аршо-Жуая я наслышана. Тигр оказался удачливей волка…

– Чтоб не утомлять мою сигнору, с чего мне начинать?

– С того, что случилось после взятия Краколлье.

– Извольте. Жоселин собрала еще одну армию. Эллские наемники и пожелавшие выслужиться нобили. Регентша преувеличивает численность и мощь своей покупки.

– Не сомневаюсь, что Бекко ре Бейра знает правду.

– Знает, – поклонился прознатчик, – в третьей ифранской армии, которой командует маршал Фобан, четыре тысячи тяжеловооруженных конников, шестнадцать тысяч пехотинцев и шесть тысяч стрелков. Эти достойные господа воссоединились с теми, кто брал Краколлье. К слову сказать, бой, который дали оставшиеся в лагере арцийцы, неприятно поразил цвет ифранского рыцарства. Они начали бояться.

– Я знаю про Паже. Он поступил глупо…

– Ее Иносенсия никогда не ошибается. Андре Паже и его люди могли сохранить свою жизнь, уйдя с ополченцами, но, умерев под «волчьими» и «тигриными» сигнами, напомнили нашим ифранским друзьям, что есть нечто подороже денег.

– Похоже, вы на стороне погибших.

– Я – мириец, моя сигнора, и ценю танцующих со смертью дороже бегущих за золотом.

– Не отвлекайтесь. Что делают первая и третья ифранские армии?

– Ловят Тигра за хвост, – блеснул зубами Бекко.

– Опасное занятие.

– Арде. Маршал Фобан сделал то, чего не сделал бедняга Жуай, а именно: форсировал Ньер у Кер-Женевьев. Переправился он довольно лихо, обложил цитадель и предложил сдаться.

– Что ему ответили?

– Эти слова не годятся для слуха Ее Иносенсии. Скажу лишь, что оргондцы были весьма грубы и, без сомнения, читали письмо Гварского Лося Пьеру Тартю. Фобан испугался, так что смерть Паже, по большому счету, оказалась не столь уж глупой. Ифранцы не рискнули с налета штурмовать старую крепость, в которой хорошо, если бы было пять сотен воинов и тысячи две ополченцев. Ее Иносенсия будет смеяться, но они перешли к осаде, оказавшейся, впрочем, недолгой. На третью ночь подошел Сезар Мальвани, деблокировал крепость, вывел гарнизон и растворился в тумане, засыпав Фобана цветами.

– Энрике сделал Мальвани щедрый подарок. Говорят, все букеты Диего Артьенде имеют смысл.

– Да, Фобан получил стрелолисты, златоцветы и гвоздики четырех сортов. На языке цветов сие означает надежду на будущую встречу и извинение за то, что предыдущее свидание было недолгим.

– Где Мальвани?

– Везде и нигде. Фобан направился к Лиарэ, а оргондская армия исчезла. Тигр неглуп. Разбить ифранцев в сражении, сохранив войска, ему не под силу, но сделать жизнь Фобана невыносимой он может. И он это сделает, даже если падет Лиарэ.

– Марта Тагэре в столице?

– И Миранда Мальвани тоже. Они вывезли только наследника. Шарль-Анри в Мирии под защитой герцога Энрике.

– Значит, Сезар рискнул женой и матерью.

– Скорее эти дамы рискнули собой сами. Вдова Анри после смерти маршала не боится ничего, а Марта – Тагэре, и этим все сказано.

– Кто выиграет войну? – глаза Анастазии требовательно сверкнули.

– Я бы поставил на Тигров. Коня против мула. Если, разумеется, уцелеют вожди.

– Бекко, – Анастазия вновь была сама невозмутимость, – пусть спор Мальвани и Пата решит судьба. Ты останешься здесь.

– Слушаю Ее Иносенсию.

– Ты вернулся из опасного путешествия, так возблагодари Триединого за то, что он тебя сохранил.

– Моя сигнора хочет, чтобы я заказал благодарственный молебен в храме Триединого?

– Это было бы уместно, Бекко. Его Высокопреосвященство Илларион произносит блистательные проповеди, но, говорят, он нездоров. Будет жаль, если вы упустите возможность его услышать…

– Я немедленно отправлюсь в храм.

– Отчего же немедленно? Вы только что сошли с коня, а забота о душе не должна губить тело.

2896 год от В.И.

21-й день месяца Дракона

АРЦИЯ. МУНТ

Нужно было возвращаться во дворец. Ее Величество ждала свою наперсницу, отлучившуюся к Ее Иносенсии, а Ее Иносенсия оказалась занята. Сестра Теона передала, что аудиенция отменяется, так как прибыл сигнор Бекко. Мария прекрасно знала влюбленного в Предстоятельницу мирийского красавца, он был умен, циничен и весел, как все мирийцы. «Все мирийцы»? Она и видела-то лишь двоих.

Мария около оры проболтала с сестрами, выслушав ворох никому не нужных глупостей. Ее не должны считать выскочкой и задавакой, ведь самые опасные враги – это обиженные подруги. Колокол отзвонил два раза, и сестра-наперсница с недовольной гримаской поднялась. Это не было ложью, она и впрямь устала от дворца Анхеля, вернее, от короля и королевы, занявших и осквернивших чужое место. Нора была жалкой и глупой, у нее не имелось ни гордости, ни ума, только слезы и живот. И то и другое вызывало у сестры-наперсницы отвращение. Маргарита всегда была скрытной и сдержанной, но после незадавшегося путешествия эти качества начали стремительно таять. Впору было браться за успокоительные настойки или… за царку, как в той подлой гостинице, как же она называлась?

Молодая женщина поправила покрывало и спустилась вниз, где несли дежурство рыцари Оленя. Кто-то из них проводит ее во дворец – циалианская сестра никогда не ходит без защиты.

– Приветствую сестру Марию.

Бекко. Конечно же! К Анастазии только что поднялась настоятельница Фэй-Вэйи, прибывшая за телами умерших сестер. Предстоит долгий разговор, затем начнется прощание. Мария не желала знать, почему в обители так часто умирают…

– Я рада видеть сигнора.

– Все входят, а сестра Мария выходит?

– Меня ждут во дворце.

– Я могу проводить сестру, если мне одолжат рыцарский плащ.

Разумеется, плащ появился немедленно: Бекко ре Бейра был не последним человеком в ордене Оленя, хотя с разрешения Ее Иносенсии обычно носил светское платье. Мария была рада его обществу, Бекко был куда занятней маявшегося в приемной молодого Мишеля Кадо с его щенячьими глазами.

Ре Бейра в белом плаще, берете с пером авеструса и кохалонговом ожерелье на плечах был великолепен. Мария оперлась на поданную ей руку, и они вышли на улицу. Мириец развлекал благочестивую сестру разговорами об оргондской войне и ифранском дворе, благочестивая сестра улыбалась и задавала вопросы. На перекрестке улиц Святого Мишеля и Мясной Мария споткнулась, спутник ее подхватил и отпустил на мгновение позже, чем требовала учтивость. Бедный Бекко, он выходит от Анастазии и отправляется на поиски шлюхи. Ее Иносенсия как-то сказала, что прознатчик никогда не выбирает женщин, похожих на нее, и это – признак истинной любви.

Предстоятельница водит мирийца на поводке больше десяти лет и ни разу ему не уступила. Анастазия никого не любит и никогда не любила. Сестры уверены, что она – девственница. Раньше Мария считала так же, но теперь ей кажется, что Предстоятельница вкусила запретных радостей.

– Сестра всегда так задумчива? – поинтересовался Бекко, галантно придерживая спутницу под локоток. – Мне кажется, дворец Анхеля не самое веселое место в мире.

Как же он был прав!

– Я бы сказала, самое невеселое, – подтвердила Маргарита Тагэре и почувствовала, как бедро рыцаря на мгновение прижалось к ее бедру. Следовало отстраниться и обдать наглеца зимним холодом, но Мария предпочла «не заметить».

– Скажи, каков твой дворец, и я скажу, что ты за король, – засмеялся мириец, – я слыхал, ваше новое величество скупее всех скупых и при этом требует, чтобы с ним носились, как с атэвским калифом. Бедная Арция!

Что он знает об Арции, этот южанин?! Это она каждый день видит на троне Волингов кошачье отродье. На своем троне!

– Вы правы, сигнор ре Бейра. Пьер Тартю уже не «Ваша Милость», а только и исключительно «Ваше Величество». Он – господин, остальные – слуги.

– Что ж, если не можешь быть первым среди равных, стань шишкой на ровном месте, – заключил Бекко. – Тагэре мог себе позволить сидеть на подоконнике и перекусывать на ходу. Волк и в яме – волк, а крыса и в золотом ящике – крыса. Этот образчик бережливости и в самом деле ввел рацион для придворных?

– Да, и прескверный. Свита королевы получает к завтраку три рэны [37] сидра.

– Никогда не поверю, что прелестные дамы пьют крестьянский напиток.

– В том-то и дело, – следовало рассмеяться, а она едва сдерживается от крика, – что не пьют. Теперь те, кто несет службу при дворе, посылают слуг в ближайшие трактиры, разумеется, за свой счет, а невыпитый сидр достается гвардейцам.

– Только не говорите, что охрану Тартю тоже не кормит. Не поверю.

– Охрану кормят, и хорошо. Король боится вашего соотечественника.

– Маркиза Гаэтано? – уточнил мириец. – Правильно делает, что боится. Я видел его глаза, когда он шел убивать Дафну, а ведь старуха всего-навсего наложила лапу на его сестру. Пьер ударом ножа не отделается.

– Я не знаю Кэрну, – Мария с тоской взглянула на дворцовые ворота, за которыми ее ждали Нора и ненависть, – но он не торопится со своей местью.

– Значит, у него есть дела поважнее. Готов поклясться, неистовый Рафаэль отыскал или Александра, или, что вероятнее, его детей, но он вернется. Байланте платят не только свои долги, но и долги друзей, а Кэрне придется расплачиваться за целую стаю.

Неужели маркиз Гаэтано в Гран-Гийо? Бред, она перемудрила в своем желании всех обойти. Мириец среди северян заметней, чем вороной конь на снежном поле. Бекко – лучший прознатчик Ее Иносенсии, он не ошибается. Кэрна где-то прячет детей Тагэре, но это не может длиться вечно. Он вернется и прикончит Тартю. Вот тогда-то она и откроет свою тайну. Жаль, маркиз Гаэтано ненавидит циалианок.

– Сигнора, мы пришли.

– Простите, я задумалась.

– О чем, если не секрет?

– О ваших земляках. Они ненавидят орден.

– Можно ненавидеть орден и делать исключение для некоторых сестер, – Бекко крепко сжал локоть своей спутницы. – Приходите после вечерней службы на улицу Цветочниц в трактир «Зеленая повозка» и скажите хозяину, что вас ждут.

– Вы с ума сошли!

– Не забудьте надеть плащ с капюшоном, – сильные пальцы разжались, – вы придете, потому что вам скучно так же, как и мне.

Мария высвободила руку и гордо вошла в ворота. Подмывало оглянуться, но она удержалась – мирийский прознатчик и принцесса Тагэре ночью в жалкой гостинице?! Смешно…

Бекко давно исчез в паутине городских улиц, и сестре-наперснице стало не до него. Она выслушала очередные причитания Норы, подержала руку на ее животе, с трудом сдерживая тошноту, побеседовала с Его Величеством о здоровье Ее Величества и Ее Иносенсии, полюбовалась на безгубую рожу маршала Рогге и лиловые шелка его супруги. Крысы даже в золотом ящике крысы, Бекко прав. Это ее дворец, ее корона, ее королевство, но всем завладели крысы. Ничего, на каждую крысу найдется кошка! Кэрна убил Дафну, а она была сильной колдуньей, одной из сильнейших в ордене. На байланте защитная магия не действует. Он доберется и до Тартю, и до Рогге, и до уцелевших Вилльо, а пока нужно сцепить зубы и ждать.

Вечером Мария набросила плотный плащ и отправилась на улицу Цветочниц. Она прекрасно знала, что произойдет, но клин вышибают клином. Странно, что Хозе и Бекко – земляки, хотя Бекко и постарше. Мирия – маленькая страна, возможно, они даже из одного города, но ре Бейра – нобиль, а Хозе – авантюрист. Авантюрист и наглец, воспользовавшийся ее глупостью. Любопытно, почему он так ненавидит циалианок, хотя кто их любит? Люди всегда ненавидят сильных, она согласна на ненависть в обмен на силу и власть, но власть мирскую. Маргарита Тагэре должна взойти на трон предков, цель поставлена, а средство она отыщет.

Проще всего признаться во всем Анастазии, но расстаться со своей тайной означает из игрока превратиться в игрушку, в племенную кобылу, как Элеонора Вилльо. Если терпеть такого слизняка, как Пьер, так лишь для того, чтоб, родив наследника, пойти по стопам Иволги, но Нора способна только хныкать и расставлять ноги. Маргариту аж передернуло – после ландейского приключения отвращение сестры-наперсницы к Тартю стало чуть ли не осязаемым, но она дождется, пока мириец расплатится с долгами.

Улица Цветочниц оказалась совсем небольшой. Харчевню Мария увидела сразу – пузатый, гостеприимный дом за низким забором; перед домом – цветничок, посредине которого торчит выкрашенная в зеленый цвет телега. Молодая женщина воровато оглянулась и вошла. В общем зале сидело несколько мещан, а у стойки протирал кружки пожилой человек в зеленом фартуке и зеленых же нарукавниках. Мария сказала, что ее ждут, и хозяин равнодушно приоткрыл маленькую дверь за стойкой. Девушка поднялась по узкой скрипучей лестнице. Бекко услышал и распахнул дверь.

Принцесса рода Тагэре шагнула в низкую опрятную комнату с широкой кроватью и придвинутым к ней столиком, на котором стояло вино. Ре Бейра без лишних слов снял с нее плащ, рывком поднял гостью на руки и бросил на постель лицом вниз. Мария попробовала перевернуться, ей не позволили. Бекко был сильным, умелым и прекрасно знал, чего хочет. Второй раз он взял ее обнаженной, заставив долго и медленно раздеваться, а в третий раз вынудил его просить, и она бесстыдно умоляла, забыв обо всем, даже о том, чьей дочерью была.

Ночь пролетела быстро и не так уж плохо, но лошади на цветущем лугу в этот раз Маргарите не снились, может быть, потому, что она пришла к Бекко трезвой, думая не о смерти, а о троне.

Мириец ушел первым, оставив в ее полном распоряжении комнату и сказав, что будет ждать здесь же ровно через кварту. Маргарита гордо промолчала, но Бекко и не ждал ответа. Он отвесил глубокий, церемониальный поклон, громко рассмеялся и исчез. Мария допила оставшееся в ее кубке вино и потянулась к платью. Оно было измято, но не слишком сильно, зато волосы… Молодая женщина с непонятно откуда взявшейся злостью принялась за спутанные пряди. В Мирии волосы у женщин черные и жесткие, с ними легче, а она – блондинка. Проклятый бы побрал этого Хозе… Хозе? Он-то тут при чем? Мария отбросила гребень и закусила губу.

В дверь постучали. Пожилая служанка принесла горячую воду и предложила свои услуги. Руки у нее были опытными и равнодушными, как и у Бекко. Покончив с работой, старуха спросила, что подавать на завтрак. Похоже, они знают ре Бейру не первый год, но для них он сигнор Роберто. Интересно, сколько женщин побывало в этой комнате до нее и многие ли носили белое покрывало? Бекко любит одну, а спит с десятками. Маргарита Тагэре – одна из многих любовниц мирийского прознатчика! Слава святой Циале, он у нее тоже не первый, хотя Хозе ничем не лучше.

Маргарита позавтракала, накинула плащ и вышла из гостиницы. Город просыпался, высунувшаяся из окна служанка торговалась с зеленщиком, на углу бранились две толстухи, к воротам пекарни подъехала повозка с мукой.

Законная дочь Филиппа Четвертого брела по утреннему Мунту. Через кварту она вернется к Бекко. Будь мириец в нее влюблен, она б с ним не связалась, но она ему нужна не больше, чем он ей. Ре Бейра – умелый любовник и толковый собеседник, но с ним придется держать ухо востро. Бекко помешан на Анастазии и ради ее благосклонности предаст кого угодно. Да и она сама, случись что, не задумываясь, откупится головой любовника. Она – не лебедь и не волчица, а кошка, у нее один долг – перед самой собой.

ЭСТЕЛЬ ОСКОРА

Так уж вышло, что Луи Трюэля первой встретила я. Граф прискакал глубокой ночью, когда не спали только стражи, кошки с хафашами и ваша покорная слуга. Сандер воевал в краях, почитавшихся моими родными, а я мало-помалу отвыкала от привычек спать, мерзнуть, уставать и так далее, вновь становясь тем странным созданием, которое из меня слепили судьба и милая привычка плыть против течения. Ликия могла любить и ждать, Эстель Оскора ждала только боя.

Ночи я чаще всего коротала на Арсенальной башне, то воюя с лезущими в голову глупостями, то пытаясь услышать Ройгу, то следя за летучими мышами, которых в Высоком Замке развелось видимо-невидимо. Они про меня знали, стража – нет.

Одинокого всадника я увидела издали и почти сразу же узнала. Луи был горд и счастлив, радость из него прямо-таки рвалась. Что бы там ни говорили, прочитать чужие мысли без согласия собеседника невозможно, зато совсем нетрудно «подслушать» обуревающие человека чувства.

Я легко сложила «два» и «два». Счастливый Трюэль был вестником победы и никем иным. Сандер и Анджей послали в Гелань именно его, потому что здесь была Беата, но она глубоко спала. Может, ей и снился жених, но просыпаться даненка не собиралась, и я ее разбудила. Внушить девушке непреодолимое желание одеться и выйти, нет, выбежать во двор было проще простого. Я не отказала себе в удовольствии посмотреть на встречу влюбленных, в конце концов, это я ее устроила. Без моей помощи Луи и Беата свиделись бы лишь поздним утром да еще на чужих глазах.

Вышколенные Анджеем стражники по моему наущению нагло пренебрегли своими обязанностями. Они пропустили Луи в замок, не удосужившись ни проводить его до конюшен, не поддержать стремя. Во внутренний двор граф въехал один-одинешенек, и в это время на крыльцо вылетела Беата.

Это было красиво, как в песне. Луи соскочил с коня, они бросились друг к другу и застыли, облитые звездным сиянием. Она то смеялась, то всхлипывала и рассказывала, как что-то ее заставило проснуться и выйти навстречу, он целовал ее волосы и руки, говорил самые правдивые и самые прекрасные слова в мире. Я тихонько, хотя они никогда бы меня не заметили, отступила назад и поднялась к себе.

Утром «разбудившая» меня Ванда восхищенно тараторила, рассказывая о победе и подвигах дана Шандера. Луи и Беата прямо-таки лучились счастьем, впрочем, в этот день в Высоком Замке я заметила только одно злое лицо. Разумеется, это была Гражина. Я смотрела на разъяренную, никому не нужную красавицу и тонула в прошлом. За спиной арцийского графа и таянской даненки маячили Клэр и Тина, а Эанке, глядя на них и на меня, исходила ядом. Все повторялось – и любовь, и зависть, и ненависть. Луи и Беата не могли наглядеться друг на друга, а Гражина, по выражению Ванды, только что не кусалась, и ничего хорошего это не обещало. Я не понимала, откуда в таком молодом и, в общем-то, красивом создании столько злости. Беата была слишком счастлива, чтоб обращать внимание на шипение сестры, других это даже забавляло. Других, но не меня, и я начала следить за Беаткой, когда та оставалась одна.

Несколько дней ничего не происходило, но мое подлое предчувствие и не думало исчезать, отравляя и радость победы, и ожидание Сандера. Последний из Королей, оказывается, успел побывать в Вархе. Эмзар его принял и признал, уж не знаю, о чем они там говорили, но Александр не был бы Александром, не передай подаренное ему Лебединым Королем кольцо мне. Я прекрасно помнила этот перстень – очень темный звездчатый сапфир в окружении черных бриллиантов, как и все эльфийские кольца приноравливающийся к руке хозяина. Когда Луи надел мне его на палец, я чуть себя не выдала. Не будь Трюэль столь влюбленным, он бы наверняка что-то заподозрил. На мое счастье, его проницательность глубоко спала, зато моя подозрительность, на его счастье, бодрствовала. Именно она погнала меня в Закатный садик, куда имела обыкновение уходить Беата со своим вышиванием. Девушка закончила «волчий» плащ для жениха и взялась за такой же для Сандера.

Луи обожал своего короля, а Беата была зеркалом, отражающим чувства любимого. Я со стены рассеянно наблюдала за сосредоточенно склоненной над синим шелком головкой, когда через единственную калитку в садик ворвалось несколько огромных горных псов. Днем этих зверей, подчинявшихся только псарям-гоблинам, держали в специальных загонах, а на ночь выпускали во внешние дворы. Беата закричала и бросилась бежать, но бежать было некуда. Выход из Закатного садика был лишь один, а спастись от таких собак бегством мог разве что эльф.

Псы знали, что те, кто бегут и кричат – враги, которых нужно хватать и рвать. Раздумывать было некогда, и я отшвырнула собак от насмерть перепуганной девушки. Вожак стаи оказался самым невезучим, его проволокло по земле и шмякнуло о единственный дуб, росший в садике, остальных просто отбросило к стене. Я не дала псам опомниться, оглушив их другим заклятием, на сей раз эльфийским. Теперь их хозяйкой была я. Не могу сказать, что мне доставляет удовольствие собачье обожание, но не убивать же злосчастных сторожей из-за того, что они слишком рьяно исполняли свои обязанности. Бежать к башне, где имелась лестница, было слишком долго, и я, оглянувшись по сторонам, прыгнула со стены, надеясь, что Беате не до того, чтоб вертеть головой. Оказавшись на земле, я приказала собакам подойти ко мне, и, видимо, перестаралась, потому что бедняги поползли на брюхе, жалобно поскуливая.

Я велела им лечь и совсем было собралась успокоить Беату, но опоздала. Возле нее уже суетилась какая-то женщина и двое стражников. В Закатный садик повалили люди, и одной из первых прибежала Ванда. Кто-то предложил перестрелять собак, но это было неправильно и несправедливо. Появилась королева Данута, примчался смертельно бледный Луи и следом за ним наспех одевшиеся псари, отсыпавшиеся после ночи. Я с наслаждением вернула зверей тем, кому положено.

Собаки, поджав хвосты, поплелись за гоблинами, за ними потянулись и остальные. Данута была настоящей госпожой, стоило ей поднять бровь, и обитатели замка поняли, что их присутствие излишне. Нас осталось пятеро. Луи обнимал дрожащую Беату, Ванда угрюмо молчала, королева тоже не сияла счастьем. Вернулся один из гоблинов и что-то прошептал. Данута кивнула головой. Псарь ушел, и жена Анджея повернулась к нам.

– Кто-то бросил в собачий загон кошку, а потом отпер дверцу и прикрыл ворота, ведущие в другие дворы.

– Кто-то? – буркнула Ванда. – Гражинка, больше некому.

– Может быть, но если ее никто не видел и она не признается, наше подозрение так и останется подозрением.

– Если б не Ликэ, – пролепетала Беата, – они бы меня загрызли.

– Вряд ли, – попробовала улыбнуться я, – просто сбили бы с ног и испачкали платье.

Луи прижимал к себе девушку, глядя на меня такими глазами, что я была готова провалиться сквозь землю. Я отнюдь не была уверена, что удостоюсь подобной благодарности, если и впрямь остановлю обещанное нам в будущем году светопреставление. Тишину нарушила Данута:

– Луи, Беата, будет неплохо, если вы навестите Стефана и сами пригласите его на свадьбу. На границе сейчас тихо, а вам надо развеяться.

– Мы с Ликией тоже поедем, – захлопала в ладоши Ванда. – Я соскучилась по Стефку, и потом… Дана Ликия, вы покажете мне Тахену? Про нее столько говорят, но никто ничего не знает. Раз Тахена вас пропустила, она вас любит. Она нас пустит?

– Разумеется, пустит, – подтвердила я, – но сначала тебя должна пустить мать.

– Пусть едет, – улыбнулась Данута, – в четырнадцать лет самое время посмотреть на чудо.

– Тогда решено, – радость Ванды захлестнула и меня, – я покажу тебе Тахену, но только тебе.

– А другие сами не пойдут, – заверила Ванда.

2896 год от В.И.

24-й день месяца Дракона

ЮЖНЫЙ КОРБУТ. ГАР-РЭННОК

Садан наверняка обиделся, да и сам Александр чувствовал себя неуютно, но спорить не приходилось. Орки во что бы то ни стало решили внести его в свою столицу на щитах. Отказать горцам в этом удовольствии означало нанести им огромную и незаслуженную обиду. Пришлось, поручив черногривого заботам Ежи (влюбленного Луи они с Анджеем отправили в Гелань с вестью о победе), подняться на живой помост, и гоблины вступили на заполненные народом улицы.

Дома были разукрашены ветвями лиственниц и треугольными черными флагами с Белой Стаей. Под ноги победителям бросали цветы, люди что-то кричали, смеялись, махали руками. Сандер не сомневался – скоро девушки начнут подбегать к воинам и целовать их, а к вечеру все будут пить, петь и плясать прямо на улицах. Так бывает всегда, в какой бы город или село ни возвращались победители.

«Зубры» двигались размеренным шагом, не похожим на их походную волчью рысцу, волынщики и барабанщики играли что-то торжественное, чего Сандер раньше не слышал. Стоя на плечах с