Book: Красное на красном



Вера Камша

Красное на красном

Купить книгу "Красное на красном" Камша Вера

Во время войн спартанцы носят одежды красного цвета…

Если кто из спартанцев бывает ранен, врагам это незаметно, так как сходство цветов позволяет скрыть кровь.

Плутарх

Я всегда шел по линии наибольшего сопротивления.

Н.Гумилев

Пролог

Одинокий

В городе, который некогда назывался Кабитэла, а ныне – Оллария, цвела сирень. Ее белые и лиловые свечи, как и положено горящим свечам, были обречены. Обречены были и воркующие на крышах голуби, и суетящиеся на улицах люди, и сам этот мир, но неизбежность конца придавала весеннему городу некое горькое очарование. Трудно любить то, что всегда было и всегда будет, зато осознание того, что «это в последний раз», оживляет притупившиеся чувства, и ты замечаешь вещи, которые раньше не замечал, и сердце твое разрывается от любви и боли.

Одинокий в последний раз шел улицами Олларии – этот мир становился опасен. Скоро старая, добрая Кэртиана будет вотчиной раттонов, пройдет еще несколько веков, и то, во что превратится некогда вольный и радостный мир, придется уничтожить. Из великого Ожерелья выпадет еще одна бусина – не столь уж и страшная потеря, ведь сама Нить уцелеет.

Шедший цветущим городом гость понимал, что беда случится не завтра. То, что для него было «скоро», для смертных означало почти «никогда». Люди, спешащие по своим делам и странным образом не замечающие высокого чужака, успеют долюбить, досуетиться, доненавидеть, равно, как и их дети, внуки и правнуки. И все равно Одинокому было мучительно жаль исполненный жизни город с его каштанами и сиренью, щебечущими скворцами, красными черепичными крышами и булыжными мостовыми.

Люди… Одинокий усмехнулся – он ведь тоже БЫЛ человеком. Был, пока не прошел Костры Этерны. Его никто не вынуждал – в пламя Этерны нельзя ни столкнуть, ни заманить. Он сам выбрал свою судьбу, согласившись умереть, чтоб воскреснуть Стражем Заката, вечным воином и странником, давшим клятву хранить Ожерелье.

Одинокий не знал, как и где начался его путь, – Нить длинна, а его память сгорела в вихре лилового огня, огня цвета увядающей сирени. Нет, он ни в чем не раскаивался и ни о чем не жалел, – бесконечный бой, в котором не может быть победы, стал его прошлым, настоящим и будущим, не оставив места для сомнений и тоски, но в некоторых мирах страннику хотелось задержаться. Одинокий полагал, что эти миры чем-то напоминали его прежнюю родину, но чем – не знал и не мог знать. Все, что случилось до того, как будущий Страж Заката шагнул в лиловый костер и адская боль разорвала в клочья сознание, исчезло.

Это было разумно – прошлое имеет над нами слишком большую власть. Те, кто держит на плечах небо, должны быть свободны от былых привязанностей и долгов, но весенняя Кэртиана пьянила и печалила. Может, все дело было в цветущих каштанах и сирени, а может, в чужих улыбках или в стремительных острокрылых ласточках…

Одинокий протянул руку, и могучий каштан медленно склонил ветви навстречу чужаку. Сильные пальцы легко коснулись цветочной грозди, и путник чему-то улыбнулся, по-кошачьи сощурившись. Он мог обернуться стариком, юношей, женщиной, леопардом, драконом, наконец, но предпочитал оставаться самим собой. Внешность – единственное, что оставил ему лиловый огонь. Страж Заката надеялся, что кто-то когда-то любил его именно таким. Или ненавидел. Одинокий не сомневался, что всегда был воином, но все остальное… Было ли ему что терять? Хотелось верить, что было.

Иногда он пытался придумать себе человеческое прошлое, счастье, от которого отказался, последовав за позвавшей его адой, но выдумки или таяли, как облака, или жгли, как раскаленное железо. Вечный воин, он сочинял сказки о великой любви и преданной дружбе, а они не сочинялись. Он видел себя умирающим от удара в спину, ожидающим пыток и казни, скитающимся в чужих краях, идущим сквозь чужую зависть, злобу, презрение, но не счастливым. Отчего-то казалось, что в его жизни ненависти было больше, чем любви, а боли больше, чем радости, и все равно Одинокий предпочел бы помнить все.

Колокольный перезвон вернул странника на землю Кэртианы. Смертные всегда и всюду просят небожителей о милости, не зная, что боги погибли, а те, кто принял их ношу, не имеют ни сил, ни возможности снисходить к человеческим просьбам. Чуждое не оставляет попыток поглотить Ожерелье, а противостоят растущему напору лишь Одинокие. Их дело – сражаться, и, пока они бьются, смертным отвечают раттоны, будь они трижды прокляты!

Одинокий отпустил ветку и двинулся дальше, смешавшись с изливающимся из храма людским потоком. Его не замечали, не «не видели», а именно не замечали, зато он замечал все, – ведь он видел Кэртиану в последний раз, Кэртиану, которая тысячи лет была его «поляной в лесу», местом, к которому тянулось его сердце. Залечив раны и набравшись сил, он прежде, чем вернуться в бой, проходил через этот мир, запоминая женский смех и детские крики. Одинокий не создавал Кэртиану и не был ею создан, но ему хотелось любить, и он полюбил этот мир и, защищая Ожерелье, защищал в первую очередь его. Кэртиана жила и дышала за его спиной, так было, но так больше не будет. Он не вправе позволить раттонам отыскать свои следы – Осень слишком драгоценна, чтобы рисковать ею. Осень дороже Кэртианы, а Ожерелье дороже одной из бусин.

Когда Этерна была цела, они сражались за каждый из миров Ожерелья. Теперешних сил едва хватает, чтобы сдерживать Чуждое на Новом Рубеже. Раньше Одинокие вмешивались в дела смертных, называвших их кто богами, кто демонами, теперь в прошлом и это. В прошлом все, кроме боя. Когда падет последний защитник, придет конец и Ожерелью, только раттонам этого не понять. Они вообще мало что понимают, эти возомнившие себя богами ничтожества. Играя в свои игры, они подгрызают Нить, невольно помогая тому или тем, кто рвется к ней снаружи. Теперь они подняли голову и в Кэртиане.

Одинокий медленно шел по залитым солнцем улицам, наслаждаясь тем, что ступает по твердой земле, дышит полной грудью, видит цветы и улыбки. Грязь, старость, несправедливость никуда не исчезли, но он старался не думать о них, так же как и о раттонах. Твари еще не вошли в полную силу, Кэртиана не знает, что смертельно больна, и в этом ее счастье.

Если б он мог задержаться! Но каждый должен делать то, что за него не сделает никто. Место Одинокого – его бой на Рубеже. Внутренние Миры выживают или погибают сами и по своей вине. Смертные наделены волей и разумом, они могут и должны дать отпор раттонам, а не идти у них на поводу, но как им это объяснишь?! Он несколько раз пробовал говорить с людьми – его не понимали.

Улица заканчивалась у старинной стены, к которой лепились торговые ряды. Оллария поглотила старую Кабитэлу. Новое или поглощает старое, или убивает. Когда-то здесь расстилались ржаные поля, которые топтали воины Франциска Оллара, бастарда, пожелавшего стать великим королем и ставшего им.

Губы Одинокого скривились в усмешке. Откуда у него привычка улыбаться и даже смеяться, когда на сердце особенно мерзко, Страж Заката не знал. Возможно, это тень его старой жизни. Магия Этерны была сильна, но даже она не уничтожила всего. Воин не помнил, что с ним было, но его притягивали или, наоборот, отталкивали некоторые звуки, запахи, лица. Вот и тот рыцарь, которому он сказал, что совесть выше и чести, и закона, почему он заговорил именно с ним? Сколько лет прошло! Почему ему до сих пор больно вспоминать, чем все закончилось? Кэртианца давным-давно нет на свете, а Одинокий все ищет для него слова и доводы, ищет и не находит. И все равно случившееся тогда отобрало у раттонов несколько веков. Для Ожерелья – миг, для Кэртианы – жизнь восьми или десяти поколений. Жаль только, что тот, кто подарил своему миру четыреста лет свободы, не дождался ни благодарности, ни понимания…

Толпившиеся на улице горожане расступились, пропуская красивого всадника на породистой вороной кобыле, и Одинокий невольно залюбовался. Человек был счастлив, как может быть счастлив лишь… человек, живущий единым, сверкающим мигом. Он любил и был любим – Одинокий понял это сразу. Захваченный волной чужой радости, странник не сразу почуял приглушенную ненависть. За влюбленным следили. Кто? Соперник? Муж? Или эта злоба не имеет ничего общего с чужим счастьем? Похоже на то, уж больно она холодна и расчетлива.

Страж Заката пожал плечами, мысленно пожелав неведомому всаднику избежать удара в спину, и сразу же забыл и о нем, и о его враге. Этот вечер принадлежал ему, и он хотел провести его так, словно сам был плотью от плоти этого мира.

Ожерелье, Рубеж, бой без надежды и без конца – все это нет, не исчезло, но словно бы отодвинулось. Одинокий чувствовал себя свободным и смертным, он даже позволил себе зайти в таверну и сесть в углу, куда немедленно принесли кувшин с вином, после чего никто и не подумал взглянуть в сторону странного посетителя. Люди приходили и уходили, а Одинокий смотрел на них – пьющих, смеющихся, поющих… Откуда-то вылезла маленькая пятнистая кошка, почти котенок, и остановилась, нерешительно глядя на гостя.

Кошка – не человек, ей глаза не отведешь. Эти маленькие вольные твари не только чуют всех, владеющих магией, но и сами ей сопричастны, потому-то раттоны их и ненавидят. И ненависть эта взаимна. Если кошек начинают гнать, проклинать, называть нечистыми, предавшимися злу тварями, ищи поблизости раттонов. Одинокий поднял бровь, и кошка, расценив это как приглашение, прыгнула ему на колени. В зверьке билась магическая искра, маленькая и слабая, но отчетливая. Кошки понимают, что ждет Кэртиану. Кошки, но не люди.

Воин успел застать создателей этого мира. Их было четверо, и они откликнулись на призыв Этерны и ушли на Рубеж, поручив Кэртиану своим избранникам из числа смертных. Человеческой памяти хватило на три тысячи лет. Не так уж и мало, если вспомнить, что люди редко живут дольше семидесяти…

Правнукам нынешних гуляк придется туго – раттоны убивают чужую радость, может быть, потому, что сами на нее не способны. Зависть, злоба, страх – это да, это по ним, но радости этим существам не отпущено. Только злорадство. Возможно, их стоит пожалеть, но Одинокий, если б мог, перебил их всех. Если б мог… Здешним обитателям и не снилась мощь, которой он обладал. Страж Заката мог уничтожить Кэртиану и боялся, что испить эту чашу доведется именно ему. В его власти уничтожить, но не спасти.

Как легко сжечь зачумленный город и этим остановить заразу, но кто возьмется одолеть беду, выловив всех чумных крыс? А раттоны – чумные крысы Ожерелья, их становится все больше, а Одиноких все меньше!

Кошка, почуяв его ярость, вздрогнула и прижала уши. Она знала, как сражаться с крысами, если б ее сородичи были покрупнее и посильнее, если б их удалось объединить и натравить на этих, с позволения сказать, новых владык, но увы!

Страж Заката взял кубок и поднес к кошачьей морде. Зверушка брезгливо сморщила нос и отодвинулась. Пробовать вино она не собиралась, и Одинокий выпил сам. В память первых богов Кэртианы! Они были готовы умереть на Рубеже, а смерть настигла их в Этерне, казавшейся самым безопасным местом Ожерелья. Тогда погибли многие и вместе с ними погибла надежда.

Одинокий залпом допил вино, словно ему, теперешнему, это могло помочь. Вечер продолжался. Играла музыка, танцевала черноволосая девушка в алой, низко вырезанной блузке, а он видел шар ревущего пламени, чудовищную звезду, родившуюся из гибели Этерны. Нет, это было потом, конь его судьбы свернул с общей дороги раньше.

…Они стояли под серебристым мертвым небом без солнца и птиц, а Пепельное море лениво переливало у их ног тяжелые, медленные волны. Казалось, Чуждое устало рваться вперед, его напор ослабел. Уходившие в Этерну шутили, что отдыхать можно и на Рубеже, и они готовы остаться. Потом камни на мечах вспыхнули лиловыми звездами, предупреждая о том, что Чуждое шевельнулось. Приближался бой – один из множества, – ничего выдающегося, сколько таких было, и сколько еще будет.

Горизонт набухал похожими на гарадских итаров тучами, предвещая бурю, которую предстояло остановить. Шторм надвигался медленно и неотвратимо, нападавшие и обороняющие в тысячный раз готовились помериться силами, заранее зная, что они равны. Стратег остающихся нехорошо улыбнулся, приветствуя подползавшего врага, небо стало ниже, море с шумом отступало, обнажая скалистое дно. Ни водорослей, ни раковин, ни бьющейся на мели рыбы. Только серый, отливающий сталью камень…

– Нам пора, – Одинокий забыл, кто произнес эти слова, – это не наш бой.

Бой и вправду был не их. Они сделали свое дело и могли возвращаться в Этерну, но он избрал другую дорогу. Дворец Архонта с его вечными празднествами в честь вернувшихся с Рубежа и уходящих на Рубеж был хорош, но Одинокий не любил пиров, можно даже сказать, ненавидел. Видимо, это тоже выползло из его убитого прошлого. Воин не помнил, что с ним было, но каждая поднятая в высоких чертогах чаша отзывалась в сердце звериной тоской. Одинокий любил своих товарищей, любовался адами, верил Архонту и Стратегам, но их буйное веселье было не по нему. Похоже, он стал Одиноким до того, как это слово сорвалось с губ последней уцелевшей ады. Как бы то ни было, ненависть к пирам его и спасла. Убегая от ненавистной радости, он забрел сюда, в Кэртиану, где его и застиг зов.

Рубеж просил помощи, и было некогда думать, что там происходит. Он бросился назад…

Одинокий с силой сжал пустой кубок, вспоминая непосильную тяжесть, словно ему, как герою легенды, и впрямь пришлось взвалить на плечи небесный свод. Рядом кто-то упал, груз стал еще неподъемней, он стиснул зубы, заставляя себя держаться. Сгоревшие Миры, по которым пролегал Рубеж, были мертвы, их можно было оставить без особого риска, но, единожды отступив, отступишь снова, и он держался, они все держались…

Чуждое наконец схлынуло, как всегда, рассыпавшись стаей странных, смертных созданий, на сей раз похожих на летучих медуз. Полупрозрачная мерзость сама бросалась на мечи, словно желая побыстрее со всем покончить. Одинокому показалось, что бой длился дольше, чем обычно, но, возможно, он просто устал.

– В Этерне решили, что мы испугались собственной тени? – недовольно бросил бившийся рядом Стратег, разрубая слизистый гриб.

– Я не был там. – Одинокий отшвырнул студенистое полушарие.

– Не понимаю. Нас не услышали? Или что-то стряслось в самой Этерне?

Тогда это показалось бредом. Что могло стрястись в месте, исполненном великой Силы, покорной Архонту и его сподвижникам? Нет, это невиданная доселе схватка приглушила Зов, и он не достиг цели.

– Как бы то ни было, я должен говорить с Архонтом, – бросил Стратег, оглядывая из-под руки серебристый горизонт, – и я буду говорить с ним.

Поговорить с Архонтом Стратегу не удалось – Этерны больше не существовало. Что именно произошло, уцелевшие так никогда и не узнали. Был ли это заговор, неосторожность, несчастливая случайность или же сработал доселе неведомый закон мироздания, но произошло то, что произошло.

Те, кого в час беды не оказалось в Этерне, собрались на Рубеже. Их было больше, чем они боялись, и меньше, чем надеялись. Выжившие могли держать Рубеж, но не создавать миры и не одаривать избранных бессмертием и силой. Одинокий навеки запомнил глаза Стратега – исполненные боли и тревоги глаза воина, осознавшего, что ему не дождаться ни помощи, ни приказа, что все смотрят на него и отныне от него зависит исход войны… Стратег стал Архонтом, а все они – Одинокими, не загадывавшими дальше грядущей схватки.

Рано или поздно Чуждое прорвет оборону и набросится на внутренние миры, впрочем, в последнее время Одинокий стал опасаться, что раттоны погубят Ожерелье прежде, чем падет Рубеж.

…Крик был неожиданным и страшным. Это не было зовом в прямом смысле этого слова, но Одинокий вскочил, сбросив на пол раздосадованную кошку. Неподалеку шел неравный бой – кто-то в одиночку отбивался от множества убийц. Страж Заката чувствовал их ярость, удивление и, наконец, страх. Тот, на кого напали, был обречен, но он дрался и как дрался! Одинокий словно бы вживую увидел большую, тускло освещенную комнату, опрокинутую, разбитую мебель, мечущиеся силуэты, чьи-то глаза, белые от ярости… Странно, он ведь отгородился от чужих мыслей и чувств, и отгородился надежно, в чем же дело? Раттоны? Нет, тут они ни при чем.

Страж Заката, по-прежнему никем не примеченный, выбежал на улицу. Город спал или делал вид, что спит, было тихо, но Одинокий не сомневался – рядом убивают. Более того, он знал, кого именно – всадника, встреченного им на площади. Те, кто за ним следил, времени зря не теряли.

Где-то завыла собака, хлопнула дверь, в окне напротив задули свечу. Воин пожал плечами и быстро пошел по пустынному переулку. Зачем ему это? Люди вечно враждуют, а если не могут справиться с противником в открытом бою, бьют в спину. Кэртиана не исключение, скоро здесь и вовсе начнется война всех со всеми. Война, в которой не будет победителей, кроме раттонов.



Переулок влился в тихую улицу, застроенную двухэтажными домами; в одном из них погибал человек, чья неистовая радость разбудила в Одиноком то, что, казалось, ушло навсегда. Между ним и смертным возникла ниточка, которая и привела чужака к изящному особняку, в котором шел бой. Шел, хотя должен был уже закончиться. Жалобно зазвенело разбитое окно, сквозь которое пролетел какой-то обломок, раздался крик, и ответом ему был наглухо захлопнувшийся ставень в доме напротив. Эта «хата» явно была «с краю». Снова звон, злобный вопль, глухие удары и возня внутри и мертвая тишина снаружи. Как похоже на людей…

Остатки здравого смысла шептали, уговаривали, требовали оставить все, как есть. Одинокие не вмешиваются в дела смертных, Кэртиана захвачена раттонами, он не должен оставлять следов… Он их и не оставит! Зачем тратить Силу, ведь он может драться, как человек! Он это умеет, всегда умел, и будь трижды прокляты все раттоны всех миров и все запреты! Одинокий выхватил меч и пинком вышиб жалобно вскрикнувшую дверь.

Часть первая

«Le Temple Foudroyé»[1]

On n'est jamais si heureux ni si malheureux qu'on s'imagine[2]

François de La Rochefoucauld

Глава 1

Окрестности Олларии

«Le Valet des Épées»[3]

1

Осень 397 года круга Скал[4] выдалась хмурой и слякотной. Серое небо, словно бы укутанное грязным войлоком, нависало над раскисшими дорогами. На проселках лошади вязли чуть ли не по стремена, но и столичный тракт был не многим лучше. В такую погоду путешествуют либо по необходимости, либо по большой охоте, которая, как известно, пуще неволи. Злые, заляпанные грязью путники, измотанные кони и мулы, чавкающая, вязкая грязь, мокрые деревья у обочин, воронье в низком небе – все это напрочь лишало окрестности Олларии неоднократно воспетой трубадурами прелести. Непоседы, покинувшие дом по собственной прихоти, и те глядели по сторонам безо всякой радости, чего уж говорить о тех, кого впереди не ждало ничего хорошего. Летом яркое солнце и сочная зелень скрасят любую неприятность, осенью, особенно столь унылой, даже воображаемые напасти кажутся безнадежными и неотвратимыми. Неудивительно, что шестнадцатилетний Ричард Окделл смотрел на мир отнюдь не радостными глазами.

Юноша никогда не бывал в Олларии, но всей душой ненавидел и сам город, и тех, кто вынудил его пуститься в путь. Единственный сын убитого пять лет назад герцога Эгмонта до последнего надеялся, что матушка послушает родичей и оставит его в Надоре. Увы, вдовствующая герцогиня была неумолима. Король требовал, чтоб Ричард Окделл вместе с другими молодыми дворянами прошел школу оруженосцев, значит, так тому и быть. Родич и опекун Дика граф Эйвон Ларакский пытался отстоять внучатого племянника – не вышло, герцогиня Мирабелла обладала железной волей. Эйвон сдался, хотя по закону решал он и только он.

Матушка долго объясняла сыну и наследнику его долг и его обязанности, Ричард не слушал. Судьба наградила наследника Окделлов довольно-таки сомнительным подарком – смелый и порывистый, Дик умудрялся переживать все радости и неудачи заранее, причем грядущие беды в его глазах выглядели ужаснее, чем на самом деле. Вот и полгода учебы в знаменитом на все Золотые земли[5] поместье Лаик, чаще называемом Жеребячьим загоном, казались юному герцогу страшнее чумы и войны. Впрочем, на сей раз воображение и рассудок друг другу не противоречили. Жить среди врагов, подвергаться оскорблениям, не имея права ответить ударом на удар, – что для дворянина может быть горше?!

Дикон не сомневался – захватчики и предатели сделают все, чтобы превратить жизнь сына Эгмонта Окделла в ад. Мать, Эйвон, отец Маттео твердят о терпении, что «является кольчугой сильного», но Дик не слишком надеялся на эту добродетель – с терпением у мужчин в их роду всегда было худо. Молодой человек с тоской глядел на выраставшие из серой мути башни Олларии, где ему предстояло провести самое малое полгода. Разбитая дорога поворачивала и шла вдоль стены к воротам, у которых собралась небольшая толпа.

Войти в столицу было непросто – стражники в шлемах и кирасах придирчиво рассматривали путников. Мелких торговцев и крестьян пропускали, взяв с них и их товаров положенную мзду, а дворянам и серьезным купцам приходилось называть писарям свои имена и цель приезда. Так повелось со времен Франциска Оллара, когда великая Талигойя пала благодаря предательству. Узурпатор отобрал у побежденных не только веру и свободу, но и имена. Кабитэла стала Олларией, Талигойя – Талигом, а ее жители подданными чужеземной династии Олларов. Король Оллар сидел на троне и теперь, хотя за четыреста лет победители Дракона выродились и теперь управились бы разве что с ызаргом[6].

– Запомните, Ричард, – граф Ларак, высокий дворянин лет пятидесяти с худым, утомленным лицом вырвал внучатого племянника из невеселых раздумий о прошлом и еще менее приятных мыслей о будущем, – мы приехали не сегодня вечером, а завтра утром. Окделлам нельзя появляться в столице без разрешения и задерживаться дольше, чем требуется. Я должен передать вас с рук на руки капитану Арамоне и тотчас уехать, но мы поступим иначе. Вас ждет хороший вечер и знакомство с другом, но учтите – тайно принимая сына Эгмонта Окделла, он рискует больше нашего.

– Я никому не скажу, – заверил Дикон.

– Даже если у вас появятся друзья, они не должны знать о нашей встрече с кансилльером[7].

– Так мы едем к эру[8] Штанцлеру?

– К Штанцлеру, Дик. И вообще это имя вслух лучше не называть, да и слово «эр» приберегите для Окделла или… Агариса. Для Кабитэлы, тьфу ты, Олларии, хватит «сударя».

– Я понял. Я постараюсь.

– Стараться мало. Нам выпало жить во времена стервятников, такие люди, как Август Штанцлер, наперечет. Они слишком ценны для Талигойи, чтоб ими рисковать. Я не хотел ставить кансилльера под удар, но он весьма настойчив, чтоб не сказать упрям.

– Поэтому мы и поехали впереди свиты и в чужих плащах?

– Да. У ворот Роз нас встретит человек Штанцлера и проводит к нему.

– Ворота Роз? Но вот же они!

– Да, придержите лошадь. Мы приехали точно к назначенному времени…

Ричард послушно остановил измученного жеребца. Конь был не из лучших, но нынешнее положение Окделлов требовало скромности, чтобы не сказать самоуничижения. Молодой человек знал, что без заступничества кансилльера и королевы им пришлось бы еще хуже, но представить это «хуже» было трудно.

– Не пожертвуют ли добрые господа на храм Святой Октавии Олларской? – Ричард Окделл, вздрогнув, уставился на ухватившегося за его стремя монаха в черном балахоне и торопливо вытащил монетку. Окделлы, как и большинство Людей Чести[9], тайно исповедовали эсператизм[10] и именно поэтому не отказывали жадным святошам. Истинная вера в Талиге была не в почете, равно как и Честь.

– Святая Октавия не забудет вашей щедрости, – провозгласил монах, опуская суан[11] в опечатанную глиняную кружку, и зашептал: – Поезжайте вдоль городской стены. Там будет гостиница «Мерин и кобыла», спросите себе две комнаты окнами во двор и ждите.

Олларианец отпустил стремя Дика и завел свою песню о пожертвованиях перед каким-то торговцем.

– Ричард, – в голосе опекуна послышалась досада, – учитесь собой владеть, на вашем лице все написано. Впрочем, чего еще ожидать от сына Эгмонта?! Поехали!

2

Гостиница «Мерин и кобыла» оказалась небольшой и уютной. На вывеске красовалась игривая молодая кобылка, за которой уныло наблюдал старый, сивый мерин. Вывеска была веселой, физиономия трактирщика – тоже. Эйвон Ларак занял две предложенные ему комнаты и заказал туда баранину, тушеные овощи и красное вино. Дик наслаждался отдыхом и горячей едой, не слишком веря, что кансилльер Талига почтит своим вниманием жалкую придорожную гостиницу, но он ошибся. Едва на ближайшей колокольне отзвонили десять, как в дверь коротко и властно постучали. Эйвон отворил, и на пороге возник еще один монах, пожилой и тучный.

Оказавшись внутри, олларианец отбросил капюшон, открыв некрасивое отечное лицо, впрочем, умное и приятное. Глубоко посаженные глаза гостя подозрительно блеснули

– Дикон! Совсем большой… Одно лицо с Эгмонтом, разве что волосы темнее. Эйвон, вам не следовало соглашаться на эту авантюру.

– Я был против, но Мирабелла считает, что Окделлы не могут отказать, если их призывает Талигойя.

– Талигойя. – Густые брови кансилльера сдвинулись к переносице. – Талигойя, вернее, Талиг безмолвствует. Ричарда вызвал кардинал. Что у черного[12] змея на уме, не знаю, но добра Окделлам он не желает. Ричард, – Август Штанцлер пристально посмотрел на юношу, – постарайся понять и запомнить то, что я скажу. Самое главное, научиться ждать – твое время еще придет. Я понимаю, что Окделлы ни перед кем не опускают глаз, но ты должен. Ради того, чтоб Талиг вновь стал Талигойей. Обещай мне, что последуешь моему совету!

– Обещаю, – не слишком уверенно пробормотал Ричард, – но если они…

– Что бы они ни болтали, молчи и делай, что положено. Ты хороший боец?

– Со временем он превзойдет Эгмонта, – вмешался Эйвон, – но пока его подводит горячность.

– Я бы предпочел, чтоб он превзошел Ворона, – вздохнул кансилльер, – но это вряд ли возможно. Дик, постарайся употребить эти полгода для того, чтоб догнать и перегнать большинство своих товарищей. Смотри на них, пытайся понять, что они за люди, возможно, от этого когда-нибудь будет зависеть твоя жизнь.

Помни, в Жеребячьем загоне нет герцогов, графов, баронов, нет Окделлов, Савиньяков, Приддов. У тебя останется только церковное имя. Родовое ты вновь обретешь в день святого Фабиана. Тогда же будет решено, оставят тебя в столице или вернут в Окделл. Я постараюсь не терять тебя из виду, но в «загон» мне и моим людям хода нет. Через четыре месяца унары[13] получают право встречаться с родичами, но до тех пор ты будешь волчонком на псарне. Это очень непростое положение, но ты – Окделл, и ты выдержишь. Я старый человек, но с радостью отдал бы оставшиеся мне годы, чтоб увидеть на троне короля Ракана, а Дорака на плахе, но пока это невозможно.

Терпят все – Ее Величество, твоя матушка, твои кузены, Эйвон, а я и вовсе пью с мерзавцами вино и говорю о погоде и налогах. Потерпишь и ты, хотя придется тебе несладко. Твои будущие товарищи, кроме молодого Придда и пары дикарей из Торки, принадлежат к вражеским фамилиям. Начальник «загона» капитан Арамона метит в полковники. Он лебезит перед тем, кто ему полезен, и отыгрывается на ненужных и опальных. То есть на таких, как ты. Тебя будут задевать, оскорблять родовую честь и память отца. Молчи!

С прошлого года дуэли среди унаров запрещены под угрозой лишения титула. Возможно, это и есть причина, по которой тебя вызвали. Сожми зубы и не отвечай. Когда-нибудь ты отдашь все долги. Тебе станут набиваться в друзья. Не верь. Доверие Окделлам обходится очень дорого. Никаких откровенных разговоров, воспоминаний или, упаси тебя Истинный[14], сплетен о короле, королеве, первом маршале и кардинале. Если тебе станут про них рассказывать – прерывай разговор. Если кто-то начнет хвалить твоего отца, говори, что утрата слишком свежа и тебе тяжело о ней говорить. Если собеседник желает тебе добра, он поймет. Если это подсыл – останется с носом. Ты все понял?

– Все.

– Ну вот и хорошо, – кансилльер улыбнулся. У него была удивительно располагающая улыбка, – а теперь давайте ужинать и болтать о всяких пустяках.

Мысль была хороша, да и ужин оказался отменным, но болтать о пустяках и веселиться не получалось. Эйвон, прямой, как копье, молчал и со скорбным видом кромсал ножом нежнейшую баранину. Кансилльер натянуто шутил, а Дикон думал о том, что завтра останется совсем-совсем один… Волк на псарне… Так сказал Август Штанцлер, а он знает, что говорит.

Юноша прекрасно помнил главных врагов Талигойи, а значит, и Окделлов. Чужеземная династия Олларов и их прихвостни! По их милости великая держава превратилась в держащееся на страхе и лжи полунищее королевство, в котором истинным талигойцам нет места. Страна погибает, отец это видел, поднял восстание и погиб…

– О чем ты задумался, Дикон? – Мягкая рука легла юноше на плечо.

– Об отце, эр Август…

– Я тоже часто его вспоминаю. Вальтер Придд – истинный Человек Чести, но заменить Эгмонта не может. Талигойя смотрит на тебя, Ричард Окделл, поэтому ты должен выдержать все. Любое унижение, любую несправедливость. Тебе – шестнадцать, сегодня твоя молодость – помеха нашему делу, но через десять-пятнадцать лет ты войдешь в полную силу, а наши враги побредут под горку. Я вряд ли увижу твою победу, но я в ней не сомневаюсь. Ты – наша надежда, Ричард, и я пью за тебя. За то, чтоб ты стал таким же, как Эгмонт.

– И пусть Создатель будет к тебе милосердней, чем к нему, – серьезно и грустно сказал Эйвон Ларак, поднимая свой кубок, – мы тебе не сможем помочь, мой мальчик, но наши сердца будут с тобой.

– Так и будет![15] – Кансилльер осушил свой бокал и повернулся к Эйвону: – Вы слишком мрачно смотрите на жизнь.

– Потому что в ней мало радости и совсем нет справедливости, – опустил седую голову Эйвон. – Эгмонт мертв, сын старика Эпинэ и трое его внуков мертвы, Гвидо фок Килеан-ур-Ломбах мертв, а я, который не стоит их мизинца, живу!

– Дядя Эйвон, – подался вперед Дикон, – вы не виноваты, ведь никто не знал…

– Можно было и догадаться, – с горечью произнес Ларак.

– Догадаться, что сделает Рокэ Алва, нельзя, – резко сказал кансилльер, – маршал – законченный негодяй, но подобного полководца Золотые земли еще не рождали. Я готов поверить, что ему и впрямь помогает Чужой[16]. Упаси тебя Создатель, Дикон, иметь дело с этим человеком. Его можно убить, по крайней мере, я на это очень надеюсь, но не победить…

– Вы правы, Август, – вздохнул старый рыцарь, – человек не может так драться, и человек не может быть таким подлым.

– Насчет подлости, Эйвон, вы заблуждаетесь, – вздохнул Штанцлер. – Рокэ Алва – чудовище, это так. Для него чужие жизни не значат ничего, возможно, он безумен, но маршал – гремучая змея, а не подколодная. Он знает, что равных ему нет, ему нравится доводить людей до исступления, играть со смертью и с чужой гордостью, именно поэтому в спину он не бьет. Алва – враг и враг страшный, но за один стол с ним я сяду, а вот с кардиналом или Манриками я никогда не обедаю и не советую это делать своим друзьям.

Два крыла Зла! Так назвал отец Маттео в тайной проповеди маршала Алву и Квентина Дорака, присвоившего себе имя святого Сильвестра[17]… Именно от этих двоих нужно избавить Талигойю в первую очередь.

– У нас не выходит веселого застолья, мои эры, – усмехнулся Штанцлер, – мы, как лесник из притчи, можем говорить только о медведе.

– Слишком дурные времена, – пробормотал Эйвон.

– Будем надеяться, худшее уже случилось пять лет тому назад. Мы поторопились и не рассчитали.

– Десять лет назад мы тоже поторопились и не рассчитали. – Ларак безнадежно махнул рукой.

– И поэтому торопиться мы больше не будем, – почти выкрикнул кансилльер, – мы будем ждать год, два, десять, но мы дождемся своего часа! Мы поступали глупо, нападая. Теперь пусть играет Дорак, рано или поздно он зарвется и совершит ошибку. Но, Дикон, мы этого тебе не говорили, а ты не слышал.

Мне пора, друзья мои, и последний кубок я хочу поднять за всех Людей Чести, за Талигойю и за ее истинного короля. – Кансилльер тяжело поднялся, и Эйвон и Дикон последовали его примеру. – Над Олларией, нет, над Кабитэлой еще взовьется знамя Раканов. Ночь, какой бы длинной она ни была, кончится. За победу, мои эры! За победу!

– Так и будет, – прошептал Дикон. В этот миг он не сомневался, что они победят, ведь правда на их стороне!

Глава 2

Агарис

«Le Chevalier des Coupes»[18]

1

Старуха под окном продавала лимоны. Визгливый голос вызывал у Робера Эпинэ маркиза Эр-При[19] настойчивое желание то ли придушить старую ведьму, то ли купить у нее всю корзину – авось заткнется. К несчастью, талигойский аристократ был беднее орущей торговки. Кров и пищу беглецу давал Его Святейшество, но с наличностью было вовсе худо. Робер в который раз с ненавистью оглядел голые, неровные стены, кровать с линялым пологом, рассохшийся стол. Говорят, лучше быть живым и бедным, чем мертвым и богатым, и все равно, разве это жизнь?!

Эпинэ тошнило от Агариса и эсператистского гостеприимства, но в Талиге он был вне закона. Ему еще повезло – братья и отец мертвы, дед уцелел, лишь разыграв старческое безумие, владения Эпинэ переданы в управление дальнему родичу. Альбин – полное ничтожество, а его жена заживо заест кого угодно. Амалия – урожденная Колиньяр, потому-то Эпинэ и досталось Альбину. Бедная матушка вынуждена сидеть с этой тлей за одним столом и слушать его нытье и поучения корчащей из себя хозяйку Амалии. Колиньяры своего не упустят… Проклятые «навозники»![20]

Дверь, гаденько скрипнув, распахнулась. Еще бы, прислужники в приюте Эсперадора не утруждали себя стуком. Принесли ужин, вернее то, что здесь так называлось. Заканчивался очередной из шестнадцати нестрогих постов, и повар кормил постояльцев вареными овощами и пресными лепешками. Рыбы, и той не было. Робер с отвращением взглянул на поднос, есть он хотел и еще как, но это?! Хотя куда денешься – все, что можно продать, он давно продал, а гоганы[21] в долг изгнаннику не дают и правильно делают – Оллары сидят крепко, а родственничек удавится, но ничего не пришлет.



Конечно, можно наступить на гордость и податься в наемники или посвататься к богатой горожанке, но тогда роду Эпинэ конец! Наследники Великих Домов[22] женятся лишь на ровне. Он не Рамиро-предатель, чтоб плевать на тысячелетние законы только потому, что его воротит от сваренных на воде овощей. Ограбить кого, что ли? А что, это мысль! Дождаться ночи, надеть маску, остановить какого-нибудь горожанина потолще и потребовать кошелек.

Робер Эпинэ усмехнулся, представляя себя в роли ночного грабителя, и с видом мученика принялся за трапезу, оказавшуюся еще более мерзкой, чем он ожидал. Баба за окном продолжала выхвалять свою кислятину, и в довершение всего в комнату залетела здоровенная муха и с траурным гудением принялась нарезать круги над самой головой. Богоугодная пища не привлекала даже ее.

Будущий герцог дожевал морковину и оттолкнул миску – лучше честный голод, чем такая еда. Будь он и впрямь лошадиной породы, он бы с наслаждением хрумкал кочерыжками, но последний из братьев Эпинэ, хоть его и прозвали Иноходцем, предпочитал мясо. Хороший кусок мяса со специями и пару бутылок кэналлийского… Пусть Алва были, есть и будут мерзавцами, но вино в их владениях делают отменное. Лучшие виноградники Золотых и Багряных земель и лучшие полководцы, побери их Зеленоглазый! Если б не Ворон, братья и отец были бы живы, а в Олларии, то есть в Кабитэле, сидел не ничтожный Фердинанд, а Альдо Ракан.

Неужели Альдо, как и его отец, дед, прадед, умрет в Агарисе?! Парень рожден королем, а не приживальщиком. То, что его родители воспринимали как данность, для него – пытка. И вообще, сколько можно тухнуть в святом болоте?! Штанцлер пишет, что нужно ждать. Они ждут, но от такой жизни впору рехнуться или запить. Лучше, конечно, запить, но на вино нет денег, даже на самое паршивое.

Вновь открылась дверь, прислужник, поджав губы, гордо унес расковырянные овощи. Тля бледная, ни в жизни ничего не понимает, ни в еде, а туда же! Судит с высоты своего благочестия. Да с такой рожей не захочешь – будешь праведником! И еще эта торговка…

Иноходец Эпинэ вскочил с колченогого стула и, фальшиво насвистывая фривольную песенку о черных кудряшках некой красотки, встал у окна, стараясь не глядеть в сторону лимонницы. Скорей бы протрубили Вечер[23], иначе он за себя не ручается!

– Робер, я и не надеялся, что ты дома!

Иноходец оглянулся – Альдо Ракан стоял в дверном проеме и улыбался. Рожденный в изгнании принц был моложе Робера на пять лет, но дружбе между ними это не мешало.

– Где же мне еще быть?! – возмутился Эпинэ. – Денег ни суана!

– Ты ужинал?

– Святоши полагают, что да, – в голосе Иноходца звучала неподдельная горечь, – но я с ними не согласен.

В серо-голубых глазах Альдо мелькнула смешинка.

– Прав ты, а не они. Нам пора поужинать, и мы, побери меня Четверо, сделаем это! У меня есть деньги, Робер.

– И много?

– Ну, не так, чтоб очень, но на ужин хватит. Я продал свой янтарь.

– С ума сошел!

– Я сошел бы с ума, если б позволил тебе помереть от несварения. Ты – мой маршал, а не коза и не корова, чтобы лопать капусту, и потом на кой ляд мне четки? Терпеть их не могу… Короче, пошли.

Нахлобучивая шляпу с изрядно потрепанным пером, Эпинэ попытался воззвать к здравому смыслу друга, но тот лишь расхохотался.

– Робер, дорогой, здесь у меня есть Матильда, а в Кабитэле – Штанцлер. Уверяю тебя, все, что нужно, они мне скажут и напишут, но я хочу жить, Эпинэ! Жить, а не побираться! Я – наследный принц Талигойи, и я буду жить, как король. Или, если не выйдет, умру, но по-королевски. И ты, между прочим, – Альдо ударил друга по плечу, – такой же. Просто ты уже все продал, а я еще нет! Мы еще победим, вот увидишь!

– Обязательно победим, – подтвердил Иноходец и подкрутил усы. Эпинэ не имел обыкновения мешкать, куда б ни собирался – на войну, пирушку или любовное свидание, каковых у красавца Робера в былые времена было великое множество. Увы, талигоец придерживался родового принципа – мужчина дает и дарит, а не берет и тянет.

Оставшись без гроша в кармане, Иноходец впал в целомудрие, так как не мог иметь дело с дамами, не забрасывая их если не бриллиантами, то хотя бы розами. Впрочем, долго унывать Робер не умел. В его роду всегда надеялись на лучшее, а беды встречали улыбкой и обнаженной шпагой. Эпинэ накинул плащ и подмигнул сюзерену.

– Вперед, Ваше Высочество!

– Нас ждут великие подвиги, – провозгласил Альдо, – а сейчас поищем трактир понечестивей[24].

– А чего его искать? У старого Жаймиоля такие куры…

Куры Жаймиоля и впрямь славились на весь Агарис, и не только куры. Хитрый гоган владел чуть ли не половиной «нечестивых трактиров», в которых во время самых строгих постов можно было разжиться и глотком вина, и поцелуем. Предполагалось, что запретные радости предназначены исключительно для иноземных моряков, хотя большинство завсегдатаев Жаймиоля принадлежали к эсператистской церкви. Робер и Альдо немного подумали и направились на улицу Сгоревшей Таможни в трактир «Оранжевая луна», где, несмотря на пост, а может, именно поэтому угощалось множество народа.

Эпинэ с осени не бывал в подобных местах и почувствовал себя провинциалом, приехавшим в столицу, – нарядные люди, подобострастные слуги, дорогая посуда… Когда-то он жил среди всего этого и не замечал. Закатные твари! Робер Эпинэ никогда не жрал за чужой счет! Пирушки с друзьями не в счет: сегодня угощает один, завтра – другой, и никто никому не должен, но чтоб вот так…

Альдо понял, почему обычно веселый Иноходец непривычно молчалив, и с нарочитой значительностью возгласил:

– Король обязан должным образом кормить своего маршала. Как ты думаешь, во сколько обходится Оллару Алва?

– В том-то и дело, что ни во сколько, – буркнул справедливый Иноходец, – Ворон швыряется собственным золотом.

– Вассал не должен быть богаче сюзерена, – нахмурился Альдо.

– Настоящий хозяин Талига – не Оллар, а Дорак, – махнул рукой Робер. – ЕГО Алва не богаче, а Фердинанд – тряпка, к тому же грязная.

2

– Блистательные господа, – пухлый гоганский юноша, не похожий на обычного слугу, склонился в учтивейшем из поклонов, – покорнейше прошу вас омыть руки и проследовать за мной. С вами желают говорить.

– И кто же? – поинтересовался Альдо, поднимая голову от истекающего жиром каплуна.

– Блистательные увидят сами. Это важные люди. Такие важные, что можно умереть.

– Умирать не надо. – Альдо с некоторым сомнением посмотрел на заставленный снедью стол.

– Блистательные господа, в комнате встреч накрыт такой стол, что против этого он, как роза против лебеды и тучный телец против весеннего ежа. – Гоган поцеловал собственные растопыренные пальцы. – Сам достославный Жаймиоль, узнав, кто почтит его кров, четырежды и один раз воздел руки к небесам и встал к жаровням…

Альдо не понимал ничего, Робер – тоже, но не принять приглашение становилось невозможным. Талигойцы из вежливости помочили руки в чашах с пахнущей розами водой, отерли их тонким неподрубленным полотном[25] и, предшествуемые толстяком, проследовали за плотный занавес, отделявший «Оранжевую луну» от обиталища достославного Жаймиоля. В нос пахнуло странным, ни на что не похожим запахом, исходящим от выставленных в ряд четырехглавых бронзовых курильниц, и Эпинэ едва удержался от того, чтоб присвистнуть – толстощекий гоган не преувеличивал – происходило что-то очень важное и очень странное.

Даже в дни относительного благополучия Робер никогда не бывал на защищенной половине гоганского дома[26]. Единственными негоганами, проникавшими в святая святых богатейших купцов и ростовщиков Багряных и Золотых земель, были воры, да и то самые отчаянные. Про то, как гоганы находят своих обидчиков, ходили рассказы столь страшные и нелепые, что приходилось верить в их достоверность – придумать подобное было невозможно. Альдо и Робер славились своей смелостью, но даже им стало не по себе. От них явно чего-то хотели, и отказаться от предложенной чести будет, мягко говоря, трудно.

Вымощенный желтыми и черными плитками коридор вел вверх – гоганы не признают лестниц, а внутренние двери запирают лишь в какие-то там особенные ночи. Курильницы исчезли, значит, они уже в сердце дома.

Коридор уткнулся в очередной занавес, и сопровождающий остановился.

– Блистательных ждут здесь. Не мне, ничтожному, переступать этот порог. Да пребудет над могучими и мудрыми длань Кабиоха[27].

Эпинэ, несколько невежливо отстранив принца, вошел первым. На всякий случай. В Агарисе поговаривали, что первый чужак, вошедший в гоганское обиталище, умрет раньше, чем второй. Кто бы ни сидел за занавеской, маршал не позволит ему причинить вред Альдо! Только вот там никто не сидел.

Комната, в которой оказался Робер, была совершенно круглой. В нее вели четыре двери, но привычных талигойцу окон не было. Днем свет проникал через отверстия в потолке, но сейчас на улице было темно, и гоганы зажгли массивные масляные лампы.

Вновь повеяло благовониями, но запах был слабее и не столь резок, как в первом из коридоров. Посредине комнаты тускло мерцала металлическая пирамида, что подтверждало правдивость агарисских воров. Неужели золото?! Или все же позолоченная медь или бронза?

Занавес на одной из дверей был раздвинут, и Робер счел это приглашением. Если первый зал не имел углов, то во втором их было в избытке, а место пирамиды занимал огромный заставленный яствами стол, за которым расположились пятеро пожилых гоганов в желто-черных балахонах[28] и один в желтом. Это зрелище окончательно лишило Робера аппетита – Святейшего Эсперадора и магнусов[29] будущий герцог Эпинэ видел, хоть и издали, а старейшину гоганов Золотых земель – нет, хотя слышал про достославного[30] Енниоля Гавионна немало. Этот человек считался слишком умным, хитрым и безжалостным даже для гогана. Что Енниоль делает в доме Жаймиоля, стоящего в гоганской иерархии на несколько ступеней ниже достославного из достославных?![31] Что здесь делают они с Альдо?!

– Моя радость безмерна. – Енниоль говорил негромко и четко. Так говорят люди, привыкшие к безоговорочному повиновению. – Да расточатся горести наших гостей и приумножатся радости. Нижайше прошу блистательных и великолепных присоединиться к нашей трапезе. Лишь удовлетворив тело, можно подняться к высотам мысли.

Светочи эсператизма утверждали, что, ограничивая тело, укрепляют дух и радуют Создателя, но наголодавшийся Робер был полностью согласен с гоганом. Тем не менее накинуться на еду, не узнав главного, было невозможно. Иноходец собрал волю в кулак и постарался не глядеть на лучший из столов Агариса.

– Благодарю достославного Енниоля и его соплеменников за любезное приглашение, – принц придерживался тех же взглядов, что и его маршал, – но мы хотим знать, чем изгнанники могут быть полезны вашей общине.

– Я слышу то, что ожидал услышать, – все так же негромко произнес Енниоль. – Могут ли изгнанники быть полезны правнукам Кабиоха, и могут ли правнуки Кабиоховы облегчить участь изгнанников? Если блистательные согласны, мы узнаем ответ до конца этой ночи, но я – старый человек и не привык смотреть на юношу снизу вверх. Я прошу гостей этого дома опуститься в кресла и отведать четыре раза по четыре блюда, дабы показать, что они доверяют хозяину. Люди Чести чтят свои обычаи, мы, правнуки Кабиоховы, – свои, и в этом – наша сила и наше спасение.

Хозяевам Робер не доверял. Да и кто в здравом уме и трезвой памяти станет доверять гоганам, но почему не поесть, если предлагают, да еще столь настойчиво? Самолично встав у жаровен, достославный Жаймиоль доказал свое право называться лучшим поваром Агариса и всей Кэртианы. Конечно, общество гоганских старшин несколько портило удовольствие, да и выказывать застарелый голод не хотелось, но Эпинэ и Ракан отдали должное угощению. Енниоль рассказывал о достоинствах предлагаемых яств, Альдо время от времени отвечал, остальные молчали.

Трапеза закончилась уже знакомыми чашами для омовения рук. Слуги вынесли стол и зажгли неизбежные курильницы. Робер Эпинэ видел напряженное лицо своего сюзерена – Альдо понимал, что они вступают на шаткую лестницу, которая может вести как в рай, так и в преисподнюю.

– Прежде чем предложить блистательным то, что мы хотим предложить, – начал достославный, – я хочу спросить, что знает великолепный Альдо из дома Раканов о нашей вере и о прошлом своей семьи?

– Почти ничего, – покачал головой Ракан, – вы не любите быть на виду, а я, правду сказать, в эсператизме не силен. Клирики говорят (надеюсь, достославный меня простит), вы молитесь демонам, которых изгнал Создатель.

– Слова блистательного не являются оскорблением, – негромко проговорил Енниоль, – так думают многие, и мы, правнуки Кабиоховы, не спешим развеять мрак, в коем блуждают непосвященные. Те, кто забыл родство свое, недостойны его. Только мы храним в своей памяти то, что храним, и, когда солнце взойдет на Западе, станем теми, кем станем, но ты, блистательный, принадлежишь к избранному роду, и мы откроем тебе истину…

Робер Эпинэ стиснул зубы – проповедь после обеда, что может быть гаже, но проклятый гоган не перейдет к делу, пока не нагородит тыщу ведер вяленых кобелей[32]. Придется слушать. Иноходец украдкой глянул на Альдо – в глазах принца пряталась обреченность, но на лице был написан вежливый интерес – от природы порывистый, чтобы не сказать неистовый, Ракан научился держать себя в руках еще в детстве. Изгнание и бедность – хорошие наставники, даже слишком хорошие.

– Я не стану называть блистательным все колена Кабиоховы, – похоже, Енниоль понимал, какому испытанию подвергает своих гостей, – и не стану призывать их принять нашу веру. Быть может, потом блистательным откроется истина, и они сделают шаг от величия земного к величию горнему. Пока я скажу лишь то, что скажу. Мы, как и вы, верим, что мир сей создан в шестнадцать дней, и создавший его, имя коему Кабиох, ушел по звездной Нити, но далее наше знание и ваши заблуждения расходятся, как расходится торная дорога и след ослепшего осла.

Гоган остановился и пристально посмотрел на гостей. Видимо, достославный ждал, что они с Альдо возмутятся, но принц смолчал, а маршал тем более. Робер Эпинэ слишком ненавидел пареную морковь и постные рожи, чтобы вступаться за эсператистов. Надо полагать, родившемуся в Агарисе Альдо хозяева насолили еще больше. Эпинэ показалось, что Енниоль подавил улыбку.

– Постараюсь не злоупотреблять вниманием блистательных. Вы верите, что мир наш захватили демоны, правившие семь тысяч лет и изгнанные вернувшимся Создателем, но Создатель превыше всех в Мудрости и Силе, все идет по воле Его. Мог ли Он уйти, оставив сотворенное ничтожным? Могли ли демоны осмелеть настолько, что захватили принадлежащее Ему?

Вопросы ответов не требовали, но Роберу стало интересно. В самом деле, если Создателю известно будущее, как вещают клирики, значит, про демонов он тоже знал? Знал и не остановил?

– Вижу в глазах блистательных тень сомнений, и я рассею ее. Четверо не были демонами, но первыми из детей Кабиоховых, сильнейшими, мудрейшими и справедливейшими.

Енниоль замолк, строго и требовательно глядя на Альдо. Ракан вежливо улыбнулся.

– Теперь я знаю смысл вашей веры, но я по-прежнему не…

– Блистательный гость – последний в роду Раканов, правителей земных, в чьих жилах течет кровь всех сынов Кабиоховых. Раканы – внуки Кабиоховы, гоганы лишь правнуки. Откажется ли Альдо Ракан от того, что принадлежит ему по праву рождения, в обмен на трон Талига?

Роберу показалось, что он ослышался, и Альдо, судя по его лицу, тоже. Талигойский трон для родившегося в Агарисе наследника Раканов был чем-то вроде миражей Багряных земель. Иноходец Эпинэ попробовал на зуб гражданскую войну и уверился в том, что их дело обречено, и вдруг…

– Блистательные гости удивлены? – подал голос старейшина гоганов. Говорил он один, остальные лишь согласно наклоняли головы, словно свидетельствуя слова Енниоля.

– Признаться, да, – не стал ходить вокруг да около Альдо. – От чего именно я должен отказаться и каким образом вы можете нам помочь? Ссудить деньгами?

– Золото может многое, но мы сильны не только золотом, но и знаниями, и многим иным, о чем блистательным гостям знать необязательно. Когда Альдо Ракан наденет корону, он вспомнит этот разговор, а он ее наденет, если согласится.

– Достославный, – изгнанник взглянул в лицо старому гогану, – до сего дня я не знал о вашей вере, но я знаю, что вы ничего не даете даром и всегда остаетесь в выгоде.

– Потомки Гоха желают принять на свои плечи ношу, брошенную нерадивыми, – сверкнул глазами Енниоль, – то, чего мы хотим, отринуто прародителями блистательных много веков назад. Альдо из дома Раканов обретет то, что видит во снах, взамен того, о чем его сердце никогда не тосковало.

Пусть блистательный поклянется, что, став властителем Талига, отдаст в руки правнуков Кабиоховых старую Гальтару и реликвии, созданные в те поры, когда Раканы не знали эсператизма. И он сядет на трон.

– Гальтару? Но в ней же никто не живет.

– Сын моего отца говорит внуку твоего деда, что то, что просим мы, не имеет ценности в глазах забывших родство свое.

– Если мы и так все забыли и ничего не знаем, зачем вам мой отказ? – Альдо словно прочитал мысли Робера. – За свое золото вы купите и развалины Гальтары, и старые вещи.

– Мы чтим Закон Кабиохов и не хотим уподобляться скупщикам краденого. Лишь законный обладатель прав и имущества может от них отказаться.

– А если ничего не выйдет? Скинуть Олларов не так-то просто.

– Если ничего не выйдет, значит, правнуки Кабиоховы не исполнили своих обязательств и заплатят неустойку. Каково слово блистательного?

Робер смотрел на Альдо, ожидая его решения. С одной стороны, предложение было выгодным, с другой – оно казалось… слишком выгодным, хотя Чужой разберет этих фанатиков. Может, для них и впрямь нет ничего важнее этого самого первородства и старых цацек…

– Я согласен, – раздельно сказал Альдо, – в день моей коронации вы получаете Гальтару и те старинные вещи, которые пожелаете.

– Я прошу блистательного подтвердить свое слово в Чертоге Одного и Четверых, и я прошу блистательного гостя спросить свою кровь о минувшем.

– Но, достославные, я эсператист.

– Кабиоху и правнукам его важна кровь блистательного гостя, но не мысли его.

– То есть я должен поклясться на крови?

– Таков обычай. Но и правнуки Кабиоховы принесут свою клятву и внесут свой залог.

– Хорошо, – Альдо поднялся, – пусть будет так, как вам нравится, хотя кровь дворянина не дороже его слова. Мой друг должен сделать то же, что и я?

– О нет! Пусть блистательный Робер из рода Флоха даст слово молчать об увиденном, этого довольно.

– Я не разбрасываюсь тайнами моего короля, – отрезал Иноходец, ошалевший от своего новоявленного родства с каким-то Флохом.

– Да проследуют блистательные впереди меня в чертог Кабиохов.

3

Больше сомнений в том, из чего сделана эта штука, не было. Золото! Червонное золото, не изгаженное никакими примесями. Робер никогда не был жадным, но при мыслях о том, сколько вуарских[33] слитков пошло на одну-единственную гоганскую игрушку, становилось страшно.

Енниоль поднял руку, один из занавесов раздвинулся, пропуская двух то ли беременных, то ли очень полных молодых женщин, разодетых в разноцветные шелка и увешанных драгоценностями. Толстухи вели под руки третью, невысокую и тоненькую, закутанную в легкое белое покрывало. Равнодушный ко всяческим обрядам, но не к женщинам, Иноходец, стараясь не нарушать приличий, постарался разглядеть вошедших дам. Гоганы прятали своих жен и дочерей от чужих глаз, а тут к ним пожаловали аж три.

Говорили, что гоганы женятся на родственницах, даже на сестрах и дочерях. Говорили, что правнучки Кабиоховы прекрасны, что у них темно-рыжие кудри и белая кожа. Говорили, что гоганы уродуют своих жен, откармливая их, как гусынь, и вставляя им в нос кольца. Говорили, что гоганские женщины сплошь ведьмы, что отец вправе жить с женами сыновей, а старший брат с женой младшего, но иноплеменника, увидевшего гоганни[34] без покрывала, ждет смерть. Сколько в этих слухах чуши, а сколько правды, Эпинэ не знал, но толстухи стали бы настоящими красавицами, если б кто-то догадался продержать их месяц на пареной морковке. Темно-рыжие и белокожие, с соболиными бровями и крупными, чувственными ртами, они могли сойти за сестер, а может, таковыми и являлись.

Истосковавшийся по женскому обществу Иноходец простил дамам тройные подбородки и тяжелые животы за лучистые светло-карие глаза и яркие губы. Конечно, в талигойских платьях гоганни показались бы бочками, но многослойные переливчатые накидки, из-под которых виднелись узкие ножки в изящных сафьяновых туфельках без каблуков, исправляли положение. Так беременные они все-таки или нет?

– Иноверец не может коснуться ары[35], – пояснил Енниоль, – но залог блистательного примет правнучка Кабиохова, вступающая в пору расцвета и до сего дня не видевшая мужчины, кроме отца своего.

Толстушки остановились и сняли со своей спутницы белое покрывало. Третья гоганни отличалась от сестер или подруг, как породистый жеребенок отличается от дойных коров. Одетая в белое девушка казалась совсем юной. Невысокая, чтобы не сказать маленькая, гоганни была темно-рыжей, ее густые, слегка волнистые волосы были подняты на затылке в подобие конского хвоста и все равно достигали колен. Белоснежная кожа, нежный, крупный рот, большие глаза, более светлые, чем у соплеменниц, испуганные, но решительные… Сказать, что девушка была красива, значило не сказать ничего! Такую хочется подхватить на руки и унести по заросшему цветами лугу туда, где нет ни боли, ни грязи, ни осени.

– Юная Мэллит, младшая дочь достославного Жаймиоля, донесет слово и кровь блистательного до зеркала Кабиохова.

Альдо грациозно поклонился женщинам. Робер знал своего сюзерена – до Кабиоха ему дела нет, но пролить кровь ради красавицы в белом он готов. И не только он… Увы, Мэллит покинет дом отца ради какого-нибудь менялы или трактирщика. Мужем гоганни может стать лишь гоган, а женой герцога Эпинэ – каменная статуя с длиннющей родословной. Вот уж точно нет в жизни счастья!

Под восхищенными взглядами чужаков красавица вспыхнула и опустила ресницы. В отличие от своих жирных родственниц Мэллит не носила многослойных балахонов, на ней были лишь белые, стянутые у щиколоток шароварчики и белая же короткая блузка, завязанная под грудью. И все. Ни золота, ни драгоценностей, да они бы ей и не пошли. Зачем ландышу золото? Он хорош сам по себе.

Девушка преклонила колени перед Енниолем, и тот властным жестом взял ее за волосы, приподнимая лицо. Это было не жестокостью, а началом ритуала. Слов, произнесенных достославным, Робер, разумеется, не понял. Старейшина говорил, Мэллит слушала, слегка приоткрыв яркие губы. Одна из толстух принесла оправленную в золото створку раковины, другая – четырехгранный стилет.

– Согласен ли блистательный Альдо из рода Раканов нанести себе рану этим ножом и позволить Мэллит отереть выступившую кровь?

– Ради глаз прелестной Мэллит я готов на все, – галантно ответил талигоец, но вовремя спохватился и добавил: – Если таков обычай, я согласен. Куда и как колоть?

– Туда и так, как это сделаю я. Да убедится наш гость, что лезвие чисто от скверны, и да будет кровь правнучки Кабиоховой нашим залогом, а кровь блистательного Альдо – его ответом.

Робер вздрогнул, когда Енниоль, все еще держа Мэллит за волосы, взял в другую руку стилет и кольнул девушку в ложбинку меж грудями. Брызнула кровь. Алое на белом! Ранка была неглубокой, но крови вытекло достаточно. Гоган положил окровавленный клинок на блюдо-раковину и выпустил Мэллит. Девушка поднялась с колен, даже не пытаясь унять струящуюся кровь, приняла поднос с ножом и, часто моргая, подошла к Альдо, торопливо расстегнувшему колет и рубаху. Наследник Раканов нежно улыбнулся окровавленной красавице, уверенно взял стилет и нанес себе рану.

– Пусть моя кровь отвечает за мои слова.

– Да будет так, – пророкотали гоганы. Мэллит приняла из рук Альдо клинок, на котором ее кровь смешалась с кровью иноверца, и зажала рану принца подсунутым толстухой неподрубленным полотном. Хитрый Ракан перехватил ткань таким образом, что его рука на мгновение накрыла пальчики Мэллит. Девушка вздрогнула, высвободилась и, покачнувшись, шагнула к золотой пирамиде. Енниоль что-то сказал на своем языке, гоганы и гоганни подхватили, залитая своей и чужой кровью Мэллит подняла стилет, словно намереваясь вонзить его в гладкую золотую поверхность.

Золото мягче стали, но не тонким девичьим рукам всадить клинок в золотой монолит, однако окровавленное острие вошло в пирамиду, словно в масло, а Мэллит без сознания упала на руки толстух, которые потащили ее вон из Чертога.

Робер чуть было не бросился следом – судьба девушки волновала Иноходца куда сильней гоганских глупостей. Пришлось напомнить себе, что гоганни не пара будущему талигойскому герцогу, а талигойский герцог не пара гоганни. Мэллит – чужая, он видел ее в первый и последний раз.

Иноходец заставил себя взглянуть на треклятую пирамиду, и увиденное заставило забыть и о бесчувственной красавице, и о том, где и почему он оказался.

На зеркальной поверхности появилась трещина, нет, не трещина! Молния! Молния Эпинэ! Зачарованный сдвоенным зигзагом, Робер не сразу понял, что сама пирамида начала таять, как тают летние облака. Вскоре от золотого монолита остались лишь острые ребра, ограничивающие некий заполненный золотистым свечением объем и знак Молнии. Свечение понемногу бледнело, сквозь него проступили какие-то тени – они двигались, сходились, расходились; одни исчезали, на их месте возникали другие, контуры постепенно обретали четкость, становилось ясно, что это люди.

Робер с удивлением смотрел на представшую перед ним картину. Комната со сводчатым потолком, на стенах – шпалеры с охотничьими сценами, но какие же безвкусные и грубые! Тусклые окна с частым переплетом, на стенах – пылающие факелы. Ночь или поздний вечер… Странно, комната кажется знакомой, и вместе с тем Эпинэ готов поклясться, что никогда в ней не был. Золотистая дымка растаяла окончательно, открыв взору двух часовых, скрестивших в дверях копья, массивный стол темного дерева и сидящего за ним человека средних лет в лиловом платье поверх кольчуги.

На благородном лице незнакомца читались решимость и уверенность в себе, и опять-таки Роберу показалось, что он знает эти строгие черты, короткую бороду, пристальный взгляд. Большая рука перебирала лежащую на плечах массивную золотую цепь, в глазах светились ум и озабоченность.

Маршал Талигойи? Но кто и почему так одет? Маршал, если это был он, поднялся, позволив рассмотреть вышитого на плече спрута. Придд! Но последний маршал этого рода погиб в один день с Эрнани Раканом и Аланом Окделлом, и было это… Закатные твари, когда же это было?!

История никогда не была страстью Иноходца Эпинэ, но если человек в пирамиде – Эктор Придд, становится ясным все – маленькие окна, аляповатые шпалеры, старинное платье, воины с копьями, но при чем здесь Придд?

Стражники раздвинули копья, пропуская кого-то темноволосого и смуглого. Ослепительная улыбка, иссиня-черные волосы, зло сощуренные глаза – резкая, южная красота, не талигойская, чужая и неприятная. Губы вошедшего шевельнулись, но из пирамиды не донеслось ни звука. Лицо Придда исказил гнев, он стукнул кулаком по столу, южанин расхохотался маршалу в лицо, и тут Робер его узнал. Рамиро-предатель! Нынешний герцог Алва мало походил на своего проклятого предка, но смеялись они одинаково.

Робер Эпинэ знал, что Рамиро сначала убил маршала Придда, потом – короля Эрнани Ракана и впустил в город марагонского бастарда[36]. Талигойя пала не в честном бою, а благодаря измене… Теперь Иноходец увидел, КАК это было. Рамиро все еще смеялся, когда разгневанный маршал вскочил и схватился за меч, одновременно махнув рукой бросившимся вперед стражникам. В тот же миг сверху ударили арбалеты. Стрелки не промахнулись, воины в цветах Придда неуклюже грохнулись на пол. Это послужило сигналом. Двери распахнулись, пропуская десятка полтора людей в черном и синем.

Маршал был один против всех, но сдаваться не собирался. Робер Эпинэ сжал кулаки – одно дело знать о старом предательстве, с которого начались все несчастья Талигойи, и совсем другое – видеть воочию. Эпинэ не слышал, что говорит Придд, но все было ясно и так. Мужчина и воин, угодивший в ловушку, найдет, что бросить в лицо предателю, а предатель… Предатель снова расхохотался! Кэналлийские во́роны никогда не знали, что такое совесть, недаром подлец-потомок получил в наследство от предка издевательский смех. Рамиро что-то сказал, махнул рукой своим людям и обнажил меч.

Это у них тоже фамильное – все Алва рождаются с клинком в руке и, как кошки, норовят поиграть со своими жертвами. Просто убить им скучно! Придд был неплохим бойцом, даже хорошим, но Робер Эпинэ знал, чем все закончится. И маршал тоже знал, но дрался до конца! Один в кольце кэналлийцев, предвкушавших очередную победу своего вожака. Ну почему, почему, почему нельзя броситься вперед, пройти сквозь золотые грани, оказаться в прошлом, стать спина к спине с человеком, которого убивает мерзавец, сделать так, чтоб все пошло иначе?!

Робер невольно рванулся вперед, но его руку сжали словно клещами, и чей-то голос прошипел:

– Блистательный видит лишь тень тени. Память крови Раканов проснулась и говорит… Это уже было, и этого не исправить…

Не исправить… Было… Но отчего же так больно?

Турниры вышли из моды совсем недавно, и Робер Эпинэ не понаслышке знал, что такое двуручные мечи, которыми орудовали противники. В юности Иноходец несколько раз брался за дедов двуручник и помнил, что нужно все время поддерживать движение клинка, чтоб его вес помогал, а не мешал. Нет, положительно шпаги удобней, но во времена Рамиро и Эктора об этом не знали.

На первый взгляд ставить следовало на маршала – тот был массивней и как будто сильнее, а его эспадон был длиннее меча противника. Длиннее, но и тяжелее, а высокий и верткий Рамиро был моложе и быстрее соперника.

Придд, раскручивая меч, пытался держать Алву на расстоянии. Все зависело от того, сможет ли он навязать кэналлийцу свой ритм. Все зависело? Эктор Придд убит давным-давно, Талигойя пала, на троне сидят Оллары, а у трона стоит потомок предателя. Стоит и смеется…

Стиснув кулаки, Иноходец Эпинэ следил за ходящими по кругу соперниками. Когда дерешься на шпагах, нужно смотреть противнику в глаза, чтоб предугадать его удар. Если бой идет на мечах, гляди вниз, на ноги врага. Даже не на ноги, на ногу, которой он сейчас упирается.

Маршал, как и думал Робер, атаковал первым, начав бой с подшага и ударив снизу вверх. Он целил в голову кэналлийца, но тот уклонился вправо, отвел клинок Придда в сторону и вниз и легко отпрыгнул назад. Эктор провел финт из четвертой терции в первую, метя в плечо соперника. Робер и сам бы так поступил, но Алва принял удар на блок, левой рукой перехватив свой меч за лезвие. Если б бой шел вживую, раздался б звон, сопоставимый с ударом колокола, но воскрешенных для боя противников обнимала тишина.

Предатель оказался силен, да чего еще следовало ждать?! Не будь Алва уверен в себе, маршал лежал бы со стрелой в горле рядом с несчастными стражниками. Рамиро, хоть и двумя руками, удержал меч Эктора, оттолкнул его и резко отскочил назад. Придд снова бросился в атаку, еще более отчаянную, обрушив на отступающего противника целый град ударов, на первый взгляд беспорядочных, но лишь на первый взгляд. Эпинэ понимал, что маршал сделал ставку на удар в голову, а для этого ему нужна скорость, которую он потерял.

Удары обреченного пропадали впустую, а потом Алва улучил момент, когда противник открылся, и ударил наотмашь, разрубая кольчугу. Смэш! Из первой терции в четвертую. Очень просто. Просто и безотказно, особенно если противник не надел доспехи.

– Закатные твари! – простонал Альдо, о котором Эпинэ как-то позабыл.

Победитель вытер лезвие, махнул рукой своим людям и скрылся за дверью королевской спальни. Робер видел разгоряченные южные лица и застывший профиль маршала, не сумевшего защитить ни своего короля, ни своего королевства. Двое кэналлийцев подхватили тело и куда-то понесли, еще четверо наклонились над стражниками, а затем все утонуло в золотистом мареве.

Глава 3

Поместье Лаик

«Le Cinq des Bâtons»[37]

1

Ров был не таким уж и широким, но по одну его сторону оставались родные, дом, друзья, а по другую Ричарда Окделла не ждало ничего хорошего. Гвардеец в ненавистном «драконьем»[38] мундире внимательно рассмотрел письма и вызвал из караулки толстощекого, пахнущего луком сержанта. Тот, шевеля красными губами, еще раз проглядел бумаги, велел всем, кроме Дикона и Эйвона, удалиться и кивнул подручным. Подъемный мост, недовольно крякнув, опустился, и Баловник и Умник, опасливо косясь, ступили на темные, мокрые доски.

Превратившаяся в болото дорога вела через унылый парк. Здоровенные, голые деревья облепили грачиные гроздья и шары омелы, над которыми клубились низкие, готовые разрыдаться облака. На густых колючих кустах, росших вдоль дороги, чудом держались сморщенные грязно-белые ягоды ведьминых слез – в Окделле это растение почиталось нечистым. Всадники миновали олларианскую каплицу. Дикон не знал, видят ли их, но, припомнив наставления Штанцлера, богобоязненно приложил правую руку к губам и склонил голову[39]. Эйвон, мгновение помедлив, последовал его примеру.

Парк был большим, пожалуй, его можно было назвать лесом. Слева показалось что-то похожее на озеро или большой пруд, за которым маячил показавшийся Ричарду удивительно неприятным дом – длинный, серый, с маленькими, подслеповатыми окнами. Когда-то здесь располагалось аббатство Святого Танкреда[40]. Франциск Оллар выгнал не признавших его главой церкви монахов из их обители и отдал ее под школу оруженосцев. С тех пор здание перестраивали несколько раз, но оно продолжало отдавать монастырем.

Рассказывали, что в церковные праздники и перед большими бедствиями в доме звонит невидимый колокол, созывая мертвых братьев к полуночной мессе. Теперь Ричарду предстояло убедиться в этом самому. Юноше отчаянно захотелось повернуть Баловника, но он сдержался. Когда они подъезжали к дому, с деревьев сорвалась целая туча ворон, осыпая приезжих сварливыми воплями. Дикон спрыгнул с коня первым и помог спешиться Эйвону. Откуда-то возник конюх с неприметным сереньким личиком и увел недовольных лошадей. Тяжелая дверь открылась, пропустив слугу, казавшегося братом-близнецом остролицего конюха.

– Как прикажете доложить? – Голос слуги был столь же невыразителен, как и его физиономия.

– Граф Эйвон Ларак и его подопечный.

– Следуйте за мной.

Дверь с шумом захлопнулась, и Ричард почувствовал себя мышью, угодившей в ловушку. Маленькие окна вряд ли давали достаточно света даже летом, а сейчас в здании было темно, как в склепе. Слуга зажег свечу, став удивительно похожим на эмблему ордена Истины[41]. Кощунственное сравнение немного отвлекло Дикона от мрачных мыслей, которые сразу же вернулись, едва юноша увидел своего будущего наставника.

Капитан Арамона восседал в кресле под портретом марагонского бастарда. Встать навстречу входящим капитан счел излишним. Кивнув в знак приветствия большой головой, он коротко буркнул:

– Прошу садиться.

Больше всего на свете Дикону хотелось швырнуть перчатку в эту красную самодовольную харю, но он дал слово кансилльеру.

– Значит, герцог Окделл соизволил поступить под МОЕ начало, – голос Арамоны соответствовал его габаритам, – а его опекун не имеет ничего против.

– Решение приняла вдовствующая герцогиня Мирабелла, – очень спокойно произнес Эйвон. – Я не счел себя вправе ей возражать.

– Но по своей воле сына Эгмонта в столицу вы отправлять не желали, – господин капитан уставился на Ларака с неприкрытым презрением, – но это неважно. Здесь наш капеллан. Присягните в его присутствии, что привели своего подопечного по доброй воле.

Оказывается, в комнате, кроме Арамоны и множества портретов олларских выродков, был еще и капеллан. Невысокий, изящный человек в черном сидел у окна, Дик его сразу и не заметил.

– Приветствую вас, дети мои, – священник говорил приветливо и мягко, но в красивых темных глазах не было и намека на теплоту, – было ли ваше решение обдуманным и добровольным? Готовы ли вы оба именем Создателя нашего поклясться, что сердца ваши и души принадлежат господу нашему и его наместнику на земле Талига Его Величеству Фердинанду Второму?

Эсперадор Дамиан четыреста лет назад объявил клятвы, вырванные принуждением, недействительными. Ложь лжесвященникам, присвоившим себе право говорить именем Создателя, не являлась грехом. Ричард вслед за опекуном спокойно произнес слова клятвы, зная, что лжет. Священник и Арамона это тоже знали – Оллары утопили Талиг во лжи. Люди Чести, чтобы выжить, вынуждены принять навязанную им игру.

– Теперь в присутствии своего опекуна юный Ричард Окделл должен узнать законы унаров и принять их или отвергнуть. Если он согласится вступить в братство Фабиана[42], обратной дороги у него не будет.

– Я готов. – Ричард очень надеялся, что произнес эти слова спокойно и уверенно.

Капитан Арамона протянул юноше переплетенную в свиную кожу книгу. Вначале шел свод правил, по которым жили воспитанники братства святого Фабиана, следующие листы занимали подписи тех, кто прошел через Жеребячий загон. В этой книге, ближе к концу, расписался и Эгмонт Окделл, обязавшийся служить Талигу и его королю и умерший за Талигойю и династию Раканов, а несколькими страницами спустя поставил свою подпись его убийца…

– Читайте, сударь, – брюзгливо произнес капитан Арамона, – вслух читайте.

Ричард сглотнул и отчетливо прочел всю, написанную в книге ложь о величии и богоугодности династии Олларов, расцвете Талига, своей любви к престолу и желании служить ему «жизнью и смертью».

– Поняли ли вы все, что прочли? – спросил олларианец.

– Да, я все понял.

– Укрепились ли вы в своем решении вступить в братство унаров?

– Да.

– Готовы ли вы принести клятву перед лицом Создателя?

– Да.

– Эйвон Ларакский, вы, как опекун герцога Окделла, вправе остановить его. Поддерживаете ли вы желание вашего подопечного?

Если б в Лаик заглянул Леворукий, Дикон, не колеблясь, обещал бы ему все, что угодно, только б Эйвон забрал его отсюда, но граф произнес «Да!».

– Герцог Ричард Окделл. Мы готовы принять вашу клятву.

– Я, – слегка запнувшись, произнес Дикон, – Ричард из дома Окделлов, добровольно вступаю в братство святого Фабиана и клянусь чтить Создателя нашего и его земного наместника короля Фердинанда, да продлит Создатель его блистательное царствование. Я клянусь также слушать своих наставников, духовных и светских, и ни в чем не перечить им. Я отказываюсь от своего титула и родового имени до тех пор, пока не буду готов мечом и словом служить Создателю, Королю и Талигу. Я буду прилежным учеником, послушным воспитанником и добрым товарищем другим унарам. Я не буду вступать в ссоры ни с кем, с кротостью прощая врагам своим. Я не буду иметь тайн от своих наставников. Я не буду покидать поместье Лаик без разрешения моего капитана и не стану встречаться ни с кем из родных, не спросив на то дозволения. Если я нарушу свою клятву, да буду я в этой жизни лишен титула и дворянства, а в жизни вечной да настигнет меня кара Создателя.

– Готов ли ты к трудностям и испытаниям во славу Создателя и короля Фердинанда?

– Я готов. В полдень и в полночь, на закате и на рассвете.

– Да будет по сему! – наклонил голову священник

– Я свидетельствую, – буркнул Арамона.

– Я свидетельствую. – Голос Эйвона Ларака прозвучал обреченно.

– Унар Ричард, проводите графа Ларака и возвращайтесь. Отвечайте: «Да, господин Арамона».

– Да, господин Арамона.

Эйвон поднялся, старомодно поклонился и первым вышел из кабинета. Дикон последовал за ним, чувствуя, как его спину буравят глаза людей и портретов. Давешний слуга со свечой поджидал у порога. У них отняли даже прощание!

В сопровождении похожего на серую мышь человечка Ричард и Эйвон миновали полутемные переходы и вышли под серое, низкое небо. Умник стоял у лестницы, нетерпеливо перебирая ногами – ему тоже не нравилось это место.

– Прощайте, Ричард, – граф Ларак старался говорить спокойно и буднично, – надеюсь, вы не забудете того, что обещали.

Он говорит не о клятве, понял Дик, вернее, не о клятве унара, а о вчерашнем разговоре.

– Да, господин граф. Я поклялся, и я исполню.

Эйвон, как всегда с трудом – мешала больная спина, – взобрался в седло. Умник рванул с места, не дожидаясь приказа, и всаднику пришлось натянуть поводья, вынуждая жеребца идти шагом.

Ричард повернулся и пошел за слугой, хотя ему мучительно хотелось броситься вдогонку, еще раз обнять Эйвона и сказать… Что говорить, он не знал. Ну, пусть не догонять и не обнимать, но хотя бы крикнуть, чтобы дядя обернулся и махнул на прощание рукой, но юноша вспомнил слова кансилльера и не оглянулся.

2

Арнольд Арамона ненавидел очень многих и имел на то все основания. Ничего хорошего от всяческих герцогов и баронов комендант Лаик не видел, и еще вопрос, кто был хуже – старая знать или «навозники». Отбери у них титулы и владения, и что останется? Но беда была именно в том, что у аристократов титулы и деньги были, а у Арнольда нет.

Тридцать с лишним лет назад молодой провинциал явился в Олларию, намереваясь стать по меньшей мере маршалом и возлюбленным парочки герцогинь. Не вышло. Для того чтоб выбиться хотя бы в полковники, требовалось или отвоевать лет десять в Торке, или иметь протекцию. Герцогини тоже не спешили падать к ногам Арнольда, а служанки и горожанки честолюбивого молодого человека не устраивали.

Дальше дела пошли еще хуже. Началась война, и полк, в который записался Арнольд, отправили в предгорья Торки, где будущему капитану пришлось хлебнуть лиха. Арнольд отнюдь не считал правильным рисковать единственной головой ради чего-то лично ему ненужного. Гвардейское молодечество требовало лезть в огонь, распихивая товарищей, а вечером за кружкой вина со смешком смаковать дневные приключения. Это было глупым, а Арнольд Арамона глупцом не был, он хотел жить, причем долго и хорошо.

Черно-белые[43] жили сегодняшним днем, Арамона думал о будущем. В столице эти различия были не столь уж и заметны, благо тогдашний герцог Алва, прикончив за два дня четверых соперников, вынудил короля надолго запретить поединки, но в горах Торки выбора не было. Пришлось взяться за шпагу и мушкет. До первого боя Арамона «был, как все», но, оказавшись под пулями, не выдержал и укрылся в заросшей кустами ложбинке. Он не думал, что это заметят, но заметили, и за Арамоной закрепилась кличка Трясун.

Последующие недели превратились в сплошную пытку. Арнольд сносил издевательства не дороживших жизнью дураков, отвечать на них он не решался, за дезертирство светила виселица, бежать было некуда. Однажды негодяи вытащили вырывавшегося Арамону на пригорок перед вражескими позициями. Двое держали его за ноги, двое за руки, двое подпирали сзади, а остальные орали мушкетерам Гаунау[44]: «Господа! Не желаете подстрелить зайца?!»

Этот день стал самым страшным в жизни будущего капитана. К полудню пришел приказ наступать. Арамона шел вместе со всеми, но потом ряды смешались, каждый стал сам за себя. Рвались гранаты, свистели пули, резались друг с другом озверевшие люди. Оказавшийся среди этого ужаса, Арамона бросился на землю, отполз под прикрытие деревьев и пустился бежать. Тут ему не повезло еще раз. Эгмонт Окделл, бывший в те поры оруженосцем Мориса Эпинэ, едва не пристрелил бросившего мушкет гвардейца на месте. Арнольда спасли гаунау, окружившие знаменосца. Эгмонт, забыв обо всем, ринулся спасать полковое знамя, а Арамона, стиснув зубы, лег на спину, нацепил на ногу шляпу и поднял ее над уютной и безопасной ложбинкой. Мушкетная пуля прострелила голень, не задев кость, и крови натекло полный сапог. Было больно, но что значит боль в сравнении со смертью? Раненых отправили на излечение в городишко Руксу, где не было ни гаунау, ни «товарищей», ни герцога Окделла. Там судьба наконец повернулась к Арнольду лицом. Статного сержанта заприметил господин интендант Северной армии граф Крединьи. У известного своими любовными похождениями и чадолюбием интенданта на выданье была незаконная дочь.

Немного староватая, чуть-чуть толстоватая и слегка кривоногая, но какое это имело значение?! Арамона к этому времени расстался с юношескими грезами и, понимая, что герцогини ему не видать, согласился на Луизу Кредон. Папа-интендант не только дал за уродиной неплохое приданое, но и замолвил за зятя словечко. Так раненый сержант получил офицерский чин и оказался третьим ментором[45] в Лаик.

Увы, розы и те имеют шипы, чего уж говорить о кривоногих бабах! Из Луизы получилась на редкость дошлая и склочная жена. Приданого супруг не увидел, зато в избытке хлебнул прочих семейных радостей. Его ревновали, упрекали, пилили, колотили, обзывали боровом и бездельником. В «загоне» было не лучше. Начальник школы – старый вояка, прошедший четыре войны и потерявший в последней кампании левый глаз, принял навязанного ему Арамону холодно и определил туда, куда тот хотел меньше всего. А именно – в фехтовальный зал.

Фехтовальщиком Арнольд был весьма посредственным, а среди унаров попадались готовые мастера клинка, первым из которых был Рокэ Алва, превративший жизнь ментора в сущий ад.

Юные нахалы откровенно издевались над Арнольдом, а он их ненавидел. За то, что у них было или будет то, чего никогда не будет у теньента[46] Арамоны. За то, что они никого и ничего не боялись. За то, что за стенами Лаик их ждали победы, чины и красотки, а ему достались менторство и отвратительная мегера. Так продолжалось восемь лет.

Единственной отдушиной замученного женой и унарами Арнольда стали вечерние беседы с тогдашним капелланом, державшим очень неплохого повара и винный погреб. Так теньент Арамона и мыкался, пока не умер полковник Дюваль.

Арнольда неожиданно удостоил аудиенции кардинал. В Лаик Арамона вернулся капитаном и начальником. Первое, что он сделал, это выставил за ворота поместья менторов и слуг, относившихся к нему без должного почтения, заменив их на новых, для которых капитан был богом и царем. Затем Арнольд взялся за комнаты Дюваля, обставив их в соответствии со своими вкусами. Свершив неотложное, он принялся за унаров.

Теперь Арнольд полгода блаженствовал в Лаик, куда вход супруге, равно как и любым другим женщинам, был строго заказан, а полгода проводил у домашнего очага, усилиями Луизы превращенного в адский котел. Единственной радостью Арнольда была младшая дочь. Арамона мечтал, что малышка Люцилла выйдет замуж за графа или маркиза. Будущим женихам велся строжайший учет. Арнольд старательно собирал слухи обо всех свадьбах и помолвках и негодовал, узнавая о женитьбе кого-то годящегося для Циллы. Девочке было всего шесть, но капитан в каждом новом унаре видел возможного зятя.

Лаик была единственной ниточкой между семейством Арамоны и высшей знатью. Одного этого хватало, чтоб держаться за должность руками и зубами. Арнольд старался. Если ему намекали, что какой-нибудь унар принадлежит к неугодному Его Высокопреосвященству семейству и не должен попасть в число лучших, тот не попадал. Если капитан узнавал, что новый воспитанник является «нужным», он немедленно опережал «ненужных».

Понятливость капитана оценили. Жалованье Арамона получал небольшое, зато в казначействе закрыли глаза на несколько вольное обращение с деньгами, отпущенными на содержание школы.

Единственное, что не давало Арнольду покоя, – это строжайший запрет Его Высокопреосвященства на подарки от родственников унаров. Однажды Арамона попробовал его нарушить. И ведь барон, привезший господину капитану роскошное седло, не имел в виду ничего плохого, а его сын в любом случае оказался б в первой четверти выпускного списка!

Парень отменно фехтовал и совсем не думал, что еще нужно для того, чтоб стать лучшим. Так ведь нет! Седло пришлось отослать (правду говорят, что Его Высокопреосвященство знает даже то, что происходит в спальнях и отхожих местах), баронский отпрыск отправился домой, не доучившись, а Арамона получил предупреждение. Первое и оно же (капитан это понял) последнее. Арнольд вздохнул и вернулся к казне, откуда черпать ему никто не мешал.

Капитан не сомневался, что кардинал знает обо всем и этот источник доходов наставнику юношества разрешен. По крайней мере, пока он оправдывает возложенные на него надежды, и Арамона лез из кожи вон. О том, что в Лаик заправляет Его Высокопреосвященство, знали только Арамона и отец Герман. Остальные полагали, что за всем стоит Первый маршал Талига. Формально так оно и было, но Рокэ Алва плевать хотел на все, кроме войны, вина и женщин. Арамону это устраивало – иметь дело со своим бывшим унаром он не желал ни за какие деньги, и не он один. Что бы ни творилось в Лаик, никто из воспитанников и их родичей не побежит искать защиты у Ворона, и уж подавно этого не сделает сын Эгмонта Окделла!

Потягивая подогретое вино, Арамона с наслаждением перечитывал список новых воспитанников. Он уже знал, кто будет первым, а кого нужно отодвинуть, ну, пусть не в самый конец, но во вторую половину. Что до остальных, то тут как получится. Будут вести себя прилично – займут высокие места, нет – пусть пеняют на себя. Любопытно, каков сынок Эгмонта в деле? Да каков бы ни был, выше десятого ему не подняться. Разумеется, если дотянет до выпуска, а не отправится с позором в фамильный замок… Что до Арнольда Арамоны, то капитан сделает все, от него зависящее, чтобы Ричард осознал, кто в Лаик хозяин.

По понятным причинам капитан Арамона в подавлении надорского восстания не участвовал и не видел, как умер человек, некогда перепугавший его до смерти. Старое унижение отлеживалось в укромном уголке и ждало своего часа. Дождалось. Сын и наследник Эгмонта заплатит отцовский долг сполна… Так хочет капитан Арамона, так хочет Создатель и Его Высокопреосвященство.

3

Люди Чести стригли волосы так, что они едва прикрывали затылок, и носили короткие бороды и усы. Бороды́ у Дика Окделла еще не было, но за свою прическу он искренне порадовался, когда оказался в руках очередного мышевидного слуги, под надзором которого молодые дворяне превращались в унаров. «Мышь» зря вооружился ножницами – волосы Дика были короче, чем полагалось членам братства святого Фабиана, и слуге пришлось удовольствоваться несколькими якобы спадающими на глаза прядками. Как ни странно, посрамление цирюльника подняло настроение, а может быть, Дикон просто устал ждать неприятностей. Юноша, насвистывая, направился в купальню, ему не испортил настроения даже стеклянный осколок, запутавшийся в полотенце. От царапины еще никто не умирал, полгода он в «загоне» как-нибудь выдержит, а дальше…

Будущее просматривалось смутно, но после встречи с кансилльером Ричард не сомневался, что его ждут великие дела и славные подвиги во имя Талигойи, а пока, что ж, он потерпит. Отбросив запачканное кровью полотенце, Дик взялся за полагающуюся унарам одежду – черные штаны, чулки и рубаху, белую куртку и черно-белый плащ с гербом дома Олларов. Такие носили четыреста лет назад, когда марагонский выскочка стал талигойским королем. Теперь одевались иначе, хотя Люди Чести старались придерживаться старых обычаев. Отец Маттео говорил, что, храня малое, мы сберегаем большое. Одевшись, Дик погляделся в огромное старое зеркало, несомненно, помнящее святого Фабиана, который при жизни был таким же олларским псом, как и пучеглазый Арамона, если не хуже.

Приглаживая потемневшие от воды волосы, Ричард с удивлением обнаружил, что он не один – за его плечом маячил кто-то невысокий, но зеркало было столь мутным, что рассмотреть незнакомца не получалось. Дикон торопливо обернулся и понял, что ему почудилось. Купальня была пуста. На всякий случай юноша снова взглянул в зеркало и рассмеялся – дело было в мерзком освещении и наплывах на старом стекле, искажавших отражение. Все вместе создавало иллюзию расплывчатой мужской фигуры, наверняка слухи о лаикских привидениях выросли из таких вот мелочей. А хоть бы тут и водились призраки – ему, Ричарду Окделлу, прямому потомку святого Алана[47] нечего бояться теней эсператистских монахов. Они не сделают ему ничего дурного, вот «навозникам» такая встреча ничего хорошего не сулит, это точно.

Дикон дружески подмигнул старому зеркалу и вышел в показавшийся ледяным коридор. Бесстрастный слуга со свечой повел юношу в глубь здания, они миновали несколько переходов, поднялись по крутой, неудобной лестнице, свернули налево, миновали длинную галерею без окон, украшенную пустующими нишами, в которых некогда стояли статуи святых, вновь свернули налево, оказались на лестнице, спустились на пол-этажа и оказались в тупике, куда выходило несколько одинаковых низких дверей. «Мышь», погремев ключами, отворил одну из них.

– Ваша комната, сударь. Здесь все, что нужно унару. Ваши вещи до дня святого Фабиана останутся в кладовой, позаботятся и о вашей лошади.

Дикон оглядел узкую и длинную каморку, которую так и подмывало назвать кельей. Кровать без полога, стол с чернильным прибором и книгой Ожидания[48], плетеный стул, принадлежности для умывания, открытый сундук. В углу – образ Создателя, перед которым горит лампадка, и очередной портрет марагонца. Все! У неведомого монаха и то наверняка было больше вещей. Окделл повернулся к слуге.

– Благодарю вас.

Тот сдержанно поклонился.

– Сегодня ужин вам принесут, а завтракать вы будете в трапезной. Если мне будет дозволено дать совет – не покидайте до утра вашей комнаты, дом не любит тех, кто ходит ночами.

«Дом не любит», святой Алан, как это? Но спрашивать было некого, слуга ушел, плотно прикрыв тяжелую дверь, на которой – Дик только сейчас это заметил – не было ни крючка, ни засова. Она запиралась снаружи, но не изнутри. Какое-то время Ричард бездумно созерцал безупречно-равнодушный лик Создателя всего сущего и воинственную физиономию Франциска. Дик знал, что при жизни первый из Олларов красой не блистал, но кисть художника превратила толстенького крючконосого человечка в роскошного рыцаря. Ричард вздохнул и отвернулся к окну, за которым сгущались серые, неприятные сумерки.

В углу что-то зашуршало. Крыса. Огромная, наглая, уверенная в себе. Тварь напомнила Дику о полковнике Шроссе, распоряжавшемся в Надоре, словно в своей вотчине. Ричард мечтал его убить, но это было невозможно. Смерть королевского офицера для опальной семьи стала бы началом новых неисчислимых бедствий. Что ж, крыса заплатит и за собственную наглость, и за выходки «навозника». Дикон лихорадочно огляделся, прикидывая, чем запустить в незваную гостью. Хоть крысы и доводятся родичами символу ордена Истины, недаром говорят, что у мышки в лапках свечка, а у крыски – кочерга.

От кочерги Дик, к слову сказать, не отказался б – в комнате не нашлось ничего, пригодного для охоты. Юноша помянул Леворукого и дал себе слово завтра же принести из парка подходящую палку. Серая дрянь пришла один раз, придет и другой, вот тогда и поговорим! Жаль, он не догадался прихватить с собой злополучный осколок, его можно было бы сунуть в норку. Дик внимательно осмотрел угол, где заметил похожего на Шроссе грызуна – со стенами и полом все было в порядке. Видимо, крыса прогрызла доски под кроватью. Юноша попробовал сдвинуть убогое ложе, но оно оказалось привинчено к полу. Что ж, до норы не добраться, но если проявить терпение и сноровку, он своего добьется.

Ричард Окделл частенько загадывал на что-то маленькое, связывая его с большим. Сейчас он решил во что бы то ни стало покончить с крысой. Если это ему удастся, то… То Талиг снова станет Талигойей!

4

Ночь прошла спокойно, если не считать скребущихся в окно веток, стука дождя и каких-то скрипов и шорохов. Дик долго лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в голос дома, дома, который не любит, когда по нему бродят ночами. Юноша считал кошек, обдумывал охоту на крысу, перебирал в памяти разговор с Августом Штанцлером, представлял, как капитан Арамона спотыкается на лестнице и ломает если не шею, то нос (подобное несчастье в Надоре приключилось с подвыпившим поваром). С этой мыслью Дик и уснул, и ему ничего не приснилось.

Утром в дверь громко и равнодушно постучали, и юноша не сразу сообразил, где находится. Потом вспомнил все – присягу, ссутулившуюся спину Эйвона, старое зеркало в купальне… Порез за ночь затянулся, осталась лишь тоненькая красная нитка. Если б так кончались все неприятности!

В дверь постучали снова, Дикон наспех ополоснул лицо ледяной водой, оделся и вышел в коридор, чуть не налетев на двоих здоровенных белобрысых парней, похожих друг на друга, как горошины из одного стручка.

– Я делаю извинение, – расплылся в улыбке один из верзил.

– Та-та, мы делаем извиняться, – подхватил другой.

– Ричард Окделл, – представился Дикон, протягивая руку, и осекся, вспомнив, что не должен называться полным именем.

– Катершванц, – первый с готовностью ответил на рукопожатие, пожалуй, он мог выразить дружеские чувства и с меньшей силой, – мы есть брат-близнец Катершванц из Катерхаус. Я есть Норберт, он есть Йоганн, но мы не должны называть свой домовой имена.

– Я забыл об этом, – признался Ричард. Близнецы (несомненно, те самые «дикие бароны», о которых говорил Август) ему сразу же понравились.

– Нам нужно делать вид, что мы незнакомы.

– Та-та, – подтвердил Йоганн, – мы есть незнакомый, софсем незнакомый. – Он снова улыбнулся и огрел Дика по спине так, что юноша едва устоял на ногах.

Норберт что-то быстро сказал братцу на непонятном грубом языке.

– Я есть извиняюсь, – выдохнул тот, – мы, барон Катершванц, есть очень сильные, мы забываем, что не все есть такие.

Норберт сказал что-то еще.

– Я теперь буду делать вид, что плохо понимать талиг. Тогда я не говорю то, что надо молчать. Говорить будет Норберт. Он похожий на нашу бабушка Гретхен, она есть хитрая, как старая кошка. Та-та… А я не есть хитрый. – Йоганн расплылся в улыбке.

– Тихо есть, – вмешался внук бабушки Гретхен, – молчать, сюда есть идущие.

Обладал ли Норберт кошачьей хитростью, было неясно, но слух у него был воистину звериный. Появившийся слуга увидел троих молодых дворян, застывших на пороге своих комнат и настороженно рассматривающих друг друга.

– Доброе утро, господа, – тихий тонкий голосок напоминал писк, – прошу вас спуститься в трапезную, где вас представят друг другу. Идите за мной.

Как «мышь» разбирался во всех этих переходах, для Дика осталось загадкой, они прошли не меньше полудюжины внутренних лестниц, то спускаясь, то поднимаясь, и, наконец, оказались в низком, сводчатом зале, способном вместить несколько сотен человек. В углу сиротливо жался одинокий стол. Сам по себе он был достаточно велик, но в огромном помещении казался чуть ли не скамеечкой для ног. Дикон и братцы Катершванцы, с которыми он еще «не был знаком», чинно заняли указанные им места, украдкой разглядывая тех, кто пришел раньше.

Напротив Дика вертелся на стуле смуглый, черноглазый юноша. Ричард еще не видел кэналлийцев, но был готов поклясться, что непоседа – южанин. Рядом разглядывал свои руки молодой человек с безупречным лицом, скорее всего, наследник дома Приддов, на которого опасливо косился прыщавый курносый парень с острым кадыком. Рассмотреть остальных Дикон не успел, так как появился капитан Арамона.

Надо отдать справедливость господину начальнику, свой выход он обставил с блеском. Окованные бронзой двери с грохотом распахнулись, в столовый покой ворвался сквозняк, у темных створок встали гвардейцы, стукнули об пол древки алебард, и унары лицезрели свое начальство, за которым следовал давешний священник.

В полный рост Арамона напоминал вставшего на задние ноги борова, но смотрел орлом. Накрахмаленный воротник достойного дворянина был столь широк, что увенчанная шляпой с перьями пучеглазая голова казалась лежащей на блюде, белый колет с гербом украшала толстенная золотая цепь, а рингравы[49] не уступали размером дагайским тыквам. На фоне этого великолепия черный олларианец казался полуденной тенью, отбрасываемой вздумавшей прогуляться пивной бочкой.

– Роскошь, – прошептал кто-то из унаров, и Дикон едва удержался от того, чтобы оглянуться.

Арамона торжественно прошествовал через гулкий зал, занял место во главе стола и бухнул:

– Унары, встать.

Дик вскочил вместе со всеми, ожидая продолжения, и оно не замедлило последовать.

– Вы думаете, что я ваш капитан? – вопросил Арамона. – Нет! Эти полгода для вас я бог и король. Мое слово – закон. Запомните это! Вы не герцоги, не графы и не бароны. Вы унары! МОИ унары! Даже Франциск Великий не пересекал границы поместья Лаик. Здесь – МОЕ королевство, здесь Я казню и милую. Слушайте МЕНЯ, и вы станете дворянами, готовыми служить Его Величеству. Тех, кто будет слишком много о себе полагать, отправлю по домам! С позором!

Сейчас унары по очереди, начиная с того, рядом с которым я стою, выйдут на середину трапезной и громко и отчетливо назовут свое имя. Затем отец Герман прочтет молитву о здравии Его Величества, и все отправятся в фехтовальный зал. Завтрак позже. Я хочу посмотреть, что за кони мне достались на этот раз. Итак, унар, встаньте и представьтесь.

Толстый кареглазый парень встал точно на указанное место и гаркнул:

– Карл.

– Унар Карл. Повторите.

– Унар Карл!

Следующий.

Похожий на ласку брюнет изящным движением поднялся из-за стола и, оказавшись рядом с Карлом, негромко сказал:

– Унар… Альберто.

– Следующий.

Высокий юноша с дерзкими глазами двигался не медленно, но и не быстро.

– Унар Эстебан.

– Следующий…

Ричард старался запомнить всех.

Бледный и худой – Бласко. Странно, имя кэналлийское, а по внешности не скажешь. У Жоржа на правой щеке родинка, Луитджи ростом с сидящую собаку, прыщавый – это Анатоль. Валентин… Наследника Приддов зовут именно так, значит, он угадал верно, а Паоло и впрямь мог быть только кэналлийцем… Имя Арно обожают в роду Савиньяков, так звали прошлого графа, так зовут младшего из его сыновей. Братьев Катершванцев Дикон уже знал, следующей была его очередь. Юный Окделл под немигающим взглядом Арамоны замер рядом с Норбертом.

– Унар Ричард.

– Следующий…

– Унар Роберт…

– Унар Франсуа…

– Унар Юлиус…

Константин, Эдвард, Жюльен, Макиано, Северин… Вот они, его друзья, братья, враги – те, с кем ему предстоит жить бок о бок в странном доме, где слуги похожи на мышей, а крысы на полковников. Двадцать один человек, несчастливое число! Если верить примете, кто-то обязательно умрет, но отец не верил в дурные приметы. Герцог уехал из дома в новолуние после дождя и не повернул коня, когда дорогу перебежала кабаниха с детенышами. Эгмонт Окделл не верил в дурные приметы, а Рокэ Алва утопил восстание в крови и своими руками убил отца. Дик должен отплатить, а для этого нужно сжать зубы и терпеть все – капитана Арамону, кэналлийские физиономии, олларианцев, холодную келью, зимнюю слякоть, человеческую подлость…

Глава 4

Агарис

«Le Huite des Bâtons»[50]

1

Пареная морковка и облупленные стены остались в прошлом. Робер Эпинэ жил в прекрасной гостинице, пил вино и ел мясо. Считалось, что ему повезло в кости.

Договор с гоганами хранился в тайне. На этом настаивал Енниоль, чему Альдо и Эпинэ были только рады. Связь с правнуками Кабиоха не украшала – с рыжими считались, у них занимали денег и при этом старались держаться от них подальше. Будь на то воля Иноходца, он обходил бы десятой дорогой не только «куниц»[51], но и «крыс»[52], но они жили в Агарисе под покровительством Эсперадора.

Эпинэ терпеть не мог притворяться, но ему пришлось тащиться в гавань, в трактир «Черный лев», где шла крупная игра в кости, и играть с пьяным «судовладельцем», продувшим талигойцу сначала уйму золота, затем привезенный из Багряных земель товар и, наконец, корабль. Корабль и товар у растерявшегося победителя немедленно «купил» косоглазый гоган, разумеется, «надув» простака, ничего не смыслящего в коммерции. Енниоль утверждал, что церковники немедленно узнают о случившемся. Так и вышло.

Вернувшись в Приют, слегка подвыпивший «везунчик» встретил медоточивые улыбки и едва удержался от того, чтобы сказать какую-нибудь гадость. Утром Эпинэ пожертвовал на богоугодные дела сотню золотых и перебрался в гостиницу «Зеленый стриж», хозяин которой возликовал при виде столь щедрого постояльца. Теперь у Робера было все, и это не считая надежды на возвращение и победу.

Енниоль сказал, что понадобится около двух лет! Не так уж и много, но Альдо каждый день казался потерянным. Ракан вообразил, что все очень просто – гоганы дают золото, они нанимают армию, весной высаживаются в северном Придде и к концу лета входят в столицу. Как бы не так! Гоганы и думать не хотели об открытой войне, по крайней мере, сейчас. Альдо был разочарован, а вот Робер, несмотря на вошедшую в поговорку горячность, понимал – «куницы» правы. Полководца, равного Рокэ Алва, у Раканов нет, а задавить проклятого кэналлийца числом не получалось. Может, гоганского золота и хватит, чтобы заплатить полумиллиону солдат, но их надо найти, одеть, обуть, прокормить… Такую армию не выдержит не только Талиг, но и все Золотые земли, вместе взятые, а бросаться на Ворона, не имея десятикратного перевеса, дело безнадежное. Приходилось ждать, хотя Робер не представлял, что можно сделать, разве что убить талигойского маршала.

Убить… Это пытались сделать, и не раз, но, казалось, Алву и Дорака хранит сам Зеленоглазый, впрочем, про гоганов говорили, что они могут обмануть и его. Явись Роберу Повелитель Кошек собственной персоной, Эпинэ, не задумываясь, принял бы его помощь, но гоганам он поверить не мог – уж слишком сладка была приманка и необременительна плата.

Гальтарская крепость у отрогов Мон-Нуар никому не нужна, хотя когда-то Гальтара была столицей всех Золотых земель. Что до древних реликвий, то Эпинэ слыхом не слыхал о чем-то, созданном до принятия эсператизма. Может, в Гальтаре спрятан клад, и гоганы об этом знают, но почему его просто не вырыть? Снарядил караван – и вперед! Конечно, Мон-Нуар место невеселое, но добраться туда через Йагору легче и дешевле, чем ломать хребет целому королевству. Потребуй Енниоль в уплату что-то и впрямь ценное, Эпинэ было б спокойнее.

Иноходец пробовал говорить об этом с Альдо, но тому море было по колено. Он мечтал даже не о короне, а о том, как покинет ненавистный Агарис и ввяжется в драку, дальше принц не загадывал. Пять лет назад Робер Эпинэ был таким же, но тогда отец и братья были живы.

В дверь постучали. Пришел слуга, принес письмо, запечатанное серым воском, на котором была оттиснута мышь со свечой в лапках и слова: «Истина превыше всего». Магнус Клемент, чтоб его! Зачем «крысе» Иноходец?

Робер сломал печать и развернул серую бумагу. Магнус Истины желал видеть Робера из дома Эпинэ, причем немедленно. Поименованный Робер помянул Зеленоглазого и всех кошек его и потянулся за плащом и шляпой. Клемент был единственным, кому Иноходец верил меньше, чем достославному Енниолю, но, думая о старейшине гоганов, талигоец вспоминал прелестную Мэллит, а рядом с магнусом Истины могли быть только монахи, причем гнусные и скучные. В других орденах попадались весельчаки, умницы и отменные собутыльники, «истинники» же походили друг на друга, как амбарные крысы, и были столь же обаятельны и красивы.

Только б магнус не узнал о договоре с Енниолем! Правнуков Кабиоховых «крыски» ненавидят, будь их воля – в Агарисе не осталось бы ни одного гогана, но у Эсперадора и остальных магнусов – свое мнение. Для них рыжие прежде всего купцы, обогащающие Агарис, и лишь потом еретики, причем тихие. Правнуки Кабиоха ни к кому не лезут со своей верой, не то что «истинники».

Иноходец сам не понимал, почему не переносит один из самых влиятельных церковных орденов, но при виде невзрачных людишек в сером его начинало трясти. Альдо смеялся, а он злился. Мысленно поклявшись вести себя с должным почтением и сначала думать, а потом говорить, Робер Эпинэ тяжко вздохнул и отправился на встречу с Его Высокопреосвященством[53].

Высокопреосвященство обитал в аббатстве святого Торквиния[54], столь же сером, как и его обитатели. Остальные ордена полагали, что Божьи Чертоги должны вызывать восторг и благоговение, и на украшение храмов и монастырей шло лучшее из того, что было в подлунном мире. «Истинники» были нет, не скромны, потому что скромность тоже бывает прекрасной, они были нарочито бесцветны. Даже обязательные для эсператистского храма шпили, увенчанные кованым язычком пламени, были не вызолочены, а покрашены в мышиный цвет. Обожавший яркие краски Иноходец полагал это оскорблением всего сущего, но святому Торквинию до его мнения дела не было.

Серенький старообразный монашек тихоньким голоском доложил, что Его Высокопреосвященство просит пожаловать в его кабинет. Кабинет… То ли больница для бедных, то ли подвал для овощей – серо, мрачно, тошно…

Магнус очень прямо сидел на жестком деревянном кресле с высокой спинкой, украшенной то ли изображением мыши со свечой, то ли портретом самого магнуса. Робер честно опустился на колени, подставив лоб под благословение, но, когда сухие, жесткие пальчики коснулись кожи, захотелось сплюнуть.

– Будь благословен, сын мой, – прошелестел магнус, – и да не хранит сердце твое тайн от Создателя нашего.

– Сердце мое открыто, а помыслы чисты, – пробормотал Иноходец. Может, от Создателя тайны иметь и впрямь нехорошо, но выворачиваться наизнанку перед дрянной «мышью» он не собирается!

– Поднимись с колен и сядь. Нам предстоит долгий разговор. До меня дошло, что тебе улыбнулась удача.

Так дело в его «выигрыше»! Святоша потребует пожертвовать на храм или еще куда-нибудь. Пусть подавится, лишь бы отстал. Нужно будет, он «выиграет» еще.

– Да, Ваше Высокопреосвященство. Я вошел в таверну нищим, а вышел богачом.

– Чужой расставляет ловушки праведным на каждом шагу. Бедность и скромность – вот щит от козней его.

Робер промолчал. Пусть сам скажет, чего хочет.

– Но осчастлививший тебя золотой дождь излился из иного облака.

Воистину из иного! Гоганского. Где пройдут гоганы, Чужому делать нечего. Ну, чего ты тянешь? Говори, сколько хочешь, и отстань.

– Удача, пришедшая к тебе, – знак свыше. Пришла пора спасти Талигойю от гнуснейшей из ересей, и с подобным следует воевать подобным. У погрязших в скверне горы золота, твердо стоят они на земле, остры их мечи и исполнены гордыни сердца. Создатель наш в великой мудрости своей послал нам знамение. Нет греха в том, чтобы говорить с ними на понятном им языке. Золото против золота. Сталь против стали.

Теперь Иноходец уже ничего не понимал. Неужели «крысы» заодно с «куницами» и гоганы на корню купили самый вредный из орденов? Но зачем им «истинники»? Искать союзников лучше в ордене Славы или, на худой конец, Знания, но эти?! Или «крыскам» дали отступного, чтоб не лезли, куда их не просят, но какого Змея ему ничего не сказали?!

– Победить Олларов непросто, – брякнул Эпинэ первое, что пришло в голову, – мы пытались…

– Раньше времени затеяли вы дело свое, – покачал головой магнус, – ваши сердца были исполнены доблести и рвения, но не было на вас благословения Истины, и вы проиграли.

– Ваше Высокопреосвященство! Значит ли это, что орден…

– Да, – поднял палец магнус. – Молодой Ракан станет королем во славу Истины! Но пока держи наш разговор в тайне ото всех, кроме Альдо, и особенно от Эсперадора, в скудоумии своем не желающего войны с еретиками.

Если тебя спросят о нашем разговоре, ответь любопытствующим, что речь шла о спасении твоей души и о том, что ты решил пожертвовать аббатству пятую часть выигрыша.

– Разумеется, Ваше Высокопреосвященство!

– Орден не берет, но дает угодным Создателю, – отрезал Клемент, поразив Эпинэ в самое сердце – К одному твоему золотому приложится шесть орденских, и пойдут они на великое дело. Эпоху Ветра Альдо Ракан встретит королем Талигойским.

2

За дверью раздалось пыхтенье и царапанье, затем створки раздвинулись, и в щель протиснулся сначала мокрый черный нос, затем – голова и, наконец, вся Мупа. Вдовствующая принцесса Матильда[55] засмеялась и потрепала любимицу по голове. Мупа принадлежала к благородному роду короткошерстных дайтских легавых и была воистину королевской собакой. Вдовица не чаяла в ней души и не уставала повторять, что Мупа умней и благородней любого дворянина. И уж тем более дайта[56] в тысячу раз лучше Питера Хогберда, ожидавшего Матильду в гостиной.

Когда восстание Окделла стало захлебываться, Хогберд бросил мятежного герцога и удрал в Агарис, хотя именно он подбил беднягу Эгмонта на отчаянный шаг. В этом был весь Питер – загребать жар чужими руками, а если запахнет жареным, прыгать в кусты, и пусть отдуваются другие. Смелую до безрассудства Матильду от Хогберда тошнило, но приходилось терпеть и соблюдать приличия. В частности, принимать гостей в соответствующем виде.

Матильда Ракан принадлежала к той редкой породе женщин, которые терпеть не могут заниматься своими туалетами. Всем портновским изыскам принцесса предпочитала мужское охотничье платье, но, несмотря на небрежность в одежде, пристрастие к мужским забавам, крепким словечкам и выпивке, всю жизнь пользовалась бешеным успехом. Ее последний любовник был на двадцать лет моложе великолепной Матильды, и избавилась она от него с большим трудом, объявив, что пятидесятилетней бабе нужно думать если не о душе, то о внуке и политике.

Принцесса с ложной строгостью отпихнула от себя коричневую морду, вполголоса ругнулась и с помощью единственной в доме служанки сменила любимый и привычный мужской костюм на пышное, хоть и потертое платье моарского бархата.

Черный парик с буклями Матильда нахлобучила самостоятельно, она не терпела, когда ей помогали больше, чем нужно. Украсив внушительный бюст рубиновой брошью, чудом избежавшей лап гоганских ростовщиков, вдова выплыла из спальни, проклиная про себя неудобное платье, назойливого гостя, бедность, нудный, осенний дождь и осточертевший Агарис.

Развалившийся в обитом потускневшей парчой кресле Хогберд при виде хозяйки поднялся и отвесил учтивый поклон. Матильда буркнула что-то приветственное, но руки для поцелуя не протянула – обойдется. Питер любит ее не больше, чем она его, но они в одной упряжке, и никуда от этого не деться. Тягаться с Олларами и Сильвестром можно лишь общими усилиями. Принцесса не сомневалась, что Хогберд спит и видит себя кансилльером, но кансилльером Талигойи может быть только Август Штанцлер.

– Вы хотели меня видеть? – Матильда славилась тем, что всегда брала быка за рога.

– Моя принцесса, знаете ли….

От баронского «знаете ли» Матильду трясло, равно как и от его бороды. Впрочем, без бороды Хогберд был еще хуже. Когда пять лет назад Питер впереди своего визга примчался в Агарис, его лицо покрывала короткая пегая щетина. Борец за свободу Талигойи, удирая, озаботился побриться. Разумеется, во имя Отечества, которое не перенесло бы гибели Питера Хогберда.

– Пока, барон, я ничего не вижу. Садитесь и рассказывайте. Вина хотите?

– Благородная Матильда, я осмелился презентовать вам дюжину бутылок белого кэналлийского. Они уже в буфетной. Поставщик уверяет, что это особенная лоза. Зная вас как знатока…

Матильда Ракан в вине и впрямь разбиралась. Так же, как в политике, оружии и лошадях, а вот дела, извечно почитающиеся женскими, ее раздражали. Отказываться от подарка и выставлять на стол более чем посредственное винишко было по меньшей мере глупо, оставалось поблагодарить услужливого барона.

– И что скажет благородная Матильда?

Белое оказалось очень и очень неплохим, хотя в Кэналлоа делали вина и получше.

– Неплохо, но для кэналлийцев не предел. Эр Питер, давайте начистоту. Что случилось?

– Мне, право, неприятно, но это касается нашего дорогого Альдо.

С какой это стати Альдо стал «его дорогим». Внучок, конечно, еще тот обалдуй, но коня от борова отличит. Потому и спелся с Эпинэ, а Хогберда на дух не переваривает.

– Что натворил мой внук на этот раз?

– О, к счастью, ничего непоправимого. – Питер достал сплетенный из серебряной проволоки кошель с рубиновой застежкой. Откуда у прибежавшего в Агарис чуть ли не в чем мать родила Хогберда деньги, Матильда не знала, но барон как-то сумел поправить свои дела, недаром на его гербе красовался цветок тюльпана, из которого сыпались золотые монеты.

– Уже легче, – принцесса по-мужски стремительно осушила бокал, – и что мне предстоит исправить?

– О, ровным счетом ничего. Все уже исправлено, – Питер извлек из кошеля старинные четки темного янтаря, – я выкупил их у гогана.

– За сколько?

– Неважно. Пусть эрэа позволит мне оказать маленькую услугу дому Раканов

– Сколько? – угрюмо повторила Матильда.

– Ну, если эрэа настаивает…

– Настаиваю!

Как же это некстати…. Но придется раскошелиться. Есть люди, быть обязанным которым неприлично. Вот от Эпинэ можно принять любую помощь, но бедняга Иноходец сам без гроша. Что поделать, если честь и золото друг друга терпеть не могут.

– Двадцать шесть вел[57], – потупился Питер. – Гоган знал, что у него в руках фамильная реликвия…

Двадцать шесть вел?! Это значит, до лета в этом доме мясо увидит только Мупа. Да пропади они пропадом, эти четки! Матильда сама потихоньку спустила почти все свои девичьи драгоценности, и не ей пенять Альдо. А брошка ей все равно надоела…

– Я пришлю вам деньги завтра же.

– Эрэа…

– Барон Хогберд, – принцесса поднялась, и визитер был вынужден последовать ее примеру, – я благодарю вас за оказанную услугу, но дайте мне слово, что больше не станете, – Матильда замялась. Хотелось сказать «лезть не в свое дело», но Хогберд был хоть и поганым, но союзником, из которого не следовало делать врага, – не станете рисковать своим имуществом ради спасения нашего.

– Мне бы не хотелось…

– Если вы и впрямь служите дому Раканов, просьба сюзерена для вас закон.

– Повинуюсь, эрэа. Слово Человека Чести.

Да, Питер Хогберд – Человек Чести. По рождению. Только вот честь и рядом с ним не лежала, даже странно, что он в родстве с Окделлами.

– Еще раз благодарю вас, барон.

Слава Создателю, ушел… Любопытно, чего он хотел – оказать услугу или заработать. С Хогберда станется выкупить янтарь за двадцать, а «вернуть» за двадцать шесть. Одна радость, что в доме появилось приличное вино, хотя вряд ли его хватит надолго. Вдовствующая принцесса Матильда пропустила еще стаканчик и решила поговорить с Альдо.

Поднимаясь по лестнице в башенку, где обитал внук, почтенная дама наступила на собственный подол, раздался треск разрывающейся материи. Этого еще не хватало! Опять деньги на ветер. Помянув Разрубленного Змея со всеми родственничками по женской и мужской линиям, одним из которых, без сомнения, был Питер Хогберд, принцесса ввалилась к любимому внуку.

Альдо лежал на кровати с какой-то книгой в руках, которую при виде бабушки торопливо сунул под подушку. Матильда представила, о чем парень читал, и с трудом подавила смешок.

– Чего хотел от тебя этот боров? – осведомился внук, не простивший Питеру ни его трусости, ни его богатства.

Вместо ответа принцесса бросила на стол злосчастные четки.

– Это удовольствие обойдется нам в двадцать шесть вел.

Альдо присвистнул.

– Я продал их за десять.

– Твою кавалерию! – Бабушка была скорей восхищена, чем возмущена

– Матильда, я давно подозревал, что там, где пройдет Хогберд, гогану делать нечего.

– На что тебе не хватало? – поинтересовалась вдовица, усаживаясь на кровать и стаскивая со стриженой головы осточертевший парик.

– На все… Сил не было смотреть, как Робера морковкой кормят. Решил сводить его поужинать.

– Правильно, – с ходу согласилась Матильда, – друзей надо кормить, и за все надо платить. Теперь морковку будем жрать мы.

– А вот и нет, – рассмеялся Альдо, – мы с Робером разбогатели.

– Вы с Робером? Не верится что-то… Купцы из вас никакие, душу Зеленоглазому и то не продадите.

– А мы не торговали, – засмеялся Альдо, – мы в кости играли. Вернее, играл Робер и выиграл целый корабль… Со всем товаром. Мы его тут же гоганам сплавили. Продешевили, конечно, но все равно двадцать шесть вел для нас теперь не деньги!

– Погоди, друг любезный, – перебила вдовица, – я понимаю, что вы с Иноходцем друзья, но жить за его счет мы не можем.

– Как это за его? – вскинулся внук, но быстро одумался. – Ну… Не все ли равно! Если б выиграл я, я бы…

– Ты бы… – хмыкнула Матильда, – ты выиграй сначала, а потом мы – другое дело. Эпинэ – наши вассалы, мы их кормить можем и даже должны, они нас – нет…

– Матильда, ты не понимаешь. Мы…

– Я все понимаю. Деньги за четки, так и быть, мы у него возьмем, но больше ни суана. Понял?

Внук кивнул, но Матильда видела, что он не согласен. Конечно, Альдо вместе с Иноходцем станет таскаться по трактирам и подружкам, но деньги занимать у него не будет. Матильда искренне презирала дворян, живущих за счет богатых друзей, что отнюдь не мешало ей самой подкармливать тех, кто был еще бедней, чем она.

– Матильда, – немного поколебавшись, спросил внук, – ты чего-нибудь знаешь про Гальтару? Что там такого? За какими тварями столицу перенесли в Кабитэлу?

Зубы заговаривает… Альдо с детства отвлекал бабку от неприятных разговоров, спрашивая о всякой ерунде, но зачем парню эти развалины?

3

Наступала Ночь Вентоха[58]. Наконец-то! Мэллит с нежностью посмотрела на висящую над черными крышами половинку Луны. Ночь Луны – ночь свободы! Маленькая гоганни поняла это, когда ей было лет семь. Какие бы муки ни грозили нарушительнице заветов Кабиоховых после смерти, в этом мире ночные прогулки были единственным счастьем, которое знала младшая дочь достославного Жаймиоля.

Мэллит росла тихой, замкнутой и очень послушной, как и положено младшей дочери и к тому же дурнушке. На девочке испробовали множество снадобий, за нее возносили молитвы, ее окуривали отвращающими зло благовониями и поили утренней росой, но никакие ухищрения не помогали – Мэллит оставалась безнадежной худышкой, которую чуть что начинало тошнить. И это при том, что семь ее старших сестер были настоящими красавицами!

Когда девочка подросла, болезнь прошла сама собой, но было поздно – Мэллит так и осталась заморышем. В доме ее жалели и опасались, что дурнушка останется без достойного жениха. Причитания родичей девушка выслушивала молча. Вернее, не выслушивала. Она очень рано научилась кивать головой и думать о своем. Ее считали слабой, послушной и глупенькой, а она лазала по деревьям и крышам не хуже кошки и перечитала все оказавшиеся в доме книги, а было их немало.

То, что на ней никто не женится, Мэллит не пугало – ее не привлекала жизнь, которую вела мать, и она не завидовала красоте сестер. Чему завидовать? Тому, что на Фанелли вчера не сошелся Пояс Невесты?[59] Зато Мэллит сегодня увидит того, кого хочет увидеть.

Когда достославный Енниоль из всех девиц общины избрал младшую дочь Жаймиоля, мать и сестры долго плакали. Они надеялись, что девушку все же удастся пристроить, но слово достославного из достославных – закон. Енниоль справедлив – из всех невест выбрал самую безнадежную и сделал ее… самой счастливой. Гоганни не может любить не гогана, но ставшая Залогом свободна от замужества, а наследник Талига достоин любви, как никто другой! Мэллит с нежностью коснулась шрама на груди. Их кровь и их судьбы смешаны, Альдо об этом не подозревает, но это так.

Если Енниоль узнает, что она прочла Кубьерту[60], он не спустит с нее глаз. Но откуда ему знать?! Женщины не читают, а едят и сплетничают. Конечно, Мэллит поняла далеко не все, но Старшины и Учителя и те понимают не более трети Великой Книги. К счастью, Залог – это совсем просто. Старшины думают, что, обладая ею, они держат в руках Альдо, но для нее Альдо дороже всех сокровищ мира, матери, отца, обычаев. Душу свою она и так погубила, когда восьмилетней девчонкой покинула в Ночь Флоха спальню и забралась в Чертог Четверых и Одного. С тех пор все ночи Луны принадлежали ей, она была свободна и счастлива своей свободой. Ее никто не видел и не мог видеть – все сидели по своим спальням и молили Кабиоха о возвращении и прощении. Все, но не она! Пять дней Мэллит была послушным ягненком, в шестую ночь она превращалась в дикую кошку, но, только встретив Альдо, поняла, что такое жизнь.

Луна поднялась над крышами и запуталась в ветвях платана. Прозвенел гонг, оповещая обитателей дома, что пришел час изгнать из сердец сиюминутное и открыть их Вечности. Мэллит перевернула песочные часы и устроилась на кровати, обхватив коленки, ожидая, когда отец отца пройдет по дому, проверяя, заперты ли все двери изнутри, и запрет их снаружи.

Прозвучали шаги, щелкнул, поворачиваясь, ключ. Теперь хозяин дома поднимется наверх, пройдет по внутренней галерее, войдет к себе и задвинет засов. Время текло медленнее. Последние минуты тянулись чуть ли не дольше, чем пять дней, но рано или поздно кончается все. Дом замер, только во внутреннем дворе рычали спущенные с цепи гайифские псы, да вдоль внешней стены ходили сторожа-иноверцы. Мэллит распахнула окно и белкой перескочила на старый платан, с которого перебралась на галерею. Дорогу в Чертог она отыскала б даже с завязанными глазами.

Отец отца, прежде чем пройти к себе, наполнил светильники маслом и раздвинул все четыре занавеса. Мэллит подошла к аре, и та почувствовала приближение Залога – золотые грани ярко вспыхнули и начали медленно таять. Показался стилет, неподвижно висевший в золотистом мареве, кровь на конце клинка по-прежнему была алой. Шрам на груди заныл, девушка присела на корточки, бормоча малопонятные слова, вычитанные в Кубьерте. Мэллит желала видеть того, с кем ее связали Четырьмя Цепями и Четырьмя Клятвами. И еще Любовью, великой и единственной. Так дочь Вентоха полюбила сына Роха, так Сунилли любила Царя Царей, а Эгри – Поэта Поэтов.

Ранка на груди болела все сильнее, но боль – недорогая цена за право взглянуть на любимого. Дважды Мэллит заставала Альдо спящим у себя дома, один раз он пил вино с блистательным Робером, а в прошлую Ночь Луны с принцем была женщина, которую гоганни захотелось задушить. Успокоившись, девушка убедила себя, что первородный свою подругу не любит, а подумав еще немного, пришла к выводу, что все не так уж и плохо. Женщина была маленькой и костлявой, что давало самой некрасивой из дочерей Жаймиоля надежду. Готовясь произнести запретные слова, Мэллит приказала себе не злиться, если Альдо вновь будет не один, но пищи для ревности на сей раз не было никакой.

Сквозь золото проступило дорогое лицо. Принц сидел у стола в мрачном сводчатом зале, а рядом суетились какие-то люди или не люди? Девушка отчаянно вглядывалась в редеющий туман, пытаясь понять и запомнить. Гоганни не сразу поняла, что делают суетящиеся вокруг любимого маленькие мужчины в сером, а поняв, едва удержалась от крика. Происходящее казалось искаженным отражением того, что свершил достославный Енниоль, только те, из видения, действовали напрямую, без Залога…

Боль сделалась невыносимой, казавшаяся зажившей рана открылась, показалась кровь. Девушка, пытаясь унять кровотечение, прижала к груди косу и с трудом поднялась. Ноги подкашивались, голова кружилась, но упасть и закрыть глаза Мэллит не могла, так же как и позвать на помощь. Нужно во что бы то ни стало вернуться в свою спальню. Если ее найдут у ары, ей несдобровать.

…На рассвете отец достославного Жаймиоля обнаружил младшую внучку лежащей без сознания на залитой кровью постели.

4

Последние дни Эпинэ не находил себе места, и виной тому были «истинники», вернее, договор, который заключил с ними Альдо. Союзнички, побери их Чужой! Это было похуже сделки с гоганами, те хотя бы объяснили, чего хотят. Конечно, олларианцы у эсператистов в печенках сидят и давно, но воевать с ними – дело Эсперадора. Четыре сотни лет Святой Престол терпел еретиков, а наследников Раканов держал впроголодь, а тут на тебе! Иноходец, в отличие от Альдо, родился и вырос в Талиге и, хоть и почитался сорвиголовой, иногда этой самой головой думал. Люди Чести могут сколь угодно проклинать узурпаторов, сила на стороне Сильвестра и Олларов, а народу, народу все равно.

Робер никогда не забудет жаркое лето, пыльные дороги, тучи мух над головой и чувство бессилия. Эгмонт рассчитывал поднять север и северо-запад, но крестьяне продолжали копаться в земле, а ремесленники тачать сапоги. Их не волновало ни кто сидит на троне, ни как называется столица, а до богословских тонкостей им и вовсе не было дела. Хотя чего ждать от хамов, ведь даже ему, Роберу Эпинэ, все равно, в каких тряпках ходят монахи и непогрешим ли Эсперадор. Если непогрешим, то Клемент, идя против главы церкви, сам становится сосудом Врага.

Маленький магнус был неприятным, непонятным и опасным, куда более опасным, чем Енниоль, который Роберу чем-то нравился. Возможно, тем, что начал разговор с ужина. Может, гоган и врал, а может – и нет, но Клемент темнил без всяких «по-видимому», а Альдо дал ему слово. Как в той сказке, где демон просит то, что сам про себя не знаешь. Чего же такого не знает о себе Альдо Ракан? Почему четыреста лет о старой династии никто не вспоминал, а тут два горошка на ложку?!

Раздумья никогда не были сильной стороной Иноходца, но махнуть рукой на противные мысли не получалось. Видимо, умственное напряжение изрядно омрачило чело Робера, потому что ворвавшийся к своему маршалу Альдо первым делом осведомился, не болят ли у того зубы.

Принц горел желанием немедленно отправиться на конскую ярмарку, но был готов по дороге отвести страждущего друга к зубодеру. Эпинэ попробовал отшутиться, но потом вывалил на будущего короля свои опасения, которые не произвели на Ракана ни малейшего впечатления. Альдо засмеялся и хлопнул друга по плечу.

– Все в порядке, эр маршал. Мы будем, как тот козленок, что проскочил между львом и крокодилом, пока те дрались. Если честно, я немножко боялся гоганов, уж слишком мало они хотели, зато теперь мы на них, если что, орден спустим.

– Я не поклонник Эсператии, – покачал головой Иноходец, – но про тех, кто обещает двоим одно и лжет обоим, там правильно сказано.

– Робер, – скорчил рожу принц, – с чего ты взял, что я лгу? То, чего они просят, они получат, беды-то. Меньше Нохского монастыря мне нужна только Гальтара, а старые цацки пусть ищут и делят сами. Но если «куницы» и «крысы» вместо пальца захотят руку оттяпать, я их натравлю друг на друга. Вот и все. Свое слово я сдержу, если, разумеется, стану королем, но сесть себе на голову не позволю.

– Ты бы хоть Матильде рассказал, – пробурчал, сдаваясь, Эпинэ.

– Нельзя. Я дал слово, а потом ты же ее знаешь, как пить дать проболтается. На того же Хогберда разозлится и брякнет. Если что-то начнет получаться, я все расскажу, а нет – и не нужно. А ну их всех к закатным тварям. Мы идем или нет?

– Идем, вестимо. Может, за Матильдой зайдем? Она плохого не посоветует.

– Нет, – покачал головой Альдо, – Мне надоело быть внуком «великолепной Матильды». Королю коня выберет его маршал.

– Как будет угодно Его Величеству, – засмеялся Робер.

Иноходец Эпинэ никогда не страдал тщеславием, но признание его познаний по конской части не могло не радовать – лошади и все, с ними связанное, было единственным, в чем Робер проявлял немыслимое терпение. Он трижды обошел конский рынок, приглядываясь к выставленным скакунам, облюбовал шестерых и пошел по четвертому кругу, по очереди осматривая претендентов. Глаз и чутье будущего маршала не обманули – лучшим, по крайней мере для Альдо, оказался гнедой трехлетка каимской породы – среднего роста, длинный, стройный, он прямо-таки был создан для принца. Гнедой не был ни щекотливым, ни тугоуздым и казался спокойным, это обнадеживало.

Альдо был чудесным парнем, но наездник из него, на взгляд Иноходца, получился посредственный. В седле принц держался крепко, но руки у него были дубовые, и он не чувствовал лошадиного рта, без чего, по глубокому убеждению Робера, ни одной приличной лошади не выездишь. К несчастью, сам Ракан ставил свое мастерство очень высоко, полагая главным достоинством всадника уменье гонять сломя голову и не мытьем, так катаньем заставлять коней подчиниться. Робер боялся, что рано или поздно Альдо нарвется, но поделать ничего не мог, разве что выбрать другу лошадь без вывертов.

Эпинэ придирчиво осмотрел ноги жеребца – все в порядке.

– Альдо, если брать, то этого.

– Да, неплох, – снисходительно согласился принц, – но низковат, и масть…

– Рост у него правильный, больше и не нужно, а белый конь подождет. Сначала нужно победить…

– И все-таки давай еще того глянем.

Спору нет, молочно-белый морисский красавец был хорош, но опасен, по крайней мере для Альдо. По тому, как конь сгибал шею и косил глазом, Робер сразу понял – змей! Нервный, диковатый и наверняка злопамятный. Сам бы Эпинэ рискнул – нет лошади, к которой нельзя подобрать ключик, было б терпение, но Альдо захочет всего и сразу. Самым умным было взять белого для себя, а гнедого для Альдо, но принц бы не понял. Придется врать.

– Неплох, – Робер снисходительно улыбнулся, похлопав атласную шкуру, – но рядом с гнедым… Тот его в два счета обставит, хотя для парада хорош, не спорю…

Прости, дорогой, за клевету, так надо. Тебе принца не возить, зато оба целы будете.

– Тогда берем гнедого, – решился Альдо, – мне кляча не нужна.

Стоил жеребчик немало, но денег у них теперь хватало. Гоганских денег. Эпинэ кончал отсчитывать велы, когда базарный мальчишка сунул ему в руку письмо.

«Благородные кавалеры не ошибутся, если отметят покупку великолепного животного в „Смелом зайце“».

Записка как записка. Трактирщики чего только не удумают, чтоб затащить к себе клиента побогаче, но Робер отчего-то не сомневался, что их ждет не пирушка, а разговор, причем не из приятных.

5

Друзья проторчали какое-то время в общем зале, потягивая вино и обсуждая достоинства гнедого, потом у дверей начали кого-то бить, и чуть ли не сразу пробегавший мимо слуга уронил на стол записку. Благородным кавалерам предлагалось выйти через кухонную дверь, и они вышли. Прямо к конным носилкам, в которых сидел достославный Енниоль собственной персоной. «Смелый заяц» не числился среди гоганских трактиров, но владели им правнуки Кабиоховы, хотя вряд ли кому в здравом уме и твердой памяти пришла б в голову такая мысль.

– Блистательные удивлены? – Вопрос был праздным. Енниоль что-то сказал на своем языке, и лошади медленно тронулись с места, – Неотложное дело вынудило меня забыть малую осторожность во имя великой. Что могут сказать блистательные о делах ушедшей ночи?

– Ушедшей ночи? – переспросил Альдо. – Ничего. Ночь как ночь.

– Не случилось ли с блистательным Альдо чего-то необычного? Быть может, он видел странный сон или испытал странные ощущения?

– Скуку я ощущал, – махнул рукой Альдо, – к нам с Робером прицепились святоши. Им приспичило спасать наши души. За ваши деньги, разумеется.

– Пусть блистательный припомнит, – подался вперед старый гоган, – только ли о золоте говорил отмеченный мышью и не случилось ли во время беседы чего-то необычного.

– Ну, – задумался принц, – Магнус сказал, что Создатель на моей стороне и скоро я займу трон предков… Потом мы поболтали об олларианцах, я согласился, что они еретики. Признаться, я решил, что вы им заплатили, ведь пропереть Святой Престол нам помочь не выходило ни у кого.

– Правнуки Кабиоховы не осквернят себя договором с отмеченным мышью. Неужели блистательный…

– Нет, – перебил старого гогана Альдо, – я решил ничего не понимать, но со всем соглашаться.

– Да пребудет над блистательным и впредь длань Кабиохова. Не пролилась ли вчера ночью кровь?

– Кровь? – взлетели вверх брови Альдо. – В Агарисе запрещены дуэли, и уж подавно я не стал бы драться с магнусом.

– Сын моего отца спрашивал внука твоего деда об ином. Не поранился ли он вчера?

– Достославный Енниоль, – в голосе Альдо послышалось раздражение, – что случилось? Я понимаю, что ваши вопросы неспроста.

– У юной Мэллит, чья кровь скрепила наш договор, открылась рана. Это может означать лишь одно – нечистый в мыслях посягнул на кровь блистательного, но удар приняла на себя правнучка Кабиохова.

– Что с ней? – глаза Альдо блеснули. – Она жива?

– Жива и к ночи Роха будет здорова, но блистательный не ответил.

– Я и впрямь где-то то ли укололся, то ли оцарапался, но где и как, не помню.

– Сын моего отца узнал все, что хотел узнать. Сейчас он скажет то, что должен сказать. Пусть блистательный соглашается со всем, что ему скажет отмеченный мышью, но не исполняет обещанного, не сказав правнукам Кабиоховым. Если блистательный захочет призвать нас, пусть раскроет окно и положит на него книгу.

– Но что «истинники» могут мне сделать?

– Под Луной есть множество тайн, горьких, как полынь, и острых, как бритва. Непосвященным не до́жно их касаться. Правнуки Кабиоховы защитят блистательного, если он не пренебрежет их советами.

– Спасибо, – пробормотал Альдо.

– Да пребудет над семенем Кабиоховым рука Его, и да будет блистательный осторожней оленя и мудрее змеи.

Носилки остановились, Альдо и Робер спрыгнули на землю, оказавшись среди каких-то сараев, из-за которых виднелась колокольня церкви Блаженного Ожидания.

– Рыжий змей, – пробормотал Альдо, – думаешь, ему можно верить?

– Больше, чем Клементу.

– Мне тоже так кажется. Жалко девчонку, она прехорошенькая…

Прехорошенькая? От фривольного словца Робера передернуло. Мэллит прекрасна, но она – гоганни, а он – наследник рода Эпинэ. Зима с летом и то ближе друг другу.

– Зря ты не рассказал старику про Ноху и остальное.

– Успеется. Как думаешь, какого демона всем им нужно от меня НА САМОМ ДЕЛЕ?

– Спроси чего полегче, но они явно не в одной упряжке.

– Да, каждый хочет поживиться. И, между прочим, за наш счет. Послушай, Робер, куда это мы с тобой вляпались?

Глава 5

Поместье Лаик

«Le Neuf des Coupes»[61]

1

В первый раз Суза-Муза-Лаперуза граф Медуза из Путеллы заявил о себе хмурым зимним днем. Капитан Арамона поднял крышку супницы и выудил оттуда огромную ярко-малиновую перчатку с шестью пальцами. Перчатка была с левой руки, что по кодексу поединков означало вызов, посылаемый отсутствующему. Дескать, вызывающий не застал вызываемого дома, но не счел возможным откладывать объяснение на потом.

Каким образом перчатка оказалась в столь любимом капитаном наваристом бульоне, оставалось загадкой, но она там была. Обалдевший от неожиданности и злости Арамона отшвырнул добычу в сторону, та пролетела над столом, отмечая свой путь жирными брызгами, и упала на пол у камина. Мышевидный слуга споро убрал супницу и вернулся с новой, в которой не было ничего неожиданного. У капитана хватило ума закончить завтрак и выйти из трапезной, не глядя на наглое малиновое пятно на сером камне.

Когда Арамона с менторами и священником удалились, унары выскочили из-за стола и столпились вокруг шестипалого чудища. Норберт поднял и распрямил истекающую бульоном перчатку. На ней было вышито подобие герба, где среди скрещенных копий и сосновых ветвей[62] красовалось блюдо с лежащей на нем свиньей, в пузо которой был воткнут обеденный нож, а вокруг краги шла надпись, повествующая, что владельцем сего герба является благородный и голодный Суза-Муза-Лаперуза. Долго любоваться на трофей унарам не дал вошедший слуга, молча и равнодушно взявший перчатку из рук Катершванца. Но это было только начало.

Послав Арамоне форменный вызов, Суза-Муза приступил к военным действиям. Первым его подвигом стала порча портрета в фехтовальном зале. Таинственный граф изуродовал воинственный арамоний лик, пририсовав ему свинячье рыло и свинячьи же уши. Художником Медуза оказался посредственным, но унары проявили к нему снисхождение, чего нельзя было сказать про самого Арамону.

И без того красная рожа капитана стала вовсе багровой, но, вопреки ожиданиям Дикона, ногами Арамона не затопал, а медленно обошел своих воспитанников, поочередно разглядывая каждого по-рачьи выпученными глазами. Выдержать это оказалось непросто. Неудивительно, что прыщавый Анатоль вспыхнул и опустил голову.

Арамона молчал, молчали и унары. Тишину нарушал лишь ледяной зимний дождь, монотонно вгоняющий в подоконник водяные гвозди. Когда напряжение стало невыносимым, господин капитан соизволил заговорить.

– Вступая в фабианское братство, вы знали, что за проступок, совершенный одним, отвечает или виновный, или все. Обеда сегодня не будет. Ужина – тоже. Если, разумеется, я не узнаю, кто посягнул на изображение доверенного лица нашего короля!

– Хрю, – отчетливо раздалось откуда-то слева. В надорский замок однажды забрел чревовещатель, немало потрясший пятилетнего Дикона. Оказалось, кто-то из его товарищей в полной мере владеет этим искусством. Арамона бросился на голос, но, разумеется, никого не нашел. Эстебан, Норберт с Йоганном, Паоло, Валентин и Арно молчали. Дик подозревал, что несколько человек, знай они правду, побежали бы с доносом, но Суза-Муза скрывался не только от менторов и слуг, но и от унаров.

Портрет сняли и унесли, Арамона вышел следом, сказав, что, если ему надумают что-то сообщить, будет у себя. К нему никто не пришел, и капитан свою угрозу исполнил. Унары отправились спать натощак, а утром на парадной лестнице появилась надпись, гласящая, что свинья должна быть свиньей, а не капитаном. Свершив сей подвиг, Суза-Муза затих и не подавал признаков жизни два дня, затем к отдыхавшему после обеда Арамоне постучал отец Герман. По крайней мере, Свин решил именно так, и открыл. Священника не было, но на полу жизнерадостно полыхала лишенная верхней обложки расходная книга. Капитан в ярости бросился затаптывать огонь и на глазах подошедшего отца Германа влип в заменивший изъятые листы смешанный со смолой навоз, заботливо прикрытый несколькими страницами, на каждой из которых красовалась печать Сузы-Музы. Стало ясно – таинственный граф настроен решительно.

2

Ричард не раз мысленно перебирал своих товарищей, гадая, кто же прячется под маской графа Медузы и как ему удается выбираться из запертой спальни, доставать всякие вещи, расхаживать по дому. Может, у графа есть сообщник? Вряд ли! Представить кого-то из слуг-«мышей» в этой роли было невозможно, а больше в дом никто не заходил. Стражники, и те не покидали своих караулок на границе поместья. Нет, Суза-Муза действует в одиночку, но кто это?

Эстебан и Альберто отпадали сразу – оба были любимчиками Арамоны и ярыми сторонниками Олларов. Константин, Франсуа и Северин с Анатолем и Макиано тоже пользовались Арамоновой благосклонностью. Валентин Придд был холоден и осторожен, он с Диком и то не разговаривал, чтобы не вызвать подозрений. Хотя, с другой стороны, днем можно быть одним, а ночью – другим… Норберт с Йоганном могли испортить портрет, но до перчатки с гербом они бы не додумались. Арно, наоборот, мог послать капитану вызов, но не стал бы портить стены и возиться с навозом. Луитджи боялся всего на свете, а Карл всего на свете, кроме Луитджи.

Эдвард? Юлиус? Паоло? Может быть… Особенно Паоло. Черноглазый унар обожает всяческие каверзы и чуть ли не в открытую дразнит Арамону и менторов. Ему все сходит с рук – еще бы, кэналлиец, из знатных, и наверняка родственник маршала.

Ричард прекрасно понимал, что, позволь он себе десятую долю того, что позволяют Паоло и Эстебан, его бы в Лаик уже не было. Арамона невзлюбил юношу с первого взгляда и делал все, чтобы его жизнь стала невыносимой. Пока остальные занимались фехтованием или гимнастикой, Дик стоял навытяжку с поднятой шпагой в руке, во время учебных поединков ему доставался то самый никчемный противник, то, наоборот, слишком сильный, юношу заставляли по десять раз переписывать написанное, оставляли без ужина, распекали за нерадивость и неопрятность, хотя он выглядел не хуже других.

Придирки следовали друг за другом, и Ричард не сомневался – Арамона и большинство менторов ждут, когда герцог Окделл сорвется, но он терпел. Он дал слово матушке. Он дал слово Штанцлеру и Эйвону. Если б не это, Дикон давным-давно выплеснул бы Арамоне в лицо какое-нибудь варево и ушел, хлопнув дверью, но Окделлы всегда держат клятву.

Зима выдалась теплой, но ничего хорошего в этом не было – промозглая сырость, мокрые стволы растрепанных деревьев, раскисшая бурая земля, бесконечные дожди и непроглядная тоска. Днем унары фехтовали, танцевали, занимались стихосложением и арифметикой, вникали в олларианскую трактовку демонских сущностей и доблестную историю королевского рода. По вечерам всех разгоняли по кельям, хотя монастырский устав наверняка был мягче.

Разговор с братцами Катершванцами был первым и последним. Первые четыре месяца унары встречаются друг с другом лишь в трапезной и на занятиях в присутствии слуг и менторов, а на ночь спальни запираются. Лишь по прошествии испытательного срока фабианцам разрешают отлучаться в город, а вечерами гулять по парку или собираться на превращенной в подобие террасы крыше трапезной. Поездок Дик ждал, встреч и разговоров с товарищами – нет.

Другие унары как-то умудрялись общаться под чужими взглядами, у Дика это не получалось. Он боялся проявлять дружелюбие к Валентину Придду и горцам, боялся дерзить «навозникам», боялся сказать то, что будет использовано против него, боялся, что от него отвернутся, оскорбят память отца или, наоборот, полезут в душу. Его общества, впрочем, тоже никто особенно не искал, но хуже всего был сам дом. Огромный, полупустой, он был пропитан злобой и ложью, и его не могли согреть ни камины, ни шуточки графа Медузы, хотя без них было бы вовсе тошно.

По вечерам долго не удавалось согреться. Дик дрожал в своей кровати, то перебирая недавние события, то мечтая о том, как он покинет «загон», то вспоминая Надор или сочиняя стихи. Дни походили друг на друга, как капли на стекле, и были такими же холодными и унылыми.

Мокрая зима перевалила за половину, воронье в парке стало орать еще громче, дни становились длиннее, природа давала понять, что любая, даже самая пакостная пора имеет обыкновение кончаться. Три месяца из шести были прожиты.

3

Арнольд Арамона имел чин капитана, но на Первом Представлении наследника Военному Совету место наставника унаров было рядом с троном. Родись принц Карл на месяц позже, Арамону на церемонию сопровождали б четверо лучших воспитанников, но устав фабианского братства не знает исключений – первые четыре месяца унары не покидают Лаик. Господин капитан отправился на Представление, взяв с собой лишь сержанта и пятерых солдат, которых, впрочем, оставил на служебном дворе.

Сама церемония, как и многое другое, введенная Франциском Олларом, была очень простой. Капитан личной королевской охраны вносил трехлетнего наследника в Триумфальный зал, принца принимал стоявший у трона Первый маршал Талига и высоко поднимал над головой, показывая собравшимся военачальникам. Те обнажали клинки, музыканты играли «Создатель, храни Дом Олларов», после чего будущего короля передавали августейшему родителю; королевское семейство покидало Триумфальный зал, а военным подавали вино, заложенное в дворцовые погреба в год Представления ныне царствующего монарха.

Правда, на этот раз церемония была, мягко говоря, с червоточинкой. Благодаря супруге Арамона был в курсе придворных сплетен и знал, что настоящий отец наследника – маршал. Правда, сходясь в главном, сплетники расходились в подробностях. Одни утверждали, что Рокэ Алва чуть ли не изнасиловал королеву на глазах Его Величества, другие говорили, что всему виной бесплодие Его Величества, и Алву к Катарине привел то ли кардинал, то ли сам король, отчаявшийся зачать наследника. У Луизы, впрочем, было свое мнение – мегера считала, что во всем виновата королева, затащившая маршала к себе в постель. Луиза по одной ей ведомой причине ненавидела Катарину Ариго и называла не иначе как шлюхой и лживой гадиной.

Воспоминания о супруге настроение не улучшило, и Арамона постарался сосредоточиться на происходящем, заодно придумывая, что станет рассказывать в Лаик и дома. Как-никак, следующее Представление будет не раньше, чем лет через тридцать!

Стоя у трона, капитан не мог видеть короля с королевой, но глазеть на стоящих полукругом военачальников мог сколько угодно. Знакомых среди них почти не было – Арамона заправлял в Лаик всего шесть лет, и даже самые удачливые из его унаров не прыгнули выше капитанов. Из присутствующих Арнольд знал в лицо только генералов столичного гарнизона, командующего Западной армией, и Рокэ Алву, в свое время изрядно попившего Арамоновой кровушки. Первый маршал Талига стоял на второй сверху ступеньке трона, глядя куда-то вдаль, надменный и равнодушный, как сам Повелитель Кошек.

Заиграли трубы, дверь распахнулась, и в Триумфальный зал, чеканя шаг, вступил капитан личной королевской гвардии Лионель Савиньяк с одетым в белое наследником на руках. Принц Карл, светленький, бледненький, испуганный, ничем не напоминал красавца-отца и явно подумывал о том, чтоб расплакаться. Арамона частенько наблюдал это сосредоточенно-обиженное выражение на лицах собственных отпрысков, когда их представляли гостям.

Савиньяк поравнялся с подножием трона и остановился. Рокэ Алва легко сбежал вниз, подхватил сына и поднял высоко вверх, умудрившись сохранить на лице все то же равнодушно-ироничное выражение.

– Воины Талига приветствуют своего будущего короля и полководца! – возвестил Савиньяк.

Сверкнули обнаженные клинки, грянула музыка! Арамона великолепным жестом выхватил шпагу одновременно со всеми и замер, пожирая глазами спину Рокэ, поднимавшего над головой внезапно разулыбавшегося наследника. То, что что-то идет не так, до ослепленного величием момента капитана дошло не сразу. Арнольд был паршивым фехтовальщиком, но шпагу в руках все-таки держал, хоть и нечасто. Эфес был знакомым, но ощущение было каким-то странным, а застывшие с поднятыми шпагами военачальники отчего-то смотрели не столько на принца, сколько на него, Арнольда Арамону, причем с трудом сдерживая смех.

Капитан скосил глаза, пытаясь понять, в чем дело, и – о ужас! Черно-белый эфес переходил не в клинок, а в нечто, весьма похожее на гусиный вертел, причем давным-давно не чищенный. Суза-Муза!!!

Будь Арамона в Лаик, он бы с мерзавцем поговорил, но дело было во дворце и перед ним были не унары, а вельможи, самый незначительный из которых мог раздавить незадачливого капитана одним пальцем. Музыканты играли бесконечно долго, и Арнольд, боясь пошевелиться, воинственно сжимал запачканную обгорелым салом железяку. Наконец проклятый гимн закончился, и клинки вернулись в ножны. Король, сидевший к Арамоне спиной и не видевший его оплошности, встал и помог подняться королеве.

Маршал Алва, ловко опустившись на одно колено, передал принца Его Величеству, тот принял ребенка, и августейшая чета покинула зал. Больше всего на свете Арамона хотел затесаться в толпу устремившихся к выходу придворных и исчезнуть, но не тут-то было! Начальник унаров должен оставаться с военными, даже если рушится небо, жмут сапоги, схватило живот, а в ножнах вместо шпаги поварское безобразие.

Слуги внесли серебряные кубки с вином – дар будущего Карла Четвертого своим полководцам. Утром Арамона предвкушал, как поставит королевский сувенир на каминную полку, теперь ему было не до того.

Капитан торопливо схватил поднесенный ему кубок и попытался отступить к двери, но его маневр был замечен.

– Сударь, – невысокий седоватый человек с алой маршальской перевязью[63] заступил несчастному дорогу, – позвольте взглянуть на ваш клинок. Я хочу узнать имя мастера.

– О да, – вступил в беседу красивый адмирал. – Мне казалось, что я разбираюсь в оружии, но вы, господин капитан, меня потрясли. Это, видимо, морисская сталь?

Отказать вышестоящим было невозможно, и Арамона нерешительно потянул вертел из ножен. На сей раз доблестные воины своих чувств не сдерживали, и Триумфальный зал огласился диким хохотом.

– Да, стареем, – вздохнул плотный артиллерист, – юность нас обгоняет. Мы дальше мяуканья и натянутых веревок не заходили.

– Не скажите, генерал, – возмутился маршал со шрамом на щеке, – я собственноручно приправлял пироги менторов нарианским листом[64].

– Так это были вы? – поднял бровь адмирал. – Я всегда вас глубоко уважал, но чтоб до такой степени… А, Рокэ, идите сюда. Мы тут минувшие деньки вспоминаем и обсуждаем оружие капитана.

– Весьма достойное, к слову сказать, – на породистом лице Первого маршала Талига отразилось нечто, похожее на одобрение. – Клинок капитана знает вкус вражеского мяса. Помнится, господин капитан превосходно владел ЭТИМ оружием еще в свою бытность теньентом. В обращении с ним Арнольду Арамоне равных нет. Я, по крайней мере, тягаться с ним не рискну.

– Рокэ, – засмеялся артиллерист, – неужто вы признаете, что в Талиге есть боец, лучший, чем вы?

– Увы, – пожал плечами Алва. – По крайней мере, за обеденным столом. Кстати, сударь, можете вложить вертел в ножны и отправляться к месту службы короне и отечеству.

4

Всю дорогу до Лаик Арамона представлял, как своими руками сворачивает голову Сузе-Музе, отчего-то весьма похожему на Первого маршала в нежном унарском возрасте. К несчастью, мечты эти были неисполнимы – во-первых, капитан не знал, кто скрывается под личиной графа Медузы, а во-вторых, до него дошло, что конфуз нужно во что бы то ни стало скрыть. Если он, вернувшись с приема, станет злиться, все поймут, что у него неприятности. Арамона подозревал, что кое-кто из менторов целит на его место, нельзя позволить им усомниться в позициях начальства. Арнольд решил молчать и даже разорился на шпагу, очень похожую на испоганенную.

Поместье встретило его унылыми вороньими криками, скрипом дверей, гулким холодом коридоров. Ужин уже закончился; Арамона, приказав накрывать у себя в кабинете, прошелся по вверенному ему зданию, как никогда сильно отдававшему монастырем, и постучался к священнику. Этого задаваку, сменившего любезного и понятливого отца Эразма, капитан терпеть не мог, но священник был вхож к кардиналу, и Арамона изо всех сил старался быть с ним любезным.

Олларианец поднял голову от старинного фолианта – он писал историю фабианского братства и поэтому не переходил на службу в канцелярию Его Высокопреосвященства.

– Вы уже вернулись, капитан? Как прошло Представление?

– Великолепно, сударь, просто великолепно. Маршал был весьма любезен и всем напомнил о моих заслугах. Он ведь был моим унаром, знаете ли… Хотя тогда вас в Лаик еще не было.

– Никогда не слышал, чтоб Алва испытывал добрые чувства хоть к кому-то, – равнодушно сказал священник. – Вижу, у вас новая шпага?

– Да, знаете ли, решил сменить.

– Бывает, – согласился отец Герман. – Вы, видимо, решили отметить Представление?

– Да, – уцепился за предложенное объяснение Арамона, – захотелось сделать себе подарок!

– А что может доставить бо́льшую радость солдату, чем оружие? Арнольд, я завтра вас покину на два дня. Мне нужно съездить к Его Высокопреосвященству.

А вот это некстати, аспид[65] может узнать про вертел.

– Боюсь, завтра будет дурная погода, а дороги после зимы в ужасном состоянии.

– Вы же знаете, я предпочитаю путешествовать верхом, – улыбнулся отец Герман, – а отложить свой визит я не могу. Прошу меня простить, но мне нужно просмотреть еще несколько документов.

– Спокойной ночи, сударь, – буркнул Арамона.

Аспид его выставил, даже вина не предложил… И шпагу заметил. Гадина! За стол Арамона уселся в преотвратном расположении духа, но ужин и вино его успокоили. В кастрюлях и супницах не оказалось ничего предосудительного, мясо было прожаренным, с перцем и солью повар тоже угадал, в комнатах было тепло и уютно, и давешние неприятности не то чтобы вовсе забылись, но как-то померкли. Арамона немного посидел у огня с кружкой горячего вина и направился в спальню вкушать заслуженный отдых.

Господин капитан разложил на ночном столике нужные мелочи, подумал и принес бутылку вина, не спеша разделся и с наслаждением полез под одеяло. Неожиданно капитанские ноги во что-то уткнулись. Арнольд поднажал – препятствие не поддавалось. До Арамоны дошло, что он глупейшим образом «сел в мешок»!

Школярская шутка, старая как мир! Верхнюю простыню складывают вдвое и нижней частью подворачивают под тюфяк так, что не запутаться в ней невозможно. Арамона грязно выругался и потянулся за ночной рубахой, предвидя, что его ждет новая пакость. Так и оказалось.

Суза-Муза был человеком обстоятельным, он не мог не позаботиться о ночной рубахе и хорошенько завязал рукава и тесемки у воротника, на которых теперь красовалась восковая блямба-печать с гербом таинственного графа – свинья на блюде с воткнутым в пузо ножом.

Усилием воли сдержав рвущийся из груди вопль, Арнольд вскочил и замер посреди спальни, лихорадочно размышляя о том, что еще натворил его враг. Комнаты пустовали целый день – времени у Сузы-Музы было достаточно. Капитан вздохнул и принялся обшаривать спальню. Делал это он весьма тщательно – погубил дело всей жизни обитавшего за гардеробом паука, отыскал пропавшее пять лет назад письмо, несколько монеток, какой-то ключ, два свечных огарка, петушиное перо и высохшее яблоко. Никаких следов проклятущего Медузы обнаружить не удалось.

Арамона почти хотел отыскать ловушку, избежав которой почувствовал бы себя победителем. Без толку! Суза-Муза ограничился «мешком» и изгаженной рубашкой. В четвертом часу ночи Арамона медленно и осторожно выдвинул самый дальний ящик комода, где его ожидал привет от зловредного графа. Поверх залитых чернилами простынь лежало письмо, запечатанное «свинской» печатью. Суза-Муза-Лаперуза в изысканных выражениях желал доблестному капитану Арамоне покойной ночи и выражал восхищение произведенной им в собственной спальне уборкой.

Капитан испустил нечто среднее между рычанием и стоном, накрепко запер дверь и окна, кое-как привел в порядок постель, погасил свет и лег. Усталость взяла свое, и Арнольд погрузился в предшествующее сну блаженное и бездумное состояние, из которого его вырвал мерзкий вопль, за которым немедленно последовал другой.

Коты! Коты, побери их Чужой! Твари орали во всю глотку о любви и приближающейся весне, и Арамоне захотелось их передушить. Несчастный распахнул окно, намереваясь швырнуть в зверюг пустой бутылкой, и в нос ударил острый, неприятный запах.

Кошачья настойка! Арамона ненавидел ее из-за Луизы. Супруга, полагая себя дамой утонченной, жаловалась на бессонницу, и втершийся к ней в доверие коновал пичкал пациентку экстрактом кошачьего корня, но капитан никогда не задумывался, чему проклятая трава обязана своим названием. И совершенно справедливо обязана.

Открывшаяся Арамонову взору картина впечатляла. С дюжину котов и кошек с воплями катались по освещенной луной крыше трапезной, летом исполнявшей обязанности террасы. Обычно осторожные твари не обратили ни малейшего внимания ни на стук открываемого окна, ни на полетевшую в них бутылку. Кошки изгибались в сладострастных конвульсиях, подскакивали, переворачивались на другой бок, трясли лапами, сгибались в дугу, распрямлялись с силой сжатых пружин и орали, орали, орали…

Спешно поднятые слуги притащили воды, твари немного отступили, но орать и клубиться не прекратили. Море им было явно по колено.

– Господин капитан, – доложил камердинер, – под окнами вашей светлости кто-то разлил кошачью настойку. Теперь, пока дождь не смоет, они не уйдут.

Кто-то?! Ясное дело кто! Подождал, когда он закончит с обыском и погасит свет, вылез на крышу и разлил эту дрянь.

– Сударь, – не отставал слуга, – осмелюсь предположить, что злоумышленник сам пропах этим снадобьем!

Надежда вспыхнула и угасла. Суза-Муза был хитер, как Леворукий. «Кошачьим корнем» благоухали трапезная, унарские спальни и ведущие к ним лестницы. Отыскать злоумышленника в захлестнувших Лаик волнах аромата было невозможно. Арамона с тоской взглянул на светлеющее небо. Коты продолжали выть, голова раскалывалась, а впереди был длинный день, наполненный дурацкими разговорами, отвратительными физиономиями, звоном шпаг, грохотом отодвигающихся стульев и ожиданием новых неприятностей.

Спускаясь к завтраку, капитан ненавидел кошачий корень, котов, слуг, унаров, отца Германа, маршала, короля, Создателя всего сущего и само сущее, и ненависть эта требовала выхода.

5

Занятия по словесности, истории и землеописанию Дик почти любил, а младший ментор, магистр описательных наук[66] Жерар Шабли ему просто нравился. Господин Жерар не цедил сквозь зубы, не снисходил до унаров с высоты своего величия, у него не было любимчиков, и он рассказывал много интересного. Именно Шабли открыл для Дика мир высокой поэзии, и юноша совершенно заболел сонетами Самуэля Веннена и трагедиями великого Вальтера Дидериха.

День, когда на кафедру поднялся тщедушный бледный человек, и, поздоровавшись с унарами неожиданно низким голосом, без всякого вступления прочел сонет о голубе и канцону о влюбленном рыцаре, стал для Ричарда Окделла днем величайшего из откровений. Новые миры манили, обдавали острым, неведомым счастьем, обещали другую жизнь, яркую и волнующую. Надо ли говорить, что юноша втихаря пытался сочинять, но то, что выходило из-под его пера, немедля подвергалось уничтожению. Дик был с собой предельно честен, и гений Веннена мешал ему признать собственные творения стихами.

Уроки землеописания Ричард тоже любил, хуже было с историей. Как бы ни был хорош магистр Шабли, говорил он вещи, оскорблявшие Ричарда до глубины души. Восхваление марагонского бастарда и предателя Рамиро были юноше, как нож острый. Хорошо хоть господин Жерар никогда не заставлял Дика отвечать урок. Юноша подозревал, что в глубине души ментор отнюдь не восхищается Франциском Олларом, а так же, как и большинство талигойцев, склоняется перед силой, не видя надежды на избавление. Ричард его не осуждал – Шабли не принадлежал к Людям Чести и к тому же был серьезно болен. Дик знал, что с ним такое – та же беда была у его младшей сестры. Бедная Айрис, стоит ей хоть немного поволноваться, и она начинает задыхаться… И все-таки господин Жерар не был сломлен до конца, иначе он не читал бы унарам стихи о вольности и чести.

Вот и сегодня ментор начал со старинной баллады. Дик упивался чеканными строфами, повествующими о том, как талигойский рыцарь принял вызов марагонского бастарда и одолел его в честном бою. Правда, олларианцы исхитрились и дописали, что сам победитель при этом был сражен отвагой и благородством противника и принял его сторону, но в это Ричард не верил. К несчастью, история не сохранила имени смельчака, который, несомненно, погиб при осаде Кабитэлы…

Из исполненного благородства и доблести прошлого Дика вырвал нагрянувший в аудиторию Арамона. С первого же взгляда было ясно, что настроение у Свина хуже не придумаешь. Лицо Жерара окаменело. Ментор отложил фолиант и сдержанно поклонился.

– Я желаю проверить, что они знают по истории, – сообщил Арамона.

– Сейчас у нас лекция по истории словесности.

– А я буду спрашивать их просто по истории, – капитан плюхнулся в кресло рядом с кафедрой и заложил ногу за ногу.

– Извольте, сударь, последняя затронутая мною тема относится к царствованию Франциска Третьего.

Лицо Арамоны приняло озадаченное выражение – имя Франциска Третьего ему явно ничего не говорило, но сдаваться капитан не собирался.

– Они мне расскажут о надорском мятеже.

– Господин капитан, – запротестовал ментор, – о столь недавних событиях мы с унарами еще не беседовали.

– Ну, так это сделаю я, – рявкнул Арамона, – они не вчера родились, должны помнить, что пять лет назад творилось, это даже кони знают. Унар Ричард, – капитанские буркалы злобненько сверкнули. – Что вы знаете о надорском мятеже? Кто из дворян предал Его Величество? Какие державы подстрекали их к бунту?

Ричард молчал. Он слишком хорошо знал ответы, чтобы произнести их вслух. Лгать и порочить имя отца, братьев Эпинэ, Кэвэндиша он тоже не мог.

– Так, – пропел Арамона, – отменно! Унар Ричард рос в лесу и ничего не знает. Выйдите сюда и станьте перед товарищами. Сейчас мы вас научим. Господа унары, кто ответит на мои вопросы?

Желающих хватало. Северин, Эстебан, Константин, Франсуа, Альберто, Анатоль… «Навозники» проклятые!

– Унар Эстебан! – поощрил капитан своего любимчика.

Эстебан изящно поднялся и пошел к кафедре. Он не торопился, не заискивал, а словно бы делал одолжение всем – Дику, ментору, капитану.

– Итак, унар Эстебан, что вы можете сказать о последнем бунте?

– Его поднял герцог Эгмонт Окделл, – едва заметно скосив глаза в сторону Дика, сообщил «навозник», – и несколько его вассалов. Затем к мятежникам примкнули граф Гвидо Килеан-ур-Ломбах, граф Кэвэндиш, сын и наследник герцога Эпинэ и четверо его внуков. Их целью было убить Его Величество, истребить августейшее семейство и защитников короны, в угоду Агарисским еретикам уничтожить олларианскую церковь и ввести в Талиг чужеземные войска. После этого мятежники хотели разделить Талиг на несколько государств, расплатиться за военную помощь приграничными землями, разоружить армию, а флот передать в распоряжение Гайифы и ее сателлитов.

– Унар Ричард, вы поняли, что сказал унар Эстебан?

Собрав все силы, Дик кивнул. Он и вправду все понял и все запомнил. Когда-нибудь он спросит и за эту ложь.

– Унар Альберто, кто стоял за мятежниками?

– За мятежниками, господин капитан, – безмятежно произнес со своего места кэналлиец, – стояло несколько сил. Их поддерживал и подстрекал Эсперадор и эсператистские ордена, о чем свидетельствует то, что уцелевшие вожаки бежали в Агарис. Мятеж был на руку ряду сопредельным Талигу государствам, имеющим к нам территориальные претензии. В первую очередь речь идет о Гаунау, Дриксен и Кадане. Свои цели преследовала и Гайифа, оспаривающая у Талига первенство в Золотых землях и потерпевшая неудачу в продвижении на морисский восток.

Не имея возможности победить нас военным путем, эти силы сделали ставку на внутреннюю смуту. Известно, что в Гаунау и Кадане были собраны армии, оплаченные гайифийским золотом. Предполагалось, что они вторгнутся в Талиг и соединятся с войском мятежников, но решение герцога Алвы оставить Северную и Западную армию на границах и во главе Восточной через топи Ренквахи выйти мятежникам в тыл, сорвало замысел врагов Талига. Они были вынуждены распустить наемников и отречься от своих связей с мятежниками. Окделл и его сторонники остались одни против лучшего полководца Золотых земель и были разбиты…

– Унар Ричард, вы слушаете объяснения своих товарищей?

– Слушаю, господин Арамона.

Сколько можно об этом слушать? Святой Алан, сколько?! «Лучший полководец»… Преступник, убийца, предатель, которому по милости Леворукого все удается. Только безумец мог сунуться в Ренкваху весной, в пору дождей. Все книги по землеописанию кричат о непроходимости этих болот, но что для Ворона книги?! Он пошел и прошел. И погубил отца и Талиг… К вящей радости «навозников», удержавшихся у власти.

– …и в честном поединке убил Эгмонта Окделла, – пискнул сменивший Альберто Анатоль.

Они это называют честным поединком! Ворон – первая шпага Талига, а отец после торской кампании сильно хромал…

– Унар Ричард, вы все поняли?

– Да, господин Арамона.

– Повторите, – приказал капитан, смерив Ричарда нехорошим взглядом.

Кулаки Дика сжались, мир сузился до размеров волосатой Арамоновой пасти. Здравый смысл, предупреждения, честное слово – все летело в тартарары. Дик знал, что сейчас ударит капитана, и будь, что будет!

Дикий грохот заставил всех вздрогнуть. Стоявший рядом с кафедрой бюст величайшего поэта и мыслителя древности Иссэрциала рухнул с обрубка колонны, на которой покоился несколько веков, и разлетелся на множество осколков. В воздухе повисло облако пыли, магистр Шабли закашлялся, глотая широко раскрытым ртом воздух и судорожно цепляясь за полированное дерево. Дик, бывший к кафедре ближе других, едва успел его подхватить.

– Унар… Ричард, – прохрипел Шабли. – Пыль… Проводите меня на воздух…

Норберт уже стоял на подоконнике, остервенело тряся разбухшую за зиму раму. Та не выдержала богатырского напора барона из Торки и поддалась – в комнату хлынул влажный, холодный воздух. Дикон дотащил вцепившегося в него ментора до окна и огляделся в поисках чего-нибудь теплого.

– Благодарю вас, унар, – тихо сказал Жерар, – все в порядке.

6

Вечером пришедшие в трапезную унары увидели привешенные к оставшемуся с давних времен потолочному крюку Арамоновы панталоны вместе с рингравами. Чем-то набитые, они важно и медленно кружились на Арамоновой же золотой цепи, продернутой сквозь разрезы. К той стороне, которую простолюдины именуют задом, было прилажено подобие свинячьего хвостика, украшенного пышным алым бантом. Зрелище было потрясающим. Двадцать один человек, как по команде, задрали головы, не в силах оторваться от проявившей самовольство части туалета своего капитана.

– Разрубленный Змей, – благоговейно прошептал Валентин, – кто же это?

– Это есть большой здорово, – выдохнул Йоганн, – та-та, я хотел жать руку, вешавшую этот хроссе потекс![67]

Норберт резко оборвал братца, и Ричард, немного освоивший язык торских бергеров, понял – умный близнец почитает за благо не знать, кто надругался над капитанскими панталонами. Шутка вышла отменной, но ее конец мог оказаться далеко не столь веселым. Ричард не сомневался, что это выходка Паоло. В этом никто не сомневался. Унары растерянно глядели друг на друга – до них начало доходить, что их приятель заигрался. Анатоль, глянув вверх, испуганно шепнул:

– Это не я!

– И не я, – прогудел Карл.

– Еще бы, – скривился Северин, – ты и на стул-то не влезешь, куда уж на потолок. Тут орудовал отменный гимнаст.

– И, похоже, не один, – заметил Эстебан, – любопытно, что предпримет господин капитан?

– Наденет другие панталоны, – пожал плечами Альберто, – полагаю, они у него имеются.

Кэналлиец не ошибся – ворвавшийся минуту спустя в трапезную капитан был вполне одет. Как и положено свинье, он и не подумал взглянуть вверх, а взбесившейся бочкой, подкатившись к примолкшим унарам, проревел:

– У меня завелся вор! Сегодня после обеда он меня обокрал! Здесь! Но я выведу его на чистую воду! Кража орденской цепи – это измена! Никто отсюда не выйдет, слышите вы! Никто! Я лично обыщу ваши комнаты… Я знаю, кто тут ненавидит меня и короля. Дурная кровь! Я поймаю вора, не будь я капитан Арамона!

Суза-Муза мог быть горд – удивительное капитаново долготерпение лопнуло с громким треском. Арнольд топал ногами, брызгал слюной и вопил, как резаный, изрыгая заковыристые угрозы и проклятия. Краснорожий беснующийся толстяк прямо-таки просился на вывеску лекаря, пробавляющегося кровопусканиями, или торговца пиявками, но застывшим в строю «жеребятам» было не до смеха. Арамону можно было сколь угодно презирать, но сейчас он был не только смешон, но и страшен.

Все понимали, что на этот раз начальник просто так не уймется, тем более, отец Герман куда-то запропастился, а в отсутствие олларианца Арамона всегда расцветал пышным цветом.

Наоравшись вволю и несколько осипнув, Арамона в последний раз пригрозил виновнику Занхой[68] и иссяк. Стало тихо и мертво, всеобщему оцепенению не поддались лишь огонь в камине, часы с маятником и Арамоновы штаны, продолжавшие неторопливое кружение над головой ничего не подозревающего хозяина. Капитан шумно дышал, свирепо вращал налитыми кровью глазами и только что не рыл ногами каменный пол. Наконец он решился и ткнул пальцем в сторону несчастного Луитджи:

– Вы! Отвечайте, что вам известно о краже?

Маленький унар захлопал длинными ресницами, закатил глаза кверху и пискнул:

– Там!

– Прекратить! – Хриплый капитанский бас перешел в какое-то кукареканье, а испепеленный взглядом начальства Луитджи сжался и стал еще меньше: – Это ересь! Вы посягнули не только на меня и короля, но и на Создателя, и вы поплатитесь за это! Унар Арно, что ВЫ знаете о преступнике?

– О преступнике, господин Арамона, я не знаю ничего, – Арно говорил спокойно, хотя губы у него побелели, – но унар Луитджи прав. Пропавшие вещи находятся наверху. Пусть господин капитан посмотрит на крюк от лампы…

Господин капитан посмотрел, и в этот миг унары поняли, на что способно их начальство. Все предыдущие вопли не шли ни в какое сравнение с тем, что исторглось из капитанской пасти при виде утраченного имущества. Забыв, что выше головы не прыгнешь, Арамона совершил невероятный для подобной туши бросок, но цель оказалась недостижимой, а сам Арнольд, приземляясь, проделал столь потрясающий пируэт, что толстый Карл не выдержал и расхохотался. Бедняга в ужасе зажал себе рот ладошкой – не помогло. Страх и напряжение выплеснулись в диком хохоте, который оказался заразным. Второй жертвой пал Йоганн, затем – Паоло, не прошло и минуты, как смеялись, вернее, ржали все «жеребята». Окончательно потерявший голову Арамона выхватил шпагу и замахал ей, но как-то по-бабьи. Именно так его супруга, заставшая мужа в объятиях кухарки, размахивала схваченной на месте преступления скалкой, но Арнольд в этот миг не думал о своем сходстве с кривоногой Луизой.

Кто-то из унаров засвистел, кто-то хрюкнул, кто-то заорал. Строй смешался в визжащий и орущий ком, но потерявшему остатки разума Арамоне было не до «жеребят». Не отрывая остекленевшего взгляда от издевательски кружащихся панталон, господин капитан под улюлюканье унаров и собственные хриплые вопли отплясывал какой-то безумный танец, остервенело размахивая шпагой и совершая уж вовсе странные движения, вроде полупоклонов, притопываний и резких поворотов.

– У-лю-лю, – взвыл кто-то из унаров, – ату его!

– Вперед, они не уйдут!

– Брать живым!

– На штурм!

– За Талиг и кровь Олларов!

– Руби!

– Бей!

– Коли!

Охватившее трапезную безумие прервали служители, притащившие лестницу. Арамона, шумно дыша, вбросил шпагу в ножны и плюхнулся в кресло. Унары торопливо заняли место в строю. Капитан сосредоточенно разглядывал свои сапоги, его лицо медленно меняло цвет с красного на белый. Между начальником и «жеребятами» суетились служители с лестницей. Увы, танкредианцы любили высокие потолки. Снять злополучные панталоны могли лишь два очень высоких человека, один из которых встал бы на верхнюю ступеньку, а второй забрался на плечи первому. Пришлось громоздить друг на друга два стола побольше и поменьше. На верхний поставили здоровенный, окованный железом сундук, а на него водрузили лестницу.

Видимо, высшие силы приняли сторону Арамоны, потому что сооружение выдержало. Злополучный предмет капитанского гардероба был снят и с поклоном передан законному владельцу, каковой с рычанием, показавшимся жалким эхом предыдущих воплей, отшвырнул от себя набитые какой-то дрянью панталоны. Те, скользнув по гладкому полу, отлетели к камину, где и остались, производя жуткое впечатление – в багровых отсветах казалось, что у огня в луже крови лежит нижняя часть человеческого тела.

Слуги разобрали пирамиду и тихо, по-мышиному, исчезли. Арамона сидел, унары стояли. Безумие сменилось леденящей неподвижностью, стрелки часов и те, казалось, примерзли к циферблату. В трапезной повисла такая тишина, что стук маятника бил по ушам, как конский топот в ночи.

Дверь отворилась, когда молчание и неподвижность стали невыносимыми. Один из слуг, опустив глаза, просеменил к господину капитану и что-то прошептал. Господин капитан вздрогнул и склонил ухо ко рту слуги, в круглых глазах мелькнуло подобие мысли. Более того, эта мысль была весьма приятной, так как угрожающий оскал сменился улыбочкой, сулившей куда бо́льшие неприятности, чем самая зверская из имевшихся в арсенале Арамоны рож.

Пока капитан молчал, но изучившие свое начальство «жеребята» не сомневались – он упивается будущей победой.

На душе у Дика стало тоскливо, пусть Паоло трижды кэналлиец, но у него хватило пороха объявить войну мерзавцу. Они все раз за разом глотали Арамоновы оскорбления, а Паоло, как мог, воевал за себя и за других. И попался… Ричард поклялся проводить Паоло, и гори все закатным пламенем! На прощание он назовет кэналлийцу свое имя и титул и пригласит в Окделл, матушка и Эйвон поймут.

Ричарду мучительно захотелось оказаться в Надоре, подальше от Лаик и того, что сейчас произойдет. Вот бы вернуться в старый замок и забыть обо всех этих арамонах и германах. Неужели нашлись доказательства? Похоже на то, «мышь» не просто так прибегал, а Паоло всегда был разгильдяем. Теперь жди самого худшего.

Начальник, словно прочитав мысли Дика, кончил думать, медленно и с удовольствием подкрутил усы, упер руки в боки и, наслаждаясь своей властью, пошел вдоль строя воспитанников. Поравнявшись с Диком и Паоло, он остановился, многозначительно втягивая воздух.

– У меня есть основания полагать, – изрек Арамона, – что все преступления так называемого графа Медузы – дело рук унара Ричарда, и ему придется ответить как за свою дерзость, так и за свою ложь и попытку спрятаться за спины товарищей.

Дику показалось, что он ослышался. Он ненавидел Арамону, это так, но к Сузе-Музе не имел ни малейшего отношения. Да он и не смог бы все это натворить.

– Унар Ричард, – протрубил Арамона, – выйдите вперед и взгляните в лицо своим товарищам, которые из-за вас подвергались наказанию.

Ричард подчинился, вернее, подчинилось его тело, сделавшее положенные два шага и повернувшееся кругом. Оказывается, можно быть еще более одиноким, чем он был раньше. Двадцать человек стояли плечом к плечу, а он был отрезанным ломтем. По тому, как Жюльен и Анатоль опустили глаза, Дик понял – его и впрямь обвинили в чужих проделках. Толстый капитан нашел-таки способ угодить Дораку и избавиться от сына Эгмонта.

– Унар Ричард, признаете ли вы себя виновным?

– Нет.

– Тогда как вы объясните, что в вашей комнате найдена печать так называемого графа Медузы, уголь для рисования, рыбий клей и… – Арамона отчего-то раздумал перечислять улики и заключил, – прочие доказательства? Все свободны и могут идти. Унар Ричард остается.

Вот и все… Пожалел кэналлийца, а тот понял, что зарвался, и подвел под удар другого.

– Все свободны, – повторил Арамона.

– Это не есть правильно, – раскатившийся по трапезной рык Йоганна заставил Дика вздрогнуть, – хроссе потекс вешаль я.

– Мы, – поправил братца Норберт, сбиваясь на чудовищный акцент, – это есть наш глюпый шутка в традиция дикая Торка…

– В Торке так не шутят, – вышел вперед Альберто. – Это сделал я.

– Не ты, а я, – перебил Паоло. – А потом испугался и спрятал все в комнате Дика.

Сердце Дикона подскочило к горлу – трое из четверых заведомо лгали, спасая его. Трое, если не четверо! Дик повернулся к Арамоне.

– Господин капитан совершенно прав, это сделал я!

– Врешь, – перебил Паоло, – ты со своей дурацкой Честью и слова-то «штаны» не скажешь, не то что…

– Это сделал я, – выкрикнул Дик

– Не говорить глюпость – это сделаль мы.

– Нет, я…

– Я и никто другой!

– Прошу простить, – подал голос Арно, – но это сделал я.

– Хватит! – заорал Арамона. – Вы, шестеро! В Старую галерею! До утра! Остальные – спааааать!

Глава 6

Поместье Лаик

«Le Huite des Épées[69]

1

Шестеро претендентов на титул Сузы-Музы по очереди протиснулись в узкую дверцу, и та с противным скрежетом захлопнулась. На первый взгляд ничего страшного в Старой галерее не было – просто длинный сводчатый коридор с камином посредине и нишами, в которых раньше стояли статуи эсператистских святых. Небольшие окна под самым потолком летом и то вряд ли давали достаточно света, а в зимние сумерки галерея и вовсе тонула во мраке, вдобавок холодно и сыро здесь было ужасно. Дикон и представить не мог, что чувствуют южане, если даже у него сразу же застучали зубы.

Паоло думал недолго. Передернув плечами и заведя руки за спину, кэналлиец принялся выстукивать сапогами бешеную дробь по каменному полу.

– Эй, вы, – выкрикнул он, – в круг, живо, а то замерзнете.

Спустя мгновение Арамоновы узники отплясывали кто во что горазд. Танец помог – сначала стало тепло, а затем и жарко.

– Теперь нам надо сидеть вместе спина до спины, – пропыхтел Йоганн, – так мы долго храним наше тепло.

– «Истинно изрек», – улыбнулся Арно.

– Давайте сядем, как предложил мой брат, это разумно, и обсудим наше небольшое дело. Мы тут все друг другу доверяем. Я считаю, Ричард не имеет отношения к дерзкой шутке.

– Еще бы, – согласился Альберто, – просто Свин его ненавидит. Но, будь я трижды проклят, если штаны украл кто-то из нас. Шутник оказался трусоватым, надо отдать ему справедливость.

– Ричард, – прогудел Йоганн, – ты сам думал, кто мог это устраивать?

Ричард думал, только толку-то… Норберт и Йоганн ни при чем. Для Арно выходка со штанами слишком груба. Кэналлийцы вместе или кто-то один могли быть Сузой-Музой, но они не подкинули бы ему улики, а если б подкинули, не сознались. Похоже, Сузы-Музы среди них нет.

– На всякий случай, – поднял руку Арно, – если кто из нас сделал это, сейчас самое время признаться еще раз.

– Никто, – шумно вздохнул Йоганн, – но Карл и Луитджи это тоже не могли натворить. Карл – толстый, Луитджи – мелкий.

– Бласко тоже ни при чем – выпалил Дикон, – и Анатоль…

– Тут нужен умный, чтоб думать, ловкий, чтоб делать, и подлый, чтоб принести это Ричарду, – встрял Йоганн. – Норберт мог сочинить, мы могли делать вдвоем, но мы не делали.

– Мы говорим о тех, кто не делал, – заметил Альберто, – а надо о тех, кто делал. Я ставлю на Эстебана или Валентина.

– Валентин нет! – выкрикнул Дикон. – Он же…

– Человек Чести и наследник Приддов, – хмыкнул Паоло, – тоже мне, секрет Леворукого! Если он такой замечательный, почему его тут нет?

– Потому что… Он не вправе… Мы обещали. – Дикон осекся на полуслове.

– Вы обещали не прикрывать друг другу спину? – поднял бровь Альберто. – Тогда чего удивляться, что Людей Чести четвертый век колотят. Проклятие, темнотища-то какая!

– А ты думал, Свин пришлет нам свечей и ужин со своего стола, – зло бросил Паоло, – погоди, сейчас совсем стемнеет.

– Альберто, – раздельно повторил Ричард, – что ты имел в виду, говоря о Людях Чести?

– То, что, будь они такие замечательные, Оллар не дошел бы до столицы. Да и после победы тихо было – ни бунтов тебе, ни казней. Так ли уж народ любил Раканов?

– Не больше, чем сейчас Олларов, – вздохнул Паоло.

– Это нельзя сравнивать!

– Почему, Ричард? – грустно переспросил Арно. – Сравнивать можно все, а времена и впрямь похожи, только вот Франциска нового нет. К сожалению.

– Сильвестр – умный человек, – заметил Альберто, – не важно, на ком корона, важно, у кого голова.

– Дорак – негодяй и убийца. Талигойе нужен король Ракан!

– Хороши короли, – протянул Паоло. – В родную страну на чужих копьях въехать норовят.

– Паоло!

– Ричард Окделл!

– К вашим услугам.

– Рихард, Паул! Не становитесь с ума сходимыми. Сейчас не есть время для дуэль.

– Валентин поступил мудро, но недостойно, – примирительно сказал Арно, – но я ставлю на Эстебана. Эта проделка совершенно в его духе, а от наглости до смелости, как от каплуна до ворона.

– А зачем это Эстебану? – пожал плечами Паоло. – Арамона его не трогает.

Возразить кэналлийцу никто не успел.

– Риииичччччааааард! – Голос, раздавшийся сверху и сбоку, был каким-то странным, вроде знакомым, вроде и нет. И еще он походил на шепот, если бы шепот стал громким, как крик. – Рииииччччааааард… Оооокделлллл… Ты, чтооо, уууумерррр чччччто лииии…

– Нет, – разумеется, первым пришел в себя Паоло, – он не умер, а ты где?

– В каааамиииине, – прошипел голос, и тут же поправился: – Тоооо есссссть не сссссовсем, а нааааверхууууу… Какккк выыыы тамммм?

– Кто ты есть? – Норберт тоже очнулся, но от волнения заговорил, как Йоганн. – Мы не знаем.

– Сузззззза-Муууузззза, – донеслось сверху, – только я ничего Дику не подбрасывал… Сейчас я явлю Свину доказательство того, что я на свободе, а потом объявлю о своей безвременной кончине.

– Ты кто? – крикнул Паоло. – Скажи, интересно же!

– В день святого Фабиана! – хихикнул Суза-Муза. – Холодно там у вас?

– Тебя б сюда!

– Я тут вам ужин собрал. С Арамонова стола. Выпейте за упокой моей души, и капитанской заодно! Дикон, лови, спускаю. Осторожно только. Там бутылка, тяжелая, собака… Учти, это все тебе за причиненные неприятности. А уж ты там дели, как хочешь.

В камине что-то зашуршало, и Дикон шагнул в каменную пасть. Внутри было чисто и холодно, еще холодней, чем в галерее. Капитан Арамона не считал нужным отапливать пустующее крыло, и его предшественники, судя по всему, тоже. Когда-то в аббатстве жило несколько сот монахов, все население Лаик, считая слуг, даже в самые «урожайные» на унаров годы едва ли насчитывало сотню, зачем же топить, если казенные денежки можно потратить более приятным способом? Шорох раздался совсем близко, и из трубы выплыл объемистый мешок

– Осторожней, – повторил Суза-Муза, – порядок?

Мешок был тяжелым и неудобным, но Дик не сплоховал.

– Порядок, спасибо!

– Все, безвинные узники, пошел я. Полночь на носу, а у меня дел невпроворот. Счастливо оставаться…

Ричард попрощался, но Суза-Муза не откликнулся, видимо, ушел. Дик поудобней перехватил мешок и вылез из камина.

– Вот, – сказал он, – наш ужин.

– Который недавно был Арамоновым, – засмеялся Альберто, – но кто же это был? Беру свои слова про Придда и Эстебана назад, на них не похоже.

– Удачная мысль, – кивнул Арно, – нам повезло. Остальные, надо полагать, легли натощак.

– Ошень удачный, – радостно подтвердил Йоганн, – я есть совсем голодный.

– Тебе б только пожрать! – Паоло дружески хлопнул Катершванца по плечу. – Хотя это дело хорошее. Ну и в лужу Арамона сел! Шестеро благородных потомков ввергнуты в узилище по ложному обвинению, а преступник разгуливает на свободе! Жаль, если граф помрет.

– Жаль, – согласился Арно, – но и впрямь пора заканчивать. Теперь, если Суза не уймется, его Свин за руку схватит. Это или Эдвард, или Юлиус, больше некому.

– Давайте будем ужинать и думать, – предложил Норберт. – Дикон, ты хозяин. Открывай.

Суза-Муза был мужчиной обстоятельным и ночную пирушку устроил в лучшем виде. Во-первых, он догадался положить в мешок свечи и огниво, во-вторых, не поскупился на еду, да не на разваренный горох, когда-то лежавший рядом с мясом, а на роскошную ветчину, сыр, свежий хлеб, пироги с яблоками и мясом. Но главным трофеем, безусловно, была огромная, тщательнейшим образом запечатанная бутыль.

Дику очень хотелось, чтобы Сузой-Музой оказался Валентин Придд, но Валентин говорит иначе, чем Суза-Муза. Выходит, наследник Приддов струсил?! Но Придды не трусят и никогда не трусили. Валентин выполнил приказ Штанцлера, вот и все. Не вмешиваться, что бы ни случилось. Не вмешиваться и ждать своего часа! Его товарищам по заключению легко судить – они не знают, что такое королевские солдаты в родовом замке, даже Арно… Савиньяки к восстанию не примкнули.

– Та-та, – покачал головой Йоганн, обозревая разложенное на полу великолепие, – я совсем радый, что нас сюда запирали. И еще более радый буду завтра увидеть тот потекс с усами, который наш капитан называет своим лицом. Рихард, ты имеешь открывать это вино, а мы имеем нарезать хлеб, окорок и сыр.

– Это не так, – вмешался Норберт, – вино надо открывать после, чтоб не выдохлось.

– Только если оно молодое, – вмешался Паоло, – красное вино хорошей выдержки открывают заранее, оно от этого только выигрывает. Надо выждать полчаса, а еще лучше перелить в особый кувшин.

– Сразу видно кэналлийца, – улыбнулся Арно, – но кувшина у нас нет ни особого, ни простого, да и полчаса мы вряд ли продержимся. Дик, вперед!

Ричард улыбнулся и потянулся к бутылке, но подготовка к пиршеству была прервана колокольным звоном, глухим и дребезжащим, словно колокол был треснувшим или очень-очень старым. Дику показалось, что он ослышался, но нет! Шестеро унаров, как один, повернули голову на звук. Дикон заметил, как Паоло себя ущипнул, а Йоганн сложил указательные и безымянные пальцы, отвращая зло; а затем свечка то ли погасла сама, то ли ее кто-то задул.

Звон не стихал. Старую галерею заполнило ровное, металлическое гудение, а потом в дальнем конце показался зеленоватый огонек, нет, не огонек – огоньки!

2

Первым, глядя прямо перед собой, шествовал седой чернобровый аббат в просторном сером одеянии и с орденской совой[70] на груди. За настоятелем попарно двигались монахи со свечами, горевшими недобрым зеленоватым светом – так светятся в лесу гнилушки, так сверкают в темноте кошачьи глаза.

Призраки, если это были призраки, приближались, и унары, не сговариваясь, отступили назад, прижавшись к ледяной кладке и жалея о том, что не могут в ней раствориться. К счастью, пленники Арамоны устроились поужинать у выступающего из стены камина, который служил хоть каким-то прикрытием, так что приближающиеся танкредианцы не могли видеть унаров, а унары – танкредианцев.

Колокол звонил непрерывно, глуша прочие звуки, если они были, и в такт ему колотилось сердце Дика – так страшно ему еще не бывало. Юноша, разумеется, слышал о призраках Лаик, под погребальный звон проходящих ледяными коридорами в бывший храм, ныне превращенный в фехтовальный зал, чтоб отслужить мессу по умершим и тем, кому еще предстоит умереть. Говорят, под взглядом мертвого аббата сквозь слои штукатурки проступали старые росписи, а бескровные губы называли тех, кто был здоров, весел и уверен в завтрашнем дне, не зная, что этот день для него уже не наступит…

Процессия медленно выплывала из-за каменного выступа. Дикон, если б захотел, мог коснуться одеяния настоятеля. Мрак в галерее сгустился еще больше, превратившись в подобие фона[71] эсператистских икон[72], да медленно идущие монахи с призрачными свечами казались ожившей фреской, но вместо благоговения вызывали холодный, пронзительный ужас. Ричард в каком-то оцепенении следил за танкредианцами, а те шли и шли друг за другом, одинаковым жестом сжимая одинаковые свечи, глядя прямо перед собой, не останавливаясь и не сбиваясь с шага.

Настоятель с совой давно должен был упереться в конец галереи, но земные преграды для призраков не существуют. Под дребезжащий, несмолкающий звон серая река медленно текла вперед, и как же много было этих монахов, намного больше, чем изгнанных или убитых Франциском. Дик подумал, что перед ним проходят тени всех уничтоженных Олларом эсператистов или всех танкредианцев, обитавших в аббатстве с первого и до последнего дня его существования. Они были разными – старыми, молодыми, красивыми, уродливыми, толстыми, тощими, и они были одинаковыми со своими балахонами небеленого полотна, веревочными сандалиями и мертвыми свечами. Юноше казалось, что с тех пор, как мимо него проплыл ледяной профиль аббата, минул век или несколько веков, и что он и его друзья так и останутся здесь, а мимо, не замечая живых, будут идти мертвые, и так будет вечно.

Из-за угла камина появился очередной монах – худой и пожилой, он почему-то был один. За танкредианцем показались двое юношей с такими же зелеными свечами, но в черно-белых унарских одеждах, неотличимые, как близнецы, и еще двое, и еще, а за ними шли два брата – младший, лет шестнадцати, в фабианском облачении, старший – в рыцарских латах, но железные сапоги ступали по каменному полу бесшумно.

Дик со странной жадностью вглядывался в проплывающие лица. Двое, всегда двое… То братья, то отцы с сыновьями, то деды с внуками. Младшие в фабианском платье, старшие одеты по-разному – кто для боя, кто для бала, кто-то казался поднятым с постели, кто-то вышедшим из тюрьмы. Нищенские лохмотья мешались с королевскими одеяниями и сталью доспехов, и только свечи не менялись, обливая идущих ярким мертвенным светом. Ричард не представлял, кем были эти люди и почему их тени обречены идти за серыми монахами. Про Лаик рассказывали всякое, но о призрачных рыцарях и унарах юноша не слышал, а те продолжали свое беззвучное шествие.

Наверное, любому ужасу отпущен свой предел. Дикон сам не понимал, как перешел грань, за которой страх сменяется любопытством. Проводив взглядом человека в коричневом, чем-то напомнившим Эйвона, юноша со странным интересом повернулся навстречу следующему призраку и увидел… отца, рядом с которым с такой же свечой в руке шел он, Ричард Окделл, в ненавистных унарских тряпках.

Странно, но в тот миг происходящее не показалось ни бредом, ни мо́роком. Перед ним был отец, такой, каким он его помнил или почти таким. Светло-русые коротко стриженные волосы, короткая бородка, пересекающий бровь шрам. Герцог был серьезен и сосредоточен, словно для него не было ничего важнее, чем сохранить злой болотный огонек. Эгмонт Окделл, так же, как его предшественники, бесшумно проплыл мимо Дика. Пораженный юноша не мог оторвать взгляда от родного человека, с которым так и не простился, а тот уходил, чтобы исчезнуть в слепой, ледяной стене.

Сознание Дика словно бы раздвоилось, он прекрасно понимал, что перед ним призрак, что нужно затаиться в своем убежище, а в первый же день свободы броситься к священнику-эсператисту, но что значит ум, когда уходит отец?! Может быть, закрой герцога чужие спины, Дик бы и удержался, но Эгмонт Окделл шел последним, и Ричард бросился за уходящим.

Колокольный звон смолк, в уши юноши громом ударил звук его собственных шагов, но уходящие в никуда и не думали оборачиваться, и тогда Дик закричал, громко и отчаянно, но отец даже не вздрогнул.

– Ричард! – кто-то с силой схватил его за плечо. – Дурак, стой! Да стой же, квальдэто цэра[73]!

Дикон рванулся, видя лишь удаляющуюся спину в черном с золотом плаще, но чужак вцепился в него, как дриксенский быкодер[74].

– Ричард, очнись! Да что с тобой такое?!

Отец исчез, все померкло… Он стоял в темной галерее, и Паоло тряс его за плечо. Сил вырываться больше не было, сил вообще не было.

– Жить надоело? – участливо спросил кэналлиец.

– Последним шел мой отец, – своего голоса Дикон не узнал.

– Глупости, – перебил Паоло, – это не он, это просто не может быть он! Тебе показалось… Знаешь что? Давай наконец выпьем!

Ричард позволил увести себя к камину, где Норберт уже высек огонь и зажег погасшую свечу.

– Зажги еще, – посоветовал Арно, – Дик, открывай свое вино.

– Надо зажигать четыре, – встрял Йоганн, – всегда четыре, чтобы не было зла.

– Да, – кивнул Альберто, – четыре, какую бы глупость серые и черные ни говорили. И поставь квадратом. Галерея с севера на юг идет? Так ведь?

– Именно, – подтвердил Арно, – тогда Молния будет как раз у камина. Ричард, ты скоро?

– Я… – Дикон отчаянно пытался унять дрожь в руках, – я сейчас!

– Давай я. – Паоло отобрал у Дика знаменитую бутыль. – Закатные твари!

– Что там?

– Да ничего, ерунда! Открыл уже! – отмахнулся Паоло, слизывая с пальца выступившую кровь, – Дик, пей первым, как-никак это тебе.

– Подождать надо, – вмешался Йоганн, – сначала поливать немного на свечи. Пусть Четыре Волны будут уносить злые проклятия ото всех нас, сколько б их ни наделали.

– Пусть Четыре Ветра разгонят тучи, сколько б их ни было, – прошептали Берто и Паоло.

– Пусть Четыре Молнии падут четырьмя мечами на головы врагов, сколько б их ни было, – добавил Арно.

– Пусть Четыре Скалы защитят от чужих стрел, сколько б их ни было, – завершил Дик заклятье, отвращающее беду. Отец Маттео и матушка нещадно ругали старую Нэн, которая надо не надо шептала эти слова и то и дело порывалась засветить четыре свечи. А он-то думал, старое заклятье помнят только в Надоре!

3

В то, что кто-то из запертых в Старой галерее и в самом деле является мерзопакостным Сузой-Музой, господин капитан не верил. Более того, когда слуга шепнул про найденные в комнате Окделла улики, Арамона ни на секунду не подумал, что Ричард и впрямь виноват, но какое это имело значение?! Капитан уже понял, какого дурака свалял, впав в ярость на глазах унаров.

На защиту Его Высокопреосвященства рассчитывать не приходилось – если к Арамоне будут предъявлены серьезные претензии, кардинал его вышвырнет и не чихнет. Найти замену – раз плюнуть. Мало ли в армии офицеров, мечтающих о хорошей кормушке, а вот ему, Арнольду Арамоне, придется ползать на брюхе перед Луизой и тестем, выклянчивая каждый медяк. Нет, расставаться с Лаик капитану не хотелось, оставалось найти виновного, причем такого, за которого никто не вступится, и с позором отправить домой. Арнольд как раз прикидывал, кого избрать козлом отпущения, когда Джок, а может, Джет, Чужой их разберет, сообщил о находке. Ричард Окделл! Лучше не придумаешь!

Доказать Ричард ничего не сможет, улики – вот они. То, что со стороны Колиньяров или Манриков сошло бы за шалость, в случае с Окделлом вырастет в крамолу. Его Высокопреосвященство еще осенью дал понять, что желал бы избежать представления сына Эгмонта ко двору, а если не получится, увидеть его среди последних в списке. Кардинал будет доволен, и о промахах Арамоны никто не вспомнит.

Капитан почти радовался случившемуся, но тут влезли эти горные медведи, а потом и другие! Самым мерзким было то, что и Катершванцы, и Альберто с Паоло были из «нужных» семей, за ссору с которыми Арнольда по головке не погладят. Что делать, было непонятно. То ли отпустить всех и сделать вид, что ничего не случилось, то ли стоять на своем, утверждая, что Суза-Муза – это Ричард Окделл. Осторожность склоняла к первому, гордость – ко второму. С горя Арамона запил.

Капитан сидел в своих покоях, жевал истекающие жиром жареные колбаски и запивал крепленым вином. Он еще соображал, на каком свете находится, и даже (при большом желании) мог подняться, но тинта[75] свое дело сделала – к полуночи море Арнольду было если не по колено, то по пояс. Поэтому, когда в дверь постучали, господин капитан стукнул кружкой по столу и посоветовал незваному гостю убираться к свиньям собачьим. Незваный гость расценил совет по-своему, дверь распахнулась, и на пороге возник отец Герман в заляпанных грязью сапогах и мокром плаще.

Бросив перчатки и хлыст на стол, олларианец скрестил руки на груди и пристально посмотрел на Арамону. Будь капитан в порядке, он бы под взглядом священника съежился и принялся бормотать какую-нибудь чепуху, но Арнольд был пьян, и поэтому гавкнул:

– Чего нужно?

– Вы пьяны, капитан, – жестко сказал клирик, – и пьяны безобразно. Сейчас вы ничего не соображаете, поговорим завтра. – Олларианец подхватил перчатки и собрался было выйти, но Арамона, которому вдруг понадобился собеседник, счел уместным поддержать беседу.

– Да, – изрек он, – я, ик, пьян… Но у меня, ик, есть причины. – Капитан еще раз грохнул кружкой об стол. – Эта сволочь… Суза-Муза… покусилась, ик, на мою честь!

– На вашу честь? – тонко улыбнулся клирик. – Вы отнюдь не похожи на даму, тем более способную вызвать желание у графа.

– Разрубленный Змей, – проревел Арамона, – вы что, с крыши грохнулись? Этот гад украл мой, ик, орден и мои, ик, штаны. И повесил, ик. В трапезной!

– Значит, вертелом дело не кончилось? – кивнул священник. – Я так и думал… Итак, вы празднуете воссоединение с вашими многоуважаемыми панталонами? Не смею вам мешать.

– Змеюка, – укоризненно пробормотал Арамона, у которого ярость сменилась жалостью к своей персоне, – как есть, аспид. Никто меня не понимает… Только б в душу плюнуть… А эти шестеро, чтоб им… Так хорошо, ик, все было. Поймал я этого, ик, сыночка… И Его Прио… приовсященство хотел… А тут эти… шестеро! Врут ведь… Все мне врут… А Суза-Муза… И маршал, ик, еще… При всех… Никто меня…

– Прекратите ныть и отправляйтесь спать.

– Нельзя, – неожиданно твердо произнес капитан и хитро посмотрел на Германа: – Я, ик, на службе. У меня шесть арестованных крамольников. Надо устроить, ик, допрос. – Капитан попробовал встать, но зад не желал отрываться от кресла. – Тогда пусть, ик, приведут их сюда. Они, ик, в Старой галерее.

– В Старой галерее?! – Ирония и равнодушие с лица священника исчезли в мгновение ока. – С ума сошли?! Осел! Кого вы там заперли?!

– Я вам не осел, – поднял толстый палец Арамона. – Я, ик, капитан королевской гвардии! А запер я преступников! Этого, сына Эгмонта, запер и этих, как их…

Но отец Герман уже не слушал. Священник, как ошпаренный, выскочил из Арамонова кабинета, только дверь хлопнула. Арнольд некоторое время смотрел вслед исчезнувшему гостю, потом помянул Чужого с его тварями и потянулся было за кружкой, но передумал, осоловело захлопал глазами и повалился головой на стол, счастливо миновав сковородку с уцелевшей одинокой колбаской. Раздался оглушительный храп.

4

Таким отца Германа унары еще не видели. Мало того, что священник был хоть и в черном, но вполне светском платье, он был бледен, как полотно.

– Что здесь было?! – Глаза олларианца остановились на Паоло. – Что вы видели?

– Ничего, – отважно соврал кэналлиец, старательно заслоняя остатки пиршества и слегка захмелевшего Дика. – Совсем ничего.

– Ничего? – На лице клирика недоверие боролось с облегчением.

– Нет, здесь есть очень спокойно, – сказал Норберт, – только достаточно холодно.

– В любом случае вам здесь нечего делать. – Отец Герман поднял повыше свечу, но не жалкому желтому язычку было рассеять вековой мрак. – Вы сейчас разойдетесь по своим комнатам. Утром я с вами поговорю. Со всеми по отдельности. Идемте.

Священник пошел первым. Прикрывавший отступление Паоло, оглянувшись по сторонам, исхитрился сунуть осунувшийся мешок в пасть камина – отец Герман не заметил. Священник лично развел унаров по комнатам и ушел, Ричард слышал, как в замке повернулся ключ. Юноша немного постоял посреди комнаты, затем сел на краешек постели. В голове шумело, но спать не хотелось. Странно, в галерее он почти не мерз, а сейчас его прямо-таки колотило.

Вспомнив, что говорил комендант надорского замка капитан Рут, Дик торопливо разобрал постель, разделся, бросил пропитавшуюся сыростью галереи одежду на стул и, обнаженным, замотался в шерстяное одеяло. Ветеран был прав, дрожь понемногу отступила.

Который сейчас может быть час? До рассвета далеко, это точно. Будь небо ясным, Дик прикинул бы время по звездам, но их не было. Ни единой.

Неужели отец стал одним из призраков Лаик? Он учился здесь, это так, но душа Эгмонта Окделла принадлежит Надору, он должен вернуться домой, а не сюда, в этот жуткий монастырь с его холодом и злобой. Почему, ну почему отец не услышал?! И кто те дворяне, которые шли впереди него? Как там оказался он сам?

Тот, кто встретит свою тень, умрет, но Дик вспомнил о том, что видел себя, лишь сейчас, да и то с непонятным равнодушием. Все мысли юноши занимал герцог Эгмонт. Почему отца видел только он? Норберт с Йоганном клянутся, что последний рыцарь был в лиловом плаще герцогов Ноймаринен, Арно померещилось алое, а Альберто с Паоло и вовсе видели только монахов…

В сказках призраки разговаривают с родичами – просят исполнить клятву или отомстить, но Эгмонт Окделл не заметил сына. Не заметил, не услышал, не оглянулся. Когда Дик узнал о гибели отца, ему удалось не заплакать. Может быть, потому, что рядом были люди, для которых он отныне становился герцогом Окделлом, а Окделлы не плачут. Мать не простила бы ему слабости, и он выдержал, но сегодня Дик был один, и еще его не оставляло чувство, что он в чем-то виноват – чего-то сделал не так, не понял, не сумел…

Проклятые слезы, не считаясь с фамильной гордостью, норовили вырваться на волю, и Дик вцепился зубами в подушку. Он не станет реветь. Не станет и все! Окделлы не плачут. Надо думать о чем-то хорошем, о дне, когда он вернется домой, увидит мать, сестер, Рута с его неизменной табакеркой, старую Нэн, рыжих окделлских гончих…

– Ричард, ты спишь?

– Паоло?!

– Ты не против?

Еще бы Дик был против! Паоло оказался хорошим парнем, и потом эта ночь… Она никогда не кончится!

– Я рад, заходи, садись.

– Некогда, мне нужно срочно ехать, но я должен тебе кое-что сказать. Это старое. Очень старое, но оно принадлежит тебе.

– Ты уезжаешь? – Дикон ничего не понимал. – С кем, куда?

– Так получилось, – улыбнулся кэналлиец, – запомни: «Их четверо. Всегда четверо. Навечно четверо, но сердце должно быть одно. Сердце Зверя, глядящего в Закат».

– Кого?

– Не нужно ничего объяснять. – Отец Герман все в той же черной одежде стоял в дверях. – Рэй Кальявэра, пора. Следуйте за мной.

Кэналлиец быстро глянул на Дика – он хотел что-то сказать, но олларианец не дал ему такой возможности. Под немигающим взглядом священника Паоло наклонил в знак прощания голову и вышел, клирик последовал за ним, но на пороге оглянулся.

– Лучшее всего, тан Окделл, если вы ляжете спать и все забудете. Вы ничего не видели, ничего не слышали, ничего не знаете! И во имя Четверых будьте осторожны. Прощайте. Постарайтесь понять, что нет ничего тише крика и туманней очевидности. Если вы это уразумеете, возможно, вам удастся спасти хоть что-то. Или спастись самому.

Дверь захлопнулась, и наступила тишина, обычная тишина ночного дома со скрипами, шорохом веток за окном, какими-то стуками и шуршанием. Дикон лег, но не потому, что ему приказали, а потому что внезапно понял, как он устал. Юноша лежал и смотрел на горящую свечу, пока та не погасла и Дик не оказался в кромешной тьме, чуть ли не более непроглядной, чем в Старой галерее. Нет, такого просто не может быть, просто он долго смотрел на огонь, а тот погас. Сейчас он привыкнет к темноте, и все будет в порядке. Дик повернул голову в сторону невидимого окна, и тотчас ночь прорезала золотистая вспышка. Звезда! Одна-единственная. Ричард попытался вспомнить, что за созвездия глядят в его окно в этот час, но мысли путались, а звезда сорвалась с места и покатилась вниз сначала быстро, потом медленнее, постепенно обретая сходство с сорванным ветром золотым кленовым листом, кружащимся в первом и последнем своем полете. Лист кружился и кружился, становясь из золотого алым, а затем вспыхнул. Странный огонек, слишком красный для обычного пламени… Пламя? Нет, сердце! Сердце, истекающее кровью.

Алые светящиеся капли катились вниз по ночному бархату и таяли, а сердце словно бы истончалось, становясь прозрачным, и наконец от него осталась крохотная белая точка, острая и холодная, рассыпавшаяся на сотни и тысячи своих сестер, подхваченных ветром и понесшихся в причудливом танце во славу великой зимы. Снежинок становилось все больше, сверкающая замять вытеснила пугающую тьму, пустоту, отчаянье, вытеснила все. Сквозь вьюгу навстречу белому ветру метнулась и исчезла черная тень. Птица? Не понять…

5

Утро началось с визита слуги. Один «мышь» отпер дверь, другой принес поднос с завтраком, сказал, что сегодня занятий не будет, и слуги ушли, не забыв запереть дверь. Дик с отвращением взглянул на сваренную на воде овсянку и кусок черствого хлеба. Голова раскалывалась, юношу стошнило б от лучшей в мире еды, не то что от Арамоновых харчей, но хуже всего было другое – сон и явь намертво перепутались в голове. Сейчас Дик уже ничего не понимал. О чем ему пытался сказать Паоло? Что от него хотел священник? Почему его он назвал таном, а кэналлийца рэем? Зачем и куда уехали они, когда вернутся и вернутся ли?

Как бы то ни было, пришлось взять себя в руки и встать, не хватало, чтоб Арамона застал его неопрятным и растерянным. Дик, стараясь поменьше двигать головой, кое-как привел себя в порядок, проглотил несколько ложек омерзительного варева и сел ждать. Он ждал долго, но никто не пришел, видимо, у начальства были другие дела, а унары, как и он сам, сидели под замком. Выпустили их только к обеду. Усаживаясь под пристальным взглядом «мышей» за общий стол, Дик разглядывал товарищей – все выглядели не лучшим образом.

Говорить при слугах не хотелось, и юноша, уставившись на опустевший потолочный крюк, попытался понять, что же изменилось. Что-то было не так, он это чувствовал, но что именно? Часы противно тикали, отсчитывая минуты, но ни господин капитан, ни отец Герман не появлялись. Из троих младших менторов никто так и не решился распорядиться об обеде, и все молча маялись над пустыми тарелками. Прошло около часа, когда, наконец, послышались шаги, и в зал ввалился Свин, бледный и опухший, как всегда, после проведенной в обществе тинты или полынной водки ночи. То, что вчера Арамона напился, было вполне естественным.

Проследовав на свое место, начальство уселось в кресло и взялось было за салфетку, но передумало и поднялось. Это было не только глупо, но и позорно, но сердце Дика отчаянно забилось.

– Господа унары, – Арамона хрипло откашлялся, и этот лающий звук отозвался в душе Дика вчерашним кошмаром. Юноша вновь видел себя стоящим посреди огромного зала. Его обвиняли в том, чего он не делал, а он тонул в море лжи и одиночества, – Господа унары! Отец Герман вчера ночью уехал по важным делам, поэтому общего молебна сегодня не будет. Перед трапезой все прочитают молитву про себя, как положено в походе. Теперь я должен сообщить вам три новости. Во-первых, история с так называемым графом из Путеллы благополучно разрешилась, во-вторых, через три недели вы получите отпуск и право выхода за пределы Лаик, в-третьих, унар Паоло был вынужден нас покинуть. Сегодня занятий не будет, но завтра в Лаик все пойдет как положено. А теперь молиться и обедать! Джок, подавайте!

Теперь Дик понял, что его насторожило – краем глаза он заметил пустующее место за столом, но голова была занята другим, и он забыл об отъезде кэналлийца. Жаль, что Паоло увезли – они могли стать друзьями… Неужели его все-таки обвинили в том, что он Суза-Муза? Нет, вряд ли, Арамона бы проболтался. Настоящий Суза принес им ужин в галерею, обещал «порадовать» капитана и «приказать долго жить». Надо полагать, свое слово он сдержал.

Дик ковырялся в разваренном горохе, где по недосмотру то ли повара, то ли Арамоны в изобилии попадались обычно отсутствующие мясные волокна, и думал. Олларианец увез Паоло и уехал сам, а перед этим посоветовал ему, Дику, быть осторожным. Что он имел в виду? Дику хотелось, чтоб черный священник вернулся поскорее, может, он что-то знает о призраках.

«Мыши» унесли остатки гороха и, чудо-чудное, притащили пироги с изюмом, похоже, Арамона решил закатить унарам пир. С чего бы это?

– Господин капитан, – разумеется, это Арно, – разрешите вас спросить.

– Разрешаю. – Или Дику послышалась, или в голосе Арамоны послышалась неуверенность

– Господин капитан, когда вернется отец Герман?

– Должен вернуться к вечеру, – буркнул капитан, снимая салфетку, – до ужина все свободны.

К вечеру священник не вернулся. Он вообще не вернулся. Через неделю в Лаик прибыл новый клирик, отец Ионас. Пожилой, сутулый и лысый, он ничем не напоминал утонченного отца Германа. Вновь пошли молебны, занятия, исповеди, только унаров стало на одного меньше.

Двадцать один – несчастливое число, дурная примета. Паоло был двадцать первым, и после его отъезда все должно было пойти хорошо. На первый взгляд так и было. Суза-Муза признаков жизни не подавал, но и Арамона почти перестал придираться и все чаще радовал своим отсутствием. Судя по помятой физиономии, капитан предпочитал обществу «жеребят» общество бутылок, чему воспитанники были искренне рады. Эстебан и его приятели тоже притихли, может быть, потому, что пятеро претендентов на роль Сузы-Музы старались держаться вместе.

Ричард фехтовал, заучивал лживые истории и еретические молитвы, болтал с Катершванцами, спорил с Арно, мирился и ссорился с Альберто и считал дни, отделявшие его от свободы. О Старой галерее и ночном разговоре юноша старался не думать. Жизнь продолжалась, и бо́льшая ее часть была впереди.

Глава 7

Агарис

«Le Six des Épées»[76]

1

Идея посетить астролога пришла к Альдо в «Великом цыпленке», а наследник Раканов был не из тех, кто откладывает на завтра то, что вбил себе в голову сегодня. Вот если б сходить к звездочету его уговаривали всякие там хогберды, принц добрался бы до цели лет эдак через пять. Теперь же Альдо, пожертвовав вином и хорошенькой служаночкой, потащил Робера к «Мудрому Домециусу», чья заляпанная звездами вывеска маячила напротив трактирных окон.

Сам «мудрый Домециус» – длинный, нескладный мужчина средних лет, похожий на облетевший одуванчик, при виде знатных посетителей вскочил, едва не опрокинув чашку с шадди[77].

Альдо не стал ходить вокруг да около, а сразу бросил на стол пять золотых.

– Мне нужен мой гороскоп.

– Как угодно Его Высочеству.

– Вы меня знаете?

– Было б странным, если б я, живя в Агарисе, не знал Альдо Ракана, но мне нужна точная дата рождения Его Высочества и время его первого крика, а также точная дата и время двух событий, которые Его Высочество почитает важными.

– Я родился за полчаса до полудня в двадцать третий день Весенних Волн 374 года. А события, – Альдо нахмурился и зашевелил губами, что-то подсчитывая, – ночь с первого на второй день Осенних Волн прошлого года и вечер четырнадцатого дня Зимних Ветров этого.

– Я немедленно займусь составлением натальной карты, – заверил звездочет, – но уже сейчас могу сказать, что два упомянутых события препятствуют одно другому, так как находятся в точной квадратуре, солнце за это время проходит…

Что такое «квадратура», Робер не знал и, судя по поскучневшему лицу Альдо, понял, что друг полностью разделяет его невежество. Впрочем, сюзерен долготерпением не отличался.

– Когда будет готово? – перебил расходившегося астролога принц.

– Я отложу все дела и надеюсь провести необходимые расчеты за четыре дня.

– Четыре так четыре, – кивнул принц, направляясь к выходу. Робер двинулся следом, но у порога Альдо обернулся.

– Любезный, если вас спросят о нашем визите, отвечайте, что мне понадобились гороскопы пяти человек, но все они уже умерли.

– Это было бы прекрасно! – с чувством произнес астролог.

– Прекрасно? – не понял Альдо.

– Когда человек умирает, его воля перестает влиять на судьбу, а точная дата смерти при известной дате рождения позволяет из всех возможностей, предоставленных при рождении, вычленить те, которые не пропали даром. Когда и где родились и когда умерли эти люди?

– А это вам зачем?

– Если меня станут расспрашивать, спросят и об этом. Конечно, я могу промолчать или солгать, но лучшая ложь – это вовремя сказанная правда.

– Ну, четверо умерли в один день в Олларии. В третий день Осеннего Ветра 399 года круга Молний, а пятая здесь, в Агарисе. Кажется, в начале Летних Молний 31 года нашего круга, а вот когда кто родился, право, не помню…

– Я вспомнил эту дату. – Домециус прямо-таки светился. – Прав ли я, предполагая, что Его Высочество имеет в виду своего предка короля Эрнани, его супругу, его убийцу и убийцу его убийцы? И кто в таком случае пятый?

– Маршал Придд. Предатель прикончил его до того, как убил короля.

– Гороскопы участников этой трагедии составлялись и трактовались неоднократно. Я подниму труды самых достойных своих предшественников, – Домециус многозначительно посмотрел на Альдо, – на тот случай, если кто-нибудь спросит. Жду Его Высочество через четыре дня.

– Я помню, – заверил принц, но Робер отнюдь не был уверен, что к назначенному сроку его приятель начисто не позабудет о своей затее. А встречи с Енниолем даром не прошли – Альдо начал заметать следы. Любопытно, зачем он приплел покойного предка.

– Альдо, – оклик друга отвлек принца от созерцания хорошенькой цветочницы, – с чего это ты заговорил про Эрнани?

– Сам не знаю, – честно признался принц, – просто в голову пришло. После попойки у Енниоля нет-нет да и вспомнится.

2

Если б не Мупа, Матильда б и не подумала проснуться, но дайта, к ужасу единственной камеристки вдовствующей принцессы, спавшая на хозяйской постели, забеспокоилась. Матильда сонно отпихнула песью морду и завернулась с головой, но Мупа не отставала. Матильда вполголоса помянула Повелителя Кошек и, зевая, села. Стояла глухая ночь, ветер за окном раскачивал фонарь, по стенам и потолку плясали причудливые тени. Принцесса ругнулась еще раз и с укором посмотрела на дайту.

– Спятила? Ты хоть соображаешь, который час?

Мупа ткнулась носом в хозяйкину руку, спрыгнула на пол, медленно, шаг за шагом подкралась к двери в гардеробную и застыла, вытянувшись в струнку и подняв переднюю лапу. Матильда тихонько присвистнула и взяла с ночного столика пистолет. Милая привычка спать с оружием у нее возникла лет тридцать назад, когда некий одуревший от любви мориск похитил жену Анэсти Ракана. Матильде удалось освободиться и сбежать с готового к отплытию корабля, оглушив приставленного к ней евнуха кувшином для омовений. Год спустя отвергнутый шад[78] прислал строптивице пару богатых пистолетов.

Альдо частенько шутил, что бабушка раскаивается в своей былой добродетели, и был не столь уж далек от истины. Принцесса же каждый вечер любовно перезаряжала инкрустированные перламутром и серебром пистолеты, занимавшие в ее сердце третье место после внука и дайты. И вот пригодилось. Почтенная вдова вылезла из кровати и, как была в ночной сорочке, присоединилась к Мупе. Собака не ошиблась – в гардеробной и впрямь кто-то возился.

Матильда была женщиной отчаянной, ей и в голову не пришло позвать на помощь. Рывком распахнув дверь, принцесса рявкнула:

– Кто тут?

Мигнул и погас потайной фонарь, послышался быстрый шорох, и все стихло. Вдовица завертела головой, вглядываясь во тьму и кляня себя на чем свет стоит за то, что не зажгла свечу. Мупа стояла рядом с хозяйкой и глухо рычала. Босые ноги вдовицы начали мерзнуть – ворюга залез в окно и не удосужился его закрыть.

Справа очень близко что-то стукнуло – злоумышленник то ли решил напасть, то ли собрался проскочить мимо Матильды к спасительному окну, но женщина не дала ему такой возможности. Грохнул выстрел, раздался короткий крик, на пол свалилось что-то тяжелое и мягкое.

Принцесса бросила разряженный пистолет, переложила второй в правую руку и прислушалась – было тихо.

– Мупа, – приказала Матильда, – вперед! Ищи.

Сука исчезла среди забивавших комнату шкафов, сундуков и ширм, раздалось подскуливание, перешедшее в короткий вой.

– Разрубленный Змей, – буркнула женщина, – попала, твою кавалерию!

Мупа вновь взвыла – ее натаскивали на красную дичь, а не на покойников. Принцесса приказала собаке караулить, вернулась в спальню, высекла огонь и собралась прийти на помощь Мупе, но в комнату вломилась полуодетая Пакетта.

– Ну, что такое? – недовольно осведомилась Матильда.

– Моя эрэа! Вы живы?

– Как видишь, – Матильда сунула камеристке свечку, – раз явилась, пойдем, посветишь.

– Куда? – не поняла та. – Что?

– Твою кавалерию! Вор у нас был. В хламовнике. Я его пристрелила. Кажется…

Служанка набрала в грудь воздуха, чтобы завизжать, но Матильда, знавшая Пакетту лет сорок, закатила ей оплеуху. Это помогло – та обиженно поджала губы и пошла за госпожой.

Сначала они увидели ручеек – темный и блестящий, он вытекал из-за продырявленной ширмы с павлинами, из-под нее же торчала неловко вывернутая нога в сапоге без каблука. Пакетта хрюкнула и зажала рот ладонью. Принцесса отобрала у женщины свечу.

– Позови Альдо и Франко. Пусть сходят за стражей.

– Эрэа…

– Толку-то от тебя.

Служанка убралась, а Матильда, подобрав рубашку, заглянула за ширму. Ночной гость смирно лежал на полу лицом вниз – пуля снесла ему полчерепа, так что мертв он был окончательно и бесповоротно. Это был невысокий, худощавый мужчина в сером. Веревка, связки ключей, какие-то железяки на поясе и мешок не оставляли сомнения в роде его занятий. Вор. Фу! Нашел, куда лезть! Если в гостиной и буфетной уцелели хоть какие-то ценности, то старая гардеробная давным-давно превратилась в склад всяческой дряни.

Матильда подняла мешок, в котором было что-то жесткое, и вытряхнула на пол. Улов был, мягко говоря, небогатым. Воришку прельстила старая шкатулка с королевскими гербами. Когда-то в ней и вправду хранили драгоценности, но Раканы за четыреста лет продали почти все, что захватили при бегстве, вделанное в крышку зеркало разбилось, и рассохшаяся реликвия доживала свой век среди такого же хлама.

Хлопнула дверь, и вбежавший Альдо воззрился на труп.

– Это кто?

– Вор, – сообщила бабушка, – и дурак к тому же, нашел, куда лезть.

– Стражников позвать?

– Франко сходит, – вдова погладила Мупу, – переверни его, что ли.

Внук без лишних слов исполнил просьбу, хотя лицо его несколько позеленело. Молодость… Принцесса внимательно посмотрела на вора. Остренькое бледное личико было ей незнакомо.

– Матильда, – Альдо огляделся, выискивая, обо что обтереть руки, и остановился на бабушкиной рубахе, – я его, кажется, видел.

– Что ты делаешь, варвар!

– У тебя подол так и так в крови.

– Умный какой, – вдовица нагнулась, обозревая свои одежды, – и впрямь… Видел, говоришь? Где? Когда?

– Где не скажу, но недавно. У дома вроде бы.

– Готовился, – постановила бабушка, – ладно, пойдем, выпьем по бокальчику, все равно ночь насмарку.

– А он что-то спер?

– Не успел, разве что гроб этот. – Матильда кивнула на валяющуюся шкатулку.

– Что-то я не помню этой штуки. – Альдо присел на корточки, разглядывая прельстившую вора вещь. – Как думаешь, сколько ей лет?

– Леворукий ее знает. Много.

– Матильда!

– Ау?

– Отдай ее мне.

– Старьевщиком заделался?

– Отдай, жалко, что ли?

– Забирай, – махнула рукой бабушка. – Ты собрался здесь всю ночь сидеть?

– Иду уже. Тяжелая какая. – Альдо поудобнее подхватил шкатулку и потащил за Матильдой.

– Я и говорю – гроб! – согласилась вдова, разливая вино, но выпить не удалось. Раздался шум и звон, в комнату ввалились предводительствуемые Пакеттой и Франко стражники и замерли, увидев внушительную даму в заляпанной кровью ночной сорочке и с полным бокалом в руке.

– Прошу прощения, – дама поставила бокал и накинула какой-то балахон, – покойник в гардеробной.

– Сударыня, – офицер изо всех сил старался сохранить спокойствие, – вы пережили ужасное потрясение.

– Глупости, молодой человек. Никто меня не тряс. Меня разбудила собака, я взяла пистолеты и пошла посмотреть. В комнате кто-то был…

– И вы выстрелили?

– Разумеется, – с достоинством ответила вдовствующая принцесса. – Я в том возрасте, когда от мужчины в спальне ничего хорошего ждать не приходится.

3

Робер Эпинэ совершенно точно помнил, что не заказывал никакого вина, но это мог сделать Альдо. В любом случае добыть в Агарисе выдержанное кэналлийское было неслыханной удачей, и Иноходец велел слуге пропустить помощника франимского[79] торговца, на ночь глядя принесшего образцы.

Франимец оказался совсем крохотным, казалось, обшитая парусиной корзина переломит его пополам, и Робер, сам не зная почему, подхватил тяжесть и водрузил на стол.

– Благодарю блистательного, – раздавшийся из-под широкополой шляпы грудной голос поверг Иноходца в оцепенение, а виноторговец торопливо сорвал жутковатый головной убор и робко улыбнулся. Перед Робером стояла медноволосая гоганни, о которой талигоец изо всех сил старался не вспоминать.

– Пусть блистательный простит мне обман и выслушает, – какой у нее прелестный румянец. Заря на снегу, иначе и не скажешь…

– Сударыня, я счастлив видеть вас, – надо же, иногда вежливые фразы не являются враньем, – но мне кажется, я сплю. Вы здесь, в мужском платье, одна… Что-то случилось? Я слышал, вы болели.

– Я здорова, – покачала головой гоганни, – но рок занес когти над всеми нами. Дочь моего отца не может доверить известное ей никому из правнуков Кабиоховых и просит блистательного выслушать ее.

– Я к услугам прекрасной Мэллит.

– Блистательный смеется над жалкой дурнушкой…

– Сударыня, – Робер чуть не потерял дар речи, – клянусь Честью, я не встречал девушки прекрасней вас.

– Блистательный шутит. Блистательный видел моих сестер, отмеченных печатью истинной красоты, я в сравнении с ними…

– То же, что лань в сравнении со свиньями, – перебил девушку Эпинэ. – Если ваших сестер, сударыня, месяц не кормить, они, не спорю, станут очень хорошенькими, но ни одна из них не сравнится с вами.

– Блистательный не лжет, – задумчиво произнесла Мэллит, – но мое сердце не верит, а мои глаза видят жалкую мошку, а не роскошную бабочку.

– А мои – видят ландыш, – глаза Иноходца блеснули, – и посмотрю я на тех, кто со мной не согласится!

– Мне приятен этот разговор, но я осквернила ночь Флоха ради иного. Угодно ли блистательному выслушать недостойную?

– Буду счастлив. Но прошу вас, сядьте. К сожалению, я не ожидал гостей, но это можно исправить. Вы голодны?

– Блистательный не должен звать слуг. Дворянин не станет ужинать с жалким виноторговцем, а недостойная пришла говорить о тайном.

– Простите, сударыня, я потерял голову, увидев вас.

Да, он ведет себя глупо, но что делать, если Мэллит прекрасна.

– Фраманский юноша принес на продажу вино. Лучшие лозы Кампораисес и Гэриньенте, – девушка открыла свою корзину и одну за другой вытащила полдюжины пыльных бутылок. – Три «крови»[80] – Красная, Темная и Черная и три «слезы» – Вдовья, Девичья и Дурная! Блистательный будет пробовать, а недостойная говорить,

– Этим винам нет цены. – О том, что в ручках Мэллит даже пиво из Торки показалось бы ему «Черной кровью», Эпинэ умолчал.

– Цены нет только у любви, остальное можно купить и можно продать.

– Сударыня позволит налить и ей.

– Дети Гоха не пьют вина, но недостойная будет благодарна, если ей дадут воды.

Эпинэ, как во сне, взялся за хрустальный кувшин, благословляя мудрость хозяина гостиницы. Гоганни с благодарностью приняла стакан и слегка сдвинула густые брови, думая, с чего начать. Одетая франимским торговцем, она казалась графу еще прекрасней, чем в отцовском доме, и это мешало сосредоточиться на разговоре.

– Блистательный простит меня, – начала девушка, но талигоец ее решительно прервал.

– Сударыня, вы меня чрезмерно обяжете, если прекратите называть меня блистательным. Меня зовут Робер. Если вы ко мне пришли, значит, вы мне доверяете, как другу, а к друзьям обращаются по имени.

– Робер, – послушно повторила гоганни, – но правнуки Кабиоховы не могут звать первородных по имени.

– Ну, тогда я отказываюсь от этого дурацкого первородства. – Робер поднял бокал: – Я пью за то, чтоб вы, сударыня, называли меня Робером и позволили называть вас Мэллит.

– Я… Я позволяю, но тогда не надо «вы». Это дурная примета.

– Так долой ее!

– Робер, – гоганни слегка запнулась, – все очень, очень плохо.

– Неужели все?

– Пусть блистательный… Робер, не надо перебивать, мне и так трудно. Нужно сказать так много и обо всем, а времени так мало. Хозяин гостиницы…

– Хозяин гостиницы понимает, что пробовать кэналлийское нужно медленно, чтоб не убить послевкусие. Хозяин гостиницы понимает, что между пробами нужно делать перерывы, чтобы не смешать впечатление. Мэллит, если я что-то и знаю, то лошадей и вино. Ты хорошо придумала!

– Я очень долго думала, – тихо сказала девушка, – и поняла, что должна найти… тебя, ведь ты друг первого из первородных. В наших домах есть тайные выходы, храним мы и чужие одежды, ведь детям Гоха порой приходится бежать от жестоких и неправедных.

– А как ты меня нашла?

– Я знала, куда идти, – непонятно объяснила девушка, – а в ночь Флоха правнуки Кабиоховы не покидают спален. Я могла спокойно уйти. Робер, пожалуйста, позволь мне сказать…

Он позволил и выслушал, не перебивая, и даже понял, о чем она говорит, хотя это походило на бред, на страшные сказки, которыми в Эпинэ потчевал слуг старик-садовник. Там таинственные красавицы, высосав жизнь и молодость из доверчивых путников, с рассветом превращались в болотные коряги, короли-отцы направо и налево раздаривали еще не рожденных детей, а убийцы и убитые становились призраками и веками бродили друг за другом по замковым галереям.

Все боялись, а Робер – нет. Он ходил ночью на кладбище, надеясь оседлать кладбищенскую лошадь, и пропадал у омута, дожидаясь появления ундин, – без толку! В одиннадцать лет Иноходец окончательно разочаровался в чудесах и с тех пор не верил ни в слепого всадника, ни в проклятые кольца, ни в крысью матерь, ни в дикий гон. В то, о чем говорила Мэллит, талигойцу тоже не верилось, уж слишком неправдоподобно все это выглядело.

Енниоль сделал так, что, если Альдо изменит данной гоганам клятве, он или умрет, или окажется на магической цепи. Эту связь можно разрушить, Мэллит знает, как, но сейчас принцу нужен щит от чужого колдовства. Есть кто-то чужой и злобный, он был с ними во время разговора с Клементом и пытался читать по крови Раканов, но ему помешала Мэллит. Мэллит и Альдо связаны кровью, она чувствует направленную против него магию…

Голова шла кругом. Единственное, что Робер Эпинэ прекрасно понял и что острым ножом резануло по душе, это то, что Мэллит любит Альдо.

– Робер…

Закатные твари, какие глаза!

– Робер, поклянись ничего не говорить Альдо, но быть с ним рядом. Ты должен сохранить первого из первородных и удержать от опрометчивых шагов и свойственных юности безумств.

Разрубленный Змей, кто бы говорил о юношеских безумствах и кому! Иноходцу Эпинэ! Да ему всю жизнь пророчили, что он по дурости свернет себе голову и не заметит.

Иноходец поцеловал тонкие пальцы.

– Клянусь защищать Альдо Ракана ради Талигойи и нашей дружбы.

– Альдо не должен знать о… обо мне!

– Я ему ничего не скажу, но уже поздно, позволь мне тебя проводить.

– Нет, – покачала головой девушка, – я укрыта от чужих глаз, а глаза правнуков Кабиоховых в ночь Флоха обращены к вечному. Виноторговца не заметят, а за тобой пойдут. Не бойся за меня. Береги Альдо.

Не бояться? Легко сказать! За кого же тогда прикажете бояться? У девочки отважное сердце, но лед под ней слишком тонок.

Эпинэ не верил в предчувствия, но, глядя на бредущую через площадь крохотную фигурку с огромной корзиной, трясся от страха. Не за себя – за чужую красивую девочку, бросившую вызов всему миру ради любви к чужеземцу, который о ней почти позабыл. Робер знал одно – если б гоганни так произносила ЕГО имя, он бы отрекся от всего – предков, короны, веры, долга – и ушел с ней хоть на край света, хоть за край. С Мэллит он и в аду был бы счастливцем, но дочь Жаймиоля отдала сердце его другу и сюзерену, сюзерену и другу.

…Мэллит давно вернулась в дом отца, а талигоец до утра простоял у окна, сжимая пустой бокал и думая о рыжеволосой гоганни и о том, что в первый раз в своей жизни он, Робер Эпинэ, завидует Альдо Ракану. Завидует светло, горько и безнадежно.

Глава 8

Оллария и Лаик

«Le Dix des Bâtons»[81]

1

Баловник, топнув копытом о мягкую весеннюю землю, радостно заржал, и у Ричарда защипало в носу. Пусть чалый не был лучшим конем подлунного мира, но он родился в Окделле и узнал хозяина, узнал, хотя не видел четыре месяца. Юноша едва удержался от того, чтоб обнять жеребца, он бы и обнял, но рядом был Эстебан со своими подпевалами. Не хватало услышать очередную пакостную шутку, которая надолго испортит настроение. Ричард не показывал, как его задевают оскорбления «навозников», но переживал их очень тяжело.

Эстебан грациозно вскочил в седло, и стоивший десяток Баловников рыжий линарец[82] затанцевал, разбрызгивая жидкую грязь, которая отчего-то летела в сторону Дикона.

– Вот уж не думал, что вы не справитесь с такой смирной лошадкой, – Альберто умело сдерживал вороного мориска невиданной красы, рядом с которым рыжий казался ягненком, а как выглядел Баловник, не хотелось даже думать.

– Я позволил Гогану порезвиться, – быстро, слишком быстро откликнулся Эстебан, – он застоялся.

– Гоганов лучше не распускать, – улыбнулся кэналлиец. – Не желаете наперегонки до ворот?

Эстебан не желал. Проигрывать он не любил, а здесь проигрыш был написан огромными буквами. Дикон не сомневался, что Эстебан с наслаждением прогнал бы коня галопом через огромную, отражающую облака лужу, но связываться с Альберто не решился.

Кэналлиец проводил глазами удаляющихся всадников и повернулся к Ричарду.

– Тебя встречают?

– Не знаю… Может быть… – Кансилльер обещал не выпускать его из виду, но у него столько дел. Знает ли Август, что сегодня унарам разрешено покинуть «загон»?

– Если ты один, можем посмотреть Олларию вместе, хотя чего ждать от города, который построили вдали от моря.

– Так ты с Марикьяры? – просиял Дик. И как он сразу не понял?! Остров в Померанцевом море славился своими моряками. Марикьяры почти не отличались от кэналлийцев, но клейма предателей на них не было[83]. – Я думал, ты кэналлиец.

– Бывает, – засмеялся Альберто и сразу помрачнел, – кэналлийцем был Паоло… Люди не лошади, не стоит судить об их достоинствах по родословной.

– Поговорим об этом, когда назовемся полными именами.

– Вряд ли у нас будет для этого время… Я своего мнения не изменю. Твой любезный Валентин для меня в одной цене с Эстебаном.

– Валентин… – вскинулся Ричард.

– Человек Чести? – перебил Альберто. – Что ж, тем хуже для него. И для тебя, кстати. Благородство предков не извиняет подлости потомков. У нас говорят – знатное имя для мерзавца то же, что красная юбка для старухи.

– Валентин не сделал ничего плохого, не то что Эстебан.

– Придды в опале, Колиньяры – на коне. Было б наоборот, Валентин стал бы Эстебаном, а Эстебан – Валентином. Наши имена, похоже, секрет только для тебя, Ричард. Еще бы, зачем Людям Чести знать, сколько детей у «навозников» и как их зовут. Хотя ты и своих-то не узнал.

– Мне сказали только про Катершванцев и Валентина…

– Человек, который тебя провожал, очень осторожен.

– Я не позволю так говорить о…

– Не тебе решать, о чем мне говорить. Удачной прогулки, … герцог!

Вороной стелющимся прыжком перелетел через лужу, не задев мутной воды даже кончиком копыта, и галопом пошел по дороге. Настроение испортилось. Альберто не должен так говорить про Августа!

Хотя откуда ему знать, что речь шла о кансилльере?! И потом Штанцлер и в самом деле ошибся – не все в Лаик оказались врагами. Отец как-то сказал, что лучше поверить негодяю, чем не поверить другу.

– Какой ты хороший есть, что дождаться нас решил. – Дик вздрогнул – рев Йоганна, как всегда, застал его врасплох. Братцы были тщательнейшим образом одеты и причесаны и вели в поводу могучих левенбергских коней, черного и белого.

– Бабушка Гретхен дарила их нам, – торжественно объявил Йоганн, – она смеялась, что в бою не имеется время для спрашивания имени. Я есть черный всадник, Норберт – белый.

– Мы самые последние, – заметил «белый», – но главное, не уйти, а вернуться. Арамона перевел все часы в доме на сорок минут вперед. Если мы приходим в нужное время, он кричит – вы опоздали. Он это делал для тебя, я думаю.

Дикон тоже так думал. Последнюю неделю притихший было капитан как с цепи сорвался. До дня святого Фабиана остается месяц, нужно быть трижды осторожным. Арамоне не удалось ни свалить на сына мятежного герцога подвиги Сузы-Музы, ни вывести его из себя. И не удастся! Дик продержится, как бы ни хотелось наброситься на жирного капитана с кулаками. Август был трижды прав, предупреждая об осторожности, да и отец Герман говорил… Просто Альберто не знает, что такое быть сыном Эгмонта Окделла. Ничего, вечером они помирятся.

– Если надо рано вернуться, надо рано ехать, – заявил Йоганн.

– Едем, – кивнул головой Ричард. Ждет его кто-то или нет? Если нет, он присоединится с Катершванцам, они где-нибудь посидят, потом вместе вернутся, и Арамона останется с носом.

Стражники без разговоров опустили мост, и Дик оказался на воле. За оградой «загона» была та же мокрая, черная земля, что и внутри, но юноше показалась, что на воле и грязи меньше, и солнце ярче.

– Ричард! – Дик не сразу понял, что зовут его. – Ричард!

– За тобой, кажется, кто-то прибыл, – улыбнулся Норберт.

Кто-то? Дикон с удивлением смотрел на упитанного молодого человека, сидевшего на не менее упитанной буланой кобыле. Лицо толстяка казалось знакомым…

– Дик, ты что? Совсем не узнаешь? Я же Наль, Наль Ларак.

– Разрубленный Змей! Кузен!

Кузен Наль… Реджинальд Ларак. Вот так встреча! Хотя на самом деле сын Эйвона ему не кузен, а двоюродный дядя, просто по возрасту они больше похожи на братьев. Но как же он растолстел!

Дикон помнил Наля нескладным восемнадцатилетним парнем, тощим и длинным, как отец, а теперь… В мать пошел, тетушка Аурелия всегда была толстой.

– Узнал! – Наль разулыбался, но быстро спохватился и степенно подъехал к братьям. – Ричард, представь мне своих друзей.

– Братья Катершванц. Норберт и Йоганн. Они из Горной марки.

– Вы назвались друг другу? – Вот теперь Дикон точно узнал родича, такую физиономия мог скорчить только сын Эйвона

– Да, – засмеялся Дик, – но, как видишь, все пока живы. Куда поедем?

– Видите ли… – Наль замялся.

– Понимаете, сударь, – смущенно признался Норберт, чей акцент странным образом резко усилился, – мы очень извиняться должны, но мы имеем дело очень большое и важное. Мы имеем откланиваться и желать вам все самое лучшее.

Йоганн хотел было возразить, но, поймав взгляд «умного» близнеца, торопливо закивал головой и тронул вороного.

– Ты дружишь с такими медведями?

– Да, – Дику стало обидно, – и никакие они не медведи. Катершванц благородная фамилия, они в родстве с фок Варзовон. Мне про них говорил эр Август.

– Удачно вышло, что у них оказались дела. С нами они ехать не могли. Ты, видимо, уже догадался, кто нас ждет?

2

Штанцлер выглядел ужасно – бледный, отечный, под глазами мешки. Было видно, что кансилльер нездоров и очень, очень устал. Дику стало страшно – если с эром что-то случится, Талигойя не воскреснет, это знали все Люди Чести. Видимо, мысли юноши отразились на его лице, потому что Август засмеялся.

– Не все так плохо, как ты думаешь, Дикон. Садись, нам есть о чем поговорить. Ты, я вижу, так и не научился скрытничать.

– Научился, – расплылся в улыбке Дик, – но я так рад видеть вас…

– Арамона тебя еще не доконал?

– Нет.

– Но пытался?

– Да, он меня обвинил в том, что на самом деле я – граф Медуза.

– Ты меня удивил. Что за Медуза, я не знаю такой фамилии. Кто это?

– Суза-Муза, – пробормотал Дик и понял, что несет чепуху, – эр Штанцлер, на самом деле это кто-то из унаров. Он придумывал всякие смешные штуки и подписывался граф Медуза. Видели бы вы, как Арамона бесился!

– Представляю, – довольно холодно сказал кансилльер. – Мальчишки! Вам хоть небо на землю падай, найдете, как нашкодить. И кто же был этим самым графом?

– Не знаю… Арамона сказал, что – я, но это он со злости.

– Как же тебе удалось доказать свою непричастность? Что удалось, я вижу, иначе ты б, к радости Дорака, уже был в Надоре.

– А… Кроме меня, признались пятеро.

– То есть? Странные дела творятся в Лаик… И никого не тронули?

– Ну… Сначала нас заперли в Старой галерее, мы видели привидения, потом пришел отец Герман и велел всем идти по своим комнатам. Ночью Паоло и отец Герман уехали, а с остальными ничего.

– Я что-то плохо соображаю. Какие привидения?!

Как же рассказать о том кошмаре?

– Вы никогда не поверите, эр Август.

– Поверю. Рассказывай.

– Процессия со свечами. Сначала – аббат с совой, потом по двое монахи, за ними рыцари и унары, а в самом конце – отец и я.

– Не может быть. – И так измученный, кансилльер на глазах постарел лет на пять. – Этого просто не может быть! Тебе наверняка приснилось.

– Мы все видели, – извиняясь, прошептал Дик, – только немного по-разному. Отца и себя видел только я, Арно говорит, последним шел кто-то из Эпинэ.

– А остальные?

– Йоганн с Норбертом видели герцога Ноймаринен, а Альберто с Паоло только монахов.

– Они шли по двое?

– Кроме аббата и последнего монаха. И еще все время колокол звонил.

– Опиши мне рыцарей.

– Ну, они были совсем разные, кто-то старый, кто-то молодой, богатые, бедные и одеты по-всякому. Первые, как во времена узурпатора, а последние по-нашему.

– Это все?

– Нет. – Дик немного помедлил, но кто ему поможет, если не эр Август? – Перед тем, как уехать, ко мне приходили Паоло и отец Герман и говорили странные вещи.

– Что именно?

– Паоло сказал, что он мне должен передать что-то старое, что принадлежит мне. – Дик задумался. – Это не сам он придумал, так люди не говорят… Что-то вроде «их было и всегда будет четверо, но у них одно сердце, и оно глядит на Закат».

– Сердце глядит? Ты ничего не путаешь?

– Не знаю… Может быть.

Конечно, он был слегка пьян и очень устал, но Паоло на самом деле сказал об одном сердце на четверых.

– А что говорил олларианец?

– Чтоб я был осторожен, и еще про то, что нет ничего тише крика.

– И все?

– Ну, он долго объяснял, он же священник, но смысл такой.

– Теперь помолчи, – резко сказал кансилльер, – мне нужно подумать.

Дик покорно замолчал, эру Августу он верил, если кансилльер не поймет, в чем дело, не поймет никто. Штанцлер молчал довольно долго, потом вздохнул и внимательно посмотрел на Дика.

– О монахах Лаик я знаю. О них все знают, но видел их мало кто, это тебе не Валтазар из Нохи, который показывается каждую ночь. Я не слышал, чтоб призраки являлись сразу шестерым, и с ними никогда не было никаких рыцарей. У меня только одно объяснение: танкредианцев как-то разбудили, причем намеренно, но кто и зачем – не представляю.

Единственное, в чем я уверен, это в том, что ты видел не себя, а отца.

Не смотри на меня с таким удивлением, мог бы и сам догадаться, хотя мне, конечно, легче. Я Эгмонта знал еще в твои годы, а ты – его отражение.

Но думать ты, надеюсь, в состоянии? Всегда по двое. Рыцарь и унар. Две тени. Первая – юноша, пришедший в Лаик, вторая – он же, но в миг смерти. Почему так – не скажу, тут нужно с танкредианцами говорить.

– Эр Август, а почему все мы видели разное?

– Дикон, я не адепт Знания. Меня больше беспокоит история с клириком и унаром. Боюсь, Ричард, обоих нет в живых. Никогда б не подумал, что стану сожалеть об олларианце, но он советовал тебе быть осторожным и, похоже, знал, что говорит.

– Откуда вы знаете? – выкрикнул Дик, понимая, что в глубине души считал обоих мертвыми, но гнал от себя эту мысль. – Я же сказал вам только сейчас!

– Ричард Окделл, – покачал головой кансилльер, – я не могу рассказать тебе всего, но у меня есть очень веские причины предполагать, что тебя хотят убить. Я не знаю, как в этом замешаны олларианец и Паоло, но просто так в наше время люди не исчезают. Я займусь этим делом. К счастью, два исчезновения в одном выпуске себе не позволит даже Дорак, но за стенами Лаик нужно быть очень осторожным. Об этом я и хотел с тобой поговорить. День святого Фабиана не за горами. Ты уже решил, что станешь делать дальше?

– Разве это зависит от меня?

– От нас зависит все даже тогда, когда кажется, что не зависит ничего. Ты знаешь, что в Фабианов день унаров представят Их Величествам и Высокому совету, где Лучшие Люди[84], не имеющие оруженосцев, выберут тех, кто им нужен. Если нужен, конечно. Людвиг Килеан-ур-Ломбах и Ги Ариго готовы взять тебя. Что ты об этом думаешь?

– Не знаю… Я хочу домой.

– «Хочу домой»… Сколько тебе лет, Дикон? Шестнадцать или пять? «Хочу» – это для Ворона, Окделлы говорят «должен». Ты нужен в Олларии, Ричард. Нужен мне, королеве, Раканам, всему нашему делу.

– Эр Август, – неуверенно пробормотал Дикон, – мне… Что я могу?

– Поживем увидим, но потомок Алана и сын Эгмонта может то, что должен. Нельзя стать воином, не побывав на войне. Нельзя стать талигойским рыцарем, отсиживаясь в старом замке. Я написал твоей матушке, она благословляет тебя. Какой цвет тебе ближе – аквамариновый или алый?[85]

– Мне все равно.

– Тебе не должно быть «все равно». С этих слов начинаются все поражения и все отступничества.

– Тогда… Наверное, алый.

– Цвет королевы, – улыбнулся кансилльер, – понимаю. Катарина Ариго родилась слишком поздно – век истинных рыцарей, к сожалению, прошел, а жаль. Во времена Эрнани Девятого[86] все Люди Чести носили бы алые ленты и ломали копья в честь Талигойской Розы[87] …Увы, Ее Величеству приходится жить в той же грязи, что и нам. Кстати о копьях, когда у тебя выпускной бой?

– Через две недели.

– На какое место ты рассчитываешь? Если забыть об Арамоне и его подлости.

– Если честно…

– Окделл не может быть нечестным. Ты не первый, но, надеюсь, и не последний. Кто из унаров сильнее?

– Эстебан и Альберто, потом Катершванцы и, наверное, Арно. С Эдвардом и Валентином мы на равных.

– Значит, шестой или седьмой. Не так уж и плохо.

– Эр Август. Я стараюсь, но мне никогда не догнать Эстебана и Берто.

– И не надо. Я почти рад тому, что лучший не ты, хотя нашему делу это было бы полезно.. Быть первым бойцом, Дикон, опасно. Оружие развращает, людям нравится побеждать, а твоя победа – это чужое унижение и чужая кровь. Не важно, на чьей стороне правда, важно, кто лучше машет клинком. Победитель входит во вкус, начинает дразнить судьбу, смотреть на других, как на грязь под ногами. Его боятся, а он смеется. Ворон начинал с побед в Лаик, и я не знаю, чем он кончит, если его не остановить. Ты хоть понимаешь, о чем я?

– Понимаю, эр Август.

– Врешь. В шестнадцать лет, да еще не отколотив всех обидчиков, этого не поймешь. Но поверь старику – стать первым бойцом не значит стать первым человеком. Если у тебя не выходит победить Эстебана и Альберто клинком, подумай, как их можно обыграть. Словом. Делом. Умом. Ладно, заговорил я тебя, хватит философствовать. Я передам Ги Ариго твое решение, а сейчас обедать, обедать и обедать… Заодно расскажешь старику про своих приятелей.

Глава 9

Оллария

«Le Roi des Deniers»[88]

1

Его Высокопреосвященство Сильвестр величавым жестом отпустил падавшего от усталости гонца, но, едва кардинал остался один, маска была отброшена. Худое лицо Его Высокопреосвященства стало жестким – он не знал, что пишет агарисский лазутчик, но в Агарисе ничего хорошего не происходит. По крайней мере, для олларианского Талига. Кардинал взял со стола богато украшенный стилет и намеренно неторопливо снял печати и взрезал защищавшую привезенный пакет кожу. Внутри оказалась узкая шкатулка с подвешенным на изящной цепочке ажурным ключиком. Если б Сильвестр вздумал им воспользоваться, ему, открывая тугой замок, пришлось бы с силой провернуть ключ. При этом едва заметный заусенец – просчет мастера – наверняка бы проколол кожу. Меньше чем через минуту оцарапавшийся был бы мертв, а ворвавшийся в открытую шкатулку воздух разрушил золотистые чернила, превратив тайное послание в бесполезный бумажный лист.

Кардинал талигский и марагонский был прекрасно осведомлен о секретах шкатулки. Он и не подумал воспользоваться очаровательным ключиком, а приложил один из своих многочисленных перстней к резному вензелю на крышке, и задняя стенка с тихим щелчком отошла. Сильвестр вытряхнул свиток на бронзовую решетку, укрепленную над небольшой жаровней, бросив на тлеющие угли несколько кристаллов того же цвета, что и нитки, которыми был зашит пакет. Терпко пахнущий дым окутал послание, придавая чернилам стойкость. Следующий раз лазутчик воспользуется другим составом, которому необходим иной закрепитель. Сильвестр знал, что нет большей глупости, чем пренебрежение мелочами. Именно поэтому его человек пятый год благополучно чистит сапоги Питеру Хогберду, и никто не заподозрил в глуповатом камердинере будущего олларианского епископа, а может быть, чем Чужой не шутит, и кардинала.

Наемного шпиона перекупить легче, чем честолюбца, Мишель Зеван понимает, что в Талигойе сапоги будет чистить он, а в Талиге – ему. Квентин Дорак никогда не отличался излишней доверчивостью, но для тех, чьи интересы совпадали с его собственными, делал исключение. Про кардинала говорили, что он верит себе до обеда, а после обеда не верит никому. Зевану Сильвестр доверял до завтрака.

Зеленоватый дым иссяк, кардинал вынул письмо и развернул. Непосвященный бы увидал бессмысленный набор больших и маленьких букв и цифр, на самом же деле это был третий, последний рубеж обороны. Кто-то ушлый мог вскрыть шкатулку без ключа, мог, если хватит знаний, сноровки и удачи, сохранить написанное, но раскусить личные шифры Его Высокопреосвященства сумел бы разве что Повелитель Кошек, если б снизошел до подобной мелочи. Сильвестр взял остро отточенное перо и принялся делать пометки прямо на полях послания, пока буквы не сложились в слова «…и были ничего не создавшие низвергнуты». Кардинал удовлетворенно улыбнулся, придвинул к себе увесистый том еретической Эсператии и раскрыл его на Артикуле, повествующем об изгнании вернувшимся Создателем захвативших Кэртиану Зверодемонов, именно этим Артикулом и воспользовался Зеван при составлении послания.

Как удачно, что эсператисты полагают страшнейшим из грехов самое незначительное изменение канонического текста, а любой истово верующий, даже неграмотный, обязан держать у изголовья Эсператию. Если б не это, обмениваться тайными посланиями было бы куда труднее.

Сильвестр потребовал у дежурившего в приемной монаха подогретого вина, сделал большой глоток и углубился в расшифровку. Письмо было большим, когда Его Высокопреосвященство поставил последнюю точку, перевалило за полночь. Кардинал устало прикрыл глаза и вздохнул – его день отнюдь не был завершен. Святой отец немало потрудился, прибирая к рукам все нити, на которых висело огромное государство, но порой его тяжесть утомляла. Фердинанд, без сомнения, удобнейший из королей, а Рокэ Алва – лучший из военачальников, но думать и решать приходится ему, Квентину Дораку.

Фердинанд – равнодушен, как корова, Рокэ интересует война и только война, хотя, если так пойдет и дальше, маршал навоюется всласть… Сам Сильвестр войны не желал, но Гайифе и Дриксен она была нужна. К счастью, святому Престолу скоро будет не до внешней политики. Перечитывая послание будущего епископа, кардинал ощутил минутный прилив гордости – все развивалось именно так, как он и предполагал. Эсперадор болен и, похоже, серьезно, а магнусы, кардиналы и стоящие за ними своры готовятся к очередной драке за Светлую мантию[89]. Основные претенденты – магнус Славы Леонид и магнус Знания Диомид. Первый спит и видит поход в Багряные земли, второй больше думает о торговле, чем о победе над морисками. Кто бы ни оказался наверху, купец или генерал, для Талига мало что изменится. Агарис был и останется врагом, но дальше подстрекательства и покровительства бежавшим мятежникам не пойдет.

Сильвестр не сомневался, что удравшие, скажем, под мантию к Эсперадору, бунтовщики связаны с кансилльером и семьей королевы, но прямых доказательств у него не было, а как бы они пригодились! Фердинанда нужно развести с Катариной и женить на дочери дриксенского кесаря. С войной пора кончать, а Августу самое место на плахе. Пока Штанцлер жив, покоя в Талиге не будет, но кансилльер хитер, как Леворукий. Остается надеяться на глупость его сообщников. Эгмонт мертв, но Хогберд и младший Эпинэ бежали, они должны так или иначе связаться со здешними заговорщиками, а те рано или поздно дадут улики против Штанцлера и семейства Ариго. Нельзя забывать и о молодом Ракане, его отец и дед сидели тихо, но Альдо удался в свою неуемную бабку.

«Юный Ракан смел, хорош собой и верит в то, что станет королем, – доносил прознатчик. – Принцесса Матильда немало преуспела, разжигая в юноше честолюбие и то, что она полагает чувством справедливости, а нашедшие убежище в Агарисе мятежники, первым из которых следует назвать Робера Эпинэ, пробудили в Альдо то, что они называют «любовью к отечеству». Все это накладывается на умело растравляемую неприязнь к ныне правящему королю, маршалу Рокэ Алве, в котором видят причину поражения двух последних мятежей, и Вашему Высокопреосвященству.

Уже сейчас в тавернах Агариса, где собираются сторонники Раканов, звучат призывы «перевешать „навозников“, а если учесть неудачи Гайифы в драке с морисками и обилие вооруженных людей, желающих подороже продать свои шпаги, стоит говорить о возможной войне. Разумеется, если Раканы найдут на нее деньги.

Все, что изложено выше, вряд ли станет неожиданностью для Вашего Высокопреосвященства, но в Агарисе происходят вещи, которые весьма трудно объяснить и о которых я считаю своим долгом донести.

Лично у меня вызывает сомнение стремительное обогащение Робера Эпинэ, якобы обыгравшего иноземного судовладельца. Мне удалось выяснить, что выигранный им корабль на самом деле принадлежал другому человеку, а именно гоганскому купцу из Вассоры. Груз предназначался опять-таки гогану по имени Пелиаль, который выкупил у Эпинэ его «выигрыш» примерно за две трети действительной стоимости корабля и товара. Напрашивается вывод, что гоганы тайно снабжают Ракана деньгами.

Я не сумел выяснить, берут ли Эпинэ и Ракан гоганское золото с открытыми глазами, или считают «выигрыш» подарком судьбы, но вызывает интерес их неожиданное обращение к прошлому Талига. Это не обычная для молодых людей тяга к военным подвигам и прошлым битвам, так как Ракана и Эпинэ интересуют лишь две вещи. События, связанные с падением Кабитэлы и воцарением Франциска Оллара, и сведения о древней талигойской столице Гальтаре и причинах, побудивших Эрнани Первого ее оставить. Мне удалось прочесть письмо Робера Эпинэ к матери и якобы выжившему из ума деду, где он пишет, что обстоятельства переменились в лучшую сторону, и просит припомнить все, что им известно о наследстве убитого четыреста лет назад Эрнани Одиннадцатого и монастыре в Нохе.

Более того, Альдо и Робер посетили астролога и попросили составить гороскопы всех участников старой трагедии – короля Эрнани, королевы Бланш, Рамиро Алвы, Эктора Придда и Алана Окделла. Любопытно, что свои изыскания молодые люди держат в тайне от принцессы Матильды. В свою очередь, кроме вашего покорного слуги, за Эпинэ и Альдо до недавнего времени наблюдали шестеро прознатчиков. Я полагаю, что они связаны с гоганами и с проявившим заинтересованность в молодом Ракане магнусом Клементом, но не исключено наличие третьей или даже четвертой стороны.

И последние новости. Эсперадор удостоил беседой поочередно послов Кагеты, Гаунау, Дриксен, Агарии и Клавии. О чем шла беседа, узнать не удалось. Питер Хогберд и Матильда озабочены поисками союзников в пределах королевства. Они составили от имени Альдо подстрекательские письма, которые будут переправлены в Талиг. К сожалению, списки тех, кому они адресованы, я не получил.

Это все, чем я располагаю на сегодняшний день. Да пребудет над Его Высокопреосвященством благословение Создателя.

К.М Д.Х.».


Его Высокопреосвященство бросил исписанный лист в камин, а шкатулку захлопнул и убрал в бюро. Свою первую службу она сослужила, сохранив доверенную ей тайну. Какова будет ее дальнейшая судьба, определит случай. Возможно, она послужит вместилищем для любовного послания или подарка, и откроют ее руки Альдо Ракана, но подобные средства следует использовать вовремя. Смерть принца может смешать карты противника, а может ему помочь, потому что юный честолюбец не более, чем орудие в чужих руках.

Прежде чем на поле брани сойдутся, если сойдутся, армии, начнется не видимая никому война, в которой схлестнутся вечные соперники: он, кардинал Сильвестр, и кто-то еще неведомый. Неужели и впрямь гоганы?

Дорак позвонил в колокольчик и задумчиво потер переносицу. Спать не хотелось, к тому же утром соберется Высокий Совет. Сильвестр мог не спать сутками, но после короткого, насильно прерванного сна ощущал себя вареной свеклой. Решено, ложиться он не станет.

– Ваше Высокопреосвященство, – а вот бедняга-секретарь точно – жаворонок, спит на ходу.

– Сварите мне шадди, да покрепче. И принесите хроники начала царствования Франциска Оллара.

– Ваше Высокопреосвященство будет готовить проповедь? Тогда могут понадобиться житие святого Фабиана и послание Франциска Оллара Эсперадору?

– Когда они мне потребуются, я скажу. А сейчас мне нужны только хроники, причем написанные сторонниками Раканов.

2

Олларианские хроники называли победу Франциска славной и величайшей, записи проигравших кричали о подлом предательстве, но Его Высокопреосвященство интересовали именно они, ведь Альдо Ракана не занимал гороскоп победителя. То, что искал принц, было связано с последним королем Раканом Эрнани, его супругой Бланш, маршалом Приддом, кэналлийским герцогом Рамиро и убившим изменника Аланом Окделлом. С кем-то одним или со всеми?

Сильвестр славился своим умением читать между строк, но на первый взгляд ничего таинственного в этой пятерке не было, а хроники лишь подтверждали то, что Дорак и так помнил.

Франциск Оллар вторгся в Талигойю весной и быстрым маршем прошел от марагонских границ до Аконского поля, где ему преградила путь армия под командованием маршала Эктора Придда, заметно превосходящая противника. Хронист Франциска утверждал, что талигойцев было больше в четыре раза, летописец дома Эпинэ говорил о двукратном превосходстве. Как бы то ни было, марагонский бастард, сыграв на рыцарской гордости или (как считал Сильвестр) глупости, обманул и разбил Придда. Все бы закончилось уже у Аконы, если б не дружины Шарля Эпинэ, прикрывшие то ли бегущих, то ли отходящих «с развернутыми знаменами» талигойцев.

Эпинэ удалось разрушить переправы через полноводную Вибору. Придд и остатки его армии, оторвавшись от преследования, отступили к столице, куда подоспел со своими людьми кэналлийский герцог Рамиро Алва. Оллар перешел Вибору выше по течению и к середине лета достиг стен Кабитэлы. Было предпринято несколько штурмов, но город выстоял, после чего Франциск перешел к осаде. Талигойцы во главе с королем Эрнани поклялись погибнуть, но не сдаться, причем жены решили разделить судьбу мужей. Оборону возглавил маршал Придд, как утверждали летописи, опытный военачальник и отменный боец.

Придд был воплощением рыцарской чести, но эпоха рыцарства уходила в прошлое. В городе вспыхнул мятеж, который тем не менее удалось подавить. В тот же вечер слабый здоровьем Эрнани созвал Полный Совет и в присутствии всех находившихся в Кабитэле Людей Чести с женами и наследниками объявил, что не в силах далее нести на своих плечах бремя власти и передает ее до конца осады регенту, которого изберет Совет. Были названы два имени – Алана Окделла и Эктора Придда, большинство поддержало последнего. Совет прервало известие об ультиматуме Франциска, в оскорбительной форме требовавшего сдать Кабитэлу и признать его королем.

Осажденные ответили решительным отказом. Донести решение Совета до Оллара вызвался герцог Алва, который воспользовался этой возможностью, чтобы сговориться с врагом. Ночью Алва и его воины вошли во дворец. Регент и король были убиты, а предатель через подземный ход провел в Кабитэлу воинов Оллара, которые вместе с людьми Алвы захватили врасплох защитников города и открыли ворота. Королеве с наследником, графом Михаелем фок Варзовом и Аланом Окделлом удалось бежать через другой потайной ход, о котором знали лишь талигойские королевы.

Когда Бланш с сыном оказались в безопасности, Окделл их оставил и вернулся в город, чтобы покарать изменника. Ему удалось убить Алву, но сам Алан был схвачен и в тот же день казнен, а хронисты всех мастей обмакнули перья в чернила и вывели: «В третий день Осеннего Ветра 399 года круга Молний Франциск Оллар захватил столицу Талигойского королевства Кабитэлу…»

Все предельно ясно, кроме одного – что заставило Альдо и Робера вспомнить об этой истории, а ведь было что-то, вынудившее двоих оболтусов корпеть над старыми бумагами. Проще всего предположить, что они ищут клад, но какой? Что могло исчезнуть в третий день Осеннего Ветра? Франциск был коронован той же короной, что и Эрнани, фамильный меч Раканов до сих пор висит в тронном зале, сведений о том, что из дворца пропало нечто ценное, не сохранилось. Никаких тайн за убитым королем не числилось, его отречение и завещание были оглашены на Полном Совете, их текст приведен во многих хрониках. Может быть, Альдо ищет потайной ход? Но если о «Дороге королев» кто-то и знает, то это Матильда, да и кому он нужен, этот ход, даже если он сохранился? Вряд ли Эпинэ с Раканом собираются вдвоем проникнуть во дворец, убить Фердинанда и захватить власть, тем более, покои Олларов находятся в новой части дворца. Может, Альдо захотел сравнить свой гороскоп с гороскопом своего предка? Но тогда при чем здесь предатель и остальные и почему нет победителя и Шарля Эпинэ?

Когда кардинал с раздражением отодвинул от себя пыльные свитки, уже рассвело, времени оставалось лишь на то, чтобы доехать до Ружского дворца, где собирался Высокий Совет. Ночь прошла впустую, если не считать того, что Его Высокопреосвященство выпил море шадди и двадцать с лишним раз прочел то, что и так знал. Ни намека на тайну, все просто и понятно, и все же… Все же наследник Раканов что-то ищет, а наследник Эпинэ ему помогает. Сильвестр терпеть не мог, когда чего-то не понимал, а здесь он не понимал ничего.

3

Зал Высокого Совета со времен Франциска изменился мало, разве что прибавилось трофейных знамен и в углу появились большие часы в футляре черного дерева. Разумеется, занавеси и обивку стен несколько раз меняли, но новые в точности повторяли старые. Входя в обитый алым морисским шелком зал, украшенный олларианскими символами, кардинал поймал себя на том, что думает о давным-давно умерших людях. Вдова Алана Окделла прокляла Олларов, посулив победившим предательством от него же и сгинуть. Неприятное пожелание… Зря он убил столько времени на старые басни, можно подумать, у него нет других забот.

Кардинал хмуро оглядел собравшихся. Высокий Совет… Еще одно детище Франциска Оллара, похожий и не похожий на существовавший при Раканах Полный Совет. Тот мог отстранить короля от власти и назначить регента, этот выслушивал подписанные Его Величеством законы и указы и иногда «нижайше просил».

Франциск был великим человеком, правил двадцать шесть лет, но сделанного им хватило на четыреста, почти на четыреста… Закатные твари, да что с ним сегодня такое?! Кардинал, злясь в первую очередь на себя, оглядел собравшихся сановников. Как всегда, Люди Чести со своими бородками уселись у окна, потомки безродных сподвижников Франциска заняли место под шпалерой с Победителем Дракона, а хитрые и трусливые устроились посередине. Часы пробили десять раз, кансилльер Штанцлер поднялся, чтобы объявить заседание Высокого Совета открытым, но в самый торжественный момент двери распахнулись, и на пороге возник Первый маршал Талига Рокэ Алва.

– Прошу прощения, господа!

Кардинала всегда удивляла способность кэналлийца произносить самые любезные фразы таким образом, что они превращались в оскорбления. Этот человек упивался чужой ненавистью так, как другие богатством или властью.

– Несомненно, герцог, вас задержали дела государственной важности, – сухо обронил кансилльер.

– Можно сказать и так, – сверкнул зубами Алва, усаживаясь между кансилльером и Ги Ариго. Рокэ был верен себе – эти двое его ненавидели более других. Впрочем, кардинала Сильвестра они ненавидели сильнее. Красавец-маршал их всего лишь оскорблял, кардинал ими правил.

– Во славу короля и Талига объявляю заседание Высокого Совета открытым, – видно было, что спокойствие далось Августу Штанцлеру с трудом. – Его Королевское Величество Фердинанд Оллар подписал указ…

Заседание шло, как обычно. Королевский ликтор[90] громко и монотонно зачитывал документы – сначала указы и манифесты, затем донесения послов, бумаги из казначейства и прочих ведомств, военные рапорты, жалобы, прошения – словом, все, что за две недели прошло через королевскую канцелярию и удостоилось высочайшей резолюции.

Вельможи спали с открытыми глазами. Одним было все равно, другие все знали и так. Сильвестр знал, но слушал, не упуская ни слова. Высокий Совет ничего не решает, но оглашенное на Высоком Совете становится законом. Десять лет назад ликтор «перепутал» несколько слов. Этого никто не заметил, и семеро мятежников ушли от наказания. Когда «ошибка» была обнаружена, счастливцы гнали лошадей в сторону границы, выиграв больше суток. С тех пор Его Высокопреосвященство лично присутствовал на заседаниях Совета, а ликторы перестали допускать неточности, и все равно ослаблять вожжи нельзя, особенно теперь.

Чиновник отчетливо и равнодушно читал рапорт маршала Вольфганга фок Варзова. Ликтору нет дела до положения в Бергмарк и Гаунау, его дело правильно произносить чуждые талигойскому уху названия и не путаться в цифрах. Рапорт был деловым и толковым – Варзов по праву считался отменным военачальником, никогда не просившим больше, чем нужно. Когда Сильвестр прочитал донесение из Торки в первый раз, он не знал о событиях в Агарисе, и все равно маршал получил просимое.

На праздник святого Фабиана Варзов прибудет в Агарис, нужно расспросить его о некоторых мелочах. Старый вояка наблюдателен и должен быть доволен тем, как всесильный кардинал отнесся к его нуждам. Вольфганг – чуть ли не единственный из Людей Чести, кому можно доверять.

– …прошу также государя и Высокий Совет в день святого Фабиана освободить от службы оруженосцев братьев Катершванц, сыновей барона Рудольфа Катершванца, пожаловать им вне очереди чин корнетов и отпустить в мое распоряжение. Написано во 2 день Зимних Волн 398 года круга Скал Ротвальде. Дата. Подпись. Резолюция Его Величества – «полностью удовлетворить». Начертано в 17 день Зимних Молний 398 года круга Скал в Олларии.

Чиновник отложил прочитанную бумагу и поднес к глазам следующую:

Граф Годфрид Укбан

Сильвестр поднял руку, прерывая ликтора, и тот замолчал, хлопая глазами, словно вытащенная днем из дупла сова.

– Господа, – глаза кардинала поочередно остановились на сидящих у окна, – маршал Варзов напомнил нам о войне и о дне святого Фабиана. Разумеется, все Лучшие Люди, не имеющие на данный момент оруженосцев, вправе избрать себе таковых из числа закончивших обучение унаров, но я настоятельно советую трижды подумать, прежде чем произнести имя герцога Окделла. Присутствие этого молодого человека при дворе представляется весьма и весьма нежелательным. Наставник унаров полагает юношу излишне горячим и крайне приверженным семейным предрассудкам, что может привести к печальным последствиям. А теперь предлагаю вернуться к письму графа Укбанского…

Глава 10

Лаик и Оллария

«Le Roi des Épées»[91]

1

Кузен с лошадьми уже ждал у моста. Обычно спокойный, даже медлительный Реджинальд был вне себя. Он изо всех сил пытался не показать виду, но Дикон слишком хорошо знал молодого Ларака. Тот, как и его отец, обычно бывал немногословен. То, что Наль без умолку болтал о пустяках, делано смеялся и с преувеличенным воодушевлением вспоминал Надор, в котором не появлялся несколько лет, настораживало. Дикон не понимал, в чем дело, но не сомневался – произошло что-то очень скверное, и кузен старается это скрыть. Что-то дома? Но тогда Реджинальд не стал бы говорить о Надоре…

Наконец Дик не выдержал. Выждав, когда Ларак перестанет превозносить достоинства окделлских гончих, он резко осадил Баловника. Удивленный Наль последовал его примеру.

– В чем дело, Дикон?

– Это я должен спрашивать, в чем дело. Ты сам на себя не похож. Трещишь, как сорока…

– Ну, понимаешь ли… Столько новостей.

– Не ври, – прикрикнул Ричард, и Наль, хоть и был старше на девять лет, смутился.

– Ну… Ну, я видел вчера эра Штанцлера. Он меня вызвал… Давай зайдем куда-нибудь.

Харчевня, в которую они зашли, называлась «Право господина». На вывеске браво крутил усы дворянин в богатом плаще, перед которым потупились три крестьянские девушки в подвенечных платьях – блондинка, брюнетка и рыжая.

– Тебе которая больше нравится? – хохотнул Реджинальд.

– Никакая. Что ты собрался мне рассказать?

– Видишь ли… Погоди, закажу ужин.

Кузен прекратил выкручиваться только после того, как слуга принес запеченное с сыром мясо и хлеб.

– Видишь ли, Дикон… Тебя отправят назад, в Окделл. Арамона доносит, что ты ненадежен.

– Отправят? – не понял Ричард. – Но эр Август говорил, что Ариго и Килеан-ур-Ломбах готовы меня избрать.

– Были готовы, – опустил голову кузен, – но… Ты же знаешь, кто в Талигойе настоящий король. Квентин Дорак! Был Высокий Совет… Короче, кардинал дал понять, что не желает, чтоб Ричард Окделл остался в столице.

Килеан-ур-Ломбах и Ариго – Люди Чести, их и так подозревают, они не могут рисковать всем. Дикон, в конце концов, в Надоре не так уж и плохо. Отец говорил, ты не хотел ехать в Лаик. Давай считать, что так и было… Ты не покидал Надор. Ждать осталось не так уж и долго, через несколько лет мы попробуем…

Кузен прав. Дик действительно не желал быть оруженосцем. Ничьим. Еще вчера, спроси кто-нибудь, чего молодой Окделл хочет больше всего, он бы ответил – вернуться домой, но одно дело отказаться от предложенной чести, и совсем другое получить пинок под зад! Его, герцога Окделла, Человека Чести, потомка святого Алана, вышвыривают, как старый башмак, и кто? Самозваный кардинал, который вертит ничтожным королем!

– Дик, – кузен выглядел чуть ли ни испуганным, – что с тобой?

– Ничего, – выдавил из себя юноша.

– Я тебя прошу… эр Штанцлер тебя просит, сохраняй спокойствие. Сейчас ты ничего не сделаешь. Надо ждать!

Надо ждать! Святой Алан, сколько можно это слышать! Ричард Окделл ждет с того трижды проклятого дня, как отец ушел на свою последнюю войну.

Его затолкали в этот жуткий «загон», уговаривали терпеть, убеждали, что он должен согласиться на службу у Килеана-ур-Ломбаха или Ариго, что он нужен тут… И теперь те же люди говорят совсем другое. Ричард понимал, что его хотят утешить, но это было отвратительно! Пусть во всем виноват кардинал, но лжет-то Реджинальд.

– Дик…

– Убирайся к кошкам, – огрызнулся Дик, вскакивая из-за стола.

Но Реджинальд не убрался, он требовал, чтобы Дик дал слово не делать никаких глупостей. А разве глупость сказать подлецу, что он – подлец, а «навознику» – что он – «навозник»! Все в один голос талдычат, что в бедах Талигойи виноваты Дорак и Алва. Разве глупость прикончить хотя бы одного из них?

– Дикон, обещай, что ты не…

– Хорошо! Клянусь святым Аланом, глупостей я делать не стану. Я… Я, пожалуй, задержусь в Олларии на несколько дней.

– Боюсь, тебя отправят с сопровождающими послезавтра утром. Дорак не хочет неожиданностей, он очень умный человек.

Послезавтра утром? Но завтрашний день у него не отнимут!

2

Кого же он завтра убьет? Короля, кардинала, маршала? Нужно выбрать кого-то одного, на бо́льшее его не хватит. Дику очень хотелось отомстить за отца, но, судя по всему, Ворона врасплох не застать. Эр Август говорит, что главный враг Талигойи – кардинал Дорак. Если убить короля, на престол взойдет сын Катарины Ариго и… все того же Ворона. Значит, кардинал или маршал… Август Штанцлер выбрал бы кардинала, но Эгмонт Окделл не был его отцом. Хотя маршал Алва для Дорака не более, чем нож для убийцы, и потом… Это Дорак и никто иной потребовал от Высокого Совета отвергнуть Ричарда Окделла. Завтрашним унижением он обязан святотатцу и интригану. Убив кардинала, он не только избавит Талигойю от главного врага, он отомстит за честь Скал, а маршал, маршал без Дорака не так уж и страшен. Эр Штанцлер придумает, что с ним делать…

Что он станет говорить на суде, Дикон знал. Он скажет, что судьба и долг Окделлов – избавлять Талигойю от негодяев. Он, Ричард, сын Эгмонта, потомок Алана, от имени всех Людей Чести требует возвращения короны законному наследнику дома Раканов. Талигойя устала от Олларов и окруживших трон мерзавцев, превративших великое и свободное государство в оплот тьмы и насилия…

От будущей речи юношу отвлекла крыса. Та самая, что приходила в первый вечер пребывания Дика в Лаик. Серо-бурая тварь с длинным голым хвостом стояла столбиком у порога, сложив на груди передние лапки, до отвращения напоминающие человеческие ручки. Она была у себя дома и никого и ничего не боялась, а зря! Юноша медленно-медленно отступил к столу – книга Ожидания со своими кожаным переплетом и медными застежками была не лучшим снарядом, но оружие унары получат лишь утром.

Сердце юноши бешено колотилось: полгода назад он загадал – если ему удастся прикончить эту тварь, Талигойя будет свободна. Если сегодня он убьет крысу, завтра он убьет кардинала… Вот и книга, тяжелая и неудобная. Юноша медленно, как охотничья собака, двинулся вдоль стены, не сводя взгляда с добычи. Крыса не уходила, хоть и принадлежала к племени, славящемуся своей осторожностью. Свет лампы отражался в глазках-бусинках, жесткие – впору Арамоне – усы нагло топорщились. Ричард сделал еще шаг – крыса не шевельнулась. Искушать судьбу и дальше Дикон не решился, пущенный уверенной рукой тяжеленный том с силой шмякнулся об пол там, где мгновение назад маячила хвостатая бестия. Юноша так и не понял, попал или нет – тварь, то ли очумевшая от страха, то ли контуженная, бросилась на обидчика, целясь в горло. Выручил ненавистный наряд унара, сшитый из толстенного сукна. Ричард оторвал от себя огрызающийся комок, с силой саданул им о стену, бросил на пол и добавил тяжелым подкованным сапогом. Все было кончено – тварь с переломанным хребтом дернулась и затихла.

С трудом отведя взгляд от бурого тельца, юноша занялся своей рукой – проклятая крыса успела-таки его укусить. Сначала Дикон хотел лишь промыть ранку, но потом вспомнил, что крысиные укусы ядовиты, и раскалил в огне лампадки ножик для заточки перьев. Боль была адская, но он выдержал. Хорошо, что на церемонии они будут в перчатках – не хватало объяснять всем и каждому, что у него с рукой. Только б ранка и ожог не помешали исполнить задуманное, не могла проклятая крыса укусить его за левую руку… Юноша с ненавистью взглянул на труп врага – тот исчез. Вот ведь живучая тварь! Дик готов был поклясться, что перебил ей позвоночник.

Странно, что крыса приходила лишь в его первую и последнюю ночь в «загоне», но каких только совпадений не бывает! Ложиться глупо, с таким ожогом не уснуть, да и светает уже. Дикон оделся, погасил лампу и уселся на подоконник, наблюдая, как в старый парк приходит утро. День обещал быть чудесным, долгожданный день, когда он избавится от капитана Арамоны, тряпок с гербом Олларов, постылой комнаты, вареного гороха, Эстебана с его прихвостнями. Только вместо одного «загона» его ждет другой. Они все живут в «загоне», потому что Квентин Дорак решает, кого граф Килеан-ур-Ломбах и граф Ариго могут взять в оруженосцы, а кого – нет…

После исчезновения крысы решение повторить подвиг Алана Окделла утратило половину привлекательности. Дурная примета! Может, он и убьет Дорака, но и сам…

Скрипнула дверь, и Дикон узрел братцев Катершванцев. Норберт и Йоганн, полностью одетые и необычайно серьезные, проследовали в комнату, и Йоганн прогудел:

– Мы видим, ты не так!

– Да, Ричард, – покачал головой Норберт, – ты вернулся вчера очень недовольным. Что плохого ты узнавал?

– Ничего, – попытался улыбнуться Ричард, пряча руку за спину, – просто устал.

– Мы есть твои друзья, – голубые глаза Йоганна смотрели укоризненно, – а ты есть очень плохой врун. Ты уехал с одним лицом, а приехал с другим.

Ричард поглядел на близнецов. Сказать? Катершванцы, хоть и не Люди Чести, но вассалы фок Варзова и настоящие друзья.

– Меня отправят домой.

– Но разве это есть плохо? – на лице Йоганна застыло недоумение. – Ты столько раз говаривал про желанность ехать в Окделл, в замок Надор. Или я не так?

– Так, Йоганн, но я согласился остаться в Олларии. Двое Людей Чести хотели взять меня к себе, но им запретили. Дорак запретил.

– Не понимаю. Имена оруженосцев кричат прямо на плац. Та-та… это все знают. Если крикнут тебя, никто не скажет «нельзя». Это есть нарушение порядка.

А ведь Йоганн прав. ЗАПРЕТИТЬ члену Высокого Совета взять в оруженосцы юношу, стоящего на площади Святого Фабиана, не может никто. Выбрал же старик Эпинэ Эгмонта Окделла, хотя ему «намекали», что он должен взять «навозника». А фок Варзов из упрямства назвал Рокэ Алву, хотя с ним говорили и Штанцлер, и Придд…

Одиннадцать Людей Чести не имеют оруженосцев, неужели они допустят, чтоб сына Эгмонта с позором отправили в имение? Реджинальд, как и Эйвон, вечно ждет самого плохого. Отец смеялся, что, если светит солнце, граф Ларак не успокоится, пока не пойдет дождь.

В конце концов, что такого сказал Реджинальд? Что на Высоком Совете Дорак намекнул, что не хочет видеть в столице Ричарда Окделла? Ну и что? Что дороже – «совет» лжекардинала или слово Чести? А крысу он все-таки убил, и она уползла умирать…

– Ты прав, Йоганн, – Ричард улыбнулся богатырю, – а сами вы не передумали?

– Нет, – покачал головой Норберт, – мы не можем передумывать. Бергмарк – ключ от Талига. Хайнрих Жирный хочет войны, мы нужны на границах. Маршал фок Варзов писал Его Величеству. Он приедет сам, если сможет оставить армию. Мы не можем стать оруженосцами Варзов, он два года назад брал молодого Рокслея, а нас есть двое. Мы не можем быть один – здесь, другой – там, мы – близнецы Катершванц, и мы должны бывать вместе и воевать с Хайнрихом.

Но мы не будем умирать завтра, мы еще обязательно увидимся и победим. Как говорите вы, Люди Чести, – так и будет! Что ты делал с рукой?

– Обжегся.

– Надо перевязывать и мазать целебным бальзамом. Мы имеем хороший бальзам, Йоганн сейчас его доставит…

3

В день святого Фабиана Арнольд Арамона глядел на мир генералом, если не маршалом. В парадном плаще и шляпе с роскошными перьями он сидел на огромном белом коне, излучая гордость и самодовольство, но его воспитанники не имели счастья лицезреть своего наставника. Двадцать «жеребят» застыли на замощенной белыми и черными плитами площади Святого Фабиана спиной к повелителю «загона» и лицом к Королю и Высокому Совету.

Его Величество Фердинанд Второй, Ее Величество Катарина и Его Высокопреосвященство Сильвестр в окружении придворных восседали на крытой галерее, увитой гирляндами из кедровых ветвей и пунцовых гвоздик[92]. Чтоб как следует рассмотреть Лучших Людей, требовалось задрать голову, а это было строжайшим образом запрещено распоряжающимся церемонией генералом Манриком. Сам Манрик в сопровождении оруженосца и гвардейских офицеров медленно обошел застывших юнцов и отступил к подножию Фабиановой колонны. Дик видел недоброе, длинное лицо, обрамленное редеющими темно-рыжими волосами – в этой семье все были рыжими. Манрики не являлись людьми Чести. Их предок, бывший чуть ли не сыном гоганского повара, пристал к Франциску Оллару, когда тот носил оскорбительное прозвище Бездомный Король. Как зовут именно этого Манрика, Дикон не помнил – имена и родословные «навозников» Людям Чести без надобности.

Генерал махнул платком, горнисты протрубили «Слава королю Талига», раздалась барабанная дробь и звуки флейты. Вперед выступил высокий человек в черном и белом, в руках которого красовался внушительный свиток. Еще один свиток торжественно развернули на переносной конторке, к которой встал длинный, лысеющий писец, готовясь записывать, кто из Лучших Людей изъявит желание взять себе оруженосца и кого именно. Барабанный бой смолк, и герольд начал хорошо поставленным голосом:

– «Доблестный капитан Арнольд Арамона счастлив сообщить своему государю и всему Талигу, что вверенные его попечению юные дворяне прошли должное обучение и ждут приказаний от короля нашего Фердинанда Второго. Да будет всем ведомо, что означенные дворяне чтут Создателя и наместника Его на земле, владеют шпагой и грамотой и исполнены рвения.

Капитан Арамона ручается за верность и доблесть сих юношей, коих и называет друг за другом, сообразно их воинским успехам и прилежанию.

– Граф Эстебан Сабве, наследник герцогов Колиньяров

– Норберт Катершванц из Бергмарка, верный вассал маркграфа Бергера

– Маркиз Луис Альберто Салина из дома Сагнара

– Герцог Ричард Окделл

– Йоганн Катершванц из Бергмарка, верный вассал маркграфа Бергера

– Виконт Арно Сэ, младший брат графа Савиньяка

– Благородный Эдвард Феншо, верный вассал графов Ариго

– Граф Валентин Васспард, наследник герцогов Приддов

– Виконт Константин Манро, наследник графов Манриков

– Благородный Жюльен Горуа, наследник баронов Горуа

– Благородный Юлиус Ауэ, верный вассал графов Гогенлоэ-цур-Адлербергов

– Барон Северин Заль

– Виконт Франсуа Рафле, наследник графов Рафиано

– Благородный Бласко Дельгадо, брат маркиза Дьегаррона

– Барон Жорж Гайар, верный вассал герцога Эпинэ

– Барон Роберт Лоу, верный вассал графов Рокслей

– Благородный Луитджи Фариани из дома Фукиано

– Барон Карл Тротта-ур-Фрошенбах, верный вассал графовЛастерхафт-увер-Никш

– Барон Анатоль Мей, верный вассал герцогов Колиньяр

– Благородный Макиано Тамазини, верный вассал графов Манриков».

Итак, Арамона все же записал его четвертым. Он, Ричард Окделл, четвертый из двадцати! Это справедливо – Норберт и Эстебан с Альберто сильнее. Йоганн тоже сильней, но в последнем поединке Бергер ему уступил. Ричард гнал от себя мысль, что Катершванц в решающем бою намеренно поддавался, но без этой победы он бы болтался, самое лучшее, в конце первой десятки, а так… Килеану-ур-Ломбаху и Ариго не придется краснеть за герцога Окделла.

«Двадцать доблестных дворян предлагают свою жизнь, честь и шпагу тем, на чьих плечах держится королевство, — провозгласил герольд. – Кто из Лучших Людей Талига изберет их в оруженосцы?»

Вновь пропели фанфары, а затем с галереи раздался хриплый, уверенный голос:

– Я, Вольфганг фок Варзов, маршал Талига и командор Горной марки Бергмарк, прошу Лучших Людей Талига отпустить братьев Катершванц в родовые земли, где их мечи и доблесть нужны, чтобы сдержать напор Хайнриха Гаунау.

– Лучшие Люди слышат просьбу маршала Варзова, – возвестил герольд.

Снова фанфары и снова голос. Адмирал Рамон Альмейда выбирает Альберто Салину. Неудивительно, Альберто вырос на море, а островитяне держатся друг друга.

Помощник главного интенданта Фридрих Зак взял к себе Юлиуса, а генерал Рокслей, как и собирался, молодого Придда.

– Я, граф Людвиг Килеан-ур-Ломбах, комендант Олларии, прошу и выбираю Эстебана Сабве, лучшего из фабианцев.

Эстебана? «Навозника», наглеца и мерзавца?! Человек Чести и потомок Колиньяра?! Дикон с трудом сдержался, чтоб не выкрикнуть это вслух.

Эстебан уверенно и легко поднялся по лестнице на галерею и исчез из глаз, но слова произносимой им присяги были отчетливо слышны. Дикон не сомневался, что «навозник» лжет. Присяги и Чести для Эстебана не существует, неужели Килеан-ур-Ломбах не понимает, кого выбирает, или… Или это плата за то, что Ариго, ослушавшись кардинала, назовет имя Ричарда Окделла? Несомненно! Затевать ссору не время, эр Август не раз и не два об этом говорил.

– Я, Леопольдо герцог Фиеско, прошу и выбираю благородного Бласко Дельгадо.

– Я, Ги, граф Ариго, прошу и выбираю благородного Эдварда Феншо.

Эдварда Феншо, своего вассала! Феншо всегда были оруженосцами Ариго, это так, но ведь граф дал слово! Значит, Реджинальд был прав – Талигойей правит Квентин Дорак, а Квентин Дорак боится и ненавидит Окделлов.

Ричард ничего не имел против Эдварда, тот был неплохим парнем. Юноша пытался понять и Ариго с Килеаном, он даже понимал их, но легче не становилось. Здесь, на королевском плацу, Дикон понял всю нелепость своего вчерашнего замысла. Он сможет убить кардинала, лишь оказавшись с ним рядом, а рядом он не окажется – ему незачем подниматься на галерею, он лишний. Гвардейцы схватят его на первой же ступеньке, а после церемонии к нему сразу же приставят соглядатаев. Проклятая крыса…

Наследник Повелителей Скал стоял и смотрел, как его друзья и враги один за другим поднимались на лестнице и приносили присягу. Они уходили в большую жизнь, в которой Ричарду Окделлу места не было.

4

Когда ударила полуденная пушка, на черно-белом прямоугольнике осталось шестеро. Толстяк Карл, прыщавый Анатоль, возвращающиеся в свои горы братцы Катершванц, недомерок Луитджи и сын и наследник великого Эгмонта. Дик изо всех сил старался сохранять спокойствие. В конце концов, кузен его предупредил.

Вызов в столицу и «обучение» были очередной насмешкой над семейной гордостью Окделлов. Их служба никому не нужна! Теперь у него две дороги – вернуться в разоренные владения и вместе с матерью и Эйвоном вести жизнь то ли провинциальных землевладельцев, то ли заключенных, или бежать к Альдо Ракану, поставив под удар семью. Третьего не дано.

В последний раз пропела труба, возвещая, что шестеро доблестных дворян предлагают свою жизнь, честь и шпагу тем, на чьих плечах держится королевство. Но кто рискнет взять к себе сына убитого Эгмонта? Кузен уверял, что в глубине души Окделлам сочувствуют многие и в первую очередь королева и кансилльер. К несчастью, король смотрит на мир глазами Дорака и маршала, а для этих двоих нет вины страшнее родства с Эгмонтом. Только заступничество Штанцлера и Эсперадора спасло семью мятежного герцога от уничтожения. От уничтожения, но не от унижений, и одно из них он должен пережить с высоко поднятой головой.

Ричард, задрав подбородок, стоял на залитой весенним солнцем площадке среди слабаков и уродцев, слушая, как его услуги предлагают членам Высокого Совета. Он знал, что его не изберут, но знать и чувствовать свою ненужность и никчемность – это разные вещи.

Герольд снова поведал миру имена благородных юношей, готовых вручить свои судьбы столпам королевства. Никого! Разодетый в цвета Олларов писец поднялся на галерею. Сейчас Франциск подпишет указ, и все будет кончено. Только бы выдержать! Никто не должен узнать, что сын Эгмонта оскорблен и унижен!

Над площадью повисла тишина, готовая разразиться пушечным салютом и ревом фанфар. Дикон начал мысленно считать до ста.

– Ричард, герцог Окделл, – услышав свое имя, юноша вздрогнул от неожиданности. Голос – красивый, ленивый баритон – был ему незнаком. – Я, Рокэ, герцог Алва, Первый маршал Талига, принимаю вашу службу.

Первый маршал?! Кэналлийский Ворон! Убийца отца, потомок предателя… Стать его оруженосцем мечтали чуть ли не все «жеребята», даже те, кто ненавидел олларских прихвостней, но Алва не брал никого. А теперь выбрал Дика Окделла. Почему?! И что ему делать? Отказаться? Бросить негодяю в лицо все, что он о нем думает?! Воспользоваться случаем и свершить задуманное? Но оруженосцев берет на службу не эр, а Талигойя, а больная рука никуда не годится… А оруженосец коменданта Олларии стоит ниже оруженосца Первого маршала!

«Король может быть не прав, Талигойя всегда права», – говорил отец. Дик Окделл останется в столице, ему не придется возвращаться в замок, где не живут, а доживают. Рана затянется, и тогда он сделает то, что должен… А Эстебан наверняка грызет локти от зависти…

Стараясь не споткнуться, Ричард поднялся по застланной алыми коврами лестнице. Кресло Рокэ Алвы стояло рядом с креслом Фердинанда Оллара, против которого восстал герцог Эгмонт! Восстал и нашел смерть от шпаги Ворона. Под сотнями взглядов Ричард, преклонив колени перед своим новым эром, взглянул тому в лицо.

Болтали, что некогда дама из рода Алва согрешила с самим Повелителем Кошек. Так ли это было или нет, но пугающая красота ее потомков могла соперничать только с их подлостью. Никогда еще Ричард не видел человека красивее и… неприятнее. В жилах Алвы текла кровь морисков южной Дигады, но от них Рокэ унаследовал разве что белые зубы и иссиня-черные волосы. Слишком большие для мужчины глаза маршала были ярко-синими, а кожа чуть ли не светлее, чем у чистокровных талигойцев. На первый взгляд Ворон не казался силачом, но о его выносливости и умении обращаться с оружием ходили легенды.

– Герцог Окделл приносит присягу, – возвестил герольд.

– Я, Ричард из дома Окделлов, – услышал Дикон свой голос, – благодарю Первого маршала за оказанную мне честь. Я клянусь исполнять его волю и служить ему и в его лице служить Талигу. Отныне бой герцога Алвы – мой бой, его честь – моя честь, его жизнь – моя жизнь. Да покарает меня Создатель, если я нарушу клятву. Да будет моя шпага сломана, а имя предано позору, если я предам своего господина. Обещаю следовать за ним и служить ему, пока он не отпустит меня…

Три года выдержать можно, потом он получит рыцарскую цепь и свободу, и тогда спросит с Ворона за все!

– Первый маршал Талига слышал твою клятву и принял ее, – провозгласил герольд.

Алва окинул нового оруженосца скучающим взглядом и протянул унизанную перстнями руку, руку, убившую герцога Эгмонта! Ричард Окделл прикоснулся губами к гладкой коже, ощутив едва уловимый аромат благовоний. В семье Окделлов почиталось зазорным переступать черту, отделявшую опрятность от щегольства, Ворон придерживался другого мнения.

– Оставайтесь здесь, – бросил герцог, поворачиваясь к королю, и Дикону ничего не осталось, как стать за креслом человека, ставшего причиной несчастий их семьи. Он мог ударить Ворона кинжалом. Нет, не мог – правая рука распухла, как подушка, а удары левой у него никогда не получались, и потом он принес присягу! Теперь юноша сожалел, что не отказался от того, что в олларианском Талиге почиталось величайшей честью, но было поздно. Окделлы всегда держат слово.

Чтоб хоть как-то привести в порядок мысли, Дикон принялся потихоньку рассматривать тех, среди которых ему предстояло жить. Оруженосец стоял за креслом маршала и не видел ни его лица, ни лица короля, зато он мог любоваться нежным профилем Ее Величества, не принимавшей участия в беседе.

Ричард знал, что Катарину Ариго выдали замуж за ничтожного Фердинанда Оллара, чтобы укрепить зыбкий мир. Матушка и Эйвон сочувствовали девушке, пожертвовавшей собой ради спасения других, и она стоила этого сочувствия! Красота талигойской королевы не била в глаза и не пугала. Кардинал говорил о ней, как о Талигойской Розе, но Дику она казалось бледным гиацинтом или фиалкой. Возле Катарины сидел Август Штанцлер, чей ум и твердость годами противостояли злой воле кардинала. Август, поймав взгляд юноши, тепло улыбнулся, и на душе Ричарда стала легче. Матушка, настаивая на его отъезде в Олларию, была права – у трона были не только мерзавцы.

Часть вторая

«La Roue de Fortune»[93]

Il у a des méchants qui seraieni moins dangereux s'ils n'avaient au-cune bonté.[94]

François de La Rochefoucauld

Глава 1

Оллария

«La Dame des Coupes»[95]

1

Во двор замка въехал Оливер Рокслей на покрытом пеной коне, звеня шпорами, поднялся к отцу, и почти сразу же оруженосцы поскакали к вассалам Окделлов. К следующему утру подошел первый отряд, его привел барон Глан, маленький и толстенький, как садовая соня. Дик бродил по заполненным бренчащими оружием воинами галереям, чувствуя себя незначительней любого оруженосца. Все уходили на долгожданную войну, а ему, наследнику рода Окделлов, было велено сидеть с матерью и сестрами. Эйвон ему сочувствовал, может быть, потому, что тоже оставался. Больная спина мешала рыцарю исполнить мечту всей его жизни – обнажить меч за Талигойю и Короля Ракана.

Где-то громко и капризно заржала лошадь, и Надор исчез – Ричард Окделл был в Олларии, в доме Рокэ Алвы. Говорят, первый увиденный на новом месте сон оказывается пророческим, но к чему снится то, что уже случилось?

Ночь сыграла с юным герцогом злую шутку, он вновь пережил восторг и надежду, разбившиеся при пробуждении. В жизни они тоже разбились – восстание подавили, одни погибли в бою, другие были схвачены, убиты или заточены, некоторым удалось уйти в Агарис, и в разгроме и поражении был виноват один-единственный человек. Первый маршал Талига Рокэ Алва, ставший вчера эром Ричарда. Впрочем, Первым маршалом Ворон тогда не был – черно-белую перевязь он получил в награду за убитую надежду Талигойи. И за голову Эгмонта Окделла.

Юноша встал, с ненавистью взглянув на синий колет, который ему предстояло носить три года. Синее и черное – цвета Алвы, ненавистные всем честным людям королевства. Теперь ему в спину будут выкрикивать оскорбления, на которые нельзя отвечать, так как они справедливы, и нельзя не отвечать, так как он присягнул своему эру и должен исполнить клятву, его время еще наступит. Больше всего на свете Дику хотелось повидаться с кансилльером, но как это сделать, не привлекая внимания? Вчера Август смотрел на него с нескрываемым сочувствием, он поможет объяснить матери и Эйвону, как наследник рода Окделлов надел синий колет.

Нужно во что бы то ни стало найти Штанцлера и хоть какого-нибудь врача. На руку страшно было смотреть – хваленый бальзам из Торки притуплял боль, но не лечил. Юноша с трудом натянул перчатку, показавшуюся пыточной рукавицей, выбрался из комнаты, немного поплутал по коридорам в поисках лестницы и… нарвался на своего эра. Рокэ был в слегка запыленном костюме для верховой езды – то ли не ночевал дома, то ли успел куда-то съездить и вернуться.

– Вы, юноша, видимо, принадлежите к почтенному племени сов? – поинтересовался Алва, отдавая шляпу подбежавшему слуге. – Идемте за мной, нам надо поговорить.

Дикон, постаравшись принять равнодушный вид, последовал за маршалом, в глубине души чувствуя себя деревенским увальнем и злясь за это и на себя, и на Ворона. Отец, Эйвон, приезжающие в Надор Люди Чести одевались подчеркнуто скромно, носили короткие бороды и избегали украшений, кроме фамильных колец и герцогских и графских цепей. Ричард рос в твердой уверенности, что бритые, раздушенные выскочки не имеют права называться мужчинами и дворянами, но Рокэ Алва, несмотря на отсутствие усов, бороды и длинные волосы, не казался ни нелепым, ни женоподобным, даже если забыть о том, скольких он убил на дуэлях и сколько одержал побед.

Вызывающая роскошь, которой окружал себя маршал, была пощечиной всем Людям Чести, но ответить на нее Дикону было нечем. Оказавшись в чужом богато обставленном кабинете, Ричард ощутил жгучий стыд за изъеденные жучком панели надорских залов, вытертые ковры, тусклые окна с маленькими стеклами. Повелители Скал доживали свой век чуть ли не в нищете, потомок предателя, погубившего великую Талигойю, купался в золоте. Это было несправедливо, но разве справедливо, что отец погиб, на троне сидит Оллар, а законный потомок Раканов ютится в Агарисе, ожидая наемных убийц?!

– Садитесь, юноша, – разрешил Рокэ, бросаясь в закрытое блестящей черной шкурой кресло. – Итак, начнем с ваших обязанностей. Их у вас нет и не будет. Меньше, чем оруженосец, мне нужен только духовник, которого у меня, к счастью, не имеется. Тем не менее три года вам придется жить под моей крышей. Ну и живите на здоровье. Вы вольны распоряжаться своей персоной, как вам угодно, но поскольку вы – мой оруженосец, – герцог пододвинул к себе кувшин и плеснул в высокий узкий бокал темно-красной жидкости, – вам придется соответственно одеваться. О вашей одежде позаботятся слуги. Глаза у вас серые, а волосы темно-русые, так что черное и синее вас не погубит, хотя не сказал бы, что это ваши цвета, – герцог посмотрел вино на свет. – Деньги у вас есть? Насколько мне известно, дела в Окделле идут не лучшим образом…

Насколько ему известно?! Можно подумать, войска в Окделл ввел кан холтийский!

– У меня есть деньги, сударь.

– Когда они кончатся, а деньги в Олларии имеют обыкновение кончаться очень быстро, – скажи́те. Раз уж вы при мне, я не желаю слышать от других, что мой оруженосец считает гроши. Это, пожалуй, все, что я имел вам сообщить. Советовать не делать глупостей не буду – вы все равно их наделаете. Лошадь у вас имеется?

– Да, – ошарашенно пробормотал Дик.

– С ней – к Пако. Со всем остальным – к Хуану. – Ворон сделал глоток и поставил бокал на стол. – И вот еще что, юноша. О ваших чувствах к моей персоне и моей фамилии я осведомлен, так что делать хорошую мину при плохой игре не нужно. К несчастью, в этом королевстве навалом церемоний, на которых оруженосец должен сопровождать своего господина. Эту беду, надеюсь, вы переживете. В ваши отношения с моими врагами я влезать не намерен, хотите иметь с ними дело – имейте. Меня это никоим образом не заденет, а заденет ли их то, что вы мне присягнули, – не знаю. Думаю, они вас по доброте душевной простят… – Алва прикрыл глаза руками и провел ими от переносицы к вискам. – Можете идти, юноша. Если мне что-то из того, что вы делаете, не понравится, я вам скажу. Если вы мне вдруг для чего-то понадобитесь, я вам тоже скажу. Прощайте.

– До свидания, сударь. – Ричард торопливо схватился за костяной шар, служивший дверной ручкой и едва сдержал крик.

– Что у вас с рукой?

– С какой?

– С правой. А ну идите-ка сюда.

Ричарду не осталось ничего другого, как повиноваться.

– Снимите перчатку.

Дикон попробовал и вновь чуть не взвыл.

– Ладно, оставьте, – маршал взял оруженосца за плечо и буквально швырнул в кресло. – Кладите руку на стол.

Боль была резкой и короткой. Ворон сорвал разрезанную перчатку, отбросил изящный стилет и присвистнул.

– Окделлы, конечно, упрямы и глупы, но вы, юноша, заткнули за пояс даже своего отца. Сидеть! – хватка Ворона была железной. – Давно это?

– Со вчерашнего утра.

– Врешь, так за день не загноится, разве что… Какая тварь тебя укусила и где?

– Крыса… В «загоне», то есть в поместье Лаик… Я прижег рану, а потом еще бальзам…

– Значит, у Арамоны крысы и те ядовитые. – Ворон поднялся и подошел к шкафу черного дерева. Растерявшийся Дикон молча следил, как Алва что-то наливает в эмалевый кубок.

– Пей, и до дна!

Глаза Ричарда чуть не вылезли из орбит, но он послушно проглотил нечто, похожее на жидкий огонь. Сразу стало жарко, боль немного отпустила, зато кабаньи головы на противоположной стене стали дрожать и двоиться.

– Закрой глаза. Захочешь кричать – кричи!

Кричать Дикону хотелось и еще как, но он держался. Юноша не представлял, что с ним делает Ворон. Святой Алан, он вообще почти перестал соображать. Осталась только боль и память о том, что кричать нельзя.

– Все, – голос долетал откуда-то издали. Дик попробовал открыть глаза – перед ним все плыло и покачивалось, потом в нос ударил резкий отвратительный запах, и в голове прояснилось.

– Завтра повязку придется сменить, я пришлю врача, а сейчас отправляйся к себе и ложись. – Герцог дернул витой шнур, и на пороге возник дежурный паж. – Проводите господина оруженосца в его комнату, ему нездоровится, и пришлите кого-нибудь прибраться.

– До свидания, сударь, – пробормотал Дик, выползая из кабинета.

2

Врач, горбоносый сухопарый старик, держался с королевским достоинством. Дикон, закусив губу, смотрел в потолок, было больно, но ни в какое сравнение с тем, что творилось в герцогском кабинете, не шло. Наконец врач наложил повязку и удовлетворенно вздохнул.

– Ваше счастье, молодой человек, что вами занялся лично монсеньор, иначе быть вам без руки, и это в лучшем случае. В Олларии вряд ли найдется десяток людей, способных остановить подобное заражение, не прибегая к ампутации. Так вы говорите, вас покусала крыса?

– Да, но я прижег рану, а потом намазал бальзамом.

– Вы не прижгли, а обожгли верхние ткани, чем только ухудшили свое положение. Что ж, отдыхайте, завтра я вас навещу.

Отдыхать пришлось четыре дня. Ни маршал, ни кто другой о Ричарде Окделле не вспоминал, хотя юноша и ждал, что его отыщет кузен или Штанцлер. Видимо, переступить порог Ворона было выше их сил. Самого герцога юноша видел пару раз в окно, когда тот выезжал со двора на вороном жеребце невиданной красы. Ричарду очень хотелось, чтоб резвость и выносливость коня уступали его внешности, и вообще хорошо б было, чтоб он сбросил всадника, но то, что юноша слышал о кэналлийце, не обнадеживало. Слава Рокэ-наездника уступала разве что славе Рокэ-фехтовальщика и Рокэ-полководца.

Окажись на месте Дикона любой из унаров, кроме разве что Валентина, они б сияли от счастья, но Ричарду Окделлу покровительство убийцы отца и потомка Рамиро радости не доставляло. Только б от него не отвернулись Наль и эр Август! А ведь они могут подумать, что он их избегает намеренно, ведь про руку знают только братцы Катершванцы, а они уже едут в свою Торку. Дик представил огромных баронов – одного верхом на белом коне, а другого на черном, они даже не простились… Альберто наверняка тоже уехал со своим адмиралом, да и Арно в столице не останется, его эр караулит западные границы. Ну почему друзья оказались за сотни хорн?[96]

– Господин Окделл, – смуглый паж лет тринадцати склонился в почтительном поклоне, – монсеньор велит вам одеться и спускаться вниз. Придворное платье подано, вам помочь?

– Нет! Идите.

Вообще-то зря он отказался. Черно-синий наряд не походил ни на облачение унара, ни на то, что Дик носил в Окделле, и юноша не сразу разобрался в покрое, застежки же оказались столь тугими, что одной рукой с ними было не справиться. Выручил слуга, пришедший поторопить оруженосца и, не спросясь разрешения, взявшийся за проклятые петли.

Дикон ожидал, что Ворон отчитает за задержку, но маршал, не сказав ни единого слова, взлетел в седло, вызвав у Дика смешанные чувства восхищения и злости. Дик дорого б дал и за такое мастерство, и за такого коня, рядом с которым Баловник казался крестьянской лошадкой. В довершение всего окделлский жеребчик в присутствии вороного мориска разнервничался, и Дик растерянно затоптался на месте, боясь опростоволоситься. Рука все еще болела, а ироничные взгляды маршала и слуг-кэналлийцев лишали уверенности.

От позора юношу спас Пако, взявший Баловника под уздцы. Лишь оказавшись верхом, Дик облегченно перевел дух и осмелился взглянуть на своего эра. Алва, не говоря ни слова, направился к воротам, вороному хотелось порезвиться, но он смирился и пошел шагом, красиво изогнув блестящую шею. Дик, вспомнив, что место оруженосца слева и на полкорпуса сзади, послал Баловника за жеребцом маршала, выдерживая дистанцию, но Рокэ придержал коня.

– Вам, юноша, следовало бы еще пару дней посидеть дома, но сегодня – день рождения королевы. По этикету Лучшие Люди являются во дворец в сопровождении семейства и оруженосцев с пажами. От первого Леворукий меня уберег, а вам придется потерпеть. После церемонии можете отправляться куда глаза глядят, только не заблудитесь: Оллария – город большой.

– Слушаю эра.

– Ричард Окделл, – перебил Алва, – называйте меня монсеньором или господином Первым маршалом. Мне все равно, но другие вас не поймут. Для Людей Чести я не эр, а враг и мерзавец, а для противной стороны враги все, кто произносит слово «эр», так что вы оскорбите и тех, и других.

– Слушаюсь, монсеньор.

– Годится, – кивнул Ворон и слегка тронул поводья – разговор был окончен. Дик вздохнул и последовал примеру монсеньора. Итак, обязанностей у свежеиспеченного оруженосца нет, вмешиваться в его дела Ворон не намерен, можно делать, что хочется, и встречаться, с кем нравится. Все повернулось лучше не придумаешь, но отчего-то было очень обидно.

3

Зодчий, построивший Новый Дворец, был отмечен Создателем. Роскошь не давила. Утонченная резьба, прекрасные статуи, изысканные сочетания цветов и узоров не ошеломляли, не унижали, а вызывали трепетное восхищение. Как поляна цветущих ландышей весной или тронутая позолотой березовая рощица в дни Осенних Ветров. Дику то и дело хотелось остановиться и рассмотреть привлекшую его внимание картину или фреску, но маршал равнодушно шел вперед, односложно отвечая на подобострастные приветствия. Ворону не было дела ни до окружавшей его красоты, ни до заговаривавших с ним людей, большинство из которых были одеты столь ярко и роскошно, что у Ричарда вскоре зарябило в глазах.

– Добрый день, Рокэ, – кто-то пожилой и грузный заступил им дорогу, – мы надеялись, вы хотя бы сегодня измените черному.

– Приветствую вас, маркиз, – слегка наклонил голову Алва, – уверяю вас, я могу выразить свою любовь к Ее Величеству иным способом.

В глазах маркиза мелькнуло что-то пакостное.

– Побойтесь Создателя, Рокэ. Никто в этом и не сомневается.

– Радует, что в этом государстве есть хоть что-то, в чем никто не сомневается, – задумчиво произнес Ворон. – Мое почтение, маркиз, идемте, Ричард.

– Ах, да, – не унимался грузный, – вы наконец обзавелись оруженосцем. Все были просто поражены.

– Я тоже был поражен, – заверил Алва. – Единодушием Лучших Людей и уважением, кое оные испытывают к Его Высокопреосвященству.

– И все же, – маркиз изнывал от любопытства. – Зачем вам понадобился оруженосец? Или все дело в его фамилии?

– Хотите упасть с лестницы? – любезно осведомился маршал.

– Создатель! Разумеется, нет! Но, Рокэ, мне казалось, вы не считаете меня своим врагом.

– Не считаю, – согласился Ворон, – потому и спросил. В противном случае вы бы уже летели. Идемте, Ричард.

Дик исполнил приказание с величайшей готовностью – толстяк с его хитрыми, сальными глазками был отвратителен, но, выходит, Ворон взял его назло Дораку?! Как же так?! И при чем тут его имя? Алва и Окделлы враждуют четыреста лет. Юноша понял, что запутался окончательно. Одна надежда – после церемонии он свободен. Может быть, удастся переговорить с эром Августом.

Смотреть по сторонам расхотелось. Теперь Ричард шагал вперед, не отрывая взгляда от украшенного сапфирами кинжала за спиной своего эра, которого следовало называть монсеньором. Наконец, они добрались до обширного зала, заполненного разряженными придворными, которые торопливо расступались перед Первым маршалом Талига. Рокэ, не оглядываясь, быстро шел сквозь толпу, и Дик, не представляя, правильно поступает или нет, двигался за ним.

Впереди замаячили богато украшенные двухстворчатые двери, у которых замерли, скрестив легкие алебарды, черно-белые гвардейцы. При виде маршала они сделали шаг в сторону, щелкнули каблуками и вытянулись, открывая проход. Рокэ с наступавшим ему на пятки Диком оказались внутри, и юноша сообразил, что это приемная Ее Величества.

Маршал, не задерживаясь, миновал стайку придворных дам в церемониальных платьях и, небрежно отодвинув белый, расшитый алым занавес, вошел в небольшую комнату. Катарина Ариго сидела у зеркала, и две служанки что-то делали с густыми пепельными волосами королевы. Дик не видел ее лица – лишь его отражение. Видимо, Ее Величество так же увидела их в зеркале. Королева вздрогнула, хотя, возможно, причиной послужила неловкость камеристки.

– Господа. – Голос Катарины был совсем юным, она вообще казалась слишком юной и хрупкой для тяжелого черно-белого платья и сложной высокой прически. – Мы всегда рады видеть Первого маршала Талига и его оруженосца.

– Оруженосца? – Рокэ оглянулся и посмотрел на Дика. – Действительно, оруженосец. Я велел ему идти за мной и забыл сказать, чтоб он остался в приемной.

– О, – быстро произнесла королева, – я рада этому юноше. Не сомневаюсь, Алва, вы не станете раскаиваться в своем решении.

– Ее Величество может не опасаться. Я, как известно, не раскаиваюсь никогда и ни в чем.

– Это нам хорошо известно, – Дику показалось, что королева вздохнула, – но прошу меня извинить, я еще не закончила свой туалет.

Дик решил, что они сейчас же выйдут, но Рокэ и не думал этого делать.

– Я надеялся на то, что Ее Величество еще не выбрала драгоценности. Надеюсь, этот камень послужит Вашему Величеству прямо сейчас. – В руках Ворона вспыхнула алая звезда. Алый цвет, цвет дома Ариго, который носил бы и Ричард, если б герцог Ги не отступил перед волей Дорака.

– Мы благодарим вас за столь щедрый дар. Кэналлоа богата драгоценными камнями.

– А также вином, лошадьми, оружием и отважными сердцами. – Раздавшийся голос был приятным, но, увидев того, кому он принадлежал, Дикон сжал кулаки. – Воин, я вижу, вновь опередил монаха. Рокэ, я полагал алые ройи морисскими сказками.

– Большинство сказок в той или иной степени правдивы, Ваше Высокопреосвященство. Воды Каоссы и в самом деле подмывают скалы Дэсперы и несут добычу к морю. Одному из искателей камней повезло – в этом нет никакого чуда. Нет чуда и в том, что одуревший от привалившей удачи добытчик принес находку мне, и я ее купил.

– Первый маршал неслыханно щедр. – Голосок королевы был спокойным и грустным. Слишком грустным для женщины, ставшей обладательницей драгоценности, почитавшейся легендой.

– Алва носят лишь сапфиры и бриллианты… Алые ройи ему не нужны. – Заглядевшийся на королеву Дикон не заметил появления кансилльера, хотя несколько дней думал лишь о том, как его найти.

– Не правда ли, печально? – блеснул глазами Ворон. – Мне принадлежит то, что мне не нужно, а другим нужно то, что им не принадлежит.

– Еще печальнее, – холодно ответил Штанцлер, – когда кому-то не принадлежит то, что должно принадлежать именно ему.

– Это значит лишь то, что он глуп, труслив или ленив, – пожал плечами маршал.

– Или то, что его или его предков ограбили.

– Одно другого не исключает. Предки могли быть глупы, а потомки – трусливы и ленивы. – Глаза Рокэ холодом и жесткостью могли поспорить с сапфирами на его кинжале. Дику показалось, что роскошную, обтянутую белым шелком комнату заметает ненавистью, словно снегом. Кансилльер улыбнулся.

– Талигу, несомненно, повезло, что у его Первого маршала столь определенные взгляды.

– Талигу повезло, – с не менее милой улыбкой добавил Дорак, – что у кансилльера взгляды не менее тверды. Но всего больше Талигу повезло, что у него столь прекрасная и благородная королева… Я горю желанием вручить Ее Величеству мой скромный дар.

Его Высокопреосвященство, величественный и великолепный в своем черном облачении, оживленном золотым наперсным знаком, медленно приблизился к Ее Величеству. Королева торопливо вскочила и преклонила колени, Дорак торжественно благословил женщину и лишь затем взял у вошедшего с ним олларианца изящную, плоскую шкатулку и эффектным жестом открыл.

– Святая Октавия, – прошептала Катарина, – в моей комнате в Ариго была ее икона. Я часто перед ней молилась, очень часто, но…

Королева замолчала, как показалось Дику, испуганно. Видимо, она сказала больше, чем хотела. Ричард вытянул голову, стараясь рассмотреть подарок, но Ее Величество держала икону таким образом, что были видны лишь золото и жемчуг оклада.

– Ваше Высокопреосвященство, – заметил кансилльер, – примите мои поздравления, удивительно тонкая работа. Художник, надо полагать, выпускник Академии?

– Да, – живо откликнулся Дорак, – этот юноша – второй Альбрехт Рихтер. Это его новая работа…

Дорак, эр Август, Рокэ о чем-то говорили, любезно улыбались, рассматривали драгоценные вещицы, Ее Величество участия в разговоре не принимала. Отпустив камеристок, королева застыла в своем кресле, сложив на коленях тонкие, украшенные массивными золотыми браслетами руки. Ее мысли витали далеко от этой роскошной комнаты и ненавидящих друг друга мужчин.

Занавес опять зашевелился, и на пороге возник бледный, полный мужчина в белом бархате и черном шелке. Катарина вновь вскочила и присела в низком реверансе, Рокэ и кансилльер преклонили колени, Дорак поклонился, не утратив, впрочем, своего величия.

Король! Этот человек – Фердинанд Оллар, но как же он не похож на владыку великого государства. В день святого Фабиана Дику не удалось рассмотреть Фердинанда Второго, и сейчас юноша был просто потрясен его незначительностью. Грузный, рыхлый, с похожим на побеленную грушу лицом, он оскорблял само понятие королевской власти. Любой из троих, находившихся в будуаре королевы вельмож на троне выглядел бы куда уместнее.

Оллар окинул комнату сонными рыбьими глазами, задержав на Дике мутный, ничего не выражающий взгляд.

– Как-то непривычно видеть вас в сопровождении оруженосца, Рокэ.

– Тем не менее, Ваше Величество, ближайшие три года при мне будет сей достойный во всех отношениях молодой человек. – Несмотря на учтивые слова, Дику показалось, что его оскорбили. Короля, впрочем, тоже.

– Вам виднее. – Вялая искра интереса угасла, и Фердинанд повернулся к супруге.

– Вашу руку, сударыня. Нас ждут.

Королева торопливо поднялась, заняв место рядом с Фердинандом, который мог бы сойти за ее отца, если не деда. Дик знал, что Катарине Ариго исполняется двадцать пять лет, а Фердинанд Оллар на четырнадцать лет старше жены, но ей нельзя было дать больше восемнадцати, а ему меньше пятидесяти. Когда венценосная чета проходила мимо Дика, королева вздохнула, и у юноши сжалось сердце от сочувствия и нежности – она была так же одинока и связана с ненавистным человеком, как и он, но Ричард Окделл через три года будет свободен, а Катарина навеки Создателем и людьми отдана сидящему на краденом троне жалкому толстяку.

Оллар и королева покинули будуар первыми. В приемной с августейшей четой поравнялся перебиравший четки Дорак – шлифованные гранаты в длинных белых пальцах казались застывшими каплями крови, крови, которой на лжекардинале было еще больше, чем на Вороне. Кансилльер Талига и Первый маршал следовали за Их Величествами, отставая на два шага, Дику же ничего не оставалось, как пойти за своим эром. Сзади раздался шорох – к процессии присоединились толпившиеся в приемной дамы и девицы. Юноша спиной чувствовал на себе любопытные женские взгляды и готов был провалиться сквозь роскошный алый ковер, покрывавший не менее роскошный паркет, но приходилось идти, соразмеряя шаг с шагом Рокэ. Оказавшийся во дворце Олларов сын Эгмонта Окделла должен показать всем и каждому, что ничего не боится и ему не нужны «навозные» милости.

Юноша твердо решил перенять походку Рокэ и его манеру держать голову. Именно так должен ходить человек, которому нет дела до того, что о нем подумают, презирающий тех, кто пытается презирать его самого.

Шествие остановилось на покрытом ковром возвышении, с которого открывался великолепный вид на зал, без сомнения, бывший гордостью создавшего дворец архитектора. Высокий, полупрозрачный купол поддерживали два яруса белоснежных колонн, разделенных легкой галереей, обнесенной кованой серебристой оградой, столь изящной, что снизу она казалось кружевом. Паркет был украшен великолепным в своей изысканности и простоте орнаментом. Мастер, использовав древесину, наверное, всех известных ему деревьев, добился невероятной плавности цветовых переходов. Между колоннами висели изящные люстры, казавшиеся невесомыми, хотя на них ушло немало хрусталя и бронзы.

Их Величества уселись в обитые бархатом вызолоченные белые кресла, Дорак занял черное. Кансилльер и Первый маршал встали за спиной Фердинанда, а Дикон, по-прежнему не зная, что ему делать, придвинулся поближе к маршалу. Впереди маячили послы иноземных держав, за ними толпились аристократы – между бритых лиц «навозников» мелькали бородки Людей Чести. Дикону показалось, что он узнал герцога Придда. Интересно, где Валентин?

Фердинанд Оллар кашлянул и монотонным голосом заговорил о своем благорасположении к собравшимся. Король бубнил, а Дикон смотрел на точеную шею Ее Величества, слегка склоненную то ли под тяжестью перевитой жемчужными нитями прически, то ли под тяжестью одиночества и тоски.

Глава 2

Агарис

«Le Deux des Épées»[97]

1

Робер в сотый раз оглядел пресловутую шкатулку и водрузил на стол. Красой реликвия рода Раканов не блистала – облупившиеся миниатюры казались чудовищными не столько по содержанию, сколько по исполнению. Некогда дубовый ящик украшали драгоценные камни, но их давно продали, и на их месте зияли дырки, делавшие ларец еще менее привлекательным.

– Ну что? – Альдо с интересом следил за манипуляциями друга. – Отдаем?

– Как бы Енниоль не решил, что мы над ним издеваемся.

– Ну, – засмеялся принц, – достославный сам пристал к нам с фамильной рухлядью, вот пусть это чудище и забирает. Главное, чтоб в ней никаких тайников не оказалось, а то обидно будет.

– Да вроде она без секретов, – с некоторым сомнением произнес Иноходец, но все же вновь взялся за реликвию. Та, не считая крышки, казалась выдолбленной из цельного куска дерева. Внутри сохранились следы лака, снаружи дерево было инкрустировано грубо выполненными золотыми и серебряными символами Великих Домов – Волной, Скалой, Молнией и Вихрем. Странного вида завитки и зигзаги обрамляли эмалевые медальоны с летящими ласточками, дерущимися жеребцами, морскими чудищами и осенними вепрями, на крышке же древний художник изобразил нечто вовсе немыслимое. Среди похожих на подушки облаков парил разноцветный зверь, четырехглавый и нелепый. Какой-то безумец к птичьему телу добавил четыре змеиные шеи, между которыми извивались щупальца, а на самих шеях сидели изрыгающие молнии конские и кабаньи головы – черные и белые.

– Вот ведь тварь, – вздохнул Эпинэ, – приснится – не проснешься.

Стук в дверь возвестил о приходе слуги, принесшего на блюде письмо от торговца лошадьми. Альдо и Робер переглянулись, затем Иноходец завернул дубовое чудовище в плащ, взял под мышку, и приятели вышли, громко разговаривая о достоинствах некоего морисского жеребца. Жеребец существовал на самом деле, и его пришлось «купить» – Енниоль не терпел небрежности даже в мелочах.

Мориск и в самом деле был хорош и полностью оправдывал свое имя. Истинный Шад! Очарованный Эпинэ так увлекся беседой с конюхом о привычках рыжего красавца и налаживанием добрых отношений с ним самим, что, когда открылась потайная дверь, с трудом вспомнил, в чем дело. Пришлось оставить благожелательно хрумкающую морковкой лошадь и заняться политикой. На сей раз талигойцы оказались в тесной комнате, расположенной под конюшнями. Достославный Енниоль, показавшийся Иноходцу старше, чем в прошлый раз, приветствовал их с уже знакомой витиеватой учтивостью.

– Блистательные желали видеть детей Гоховых, да будем мы в силе разрешить трудности и устранить сомнения.

– У нас одна трудность, – без обиняков заявил внук Матильды, – я нашел одну штуковину, сделанную до эсператистов, но уж больно страшную. Как бы вы не решили, что мы над вами издеваемся.

– Пусть блистательный не думает о мелком, – в карих глазах гогана вспыхнул хищный огонек, – где эта вещь?

Робер покорно развернул плащ и водрузил дубовый гробик на покрытый желтым бархатом стол. Енниоль благоговейно коснулся облупленного бока.

– Знаки Четверых и Зверь, позабывший имя свое. Блистательные не понимают?

– Нет, – честно признался Альдо, – нелепость какая-то…

– Во времена, когда помнили ныне забытое, Зверь был знаком владык земных.

– Выходит, это, – Эпинэ запнулся, – это… старый герб Раканов?

– Можно сказать и так. – Старик предпочитал обращаться к Альдо. – Зверь украшал щит первородных, стяги с ним реяли над золотой Гальтарой, а тень их закрывала весь мир.

– По мне, так хорошо, что его теперь нет, – пробормотал Альдо, – жуть берет на такое смотреть.

– Дети Гоха с радостью освободят блистательного от неприятного ему.

– Достославный, – Альдо явно колебался, – а что это за Зверь, и почему он был на нашем гербе?

– Зверь был сотворен сынами Кабиоховыми. Кэртиана не рождала создания прекрасней и сильней, но все проходит, скалы становятся песком, море – пустыней, огонь – пеплом, а от ветра не остается даже следа. Семя Первородных забыло главное, затем умерло второстепенное, а ныне не осталось ничего. – Енниоль поднялся, бережно держа в сухих коричневых руках ларец, показавшийся Роберу куда менее нелепым, чем час назад. – Блистательные держат свое слово, а дети Гоховы платят за золото золотом, а за смолу смолой. Скоро с Саграннских гор сорвется первый камень, он стронет другие, и враги блистательных сгинут под обвалом.

2

Интересно, как это Хогберду удается становиться все противней и противней? Вдовствующая принцесса, с трудом скрывая неприязнь, протянула учтивому барону руку.

– Не ожидала вас так рано, Питер. Неужели получили ответ?

– Нет, Ваше Высочество, – пегая борода значительно колыхнулась, – пи́сьма в лучшем случае придут в начале следующей недели. Я пришел сообщить, что утром у Эсперадора был удар. Врачи полагают, что счет идет на дни, если не на часы.

Эта новость могла быть как плохой, так и хорошей. Умирающий Адриан был убежденным сторонником мира с Талигом, но при этом защищал всех, отдавшихся под его покровительство. Дораку не удалось ни убедить, ни принудить Эсперадора выдать бежавших в Агарис повстанцев, да и к ней самой Адриан в свое время проявил участие. Именно он в свою бытность адептом ордена Славы обвенчал молоденькую паломницу с родившимся в изгнании Анэсти Раканом. Отец, мечтавший выдать Матильду за герцога Гаунау, отказался от непокорной дочери, она так больше и не увидела поросших елями Алатских гор, медленного Кайна, высящихся на холмах белых замков с причудливыми флюгерами на башнях…

– Вы, как всегда, узнаете новости первым. – В низком голосе Матильды не было ничего, кроме естественного для играющей в политику женщины интереса. – Кто станет преемником Адриана?

– Трудно сказать, – развел руками Хогберд, – я надеюсь, что Луциан, боюсь, что Леонид или Диомид, но скорее всего магнусы и кардиналы остановятся на Юнии.

– Он же старше Адриана. – Матильда давно усвоила, что мужчинам, особенно тем, кого хочешь обмануть, следует задавать глупые вопросы.

– Именно поэтому, – Питер с головой ухнул в ловушку, – силы сторонников Леонида, Диомида и Луциана примерно равны. Никто не может быть уверен в успехе, но все надеются привлечь на свою сторону колеблющихся и прежде всего этого безумца Оноре. Удобней всего заключить временное перемирие и отдать Светлую мантию Юнию. Старик все равно через пару лет умрет, его избрание не более чем отсрочка.

– То есть два года ничего не изменится?

– Моя принцесса, – галантно произнес барон, – вы умнейшая из женщин.

Всяко не глупей тебя, трус зажравшийся! А Адриана все равно жаль, с ним уйдет еще один кусок прошлой жизни. Матильда старалась пореже вспоминать о своем замужестве. Красавец Анэсти оказался слабым и грустным человеком, а его друзья вызывали у принцессы желание взяться то ли за кнут, то ли за отраву для крыс. Зато о мориске Матильда нет-нет да вспоминала – тот был смелым, дерзким, уверенным в себе. В глубине души принцесса полагала, что ее побег лишь распалит шада, но он не вернулся, а Анэсти ей изменял со служанками… Принцесса узнала об этом много лет спустя и тогда же поняла, что мужа привлекали покорность и слабость.

«Великолепная Матильда» для принца-изгнанника была слишком шумной, слишком напористой, слишком яркой. Зачем она хранила верность Анэсти? Впрочем, овдовев, она своего не упустила…

– …нам выгоден, – возвысил голос Хогберд и замолчал, вопросительно глядя на собеседницу.

– Вы во многом правы, барон, – значительно произнесла вдовствующая принцесса, – но мы не можем позволить себе ошибиться.

– Вы думаете, это ловушка? Но Адгемар не пойдет на союз с Олларами.

– Вернее, Дорак не пойдет на союз с этим лисом, – буркнула Матильда, забыв о том, что нужно быть глупее собеседника. – Адгемар, если ему хорошо заплатят, собственные уши продаст, не то что союзников.

– Вы совершенно правы, рисковать наследником Раканов мы не можем, Адгемар не тот, кому следует доверять. И вместе с тем его предложения кажутся весьма заманчивыми. К счастью, у нас есть Робер Эпинэ, он может заменить Альдо.

Твою кавалерию… Она замечталась и пропустила что-то и в самом деле важное, дура старая.

– Эпинэ в состоянии сам решить, куда и зачем ему ехать, – отрезала Матильда, – я не хочу разлучать его с Альдо. Если Адгемару чего-то нужно от Раканов, пусть обращается к Раканам. Я весьма ценю вашу дружбу и вашу помощь, барон, но чем больше посредников, тем больше непонимания.

– Значит ли это, что посол Адгемара может нанести вам визит?

– Разумеется, барон. Именно это я и имею в виду.

Вот и прекрасно. Послу в любом случае придется рассказать все с самого начала, а она возьмет себя в руки и не станет витать в облаках, тем более облака эти давным-давно рассеяны ветрами.

– В таком случае разрешите откланяться, уже поздно.

– До свидания, сударь.

Кто же это сказал, что в визитах Питера Хогберда есть особенная прелесть? Дескать, радость, которую испытываешь, видя, как за бароном закрывается дверь, перевешивает огорчение, вызванное видом его физиономии. Но неужели Адриан умирает? А почему бы и нет – Эсперадор давно болен, и ему уже под восемьдесят. А тогда? Сколько же было ему тогда? Ей – семнадцать, Анэсти двадцать шесть, а Адриану… Тридцать семь или тридцать восемь. Он хотел, чтоб Матильда осталась в Агарисе, а она, дура, не поняла. Ей был нужен только Анэсти с его голубыми глазками и нытьем, а теперь уже поздно… Шад не вернулся, а Адриан стал Эсперадором и теперь умирает. Ему уже все равно, да и ей тоже.

Матильда тихонько свистнула, призывая Мупу. О политике она подумает завтра, а сегодня помянет молодость старым кэналлийским. И вообще нет ничего глупее расчувствовавшихся старух. Что прошло, то прошло.

3

За дверью раздался истошный вопль, и Эпинэ с удовольствием проснулся. Самая противная реальность была лучше сна, в котором он оказался одной из голов дурацкого Зверя. Перед ним стояла огромная дубовая шкатулка, наполненная вареной морковью. Ее нужно было съесть во имя победы Раканов, но, сколько Робер ни жевал, проклятая морковка не убывала.

Когда неизвестная женщина вырвала Иноходца из объятий кошмара, он еще ощущал во рту ненавистный сладковатый привкус. Робер вскочил и высек огонь, думая лишь о том, чем бы запить приснившуюся муть. За окном висела густая, синяя мгла, судя по всему, ночь едва перевалила за половину, можно спать и спать. В буфете отыскалась бутылка «Девичьих слез» – последняя из принесенных Мэллит, но откупорить ее Робер не успел. Вопль повторился, к нему присоединился другой и третий. Теперь орали по всему дому. Талигоец помянул Разрубленного Змея, закатных тварей, Леворукого и прочие прелести и потянулся за рубашкой.

Одевался Иноходец под несмолкающие крики, которые были какими-то странными. Эпинэ в своей жизни побывал во всяких переделках, но ничего подобного ему слышать не доводилось. Опоясавшись шпагой и кинжалом, талигоец выскочил в коридор и столкнулся с толстым хозяином, на котором висела его тощая чернобровая супруга. Женщина самозабвенно вопила, мужчина казался раздраженным и слегка испуганным.

– Что случилось? Пожар?

– Крысы, сударь, – несколько неуверенно пробормотал трактирщик, – как есть рехнулись.

– Крысы? – потряс головой Иноходец.

– Они… Помолчи, Анита. Да вы в окошко гляньте, сами увидите…

Совет показался Роберу разумным, и он подошел к небольшому чистенькому окошку, на котором торчал горшок с разлапистым пестрым цветком. До рассвета было далеко, но Агарис славился своими фонарщиками, так что света хватало. Сначала талигоец ничего не понял, потом до него дошло – улицу запрудили крысы.

Твари сплошным потоком текли вниз, к городским воротам. Зрелище было столь странным и жутким, что Эпинэ ущипнул себя за ухо, чтоб проснуться. Боль не помогла – крысы никуда не делись. Анита вновь заорала, и Робер отчего-то разозлился сначала на нее, потом на себя. Смотреть на живую реку было противно и страшно, но привыкший идти навстречу страху Эпинэ спустился вниз. Парадная дверь была заперта и завалена тяжелыми дубовыми стульями, и талигоец воспользовался ведущим во двор черным ходом, предварительно отодвинул внушительный сундук.

Двор был пуст, если не считать груды бочек и пары толстых котов, настороженно замерших у запертых и подпертых перевернутой телегой ворот. В Агарисе, как и во всех эсператистских землях, спутниц Леворукого не жаловали, но трактирщики и повара, выбирая между оскорбившими Создателя кошками[98] и грызущими припасы мышками, предпочитали первых, а церковники, исключая разве что самых рьяных, закрывали на это глаза. Считалось, что кошки, как и мыши с крысами, заводятся сами и извести их невозможно. Эпинэ, хмыкнув при виде разожравшихся желтоглазых хищников, вскочил на телегу, ухватился за кромку стены, подтянулся и уселся на толстой воротной перекладине. Крысы продолжали свой марш, не обращая никакого внимания ни на Эпинэ, ни на то и дело вспарывающие тишину крики, ни на мелькавшие в домах огни.

Робер знал, что серые твари покидают обреченные корабли, но почему они уходят из города? Вроде бы где-то на севере Седых земель живут какие-то похожие на мышей существа, которые порой сходят с ума и тысячами топятся в море. Может, агарисские крысы тоже рехнулись? Наследник рода Эпинэ, сам не зная почему, не мог оторвать взгляда от диковинного зрелища. Он не знал, сколько прошло времени, оно, казалось, остановилось, бьющийся в стены домов и заборы серый поток тек и тек, в ночной мгле покидающие город животные сливались друг с другом.

Где-то ударил колокол, ему ответил другой, над городом, смешиваясь с женскими воплями, поплыл скорбный, торжественный перезвон, навевая мысли о скоротечности бытия и ничтожности человеческой. Крысы все еще шли, но их стало заметно меньше, они больше не напирали друг на друга, а скоро поток и вовсе разделился на два ручейка – зверьки схлынули с дороги и теперь бежали, прижимаясь к стенкам домов. Близилось утро, на позеленевшем безоблачном небе мерцали звезды, острые, как конец иглы. Робер в последний раз глянул вниз и спрыгнул на землю. Спать не хотелось, и Эпинэ, как всегда, когда его тревожило что-то непонятное, забежал на конюшню.

Лошади не спали – волновались, мориск Робера немедленно учуял хозяина и призывно заржал, Эпинэ прошел к жеребцу, Шад топнул ногой и потянулся мордой к хозяину. Они были вместе очень недолго, но Эпинэ успел покорить сердце мориска.

– Такие дела, сударь, – выглянувший на шум конюх изнывал от желания поговорить, – не иначе Великий Суд скоро, отродясь такого не видал.

– Крысы? – Талигоец протянул Шаду морковку.

– Они, подлюки, всю ночь шли. Я здесь ночевал – Фиалка вот-вот разродиться должна, и вдруг как бросятся изо всех углов, как побегут, прямо по мне. И все во двор! Я спервоначалу решил, что горим, ан нет! Прошелся по конюшне – ни дыма тебе, ни огня, а лошадки волнуются. Я к хозяину, бужу, стало быть. Он меня облаял по первости, а как глянет в окно! Мама родная! Крысы, да здоровые такие, придворные, видать. Крысью матерь на горбу тащили, тьфу, мерзость!

– Крысью матерь? – переспросил Робер. – Я думал, сказки это!

– Как же сказки, – вскинулся старик, – мулы и те знают – в каждом местечке у крыс есть королева. Здоровая, что твоя собака!

– И ты так вот в темноте и рассмотрел?

– Да так вот и рассмотрел, господин хороший. Как есть с собаку, а при ней холуев дюжины две. Эти трошки поменьше, но все одно – жуть. Не к добру это! Ох, сударь, прощения просим, никак Фиалка!

– Помочь?

– Спасибо скажем, господин хороший. Оболтусов моих сейчас не докличешься! Только не зазорно ли вам?

– Чушь, Джулио, я вырос на конюшнях. У меня на гербе лошади, а ты – зазорно. Пошли…

Они провозились часа три, когда все закончилось, никаких крыс не было и в помине, на улице было тихо и пустынно. Эсперадор все-таки умер, потому и звонили, как он сразу не сообразил.

В знак траура уличная торговля была запрещена. Уставший Робер немного постоял у открытых ворот – молчаливая Калья Меркана казалась таким же мо́роком, как и заполненная уходящими грызунами. Надо же, крысья матерь!.. Хоть одна сказка оказалась правдой, и на том спасибо. Жаль, он не видел, ну да не гнаться ж за тварями. Теперь чашу пунша и спать. До вечера!

Вернуться Робер решил черным ходом и по дороге чуть не наступил на кота, караулившего лежащий на боку сапог, видимо, принадлежавший кому-то из слуг. Здоровенный рыжак злобно зыркнул на человека и исчез. Сам не зная почему, Эпинэ поднял сапог и хорошенько тряханул. К ногам талигойца свалился окровавленный крысенок, видимо, отставший от своих, побывавший в кошачьих лапах и как-то вырвавшийся. Самым умным было его добить, но добивать кого бы то ни было Иноходец не умел. Робер оглянулся – кот исчез, людей тоже не было видно. Талигоец вслух обозвал себя придурком и осторожно поднял жалкий серо-красный комочек.

Глава 3

Оллария

«Le Neuf des Épées»[99]

1

Требуя оседлать Баловника, Ричард боялся, что его не станут слушать, но конюх, как ни в чем не бывало, исполнил приказ, а привратник открыл ворота. Оруженосец Первого маршала и впрямь мог делать все, что заблагорассудится. Дик непонятно зачем сказал, что едет в город и вернется к вечеру, слуга невозмутимо наклонил голову, и юноша, покинув особняк Ворона, поехал в сторону Огородного предместья.

Баловник с опаской косился на прохожих, Оллария надорскому жеребцу не нравилась, и Дик был с ним совершенно согласен. Юноша жалел, что взял молодого и диковатого Баловника, а не более спокойного Руфуса, на котором можно было ездить без опаски. Столица и для Ричарда, и для его коня была слишком шумной. Шумной и равнодушной, король оказался жалким и отвратительным, эр – насмешливым и злым, но королева…

Эр Август не зря говорил, что век рыцарей прошел… В прежние времена Люди Чести были б счастливы умереть за Катарину Ариго, а теперь она одна среди врагов и ничтожеств. Даже он, Ричард Окделл, и тот носит черное и синее. И все равно Ее Величество сказала, что верит в него. Вернее, она сказала не совсем то, и вообще ее слова были обращены к Рокэ…

Ричард еще в Лаик узнал, что Первый маршал – любовник королевы, но тогда юноша еще не видел Катарину. Неужели это правда? Не может быть, это неправильно, несправедливо, мерзко! Добро не может принадлежать Злу, а Свет – Тьме. Как женщина из дома Ариго могла сойтись с потомком погубившего Талигойю предателя, подавившего поднятое Людьми Чести восстание, в котором были замешаны и близкие родичи Ариго, не говоря уж об их сюзеренах?![100]

Юноша понимал, что его эр красив, силен и удачлив, но ведь есть в этой жизни более важные вещи. Ричард отказывался верить слухам. Катарину оклеветали, как оклеветали его самого, объявив Сузой-Музой! Но ведь он, сын Эгмонта Окделла, убитого Рокэ Алвой, принес присягу его убийце. Катарину, как и его, тоже могли застать врасплох, но это не любовь! Не любовь! Королева не казалась счастливой при виде Рокэ Алвы, она даже подарку не обрадовалась. Ее Величество боится маршала. Маршала и Дорака. Заложница на троне…

Ричард старательно гнал от себя видение, но воображение раз за разом рисовало Первого маршала, застегивающего на шее Катарины тонкую золотую цепочку. На самом деле этого не было – королева надела подарок сама, но это из-за этикета. Рокэ потрясающе красив, и королева его любит. Она его любит, а он подарил ей камень, который стоит дороже надорского замка со всеми его обитателями. Дик понял, что совсем запутался, и помочь ему мог только кансилльер. Переговорить с эром Августом во дворце не получилось – Штанцлер уединился с королем, даже не кивнув Дику, а маршал недвусмысленно объяснил оруженосцу, что тот свободен. Пришлось уйти.

Лишь выбравшись из дворца, Ричард понял, что идти ему некуда – знакомых и друзей в столице у Повелителя Скал не оказалось. Кроме Наля. Но где живет кузен, Дик не знал. Пришлось вернуться в особняк Алвы. Ричард всю ночь простоял у окна, поджидая своего эра, но тот не пришел. Ричарду то казалось, что он знает, где ночует Рокэ, то он убеждал себя, что в день рождения Ее Величество не останется одна, и маршал или играет в карты, или пьет с другими вельможами. К утру в голове у юноши осталась одна-единственная мысль – найти эра Августа и спросить. Он мог думать лишь о королеве. Печальная юная женщина в роскошном тяжелом платье неотступно стояла перед мысленным взором Дикона. Жизнерадостный утренний город со всеми его торговцами, служанками, диким виноградом на стенах, пестрыми вывесками, дворцами и церквями не мог отвлечь юношу от короткой вчерашней встречи

Как ни странно, жилище кансилльера Ричард нашел сразу. Трехэтажный приземистый дом живо напоминал самого Августа – надежный, неброский и вместе с тем внушительный. Привратник долго рассматривал молодого дворянина на высоком короткохвостом коне, а потом сказал, что господина Штанцлера нет дома. Ричард вздохнул и медленно поехал вдоль серой каменной стены, не представляя, что делать дальше – ждать в каком-нибудь трактире или вернуться в особняк Алвы. Назвать это место своим домом было невозможно.

– Молодой господин! Постойте… Молодой господин! – Дик оглянулся. Его догонял слуга в серо-зеленой ливрее.

– Что такое?

– Молодой господин, вас просят вернуться.

Дик, уже ничего не понимая, повернул назад. Давешний привратник встретил его потерянным взглядом, но калитку распахнул, передав гостя с рук на руки конюху и лакею. Первый принялся успокаивать раздраженного Баловника, второй препроводил юношу в мрачноватую комнату, живо напоминавшую залы Надора. Кансилльер не нуждался в показной роскоши.

– Рад тебя видеть, мой мальчик!

– Эр Август… Вы дома?!

– Для всех меня нет, но не для тебя… Я случайно увидел тебя через окно и послал слугу. Ты поступил неосторожно, явившись сюда… Я же предупреждал…

– Но… Мне очень нужно с вами поговорить… А во дворце не получилось.

– Конечно, мы поговорим, – вздохнул Штанцлер, – а во дворце и не могло получиться. Я – кансилльер, ты – оруженосец. Если б ты не пришел сегодня, я б нашел тебя завтра. Давай договоримся таким образом – ты приходишь ко мне только в самом крайнем случае.

– Простите, эр Август.

– Все в порядке, Дикон. Как тебе понравился дворец и Их Величества?

Дворец? Их Величества? Катарина Ариго и мерзкий толстяк, берущий ее за руку?! Кровавая звезда в руках маршала… Кровавая звезда на шее королевы.

– Эр Август… А правда, что… Что Ее Величество и… Ну, говорят, Рокэ Алва…

Кансилльер внимательно посмотрел на Дика и вздохнул.

– Иногда мне хочется придушить твою мать, хоть она и замечательная женщина. Ей бы родиться пятьсот лет назад – цены б ей не было, но сегодня по рыцарскому кодексу не живет никто. Ты садись, – Август указал юноше на глубокое кресло, – можешь с ногами. Разговор у нас, Дикон, будет долгий и гнусный. Ты имеешь право знать правду, но я тебя прошу об одном – не суди опрометчиво. Хорошо быть чистым, но непросто.

Разумеется, если ты живешь в свободной стране, если ты сам силен и честен, ты таким и останешься. Если ты слаб, никому не интересен и сослан в провинцию, ты не замараешься даже в нынешнем Талиге, но в столице… Тут или сломаешь шею и подставишь под топор тех, кто тебе верит, или научишься пусть не врать, но хотя бы молчать. Ты меня понимаешь?

– Да, эр… То есть не совсем.

– В Надоре путают жизнь и баллады, этого не следует делать. Я не согласен с Эйвоном и твоей матерью, Дикон, хоть и пошел у них на поводу. Тебе надо было рассказать все с самого начала, а мы выжидали… Вот и дождались, что ты оказался у Рокэ. Короче, я буду говорить, а ты перебивай, если чего-то не поймешь. Тебя по молодости лет больше всего волнует честь королевы? Так вот, ты окажешь Катарине дурную услугу, если станешь бросаться на всякого, кто болтает о ее связи с маршалом.

– Значит, все так и есть?

– И так, и не так. Дети королевы – все трое – от Ворона. Фердинанд не способен быть отцом, а Дораку нужны наследники. Катарина Ариго была вынуждена… Она с самого начала понимала, на что идет, всем бы такое мужество! А потом, Ворон, каков бы он ни был, все-таки Повелитель Ветров. Лучше кровь Алвы, чем Олларов, хотя я все же надеюсь на возвращение законного государя. Надеюсь, но готовлюсь к худшему.

Кстати говоря, по-своему Дорак прав. Если считать нынешнюю династию законной, и если она пресечется, на трон должны сесть герцоги Алва. Когда единственный сын узурпатора был болен, Франциск Оллар написал завещание, в котором назначал своим преемником пасынка и его потомков. Такова была воля Франциска Оллара, которую никто не отменял.

Что еще ты слышал?

– Король… Он тоже…

– Любовник маршала? Тоже правда, причем не только король. Ворон иногда развлекается с мужчинами. Впрочем, дело тут не в похоти, а в скверном характере. Рокэ нравится играть с огнем и унижать других, особенно Людей Чести. Пару лет назад… Короче, была история с одним юношей из хорошего дома. Ворон его опозорил просто со скуки, хотя мальчишка тоже виноват – нельзя забывать свое имя, – Кансилльер махнул рукой. – Чем меньше ты будешь думать об этой грязи, тем лучше. Нам есть о чем поговорить и без этого. Ты сделал глупость, Дикон, но не сделать ее ты не мог. Я боюсь за тебя.

– Вы думаете, что Ворон…

– Ну, Рокэ тебя хотя бы не убьет, хотя лучше не попадаться ему под руку, когда он пьян. Другое дело, что помощи и защиты от такого эра тоже не дождешься. Тебе придется мириться с его обществом, но люди должны видеть, что сын Эгмонта всего лишь исполняет присягу. Кстати, воспользуйся случаем, чтоб пополнить свои знания – у отца Алвы была роскошная библиотека, сейчас, насколько мне известно, в ней никто не бывает.

– Эр Август, у меня была ранена рука, и Рокэ Алва меня вылечил.

– Ничего удивительного, кэналлийцы разбираются в ранах не хуже морисков. Тут тебе и впрямь повезло, но вот все остальное…

Дикон во все глаза смотрел на кансилльера. Штанцлер вздохнул.

– Надеюсь, ты не забыл, с чего начался наш разговор?

– Эр Август!

– Ричард, я очень боюсь, что от тебя так или иначе попробуют избавиться. Дорак попробует. Как это ни смешно, самое безопасное для тебя место – особняк Алвы, но ты не можешь сидеть там безвылазно. Если ты станешь хвостом ходить за Вороном, рано или поздно и скорее рано, чем поздно, скажут, что Ворон развратил сына Эгмонта Окделла.

– Эр Август!

– Молчи! Я понимаю, что этому не бывать, но сплетникам не объяснишь. Да и Дорак постарается, а Ворон, как и прошлый раз, не будет говорить ни да, ни нет, но так, что все решат – да. Тебе нужно вести нормальную жизнь молодого человека, Дикон, – бывать в городе, встречаться со своими сверстниками, ухаживать за девушками. Но упаси тебя Создатель от стычек с молодыми дрянями вроде Эстебана или Северина. И никаких дуэлей! Слышишь, никаких! По крайней мере, пока у тебя не появятся друзья, готовые обнажить за тебя шпаги.

– Я понял.

– Надеюсь. Постарайся никуда не ходить без Реджинальда. Эстебан, к несчастью, остался в Олларии, а он тебя ненавидит. Потому что завидует.

– Мне? – Дик был искренне поражен. – Эстебан был первым унаром. Он богатый, знатный…

– Ну и что? Зато ты – герцог Окделл, а он – всего лишь Колиньяр. «Навозники», как бы ни задирали нос, в глубине души завидуют истинным дворянам, пусть те трижды бедны и в опале. Мало того, Эстебан тебя ненавидит из-за маршала. Он в Лаик был первым, он спит и видит стать таким же, как Алва, а тот берет Ричарда Окделла! От Эстебана можно ждать любых каверз… Самое малое – это вызов, и ты сам говорил, что он сильнее, значит, ты не должен драться ни в коем случае!

– Но дуэль – дело чести, – пробормотал Ричард.

– Чести, но не глупости, а сын Эгмонта не должен выглядеть глупо. Сын Эгмонта не должен проигрывать. Сын Эгмонта должен выжить и отомстить. Поэтому тебе лучше не встречаться с теми, кто может навязать тебе дуэль. Пока.

– Навязать?

– Ты же не выдержишь, если начнут оскорблять твоего отца или… Или королеву.

Дик вздохнул. Если «навозник» посмеет сказать хоть слово об Эгмонте Окделле или Катарине Ариго, он и впрямь не удержится.

– Ты не любишь лгать и отвечаешь за свои слова. Это хорошо, хоть и опасно. Обещай мне никуда не ходить без Реджинальда и тех, с кем он тебя познакомит, избегать ссор с «навозниками» и держаться от своего эра как можно дальше. Последнее нетрудно. Рокэ быстро забывает о своих игрушках. Ему нет дела ни до кого, кроме собственной персоны.

Это было правдой, эр разговаривал со своим оруженосцем всего дважды – первый раз, когда перевязал ему руку, и второй, когда они ездили во дворец.

– Эр Август, а почему…

– Почему он вообще тебя взял?

– Да.

– Почему Рокэ Алва что-то делает, не знает даже сам Рокэ Алва. Маршал давно ходит по грани безумия. Скорее всего, он решил развлечься. Или отомстить.

– Развлечься? Эр Август, когда мы были на приеме, к нам пристал такой толстый маркиз…

– Маркиз Фарнэби, маркус Фарнэби.

– Наверное… Они говорили с Рокэ… Я понял, что Ворон меня взял назло Дораку.

– И это тоже. Если б Алве Создатель приказал одно, а Чужой – другое, он придумал бы что-то третье, оскорбительное для обоих. Но в безумии Алвы есть свой принцип – он всегда делает то, чего никто не ждет, но что бьет по всем. Взяв тебя, он выставил Людей Чести трусами, показал Дораку, что тот ему не указ, и отплатил Ариго за его, скажем прямо, глупость. Я предупреждал Ги…

– А что сделал граф Ариго?

– Купил у охотников из Мон-Нуар живого ворона, держит у себя в клетке и учит говорить. Разумеется, Алва об этом донесли. Все ждали, что он через родичей-морисков добудет себе леопарда[101] и станет водить на сворке, но Алва предпочел взять на сворку сына Эгмонта Окделла, лучшего друга Ги.

– Я не знал…

– Ты и не должен был знать. Виноват я. Я должен был, как это сделал фок Варзов, – прилюдно попросить Лучших Людей отпустить Ричарда Окделла домой. К больной матери.

– Но матушка здорова.

– Иногда приходится лгать, Дикон. Не хочу кривить душой, даже не будь у меня оруженосца, после слов Дорака на Совете, я б тебя не взял. Открыто идти против кардинала НАМ, Людям Чести, сейчас нельзя… Ладно, что сделано, то сделано, надо думать, как жить дальше.

2

Все астрологи в каком-то смысле безумны, но то, что спятил именно тот, к которому ходили Альдо Ракан и Робер Эпинэ, кардиналу Талига очень не нравилось. Что такого раскопал какой-то там Домециус в гороскопах давным-давно мертвых людей? Или причина его сумасшествия кроется в другом? Совпадение? Испуг? Порча?

Ученые мужи который век спорят о том, что может и чего не может магия. Теоретически доказано, что возможны заклятия и ритуалы, при помощи которых реально убивать, сводить с ума, внушать любовь и ненависть. Фома Гайифский обосновывает возможность создания разрушающих наведенные чары амулетов и амулетов, позволяющих превращаться в зверей, птиц и даже неодушевленные предметы. Фаустус Борн пишет трактат за трактатом о том, что волшба осуществима лишь в некоторых, исполненных особенных свойств местах. Нафанаилская школа стоит на том, что каждый человек может обнаружить сродство одному из направлений магии и при этом никогда не овладеет остальными. С ними спорят маги Дриксен, утверждающие, что волшба – прерогатива избранных. Впрочем, сходясь в главном, дриксенцы ломают копья и промеж собой – одни стоят на том, что способности к колдовству могут быть лишь наследственными, другие считают, что все определяет расположение звезд в момент первого крика, а третьи полагают равно обязательными оба условия.

Немало сторонников имела и легенда о «памяти крови», пробудив которую якобы можно узнать о событиях, свидетелем которых был предок ныне живущего. Про попытки тем или иным способом узнать будущее и говорить нечего – каждый второй магический фолиант путано и витиевато рассказывал то о пророческих снах и видениях, то о считывании грядущих событий по картам, расплавленному воску, полету птиц, вечерним облакам.

Рассуждения магов были умны, многословны и укладывались в стройные схемы, но Сильвестр не мог припомнить, чтобы кто-то хоть когда-нибудь добился реальных результатов. Легенды и предания были полны любовных напитков, пронзенных булавками восковых фигурок и зачарованных колец, но в жизни колдуны оказывались обычными жуликами. Считалось доказанным, что магией владеют гоганы и мориски, но и те и другие не спешили пускать в ход волшбу: первые добивались своего золотом, вторые – булатом.

Выходит, агарисский звездочет сошел с ума потому, что ему так захотелось? Прознатчик доносит, что ничего подозрительного в доме и в окрестностях не наблюдалось, просто человек взял и вообразил себя крысой. Крысой, на которую идет охота.

Среди бумаг Домециуса на видном месте лежали труды известных астрологов, разбиравших гороскопы Эрнани Ракана, и тех, кто так или иначе был связан с его гибелью. Сильвестр потребовал принести себе те же книги и обнаружил, что ими интересовался сгинувший в окрестностях Лаик Герман. В Лаик учился потомок Алана Окделла, которого взял к себе наследник Рамиро Алвы, и там же хранились полные сведения о жизни и смерти всех бывших унаров. Похоже, это и стало причиной затворничества Германа, но что тот искал, оставалось непонятным. Зачем талантливому и знатному человеку понадобилось заживо хоронить себя в Лаик, Сильвестр не понимал, но не мешал мальчишке копаться в старых книгах, надеясь, что рано или поздно тот образумится.

Кардинал неплохо разбирался в астрологии, но до Германа ему было далеко. Квентин Дорак и будущая мать Германа Лилиана Эстен вместе росли, и Его Высокопреосвященство принимал большое участие в сыне подруги юности, тем более мальчик подавал большие надежды и как сьентифик[102], и как политик, но в один прекрасный день Герману взбрело в голову перебраться в Лаик и заняться историей поместья. Молодой человек свято верил, что нет тайн, которые нельзя разгадать, и надеялся перекинуть мостик от теоретической магии к практической. Неужели Германа убили из-за его розысков? Похоже на то.

Последним священника видел капитан Арамона. По словам этого дурака и пьяницы, капеллан Лаик был одет по-дорожному, очень торопился, и с ним вместе был один из унаров. На следующий день лошади, на которых уехали Герман и мальчик, обнаружились неподалеку от переправы через Данар, но всадники как сквозь землю провалились. Прознатчики кардинала обшаривали округу два месяца – ничего, если не считать, что поисками заинтересовались люди кансилльера. Это косвенным образом оправдывало Штанцлера, но никоим образом не объясняло, что же произошло.

Сильвестр предполагал убийство, но кому понадобилось убивать священника и юношу, и как преступники умудрились спрятать тела, что их никто не нашел? В книгах и записях Германа многое крутилось вокруг событий четырехсотлетней давности. Сын Лилианы чуть ли не по минутам восстановил последние дни Кабитэлы. Были там и гороскопы, но Герман пошел дальше Домециуса, отслеживая судьбы потомков Раканов, Алвы, Приддов, Окделлов. Особенно его занимали сгинувший в Мон Нуар внук Рамиро Алвы и… Эгмонт Окделл.

Вряд ли можно списать на случайность, что в Агарисе сходит с ума астролог, копавшийся в жизни Раканов по просьбе наследника, а в окрестностях Олларии в то же время пропадает священник и историк, увлеченный той же эпохой. Только кто мог узнать о занятиях фабианского капеллана, если его штудии стали новостью даже для кардинала? Оставалось одно – шаг за шагом пройти путем Германа, пытаясь понять, что означают пометки на полях старых рукописей.

Сильвестр пригубил остывший шадди, придвинул внушительную книгу и склонился над чертежами, на которые умелая рука нанесла то, что творилось на небесах в миг рождения и в миг смерти пятерых человек. Астрология – не гадание со свечами и не разноцветные картинки, это – наука, в которой все строится на расчетах. Другое дело, что звезды не приказывают, а советуют, и что жизнь человека – это столкновение его воли с судьбой. Небо вытряхивает на новорожденного кучу возможностей, а какие пойдут в ход, зависит от множества обстоятельств. Одно и то же качество может проявиться совершенно по-разному.

Итак, Эрнани Ракан – последний талигойский король. Прожил сорок восемь лет и три месяца. Гороскоп твердил о его проницательности, уме и дальновидности, но слабое здоровье и покладистый нрав более приличествовали отшельнику, чем государю. Дальше шли комбинации и сочетания, которые можно было трактовать и так, и эдак. Небеса грозили покойному королю бездетностью, возможной гибелью первенца между девятью и десятью годами, его же распутством и непочтительностью. Эрнани мог остаться одиноким, но мог и жениться, его ждало неслыханное предательство и столь же неслыханная верность. Король должен был прожить до девяносто шести лет, если б не умер от тяжелой болезни в двадцать два года, в тридцать четыре года и в сорок, но назло всем звездам был предательски убит в сорок восемь, когда небо сулило ему всего лишь изгнание или изнурительную болезнь…

– Ваше Высокопреосвященство, – возникший на пороге секретарь явно побаивался своего патрона, – прибыл маршал Варзов.

– Просите, – кардинал с чувством школярского облегчения убрал фолиант в нижний ящик. Маршал принадлежит этому миру, с ним все ясно и понятно, он будет говорить об армиях Гаунау и Дриксен, мортирах, мушкетах, зимних сапогах. Ему нет дела ни до предчувствий, ни до старых загадок, и он прав – нужно думать о настоящем и будущем, а не о прошлом.

3

На печати красовались дубовая ветвь и секира. Наль! Кузен приглашал вместе с ним и его приятелями сходить в знаменитую на всю Олларию таверну «Острая шпора» посмотреть петушиные бои. Наль обещал ждать у ворот в пять часов пополудни, так как заходить в дом Алвы выше его сил. Времени оставалось в обрез, и Ричард, отложив письмо, принялся собираться. Петушиные бои восторга у Дика не вызвали, а матушка и Эйвон и вовсе почитали их развлечением «навозников», но эр Август говорил, что нужно вести себя так же, как и его сверстники. Сверстники пропадают в «Острой шпоре», значит, он пойдет туда же. Интересно, знает ли Эйвон, где бывает его сын? Вряд ли. Значит, и об их походе в Надоре не узнают.

Дик взглянул на свое черно-синее отражение, в который раз огорчившись, что не может носить цвета Ариго, и вышел. Кузен предупреждал, что в «Острой шпоре» не было конюшен, но Дика это лишь порадовало. Баловник не только не привык к столичной суете, но и с каждой поездкой становился все более нервным, доставляя своему хозяину прорву неприятных мгновений. Была и другая причина – короткохвостый жеребчик заметно проигрывал в сравнении с линарцами и морисками, на которых ездили молодые дворяне, а Дику не хотелось стать предметом насмешек, тем более, седло и сбруя помнили еще деда Ричарда. Зато платье оруженосца было отменным, его портил только герб Алвы.

Наль быстро оглядел родича, но не сказал ничего, только улыбнулся и представил своих знакомых. Высокий румяный Дитрих Ластерхафт спросил Дика, какой из боевых пород он отдает предпочтение. Ричард замялся, Наль быстро сказал, что нет петухов лучше серых из Тарнау. Кареглазый Леон Дюгуа возразил, что тарнау лучше многих, но до красных из Вернигероде им далеко.

– Только серый! – Наль с возмущенным видом обернулся к Дику. – Ставь на тарнау и никогда не проиграешь.

– Бред, – отрезал Леон, – Ричард, не делайте глупости, не ставьте на серого. И уж тем более на черного или синего. Бойцовый петух может быть только красным! Красный разделает всех!

– Кроме серого, – стоял на своем Наль.

– Надо смотреть не на цвет, а на самого петуха, – рассудительно заметил Дитрих. – Вы б еще сказали, что Ворон всех бьет, потому что у него волосы черные.

– Сравнил!

– А в чем разница? Алва самого Леворукого завалит, а красавчика Асканио можно веником пришибить, а масть у них одна. Я вам вот что скажу, Дик, выбирая петуха, смотрите не на цвет, а на гребень и шпоры. Ну и точный вес узнать не мешает.

Ричард благодарно кивнул, прикидывая, сколько из своих довольно-таки скудных средств придется оставить в «Острой шпоре». Талом или даже двумя он может рискнуть, но не больше. Леон и Наль продолжали свой спор, а Дитрих поучения. Дикон узнал немало нового о том, как выбирают и тренируют петухов, и кое-что постарался запомнить на случай, если кто-нибудь когда-нибудь спросит его мнение.

Когда они добрались до «Шпоры», голова Ричарда шла кругом от красных, синих, пестрых, серых, черных. Слуга в куртке, на которой была вышита петушиная голова, радостно приветствовал молодых господ и повел в глубь дома. Наль, Леон и Дитрих то и дело с кем-то раскланивались, было ясно, что здесь они частые гости. Помещение для боев оказалось большим, куда больше, чем думалось Дику, и представляло собой некое подобие амфитеатра с покрытым желтым сукном возвышением в пару бье[103] посредине. Туда, как пояснил Дитрих, допускались те, кто следит за ходом боя с правом подзадоривания петухов. В центре были проведены линии боя. Вокруг сцены были расставлены скамьи, занятые дворянами, выше и сзади толпились простолюдины.

Со скамьи, к которой их провел слуга, было прекрасно видно место будущего сражения. Дик со странным чувством смотрел, как петухов взвешивают, замеряют в обхвате, разделяют на пары и вновь рассаживают по корзинам. Все птицы казались юноше одинаковыми, но знатоки загодя выискивали будущих победителей. Кто-то хвалил ноги, кто-то шпоры, кто-то смотрел, правильно ли подстрижены хвосты, крылья и «ожерелья», кто-то что-то ругал. Спор о цвете был хотя бы понятен, но это…

Сначала дрались совсем еще молодые петушки. В первом бою красный и черный, во втором – двое синих. Драки были совсем короткими – минут по десять, а ставок почти не было. Затем выпустили петухов-задир – черного и синего. Эти продержались минут пятнадцать, изрядно отделав друг друга. В конце концов синий нанес черному решающий удар, тот свалился замертво, и его унесли.

– Теперь гляди в оба, – шепнул Наль, – четвертый бой первый из главных.

Дик уже знал, что за вечер проводится шестнадцать боев, ни больше и ни меньше, и лучших петухов выпускают в четвертом, восьмом, двенадцатом и шестнадцатом. Помощники судьи вынули из корзин и высоко подняли противников – серого и красного. Дитрих заметил, что хороши оба. Гребни бойцов прямо-таки пылают, шпоры – острые и длинные, загнуты вниз, как и требуется для первоклассных бойцов.

– Сколько весит? – выкрикнул полный дворянин в годах, сидевший на первой скамейке.

– Две с половиной пессаны[104], – ответил устроитель.

– Тарнау больше! – шепнул Наль. – Ему три года, а шпоры-то, шпоры! Острее не бывает.

– Шпоры, – передразнил Леон. – Красного, чтоб ты знал, последние два месяца тренировали, а потом дали отдохнуть. Он только и мечтает, чтоб подраться

– Громко кукарекнуть не значит хорошо ударить! – ответил поговоркой кузен.

– Тарнау лучше держится, и оперение у него попышнее, – встрял в разговор сидевший рядом гвардеец.

– Глупости, ничего это не значит, – возмутился Леон.

– И то верно. Не в корзинке счастье, а в петухе.

Наль и Дитрих все же сошлись на том, что нужно ставить на серого, тот и впрямь выглядел внушительней будущего соперника, но Ричард решил рискнуть. Если он поступит, как кузен, подумают, что у него нет своего мнения и он пляшет под дудку родича. В конце концов, тал не деньги, вернее не столь уж большие деньги, по крайней мере для столицы. Ничего стоящего на них не купишь. Когда заключали пари, Ричард слегка скривил уголки губ, как это делал его эр, и поставил на вернигероде.

Устроители одновременно посадили своих птиц на черту и отступили. Петухи отряхнулись и принялись недоброжелательно и пристально разглядывать друг друга, а затем, словно по сигналу, подскочили и бросились вперед, столкнувшись грудью. Полетели перья.

– Надо же… – выдохнул гвардеец. – Равные… Леворукий их побери!

– Тарнау трусит, – выкрикнул Леон.

– Вот еще, – вскинулся Наль, – он еще и не начинал.

Петухи, не обращая внимание на выкрики двуногих и бескрылых, продолжали молотить друг друга. Минут десять драка шла с равным успехом, затем серый рванулся вперед и задал красному жару.

– Тарнау, вперед! – заорал кузен.

– О, уже верхом…

– Умница!

– Разрубленный Змей, ну, что ж это такое?!

– Плакали твои денежки!

– Орел!

– Так его!

Тарнау и впрямь оседлал вернегероде, угощая его шпорами. Дик мимоходом пожалел свой тал, но зрелище увлекло. Судья ударил в небольшой колокол, и устроители разняли бойцов, высвободив окровавленные шпоры серого из красных перьев. Судья поочередно осмотрел птиц и кивнул. Помощники взяли покалеченных птиц и поставили на внутреннюю черту. И тарнау, и вернегероде выглядели не лучшим образом – окровавленные и ободранные, они казались жалкой пародией на роскошных птиц, предъявленных зрителям четверть часа тому назад. Враги стояли там, где их поставили, косясь друг на друга скорее с грустью, чем со злобой, желанья возобновить драку они не проявляли.

Судья принялся считать – десять, двадцать, тридцать, сорок…

– Если на счете «сто» петухи не вернутся в бой, – пояснил Дитрих, – их попытаются раззадорить. Не поможет – объявят ничью.

Судья кончил считать и ударил в свой колокол. Устроители взяли птиц, еще раз осмотрели и снова поставили, на этот раз не на черту, а клюв к клюву. Петухи немного постояли, напоминая пьяных, затем вернегероде бросился вперед. Один удар, и тарнау свалился и остался лежать, даже не пытаясь подняться.

– Новичкам всегда везет, – Наль улыбнулся Дику, – талов восемь ты точно выиграл, а то и все десять. О, гляньте-ка, и когда он заявился!

Дик, немного пьяный от азарта и выигрыша, посмотрел туда, куда указывал Наль, и увидел Эстебана. Этого еще не хватало! Юноша сделал вид, что не узнал своего врага, но радость куда-то улетела, зато на память пришли слова эра Августа об осторожности. Кансилльер прав, ему незачем встречаться с Эстебаном.

– Наль!

– Что?

– Я пойду…

– Почему? Из-за «навозника»?

– Эр Август велел мне с ним не связываться.

– Погоди, я с тобой!

– Не надо, тогда он сразу догадается.

– И все-таки я с тобой… Ты же без коня

– Ничего страшного. Наль, ну, пожалуйста…

– Ну, как хочешь. Я твой выигрыш заберу? Потом при встрече отдам.

– Конечно. – Дик осторожно выбрался из зала, внимания на него никто не обратил, мало ли кто и зачем выходит. Собравшимся было не до того – из корзин извлекли двух новых петухов.

4

Трактир Ричард покинул благополучно, впереди была ночь и длинная дорога, сначала не показавшаяся сколько-нибудь опасной. Дул легкий ветерок, светила Луна, город мирно спал, все было в полном порядке.

Дик прикинул, что до дома Алвы он доберется часа за полтора. Надо полагать, всяко раньше самого герцога. От мысли, где и с кем сейчас его эр, стало больно. Ричард сжал зубы и быстро пошел вниз по извивающейся среди низких домов улице, которая, впрочем, скоро кончилась. Чтобы попасть в Старый Город, требовалось пройти между аббатством святой Октавии и аббатством святого Франциска.

Шумное и оживленное днем, после захода солнца место это было совершенно пустынным. Ричард целеустремленно шагал по мокрым от выпавшей росы булыжникам, чувствуя себя все неуютнее. Полная луна на небе, темные кроны за высокими стенами, странные шевелящиеся тени вызывали в памяти то страшные сказки, то кансилльера, запретившего Дику расставаться с Налем. Теперь мысль уйти из «Шпоры» не казалась разумной – вряд ли Эстебан стал бы его задевать у всех на глазах, они больше не унары, а оруженосцы знатнейших вельмож королевства. Килеан-ур-Ломбах – Человек Чести, а Эстебан всегда умел подольститься к тому, от кого зависит.

От размышлений об Эстебане и коменданте Олларии Дика оторвала очередная тень, казавшаяся темнее прочих. Такое уже было несколько раз, и всякий раз тревога оказывалась ложной. Ричард очень надеялся, что и на этот раз обойдется, но чем ближе он подходил, тем подозрительней выглядела зловредная тень.

Напуганный кансилльером юноша снял плащ, а руку осторожно положил на эфес. Следовало проверить, как ходит в ножнах клинок, но если это и впрямь засада, он загодя обнаружит свою осведомленность, а это играет против него. Шпага в порядке, по крайней мере должна быть в порядке, хотя зря он во всем полагается на Пако, за оружием лучше следить самому. Если пронесет, он больше не станет валять дурака. Вольно ж ему было уйти раньше Наля и его приятелей, да еще пешком. Рядом со «Шпорой» был еще какой-то трактир, наверняка там можно нанять лошадь или портшез.

Налетевший порыв ветра Дик использовал для того, чтобы якобы потерять шляпу и оглянуться. Или ему показалось, или в нише, которую он только что миновал, тоже кто-то стоял. Значит, вернуться нельзя, остается идти вперед. Да, только вперед! Если засада существует, отступление ему отрезали, а если нет, его поднимут на смех. Ричард медленно шел посреди улицы, делая вид, что наслаждается вечерней прохладой и ни о чем не подозревает.

Тень раздвоилась. Нет, это не тени, это люди, стоящие в тени, и от них явно не приходится ждать ничего хорошего. Умом Ричард понимал, что нужно до последнего изображать неведение, но нервы не выдержали, и он выхватил шпагу. Лунный свет сверкнул на клинке, и в то же мгновение разбойники бросились вперед. К счастью для Дика, он успел отступить к стене, обезопасив себя с тыла. Нападающих было трое, они казались бродягами, да и вооружены были не клинками, а дубинками, но положения Ричарда это не облегчало.

Бандиты напали одновременно, и не подумав потребовать кошелек. Шпага Дика описала круг – один разбойник с проклятиями отскочил, другой, наоборот, рванул вперед, целясь юноше в голову. Ричард сделал выпад – очень простой, но удар пришелся в цель. Вспомнив уроки капитана Рута, надорец швырнул в раненого плащом, в котором тот и запутался.

Теперь воспользуемся преимуществом, каким бы малым оно ни было. Ричард прыгнул вбок и ударил. Шпага угодила во что-то мягкое, раздался еще один вопль, разбойник выронил дубинку и пошатнулся. Увы, на этом успехи Дика и закончились. Осторожный бандит зря времени не терял, а Ричард, увлекшись, отступил от спасительной стены, открывая спину. К счастью, опасавшийся стали разбойник больше думал о своей шкуре, чем об успехе, и ударил не слишком сильно. Дик отпрыгнул, еще больше отдаляясь от стены, и заметил, что к троим нападавшим присоединились еще двое. В следующий миг тьму разорвала ослепительная вспышка, за которой немедленно последовала другая. Что-то свалилось, кто-то коротко и жутко крикнул, раздался затихающий топот…

Не прошло и минуты, как на пустынной дороге остались лишь Ричард Окделл и две неподвижные темные кучи. Дик растерянно оглянулся. Бандиты удрали вниз по улице, а негаданный спаситель, кем бы он ни был, как сквозь землю провалился. Ричард немного постоял, вслушиваясь в ночные шорохи – никого. Собравшись с духом, юноша подошел к упавшим – таинственный стрелок бил без промаха, разбойники были мертвы.

Шум сзади заставил юношу вновь схватиться за шпагу, но выскочившие из-за угла люди не походили на ночных грабителей. Справа что-то зашуршало, и Дик краем глаза успел заметить, как закачались ветки на облитом луной тополе. Таинственный стрелок, если это был он, спрыгнул по ту сторону забора и исчез в монастырском саду.

– Дикон!

Наль! Слава Создателю…

– Дикон, с тобой все в порядке? Что здесь было? Ты ранен?

– Разбойники, – устало сообщил Дик. – Я не ранен. Откуда ты взялся?

– Знаешь, как ты ушел, у меня сердце не на месте было. Я решил тебя догнать, а Мариус любезно согласился пойти со мной. Да, позволь тебе представить, Мариус Комин, теньент Северной Армии.

– Закатные твари, вот это выстрелы! – Мариус, в котором Ричард признал их соседа, ставившего на красного петуха, присел на корточки, рассматривал трупы. – Никогда б не поверил… Вас можно поздравить…

– Не меня, – честно признался Дик, хотя ему очень хотелось многозначительно скривить губы и обронить что-то о преимуществе дриксенских оружейников над прочими. Может, он и поддался бы искушению, будь у него при себе пистолеты, но это было слишком дорогим удовольствием.

– А кто?

– Не знаю. Я дрался… Сначала с тремя, двоих зацепил, но не сильно, потом к ним пристали еще двое… Мне, правду сказать, было не до смеху. И тут – выстрелы.

– А разбойники? – живо переспросил Наль.

– Убежали.

– Надо обыскать убитых, – деловито сказал Мариус.

Обыск был очень тщательным, но у ночных негодяев не оказалось при себе ничего примечательного. Теньент решил, что на Дика напала обычная уличная банда, а спас его какой-нибудь дворянин, направлявшийся к своей любовнице и потому пожелавший остаться неизвестным. Наль согласился, но Ричард видел, что кузен не верит, по крайней мере в то, что касается разбойников.

Глава 4

Агарис

«Le Huite des Coupes[105]

1

Робер с ненавистью посмотрел на пегую бороду Питера Хогберда. Борода двигалась, сквозь жесткие волосы виднелся большой, мокрый рот с крепкими зубами. Питер вещал. Этот скот вел себя так, словно был королем, а не жрал из гоганской кормушки. Барона Питера Хогберда, красу и надежду Талига, купили гоганы. С потрохами.

Правнуки Кабиоховы знали цену всему и всем, Хогберд с его значительным видом, тюльпаном на гербе и густым, назидательным голосом обошелся им не так уж и дорого. Противно было другое – то, что ему, Роберу Эпинэ, приходится играть в пакостную игру, которую называют политикой. Иноходец прекрасно знал, что гоганы заплатили кагетскому королю или как он там у них называется за то, что тот начнет пакостить на талигойской границе, но приходилось с умным видом слушать, как Питер распинается о братских чувствах, кои питает Адгемар Кагетский к Альдо Ракану, и ненависти кагетского народа к династии узурпаторов и захватчиков. Предлагалось поверить, что Адгемар сам предложил помощь. Ха! Да в седом мерзавце бескорыстия меньше, чем волос у улитки.

– Я не сомневаюсь, что вы с блеском выполните вашу миссию, маркиз. К тому же вы военный и сможете словом и делом оказать помощь кагетским воинам, горящим желанием возвести на трон Талигойи законного наследника Талигойи. Дружба, связывающая наши державы…

Робер слушал вполуха. Лично он подозревал, что дружба тут и не ночевала, а кагеты горят лишь одним желанием – пограбить приграничные земли, но Хогберд, вернее, Енниоль, был прав в одном. Прилегающая к Саграннским горам Вараста – житница Талига. Когда ее разорят, Дораку придется туго, особенно, если гоганы озаботятся взвинтить цены на зерно и убедить капитанов не возить хлеб в Талиг. Прошлый раз восстание потерпело поражение из-за того, что простому люду было все равно, кто им правит. Голод и поднятые цены всегда порождают недовольных, Сильвестру придется усмирять бунты, но чем больше он будет вешать, тем больше желающих захотят увидеть на фонаре его самого. Значит, нужно договариваться с Кагетой, даже не договариваться – все уже оговорено и оплачено, – а действовать.

Эпинэ предпочел бы поехать вместе с Альдо, но принц приглашен на церемонию избрания Эсперадора, а оскорблять церковь пренебрежением нельзя. Впервые за последние двести лет Раканы будут участвовать в величайшем эсператистском действе вместе с главами других династических домов. Похоже, Клемент и впрямь взялся помогать изгнанникам, к чему бы это? Вспомнив о магнусе Истины, Эпинэ подавил улыбку. Найденный в сапоге крысенок стремительно пошел на поправку, но наотрез отказался покинуть своего спасителя. Зверушка оказалась ужасно забавной и смышленой. Когда после четвертой попытки отправить его в погреб крысенок вернулся в комнату Робера, тот сдался и оставил найденыша у себя, тем более, его родичи куда-то ушли, а кошки остались.

Какое-то время серый длиннохвостый забавник обходился без имени, но после повторного разговора с Клементом Иноходец обозвал влезшего в его тарелку грызуна именем магнуса. Кличка пришлась впору, хотя хвостатый Клемент был куда приятней своего тезки. А вот толстому трактирному коту очень подошла бы кличка Хогберд, и еще ему бы подошла парочка собак позлее…

– Я верю в вас, маркиз, – возвысил голос Питер.

– И я тоже, Робер, – добавила, колыхнув немалым бюстом, незаметно вошедшая Матильда, – хотя мне не по душе, что вы расстаетесь с Альдо.

– Моя принцесса, – Эпинэ торопливо вскочил, – Альдо не может ехать, а я не могу не ехать.

– Именно, – наклонила стриженую голову вдовствующая принцесса, – в кои веки выдался шанс, надо его использовать, хотя я дорого бы дала, чтобы узнать, с чего это Адгемар собрался нам помочь.

Робер не был согласен с Енниолем и Альдо, державшими Матильду в неведении, но он клялся, и потом здесь был Хогберд.

– Кагет вряд ли останется внакладе.

– Твою кавалерию! Кто-кто, а Лис своего не упустит, – рука вдовицы легла на голову просочившейся в кабинет Мупы, – пока вы беседовали, я распорядилась об ужине. Как-никак это наш последний вечер, хотя Альдо, когда вернется из резиденции Эсперадора, тебя навестит.

– Когда избрание?

– Как только прибудут магнус Милосердия, кардинал Дриксен и епископ Оноре, – Робер спросил у Матильды, но ответил Хогберд, – силы соперников равны, так что в победе Юнния сомневаться не приходится.

– Да, – кивнула Матильда, – он для этого достаточно болен. Предлагаю продолжить нашу беседу за столом.

Хогберд грузно поднялся и, опередив Эпинэ, предложил вдовице руку, на которую та и оперлась. Робер полагал, что с отвращением. Мупа, видимо, также обнаружила в бароне сходство с котом, так как в ответ на его галантность по отношению к хозяйке невежливо заворчала. Эпинэ усмехнулся не над Мупой – над собой. Итак, он влюбился в гоганни, усыновил раненую крысу и стал послом. Роскошная карьера, подумать только, несколько месяцев назад Иноходец сидел в церковном приюте, глодал пареную морковь и считал это самым большим несчастьем в жизни. Правильно говорят, любовь не морковка! Любовь – это что-то вроде змеи или этой, как ее… летучей мыши-кровососа. Ему, по крайней мере, досталась именно такая.

2

Желтые лилии, отвращающие зло, назойливый аромат курений, отвращающих зло, желтые, расшитые черными, отвращающими зло знаками занавеси и одиночество, одиночество, одиночество…

Мэллит сидела на постели, обхватив коленки и положив на них подбородок, и думала о своем принце. Девушка была давно здорова, но что с того! Мысли Мэллит вновь и вновь возвращались к полутемной комнате, где, кроме людей, был кто-то еще – чужой, неприятный, опасный, и этот кто-то приходил за Альдо. Между принцем и странным гостем стояла лишь магия Енниоля, магия, завязанная на ее жизнь, но об этом Мэллит думала меньше всего. Без любви жизнь никчемна, без Альдо Мэллит не нужны ни ночь, ни день, ни звезды, ни розы. Она счастлива быть щитом любимого. Если на талигойца посягнут с помощью магии, она почувствует, а заклятье Енниоля встанет между колдуном и жертвой, но волшба лишь одна тропа, а к цели ведет множество. Девушка знала, что друг Альдо уезжает в Кагету. Принц останется один…

Мэллит по-кошачьи потянулась и свернулась калачиком на постели. Родичи были убеждены, что она по-прежнему больна, и тем более никто не предполагал, что больная ночами ходит по дому, подслушивая и подглядывая. Мэллит боролась за жизнь и рассудок Альдо, это сделало ее дерзкой и осторожной, как куница, ставшая символом ее народа. В Агарисе не знают, что главное святилище общины находится в доме скромного Жаймиоля, и здесь же старейшины ведут тайные разговоры. Старейшины не знали, что дочь Жаймиоля за ними следит, а Альдо Ракан не знал, что все это ради него. Дважды в Ночь Луны Мэллит выбиралась в город.

Гоганни не осмелилась войти в дом принца, но с его другом она говорила. Тот был добрым и верным, Мэллит доверяла ему, а теперь его не будет. Девушка вздохнула – Ночь Луны не скоро, когда она настанет, прозванный Иноходцем будет подъезжать к Маоске. Плохо, когда уезжают друзья. Плохо, когда любимым грозит беда, но всего хуже, когда ты не знаешь, когда и из какой тучи ударит молния…

Зазвенели отвращающие зло колокольцы, повернулась узорная ручка, Мэллит еще больше съежилась, притворяясь спящей. Вошла старая Фалли и с ней кто-то еще.

– Встань, названная Мэллит, и приветствуй достославнейшего.

Девушка вздрогнула, как вздрагивает внезапно разбуженный человек, просчитала мысленно до семи и вскочила, хлопая глазами.

– Не поднимайся со своего ложа, дитя мое, – Енниоль говорил очень мягко, так говорят с больными людьми и испуганными животными, – я хочу расспросить тебя о том, что ты испытываешь. Твоя болезнь затянулась…

Еще бы, ведь это связано с Альдо. Если она слаба, значит, на него нацелена чужая волшба, вот пускай и ищут, и берегут Альдо от всех зол, сколько бы их ни породила земля. Енниоль мудр, но даже мудрый не сравнится в хитрости с женщиной, если она любит и борется за любимого.

3

– Ну, ваше крысейшество, – Робер Эпинэ отвесил занятому куском сыра Клементу шутовской поклон, – завтра отбываем. Надеюсь, в Кагете вы воссоединитесь с вашими родственниками.

Крыс оторвался от сыра, внимательно посмотрел на талигойца, чихнул и почистил и без того чистые усы.

– Жениться вам надо, ваше крысейшество, – изрек Робер. – Вот встретите какую-нибудь длиннохвостую красавицу, влюбитесь…

Клемент не дослушал, вернувшись к куску сыра, на первый взгляд слишком большому для столь маленького существа, но аппетит у питомца Эпинэ был потрясающий, за день он мог слопать больше, чем весил сам. Робер усмехнулся и принялся за сборы, оказавшиеся недолгими. Вещей у изгнанника было неприлично мало, да и те в подавляющем большинстве были куплены за гоганское золото. И тем лучше, одинокому человеку незачем пускать корни, особенно на чужбине. Если рыжие и впрямь помогут и Раканы свергнут Олларов, Роберу Эпинэ после смерти деда придется вести жизнь талигойского герцога, но сначала нужно миновать три горы и четыре смерти.

Оглядев чужую, хоть и богато обставленную комнату, Робер понял, что предпочел бы уехать немедленно. Он бы и уехал, но из Агариса ночью без особого разрешения не выпускают, да и с Матильдой и Альдо нужно попрощаться. Робер махнул рукой и занялся оружием, единственным, не считая фамильного кольца, что связывало его с домом, если, конечно, забыть о памяти.

И шпага, и кинжал были в отменном состоянии, но Иноходцу нравилось касаться старинной стали. Кинжал с молнией на клинке принадлежал еще маршалу Шарлю. В семье к этому человеку относились по-разному. С одной стороны, именно он прикрывал отступление разгромленного Придда, с другой – уцелел во время захвата Кабитэлы и принял предложенную узурпатором должность. Дед и отец считали это позором, и Робер был с ними согласен, но фок Варзов полагал, что предок был прав. Дескать, дело воина защищать свою страну от внешних врагов, а не воевать со своими. Фок Варзов упрям, как бык, он их не выдал, но и не поддержал… Вряд ли ему понравится, что Робер Эпинэ станет добиваться от Адгемара разорения Варасты, но гоганы правы. Оллары не гнушаются ни подкупами, ни предательством, ни ударами в спину, значит, и против них хороши любые средства.

Угодливый стук в дверь возвестил о приходе слуги, за которым маячила крохотная фигурка в огромной шляпе. Мэллит! Он и не надеялся… Иноходец с трудом справился со своими чувствами. Слава Создателю, в комнате горела всего одна свеча, а он сидел в тени. Слуга помог «рассыльному» распаковать корзину, поклонился и ушел. Эпинэ торопливо запер дверь.

– Мэллит! Ты рискуешь…

– Но ты уезжаешь, – гоганни освободилась от чудовищного головного убора и перебросила косу на грудь, – я не могла не прийти. Луна на нашей стороне. Ночь Флоха еще не скоро, но я хотела проститься.

– Мэллит, – Роберу было все равно, кто такой Флох, но нужно было что-то спросить. Что-то, чтоб Мэллит говорила, а он мог молчать, смотреть на нее и думать о ней. – Мэллит, кто такой Флох? Я понимаю, вы не говорите о вашей вере с чужими, но мы ведь доверяем друг другу.

– …Робер, – она немного запнулась, называя его по имени, но все-таки назвала. Слова «блистательный» из уст Мэллит он бы не вынес, – это просто, но долго. Я расскажу?

– Конечно.

– Я буду говорить красиво, как в книгах. Ты поймешь?

– Конечно. – Закатные твари, почему слова теряются именно тогда, когда они нужней всего. Обычно он болтлив, как трубадур, но, когда видит гоганни, становится тупым пнем.

– Это длинная история, – с сомнением произнесла Мэллит. – Нас заставляют ее повторять с детства. Много имен, тебе будет трудно запоминать.

Он и не станет. Зачем ему гоганские боги, зато тени от ресниц на бледной щеке, падающие на лоб темно-рыжие пряди, легкий пушок над приподнятой губкой, – все это останется в его памяти навсегда. В Мэллит прекрасно все, но сердце девушки еще прекрасней, чем ее лицо. И оно отдано другому.

– Достославный Енниоль рассказал вам о сынах Кабиоховых, – начала Мэллит – но имена их вами забыты, а звали их Флох, Рох, Оллиох и Вентох. Уходя, Он оставил ИХ, дабы правили Они миром Его именем и по закону Его. И было так, как было, пока не истек Срок, и не призвал Кабиох сынов своих, и ушли Они звездной Нитью, но перед исходом каждый избрал себе деву и породил наследника. И стали сыновья своих отцов величайшими властителями земными, исполненными мощи и мудрости.

Сын Флоха получил власть над огнем земным и небесным, и завещал ему отец коня, рыжего, как огонь. Сыну Оллиоха подчинились Воды, и подарил ему отец барана, белого, как пена морская. Но у Роха родились близнецы, а у Вентоха – дочь по имени Гарелли. И решил Рох, что вышедший первым из материнской утробы будет повелевать камнями, песком и плодородной землей и получит быка, черного, как земля, а младший, именем Гох, проживет свою жизнь простым смертным. Та же участь ждала и дочь Вентоха. И было так, как было, но мудрость Кабиоха превыше мудрости сынов Его, и встретил Гох, сын Роха, дочь Вентоха, и полюбили они друг друга великой любовью, и пошли от них мы, гоххоны, что значит «дети Гоха», правнуки Кабиоховы.

Это о нас. Теперь о Вентохе. Вновь вошел он к смертной деве, и в условный срок родила она сына, и завещал ему Вентох власть над ветрами и свору псов, быстрых, как облака, гонимые бурей. И покинули Флох, Рох, Оллиох и Вентох мир сей, повелев сыновьям своим править по закону Кабиохову, но потомки избранных забыли истину и отреклись от предков своих, растеряв силу. Так утратили забывшие право на наследство, и лишь мы, помнящие и верные, имеем право на него. Так говорят достославные, – Мэллит немного виновато взглянула на собеседника, – но Альдо из рода Раканов не должен отрекаться от своего первородства. Это принесет ему беду и не принесет нам счастья.

– Ты не веришь своим мудрецам? – И пусть не верит, лишь бы верила ему, лишь бы не уходила.

– Есть притча, – золотые глаза Мэллит словно бы потемнели. – Один человек зарыл в подвале своего дома вино из красных ягод. Он завещал сыну выпить его в день рождения внука, но тот пожалел вино, и сын его пожалел, и сын сына… Прошло четыре сотни лет, и последний в роду решил его выпить, и пригласил друзей, и откопал сосуд, но пережившее свой срок вино стало ядом. Я боюсь, что ядом стало и наследство Раканов, не нужно его трогать. Ты уходишь в дурной край, чей владыка хитер и корыстен, а воины жестоки. Ты начинаешь войну, но сможешь ли остановить?

– Ты не хочешь, чтоб я ехал? – подался вперед Эпинэ.

– Не хочу, но ты поедешь. Ты хочешь надеть на голову Альдо венец, и он хочет того же. Нет мужчины достойней, прекрасней и благородней Альдо из дома Раканов, Вы правы по праву крови, и вы любите побеждать, но по следам Победы ходят бешеные псы и летят стаи ворон. Достославный Енниоль не лжет, но и не говорит всего. Блистательный Альдо не должен отдавать правнукам Кабиоховым того, что они попросят, не убедившись в том, что эти вещи не несут в себе беду.

Вот оно, женское сердце! Любовь превыше и веры, и благополучия рода, хотя почему женское? Разве он не послал бы к Чужому хитрюгу Адгемара, не подхватил Мэллит в седло и не умчал туда, где их никто не найдет, если б она только кивнула. Но гоганни любит Альдо, и Робер Эпинэ поедет в Кагету добывать для принца трон. Разрубленный Змей! Наследник Дома Молнии влюбился в дочь гоганского харчевника и готов ради нее на все, а ведь совсем недавно он смеялся и говорил, что любовь в жизни не главное, и ей не тягаться с политикой, войной, дружбой.

– Робер, – Мэллит казалась встревоженной, – я тебя огорчила? Нельзя перед дорогой отнимать у путника цель. Я была не права. Забудь мои слова.

Слова он уже забыл, ведь в них не было ничего, кроме любви к другому, но как забыть саму Мэллит? Может быть, помогут дорога и война, но… Но он должен ей сказать о своей любви и о том, что в мире нет женщины выше и лучше.

Дверь скрипнула и распахнулась, карауливший за ней сквозняк всколыхнул занавески, что-то быстро зашуршало. Клемент? Если бы…

– Робер, – весело прокричал с порога будущий повелитель Талигойи, – говорят, тебе опять прислали кэналлийское. Создатель! Прелестная Мэллит. Робер, да ты…

– Мэллит пришла меня проводить, – быстро сказал Иноходец.

Чужой побери этого Альдо! В первый раз в своей жизни Иноходец не обрадовался приходу друга, впрочем, Альдо этого не заметил. Принц особой наблюдательностью не страдал, а Мэллит видела лишь его, ей сразу стало не до Робера.

– Мэллит говорит, – кажется, ему удалось взять себя в руки, – что мы не должны отдавать ее соплеменникам все, что они хотят.

– А мы и не отдадим, – заверил принц, – но, сударыня, как я рад видеть вас. Вы в черном еще прелестней, чем в белом!

Леворукий и все твари его! Неужели он сам когда-то нес такую ничего не значащую пошлую чушь. А Мэллит слушает, и как слушает! Для нее слова, которые Альдо говорил и еще тысячу раз скажет, – откровение, святая истина почище Эсператии или что там есть у гоганов.

– Сударыня, вы пришли одна, но назад я вас не отпущу. Я провожу вас…

– Как будет угодно блистательному.

Роберу Эпинэ она не позволила идти с собой, и была права, но любовь убивает разум. Альдо позволено все, и один Повелитель Кошек знает, куда принц ее отведет.

– Робер, ты едешь завтра?

– Да. Утром.

– Я еще вернусь, но сначала отведу даму домой. Мэллит, вы пришли проводить моего маршала, давайте выпьем за его удачу.

Девушка опустила ресницы, что было истолковано как согласие, да это и было согласием. Прихоть Альдо для нее была высшим законом…

Робер молча поставил на стол три бокала, Альдо потянулся к корзине с бутылками, но отдернул руку, с удивлением глядя на ощерившегося Клемента.

– Крыса! – воскликнула девушка. – Она укусила блистательного?! Это – дурная примета.

– Ерунда, – засмеялся Альдо, зажимая ранку платком. – Это – приятель Робера. Маршал, раз такое дело, разливай сам и убери своего зверя.

Клемент убрался сам, на прощание щелкнув зубами. Обиделся. Эпинэ сунул руку в корзину и наугад вытащил бутыль. «Слезы девственницы», но Мэллит не должна плакать. Не должна, но заплачет, потому что любит всем сердцем, а Альдо просто забавляется. Не со зла, а потому, что рыженькая гоганни для него одна из очень многих. Робер не должен их отпускать вдвоем, но остановить их он не может.

– Второй бокал мы поднимем за нашу прекрасную гостью, – галантно произнес Альдо, – но первый за отъезжающего. Удачи тебе, Робер.

– Пусть твоя дорога приведет тебя в счастье, – очень серьезно добавила гоганни.

В счастье? Это вряд ли… Победа – это может быть, успех, чужая зависть, чистая совесть, богатство, почести, это все достижимо, но счастье?! Иноходец залпом выпил вино и грохнул бокал о стену.

– Так и будет, Мэллит! Так и будет!

Глава 5

Оллария

«Le Cinq des Deniers»[106]

1

Вороной Моро не обращал ни малейшего внимания на Баловника, а Рокэ на Дикона. Военный лагерь, откуда возвращался Первый маршал, находился неподалеку от Мерции, большой деревни, где в Карлов день проводились знаменитая ярмарка и карнавал. Дикон издали заприметил парящих в небе хвостатых воздушных змеев и услышал уханье барабана и завывание труб. Юноше ужасно захотелось свернуть к ярким, приветливым балаганам, но Ворону не было дела ни до желаний оруженосца, ни до чужого веселья. Ричард откровенно побаивался своего эра, хотя тот обращал на оруженосца куда меньше внимания, чем на своего коня. Это пренебрежение было еще хуже злой иронии, с которой Ворон держался с теми, с кем вообще изволил говорить. Ричард Окделл в их число не входил.

Общество маршала искупало лишь то, что во время дворцовых торжеств Дик мог видеть Катарину, но на этот раз королевы не было – на Малом Совете Меча женщины не присутствуют. Дикон простоял несколько часов за креслом Рокэ, выслушал доклады военачальников, но понял немного, так как голова Повелителя Скал была занята исключительно Ее Величеством. Ричард надеялся увидеть королеву хотя бы мельком во время вечернего пира, но Рокэ остаться не пожелал. Ричард не сомневался, что никаких дел у его эра нет, просто тому в очередной раз понадобилось показать, что ему никто не нужен.

Маршал свернул на главную улицу и поехал сквозь торопливо расступавшуюся толпу, Дику почудилось, что он слышит за спиной шепот: «Ворон». Что показалось Баловнику, осталось неизвестным, но окделлский жеребчик внезапно мелко затрясся и выпучил глаза.

Еще бы! Кругом было очень страшно. Ветер развевал яркие флаги и вымпелы, крутил вертушки, раскачивал спущенных с крыш на веревках лохматых соломенных демонов, среди толпы сновали люди в пестрых нарядах с нашитыми колокольчиками, трещали трещотками, гремели погремушками, а рядом что-то громко выло и стучало. Мало того, впереди показался огромный фургон, запряженный парочкой увешанных бубенцами мулов. Баловник встал как вкопанный, не обращая ни малейшего внимания на все попытки Дика его урезонить, а затем сделал отчаянный прыжок, чуть не размазав всадника по стене ближайшего трактира. Вывеска заведения тоненько и противно зазвенела под очередным порывом ветра, покатилось упавшее ведро. Бедняга Баловник подскочил на всех четырех ногах и резко попятился, едва не сбив с ног разряженную толстуху. Та заголосила. Окончательно перепугавшись, жеребец огромными прыжками помчался назад, в поля.

Растерявшийся Дик выпустил поводья, и вконец очумевший конь сломя голову полетел вперед к маячившему на горизонте лесу, но на полпути передумал и вскинулся на дыбы, молотя по воздуху передними ногами. Юноша изо всех сил вцепился в гриву, думая лишь о том, как удержаться в седле, а затем в уши ударил стук копыт и холеная рука перехватила уздечку Баловника у самого мундштука. В Вороне лживым было все – даже его утонченность. Конь, не посмев воспротивиться стальной воле и стальной руке властителя Кэналлоа, послушно опустился на ноги и замер, дрожа всем телом. Рокэ отпустил жеребца и засмеялся.

– Что надо сказать, юноша?

– Благодарю, эр Рокэ, но я бы справился.

– Эта лошадь слишком молода и дурно выезжена, вам нужна другая.

– Это лошадь из Надора…

– Я так и думал. Можете оставить ее, как память, но ездить на такой дряни мой оруженосец не будет.

– Эр Рокэ, – вообще-то Ричард не собирался никуда идти, но гордость требовала сказать хоть что-нибудь, – могу я сегодня быть свободен?

– Разумеется, – пожал плечами Ворон, – но завтра в семь пополудни извольте ждать меня в вестибюле. Вы мне понадобитесь.

2

Наль, увидев родича, удивился и не слишком-то обрадовался. Дикон понял, что кузен собирался провести вечер по-своему, но деваться юноше было некуда, разве что бесцельно шататься по Олларии, что ему строго-настрого запретил кансилльер. Вернуться в особняк Алвы Дик не мог, так как объявил, что у него много дел и он придет поздно, а подавать повод для насмешек не хотелось.

– Ты куда-то собирался? – небрежно поинтересовался Дик.

– Вообще-то да, – улыбнулся Наль, – но нет дела, которое нельзя отложить, но вот дома у меня шаром кати, так что придется нам ужинать в каком-нибудь трактире.

– Но ты точно можешь?

– Точно, – заверил кузен, – я пока еще не кансилльер, без меня Талигойя один вечер как-нибудь обойдется, так что пошли. Тут есть одно местечко, где жарят мясо по-кагетски, ты должен попробовать.

Да, Наль всегда любил хорошо покушать, в этом он пошел в матушку, у Эйвона было дурное пищеварение, сколько Дик его помнил, граф ел только нежирное и несоленое, и все равно ему раз в несколько месяцев становилось плохо. Зато Реджинальд, если так и дальше пойдет, через пару лет ни в одну дверь не влезет. Самого Дикона кулинарные изыски волновали мало, он предпочел бы посмотреть на знаменитых танцовщиц или еще раз заглянуть в «Шпору», но Наль после истории с разбойниками имел долгий разговор с эром Августом, после чего стал ужасно недоверчивым. Дик целую неделю злился на то, что кузен и кансилльер запретили ему общаться с гвардейцем Мариусом, казавшимся им подозрительным.

Ричард считал нападение случайностью – он шел один, был хорошо одет и казался легкой добычей. Реджинальд соглашался, но при этом вздыхал, как рота монахов, а потом у Мариуса кончился отпуск, и тот вернулся в армию. Ричарда это огорчило – гвардеец ему нравился, с ним было бы веселей, чем с Налем. Глядя на серьезную круглую физиономию родича, юноша подумал, что надо было пойти в «Шпору» одному. Или не в «Шпору», раз там бывает Эстебан с приятелями, а куда-нибудь еще. В конце концов, он уже взрослый, как-нибудь обойдется без нянек…

– Ладно, – вздохнул юноша, готовясь к очередной нравоучительной беседе, – пошли есть кагетское мясо.

– Они его вымачивают в вине, – с жаром начал рассказывать Наль, – а потом насаживают на такие особенные штуки и пекут на угольях.

Ну и пусть пекут… Ричарду ужасно захотелось послать Наля с его мясом к Леворукому, но тот уже надел шляпу и опоясался шпагой, которая придавала ему удивительно нелепый вид. Эйвон в своем неизменном темном плаще, худой, с серо-седыми волосами выглядел настоящим рыцарем, хоть и не пользующимся благоволением судьбы, а Реджинальд больше смахивал на лавочника. Дик еще раз взглянул на кузена и устыдился своих мыслей: Наль – настоящий друг и Человек Чести, на него можно положиться, как на каменную гору, а это – главное. Эстебан красив и ловок, но он – мерзавец, который, когда вырастет, станет новым Вороном, хорошо бы без его полководческого дара.

– Вот оно, «Солнце Кагеты», – объявил кузен, указывая на вывеску, где из-за очень острых и очень одинаковых гор поднималось что-то красное, круглое и утыканное то ли лучами, то ли копьями, – кстати, у них подают и очень неплохое молодое вино. Конечно, пьянство до добра не доводит, но мясо здесь принято запивать вином, так что пара кружек нам не повредит.

Они выпили только по одной, когда в «Солнце» завалился Эстебан Колиньяр с несколькими приятелями. Кузен побледнел и затравленно оглянулся.

– Прости меня, Дикон, я не представлял, что они… Я никогда здесь их не видел. За нами следят. За тобой следят… Нужно уходить, эр Август…

– Ричард Окделл, – Эстебан с любезной улыбкой стоял около стола, – какая встреча! Мне кажется, я недавно видел вас в «Острой шпоре», но, видимо, ошибся.

– Не ошибся, – отрезал Дик и спохватился, что ему тоже следует перейти на «вы», – у меня были неотложные дела.

– Но сейчас-то у вас их, надеюсь, нет? – пропел «навозник» самым любезным тоном.

– Нет, – подтвердил Дик, за что заработал под столом пинок от Наля и поспешно добавил: – Монсеньор отпустил меня на целый вечер.

– Тогда предлагаю после ужина переместиться в «Руку судьбы» и сыграть в кости.

– Мы не можем, – отрезал Реджинальд, – у нас важная встреча.

– Вы, может, и не можете, – Эстебан с нескрываемым презрением взглянул на Наля, – но я вас и не приглашал. Ричард, нынче все Окделлы стали осторожны и добродетельны, как улитки?

– Я не против скоротать вечер за костями. – Дик старался казаться усталым и равнодушным.

– Значит, договорились, – кивнул Эстебан, отходя от стола, – сначала – мясо, потом – кости.

– Ты с ума сошел, – зашипел Наль, – у него же прорва золота, он может рисковать, а ты?! Вспомни, что творится в Надоре. Батюшка и герцогиня Мирабелла говорят, что кости – забава «навозников», а ты – герцог Окделл. Тебе за одним столом с ними сидеть и то зазорно…

– Я дал слово, – примирительно сказал Дик, – и ты же сам меня водил на петушиные бои.

– То – совсем другое дело, – возмутился Реджинальд, – там думать надо, я бы тебе на безнадежного петуха поставить не дал. А кости – игра для дураков, а сплутовать там легче легкого. Откажись.

– Невозможно! Эстебан скажет, что я или струсил, или у меня нет денег.

– Но у тебя на самом деле их нет.

– Я могу проиграть десять таллов, обещаю тебе, что не больше.

Ричард проиграл сорок два, все, что у него было. Может, новичкам и везет, но для Окделла судьба сделала исключение. Он выиграл лишь самый первый раз, а потом все покатилось в тартарары. Дик раз за разом бросал кости, надеясь, что рано или поздно удача повернется к нему лицом, но выигрывал банк, который держал Эстебан. Не везло не только Дику, но и другим, рискнувшим попытать счастья. Наль гудел над ухом, то уговаривая прекратить игру, то намекая на то, что банк не может выигрывать с таким постоянством. Сам Реджинальд, так же как и Северин, от игры воздерживался. Какой-то рыжий молодой человек за одну игру просадил тридцать таллов, махнул рукой и, насвистывая, вышел. Ричард собрался последовать его примеру, но Наль слишком громко запричитал о бедственном положении Окделла, а остальные, как назло, примолкли, и последняя фраза кузена повисла в полной тишине.

– Предлагаю всем бедным, но гордым выйти из игры, – улыбнулся Эстебан, и Дик решительно взялся за кости. На этот раз ему повезло, он немного отыгрался, потом повезло чуть больше, и юноша вернул восемнадцать таллов из проигранных сорока двух.

– Хватит, – тянул его Наль, – пойдем. Уже поздно, тебя ждет маршал, он будет недоволен…

– «Он будет недоволен и отрежет тебе что-то», – запел фривольную гвардейскую песенку Северин.

Дик со злостью вырвал у Наля руку. Кузен захлопал глазами, зрители засмеялись, а Эстебан вежливо поинтересовался, продолжает ли герцог Окделл игру.

– Да, – бросил Дик, стараясь не смотреть в сторону Реджинальда. Он выиграл, но это было в последний раз, после чего его подхватил черный поток. Отыгранное золото кончилось, но остановиться Дикон не мог. Денег у него больше не было, и он поставил Баловника.

– Ты понимаешь, что творишь, – запел свою песню Наль, – это же конь из Окделла, что ты скажешь матушке? На чем ты станешь ездить? Я… Я, как старший, запрещаю тебе дальше играть!

– Запрещаешь? – Наль заговорил слишком громко, что ж, сам виноват. – Да кто ты такой?! Я – глава рода, я, а не ты и не твой отец, что хочу, то и делаю!

– Ты позоришь нас всех!

– Не слушайте его, герцог, – встрял кто-то незнакомый, – это толстые и трусливые поросята всех позорят, а вы держитесь как настоящий дворянин. Еще немного, и дева Удачи вас оценит.

– Вы подтверждаете свою ставку? – уточнил Эстебан.

Ричард Окделл кивнул, упали и покатились по столу кости, и Баловник стал собственностью наследника Колиньяров. Дева Удачи и не вздумала обратить свой взор на Повелителя Скал. У него больше не было ничего, оставалось лишь встать и выйти. Дик так и поступил, но, когда он поднимался из-за стола, его глаза встретились с глазами Эстебана.

– Ваша ставка, герцог.

Дик понимал, что то, что он творит, даже не глупость, а подлость и предательство по отношению ко всем – матери, Эйвону, эру Августу, отцу, но он сорвал с пальца родовое кольцо и бросил на стол.

3

Без денег какое-то время он протянет – кров, пищу и одежду оруженосцу дает его эр. Правда, теперь никуда не сходишь, даже к кузену. Видеть Наля после вчерашнего Дик не хотел, юноша и так понимал, что натворил, выслушивать же бесконечные нотации и жалобы было выше его сил. Реджинальд был кругом прав, но, закатные твари, зачем он при всех лез со своими советами?! А теперь слуга «навозника» станет ездить на окделлской лошади, а сам Эстебан щеголять кольцом Повелителей Скал. Это увидят все – кансилльер, который обязательно напишет матери и Эйвону, Ворон и… королева.

Эр Эстебана – комендант Олларии, ему постоянно приходится бывать при дворе, так что у комендантского оруженосца будет возможность похвастаться выигрышем. Нужно что-то делать, но что? Денег на выкуп у Ричарда не было и не предвиделось. Украсть? Воровать он не умел, и потом все было бы слишком очевидно. Вызвать Эстебана? Убить или погибнуть самому и разом со всем покончить?

Ричард думал всю ночь и весь день, но ничего не придумал. Единственным выходом было просить помощи у кансилльера, но признаться ненавидящему азартные игры Штанцлеру в своем проступке было страшно. Когда пришла пора одеваться для поездки во дворец, Дикон всерьез представлял, как умирает от удара вражеского кинжала, прикрыв собой королеву или кансилльера, и на этом его горести заканчиваются. Тем не менее пришлось надевать ненавистный синий колет и приводить в порядок, как всегда, вставшие дыбом волосы. Кое-как уняв непокорные вихры, Дик старательно изобразил перед зеркалом презрение ко всему сущему, сбежал по лестнице и предстал пред очи своего эра.

Алва, чем-то угощавший Моро, приветствовал оруженосца злой кошачьей улыбкой.

– Добрый день, юноша. Не могу выразить, сколь я растроган вашим непротивлением, но вы приняли мои слова слишком буквально. Ваш короткохвостый не обременял моих конюхов никоим образом. Вы вполне могли его оставить.

Дикон вспыхнул до корней волос. Не хватало, чтоб Рокэ принял его за мелкого угодника, способного расстаться с окделлским жеребцом из-за прихоти своего эра.

– Я проиграл Баловника в кости! Я никогда бы в жизни…

– Разумеется, это меняет дело, – согласился Алва, – проиграть отцовскую память в кости много почетней, чем вышвырнуть по указке сановного мерзавца. Я горжусь вами, Ричард Окделл. Что вы еще проиграли? Кроме денег, разумеется. Вряд ли вы сразу принялись играть на лошадей.

– Это вас не касается.

– Меня касается все, что меня касается, – туманно объяснил маршал и засмеялся. – Вы дерзки, юноша, но я вас прощаю, вы и так наказаны. Кто, к слову сказать, счастливый обладатель короткохвостого?

Дик сосредоточенно рассматривал носки своих сапог. Отвечать на вопросы Ворона он так и не научился. Достойные отповеди приходили в голову, как правило, ночью или на следующее утро.

– Я жду ответа.

Что-то в ленивом голосе заставило юношу буркнуть:

– Эстебан Колиньяр.

– Какая прелесть, – восхитился непонятно чему герцог. – Так что вы еще продули? Кинжал при вас, шпага – тоже, а вот кольцо… Дело плохо, юноша. Фамильные кольца для Людей Чести дороже жизни, неужели ваша достойная матушка вам это не объяснила? Какое упущение. Пепе! – Младший конюх подскочил немедленно, и Ричард сжал зубы, поняв, что тот все слышал. – Оседлай Соро. Это славный жеребец, Окделл, так что не вздумайте его проиграть. Кстати, Соро весьма хитер, держите с ним ухо востро.

Ворон легко вскочил на затанцевавшего от радости мориска и смахнул с рукава несуществующую пушинку. Пепе привел солового Соро. Если б не история с Баловником и обида на весь свет, Ричард был бы счастлив проехаться по городу на таком красавце. Дик Окделл был неплохим наездником, но под ироничным взглядом маршала чуть было не опозорился. Соро же, если и был обижен изменой хозяина, виду не подал.

Рокэ вновь чему-то улыбнулся, стянул черную, расшитую серебром перчатку и снял одно из своих многочисленных колец.

– Наденьте. Мне оно великовато, а для Окделла, думаю, в самый раз.

– Я не…

– Хватит! – прикрикнул Алва. – Свой подвиг вы совершили вчера. Пока не вернете отцовское кольцо, будете носить мое. Считайте это наказанием. Напомнить вам о присяге?

Дикон вздохнул и надел кольцо. Камень, черный и продолговатый, слегка напоминал проигранный. И Алва, и Окделлы носили один и тот же цвет, только у Властителей Скал черным было поле герба, а у Повелителей Ветров – сам знак.

– Поехали, – бросил Ворон, и юноша не понял, кто удостоился приказа – конь маршала или же его оруженосец. Они миновали ворота, и Алва послал Моро вверх по улице. Дикон еще не слишком хорошо знал Олларию и не сразу понял, что едут они отнюдь не в королевскую резиденцию. Герцог, слава Всеблагому, молчал, но мысли юноши все равно вертелись вокруг вчерашнего несчастья. Перстень и Баловника надо спасать, но как? Теперь Ричард не понимал, как позволил втянуть себя в игру. Кости в Окделле были под строжайшим запретом – отец полагал их забавой зажравшихся выскочек, и Дикон был с ним совершенно согласен.

Кто, в конце концов, этот Эстебан, что он, наследник Окделлов, побоялся показаться перед ним скупым или нищим? Всем известно, что Колиньяры – потомки башмачника, за что-то там получившего от Франциска Оллара графский титул. Людям Чести зазорно с такими даже разговаривать, не то что играть и уж тем более оглядываться на мнение «навозных графов». Говорил же Наль… А он решил показать, что сам себе хозяин, вот и показал.

– Вернитесь на грешную землю, юноша, – вполголоса окликнул Рокэ, – мы у цели. Раз уж вы начали играть, вам следует посмотреть, как это делается. Это дом красотки Марианны и ее весьма снисходительного супруга. Здесь играют по-крупному и в кости, и в карты. Последнее гораздо интереснее. Кости – это для тупиц. В них если не мошенничать, от тебя ничего не зависит, а вот в карты можно схватить удачу за шкирку.

3

Разумеется, Дикон слышал про карты и даже держал их в руках. После того, как Николаос Евангеллату изобрел печатный станок, разноцветные картинки быстро вошли в моду. Другое дело, что для игры в тонто или вьехаррон требовались опыт и сноровка. В любое другое время Ричард был бы в восторге от возможности взглянуть на игру, но после того, что он натворил, это было мучительным. Впрочем, Рокэ мнения оруженосца не спрашивал, Ворону взбрело в голову променять высочайшую аудиенцию на карточный вечер у куртизанки, и Ричарду осталось лишь радоваться, что он предстанет перед глазами Штанцлера и королевы без перстня еще не сегодня.

Подобострастные слуги увели лошадей. Моро успел выказать им свой норов, но герцог, и не подумав оглянуться на злое ржанье и растерянные вопли, вступил в ярко освещенный дом. Дикон шел за своим эром, как пришитый, и дело было отнюдь не в приказе. В роскошном, набитом людьми особняке выросший в разграбленном замке юноша чувствовал себя потерянным, он вообще робел от шумных компаний. В толпе разряженных чужаков Алва был единственным знакомым, к тому же в присутствии Ворона вряд ли кто-то осмелится заговорить с его оруженосцем о неприятных вещах.

Рокэ, небрежно раскланиваясь, поднимался по лестнице, словно не замечая удивленных и раздраженных взглядов. Алву не любили ни Люди Чести, ни «навозники», но мало кто решался выказать маршалу свои чувства. Зло было надежно защищено сталью и золотом.

– Маршал, вас ли я вижу? – Тщедушный господин в розовом атласе спешил к ним, медово улыбаясь.

– Разумеется, герцог.

– Как вы узнали?

– Что именно? – Ворон щелчком поправил кружево манжет. – Оллария велика, а мир еще больше, в нем много чего происходит.

– Что прелестная Марианна вот-вот сменит покровителя.

– Но, – глубокомысленно протянул Алва, обводя глазами обтянутую шелком комнату, – покровитель у прелестной Марианны, без сомнения, весьма щедр. Чем же он провинился?

– О, ничем… Но Валме слишком азартен. В три часа он сел играть с Килеаном.

– Тонто?[107]

– Разумеется. Милый виконт спустил все, что имел, и…

– И решил сыграть на любовницу и свои подарки? – поднял бровь Рокэ. – Не сказал бы, что это элегантно.

– Вы угадали. Килеан давно точит зубы на этот персик, а Валме никогда не умел остановиться вовремя.

– В таком случае играют по-крупному. Идемте, Ричард, это, по меньшей мере, забавно.

Рокэ умудрялся находить забавное во всем, а вот Дикону стало жалко неведомого Валме, который не мог остановиться. Он тоже не смог. Под десятками чужих глаз признать поражение, сказать, что тебе нечем расплатиться, да легче умереть!

– Надеюсь, юноша, вы поняли, в чем дело? – блеснул сапфировыми глазами маршал. – Нынешний, скажем, покровитель баронессы сцепился с нашим дорогим комендантом. Валме весьма богат, но в тонто играют только под «расплату», то есть проигравший, вставая из-за стола, немедленно платит или оставляет залог. Расписки и честное слово не годятся. Наличных у Валме не хватило, и он поставил на кон любовницу. Марианна стоит дорого, но если не везет, то не везет.

– Рокэ, – Раймон Салиган, как всегда, небрежно одетый, от души тряханул руку Ворона, и Ричарда передернуло от отвращения, – я думал, вы, гм… у Ее Величества.

– Обстоятельства переменились, – улыбнулся герцог, – тут, говорят, идет форменное сражение?

– Скорее, форменный разгром. Кампания безнадежно проиграна.

– Нет безнадежных кампаний, есть безнадежные дураки.

– Насчет войны спорить не стану, – хмыкнул Салиган, – вам виднее, но тут мы имеем именно разгром. Желаете взглянуть лично?

– Именно, дорогой граф. Я намерен показать этому юноше, как проигрывают состояния. Это весьма поучительно.

Ричард напрягся, ожидая, что эр расскажет про вчерашнее, но тот спокойно пошел дальше. В углу мелькнули удивленные глаза Валентина Придда, но он не подошел – здороваться с Вороном было выше его сил. Алва продолжал свое шествие, люди расступались перед улыбающимся герцогом так, словно тот шел с обнаженной шпагой, но за их спинами бежал шепоток. Дикон не сомневался – гости Марианны обсуждают явление маршала. Как ни странно, это льстило. Святой Алан, жить, ни на кого не оглядываясь и над всеми и всем смеясь, – как это, должно быть, жутко и восхитительно!

– Всеблагий и Всемилостивый! – Полная брюнетка с бархатистой кожей и огромными глазами всплеснула унизанными браслетами ручками, одну из которых Алва не замедлил поцеловать.

– Счастлив засвидетельствовать свое почтение звезде Олларии.

– Нет, это я счастлива. – Ричард сообразил, что это и есть прославленная Марианна. Она и впрямь была красива, но юноше припомнились голубые глаза и пепельные волосы Катарины Ариго. Роскошная роза и бледный гиацинт… Кому нужна роза!

– Я отчаялась увидеть вас в этом доме.

– Отчаяние – глупое чувство, эрэа, – заметил Ворон, – впрочем, любовь, вера и надежда еще глупее. Как бы то ни было, я здесь. Вы, я вижу, следите за игрой. Что, бесподобный Килеан-ур-Ломбах и впрямь выигрывает?

– О да, – женщина засмеялась, но Дикону показалось, что ей хочется плакать, – сейчас у него тысяч тридцать…

– Прискорбно. Вы не будете возражать, если мы с моим оруженосцем присядем у камина?

– Я прикажу подать вина. Вы ведь пьете только «Черную кровь»?

– Слухи, как всегда, преувеличены. Я и впрямь предпочитаю это вино, но если его нет…

– Есть. И будет, пока я хозяйка в этом доме. – Губы женщины дрогнули.

– В таком случае я стану здесь частым гостем. Ваш покорный слуга, – герцог еще раз поцеловал руку баронессе, и та отошла. – Она ранена, истекает кровью, но не спускает флаг, – заметил Ворон, – редкое качество, юноша. Особенно в женщине.

В голове у Дикона толкались и возились десятки вопросов, оттеснившие даже его собственные беды, но спрашивать маршала оруженосец не решался. Было очевидно, что в доме Марианны происходит что-то запретное, скандальное и необычное даже по столичным меркам. Ричард смирно сидел у огня, созерцая своего эра. Слегка сощурив глаза, Алва лениво разглядывал играющих и любопытствующих, иногда прихлебывая вино. Дикон не понимал, зачем они здесь. Юноше ужасно хотелось присоединиться к нависшим над игорным столом любопытным, но он терпел, довольствуясь тем, что ловил вырывающиеся из общего гула слова.

Валме проигрывал, Килеан-ур-Ломбах набирал очки. Цифры, которые называли, повергали проигравшего четыре с небольшим сотни юношу в благоговейный трепет. Внезапно гул затих. Кто-то в последний раз ахнул, кто-то ругнулся, и настала полная тишина.

– Сорок две тысячи, господа, – произнес породистый, низкий голос. – Как мы и договаривались. Валме, вам есть чем ответить, или вы отступаетесь?

– Увы, – второй голос был немного выше, и в нем чувствовалась горечь, – если вы не соблаговолите…

– Мы играем в тонто, сударь, – возразил первый. – Карты не любят, когда отступают от правил. Итак, вы сдаетесь?

– Да, – откликнулся проигравший. – Марианна, мне, право, жаль…

– Думаю, – распорядился первый, – пора подавать обед. Мы и так задержались…

– Постойте, – хрипловатый голос принадлежал баронессе, – карты и впрямь требуют соблюдения ритуала. Людвиг, вы должны спросить, может быть, кто-то пожелает принять на себя проигрыш Валме?

– Что ж, я всегда играю по правилам. Итак, господа, сорок две тысячи. – Дикон не видел лица Людвига, но готов был поспорить, что тот торжествующе улыбается. – Никто не хочет повесить сей маленький камешек на свою шею?

– Генерал, – откликнулся некто в темно-зеленом, стоящий спиной к Дикону, – вряд ли кого-то из нас ненавидят столь сильно, что это переломит вашу удачу.

– И душу Чужому мы не продавали, – добавил подпиравший стену кудрявый дворянин.

– Признайтесь лучше, – заметил победитель, – что вы боитесь за свое золото, а вот я почитаю деньги далеко не главным.

– Золотые слова, граф. – Рокэ передал недопитый бокал Дикону и поднялся. – Золото – славный слуга, но мерзейший господин. Не сыграть ли нам? Полагаю, меня достаточно ненавидят, чтоб умаслить самую капризную из дев Удачи.

– Вы и впрямь решили сыграть, герцог? – В голосе Людвига промелькнуло неподдельное изумление. – Я ни разу не видел вас с картами.

– Ну, – заметил Алва извиняющимся тоном, – с обнаженной шпагой вы меня тоже пока не видели… Итак, какой камешек валится на мои хрупкие плечи?

– Сорок две тысячи, – услужливо подсказал невесть откуда взявшийся потрепанный господин.

– Да, моя репутация всеобщего нелюбимца подвергается серьезному испытанию. Что ж, принято!

В мертвой тишине раздался звон. Хозяйка выронила бокал. Дикон видел ее лицо – отрешенное, как у молящихся с фресок старой капеллы.

– Ваши условия?

– Я не имею обыкновения снижать ставки, – бросил Людвиг.

– Но, – темная бровь слегка приподнялась, – может быть, вам угодно их повысить?

– Он сошел с ума, – выдохнул какой-то щеголь, – он положительно сошел с ума, и ему некуда девать деньги.

– Ворон всегда может навязать Килеану ссору, – шепотом откликнулся темно-зеленый.

– Проще сразу сказать «кошелек или жизнь», – засмеялся кто-то еще, – драться с Вороном? Упаси Всеблагий, разве что тому глаза завяжут.

– И отрубят правую руку, – поддакнул первый.

– Тогда, Харберт, я убью вас левой, – бросил, не оглядываясь, Алва, – не бойтесь, Людвиг, я не намерен обвинять вас в мошенничестве, но свечей и впрямь лучше побольше. Не нужно давать повода сплетникам.

Слуги поспешно притащили два новых канделябра и подали поднос с нераспечатанными колодами.

– Ричард, – махнул рукой Алва, – оставьте этот нелепый бокал, идите сюда и выберите колоду.

Дикон, сунув злополучное вино одному из слуг, подошел к карточному столику, немного посмотрел на одинаковые бруски, завернутые в запечатанную сургучом кожу, и торопливо схватил первый попавшийся.

– Благодарю вас. Итак, сколько у нас за очко? Полталла или целый?

Целый?! Талл за очко с признанием за Людвигом форы в сорок две тысячи?!

– Вы раньше мне не казались сумасшедшим, Алва.

– В таком случае вы – приятное исключение. Так талл или половина?

– Мы играли по четверти.

– Фи, – покачал головой Рокэ. – Переведем ваши очки в деньги?

– Как вам будет угодно.

– Значит, переведем. Это…

– Десять с половиной тысяч таллов.

– Для ровного счета возьмем одиннадцать.

– Позвольте полюбопытствовать, неужели вы принесли с собой такую сумму?

– Старый Йордан оценил «Звезды Кэналлоа» в тридцать шесть. У меня есть что проигрывать, сударь. Мы с вами, к счастью, не нищие. Предлагаю с сего момента повысить ставки. Талл за очко? Или половина?

– Вы заставляете меня выбирать между жадностью и великодушием. Уступаю выбор вам.

– Великодушие не по мне, – блеснул зубами Рокэ. – Талл. Разыграем сдачу. Ваш оруженосец нам поможет?

– Я не беру его с собой в подобные места.

– Вот как? Значит, бедному мальчику приходится развлекаться самостоятельно. Господа, кто-нибудь поможет нам разыграть сдачу? Может быть, вы, виконт? Решка или дракон?

– Решка. – Людвиг, как Человек Чести, и не мог сказать иначе – герб Олларов был ему ненавистен.

– А мне, стало быть, дракон, – засмеялся Рокэ, – вернее, то, что от него оставил Победитель. Бросайте.

Золотой кружок мелькнул в воздухе и упал.

– Решка, Рокэ, – извиняющимся тоном сказал Валме, – видимо, вас не только ненавидят, но и любят.

– Как некстати, – пожал плечами Ворон, – но я надеюсь на чувства истинных талигойцев. Сдавайте же…

4

Партия началась спокойно, даже скучно. Кое-кто из зрителей, разочарованно вздохнув, потянулся в другие залы. Остались лишь знатоки, понимающие, что противники изучают друг друга, не думая об очках. Килеана в деле видели многие, но Ворон, как игрок, был для всех лисой в норе[108]. Маршал играл очень осторожно. Если б не чудовищная фора, это было разумно, но переломить подобную партию без риска почиталось невозможным. Именно к такому выводу пришел стоящий рядом с Диконом темно-зеленый. Ричард и сам так полагал, но спустя час с небольшим парень в сером колете, взглянув на запись, дрожащим голосом оповестил зрителей, что Ворон отыграл тысячу двести.

Коса нашла на камень. Людвиг играл хорошо, даже очень, он чуял карту, у него была прекрасная память, но он зарывался и, гонясь за очками, часто забывал придержать при себе ведущую масть, которая в конце коло[109] оказывалась решающей. Рокэ вываживал противника, позволяя тому отбирать вначале все, что можно и нельзя, и отыгрывался на последних ходах, лишая графа призовых очков, в пять, а то и в десять раз превышавших начальные. Игра стремительно набирала разгон, маршал не делал ни единой ошибки, не забывая использовать каждый промах Килеана, а промахов этих становилась все больше. После особенно бурного коло, принесшего Ворону семьсот семьдесят очков, а Людвигу – тридцать, Валме не выдержал:

– Не пойму, Рокэ, из чего вы сделаны – из стали или изо льда?

– Не знаю, – пожал плечами Ворон, тасуя колоду, – кровь у меня красная.

– Однако пьете вы «Черную».

– Как правило, – согласился маршал и поискал глазами слугу. – Любезный, в этом доме еще осталась «Черная кровь»?

– Да, сударь.

– Принесите.

– Рокэ, стоит ли? – вмешался темно-зеленый, то ли симпатизировавший Ворону, то ли не желавший добра его сопернику.

– Я за себя отвечаю, – бросил кэналлиец.

– Я тоже выпью, – буркнул Килеан. – Зря я отдал вам последний кирк.

– Да, глупая ошибка, – подтвердил маршал, тасуя колоду. Казалось, ему все равно, выиграет он или проиграет. Возмущенная таким равнодушием удача, как истинная кокетка, обратила свой взор на невежливого кавалера. Фора таяла, сначала медленно, потом все быстрее. Переведя очки в деньги, Людвиг уменьшил свое преимущество в четыре раза. В начале игры это казалось разумным, теперь умудренные игроки многозначительно качали головами, осуждая графа за излишнюю жадность. Дикон видел, что тот начинает закипать.

– Не надейтесь, что вам снова так повезет. – Тон, каким это было сказано, не оставлял сомнений в чувствах Людвига, но Рокэ откровенно наслаждался чужой яростью.

– Дражайший граф, – кэналлиец принял у слуги бокал, – благодарю, любезный. Так вот, дражайший Килеан, если б я рассчитывал, что мне повезет, я бы утонул в колодце в невинном трехлетнем возрасте, не совершив ни единого злодеяния. Разумеется, второй раз за вечер ТАК вы не ошибетесь. Ваша сдача.

Людвиг сдал, игра продолжалась. Оллария спала, тихо было и в доме – почти все гости сгрудились вокруг стола и, затаив дыхание, наблюдали за невероятным поединком. Килеан проигрывал и проигрывал стремительно. Неудача трясла его, как борзая зайца.

– Только дурак продолжает игру, когда фортуна повернулась крупом и лягается, – вполголоса заметил некто, стоящий рядом с Диком.

– Дурак и продолжает, – прошипел Валме, жаждавший поражения своего победителя.

– Видите, Ричард, как один молодой человек выглядел прошлой ночью? – пробормотал, не отрываясь от карт, герцог, протягивая оруженосцу опустевший кубок. – Налейте.

Ричард налил, Рокэ коротко поблагодарил и сбросил несколько карт. Людвиг Килеан пожирал взглядом соперника, надеясь по его лицу догадаться, что именно тот сбросил, а Рокэ смаковал «Черную кровь», загадочный, как десяток демонов.

Килеан выкладывал карту за картой. Рокэ отвечал: тройка Скал, пятерка Молний, Сердце Волн…

Глаза Людвига исступленно сверкнули, он бросил Королеву и Рыцаря Молний. Рокэ небрежно открыл две оставшиеся у него карты – Король Молний и Сердце Ветра. Ричарду показалось, что Килеан скрипнул зубами.

– Вам не кажется, что у Рокэ позеленели глаза? – заметил какой-то дворянин в коричневом.

– Еще бы, он вот-вот станет Повелителем Кошек….

– Одной кошки, – засмеялся Салиган, – но очаровательной.

– Еще одной, – поправил коричневый, – Разрубленный Змей, удача залезла Ворону на колени, как…

– Как, скажем, Королева Молний, – перебил изрядно выпивший Валме, – и не слезет, пока…

– Вы знаете, граф, я вас скоро догоню, – ленивый голос заставил всех вздрогнуть. – Вам, мой друг, явно не везет… Разве что в последнем коло пошла ваша масть, да и то, – Алва поставил бокал и неожиданно резко сказал: – Я играю лучше, сударь, и удача на моей стороне. Ей, как и всякой шлюхе, нравятся мерзавцы и военные, а я и то, и другое. Заканчивайте игру, Людвиг. Пока не поздно. Сейчас я еще должен вам две тысячи. Забирайте и уходите.

В свете свечей брошенные на скатерть кэналлийские сапфиры и впрямь казались синими звездами, но глаза Ворона горели ярче.

Килеан молчал, молчали и все остальные. Все было, как и вчера, только на месте Ричарда Окделла был другой Человек Чести, а место «навозника» занял потомок Рамиро-предателя. Дикон знал мысли Людвига – вчера он думал так же. Его тоже пытались остановить, когда у него кончились деньги, и он поставил сначала Баловника, а потом, в ужасе от того, что творит, кольцо. Людвиг был старше Дика лет на двадцать, но какое это имело значение! Он был игроком, и ему было тяжело смириться с проигрышем. Он был Человеком Чести, и ему претило проиграть отродью предателя. Он был дворянином и не желал снискать славу осторожного скопидома.

– Сдавайте, Алва!

– Вам не везет, сударь, и вам не семнадцать лет. Уходите, пока не натворили глупостей.

– В самом деле, Людвиг, – примирительно сказал кто-то в цветах Дома Волны, – Алва сегодня на коне, и пусть его.

– Не везет в игре – повезет в любви, – заметил, улыбаясь, серый колет.

– Разрубленный Змей! Килеану повезет в любви, только если повезет в Игре, – заржал Валме.

– Людвиг, неужели вы не хотите сбить с Ворона спесь?

– В самом деле, должно же это когда-нибудь у кого-нибудь получиться!

– У кого же, если не у вас.

– Закатные твари, Рокэ рискнул своими «Звездами»… Кто рискует, тому Чужой подсказывает!

Гости были пьяны, Килеан тоже. Он резко повернулся к улыбавшемуся маршалу.

– Сдавайте!

– Извольте. Дикон, вина!

Следующие коло дали графу надежду. Килеан играл медленно и очень осторожно, не слушая ни советов, ни подначек. Рокэ откровенно заскучал и сделал несколько ошибок. Людвиг рискнул и угадал. Рискнул снова и опять выиграл. Алва спросил еще вина и сбросил несколько карт, почти не глядя, видимо, слухи о том, что Ворон не пьянеет, были еще одной сказкой.

Стоя среди зрителей, Дик сам не знал, чего хочет. Людвиг был Человеком Чести, но выходка Ворона не могла не восхищать. Килеан рискнул сбросить четыре карты сразу – выиграл и стал рисковать напропалую. Немного выиграл, много проиграл, потребовал вина, выпил и пустился во все тяжкие. Его охватило присущее большинству игроков безумие – граф перестал следить за очками, прикидывать, какие масти на руках у соперника, запоминать те, что были у него самого. Ворон же больше не ошибался, он по-прежнему улыбался, прихлебывал вино, мимоходом отвечая на реплики гостей, но, когда Дикон случайно поймал синий взгляд, ему стало страшно.

Часы в углу пробили три четверти третьего, когда виконт Валме благоговейно прошептал.

– Догнал!

– Да, – согласился Рокэ. – Вековая ненависть – великая вещь. Что ж, дорогой граф. Счет сравнялся, и я вам ничего не должен, а вот милейший Валме мне задолжал, ну да мы как-нибудь разберемся.

– Вы правы, – согласился Килеан, – уже поздно. Для тонто. Но мы можем закончить вьехарроном[110].

– Можем, – сверкнул глазами Рокэ.

– Только давайте хоть немного перекусим, вы появились позже, а я…

– Разумеется, в мои планы отнюдь не входит уморить коменданта Олларии голодом.

– Маршал, – подал голос кто-то из сторонников Алвы, – не спугните удачу. Прерывать игру – дурная примета.

– Глупости, – махнул рукой Ворон, поднимаясь из-за стола, – Удача не воробей, а женщина. Никуда не денется.

5

Повар как-то умудрился спасти ужин, хоть подавать его пришлось позже часов на пять, если не на шесть. Дик стоял за креслом своего эра, ухаживавшего за баронессой. Марианна почти ничего не ела, сидевший напротив Людвиг тоже не проявлял интереса к кулинарным шедеврам, зато зрители угощались вовсю, рассыпаясь комплиментами красоте и гостеприимству хозяйки и обсуждая великие карточные баталии.

– Баронесса, – Рокэ подлил даме вина, – боюсь, наше общество вам не столь приятно, как ваше нам.

– Я и впрямь немного устала, – призналась баронесса.

– Ночи стоят очень душные, не правда ли?

– Да, а я переношу духоту с трудом. Позавчера я едва не потеряла сознание, но, герцог, умоляю вас, не обращайте внимания. Смерть от жары мне не грозит.

– Надеюсь, сегодня вам не станет дурно.

– О, уверяю вас, это не самая жаркая ночь в моей жизни, – рассмеялась Марианна. – Женский обморок не повод для мужчин прекращать войну или игру. Но мы слишком много говорим о моем здоровье, оно того не сто́ит.

– Ну что вы, оно стоит много дороже всех сокровищ земных. Я полагаю, нам с графом лучше вернуться к игорному столу. Не правда ли, Людвиг? Вы, видимо, несколько преувеличили свой голод?

– Видимо. – Килеан пригубил вина и поднялся. – Что ж, герцог, продолжим. Я зря состязался с вами в тонто, вы же у нас великий стратег, но в вьехарроне все равны.

– Вы так полагаете? – поинтересовался Рокэ, поправляя кружева.

– А вы нет?

– Не верю в равенство и никогда не верил. Валме, вы не будете столь любезны, что бросите монетку? Вы по-прежнему ставите на решку, граф?

– Я стараюсь не менять своих принципов.

– Похвально. Я тоже, ведь нигде не сказано, что можно менять то, чего нет и не было… Благодарю, Валме. Что ж, на сей раз сдавать придется мне.

Игра была другая, но игроки остались прежними. Рокэ был спокоен, Людвиг через раз зарывался и проигрывал, хоть и непомногу. В пятом часу комендант Олларии был должен Первому маршалу девять сотен таллов. Сгрудившиеся у стола зрители понемногу разбрелись, осталось лишь с десяток самых стойких.

– Предлагаю не больше трех партий и перемирие. – Людвиг начинал клевать носом.

– Извольте, – с готовностью согласился Рокэ.

– Снимайте.

– Прошу. Мои девятьсот.

– И еще десять. Ваше слово?

– Меняю.

– Следом.

– Мои двадцать.

– Отвечаю.

– Меняю еще раз.

– При своих и еще двадцать.

– Отвечаю.

– Раскрываемся.

– Извольте.

На синее сукно легли карты. Король, Королева и Рыцарь Волн у Рокэ, Королева и Принц Скал у закусившего губу Людвига. Тридцать восемь против двадцати пяти. Килеан угрюмо бросил:

– Ваши девятьсот сорок.

– Мои. Сдавайте, сударь.

Людвиг перетасовал колоду и протянул Рокэ.

– Снимайте.

– Готово. Марианна! Что с вами?

Баронесса, тяжело дыша, вцепилась в край стола.

– Ничего, все в порядке.

– Валме, – Рокэ казался взволнованным, – отведите даму к окну. Мы сейчас освободим вас от своего присутствия.

– Играйте, – прошептала Марианна, опускаясь в кресло, – со мной все в порядке. Играйте….

– Граф, – вспомнил Рокэ, – помнится, вы всегда носили при себе ароматическую соль. Возможно, она поможет баронессе перенести наше общество еще какое-то время.

– О да, – заторопился Людвиг, доставая позолоченный флакон, – я счастлив оказать услугу нашей прекрасной хозяйке.

– Благодарю вас, граф, – щеки баронессы были совсем меловыми, – мне уже лучше, не стоит беспокоиться. Вставать во время игры – дурная примета.

– Ричард, возьмите у господина графа флакон.

Пальцы Килеана были горячими, ручка Марианны – ледяной. Ей на самом деле было очень плохо, но она не ушла. Впрочем, осталось всего две игры. Людвиг сдал карты. Рокэ открыл свои первым, граф за ним.

– Мои девятьсот сорок. – Понять по лицу Алвы хоть что-то было невозможно.

– Отвечаю. Меняем?

– Пожалуй.

– Мои.

– Еще десять.

– Еще двадцать

– Извольте. Желаете сменить?

– Нет.

– Что ж. Нет так нет. Удваиваю.

– Вот как? – Темная бровь на волосок поднялась. – Что ж, отвечаю и еще тысяча.

– Отвечаю и еще полторы.

– Отвечаю и еще две. Кстати, граф, какова ваша ставка?

– Ставка?

– Разумеется. Сначала мы играли на грехи Валме и «звезды Кэналлоа», потом сумма была смехотворной, но теперь я не отказался б взглянуть на ваш залог. Сейчас в игре, если я не ошибаюсь, шесть с половиной.

– Эта булавка вас устроит?

– Не терплю изумруды, – поморщился Алва, – они укрепляют целомудрие. К тому же этот вряд ли сто́ит больше четырех.

– Тогда вот это!

– Бриллиант Килеанов? Люди Чести становятся людьми риска. Принято. Сколько за сей осколок Света дал бы пройдоха Йордан?

– Не меньше восьми.

– Не верьте ему, Рокэ, – вмешался кто-то из гостей. – Красная цена пять с четвертью.

– Ну, может, пять с половиной, – согласился Валме.

– Честь должна стоить дорого, иначе ее никто не купит, – заметил Алва, – согласен на семь.

– Ценю вашу любезность, но не могу ей воспользоваться. Пусть бриллиант идет за пять с четвертью, но в придачу даю изумруд.

– Воля ваша. Итак, мои шесть с половиной.

– Отвечаю семью.

– Семь и полторы.

– Мои и еще пятьсот.

– Здесь. И еще тысяча.

– Рокэ, – голос Людвига слегка дрогнул, – а теперь я спрошу о вашем залоге. «Звезды» или долг Валме?

– Всему свое время, – засмеялся Рокэ, – сначала десять, потом – двадцать…

– Так долг или «Звезды»?

– Долг.

– Раскрываемся.

– После вас!

Людвиг раскрылся. Он изо всех сил старался сохранять спокойствие, но не мог – слишком много было пережито в этот безумный вечер.

Дик со странной смесью восторга и сожаления уставился на Сердце и Короля Молний и Повелителя Кошек. Сорок четыре! Удаче надоело бегать с Вороном, и она повернулась к Килеану-ур-Лембаху. Кто-то присвистнул, кто-то ругнулся, кто-то помянул Чужого, кто-то всех Святых.

– Вы, Рокэ, и после этого будете говорить, что вас все ненавидят? – Комендант столицы не скрывал своего торжества.

– Буду, – подтвердил Алва, со скучающим видом бросая на скатерть карты. – Дикон, вина!

Ричард было сунулся к буфету, но не удержался, глянул на стол и выронил кубок, но этого никто не заметил.

– Триада! – вопил Валме. – Чтоб я провалился! Закатные твари! Разрубленный Змей! Все кошки и все святые мира, Триада!

Триада – три Сердца – Сорок Пять! Единственная комбинация, способная перебить карты Килеана. Граф глядел на лежавшие перед ним картинки, как глядят на привидение или ядовитую змею. Дик видел, как он закрыл и открыл глаза, надеясь, что все изменится, но триада не исчезала – извивались золотые щупальца Спрута, грозно сверкали клыки Вепря, спорил с неистовым ветром Ворон!

– Этого не может быть, – пробормотал Килеан, – просто не может быть…

– Чего только не бывает, – светским тоном заметил Рокэ, рассматривая манжету, – вы не поверите, но однажды…

– Герцог, – голос графа нехорошо зазвенел. – Этого. Не. Может. Быть.

– Сударь… – Алва был холоден и спокоен, как ледник. – Сдавали вы.

– Но…

– Сударь, – повторил Рокэ. – Вы сдавали.

– В самом деле, Людвиг, – вмешался какой-то гвардеец, – откуда вам знать, чего не может быть, если вы не плутовали?

– Разумеется, нет, – подтвердил маршал, – граф Людвиг Килеан-ур-Ломбах – Человек Чести, просто он несколько взволнован. Бессонная ночь, знаете ли. Кстати, вы должны мне больше, чем сто́ят ваши камни, даже с учетом их благородного происхождения.

Килеан-ур-Ломбах дернулся, словно ему за шиворот бросили кусок льда, его глаза налились кровью, казалось, граф бросится на победителя, но этого не случилось. Усилием воли, справившись с охватившей его яростью, комендант Олларии передал драгоценности Первому маршалу Талига и церемонно сказал:

– Прошу разрешения нанести вам завтра визит.

– Зачем? – поинтересовался Рокэ, вертя в руках выигрыш.

– Чтобы договориться о выкупе и вернуть долг.

– Я не продаю свою удачу, – покачал головой Алва, ловя гранями бриллианта огонек одной из свечей.

– Этому кольцу красная цена шесть тысяч таллов, но я готов заплатить девять, а изумруд можете оставить себе.

– Зачем мне девять тысяч? – поднял бровь кэналлиец. – Я не столь стеснен в средствах, а целомудрие мне и вовсе без надобности.

– Сударь, – Килеан с трудом сдерживал гнев, – проигравший вправе выкупить свое имущество.

– Не спорю.

– Назовите вашу цену.

– Кольцо.

– Простите, сударь?

– Кольцо, – Ворон оставил в покое манжеты и теперь смотрел сопернику прямо в глаза. – Очень старое. Большой квадратный карас, оправленный в золото. По ободку – надпись «Тверд и незыблем», на само́м камне вырезан знак Скал. Углубление залито золотом.

– Вы описываете фамильное кольцо Окделлов. – Людвиг не мог скрыть удивления.

– Совершенно верно.

– Обыграйте вашего оруженосца.

– Оруженосца? – переспросил маршал, не отрывая взгляда от соперника. – Я, сударь, не ищу легких путей. Или вы приносите упомянутое кольцо, а заодно приводите некую весьма посредственную короткохвостую лошадь, или я жертвую свой выигрыш на богоугодные дела. Думаю, кольцо будет неплохо выглядеть на пальце Его Высокопреосвященства. Сильвестр любит бриллианты…

– Рокэ, – если б Людвиг Килеан умел убивать взглядом, герцог Алва был бы уже мертв, – вы предлагаете мне обыграть вашего оруженосца?

– Его или кого-нибудь другого, – пожал плечами Алва. – Меня чужие игры не волнуют. Повторяю. Или к полудню я получу кольцо и клячу, или вечером кардинал будет поучать паству, сверкая бриллиантом Килеанов.

Прощайте, господа, – Рокэ с ленивой грацией поднялся с места, – по обычаю я должен угостить вас ужином, но сейчас это был бы уже завтрак, а пить по утрам – дурной тон. Если баронесса согласится принять всех нас вечером, я буду счастлив отметить сегодняшнее событие здесь и с вами

– О, сударь, – улыбнулась карминовыми губами Марианна, – я всегда счастлива видеть своих друзей.

Глава 6

Оллария

«Le Six des Coupes»[111]

1

Дикон не был в кабинете своего эра с того приснопамятного дня, когда герцог перевязал ему руку, но тогда одуревший от боли и неожиданности юноша запомнил только кабаньи головы на стене. Это вряд ли было оскорблением дома Окделлов, но вспоминать об охотничьих трофеях маршала было неприятно. Тем не менее Ричарда встретили именно убиенные вепри, а вот Алва изволил смотреть в окно, хотя дверь стукнула довольно громко. Ричард топтался у порога, созерцая спину герцога и не зная, что ему делать. Часы отсчитывали минуты, равнодушный, как само время, монотонный стук смешивался с шумом дождя.

– Юноша, – не отрывая взгляда от мокрых крыш, наконец бросил Рокэ, – вы бы меня чрезвычайно обязали, если б вернули мой перстень и взяли свой. Он там, на каминной полке, а ваше короткохвостое чудо – на конюшне.

– Эр Рокэ, я… я не могу это взять.

– Вы будете носить кольцо Окделлов, Ричард. Что до знаменитого иноходца, то я не желаю, чтоб мой оруженосец ездил на подобном, гм, животном. Лучшее, что мы можем сделать для этого создания, это отправить его в ваши владения с нарочным. – Алва, отвлекшись от барабанящего в стекла дождя, прошел к столу и налил себе вина. Чего удивляться, эр Август предупреждал, что маршал пьет. – Вы совсем без денег?

– Мне ничего не нужно!

– Что-то нужно даже «истинникам». Конечно, с голоду в моем доме вы не умрете, но должны же вы на что-то безобразничать.

– Я больше не буду играть.

– Будете, – зевнул герцог, – и следующий раз продуете кинжал или шпагу, что будет уж вовсе не правильно. Вам никогда не будет везти в игре, юноша.

Дику следовало сказать что-то гордое, но вместо этого он глупейшим образом спросил:

– Почему?

– Потому, что вы слишком серьезны. Удача улыбается тем, кто смеется. Напомните мне как-нибудь, чтоб я научил вас как следует улыбаться – сейчас я не в настроении. Короче, вот кошелек, и вы свободны.

– Я не могу его взять.

– Закатные твари! – Алва медленно поднял глаза на своего оруженосца. Дик до сих пор не мог привыкнуть к кошачьему взгляду маршала, злому, ироничному и всезнающему. – Мне плевать на окделлские фанаберии, но МОЙ оруженосец не будет считать гроши и жаться, как провинциальный дворянчик.

– Прошу прощения у монсеньора. – Этого долговязого слугу Дик еще не знал, впрочем, все кэналлийцы для него были на одно лицо.

– Прощаю. Что случилось?

– Посыльный от Его Высокопреосвященства. Вас хотят видеть.

– Значит, увидят. Можете идти, юноша. Соро в вашем распоряжении. Только не позволяйте себя кусать и лягать, это неразумно…

Ричарду оставалось лишь поклониться и уйти. Дождь все усиливался, день был в разгаре, но в кабинете было сумрачно, словно вечером, выступающие из стен кабаньи головы в полумраке казались живыми и грустными.

– Ричард Окделл! – окрик застал Дика уже у двери. – Вернитесь-ка.

Ричард угрюмо взглянул на своего эра.

– Что нужно сказать, юноша?

– Слушаю, монсеньор!

– Прекрасно. Я решил преподать вам урок. Так, на всякий случай, – маршал взял Дика за руку и с силой сжал ее в кулак, – большой палец должен быть снизу. Вот так. Теперь можно бить. Хотите оскорбить – цельте в глаз или в нос. В нос лучше – будет море крови. Если драться всерьез – бейте в горло или в челюсть. Понятно?

– Да, монсеньор.

– Только не вздумайте вообразить, что я исполнен благодати. Когда мы расстанемся, вы с чистой совестью можете проигрывать любым обезьянам любые кольца и падать во все лужи подряд, но пока вы при мне, вы чужой добычей не станете. Так и передайте вашим приятелям.

– Я никогда такого не скажу. Я не трус, – выпалил Дикон и осекся.

– Зато другие трусы, – припечатал Алва, – как Человек Чести вы должны предупредить их об опасности. Впрочем, можете не предупреждать. Так даже веселее. Все, юноша, идите с миром…

2

Утро выдалось паршивым, а опухшие суставы злорадно предупреждали, что ненастье будет затяжным. Его Высокопреосвященство закончил втирать в запястья замешанную на змеином яде мазь и поморщился – запах был не то чтобы неприятным, но уж слишком острым. Кардинал с ненавистью посмотрел на сваленные стопкой старые книги – он все сильней увязал в «деле об убийстве Эрнани Одиннадцатого и исчезновении священника Германа и унара Паоло Куньо». Удалось перехватить письма старика Эпинэ и его невестки. Иноходцы честно отписали в Агарис все, что знали о взятии Олларии и становлении династии Олларов. Ничего нового Сильвестр не узнал, но это лишь укрепило его в том, что дело нечисто. Отчего-то происшествие в Лаик и сумасшествие астролога Домециуса беспокоили кардинала больше военной кампании против Гаунау, очередного заговора, предъявленных кансилльером счетов и выборов Эсперадора.

– Ваше Высокопреосвященство. К вам Первый маршал Талига.

– Пусть войдет.

Ворон был верен себе – черный бархат, серебро и сапфиры. Он не терпит золота, и у него никогда ничего не болит и заболит еще не скоро. Кардинал провел бессонную ночь над бумагами, маршал – за карточным столом, странно, что на сей раз обошлось без дуэли. Хотя чего странного, самоубийства среди Людей Чести в последнее время не в ходу.

– Садитесь, Рокэ. Первое, что я услышал сегодня, это доклад о ваших подвигах.

– Я польщен, но это и впрямь было забавно. Господин комендант так долго собирался завладеть Марианной, и тут такое разочарование.

– Да, говорят, Людвиг вне себя.

– Воистину.

– Итак, кольцо и лошадь вернулись к юному Ричарду.

– А Марианна выспалась в собственной постели, и ей не мешали никакие коменданты. Нет, право, это был чудесный вечер, или, вернее, ночь.

– Ваша победа поразила присутствующих в самое сердце. Сорок пять! Редкая комбинация, в мои времена ее мало кто видел.

– Я собирался засвидетельствовать свое почтение Их Величествам, – светским тоном заявил Рокэ Алва, словно это что-то объясняло.

Сильвестр вздохнул, иногда ему ужасно хотелось всыпать в бокал Первого маршала содержимое своего пастырского кольца.

– Это делает вам честь, маршал, но при чем тут ваши карточные подвиги?

– Обычно я ношу колет, но вчера на мне был придворный костюм, а нынче мода на кружево, я уж не говорю про отвороты на рукавах камзолов и прочие карманы.

– Рокэ Алва, – кардинал внимательно посмотрел в красивое спокойное лицо, – вы хотите сказать, что сплутовали?

– Скорее, парировал чужой удар.

– Если вы не желаете оказаться в Багерлее[112], прекратите тянуть из меня жилы. Что вы сделали?

– Подменил колоду, когда господин граф угощал прелестную Марианну нюхательной солью. С ней, видите ли, случился обморок.

– Еще лучше. Герцог вступил в сговор с куртизанкой.

– Не я, Килеан. Милая баронесса, хоть и без удовольствия, подчинилась господину коменданту, но сумела намекнуть, чтоб я не обращал внимания, если ей вдруг станет дурно. Марианна не горит желанием оказаться под добродетелью, ей приятнее видеть сверху порок.

– У порока в отличие от добродетели весьма красивые глаза, так что баронессу можно понять. Итак, красавица вам сообщила, что Килеан намерен схитрить?

– О нет, – блеснул зубами Рокэ, – она лишь подтвердила мою догадку. Граф решил сменить тонто на вьехаррон, но он слишком игрок, чтоб не понимать – в этот вечер судьба от него отвернулась. Килеан не мог рассчитывать на удачу и взял дело в собственные руки. Перерыв ему понадобился для того, чтоб подготовиться. Я лишь последовал его примеру.

– И как же проходила битва гигантов?

– Сначала честно. Я немножко выиграл, граф, соответственно, проиграл, потом я увидел, как он «собирает» колоду на Сердце Молний. Он это делал очень хорошо, не жди я подобного, я б и не заметил. Мне предложили снять, я снял, и тут Марианне стало плохо. Разумеется, снятые карты вернулись на прежнее место, а я вспомнил, что Людвиг носит с собой нюхательную соль. Он с чувством выполненного долга передал флакон Дику, а я, благо все любовались на Марианну с расшнурованным корсетом, заменил колоду.

– Весьма поучительно. И граф попался?

– А что бедняге оставалось? Все колоды у Марианны одинаковы, он получил свои сорок четыре с заменой. Откуда ж ему было знать, что у меня не сорок два, а сорок пять?

– Ну а если б он заряжал колоду не на Молнии, а на Скалы?

– Ваше Высокопреосвященство. – В голосе Рокэ звучал упрек. – Вы же знаете, как я серьезно отношусь к резервам. Я зарядил четыре колоды. Самым трудным было их не спутать.

– Да, армия Талига в надежных руках.

– Чего не скажешь о столице. То, что Людвиг плутует, не самое страшное. Страшно, что он при этом проигрывает. Будь у него в голове хоть что-то, он бы вспомнил, что к Сердцу и Королю должен купить Чужого, а он к Сердцу и Чужому купил Короля. Не мог же я в самом деле таскать с собой восемь колод, это было бы слишком… Нет, Ваше Высокопреосвященство, Килеан – никудышный комендант.

– Интересная мысль, Рокэ. Я над ней подумаю, но я пригласил вас не из-за вчерашней баталии. Ваш отец, помнится, обожал старинные вещи и книги. Нет ли в его собрании книг о Гальтаре?

– О Гальтаре? – В синих глазах мелькнуло подобие интереса. – Что именно?

– Почему Раканы ее оставили? Я помню, что сначала Эрнани, уж не помню какой по счету, принял эсператизм, но почему он перенес столицу?

– Кабитэла выгоднее расположена.

– В наше время. Но тогда больше думали не о торговле, а об обороне, а Кольца Гальтары были неприступными.

– Они и сейчас неприступны. Я видел их. Десять лет назад. Хорошо, я поищу книги. Помнится, была одна легенда, мой покойный брат имел глупость мне ее рассказать. Мне было лет пять, и я ужасно испугался.

– Что за легенда?

– Ваше Высокопреосвященство, вам же не пять лет.

– И все же.

– Под Гальтарой лежат огромные пещеры, в которых заключены Изначальные Твари. Они полуразумны, полубезумны и мечтают о дневном свете и теплой крови, но их сдерживают наложенные в незапамятные времена заклятия. Знали бы вы, как я натягивал по ночам на голову одеяло, представляя, как эти бестии вылезают из-под кровати и бросаются на меня. Думаю, тогда я использовал весь отпущенный на мою долю страх.

– С чем вас и поздравляю. И что было с этими чудовищами дальше?

– А вот об этом я забыл. Кажется, они как-то выбрались, а их загнали назад, но при этом то ли пропал, то ли погиб король, а его брат ударился в эсператизм и перенес столицу.

3

Если Дик и испытывал благодарность к своему эру, то после разговора она исчезла. Ворон в очередной раз показал, что люди для него не дороже собак и лошадей. Еще бы, ЕГО оруженосец не может проиграть чужому, а там хоть трава не расти. И все же Баловник и кольцо вернулись к хозяину, можно не думать о том, как объясняться с матерью и Эйвоном. Если б еще удалось скрыть вчерашнюю историю от кансилльера и Катарины, но это невозможно. Ричард не столь уж и хорошо знал законы высшего света, но не сомневался – вечер у Марианны будет занимать Двор не меньше недели. Ворон сделал все, чтобы превратить игру в очередной скандал, без которых он не может жить… И все-таки юноше ужасно хотелось знать, как комендант забрал у Эстебана его выигрыш и о чем говорили Рокэ и Килеан утром.

Ричард немного подумал, чем ему заняться. Меньше всего хотелось объясняться с Налем или эром Августом, и именно поэтому юноша решил сделать именно это. Герцог Окделл не трус, он умеет отвечать за свои поступки, и потом, если не прийти и не рассказать кансилльеру о вчерашнем, за него это сделают другие. Штанцлер подумает, что Дик прячется за спину маршала, но это не так! А играть Ричард Окделл больше не станет, что бы Рокэ ни говорил. Святой Алан, он никогда больше не прикоснется ни к костям, ни к картам. Матушка была права, когда говорила, что игра – забава «навозников». Отец никогда не играл, его все любили и уважали и без этого, а кто уважает и любит Ворона? Его боятся, перед ним заискивают, но разве это сравнится с тем, как относятся к кансилльеру и Катарине Ариго?!

Все было правильно и понятно, пока юноша не вспоминал длинное лицо и залысины своего несостоявшегося эра. Килеан-ур-Ломбах был Человеком Чести и другом Штанцлера, но Дик был рад, что не попал в оруженосцы к этому человеку. Уж лучше Ворон! Вот Эстебану там самое место, так ему и надо! Людвиг казался недобрым, холодным, а баронесса… Баронесса очень не хотела иметь с ним дело.

Ричард вздохнул и принялся собираться. Он пойдет к кансилльеру прямо сейчас и получит то, что заслужил. Все равно эр Август или уже все знает или вот-вот узнает… Юноша расправлял плащ, когда слуга принес письмо от Наля. Обиженный, но преисполненный чувства долга кузен ждал родича на улице, чтобы проводить к эру Штанцлеру, который желал видеть Дика в своем особняке. Одно это повергло Ричарда в уныние. Штанцлер позабыл о своей обычной осторожности и открыто приглашает его к себе. Отчего-то Дик не сомневался, что ничего хорошего это ему не сулит, и оказался прав. Переступив порог кабинета, юноша встретил не пожилого доброго человека, а холодного и недоступного вельможу, рядом с которым чувствуешь себя провинившимся щенком.

– Проходите, герцог, – произнес кансилльер, поднимая голову от бумаг, – и садитесь.

– Эр Август…

– Ричард Окделл, прошу вас так меня больше не называть.

– Но…

– Я не думал, что вы опуститесь до того, чтоб проиграть фамильное кольцо и броситься за помощью к Рокэ Алве.

– Я не просил его ни о чем.

– Вот как? Выходит, он узнал обо всем сам?

– Я… Он спросил, где моя лошадь…

– Вы проиграли перстень, коня и деньги, которые мать и Эйвон оторвали от себя и ваших сестер. И кому? Как вас вообще угораздило сесть играть с Эстебаном Колиньяром? Вы хоть понимаете, к чему это привело?

– Ну…

– А привело это вот к чему. – Штанцлер резко оттолкнул от себя документы. Один свиток упал на ковер, но кансилльер на него и не взглянул. – Человек Чести, наш друг, друг вашего отца опозорен. И кем?! Рокэ Алвой. Вы думаете, маршал решил вам помочь? Нет, он использовал вашу глупость, не сказать иначе, чтобы свести старые счеты с графом Килеаном-ур-Ломбахом, да и со всеми нами заодно. Заявиться в дом куртизанки, вынудить Килеана поставить на кон фамильную ценность, выиграть ее и потребовать вместо выкупа кольцо Окделлов. Все, кто это видел, не сомневаются, что ваше кольцо и лошадь были у Килеана! Про Эстебана никто не знает, Алва повернул все так, словно Людвиг обыграл сына своего друга, а Ворон вынудил мерзавца вернуть выигрыш.

– Но он же… вернул.

– Он бы и так вернул, догадайся вы прийти ко мне и честно во всем признаться. Мы бы нашли управу на Эстебана, и никто бы ни о чем не узнал. Кстати говоря, вы знаете, что Алва никогда не проигрывает?

– Но… Разве такое возможно?

– Представьте себе.

– Он же никогда не играет.

– Ворон не играет именно потому, что по натуре он игрок. Зачем бросать кости, зная, чем все закончится? Ворону подавай риск, а золота у него хватает. Это земли Людей Чести разоряют поборами и постоями, а в Кэналлоа король не Фердинанд, а Алва, не говоря уж о том, что к его услугам королевская казна.

– Алва знает кошачье слово?[113]

– Может, и знает. Только не советую его спрашивать.

– Эр Ав… Господин Штанцлер… Это же бесчестно все время выигрывать.

– Я б предпочел, чтобы Ворон обирал желторотых юнцов вроде вас, но он играет в другие игры. Будьте с ним поосторожнее.

– Я помню, кто убил моего отца.

– Надеюсь. Впредь, если с вами что-то случится, обращайтесь за советом ко мне. Рокэ Алва не следует знать о затруднениях Ричарда Окделла. Не стоит доставлять Ворону такое удовольствие. Правду сказать, меня несколько удивляют ваши отношения. Чему он вас учит? Каковы ваши обязанности?

– Обязанности, – Дикон отчего-то почувствовал, что краснеет, – ну… Маршал, когда это нужно по этикету, берет меня с собой.

– И много времени это занимает?

– Как когда. Я редко его вижу.

– Так я и думал. Поэтому вы и болтаетесь, где и с кем хотите. Странно, что вы не проигрались раньше. Вы часто встречаете Валентина или Северина? А ведь они в Олларии. Но их УЧАТ, они заняты делом. Из них готовят слуг Талигойи.

Алва, захоти он и впрямь вам помочь, мог сделать из вас полководца. Воинский талант у него в крови, да и знаний хватает. Он хотя бы раз говорил с вами о стратегии и тактике?

– Нет.

– Что и требовалось доказать. Вы наливаете маршалу вино и стаскиваете с него сапоги. Вы – оруженосец, а не лакей, Дикон. Без сомнения, Ворона забавляет, что у него в услужении сын Эгмонта, но вы сами?! Неужели вас это не унижает, не говоря уж о… – Август прервал себя на полуслове, – хорошо, Ричард. Будем считать случившееся недоразумением, но Рокэ лучше держать на расстоянии. Не нужно, чтобы ваши имена связывали.

– Но, эр Август, я же его оруженосец.

– Ты – оруженосец Первого маршала, а не паж Рокэ Алвы. Пусть и он, и другие видят, что ты понимаешь разницу между этими понятиями. Твой долг прикрыть его собой в бою, но не спать в прихожей на его плаще в доме какой-нибудь куртизанки.

– Он не брал меня к куртизанкам, – Дикону непонятно почему стало обидно, – только в тот раз…

– Это еще хуже. – Глаза кансилльера стали тревожными, и он отчего-то стал ужасно похож на Эйвона. – Ричард, я постараюсь сделать так, чтоб ты вернулся в Окделл, а до этого прошу тебя, будь очень осторожен.

Но мы отвлеклись. Я нанесу визит Людвигу Килеану-ур-Ломбаху и передам твои извинения, хотя это ничего не исправит. – Теперь перед Диком сидел хорошо знакомый добрый человек, которому было очень невесело. – Дикон, возможно, я делаю ошибку, рассказывая тебе некоторые вещи, но ты уже взрослый, ты – сын Эгмонта, а твой отец всегда понимал и жалел других. Скажи, только честно, граф Килеан тебе понравился?

– Эр Август, – начал Дик и запнулся.

– Не понравился, – тихо сказал кансилльер, – он мало кому нравится, особенно с первого взгляда. Людвиг – прекрасный человек, умный, добрый, верный, но он не умеет быть приятным. Видимо, дело в застенчивости и во внешности. Он, в отличие от Ворона, к несчастью, не красавец. Людвиг одинок, он всего себя отдает делу освобождения Талигойи, но он живой человек. Так вышло, что он влюбился в Марианну. Если б у этой, с позволения сказать, дамы не было мужа, граф предложил бы ей руку и сердце, несмотря на ее поведение и род занятий, но, к счастью, красавица замужем.

Нынешний покровитель Марианны виконт Валме моложе, красивее и богаче Килеана, а женщины в своем большинстве корыстны, не очень умны и ценят галантность и внешность, а не душу и честь. Конечно, есть твоя матушка или Ее Величество, но это жемчужины в куче овса. Людвигу Килеану не на что рассчитывать, Дикон. Да, он поступил глупо, особенно с учетом его лет и положения, но единственное, в чем он превосходил Валме, это в умении играть, и он решил выиграть свою любовь, и выиграл, но тут появился Ворон. Ворон, у которого есть все, чего нет у Людвига, но нет ни совести, ни сострадания. Ему подвернулась возможность пройтись в кованых сапогах по чужой душе, и он ей воспользовался. О, Рокэ по своему обыкновению не оставил противнику ни единого шанса. Вызвать Ворона на дуэль? Это равносильно самоубийству, а жизнь графа Килеана-ур-Ломбаха принадлежит не ему, а Талигойе. Уехать в свои владения? Комендант не может покидать вверенный ему город без разрешения короля и Первого маршала. Сказаться больным? Для Человека Чести это невозможно. Теперь ты понимаешь, что вышло из твоей глупости?

Ричард понимал. Гораздо лучше, чем казалось эру Августу. Он знал, что такое безнадежная любовь. Бедный Людвиг…

– Надеюсь, Ричард, все сказанное останется между нами. Я не стану возвращаться к твоему прегрешению, но я бы не советовал тебе якшаться с Колиньяром и принимать услуги от Ворона.

– Я должен отдать эру Килеану то, что…

– Нет. Что сделано, то сделано. Кольцо Окделлов должно быть у Окделла…

Реджинальд дожидался Ричарда в приемной, юноша кивнул родичу и молча пошел к двери. Зарядивший с утра дождь и не думал кончаться, Дик был одет не по погоде, но ему было все равно. Сменивший гнев на милость Наль выскочил следом, он что-то говорил, объяснял, советовал, и Ричард едва удержался от того, чтоб снова послать заботливого родича к Леворукому. Стать причиной чужой беды, разбить чужую любовь, что может быть хуже?! Отец возражал против убийства Алвы, как же он ошибался! Лишь оказавшись рядом с Вороном, Дик впервые понял, что такое Зло. Не то, невидимое и вездесущее, о котором говорят церковники, а настоящее – дышащее, ходящее среди людей, смеющееся над самым святым, для забавы ломающее чужие жизни.

Глава 7

Кошоне и Оллария

«Le Huite des Deniers»[114]

1

Для капитана Арамоны не было бо́льшего праздника, чем день рождения тещи. Теща зятя ненавидела, хоть его и нашел ее бывший любовник, и Арамона был избавлен от визитов к вздорной старухе. Луиза с детьми уезжала, а бравый капитан ударялся в разгул, хоть и с оглядкой. Кошоне – город маленький, все у всех на виду, а у подруг Луизы, даром, что все страшны, как смертный грех, словно бы по дюжине глаз и ушей, а носы, что у гончих. Хорошему человеку ни выпить, как следует, ни девку потискать – сразу учуют, служанок же Луиза вечно набирала таких, что и через порог не отплюешься. И все равно Арнольд, воспользовавшись отсутствием супруги, неплохо погулял с одной вдовушкой со Скобяной улицы.

Две недели пролетели, как один день, завтра к вечеру Луиза должна была вернуться, и Арнольд не сомневался, что ей тут же донесут про Жавотту, ну да семь бед, один ответ! Скоро он вернется в Лаик, и на полгода прости-прощай семейная жизнь со всеми ее пышками и шишками. На этот раз унаров будет больше, но, слава Создателю, обойдется без герцогов. Арамона не собирался повторять прошлогодних ошибок, если пронесло один раз, это не значит, что повезет и другой, придется быть поосторожней. И там, и здесь.

Перед приездом супруги Арамона поставил на уши всю наличную прислугу, проверяя каждую кастрюлю и каждую перину. Луиза обожает совать нос во все горшки, пусть убедится, что хозяйство без нее содержалось отменно. Главное – первый вечер и особенно ночь. Если все пройдет ладком, то доносы от подружек будут не так уж и страшны. Он скажет, что уродины на него клевещут со зла. Он, как верный муж и ценитель женской красоты, ни на одну из них даже не взглянул, вот они и взбесились.

Арнольд не исключал, что ревнивая Луиза может выехать пораньше и нагрянуть рано утром, и потому не только остался дома, но и отказался от вечерней бутылочки. Это было ошибкой – тело Арамоны настоятельно требовало законную порцию. Сон не шел, Арнольд лежал с открытыми глазами на широченной постели, думая то о Жавотте, то о жене, то о малютке Цилле, по которой капитан Лаик искренне скучал, то о спрятанном на конюшне бочонке с тинтой. К полуночи жажда стала невыносимой, и капитан совсем было собрался встать и пропустить стаканчик, но в доме что-то глухо хлопнуло и, словно в ответ, заскрипело. Ничего особенного, сквозняк как сквозняк, но Арамоне стало жутко. Казалось, у изголовья кровати встал кто-то чужой и беспощадный, встал и чего-то ждет.

Больше всего на свете Арнольду хотелось вскочить, зажечь свечи, кликнуть слуг, налить вина, но он знал: стоит шевельнуться – и конец. Ночь тянулась бесконечно. Шел дождь, любимое дерево Луизы то и дело принималось стучать в стену, тихонько потрескивали доски пола – то ли по ним кто-то ходил, то ли это были обычные ночные шорохи. Лето в этом году выдалось жарким, но Арамону даже под одеялом бил озноб. Раньше ему мешали спать комары, сегодня они куда-то делись, и без их назойливого звона было тихо, как в могиле.

Хоть бы собаки залаяли, что ли, но два огромных, присланных тещей пса молчали, словно их и не было. Арнольд никогда не был суеверным, для этого ему не хватало воображения. Капитан боялся мушкетов, шпаг, кинжалов, доносов, начальства, но над старыми сказками и приметами смеялся. Мертвый враг ничего тебе не сделает, его просто нет. Есть гниющая куча мяса и костей, лежит себе смирно там, где ее оставили, и никого не трогает. Бояться надо живых и сильных… Мертвые не возвращаются. Бояться нужно не Эгмонта Окделла, а его сына, если тот, разумеется, уцелеет и войдет в силу.

– Вставайте, капитан. – Раздавшийся в тишине голос заставил Арамону еще сильнее вцепиться в одеяло.

Вспыхнула свечка, другая, третья. Луиза ворчит, когда жгут много свечей…

– Вставайте! Вы не спите, это очевидно. Прикажете поднимать вас силой?

Арамона выпустил спасительное одеяло – отец Герман, одетый по-дорожному, стоял в дверях с подсвечником в руке.

– Вы?! – выдавил из себя капитан. – Живой! Тогда… Где вы были?

– Мои дела вас не касаются, – отрезал священник, – но вы должны отправиться со мной.

– Куда? – захлопал глазами Арамона.

– В Лаик. Извольте привести себя в должный вид. У нас мало времени.

– Но… Святой отец, я… Вы… Мне…

– Все, что вы могли свершить, вы уже свершили. Собирайтесь, седлайте коня, я жду вас на дворе. И не вздумайте мешкать.

Ночной гость повернулся и вышел. Выходит, Герман жив? Невероятно! Ехать было страшно, не ехать – невозможно. Если ослушаться проклятого клирика, неприятностей не оберешься, а может быть… Ведь никто не видел, что тот вернулся. Он хочет, чтобы Арамона ехал с ним, он поедет. Подумаешь, священник!

Страх растаял так же быстро, как и накатил. Выясним, что затеял святоша, и, если тот опасен, сделаем так, чтоб он снова исчез, на этот раз навсегда. Это не так уж и трудно, Герман не Рокэ, дунешь – и готово!

Капитан собрался быстро, оставалось оседлать коня. Конюха на месте не оказалось, но это и к лучшему, свидетели ночной поездки никому не нужны, только б успеть обернуться до возвращения Луизы. Гнедой конь Арамоны метался в своем деннике, он был явно не в себе, и капитан со страхом представил, как ловит и седлает разбуянившегося жеребца. С лошадьми Арнольд никогда особо не ладил, может, потому, что в отрочестве заработал хороший удар копытом.

Проклятый Герман, раз уж приперся, помог бы! Арнольд ругнулся и двинул за сбруей, но, проходя мимо денника, в котором тесть, приезжая в гости, оставлял своего линарца, обнаружил полностью оседланную пегую кобылу. Думать, откуда она взялась, было некогда. Арамона потянул за узду, и лошадь спокойно пошла за ним на улицу.

2

Угораздило же его простудиться в разгаре весны! Сам виноват, нечего бегать под проливным дождем. Ночной кашель и головную боль еще можно было пережить, но вот болячки, которые никак не желали проходить… Ричард с тоской взглянул на опухшее лицо с красным носом и слезящимися глазами. Губа отвратительно распухла, купленная у цирюльника мазь на болячки не действовала. В таком виде ко двору?! Шмыгать носом на глазах у Катарины! Юноша обмакнул тампон в сладко пахнущую тинктуру и прижал к уголку рта, на глаза навернулись слезы, но Дик терпел. На какое-то время краснота спадет, и на том спасибо. Ричард сам не знал, чего больше хочет – быть ближе к Ее Величеству или исчезнуть, чтобы королева, упаси Создатель, не увидела в нем прыщавого юнца. Впрочем, выбора у него нет – оруженосец сопровождает своего эра ко двору, если, разумеется, эр сочтет это нужным. Сегодня Рокэ Алва велел ехать с ним. Ричард старательно замазал присмиревшие болячки мазью телесного цвета, добытой по его просьбе добросердечным Налем, в последний раз высморкался, накинул плащ и прошел к маршалу.

Рокэ в черном камзоле сосредоточенно перелистывал какую-то книгу. Дик тихонько шмыгнул носом и встал у дверей, ожидая, когда Ворон оторвется от потрепанных страниц, но тот, похоже, не на шутку увлекся. Дик ждал, лихорадочно раздумывая, что лучше – терпеть до последнего, вытащить носовой платок или уподобиться какому-нибудь крестьянину или торговцу и утереть нос рукой.

– Какой это дрянью вы соизволили себя облить? – не поднимая глаз, осведомился маршал. – Вы благоухаете, как лавка отравителя.

– Это дастойка бадиодики, – признался Дик, спохватился и добавил: – Бодсидьор.

– Вы неподражаемы, Окделл. – Рокэ перевернул страницу. – И где вы достали этот кошмар?

– Бде придес Даль… Реджидальд Лорак, бой кузед.

– Какое счастье, что у меня нет родичей. И давно вас скосил недуг?

– Деделю дазад.

– Вас столь опечалила незадача Килеана, что вы с горя простудились? – Герцог оторвался от книги и критически оглядел оруженосца. – Да, Ричард, вы прямо-таки расцвели. Неужели вы думаете, что я возьму вас с собой? Это невозможно. Конечно, будь вы заразным, вас стоило бы отвести к вашему любезному кансилльеру или, еще лучше, к коменданту. Телесные страдания, как правило, отвлекают от душевных, но от вас сейчас никакой пользы.

– Бодсидьор…

– Пока у вас это, гм, заболевание, можете называть меня эр. «Бодсидьора» я не перенесу, а нас никто не услышит. – Рокэ захлопнул книгу и принялся натягивать перчатки. – Вы не выйдете из дома, пока не перестанете напоминать одновременно цветную капусту и Жанно-мокрого[115], но манионика – это слишком! Пако сходит к аптекарю и принесет что-то менее гнусное. А вы, юноша, отправляйтесь в библиотеку и разыщите мне все, что связано с Гальтарой и переносом столицы в Кабитэлу. Заодно можете книжки почитать. Их там много.

3

Дорожная карета, скрипнув, остановилась у запертых ворот. Кучер, ворча под нос, слез с козел и забарабанил в тяжелую калитку – Арамона жили не бедно, а потому ворота и забор были построены на совесть. Другое дело, что средь бела дня в добром городе Кошоне двери не запирают. Луиза с нарастающей злостью смотрела на собственный дом, в который не могла попасть. Захныкавшая младшая дочь получила подзатыльник и испуганно замолкла – капитанша была матерью строгой, и ее отпрыски понимали, когда следует сидеть тихо, сейчас же г-жа Арамона была вне себя. Она не сомневалась, что во всем виновата эта винная бочка, которую отец навязал ей в мужья. Что же проклятый кабан натворил на этот раз, что боится даже дверь открыть?

За воротами что-то зашуршало. Кучер заорал, чтобы открывали, но шорох смолк, затем раздался звук, одновременно напоминающий всхлип и смешок, и это окончательно вывело Луизу из себя. Разъяренная женщина вылезла из кареты и присоединилась к кучеру, осыпая проклятиями Арнольда и прочих мерзавцев и бездельников. За забором снова хихикнули, раздались и смолкли легкие, быстрые шаги, и все смолкло, зато обычно тихая улочка Белой Гусыни стала заполняться народом. В соседних окнах замелькали любопытные лица, на крыльцо угловой лавочки вывалился необъятной толщины хозяин, несколько прохожих остановились возле Арамоновой обители, явно намереваясь досмотреть дармовое представление до конца. Луиза уперла руки в довольно-таки костлявые бедра и обернулась к соседям, намереваясь послать их куда подальше, но, заметив среди любопытных пару дюжих парней, передумала.

На предложение капитанши перестать таращиться и помочь открыть ворота балбесы ответили согласием. Они ловко взгромоздились на крышу кареты, откуда один подсадил второго на стену. Тот немного постоял наверху и спрыгнул вниз, раздался звук отодвигаемого засова, ворота растворились, и Луиза Арамона с чадами, домочадцами и любопытствующими вступила во двор. Было пусто – ни людей, ни собак, ни хотя бы кошки или воробья. Распахнутые двери конюшни жалобно поскрипывали, но дом был закрыт.

– Маменька, – подала голос старшая дочь, – где папенька? Где все?

– Пить хочу, – заныла младшая.

– Дорогая Луиза. – Жоржетта была известной сплетницей, ей всегда было надо больше всех. – Странно все это… Может, детей увести? Я б за стражниками послала.

– Уж лучше за священником, – встряла вечная соперница Жоржетты Тессина, – нечисто здесь, ой нечисто.

В словах соседок был свой смысл, но уж больно не хотелось выносить из дома еще больше сора.

Жалобное ржание, раздавшееся среди тишины, показалось райской музыкой. Что бы ни случилось, хотя бы одно живое существо здесь было. Кучер и двое давешних парней бросились в конюшню и тотчас вернулись. Огюст вел взмыленного жеребца, конь едва передвигал дрожащие ноги.

– Ох, – подалась вперед Луиза, – что это с ним?

– Нечистый на нем ездил, не иначе, – откликнулся парень повыше, – ишь как загнал.

– Как есть нечистый, – подтвердил конюх, – видали б вы, что в среднем деннике творится.

Госпожа Арамона была женщиной не из робких, что б в конюшне ни творилось, это была ее конюшня. Капитанша, отстранив вцепившуюся ей в рукав Тессину, не прекращавшую голосить о священнике, вошла внутрь. В лицо пахну́ло холодом и запахом гнили и грибов, словно она из жаркого весеннего дня попала в осень. Льющийся сквозь распахнутую дверь свет позволял видеть внутренность помещения. Слева и справа все было, как обычно, но средний денник!

Совсем новые бревна и доски сгнили и почернели, крыша местами обвалилась, осклизлые стропила поросли ядовито-зеленой плесенью, пол рассыпался в труху, а на рыхлой земле виднелся отпечаток конского копыта с подковой без единого гвоздя.

– Кладбищенская лошадь, – взвизгнула сунувшаяся за Луизой Тессина, – кладбищенская лошадь! Священник! Где священник?!

– Дура! – огрызнулась Луиза, не в силах оторвать взгляда от страшного следа. Единственного! Кладбищенская лошадь оставляет только один след, это знают все. Конюшню придется сжечь, это ясно… Побледневшая капитанша, отпихнув приятельницу, рванулась к дому.

Дверь, хоть и плотно прикрытая, оказалась незапертой. Дом казался пустым, в нем все было как обычно, и вместе с тем что-то было неправильно. Женщина не сразу сообразила, что все дело в сгоревших до конца свечах, запертых ставнях, разобранных постелях. Дом уснул, но не проснулся.

Еще час назад Луиза Арамона призывала на голову мужа громы небесные и была готова своими руками придушить урода, а теперь он пропал. Они прожили вместе пятнадцать лет, он был отцом ее детей, и, главное, он был, а теперь Арнольд Арамона исчез. Осталась измятая кровать, ночной халат, колпак, брошенное одеяло, разбитый кувшин…

Луиза стояла в выстывшей спальне, не в силах оторвать взгляд от зеленой туфли с загнутым носом, выглядывавшей из-под кровати. Арнольд исчез, и как ей теперь жить?

– Сударыня, – в дверях стоял рыжеусый теньент в мундире с черными отворотами, кто-то из соседей все же вызвал стражу, – разрешите нам осмотреть дом.

– Смотрите, – равнодушно сказала женщина.

– Сколько людей оставалось в доме, кроме вашего супруга?

– Привратник, конюх с помощником, четверо комнатных слуг. Повар и садовник с помощниками приходят по утрам, – все так же равнодушно перечислила Луиза. Пришли и ушли. Соседи и стражники тоже уйдут, а что делать ей?

– Что-нибудь пропало?

Пропало? Что могло пропасть, если ворота были заперты изнутри, если все спали… Капитанша вновь уставилась на разоренную постель – отброшенное одеяло, рубашка, колпак, туфли… Одеяло, рубашка, колпак… Женщина метнулась в гардеробную. Ни плаща, ни ботфорт, ни мундира! Шпага тоже исчезла. Выходит, все-таки удрал?!

– Сударыня, мы нашли их…

– И Арнольда?

– Нет, господин капитан пропал, но остальные в подвале. Сударыня, мне очень неприятно, но ваши слуги сошли с ума. Все. Им кажется, что они крысы и за ними идет охота. Отец Максимилиан сейчас придет, но я бы не советовал вам с детьми оставаться в этом доме, тем более на ночь. Вы можете вернуться к вашей матушке?

– Конечно.

Куда унесло Арнольда? Может, он просто почуял неладное и удрал? В Лаик? В ближайший кабак? К какой-нибудь красотке? Да куда угодно, лишь бы жив был! В изголовье кровати Арнольд соорудил тайничок с золотом, он думал, что жена ни о чем не догадывается, а она знала. Если супруг ударился в бега, он взял деньги с собой. А если нет, что ж, они пригодятся ей и девочкам. Или лучше ничего из этого дома не брать?

Луиза перевернула подушки – они были тяжелыми и холодными, словно целую зиму пролежали в запертом, нетопленном доме. Заветный мешочек оказался на месте. Впрочем, она так и думала. Раздались шаркающие шаги – появился священник, старый, грузный, перепуганный. Он никогда не видел ничего подобного.

– Святой отец, – Луиза всегда знала цену деньгам, но лучше потерять деньги, чем голову и душу, – это сбережения моего мужа, прошу принять их на богоугодные дела.

Если понадобится, она будет есть хлеб с водой, но из этого дома она и дети не возьмут ничего. Ничего!

Глава 8

Агарис и Кагета

«Le Valet des Bâtons»[116]

1

Енниоль не обманул, в условленном месте Робера ждали. Гоган-переводчик, двое знатных кагетов – один высокий, веселый и толстый, другой маленький и лысый. Был и почетный эскорт – два десятка седых черноусых красавцев в черном, к седлам которых, несмотря на жару, были приторочены плащи из шкур горных барсов. Робер Эпинэ с некоторой оторопью рассматривал бесстрастные лица, которые показались бы прекрасными, если б не хищно вырезанные ноздри и надменное выражение.

Разумеется, Иноходец знал, что личную гвардию кагетского короля, или, как говорили кагеты, казара, составляют бириссцы, но одно дело галопом прочитать записки нескольких путешественников и совсем другое ехать сквозь строй немигающих темных глаз. Бириссцы презирали всех, даже короля, которому служили. Это был странный народ, издавна повелевавший Саграннскими горами и, к счастью, слишком малочисленный, чтобы двинуться в великий поход.

Побывавший в Кагете монах писал, что бириссцы во многом напоминают морисков, но обитатели Багряных земель готовы уважать чужое мужество и способны признать первенство чужака, если тот докажет его с мечом в руке. Бириссцы считали себя потомками Бога-Барса, и не было заслуги или подвига, которые в их глазах вознесли б равнинного человека до их горной высоты. Эпинэ ехал на встречу с казаром Адгемаром-ло-Вардгевазом и не собирался мериться удалью с его гвардейцами, и все равно чувствовать себя лошадью среди громадных кошек было неуютно.

Иноходец осадил Шада, ожидая, когда с ним заговорят. Высокий прогавкал что-то приветственное и дружелюбное, маленький разулыбался – меж огромных усов сверкнули белоснежные зубы. Кагеты, как и бириссцы, не носили бород, только усы. Сидевший на гнедом муле гоган учтиво поклонился и начал:

– Кагета рада приветствовать блистательного…

– Блистательного? – переспросил Иноходец. – Здесь чужих называют так же, как правнуки Кабиоховы?

– Блистательный простит толмача. Казарон Виссиф сказал, что Кагета цветет при виде гостя.

– Ответьте им, что я тоже цвету при их виде, – заверил Робер. – Только, умоляю, не называйте меня блистательным. Я – Робер, Робер Эпинэ. Кстати, сообщите это хозяевам.

Переводчик довольно долго лаял, переводя взгляд с одного казарона на второго. Ну и язычок, рехнуться можно, уж на что мориски и гоганы странно говорят, но там хоть отдельные слова можно уловить. Робера ужасно злило, что приходится зависеть от переводчика. Не то, чтоб он не верил соплеменнику Енниоля и Мэллит, напротив – дети Гоха казались Иноходцу правдивей и честней того же Хогберда или Клемента, но перевод есть перевод. К тому же без толмача он будет глух и нем.

– Казарон желает процветания твоему дому и многих лет твоим отцу и матери, – перевел гоган.

Отцу? Отец шестой год в могиле, а мать по сути в тюрьме. Именно поэтому он и оказался здесь.

– Мне тяжело говорить, не зная вашего имени.

– Моего? – толмач казался удивленным.

– Да. – Эпинэ потрепал Шада по шее. У кагетов неплохие кони, но с морисками им все равно не сравниться.

– Имя мне Каллиоль сын Жмаоля.

– Каллиоль, прошу вас, скажите им то, что положено в таких случаях.

– Все уже сказано. Вам следует ехать во главе отряда между казаронами. Первого зовут Виссиф-ло-Лаллион из рода Парасксиди, он из нижней Кагеты. Второго – Серон-ло-Гискуляр из рода Шаримлетай, это ближе к Сагранне. Я поеду сразу же за вами, эскорт отстанет на два конских корпуса. До Равиата мы доедем за неделю, так как придется ночевать в замках казаронов. Осмелюсь посоветовать блистательному воздерживаться от приема пищи в дороге, иначе ему будет трудно выдержать вечернее гостеприимство.

– Называйте меня Робер.

– Прошу простить недостойного, трудно забыть то, что знал всегда. Я приду к Роберу, когда он отошлет ночную женщину.

Столкнувшись с затравленным взглядом Эпинэ, гоган пояснил: каждый казарон присылает гостю девятерых красавиц, из которых тот может оставить всех, а может – одну. Не принять ни одной женщины значит нанести смертельную обиду хозяину. Пусть блиста… Пусть Робер не опасается – женщины в замках казаронов здоровы, молоды и красивы.

Как бы ни были красивы кагетки, они не будут красивее Мэллит, но дипломатия есть дипломатия. И потом он не монах, и у него нет ни жены, ни любовницы. Для Мэллит Робер Эпинэ всего лишь друг и подданный ее принца – это даже безнадежней, чем никто, а раз так, он оставит себе всех девятерых, и пусть подданные Адгемара хотят – восхищаются, хотят – лопаются от зависти.

2

К полуночи произошло то, что Иноходец Эпинэ почитал невозможным – он возненавидел мясо. Робер с нежностью вспоминал эсператистскую развалюху и унылого слугу с миской вареной морковки. Как же он, оказывается, был счастлив и не сознавал этого! А перешедший в ужин обед продолжался, рискуя плавно перетечь в завтрак. Огромный стол ломился от яств, в подавляющем большинстве вкусных, но как же их было много, а проклятый казарон требовал от гостя пробовать все новые кушанья.

Мясо козленка сменялось мясом нерожденного ягненка, затем шли поросятина, телятина, баранина такая, баранина сякая и баранина эдакая. Утки, гуси, куропатки обычные и каменные, голуби, кулики, перепела, зайцы, фазаны, речные и морские твари – все это истекало жиром, издавало неописуемые ароматы и требовало места в желудке.

Собравшись с силами, Робер проглотил кусок какого-то запеченного в адском пламени существа, а хозяин – статный моложавый красавец, приходившийся отдаленным родичем то ли Виссифу-ло-Лаллиону из рода Парасксиди, то ли Серону-ло-Гискуляру из рода Шаримлетай, пролаял новый приказ, и подлец-слуга брякнул перед талигойцем очередное блюдо с мерзко ухмыляющейся рыбиной размером с небольшого дельфина. Робер помянул про себя всех закатных тварей и незаметно ослабил пояс. Когда же конец?! Спросить толмача было нельзя – чей-то там родич в свое время жил в Гайифе и понимал и гайи, и талиг, хотя говорил на них с чудовищным акцентом.

Робер с тоской колупнул ножом оскалившуюся рыбу, кагет завел что-то про какие-то травы, на ложе из которых лежала водяная тварь, оказавшаяся солнечной форелью, а на подходе стоял новый негодяй, державший длинную и узкую тарель с палочками, на которые было нанизано нечто уж вовсе отвратительное.

– Нэкатарыи палагают мяса балших улыткаф шестким и безывкусным, – проревел хозяин, – но эта не так. Балшая улытка очень харошая.

– А маленькая? – с тоской вопросил Иноходец. Посол должен не только есть, но и поддерживать беседу.

– Малынкая улытка имеет мала мяса, ые трудна насаживат на штыр!

Какие они милые, эти маленькие улитки, и зачем только они вырастают?! Оставались бы крохотными, всем бы было так хорошо…

– Эты улытки замачивалы адны в васмы бэлых вынах, другыи в васмы красных вынах, пэклы в сваих дамах, патом выкавырывалы и насаждалы на штыр! Пуст наш гост скажыт, как болше харашо?

С мрачной и гордой улыбкой приговоренного к смерти и убежденного в невозможности спасения Иноходец стряхнул с палки первый из полусотен блестящих комочков и сунул в рот. Вкуса он не почувствовал, только ужас от того, что «распробават улытак можна толка послы шэсты штукав каждого».

Помилование пришло нежданно. Огромные двери отворились, гнусаво загудела какая-то местная музыкальная штуковина, к ней присоединились многочисленные дудочки, мерно и часто забили барабаны. Сидящая рядом с казароном казаронна, на удивление худая и бледная, поднялась, за ней встали и другие увешанные золотыми побрякушками мегеры. А может, и не мегеры – Эпинэ слишком много съел, чтобы разглядеть в хозяйке чудовищного стола хоть что-то привлекательное.

Женщины удалились, после чего в зал ворвались танцоры и, обняв друг друга за плечи, понеслись в каком-то варварском танце. В руках у Робера оказался оправленный в позолоченную бронзу череп какого-то животного с длинными зубами, доверху наполненный вином. Это надо было выпить, и он выпил, но после такого ужина можно было вылакать реку и не опьянеть. Танцоры отскакали и убрались вон, их сменили девушки в длинных ярких платьях и прозрачных вуалях. Хозяин вновь сунул Эпинэ чашу из черепа – на этот раз жертвой была другая тварь вроде шакала или очень крупной лисицы, хотя последнее вряд ли. На гербе Адгемара красовался белый лис в золотой короне, вряд ли подданные казара настолько некуртуазны, что будут пить из лисьих черепов.

Казарон хлопнул масляными руками, грянула музыка, и разноцветные красотки закружились в медленном танце, по очереди сбрасывая сначала покрывала, потом верхние платья, под которыми оказались другие, кисейные, в свою очередь полетевшие на пол. Оставшиеся в коротких расшитых золотом рубашечках танцовщицы продолжали изгибаться в весьма откровенном танце. Гоган был прав – девицы были красивы, но Роберу хотелось одного – уйти, сбросить ненавистный пояс и спать, спать и спать. Кагетская щедрость оказалась пострашней агарисской жадности, но пришлось хлопать в такт рвущей уши музыке, улыбаться хозяйским шуткам, а потом встать и обойти строй готовых к употреблению красавиц. Эпинэ чувствовал себя не Иноходцем, а готовой разродиться кобылой, едва таскающей раздувшийся живот, но он был послом Талигойи, а обижать проклятущего казарона было нельзя. Робер с притворным восхищением уставился то ли на восьмую, то ли на девятую девицу, хозяин кивнул, и та немедленно отошла в сторону. Поняв, что от него требуется, Эпинэ еще пару раз изобразил восторг, после чего плясуньи отправились восвояси. Оставшиеся мужчины выдули еще с пяток черепов, и первая часть пытки была закончена.

До отведенных ему покоев Робер добрался довольно-таки твердым шагом, прикидывая, не запереться ли ему, но запоров здесь не держали, зато всего остального было слишком. Посреди огромной спальни возвышалась чудовищная кровать, заваленная белыми шкурами и парчовыми подушками. Такие же шкуры, только рыжие и серые, валялись и на полу. На расписанных птицами и розами стенах красовалось богато изукрашенное оружие, а по самим стенам толпами гуляли рыжие усатые жуки, как две капли воды похожие на чрезмерно разросшихся и утративших природный страх талигойских и агарисских тараканов.

У изголовья кровати стоял стол, на котором выстроилась армия тарелок и кубков. В свете факелов угрожающие, сверкали ножи, тускло мерцал застывающий жир, лоснились бока незнакомых огромных фруктов, томно свисала увядающая зелень. Клемента б сюда, со всеми ушедшими из Агариса соплеменниками. Робер надеялся, что гоган-переводчик позаботится о Его Крысейшестве, чье общество казалось Иноходцу куда предпочтительнее общества обещанных дев.

Эпинэ с сомнением поглядел на застилавший кровать мех – ему показалось, что в белой шерсти кто-то копошится, и тут отворилась дверь, пропуская девятерых красоток. Робер был готов поклясться, что он отобрал не больше четырех, но кагетское гостеприимство имело свои законы.

Девы были закутаны в разноцветные плащи, под которыми, судя по всему, ничего не было. Робер, хоть и был заранее предупрежден, растерялся и молча опустился на край кровати. Видимо, он поступил в соответствии с каким-то местным обычаем, потому что гостьи бросились к нему, словно упырихи из страшных сказок. Две принялись стягивать с талигойца сапоги, третья схватилась за и без того расстегнутый пояс, четвертая протянула красные когти к колету. Вспомнив, что дворянин должен достойно перенести то, что не в силах изменить, Иноходец закатил глаза, позволяя делать с собой все, что в этих краях почиталось правильным.

3

Дорога до Равиата заняла не неделю, а три дня. Выбирая между невежливостью и смертью, Робер предпочел первое и, сославшись на эсператистский пост, покинув владения то ли свояка Виссифа-ло-Лаллиона, то ли двоюродного внучатого племянника Серона-ло-Гискуляра, попросил ехать без остановок. Иноходец понимал, что второй подобной ночи с последующим утром он не выдержит.

Проснувшись под крышей пожирателя улиток, Робер чуть не убил поднявшегося к нему в спальню гогана-толмача, честно сберегшего Клемента от местных кошек и собак. Оба – и Каллиоль, и крыс – были до безобразия благополучны, у них не болела голова, их не мутило, им никакие девки не мешали спать. Именно тогда Робер и принял решение наступить на горло местному гостеприимству, изрядно озадачив радушного хозяина. Проклятый казарон с утра выглядел изрядно потрепанным, что не мешало ему говорить о шестнадцати видах дичи, замоченных в виноградном уксусе к вечернему пиру. Теперь, подъезжая к столице, Эпинэ гадал, слопал ли улиточник приготовленные яства сам или остановил на большой дороге безвинных проезжих и загнал в свой замок.

Сопровождающие талигойца казароны были заметно недовольны спешкой и вынужденной умеренностью, зато охранники-барсы стали глядеть на чужака чуточку благосклонней. Эпинэ это льстило. Вообще-то Роберу должны были быть ближе верящие в Создателя кагеты, но их лающий язык, неимоверные имена и чрезмерное гостеприимство вызывало у талигойца лишь одно желание – побыстрее убраться назад. Бириссцы хотя бы молчали и не пытались его умертвить при помощи жареного мяса и вина. И все равно, если б не Каллиоль – Эпинэ к концу пути начал бы кусаться.

Гоган, которого признал даже Клемент, соблаговоливший занять одну из седельных сумок толмача, как мог, развлекал гостя, охотно отвечая на его вопросы. Правда, не на все, но Эпинэ и без посторонней помощи заметил, что Кагета живет отнюдь не столь роскошно, как могло показаться из замка треклятого обжоры. Грязи и бедности здесь хватало, Робер не сразу привык к тому, что в Кагете всех дворян называют казаронами, и среди них бывают как полуцари, так и полунищие, все имущество которых состоит из жены, десятка детей, парочки крестьян, хромой клячи и оравы тараканов.

Казароны, даже самые голоштанные, считали себя равными первым вельможам и усиленно презирали торговцев, ремесленников и крестьян, ну а бириссцы презирали всех кагетов оптом и в розницу, но, странное дело, веками кушали из их рук.

Робер знал, что союз барсов и казарии вынужден. Если б не бирисские клинки, Кагету давным-давно подмяла бы Холта или Нухутский султанат. Если б не кагетские мясо и вино и не купленное на равиатские деньги гайифское оружие, бириссцам пришлось бы самим пасти коз и овец, а седые воины почитали крестьянскую работу величайшим позором. Теперь барсам предстояло разорить житницу Талига, что, по мнению Енниоля, должно было расшатать трон Олларов. Игра казалась беспроигрышной, иначе казар на нее бы не согласился. Хитрости и пронырливости Адгемара позавидовала бы любая лиса.

Кагетского правителя прозвали Белым Лисом, не только по причине роскошных седин и родового герба. Адгемар прозвищем откровенно гордился, что не помешало ему казнить какого-то казарона, помянувшего кличку Его Величества не с восхищением, а со смехом – дескать, на каждого лиса рано или поздно найдется волк или охотник. Возможно, так оно и было – Робера Эпинэ не волновало, кто и когда свернет голову казаронскому монарху, лишь бы Адгемар исполнил то, за что ему заплатили.

Раздавшийся под ухом рык Виссифа оторвал Робера от очередного переливания из пустого в порожнее. Похоже, у него в голове осталось только две мысли – о Мэллит и о том, что он сыт Кагетой по горло, сыт в прямом и переносном смысле.

– Казарон говорит, – перевел Каллиоль, – что сейчас мы увидим стены Равиата.

– Ответьте казарону, что я счастлив, – буркнул Иноходец.

Толмач или не понял насмешки, или решил ее не замечать и что-то быстро сказал по-кагетски. Виссиф радостно ответил, гоган перевел, Эпинэ произнес очередной граничащий с оскорблением комплимент. Завязалась оживленная беседа.

Глава 9

Оллария

«Le Deux des Coupes»[117]

1

Вестником счастья стал кансилльер, хотя впервые после болезни вышедший на улицу Дик не сразу понял, в чем дело, а, поняв, не поверил собственным ушам. Ее Величество удостаивает его личной аудиенцией. Личной! Сегодня! Сейчас! Дикон уставился на эра Августа, и тот невольно усмехнулся.

– Я был против, Дикон, но Катарина настояла. Она хочет говорить с тобой наедине, и я был вынужден пообещать ей встречу, иначе было бы еще хуже.

– Хуже?

– Катарина рискует, тайно принимая молодого человека, и не какого-нибудь «навозника», а герцога Окделла. Я пытался ей это объяснить, но безуспешно. До сегодняшнего дня Ее Величество проявляла похвальную осторожность, избегая бесед наедине с кем бы то ни было, но к сыну Эгмонта Окделла у нее особенное отношение. Надеюсь, ты будешь достаточно разумен и никому не проговоришься о вашем свидании.

– Клянусь Честью!

– Я не сомневаюсь в твоих намерениях, но ты можешь случайно проболтаться. Если, к примеру, слишком много выпьешь.

– Я не пью. Матушка мне говорила.

– Совсем не пить не слишком разумно, Ричард. Это возводит барьер между тобой и другими людьми, другое дело, что нельзя терять меру. Если ты за вечер выпьешь бутылку-другую, с тобой ничего не случится, но о вине мы поговорим потом. Сейчас мы с тобой отправимся в аббатство Святой Октавии, где раз в неделю молится Ее Величество, а затем отдыхает в монастырском саду. Аббатиса – наш друг, хоть и олларианка. Она понимает, что у нас нет иной возможности встречаться без свидетелей. Мы все рискуем, но больше всех королева, Дорак ищет повод для развода.

– Но, эр Август, разве Ее Величество не желает…

Дик сообразил, что перешел все границы, и замолчал, но кансилльер только улыбнулся. Отчего-то от этой улыбки юноше стало очень больно.

– Больше всего на свете Катарина Ариго хотела бы вернуться в свой родной замок, Дикон, но ее никто не отпустит. Отвергнутую королеву сначала ждет позор, потом – монашеское покрывало или яд. Но, даже будь впереди не смерть, а свобода и любовь, она бы осталась до конца. Я бы гордился такой дочерью, эта девочка знает, что такое долг. Я надеюсь, ты тоже, а теперь идем. Когда будешь выходить из кареты, поплотнее закутайся в плащ, у тебя слишком приметное платье.

Они сидели в дребезжащей карете, за окнами суетился и шумел город, а Ричард думал о королеве. Он видел Катарину Ариго восемь раз, а близко лишь однажды, в день ее рождения, но тогда в будуаре были камеристки, эр Август, Рокэ, Дорак, король, а сейчас она будет одна. Что она ему скажет? Кансилльер не знает, он вообще не хотел этого свидания, но Катарина настояла…

Карета остановилась на берегу Данара, монастырь нависал над самым обрывом. Неприметная калитка в боковой стене ничем не походила на помпезную арку главного входа, украшенную скульптурами и светильниками. Толстая женщина в черном покрывале долго разглядывала гостей сквозь решетку и, лишь убедившись, что перед ней те, кого она ждет, открыла. Дикон не знал, что ему говорить и говорить ли. С одной стороны, нужно просить благословения, с другой – аббатиса наверняка знает, что он эсператист, а не олларианец.

– Будь радостен и спокоен, сын мой, ожидая возвращения Его.

Дик вздрогнул, услышав из уст олларианки эти слова, но кансилльер положил руку юноше на плечо и вздохнул.

– Я забыл тебе сказать, мать Моника – истинная аббатиса, тайно рукоположенная самим Эсперадором.

– От Создателя нашего нет и не может быть тайн, – произнесла монахиня, – ложь, изреченная пред лжецом и отступником, не является грехом в Его глазах. Герцог Окделл, следуйте вдоль стены до живой изгороди, в ней будет проход. Когда Ее Величество вас оставит, возвращайтесь тем же путем.

Дик оглянулся на кансилльера, тот ободряюще кивнул, и молодой человек на негнущихся ногах пошел вдоль высокой кирпичной ограды, увитой диким виноградом, к которой примыкала другая стена – зеленая, сплетенная из какого-то колючего кустарника с мелкими острыми листочками. Ричард не сразу обнаружил нишу в старой кладке, оказавшуюся тем самым проходом, о котором говорила Моника, проходом в сад, где его ждала королева.

Это было как во сне – цветущие акации, гудение пчел, одинокое облако, тающее в синем небе, и самая прекрасная женщина этого мира, задумчиво смотревшая на ажурные кроны деревьев. Молитвенник и четки королевы лежали на скамье, а в руках у нее была ветка акации. Ричард Окделл стоял в тени кустов, не смея нарушить уединение владычицы своих снов. Он готов был смотреть на нее всю жизнь, но королева желала с ним говорить, и у них было мало времени. Ричард медленно пошел вперед, он шел очень тихо, и Ее Величество не заметила гостя, пока к ее ногам не упала чужая тень. Катарина торопливо обернулась, Дикон помнил этот ее жест – грациозный и испуганный, как у застигнутой врасплох лани.

– Герцог Окделл!

– Ваше Величество желали меня видеть?

– Да, да, – она виновато улыбнулась, – давайте присядем. Я слышала, вы были больны?

– Всего лишь небольшая простуда.

– Герцог Алва мне так и сказал, но я… Я не очень ему поверила. Он сказал, что запретил вам выходить из дома, это правда?

– Да, Ваше Величество.

Королева замолчала. Облако совсем растаяло, и над монастырским садом сиял пронзительно-голубой купол. Солнечные лучи превращали пепельную косу, обернутую вокруг головы королевы, в золотую корону.

– Ричард Окделл, – в голоске Ее Величества зазвенел металл, – я знала вашего отца и всегда восхищалась им, я… Я требую, чтобы вы сказали мне правду, какой бы она ни была.

– Клянусь Честью, – выпалил Ричард, не отрывая глаз от решительного личика Катарины Ариго.

– Герцог Окделл, какие отношения связывают вас и Первого маршала Талига?

Отношения? Он – оруженосец, Рокэ – его эр, но они мало видятся и почти не разговаривают. Ричард потерянно молчал, глядя в светлые и строгие глаза.

– Отвечайте, – приказала Катарина.

– Мы мало видимся, Ваше Величество, и почти не говорим. Однажды Рокэ помог мне… Но эр Август сказал, что…

– Я знаю историю с кольцом Окделлов. Герцог, вы не лжете?

– Клянусь Честью. Но, Ваше Величество, я не понимаю…

– Я боюсь за вас, Ричард, очень боюсь. Я всегда восхищалась Окделлами. Святой Алан был моим любимым героем, пока… Пока им не стал Эгмонт Окделл, а вы так на него похожи! Пусть ваш отец погиб, он все равно победил, и его убийцы это понимают. Я не знаю, что герцог Алва задумал в отношении вас, но сына Эгмонта он просто так не отпустит. – Королева немного поколебалась, но все же договорила: – Я боялась, что Алва вас развратил. Так же, как Джастина Придда.

– Брата Валентина? Того, что погиб на охоте прошлой зимой?

– Он не погиб. Семья, как могла, скрыла позор, но Люди Чести никогда не умели лгать. Юный Джастин стал любовником маршала. Самое печальное, мальчик не просто впал в грех – он влюбился в этого негодяя! Рокэ с ним забавлялся довольно долго, а потом родные получили картину, изображающую Марка и Лакония[118]. Художник воспроизвел все подробности. У Лакония были черные волосы и очень светлая кожа, но он был виден лишь со спины, а вот Марк… Это не могло быть случайностью, – голос Катарины дрогнул, – у него были родинки и небольшой шрам… Рокэ Алва в очередной раз пошутил.

– Эрэа, – Ричарду стало жутко, он не верил, не мог верить, что человек, каким бы он ни был, мог сотворить подобное. Его эр был злым, насмешливым, жестоким, но есть же предел любой подлости, – может быть, картину прислал кто-то другой? Кто-то, кто ненавидит обоих?

– Кто? Рокэ Алву ненавидит вся Талигойя, но я не знаю никого, кто осмелился бы так над ним подшутить, и потом он сам все рассказал. Позже. Рокэ никогда не отказывается от того, что делает. Спросите его об отце, он расскажет правду. Со всеми подробностями. Я спрашивала, и лучше б я этого не делала! Иногда отсутствие совести и сострадания так легко спутать со смелостью.

Ворон рассказал про Эгмонта Окделла с той же проклятой улыбкой, что и про Джастина Придда. Правда, маршал не думал, что мальчика убьют его же родные. – Ветка с хрустом надломилась, и Катарина, словно очнувшись, посмотрела на то, что сотворили ее руки. – Наверное, я недостойна принадлежать к дому Ариго, но я бы не смогла убить брата, что бы тот ни натворил. Мы все не без греха, а в шестнадцать лет так просто ошибиться… Это для вас, мужчин, честь – все, а для женщин главное – любовь. В юности я так надеялась…

Ее Величество бережно положила сломанную ветку на скамейку и замолчала, глядя куда-то вдаль. В юности она надеялась встретить любовь, но ей пришлось стать женой короля и любовницей маршала. Ради Талигойи. Кансилльер прав, Катарина – жемчужина, даже не жемчужина – звезда, взошедшая над руинами. Если б Ричард Окделл своей смертью мог облегчить ее участь, он бы умер без колебаний и умер счастливым, но его смерть и его жизнь ничего не меняли в судьбе хрупкой женщины с пепельными косами.

– Дикон, – тихо произнесла королева, – можно я буду вас так называть? Штанцлер говорит, что вас так называют друзья. Мы ведь можем стать друзьями?

– Ваше Величество!

– А вы зовите меня Катари, разумеется, когда мы одни. Я всю жизнь мечтала о младшем брате, старшие братья всегда заняты войнами, политикой и охотами, им не до вышедших из детской сестер…

Ты не понимаешь, как страшно годами не говорить ни единого искреннего слова. Я почти рада этой нелепой сплетне, иначе я никогда бы не решилась на тайную встречу с молодым человеком.

– Эр Штанцлер предупредил меня, как вы рискуете.

– «Ты», Дикон, «ты»… А риск, что ж, ты рискуешь не меньше… Прости, я сегодня сама не своя, мне вредно вспоминать. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Значит, ты был болен и тебя заперли в доме?

– Да, Ваше Величество.

– Катари…

– Да, Катари. Я простудился, и монсеньор запретил мне выходить.

– Болеть всегда так скучно.

– Ну, вообще-то я не скучал. Герцог велел мне разыскать книги о Гальтаре. Это было интересно

– Гальтара? – удивилась Катарина. – Старая столица? Зачем?

– Кажется, монсеньора попросили. Я отдал ему то, что нашел, и он велел слуге куда-то все это отнести.

– А что там было, в Гальтаре? Знаешь, Дикон, я ведь люблю сказки, – виновато улыбнулась Катарина, – а то, что случилось так давно, стало сказкой.

– Гальтара была очень большой, – послушно начал Дик, вспоминая переплетенный в пятнистую кожу фолиант, единственный, который он прочел, остальные оказались слишком непонятными. – Она была построена с помощью великих сил в древние времена…

Ричард никогда не был хорошим рассказчиком, ему хотелось передать Катарине ощущения тайны и тоски по ушедшей мощи и красоте, охватившие его в старой библиотеке, но не знал, с чего начать.

«Кэртиане жить, пока стоит Кольцо Гальтары», – было начертано на вратах внутренней Цитадели, вратах, которые открывались лишь перед теми, кто принадлежал к Великим Домам. Четыре Великих Дома, Четыре Знака Силы, Четыре Верхних Города, Четыре Вечных Башни, разнесенных на тысячи пасадан[119]… Когда вбираешь в себя странные слова, начертанные на пожелтевших страницах, они пленяют, но стоит заговорить об этом, очарование исчезает.

– Ты знаешь, почему Раканы оставили Гальтару? – постаралась помочь Катарина.

– Ну… Там написано, что у короля Эридани было два брата. Среднего звали Ринальди, младшего – Эрнани. Ринальди был очень гордым, и еще он влюбился в герцогиню из дома Ветра…

– Дом Ветра, – пробормотала Катарина. – Дом Алва, проклятый дом.

– Тогда это были не Алва, – отец говорил, что нужно быть честным даже по отношению к врагам, – юная Беатриса была женой полководца Лорио Борраски, и она любила своего мужа. Ринальди воспользовался тем, что Лорио был в походе, и в маске проник к герцогине в спальню. Беатриса приняла его за грабителя и закричала. Прибежали слуги, во время боя маска упала, герцогиня узнала принца и велела его отпустить. Ринальди решил, что это знак любви, но Беатриса сказала, что лучше принадлежать последнему слуге или псу, чем забывшему о своей чести принцу. Ринальди ушел, но он не привык проигрывать. Брат короля похитил Беатрису…

О том, что произошло между герцогиней Борраска и Ринальди Раканом, Ричард читал множество раз. Ринальди обрезал пленнице волосы и лишил ее одежды… Он продержал герцогиню в тайном убежище восемь месяцев. Пока женщина не забеременела, похититель забавлялся с ней каждый день, потом отдал сначала слугам, потом специально натасканным псам, а сам со своей новой любовницей смотрел на позор той, что его отвергла.

Древний автор был весьма откровенен и не стеснялся подробностей, а в замке Окделлов подобных книг не держали. Старая легенда стала для Дика окном в запретный мир, волнующий и позорный. Именно поэтому он не мог рассказать о том, что прочел, Катарине, но та все поняла и так.

– Я знаю о том, что испытала Беатриса, больше, чем ты, – прошептала королева. – Она умерла или ее заставили жить?

– Ее искали по всей империи, а Ринальди держал ее в Гальтаре. Принц приходил к ней каждый день, пока она не… Пока не стало так, что у нее должен был родиться ребенок.

– Это мне урок, – руки Катарины теребили черный шелк платья, – нельзя считать себя самой несчастной. Никогда…

– Простите меня.

Как он мог раз за разом перечитывать эту историю? Как?! Ведь на месте Беатрисы могла быть Катарина… Герцогиня могла походить на королеву, даже наверняка походила – нежная, хрупкая и гордая.

– Говори, Ричард. Я хочу знать, что стало с ними обоими – герцогиней и принцем.

– Срок Беатрисы близился, Ринальди его месть наскучила, и он собрался убить пленницу, но один из слуг, тайный эсператист, помог герцогине бежать. Он хотел укрыть ее у своих единоверцев, но Беатриса Борраска решила иначе. Она, как была обнаженной, со следами от плетей и собачьих укусов на теле, среди бела дня прошла через всю Гальтару к королевскому дворцу и потребовала у Эридани Ракана справедливости. Ринальди пытался отрицать свою вину, но был изобличен слугами и любовницей. По Золотому Закону принадлежащий к Великому Дому мог принять смерть лишь от руки равного. Ему давали меч, и он дрался по очереди с другими дворянами.

Первым скрестить клинок с насильником должен был герцог Борраска, а он считался лучшим бойцом Золотых земель. Принца ждала быстрая и почетная смерть, это было слишком легким наказанием за содеянное. Народ Гальтары и Великие Дома потребовали от короля сохранить преступнику жизнь и заточить его под Цитаделью, и Эридани согласился.

– Под Цитаделью? – Глаза Катарины расширились.

– Да, – перевел дух Дик. Трудности кончились, дальше можно было говорить, не стесняясь. – Под Цитаделью были пещеры, в которых жили страшные чудовища. Те, кто создал Гальтару, сделали так, что они не могли подняться наверх. Самых страшных преступников запирали в этих подземельях, так поступили и с Ринальди.

– Это справедливо, – жестко сказала королева, – тот, кто надругался над женщиной, не должен жить, но смерть его не должна быть легкой.

– Да, Ваше Величество, но Ринальди принадлежал к роду Раканов, а Раканы были наследники создавших Гальтару. Эридани и его братья владели древними секретами. Когда принца волокли к входу в пещеры, он кричал, что отомстит всем Золотым землям и его месть будет страшной. Тогда решили, что угрозами и оскорблениями он хочет приблизить свой конец. Эридани запретил воинам стрелять. Король, его брат Эрнани, Лорио и Беатриса видели, как преступника втолкнули в подземелье. Лорио опустил решетку, а Эридани собственными руками защелкнул Капкан Судьбы.

– Капкан Судьбы?

– Замо́к, который может открыть лишь тот, кто закрыл. Другой, прикоснувшись к Капкану, превращается в живую статую и остается недвижим, пока не пройдет отпущенный ему небом срок.

– Этого не может быть!

– В книге говорится, что в древние времена было изготовлено шестнадцать подобных замков, стерегущих выходы из подземелий Гальтары.

– Значит, после казни Ринальди Раканы решили оставить старую столицу?

– Нет. Осужденный принц нашел способ отомстить. Каким-то образом он открыл дорогу заточенным в пещерах тварям, и они вырвались на волю. Чудовища казались непобедимыми, но Эридани пустил в ход подвластную Раканам магию. Он спас город, но сам погиб. Корону получил Эрнани, последний из братьев Раканов.

И новый король, и его народ не хотели оставаться в Гальтаре, и Эрнани перенес столицу в Кабитэлу, а сам отрекся от старой веры и подвластных его роду сил и поклялся, что Раканы никогда не прикоснутся к родовым талисманам.

– Эрнани был прав, – покачала головой Катарина, – В наше время слишком многие готовы опираться на зло. Хорошо, что древние секреты сгинули навсегда.

– Тот человек, который записал легенду, думает, что Эрнани не осмелился уничтожить реликвии, а может, не смог. Они где-то спрятаны. Может, в Гальтаре, а может, и в новой столице.

– К счастью для нас, они не могут быть здесь, – медленно произнесла королева, – если б Раканы повелевали великими силами, Франциск Оллар не победил бы. Будем надеяться, талисманы, где бы они ни были, пролежат там до скончания времен. Спасибо тебе, Дикон. Это самая страшная и самая красивая легенда из всех, которые я слышала. Представляешь, я чуть было в нее не поверила…

– Ваше Величество…

– Катари, Дикон!

– Катари, ты думаешь, это ложь?

– Что касается герцогини и принца – нет, такое нельзя придумать, а вот все остальное… В Эсператии сказано, что нет Силы аще от Создателя, а он не потерпит на земле Кэртианы мерзких тварей. И потом в юности я увлекалась магией. Мне так хотелось научиться менять мир к лучшему, но магия невозможна, Дикон. Даже самая простая.

Люди не могут летать и дышать под водой, и они с этим живут, иногда даже счастливо. Надо смириться и с тем, что колдовать нам тоже не дано. Если б «древние секреты» и впрямь существовали, их бы снова открыли. Как гоганы ни хранили секреты бумаги и пороха, а монах Клаус их все равно разгадал. То же было бы и с магией, если б она существовала.

2

В сущности, все шло более чем неплохо, и Его Высокопреосвященство сам не понимал, почему в последнее время его раздражает все или почти все.

Сильвестр чувствовал – он теряет бесценное время, а снизошедшее на Талиг затишье не к добру. Объяснить причину своего беспокойства кардинал не мог даже себе, не то что другим. Говорят, неразумные твари чуют приближение землетрясений и пробуждение огнедышащих гор, чуют и уходят, а люди до последнего цепляются за свой скарб и гибнут под его обломками. Не так ли и он – чутье кричит об опасности, а кардинал Талига занят повседневной ерундой.

Сильвестр потребовал шадди, но пить не стал. Секретарь поставил поднос на стол и вышел. Дорак сидел, глядя, как над изящной чашкой поднимается ароматный пар. Следовало просмотреть прорву бумаг, пригласить для беседы главного казначея и воспитателя наследника, написать шесть писем, но заставить себя взяться за дело Квентин Дорак не мог. Леворукий и все твари его, откуда все-таки ждать удара?

Из Агариса? Вряд ли, в святом граде все идет так, как идет. Эсперадора все еще нет, а магнусы и кардиналы расселись вокруг пустующего седалища и готовятся к драке за наследство. Надо полагать, этого удовольствия им хватит надолго, а пока на престол водрузят Юнния. Старикашка и впрямь рассыпается на ходу, это проверялось неоднократно. Нет, Агариса пока можно не опасаться. Дриксен и Гаунау? Еще смешней. Им даже Бергмарк не по зубам, а их союзники в Талиге сидят тише воды, ниже травы.

После разгрома Окделла прошло слишком мало времени, вряд ли Люди Чести дозреют до очередного бунта раньше, чем лет через десять. Так в чем же дело? В Альдо Ракане? В гоганском золоте? В нелепой истории с пропавшим Арамоной и спятившими слугами? Сильвестр вытащил из груды документов приказ, в котором капитаном Лаик назначался Клод Дезарриж. За него хлопочет фок Варзов, а Рокэ то ли по своему обыкновению подмахнул бумагу не глядя, то ли из вредности не пришел за советом, хотя главу фабианского братства избирает кардинал, а маршал лишь формально утверждает.

С Алвы станется затеять ссору просто от скуки, но ссоры не будет, потому что решение правильное. Вольфганг фок Варзов не просто хороший воин, он единственный из Людей Чести, кому можно доверять. Не считая Рокэ, разумеется, но потомку Рамиро Люди Чести с наслаждением перервут глотку, а Вольфганг для них – свой, а потому его служба особо ценна. Да и в людях Варзов разбирается неплохо, надо полагать, этот Дезарриж предан Талигу и своему маршалу, смел и неглуп – старый вояка дураков и трусов не жалует.

Кардинал немного пожевал губами и положил приказ в черную сафьяновую папку для одобренных документов. Клод Дезарриж может приступать к исполнению своих обязанностей. Когда освоится, нужно его расспросить, свежий глаз может заметить что-нибудь любопытное. Пусть поищет следы Арамоны. В то, что этот бражник и мерзавец взят живым на небо, кардинал не верил, но на земле его не нашли, хотя, узнав об исчезновении Арнольда, Его Высокопреосвященство пустил по следу лучших сыщиков.

Та же беда, что с Германом и Паоло, но там кардинал еще допускал бегство. Бегство не от власти, а от неведомой угрозы, здесь же это было исключено – Арамона был слишком глуп, чтоб исчезнуть, не оставив следов. В то, что в дело и впрямь вмешалось нечто сверхъестественное, поверить было трудно, но слуги отчего-то поголовно сошли с ума, новая конюшня превратилась в гнилую развалюху, а в Агарисе, прошу заметить, рехнулся астролог, работавший на Альдо Ракана. Альдо…

Его Высокопреосвященство взял чашечку с шадди и выплеснул остывший напиток в камин. Мориски сочли бы его святотатцем, каким он, собственно говоря, и являлся. Как большинство клириков, к слову сказать. Из Агариса доносят, что один праведник все-таки там завелся. Епископ Оноре из ордена Милосердия и впрямь верит в то, что говорит. Любопытно, кто и когда блаженного отравит, разумеется, к вящей славе Создателя и с последующей канонизацией? Сильвестр и сам бы не отказался таким образом пополнить сообщество олларианских святых, но, как назло, никого богоугодного под рукой не было.

Ну, на нет и суда нет, не повезло со святым – повезет с грешным. Династии Раканов пора становиться историей. Прости, Альдо, но времена настают тяжелые и непонятные, а ты ввязался в какую-то странную игру, дать тебе доиграть было бы опрометчиво. Кардинал потряс колокольчик и будничным голосом приказал секретарю сварить еще шадди и пригласить дежурного курьера. Секретарь рванулся к выходу, но у двери его догнал оклик Его Высокопреосвященства:

– Сначала шадди.

Лучший способ сохранить тайну – не придавать ей значения. Если чашка напитка важней разговора с гонцом, значит, ничего важного он не везет. Впрочем, несколько минут тут и впрямь роли не играют. Если Ракан один, а еще лучше вместе с бабушкой и лучшим другом предстанет пред очи Создателя на неделю или даже на месяц позже, небо на землю не обрушится. Сильвестр улыбнулся и наугад раскрыл одну из присланных Алвой книг.

Поучительная история. Лишний раз доказывает, что врагов лучше убирать тихо и незаметно, не устраивая прилюдных судилищ. Догадайся Эридани Ракан напоить братца ядом, остался бы жив, Изначальные Твари сидели бы там, где им положено, в Талигойе доселе поклонялись бы Четверым, а власть опиралась не на пики и мушкеты, а на древние силы. Если, разумеется, они и впрямь существовали, в чем Его Высокопреосвященство изрядно сомневался, равно, как и в грядущем пришествии Создателя, кознях Леворукого и тому подобных вещах, которые вдруг напомнили о себе, да еще столь странным образом.

Будь Герман жив, с ним бы следовало обсудить и старые сказки, и нынешние странности. Оказывается, Ринальди Ракан, когда его волокли на казнь, проклял своих братьев и их потомство. Витиевато проклял, но добротно, хотя все это мог придумать какой-нибудь менестрель…

Вошел секретарь, принес поднос с чистыми чашками и прикрытым тканью кувшинчиком. Сильвестр лично налил себе черной, ароматной жидкости, снял одно из колец, подержал над паром, дабы убедиться в том, что камень не сменил цвет. Конечно, секретарь не станет средь бела дня бросать в шадди отраву, а саппиат выявляет далеко не все яды, но есть правила, от которых не отступают.

Шадди удался на славу, Сильвестр смаковал каждый глоток, одновременно перелистывая желтоватые страницы в поисках вспомнившегося места. Гравюра, изображавшая принца-насильника и короля-судью, была хороша, хоть и создана много веков спустя. Судя по одежде и прическам героев легенды, художник жил лет за триста до прихода Франциска Оллара. Те времена считались золотым веком Талигойи, когда под рукой сильной державы расцветали науки, искусства и ремесла. Другое дело, что мастера много думали о красоте и мало о том, как все было много лет назад. Вот и Ринальди Ракана превратили чуть ли не в Леворукого, а из его братьев сделали суровых темноволосых богатырей, хотя Раканы отродясь не блистали могучим сложением.

Зато Беатриса была хороша – художник был в восторге от возможности изобразить обнаженную женщину и постарался на славу, только вместо жертвы насилия у него отчего-то вышла куртизанка. Художники вообще обожают рисовать блудниц, а церковь им мешает. Забавная картинка…

Звякнул колокольчик, возвещая о прибытии курьера. Кардинал сделал последний глоток и дернул за белый шнур, позволяя войти. Этого курьера он знал, впрочем, как и всех остальных. Старательный, преданный, но не очень смекалистый. То, что нужно.

– Джозеф Кэрриган, – кардинал полагал правильным называть своих людей по имени, – вы должны за восемь дней добраться до Сагра-Аны и доставить вдове графа Зеппо подарок ко дню ее ангела. Графиня – достойная женщина и преданная дочь Церкви, а ее супруг был одним из столпов королевского совета, – покойный граф Зеппо был дураком и рогоносцем, а его ныне впавшая в благочестие женушка в свое время перелюбила половину Лучших Людей, и не ее вина, что другая половина на нее не позарилась, – не забудьте к ларцу с четками и житием святой Октавии прибавить три дюжины королевских гвоздик. Деньги на расходы получите в казначействе по этой записке, – кардинал небрежно набросал несколько слов, – вам все понятно?

– Да, Ваше Высокопреосвященство.

– Идите и не напутайте с цветами. Три дюжины.

Три дюжины королевских гвоздик стареющей графине. Знак внимания, не более того. Другое дело, что, увидев их, исповедующий эсператизм мажордом графов Зеппо «тайно от властей» посетит Агарис и три дня подряд будет ставить по три белые свечи в малом храме ордена Милосердия. Кто надо, поймет…

Любопытно, докопался ли Альдо Ракан до того, что он тот самый, «последний в роду», на голову которого должно обрушиться проклятие Ринальди?

«Пусть последний семени вашего четырежды пройдет путем, что вы уготовали мне, осужденному вами, пусть страдания его превзойдут мои страдания, как осенняя буря превосходит летний ветер, и пусть узнает он, безвинный, но виновный, кому обязан своей участью. И да падут его проклятия на души ваши, где б они ни были». Красиво сказано, побери безымянного поэта закатные твари! Молодому Ракану, чтоб перестать быть последним, нужно побыстрее жениться, но он вряд ли успеет. Земан сделает свое дело, и красавчик Альдо отправится к своим про́клятым предкам, если, разумеется, после смерти что-нибудь где-нибудь есть. Его Высокопреосвященство улыбнулся, представив себе, что бы он ответил тому, кто бы высказал подобное еретическое предположение прилюдно.

Не важно, есть ли загробная жизнь, нет ли, главное, внук Матильды перестанет искушать любителей заговоров, хотя с них станется объявить преемником Альдо юного Окделла. Дернул же Леворукий Алву оставить волчонка при себе.

3

Им с кузеном снова не повезло, а может, Реджинальд был прав, и за ними следили. Стоило им обосноваться в уютном зале «Весеннего цветка» и заказать обед, как дверь распахнулась, и в таверну ввалились Эстебан Колиньяр с приятелями, из которых Дик знал лишь неизбежного Северина.

– Разрубленный Змей! – выругался Наль. – «Навозник» за тобой верхним чутьем ходит, не иначе. Давай уйдем, а то как бы чего не вышло.

Ричард и сам так думал, но после слов кузена он лишь покачал головой.

– Один раз я уже ушел, и к чему это привело? Пусть сами уходят.

– Дикон, их семеро. Семеро! И ты сам говорил, что Эстебан сильней тебя.

– Я не уйду. Не бойся, в игру они меня больше не втянут.

– Ну, хотя бы пересядь на мое место, может, они тебя не заметят.

– Ты мне предлагаешь прятаться от «навозников»?! – Ричард стукнул по столу и громко крикнул: – Хозяин, кеналлийского!

– Дикон, – глаза кузена полезли на лоб, – это ж бешеные деньги, давай эпского возьмем.

– Я плачу! – отрезал Дик. – Закатные твари! Мы будем пить кэналлийское, другое вино – это не вино, а пойло.

– Тебе прислали деньги? – удивился Наль.

– У меня есть чем заплатить, остальное не твое дело. – Дик достал кошелек и бросил на стол талл. – Хозяин, пару самого лучшего!

Хозяин «Цветка» был не из тех, кто не замечает таких клиентов.

– Монсеньору угодно «слезы» или «кровь»?

– Черная есть?

– О, – трактирщик многозначительно взглянул на одежду Дика. – Только для вас. Осталась как раз пара. Прошлый урожай.

– Несите.

Трактирщик прибрал золото и исчез, взмахнув белым полотенцем, словно крылом.

– Дикон, – зашептал Наль, – только не говори, что ты берешь деньги у Ворона. Это невозможно…

– А почему бы и нет? – огрызнулся Дик. – Эр обязан содержать своего оруженосца. Не я ему должен, а он мне. Из Окделла по его милости и так все соки вытянули.

– А ты берешь от него подачки, про тебя и так говорят…

– Что?

– Ничего. – Наль замкнулся, как потревоженная устрица. – Хорошо, если хочешь, давай выпьем. Я про «Черную кровь» только слышал.

Дик мог бы сказать, что он ее только видел, так как угощать оруженосца знаменитым вином Алва не собирался, но юноша с умудренным видом покачал головой. Примчался хозяин с двумя заветными бутылками и тоном королевского церемониймейстера возгласил:

– Ваше вино, монсеньор!

– Благодарю, любезный, – махнул рукой Дик. Он понимал, что делает что-то не то, и представлял, что ему скажет эр Август, но не мог остановиться. Наль с каким-то суеверным восторгом пригубил свой бокал.

В темной одежде с настороженным, чтоб не сказать испуганным лицом он казался провинциалом, смешным и глупым. Кузен считал каждый суан и уж точно никогда не пил настоящего кэналлийского.

– И впрямь восхитительно, – пробормотал он.

– Вот видишь, – Дик хлопнул родича по спине, – начать никогда не поздно.

– Смотрите-ка, – ненавистный голос Ричард узнал сразу, хотя говорили за его спиной, – уж не Окделл ли это?

– Закатные твари, он, – радостно подтвердил кто-то незнакомый.

– Выходит, Ворон опять заскучал?

– Ну, надо же ему и долг перед короной когда-то выполнять. Ее Величество была очень недовольна, когда Алва, – говоривший сделал мерзкую паузу, – учил жить Джастина Придда. Ну, прямо-таки очень недовольна…

– Еще бы, шпага маршала принадлежит королю и королеве, а не каким-то там оруженосцам, – захохотал Эстебан.

– Это смотря о какой шпаге речь, – влез в разговор Северин, – если та, что носят на боку, тогда да. А что до оружия, которое между ляжек…

– Вы оба не правы! – решительно заявил незнакомый длинноносый парень. – Упомянутое оружие исправно служит нашим августейшим правителям, да пошлет им Создатель побольше всяческого благоденствия.

Ричард рывком обернулся. Так и есть, Колиньяр и его приятели расположились за соседним столом. Их было семеро, и они явно хотели ссоры.

– Приветствую вас, сударь, – осклабился длинноносый, – когда мы сможем посмотреть новую картину? Вы уже позируете?

– Вы должны выйти не хуже Джастина, – протянул еще один, очень красивый в лавандовом камзоле.

– Лучше, – отрезал Эстебан, – как-никак готовый Повелитель Скал, а бедный Джастин стал бы Повелителем Волн лет через двадцать, не раньше.

Побледневший Ричард отодвинул от себя бесценную бутылку и медленно поднялся.

– Дик, успокойся, – зачастил вскочивший Наль, – ты их неправильно понял, они не имели в виду ничего такого… Джастин – это Джастин, а ты – это ты.

– Помолчи, Реджинальд, – услышал собственный голос Дик. Он был совершенно спокоен и прекрасно понимал, что сейчас сделает. Большой палец должен быть внизу, так, кажется, объяснял Рокэ. Да, именно так! А бить надо в глаз или в нос, но в нос лучше…

Ричард Окделл отстранил бестолково топчущегося кузена, печатая шаг, подошел к Эстебану и без лишних слов ударил. Брызнула кровь, ошалевший от неожиданности Колиньяр нелепо дернулся и ударился головой об угол буфета. Глядя на то, как лицо врага заливает кровь, Дик отстраненно подумал, что Алва и впрямь знает толк в ударах.

Эстебан судорожно схватил сунутый кем-то платок, пытаясь унять кровотечение, прибежал слуга с тазом, начала собираться толпа. Северин двинулся к Дику, и тот, предвосхищая события, холодно бросил:

– Где и когда вам будет угодно.

– Ричард, – зашипел в ухо Наль, – их же семеро, ты не можешь драться со всеми сразу. Это невозможно! Даже Рокэ…

Он был прав, но Дик закусил удила. Все проглоченные обиды, все насмешки, несправедливости, подлости, обрушившиеся на него в последний год, воплотились в Эстебане Колиньяре и его прихлебателях. Высвободив локоть, Ричард, придерживая шпагу, повернулся к суетящимся возле своего предводителя «навозникам».

– Полагаю, всем все ясно. Я готов драться, как со всеми вместе, так и по очереди в том порядке, который вы установите. Когда господин Колиньяр придет в себя, засвидетельствуйте ему мое почтение и передайте, что я встречусь с ним в любом удобном для него месте в любое удобное для него время. Надеюсь, долго ждать мне не придется. Мы с кузеном будем через улицу в «Праве господина», здесь слишком сильно пахнет навозом.

Все было сказано, оставалось небрежно бросить трактирщику пару таллов и уйти, недовольный Наль поплелся следом. Самым трудным было вынудить кузена молчать. Реджинальд просил, убеждал, грозил, но в конце концов сдался, пообещав хранить дуэль в тайне. Затем появился Северин. Эстебан предлагал встретиться завтра в шесть утра в Нохе, бывшем эсператистском аббатстве, ныне, если не считать двух храмов, почти заброшенном.

– Меня это устраивает, – кивнул Дик.

– Дикон, это безумие. Я не стану принимать в нем участие. – Наля от возмущения прямо-таки трясло.

– Твое присутствие не обязательно. Один Окделл в состоянии переговорить с семеркой «навозников». Я буду без секунданта, господа.

– Жаль, – скривился Северин, – Эстебан хотел бы получить по всем счетам.

– Он получит, – отрезал, поднимаясь, Дик, – а теперь, сударь, я вынужден вас покинуть. Мне нужно подыскать подходящее мыло, я, видите ли, изрядно замарал руку.

Эстебан наверняка придумал бы оскорбительный ответ, но Северин медленно соображал, и Дику удалось покинуть поле боя, оставив последнее слово за собой. Немного подпортил Наль, к лицу которого намертво приклеился ужас. Кузен шел за Диком и бубнил, что нужно что-то делать, драться нельзя, потому что его убьют, а Окделл не должен оставаться без наследника. Нужно бежать к Штанцлеру, а еще лучше уехать в Агарис или Дриксен. В конце концов Ричард не выдержал и схватил родича за грудки.

– Или ты заткнешься, или я не знаю, что с тобой сделаю. Трус несчастный!

– Нужно отличать трусость от здравого смысла, – пропыхтел Реджинальд, – себя не жалеешь, вспомни про Окделл…

– Ничего со мной не станется, – огрызнулся Дик, хотя на душе у него было невесело. Угар прошел, но отступать было некуда. – Домой я напишу. На всякий случай, а ты дай слово, если что, жениться на Айрис или Ди.

– Я?! – Наль аж задохнулся. – Мы же родичи. И потом какой из меня герцог, и вообще… Я люблю другую!

– Подумаешь, родичи! Церковь и не такие браки разрешает, а любовь… Сам мне все уши прожужжал про долг. С Айрис ты поладишь.

– Она славная, – согласился Наль, – но, Дикон…

– Если со мной что-то случится, ты женишься на Айрис и станешь хозяином Надора и Повелителем Скал, – отчеканил Дик. – Я оставлю конверт на твое имя, там будут письма эру Августу и Ее Величеству. Ты должен их передать.

– Клянусь, но…

– Оставь меня в покое!

Наль вздохнул, посмотрел собачьим взглядом и ушел. Ну и Леворукий с ним! Ноет и советует, как старая бабка, хотя что с него возьмешь, одно слово, секретарь. Герцог из него и впрямь никакой… Повелитель Скал, который не знает, как держать шпагу. Может, и впрямь бежать? Нет, Окделлы отвечают за свои слова. Он умрет, но честь рода и память отца не опозорит. Если он убежит, Эстебан смешает их имя с грязью, все решат, что «навозник» был прав, Катарина подумает, что он трус, а Рокэ станет смеяться над Лучшими Людьми и пить вино. Нет, драться нужно! Может, его не убьют, а только ранят. Он потеряет сознание, «навозники» удерут, его кто-нибудь найдет, узнает… Если он выживет, его никто и никогда не заподозрит в трусости – семеро на одного, такого не числится даже за Рокэ.

Глава 10

Оллария

«Le Un des Bâtons»[120]

1

Ночь кончалась, а из трех задуманных писем было готово лишь одно и далеко не самое главное. Катарине Ариго Ричард начал писать еще засветло. Он дошел до конца, даже поставил подпись, перечитал, разорвал и схватился за чистый лист. Три раза Дик добирался примерно до середины послания и раз десять застревал на второй фразе.

Написать домой было проще. Ричард Окделл коротко и мужественно сообщал вдовствующей герцогине, что вынужден вызвать на дуэль семерых «навозников», так как задета его личная и фамильная честь. Он понимает, что его гибель огорчит дорогую матушку и сестер, но Окделлы предпочитают смерть бесчестию. Он надеется, что кузен Реджинальд станет достойным Повелителем Скал и добрым мужем одной из сестер, и заверяет близких в своей к ним любви и вере в победу дела Раканов.

Запечатав свиток и написав на нем имя Мирабеллы Окделлской, Дик старательно сжег испорченную бумагу и оделся в платье, которое было на нем в день приезда в Олларию. Окделл не должен умирать в вороньих перьях!

За окном брезжил рассвет – день обещал быть серым, но дождя не было. Ричард тщательно закутался в плащ и спустился вниз. Ему повезло – ворота были открыты, так что с привратником объясняться не пришлось. Ричард редко выходил на улицу так рано, и утренняя жизнь столицы была ему в диковинку. Вставшие затемно торговцы и служанки немного разогнали мрачные мысли, но по мере приближения к заброшенному эсператистскому аббатству страхи и обиды взяли свое.

Кузен сдержал слово и никому ничего не сказал, хоть и был искренне огорчен и возмущен. Реджинальд – истинный Человек Чести, он будет достойным герцогом, но сейчас Дикон предпочел бы, чтоб Ларак был менее щепетилен. Кансилльер, узнай он о ссоре, сумел бы остановить дуэль… Мысленно обругав себя за недостойную для сына Эгмонта трусость, юноша ускорил шаг. Ему очень не хотелось умирать, но другого выхода не было. Жить с клеймом любовника Ворона Ричард Окделл не имеет права.

Ноха приветствовала юношу голубиным урчанием, верещанием воробьев и тяжелыми, холодными каплями, повисшими на прутьях ржавой решетки. Калитка была открыта, и Дикон вошел внутрь. Его уже ждали. Все семеро, из которых двое были куда лучшими бойцами, чем последний из Окделлов.

– А мы уже думали, вы не придете, – улыбнулся Эстебан.

– Простите, сударь, но приходить раньше столь же неприлично, как и опаздывать, – повторил Дикон пришедшуюся более чем кстати присказку маршала.

– На свидания с дамами следует приходить первыми, а смерть – тоже дама.

– Я пришел на свидание с вами, – Дикон постарался вложить в улыбку как можно больше иронии, – конечно, если вы полагаете себя дамами, я готов извиниться. Что до смерти, не знаю, к кому она сегодня будет благосклонна.

– Разумеется, к вам, – заметил Эстебан. – Смерть – единственная женщина, на благосклонность которой может рассчитывать дружок мужчины.

Единственным достойным ответом на это была обнаженная шпага. Кровь бросилась Дикону в голову, вытеснив и страх, и сомнения. Атаковал он довольно удачно, но Эстебан легко парировал нацеленный в грудь удар. Дикону пришлось отступить и развернуться, чтоб отбиться от присоединившихся к драке двоих «навозников». Остальные пока выжидали.

Шпаги, звеня, столкнулись, и в этот миг на сцене появилось новое лицо. Никогда еще Ричард Окделл не был столь рад видеть своего эра. Рокэ Алва соскочил с коня и с ленивым любопытством оглядел присутствующих.

– Роскошно, – красивые губы тронула та самая усмешка, которую Дикон пытался изобразить несколько минут назад. – Семеро. Какая неосторожность, почему вас так мало?

Эстебан и его приятели молчали, а Ричард почувствовал немыслимое облегчение. Никого не убьют, он останется жив. Их, несомненно, накажут, но это можно пережить. В конце концов, оруженосцы не могут перечить маршалу – с Вороном шутки плохи…

– Странно, что вы стояли лицом к лицу, – в ленивом голосе прозвучало легкое недоумение. – Это положение для дуэли, а не для убийства.

– Это и была дуэль, – выдавил из себя Эстебан.

– Позвольте вам не поверить. Я частенько дрался на дуэлях, ну и убивали меня раз пять. То, что я застал, похоже именно на убийство. Ричард, что здесь затевалось?

– Дуэль! – Разрубленный Змей, почему он охрип?!

– Как же я, оказывается, отстал от жизни, – пожаловался Алва. – Семеро на одного теперь называется дуэлью. Ричард, какое же оскорбление вы нанесли этим достойным дворянам, что они сочли уместным вас вызвать?

– Это он нас вызвал, – торопливо сказал Северин.

– Семерых? – Алва присвистнул. – Примите мои поздравления, Окделл. Вы, безусловно, делаете успехи. Четверых я как-то вызывал, было дело, но семеро – это новое слово в жизни нашего доблестного дворянства. Ну и кто же она?

– Она?

– Та дама, из-за которой вы деретесь? Я что-то не припомню в этом королевстве ни одной красотки, которая стоила бы такого побоища.

Проклятое лицо, ну почему оно так горит?!

– Мы… мы деремся не из-за женщины. Задета… Задета моя честь.

– Вас обвинили в нечестной игре?

– Нет, – выкрикнул Окделл, – это… Я не могу сказать… Эр маршал, правда, не могу.

– Что ж, придется принять на веру, что вас и впрямь смертельно оскорбили, но почему вы без секунданта? Если ваш кузен такой противник поединков, вы могли бы послать весточку молодому Придду.

– Я согласен и так. – Значит, это Реджинальд! Он все-таки выдал его. Это… Это подлость, но она его спасла. Только почему Рокэ, а не кансилльер?

– А вы подумали, в какое положение вы ставите своих доблестных противников? – поинтересовался Алва. – Если вы умрете, им будет не доказать, что это была дуэль, а не убийство. Вы слыхали, что участник поединка может пригласить в секунданты любого дворянина, не разглашая ему причины дуэли?

– Я об этом не подумал.

– А о том, что любой дворянин, став свидетелем неравного боя, обязан поддержать слабейшего, вы тоже забыли?

– Эр Рокэ…

– Ладно, юноша, – мурлыкнул маршал, сбрасывая плащ и колет. – В следующий раз будете умнее. Что ж, драться, так драться. К делу, господа!

– Эр маршал!

– Спокойно, юноша. Мы – оскорбленная сторона, не правда ли, Эстебан? И мы имеем право встать спиной к солнцу, но мы этим правом не воспользуемся. Впрочем, солнца все равно нет.

– Сударь!

– В позицию, господа. – Синие глаза больше не смеялись.

То, что последовало дальше, походило не на дуэль, а на визит лисы в курятник. Дикону удалось сделать не больше пяти выпадов, а все уже было кончено. Ворон расшвырял противников за считаные минуты. Те, кто не догадался сразу же бросить оружие, заработали раны, неглубокие, но унизительные, а Эстебан был убит на месте ударом в шею. Ворон окинул ошеломленных и раздавленных юнцов тяжелым взглядом и вбросил шпагу в ножны.

– Я вас долее не задерживаю. Засвидетельствуйте мое почтение графу Килеану. Надеюсь, следующим летом он подберет себе более пристойного оруженосца. Не забудьте кого-то прислать за телом. – Рокэ вскочил на коня и протянул Дикону руку в черной перчатке: – Забирайтесь, Окделл, вы мне нужны.

Препираться с Вороном на глазах «навозников» было глупо, и Ричард, стараясь сохранить невозмутимый вид, уселся за спиной маршала. Рокэ пустил Моро рысью, и замощенная разбитыми серыми плитами площадка с трупом осталась позади. Ричард молчал, пока их могли слышать, но едва копыта зацокали по городской дороге, выпалил:

– Я не просил о помощи!

– Дерзите, юноша? – не поворачиваясь, бросил Рокэ. – Кстати, я не собирался вам помогать. Вы дали мне прекрасный повод прикончить этого щенка, он меня раздражал. Из него обещала вырасти препротивная псина.

– Вы… Если б вы знали, что они…

– Они говорили, что вы мой любовник, – спокойно произнес Алва. – Обычно меня забавляют сплетни о моих пороках и злодеяниях, но близость с собственным оруженосцем? Увольте!

– И все равно, – не мог остановиться Ричард, – я сказал, что буду один, и я должен был быть один. Честь требует, чтобы…

– Еще бы, – перебил Рокэ, – Люди Чести не станут влезать в неравную драку. Они обойдутся парочкой арбалетчиков на крыше…

Маршал перевел Моро в кентер, и разговор прервался. Дик понимал, что поступает глупо. Ворону нравилось его дразнить, кансилльер прав – он для маршала игрушка, волчонок на сворке. Нужно терпеть и ждать, когда придет свобода, но терпение никогда не являлось добродетелью Окделлов. Дикона хватило лишь на то, чтоб молчать до особняка Алвы, но, оказавшись на твердой земле, он не выдержал:

– Вы лишили меня возможности отстоять свою честь!

– Вы и впрямь полагаете, что дуэли существуют для этого? – сапфировые глаза уставились на юношу с ленивым любопытством. – Занятно… У меня, как известно, чести нет и никогда не было, но я оптом и в розницу прикончил на дуэлях целое стадо наиблагороднейших дворян. Вернуло мне это честь? Нет, вестимо… А мои сопернички потеряли жизнь, но честь осталась при них!

– Вы…

– Я – твой эр покамест, так что, будь любезен, прими плащ и шляпу!

– Это когда-нибудь кончится!

– Когда-нибудь кончается все, – кивнул Рокэ, – и это не может не радовать.

– Эр Рокэ, когда я избавлюсь от вашей опеки, я потребую удовлетворения!

– Я правильно понял, – осведомился герцог, поправляя воротник, – это вызов?

– Да!

– Что ж, – пожал плечами маршал. – В таком случае вам придется проститься с милой привычкой по вечерам болтаться с кузеном по тавернам, а по утрам спать. Завтра в семь я жду вас во дворе.

– Можете быть спокойны, я буду!

– Юноша, – герцог улыбнулся столь ненавистной Дикону улыбкой, – вы что-то путаете. Я не питаюсь детьми и не гоняю оленей и ланей. Если охотиться – то на кабана. Кто учил вас держать шпагу? Я не имею в виду Арамону, это не фехтовальщик, а обезьяна.

– Капитан Рут.

– Старый, добрый слуга…

– Он не слуга, он – друг! – Зачем он это говорит? – Он учил моего отца…

– Печально… Ваш отец был честным человеком, до такой степени честным, что не сразу согласился подослать ко мне убийц, но дрался более чем средне. Если хотите через три года сыграть со мной на равных, вам нужен другой учитель. Беда в том, что из известных мне фехтовальщиков не годится никто, так что придется мне вас учить самому.

– Эр Рокэ…

– Это приказ, юноша. Завтра в семь и так каждый день.

От необходимости отвечать Дика избавил роскошный господин, почтивший своим вниманием дом герцога Алвы. Господин был более чем скромного роста, но достоинство, с которым он держался, делало его значительно выше. Лицо, обрамленное тщательно завитыми и напомаженными локонами, показалось Ричарду знакомым, но где и когда он видел этого человека, Дик не помнил.

Господин между тем заприметил Ворона и просиял. Мелко перебирая ногами в туфлях с огромными пряжками, он пересек замощенный морскими камнями двор и, сняв шляпу с огромным желтым пером, подмел ею булыжники у маршальских сапог.

– Монсеньор, – голос у господина также был роскошным, – прошу вас простить мне наглость, с коей я вторгся в вашу обитель. Не смея надеяться, что вы меня помните, спешу назвать свое скромное имя. Я – барон Капуль-Гизайль.

– Супруг прелестной Марианны-Жозефины? – поднял бровь Рокэ. – Что ж, барон, проходите. Прошу простить мой вид, мы с оруженосцем только что вернулись, гм… с утренней прогулки.

2

Кошачья любезность Ворона вызывала у Ричарда безотчетный страх, чтобы не сказать ужас. Руки герцога Алвы были по локоть в крови, но он смеялся и пил вино, а Ричарда била запоздалая дрожь, и при воспоминании о трупе на залитых кровью камнях к горлу подступала тошнота. Все кончилось благополучно, он остался жив, а Эстебан умер. Смерть бывшего врага не была первой смертью на памяти Дика Окделла, но никогда еще человека не убивали на его глазах. Юноше хотелось подняться в свою комнату и запереться, но пришлось переодеваться в синее и черное, стоять за креслом эра, подливая ему и барону «Черную кровь» и слушая бесконечный обмен любезностями, перемежаемый разговорами о погоде и здоровье огромного количества знатных особ. Это и в обычный день было непросто вынести, но сегодня…

Красные пятна на серых, выщербленных плитах, равнодушный взгляд убийцы, белые от ужаса лица недавних врагов… Ворон его спас от верной смерти и при этом растоптал все понятия о «деле Чести». Поединки несправедливы! В них все зависит от силы бойцов, а не от их правоты. Ворон прикончил Эстебана точно так же, как Эгмонта Окделла. И то, и другое было дуэлью по всем правилам, и то и другое было убийством. Но ведь Эстебан и его приятели тоже хотели убить. Именно убить! Теперь Дик в этом не сомневался, а чего хотел Ворон – спасти оруженосца или прикончить молодого Колиньяра? Он за что-то ненавидел Эстебана или все дело в Килеане-ур-Лембахе, у которого тот был оруженосцем? При мысли о графе Дика вновь кольнуло чувство вины. Бедный Людвиг, он любит Марианну, а его не любит никто…

– Я не смею злоупотреблять вашим вниманием, – произнес долгожданные слова Капуль-Гизайль. Дик с трудом сдержал вздох облегчения, как оказалось – преждевременный, ибо нет народа, не сложившего пословицы о том, насколько стоячий гость опасней сидячего.

– Дорогой герцог, – ворковал барон, – вы не представляете, как я и моя супруга огорчены тем, что вы не спешите исполнить ваше обещание. Вы обещали осчастливить наш дом, но не пришли, и вот сегодня я рискнул…

– Вы совершенно правы, – Ричард не видел лица Рокэ, но готов был поклясться, что Ворон и впрямь доволен визитом завитого коротышки, – я вел себя непозволительно. Если у вас найдется пара минут, я напишу баронессе и вымолю у нее прощение за неподобающее поведение.

Время у любезного барона нашлось, он с готовностью плюхнулся обратно в кресло и потянулся к вину, а Ворон присел у письменного стола и пододвинул к себе гагатовую чернильницу. С письмом, надо отдать ему должное, он справился быстро.

– Ричард!

– Да, монсеньор.

– Поезжайте с бароном, передайте эту записку госпоже баронессе и привезите ответ. Только постарайтесь на сей раз обойтись без кровопролитий, хотя, – Рокэ провел ладонями от переносицы к вискам, – вряд ли вам в ближайшее время удастся повторить утренний подвиг.

– А что сделал этот достойный молодой человек?

– То, что делают все достойные молодые люди, – блеснул зубами Рокэ Алва, – сцепился с не менее достойными молодыми людьми. Ричард, забирайте письмо и поступайте в распоряжение барона и баронессы.

Дик угрюмо взглянул на Капуль-Гизайля. Меньше всего юноше хотелось сейчас оказаться в особняке Марианны, где, без сомнения, будут говорить об игре. Барон снова встал, и Ричарду ничего не оставалось, как отправиться с ним. Капуль-Гизайль был Дику по плечо, но это не мешало ему обращаться к юноше в покровительственном тоне, хорошо хоть от Дика не требовалось поддерживать беседу – супруг Марианны справлялся за двоих. Оказывается, он занимался тем, что дрессировал желтых морисских воробьев и полагал их самыми совершенными творениями в мире.

– Вы не поверите, любезный Ричард, – барон щебетал не хуже своих любимых морискилл, – эти маленькие проказницы обладают совершеннейшим музыкальным слухом и невероятным даром подражания. Разумеется, они не копируют, подобно попугаям или скворцам, грубые человеческие слова, но песню любой певчей птицы, заметьте, любой, воспроизведут с легкостью. Я учу их петь вместе с моими лютнистами и арфистами и добился поразительных результатов. Более того, мои морискиллы поют ночью, при свечах, а это почиталось невозможным…

Капуль-Гизайль тараторил, а Дик думал о Марианне и Килеане-ур-Лембахе. Рокэ посмеялся над чувствами графа, но вдруг все еще можно исправить, если поговорить с Марианной? Она не должна бояться Людвига, нужно рассказать ей, какой тот на самом деле замечательный человек. Эр Август прав – женщины, кроме Катарины, не очень умны, им нужна красота и богатство, а не сердце, но, может быть…

Ричарду Окделлу очень не хотелось вспоминать об утренней дуэли, и он принялся сочинять речь, с которой обратится к Марианне, если удастся поговорить с ней наедине. Это оказалось легче, чем писать королеве, и когда перед юношей и бароном распахнулись двери особняка Капуль-Гизайлей, Ричард уже знал, что скажет.

Баронесса появилась, шурша оранжевыми шелками. Красавицу окутывало облако волнующего аромата, огромные черные глаза сияли, ярко-алые губки улыбались, она была ослепительна, но не стоила даже перчатки с руки Катарины Ариго.

Ричард с поклоном передал женщине письмо, запечатанное синим воском с оттиснутым на нем вороном. Марианна вскрыла печать, пробежала четкие строки и передала мужу.

– Прочтите, сударь.

Тот прочел и улыбнулся.

– Какой милый человек, не правда ли, дорогая?

– О, да. Ричард, я ведь могу вас так называть? Господин Первый маршал ждет ответа на свое письмо и заверяет, что вы любезно его доставите, но мне нужно немного подумать, а пока, если вы не возражаете, мы пообедаем.

3

Под крышу Алвы Ричард Окделл вернулся лишь следующим вечером, и вернулся другим человеком; мир тоже стал другим – ярче, опасней и понятней. Баронесса осталась в своем особняке, она ничего не обещала, ничего не предлагала и даже не вышла его проводить, это сделал преисполненный дружеских чувств барон. Капуль-Гизайль приглашал бывать у них запросто и умолял послушать пение его птиц. Затем были разноцветные суматошные улицы, звон колоколов, особняк с Вороном на фронтоне, недовольное лицо Хуана. Тот казался еще более хмурым, чем обычно, но Ричарду до кэналлийца дела не было. Всю дорогу от дома Марианны до особняка Алвы юноша думал, как объяснить эру, где он пробыл два дня, но Рокэ куда-то уехал.

Тщательно придуманная ложь оказалась не нужна, его не искали, о нем не спрашивали. Ричард Окделл мог исчезнуть не на два дня, а навсегда, и этого никто бы не заметил. Ни Наль, ни эр Август, ни маршал о нем не вспомнили, а Катарина… После того, что случилось, он не имеет права даже думать о королеве. Теперь Дик сам не понимал, как мог забыть долг, честь, любовь, службу и остаться с женщиной, до которой ему не было никакого дела.

Происшедшее казалось сном, в котором грязь мешалась с неведомыми доселе чувствами, гордость с унижением, а правда с вымыслом. Сквозь затянувшее два дня золотистое марево смутно проступали мелькнувшее и исчезнувшее лицо барона, отразившиеся в глазах баронессы свечи, щебет морискилл, мечущиеся тени и все затмевающий страх, сменившийся чудом полета.

Это было неожиданно, как падение со скалы, он не думал о Марианне, почти не думал, хотя и знал, кто она. Знал, но не представлял, хотя в «загоне» они много говорили о таких женщинах, особенно Эстебан, который хвастался своим опытом. «Навозник» взахлеб рассказывал о Марианне Капуль-Гизайль, объясняя остальным, какая это «дорогая штучка», из-за которой спорят знатнейшие люди королевства. Дик не забыл школярскую болтовню, но когда впервые увидел баронессу, ему было не до нее. Черноволосая красавица с ее оранжевыми шелками, красными губами, пышной грудью, низким, тревожным смехом была чужой, непонятной и неприятной. Может быть, потому, что мысли юноши были заняты проигрышем. Святой Алан, он не думал о Марианне и когда вновь оказался в ее особняке в утро дуэли. Единственное, чего он хотел, это рассказать баронессе о любви Килеана, взять письмо и вернуться в дом своего эра.

Марианна выслушала, не перебивая, а потом откинулась на подушки и засмеялась. Нужно было поклониться и выйти, но Дик не ушел, а глупейшим образом уставился в отделанный золотыми кружевами вырез, к которому была приколота чайная роза. То, что он видел, одновременно притягивало и отталкивало. Марианна поймала его взгляд, быстро облизнула губы и приказала налить ей вина и сесть рядом… Он сел, ничего не понимая и вместе с тем ожидая чего-то невероятного.

Как и что случилось потом, Ричард вспомнить не мог, оказавшись в каком-то ярком, сверкающем, пьяном клубке, который бешено несся с горы. Когда он пришел в себя, то попытался сбежать, но его не отпустили. А дальше была ночь, душная тьма за окнами, пламя свечей, золотые птицы на потолке, запах роз и вина, странные слова, смех, стоны, спутанные волосы. Утром его снова не отпустили, да он, правду сказать, не слишком стремился уйти. Марианна предпочитала завтракать в постели, они там и позавтракали, хотя Дику стало не по себе при виде вошедших с подносами слуг.

Кто-то прислал баронессе две корзины роз, на этот раз алых, она быстро написала записку, передала камеристке и со смехом сказала Дику, что ее нет и не будет до завтра. Он начал что-то объяснять про своего эра, Марианна погладила прыгнувшую на постель собачку и спросила, когда герцог Окделл не лжет – когда говорит, что ему нужно домой, или когда жалуется, что его никто не ждет. Ричард смотрел на смеющуюся женщину, женщину, которая стоила многие тысячи таллов, а та внезапно закусила губку и оттолкнула блюдо черешен, которые рассыпались по затканному фантастическими цветами ковру. Черешни собирали вместе и даже собрали, но встать с ковра не удалось. Он снова сказал, что ему пора, но Марианне слова были не нужны, она знала, чего хочет, и он захотел того же… Дикон понимал, что должен поскорее забыть о том, что случилось, и вспомнить о Талигойе. У Марианны ему делать нечего. Нечего! Его жизнь принадлежит делу Раканов, а его сердце – Катарине Ариго.

Юноша поднялся к себе, немного постоял посредине комнаты, решил подыскать себе какую-нибудь книгу, вздохнул и направился в библиотеку, но судьба уготовала ему другое развлечение. Когда Ричард забрался на третий этаж, послышался звон, перешедший в стремительную мелодию, к которой присоединился голос. В Надор частенько захаживали менестрели, а в Олларии Дик услышал придворных музыкантов, но это было нечто другое. Ни на что не похожая, лихая, чтобы не сказать варварская песня сменилась другой, не менее странной. Дикон немного играл на лютне и готов был поклясться, что никогда не слышал звучащего в доме инструмента.

Кем бы ни был неизвестный музыкант, играл он отменно. И пел тоже, хотя рвущий душу напев ничем не походил ни на строгие старинные баллады, ни на изящные модные песенки, которые так любили Эстебан и его приятели. Ричард осторожно пошел на звук. В этой части дома он еще не бывал, но заблудиться было невозможно. Песня закончилась, что-то звякнуло, зашуршало, вновь звякнуло, и струны зазвенели вновь, отбивая все тот же бешеный ритм. Музыка доносилась из освещенной одним лишь камином комнаты, дверь в которую была распахнута, Дикон переступил порог и обнаружил своего герцога.

Рокэ в черной расстегнутой рубахе сидел у огня, обнимая какой-то странный инструмент, и отблески пламени плясали по полированному дереву. Перед герцогом стоял кубок, на ковре валялись пустые бутылки. Хуан соврал, Алва никуда не уезжал, просто он был пьян.

Дикон двигался очень тихо, но у герцога было чутье кошки – он мгновенно поднял голову.

– Заходи и садись.

Нельзя сказать, чтобы Дикону хотелось остаться наедине с маршалом, но ослушаться было нельзя, и юноша честно присел на один из обтянутых кожей стульев у входа.

– Не туда, иди к огню и налей себе, да и мне заодно.

Дик послушно разлил вино в два кубка. Маршал кивнул, но пить не стал и, вновь склонившись над струнами, запел на неизвестном Ричарду языке, звонком и гордом. Непонятная и одновременно понятная песня кружила как в водовороте, потом герцог прижал струны пальцами и велел:

– Пей!

Дикон выпил, хотя матушка и Эйвон почитали пьянство одним из самых мерзких пороков. Вино отдавало горечью и было очень темным, еще темней «Черной крови», но Ричард осушил бокал и, повинуясь новому приказу, налил еще. Рокэ Алва пил и пел, Ричард Окделл пил и слушал. Уйти больше не хотелось, стало тепло и уютно, только темная, освещенная багровыми сполохами комната начала медленно вращаться. Дикон больше не наливал ни себе, ни герцогу, но вино в бокале отчего-то не заканчивалось, а затем откуда-то взялся незнакомый человек с королевским гербом на плече, и музыка смолкла.

– Господин Первый маршал! – Посланец был явно ошарашен. – Вы должны быть у Его Величества.

– Я никому ничего не должен. – Рокэ отложил инструмент и взял бокал. Выпил он немало, но глаза смотрели твердо и осмысленно. – Сегодня я хочу сидеть у камина и пить «Дурную кровь». И я буду сидеть у камина.

– Его Величество…

– Во дворце целая армия придворных. Полагаю, они в состоянии чем-то занять одного короля. Ступайте назад и передайте, что маршал Рокэ пьян и предлагает всем отправиться к кошкам и дальше.

– Но, господин герцог, я не могу…

– Ну, тогда соврите что-нибудь куртуазное. Хотите выпить?

– Нет…

– Врете. Хотите, но боитесь… Ладно, идите. – Рокэ повернулся к Ричарду: – Можешь считать это уроком, Дикон. Никогда не надо мчаться на зов, даже к королям. Королей, женщин и собак следует держать в строгости, иначе они обнаглеют. Уверяю тебя, нет ничего противней обнаглевшего короля…

– Люди Чести служат своему Очете… Отечеству и своему королю, – запинающимся языком пробормотал Ричард.

– Эк тебя разобрало, – вздохнул Рокэ, перебирая струны, – счастлив тот, кто спьяну кричит о бедах Отечества…

Ветер…

Ярость молний, стойкость скал

Ветер…

Крики чаек, пенный вал

Ветер…

Четверых Один призвал

Ветер…

Скалы…

Лед и Пепел, с гор обвал,

Скалы…

Миг и Вечность, штиль и шквал

Скалы…

Четверых Один призвал

Скалы…

– Откуда вы это знаете?! – почти выкрикнул Ричард, придвигая к себе кубок.

– Я при всей своей подлости рожден Человеком Чести, – засмеялся Алва, – тут уж никуда не денешься. Мне это нужно, как Моро пятая нога, но я – Повелитель Ветров, сын Восхода и Полудня и прочая, и прочая, и прочая. Просто все об этом забыли… Вы, потому что вам зазорно быть в одной упряжке с отродьем предателя, я, потому что меня тошнит от талигойской тупости.

– Вы… вы…

– Мы же договорились, юноша, – поморщился Рокэ, – научитесь держать шпагу и полу́чите свое удовлетворение. Убивать вас сейчас по́шло… К тому же мне любопытно, смогу ли научить Окделла драться, как Алва… Если у меня получится, я возьмусь за Моро.

– За Моро?

– Именно. Я обучу его играть на гитаре. То, на что вы таращитесь целый вечер, называется гитарой. Ее придумали мои предки-мориски, и души в ней поболе, чем во всех лютнях и мандолах мира. – Ворон засмеялся и взял несколько аккордов. – Мы, мерзавцы, иногда бываем сентиментальными, а иногда – веселыми. Люди благородные всегда до отвращения серьезны. Мой вам совет, Ричард Окделл, – сильные пальцы вновь побежали по струнам, – если не хотите сдохнуть от скуки, держитесь подальше от напыщенных павлинов вроде Придда или Штанцлера.

– Это окско… оксорбление, – не очень уверенно выговорил Дикон.

– Да ну? – Алва отложил гитару и налил себе вина. – Вы доверяете кансилльеру, юноша?

– Разумеется. – Дикон решил встать и уйти. Подняться ему удалось, но затем его повело в сторону, и он неуклюже свалился обратно в кресло.

– Вы слишком много выпили, – поморщился маршал, – так что сидите смирно. Я не желаю знать, что вы ели на ужин, а станете дергаться – вас вывернет наизнанку. Но вернемся к вашему кансилльеру. Он знает, что я о нем думаю, но молчит. И вы молчите. Иначе вашего драгоценного Штанцлера придется считать трусом, глотающим оскорбления. Впрочем, он и есть трус…

– Эр Аугггуст… не тур… трус!

– Трус, – отрезал Алва, – в отличие от вашего отца. Именно поэтому Эгмонт мертв, а Август всех нас переживет.

– Ккак вы смеете говорить о… о моем отце… Вввы…

– Я смею все, юноша. И буду сметь. Мне не нужно ничьей милости – ни от Создателя, ни от людей, если предположить, что люди на нее способны. Но и от меня милости не ждите.

– Я… и не жддду, – возмутился Дикон.

– Правильно, вы ее лопаете нежданной. Вы были рады, Окделл, когда я раз за разом прогонял от вас волка. Рады и счастливы. И это правильно – нет ничего глупее смерти в семнадцать лет из-за дурацких фанаберий. Жизнь одна, юноша, и ее нужно прожить до конца. Глупо самому укорачивать то, что с восторгом укоротят другие. Какого змея вы, ничего не понимая, влезаете во все эти драки, склоки и передряги? Вам что, там медом намазано?

– Вввам не понять…

– Изумительный довод! Лучше выглядит только гордый уход, но это у вас сейчас не получится. – Маршал вновь склонился к гитаре. – Будьте осторожны, Ричард Окделл, – у Добра преострые клыки и очень много яду. Зло оно как-то душевнее… Пейте, юноша. Утром вам так и так будет худо, так постарайтесь вытянуть побольше из вечера. А я спою вам песню о ветрах далеких…

Удивиться Ричард не успел. Петь ЕМУ Рокэ не собирался, просто с этой строчки начиналась песня, герцог же потерял к своему оруженосцу всякий интерес. Допивая вино, Дикон видел чеканный профиль своего эра, больше, чем когда бы то ни было, напоминавшего Чужого. Юноша был слишком пьян, чтобы злиться, какое-то время он еще понимал, где и с кем находится, потом человек с гитарой исчез, уступив место странным светящимся переходам, в которых бродила отвратительная и равнодушная смерть.

Дикон бежал, шел, полз, слыша позади ритмичный стук. Его кто-то звал – он не мог понять, кто. Тело было неловким и неподъемным, каждое движение давалось с трудом, потом сзади раздался крик ужаса, перешедший в стон и какой-то жуткий хруст. Дикон обернулся и не увидел ничего – позади оказалась стена. Он знал, что спасен, но вместо радости испытывал жгучий стыд, словно совершил что-то бесчестное. Все было плохо, пока не появилась Катари. Королева ласково улыбалась, и на ней отчего-то было то самое оранжевое платье, в котором была в приснопамятный вечер Марианна, а на руке горел бриллиант Килеанов.

– Если знаешь, что утром будет плохо, возьми все от ночи, – засмеялась Катарина, расшнуровывая корсаж, Дикон бросился к ней, топча рассыпанные по ковру гиацинты.

Проклятие, что это за стук?!

– Сударь…

Чужой и его кошки! Кто здесь?

– Сударь, вода для умывания в кувшине, а здесь отвар горичника…

Дикон разлепил глаза и обнаружил себя в собственной постели. Как он до нее добрался, оставалось загадкой, но он добрался и даже умудрился раздеться. Сделав еще одно усилие, юноша поднял голову и столкнулся с неодобрительным взглядом Хуана, державшего поднос. Раньше кэналлиец так себя не утруждал. Дик с мученическим вздохом протянул руку и взял тяжеленную кружку. Горичник и впрямь был очень горьким, но оторваться от непривычного пойла было невозможно. В голове немного прояснилось, и юноша промямлил:

– Эр маршал…

– Уехал.

Хуан отдернул занавеси, впуская послеполуденное солнце. Какой же сейчас может быть час?

– Пятый час пополудни, сударь, – сообщил кэналлиец, – возможно, вам будет интересно, что началась война.

Часть третья

«Le Mat»[121]

Il n'у a point d'accidents si malheureux dont les habiles gens ne tirent quelque avamage, ni de si heureux que les imprudents ne puissent tourner a leur préjudice.[122]

François de La Rochefoucauld

Глава 1

Оллария

«Le Un des Épées»[123]

1

Квентин Дорак в парадном черном облачении торжественно проследовал к кардинальскому креслу, готовясь выслушивать пустопорожнюю, ничего не решающую болтовню. Триумфальный зал, где заседал Совет Меча, по праву считался одним из красивейших в Новом Дворце, но кардиналу было не до мрамора и бронзы – положение было, мягко говоря, непростым. Поступившие из Варасты известия означали одно – войну. Самую мерзкую из всех войн, когда враг известен, он везде и при этом нигде. С армией, пусть и превосходящей по численности, справиться можно, особенно имея таких полководцев, как Рокэ и Варзов, но что делать с отрядами бирисских головорезов? И что делать с врагами, занимающими обитые черным атласом кресла Лучших Людей? Уничтожить? Или еще не время…

Его Высокопреосвященство не сомневался, что кансилльер и его сторонники рады и счастливы, но владели они собой отменно. На полном лице Штанцлера застыло выражение озабоченности и тревоги, братья Ариго и Килеан казались возмущенными, Придд, наоборот, оставался невозмутимым, но на его каменной физиономии что-то прочесть всегда было трудно. Пожалуй, тяжелей понять только Рокэ.

На совет Первый маршал Талига явиться соизволил, и при этом отнюдь не походил на страдающего от похмелья, хотя его вчерашняя выходка повергла в шок даже Штанцлера. Можно презирать короля, но нельзя заявлять об этом гонцам и слугам, не понимать этого Алва не мог, именно поэтому Сильвестр и решил, что Ворон был беспробудно пьян. Кардинал с удовольствием бы сказал маршалу все, что о нем думает, но ограничился холодным кивком. Кэналлиец небрежно поклонился в ответ, изящным жестом придержав шпагу, сел между Приддом и Килеаном и что-то весело сказал последнему. Людвига передернуло. Рокэ был неисправим, но сейчас было не до него. Начавшуюся войну Талиг выиграет или проиграет не сталью, а золотом и чернилами.

Зашипели, готовясь пробить, часы, и с первым ударом распахнулись огромные двери черного дерева, украшенные вызолоченными накладками в виде остро отточенных мечей. Грянули фанфары, в Триумфальный зал вступила королевская чета, и Лучшие Люди встали, приветствуя Их Величеств.

Король был в черном и белом, королева в белом и черном, он казался взволнованным, она испуганной и печальной. Любопытно, она уже переговорила с братьями или еще нет? Впрочем, сейчас кардинала больше занимал Оллар. Сильвестр двадцать с лишним лет отучал Фердинанда от государственных посиделок и отучил, но война есть война, а король есть король, даже если не правит, а лишь сидит на троне. По Кодексу Франциска Его Величество должен вести Совет Меча и в завершение оного подписать соответствующий манифест.

Манифест был готов еще вчера, каждая строчка тщательно выверена, но Дорак свято следовал форме, по своему усмотрению распоряжаясь содержанием. Фердинанду придется выслушать Лучших Людей и лишь после этого поставить под документом свою закорючку.

Вечером Его Высокопреосвященство долго объяснял Его Величеству, что, когда и как говорить, и тот как будто бы запомнил. Кардинал в который раз со злым восхищением взглянул на портрет первого из Олларов, по милости которого кардинал Талига на Совете Меча обречен на молчание. Марагонец исходил из того, что король – все, кардинал – ничто, теперь роли поменялись, так что старый обычай придется ломать. Разумеется, не сейчас, а после войны, когда все успокоятся.

Фердинанд подвел Катарину к высокому креслу, подождал, когда та сядет, тяжело опустился рядом и с придыханием произнес заученные слова:

– Садитесь, господа. Мы собрали Совет Меча, чтоб выслушать и обсудить новости из Варасты. Господин кансилльер, доведите все, что вам известно, до Лучших Людей Талига.

Штанцлер вышел вперед, его лицо было недовольным, в руке он держал какие-то бумаги. А выглядит Август неважно, может, если подождать, сам умрет? Сколько же старому пройдохе лет? Фок Варзов старше кансилльера на год или два, но маршал – стальной клинок, а Штанцлер – подушка для булавок, хотя злорадствовать не приходилось, собираясь на совет, Сильвестр вдосталь налюбовался на собственное отражение, пытаясь с помощью аптекарских штучек скрыть бледность и темные круги под глазами. Нужно больше спать, пить меньше шадди и забыть о глупостях вроде пропавшего Арамоны и спятившего астролога. Штанцлера он переживет, хотя это потребует некоторых усилий, но сначала дождемся новостей из Агариса. Любопытно, огорчится кансилльер, узнав о смерти Альдо Ракана, или обрадуется? Скорее всего обрадуется и постарается подтянуть к себе сторонников изгнанника. Тут, если не промахнуться, можно накрыть всех раз и навсегда, а пока пусть читает свою бумагу.

– Мой король, – экий ты проникновенный, с таким голосом в священники идти, а не коронами играть, – моя королева, Ваше Высокопреосвященство, господа. Мы получили весьма неутешительные известия из Варасты. Бирисские вожди совершили ряд набегов…

Что именно совершили бириссцы, Сильвестр узнал еще позавчера. Барсы дождались, когда сошел снег, и прыгнули. В первую ночь погибли две деревни, во вторую – четыре, в третью – еще три. Бириссцы появлялись из ниоткуда, и они не грабили, а жгли и убивали. Слухи о том, что седые дикари сотворили с соседями, распространялись, как степной пожар, заставляя крестьян бросать дома и засеянные поля, колоть скот и бежать. Губернатор Варасты доносил, что на одно разоренное село уже сейчас приходится три, если не пять покинутых, и это только начало.

Толпы голодных на дорогах, страх, отчаяние, злоба на власти, которые не могут защитить… Из этих семян к зиме вырастет неплохой бунт. Конечно, его подавят, но сколько на это уйдет сил и средств! Уже теперь очевидно, что своего хлеба не хватит. Зерно придется закупать втридорога, причем не год и не два, а самое малое лет пять.

С бирисской заразой можно покончить лишь одним способом – оставить Варасту и укрепить западный берег Рассанны, превратив восточный в пустыню. Бириссцы не пашут и не сеют, а только грабят, они не смогут ничего взять с разоренной провинции, и им не прорваться через быструю, многоводную реку, особенно если ее берега как следует охранять. Между Саграннскими горами и Рассанной вновь будет дикая земля, но это лучше затяжной драки, которая сожрет груды золота и тысячи жизней. Когда загнил палец, его отрезают, чтоб спасти руку, а когда загнивает рука, нужно отрезать и ее, чтобы спасти жизнь. Налоги, конечно, придется поднять. Хлеб хлебом, армия армией, но надо будет и холтийскому кану заплатить. Пусть Кульбабе накормит лошадей в кагетских садах, тогда бириссцам придется повернуться к Варасте спиной и спасать своего Адгемара.

Старый лис, без сомнения, знает, что творят его союзники, вопрос в том: сам ли Адгемар спустил их с цепи или (разумеется, с его согласия) это сделал кто-то другой. Кто-то… выбор невелик. Дриксен, Гаунау, Гайифа, Агария. У других просто не хватит денег.

– Мы, узнав о нападении, пожелали видеть посла брата нашего Адгемара Кагетского, – перебил кансилльера Фердинанд, которого никто не уполномочивал никого вызывать. Дело короля было выслушать доклад и предложить говорить Лучшим Людям.

Штанцлер поклонился.

– Посол королевства Кагета казарон Бурраз-ло-Ваухсар из рода Гурпотай ждет за дверью. С ним по праву Золотого Договора[124] посол Гайифской империи конхессер[125] Маркос Гамбрин.

– Мы желаем с ними говорить. Пусть войдут.

2

Посол был красив и значителен – кагеты по праву считались красивым народом. Рядом со статным Бурразом похожий на худосочный грибок гайифец казался еще меньше, чем был на самом деле, но его присутствие говорило о многом.

Гайифа была давнишней соперницей Талига. После Двадцатилетней войны, в которой предок Рокэ Алвы изрядно ощипал имперского павлина[126], Гайифа избегала прямых столкновений, предпочитая загребать жар чужими руками. Талиг жил, воюя если не на западе, то на севере, теперь загорелась и южная граница, и Сильвестр больше не сомневался, что благодарить за это следует Его Величество Дивина Восьмого.

Конхессер Маркус изобразил наивежливейший поклон и занял место на посольской скамье напротив Лучших Людей, среди которых (Сильвестр в этом не сомневался) имел немало союзников и прознатчиков. Всем своим видом имперский дипломат выказывал беспристрастность и легкую озабоченность. Бурраз-ло-Ваухсар держался не хуже, но Сильвестр был готов поклясться – кагету не по себе, несмотря на присутствие гайифца. Попробуй докажи укушенному соседу, что на него напала не твоя собака, а чужая овца, а вот кто укусил Фердинанда – непонятно. Король не должен был заговаривать о Кагете, а он заговорил и как заговорил!

– Мы хотим знать, – Оллар смерил вошедших тяжелым, воистину королевским взглядом, – знает ли брат наш Адгемар о делах его подданных?

А вот это ошибка. Бурраз и Маркус – старые воробьи. Вместо того, чтоб отвечать по существу, примутся объяснять, что бириссцы никогда не являлись ничьими подданными. Строго говоря, так оно и есть, но Жанетте не нужно быть венчанной с Жаном, чтоб родить от него Жанно…

– Ваше Величество, – казарон долго жил в Олларии и говорил на талиге четко и правильно, – я повергнут в ужас зверствами бирисских предводителей и благодарю Создателя, что они не являются подданными Кагеты.

Мой государь, без сомнения, разделит скорбь Талига. Я немедленно пошлю к нему гонца, ибо сердце мое неспокойно. Ваше Величество, я боюсь, что Кагета, как и Талиг, могла подвергнуться нападению с гор.

Кагет врал, но поймать его на лжи было невозможно. Разговор с Бурразом приведет к одному – кагеты, «опасаясь угрозы с гор», примутся укреплять северо-западные рубежи. С помощью «ничьих» бириссцев, разумеется.

– Мы удивлены, – прервал излияния посла Фердинанд, – что брат наш Адгемар не догадался о замыслах бириссцев, ибо я не могу и помыслить, что правитель дружественной Кагеты не сообщил бы нам о готовящемся нападении, располагай он подобными сведениями.

– Без сомнения, Его Величество Адгемар написал бы брату своему, – заверил кагет, – но бирисские племена не являются единым целым и не имеют одной головы.

Мой казар принял некоторых из них на службу, это так. Мы – мирный народ, но нам угрожают холтийские язычники, и мы вынуждены содержать бирисскую дружину. За последние триста лет на землях Кагеты возникло несколько бирисских деревень, в которых проживают семьи воинов, находящихся на службе казарии, но большинство бириссцев продолжают жить в горах по своим старым законам. Те, кто служит Кагете, не могут знать, что делают их дикие сородичи. Бириссцы – свободный народ, как свободны все народы горной Сагранны. Мы не имеем права вмешиваться в их дела.

А здесь казарону[127] даже врать не пришлось. По одной из статей Золотого Договора, ни одно из подписавших его государств не претендовало на Саграннские горы и не могло самочинно вводить туда войска.

– Да простит мне Его Величество, – гайифский грибок поднялся с места, – по Золотому Праву я прошу слова.

Фердинанд промолчал, Маркус расценил это как согласие.

– Увы, – конхессер казался искренне огорченным, – обитатели гор не веруют в Создателя, их обычаи запрещают прощать обиды, как бы давно они ни были нанесены.

В свое время талигойские поселенцы вытеснили бириссцев с их исконных земель в горы, и далеко не все нашли приют в Кагете.

Потомки изгнанников могли счесть, что пришло время мести. Кто знает, откуда они пришли. Более того, мы даже не можем с уверенностью утверждать, что в нападениях повинны именно бириссцы. В Сагранне проживает несколько племен, внешне похожих друг на друга. Я допускаю, что в набегах на Варасту виновны другие горцы – местные жители могли обоз