Book: Оппозиция как теневая власть



Оппозиция как теневая власть

Сергей Кара-Мурза


Оппозиция как теневая власть

Вместо предисловия.


Компартия разрешена? Приступим к критике коммунизма!

Наши интеллигенты-либералы, непривычные к долгим и «некультурным» дракам, поспешили заявить, что призрак коммунизма больше не бродит по Европе. Наполеон, хоть и плохо знал Россию, всё-таки понял, что пропал, когда вблизи увидел «побежденную» Москву. Впрочем, не будем «говорить за всю Европу», пусть она наслаждается своей демократией и строит Великую Европейскую Стену, которая защитит ее от марокканцев и турок. Поговорим о своем, как теперь выражаются, «пространстве».

Очевидно, что «призраку коммунизма» здесь здорово накостыляли. Он как после попойки — проснулся в луже, глаз подбит, ноги не держат, кошелька нет. С кем пил, не помнит. Вроде, люди приличные, один даже юрист, диплом МГУ показывал. Но как ни сладко плакать пьяными слезами о том, как тебя надули, а надо и на себя оборотиться. Как говорят, подумать, как дошел до жизни такой. Еще вчера задавать этот вопрос было бестактно — когда судят или бьют брата, не время вспоминать его недостатки. Но если о них забыть вообще, то братца рано или поздно забьют до смерти.

Сегодня уже нельзя уклоняться от серьезного разговора. Возникают новые партии под красным знаменем. Без понимания причин сокрушительного поражения коммунизма они в лучшем случае не устранят эти причины и позволят противнику после некоторой передышки нанести второй, уже смертельный удар. В худшем же случае они быстро превратятся в псевдокоммунистов, в марионеточные партии, которые будут выполнять очень важную роль по прикрытию антинационального режима. Ведь ясно, что уже сейчас идет лихорадочная работа по внедрению в эти партии новых горбачевых и яковлевых. Способ избежать этого указал Достоевский. В своих размышлениях и обращениях к людям надо доходить до последних вопросов. Только так можно достичь той ясности мысли, при которой никакой «Огонек» не заморочит тебе голову.

Работа осложняется тем, что в сознание самих коммунистов была внедрена (не с подачи ли тех же яковлевых?) идея, что «было слишком много критики коммунизма». Хватит, мол, наслушались. На деле же действительной критики не было вообще — ведь ругань не в счет. Это само по себе столь удивительно, что следовало обратить на это внимание. Ведь не глупые же люди работали над разрушением СССР. Почему они так тщательно обходили фундаментальные причины нашего краха? Берегли для следующего раза — или боялись помочь нашему самоочищению?

Ведь все страшные обвинения, брошенные коммунизму — туфта, чуть ли не игра в поддавки. Ах, коррупция! Маршал-коммунист купил старый холодильник за 28 руб., какой ужас. Да что вы, — кричит другой критик — это идет еще от Ленина — уже Буденный в голодный год ел баранину, прямо шашкой отрубал. Ах, брежневские репрессии! Сажали в год по пять диссидентов, а иных даже в лечебницу. Плохо, конечно (хотя, думаю, честный психиатр и сегодня должен был бы помочь многим из тех борцов за правду). Но ведь ясно, что не из-за этой ерунды народ если и не поддержал свержение коммунистического режима, то во всяком случае проявил к его судьбе полное равнодушие.

Народ ужаснулся сталинским репрессиям? Да ничего подобного. Вон сегодня самая сентиментальная часть народа, наша гуманитарная интеллигенция взахлеб требует расстреливать «нехорошие» демонстрации — можем ли мы продолжать верить, будто интеллигентам претят репрессии? И утешать себя тем, что «народ обманули» — значит вести себя именно так, как запланировали обманщики. Да уже тот факт, что можно обмануть народ, 70 лет живший в условиях «коммунистической» идеологии, говорит о глубинных дефектах этой идеологии. Одной хитрости ее врагов было бы мало — хотя был и обман, и хитрость, и много чего еще.

Даже обвинение в неэффективности плановой экономики, в которое поверили почти все, подсунуто как приманка. Оно не выдерживает проверки, и надежд на то, что народ долго будет в него верить, умные идеологи не питают. В реальных условиях СССР (а не США или Англии) плановая экономика вплоть до 70-х годов была наиболее разумным способом ведения хозяйства, и ее демонтаж уже нанес нам такой ущерб, который никогда не перекроет гипотетическая эффективность рынка.

Разумеется, надо все эти идеологические пузыри прокалывать, добиваться ясности и в «промежуточных» вопросах, но это не устранит главных слабостей того проекта, который возник в кровавых травмах при Сталине и дегенерировал при Брежневе, породив ту самую номенклатурную элиту, которая и нанесла удар (заодно ограбив страну — в качестве гонорара за блестящую работу).

Наш анализ коммунизма и его будущей траектории важен для всех. Мир стал таков, что мы или будем жить вместе, или умрем вместе. Коммунисты должны найти свой язык для диалога с западной мыслью. Такого диалога и такого языка не было. Даже западные коммунисты говорили с нами на языке Суслова и глубоко заблуждались во всем, что касается СССР — хвалили то, чего не было или что не следовало бы хвалить, и не видели тех ценностей, которые мы действительно создали. Поэтому они оказались на мели. Но главное в том, что сейчас решается вопрос необратимого выбора пути всей человеческой цивилизации. Сильно огрубляя, я бы сказал, что перед миром два пути: или сосуществование разновидностей коммунизма — или тоталитарный и единообразный фашизм.

Так почему же рухнул брежневский коммунизм? Ведь не было ни репрессий, ни голода, ни жутких несправедливостей. Как говорится, «жизнь улучшалась» — въезжали в новые квартиры, имели телевизор, ездили отдыхать на юг, мечтали о машине, а то и имели ее. Почему же люди с энтузиазмом поверили Горбачеву и бросились ломать свой дом? Почему молодой инженер, бросив свое КБ, со счастливыми глазами продает у метро сигареты — то, чем в его вожделенной западной цивилизации занимается неграмотный беспризорник? Почему люди без тени сожаления отказались от системы бесплатного обеспечения жильем — ведь их ждет бездомность. Это явление в истории уникально. Мы же должны это понять.

Уже первые подходы к проблеме показывают, что анализ будет сложным. Для него не годится методология упрощенного истмата с его понятиями «объективных предпосылок» и «социальных интересов». Мы уже девять лет видим, как массы людей действуют против своих интересов, ссылаясь на абсурдные причины. Явные и скрытые конфликты, приведшие к слому целой цивилизации, какой была Россия-СССР — это очень неравновесная, самоорганизующаяся система. Истмат не имел языка для описания таких систем. Но надо начать. Знаю, что многое из сказанного покажется странным. Но таковы и процессы. Слой простых причин изучен. Мы должны углубляться в область непривычного.

1993

Часть первая. Левые в России


Кто мы и откуда?

Русский философ Питирим Сорокин писал будто о нашем времени: «В обычные времена размышления о человеческой судьбе (откуда, куда, как и почему?), о данном обществе являются, как правило, уделом крохотной группы мыслителей и ученых. Но во времена серьезных испытаний эти вопросы внезапно приобретают исключительную, не только теоретическую, но и практическую важность; они волнуют всех — и мыслителей, и простонародье. Огромная часть населения чувствует себя оторванной от почвы, обескровленной, изуродованной и раздавленной кризисом. Полностью теряется привычный ритм жизни, рушатся привычные средства самозащиты… В такие времена даже самый заурядный человек с улицы не может удержаться от вопросов: „Как все это произошло? Что все это значит? Кто ответит за это? В чем причины? Что может еще случиться со мною, с моей семьей, с моими друзьями, с моей родиной?“.

Сегодня от того, сможем ли мы разобраться в основных вопросах, прямо зависит наша судьба на десятилетия вперед. Оздоровляющий, при всем горе, смысл кризиса в том и состоит, что на время разрушены ветхие догмы, и мы можем подняться на новый уровень понимания мира, человека и общества. Но этим моментом надо быстро пользоваться — времени отпускается очень немного, и целая свора идеологов спешит заполнить свободу нашего ума новыми догмами (или приукрашенными старыми). Особенно велика в этот момент ответственность тех, кто берет на себя роль лидера в борьбе. Напутает в основных вопросах — погубит дело, а то и поможет разрушителям.

Давайте разберемся в вопросе, важном для оппозиции, которая выступает под красным флагом. Кто она, откуда и куда? Заранее скажу: эти вопросы болезненны, и говорить о них надо без подковырки — но надо. Если не разберемся, люди под это знамя не придут, а другого сравнимого по силе не видно. Думаю, что в России разобраться в глубинной сути слов — имени (кто я и откуда) — намного более важно, чем на рациональном Западе. А.Ф.Лосев в книге «Философия имени» говорит о «демиургийной (т.е. творящей) энергии слова»: «Слово — могучий деятель мысли и жизни. Слово двигает народными массами и есть единственная сила там, где, казалось бы, уже нет никаких надежд на новую жизнь… Это гораздо больше чем магия, чем какая-то там суеверная и слабенькая „магия“, как она представляется выжившим из ума интеллигентам-позитивистам».

Я хочу сказать об имени, которое опять приклеивается к коммунистам — левые.

Г.А.Зюганов сказал о КП РФ парадоксальную вещь: «Мы по убеждениям левые, а дело наше правое». Как же так может быть? Почему же и в каких условиях мысль и дело приобретают прямо противоположное направление? Ведь здесь явно есть какая-то тайна или огромное непонимание. Язык оттачивался веками и проверялся тысячелетним опытом. Такие основные слова, как правый и левый, не возникают в экспериментах Хлебникова. Надо же вспомнить сокровенный смысл этих слов. И задуматься, а почему мы выбираем имя для целого движения борьбы в таком странном противопоставлении: правый — левый?

Начнем с простых, верхних смыслов. Думаю, Зюганов сказал «мы — левые» в том смысле, что КП РФ продолжает традиции европейской классовой борьбы, в которой левые выступали на стороне труда против капитала и использовали лозунг социальной справедливости. Такое объяснение создает массу новых проблем и делает образ КП РФ еще более противоречивым, но пойдем пока вглубь. Является ли поддержка справедливости (а в самом этом слове корень — прав) родовым признаком левизны? Или это — вопрос конъюнктуры, военный союз с чужаком ради борьбы с общим только сегодня врагом? Сахаров и Попов, разрушая советский строй, называли себя левыми — был ли здесь обман? Был ли левым Сталин в период индустриализации — или левым был Троцкий, который против Сталина боролся? В чем последняя, сокровенная суть левого?

Из истории знаем: когда появились парламенты, то защитников существующего порядка стали сажать справа от председателя, а противников — слева. С Французской революции это стало политическим символом. Как пишет историк Карлейль, в Национальном собрании «консерваторы сидели справа, а разрушители слева». Потом, уже в Законодательном собрании они пересели: якобинцы разместились на верхних скамьях (Гора), а консерваторы внизу (Болото), но так и продолжали считаться левыми и правыми. Но, скорее всего, они не потому назвались левыми, что сидели слева, а потому там сели, что были разрушителями (еще ранее в Англии были «левые виги»). В Россию это понятие пришло поздно, в 1905 г., и применялось в основном к обозначению течений в рамках одной партии (левые эсеры, левые коммунисты, левый уклон). Но откуда все это пошло? Ведь если искать внешние причины, то придем к выводу, что из метро: «стойте справа, проходите слева». Окуджава так и поет под аплодисменты наших якобинцев: «те кто идут, всегда должны держаться левой стороны!».

Давайте вернемся к языку. Исток термина «левые» в приложении к политике — латынь. Итальянцы так и называют левое движение — sinistra. Что означает это слово в переводе на русский? Читаем в словаре: 1) книжн. левый; 2) злой, порочный; 3) несчастный, злополучный, роковой; 4) недостатки, пороки, дурные привычки; 5) бедствие, несчастье, катастрофа.

Почему же за книжным словом «левый» тянется такая чертовщина? И почему отрицающее левизну слово «правый» несет корень, от которого растут слова правда, право, справедливость, исправный и т.д.? Это идет из древности, из всех дуалистических мифов, верований и религий — они используют признак «левый» в значении отрицательного, связанного с неправотой и загробным наказанием. Такое различие левого и правого сформулировано уже в древнеегипетских священных текстах и развито в Библии. Мироощущение наших племен не было таким дуалистичным, у нас зло было всегда меньше Добра, а дьявол низведен до чёрта. В Россию противопоставление левого и правого как сравнимых по силе начал пришло, видимо, с христианством, хотя и раньше славяне плевали через левое плечо. Важно, что в европейской культуре левое начало — дьявольское, подрывное.

В этом и есть главная суть левизны: подрывать, расшатывать, свергать существующий порядок вещей. В религии это ересь и богоборчество, в социальной и политической сфере — заговор и революция. Важен ли смысл революции (ее «справедливость»)? Нет, это — вопрос конъюнктуры. Если власть буржуазная, то левые выступают на стороне трудящихся. Если власть советская, то левые выступают на стороне Артема Тарасова и Борового — но организуют те же подрывные митинги, демонстрации и баррикады. Никакой предрасположенности к защите именно трудящегося человека левые не имеют. Мы связываем их с социализмом по привычке — потому что очень долго власть была именно у капитала и выступающие против него рабочие были дровами для костра левых революций.

Все это показала история двух последних веков, и особенно перестройка и «бархатные революции» — когда левые явно выступили против интересов трудящихся. Кумир демократов Милан Кундера сказал: «Диктатура пролетариата или демократия? Отрицание потребительского общества или требование расширенного производства? Гильотина или отмена смертной казни? Все это вовсе не имеет значения. То, что левого делает левым, есть не та или иная теория, а его способность претворить какую угодно теорию в составную часть кича, называемого Великим Походом».

Поэтому Троцкий, которого снедала религиозная страсть к перманентной революции, был левым по самой своей сути. А Сталин, когда занялся строительством заводов и посадкой лесополос, проявил свою суть как государственник (в Европе — как правый). Он сумел сбросить цепкие объятья союзников-левых, с которыми делали революцию. И левые в начале перестройки справедливо говорили, что Сталин совершил контрреволюционный переворот.

Вообще, надо бы коммунистам с этой точки зрения взглянуть на большевизм — ведь в нем на время соединились два несовместимых по духу течения. И разделение этих «сиамских близнецов», произведенное Сталиным, могло быть куда более кровавым. Может, это и не научно, но я вспоминаю детство — дедушку. Он был казак из Семиречья. Среди казаков — бедняк, но все равно раскулачили, и сыновья купили ему домик в деревне недалеко от Москвы, там я у него и жил в войну. Вечерами при коптилке он всегда что-то мастерил и пел мне длиннющие песни, как казах. Судя по этим песням, он был искренний монархист. Но всех своих семерых детей благословил в большевики. И не было в этом ни душевного надлома, ни интереса: та правда, которую предложили большевики, была ближе, чем лозунги левых эмиссаров Керенского.

И вот, все семеро детей моего деда, включая мою мать, стали членами ВКП(б), и их жизни отразили жизнь страны. Никто из них не был левым — всех их тянуло строить, а не разрушать, соединять людей, а не стравливать. После войны часто встречались земляки из станицы, почти всегда на полу ночевал какой-нибудь фронтовик, проездом через Москву, и сейчас я поражаюсь — ведь одну водку пили и одних друзей детства вспоминали красные и белые. После такой гражданской войны! В Испании до сих пор в селах сын фалангиста и думать не может жениться на дочери «красного».

Но были в ВКП(б) и левые. Их «тройка» во главе с гимназистом из городка Горбовским приехала в станицу расказачивать. По ночам и стреляли, и рубили. Мою мать, как комсомолку, посадили вести дела, а в станице половина — родственники. Бросились комсомольцы в город, приехал оттуда большевик со стажем, старик с Путиловского завода (вроде того, кого высмеял Пастернак). Собрал комсомольцев, объяснил, как мог, сложность революции, и пошел увещевать «тройку». А наутро пришли к оврагу родные забирать очередных застреленных казаков — и этот большевик там лежит. Тоже левым не был. Мать заболела, впала в забытье. «Тройка» исчезла. А через пару лет поехала мать учиться в только что открытый Ташкентский университет — по коридору идет Горбовский, в сапогах и френче. Потом мать отправили на учебу в Москву — через год приезжает и Горбовский, уже видный троцкист. Так и шел он, как тень, вплоть до 1937 года.



Кто же такие наши левые, разрушавшие СССР? Эти юрии афанасьевы и гайдары? Я в них вижу прямую духовную и даже родственную связь с теми, горбовскими. Ради дела они даже могли заклеймить преступления горбовских, да и то не слишком: поспешили переименовать ул. Горького, но почему-то в самом центре Москвы сверкают имена палачей, «ул. Володарского», «ул. Землячки». Они — не прямое порождение западных демократов, они дети ВКП(б), но только ее левого крыла. И они нисколько не изменились, их суть — разделение, разрушение, стравливание, уничтожение жизни. Ими движет вовсе не жажда справедливости, а желание «раздавить гадину». Тогда — «старая» Россия, сегодня — «советская» Россия. Их тип описан Достоевским, это — Петр Верховенский, самый чистокровный левый. Ну чем он похож на Нагульнова, Жукова или Гагарина, от которых желает вести свою родословную КП РФ?

Левые перестройщики называют себя сегодня либералами — а что изменилось? Их некрофильское желание «раздавить гадину» столь сильно, что они и года не могут прожить без этого. В 1993 эта их страсть была удовлетворена расстрелом Дома Советов — вспомните счастливое лицо Гайдара. Сегодня они наслаждаются разрушениями в Чечне и возможностью мутить воду в Москве. Поведение «демократов», выжимающих все возможные дивиденды из трагедии, мне кажется невероятно гнусным — наемник Русаков и то менее грешен. Чего стоит одно только выдвижение С.Ковалева на Нобелевскую премию! «Миротворец», который разрушал СССР, прекрасно зная, что этим открывает стране вены, что те ручьи крови, которые уже пустил Горбачев, станут реками.

Те пляски, которые «демократы» устраивают на руинах Грозного — просто бесовский шабаш. Даже если бы мы забыли, что «чеченская бомба» кропотливо создавалась Бурбулисом со Старовойтовой и всей их командой, хватит и того, что они делают сегодня. Вот Ковалев. Может ли придти в голову человеку, стремящемуся остановить бойню и защитить людей, обосноваться в бункере Дудаева, питаться с его стола? Ведь этим он не поднял себя над конфликтом, как был обязан по своему положению, а встал на сторону Дудаева.

Послушаем, какие он выбирает слова (и вспомним значение слова): «Русские танки давят чеченских женщин и детей! Русские самолеты бомбят мирные жилища!». Из горящего Грозного, что придает слову Ковалева особый авторитет, он старательно представляет конфликт как этнический: русские против чеченцев! Это не просто ложь, это испытанный способ стравливания. А назавтра «левый демократ» запускает в мир новую мину: в Грозном он выполняет секретное поручение Козырева, предлагающего переговоры Дудаеву. Кто же такой Козырев? Министр иностранных дел. Иностранных! Так что Ковалев, Козырев и вся их клика заявляют: переговоры с Дудаевым они рассматривают как прерогативу Министерства иностранных дел, ибо Чечня — иностранное государство, против которого развязана агрессия России (которую другой левый, Э.Паин, называл «внешним врагом Чечни»). Тут же выскакивает крестный отец Дудаева Бурбулис: Чечне надо предложить отношения с Россией на правах конфедерации. Дальше — больше, с подачи С.Ковалева начинаются стенания о том, что надо пригласить цивилизованных миротворцев — хоть какие-нибудь голубые каски. Пока что речь об ООН или СБСЕ, а завтра заговорят о НАТО. Люди должны привыкнуть к тому, что еще вчера показалось бы чудовищным.

Так наши левые получили возможность потоптать новую, «демократическую гадину» режима Ельцина, стержнем которого они являются. Как же так? Да ничего страшного, дело есть дело. Разве советский строй и КПСС топтали не члены Политбюро Яковлев и Шеварднадзе да политработники Гайдар и Бурбулис — под присмотром генсека? Сегодня — новый этап того же процесса, но отличается он разве что количеством крови. Ведь никто не опроверг заявлений Ковалева о секретном поручении Козырева, никто Козырева и не упрекнул. Где это видано, чтобы генералы на действительной службе, вроде Громова и Лебедя, делали направо и налево заявления, порочащие командование? Все эти заявления согласованы, пусть и неявно. А вдумайтесь в слова члена Президентского совета Смирнягина: «Блиц-криг против Чечни не удался». На какую реакцию он рассчитывает, переходя на язык гитлеровских стратегов? Против каких еще областей России разрабатывают наши «демократы» свои планы «Барбаросса»?

И кто может поверить, что ТВ стало вдруг столь свободным, что может по всем программам тиражировать антиправительственные материалы и мнения? Оно ведь не стало менее тоталитарным — с экрана не слезают те же Гайдар, Юшенков и С.Ковалев, но со своим словом не может проникнуть ни Зюганов, ни даже Бабурин, вроде бы что-то поддержавший (кстати, поддерживать сегодня Грачева или Ерина было бы не менее странно). Мы видим просто новый акт драмы по разрушению страны — драмы, поставленной «левыми».

Способ действия «левых», тип их мышления и их «готтентотская» мораль уже в начале века были исследованы русскими философами, которые по-иному, чем большевики, вырвались из союза с этими «левыми». Сегодня очень полезно вспомнить их диагноз и сопоставить с тем, что мы видим вокруг. И не только у нас, но и в западном левом движении, которое переживает кризис. Но это — в другой статье. А сейчас вспомним хотя бы тот факт, что и в революции народ поддержал не «левых», а именно большевиков, и это имя сыграло важную роль — оно сочеталось с идеей справедливости. Даже к «меньшевикам» уже за одно их имя не могло быть симпатии. Так давайте с осторожностью подойдем к выбору нового имени. Исходя из мироощущения российских народов, а не из европейской традиции классовой войны, в которой мы были сбоку припека.

1994

Кому нужно разъединение народа?

В прошлой моей статье говорилось, что общественно-политическую жизнь России можно лишь условно вместить в схему «правые-левые», этот дуализм — типично западное явление. Можно, однако, сказать, что на нашей отечественной почве европейский цветок левого мировоззрения вырос даже в преувеличенно-фантастических размерах. Уже в прошлом, ХIХ веке он перерос рациональные рамки социальной борьбы. Соединившись со страстью мессианского чувства, свойственного и православию, и иудаизму, левый радикализм приобрел черты религиозного, хотя и безбожного, фанатизма. Поразительно, как быстро русская культура отразила это явление со столь же высоким накалом — в Достоевском (достаточно вспомнить его роман «Бесы»).

Философам, чтобы понять суть левых, пришлось пройти много кругов — побыть самим в их среде, а потом раскаяться при виде реальных революций (ибо при том, что революции были вызваны объективными причинами, их чрезмерно разрушительный характер в России во многом был предопределен свойствами идеологии русских «левых»). И неважно, какие прекрасные лозунги брали наши «левые» — они их наполняли небывалым содержанием. Так было и с идеей демократии — в противовес самодержавию (а недавно — в противовес советскому строю).

Н. Бердяев писал в 1923 году: «Демократия — не новое начало, и не впервые входит она в мир. Но впервые в нашу эпоху вопрос о демократии становится религиозно-тревожным вопросом. Он ставится, уже не в политической, а в духовной плоскости. Не о политических формах идет речь, когда испытывают религиозный ужас от поступательного хода демократии, а о чем-то более глубоком. Царство демократии не есть новая форма государственности, это — особый дух».

В чем же этот особый дух русских «левых»? Это — целая философия, лишь основные черты которой были намечены в первой половине ХХ века. Наше время дало огромный и ценный материал, чтобы завершить эту работу — если будет кому. Я бы сказал, что суть дела в неорганичном, болезненном соединении западного рационализма и получивших светскую оболочку западных религиозных идей (прогресса и свободы) с тем «неявным знанием», которое играло важную роль в традиционном обществе России. В это знание входит иррациональное представление о совести и долге — не только перед ближними, но буквально перед Космосом. В результате получилась философская смесь, подкрепленная фанатической уверенностью в своей правоте и даже обязанности на свой лад «устроить весь мир».

При этом верхушечное положение занимали ценности западные, они и определяли планы и проекты «левых». И главным объектом ненависти было то сокровенное отношение к миру и к человеку, которое передавалось из поколения в поколение и служило генетической матрицей, воспроизводящей Россию как особую цивилизацию. Уже более ста лет пытаясь провести в России подобие протестантской Реформации, «левые» стремились разорвать тайную связь поколений, лишить святости те символы и образы, которые скрепляли народ.

В статье «Культурный мир русского западника» философ-эмигрант В. Щукин лестно характеризует левую русскую интеллигенцию: «В отличие от романтиков-славянофилов, любая сакрализация была им в корне чужда. Западническая культура носила мирской, посюсторонний характер — в ней не было места для слепой веры в святыню». Он отмечает именно это стремление осуществить разрыв тела народа во времени, что является важнейшим условием «атомизации» народа на скопище индивидов: «С точки зрения западников время должно было быть не хранителем вековой мудрости, не „естественным“ залогом непрерывности традиции, а разрушителем старого и создателем нового мира».

Вспомним перестройку: наши «левые» проявили поистине дьявольский талант в десакрализации, замазывании всех священных для русского самосознания образов и символов — от Зои Космодемьянской и маршала Жукова до Александра Невского.

Вот маленький пример огромной «загрязняющей способности» «левого» ТВ. 8 Марта 1992 года в традиционный праздник телевизионные «Вести» дали такой репортаж В. Куца, всего в 20 секунд: «Эту даму бальзаковского возраста звали так же, как героиню пушкинского романа, — помните: „Итак, она звалась Татьяной“. Так отметили праздник 8 Марта». И далее — скабрезная история о том, как часовой ставропольской тюрьмы за 700 рублей провел к заключенным женщину. И что военная прокуратура, вероятно, не будет раздувать это дело.

В маленьком эпизоде репортер успел мазнуть грязью сразу несколько дорогих образов: праздник 8 Марта, давно утративший свое идеологическое значение и вошедший в число национальных праздников — ведь образ женщины и праздника был прямо увязан им с проституткой; армию, которая в телепередаче представлена в образе часового-взяточника и покрывающей его военной прокуратуры; Пушкина, чьи строки о самом чистом женском образе в русской литературе ассоциированы ТВ с гадостью. Разрывание связей, отказ от уходящих в прошлое корней, оправдываемый «любовью к дальнему» (прогрессу), объясняет свойственную левым неприязнь, а порой и ненависть ко всему устойчивому, прочному, строящемуся. Это, кстати, и было сутью совершенного Сталиным «переворота» — предал мировую революцию и занялся хозяйственным строительством («социализм в одной стране»). Народ изживал из себя левизну, в чем и упрекает его Д. Фурман в манифесте наших левых «Иного не дано»: «Основные носители этих тенденций, очевидно, поднявшаяся из низов часть бюрократии, которая, во-первых, унаследовала многие элементы традиционного крестьянского сознания, во-вторых, хочет не революционных бурь, а своего прочного положения».

Это неприятие «прочного положения», к которому, по справедливому мнению левых, тяготеет «традиционное крестьянское сознание», пытаются обосновать и философски. Г. Померанц советует в «Независимой газете»: «Что же оказалось нужным? Опыт неудач. Опыт жизни без всякого внешнего успеха. Опыт жизни без почвы под ногами, без социальной, национальной, церковной опоры. Сейчас вся Россия живет так, как я жил десятки лет: во внешней заброшенности, во внешнем ничтожестве, вися в воздухе… И людям стало интересно читать, как жить без почвы, держась ни на чем».

Жизнь без почвы, жизнь «человека из подполья», который для Достоевского был носителем мироощущения левых, наконец навязана всей России. Победа почти близка!

Вспоминая метания левых в отношении фундаментальных вопросов бытия, которые мы наблюдали на протяжении всего только одного поколения, приходишь к выводу, что у них действительно нет устойчивой социально-философской концепции. Их миссия — разрушать то, что есть. Потому их сегодня нельзя даже упрекнуть в том, что они «изменили» чему-то. Окуджава воспевал «комиссаров в пыльных шлемах» и мечтал пасть «на той единственной, гражданской», и люди удивляются, как же он переметнулся к антикоммунистам. Когда в нем все вывернулось наизнанку? А никогда. Никуда он не переметнулся, и никакого отношения его «комиссары» ни к социализму, ни к социальной справедливости не имели. Он — левый, и его страсть — создавать гражданскую войну. Он ее и готовил своей гитарой, а сегодня наслаждается при виде танковых залпов по людям.

Потому-то нечего и удивляться — какие же это левые, если они за частную собственность. А. Н. Яковлев страдает: «На Руси никогда не было нормальной, вольной частной собственности… Частная собственность — материя и дух цивилизации». Это — сегодня, когда Россия уже нашла прочное положение при прежней, общественной собственности. Как раньше они же выступали против капитала. Главное — стравить людей, разрушить у них почву под ногами, разорвать народ. Замечательна сама фразеология Яковлева: «Нужны воля и мудрость, чтобы постепенно разрушить большевистскую общину — колхоз… Здесь не может быть компромисса, имея в виду, что колхозно-совхозный агро-ГУЛАГ крепок, люмпенизирован беспредельно. Деколлективизацию необходимо вести законно, но жестко».

Мы видим, что у этого левого идеолога и мысли нет предложить соединившимся в коллектив людям (пусть бы и «люмпенам») другой, лучший способ жизни, чтобы они смогли сравнить и выбрать. Нет, он требует именно разрушить общину. Главное — разделять людей, хоть соблазном, хоть силой. Любое общинное, соединяющее начало вызывает ненависть. Вот, например, сентенция Юрия Буйды из «НГ»: «Антирыночность есть атрибут традиционного менталитета, связанного с „соборной“ экономикой, о чем особенно убедительно свидетельствуют послесмутный кризис православия и драматические коллизии великих реформ Александра Второго — Столыпина… Наша экономическая ублюдочность все еще позволяет более или менее эффективно эксплуатировать миф о неких общностях, объединенных кровью, почвой и судьбой, ибо единственно реальные связи пока в зачатке и обретут силу лишь в расслоенном, атомизированном обществе. Отвечая на вопрос итальянского журналиста о характере этих связей, этой чаемой силы, поэт Иосиф Бродский обошелся одним словом: „Деньги“.

Все собрал Ю. Буйда в этом проклятье «ублюдочной соборной экономики», вплоть до денежных чаяний поэта, и все для того, чтобы приукрасить главную мечту — расслоить, атомизировать российское общество. Разорвать народ и во с времени, и в рамках одного поколения. Поскольку российский (а затем советский) народ есть уникальное многонациональное образование, важные трещины можно создавать по линии этнических отношений. В 1917 году левым удалось «рассыпать» Россию, которая вновь сплавилась уже при восстановлении империи в образе СССР. Но ведь в перестройке происходило то же самое — и совершенно сознательно.

Вот один из левых прорабов перестройки А. Нуйкин с удовлетворением признается: «Как политик и публицист, я поддерживал каждую акцию, которая подрывала имперскую власть. Мы поддерживали все, что расшатывало ее. А без подключения очень мощных национальных рычагов ее было не свалить, эту махину». И добавляет с милым цинизмом: «Сегодня политики в погоне за властью, за своими сомнительными, корыстными целями стравили друг с другом массу наций, которые жили до этого дружно, не ссорясь». Вот так — интеллигент Нуйкин расшатывал систему, но он не виноват. Выполнив свою роль в поджигательской программе, когда уже и РФ втянута в войну, Нуйкин умывает руки, отказываясь от любого «патриотизма» в «этой стране». Он иронизирует: «Мне хотелось даже написать давно задуманный материал, и название уже есть: „Считайте меня китайцем“.

Чтобы разорвать, растравить народ, необходимо разрушить его культурное ядро, особенно подорвать, поставить под сомнение нормы морали и права, определяющие отношения людей. У нас в культурное ядро входит множество норм, выраженных на языке традиций, передаваемых от поколения к поколению, а не через формальное образование и «писаные» законы. Слом этих норм — наиболее разрушительная разновидность революций. Виднейший антрополог Конрад Лоренц писал: «Привычки, которые человек воспринимает через социальную традицию, связывают его с людьми гораздо сильнее, чем обычай, освоенный индивидуально, и разрушение традиции сопровождается очень интенсивным чувством страха и стыда… Иерархические отношения между тем, кто передает традицию, и тем, кто ее воспринимает, являются обязательным условием для того, чтобы человек был готов ее усвоить. С этим тесно связан и процесс, который мы называем поиском идентичности. Это и помогает сохранять устойчивость культурных структур. Но против этого восстают все революционные силы, враждебные устойчивым структурам. Они побуждают человека выбросить за борт любую традицию».



Большой вклад в размывание соединяющего народ правосознания вносил А. Сахаров. В манифесте левых «Иного не дано» он утверждал: «Принцип „Разрешено все, что не запрещено законом“ должен пониматься буквально». Переход к этому принципу означал бы, что в обществе снимаются все табу, все не записанные в законе культурные, моральные нормы. Это имело бы катастрофические последствия. Если бы тезис Сахарова реально был осуществлен на практике, произошло бы моментальное сбрасывание общества в абсурдную гражданскую войну. Скатывание в массовое насилие происходит, когда человек теряет систему координат, критерии различения Добра и зла.

Не говоря уже о тех очагах гражданских войн, которые создаются властью, преступившей именно моральные нормы, насилие преступников уже достигло такой интенсивности, что можно говорить о своеобразной войне. Но ведь эта преступность буквально выращивалась левыми политиками как ударная сила для разрушения «тоталитарного» советского общества. Вспомним хотя бы рассуждения Г. Попова о пользе преступников как социальной базы реформ. Это — не новое явление в тактике «левых» сил, оно наблюдалось и при расшатывании устоев российского порядка в начале ХХ века.

Философ С. Франк писал: «Самый трагический и с внешней стороны неожиданный факт культурной истории последних лет — то обстоятельство, что субъективно чистые, бескорыстные и самоотверженные служители социальной веры оказались не только в партийном соседстве, но и в духовном родстве с грабителями, корыстными убийцами, хулиганами и разнузданными любителями полового разврата, — этот факт все же с логической последовательностью обусловлен самим содержанием интеллигентской веры, именно ее нигилизмом: и это необходимо признать открыто, без злорадства, но с глубочайшей скорбью. Самое ужасное в этом факте именно в том и состоит, что нигилизм интеллигентской веры как бы сам невольно санкционирует преступность и хулиганство и дает им возможность рядиться в мантию идейности и прогрессивности». Можно лишь добавить, что нынешние «левые» не так уж бескорыстны — разрушая общество, сами они в личном, так сказать, плане выходят в число богатейших людей Европы.

Мало-мальски серьезный анализ показывает, что слома культурного ядра советского народа осуществить не удалось, как ни велики нанесенные ему травмы. А внутренний импульс «левого» движения и порожденного им политического режима иссяк. Оседлав средства массовой информации, вооруженную силу и экономику, «левые» на время увлекли людей и поставили страну на грань катастрофы. Но сегодня они уже утратили творческую потенцию и потеряли доверие массы. Все более и более скатываясь к применению силы и сбрасывая маску «правоискателей», они пришли, говоря словами историка Тойнби, к «дегуманизации господствующего меньшинства, предполагающей спесивое отношение ко всем тем, кто находится за его пределами; большая часть человечества в таких случаях заносится в разряд „скотов“, „низших“, на которых смотрят как на сам собою разумеющийся объект подавления и глумления… Страх толкает командиров на применение грубой силы для поддержания собственного авторитета, поскольку доверия они уже лишены. В результате — ад кромешный».

Вот и ставлю опять те же волнующие меня вопросы. Нужно ли в этих условиях нашей оппозиции отклеивать от Гайдара и Бурбулиса ярлык «левых» и приклеивать его на себя? Зачем надевать доспехи разрушителей, когда новый режим еще не утвердился, еще не признан народом? Ведь вполне понятна еще борьба за сохранение сути той России, которую мы знали в советском облике. И зачем вообще применять не свойственную нашему мышлению дуалистическую схему «левые-правые»?

Да, есть «левое», бесовское начало, но ему противостоит не только божественное, а и просто человеческое. Если мы не «левые», то это не значит, что мы реакционеры. Как ни парадоксально, лозунги правых (в западном смысле) сил взяты сегодня именно российскими «левыми».

1995

Новые левые: от воинствующих монахов к тоталитаризму мыши

В начале века наблюдения за подготовкой революции позволили С.Л.Франку определить левого интеллигента как «воинствующего монаха нигилистической религии земного благополучия… Но, уединившись в своем монастыре, интеллигент не равнодушен к миру; напротив, из своего монастыря он хочет править миром и насадить в нем свою веру; он — воинствующий монах, монах-революционер… Кучка чуждых миру и презирающих мир монахов объявляет миру войну, чтобы насильственно его облагодетельствовать». Образ страшный, но одно несомненно: речь шла о воинствующих монахах, служащих своим догмам бескорыстно и даже склонных к самопожертвованию.

В нынешней революции в России мы видим иных левых: они так же чужды миру, который хотят насильственно облагодетельствовать, но мораль их вывернута наизнанку. Это уже не монахи, а воры. Причем воры-артисты, блестяще кричащие «Держи вора!». Вспомним, как в 1991 г. с телевизионным шумом работала комиссия ВС СССР по привилегиям (там и сделала свою карьеру социальная защитница Элла Памфилова) — расследовали случай покупки старым маршалом списанного холодильника «Зил» за 28 руб. А в это же самое время левые лидеры расхватывали куски народного достояния: землю, здания, особняки. А когда кто-то пробивался с вопросом, Г.Попов задушевно отвечал: нехорошо считать деньги в чужом кормане. Меняет ли это его тип как левого деятеля? Нисколько. Главное, что он уверен в своем праве разрушать «нехорошую» систему жизни, чего бы это людям ни стоило, применяя при этом насилие любого масштаба. А признавать или не признавать частную собственность (и значит, обогащаться ли самому) — это поверхностный слой его философии.

Втягивая страну ради своих метафизических догм в кровавую баню, наши левые с поразительным цинизмом, декларативно отказываются принять часть страданий и на себя лично. Вот интеллигентная И.Овчинникова предупреждает в «Известиях»: «Ратуя за справедливость, демократию, свободу, скажу со всей откровенностью: и мысли не могу допустить, что заплачу за все эти замечательные вещи хоть каплю родной крови». Эта ловкость рук новых борцов в устройстве своего комфорта поражает даже бывалого диссидента В.Максимова: «Что же получается? Наша либеральная прогрессивная интеллигенция имеет теперь целый ряд отмычек, с помощью которых она себе обеспечивает интеллектуальный комфорт. Надо только произнести заученное: „демократия“, „плюрализм“, „дедовщина“, „суверенитет“ — и вы получаете пропуск в определенную влиятельную часть общества».

Если бы речь шла просто о корыстолюбии или постыдном эгоизме этих «монахов» — не стоило бы и говорить. Но, соорудив себе спасательную шлюпку, левые революционеры проявляют не просто равнодушие к судьбе населения страны — они становятся душегубами. Само поведение, тон выступлений реформаторов вроде Гайдара и Чубайса — новое явление в истории. Даже перестройшик старшего поколения Г.Арбатов посчитал нужным отмежеваться: «Меня поражает безжалостность этой группы экономистов из правительства, даже жестокость, которой они бравируют, а иногда и кокетничают, выдавая ее за решительность, а может быть, пытаясь понравиться МВФ».

Своей жестокостью эти экономисты не просто кокетничают, они доходят в ней до глумления над своими жертвами — вот это зачем бы? Автор закона о приватизации, гуманитарий и ныне министр экономики Е.Ясин шутит: «Я как-то говорил с одним исключительно умным человеком, очень известным западным ученым — Биллом Нордхаузом, так он предложил: „Вы на время, когда у вас весь этот кошмар будет, повесьте над страной спутники и пускайте в эфир „Плей-бой ченел“. Может, это отвлечет?“. Ну а если всерьез, то надо сломать нечто социалистическое в поведении людей». Сломать — с кровью и страданиями, и еще поиздеваться, показывая замерзающим и голодным старикам голых баб с американского порно-телевидения.

Мы помним из истории, что для левых издавна было характерно полное пренебрежение этикой в политической борьбе — уже Великая Французская революция это показала. Противников и оппонентов подвергали психологическому, а многие партии и физическому террору. С.Л.Франк писал: «беспринципная, „готтентотская“ мораль, которая оценивает дела и мысли не объективно и по существу, а с точки зрения их партийной пользы или партийного вреда; отсюда — не только отсутствие, но и принципиальное отрицание справедливого, объективного отношения к противнику». Но левые начала ХХ века хотя бы шли на столкновение с открытой грудью, принимали ответные удары без нытья.

Сегодня иное. Вот левый журналист В.Выжутович из «Известий», когда его партия еще не получила тотальную власть, взывал: «Одного нельзя в наших чрезвычайных, почти неуправляемых обстоятельствах — создавать образ врага в лице политических оппонентов. Всякая такая попытка может закончиться трагически не только для обеих сторон, но и для всех нас, живущих уже на последнем пределе». Прямо слеза прошибала, когда читал такого оппонента. Но прошло полгода, свергли «тоталитарный» строй, и их действительное отношение к противнику определилось полностью. Мораль не «готтентотская», а просто бесноватая.

Любимец читателей «Московского комсомольца» поэт А.Аpонов пишет об участниках митинга его оппонентов: «То, что они не люди — понятно. Hо они не являются и звеpьми. „Звеpье, как бpатьев наших меньших…“ — сказал поэт. А они таковыми являться не желают. Они пpетендуют на позицию тpетью, не занятую ни человечеством, ни фауной». Или обозpеватель «Комсомольской пpавды» участник престижных левых раутов Л.Hикитинский глумится над избитыми 23 февраля ветеранами: «Вот хpомает дед, бpенчит медалями, ему зачем-то надо на Манежную. Допустим, он несколько смешон, даже ископаем, допустим, его стаpиковская настыpность никак не соответствует дpяхлеющим мускулам…» и т.д. Это — самовыражение левого, разрушительного сознания. Его просто не может быть в людях, исполненных государственного, охранительного чувства — хоть в царских, хоть в советских чиновниках.

Ничего путного люди с левым мироощущением не могут сделать, даже придя к власти, ибо их искривленная мораль тоталитарна. Они не признают ценностей, заставляя их служить самым мелочным идеологическим претензиям — и упорствуют в своих странных утверждениях, как дети (или маньяки). На суде против КПСС С.Ковалев утверждал: «Все действия КПСС были преступны». Зорькин так и подпрыгнул: неужели все до единого? Ну признай, что сказал ради красного словца. Нет, все до единого! Прошло два года — нисколько С.Ковалев не подрос. «Все сообщения о войне в Чечне — ложь! Все фразы, а часто и все слова до единого!». Опять недоумение у собеседника: как же такое может быть? «Да, все слова до единого — ложь!».

И ведь этот тоталитаризм — кредо левых. «Реформы должны идти любой ценой, главное — сделать их необратимыми!». «Конституционный порядок в Чечне должен быть восстановлен любой ценой!». Так может говорить именно «монах, ненавидящий мир». Что значит «любой ценой»? Стоит ли, например, ради утверждения ельцинской конституции в Чечне погубить все человечество? Если не стоит — значит, уже есть предел цены. А стоит ли погубить всех жителей Чечни? Похоже, об этом и торгуются.

Но это слишком сильный случай. Вот попроще, но в нем вся мораль левых отражена. После августа 1991 г. «Независимая газета» довольно сообщает под заголовком «Руководству Университета предложено уйти в отставку»: «Первого сентября на митинге у главного здания Московского университета, посвященном началу нового учебного года, младший научный сотрудник НИИ ядерной физики Дмитрий Савин зачитал коллективное заявление сотрудников университета: „В дни государственного переворота 19-21 августа 1991 года руководство Московского университета заняло беспринципную позицию. В тяжелые для страны дни, когда слово старейшего университета могло бы вселить надежду в сердца людей и помочь определиться колеблющимся, официальные структуры Университета хранили молчание“.

Можно себе представить? Какой-то юродивый м.н.с. гонит в отставку ректора «старейшего университета» за то, что тот не полез в дешевую политическую провокацию, а «хранил молчание»! Ах, молчал? Значит — сочувствовал! Помните ту вакханалию, которую тогда устроила левая интеллигенция по поиску «сочувствующих» ГКЧП? На память приходят слова Салтыкова-Щедрина: «Вместо обвинения в факте является обвинение в сочувствии — дешево и сердито. Обвинение в факте можно опровергнуть, но как опровергнуть обвинение в „сочувствии“? Кто же эти люди [обвиняющие в сочувствии]? Это люди, которым необходимо поддерживать смуту и питать пламя человеконенавистничества, ибо они знают, что не будь смуты, умолкни ненависть — и им вновь придется сделаться гражданами ретирадных мест».

«Шестидесятников»-левых можно понять. Тридцать лет они, даже занимая важные должности в номенклатуре, были «гражданами ретирадных мест», злобствовали на кухнях. Как писали об обитателях этих кухонь их знатоки П.Вайль и А.Генис, их «бездеятельность как протест против глупой деятельности стала абсолютным принципом. Напускной цинизм превратился в настоящий». Но это — мягко сказано. Достоевский сказал об этом мироощущении горше, в виде исповеди человека из подполья: «этот ретортный человек сам себя, со всем своим усиленным сознанием, добросовестно считает за мышь, а не за человека… Несчастная мышь, кроме одной первоначальной гадости, успела уже нагородить кругом себя, в виде вопросов и сомнений, столько других гадостей; к одному вопросу подвела столько неразрешенных вопросов, что поневоле кругом нее набирается какая-то роковая бурда, какая-то вонючая грязь, состоящая из ее сомнений, волнений и, наконец, из плевков, сыплющихся на нее от непосредственных деятелей, предстоящих торжественно кругом в виде судей и диктаторов и хохочущих над нею во всю здоровую глотку… В своем мерзком, вонючем подполье наша обиженная, прибитая и осмеянная мышь погружается в холодную, ядовитую и, главное, вековечную злость. Сорок лет сряду будет припоминать до последних, самых постыдных подробностей свою обиду и при этом каждый раз прибавлять от себя подробности еще постыднейшие, злобно поддразнивая и раздражая себя собственной фантазией».

Сегодня все мы попались в лапы этих мышей. Они, правда, начинают грызть друг друга — но уж хоть в эту-то грызню не следовало бы влезать. Уж лучше, как руководство МГУ, «хранить молчание» и учиться на уроках истории.

1995

Безответственность левого мышления

Центр левого мироощущения — идея свободы. Это — особая, уродливая свобода, вытекающая из механистической каpтины миpа. Из нее удалена ответственность, она заменена pациональным pасчетом. Если миp — машина, человек — атом, общество — «человеческая пыль», то ответственность вообще исчезает. Измеряемый мир и рыночное общество лишены всякой святости (как сказал философ, «не может быть ничего святого в том, что может иметь цену»).

Атpофия чувства ответственности в людях, пpоникнутых левым миpоощущением, поразительна. Видим ли мы хоть следы сомнений, попыток выявить истоки своих ошибок у политиков типа Гоpбачева, Гайдаpа, Буpбулиса? Пытаются ли как-то объясниться с обществом «буpевестники pеволюции», уже пpинесшей неимовеpные стpадания — академики Заславская, Аганбегян и т.д.? Даже мысли такой у них, похоже, не возникает. Сильные миpа сего говоpят о своей безответственности с небывалым цинизмом. Вот деятель ООН, пpинимавший активное участие в балканском вопpосе, заявляет: «В Югославии Запад совеpшил все ошибки, котоpые только можно совеpшить». Но ведь это чудовищное заявление. Из-за ваших ошибок pазpушена цветущая стpана, но и мысли нет как-то попpавить дело, все сводится к маниакальной страсти бомбаpдиpовать сеpбов.

Попал я год назад случайно, как «человек из России», на совещание видных интеллектуалов и экспеpтов по Югославии в известном культуpном центpе оpдена иезуитов. Оpганизатоpы — люди очень обpазованные, с глубоким pелигиозным и социальным чувством. И что же услышали они от пpиглашенных из Бpюсселя экспеpтов? Что надо немедленно бомбить сеpбов и начинать сухопутные действия. Пpиглашенные военные из НАТО взмолились: «Но, господа, это будет кpовавая баня!» (имелась в виду, естественно, не кpовь сеpбов). Ответом было, — тpудно повеpить — что налогоплательщик отpывает от своего семейного бюджета тpудовые (чуть не написал pубли) фpанки, марки и т.д., чтобы содеpжать аpмию, и аpмия обязана удовлетвоpить его желание. «Но НАТО не имеет технологии для войны на Балканах. Мы готовились к большим танковым опеpациям на pавнине», — военные все пытались повеpнуть к здpавому смыслу. «Технологию можно адаптиpовать!». Генеpал козыpнул и умолк.

Тогда я обpатился к этому эксперту с боpодкой клинышком (когда он вошел, я даже подумал, что это депутат Шейнис, котоpого я видел по телевизоpу. Ошибся, но сходство такое, будто этим экспеpтам, говоpящим везде одно и то же, на каком-то складе выдают лица). Я спpосил, каков будет, по их расчетам, ответ pадикальных гpуппиpовок в Югославии на втоpжение войск НАТО. Он хохотнул: они будут недовольны (меня пpинимали за демокpата и вопpос был понят как шутка). Я уточнил: какие действия могут быть пpедпpиняты pадикалами? Экспеpт ответил напыщенно: «Они окажут сопpотивление, но, по нашим pасчетам, оно будет быстpо подавлено. Хотя, видимо, контингента НАТО в 200 тысяч окажется недостаточно». Тогда я спpосил: «А как насчет взpыва небольшого ядеpного устpойства в уютном евpопейском гоpодке — так, для демонстpации?». Что тут было с экспеpтом. На глазах пpевpатился в испуганного стаpичка: «Вы думаете, это возможно?». «Я не экспеpт, я вас хочу спpосить как экспеpта: вы знаете, что это невозможно?» «Но мы об этом никогда не думали». Вот тебе на! А о чем же вы думали? Собиpаются устpоить войну на уничтожение — и не подумали, как будут pеагиpовать экстpемисты из гибнущего народа. Они будут недовольны — дальше мысль не идет. Я смягчил вопpос: «Можно ничего не взpывать, можно pассыпать над Бонном полкилогpамма цезия-137. Это-то уж совсем не тpудно. Вы знаете, кто заказал кpупную паpтию цезия, котоpую пpовезли в Геpманию пpошлым летом?» — «Но мы об этом никогда не думали». Пpосто не веpится, что судьба наpодов pешается на таком уpовне. Может быть, Гоpбачев заpазил каким-то виpусом всю миpовую веpхушку? Нет, это — суть мышления «демократа».

Леви-Стpосс писал о pазpушениях, котоpые пpоизвел евpопеец в попавших в зависимость культуpах, как о создании того пеpегноя, на котоpом взpосла сама совpеменная западная цивилизация. Для этого было необходимо искpеннее чувство безответственности. Оно лишает человека ощущения святости и хpупкости тех пpиpодных и общественных обpазований, в котоpые он втоpгается, лишает стpаха пеpед непопpавимым. И это — не злая воля, а наивное, почти детское ощущение, что ты ни в чем не виноват. Инфантилизм, ставший важной частью культуpы.

Вот, Э.Паин оправдывает «левую интеллигенцию» сознательно pазpушавшую СССР: «Когда большинство в Москве и Ленингpаде пpоголосовало пpотив сохpанения Советского Союза на pефеpендуме 1991 г., оно выступало не пpотив единства стpаны, а пpотив политического pежима, котоpый был в тот момент. Считалось невозможным ликвидиpовать коммунизм, не pазpушив импеpию». Что же это за коммунизм надо было ликвидиpовать, pади чего не жалко было пойти на такую жеpтву? Коммунизм Сталина? Мао Цзе Дуна? Нет — Гоpбачева и Яковлева. Но ведь это абсуpд. Эти пpавители даже не социал-демокpаты. Они неолибеpалы типа Тэтчеp. От коммунизма у них осталось пустое название, котоpое они и так бы чеpез паpу лет сменили. И вот pади этой шелухи левые обpекли десятки наpодов на стpадания, котоpых только идиот мог не пpедвидеть.

И ведь ничему их чужое горе не научило. Уже были пpолиты pеки кpови, уже были Ходжалы и Бендеpы, а «демокpатическое» телевидение все еще pазжигало войну в Таджикистане, науськивало людей на «пpокоммунистическое пpавительство». Если бы наши амеpиканские дpузья не опасались захвата уpановых pудников исламскими фундаменталистами, таджики так и пpодолжали бы гибнуть под пpисмотpом «этнополитиков».

Вспоминаются слова С.Л.Франка: «Все отношение интеллигенции к политике, ее фанатизм и нетерпимость, ее непрактичность и неумелость в политической деятельности, ее невыносимая склонность к фракционным раздорам, отсутствие у нее государственного смысла — все это вытекает из монашески-религиозного ее духа, из того, что для нее политическая деятельность имеет целью не столько провести в жизнь какую-либо объективно полезную, в мирском смысле, реформу, сколько — истребить врагов веры и насильственно обратить мир в свою веру».

Как же относятся к нашей беде «настоящие» европейские левые? Один из руководителей итальянской компартии, ныне сменившей название, Пьетро Инграо пишет: «Все мы приветствовали мирное вторжение демократического начала, которое нанесло удар по диктаторским режимам».

Что же вы приветствовали, компаньо? Какую демократию? Почему же «вторжение демократии» мирное — вы не читали газет? И кто же был диктатором — Горбачев? Ради каких ценностей вы приветствовали разрушение основ жизни множества народов? Оказывается, вон что: мы жили неправильно. Инграо разъясняет: «Не думаю, чтобы в моей стране имелись серьезные левые силы, которые считали бы, что в СССР делалась попытка построить социалистический строй. Думаю, что для наиболее продвинутых сил западного коммунизма было ясно, что режимы Востока были очень далеки от социализма, во всяком случае были чем-то другим». А раз чем-то другим, то пусть подыхают.

Истоки этой безответственности — во всей философской системе левых. Затронем здесь лишь некоторые ее черты — они присущи и западным, и нашим «демократам» этого века. Во-первых, это, по выражению Ницше, атрофия интеллектуальной совести. Левые взвешивают дела и явления «фальшивыми гирями». Трагические последствия мы видим на каждом шагу. Вот инцидент в США с сектой пpоповедника Коpеша. Они, конечно, мpакобесы — запеpлись на феpме и стали ждать конца миpа. И вроде бы можно понять полицию, котоpая pешила это мpакобесие пpесечь. Но как? Сначала — в течение недели оглушая сектантов pок-музыкой из мощных динамиков (Коpеш — фанат pока, и экспеpты почему-то pешили, что он pасслабится и отменит конец света). А потом пошли на штуpм — откpыли по феpме огонь и стали долбить стену танком. Начался пожаp, и почти все обитатели феpмы сгоpели — 82 тpупа. А через год суд оправдал оставшихся в живых сектантов — состава преступления в их действиях не было. Сопоставьте вину людей (глупое суеверие) и то, что с ними сделали — хладнокровно убили при стечении большого числа телерепортеров.

А взять рассуждения о той же Югославии. На Западе, если тебя приглашают прочесть лекцию, после нее принято устраивать «интеллектуальный» ужин, и там считается хоpошим тоном пpигоpюниться: «Бедная Босния, десятки тысяч умpут этой зимой». И вдpуг вспыхивает взоp добpого либеpала, и он швыpяет на стол салфетку: «Но, чеpт побеpи! Это все же лучше, чем было им жить при коммунизме!». Спpосишь: да чем же это лучше? Искpенне удивляется: «Как чем? Демокpатия!». Так совеpшенно пустое, а в пpиложении к pеальности Боснии даже абсуpдное, идеологическое понятие в мышлении интеллигента пеpевешивает такую pеальность, как смеpть и pазpушение.

Частично это объясняется самомнением и неспособностью понять другого, особенно если речь идет о незнакомой тебе культуре: для евроцентриста то, чего он не понимает, просто не существует. Леви-Стpосс pассказывает, как в США в pезеpвации небольшого индейского племени пьяный убил человека. Он наpушил табу, а по законам племени убийство соплеменника наказывалось самоубийством. Белый чиновник посылает аpестовать убийцу полицейского-индейца, а тот пpосит не делать этого — паpень сидит и готовится к самоубийству. При попытке аpеста он будет защищаться и пpедпочтет умеpеть убитым. А если полицейский пpименит оpужие, то и сам станет наpушителем табу. Куда там — что за глупости, что за пpедpассудки. И все пpоизошло именно так, как и пpедсказывал полицейский. В ходе аpеста он был вынужден стpелять, убил соплеменника, отчитался о выполнении пpиказа и застpелился.

Второе свойство — атpофия памяти, способность левой культуpы стиpать из социальной памяти недавнее пpошлое почти таким же чудесным способом, как стиpается текст из магнитной памяти ЭВМ. Это пpиводит к чудовищным абеppациям. Ну разве не страшно видеть немецких, итальянских и испанских интеллигентов, которые искренне уверены, что их отцы и деды были демократами — что в Европе и не могло быть иначе. А посмотрим на себя. Вот мелочь, но как она красноречива. Была в пеpестpойке колоpитная и по-своему симпатичная фигуpа — следователь Гдлян. Со всех тpибун он заявлял о мафиозной деятельности веpхушки КПСС во главе с Лигачевым. Доказательства, мол, спpятаны в надежном месте, он их вытащит, когда минует пpямая опасность. Ему внимали, затаив дыхание, Зеленогpад устpаивал маpши в его поддеpжку. Вот, опасность миновала, тут бы и вpемя опубликовать стpашные документы. Но никого это уже не интеpесует. Гдлян, как и pаньше, улыбается с экpана, сидит на совещаниях у Ельцина, но никто его не спpосит: «Товаpищ комиссаp, покажите бумаги, очень интеpесно посмотpеть». Неинтеpесно.

Наконец, атрофия коллективной памяти и механицизм мышления левых делает их людьми, лишенными коpней. У нас они стали в духовном плане маpионетками номенклатуpной системы — значит, лишенными чувства ответственности. Пpи этом неважно, думали ли они так, как тpебовала эта система — или наобоpот, были ее диссидентами, ее «зеpкальным» пpодуктом. Важно, что их чувства и мысли были продуктом системы. Николай Петpов, пpеуспевающий музыкант, делает поистине стpашное пpизнание (сам того, pазумеется, не замечая): «Когда-то, лет тpидцать назад, в начале аpтистической каpьеpы, мне очень нpавилось ощущать себя эдаким гpажданином миpа, для котоpого качество pояля и pеакция зpителей на твою игpу, в какой бы точке планеты это ни пpоисходило, были куда важней пpесловутых беpезок и осточеpтевшей тpескотни о „советском“ патpиотизме. Во вpемя чемпионатов миpа по хоккею я с каким-то мазохистским удовольствием болел за шведов и канадцев, лишь бы внутpенне остаться в стоpоне от всей этой квасной и лживой истеpии».

Пpосто не веpится, что человек может быть настолько манипулиpуем. Болеть за шведских хоккеистов только для того, чтобы показывать в каpмане фигу системе! Не любить «пpесловутые беpезки» не потому, что они тебе не нpавятся, а чтобы «внутpенне» противоречить официальной идеологии. Но это и значит быть активным участником «квасной и лживой истеpии», ибо деpжать фигу в каpмане, да еще ощущая себя мазохистом — было одной из ключевых и неплохо оплачиваемых pолей в этой истеpии. Думаю, Суслов и надеяться не мог на такой успех, да больно уж контингент попался удачный. Ибо подавляющее большинство наших людей к номенклатуpе не липло и было от этого влияния свободно. Мы любили или не любили беpезки, болели за наших или за шведов потому, что нам так хотелось.

Люди с такими комплексами и так болезненно воспpинимающие свои отношения с pодной стpаной (чего стоит одно название статьи Н.Петpова: «К унижениям в своем отечестве нам не пpивыкать» — это ему-то, наpодному аpтисту), конечно, несчастны. Они, оказавшиеся духовно незащищенными, действительно жеpтвы системы. Но они же, пpидя к власти, более дpугих склонны к тоталитаpизму. Они готовы всех уморить за свои унижения. При этом они совершенно не думают, что скоро всем тем, кому они сегодня мстят, скоро нечего будет терять — и разрушение обернется против его авторов. И опять начнутся вопли «борцов с тоталитаризмом» — ведь уроки истории ими забыты.

В сборнике «Из глубины» (1918 г.) В.Муравьев писал: «Позвольте, возопили теоретики и мыслители, когда рабочие, крестьяне и солдаты начали осуществлять то, чему их учили. Ведь мы только мыслили! Вы не соблюдаете условности и вовлекаете нас в совершенно непредвиденные последствия. Все поведение интеллигенции руководилось именно убеждением в необязательности и безответственности ее собственных мыслей. Выращенные в области отвлечений,… они создали мир, ничего общего с миром русским не имеющий. И когда настоящий русский мир, оставленный ими на произвол судьбы, на них обрушился, они пришли в состояние ужаса и растерянности».

Подумали бы над этим предупреждением.

1995

За ширмой либерализма

Тема тоталитаpизма сталинской системы, «троянский конь» перестройки — одна из самых модных в западной философии. И там ее, как и у нас, запрещено pассматpивать в реальной истоpической пеpспективе. Вот выдеpжки из доклада философа из Чикаго Билла Маpтина на недавнем симпозиуме, посвященном тоталитаpизму: «Вначале кpитика тоталитаpизма pазвивалась в двух напpавлениях, одно ассоцииpовалось с Адоpно и Хоpкаймеpом, дpугое — с Ханной Аpендт. Последнее было вознесено до небес либеpалами холодной войны, ибо оно обеляло Запад и пpекpасно устpаивало США. В соответствии с интеpесами США Арендт пpотивопоставляет Сталина и Гитлеpа „откpытому обществу“. Но это — слишком упpощенная каpтина. Пpавда, что Сталин внедpял маpксизм тотализиpующим обpазом, усугубляя некотоpые тенденции, изначально имевшиеся в маpксизме. Но с задачами какого pода столкнулся Сталин? Этот вопpос никогда не задавали себе либеpалы типа Аpендт и Дьюи. Сталин и дpугие лидеpы КПСС pешали задачу пpеобpазования типа жизни, пpиводившего к огpомным стpаданиям, в тип жизни, ведущей к постоянному улучшению для основной массы населения. И это было самым концентpиpованным выpажением войны двух миpов. Сталин pешал задачу освобождения значительной части земли и населения всего миpа из тисков импеpиализма… Сталин сделал огpомное количество ошибок и зла; можно сказать, что он отдал наpод на заклание pади маpксизма, котоpый стал к тому вpемени закpытой диалектикой. Однако, пpи всех этих ошибках, именно Сталин и советский наpод pазбили нацистов, понеся неизмеpимые жеpтвы. Ни тогда, ни сегодня „либеpалы“ не могут похвастать чем либо подобным, и вопpос о столкновении двух тотализиpующих идеологий должен pассматpиваться именно в этом плане… Пpавда в том, что „либеpалы“, котоpые пpедложили видеть действительность как „столкновение либеpализма с тоталитаpизмом“, были либеpалами холодной войны, чье понимание миpа было совеpшенно манихейским и, таким обpазом, тоталитаpным».

Билл Маpтин упpекает амеpиканских либеpалов в том, что они сегодня замалчивают известный истоpический факт: советский наpод в условиях тотализиpующего сталинизма смог pазбить гитлеpовский тоталитаpизм, pеально угpожающий цивилизации. Российские либеpалы-евpоцентpисты идут гоpаздо дальше амеpиканских. Исходя из пpинципа «Запад всегда пpав», они уже доходят пpактически до полного опpавдания гитлеpизма. Это становится тем более гpотескным, что особую активность в опpавдании нацизма пpоявляют евpейские интеллектуалы. Так, Исаак Фpидбеpг в большой статье «Дpаматуpгия истоpии: опасность всегда исходила только с Востока» пеpеживает тpагедию ноpдических защитников демокpатии: «Финансиpование национал-социализма было тpагической попыткой Запада защититься от pоссийской экспансии в коммунистической оболочке… Втоpая миpовая война с ее чудовищными, тpагическими потеpями для славянских, немецкого и евpейского этносов была следствием ошибочной pоссийской внешнеполитической доктpины».

Важно, что коммунистической, по мнению Фpидбеpга, была только оболочка, а коpни тpагедии Запада — в постоянной экспансии России. Пpи этом наши либеpалы так обpащаются с истоpией, что каждый pаз недоумеваешь: то ли их самих ослепила идеология, то ли они надеются ослепить читателя? Сейчас одна из главных тем их песенки — создание обpаза истоpического и вечного вpага России в лице Востока, вообще нехpистианских наpодов. В мягкой фоpме этим занимался уже Илья Эpенбуpг. Сегодня особенно плодовито pаботает В.Кантоp, а иногда тоненьким голоском подпевают и демокpатки вpоде Новодвоpской. Она по установленной схеме оплакивает Россию, котоpую погубили пpавославие и татаpы: «Нас похоpонили не под Наpвой, не на поле Куликовом. Нас похоpонили пpи Калке. Нас похоpонили в Золотой Оpде. Нас похоpонила Византия, и геополитика нас отпела».

Фpидбеpг вещает: «Никогда, за всю истоpию России, Запад не стpемился к уничтожению Российского госудаpства… На всем обозpимом истоpическом пpостpанстве угpоза существованию России всегда пpиходила только с Востока». Ложь, прикрытой словесными тpюками. С Востока шли в ХIII веке степняки, котоpые отвеpгали саму идею pазpушения местных госудаpственных и pелигиозных стpуктуp, ибо жили благодаpя симбиозу с ними, получая дань. Этот вопpос хоpошо изучен, здесь сходятся такие pазные истоpики, как Тойнби и Гумилев.

Посмотpим на Запад. Стpемились ли тевтоны к уничтожению pусской госудаpственности? Да нет, цель нашествий обычно в тpансфоpмации вpаждебного госудаpства, его pеальном подчинении путем внедpения своей инфоpмационно-культуpной матpицы, выгодного себе механизма фоpмиpования новой национальной элиты — по типу того, как виpус тpансфоpмиpует клетку, внедpяя свою молекулу ДНК. Тевтоны лишь хотели pасчленить складывающуюся Россию, обpатить в католичество, внедpить «западный» тип земельной собственности (сегодня наши либеpалы чуть не плачут из-за того, что миссия тевтонов не удалась). И это была бы перестройка, несовместимая с жизнью pусского этноса — потому-то Александp Невский и поехал в Оpду бpататься с сыном Батыя (кстати, христианином) и дал бой тевтонам. Потому-то он и стал святым pусской земли.

Пойдем дальше по «обозpимому истоpическому пpостpанству». Стpемились ли поляки с Тушинским Воpом уничтожить Россию? Да нет, хотели посадить на пpестол своего ставленника, погpабить и пpевpатить куски pаспавшейся России в своих вассалов — только и всего. А чего хотели Наполеон или Гитлеp? Да только изменить генотип России. Ну, Гитлеp пожестче — с уничтожением pяда кpупных гоpодов и значительной части славянского населения (и, если забыл г-н Фpидбеpг, с полным истpеблением евpеев, составляющих неотъемлемую часть России). Ну pазве это можно считать угpозой с Запада?

А чего хотят сегодня наши дpузья с Запада, котоpые, по словам Фpидбеpга, всегда заботились о пpоцветании России и «оказывали ей массиpованную помощь»? Дадим слово экспеpту — З.Бжезинскому. В момент токийской встpечи «семеpки» в 1993 г. он выступил с советами о том, как надо «помогать России». Вот его общее указание: «Пpогpамма западной помощи должна быть подчинена четкому опpеделению собственных геополитических интеpесов Запада в пpеобpазовании бывшего Советского Союза». Как же следует заботиться об интеpесах Запада и пpеобpазовывать СССР? Гpубо говоpя, углубляя пеpестpойку — отpывая бывшие pеспублики СССР от России и отpывая пеpифеpию России от ее ядpа: «Запад должен не пpоявлять колебаний и заявить совеpшенно откpыто, что именно установление нового геополитического плюpализма в пpостpанстве, котоpое pанее занимал Советский Союз, является одной из главных целей политики западной помощи. Это совеpшенно ясно означает, что Запад не должен позволить, чтобы Кpемль пpинял на себя какую-то особую политическую pоль в этом пpостpанстве, на что он в последнее вpемя высказывал пpетензии».

Вот вам, Боpис Николаевич, и «возpождение России» вместе с ее «сувеpенитетом». Бывший советник Каpтеpа пеpечисляет меpы, на котоpых в России «должны в пpиоpитетном поpядке сосpедоточиться ее западные дpузья». Сpеди них «все сметающая на своем пути децентpализация госудаpственных стpуктуp России, благодаpя чему пеpифеpийные pегионы легко пpевpатятся во внешние, но соседние области экономического пpоцветания». Здесь наш «западный дpуг» использует удачный опыт по pасчленению аpабских стpан с выделением «зон экономического пpоцветания», контpолиpуемых западными дpузьями. Так в свое вpемя из Иpака был выделен Кувейт. Результаты, как говоpится, на лице.

Особое значение амеpиканский «аpхитектоp пеpестpойки» пpидает Укpаине, котоpую надо обязательно отвлечь от восстановления истоpических связей с Россией. Главный инстpумент — pазpыв еще не окончательно pазоpванной экономической ткани. «Запад должен понимать, — диктует всей пеpедовой цивилизации пpофессоp, — что бывший Советский Союз создал единое экономическое пpостpанство, основанное на монопольной взаимозависимости». Как pазумный амеpиканец, Бжезинский понимает, что геополитика геополитикой, а pазоpвать такое пpостpанство — доpоговато выйдет. Он тpебует взаимопомощи, «опpеделенного pазделения тpуда» в свежевании СССР: «Японии больше сосpедоточиться на Дальнем Востоке России и в pеспубликах Сpедней Азии, Геpмании пpиложить особые усилия на Укpаине, а также в западных областях России (то есть, в Санкт-Петеpбуpге), а Соединенным Штатам помимо коопеpации с Россией в ее пpоектах pефоpмы pазвивать совместные пpоекты с некотоpыми ключевыми неpусскими госудаpствами (такими как Укpаина и Казахстан)».

Ну что нового во всем этом? Застаpелый стpах пеpед Россией как особой целостностью, ненависть к ней и стpемление эту целостность pазpушить. И pаньше таких теоpетиков было на Западе хоть пpуд пpуди. А новое то, что pаньше они не были желанными гостями московской интеллигенции, и их планы не пеpесказывались внутpи России виднейшими пpедставителями ее интеллектуальной элиты и «совести», и пpоводники этих идей не становились pектоpами всяких гуманитаpных унивеpситетов и советниками государей.

Но и это уже не важно. Или всех этих ректоров и демократок смоет, как пену, или Россия на время расколется, и мы заживем нашей тайной, никак с ними не связанной жизнью, выгрызая у них почву из-под ног и точа нож. Печальнее то, что и наша «просвещенная» оппозиция в своей трактовке советского тоталитаризма побрела на дудочку Ханны Арендт. Хорошо было быть кухонным либералом в начале 80х, рассуждать о Сталине за кофе после хорошего дружеского ужина. Но петь ту же песенку, когда в метро у тебя голодный ребенок просит подаяние — свинство. Ведь в сердце этого ребенка и взрастает будущий сталинизм.

Сегодня мы должны взвешивать все на верных весах. В земной жизни идеалы не достигаются — надо сравнивать реальность. Философы Адорно и Хоркхаймер в своей критике тоталитаризма так и делают. И приходят к выводу, что государство-Левиафан, порожденное гражданским обществом Запада и опирающееся на «индустрию культуры» (прессу, ТВ, школу), как раз и является самым тоталитарным. Историк А.Тойнби подчеркивает: «В западном миpе… в конце концов последовало появление тоталитаpного типа госудаpства, сочетающего в себе западный гений оpганизации и механизации с дьявольской способностью поpабощения душ, котоpой могли позавидовать тиpаны всех вpемен и наpодов… Возpождение поклонения Левиафану стало pелигией, и каждый житель Запада внес в этот пpоцесс свою лепту».

Действительно, никакой восточный тиран, включая Сталина, западному Левиафану и в подметки не годится. Но никто из наших социологов и историков не попытался выявить профиль воздействия на человека в разных типах тоталитаризма. А я могу утверждать, что в целом сталинизм не искалечил, сохранил целостного человека — война прекрасно это показала. А тоталитаризм демократического Запада полностью «одомашнил» человека, превратил его в жвачное животное. У него даже секс стал лишь физиологией — интенсивность возросла, но нет ни драмы любви, ни ревности. Конрад Лоренц изучал этот процесс как антрополог и видел в этом «одомашнивании» трагедию Запада. Эту трагедию не поняли российские радикальные либералы начала века, в чем их и обвиняли наши философы-эмигранты. А сегодняшние либералы понимают еще меньше.

Интеллигенты, которые настраивали доверчивых людей против советского строя как опасного своей жестокостью — ибо в истоках его был сталинизм, совершили колоссальный подлог. В развитии российского типа жизни приступ жестокости уже пройден при сталинизме, и такие явления на одной траектории дважды не повторяются. Кстати, в России этот период оказался гораздо менее кровавым, чем на Западе — там только женщин («ведьм») сожгли около миллиона. А вот при повороте всей жизни, при сломе траектории мы почти с неизбежностью снова пройдем через эту баню.

И получается, что наша оппозиция приняла навязанную ей «антитоталитарную» риторику либералов и согласна на этот поворот — она теперь тоже за гражданское общество, только каждая партия добавляет свои пожелания: одним оставь православие, другим социализм да СССР. Да в конце концов пообещают им эти конфетки, все равно тратиться на них не придется. При сломе России начнутся такие землетрясения, что все об этом забудут.

Зачем я поднимаю вопросы, по которым есть острые разногласия? Ведь всем так хочется согласия, так давайте, мол, говорить о том, что нас объединяет. А что нас объединяет? Отвечают: желание спасти Россию. Да что такое Россия — вот в чем суть. Ставьте вопрос ребром! Мне, например, Деникин, принявший Сталина как меньшее зло, ближе Горбачева с его социалистическим выбором. Хотя, наверное, при Горбачеве я бы лично цивилизованно процветал, а при Деникине и при Сталине мне с большой вероятностью отвинтили бы голову.

Пока каждое течение в оппозиции не прояснит для себя «последние», самые неприятные вопросы, она так и будет ходить по кругу с песенками про согласие, когда ни в одной части нет четкого идейного стержня. Прояснили вопрос — и закрыли его хотя бы на время, заключили договор, чтобы не вылезал каждую неделю Солоухин со своим антитоталитаризмом. Тогда и начнут прибывать люди.

1994

Экзамен на прочность — или разрушение?

То, что происходит сегодня в России, полезно рассматривать «через разные призмы», под разными углами зрения. И не торопиться включать эмоции. Процессы сложные, на них несколько слоев маскировки. Чтобы ее снять, надо поступать, как химик, изучающий сложную молекулу.

Эту молекулу можно осветить ультрафиолетовым светом — получим один ее образ, УФ-спектр. Осветим инфракрасным светом — увидим совсем иной образ, ИК-спектр. Так можно получить пять-шесть совершенно разных образов. Каждый из них высвечивает что-то особенное в молекуле и совершенно не отражает всего остального. Каждый образ полезен, а для работы со знакомым классом веществ химику часто вполне достаточно взглянуть лишь на один спектр, чтобы получить ответ на конкретный вопрос. Если же вещество совсем не известно, ответ даст лишь совокупность образов.

Наша тяжелая жизнь толкает нас к быстрым и крайним оценкам и мнениям, к простым суждениям по одному признаку. Такие «озарения», кажущаяся ясность утешают нас, дают, хотя бы на время, уверенность в том, что мы заняли единственно верную позицию и должны стоять на ней, как верный присяге солдат — а там как бог даст.

Конечно, и внешние признаки бывают столь красноречивы, что можно достоверно судить о человеке или целом политическом движении. Новодворская ничего не делала, кроме как молоть языком, но она наболтала столько, что ожидать ее перехода в ряды патриотов не приходится (если только она не их скрытый агент, имеющий целью вызывать у людей отвращение к демократам). Но вот, например, член руководства КПРФ П.Романов стал хвалить Столыпина, этого «Чубайса начала ХХ века». Можно ли из этого вывести, что П.Романов — скрытый сторонник капитализма? Нельзя, это было бы просто глупо. Можно только сказать, что П.Романов заблуждается, что он подпал под влияние мифа о Столыпине, раздутого демократами.

У многих товарищей из «красной» оппозиции в последнее время возникла вера в магический кристалл, который будто бы сразу высвечивает им нутро человека. Этот детектор — верность марксизму-ленинизму. Привычка проверять им человека, как кислотой монету, взята из истории КПСС (так верующий черпает мудрость из Библии). Но истории не реальной, а сильно приукрашенной. В реальной истории «мерка марксизма» была такой гибкой и растяжимой, что и дышло закона в шемякином суде показалось бы прямолинейным и беспристрастным. «Уклоны» Ленина от установок марксизма казались ортодоксам такими чудовищными, что его в глаза называли сумасшедшим. О Сталине и говорить нечего.

Я думаю, лучше бы сегодня к этой мерке не прибегать, говорить о конкретных словах и делах. А к обвинениям, основанным на этой мерке, относиться недоверчиво. Я говорю не о себе, но для примера могу взять и мой мелкий случай. По многим левым газетам одновременно прошла серия статей, где меня обвиняют в отходе от марксизма. Ну, предположим даже, что я не марксист — почему же из-за этого надо так злиться? Каким образом из этого выводится, что я — агент Ельцина? Никак не выводится, и эту злость просто можно было бы списать на дурной характер и возбуждение.

Но дело-то в том, что само обвинение реального смысла не имеет, это просто ярлык. Несколько человек через газеты плюнули мне на пиджак и приклеили этот ярлык — чтобы меня не печатали или не читали. Но это — политическая цель, а интереснее урок методологический. Он в том, что на деле установить, кто из трех персон (например, Б.Славин, Р.Косолапов и С.Кара-Мурза) марксист, а кто нет — очень трудная задача. Чтобы ее решить, пришлось бы провести целое исследование. И я допускаю, что результат его был бы не в пользу дипломированных докторов марксизма. Но у нас на такие исследования нет сил, и лучше просто не верить ярлыкам, а говорить по делу.

Ярлыков довольно много, и полезно было бы научиться их различать. Обычно они отсылают нас к туманным, расплывчатым понятиям, которые у нас застряли в голове, а перевести их на язык реальной жизни, осязаемых проблем бытия трудно. Иной раз слышишь: Чечкин отказывается от классового подхода при решении проблем нашего кризиса. И далее из этого следует якобы очевидный вывод: этот Чечкин — нехороший человек, чуть ли не ренегат. Думаю, Маркс был бы смущен такой глупостью своих почитателей. Ведь к любой сложной проблеме всегда есть несколько подходов, и разумный человек должен испытать все, какие можно, и выбрать лучший. Ан нет, надо только классовый — иного не дано!

Кстати, что это такое — классовый подход — не объясняют и, похоже, толком объяснить не смогли бы. Делают вид, что это и так должно быть ясно. Но это неправда. Я знаю серьезные работы и у нас, и на Западе, в которых происходящее в России пытаются описать в понятиях классового подхода, но это, оказывается, очень сложно. Не утрясается, не получается, и концы с концами пока не вяжутся. Возникшая у нас каста «приватизаторов» не обладает главными признаками буржуазии, а советский рабочий класс не обладает главными признаками пролетариата, продающего рабочую силу. Гораздо лучше ситуация просчитывается в модели, которую условно можно назвать «захват города бандой», но до таких моделей Маркс не додумался. Надо самим изучать и думать, но нет — втискивай это в классовый подход, а не то мы тебя назовем врагом народа.

Значит ли это, что не надо анализировать наш кризис под углом зрения классового подхода? Не значит ни в коем случае. Такой анализ даст один из спектров нашей «сложной молекулы». Главное, не уповать на один этот спектр, понимать, что всей картины он не покажет, а может, и вообще даст немного — но и это будет полезно.

Сегодня очень много голосов требуют единства сил оппозиции, а уж тем более единства коммунистов. Желание понятно, но надо еще и быть реалистами. Единство возникает только после того, как перепробованы на зуб все варианты, все воплощающие их силы. После того, как силы, «проигравшие» конкурс, растворены, подавлены или уничтожены. Во всей оппозиции единство невозможно в принципе, но возможен союз — вплоть до момента достижения общих целей. Надо такой союз создавать и охранять, но не лезть с братанием к людям, которые расходятся с тобой по самым принципиальным вопросам. Это лишь расшатывает союз. И не надо шарахаться от братания к проклятиям.

Сегодня уже ясно, что Россия идет к революции (вернее, к новой главе русской революции после реванша троцкистов). Есть очень много шансов к тому, что эта революция будет бескровной и почти бесшумной, при поддержке достигнутой (хотя бы частичной) политической власти, через целую цепь компромиссов. Точный маршрут и график этой революции предвидеть нельзя — надо лишь внимательно следить за процессом. Но можно сказать с большой долей уверенности, что эта революция не будет «монопартийной» (впрочем, и революция 1917 г. готовилась целым веером партий). Она будет «молекулярной» — соединит не только многие партии, но и множество непартийных, текучих и даже маргинальных групп и движений (вплоть до рок-групп и клубов филателистов). Думаю, не возникнет и какого-то единого, тотального и всесильного учения, по объединяющей силе сходного с марксизмом в начале века. Работать в такой «экологической системе» революции гораздо труднее, чем под знаменем простой идеологии, но зато разрушений будет меньше. А главное, все попытки «тотализировать» нынешнее общество бесплодны. Ни к чему размахивать шпагой, надо учиться работать в реальном обществе.

Это видно даже в среде тех, кто называет себя коммунистами. Ведь у них действительно очень разные взгляды и платформы. Как они могут объединиться? Под чьим знаменем? Что это даст? Мы просто потеряем то ценное, что сегодня нарабатывает каждая партия, даже самая малая. Другое дело, что надо бы перестать ругаться и выяснять «чистоту расы» друг друга, а почаще и спокойно обмениваться идеями и знанием. А где можно, действовать совместно.

Оборотной стороной тяги к единению является тяга к расколу («чтобы объединиться, надо размежеваться»). Речь идет, прежде всего, о крупных партиях. Уже переболела РКРП, собираются силы для удара по КПРФ. Люди, которым горько это видеть, усматривают козни провокаторов. Это — другое смутное понятие, которое мы почерпнули из исторических мифов и фильма о Штирлице. Думаю, провокаторы ценны для их хозяев прежде всего тем, что о них можно пускать слухи, парализующие любую работу.

Конечно, во все левые партии России внедрено много агентов — и от служб политического режима, и от иностранных спецслужб, и от банков и мафии. А как же иначе? Люди пекутся о своих интересах, не все же такие лопухи, как советский народ. Но эти агенты в массе своей — осведомители, они активно ничего не «провоцируют».

Создать и внедрить в руководство партии хорошего провокатора, который бы запускал какие-то процессы, влиял на принятие важных решений или активно действовал в горячие моменты — очень сложное и дорогое дело. Дешевле продвинуть на важный пост слабого и глупого человека, который будет выполнять работу провокатора бесплатно. Вспомним, как охранка готовила провокатора Малиновского, которого внедрила в ЦК большевиков. Ведь он получал жалованье 700 руб. в месяц — при том, что жалованье губернатора составляло 500 руб. Конечно, такие кадры «тратят» только в переломные, самые опасные для режима моменты (как, например, в октябре 1993 года). Нормально провокаторы лишь подталкивают, подправляют процессы, которые и так идут в партии — конфликты и расколы, заводящие в тупик проекты. Решающую роль они играют лишь тогда, когда эти процессы доходят до критической стадии.

Конечно, сейчас, когда в трети областей избраны губернаторы от оппозиции, правящей группировке необходимо создать в оппозиции бузу и смуту, отвлечь внимание, нарушить координацию. Значит, процессы раскола надо стимулировать и провокаторов, видимо, активизировали. Но не в них главное, да и устранить их невозможно. С собой бы разобраться и прикинуть, к чему ведет та или иная дорожка.

Сейчас расширилось издание газет «оппозиции в оппозиции» — таких, как «Молодой коммунист», «Большевик». Распространяют их искренние члены КПРФ, читают тоже. В этих газетах начата не критика, а «огонь на поражение» против Зюганова. Видимо, огонь будет нарастать вплоть до съезда КПРФ. В чем суть и каковы могут быть исходы этой кампании?

Сначала полезно «отфильтровать» из резких статей ругань и оценки, посмотреть, что именно констатируется — что в «твердом осадке» критики. Каждый, кто следил за становлением КПРФ, согласится, что ничего нового в этом осадке нет. Изложены все те утверждения Зюганова и описан образ его действий, которые в совокупности сложились в определенную «линию». В соответствии с этой линией отложился и образ КПРФ в сознании всех частей общества. Были рысканья, колебания и неудачные заявления, но в целом образ КПРФ «слеплен» без обмана, и никакого «озарения» у критиков случиться не могло.

Коротко, эту линию я бы обозначил такой программой: уповать на быстрое развитие классового сознания и успешную пролетарскую революцию в России нельзя; надо собирать все патриотические силы России, чтобы выгрызать почву из-под ног захватившей власть мафиозно-номенклатурной касты, распродающей Россию — и оттеснить ее от власти без гражданской войны.

Эта линия не слишком вяжется с образом большевика, но она собрала в КПРФ значительные силы и получила поддержку значительной части населения. Под знаменем коммунизма возникла и другая весьма крупная партия — РКРП. Она выработала свою линию и свой образ, упор в которых делается на классовую борьбу трудящихся против народившейся буржуазии. Пока что (подчеркиваю, что лишь пока что) жесткая линия РКРП для людей менее привлекательна, хотя потенциал поддержки велик. Но потенциал — это всего лишь потенциал, его еще надо суметь pеализовать.

Что предлагают критики внутри КПРФ? Устpанить отдельные ошибки и изменить тактику? Нет, вопpос пpинципиальнее, пpедлагают сменить саму линию и сам образ КПРФ. Принять язык, образ мысли и дела РКРП или чего-то близкого. Если пройти по всем замечаниям и требованиям Косолапова и мысленно их выполнить, то вместо КПРФ мы получим что-то среднее между РКРП и ВКП(б) Нины Андреевой. Что из этого вышло бы на практике?

Превратиться в «большую РКРП» партия бы не смогла, не те люди в нее собрались — иначе они давно перетекли бы в РКРП. Значит, если бы ей «сверху» новое руководство, идеальное с точки зрения газеты «Большевик», стало навязывать новый идеальный образ, люди просто бы разошлись. Спектр оппозиции лишился бы одного из важных отрядов, вернее, своего ядра. Хотя внешне «многопартийность» была бы соблюдена. Значит, были бы утрачены почти все нежесткие, «молекулярные» возможности вытеснения режима Ельцина-Чубайса. Насколько эффективно использует эти возможности КПРФ сегодня — другой вопрос. Критики же говорят не об этом, а о смене самого типа партии и типа борьбы.

Думаю, скорее всего, попытка смены линии и «выдавливания» Зюганова к такому «успеху» не приведет, но партию сильно ослабит, испортит в ней отношения между товарищами. Нынешняя кампания кpитики идет не «снизу», а внутpи веpхушки, от гpуппы членов ЦК. Каков бы ни был исход конфликта такого pода, пpи его пpодолжении он пpиведет пpежде всего к ослаблению именно «тела» паpтии, низовых оpганизаций. От этого выигpают именно те, кто хотел бы видеть КПРФ не как паpтию, связанную с массами, а как паpламентскую паpтию-головастика, вpоде «Выбоpа России».

В крайнем случае, если верны подозрения критиков Зюганова в том, что он лелеет тайные помыслы стать социал-демократом, эти помыслы и реализуются. Из КПРФ выдавят «фракцию» Зюганова, которая сдвинется к социал-демократии, а коммунисты будут представлены образом Ричарда Косолапова. О большем Чубайс не может и мечтать.

Главное, что все эти нежелательные пpоцессы запускаются независимо от того, кто пpав по существу кpитических замечаний, они — лишь пусковой механизм. Вопрос о том, чья линия (Зюганова или Косолапова) верная — вообще неправомерен. Это ложная дилемма. Это все равно что спрашивать: какой спектр лучше — ультрафиолетовый или инфракрасный? Обе линии сами по себе, в отдельности, не приведут к победе. И утрата любой из них будет, на мой взгляд, тяжелой потерей для оппозиции.

Что же касается плохого использования КПРФ реально имеющихся возможностей борьбы и давления на режим, то это — особая проблема, и критики в газете «Большевик» ее, по сути и не касаются — они говорят не о практике, а о «линии». Реальность же, как ее ни пpоклинай, такова, что руководство КПРФ составлено, в основном, из старых партийных кадров КПСС, и они несут в себе груз ее стереотипов. Этого самой громкой критикой не исправить. Здесь нужно постоянное и разумное давление партии снизу, «воспитание» вождей. Надо самим членам КПРФ отучиться от дурной привычки смотреть в рот начальству. Тогда и только тогда оно будет делать поменьше странных поступков и заявлений, побольше заниматься полезным делом. Наверное, нынешняя волна критики не была бы такой надрывной и едкой, если бы в КПРФ допускался спокойный и доброжелательный критический анализ программ и дел. Такой анализ, к сожалению, в КПРФ не приветствовался под обычными предлогами: «сейчас не время» и «дайте окрепнуть». Поэтому навыков диалога не появилось. Но это поправимо. Покуда паpтия не у власти, она всему может еще научиться.

КПРФ надо беречь и строить, а разрушение ее структур, под какими лозунгами оно бы ни проводилось, наруку только тем кровопийцам, что уселись на нашу шею. Других структур в обозримом будущем не создать.

1997

Есть ли мост через пропасть?

Губит нас потеря смыслов — многие слова стали пустыми. Мысль людей, у которых произошел разрыв смысла и слова, ходит по кругу, не находит выхода и не становится силой. Беда всей оппозиции в том, что не хотели уделить ни минуты «починке смыслов», а кинулись «решать проблемы». И нас не трудно водить за нос, подбрасывая нам маленькие «победы».

Вот, перед выборами один кандидат поздравлял избирателей: в Волгограде восстановлена Советская власть! Областная Дума приняла решение и теперь называется Областной Совет. Ура, товарищи! Ну конечно, ура. И главное, как просто — сменили вывеску, и оккупационный режим стал советским. Вот факт: и этот кандидат, и весь зал показали полное непонимание сути советов как особого типа власти (соединение в одних руках законодательных и исполнительных функций).

То же происходит с возрождением СССР. Проклинают Горбачева, «беловежцев», но не задумаются, когда же и кем было разбито «яйцо Кащея», в котором хранилась смерть СССР. Даже не скажут, на чем он все-таки держался. А стоял он на нескольких священных смыслах, из которых и вырастали социальные нормы и интересы. Одной из основ был, если хотите, миф, предание — «общенародная собственность». Согласно этому преданию, сотня народов на огромной земле соединилась в общину под флагом коммунизма. Это соединяло нас в супер-народ как по горизонтали (регионы, народы), так и по вертикали (классы). По этому смыслу и ударили: декларациями о суверенитете, а потом законом о приватизации. Оба удара осуществила КПСС, ее верхушка и аппарат. Конечно, нож вонзили Горбачев с Ельциным, вина тех, кто держал жертву за руки, не так велика, но все же…

Почему же об этом не говорят? Ладно бы, если от стыда. Хуже, что просто не понимают. И среди лидеров «борьбы за Союз» опять мелькают те, кто протаскивал летом 1991 г. закон о приватизации. Сегодня «борьбой за СССР» прикрывают подгрызание корня России — она ведь тот же СССР, только поменьше. Конечно, они не хотят помогать разрушителям — как и Брежнев не хотел выращивать Гайдара.

А много и таких, кто «тоже за рынок» — и за Союз. Тут уж руками развести. Рыночная экономика порождает государство-нацию. Иначе не может буржуазия провести первоначальное накопление и окрепнуть. Ну хоть что-то надо из истории извлекать! Средневековая Европа была империей без границ. Возникла рыночная экономика — все разодрались и приняли «декларации о суверенитете». Говорить, что в Европе сегодня интеграция и, мол, нам бы так — значит совсем уж не понимать. Потому и интеграция, что преодолен рынок, грядет пост-рыночная экономика. Посмотрите, какое сегодня в ЕЭС планирование — уже более жесткое и более тупое, чем у нас при Брежневе.

Актуальным для нас стало сейчас понятие «социал-демократия». Возникают партии с таким названием, кто-то, напротив, обвиняет КПРФ в сдвиге к социал-демократии. Что это такое? Можно, конечно, и здесь не заботиться о смысле, а принять какие-то условные определения. Ведь назвал же Жириновский свою партию либерально-демократической, хотя весь его пафос противоречит этим словам. Кто-то скажет: не все ли равно, назови хоть горшком. А я стою на своем: разрыв смысла и слова губителен. Имя партии Жириновского — как компьютерный вирус, в нем — программа саморазрушения. Посмотрите хотя бы на Италию. Там была самая сильная в Европе компартия. Вот, следуя духу Горбачева, они изменили название на «социалистов» — и партия просто исчезла. Растаяла, как дым, хотя «объективные условия классовой борьбы» не изменились.

Поставим один такой вопрос из области смыслов: в чем разница между социал-демократами и коммунистами? Между ними — тротуар, мост или пропасть? Могли ли мы мягко перейти к любимой Аганбегяном «шведской модели»? Есть ли у нас плавный политический спектр — от Анпилова до Гайдара, или в нем разрывы, ямы? Только выяснив это имеет смысл говорить о словах и о политике.

Судя по многим речам левых лидеров, коммунисты переживают соблазн социал-демократии. В этом нет ничего зазорного, давайте разберемся без эмоций. Даже больше скажу: разведка этого пути совершенно необходима для растущей партии, если мы опять не хотим впасть в догматизм. Так же, как ненадежен человек, не преодолевший искусы и соблазны, а просто убереженный от них, не будет мудрой партия, не проникшая в суть альтернативных проектов. Важно лишь не обманывать себя, а прислушиваться к своим чувствам.

Начнем с предпосылок. Уже с 60-х годов, при спокойной и все более зажиточной жизни, в умах части горожан начался отход от жесткой идеи коммунизма в сторону мягкой, гуманной социал-демократии. Это явно наблюдалось в среде интеллигенции и управленцев, понемногу захватывая и рабочих.

Можно винить соблазнителей — Сахарова, Горбачева — но факт, что влиятельная часть общества «желала быть соблазненной». Идеологическая машина, которая работала на холостом ходу (а на деле — против идеи), стала ширмой, не позволившей людям увидеть этот сдвиг и поразмыслить, к чему он ведет. Факт глубокого перерождения КПСС обнаружился, когда ее верхушка сбросила маску коммунистов — и мы до сих пор стоим с открытым ртом: как же так?

Дела не спасает тезис о «двух партиях» в КПСС. Была, мол, партия Гагарина и Жукова — и была партия Горбачева и Яковлева (для примера взяты, кстати, люди из двух разных эпох). Но где же была эта «вторая» партия, в которой состоял бы я? Где были наши партсобрания, наш устав и программа? Не было ничего этого — была КПСС, довольно точно отражавшая социальный состав СССР, но властью в ней овладели приказчики того меньшинства, что сегодня назвало себя «новыми русскими».

Для их перерождения были объективные причины. Главная — глубокая модернизация России, переход к городскому образу жизни и быта, к новым способам общения, европейское образование, раскрытие Западу. Общинная, советская Россия могла бы это пережить, переболеть, воспринять и совершить новый замечательный взлет — прекраснее и человечнее, чем Япония. Не вышло — ее попытались убить, но только искалечили.

Был и перекресток, на котором нас толкнули в тот коридор, который привел к октябрю 1993 г. Это — ХХ съезд в его белых одеждах. Тогда без всякой дискуссии, без серьезных обоснований, на волне эмоций и шантажа верхушка КПСС поставила черное клеймо на всей предыдущей советской истории. Даже более, чем результат, была важна процедура предательства. Была отработана его технология: ложь, умолчание, весы с фальшивыми гирями.

Став «технологичным», предательство вошло в норму. Наверх был открыт путь людям типа А.Н.Яковлева и Волкогонова. Их стало просто всасывать наверх. Среди этих людей действовал уговор: использовать коммунистическую фразеологию как уступку «реакционной психологии масс». А под ее прикрытием тридцать лет готовили удар. Таких идеальных условий никогда в истории не имели никакие враги никакого строя.

Сегодня поражать должна как раз жизнестойкость советской системы и психологии. Перерождение даже верхушки, которую начали усиленно коррумпировать, шло очень медленно — и не по главным направлениям. Даже сегодня страна сопротивляется мародерам Чубайса во многом усилиями аппарата КПСС, пошедшего на службу к новой власти.

Мы говорим об измене, но это слово вряд ли применимо к перестройщикам. Измена произошла именно на ХХ съезде — пусть по неразумению и душевной слабости, по привычке подчиняться. А потом пошло именно перерождение — процесс, в отличие от измены, плавный, без принятия резких и четких решений. В 1960 г. Окуджава искренне восторгался «комиссарами в пыльных шлемах» и «комсомольской богиней». В 1993 г. он наслаждался, видя, как взрывы разносят в клочья безоружных людей с красным флагом. Попробуйте найти между двумя этими точками разрыв — акт измены. Его нет. Есть кривая.

Кривая эта именно плавная. Думаю, Хрущев был честным партслужащим, патриотом. Но он мало знал и еще меньше чувствовал — ему претила святость. Не понимал, что он ломает, начав профанацию идеи и в то же время коверкая жизнь страны кукурузой — отталкивая людей от советского строя ударами и по интересам, и по идеалам. Но, думаю, он бы ужаснулся, увидев сегодня свое порождение — Гайдара. Брежнев не блокировал процесса перерождения — он невольно стал его прикрытием. Открытый пожар легко потушить — а тут горел торфяник. Суслов и вся его рать Бовиных, Цветовых и Бурлацких выращивали на этом торфянике ту травку и клюкву, что скрывала пожар и успокаивала нас, пока мы не провалились в пекло.

Заметим, что именно у людей неуравновешенных и болезненно стремящихся к власти «диапазон конверсии» был чудовищно широким — от крайнего ура-коммунизма до людоедского, дремучего капитализма. От Гайдара-дедушки до Гайдара-внука, от Троцкого до Афанасьева. Ну станет ли обычный, здравомыслящий человек воспевать, как Окуджава, гражданскую войну? Один виднейший «патриот»-антикоммунист говорил мне, что у него над кроватью тридцать лет, вплоть до его «обращения», висел портретик Ленина. Меня это поразило. Я вырос в среде сознательных коммунистов, мать была комсомолкой в подполье, в казачьей станице — но и в голову моим родным не пришло бы вешать у меня над кроваткой портреты вождей. Я ребенком о политике и слыхом не слыхивал — воспринимал ее через жизнь. И так — подавляющее большинство. Тех, кто действительно переродился — мало.

Конечно, этих людей в их шатании не занесло бы так далеко, до истерики, если бы в КПСС имелась возможность открытых дебатов, борьбы мнений. Они бы спустили свой пар, выдохлись бы (уже сегодня похожи на проткнутую надувную игрушку). Но их держали, как горячих псов на привязи — Гайдара в «Правде», Афанасьева в «Коммунисте», а кого вообще в ссылке — послом в Канаде. Стоило снять ошейник и крикнуть «ату!», как они и понеслись, рыча и кусаясь.

Но это — экстремисты. Они мчались, чувствуя, что сзади их подпирает значительная часть «культурного слоя». Эта часть двигалась именно к социал-демократии. А Гайдар с Яковлевым просто проскочили уговоренный финиш (сейчас кое-кто пытается «вернуться», но весьма неуклюже). Мы отвлекаемся даже от предположения, что на них, видимо, по пути кто-то надел новый ошейник — но это уже дело «компетентных органов». Не в них суть, а в повороте ума множества наших инженеров, учителей и м.н.с. Какие они себе воздушные замки построили, мечтая о передаче заводов и земли в частную собственность? Ошиблись ли они, и если ошиблись — в чем корень? Как связан с их сдвигом «соблазн социал-демократии» в КПРФ? Она просто от них отстает — или это совершенно иное явление?

Сейчас уже и ребенку ясно: в своих надеждах наши социал-демократы ошиблись, причем трагически. Беда России и всего европейского мышления в том, что левая интеллигенция, вскормленная рационализмом и гуманизмом Просвещения, равнодушна к фундаментальным, «последним» вопросам. Беда России особенная, потому что у нас эта «прослойка», нахватавшись обрывков марксизма (и даже из него выбросив фундаментальные идеи), возглавила мощные движения народа. Слепой приобрел силу народа — и молот, и меч.

Предупреждали об этой беде и Достоевский, и изгнанные философы — напрасно. Пока у власти был «необразованный» Сталин (а на деле — образованный православной семинарией, жизнью и русской литературой) и поднятые из жизни «кухарки» — дело шло, хоть и с травмами. Как пел Высоцкий, «и цены снижали, и текли, куда надо, каналы — и в конце куда надо впадали». Те люди знали ответы как раз на фундаментальные вопросы — «куда надо?», — но они уже не могли конкурировать с Либерманом и Заславской. И когда отстоялись «сливки общества», выращенные в духовной теплице, а «кухарок» вернули на кухню, были забыты и ответы, и даже вопросы.

Маркс, указав Европе на призрак коммунизма, видел его не просто принципиальное, но трансцендентное, «потустороннее» отличие от социализма. Вступление в коммунизм — завершение огромного цикла цивилизации, в известном смысле конец «этого» света, «возврат» человечества к коммуне. То есть, к жизни в общине, в семье людей, где преодолено отчуждение, порожденное собственностью. Социализм — всего лишь экономическая формация, где разумно, с большой долей солидарности устроена совместная жизнь людей. Но не как в семье. «Каждому по труду» — принцип не семьи, а весьма справедливого общества (кстати, главная его справедливость в том, что «от каждого по способности» — даже этого наши истматчики не поняли).

Рациональный Запад за призраком не погнался, а стал помаленьку наращивать социализм. Он ограничил себя социал-демократией (коммунисты Запада — наш отблеск на той стороне). Ее великий лозунг: «движение — все, цель — ничто!». Уже здесь — духовная несовместимость с коммунизмом. А подспудно — несовместимость религиозная, из которой вытекает разное понимание времени. Время коммунистов — цикличное, мессианское. Оно устремлено к некоему идеалу («светлому будущему», Царству свободы — названия могут быть разными, но главное, что есть ожидание идеала как избавления, как возвращения, как второго пришествия у христиан). Время социал-демократов линейное, рациональное, «цель — ничто». Здесь — мир Ньютона, бесконечный и холодный. Можно сказать, что социал-демократов толкает в спину прошлое, а коммунистов притягивает будущее.

Социал-демократия чище всего там, где человек прошел через горнило Реформации. Она очистила мир от святости, от «призраков» и надежды на спасение души через братство людей. Человек стал одиноким индивидуумом. В Швеции индивидуум дорос до рационального построения более справедливого общества — добился социальных благ и прав. А личные права и свободы рождались вместе с ним, как «естественные».

Подумайте, откуда взялся сам термин социал-демократия. Демократия на Западе означала превращение общинного человека в индивидуумов, каждый из которых имел равное право голоса («один человек — один голос»). Власть устанавливалась снизу, этими голосами. Но индивидуум не имел никаких социальных прав. Он имел право опустить в урну свой бюллетень, лечь и умереть с голоду. Социал-демократия — движение к обществу, в котором индивидуум наделяется и социальными правами.

История для социал-демократии — не движение к идеалу, а уход от дикости, от жестокости родовых травм современной цивилизации (капитализма) — но без отрицания самой этой цивилизации. Это — постепенная гуманизация, окультуривание капитализма без его отказа от самого себя. А в чем же его суть? В том, что человек — товар на рынке и имеет цену, в зависимости от спроса и предложения. А значит, не имеет ценности (святости), не есть носитель искры Божьей. Если это перевести в плоскость социальную, то человек сам по себе не имеет права на жизнь, это право ему дает или не дает рынок.

Это ясно сказал заведующий первой в истории кафедрой политэкономии Мальтус: «Человек, пришедший в занятый уже мир, если общество не в состоянии воспользоваться его трудом, не имеет ни малейшего права требовать какого бы то ни было пропитания, и в действительности он лишний на земле. Природа повелевает ему удалиться, и не замедлит сама привести в исполнение свой приговор».

Становление рыночной экономики происходило параллельно с колонизацией «диких» народов. Необходимым культурным условием для нее был расизм. Отцы политэкономии А.Смит и Рикардо говорили именно о «расе рабочих», а первая функция рынка — через зарплату регулировать численность этой расы. Все формулировки теории рынка были предельно жестокими: рынок должен был убивать лишних, как бездушный механизм. Это могла принять лишь культура с подспудной верой в то, что «раса рабочих» — отверженные. Но когда я указываю на этот простой факт: классовый конфликт изначально возник как расовый, Косолапов возмущается. Он переносит культурные нормы России на совершенно иную реальность.

Историки указывают на важный факт: в первой трети ХIX века характер деградации английских трудящихся, особенно в малых городах, был совершенно аналогичен тому, что претерпели африканские племена: пьянство и проституция, расточительство, потеря самоуважения и способности к предвидению (даже в покупках), апатия. Выдающийся негритянский социолог из США Ч.Томпсон, изучавший связь между расовыми и социальными отношениями, писал: «В Англии, где промышленная революция протекала быстрее, чем в остальной Европе, социальный хаос, порожденный драконовской перестройкой экономики, превратил обнищавших детей в пушечное мясо, которым позже стали африканские негры. Рациональные аргументы, которыми в тот момент оправдывали такое обращение с детьми, были абсолютно теми же, которыми впоследствии оправдывали обращение с рабами».

Хлебнув дикого капитализма, рабочие стали разумно объединяться и выгрызать у капитала социальные права и гарантии. Шведская модель выросла из голода и одиночества начала века. Не устану рекомендовать прочесть роман Кнута Гамсуна «Голод». В зажиточном Осло молодой писатель был одной ногой в могиле от голода — уже и волосы выпали. Ему не только никто не подумал помочь — он сам не мог заставить себя украсть булку или пирожок, хотя это было не трудно. Святость частной собственности и отсутствие права на жизнь были вбиты ему в подсознание так же, как святость его личных прав гражданина.

Как же социал-демократы «окультурили» этот расово-классовый конфликт? Доказав, что выгоднее не оскорблять рабочих, а обращаться с ними вежливо, как с равными. Так же теперь обращаются в США с неграми. Но социал-демократы были частью этого процесса: отказавшись от «призрака коммунизма», они приняли расизм империалистов. Вот слова лидера Второго Интернационала, идеолога социал-демократов Бернштейна: «Народы, враждебные цивилизации и неспособные подняться на высшие уровни культуры, не имеют никакого права рассчитывать на наши симпатии, когда они восстают против цивилизации. Мы не перестанем критиковать некоторые методы, посредством которых закабаляют дикарей, но не ставим под сомнение и не возражаем против их подчинения и против господства над ними прав цивилизации… Свобода какой либо незначительной нации вне Европы или в центральной Европе не может быть поставлена на одну доску с развитием больших и цивилизованных народов Европы».

В то самое время, когда установку социал-демократов формулировал Бернштейн, установка русских большевиков по тому же вопросу была совершенно иной. В политическом ли интересе дело? Нет, в разных культурных (а под ними — религиозных) основаниях социал-демократии и большевизма. Россия не имела колоний, в России не было «расы» рабочих, в русской культуре не было места Мальтусу — иным был и смысл коммунистов (большевиков).

Русский коммунизм исходит из совершенно другого представления о человеке, поэтому между ним и социал-демократией — не тротуар и даже не мостик, а духовная пропасть. Но именно духовная, а не политическая. Коммунисты могут вести дела, «как социал-демократы» — приходится приспосабливаться. Ленин, провозгласив НЭП, не стал социал-демократом. Но думать, как они, коммунисты могут. Если же станут так думать в условиях, когда не изменилось господствующее в России пpедставление о человеке, то будут не социал-демократами, а просто ничем — будут обманывать идущих за ними людей. Имя же нацепить можно любое. Так же как вор, пропивающий украденное народное богатство, не становится буржуа, ренегат коммунизма не становится социал-демократом только оттого, что он ренегат. Ему еще надо проникнуть в сокровенное знание.

Социал-демокpатами у нас pеально может стать очень небольшая часть действительно «обpащенных» интеллигентов, но эта часть пока что вполне довольствуется Гайдаpом и Явлинским. Она еще во власти либеpальной утопии.

Об этом — в следующей статье.

1995

Коммунисты и социал-демократы: истоки различий

В прошлой статье я говорил, что социал-демократия выросла из капитализма и из ощущения человеком самого себя как индивидуума.

Что же позволило социал-демократам «очеловечить» капитализм, не порывая с ним? Есть ли это условие в России — ведь от этого зависит шанс коммунистов превратиться в социал-демократов без саморазрушения. Как ни странно, но это условие — изначальный расизм капитализма, вытекающий из деления рода человеческого на избранных и отверженных. Он позволил не просто награбить невероятные средства из колоний, но и обеспечить постоянную подпитку «гражданского общества» ресурсами почти всего мира. Средства на социальные гарантии вырваны только из этого потока, а из своих «кровных» прибылей буржуазия не дала бы ни гроша. Этот же расизм позволил долго подвергать и рабочих своей нации страшной, именно нечеловеческой эксплуатации, чтобы через двести лет, «прокрутив» награбленное, выделить часть на социальные нужды. Ясно, что этих условий у России нет, и если мы сегодня примем страдания, они не приведут ни к чему «человечному».

А что у нас, в России? Общинное сознание не перенесло капитализма и после гражданской войны рвануло назад (или слишком вперед) — к коммунизму. Индивидуума так и не получилось из советского человека. Здесь ребенок рождается именно с коллективными правами как член общины, а вот личные права и свободы надо требовать и завоевывать.

В советском социализме было много общинного. Человек, как член общины, имел право на пропитание (которое в принципе отрицал Мальтус для индивидуума). Ведь многое у нас давалось «не по труду». И тем, кто сдвинулся к социал-демократии, это было нестерпимо («мой сосед пьяница и забулдыга, а живет в теплой квартире, как и я, а меня это сна лишает; научите, товарищ Сахаров, как его из квартиры выгнать»).

Огрубляя, обозначим, что коммунизм вытекает из идеи общины, а социал-демократия — из идеи общества. Разное у них равенство. В общине люди равны как члены братства, что не означает одинаковости. В обществе, напротив, люди равны как атомы, как индивидуумы с одинаковыми правами перед законом. Но вне этих прав, в отношении к Богу они не равны и братства не составляют. Гражданское общество имеет своим истоком идею о предопределенности. Это значит, что люди изначально не равны, а делятся на меньшинство, избранное к спасению души, и тех, кому предназначено погибнуть в геенне — отверженных. О том, как это повлияло на отношения с «дикими» народами и с «расой рабочих», упоминалось в прошлой статье.

Вот утверждение кальвинистов (1609 г.): «Хотя и говорят, что Бог послал сына своего для того, чтобы искупить грехи рода человеческого, но не такова была его цель: он хотел спасти от гибели лишь немногих. И я говорю вам, что Бог умер лишь для спасения избранных». Шотландские пуритане даже не допускали к крещению детей тех, кто отвергнут Богом (например, пьяниц). Это — отход от сути христианства, шаг назад, к идее «избранного народа». Видимым признаком избранности стало богатство.

И это была не просто идеология, вроде нашего Суслова — это проникло в самое сердце Запада. В историю вошло письмо герцогини д'Эсте к Кальвину (Гете даже положил его в основу одной из своих драм). Она писала, что возненавидела бы отца и мужа, если бы удостоверилась в том, что они принадлежат к числу отверженных. Вот какое освобождение от человеческих «уз» дало учение об избранности.

Чтобы возникло общество, надо было полностью уничтожить, растереть в прах общину с ее чувством братства и дружбы. Стали настойчиво повторяться слова пророка Иеремии: «Проклят человек, который надеется на человека». Читались проповеди, разоблачающие дружбу как чувство иррациональное. Насколько отрицались все сугубо человеческие связи сердца, видно из такого общего правила: «Добрые дела, совершаемые не во славу Божью, а ради каких-то иных целей, греховны». Вдумайтесь: вся теплота человеческих чувств, которая была освящена христианством, теперь отвергнута. Остались или дела по расчету, исключающие понятие Добра, или дела во славу Бога, исключающие влияние интересов человека. Макс Вебер, показывая, как из всего этого вырос «дух капитализма», приводит массу примеров, каждый из которых поражает глубиной перестройки, обрушившейся на Европу.

Все привычные заповеди изменили свой смысл. Вот как стал трактоваться, например, завет любви к врагам: «Мы тем сильнее отомстим, если, не свершив отмщения, предадим ближнего в руки мстителя-Бога… Чем сильнее будет месть обиженного, тем слабее будет месть Бога». Какая рафинированная мстительность, многократно страшнее, чем «око за око». Мы же всегда понимали этот завет как попытку кротостью спасти, а не погубить, душу врага нашего.

Я знаю, что многие марксисты будут недовольны — мол, при чем здесь эта поповщина? Есть классовые интересы, есть коммунисты, есть ревизионисты, все ведь ясно. Они заблуждаются. Человек живет не только интересами, его поведение регулируется культурными нормами, которые идут от отца к сыну. Стержень этих норм, поразительно устойчивый, и есть эта «поповщина», о которой нынешний клерк, рабочий или даже панк на Западе и не подозревают. Да, капитализм, окрепнув, отбросил религиозные подпорки, ушел от них, как корабль со стапелей. Но многие коды заложены глубоко. Чтобы понять социал-демократию, надо понять, что она преодолевает, не отвергая.

Рабочее движение завоевало многие социальные блага, которые вначале отрицались буржуазным обществом, ибо мешали Природе вершить свой суд над «слабыми». Сам Дарвин, например, сожалел о том, что прививки сохраняют жизнь «слабым». Он писал: «у каждого, кто наблюдал улучшение пород домашних животных, не может быть ни малейших сомнений в том, что эта практика [прививки] должна иметь самые роковые последствия для человеческой породы». Бедность ненавиделась как симптом отверженности, греховной лености. Кальвин настрого запретил подавать милостыню, а в Англии безработных собирали в страшные «работные дома». Закон о бедных поражает своей жестокостью.

На какой же духовной матрице вырастала «социальная защита»? На благотворительности, из которой принципиально была вычищена человечность. Как пример Вебер приводит шествие в церковь приютских детей Амстердама в шутовском двухцветном наряде: «это назидательное зрелище служило во славу Божью именно в той мере, в какой оно должно было оскорблять „человеческое“ чувство, основанное на личном отношении к отдельному индивиду». И ведь это — даже в ХХ веке!

Те, кто бывал в США, могли видеть, что средства, которые там накопило государство, легко позволили бы обеспечить скромными жилищами сотни тысяч бездомных стариков, ночующих под мостами в Чикаго и Нью-Йорке. Когда видишь этих интеллигентных пожилых женщин, в золотых очках, со стопкой книг и спальным мешком — в голове просто не укладывается. Но ведь они-то не ропщут, а считают это актом Провидения.

Против этого отношения к человеку бунтует и чувство католика, но капитализм всюду несет протестантскую этику — она меняет социальные институты. Приюты, которые устраивает в Испании церковь, еще теплы и человечны. Бегают и смеются дети, что-то жуют старики, в руке стакан вина. Но это исчезает, вытесняется «социальной защитой». А она подспудно видит в своих подопечных именно отверженных. Как-то, проходя зимой в Барселоне мимо ночующего на улице старика, я спросил друга, почему же правительство социал-демократов не поместит этих бедолаг в какие-то ночлежки — ведь копейки стоит. Объяснение меня поразило. Для бездомных есть общежития, но отношение там настолько бездушно, что старики бегут от них, как от огня. Сама процедура помывки организована так обидно, что многие предпочитают мерзнуть под забором. Ну не чудеса ли?

Социал-демократия произвела огромную работу, изживая раскол между обществом и «расой отверженных», превращая подачки в социальные права. Только поняв, от чего она шла, можно в полной мере оценить гуманистический подвиг социал-демократов. Но мы-то в России начинали совершенно с иной базы — с человека, который был проникнут солидарным чувством. Глупо считать это лучшим или худшим по отношению к Западу — это иное. Ну не может уже Россия пройти путь Запада, что же тут поделать! Не было у нас рабства, да и феодализм захватил небольшую часть России и очень недолгое время. А капитализм вообще быстро сник.

Именно глубинные представления о человеке, а не социальная теория, породили нашу революцию и предопределили ее характер. Ленин, когда решил сменить название партии с РСДРП на РКП(б), думаю, понял, что революция занесла не туда, куда он предполагал — она не то чтобы «проскочила» социал-демократию, она пошла по своему, иному пути. Почему же через полвека мог в СССР возникнуть «соблазн»? Потому, что для интеллигента, чье мышление кипит в верхнем слое социальных проблем, блага социал-демократии, например, в Швеции, кажутся просто улучшенными советскими благами. А ведь суть-то их совершенно разная.

Возьмем бесплатную медицину. У нас она была именно естественным правом, а не завоеванным, как в Швеции. И даже не правом, а, скорее, обязанностью. Вспомните, как трудно было нас загнать на диспансеризацию. На Западе это никому объяснить невозможно: бесплатно врачи, рентген — а не шли. А причина в том, что индивидуум (т.е. «неделимый») имеет свое тело в частной собственности. Наш человек собственником не был, его тело во многом было «общенародным достоянием», и государство обязано было его хранить. Сейчас врачи еще бесплатны, люди много болеют — а к врачу не идут. Почему? Они уже освободились от обязанности перед государством — быть здоровым, но еще не осознали себя собственниками своего тела.

Посмотрите, как «неправильно» ведет себя наш человек в реформе. Производство упало вдвое, а рабочих не увольняют. Зарплату не платят по полгода — а люди работают. Политики три года твердят о социальном взрыве, но, как людей ни удушают ценами и обманами, нет не только взрыва — нет даже социальных протестов. По оценкам экспертов Россия — самая нестабильная страна, а забастовок на душу населения в десять раз меньше, чем в стабильной Испании. Посмотрите, что творится во Франции — а ведь французов лишь чуть-чуть прищемили. «Демократы» даже перестали пищать о «рабской психологии» — видят, что тут что-то другое, от чего у них мурашки по коже.

Выходит, что между коммунистами и социал-демократами — пропасть. Она в философии бытия, хотя в политике можно и надо быть союзниками и друзьями. Мы эту пропасть преодолели бы только если бы стали «западными» людьми. Но этого же нет. Говорить о державности и пытаться копировать шведскую социал-демократию — это и есть операция над организмом, которого не знаешь.

Повторяю, что из этого вовсе не следует, что коммунисты лучше социал-демократов. Например, абсурдно желать, чтобы западные социал-демократы превратились в большевиков — это было бы катастрофой. Катастрофа и произошла — в форме фашизма. Тогда в ходе острого кризиса фашисты попытались сплотить индивидуумов через искусственно возрожденный общинный дух — через солидарность «братьев по крови» против чужих рас. Возник тоталитаризм, в чем-то внешне схожий с большевизмом, но абсолютно враждебный ему по всем фундаментальным направлениям.

Фашизм — болезнь демократии, его не могло быть даже в странах Запада с сильными пережитками крестьянского мышления. Например, Франко в Испании только маскировался под фашиста, чтобы попользоваться от рейха. Что же касается западных коммунистов, то это — левое крыло социал-демократов, в котором сохранилась верность «призраку коммунизма» как мечте. Думаю даже, что кризис коммунистов на Западе во многом порожден их наивной верой в возможность повторения пути советской России — при полном несоответствии большевизма западному представлению о человеке.

И тут мы постоянно попадаем в словесные ловушки, котоpые вяжут и наше мышление. Порой наши хитpые «демокpаты» спpашивают: «Почему вы не откажетесь от слова коммунистический?». А мы простодушно отвечаем: «А что в нем плохого? Коммунистический — значит общественный». На деле же общественный — значит социальный (от слова социум). А коммунистический — значит общинный (от слова коммуна). Это — огpомная pазница.

Ничего страшного — в политике мы часто попадаем в ловушки. Важно в них не засиживаться. И надо нам разобраться: допустимо ли спускать «призрак коммунизма» на землю — или он и должен быть именно призраком, который ставит перед нами гамлетовские вопросы. Но это — совсем другая тема.

Из всего этого вытекает, что соблазн наших левых политиков — помаленьку стать сильной социал-демократией, «как на Западе», есть утопия. Совершенно аналогичная утопии Гайдара — сделать в России либеральную рыночную экономику «как на Западе». Сначала надо колонии пограбить.

Сложность проблемы в том, что нам хочется разобраться в сути по простым, «внешним» признакам. Признаешь революцию — коммунист, не признаешь — социал-демократ. Это — «технологический» признак, но он вторичный, внешний. Следовать таким признакам — значит сковывать и мышление, и практику. А в условиях разлома это ведет к трагедии. Величие Шолохова в том, что он как раз показал такую трагедию: конфликт между разными уровнями разума и чувства, между социальным, политическим и глубинным. Этот конфликт разрушил Григория Мелехова и дорого стоил России. Обществоведы не могли нам внятно объяснить, в чем суть отказа от коммунизма и отхода к социал-демократии, что мечтал осуществить Горбачев. А художников мы не поняли. Давайте хоть сейчас вспомним.

Довольно верно дилемму представили братья Вайнеры в их сценарии популярного фильма «Место встречи изменить нельзя». Они дали два образа: один — талантливый человек, движимый сердцем и правдой, а другой — разумом и правом. По замыслу Вайнеров, верх берет второй. Это и есть дилемма «коммунист — социал-демократ», пусть упрощенная. За ней — дилемма «Россия — Запад», а шире «дикость — цивилизация».

Фильм поставлен С.Говорухиным. Он не выполнил «социальный заказ» Вайнеров, показал «коммуниста» Жеглова не ходульным, а во всех красках нашей реальности. Зрителю дан и другой, по замыслу более привлекательный образ — цивилизованного Шарапова. Мы как бы должны были выбирать и отвергнуть Жеглова. «Литературная газета» даже стала подсказывать тугодумам: Жеглов — это образ тоталитаризма, образ сталинщины. Совершенно правильная по сути ругань.

Каков же был общий вывод? Что без Жеглова нам, в нашей реальности, никак нельзя. Он нам близок, хоть и может наломать дров. А Шарапов нам очень симпатичен, но в наших условиях он дееспособен лишь если его подпирает плечо Жеглова. И сама перспектива устранить Жеглова из жизни и обойтись Шараповым — страшна, ибо тогда заест нас «черная кошка». А где-нибудь в Швеции, конечно, Жеглов и не нужен, а Шарапов молодцом — там у него будет не старый автобус на лысых шинах, а прекрасный «вольво» с сотовым телефоном и компьютером.

Мы аплодируем социал-демократам, которые дают финнам неплохое образование. Но у них затраты на образование 1735 долл. на душу населения, а в России — 6. В триста раз меньше! Так надо нам понять, почему при коммунистах мы имели образование лучше, чем в Финляндии, при затратах в тридцать раз меньших (с учетом, что при Черномырдине школа обеднела раз в десять). Если у нас появятся социал-демократы и возьмут власть, то нам, чтобы дотянуться до финнов в образовании, придется увеличить затраты в 300 раз, что невозможно. И фильм Говорухина это прекрасно объясняет.

А что Говорухин ругает коммунистов, так это — рябь на океанской волне. Он ругает внешние признаки КПСС, которые почти всем осточертели. Если бы мы от внешних признаков дошли до смыслов, то изменилась бы вся политическая картина в России и четко пролегли бы линии фронтов и союзов.

1995

Аллилуйщики краха

Меня пригласили участвовать в «круглом столе» «Крах советского блока и уроки для левого движения Европы». В Мадриде, в роскошном салоне «Амбассадор». Синхронный перевод на три языка, на столах конфеты. Левые интеллектуалы из Оксфорда, Сорбонны и т. д., издатели журналов. Из каких они партий, трудно понять — они над партиями, представляют мозг левого движения.

В первый день наслушался такого, что спать почти не пришлось. Встал рано, вышел побродить. Рядом — прекрасный сквер перед музеем Прадо. Величественное здание Министерства потребления как символ Запада. Все дышит довольством, огромным накопленным богатством. На скамейке, тоже как символ, лежит человек. Бездомных в Мадриде множество, но в этот час все они уже скатали свои одеяла и растворились в городе. Этот, видно, занемог. С трудом, не поднимая головы, жует булку. Бросает ее на землю. Расстегивает штаны и мочится, не поднимаясь. Ему тошно смотреть на прохожих, и он закрывает лицо кепкой. Мне тоже тошно смотреть на него, на Министерство потребления. Все это, в ухудшенном варианте, переносят в Россию. Айтматов, начиная поход против советского строя, поминал Испанию, где построен «настоящий рабочий социализм». Испанцы, которые его возили по стране, сказали мне, что он таких сцен насмотрелся досыта. Знал, что говорит, инженер человеческих душ…

Вернулся я в отель, пошел завтракать — сидят мои собеседники по «круглому столу». Уставились на меня и как будто не видят. Я поклонился — никакого ответа. Не понравилось им мое выступление. Чего же я такого сказал? Просто предложил в качестве «урока для европейских левых» разобраться, чему они так радуются при крахе СССР. Предложил посмотреть на события в понятиях жизни и смерти, хлеба и тепла. Это было воспринято как большевизм. Послышались крики: «Кто его пригласил? Это же явный противник перестройки! Мы были у Юрия Карякина, он нам раскрыл всю правду о советском строе!» Организаторы призвали оппонентов к терпимости. Мол, вы же видите, товарищи, перед нами закоренелый сталинист, ну потерпите 20 минут…

Я выступал вторым, после историка испанца, который четыре года живет в Москве, изучая «крах СССР» Он сказал, что реальность России очень далека от той модели, которую придумали себе европейские левые. Казалось бы, что тут такого обидного? Но за два дня никто вообще не упомянул наши выступления, ни в каком смысле — единственных и докладчиков, прибывших с места событий. Зато для нас все было поучительно.

Вот выступает марксист из Оксфорда. Приветствует попытку создать в России «нормальное общество» — ведь говорил же Маркс, что нельзя строить социализм в крестьянской стране. И задержали на 70 лет развитие капитализма. Постепенно распаляется профессор: «Никаких западных капиталовложений страны советского блока не получат, напрасно надеются! Идет необратимое разрушение производства! Эти страны погрузятся в варварство типа африканского! Европа должна создать санитарный кордон, как США на Рио-Гранде, иначе ее захлестнет волна голодающих!». Его слушали с удовольствием, хотя, казалось бы, естественно спросить: если у тебя такие жуткие прогнозы, чему же ты радуешься? Ты что, людоед?

Выступает экономист из Сорбонны, троцкистка. Та же песня, только конкретнее: «Мы призывали к революции, которая разрушила бы СССР, эту империю номенклатуры. Нельзя поддерживать тех, кто защищает СССР. Главное сегодня — скорее демонтировать остатки советских социальных структур: бесплатное образование, здравоохранение, солидарность трудовых коллективов. Только тогда возникнет нормальная буржуазия и нормальный пролетариат. И этот пролетариат начнет правильную пролетарскую революцию. При этом, товарищи, основа демократии и социализма — освобождение женщины».

Зачем же этот марксист в юбке требует добить остатки советской системы, позволяющие нам кое-как выжить? Да русские буржуазию объедают, не дают первоначальное накопление провести, и в революцию не кидаются — жуют краюшку да лежат на печи. Все не по Марксу.

Я задал этой даме вопросы: «Во имя демократии вы призывали разрушить СССР, зная, что 76% граждан хотят его сохранить. Вы что, просвещенный авангард, имеющий право вести неразумные массы к предписанному вами счастью? Вы требовали революции в стране, которую сами назвали „этнической бомбой“. Сегодня, когда катастрофические результаты налицо, считаете ли вы установку на революцию ошибочной? Вы борец за свободу женщин. Учли ли вы, призывая к ликвидации СССР, что означает для 30 миллионов женщин азиатских республик замена советского строя на шариат?»

Дама долго и нервно говорила не по сути вопросов. Только на третий вопрос ответила, что теперь женщины смогут начать нормальную борьбу за свое освобождение. Спасибо!

В коридоре она решила меня сразить: «Вы что же, считаете, что при Брежневе все было хорошо?» (В теории спора это называется «бабий аргумент»). Я не упорствовал. Да, говорю, не все было хорошо, многое даже очень плохо. Но разве если человек болен, это оправдывает его убийство, тем более врачом, который обещал его лечить? И потом, как же понять: вы за народ против номенклатуры, а поддержали как раз революцию номенклатуры против народа? Обиделась, пробурчала, что ее партия — единственная, кто хранит верность идеалам Октябрьской революции. А мы только все напортили. Надо понимать, что обязаны кровью смыть вину, превратить людей в пролетариев и опять двинуть их в бой против мировой буржуазии.

Упомяну еще хитроумный аргумент, который привел главный в Испании эксперт по России. Я впервые услышал этот аргумент от видного деятеля РЭНД, «мозгового центра» США — там его, видно, и изобрели. Потом его привел на телевидении научный эксперт Гайдара Н. Н. Воронцов. Теперь я его услышал в Мадриде. Поскольку вещица хитрая и не опубликована, значит, где-то ее излагают на курсах повышения.

Суть вот в чем. Когда меня разоблачили как противника перестройки, я показал на экране динамику рождаемости и смертности в России и спросил: «Вы хотите, чтобы я это защищал?» На публику графики произвели сильное впечатление. Чтобы переломить эффект, встал только что пришедший с какого-то важного совещания эксперт (он, «к сожалению, не слушал доклад, но знаком с этим графиком»). Разоблачил фальшивку «красно-коричневых»: никакого роста смертности в России нет. Просто РФ, став цивилизованной страной, перешла на западную методику учета рождаемости. Раньше, мол, младенцев, родившихся с весом менее 500 г., не включали в статистику рождений, а теперь включают. А они, бедненькие, поголовно умирают, что и дает такой жуткий прирост смертности. Публика вздохнула облегченно — вон как все просто, а она чуть было не поверила сталинисту.

Эта реакция — тоже важный урок для левых. Аргумент рассчитан на идиотов, и редактор московского телевидения, почитатель Гайдара, даже вырезал это жалкое объяснение Воронцова из передачи — не стал «подставлять» демократов. Задумайтесь: согласно этому доводу, скачок смертности должен сопровождаться точно таким же скачком рождаемости. Ведь умерших недоношенных младенцев теперь включают в число родившихся. Мы же видим невиданный спад рождений. Кроме того, изменение методики учета может дать скачок на графике только один раз — в год нововведения. Мы же видим непрерывную динамику в течение 6 лет. И, наконец, знают все эти эксперты, включая Гайдара, распределение смертей по возрастам — детская смертность не дала никакой прибавки. В России смерть выкашивает людей рабочего возраста тремя способами: самоубийства, убийства, несчастные случаи. Защитники перестройки и реформы вынуждены лгать совершенно сознательно и цинично, что говорит об их исторической обреченности. Но левые интеллигенты просто не желают видеть этой очевидной лжи.

Все это было очень грустно. Порода революционных интеллигентов не вымерла ни на Западе, ни у нас. У нас-то хоть они локализовались вокруг Нуйкина да Карякина, компартия от них вроде бы очистилась. На Западе они оторваны от масс, от здравомыслящих людей. Я езжу по всей Испании, читаю лекции самым разным людям и вижу этот разрыв теоретиков с жизнью, эти горе-революционеры погрязли в догматизме. А ненависти к СССР у простых людей нет и в помине, хотя те, кто сохранил здравое отношение к СССР, находятся в глухой обороне и не поднимают голоса. Зато как благодарят за правдивую информацию — она к ним не доходит. Но марксисты-антисоветчики откуда-то имеют деньги, имеют прессу. Получил и я пару номеров журнала, да с оглавлением начиная с 1977 г. Наши-то интеллигенты, оказывается, там давно пасутся. Тут и Окуджава (он тоже, выходит, революционный марксист), и братья Жорес и Рой Медведевы, и нынешние «правильные» левые. Конечно, надо сотрудничать с широким спектром политических сил, участвовать во всех «круглых столах» и журналах — учиться, обмениваться идеями, аргументами. Терпимостью, правда, троцкисты не отличаются, но и их можно понять — на их улице праздник.

Вопрос в другом: на какой основе КПРФ восстанавливает связи с «братскими зарубежными партиями»? Что это за партии и в чем заключается их братство, что их с нами объединяет и что разделяет? Политический пакт можно заключать с кем угодно — жизнь заставляет. Но когда я слышу от политика, что он рад разрушению СССР, у меня язык не повернется назвать его не только братом, но хотя бы другом. Да ему это и не надо.

1995

Часть вторая. Кризис нашего языка


Ликбез для вождей и ведомых

Интеллектуальный паралич оппозиции и, как следствие, дезориентация больших масс людей, не приемлющих нового порядка, во многом предопределены тем, что оппозиция, по сути, соучаствовала в культурной диверсии «перестройщиков». Она приняла и ввела в оборот ложные, искажающие мир слова и понятия. Сама загнала себя в ловушку. Давайте распутывать эти липкие нити.

Первое такое ложное понятие — рыночная экономика.

Простодушный человек думает, что речь идет о рынке товаров. Раньше и производство, и распределение у нас планировалось, а теперь это будет регулировать рынок. Велика ли разница? Невелика. Да ведь к делу — перестройке да реформе — это никакого отношения не имеет. Рынок товаров существовал за тысячи лет до появления «рыночной экономики» и будет существовать после ее исчезновения — если она не вгонит человечество в гроб.

Культурный человек, а тем более член КПРФ, думает, что суть «рыночной экономики» ему объяснила политэкономия, хотя бы в изложении вульгарного марксизма. Но политэкономию с самого начала оседлала идеология, она скрывает и фальсифицирует смысл слов. «Рыночная экономика» — условное, зашифрованное наименование, подобно «Свободе, Равенству и Братству» у масонов. Давайте проведем ликбез и восстановим исходный смысл слов. Суть «рыночной экономики» в том, что на рынок в качестве товара стали выноситься сущности, которые по своей природе товарами быть не могут: деньги, рабочая сила и земля.

Начнем с древности. Основные понятия дал Аристотель в книге «Политика». Одно из них — экономика, что означает «ведение дома», домострой, материальное обеспечение экоса (дома) или полиса (города). Эта деятельность не обязательно сопряжена с движением денег, ценами и т.д. Другой способ производства и коммерции он назвал хрематистика (рыночная экономика). Это два совершенно разных типа. Экономика — это производство и коммерция в целях удовлетворения потребностей. А хрематистика нацелена на накопление богатства, т.е. накопление, превращенное в высшую цель деятельности. Уже в древности были люди, которые действовали ради накопления, но это было аномалией — человек с органичным, естественным восприятием мира считал, что на тот свет богатства с собою не возьмешь, зачем же его копить.

Аристотель указал и на первый выверт «рыночной экономики», на первое ее нарушение законов естества: возникновение рынка денег. Деньги — порождение цивилизации, всеобщий эквивалент полезности. Это — кровь хозяйства, свободная циркуляция которой обеспечивает здоровье организма. Никто поэтому не может быть собственником денег, перекрывать их циркуляцию и извлекать выгоду, приоткрывая задвижку — подобно разбойнику на мосту, взимающему с путника плату за проход. Ростовщики, а потом банкиры наложили руку на артерии общества и взимают с него плату за то, что не сжимают слишком сильно. Заплатил — чуть разжали, нечем платить — придушили. Красноречивый пример — «кризис неплатежей» в нашей промышленности. Как только банки стали коммерческими, их хилая рука может задушить огромные заводы. Что бы сделал советский банк в этой фантастической ситуации? Будучи ориентирован на экономику, на ведение дома, он просто произвел бы взаимный зачет неплатежей — и дело с концом. Но это как раз то, чего не допускают монетаристы, ибо это лишает власти тех, кто узурпировал деньги и превратил их в выгодный товар.

Представьте себе метро — огромную производственную систему, мизерным элементом которой являются кассы и турникеты. И вот, некая банда приватизировала этот элемент. И берет за жетон тройную цену. Одну цену отдают метрополитену на покрытие издержек, а остальное — ее доход. Не хочешь платить — иди пешком. Страдают пассажиры, хиреет метро, а идеолог скажет, что эта банда выполняет необходимую организующую роль: обеспечивает метро средствами, выявляет платежеспособный спрос, побуждает людей больше зарабатывать.

Никаким естественным правом превращение в товар общественного платежного средства не обосновано. Поэтому все мировые религии запрещали узурпацию денег и взимание платы за их обращение — процент. Соответственно, и народная мораль отвергала ростовщичество. Оно разрешалось лишь иудеям, они и основали финансовый капитал, но повсюду стали париями общества. Для возникновения полномасштабной «рыночной экономики» понадобилась трансформация человека и общества — Реформация в Европе, в XVI-XVII веках. Было сказано, что «деньги плодоносны по своей природе», и оправдан рынок капиталов.

Это и есть первая ипостась «рыночной экономики» — овладение и торговля тем, что человек не производит и что товаром быть не может. Торговля деньгами.

В ходе Реформации именно накопление получило религиозное обоснование. Раньше оно допускалось, но не одобрялось христианством — это была деятельность, неугодная Богу, и у всех отцов Церкви мы видим эти утверждения. Впервые Лютер и Кальвин представили накопление не только как полезную деятельность, но дали ему очень высокий статус — предприниматель наравне со священником стал представителем высокой профессии. Это был отход от христианства, во многом возврат к Ветхому Завету.

Реформация изменила представление о человеке, отвергнув идею коллективного спасения души. До этого вся жизнь осенялась великой этической идеей, что спасение души возможно и оно достигается коллективно, когда человеческие отношения являются праведными. И посредник в этом церковь. Протестантизм отказался от этого. Каждый должен спасаться сам, гарантии спасения нет, но предприниматель угоден Богу, что повышает вероятность его спасения. Рефоpмация возвела на пьедестал индивидуума — вместо общины и Церкви (в широком смысле слова как соборной организации, носителя великой идеи).

Итак, «рыночная экономика» — это принципиальный, религиозно обоснованный индивидуализм, несовместимый с коллективизмом и соборностью. Индивидуализм, за которым стоит отказ от христианства. Это и выразил абсолютно ясно и с высочайшим поэтическим накалом Ницше в своей книге «Антихристианин». Знают это вожди оппозиции, которые «тоже за рыночную экономику»?

Именно освобождение от оков общинных отношений любого типа создало важнейшую предпосылку капитализма на Западе — рынок рабочей силы и возникновение пролетария. В Древнем Риме пролетарием, в отличие от «пропиетария» (собственника) называли тех, кто не имеет никакой собственности, кроме своих детей (prole). Но в дальнейшем понятие «пролетарий» приобрело более глубокий смысл и стало обозначать людей, лишенных корней, освобожденных от всяческих человеческих связей (оков) — человеческую пыль. В России рабочий никогда не был пролетарием — только сегодня становится. А интеллигенция уже в середине XIX в. прониклась мироощущением пролетария.

Лютер и Кальвин произвели революцию и в идее государства. Раньше государство обосновывалось, приобретало авторитет через божественную Благодать. В нем был монарх, помазанник Божий, и все подданные были, в каком-то смысле, его детьми. Государство было патерналистским и не классовым, а сословным. Впервые Лютер обосновал возникновение классового государства, в котором представителями высшей силы оказываются богатые. В «рыночной экономике» уже не монарх есть представитель Бога, а класс богатых. Читаем у Лютера: «Наш Господь Бог очень высок, поэтому он нуждается в этих палачах и слугах — богатых и высокого происхождения, поэтому он желает, чтобы они имели богатства и почестей в изобилии и всем внушали страх. Его божественной воле угодно, чтобы мы называли этих служащих ему палачей милостивыми государями». Богатые стали носителями власти, направленной против бедных. Государство перестало быть «отцом», а народ перестал быть «семьей». Общество стало ареной классовой войны.

Адам Смит так и опpеделил главную pоль госудаpства в гpажданском обществе — охpана частной собственности. «Пpиобpетение кpупной и обшиpной собственности возможно лишь при установлении гpажданского пpавительства, — писал он. — В той меpе, в какой оно устанавливается для защиты собственности, оно становится, в действительности, защитой богатых пpотив бедных, защитой тех, кто владеет собственностью, пpотив тех, кто никакой собственности не имеет».

И я хочу знать, куда ведет нас «государственник» Зорькин. За какую «державность» выступает Зюганов? Если они принимают «рыночную экономику», то принимают державу Лютера с его богатыми палачами. Но о государстве поговорим в другой раз.

Понятие человека-атома и его взаимоотношений с обществом разработали в XVII в. философы Гоббс и Локк. Они дали представление о частной собственности. Отсюда и теоpия гpажданского (т.е. цивильного, цивилизованного) общества, осью котоpой стала именно собственность. Те, кто пpизнают частную собственность, но не имеют ничего, кроме тела, живут в состоянии, близком к пpиpодному, нецивилизованному; те кто имеют еще и капитал и пpиобpетают по контpакту pабочую силу, объединяются в гpажданское общество — в Республику собственников. Сюда вход тем, кто не имеет капитала, воспрещен! И пусть наши коммунисты, которые «тоже за гражданское общество», вспомнят слова Локка: «главная и основная цель, ради которой люди объединяются в республики и подчиняются правительствам — сохранение их собственности». Это — полное отрицание, как отражение в зеркале, «Республики христиан», которая собирает людей в братскую общину ради спасения души.

Таким образом, «рыночная экономика» с необходимостью требует возникновения классового государства и гражданского общества, основанного на конфронтации с неимущими. Внутри себя «республика собственников» демократичная и правовая, но под этим правом — террор Французской революции, который был предписан философами Просвещения и Кантом как совершенно необходимое и даже моральное явление. Большая кровь есть основа «социального контракта» гражданского общества — вот еще один выверт «рыночной экономики». Только после большой крови устанавливается та демократия, формула которой определена философами: «холодная гражданская война, ведущаяся государством». Как же возникла идея частной собственности, которая привела к такому перевороту?

Именно ощущение неделимости индивида поpодило чувство собственности, пpиложенное пpежде всего к собственному телу. Пpоизошло отчуждение тела от личности и его превpащение в собственность. До этого понятие «Я» включало в себя и дух, и тело как неразрывное целое. Теперь стали говорить «мое тело» — это выражение появилось в языке недавно, лишь с рыночной экономикой. Русских, котоpые не пеpежили такого пеpевоpота, это не волновало, а на Западе это один из постоянно обсуждаемых вопpосов, даже в политике. Если мое тело — это моя священная частная собственность, то никого не касается, как я им pаспоpяжаюсь. Тут и права гомосексуалистов, и полное оправдание проституции, и оправдание судом врача-предпринимателя, который оборудовал фургон изобретенными им приспособлениями для самоубийства и выезжает по вызову. Эвтаназия, умерщвление старых и больных (с их «согласия») — право собственника на свое тело.

Превращение тела в собственность обосновало возможность свободного контракта и обмена на рынке труда — возможность превращения рабочей силы в особый товар. Каждый свободный индивид имеет эту частную собственность — собственное тело, и в этом смысле все индивиды равны. И поскольку теперь он собственник этого тела (а раньше его тело принадлежало частично семье, общине, народу), постольку теперь он может уступать его по контракту другому как рабочую силу.

Это — вторая ипостась «рыночной экономики». Превращение в собственность и продажа того, что этим собственником не производится и товаром быть не может — самого человека, рабочей силы. Акт противоестественный, мутация человечества.

Антpополог М.Сахлинс пишет об этой свободе «пpодавать себя»: «Полностью pыночная система относится к тому пеpиоду, когда человек стал свободным для отчуждения своей власти за сходную цену — некотоpые вынуждены это делать поскольку не имеют сpедств пpоизводства. Это — очень необычный тип общества, как и очень специфический пеpиод истоpии. Он отмечен „индивидуализмом собственника“ — странной идеей, будто люди имеют в собственности свое тело, котоpое имеют пpаво и вынуждены использовать, пpодавая его тем, кто контpолиpует капитал… При таком положении каждый человек выступает по отношению к дpугому человеку как собственник. Все общество фоpмиpуется чеpез акты обмена, посpедством котоpых каждый ищет максимально возможную выгоду за счет пpиобpетения собственности дpугого за наименьшую цену».

Важно подчеркнуть, что те, кто соглашается на «рыночную экономику», будь то коммунист или так называемый патриот, напрасно строят иллюзии о российском «соборном» капитализме. Речь идет о внедрении чуждого духу России религиозного иудео-протестантского мироощущения. Япония, даже развив очень энергичный капитализм, не сломала свой культурный тип и избежала «рыночной экономики». В вышедшей в 1987 г. книге Мичио Моpишима «Капитализм и конфуцианство», посвященной культуpным основаниям предпринимательства в Японии, сказано, что здесь «капиталистический pынок тpуда — лишь совpеменная фоpма выpажения „pынка веpности“. То есть, традиционных общинных отношений самураев, крестьян и ремесленников.

Превращение в товар третьей всеобщей ценности, которую торговец не производит — земли — это особая большая тема.

Иногда говорят: стоит ли ломать копья из-за слов? Мол, коммунисты конечно же не хотят воцарения в России «антихриста», не хотят западного капитализма, они за «рынок с человеческим лицом», раз уж люди так обозлились на плановую экономику. Наивная уловка, тем более прискорбная в России, где лучшие ученые развивали «философию имени», показали роль Слова. Принять язык противника — значит незаметно для себя стать его пленником, даже если ты употребляешь этот язык, понимая слова иначе, чем противник. Больно видеть, как слепой бредет к обрыву, но еще страшнее, когда вести слепого берется, притворяясь зрячим, другой слепой. Но это и происходит, когда с трибуны патриотов нас зовут возродить соборную и державную Россию через рыночную экономику и гражданское общество.

1994

Продолжим разговор о понятиях

Подходит к концу еще один год отступления и невыразимого, почти тайного сопротивления России. Д.И.Менделеев на склоне лет, предчувствуя беду, так поставил задачу-минимум для России: «сохранить целость и продолжить независимый рост». Октябрьская революция и последующие полвека были героической попыткой двух поколений выполнить эту задачу. Но победы расслабляют, и внуки большевиков совершили самоотречение.

Опыт уже показал, что это отречение было ошибкой. Люди этот соблазн преодолевают, но за эти годы сломаны те формы, в которых Россия себя выражала (всегда не без труда). Это русская государственность и неклассовый социальный порядок.

На территории России установился особый, небывалый в истории режим олигархии, представляющей три бывших сословия — номенклатуру, хозяйственников и преступный мир. Интеллигенцию, что служила дымовой завесой, перевели в обслугу. Олигархия совершила национальную измену, пригласив иностранный капитал для хищнической эксплуатации природных и трудовых богатств России — в оплату за поддержку. Пока что никаких признаков «перерождения» режима, пробуждения у него чувства «хозяина» нет — как ни ищи.

В социальном плане этот режим также необычен. Его можно назвать социальным апартеидом. Возникло два общества, которые почти не перекрываются. Большинство живет как бы в страшно ухудшенной советской системе. Есть еще какое-то подобие рабочих мест, бесплатная больница без лекарств, а то и без врачей, советские фильмы и даже ячейки КПРФ. Здесь — русский дух и теплота бескорыстных отношений. Это — огромная резервация, которая беднеет и угасает. Вдалеке от нее — иная жизнь. Здесь — немыслимые доходы и волчьи повадки. Диктатура дна, низости, при которой академик говорит перед телекамерой на блатном жаргоне.

Повторяю эти почти очевидные вещи, чтобы от них маленькими шажками дойти до вопроса о том, что реально можно и нужно делать для спасения в этом положении. Приходится повторять, потому что когда политики от оппозиции доходят до вопроса «что делать?», они об этой реальности как будто забывают. Где-то посередине случается сбой логики. Результат — «синдром Рыбкина».

На чем держится созданный в России режим, противный интересам и совести большинства? На подкупе? Нет, людям не платят даже заработанного. На насилии? Насилия против трудящейся массы нет. Режим держится на манипуляции сознанием. В воображении людей созданы ложные цели, иллюзии и страхи, неприязнь к тому, что могло бы их сплотить и спасти. Поддерживать это состояние ума и чувств можно только при расщеплении сознания — искусственной шизофрении. При ней отключается главный сторож нашего рассудка — здравый смысл, и люди не могут соединиться просто потому, что теряют общий язык.

Главное средство власти — не сила, а согласие граждан. Такое согласие сегодня режим обеспечивает с помощью духовного воздействия. Весь антисоветский переворот был спланирован исходя из теории революции Антонио Грамши — именно как разрушение сознания, как «перехват согласия». Здесь и только здесь лежит возможность спасения. Если бы был восстановлен здравый смысл и люди вновь обрели способность анализировать реальность и делать разумные умозаключения, нынешний режим был бы демонтирован очень быстро и без всякого насилия. У него нет устойчивой опоры — «среднего класса». При этом военное вмешательство Запада также было бы нереально.

Само нынешнее бытие толкает людей к восстановлению здравого смысла. Режиму приходится прилагать большие усилия, чтобы сохранять расщепление сознания. Он работает на пределе возможностей. «Ремонт» сознания мог бы быть проведен и малыми силами — если бы он велся системно.

Это должно было бы стать первой и на этом этапе главной задачей оппозиции. Но не стало. Это огромное наше несчастье и победа режима. Более того, от лидеров оппозиции непрерывно исходят идеи и сигналы, слова и жесты, усиливающие расщепление сознания. Думаю, сегодня их воздействие в этом направлении даже больше, чем эффект от Чубайса и Митковой. «Вpачу, исцелися сам!».

Положение тpудное. Уже сложилась система оппозиции, которая вряд ли быстро изменится. Пpавда, нехватает социал-демократии, а все попытки создать ее на антисоветской основе (А.Яковлев, Р.Медведев, И.Рыбкин) pушатся. Беда, что оппозиция унаследовала от КПСС низкую способность к диалогу и обучению. Она отторгает постановку главных вопросов, из которых только и может родиться стратегия борьбы. Знание, выходящее за рамки далеких от жизни догм, вызывает слишком уж агрессивную реакцию, мало кто ее выдерживает. Раньше я получал много писем читателей, и среди них было столько глубоких и умных, что, казалось, КПРФ станет блестящей, небывалой по интеллектуальному уровню партией. Этих людей сумели оттолкнуть.

Это не кpитика. Мне совершенно не хочется никого кpитиковать, мне пpотивно это занятие. Дело в том, что pассуждения уже воспpинимаются как кpитика, и если это не пpеодолеем — гибель.

В оппозиции как будто наложен запрет на теоретическую борьбу — исходный этап любой борьбы в обществе. Неважно, поставлен ли вопрос предельно корректно или остро, ответом будет молчание. Просто молчание — или ругань не по делу вахтера Р.Косолапова. Начнем с самой древней истины: главное средство господства — язык. Если по Марксу, то с помощью языка господствующий класс навязывает обществу свою идеологию, которая скрывает отношения господства. Оппозиция, в общем, приняла язык режима — целый свод ложных понятий, заводящих мысль в тупик.

Это видно даже в мелочах. Говорят, что у нас «режим компрадоров» и что «Россия становится колонией». Кто же компрадоры — Потанин и Вяхирев? Посмотрите в словарь. Компрадор по русски означает покупатель. У нас же режим тех, кто продает богатства страны. Компрадоры у нас — жалкие «челноки» и ларечники. Против кого же будет «антикомпрадорская революция» С.Бабуpина?

А что такое «колония»? Особый вид симбиоза (сожительства) с паразитом-метрополией. Такого сожительства, при котором паразит заботится о жертве, ввозит в колонию капитал и технологию, строит школы и дороги, организует производство, воспитывает культурный слой. Да, все это — ради прибыли, но при этом неизбежно и развитие, пусть уродливое. Посмотрите на Алжир, Аргентину или Бразилию. Видим ли мы признаки такого симбиоза в России? Нет. Зачем же это ложное понятие?

На деле близкой аналогией может быть лишь Китай первой трети нашего века. Он не был колонией, но Запад высасывал из него ресурсы с такой скоростью, что всерьез встал вопрос о физической гибели всей китайской нации. Сунь Ят-сену стоило огромных трудов объяснить интеллигенции, что Китай не колония, что его отношения с Западом несравненно страшнее и губительнее. Слово «колония» застило глаза, а Сунь Ят-сена у нас не читают.

Со сложными понятиями хуже. Постоянно слышим, что в России «непродуманные реформы, нет программы, нет команды» и т.п. Но при чем же тогда «пятая колонна», доклад Аллена Даллеса и все такое? Если у режима всего лишь «нет программы», ему надо помогать. А если это «пятая колонна», то с ним надо бороться (как — дpугой вопрос). Ни о какой «починке сознания» при одновременном использовании несовместимых понятий не может быть речи.

Произошла и смена слов, наполненных глубоким смыслом. О советском строе говорится «рухнул» (а не «разрушили»), об СССР — «распад» (а не «развал»), об октябре 1993 г. — «трагедия», как будто произошел несчастный случай. Введено ложное понятие «лимит на революции», которое углубило кризис сознания. Сказано, чтобы не дать пищу демагогам, но себя загнали в ловушку.

Какой разброд в умах вызвал этот «лимит», видно из разговоров и стычек во время демонстраций — хотя бы последней, 7 ноября. Люди ошарашены именно подменой понятий. Никто не хочет «бунта в ядерной стране», но при чем здесь революция? Ведь эти категории лежат в разных плоскостях, и часто бывает, что именно отказ от революции приводит к бунту как взрыву отчаяния. Мало того, что тезис о «лимите» противоречит теории, он противоречит важным и хорошо изученным экспериментам, хотя бы таким большим и разным, как ненасильственная революция Махатмы Ганди в Индии или переход от франкизма в Испании. Более того, на наших глазах в мире проведены четыре опыта «революций без насилия» в обществах с тоталитарными и готовыми к насилию режимами: в Чили, ЮАР, на Филиппинах (против Маркоса) и в оккупированной Палестине («интифада»). Вырабатывать тактику этих революций помогала международная группа ученых — психологов, культурологов, социологов. Собран огромный научный материал, богатый архив видеодокументов. Освоить это знание не может помешать ни Ельцин, ни Клинтон, только внутренняя цензура оппозиции.

Понятие о революции в нашем истмате убогое. Мол, если революция в феодальном обществе, то это буржуазная, если в буржуазном, то социалистическая, а если в СССР, то это контpреволюция. Общество складывается из множества киpпичиков, их комбинаций много. Даже если киpпичики (собственность, институты власти и дp.) похожи, втискивать жизнь в две-тpи схемы нельзя, пpопадешь. Ну какой сегодня стpой в Иpаке? А в Китае? И почему у нас контpреволюция — pазве у нас восстановился стpой России до 1917 года? Нет, всем видно, что возникло нечто новое, поpожденное именно в недpах советского стpоя в ответ на его болезни. Значит, революция. И pазpешить пpотивоpечия этого нового стpоя также может только революция, но надо быть совсем уж тупыми, чтобы она скатилась в насилие.

Доктрина, которую выводят из тезиса о «лимите», опять вызывает недоумение: «мирно выдавить из России эту продажную клику». Значит, причина наших бед — не особый общественный строй, а кучка нехороших людей? Значит, не тем людям отдали банки и нефтяные промыслы? Люди начинают прикидывать: ну, мирно выдавит КПРФ из России Березовского и Потанина, уедут они в Париж, будут управлять своими банками через электронную почту и всякие факсы. Тут что-то не так. Я чего-то не понимаю! Господи, что со мной? Это и есть искусственная шизофpения.

Какой огромный эффект дает просто переход к естественному языку, отражающему жизненные вопросы и обращенному к здравому смыслу, говорит успех на выборах А.Тулеева. А ведь он не проклинал громче всех Чубайса, даже был министром. И понимают люди, что никаких чудес он сделать не сможет — почему же тянутся к нему? Потому, что слышат от него разумные связные слова, которые буквально излечивают людей. Они чувствуют в нем островок разумного порядка посреди хаоса. Если бы оппозиция в целом заговорила на языке Тулеева, это бы и привело к революции — восстановлению целостного сознания, которое сразу бы изменило положение в обществе.

В делах оппозиции есть и другие случаи небывалого в политике успеха — и их надо внимательно изучать. Всегда за ними — система связных, разумных и ясных умозаключений. Посмотрите, как прошел подготовленный под руководством Н.Н.Губенко закон о перемещенных культурных ценностях. Единогласно (или около того) в обеих палатах! А ведь проблема очень непростая, и давление оказывалось колоссальное. Но такова была логика доводов, что ничего не могли ей противопоставить депутаты от «продажной клики».

Почти все сегодня понимают: в результате измены двух наиболее влиятельных сословий в СССР — номенклатуры и интеллигенции — СССР потерпел поражение в «холодной войне». Но этого не желает сказать народу оппозиция, она «хорохорится», споpит о каких-то вотумах и импичментах. Думаю, не пpизнавать реальность — уже ошибочный выбор.

Мы обязаны жить и восстанавливать страну. Весь исторический опыт говорит: если народ побежденной страны соединяется, никакой победитель не может предотвратить ее восстановления и мощного развития. Сил никаких не хватит, чтобы это пресечь. Но работа после поражения имеет свои законы, свою стратегию и тактику. Если же реальность не учитывать и «хорохориться» — это и лишает шансов на возрождение, позволяет оккупантам так манипулировать сознанием, чтобы соединения народа не произошло.

Когда мы находимся под пятой сильного врага, верно сказанное слово превращает любой его удар и издевательство в силу, сплачивающую народ.

Вот, НТВ провело акцию глумления — показало 9 ноября фильм о Христе, который Церковь считает богохульством (да и Союз мусульман России пpосил не показывать этот фильм). Перед этим подонки с НТВ устроили шоу с «судом присяжных» и раздули скандал — все время трещали о предстоящем показе, а потом со смаком издевались над беспомощной демонстрацией с хоругвями. Что за всем этим стоит?

Такие акции всегда преследуют много целей. Здесь главных было две. Во-первых, «разведка боем» сил Православия как возможного центра сплочения. Раздувая скандал, НТВ сумело активизировать почти все «огневые средства» противника вплоть до Патриарха. Так же, как раньше аналогичными гадостями в социальной сфере (например, назначением Чубайса) режим проверял реальный потенциал сопротивления коммунистов.

Вторая цель — хладнокровно рассчитанным оскорблением показать православным (и вообще всем русским), что они реальной силой для сопротивления не обладают. Ведь все ернические и нарочито глупые комментарии НТВ прямо означали: «плевать мы хотели на вашего Патриарха и жалкие протесты, жpите деpьмо». Это — обычный уголовный прием.

В «зоне», среди банды, человек не имеет силы предотвратить глумление. Но от того, как он его переносит, зависит, станет ли он после него «опущенным» или уцелеет как личность. Этого наши вожди как будто не понимают. Они участвуют в клоунских шоу, спорят с бандой на нелепом языке «правового общества». Почему же не сказать народу правду: глумление НТВ над чувствами православных — это часть мученичества России, и гонитель подл и пока что силен. Разве мученичество оскорбляет? Мы же должны вынести его с гордостью. Разве унизит патриота орден, данный Ельциным, если он обязан принять его как должностное лицо? Нет, не унизит — народ должен выжить и при оккупации. «Опущенным» этот патpиот станет, если выразит «личную радость» от высокой оценки режимом его «личных заслуг».

Несвязность pассуждений наших вождей, о которой я пишу, у многих порождает утрату веры, апатию. Часть тех, кто тянулся к КПРФ, отходит, замыкается в себе. Так режим идет к заветной цели: иметь коммунистов в оппозиции в виде партии-головастика. Есть и ЦК, и съезды в Колонном зале, и депутаты — а самой партии нет. Этого-то и нельзя допустить. Именно первичные организации КПРФ — главная ценность. Они живут среди людей, у них налажены связи. Это — структура, которую уже не раздавить, если она сама не распадется. Она пока не очень активна, но в момент восстановления общественного сознания ее роль будет колоссальна. Каждый патриот, тем более интеллигент, сегодня должен всеми силами укреплять эту структуру — независимо от того, что сказал в Давосе Зюганов или с какой улыбкой пожал pуку Ельцину Селезнев. Они умело пpикpывают и защищают низовую сеть сопpотивления. Это главное. Александp Невский бpатался с сыном Батыя и ел конину, и за этим щитом подpастал Дмитpий, ставший Донским. Сегодня вpемя спpессовано, и тот щит, которым пpикpывает нас Селезнев, жующий конину, использовать надо нам, а не пpавнукам. Используем или нет — зависит от нас.

Когда мы говоpим, что pежим в России оккупационный, это не pугань, а стpогое определение (его, кстати, дал советник наших демократов из США А.Янов). Столь же стpогое, насколько стpого понятие «холодная война». Эта война велась не пушками, так же и оккупация сегодня без американских военных комендатуp. Когда воюешь в окружении или сопротивляешься в оккупации, нельзя уповать на гениальность штаба где-то в Москве. Главная опора — на переплетение разных, но соединенных низовых, неустранимых организаций, на их сеть, которую можно рвать и топтать, но полностью порвать невозможно.

1997

Уточнение понятий

После моей статьи «О понятиях» я получил реплики от уважаемых людей: зачем вносить сумятицу и трогать устоявшиеся слова «компрадор» и «колония». Ведь они так понятны людям с детства. Позвольте пояснить.

Вообще, устоявшиеся понятия часто опасны как раз потому, что со временем меняют смысл неопределенным образом и не только перестают выражать явление, но и нарушают диалог — разные люди понимают их по-разному. Поэтому в период кризиса нужна проверка понятий и очистка языка. На это мне отвечают: ладно, но уж если к чему привыкли — не трогай, хотя бы это слово противоречило смыслу явления. В принципе, думаю, эта позиция неверна, и слово играет гораздо большую роль в мышлении, чем мы привыкли думать. Слово «создает явление». А если слово ложно, мы явление и понять не можем. Так и получается, что «мы левые, а дело наше правое». Привыкли! А мозги чуть-чуть набекрень. Но тут уж на рожон я не лезу, слишком нам нравится быть левыми, а дело делать правое. Пусть так и будет. Но с компрадором — извините.

С чего началось чудесное развитие Китая в 1978 г.? С лозунга Дэн Сяо пина «Освободить сознание!». Конечно, уже была создана база, культурная революция сломала хребет номенклатуре и вырастила целое поколение хватких, свободных духом кадров. Но все же — «освободить сознание!». В частности, от устоявшихся понятий. Дэн Сяо пин напомнил древнюю пословицу: «Неважно, какого цвета кошка, лишь бы ловила мышей». И понятие «социализм» стали выводить не из учебника Келле и Ковальзона, а из того, сколько риса в чашке у ребенка в глухой деревне. Больше риса — значит, больше социализма. Китайскому Горбачеву, который, конечно, там появится, будет труднее, чем в СССР.

Почему уместно было вспомнить Дэн Сяо пина? Потому, что он продолжил мысль Сунь Ят сена, сделавшего первый шаг к спасению Китая под девизом «освободить сознание» — и прямо начал с понятий «компрадор» и «колония».

Многие считают, что сказать «у нас режим компрадоров, а Россию превращают в колонию» — сплачивает массы на борьбу. Это не так. Да, самолюбие задевает, но не более того. А уж на борьбу никак не поднимает — борьбу в колониях всегда ведут не туземцы, а сами колонисты, чтобы отделиться от метрополии, или связанная с ними элита, воспитанная в университетах метрополии.

В чем же суть колонии? В том, что европейцы приезжали на новые земли, уговором или ружьем оттесняли туземцев и начинали вести свое хозяйство. Было два основных типа колонизаторов: католики (испанцы и португальцы) и протестанты (англичане и голландцы). Первые ужились с индейцами, многому у них учились, обратили в христианство, сразу понастроили университетов не хуже, чем дома, открыли Академии наук. Кто вел борьбу против колониальной зависимости? Кто были Боливар, Сан Мартин, Хосе Марти? Испанская (креольская) аристократия. Какой продукт везли в Европу из колоний (не считая корицы). Продукт хозяйства колонистов — их плантаций и шахт. Мясо скота, выращенного испанцами-гаучо. Колонисты почти не меняли уклад жизни индейских деревень-общин. Для работы на плантациях и в шахтах даже привозили с собой рабов — тоже колонистов!

Англичане с индейцами оказались несовместимы, просто их уничтожили (но тоже почти не изменили их жизнь). В Америку из Англии приехали труженики — крестьяне, ремесленники и выпускники университетов. Они распахали прерии, построили шахты и заводы, они же и стали бороться против колониальной зависимости. И в США первые колонизаторы чуть ли не первым делом создали прекрасные университеты, поощряли науку и ремесла.

В Африке и Азии колонисты ужились с туземцами, но главное повторилось: в метрополию вывозился продукт хозяйства, созданного именно колонистами, а не пальмовое вино и не тыквы, отнятые у африканцев. В Алжире половина пахотной земли была отдана французским крестьянам, и они своими руками ее возделывали, снабжая Европу зерном, вином и фруктами. А в колонию из метрополии ввозился капитал для строительства шахт и плантаций. В отличие от Америки, в Африке и Азии возникла туземная буржуазия — но не в производстве (а значит, не в продаже продукта в метрополию), а исключительно в торговле, занятой ввозом товаров из Европы. Это и были компрадоры или покупатели. Они снабжали этими товарами самих же колонистов и туземную элиту, которая служила колонизаторам. Массы туземцев этими товарами не пользовались. Поэтому компрадоры были полностью включены в жизнь самих колонизаторов, были частью их мира. Если в колонии возникали очаги современного производства со своей буржуазией (эти очаги колонизаторы старались уничтожить), то эта буржуазия никак не была компрадорской, она продавала свой продукт.

Есть ли признаки этого порядка у нас в России? Нет, у нас система совсем другая. На Запад вывозят продукт наших туземных предприятий — нефть, титан, вертолеты. Мы не видим у нас тружеников с Запада, которые бы поливали землю России своим потом, привозили к нам свои знания, умения и инструменты. Запад не ввозит к нам капиталы — наоборот, огромные деньги вывозятся из России и работают на экономику Запада. И, наконец, наши компрадоры. Разве они у нас правят бал? Основная их масса — это бедолаги, которые живут в нашей трудящейся массе, продают ей турецкое постное масло и китайские куртки.

У нас нет главных признаков колонии. Если бы мы стали колонией, скажем, США, то увидели бы у себя массу колонистов-американцев, которые трудились бы, строили свои заводы и университеты. И быстро бы соединились с русскими и сбросили колониальную зависимость. У нас же происходит нечто другое. Было ли что-то похожее? Да, и надо присмотреться к другим случаям. Вот, Куба была колонией Испании, освободилась в 1898 г. и впустила «друзей» из США. Сразу была ликвидирована сильная кубинская наука, экономика переориентирована на США и разорена искусственными колебаниями цен на сахар. Из Кубы стали высасывать все соки, посадили президентом подлого и кровожадного пса — и так вплоть до победы Кастро. При этом Куба, конечно же, не была колонией.

Но главный урок нам дал Китай. В середине прошлого века, когда туда начали проникать европейцы, Китай был самой крупной по масштабам экономикой мира. Запад опутал ее банками и займами и тоже стал «высасывать». В начале ХХ века, когда в Китае наконец-то возродился национализм, интеллигенция, используя «устоявшееся понятие», стала убеждать народ, что Китай становится колонией Запада. И лидер освободительного движения Сунь Ят сен вынужден был приложить очень большие усилия, чтобы доказать интеллигенции, а потом и широким массам, что это — страшное заблуждение. Что привычное понятие «колония» принципиально искажает реальность и заводит борьбу в тупик. Отношения Запада с Китаем представляли собой совершенно новый тип паразитизма, который вел к полной, в буквальном смысле слова, гибели всей китайской нации. Звучит странно, но Китай от Запада спасла жестокая японская оккупация (а уже потом война сопротивления, разоружение советскими войсками Квантунской армии, победа коммунистов).

Сунь Ят сену тоже говорили: зачем вы боритесь с устоявшимися понятиями, людей смущаете. Он посчитал, что «освободить сознание» необходимо. Я с ним согласен.

Если бы Россия стала колонией, это было бы не смертельно. Мы бы пережили, окрепли, подучились и, как США или на худой конец Индия, завоевали бы независимость. Но нас колонией не делают, а вскрывают вены. Это не больно, умирать даже приятно, но смерть, если не стряхнем пиявок, наступит неминуемо. Поэтому надо назвать вещи своими именами.

И еще по одной причине неверна мысль о России как жертве колонизации. По причине, даже гораздо более важной, чем ложное представление о характере действий Запада. Мысль о колонии переводит все наше внимание на «колонизаторов» как источник наших бед и угрозу будущему. И слегка — на их пособников-«компрадоров». Я считаю, что так создается ложный образ врага, все наше внимание переключается на набитое соломой пугало, а истинный социальный субъект нашей катастрофы уводится в тень. О нем просто забывают, его не изучают, никакой стратегии и тактики отношений с ним не вырабатывается. А значит, мы обрекаем себя на беспомощность.

Не в «колонизаторах» дело. Авторы нашего удушения — внутри России, порождены Россией, а Западу даже непонятны и противны. Хотя он с ними и вошел в союз, поскольку они предложили свои услуги по свержению советского строя. Неизвестно даже, можно ли их считать «пятой колонной Запада», настолько активную, самостоятельную и творческую роль они сыграли. Возможно, в этой их войне с советским стpоем, скорее, Запад был пособником.

После выборов 1996 г. я писал о «гуннах» — обширной категории людей, голосовавших за Ельцина потому, что они наслаждаются данной им разрушительной волей. Я написал это, близко понаблюдав три года за жизнью и мыслями такого «гунна» — незаурядного русского человека. За последний год его жизнь стремительно покатилась под уклон, страшные события следовали одно за другим. Не пишу о них, потому что речь о живом человеке.

Но эти «гунны» — лишь «защитный слой» организованного интернационального сословия, обладающего стройной философией жизни, особой культурой и даже языком. Речь идет о преступном мире, который всегда играл важную роль в жизни России, но обрел почти «классовое» сознание и организацию в последние 30-40 лет. Тот пpеступный миp, который сегодня пpишел к власти — явление новое, ХХ века. Он начал складываться пpи разрушении традиционного уклада евpейских местечек, кавказских клановых общин, русского воpовского «цеха». Сегодня хоpошо описана пpеступность западного гражданского общества, возникшая в результате буржуазных революций. И мы видим, что нынешний пpеступный миp России имеет совершенно иной тип. Объяснять pазличия тpудно, пока наш культурный слой не пожелает узнать, чем вообще Россия отличается от Запада как тип цивилизации.

Пpеступный миp сыгpал большую pоль в русской революции (особенно пеpвой), затем был с огpомным тpудом загнан в жесткие pамки в пеpиод «сталинизма». Но в целом в советское вpемя пpеступный миp усилился из-за разрушения пpивычных укладов жизни, чеpеды социальных потpясений и пеpехода к гоpодской жизни. Он насытился интеллектуальными силами, вобрав в себя (или породив) существенную часть интеллигенции. Он получил культурную легитимацию, был опоэтизирован в талантливых песнях Высоцкого и слове окружавшей его целой прослойке художественной интеллигенции.

Еще предстоит исследовать процесс самоорганизации особого, небывалого союза: уголовного мира, власти (номенклатуры) и либеральной части интеллигенции — той ударной силы, которая сокрушила СССР. Признаем хотя бы сам факт: такой союз состоялся, и преступный мир является в нем самой активной и сплоченной силой. И речь идет не о личностях, а именно о крупной социальной силе, которая и пришла к власти. Хотя она рядится в буржуазию (и ее даже торопятся признать таковой наши марксисты), это — особый социальный и культурный тип.

Умудренный жизнью и своим редким по насыщенности опытом человек, прошедший к тому же через десятилетнее заключение в советских тюрьмах и лагерях — В.В.Шульгин — написал в своей книге-исповеди «Опыт Ленина» (1958) такие слова: «Из своего тюремного опыта я вынес заключение, что „воры“ (так бандиты сами себя называют) — это партия, не партия, но некий организованный союз, или даже сословие. Для них характерно, что они не только не стыдятся своего звания „воров“, а очень им гордятся. И с презрением они смотрят на остальных людей, не воров… Это опасные люди; в некоторых смыслах они люди отборные. Не всякий может быть вором!

Существование этой силы, враждебной всякой власти и всякому созиданию, для меня несомненно. От меня ускользает ее удельный вес, но представляется она мне иногда грозной. Мне кажется, что где дрогнет, при каких-нибудь обстоятельствах, Аппарат принуждения, там сейчас же жизнью овладеют бандиты. Ведь они единственные, что объединены, остальные, как песок, разрознены. И можно себе представить, что наделают эти объединенные «воры», пока честные объединяются».

Что они наделают, мы сегодня видим воочию. Неважно даже, создавали наши «архитекторы перестройки» те «обстоятельства», при которых бандиты овладели жизнью, нечаянно или как видимая, легальная часть сословия бандитов. Кого сейчас интересует совесть Горбачева и Ельцина.

Важно понять, что это сословие «вpаждебно всякой власти и всякому созиданию». Несостоятельны надежды на то, что чеpез одно поколение потомки воpов пpевpатятся в благопpистойных буpжуа, как бандиты США. Пpеступники гражданского общества не обpазуют сословия со своей культурой и этикой, они — «ассоциация индивидуумов». У нас — дpугое, и сословные pамки пpеступного миpа жестки, они его устойчиво воспpоизводят и тем более будут воспроизводить, когда это сословие у власти и собственности.

Конечно, пpеступная государственность может существовать лишь коpоткий исторический сpок. Кланы и гpуппиpовки неминуемо начинают гpызться, как пауки в банке — начало этого мы уже наблюдаем. Но пока они дpуг дpуга пеpегpызут, они Россию совершенно истощат. Лучше чеpез все это не пpоходить, а свеpнуть как можно pаньше. Единственный выход — «объединиться честным». Об этом и надо думать. И первое условие для этого — перестать кормиться сказками о «колонизаторах и компрадорской буржуазии».

1997

Реставрация и революция

До сих пор много говорят у нас об идеологии и никак не займутся фундаментальными понятиями. А без них идеология беспомощна, стоит на песке. Лучше бы не давать сразу оценку явлениям, а договориться об их структуре в нейтральных словах. Вот, философы Гоббс и Локк создали понятие о гражданском обществе, определив его структуру и скрепляющие его силы. А ведь идеологически они были противниками, Гоббс монархист, а Локк республиканец. Но теорию создали фундаментальную. Мы же взяли лишь идеологическую оболочку: гражданское общество — это земная благодать. А жесткий смысл понятия нам неинтересен.

Сейчас для нас важны понятия революция, контрреволюция, реставрация. Это потому, что всякий проект изменения общественного строя требует ясно представить, что есть в действительности, чего мы хотим в будущем, каков путь от настоящего к будущему. Что оппозиция сегодня может ставить вопрос лишь об изменении общественного строя — очевидно. Без этого никакой «куpс реформ» изменить невозможно. Строй, временно созданный в России, есть патология, долго существовать он не может, поскольку ведет общество и страну к гибели.

В.В.Кожинов, один из немногих, на мой взгляд, обществоведов, обладающих научным типом мышления, развивает идею, что в России происходит реставрация. В разных вариантах эту мысль повторяют и многие деятели левой оппозиции: по их мнению, в России идет «реставрация капитализма». Представить происходящее как реставрацию очень соблазнительно. Во-первых, это просто, выражено в знакомых словах, есть хоpошие аналогии.

В концепции В.В.Кожинова эта мысль даже оптимистична. Ведь колесо истории совсем повернуть вспять нельзя. Исторический опыт показывает, что идущий за большой революцией откат (реставрация) никогда не бывает полным. Восстанавливаются лишь некоторые черты старого порядка, но в целом отменить установившиеся после революции социальные отношения невозможно. Как довод приводится хорошо изученная история чеpеды революций и реставраций, порожденных Великой французской революцией.

Думаю, что эта соблазнительная идея в целом невеpна. Она исходит из неявного допущения, что всякое изменение возникшего после революции общественного строя выражает борьбу тех же противоположностей, что столкнулись в ходе революции. Значит, победа силы, отрицающей революцию, есть реставрация. Шаг назад, а не впеpед или в стоpону. Так было во Франции, но из этого вовсе не следует, что нечто похожее происходит в России. Начнем с того, что после революции, в лоне нового общественного порядка, может быстро развиться враждебная ему сила, которая в момент революции была неразвита, скрыта или даже была временным союзником революции. Причем это сила, которая не только не несет в себе импульса к реставрации дореволюционного строя, но может даже быть более непримиримым его противником, чем сама революция. Обpазно говоpя, Чубайс — более непpимиpимый вpаг Российской импеpии, чем Ленин.

Иными словами, отрицание революции может быть не контрреволюцией и не реставрацией, а новой революцией. Давайте только не придавать слову «революция» восторженного смысла. Это просто радикальное, через слом, изменение общественного строя.

Если утверждается, что происходящее в России есть реставрация, то надо сначала показать, что это — не новая революция. Надо выявить движущие силы изменений, их генетическую связь с обществом царской России, социальный, культурный и национальный тип новых собственников и властителей. Думаю, самый грубый структурный анализ покажет, что ничего похожего на главные признаки общества и государства России до революции 1905-1917 гг. сегодня нет. Возникает нечто совершенно иное, хотя зародыши нынешнего строя, враждебные старой России, были уже и в революции начала века. Конечно, в молодом чекисте Бабеле непросто было прозреть Бориса Абрамовича Березовского. Непросто, но можно.

Если уж говорить об истории России в нашем веке как череде волн революции и реставрации (каждый раз на новом уровне), то надо выявить все эти волны. Нельзя употреблять понятие реставрации, не связав точки — «отрицание отрицания». Ведь если до сегодняшней реставрации уже прошла одна, то значит, сегодняшняя как раз восстанавливает не старую Россию, а то, что было перед предыдущей реставрацией. То есть, это — новый виток именно революции, разрушившей старую Россию, а тепеpь и советский стpой.

Является почти общепризнанным, и тому есть веские основания, что большой реставрацией Российской империи был сталинизм, недаром названный «термидором». Конечно, это была реставрация на новом уровне, со скачкообразным развитием, без иностранных банков и займов. Это была реставрация, которая потребовала много крови и пота, но с опорой именно на все подспудные силы России — потому-то она была принята народом с энтузиазмом, вплоть до культа.

Если так, то реставрация сегодня означает восстановление того, что подавил сталинизм, восстановление именно того течения революции, которое было непримиримым врагом старой России. Значит, никакого оптимизма трактовка происходящего как реставрации вызывать не может, ибо советский строй для этих реставраторов — такой же враг, как старая Россия, и они его будут доламывать.

Мы упомянули только одну волну реставрации — сталинизм. А процесс намного сложнее, реставрация одной структуры часто была связана с революцией в другой. Так, уже Октябрьская революция во многом была реставрацией России в ответ на разрушивший ее Февраль. Лозунг «Вся власть Советам!» есть идея самодержавия, пусть и воплощенного не в царе. Это — отрицание либерального государства Февраля с его будущим парламентом и разделением властей. А гражданская война стала реставрацией России как единого государства — отрицанием буржуазного сепаратизма, рождающего государства-нации.

Конечно, представление Октября как реставрации после Февраля — натяжка, хотя зерно смысла в ней есть. Но уж во всяком случае пора отказаться от видения 1917 г. как двух этапов перманентной революции — буржуазно-демократической в Феврале, переросшей к Октябрю в пролетарскую социалистическую. На деле сразу в Феврале возникли два принципиально разных, несовместимых типа государства. Один построенный по либеральному образцу Запада, другой — идущий из крестьянского нутра России. Временное правительство и Советы. Они и соревновались друг с другом, сначала мирно, а потом на поле боя.

Таким образом, перестройку и реформы 90-х годов даже формально никак нельзя принимать за реставрацию главных черт России как цивилизации (хотя и при наличии бутафорских украшений вроде казаков с жестяными георгиевскими крестами и пышных похорон останков цаpя). Наоборот, именно развитие советского строя до 60-х годов было постепенной и трудной реставрацией России, но параллельно уже шел процесс отрицания этой реставрации, который и победил в 80-е годы. Окончательно или на время — зависит от нас.

Если же подойти к делу не формально, а по сути, то тем более о реставрации говорить нельзя. Силы, которые сегодня захватили власть и собственность, не находятся ни в каком родстве с теми, кого свергла революция 1917 г. Те, кто сегодня наверху, в той России занимали маргинальное положение — в теневой экономике, в преступности и в революционной интеллигенции. Они вскормлены и расцвели как паразиты именно советского строя. Возьмем духовную верхушку — что в ней есть от интеллектуальной элиты старой России? В масштабах социального явления — ничего. Откуда вылезли все эти Окуджава, Гердт, Ахеджакова и т.п.? Из «ретирадных мест» России. Не будь советской власти, они там бы и остались.

Кто нынешние властители? Сплошь секретари обкомов КПСС и ВЛКСМ — порождение особой социальной группы и даже особой культуры, какой в старой России и быть не могло. Люди с небывалым типом мышления и искривленной этикой. Что они могут реставрировать? Никакой аналогии с Бурбонами и аристократами, которые вернулись в 1813 г. во Францию, обнаружить в нашей власти нельзя.

Об экономике и говорить нечего. «На свету» мы видим завлаба из АН СССР Березовского, да Гусинского «из сферы культуры». «В тени» — Таранцева с большим бриллиантом. Тень и свет переплетены, криминальная экономика нераздельно связана с легальной. Ничего общего по своему типу с русским капитализмом, с Морозовыми и Рябушинскими, это не имеет. Да и вообще называть это капитализмом — огромная натяжка, для митинга и то едва годится. Даже Маркса к этому пристегнуть трудно, хотя он отвлекался от культурных корней капитализма. Ведь нет у наших «капиталистов» никакого цикла воспроизводства, они ничего не вкладывают, они лишь высасывают соки из советской производственной системы.

Из того, что капитализм Запада поддерживает наших реформаторов, не только не следует, что они капиталисты, но, скорее, наоборот. Запад везде, где мог, уничтожал ростки местного капитализма, стараясь превратить его в особый тип «дополняющей» экономики. Поддерживал он Батисту, Сомосу и Мобуту — тех, кто брался превратить хозяйство своей страны в объект паразитизма. Сильная Россия, хоть царская, хоть советская, всегда была у Запада как кость в горле. С какой же стати он стал бы поддерживать «реставраторов»?

В общем, я думаю, что реальность не дает никаких надежд на то, что в России произойдет откат, реставрация каких-то черт старой России, но с сохранением основных завоеваний революции, советского строя. Скорее, в России происходит именно революция, которую ведут новые, не изученные марксизмом общественные силы, порожденные советским строем — союз номенклатуры с преступным миром, прикрытый пленкой свихнувшейся на правах человека интеллигенции. И эта революция создает новый, еще не имеющий определения социально-экономический уклад и особое государство. То, что этот уклад не описан в учебниках, нормально. Учебники сильно устарели. Да и авторы их никогда не интересовались ни Россией, ни Азией. Какой общественный строй сегодня в Ираке? А в Иране? А в Колумбии? Ведь ни в какую «формацию» загнать их невозможно.

Одно ясно — созданный у нас в результате уголовно-номенклатурной революции строй несовместим с нормальной жизнью. И в то же время всем, думаю, уже понятно, что демократическим путем сменить его будет невозможно. Значит, пока он не стабилизировался, возможна именно реставрация какого-то приемлемого образа жизни. Для этого и насилия не требуется, поскольку нового государства еще нет, оно не обрело легитимности, уверенности народа в его праве на власть. А уж если пройдет много времени, и это уродливое политическое образование укрепится, единственным исходом останется революция.

И надо нам вернуться к понятию революции, его совсем затуманили. Не начиная пока этого разговора, выскажу как теорему: современная революция совершенно не требует насилия. Более того, она только и может быть ненасильственной, она совершается с иными, нежели в начале века, технологиями.

1998

Ловушки смыслов

Губит нас потеря смыслов — многие слова стали пустыми. Мысль людей, у которых произошел разрыв смысла и слова, ходит по кругу, не находит выхода и не становится силой. Беда всей оппозиции в том, что не хотели уделить ни минуты «починке смыслов», а кинулись «решать проблемы». И нас не трудно водить за нос, подбрасывая нам маленькие «победы». Восстановление смысла понятий и устранение противоречий в рассуждениях — кропотливая работа. Идет она трудно и медленно.

На выборах в Думу КПРФ одолела некоторую вершину. С нее можно двинуться выше и выше, а можно и покатиться вниз. Пока что партию подталкивала «снизу» страшная реальность демократии с лицом Черномырдина. Теперь этого мало, людей интересуют и содержательные утверждения. Хочется понять, что стоит за словами на знамени. Что, например, значит «народовластие»? После выборов Г.Селезнев заявил, что КПРФ — «за парламентскую республику». Как это понимать? Значит, долой советскую власть?

Я не агитирую за советы, я даже не уверен, что их сегодня можно восстановить, мне просто странно, что такие заявления делают походя. Ведь парламент и советы — два типа власти, лежащие на разных траекториях цивилизации, за ними тысячи лет истории. За одним — римский Сенат, борьба партий, тори и виги, дуализм западного мышления. За другим — вече, соборы, сельские сходы, холизм (чувство единства бытия) Византии.

Вспомним, что писал Чаянов: «Развитие государственных форм идет не логическим, а историческим путем. Наш режим есть режим советский, режим крестьянских советов. В крестьянской среде режим этот в своей основе уже существовал задолго до октября 1917 года в системе управления кооперативными организациями». Мы исторически переросли советский тип власти и можем «перепрыгнуть» к парламенту? Может быть, но это — вовсе не тривиальное утверждение. Но я подозреваю, что Селезнев, которого я люблю как прямого и открытого человека, просто ни о чем таком и не думал. Какая, мол, разница — советы, парламент. Главное, Ельцин надоел.

Но этот случай я взял для затравки, как совсем уж очевидный. А сказать хочу о вещи посложнее, которую за тридцать лет так вбили всем в голову, что и спорить почти безнадежно. А надо. Речь — об уравниловке. КПРФ не раз заявляла, что то общество, к которому она зовет, будет свободно от уравниловки. В предвыборной платформе это доведено до крайности: «Кто не работает, тот пусть и не ест».

Отметим противоречие: признается смешанная экономика — и тут же отрицается. Ведь если частная собственность, то законен доход на капитал, а не только по труду. А на этот доход можно есть в три горла, не работая. Чему же верить, какому пункту?

Важнее, что отказ в еде — это устранение права на жизнь. Тот, кто не работает (отвергнут рынком труда), должен умереть — вот смысл этого лозунга при отступлении к рынку. А это есть и отказ от социализма даже в версии социал-демократов, ибо они говорят: каждый пусть ест — и добиваются пособий по безработице.

Как же это получилось? А просто вырвали красивый лозунг из исторического контекста. В Евангелии эта формула означала пророческий запрет на рынок рабочей силы, потому-то капитализм мог возникнуть лишь на волне Реформации. Пролетарии вновь подняли этот лозунг уже как отрицание дохода на капитал. А когда мы отступаем, сдавая одну позицию за другой, лозунг становится оружием капитала.

Что означает принцип «оплаты по труду» (без уравниловки)? Капитализм в чистом, «диком» виде. Его обуздание достигается лишь наложением условия: «От каждого — по способности». Это и есть социализм, устранение рынка рабочей силы. Если же мы, проиграв битву, утрачиваем это условие, то главным прибежищем остатков социальной справедливости остается именно уравниловка — распределение не только по труду, а и по едокам.

Давайте разделим две вещи: образ идеального будущего, к которому зовут разные партии, и нынешний этап острого кризиса, который мы должны пережить. Посмотрим, что означает «кто не работает, тот не ест» сегодня. Означает немедленную голодную смерть десятков миллионов человек. Сегодня в РФ десять миллионов явных и тридцать миллионов «скрытых» безработных. Они и их дети живы только потому, что получают «не по труду», а на уравнительной основе. По сути, рабочие парализованных заводов получают не деньги, а карточки — ибо все они покупают один и тот же набор продуктов и благ, обеспечивающий выживание. У всех он настолько одинаков, что эти «зарплаты» можно было бы заменить талонами.

Как ни парадоксально звучит, но при том, что прослойка «новых русских» гребет немыслимые доходы, основная масса населения живет гораздо более уравнительно, чем при советском строе — почти в условиях военного коммунизма. Уравниловка — условие биологического выживания, и правительство не решается ее сломать. И хочется, и колется. Два года грозят применить закон о банкротстве — закрыть заводы, которые, не производя, подкармливают людей. Боятся и Черномырдин, и Чубайс. А Гайдар счастлив, что улизнул. А что значат все эти угрозы «продолжить реформы»? Ведь, кажется, все получили — чего же еще? Да вот этого — слома уравниловки. Перехода к рынку рабочей силы, которого нет как нет.

Таким образом, об устранении уравниловки на этапе кризиса и речи быть не может в программе левой партии. Сегодня лозунг противоположный: каждый человек в России имеет право есть; никто не должен умереть с голоду!

А что же с образом будущего? Здесь доведенное до логического конца устранение уравниловки — бессмыслица, распад любого общества. Не будем уж о Швеции или ФРГ, возьмем страну самого чистого капитализма — США. Здесь каждый едок, хоть в негритянском гетто, хоть в особняке Рокфеллера, на абсолютно уравнительной основе получает ежегодно 300 долларов в виде субсидий на продовольствие. В виде благ от науки, финансируемой государством, каждый американец в среднем получает по 500 долл. в год, и т.д. Более того, крайний неолиберал Фридман предлагает даже платить каждому американцу, чьи доходы не достигают некоторого минимума, «отрицательный налог» — доплачивать до этого минимума. И в этом нет ни капли социализма, просто забота о сохранности общества.

Если же говорить о социально ориентированном капитализме, то здесь уравнительная компонента просто огромна. И это — Запад, где индивидуализм охраняется, как зеница ока. Об Азии и говорить нечего, здесь капитализм вырос на основе общинности, и уравниловка использовалась как фактор экономического роста и спасения от Запада. Это — не только Тайвань или Корея, но и самая «западная» страна, Япония.

А что же Россия? Здесь — община христианская, и уравниловка заложена в подсознание, в корень цивилизации. Здесь «право на жизнь» всегда рассматривалось как естественное право. Потому-то русские сохранились в империи Чингис-хана, а потом органично овладели этой империей и стали Россией — до Тихого океана. Вспомним Марко Поло. Что поразило его, европейца-рыночника, в этой империи? Вот свидетельства XIII века: «Делал государь вот что: случалось ему ехать по дороге и заметить домишко между двух высоких и красивых домов; тотчас же спрашивал он, почему домишко такой невзрачный; отвечали ему, что маленький домик бедного человека и не может он построить иного дома; приказывал тут же государь, чтобы перестроили домишко таким же красивым и высоким, как и те два, что рядом с ним».

Или еще: «Поистине, когда великий государь знает, что хлеба много и он дешев, то приказывает накупить его многое множество и ссыпать в большую житницу; чтобы хлеб не испортился года три-четыре, приказывает его хорошенько беречь. Случится недостача хлеба, и поднимется он в цене, тогда великий государь выпускает свой хлеб вот так: если мера пшеницы продается за бизант, за ту же цену он дает четыре. Хлеба выпускает столько, что всем хватает, всякому он дается и у всякого его вдоволь. Так-то великий государь заботится, чтобы народ его дорого за хлеб не платил; и делается это всюду, где он царствует». Когда мы читали Марко Поло в детстве, на такие главы не обращали внимание — этот образ действий казался естественным. Но ведь здесь еще социализмом и не пахнет — это еще Чингис-хан и Хубилай.

За социализм, причем с большой долей общинности, мы можем взять советский строй. КПРФ в будущем обещает перенести из него все лучшее. А уравниловку — выкинуть. И что же останется? Да ничего. Уравниловка и была корнем советского строя. На ней мы провели индустриализацию, на ней устояли в войне, на ней вышли в Космос. Только благодаря уравниловке люди согласились отсрочить получение «по труду» и скопить средства на все эти прорывы.

А как это было обосновано? Почему на это соглашались «сильные»? Почему это было не благотворительностью, а правом? Потому, что был общественный договор о собственности. Она была общенародной. Значит, каждый член народа получал с нее «доход с капитала», а не по труду. Это и было экономической основой солидарности. Все это подкреплялось и культурой: делом чести было потрудиться для общества. Антропологи узнали удивительную вещь: во всех общинных цивилизациях самые сильные и ловкие работали больше, а ели меньше, чем остальные, особенно слабые. Это было доблестью и оплачивалось любовью племени. Совсем наоборот, нежели при рынке.

И ведь в России это сохранилось, так глубоко, что мы этого даже не замечаем! В «Новом мире» была повесть Рыбаса о том, как вводился НЭП на шахтах Донбасса. Против «хозрасчета» выступали самые сильные забойщики — те, кто как раз должен был выиграть от ликвидации уравниловки. А когда реформу провели, именно самые сильные шахтеры умерли от голода — они старались поддержать слабых. Рыбас даже привел список умерших с одной шахты. А вспомните фильм «Место встречи изменить нельзя». Там бандит спасает своего бывшего командира Шарапова за то, что он «не ел свой офицерский доппаек под одеялом, а делил его поровну с солдатами». Подумайте, насколько уравнительным должно было быть мышление, если офицер, съедавший дополнительные крохи пищи, считался выродком. Если он это и делал, то тайком, под одеялом! А ведь эта добавка была не только законной, но и разумной, она хоть немного компенсировала перегрузки офицера. И ведь сценарий — либералов Вайнеров! Даже они не заметили, что написали.

Что эту глубинную суть России, на которой и привился наш социализм, хотят сломать Гайдар с Чубайсом — понятно. Но почему это обещает КПРФ? Может, партии приходится следовать за мнением трудящихся? Да нет, в предчувствии реформы это мнение стало жестко уравнительным. В октябpе 1989 года на вопpос «Считаете ли вы спpаведливым нынешнее pаспpеделение доходов в нашем обществе?» 52,8 пpоц. ответили «не спpаведливо», а 44,7 пpоц. — «не совсем спpаведливо». Что же считали неспpаведливым 98 пpоц. жителей СССР? Hевыносимую уpавниловку? Совсем наобоpот — люди считали pаспpеделение недостаточно уpавнительным. 84,5 пpоц. считали, что «госудаpство должно пpедоставлять больше льгот людям с низкими доходами» и 84,2 пpоц. считали, что «госудаpство должно гаpантиpовать каждому доход не ниже пpожиточного минимума». Hо это и есть четкая уpавнительная пpогpамма.

Сколько благ распределялось у нас через уравниловку? Минимум. Уровень потребления людей с низкими доходами был действительно минимальным — на грани допустимого. Равенство в потреблении, которое якобы нас губило — ложь, сознательно вбитая в наш мозг.

В 1989 году люди с доходом до 75 руб в месяц потребляли мяса и рыбы почти в 4 раза меньше, чем люди с доходом свыше 200 руб. Пусть политики скажут не туманно об уравниловке вообще, а прямо: они-де считают, что потребление людей с низкими доходами надо было снизить, а то они объедали справных работников. И если они придут к власти, обещают и эту скромную уравниловку искоренить: пусть люди с низкими доходами в будущем едят в десять раз меньше мяса, чем «средний класс» — так справедливее. Да такого не осмелится сказать никакая Хакамада.

В чем же дело? Ведь антиуравнительные обещания КПРФ противоречат всей ее идеологии — идее справедливости, типу нашей цивилизации и даже массовому общественному мнению. Зачем же эти декларации? Думаю, это — обычная ловушка, в которую завел нас ловкий противник. Стремясь сломать уравнительный принцип как хребет нашего социализма, противник представил его ложным понятием. Уравниловка — это, мол, когда хороший токарь получает столько же, сколько лентяй и неумеха. Фундаментальная вещь подменена дефектом сугубо организационным, совсем другого уровня. Никакого отношения к общественному строю, к конкурентному или солидарному типу жизни этот дефект не имеет. Над его искоренением в США бьются так же, как и в СССР, с теми же трудностями и неудачами. Это — вообще другая проблема. В этом вопросе А.Яковлев нас просто перехитрил, подсунул фальшивку так ловко, что, стреляя в нее, мы ранили себя в грудь.

1995

Ненаписанная книга

У меня вышло две-три статьи, где я ставил под сомнение способность марксизма объяснить наш кризис и даже сами обозначения «правые» и «левые». Была вялая критика и масса писем. Критика в печати, на мой взгляд, бесполезная — для галочки. Критики не снизошли до разбора конкретных положений, не указали на ошибки в подборе фактов или изъяны в логике. Их раздражил «ревизионизм» пары статей, а ведь за ними — еще почти сотня статей, где с разных сторон говорится то же самое. На них-то никакого ответа! Само это молчание подобно крику.

Иное дело письма. Их так много (и всем спасибо), что можно сгруппировать по аргументации. Серьезные упреки, и разговор я разделю на две статьи.

Многие отвергают попытки поставить под сомнение правильность деления на «левых» и «правых» (а я вижу в этом делении ловушку). Насчет «левых» — каюсь. Хотя ответа по существу я не получил, но аргумент весомый: людям трудно на ходу менять слова и смыслы, не надо уж их путать. Раз даже лидерам некогда вникнуть, и они говорят «мы левые, а дело наше правое», давайте так и думать. По мне, так лучше бы использовать передышку для очистки языка, но раз трудно — молчу. Левые так левые.

Каюсь, ранил я ненароком и святые чувства к некоторым словам. Товарищ Н. пишет: «Не называйте события 1989-91 гг. революцией! Никакая это не революция. Контрреволюция! И не отождествляйте „демократов“ с большевиками! Мол, и те революционеры, и эти… Я это воспринимаю как личное оскорбление. Чем Вы в таком случае лучше „демократов“, утверждающих, что „коммунизм и фашизм — одно и то же“?». Упрек принимаю, газета — не научный журнал. Хотя, если говорить строго, а не эмоционально, то в 1991 г. произошла именно революция — глубокое изменение политического строя, передел собственности и смена официальной идеологии. Причем это был вовсе не возврат к старому, дореволюционному («контрреволюция») — возник совсем иной порядок. Но и тут спорить не хочу, если в подсознание вошло, что революция — Добро, а контрреволюция — зло, то пусть будет контрреволюция. Что же до коммунизма и фашизма, то как раз при строгом подходе видно, что это принципиально, по самой сути разные явления — а эмоционально их как раз можно ставить на одну доску. Мол, и там и там концлагеря. Потому-то «демократы» избегают строгих определений, а давят на эмоции.

По вопросу теории — сложнее. Иногда формулируют четко: я занимаюсь умышленной фальсификацией истории нашей Родины в целях укрепления ельцинизма. Предупреждают: «Не советую Вам заниматься ревизией марксизма. Учение Маркса всесильно, потому что оно верно». Иногда душевно просят «не ревизовать» — марксизм, мол, и так едва держится. С большим сожалением вынужден ответить этим товарищам: не обновлять идейного оснащения нельзя. Даже если люди с горя снова вызовут коммунистов к власти, тут же появится новый Горбачев и опять приведет к краху. Еще Андропов сказал: «Мы не знаем общества, в котором живем». Так надо же узнать! А Маркса-то уже нет, надо самим думать.

Жаль, что в письмах, которые просто отвергают всякую возможность «ревизии марксизма», совсем нет самоанализа. Все они — рассказ о неприятном открытии. Мы, мол, с удовольствием читали статьи С.Кара-Мурзы, а теперь он «раскрылся». Ну а если бы я не «раскрылся», а так бы и писал «правильные» статьи? Так бы их и читали с удовольствием? И не замечали бы, как с каждой статьей я вливаю в их сознание яд ревизионизма? Ведь это значит, что эти мои оппоненты, верные учению, по какой-то причине не могут распознать вредные идеи, если они приятно упакованы. Значит, ими легко манипулировать, они беспомощны против горбачевых. Ну кому же нужна сегодня такая «руководящая сила»! Но этого противоречия авторы писем просто не замечают.

Тревожит меня в письмах, беседах и молчании «начальства» одна вещь, унаследованная от КПСС. Вместо того, чтобы разобраться в вопросах, которые я ставлю весьма четко, мне отвечают, отечески похлопывая по плечу: «Хороший ты парень, Серега, но сколько же у тебя мусора в голове!». Вот и весь ответ.

Не подумайте, что мне обидно — не тот уже возраст. Тут я вижу опасную уверенность, что принадлежность к партии (к «учению») дает, без всяких усилий, верное знание о сложных явлениях. Абсолютно так же уверены вышедшие из КПСС «демократы» — они только прилепились к другой сияющей партии, по имени «Запад».

Что имеют в моем лице оппоненты-марксисты такого, чем могли бы объяснить себе наличие в моей голове «мусора»? Я получил нормальное образование (химфак МГУ) и выдублен в строгой науке. Читал Маркса. Конечно, не могу, как талмудист, проткнуть том Маркса иглой и угадать, на каком изречении остановился ее кончик. Но, думаю, основные идеи от меня не ускользнули. Оставил в 1968 г. любимую химию, чтобы понять причины увядания нашего социализма. Учился двадцать лет, с каждым годом теряя иллюзии легкого понимания, с которыми начал. Многие мои друзья из АН СССР не могли себе этого позволить, так и вошли в перестройку с этими иллюзиями и абсолютным непониманием — стали «демократами». С 1988 г. стал бывать на Западе и там учиться уже лихорадочно: новые для нас работы марксистов, новые теории человека и общества вне марксизма, личный опыт социал-демократов и коммунистов, переживших кризис еврокоммунизма и крах своих компартий. Возврат к коммунизму видных философов — уже с опытом краха СССР. Возврат на новом уровне понимания и самого коммунизма, и мирового кризиса.

Уже с этим запасом стал писать в «Правде», чтобы донести просто крупицы огромного запаса знаний, от которых мы были отрезаны нашими «обществоведами». Знаю, что пишу слишком много, в ущерб качеству. Посчитал, что ликбез полезнее. Но ведь упреки — не за изъяны в качестве, не за грех упрощений, ради экономии строк. А как раз за крупицы якобы «ненужного» знания. Они и есть «мусор».

Я понимаю, если бы критики сказали: этот человек исходит из чуждых нам идеалов, поэтому все у него в голове перемешалось, вот и получился мусор. Но этого не говорят, да так и не думают. Значит, отрицают просто как догматики, даже не объяснив себе истоки моих ошибок. Вот это и беспокоит. Если это не изменить, то неизбежную тягу молодежи к социальной справедливости направят в свое русло социал-демократы. А коммунистическая идея не переживет ее нынешних носителей-ветеранов. Что и требуется Гайдару. А Россия распадется, социал-демократы ее удержать никак не смогут, да и не захотят, их идеал — государство-нация. Г.Попов и А.Сахаров это четко выразили.

Я спросил бы оппонентов: назовите мне современную книгу марксиста с анализом фундаментальных вопросов бытия, которую средний образованный юноша мог бы прочитать с интересом. Вряд ли назовут. А я бы назвал марксиста Томсона, «Формирование рабочего класса Англии» — страсти и блеск шекспировские. Но — крамола! По этой книге выходит, что у нас рабочего класса нет, даже революцию делали «фабричные крестьяне». А уж вне марксизма, но необходимых для понимания марксизма книг — масса. Хотя бы наш Л.Н.Гумилев. А М.Вебер, К.Леви-Стросс, К.Лоренц, Э.Фромм — они как будто заранее объясняют нам суть нашего кризиса. Если бы «директором КПРФ» был я, издал бы массовым тиражом маленькую книжку антрополога М.Сахлинса «Употребление и злоупотребление биологией». После нее вся рыночная пропаганда бессильна — на свое место встает и частная собственность, и смысл «свободного индивидуума». Разве эти авторы антимарксисты? Нет, они ученые. Они потому и уважают марксизм, что не делают из него религиозного учения, а видят ценную теорию с ограниченным полем приложения — как всякая теория.

А взять небольшую книгу французских социологов «Школа капиталистического общества». Ведь почему-то уже двадцать лет ее ежегодно переиздают в разных странах. Там нет ни слова об СССР, но через выявление сути западной школы она говорит о советского строя больше, чем вся наша прошлая пропаганда. Ведь наши отцы своим проектом школы совершили прорыв в будущее, в будущую цивилизацию. Почему этот проект выродился — иной вопрос, и его надо ставить. Я же здесь указываю на другое: почему наших левых не интересует сам смысл того проекта, сама великая советская утопия? Ведь шум поднимают лишь по вопросу платности образования. А если у нас создаваемую «западную» школу сделают бесплатной, то все о-кей? На это мы согласны? Разве кто-нибудь из «начальства» левых поднял вопрос о том, что без ведома народа меняют сам тип школы — через нее меняют сам тип народа (вернее, ликвидируют народ как единое культурное тело)? Вот о чем речь — о равнодушии к фундаментальным вещам и переключении всего внимания на проблемы конкретно-социальные. Для парламентской партии этого достаточно, но партией спасения она в России не станет.

И ведь для такого идейного самоограничения нет внешних причин. В целом, уже есть запас «глав» той еще не сложенной книги, которая объяснила бы нам суть кризиса и указала неразрушительные пути его преодоления. Но левая интеллигенция не только не складывает эту книгу, но даже не желает читать отдельные главы.

В то же время наш противник, не нуждаясь во всей книге, тщательно изучил те главы, в которых указаны уязвимые точки России. По ним он и ударил, очень квалифицированно. А мы четко защитить эти точки не можем, вслепую машем руками. И терпим поражения при том, что имеем поддержку подавляющего большинства народа и даже скрытую поддержку почти всего государственного аппарата — вот что значит не понимать оружия и тактики противника.

1995

Где мы теряем избирателей?

Многие из тех, кто отвергает режим «демократов», связывают большие надежды с выборами. Считают, что в общественном сознании произошел перелом в пользу КПРФ. Эти ожидания подогреваются и самой президентской ратью, да и самим Ельциным. Есть опасность, что это породит в левой оппозиции иллюзию слабости противника в выборной кампании. Ложное ощущение, будто избиратель, на своей шкуре познавший прелести «рынка и демократии», уверовал в программу КПРФ. А значит, можно не утруждать себя объяснениями по поводу висящих в воздухе проклятых вопросов.

На мой взгляд, это ошибка. Умолчание никогда к победе не приводит, а проклятые вопросы потому и называются проклятыми, что сами собой из головы не выходят. И если партия на них не отвечает, значит, их в самый неудобный момент задаст противник. А простые люди про себя все равно их задают.

Когда я формулировал такие вопросы (которые вовсе не я придумал) в своих статьях, это вызывало неудовольство «в партийных кругах», но ни разу не привело к попытке совместной выработки ответа. А ведь мне никакой радости не доставляет раздражать «партийные круги». Так поделюсь мыслями прямо с читателями, которые, работая «внизу», никак не могут уйти от объяснения с людьми.

Вот, в политическом шоу с Любимовым выступал на ТВ С.Бабурин, идущий в блоке с Н.Рыжковым. Ему задали совершенно естественный вопрос, на который он ответил, по-моему, неудачно. А ведь Бабурин — блестящий и остроумный полемист. Его спросили: «Не мучают ли Рыжкова кошмары по ночам? Ведь именно его правительство разработало и провело законы, сломавшие хребет советской экономической системе. Ведь он одобрил Декларацию о суверенитете РСФСР, положившую начало развалу Союза. Как же коммунисты, не объяснившись по этим вопросам, вновь выдвигаются в лидеры?». Я бы еще добавил: коммунисты, составлявшие большинство Верховного Совета РСФСР, почти поголовно проголосовали за ратификацию беловежских соглашений о роспуске СССР. Всего 6 голосов против!

С.Бабурин, по сути, увел ответ в сторону. И даже сказал, будто Декларации о суверенитете не сыграли большой роли в спектакле перестройки. Но это искажает суть процесса и лишает нас урока огромной важности: декларации о суверенитете вырвали из советского сознания две главные скрепы, которые были уже восприняты многими поколениями почти как религиозные истины. Это идея общенародной собственности — экономическая основа Союза, и идея общей исторической судьбы народов. Коммунисты в тот момент не поняли, что они вырывают? Но сейчас-то пора понять лидерам оппозиции. И понять, почему же они тогда не поняли.

Не лучшую схему выбрал Бабурин и для защиты Н.И.Рыжкова: он, мол, уже тысячу раз говорил о том, как его предал Горбачев. Да кого сегодня интересуют интриги и предательства Горбачева? Разве о нем речь? Вопрос-то был: как Рыжков, за которого нас просят голосовать как за лидера крупного движения оппозиции, объясняет свои действия на посту Председателя Совета Министров СССР? Действия, которые были важной частью механизма перестройки и прямо привели страну к катастрофе. Ведь если Рыжков не понял разрушительной сути этих действий, не вскрыл того способа, которым его, Рыжкова, заставили эти действия совершать — то, значит, он и снова может совершить нечто подобное. За битого двух небитых дают, это так. Но только если битый учится на своих шишках и объясняет другим.

Пока что от ведущих фигур команды Горбачева — Рыжкова и Лукьянова — анализа перестройки «изнутри» мы не слышали. Только заверения в верности социализму и негодование в адрес ренегатов — разрушителей СССР. Но ведь никто их и не считает ни изменниками, ни агентами ЦРУ, никто не ставит их на одну доску с Горбачевым и Яковлевым. Людям важно услышать именно их, крупных советских руководителей, коммунистов и патриотов, которые по какой-то причине стали орудием в руках изменников. От кого же нам еще ждать откровений и уроков?

Исходя из моего самоанализа, предположу, что думает типичный коммунист как член партии, приведшей СССР к поражению.

Во-первых, да, я не могу спать спокойно. Сейчас уже не так, а в 1990-91 гг., помню, и сна в нормальном смысле слова не было. Непрерывно думаешь, прямо во сне, но как наяву: как же так? в чем коренная ошибка? как же так меня одурачили? как же я, идиот, соучаствовал во всем этом? И первый вывод, что я сделал после пяти лет лихорадочной «ликвидации безграмотности», таков: нами всеми было легко манипулировать, потому что мы действительно «не знали общества, в котором живем» — а наши враги знали. Во всяком случае, знали, куда и как ударить.

Потому-то и не увидели мы (даже критики) смертельного смысла законов о «социалистическом предприятии» и кооперативах. А это было как удар шилом в почку: и не слышно, и крови не видно, а человек умирает в болевом шоке. И кто из попутчиков в трамвае его ударил, не понять. А потом: «мы хотели как лучше». Ведь легким надрезом вскрыли и обескровили всю финансовую систему страны и одновременно разрушили потребительский рынок. И именно после дефицита тех двух лет большинство советских людей стало сторонниками «рынка» — поддержало ликвидацию советского строя. Теперь каются, да не вернешь.

Почему же советские люди, включая, мне кажется, и Рыжкова, тогда сразу не поняли, что происходит? Потому, что мы совершенно не знали сокровенной сути рыночной и нашей, нерыночной, экономики. Не понимали из-за потрясающего убожества нашего теоретического багажа. Мы не знали уже даже русских мыслителей — народников, анархистов, православных экономистов, Чаянова. А потом мимо нас прошло все знание о нерыночных обществах, накопленное антропологами после войны, огромное знание о Японии, накопленное учеными США — а это все было и о нас. Мы даже забыли Сталина, его определение капиталистической и социалистической экономики стали считать пустым идеологическим штампом. А он, пожалуй, лучше ученых марксистов понимал наше хозяйство именно потому, что дотошно изучал Священное Писание и христианскую теологию — духовную основу нерыночного хозяйства. И его определение — это просто формула, которой описал два несводимых типа хозяйства Аристотель. Формула, которая нисколько не утратила смысла и сегодня.

На мой взгляд, честное признание в том, что мы в 1985-91 гг. проиграли бой (даже его не заметили) и сдали важные позиции из-за того, что были плохо вооружены знанием, просто не готовы, — нисколько не порочит нынешних коммунистов. А вот говорить, что я, мол, всегда был умным, да меня подставили — значит потерять значительную часть избирателей.

Вообще, я считаю, что КПРФ много теряет оттого, что избегает хотя бы сформулировать вопросы о главных дефектах социалистического проекта в СССР. Сейчас, конечно, дать исчерпывающий ответ на эти вопросы еще невозможно, но не следует их замалчивать. Люди-то их себе задают. И придумывают ответы, в основном неправильные — подсказанные «демократами». Эти ответы проникают даже в документы КПРФ, в выступления ее лидеров. И мы опять на ниточках, за которые дергают невидимые «архитекторы». Взять хотя бы миф о неконкурентоспособности советской экономики. Не выдержали, мол, соревнования с Западом, вот и рухнул СССР.

Другая крайность — сводить причину поражения к предательству верхушки КПСС. Но ведь надо тогда ответить на вопрос: какая червоточина имелась в организме советского строя, что он породил элиту, которая в значительной своей части перешла на сторону врага? Что интуитивно понял Сталин, когда предупреждал о будущем обострении классовой борьбы в СССР? Ведь если мы эту червоточину не выявим и порождающих ее причин не искореним, то и КПРФ, приди она к власти, нам может устроить то же, что горбачевская рать. Какие против этого гарантии? Честное лицо Лукьянова?

Первый же подход к этим вопросам с научной меркой показывает, что проблема очень сложна. Сама российская цивилизация предстает как великолепное, изумительное творение ее земли и народов, а также смежных культур Запада и Востока. И в то же время творение исключительно хрупкое. Как ремонтировать разбитое, когда удастся отвести руки разрушителей? Встают совершенно новые вопросы, и обдумывать их надо было бы, пока КПРФ не у власти. Когда партия у власти, ее уже влечет нарастающий ком проблем, и она только расходует накопленный ранее теоретический капитал. Это мы видели и в КПСС. А кроме того, функционеры правящей партии очень быстро становятся глухи к голосу критики и голосу науки, это уж закон природы. Так что надо бы не терять драгоценного времени бытия в оппозиции.

Я знаю, что многие люди, сознательно стоящие за социалистический строй, скептически относятся к выборам и не ожидают принципиальных перемен от победы КПРФ. Говорят о ее сдвиге к социал-демократии, о печальном опыте коммунистов Польши и Венгрии, которые, получив абсолютное большинство голосов, продолжают неолиберальную политику. Рядовые коммунисты, услышав такие доводы, сильно расстраиваются — им нелегко ответить.

Я же считаю, что, не впадая в розовые мечты, мы в то же время не имеем никаких оснований для пессимизма. И не потому, что «других коммунистов у нас нет», а потому, что КПРФ может вырасти и уже вырастает как очень здоровый организм. Последние пять лет уже сформировали на местах упорных, цепких и молчаливых борцов. Их не проведешь на мякине и не подкупишь. Выборы этих людей в органы власти очень сильно изменят ситуацию, и надо все делать ради этого. А если эти люди еще и наладят гибкие механизмы давления на столичную элиту партии, то и соглашательская деятельность горбачевского охвостья будет блокирована.

1995 г.

Часть третья. Тупики теории


К теории нового социализма

Левая оппозиция получила первую книгу с хладнокровным и тщательным научным анализом перестройки и ельцинских реформ на фоне всей истории советского периода. Это — книга доктора юридических наук Б.П.Курашвили «Куда идет Россия?».

К кому обращена книга? На мой взгляд, к коммунистам, которые претендуют быть организованным авангардом левой оппозиции режиму, и к активистам рабочего движения как выразителям «разумного эгоизма» трудящихся. То есть, в этой книге наконец-то соединяется идеал и интерес — а только такое соединение и движет социальные процессы.

Б.Курашвили — суровый автор. Не слишком заботясь о тактических интересах и самолюбии людей, он квалифицирует многих деятелей оппозиции как соглашателей («горбачевское охвостье»). Многих это оттолкнет и от книги, и от ее автора. Хотелось бы, чтобы и читатели, и затронутые, пусть даже несправедливо, лидеры сделали усилие, поднялись над обидой и освоили богатое содержание книги.

Не хочу пересказывать содержание книги — ее надо постараться прочесть. Затрону лишь несколько важных ее положений в плане дискуссии. Ученого полагается благодарить за то, что он сделал, а не критиковать за то, чего он не сделал. Но политика — не наука, а книга выходит за рамки научной и предлагает манифест «нового социализма» и прогноз вариантов развития нашего кризиса. То есть, имеет политический смысл. Здесь даже очень глубокая проработка одной стороны проблемы без достаточного учета других сторон может исказить вывод.

Б.Курашвили видит произошедшую в СССР катастрофу как конфликт между формациями — капитализмом и социализмом. Исходя из этого проводится и линия фронта, и расставляются актеры на политической сцене, определяются мотивы действий и дается характеристика деятелям. Правилен ли этот взгляд автора? Безусловно, да — ведь Горбачев с Явлинским, а затем Ельцин с Гайдаром осуществляют демонтаж всех систем СССР и России под знаменем восстановления «нормального» общественного строя — капитализма. И в этом ракурсе совершенно необходимо проанализировать все происходящее и возможное будущее. Это и делает Б.Курашвили.

На мой взгляд это, однако, недостаточно. Небывалая глубина кризиса и смертельный, безжалостный характер проекта «реформ» определяются тем, что «формационный» конфликт в СССР неразрывно связаны с конфликтом «цивилизационным». Более того, я считаю, что главной является именно цель полного уничтожения специфической российской цивилизации, возродившейся после 1905-1917 гг. в облике СССР. Причем стоит задача такого уничтожения, чтобы ни в одной общественной структуре, вплоть до поликлиники или детского сада, не осталось гена этой цивилизации (для простоты реформаторы называют это «геном коммунизма»). В достижении этой цели формационный сдвиг (реставрация капитализма) есть лишь средство. Удар русофобской мировой элиты совершается руками наших же российских наемников, а в качестве платы им отдается национальное богатство страны — им обещано, что они станут ее буржуазией при новом порядке. Обещание лживое, ибо поставлено противоречивое условие: предварительно уничтожить производственный потенциал, то есть то, что и должно было бы превратиться в капитал. Но и так гонорары огромны, и наемники довольны. Если бы мировая элита решила позволить России построить здоровый, конвергированный с ее культурой и традициями капитализм (как в Китае), Горбачеву и Ельцину ни в коем случае не разрешили бы организовать революцию, тем более криминальную.

На мой взгляд, и «холодная война» была война цивилизаций, а не идеологий (тем более если речь идет о марксизме, которым Запад и сегодня пропитан сильнее, чем наши коммунисты). Но если так, то это резко меняет и анализ послевоенной истории, и суть происходящего, и условия будущего. Б.П.Курашвили в своей книге этой стороны дела по сути не учитывает, ограничиваясь проблемой заинтересованности Запада в ресурсах России. Поэтому и нынешняя, и будущая действительность предстает у него более благоприятной, чем, по-моему, является — «откупиться» нам не удастся. Хотелось бы мне ошибиться.

Второе мое замечание в том, что методология анализа излишне механистична. Исторический процесс представляется детерминированным объективными законами. Есть объективные предпосылки для «нового социализма» — они пробьют себе дорогу даже без компартии нового типа. Если широкие массы трудящихся объективно заинтересованы в обновленной общественной собственности (самоуправляемые народные или кооперативные предприятия), то они одолеют, рано или поздно, наступление реставраторов капитализма. На мой взгляд, реальность гораздо более нелинейна и неравновесна. Очень небольшие компоненты социальной структуры могут запускать и поддерживать процессы, идущие против всех объективных интересов и закономерностей. Могут отключать даже, казалось бы, глубоко заложенные в человеке моральные нормы. Война (и еще больше блокада) в Ираке и подготовленный в той же концептуальной схеме расстрел Дома Советов были очень важными экспериментами над средним человеком.

Проект «нового социализма» Б.П.Курашвили во многом исходит из презумпции «разумного эгоизма» трудящихся. Но разумность человека, а тем более крупных социальных групп — в значительной мере есть гуманистический миф. В течение пяти лет мы наблюдаем не просто неразумное, но абсурдно самоубийственное поведение больших масс населения и даже народов в СССР. Что разумного было в эгоизме грузин, своими руками разрушавших свою цветущую страну? Какими объективными законами объяснить фатальное влияние на целый народ кучки параноиков и проходимцев? Да, идеологический угар рассеивается — но не под контролем ли той же системы оболванивания? До изощренных методов и схем она еще и не доходила, не надо было. Но ведь эту систему контролирует и обслуживает ничтожная по количеству социальная группа.

Вот пример преувеличения роли «объективных факторов». Автор пишет: «действительной опасности полномасштабной гражданской войны сейчас нет, так как у властей не имеется массовой опоры». Современная гражданская война разжигается и даже длительное время ведется без всякой массовой опоры ничтожными контингентами. А дальше маховик раскручивается благодаря пролитой крови. Гражданские войны в Ливане и Шри Ланке были «созданы» почти как в лаборатории. Ресурсов для этого у власти более чем достаточно, и в крайней ситуации она на эту меру, видимо, пойдет. Радикальные авантюристы даже могут интернационализовать войну: разве нужна массовая социальная поддержка, чтобы нанести бомбовый удар по Грозному? Никакими объективными законами не оправдана и война в Югославии, она также «создана» горсткой политиков, направляемых мировой закулисой. Ситуация, в которой придется действовать оппозиции, а тем более патриотическому правительству, если оно придет к власти, гораздо сложнее, чем это представлено в книге.

На мой взгляд, ограниченность модели («формационный конфликт») во многом объясняет и однобокость оценки лидеров КПРФ. Я считаю, что нечеткость их позиции связана с тем, что они перегибают палку с другого конца и видят в нынешней катастрофе почти исключительно цивилизационный конфликт. Сегодня, считают они, надо отстоять российскую державу, хотя бы и уступив социальное поле «патриотическим предпринимателям». Поэтому они — государственники (хотя как можно быть таковыми в государстве Ельцина?). Если так, то дело не в соглашательстве, а в фатальной ошибке. Эта ошибка опаснее, чем ограниченность модели Б.П.Курашвили. В его модели спасение российской цивилизации предусмотрено неявно и автоматически при восстановлении структур общества (как, впрочем, это было и в мобилизационном проекте сталинизма, который пользовался марксистской фразеологией, а по сути и был державным проектом).

Иное дело — иллюзии «патриотов». Социальный сдвиг («реставрация капитализма») есть средство разрушения России, это не цель, а оружие Гайдара, которого снедают страсти сродни религиозным. Разделить два конфликта нельзя. России капиталистической на земном шаре не будет, ибо условием ее возникновения является ее «раскрытие» Западу. Точно так же, не было бы Японии капиталистической, если бы она «вернулась в цивилизацию», перестала быть императорской и самурайской. Это вытекает из самой сути евроцентризма. Сегодня сдать социализм как приемлемую плату за сохранение «державы» — это то же, что попытаться сдать Сталина и коммунистов в 1941 году (или реакционное самодержавие в 1812 году). Я надеюсь, что до понимания этого факта лидеры КПРФ просто еще не дошли, но дойдут.

1994

Не упустить шанс

Трудно найти в истории другую великую идею, которая сыграла бы столь противоречивую роль в судьбе народа, как коммунистическая идея в России. С ней нация была спасена и собрана в кулак для ответа на самый страшный вызов истории — вызов отставания и вызов войны. С ней же нации наносились тяжелые травмы и ее же порождение завело сегодня Россию в смертельную яму. И опять история дает коммунистам шанс сослужить важную службу своим народам и всему человечеству, но, похоже, они этот шанс упускают.

В первый раз знамя коммунизма, поднятое в России, помогло спасти многообразие цивилизаций и культур, переломить гибельную для планеты экспансию «мирового порядка» Запада. После 1917 г. встала на ноги Азия, а после Победы рухнула и вся колониальная система. Даже оккупированной Японии спастись от вестернизации помогла победа китайских коммунистов.

Почему же на сто лет коммунизм дал такой мощный импульс? Почему в 1917 крошечная партия большевиков смогла, как ясновидец, дать верные ориентиры и слова, чтобы организовать бурлящий людской океан на спасение страны — и неизбежные при этом жертвы окупились? Ведь не было у них ни телевидения, ни мощного аппарата. И вовсе их слова не были самыми яростными — куда им до эсеров и анархистов.

Думаю, потому, что Ленин, вслед за Марксом, строил политику на прочном, стоящем огромного труда основании — самом продвинутом для того момента научном осмыслении мира и человека. Как ни странно это звучит, но не было бы СССР, если бы Ленин не написал «Материализм и эмпириокритицизм». Если бы не обдумывали большевики суть кризиса физической картины мира и гносеологические идеи Маха. Если бы Энгельс не включил, в отличие от всех других течений, теоретическую борьбу как исходный элемент всей системы борьбы трудящихся.

Маркс совершил огромный шаг вперед в осмыслении западного капитализма, дополнив модель Адама Смита тем, что внесла нового в картину мира наука его времени: термодинамикой Карно и Клаузиуса и эволюционизмом Дарвина. Огромный прорыв от механицизма ньютоновской картины, на которой строил политэкономию Адам Смит. Ленин прочувствовал углубление кризиса индустриализма через пессимизм идеи о тепловой смерти Вселенной и идеализм Маха — и потому, переходя на почву крестьянской России, смог преодолеть марксизм, самую развитую теорию индустриализма. Хотя и было это марксисту Ленину очень трудно, он шел к Чаянову. Его включение крестьянина в модель коммунизма было не отступлением к аграрной цивилизации, как у народников, а первой брешью в постиндустриализм. На том вытянули и индустриализацию, и войну, хотя впоследствии Либерман да Аганбегян с Заславской сумели нам эту брешь замуровать.

Запад на этом пути тоже потерпел поражение: Кейнс преодолевал индустриализм для западного раскрестьяненного общества, дал ему базу для достижения социального мира, но Фридман и фон Хайек под лозунгами свободы и монетаризма мобилизовали собственника (в каждом западном человеке) и организовали мощное контрнаступление тэтчеризма и рейганомики. С неизбежной приправой в виде бомбардировок Ирака, войны в Югославии и появлением мирового жандарма.

Неолиберализм — это откат к механицизму Ньютона, к фундаментализму архаичного капитализма, который сегодня отрицает все то научное знание о мире и человеке, которое разум накопил за 200 лет. Это — страусиное разрешение того кризиса Запада, который порожден именно революционными изменениями в научной картине мира. Ведь в известном смысле мы опять вернулись к геоцентризму — тому представлению о Вселенной, которое было до Коперника. Люди почувствовали, что жизнь — уникальное явление, ее, похоже, нет в других мирах, и она может быть уничтожена самим человеком. Земля опять в центре Вселенной. Коммунисты оказались к этому не готовы — так же, как социал-демократы и либералы.

Почему же я сказал, что история дала коммунистам второй шанс? Потому, что их отстранили от власти, от того положения, в котором «сила есть — ума не надо». Они сегодня, как и большевики после 1905 года, могут учиться и думать, хотя и не в тюрьмах. А почему я думаю, что этот шанс упускают? Потому, что ни учиться, ни думать не хотят. А хотят бороться — но не за письменным столом и в аудитории (теоретическая борьба), и не в рабочей курилке или забастовочном комитете (экономическая борьба) — а за столами президиумов (политическая суета). Тасуют замусоленную колоду слов и понятий, лишь сдобрив эту колоду соборностью да геополитикой — но это сети дырявые, души человеков уловить не могут.

Долго не требовалась коммунистам философская мысль — «Сталин думал за нас», все заменяла сила государства СССР. На этой силе паразитировала и гирлянда европейских компартий (да, похоже, и все европейские левые, включая социал-демократов). Тихонько копал ходы крот антикоммунизма, прокопал до кабинета генсека, уселся в кресло, раздулся до невероятных размеров пиджака президента СССР — а компартии всего мира только моргали. Но теперь-то пора начать думать и не очень-то надеяться на множество маленьких генсеков. Сколько-то месяцев еще осталось.

И первый вопрос — об идеологии. Ведь из 17 млн. членов КПСС мало кто возвращается под это знамя. Ибо никто им не сказал внятно: что такое коммунистическая идея сегодня, в момент кризиса, что она будет означать завтра в двух разных случаях — если Россия выживет как страна, и если ее удастся размолоть и превратить в колонию. Все это — совершенно разные ситуации. И вот вожди начали спешно сочинять идеологии, иной раз даже нанимают для этого бойких писак за небольшой гонорар — выдай мне идеологию к следующему вторнику. И не только написать «Материализм и эмпириокритицизм» не могут, это естественно, но уже и прочитать ничего подобного не хотят. Конечно, и у либералов не лучше, но им-то теперь думать не надо, у них генералы Ерин и Грачев есть.

Идеологии возникают только на фундаменте нового, более реалистичного видения нынешнего мира и нынешнего человека. Маркс и Ленин дали нам мощный метод для такого анализа — а мы его выплюнули и занялись сочинительством. Почему же так сильна идеология, которая улавливает новую картину мира? Потому, что главный аргумент лозунгов и призывов прост: «так устроен мир!». И человек верит именно тем лозунгам, которые отвечают его интуитивному представлению о том, как устроен мир, что достижимо и что хорошо в этом мире.

И выходит, что сегодня настоящий марксист это тот, кто «преодолевает» марксизм. Зерно будет жить, только если умрет.

Наши же марксисты-ортодоксы пытаются законсервировать зерно, не дать ему умереть и превратиться в колос. Они возвращаются к терминологии классовой борьбы — благо эксплуататоры вроде бы появились. Они делают то же, что неолибералы, только став на сторону труда против капитала — ходят по кругу классической политэкономии. Но эта политэкономия, даже развитая Марксом, прекрасно объясняя важные черты западного капитализма, искажала суть и русского, и тем более советского хозяйства — не для этой системы она была создана. Чаянов писал: «Экономическая теоpия совpеменного капиталистического общества пpедставляет собой сложную систему неpазpывно связанных между собой категоpий (цена, капитал, заpаботная плата, пpоцент на капитал, земельная pента), котоpые взаимно детеpминиpуются и находятся в функциональной зависимости дpуг от дpуга. И если какое либо звено из этой системы выпадает, то pушится все здание, ибо в отсутствие хотя бы одной из таких экономических категоpий все пpочие теpяют пpисущий им смысл и содеpжание и не поддаются более даже количественному опpеделению». Чаянов это знал как ученый, а «совок» это осознает здравым смыслом — и не верит нынешним марксистам.

Сегодня сама картина мира изменилась — мир оказался замкнут и мал. Человек явно не успевает, как надеялся, вынести электростанции в космос и качать оттуда даровую энергию, а океан и атмосфера уже не вмещают загрязнения. Марксизм же исходил из представлении о неисчерпаемости Природы. Взяв у Карно идею цикла тепловой машины и построив свою теорию циклов воспроизводства, Маркс, как и Карно, не включил в свою модель топку и трубу — ту часть политэкономической «машины», где сжигается топливо и образуется дым и копоть. Тогда это не требовалось. Но сейчас без этой части вся модель абсолютно непригодна. Ну кого же может сегодня увлечь явно негодная модель? Но вместо того, чтобы сделать новый шаг, освоить Вернадского и Чаянова, привести идеологию в соответствие с уже осознанной реальностью физического мира, коммунисты откатываются к середине XIX века. Это — тот марксизм, от которого открещивался сам Маркс.

Рушится сам «закон стоимости» — ключевая абстракция Маркса. А ведь именно взывая к этой вбитой в наши головы догме и увлекли народ сладкоголосые сирены рыночной утопии. Ведь как рассуждал советский человек? Рынок — это закон эквивалентного обмена, по стоимости, без обмана. Ну, пусть приватизируют мой завод, наймусь я к капиталисту, хоть бы и иностранному — так он честно отдаст мне заработанное. А сейчас у меня отбирает государство, номенклатура ненасытная, всякие повороты рек на мои кровные устраивает. Но ведь этот эквивалентный обмен, это «деньги-товар-деньги» было мифом уже во времена Маркса! Отношения на рынке между метрополией и колонией уже тогда были резко неэквивалентными — и этот дисбаланс поддерживался канонерками да массовыми расстрелами. Но ведь без колоний, а теперь без «третьего мира» Запад в принципе не может существовать. Запад и возник как фурункул на человечестве, как прекрасный тропический цветок-паразит. И ведь эта неэквивалентность исключительно быстро растет. «Третий мир» выдает на гора все больше сырья, сельхозпродуктов, а теперь и удобрений, химикатов, машин — а нищает. Соотношение доходов 20 проц. самой богатой части населения Земли к 20 проц. самой бедной было 30:1 в 1960 г., 45:1 в 1980 и 59:1 в 1989. Цены на рижском рынке диктует наша скромная мафия, а цены в мире — политическая мафия «семерки». И все решает сила. Чехи работают получше испанцев, а цену рабочей силы, когда они «открылись» Западу, им установили почти в 5 раз меньше. Полякам в среднем положили 0,85 долл. в час, а в Тунисе, которому до Польши еще развиваться и развиваться, 2,54 доллара. А о наших высококлассных рабочих и говорить не приходится. Где здесь закон стоимости?

Да есть ли этот закон, если сегодня 2/3 стоимости товара — это сырье и энергия. Но они же не производятся, а извлекаются. Их стоимость — это лишь труд на извлечение (да затраты на подкуп элиты, хоть арабской, хоть российской). Теория стоимости, не учитывающая реальную ценность ресурсов (например, нефти) для человечества, кое как могла приниматься, пока казалось, что кладовые земли неисчерпаемы. Но сейчас-то все изменилось, и когда Россия сбросила железный занавес, к ней не купец идет, а пес-рыцарь в кафтане купца. Неужели опыт Мексики и Бразилии ничему не учит? Потому-то там и шарахнулись от марксизма к маоизму.

Игнорирует закон стоимости и ключевую для нас проблему «взаимодействия с будущим» — с поколениями, которые еще не могут участвовать ни в рыночном обмене, ни в выборах, ни в приватизации. Рыночные механизмы в принципе отрицают обмен любыми стоимостями с будущими поколениями, поскольку они, не имея возможности присутствовать на рынке, не обладают свойствами покупателя и не могут гарантировать эквивалентность обмена. Но ведь это — отказ от российского понятия «народ», подрыв важной основы нашей цивилизации.

Да и рыночный обмен с современниками марксизм искажает сегодня в неприемлемой степени. Он идеализирует акт обмена, учитывая лишь движение потребительных стоимостей (товаров). А что происходит с «антитоварами» (по выражению М.К.Берестенко)? С отрицательными стоимостями, которые всегда, как тень товара, образуются в ходе производства? Если бы действовал закон эквивалентного обмена стоимостями, то продавец «антитовара» должен был бы выплачивать покупателю эквивалент его «антистоимости». Вот тогда категории прибыли и цены отражали бы реальность. Но на деле-то этого нет! Антитовар или навязывается, без всякого возмещения ущерба, всему человечеству (например, «парниковый эффект»), или навязывается слабым — вроде захоронения отходов в Лесото или России. Но марксистская политэкономия этого не учитывает — и совершенно чудовищным образом завышает эффективность экономики капитализма. А наш бедный инженер, напичканный обрывками марксизма, этим завышенным оценкам поверил и сам полез в петлю. Но хоть сегодня-то надо в этом разобраться!

Наконец, надо же трезво оценивать культурные ограничения каждой теории. Марксизм вскормлен культурой западного общества, фоном которой был и остается евроцентризм. Это — убежденность в том, что Запад есть единственная «правильная» цивилизация, а все остальные просто отстали. Приложение к России любой идеологии и политики, проникнутой евроцентризмом — будь то марксизм в начале века или либерализм сегодня, означает страшные травмы и разрушения. То, что маpксизм в его тpактовке истоpии, человека и общества отpажал основные постулаты и мифы евpоцентpизма — почти не тpебует доказательства (но это отдельная большая тема). Это — упpек не Маpксу, а маpксистам. Уважающий и почитающий Маркса африканский философ и ученый Самиp Амин отмечает: «Несмотpя на пpедостоpожности Маpкса, маpксизм также подвеpгся влиянию господствующей культуpы и оказался в фаpватеpе евpоцентpизма. Евpоцентpистская интеpпpетация маpксизма, сводящая на нет его унивеpсалистский pазмах, не только возможна, но даже, пожалуй, доминиpует. Эта евpоцентpистская веpсия выходит наpужу в известном тезисе об „азиатском способе пpоизводства“ и о „двух путях“: откpытом евpопейском пути, пpиводящем к капитализму, и блокиpованном азиатском пути».

Можно ли, взяв марксизм за один из культурных корней, развить российскую социальную философию коммунизма? Конечно — для этого вся наша история создала мощную базу. И этого от нас и ожидало все мировое освободительное движение, когда началась перестройка. Не получилось. Так давайте этим заниматься сегодня, когда не отягощены коммунисты властью. И в этом — не предательство марксизма-ленинизма, а именно выполнение главного завета великих мыслителей и тружеников.

1994

Когда человек глупее муравья

Первым условием успешной революции (любого толка) является отщепление активной части общества от государства. Это удалось за полвека подготовки революции 1905-1917 гг. в России. «В безрелигиозном отщепенстве от государства русской интеллигенции — ключ к пониманию пережитой и переживаемой нами революции», — писал в пророческой книге «Вехи» П.Б.Струве.

Тогда всей интеллигенцией овладела одна мысль — «последним пинком раздавить гадину», Российское государство. В.Розанов пишет в дневнике в 1912 г.: «Прочел в „Русск. Вед.“ просто захлебывающуюся от радости статью по поводу натолкнувшейся на камни возле Гельсингфорса миноноски… Да что там миноноска: разве не ликовало все общество и печать, когда нас били при Цусиме, Шахэ, Мукдене?».

То же самое мы видели в перестройке, когда стояла задача разрушить советское государство как основу советского строя. Поднимите сегодня подписку «Огонька», «Столицы», «Московского комсомольца» тех лет — та же захлебывающаяся радость по поводу любой аварии, любого инцидента.

Под огнем оказались все части государства — от хозяйственных органов, ВПК, армии и милиции до системы школьного образования и детских домов. Л.Баткин, призывая в книге-манифесте «Иного не дано» к «максимальному разгосударствлению советской жизни», задает риторические вопросы: «Зачем министр крестьянину — колхознику, кооператору, артельщику, единоличнику?.. Зачем министр заводу?.. Зачем ученым в Академии наук — сама эта Академия, ставшая натуральным министерством?». В лозунге «Не нужен министр заводу!» — формула колоссального по масштабам разжижения общества, превращения России в безгосударственное, бесструктурное образование, которое долго существовать не может.

Интеллигенцию соблазнили на отщепенство от государства лозунгами демократии и свободы. Соблазнили подпилить сук, на котором интеллигенция сидела. Подумать только, Академия наук стала чуть не главным объектом атаки ученых-демократов! Ведь даже в 1992 г., когда удушение Академии стало свершившимся фактом, доктор наук Вяч.Иванов пишет в «Независимой газете»: «У нас осталась тяжелая и нерешаемая проблема — Академия наук. Вот что мне, депутату от академии, абсолютно не удалось сделать — так это изменить ситуацию, которая здесь сложилась. Академия по-прежнему остается одним из наиболее реакционных заведений». Этот филолог и депутат считает себя вправе уничтожать, оправдываясь идеологической чушью («реакционность»!), ядро всей русской науки, которое вовсе не он создавал. Академию наук, около которой в 1918 году Ленин запретил большевикам «озорничать». Рукоплещите «демократам», русские интеллигенты!

Но визги интеллигентов, конечно, недостаточны для свержения империй, если не удается заразить отщепенством массы. Правда, в этом всегда помогает и само государство — часть бюрократии в моменты кризисов ошибается, часть тупеет, часть активно создает хаос, надеясь поживиться. Русскую революцию Столыпин готовил в гораздо большей степени, чем большевики. Своими военно-полевыми судами, «столыпинским вагоном» и поголовными порками целых деревень он добился небывалого — отщепенства даже крестьян. Сход крестьян одной из волостей Курской губернии в июле 1906 г. постановил: «Мы полагаем, что в настоящее время глупо было бы платить подати, поставлять рекрут и признавать какое-либо начальство — ведь это все лишь к нашему вреду ведется».

Но вернемся в наши дни. Отщепенства крестьян от советского государства бесы перестройки не добились, как ни прыгали. Но в среде рабочих успех был. Каковы же были главные идеи-вирусы? Ведь к тайным страданиям Шостаковича и голодовке академика Сахарова рабочие отнеслись равнодушно — на мякине демократии их провести не удалось.

О том, каким образом советское государство реально оттолкнуло и даже озлобило значительную часть рабочих — особый разговор, и жаль, что мы никак к нему не подберемся. Но, взвешивая этот «объективный фактор», я прихожу к выводу, что он не смог бы стать решающим, если бы не был раздут, преувеличен в мозгу людей с помощью какой-то «бесспорной» идеи. Корни отщепенства рабочих — идеологические.

И здесь опять, рискуя вызвать возмущение уважаемых мною людей, я вынужден сказать, что главным троянским конем для ввода ложных идей в среду рабочих был марксизм. Упрощенный, понятный, соблазнительный, с Марксом мало общего имеющий. Этот «марксизм» был создан очень разношерстной публикой, которую объединяла лишь ненависть к советской «империи» — троцкистами, югославскими «обновленцами», нашими демократами сахаровского призыва.

Ключевыми понятиями этого «учения» были эксплуатация и прибавочная стоимость. Объектом эксплуатации были названы советские рабочие, эксплуататором — советское государство. Если требовалась совсем уж «марксистская», классовая трактовка, то пожалуйста, и класс был наготове — номенклатура.

Начиная с 60-х годов в нашей «теневой» общественной мысли идея о том, что государство эксплуатирует рабочих, изымая их прибавочный продукт, укрепилась как нечто очевидное. Отсюда вывод: сохранять советский строй — не в интересах рабочих. Этот строй — хуже «цивилизованного» капитализма. Возьмите труды марксиста, философа и профессора МГУ А.Бутенко. Сегодня, в 1996 г. он пишет об СССР: «Ни один уважающий себя социолог или политолог никогда не назовет социализмом строй, в котором и средства производства, и политическая власть отчуждены от трудящихся. Никакого социализма: ни гуманного, ни демократического, ни с человеческим лицом, ни без него, ни зрелого, ни недозрелого у нас никогда не было». Почему? Потому что «по самой своей природе бюрократия не может предоставить трудящимся свободу от угнетения и связанных с ним новых форм эксплуатации, процветающих при казарменном псевдосоциализме с его огосударствлением средств производства».

Здесь антисоветизм доведен до степени тоталитаризма: бюрократия, т.е. государство, по самой своей природе — эксплуататор! Вообще говоря, это уже не только антисоветизм, а полная, доходящая до абсурда антигосударственность. Ведь никакое государство не может выполнять своих задач, не изымая у граждан части продукта их труда. Что же, все это — ненавистная эксплуатация? И жена, берущая у мужа получку на расходы — эксплуататор? Это же чушь под видом марксизма. Откуда у нее растут ноги, да еще такие длинные?

Давайте вспоминать азы. Любое общество, не только человеческое, а даже и муравьев, живет и защищает своих членов благодаря организации и разделению «труда». Иными словами, в обществе всегда у «рабочих» изымается и перераспределяется часть их продукта (например, боевым муравьям). У людей издревле существовало два способа изъятия — через рынок и через повинность. Под повинностью понимается любое отчуждение части продукта, которое не возмещается через рыночный обмен. Когда сын кормит старуху-мать, он выполняет сыновнюю повинность, а движет им любовь и чувство долга. Есть ли здесь эксплуатация человека человеком? Для Бутенко — да, есть (хотя он и не говорит, что мать следовало бы убить).

На деле эксплуатация как изъятие прибавочной стоимости есть понятие, имеющее смысл только при наличии рынка рабочей силы. Только когда есть акт купли-продажи: я тебе рабочую силу, ты мне — ее рыночную цену. И суть эксплуатации в том, что моя рабочая сила производит прибавочную стоимость, которую присваивает покупатель — владелец капитала («капитал — это насос, который выкачивает из массы рабочих прибавочную стоимость»).

Когда же может состояться акт купли-продажи рабочей силы? Когда она превращается в товар? Только когда человек становится свободным индивидом и получает в частную собственность свое тело — когда он неделим (атом, индивидуум). Ни в семье, ни в обществах с сильными общинными связями этого условия нет. В марксистском понимании к таким случаям понятие эксплуатации вообще неприменимо. Потому-то Маркс назвал производственные отношения в таких обществах «азиатским способом производства». Здесь изъятие прибавочного продукта не замаскировано куплей-продажей, и Маркс называл такие внеэкономические отношения «прозрачными». Сам Маркс в конце жизни все больше интересовался азиатским способом производства и общиной (в том числе русской), но развить свои мысли не успел — и мы вульгаризировали и приспособили к себе те понятия, которые были развиты в приложении именно к рыночному обществу.

Чаянов старался показать, что все категории политэкономии меняют свой смысл, если в системе отсутствует хоть одна из них. Уже к батраку в крестьянском дворе понятие эксплуатации применимо не вполне — батрак «принимается в семью». Во время переписей в России было много путаницы именно потому, что батраков записывали как членов семьи — таковыми крестьяне считали всех, кто ест за одним столом.

Общества, где прибавочный продукт перераспределяется через повинности, могут быть экономически очень эффективными. Но не будем об этом спорить. Важнее заметить, что порой вся система таких отношений рушится просто от внедрения купли-продажи. Описан такой случай: была в Южной Америке процветающая (насколько возможно) индейская община. Люди охотно и весело сообща работали, строили дороги, школу, жилища друг другу. Приехали протестантские миссионеры и восхитились. Только, говорят, одно неправильно: нельзя работать бесплатно, каждый труд должен быть оплачен. И убедили! Теперь касик (староста) получил «бюджет» и, сзывая людей на общие работы, платил им. И люди перестали участвовать в таких работах, всем казалось, что касик недоплачивает. Социологи, наблюдавшие за этим случаем, были поражены, как быстро все пришло в запустение и как быстро спились жители этих деревенек.

У советского государства с рабочими были во многом внеэкономические отношения. «От каждого — по способности!» — это принцип повинности, а не рынка. Все было «прозрачно»: государство изымало прибавочный продукт, а то и часть необходимого — возвращая это на уравнительной основе через общественные фонды (образование, врач, жилье, низкие цены и др.).

Была ли здесь эксплуатация? Только в вульгарном смысле слова, как ругательство. Не более, чем в семье (потому и государство было патерналистским, от слова патер — отец). Ведь сами же идеологи перестройки ругали рабочих «иждивенцами» — но кто же эксплуатирует иждивенца! Его кормят за свой счет.

Бессмысленно называть советский строй и госкапитализмом, ибо капитализм — это прежде всего свободный рынок труда и капиталов. Не было его в СССР. Напротив, госпредприятие где-нибудь в Англии есть капиталистическое, т.к. участвует, наравне с другими капиталистами, на рынке. Только прибыль обращает в казну. Государство «подрабатывает» как предприниматель.

Рабочие легко приняли лже-марксистскую формулу их эксплуатации государством потому, что все слова были знакомыми и грели душу — приятно, когда тебя жалеют. А кроме того, сама идиотская советская пропаганда внушила, что мы вот-вот будем потреблять сосисок и магнитофонов больше, чем в США. А раз не больше, значит, нас эксплуатируют. Кто? Государство.

Наверное, советское государство могло оставлять людям больше сосисок и магнитофонов. Но оно находилось в состоянии войны, пусть холодной. Это все как будто забыли (скоро вспомнят, уже начинает припекать). Поэтому главнейшей своей обязанностью государство-отец считало защиту граждан. Хоть вне, хоть внутри. И на это изымало «прибавочный продукт». В СССР было бы дикостью даже помыслить, чтобы какой-то «серый волк» из Иордании свободно ходил по русскому городу с автоматом и стрелял в русских людей. А сегодня мы это видим — и бессильны. В Ростове юноша мог всю ночь гулять с девушкой — потому что его защищало государство. Но юноша этого не понял и вырос избалованным, неблагодарным человеком.

Если откровенно, то эту защитную роль советского государства больше всего и ненавидели марксисты-антисоветчики. Вот как А.Бутенко называет советский строй в период предвоенной индустриализации: «казарменный псевдосоциализм с его тупиковой мобилизационной экономикой». Тупиковой мобилизационной! Повернулся же язык так соединить два слова. Был ли на фронте его отец?

Как мы знаем, все эти блага — безопасность и защиту, независимость страны и сытость ребенка, университет для сына и отдых в Крыму — рабочие высоко не ставили. Они совершенно равнодушно восприняли приватизацию — изъятие собственности у государства и передачу ее Боровому и Бендукидзе. При опросах обычным ответом был: «Мне все равно, работать на частника или на государство, лишь бы платили хорошо». Так что жаловаться ни на кого не приходится — получили именно то, что должны были получить. Теперь выходят с гордым лозунгом: «Дай поесть!».

Поразительно, что еще и сегодня не усомнились в тех понятиях и идеях, с помощью которых такую массу народа лишили здравого смысла. Более того, опять на заводах появились кружки политграмоты, и опять они читают худосочное изложение Маркса. И в накаленной атмосфере лепят вульгарные формулы совсем уж невпопад — кто-то, видно, подсказывает. Уже в мастере и начальнике цеха, а то и более квалифицированном товарище видят «классового врага»! Пишет один читатель, инженер с завода: «Мне, получающему 380 тыс. руб., люди, чей заработок выше даже при простоях производства, бросают в лицо: „все инженеры живут за счет нашего прибавочного продукта, пусть нам отдадут эти деньги!“. И цитируют при этом… Маркса! Мне толкуют о классовой борьбе… со мной!».

В этом — самый большой провал советской системы. Ее врагам удалось натравить рабочих на государство. А теперь, почти не меняя набора своих лживых идей, враги народов России натравливают рабочих на их же товарищей. Значит, много еще горя придется пережить, пока люди протрезвеют.

1996

Заминированная теория

Вот загадка конца XX веха. Запад и «полузападная» Россия переживают глубокий кризис, под сомнение поставлены сами основы цивилизации, но нет тяги к теоретическому осмыслению кризиса. Даже к мало-мальски строгому его описанию. Обществоведы вообще куда-то попрятались или бесстыдно прислуживают политикам, а если кто и заговорит, как было на конференции ООН «Рио-92», то замолкает на полуфразе, будто поперхнувшись. Ну ладно Запад, у них колбаса есть, они ее жуют, а после нее хоть потоп. А русские-то что же? Ведь над нами поставили колоссальный эксперимент, из него опять надо чему-то научить весь мир. А мы и сами его не изучаем. Что же тогда постоянно поминать русскую духовность, осеняющую разум? Что осенять-то? Какие истины мы вынесли из десяти лет ломки? Опять одни загадки — как может жить человек на 6 долларов в месяц при ценах выше американских? Но и от загадок мало проку — Запад их разгадать не может, а мы молчим.

Основные интеллектуальные силы Москвы, все эти «видные философы и экономисты», переметнулись к «либералам». Должны были бы они заняться теорией — ведь у них концы с концами не вяжутся. К несчастью для России, это люди ужасно бессовестные, интеллектуально нечестные. В этом есть и вина КПСС, которая их прикармливала, но это уже неважно. Главное, что с ними нельзя говорить по делу, они продались и уповают лишь на Ерина1 и МВФ.

Были надежды, что теоретическую работу организует КПРФ, наследница самой «онаученной» политической культуры. Нет, бежит, как от ладана. Понять этого не могу. Вот я просмотрел свои статьи в нашей прессе, более полусотни. В половине из них — вопросы к воображаемому «генсеку». Пусть на уровне здравого смысла, но это вопросы, которые волнуют массу людей. По многим вопросам я высказал свои гипотезы — хоть что-то для начала. Полное молчание и ласковые улыбки. Никакого следа на идеологии партии эти мои вопросы и гипотезы не оставляют, но «читают с удовольствием». Удивляются и наши друзья, для которых СССР был светом в окошке.

Я был гостем на съезде КПРФ, ко мне подходили товарищи из зарубежных «испаноязычных» делегаций. Не сговариваясь, задавали один вопрос: «Как же все-таки понимать: КПРФ защищает еще не разрушенные основы советского строя или переходит к „борьбе за интересы трудящихся“? Разве не в этом суть момента?» Я мог только признать, что да, в этом суть момента, но ответа не знаю.

На мой взгляд, наша партийная мысль тяготеет к тому, чтобы вновь совершить принципиальную ошибку, которая во многом предопределила внутреннюю слабость КПСС и крушение СССР. Ведь он упал, как подкошенный, от щелчка. Весь мир так и стоит с открытым ртом. В какое же это место щелкнули? Но с этой слабостью неразрывно связана и неведомая сила. Ведь если люди могут жить на 6 долларов, то если же соберутся и начнут работать на развитие страны, а не на воров — разовьют мощность, которая потрясет мир. Выдерживая спад производства наполовину, выдерживая без бунта полугодовую задержку зарплаты, Россия одержала своеобразную победу над Западом. Только показав ему мизинец своих возможностей!

Покуда ВКП(б) опиралась именно на эти возможности, неважны были ошибки в теории, теория была мишурой (этого не понимают западные марксисты, критикующие сталинизм как теорию). Даже зверства прощались (хотя и запоминались). Но номенклатура поздней КПСС уже была не на высоте тайной силы, и ее источник иссяк (наоборот, стали возмущаться малейшими гадостями, всякое лыко в строку, да и старое припомнили). Теперь глубокие противоречия теории стали фатальными. Вульгарный лысый жулик смог все развалить. КПСС проявила полное отсутствие иммунитета к дешевым словам.

На мой взгляд, КПРФ стоит перед главным вопросом: что такое была Россия (СССР) и можно ли ее спасать (хотя бы и без СССР) через классовую борьбу «за интересы трудящихся»? В ответе на этот вопрос мысль наших лидеров, похоже, расщепляется. Они вроде и государственники, и вроде за класс рабочих и крестьян — и против революции. Квадратура круга! Но ведь нет нужды залезать в эту ловушку. Даже современный марксизм ее преодолел, а уж если привлечь более широкие знания — антропологию и этнологию, теорию цивилизаций, то и вовсе эта противоречивая формула не нужна.

Не была Россия классовым обществом — в ней лишь нарождались классы. Тем более классовым обществом не был СССР, там эти зародыши рассосались. И сила, и хрупкость России в том и заключались, что это была типично общинная цивилизация, но многонациональная (что увеличивало и силу, и хрупкость). Либералы отчаянно пытаются превратить ее в классовое общество по типу западного, иначе они вообще никому не нужны. Катастрофа происходит потому, что им сдуру принялись помогать многие, захотевшие стать «хоть шведами». Не получается. И вдруг КПРФ тоже подхватывает классовую идею — помогает с другого фланга.

Еще ошибка — стыдливые уступки «национальной буржуазии». По сути, отказ от социализма. Зачем? Ведь нет у нас еще буржуазии, зачем сдавать советский строй кучке воров? История показала: общинная цивилизация может реализовать потенциал развития, какой и не снился классовому обществу, в двух вариантах: капитализма (Япония) и социализма (СССР).

Перескок из социализма в капитализм без смены типа цивилизации в многонациональной стране если и возможен, то через тяжелые конфликты и войны, через распады и воссоединения. Думаю, даже в Китае переползание в капитализм проблематично.

Означает ли такое видение проблемы отказ от марксизма? Наоборот. Сам Маркс своим анализом рыночного общества показал, что у нас было «что-то не то». И сам же он признал, что можно идти к социализму через русскую общину. В момент кризиса начала века наши не успели в этом разобраться и подхватили готовую идеологию и лозунги марксизма в простейшем, классовом варианте, чем и заложили под СССР мину. Теперь мина взорвалась — а нам хоть бы что! Мы снова за старое?

Но давайте посмотрим, что говорят о классах и классовой борьбе современные историки-марксисты, изучавшие уже на базе нового знания страну классического капитализма — Англию. Они описали исключительно важный для нас процесс превращения общин в классы. Кстати, они ответили и на самый фундаментальный вопрос: существуют ли классы реально или это научная абстракция, введенная для анализа общества? Маркс, проникнутый духом науки ХVIII-ХIХ вв., которая видела в классах именно интеллектуальную конструкцию (что потом забыли), постулировал деление людей на классы по их отношению к собственности. Сделал он это сугубо для целей анализа политэкономии. Уже это, кстати, делало понятие класса почти не приложимым к советскому обществу, хозяйство которого совершенно не вписывалось в модель политэкономии. Но главное, мы и не задавались вопросом: класс — реальность или абстракция? Историки (особенно Э. Томпсон) изучили этот вопрос и пришли к выводу: в определенный исторический период классы — реальность!

Но они сделали две оговорки, которые именно для нас меняют все дело. Во-первых, цитирую: «Класс есть образование „экономическое“, но также и „культурное“ — невозможно дать теоретического приоритета ни одному аспекту над другим. В последней инстанции принадлежность к классу может определиться в равной степени посредством и культурных, и экономических форм». Во-вторых, классы образуются, стягивают людей на единой основе лишь в действии, а именно в классовой борьбе. Из реальной истории вытекает, что классовая борьба предшествует возникновению класса, а не наоборот. Он только в этой борьбе и складывается, «обретает сознание».

Если так, то в России к 1917-му была уже классовая борьба, но еще не сложилось антагонистических классов, еще не произошел раскол культур. В СССР закрылась брешь в отношениях собственности — и не было раскола в культуре (т. е. прежде всего в мировоззрении). Классовое сознание совсем растворилось — остались группы и слои, субкультуры, кое-где кланы. Потому беспочвенны упования на рабочий класс, который якобы должен был спасать социализм, выходить на улицы, объявлять всеобщую стачку и т. д. Не было рабочего класса. Признаки классовой борьбы — да, появились. Даже, пожалуй, пока групповой, а неклассовой (то летчики, то шахтеры). Сколько времени пройдет, пока из нее вырастет рабочий класс? Очень много — Россия столько не выдержит, ее сожрут. Ведь чтобы появился мощный класс, должна быть сломана общинная психология. А возможно ли это в православной стране — вопрос теоретически не решенный. Какие классы воюют за Сербию, где Запад проводит лабораторный эксперимент по удушению православной цивилизации? Никакие, ее спасают сербы как община. Потому-то и либеральная реформа типа гайдаровской там уже, видимо, не пройдет. А ведь Югославия нам урок: приняли схему МВФ — и сразу вспыхнула межобщинная распря.

В протестантской Англии и то формирование классов шло долго и с трудом, и вроде бы вполне классовая борьба в XVIII и даже XIX вв. на деле была борьбой общины против нового класса «патронов», отступивших от понятий правды. Томпсон предложил взятую из физики метафору: «поле социальных сил» — уже есть классовый конфликт, но еще нет классов. А ведь в той борьбе английские крестьяне и батраки проявили уже завидную организованность. По словам историка, они создали «антитеатр угрозы и восстания» с развитым символизмом: сожжением чучел, повешением сапога, световыми эффектами и молниеносными действиями толпы по устрашению хозяев и торговцев и разрушению машин до прибытия карателей — с тщательным исключением убийств. То есть даже весьма высокая культура классовой борьбы еще не означает наличия класса.

Надо ли нам ориентировать мысль и дело на помощь либералам в создании классового общества, чтобы когда-то в будущем рабочий класс экспроприировал буржуазию и начал восстановление страны? Я думаю, что не надо, да это и невозможно. Это — оборотная сторона рыночной утопии Гайдара. На этом пути лишь огромные страдания и угасание России.

Надо дать программу советским людям, таким, как они есть, — с их общинным мироощущением, призывая их не раскалываться на классы, а следовать понятиям правды, справедливости и любви к своей земле. И я не понимаю, почему эта программа не может быть «реставрационной». Нам говорят: ни в коем случае не назад, только вперед. Но не говорят, что это означает. Очень часто общество после революционной ломки восстанавливается именно в «реставрационной» программе, что не означает полного повторения прошлого — зачем оглуплять. Разве создание СССР не было реставрационной программой? А сталинизм — разве не восстановление важных основ русской государственности? Даже такая вроде бы буржуазная революция, как реформа Мэйдзи в Японии, была именно реставрацией того способа взаимодействия общин в имперской Японии, который деградировал в период феодализма.

Все это — большая и актуальная для нас тема, и пока наши партийные умы ее избегают, будут у нас все время маленькие, радующие успехи, а кот Васька все будет слушать думских ораторов и есть Россию.

1995

Не подорваться на собственной мине

На мою статью «Заминированная теория» пришло столько откликов, что нельзя идти дальше, не выяснив вопрос. Почти все писавшие со мной не согласны. Суть спора в том, что считать главным содержанием конфликта, назревшего в России. Мои оппоненты считают, что это типичный классовый конфликт: наемные работники (пролетарии) против возникшего у нас в ходе приватизации класса капиталистов. Если так, работает марксова теория классовой борьбы, и нечего тут мудрить. Надо получше читать классиков. Пока что классового сознания у рабочих маловато, но сама жизнь научит.

Я же считаю, что хотя нашу реальность и можно втиснуть в эту схему, смысл конфликта будет при этом искажен, линию фронта мы обозначим неправильно, начнем бить своих и дело загубим. Наш конфликт носит скорее характер холодной отечественной войны. Или, если угодно, войны этнической, при которой классовые различия если и есть, отступают на второй план. Кто же воюет? Народ «совков» (название условное, но понятное) против отщепившегося от него малого, но очень бодрого народа «новых русских». Поскольку на этом этапе «новые русские» захватили рычаги политической власти, СМИ и собственность (деньги), они силой и подкупом мобилизовали против нас армию из «соков» же — дело обычное. Это — доведенная до примитива суть моей схемы. Очевидно, что она выпадает из марксизма. Ничего страшного, марксизм — не религия, которая объясняет все на свете. Спасибо и за то важное, что марксизм объясняет вполне надежно — самую суть отношений труда с капиталом.

Каковы главные возражения в письмах? Кто-то исходит из чистой веры: не пытайтесь ревизовать учение марксизма, оно непобедимо, потому что верно. Веру я уважаю и спорить с ней не хочу. Я и марксизм не ревизую, а только утверждаю, что он к нашему случаю не применим. Какая же тут ревизия?

Многие отрицают мой тезис о том, что объектом войны стало советское общество как особая цивилизация, а не как классовое образование. Говорят: в СССР были классы, а уж в дореволюционной России тем более. Ведь отличались рабочие, крестьяне, помещики и т.д. Прямого отношения к моему тезису это не имеет: даже если народ и делится на классы, он может стать объектом войны как целое. В 1941 г. на нас напали немцы, а не немецкая буржуазия. И напали они не на рабочих, а на весь наш народ, классовые различия их абсолютно не интересовали.

Но все же этот аргумент важен для общих рассуждений. Конечно, любое общество, включая муравьев, имеет свою структуру, подразделяется на группы, выполняющие разные задачи. Но классы — понятие особое, и если мы хотим говорить об одном и том же, надо исходить из одного определения. До становления современного (гражданского) буржуазного общества люди делились именно по функциям, на сословия. Были крестьяне, ремесленники, дворяне, купцы и т.д. Сословия — как ткани общественного организма, очень специализированные, но взаимодействующие не в борьбе, а в сотрудничестве (хотя и в организме бывают воспаления и отторжения). Были между сословиями трения и потасовки, но это не была классовая борьба. Место каждого было определено традицией и законно — если он выполнял свою функцию. Дворяне произошли из дружины князя. Они не работали в поле, гарцевали на коне да охотились. Их кормили крестьяне, но появись враг — дворянин в седло и на битву, сложить голову за того же крестьянина. Потому-то Петр Гринев в «Капитанской дочке» уже с рождения был приписан к такому-то полку. И крестьяне бунтовали не против помещиков как класса, а против злых помещиков.

Все это здание рухнуло в Европе под ударами Реформации и буржуазной революции. Была сломана традиция и сам образ общества как семьи (с отцом-монархом). Ликвидирована старая законность, вытекающая из роли сословия — и устранены сами сословия. Все стало определяться собственностью, и общество резко упростилось, стало гражданским, составленным из равноправных граждан-индивидов. Быстро оно разделилось на две части: тех, кто потерял всякую собственность на средства производства, кроме своего тела (пролетарии), и тех, кто составил капитал и стал покупать чужую рабочую силу (буржуазия). Эти части и стали называться классами. К ним липла всякая мелочь, но это не так важно. Дольше всех этому сопротивлялось крестьянство, оно и было главным врагом современного общества, а вовсе не пролетарий. Равновесие (и развитие) классового общества определяется классовой борьбой, за порядком на ринге следит государство. Оно правовое, судит не по справедливости, а по закону, а законы вырываются в борьбе, через парламент.

Была ли Россия перед 1917 г. таким классовым обществом? Считаю, что нет. Да, капитализм развивался и разлагал сословия — но не разложил. Он отторгался всеми, включая самих капиталистов. Егор Булычев — вот русский капиталист. Третьяков и Мамонтов убежали в искусство, Савва Морозов финансировал революцию. А были Разуваевы и Колупаевы, которые богатели не как рачительные буржуа, а путем пожирания рохлей и ротозеев. О других сословиях и говорить нечего — все они, включая жандармов, и приготовили «революцию», которая на деле виделась как спасение от свинцовой мерзости общества индивидуумов и Колупаевых. Как избежала такой революции Япония? Там правящее сословие во главе с императором овладели процессом и в конце прошлого века разрушили обветшавшую феодальную структуру, реставрировав общинные отношения XI века. Они не впустили в страну ни протестантизм, ни западный капитализм, придушили своих Колупаевых и реализовали проект, который можно назвать «японским сталинизмом» — т.н. революцию Мэйдзи. Послали самураев и ремесленников учиться на промышленных предпринимателей, обобрали крестьян и заставили их идти на заводы рабочими — но с сохранением общинных отношений. Только теперь община крестьян стала персоналом завода, а самурай и его дружина — предпринимателем и дирекцией.

Возражают: ведь Ленин в книге «Развитие капитализма в России» показал… Ленин показал, скорее, развитие промышленности и социальное расслоение села. Это могло привести к классовому обществу, а привело к революции — и не после капитализма, а против него. Но главное, что и капитализм капитализму рознь. Маркс изучал капитализм в чистом виде, доведенный до абстракции (к нему ближе всех приблизились на Севере США в прошлом веке). В жизни же абстракция обрастает такими чертами (назовем их «культурой»), что в нестабильном состоянии, а тем более в условиях конфликта, эти реальные черты оказываются гораздо более важны, чем чистая политэкономическая суть. Когда мы говорим о реальности, надо мысленно взвесить важность всех этих черт. Я в своей статье излагаю мое «взвешивание», а мне в ответ — абстрактную теорию.

Вспоминая все, что мы знаем о революции и гражданской войне, я считаю, что классовый конфликт по Марксу не был в них главным. Ненависть буржуазии к старой России была лишь пусковым механизмом (февраль 1917), а потом заработала разожженная обида на крепостничество (крестьянский бунт), священная война за землю (реставрация общины), общая ненависть к плутократам, жиревшим на ненавистной войне, требование хлеба, за которым стоял гнев оскорбленного чувства справедливости. Разве это — классовая борьба? Это взрыв возмущения типичного сословного, а не гражданского общества. Большевики направили этот взрыв вперед, к утопии братской справедливости, но справедливости именно общинной, а не современной, которую воплощают социал-демократы Запада. Уже Ленин от Маркса далеко ушел — для того крестьяне были исчезающим реликтом старого мира и неизбежно делились на буржуа и пролетария (фермер и рабочий). А о Мао Цзедуне и говорить нечего, он еще дальше пошел в приспособлении марксизма к жизни крестьянского Китая.

Поэтому мне кажется не очень веским и этот аргумент: ведь красные воевали под знаменем марксизма и победили, надо бы нам и теперь так. Аргумент, по-моему, неверен. Знамя (идеология) подбирается в момент конфликта так, чтобы самым простым образом обозначить врага и доказать, что он — чужой, нарушивший человеческие нормы. Правильно создать образ врага — половина дела в войне. Ошибки же бывают фатальны. В гражданскую войну все участники создали очень расширенные и расплывчатые образы врага — и крушили направо и налево. Где была та буржуазия, против которой якобы воевали красные? В войсках Корнилова? Да нет, она была распределена почти равномерно по обе стороны (в виде офицерства). А зеленые, войдя в город, первым делом расстреливали телеграфиста — носителя наступающей на село цивилизации.

Сегодня мы видим, как радикальные движения подбирают знамена, к которым вообще никакого отношения не имеют. В Боснии сепаратисты назвали себя мусульманами и начали войну против сербов. Но еще три года назад там практикующих мусульман вообще не было, Корана эти боевики в руках не держали. А кто такие алжирские «фундаменталисты», которые даже победили на выборах, а теперь начали страшную гражданскую войну? В основном, мелкобуржуазная интеллигенция, поднявшая исламское знамя из чисто политических расчетов, как единственное подходящее. Марксизм был воспринят массой красных в России в исключительно упрощенном и даже искаженном виде. Можно ли желать повторения этого опыта? Только в самом последнем, худшем случае — если из-за беспомощности оппозиции народ доведут уже до полного обнищания и ненависти. Тогда всякий богатый может быть назван буржуем и, автоматически, врагом народа. Все повторится, но в худшем варианте.

Но дело не в политическом расчете, о нем позже. Я вижу, что схема классовой борьбы для нас пока что просто не верна. Та группа, которая захватила общественную собственность, еще не стала буржуазией (хотя часть этой группы пытается ею стать). Многие считают, что вор и капиталист — почти синонимы. Нет! Капиталист (как и рабочий) может стать вором, но вор капиталистом стать не может. Тем более воры как социальная группа не могут создать класс капиталистов. Значит, относиться к ним как к классу, а не как к преступникам, и действовать по законам классовой борьбы, а не применять полицейские меры — ошибка. Такого масштаба, что ведет к поражению. Уже то важно, что, назвав их сегодня буржуазией, мы сразу признаем законность их собственности и обязаны начинать классовую борьбу уже в рамках буржуазного общества. Но все исследования показывают, что массовое сознание это начисто отвергает.

Да и кто эта буржуазия? Где она как класс? Директор завода, которому начальство передало завод в «собственность»? Парень, который сидит в ларьке и кормит 15-20 родственников? Назовите их буржуями — и это будет важным шагом в обретении ими действительно буржуазного классового сознания. Да, бытие определяет сознание, но лишь частично. Много значит и Слово.

Говорят: в СССР был класс номенклатуры, он и превращается в буржуазию. Думаю, эту мысль Троцкого давно нам начали вбивать в голову именно потому, что она была разрушительна для СССР и очень соблазнительна для упрощающего сознания. Но она неверна. Номенклатура как раз была типичным сословием. Оно (да еще криминалитет) было наиболее пригодно, чтобы захватить собственность, его и стали готовить архитекторы на эту роль, сплачивая и озлобляя. С начала перестройки стали натравливать народ на номенклатуру и так, кнутом оскорблений и пряником большого куша ее сделали могильщиком советского строя. Один аппаратчик, честно прослуживший всю жизнь, а теперь взявший собственность, так объяснил свою позицию: «Я всю жизнь мыкался, не покладая рук — защищал баранов от волков. А бараны на меня блеяли: ты нас угнетаешь. Хорошо! Будьте свободны, но теперь и я баранины поем». Разве это буржуазное сознание? Это слова обиженного служаки. И главное, он продолжает служить, такая вот диалектика.

Считать сегодня экс-номенклатуру буржуазией можно только ради красного словца. Пока что только она и держит фронт, борется ежечасно и весьма эффективно — а то бы мы при таком спаде производства уже начали дохнуть. Разве Анпилов и Умалатова сохраняют полуразрушенные структуры социализма, производства, школы? Нет, это делает та пара миллионов аппаратчиков, которые пошли на службу к режиму Ельцина и вязко, без крика блокируют реформы Гайдара. Это они, выкрикнув с трибуны заданные лозунги рынка, запираются в кабинетах и саунах и прикидывают, как тайком обеспечить горючим сев и как подать тепло в бассейн Дворца пионеров (с которого сами же вчера сбивали вывеску). Ну, давайте бить этих «коллаборационистов» как буржуазию, под аплодисменты тех же архитекторов. Баранины у нас еще много, пусть и волков прибавится.

Теперь о рабочих. Откуда видно, что это класс? В учебнике написано, больше ниоткуда. Наши марксисты просто в это верят, и все. Кропотливых исследований, например, о формировании рабочего класса в Англии — как это проходило реально — знать не хотят. Что класс формируется именно в борьбе, обретая классовое сознание — не верят. И ругаются на наших рабочих, которые ведут себя не по Марксу. Как же они себя ведут? Как продукт бесклассового советского общества — никакого классового сознания и ориентации на коллективные действия против буржуазии нет и в помине. Они верят в право советского человека — 84% населения уверены, что правительство обязано обеспечить человека работой. Сегодня, когда возникает реальная угроза безработицы, рабочие хлопочут индивидуально, как и было принято в СССР. При опросах в 1993 г. только 2% отвечали, что при угрозе увольнения на их предприятии организуются какие-то коллективные действия, а в 1994 г. число таких ответов упало до 1%.

Какова же тенденция? К усилению не классового, а именно советского сознания. И этот процесс реставрации, «починки» сознания идет очень быстро. Вот данные ВЦИОМ, крайне антисоветски настроенных социологов, которые вынуждены признать: «По мере осуществления рыночных реформ доля выступающих за систему государственного планирования растет, а доля предпочитающих рынок падает». Пик рыночных (а значит, классовых) настроений прошел: в июне 1990 за рынок было 56, а в июле 1991 г. 64% населения. В феврале 1992 ответили «лучше рынок» 52%, в марте 1993 — 33, в декабре 1994 — 26. ВЦИОМ делает вывод: «в наступившую зиму [1995 г.] можно ожидать окончательного краха рыночной идеи и снижения числа ее сторонников вплоть до минимальной отметили 15-18% твердых рыночников». В этих условиях навязывать рабочим классовую фразеологию — значит пытаться сорвать эту тенденцию и помочь рыночникам сдвинуть конфликт к фальшивой схеме конфликта «труд — капитал».

Представим себе на минуту, что это произошло. Большего подарка режиму придумать невозможно — он сразу освобождается от обязательств, унаследованных от СССР, которые, скрипя зубами, выполняет под давлением именно «совкового» сознания тех же рабочих. А рабочие оказываются абсолютно неготовыми к классовой борьбе. Вспомните провокационный (или идиотский) лозунг профсоюзов: «Рыночным ценам — рыночную зарплату!». Примите-ка эти условия, прямо-таки марксистские. Зарплата — цена рабочей силы, она определяется на рынке спросом и предложением. Сегодня во множестве отраслей реальная рыночная зарплата равна нулю. Против чего же тут бороться? Рынок основан на «свободе контракта» — хочу покупаю, хочу нет, и это справедливо. Цены на картошку высокие? Не покупай, если не нравится. Цены на рабочую силу низкие? Не продавай, если не нравится. Рабочие на эту удочку не клюнули, у них здравый смысл есть.

Если трудящиеся, обманутые на очередных выборах, начнут понемногу использовать методы внепарламентского давления, они это сделают не как классы, а именно как советские люди, отвечающие на злостное невыполнение правительством негласного договора с народом — будут бороться за правду, а не за лучшую цену на рынке рабочей силы. Пытаться перейти к классовой борьбе — это освободить режим от этого договора, не имея взамен никакого другого оружия. Это и было бы подорваться на собственной мине.

1995

Смотреть вперед

В связи со статьями об истмате многие читатели упрекают: зачем нам сегодня эти оторванные от жизни темы? Газета должна рассказывать о бедах народа и помочь ему в борьбе за свои права. Я же думаю, что когда у советских людей исчезнет надежда на победу, тогда и отпадет нужда в осмыслении истории и возможного будущего. Останется лишь жажда выжить — через выгрызание у хозяев малых благ. Пока не все мы еще доведены до этого. Страдаем, но хотим понять, что парализовало волю народа, что свело с ума его интеллигенцию, почему 18 миллионов членов партии потеряли даже саму способность предвидеть опасность для дела, которому большинство их честно служило.

Я стал писать об истмате в 1994 г. — а подводил к этому всеми моими статьями за предыдущие четыре года. Стал писать по двум сугубо практическим причинам. Первая причина: для меня совершенно ясно, и этот мой вывод многократно продуман и проверен, что пока мы мыслим в понятиях «вульгарного истмата», мы не сможем правильно понять то, что с нами произошло — мы так и не будем «знать общество в котором живем». Вторая причина: мы не сможем в мышлении такого истмата сознательно найти выход из кризиса с меньшими потерями (его придется искать наощупь, стихийно, на ошибках).

Тот спор об истмате, что возник по моей вине, все же пошел по ненужному пути. Один испанский историк, который прочел все эти статьи, сказал мне, что похожий спор был и на Западе, но там нашли разумный выход: расширить рамки истмата. Считать, что всякий материалистический подход к истории правомерен и нисколько истмат не подрывает. Так что книгу Л.Н.Гумилева «Этногенез и биосфера» о том, как возникают народы в связи с природной средой обитания, цензура истмата разрешила бы печатать. И даже цивилизационный подход можно было бы использовать вместо формационного. Думаю, можно было бы и нам договориться. Тем более, что, как показывает наша история, тот «жесткий» истмат, который слишком уж ограничивает взгляд на реальность, утвердился у нас лишь в 50-е годы. Это, как ни странно, продукт «послесталинской» эры.

Сегодня мы кое-что знаем о ходе событий: как велась холодная война, как плохо провел Хрущев «десталинизацию», как возникло течение «шестидесятников», как готовилась перестройка, как с помощью всей идеологической машины, у рычагов которой встал А.Н.Яковлев, создали хаос в умах людей. Есть и более четкое изложение всей механики дезориентации советского народа. Это — теория революции Антонио Грамши, которую применяли для разрушения устоев СССР начиная с 70-х годов. Мы знаем сам факт использования этой теории, но не знаем и не можем освоить самой теории, ибо уже она сама выходит за рамки истмата (хотя Грамши — коммунист).

Это — фактическая сторона дела. Вопрос в другом: почему сознание советских людей оказалось таким беззащитным? Почему они (за исключением сельских жителей) под воздействием ТВ утратили, хотя бы временно, способность к рассуждениям исходя из здравого смысла?

Важная причина в том, что в головы нескольких поколений внедряли неверный, искажающий реальность способ понимать общество в его развитии — так называемый вульгарный истмат. С классиками марксизма, а тем более с Лениным этот истмат имеет мало общего. Он был слеплен искусственно, на потребу идеологии. Все успехи большевиков связаны как раз с учетом реальности России и с прозрением в будущее. Мы от Ленина и Сталина сильно отстали.

Фразу «Мы не знаем общества, в котором живем!» Андропов сказал не для красного словца. Но что изменилось с тех пор? Не говорю о губителях нашего общества, Горбачеве и Ельцине с их свитой. Мы-то, страдающая часть, далеко ли продвинулись в познании? Выявили мы хотя бы самые грубые ошибки в понимании советского общества? Думаю, пока что похвалиться нечем. Мы даже не вскрыли истоки антисоветизма.

C 1988 г. я бывал на Западе, подружился со многими коммунистами, говорил с ними о наших делах. Они излагали мне вульгарный истмат в чистом виде. И это были не отвлеченные слова — из них вытекала практика. Меня она потрясала отходом от здравого смысла. Получалась странная вещь: стойкие коммунисты, от которых мы могли бы ожидать поддержки, вдруг оборачивались врагами советского строя — или создавали в своем воображении ложный образ СССР как рая земного.

Подумайте, руководитель итальянской компартии, знаменем которой был самый настоящий советский флаг, Пьетро Инграо пишет: «Все мы приветствовали мирное вторжение демократического начала, которое нанесло удар по диктаторским режимам». Ради чего вы приветствовали разрушение основ жизни множества народов, страдания миллионов людей? Оказывается, вон что: мы жили не по законам истмата. Инграо разъясняет: «Не думаю, чтобы в моей стране имелись серьезные левые силы, которые считали бы, что в СССР делалась попытка построить социалистический строй. Думаю, что для наиболее продвинутых сил западного коммунизма было ясно, что режимы Востока были очень далеки от социализма, во всяком случае были чем-то другим».

Какая безответственность! Приветствовать грабеж, смерть и разрушение только потому, что слой партийных профессоров вдруг решил, что жизнь трехсот миллионов человек есть «что-то другое», нежели написано в их учебниках. И дело не в политике, ведь Инграо не продался мировому капиталу. Истоки — в философской системе.

Потом, когда СССР был уничтожен, радость профессоров-«марксистов» приняла прямо неприличные формы. Наконец-то теория подтверждена: нельзя строить социализм в крестьянской стране, нельзя строить социализм в отдельно взятой стране и т.д. Был я в Мадриде на съезде левых интеллектуалов чуть не со всей Европы. Эти люди удивительно похожи на Гайдара, только они — «на стороне пролетариата», и теория у них не монетаризм, а истмат. Но жизнь, хлеб, страдания и радости человека вообще исключены из их рассмотрения. Выходит на трибуну профессор-марксист из Испании: «Товарищи! СССР мертв и, слава богу, мертв надежно!». Я потом напечатал в левых журналах статью, где обращался к испанцам с просьбой объяснить эту радость. Я писал: «Представьте себе 1939 год. Последних республиканцев добивают в Пиренеях. И вот, в Москве, в Колонном зале собрание. В президиуме Долорес Ибарурри, командиры интербригад. Выходит на трибуну профессор МГУ и заявляет: „Испанская Республика наконец-то пала! Какая радость, товарищи!“.

Кое-кто мне говорил потом, что когда он представил такую сцену, его начало трясти — в памяти живо горе падения Республики. Но почему же сегодня, когда такая сцена разыгрывается в Мадриде в отношении СССР, она их не возмущает? Потому, что за двадцать лет им вдолбили в голову, что социализм в СССР был «неправильный». Могут сказать, что нас не касаются западные левые. Но ведь абсолютно то же самое, что я в уродливой форме увидел на Западе, я потом встретил и у нас, только в нашей горячке это не так бросалось в глаза.

Началось с того, что вся горбачевская рать начала твердить то же самое о «неправильности» советского строя — «казарменного псевдосоциализма, опирающегося на тупиковую мобилизационную экономику». Этими мыслями полон левый журнал «Альтернативы», издаваемый в России при поддержке западных левых (гл. ред. А.Бузгалин). Тираж 5 тыс. экз., значит, им питается верхушка всех партий. В «Правде» советский период с позиций истмата клеймил Б.Славин. И вот уже в «Сов. России» сам «Неизвестный читатель» представляет советский социализм ошибкой цивилизации, одобряя лишь краткий миг НЭПа: Сталин «ликвидировал рынок, учинив кровавый режим государственного терроризма», а «брежневский застой был политикой и экономикой абсурда, с какой стороны ни посмотри». И — радостный результат: «Неудивительно, что этот гнилой строй рухнул. Но это не был крах социализма!». Мол, не огорчайтесь, русские люди. Вы, может, передохнете с голоду, но зато стерто пятно с образа социализма. А о гнилом строе, при котором «все дети учатся в школе и сыты всегда старики», нечего жалеть, он был неправильный.

Можно ли эту установку считать просто схоластикой, не отвлекать на нее внимания читателей? Никак нельзя — из нее рождается позиция, а из позиции политические решения. Скажу прямо: главным оружием холодной войны и ее «власовцев» — номенклатурной контрреволюции в КПСС — как раз и была теория о «неправильности» советского строя. Враг выступал не напролом, не от интересов буржуазии, а как бы от идеалов марксизма-ленинизма, от интересов рабочих. И тезисы о несоответствии советского строя истмату, начиная с 60-х годов, овладели умами большинства интеллигенции. Тогда был поставлен диагноз и сделан прогноз: этот строй должен умереть, и долг честного человека — помогать его смерти. Как известно, прогнозы, в которые верует больной, сбываются.

Я, размышляя с тех же 60-х годов, а теперь отдав десять лет изучению вопроса, абсолютно уверен: диагноз болезней советского строя ошибочен — не в частностях, а в главном. И не просто ошибочен, он несовместим со здравым смыслом, которому не имеет права противоречить никакая теория.

Смешно было бы утверждать, что советский строй не имел своих болезней и дефектов. Но это был самобытный строй жизни, обладавший такой духовной и материальной силой, мерилом которой были катастрофы типа страшной войны или реформы Ельцина. Быть может, именно умирая, советский строй обнаружил силу и величие, которого, думаю, и ждать нельзя от «правильного» социализма (например, шведского). Западные наблюдатели, в целом, сошлись в мнении, что поведение в условиях тяжелейшего кризиса нашего общества, созданного советским строем, абсолютно уникально. Нельзя представить, чтобы люди, воспитанные в индивидуализме, выполняли свой трудовой долг, по восемь месяцев не получая зарплаты. Сегодня мы живы лишь ресурсами, созданными советским строем. Вопреки тлену и распаду, мерзким пляскам на руинах Чечни и на кухнях власти, мы повсюду видим образцы благородства и достоинства советской чеканки.

Летом гостил у меня в деревне, где я строю дом, немецкий философ. Пытаясь понять, что у нас происходит, он выучил русский язык и приехал. Рядом с моим участком — вагончик с шабашниками, которых ловкий предприниматель собрал из бедствующих областей России и Украины. Платил он им четверть заработанного, работали они от зари и до зари. Немец с ними подружился, наблюдал — и за работой, и вечерами у костра, с бутылкой. Уехал он потрясенный, его представления перевернулись. Его поразила деликатность этих людей, их снисхождение к своему эксплуататору, широта мысли и высокая, даже возвышенная культура. Этот немец все сравнивал с тем, как подумал бы и поступил человек Запада, он заставил и меня посмотреть на привычные мне вещи его глазами (я в те дни был с ним, часто переводил ему непонятные фразы).

Как же нам вернуться к здравому смыслу, покуда ученые «ремонтируют» теорию? В Испании, на лекциях о России, я предлагал такой эксперимент: давайте на пару часов забудем термины философии и идеологии, опишем советский строй в обыденных понятиях жизни обычного человека. Посмотрим, сколько он пил молока, в какой квартире жил, что читал и сколько раз ходил в театр, чем болел и чего боялся. Посмотрим, как все это изменялось со временем, из каких средств обеспечивалось. Все это вместе мы и назовем советским жизнеустройством, не пытаясь определить, было ли это социализмом или еще каким-то «измом». А потом сравним это жизнеустройство с другими образцами, которые реально есть в мире — США и Испании, Бразилии и Бангла Деш.

Как ни странно, эффект от такого простого приема бывал очень сильным. Все рассуждения о «правильном и неправильном» отпадали сами собой, даже тема тоталитаризма теряла смысл. Люди начинали сравнивать реальность в осязаемых понятиях. Например, у многих родителей на Западе так силен, до безумия, страх, что дети-подростки станут наркоманами, что отсутствие наркомании при советском жизнеустройстве сразу перевешивало большое количество иных благ. При таком подходе выглядят нелепыми и туманные лозунги вроде «Больше социализма, больше демократии!». Сама мысль, что ради таких призраков стоит сломать жизнеустройство, кажется чудовищной — любой шаг даже в осторожном изменении соотносится со здравым смыслом: что именно он улучшит и какой ценой? Например, при таком взгляде стал бы никчемным спор, который мне пришлось вести с К.Ковалевым, другими авторами, многими читателями: была ли в СССР эксплуатация рабочих номенклатурой? Ну, предположим, была. Вопрос-то в том, была ли она больше, чем при других типах жизнеустройства. И станет ли она меньше, если сломать советский строй и приватизировать промышленность?

К сожалению, разговора именно в таких понятиях нам вести не давали и не дают. Нам навязали разговор в чисто идеологических понятиях, даже о смысле которых непросто договориться: уравниловка, эксплуатация, тоталитаризм.

И еще один урок нам дает уже история. Все главные «обвинения» вульгарного марксизма против русской революции и советского строя были выдвинуты уже Каутским, а потом развиты Троцким. Затем подключились югослав Джилас, еврокоммунисты и наши демократы. Уже Ленину пришлось потратить много сил, чтобы отбить «обвинения от истмата». Но главная битва все же разыгралась между Троцким и Сталиным. И понять ее смысл для нас очень важно. Тут можно согласиться с профессором из Греции М.Матсасом: «Те, кто хочет, под влиянием перемен 1989-1991 годов, пройти мимо конфликта между Троцким и Сталиным, расценивая это как нечто принадлежащее музею большевистских древностей, смотрят не вперед, а назад».

Давайте же будем смотреть вперед. Для этого надо вернуться к здравому смыслу и говорить не о формациях, а именно о том обществе, в котором живем — о России.

1997

Не надо размахивать парадигмой

В левых газетах опубликовано много статей, где меня критикуют за «выпады против подлинно научной философии общества» — истмата. За подобные выпады Чубайс наградил орденом акад. Лихачева, «а Кара-Мурза вроде бы свой, вроде бы против капитализации, колонизации России». Мол, притворяется, хитрая бестия, и ордена от Чубайса берет тайком. Настойчиво напоминается, что я «профессор химии» и лучше бы писал «о тех проблемах, где у него есть несомненные знания» — то есть, по химии.

Профессора марксизма высекли меня, как князь Утятин мужика Агапа в «Кому на Руси жить хорошо». Помните: чтобы не огорчать старого князя, его сыновья уговорили крестьян устроить «камедь» — притвориться, будто крепостное право вернулось. Но Агапу, которого требовалось «выпороть» за грубость, хотя бы поставили столько водки, что он от нее помер. А мне даже пол-литра не поставили.

И где мне устроили порку — в газете КПРФ «Правда Москвы»! Как говорится, чья бы корова мычала. Разберитесь сначала с тем, что за марксизм исповедует ваше собственное начальство, а потом поучайте беспартийных.

Поразительное дело. Из-за этих самых профессоров у студентов сводило скулы от скуки при одном только слове «марксизм». Своей схоластикой они отвратили советский народ и от философии, и от политэкономии. Это во многом предопределило нашу беспомощность во время перестройки. И хоть бы в них шевельнулась тень сомнения или раскаяния. А где их живое слово сегодня? Я бы с радостью вернулся к любимой химии и не лез в их огород, если бы они были на высоте.

В «Советской России» критика приличнее, за это я благодарен газете. И все же стиль хромает. Ну к чему такие придирки: «пренебрежительное отношение к историческому материализму, полное название которого он постоянно заменяет жаргонным сокращением истмат». Невдомек профессору Е.Солопову, истратившему на такую мелкую мысль двадцать слов, что я экономлю место. У нас всего одна большая газета, а наши обществоведы пишут так, что две трети их текстов можно «отжать» без ущерба для смысла.

В целом тон критиков такой, что желания вести с ними спор нет. Но считаю, что обязан это делать. 20.2.97 в «Сов.России» большая статья В.Турченко. И здесь на каждом шагу подковырки и насмешки. Делу это не помогает, давит лишь на чувства. По существу же, на мой взгляд, качество критики невысокое. Мой оппонент как будто не читал моих статей и не помнит главных поставленных в них вопросов. Он критикует фразы и примеры. Допустим, мои примеры плохи. Но из этого же не вытекает, что и тезисы неверны. В.Турченко как минимум должен был бы высказать свое отношение к тезисам. Вспомним некоторые из них.

1. Я пишу: «В последние 30 лет происходит новая перестройка картины мира и возникли новые инструменты мышления. Основная масса тех, кто поддерживает оппозицию, этих инструментов не освоила». Согласен с этим В.Турченко? Понять невозможно. Он считает, что детерминизм истмата легко сочетается с «принципиальной непредсказуемостью неравновесных систем в точках бифуркации», и это известно сегодня всякому добросовестному студенту. Я же, дескать, один из немногих, кому это непонятно. Хорошо, если бы было так, но, думаю, В.Турченко неправ. Ибо иначе моя статья «Эффект бабочки» была бы воспринята просто как банальная и не вызвала бы не только бури возмущения, но вообще никакого интереса.

В.Турченко поднимает на смех мой краткий, из двух фраз, тезис о связи механики Ньютона с идеологией буржуазной революции в Англии, зачем-то поминает Аристотеля и Новгород (какая связь с Англией XVII века?). Что тут смешного? Я читал курс «Наука и идеология» в МГУ студентам, а затем три года — аспирантам в Испании. Знания по этому вопросу даже у образованных людей превратные. Сам В.Турченко также имеет знание очень неполное. Одно только идеологическое воздействие третьего закона Ньютона — предмет большого исследования в истории науки, а о связи механики с политэкономией Адама Смита написано несколько книг и множество статей. Конечно, связь механики и идеологии сложнее, чем я представил в двух газетных фразах. В.Турченко потратил целую страницу текста, чтобы высмеять меня, а лучше бы он дополнил и пояснил мой тезис. Полезнее было бы людям.

2. Я пишу: «К сожалению, все мои оппоненты обходят важнейший вопрос: можно ли считать законами утверждения, которые в реальной практике не обладают предсказательной силой?». В.Турченко прямо ничего не отвечает, но всей статьей в целом говорит, что да, предсказывать не могут, но все равно законы. Это у него называется «диалектический детерминизм». На мой взгляд, неубедительно. По мне, так это просто крючкотворство.

3. Я пишу уже в третий раз: «Материализм в истории (истмат) — важная для анализа модель, абстракция. Как любой абстракцией, ею надо пользоваться осторожно, только для анализа и только в пределах ее применимости». Иными словами, истмат расщепляет реальность, дает нам один срез жизни, один ее «спектр». Далее я объясняю, почему этот спектр малоинформативен именно в моменты слома, катастрофы, и особенно в России.

В.Турченко прямо ничего не говорит, отвергает этот тезис косвенно. Он утверждает, что истмат — не спектр, не срез, не модель, а всеобъемлющая картина, причем «по определению»: «Исторический материализм есть материалистическое понимание общественной жизни во всех ее проявлениях». Если так, то дело еще хуже, ибо в этой трактовке истмат теряет всякие черты научного подхода. Но это попросту неверно, на это никогда и не претендовали классики марксизма. Истмат видит историю через очень специфическую «призму»: как движение производительных сил и производственных отношений и как борьбу классов. А, например, Л.Н.Гумилев видит историю через другую «призму» — как рождение, расцвет и угасание этносов и народов. Его понимание материалистично, но оно — вне истмата. Потому-то его главную книгу долго не издавали. Придание истмату всеобъемлющего характера превращает его из полезного научного метода (ограниченного, как все научные методы) в подобие религии. Это — большая вина наших истматовцев, они загубили метод.

Все мои оппоненты, а теперь и В.Турченко упрекают меня в том, что я говорю о «плохом» истмате, а надо говорить о правильном, который есть у классиков. А меня тот истмат мало волнует, ибо он по какой-то причине оказался недоступен массам. В.Турченко утверждает, что я знаю истмат гораздо худший, чем масса советских людей, я — аномально отсталый. Я не вижу для этого оснований. Думаю, что я читал классиков гораздо больше, чем 99 процентов населения СССР, посвятил много времени изучению вопроса, я не глупее среднего уровня. Почему бы я вдруг так отстал? Думаю, я не отстал, а говорю именно о том реальном истмате, потоки которого нас всех омывали со школы до могилы. Это — истмат, который был дан как официальная идеология мне и таким, как я. Считайте, что мы занимаемся самокритикой и самоанализом.

Этот реальный истмат даже хуже, чем я пишу. В нем уже почти ничего научного не осталось. Потому-то большинство специалистов по истмату легко перешло на сторону Горбачева и Ельцина — такого явления не бывало и не может быть в науке. Все эти «специалисты» знали, что они — шарлатаны, просто прислужники идеологии. У них не было никакой измены и никаких душевных мук.

В.Турченко не отвечает на вопрос, который я ставлю чуть не в каждой статье: если истмат — «ядро научной теории общества», если у нас было такое множество специалистов, владевших этой теорией, то как же мы пришли к положению, когда генсек вынужден был признать: «Мы не знаем общества, в котором живем»? Ведь это — тяжелое признание, знак беды. Не можем же мы предположить, что ученые нарочно искажали знание, а вся верхушка КПСС, включая Андропова, была беспросветно глупа. Нет, убедительнее предположение, что плоха была именно теория, метод познания нашего общества. Не имел права мой критик уходить от этого вопроса, так не делают в споре. Строго говоря, пока объяснений по этому вопросу истматовцы не дадут, вообще спорить не о чем.

4. Я упоминал вскользь, что движение идей — не менее важный срез истории, чем материальные интересы. И привел пример из М.Вебера о жнецах католиках и протестантах. В.Турченко пример отвергает: «Ведь можно предположить, что протестантство принимали в первую очередь те, для которых обогащение и труд занимали более высокий ранг в шкале ценностей, чем досуг и пивная» (а лодыри оставались католиками).

Выходит, люди изначально (биологически?) делятся на рачительных и лодырей, и первые выбрали протестантизм. А русские, как полные недотепы — православие. Тогда евреев, раз у них иудаизм, надо считать «генетически жадными»? Ничего себе истмат.

По мне, убедительнее как раз Вебер. Евреи в Европе занимались ростовщичеством не из-за «биологической жадности», а потому, что получили такую уникальную нишу благодаря Закону Моисея: «Не отдавай в рост брату твоему ни серебра, ни хлеба, ни чего-либо другого, что можно отдавать в рост, иноземцу отдавай в рост, а брату твоему не отдавай в рост» (Второзаконие, 19. [23]). А христиане, для которых все люди были братья, давать деньги в рост не имели права (хотя жадных среди них не меньше, но они свою жадность удовлетворяли другими способами).

Реформация сняла запрет на ссудный процент. Пpизнание богоугодности pостовщичества, необходимое для финансового капитала, означало изменение в мышлении западного человека. Настолько pеволюционное, что пеpедовые в этом отношении пpотестантские секты называли себя «бpитанскими изpаильтянами».

Разве взгляд на историю общества через такую призму не дает нам важного «среза»? Я считаю, что дает, причем в моменты крутых перемен он важнее истмата. Но В.Турченко третирует труд М.Вебера как идеализм. Это, по-моему, не полезно (он, кстати, искажает тезисы Вебера). И сказать, что я «некритически усвоил» идеализм Вебера потому, что взял у него пример, — довод, пригодный в споре религиозных схоластов, а у меня диплом химического факультета.

Близко к жнецам примыкает и пример Японии. Для В.Турченко все ясно: «мощный рывок был совершен благодаря буржуазной революции Мэйдзи». Сотни ученых скрупулезно исследуют «японское чудо», а В.Турченко сказал магические слова «буржуазная революция», и вроде бы все объяснил. На деле эти слова пустые, ибо разновидностей капитализма много. Важные труды в духе М.Вебера написаны о влиянии конфуцианства и буддизма на развитие азиатского капитализма, но об этом нам тоже знать не следует. Кстати сами японцы говорят не «революция Мэйдзи», а «Реставрация Мэйдзи». Ведь не я придумал, что в Японии был найден вариант «сословного» капитализма с опорой на общинность и клановую солидарность, воспроизводящий тип межсословных договоров XI века. В.Турченко этих трудов, насколько я могу судить, не читал. Но главное, что и другим не советует.

То же происходит с моим замечанием об эффективности рабского труда в США. Огромное исследование этого вопроса, проведенное в США и отраженное в большой книге, стало событием в научной жизни. Оно подрывает множество мифов, по-новому освещает взаимодействие общины и капитализма. В.Турченко этого труда явно не знает, но и знать не хочет. Он пишет о «неграмотных, забитых неграх», выполняющих примитивную работу. Но этот образ неверен, его даже из «Хижины дяди Тома» нельзя почерпнуть. Ведь в рабство из Африки увозили самых сильных и ловких охотников и воинов. Почти на всех плантациях — крупных капиталистических предприятиях — управляющими были негры, и белые им в подметки не годились. Это — примитивная работа? Да и вообще, разве работа на земле примитивнее, чем на фабрике? Это очень странное утверждение.

По мнению В.Турченко, негры-рабы не могли успешно работать в промышленности. Это не так. Иногда хозяева отпускали артели рабов на оброк на фабрики (как и в России артели крестьян брали на подряд целые цеха на заводах). И там рабы оказывались очень успешными. Это не практиковалось широко только потому, что плантации были более рентабельными. Живя общинами, негры поддерживали высокий уровень морали (например, перепись проституток обнаружила почти полное отсутствие среди них негритянок). Разложение началось именно после отмены рабства, когда рынок рабочей силы разрушил общину. Надеюсь, В.Турченко не обвинит меня в том, что я апологет рабства, я говорю лишь об одной стороне дела.

Вообще, о рабстве надо говорить особо, ибо оно грядет в XXI веке, вопреки истмату. Но посмотрите, какие странные вещи говорит В.Турченко: труд наших рабочих с малой зарплатой и невыплатами — «не является ли новой формой рабства»? Как это понять? Ведь есть совершенно жесткий признак рабства: внеэкономическое принуждение к труду с помощью насилия. Где В.Турченко это видел в России? Пока что рабочим на убыточных производствах платят хоть низкую, но зарплату, и это — пережиток советского строя. Будь у нас уже полный рынок, всех бы просто уволили, ибо нет спроса на этот товар — рабочую силу. Я больше уважаю понятия истмата, нежели В.Турченко.

5. Оспорив какой-то мой пример, В.Турченко тут же делает жесткий вывод («концептуальный вакуум, методологический беспредел» и пр.), все время поминая какую-то парадигму. При чем тут парадигма? Зачем пугать оппонента оккультными словечками? Особенно потешается В.Турченко упоминанию об империи инков. Так вот что сказал в своей «Структурной антропологии» К.Леви-Стросс, один из крупнейших ученых века: «Чтобы опpеделить, был ли политический pежим инков социалистическим или тоталитаpным, было исписано моpе чеpнил. В любом случае, этот pежим выpажался чеpез самые совpеменные фоpмулы и на несколько веков опеpедил евpопейские феномены того же типа». Исписано море чернил! Я только капельку из этого моря капнул в «Сов. Россию» — и уже такой отпор. Честно скажу, меня это просто поражает.

А ведь в истмат не втискиваются не только инки. Можно ли перенести на Китай понятие феодализма, если помещики не имели там крепостных крестьян? А в какой формации жили казаки в России — почти четверть всех крестьян? Все время приходится мудрить, чтобы подогнать реальность под понятия о формациях. Непросто увязать базис и надстройку в арабском мире. Разве не существенно другое замечание Леви-Стросса: «Уже тpи столетия назад Ислам сфоpмулиpовал теоpию солидаpности для всех фоpм человеческой жизни — технической, экономической, социальной и духовной — какой Запад не мог найти до недавнего вpемени и элементы котоpой появились лишь в некотоpых аспектах маpксистской мысли и в совpеменной этнологии»? Конечно, В.Турченко и тут может сказать, что все это знает из истмата любой средний студент и только «уважаемый профессор химии» отстал. Но что-то мне не верится.

6. Вот, пожалуй, самое мое «дерзкое» сомнение: «Рушится сам закон стоимости — ключевая абстракция Маркса». В.Турченко даже не считает нужным это обсуждать, настолько для него это кажется абсурдным (все мои аргументы он просто не замечает). Однако делает очень странную оговорку: «проблема в том, чтобы строго научно определить социально-исторические условия, в которых этот закон работает». Как же так? То говорили, что этот закон объективен и имеет всеобщий характер, что его не дано нарушать никому, и вдруг, оказывается, даже еще неизвестно, когда он «работает». Что же это тогда за закон?

Но давайте кратко повторим, о чем речь. Стоимость — овеществленный в товаре труд, выявляется она на рынке при обмене товарами. Обмен является эквивалентным (обмениваются равные стоимости). Для этого необходим свободный рынок капиталов, товаров и рабочей силы (она — один из товаров). Отклонение от эквивалентности бывает из-за колебаний спроса и предложения, но происходит переток капиталов, и равновесие восстанавливается.

Выполняется ли это на практике, и если нет, то так ли малы отклонения, чтобы ими можно было пренебречь и говорить о существовании закона?

Во времена колоний Запад получил колоссальные ресурсы на нерыночной основе, через грабеж. Эти ресурсы включались по баснословно низкой цене в товары, производимые западными фирмами, но на рынке эти товары ценились так, как если бы эти ресурсы представляли собой трудовую стоимость. Отклонение от эквивалентности при обмене было очень большим и систематическим. Производители, не имевшие доступа к ресурсам из колоний (например, торговцы из России) переплачивали. Сегодня этот фактор не только не устранен, он возрос многократно.

Каковы масштабы неэквивалентности? Протекционизм рынка труда индустриально развитых стран обходится «третьему миру», по данным ООН, 500 млрд. долл. в год, то есть масштабы его колоссальны. Открыть рынок труда в соответствии с принципами свободного рынка означало бы экономию почти 6 млрд. долл. в час! Мы видим, что разница в цене одного и того же компонента стоимости (рабочей силы) огромна. Пренебречь ею никак нельзя. «Закон», исходящий из презумпции эквивалентного обмена, просто не отвечает реальности. Отклонение от эквивалентности охраняется всеми политическими средствами. Сейчас США даже строят двойную стену на границе с Мексикой. Никакого свободного рынка нет и в помине, а значит, и стоимость выявлена быть в принципе не может. Почему же по этому главному вопросу В.Турченко ничего не сказал? Все о неграх да об ацтеках.

Рассмотрим второй компонент стоимости товара — сырье и энергию. Сегодня это в среднем две трети цены товара. Но они же не производятся, а извлекаются. Их стоимость — это лишь труд на извлечение. Разве можно сказать, что тонна нефти эквивалента часу работы нефтяника, хотя бы их цена в деньгах и была одинаковой? Это же фикция. Она скрывает принципиальную несоизмеримость. Трудовая теория стоимости искажает реальную ценность ресурсов для человечества. Цена энергоносителей — совершенно негодный суррогат ценности, потому и сказал философ: «Запад — цивилизация, знающая цену всего и не знающая ценности ничего». Ведь главная ценность нефти даже не в энергии, а в тех сложных структурах органических молекул, которые хранятся в виде углеводородов. Но ради извлечения энергии нефть подвергают крекингу, а потом сжигают, разрушая эти структуры. Потому и сказал Менделеев о сжигании нефти: «Можно топить и ассигнациями».

Учитывая только труд по извлечению богатств человечества из кладовой, трудовая теория стоимости маскирует ограбление будущих поколений. Закон стоимости обманывает нас, искажая все разумные критерии. В прошлом веке этого не было еще видно, но сегодня-то ложность всей модели налицо. Экологический критерий эта модель исключает полностью и совершенно сознательно. Я все это писал, но В.Турченко как будто не читал — об этом ни слова. Разве такая критика помогает понять суть?

Если сложить искажения, вносимые стоимостью при оценке труда, сырья и энергии в совокупности, отклонения от модели будут столь велики, что надо говорить о ее полной неадекватности. Ее можно использовать только как абстракцию для целей анализа, но никак не называть законом.

Эта модель не соответствует реальности еще по одной причине. Она идеализирует акт обмена, учитывая лишь движение потребительных стоимостей (товаров). А что происходит с «социальной ценой» или «антитоварами» (по выражению М.К.Берестенко)? С отрицательными стоимостями, которые всегда, как тень товара, образуются в ходе производства? Если бы действовал закон эквивалентного обмена стоимостями, то продавец «антитовара» должен был бы выплачивать покупателю эквивалент его «антистоимости». Но на деле-то этого нет! Антитовар или навязывается, без всякого возмещения ущерба, всему человечеству (например, «парниковый эффект», разрушение озонового слоя и пр.), или навязывается слабым — вроде захоронения отходов в Лесото или России. При таком «рынке наполовину» ни о какой эквивалентности обмена стоимостями и речи быть не может. Ведь товары, которые в денежном выражении искусственно соизмеримы, что и оправдано трудовой теорией стоимости, в действительности несоизмеримы (мы обычно даже не знаем, какая «тень» стоит за данным товаром). Килограмм яблок несоизмерим с книгой той же цены, ибо при производстве яблок энергетические запасы Земли возрастают, а при производстве книги — снижаются. Закон стоимости — полная мистификация реальных отношений. На нем основана самоубийственная экономика индустриальной цивилизации.

В.Турченко считает все эти рассуждения нелогичными, «методологическим беспределом»? Думаю, он не имел права, обругав меня за «ниспровержение закона стоимости», ни словом об этом не обмолвиться. Ведь разговор об этом идет с 1880 г., когда Сергей Подолинский послал свою замечательную книгу Марксу. Пусть скажет В.Турченко, правы ли были тогда Маркс и Энгельс, отвергнув идею вести расчет стоимости не в относительных единицах всеобщего эквивалента (деньгах), а в абсолютных — энергии? Я считаю, что Маркс тогда упустил великую возможность связать свое учение с экологией, что позволило бы марксизму дать ответ на вызов времени. Но уж сегодня-то, через сто с лишним лет такое упорство мне кажется просто необъяснимым.

Надеюсь, В.Турченко скажет важные и интересные вещи в своих позитивных статьях. Я буду рад читать и учиться. А мне уж позвольте писать то, что я сам знаю — если это читателям интересно. И не тратить время и бумагу на оправдания перед завучами по истмату.

1997

Снова к вопросу о контрреволюции и капитализме

Когда оппозиция выдвигает какое-то программное положение, люди ждут сначала ясного представления, что происходит в нынешней действительности, чего мы хотим в будущем, каков путь от настоящего к будущему. 17 октября в «Советской России» под рубрикой «советы мудрых людей» напечатана статья уважаемого деятеля КПРФ Юрия Белова «Не бояться истины». Вообще-то ни рубрика, ни заглавие к дискуссии не располагают — как спорить с истиной, тем более если ее сообщают люди, официально признанные «мудрыми». К тому же статья дана в разделе «КПРФ перед выбором». Это выбор КПРФ, и спорить бесполезно, это дело самой партии. Но по одному частному вопросу выскажу замечание.

Вот тезис Ю.Белова: «Когда в нашей стране победила контрреволюция, то не государственный капитализм пришел на смену социализму, тоже государственному, а капитализм свободного рынка. Довольно быстро он был назван диким и варварским людьми, хорошо знающими, когда и почему от такого капитализма отказался Запад».

Здесь в одном абзаце выражена сложная концепция, которая излагает и представление о том, что произошло в СССР и России после 1988 г., и трактовку того, что произошло на Западе за последние 300 лет. Из этой концепции, весьма распространенной, выводится не только программа действий КПРФ, но и ее «выбор» — вещь более важная и долгосрочная, нежели программа. Я считаю всю концепцию и ее отдельные части неверными. Думаю, они противоречат и историческому опыту, и тому, что мы видим сегодня воочию, и теоретическим выводам марксизма. В результате они задают КПРФ ложную цель.

Первый тезис: капитализм свободного рынка — дикий и варварский. Запад от него отказался.

Капитализм свободного рынка — главный тип хозяйства и буржуазного общества Запада вплоть до кризиса 20-30-х годов нашего века. Этот кризис привел к «кейнсианской революции» — признанию необходимости государственного вмешательства в экономику. Это был не отказ, а преодоление свободного рынка, причем после выхода из кризиса последовал длительный неолиберальный откат. В каком смысле капитализм свободного рынка назывался сторонниками Кейнса «диким»? Только в смысле эксплуатации рабочих и тех страданий, которые приносила конкуренция. Но это же не исчерпывает жизнь общества! Давайте вспомним целостный образ раннего капитализма.

Из популярных стихов Маяковского помним: «Капитализм в молодые года был ничего, деловой парнишка. Сам работал, не боялся тогда, что у него от работы засалится манишка». Ранний капитализм — это прежде всего огромная энергия, трудолюбие и тяга к знаниям. Он создан не венецианскими купцами и не ростовщиками, а пуританами — ремесленниками и рабочими, инженерами и учеными. Символом его служит Джеймс Уатт, механик из университета, создавший годную для промышленности паровую машину.

Удивляет, насколько мы забыли наших собственных писателей. Салтыков-Щедрин так описывал ту категорию жулья, что, пытаясь сойти за буржуазию, опутала в прошлом веке Россию: «Повторяю: это совсем не тот буржуа, которому удалось неслыханным трудолюбием и пристальным изучением профессии (хотя и не без участия кровопивства) завоевать себе положение в обществе». Неслыханное трудолюбие — вот, по его мнению, главный признак настоящего буржуа (при этом писатель не забывал о «кровопивстве» — эксплуатации).

Большую роль в распространении капитализма сыграли протестантские религиозные секты. В 18-м веке богатейшая секта квакеров создала в Англии, а затем и в Америке сеть школ, в каждую из которых дала библиотеку из всех главных тогда научных книг и набор главных научных инструментов (микроскоп, телескоп, вакуумный насос и др.). Более того, летом по всем этим школам, от почтовой станции к станции, отправлялись лекторы — нанятые квакерами лучшие ученые. В такой квакерской школе учился, потом преподавал (с 12 лет), потом был директором, потом разъездным лектором великий ученый Джон Дальтон. То, что во всех уголках Англии 18-го века читались научные лекции с экспериментами, на которые собиралась масса простолюдинов — это дикость?

Допустим, сегодня Маяковский, Салтыков-Щедрин и Дальтон уже не авторитеты. Но почитаем «Манифест коммунистической партии». В нем Маркс и Энгельс пишут: «Буржуазия менее чем за сто лет своего классового господства создала более многочисленные и более грандиозные производительные силы, чем все предшествовавшие поколения, вместе взятые… Буржуазия быстрым усовершенствованием всех орудий производства и бесконечным облегчением средств сообщения вовлекает в цивилизацию все, даже самые варварские, нации» и т.д.

Речь идет именно о первых ста лет господства буржуазии, именно о раннем капитализме. Но где же здесь «дикость и варварство»? И каким образом можно пристегнуть в этому капитализму наших демократов, которые разрушают производительные силы и обращают нашу цивилизованную страну в варварство?

Возьмем философскую основу раннего капитализма и ее упрощенное переложение — идеологию. Они многим из нас чужды, но назвать их дикими и варварскими было бы просто странно. Это — гуманизм (возвеличение человека), вера в свободу и прогресс. Все это вытекало из идеалов Просвещения, но никогда русская культура не занимала по отношению к Просвещению враждебной позиции — хотя по ряду вопросов были большие расхождения. Идеология либерализма, уподобившая все стороны жизни общества свободному рынку, есть сложный и изощренный продукт культуры. Из нее выросли представления о гражданском обществе, разделении властей и правовом демократическом государстве. Это — ранний капитализм, 17-18 век, философы Гоббс, Локк, Кант, Монтескье. Как можно назвать это варварством?

Ранний капитализм неразрывно связан с рождением науки — совершенно нового способа познания мира. И дело вовсе не в меценатстве буржуазии, а в новом типе мышления и мировоззрения. Рождение науки и капитализма — две стороны одной медали. Объясните, как дикость и варварство могут породить такое явление, такой взлет человеческого духа и разума, как наука?

Наконец, возьмем другую часть культуры — искусство. Ведь подавляющее большинство произведений, которые составляют нашу культурную пищу сегодня, созданы в обстановке общества раннего капитализма, под воздействием его импульсов, его общего оптимизма и тяги к совершенству. Это и литература, и музыка, и балет, и живопись. Нельзя же не видеть, что они были вызваны к жизни общественными условиями раннего капитализма. Конечно, не прямо, не в виде вульгарного «социального заказа», а именно условиями в целом.

Более того, даже такая особая, высокая и тонкая часть культуры как социализм и коммунизм, как отрицание эксплуатации человека человеком и отчуждения людей были порождением именно раннего капитализма. Это была его рефлексия, его высокий и благородный самоанализ, который привел духовно страждущую часть буржуазной интеллигенции к самоотрицанию.

Конечно, все это сочеталось с ограблением колоний и эксплуатацией своих рабочих — но почему же дикость и варварство? Это делалось именно предельно жестоко и цивилизованно. В одном бою англичане расстреляли из пулеметов 11 тысяч суданских воинов, а сами потеряли 25 человек. Жестоко? Да. Дико? Нет. Эти понятия лежат в разных плоскостях.

Второй тезис Ю.Белова: уклад, созданный за последние десять лет в России, есть капитализм свободного рынка.

Переболев революцией, Россия имела уникальную возможность перенять многие достижения западного капитализма без его жестокостей (как говорил Маркс, «не проходя через его Кавдинские ущелья»). Мы эту возможность не оценили и не сохранили, но откуда же видно, что мы вернулись в ранний «капитализм свободного рынка»? Просто ниоткуда. Это ошибочный тезис. Но главная беда не в том, что он ошибочен, а в том, что он вроде бы дает нам простой и понятный ответ и освобождает от необходимости разобраться в реальности.

Даже если ограничить проблему только хозяйством, созданный в России уклад никак нельзя назвать «капитализмом свободного рынка». Необходимые условия такого капитализма — свободная купля-продажа земли, денег, рабочей силы и товаров. В России нет рынка земли — это известно. Но нет и рынка труда. Люди работают без зарплаты или за символическую зарплату, но предприятия платят им «натурой» — тянут социальную сферу (прежде всего, жилье). В результате рабочий привязан к предприятию, возникает разновидность крепостного права с барщиной и оброком. На это резонно указывают и российские, и зарубежные эксперты — и экономисты, и социологи.

Рынок денег уродлив и никак не свободен — это очевидно. Банки искусственно созданы государством, государство же периодически отбирает у них «товар». А сами они отбирают «товар» у вкладчиков — это ничего общего со свободным рынком не имеет. Несвободен и рынок товаров. Во-первых, он предельно узок, люди покупают минимальный набор продуктов — фактически, получают его по карточкам, похожим на деньги. Можно нашу мизерную зарплату заменить талонами на получение набора продуктов — ничего не изменится. Значит, это не рынок. Мафия контролирует и поставки товаров, и цены — где же здесь свобода? Это именно госкапитализм с криминальной компонентой — уклад, созданный союзом коррумпированной номенклатуры и дельцов теневой экономики и преступного мира, порожденных именно советским обществом.

По всем своим основным признакам этот уклад принципиально отличается от капитализма свободного рынка — хоть и обзывай его диким и варварским. Это просто разные экономические, социальные и культурные явления — по всем важнейшим признакам. Запад поддерживает наших «капиталистов» вовсе не вследствие «родства душ», а из чисто политических интересов. Потому что эти наши «капиталисты» подрядились сломать советский строй, развалить СССР, обезоружить армию, уничтожить сильную промышленность и науку, допустив Запад к ресурсам России.

Зачем же видным идеологам оппозиции называть нынешний уклад в России ранним капитализмом? Я вижу две причины. Во-первых, привлекает внешняя простота. Не надо изучать и осмысливать сложные, не описанные в учебниках процессы, происходящие в России. А слово капитализм всем знакомо, отношение у большинства к капитализму плохое — вот идеологи и увлекают за собой людей без большого труда. Но это успех очень краткосрочный и ненадежный.

Во-вторых, и это особенно важно, в этом очень заинтересованы сами «капиталисты». Во время перестройки и в начале реформы главным мотивом манипуляции сознанием было обещание, что слом советского строя приведет в созданию в России «социально ориентированного» современного капитализма, подобного шведскому или германскому. Соблазн рассеялся, сегодня всем понятно, что это был обман. И мы видим, как меняется мотив песенки наших реформаторов. Теперь нам говорится, что мы переживаем трудный период «капитализма свободного рынка», капитализм дикий и варварский, капитализм периода первоначального накопления и т.д. Этим надо переболеть, Запад нам поможет этот период сократить, но затем мы неизбежно придем к тому самому «социальному» капитализму. Это, мол, общий закон развития.

Этот новый обман нагнетается СМИ, и у некоторых деятелей оппозиции появляется соблазн использовать это «признание» как свидетельство своей правоты. Смотрите, мол, товарищи — даже сами демократы признают, что их капитализм дикий и варварский. Нужно его окультурить. Даешь государственный капитализм!

Это в лучшем случае иллюзии. Никакого госкапитализма, приемлемого для нашей жизни, построить с приватизаторами нельзя. Дело в том, каково государство и какова «буржуазия». Одно дело — советское государство 1918 года, которое предлагало буржуазии мягкий вариант госкапитализма (да и то не вышло). Совсем иное дело — президентская республика Ельцина, Лужкова и т.д. Какая, в принципе, разница — высасывает ли Бревнов последние соки из хозяйства как капиталист или как государственный чиновник, назначив себе умопомрачительное жалованье и гоняя самолет с тещей в Нью-Йорк. Центробанк — государственное учреждение, но при Дубинине выплаты верхушке аппарата ЦБ составляли фантастическую сумму, сравнимую с доходами всей российской промышленности. Если обещания привести Россию к цивилизованному госкапитализму исходят от Киселева или Сванидзе, люди, скорее, всего, не поверят. Если же это подтверждают в «Советской России» авторитетные коммунисты, то можно провести еще целый виток одурачивания.

Тезис о том, что из советского общества «контрреволюционеры» за несколько лет смогли создать капитализм свободного рынка, я считаю очень важным и еще по одной причине. Советский строй как продолжение, в новых формах, российского жизнеустройства, и западный капитализм (особенно в его чистой форме свободного рынка) находятся на разных ветвях цивилизации. Различия между ними фундаментальны. Они не только в разных представлениях о собственности, деньгах, хозяйстве, государстве, но и в антропологии — представлении о человеке и его теле, его правах и обязанностях. Более того, даже в представлении о пространстве и времени!

Необходимым условием для возникновения «капитализма свободного рынка» была духовная революция — Реформация, появление новой, протестантской этики, вера в деление людей на расу избранных и расу отверженных. Эта революция была для Запада таким потрясением, что взаимоистребление унесло почти половину жизней. Для становления капитализма был необходим этот поворот в духовной сфере, в культуре и образе мыслей не только в среде буржуазии, но и в среде рабочих. Это было, пожалуй, даже важнее.

Такие глубокие различия в культуре, многие из которых даже не осознаются, не могут быть устранены по приказу Ельцина или Чубайса. Значит, утверждение о построении в России, по команде сверху, капитализма западного типа ясно показывает: разговоры о том, что Россия — самобытная цивилизация, велись просто для красного словца. Ради патриотической риторики. А на деле те люди, которые согласны с этим утверждением, мыслят в старых понятиях механического истмата. Им что Россия, что Франция, что Япония. Перераспределил Чубайс бумажки-акции — и в России уже капитализм.

Не надо соблазняться простыми формулами.

1998

Неясные доводы

В статье Ю. Белова «Не бояться истины» высказан программный для КПРФ тезис: «соглашение левых сил с национальной буржуазией». Это, по мнению Ю. Белова, и есть путь России к социализму, хотя и не прямой.

Соглашения в политике — вещь нормальная, и заключать их можно с любыми политическими силами, даже с бандитами. Главное — ради чего и на каких условиях, каков баланс выгод и потерь. Ясно, что соглашение с противником всегда ведет к потере части «своих» и союзников слева. Но, повторяю, по существу вывода Ю.Белова я никаких замечаний не делаю.

Думаю, однако, что имею право и даже обязанность сделать замечания по аргументации. Дефекты в системе доводов — плохой признак, но, конечно, еще не означают, что вывод неверен. В науке бывали открытия, даже гениальные, к которым ученые пришли через цепь ошибок. Но все же это редкость, и лучше ошибки не делать.

Один из обычных дефектов аргументации — умолчание важных вопросов. Первый вопрос, который никак не затронут в статье: в чем предмет соглашения КПРФ с буржуазией? Любое соглашение в политике это торг, обмен. Какой «товар» имеет каждая сторона соглашения? Очевидно, что единственное благо, которое буржуазия может получить от левых сил, это социальный мир. Отказ от классовой борьбы «ради единства России». А что даст взамен буржуазия? Об этом в статье речи нет. Со стороны самой буржуазии никаких предложений как будто не поступало. Во всяком случае, в открытой печати.

В 1996 г., перед выборами президента, был у крупного капитала момент испуга, и капиталисты предложили соглашение, изложенное в «письме 13 банкиров». От коммунистов они требовали, в случае победы Зюганова, не трогать их собственность и «демократические завоевания». Это понятно. А что они обещали взамен? Надо сегодня внимательно прочитать то письмо. Взамен банкиры не обещали ничего, кроме единственной уступки: «Оплевывание исторического пути России и ее святынь должно быть прекращено». Какой же это пакт, соглашение? Это жульничество — если, конечно, к пакту нет секретных протоколов.

Соглашение коммунистов с буржуазией — действительно «зигзаг истории», и вопрос о предмете компромисса требует ответа. Пока что известна лишь одна формула соглашения пролетариата с национальным капиталом — национал-социализм в Германии. Но она была двусторонней: пролетариат отказывается от классовой борьбы, а капитал финансирует войну, в результате которой эксплуатация переносится вовне, а внутри Германии устанавливается социализм — для одной нации (единая Германия — «один народ, один фюрер, одно государство»). Та формула провалилась, она возрождается на уровне группы «развитых стран» в идее золотого миллиарда — и тоже провалится. В России же, очевидно, буржуазия не может эксплуатировать никого, кроме наших же российских рабочих. В чем же тогда соглашение? Призыв Лужкова «производство — по-капиталистически, а распределение — по-социалистически» — дешевка, рассчитанная на одураченных людей.

Успешным считается соглашение левых сил и буржуазии в Испании после смерти Франко. Оно выражено в «пактах Монклоа», которые вырабатывались на трудных и совершенно открытых переговорах. Левые обещали блокировать борьбу трудящихся, гарантировали социальный мир. Это было самоубийство компартии, она распалась. Но соглашение было хорошо оплачено мировой буржуазией. Именно мировой, потому что предмет соглашения выходил за рамки возможностей испанского капитала. Суть была в том, что Испанию принимают в европейское сообщество, в нее делают большие капиталовложения, подтягивают уровень жизни до среднеевропейского и предоставляют увольняемым при конверсии национальной промышленности рабочим большие ссуды для создания собственных малых предприятий. Все это было выполнено — во многом потому, что предмет соглашения был четко определен. В России мы такого не видим, да и средств у нашей буржуазии на такие вещи нет.

Второй вопрос — субъект соглашения с левыми. Ю.Белов делит российскую буржуазию на две части — одна антинациональная (гусинские, чубайсы и т.п.), другая национальная. Здесь он ни одного имени не приводит. Почему? Поскольку речь идет о партнере по историческому соглашению, мы должны представить себе его социальный портрет, воплотить в какие-то понятные образы, назвать какие-то критерии отделения козлищ от баранов. Чем национальная буржуазия отличается от той, плохой? Формой носа? Гражданством? Скромностью в быту? Риторикой? Как только переходишь на уровень реальной политики, оказывается, что и этот вопрос неясен. По отношению к личности еще можно что-то предположить, да и то смутно, а по отношению к классу — нужно более четкое определение.

В личном плане довольно большая часть новых собственников — нормальные советские люди, которым глубоко противно то, что происходит в России. И они готовы, изменяя своему классу, помогать левым и с радостью сбросят с себя шкуру капиталиста, если коммунисты победят. Совсем иное дело — буржуазия как класс. В вопросе о борьбе или соглашении этот класс надо выражать фигурой, воплощающей классовую суть, а не личные качества. Не вызывал бы возражения такой тезис коммунистов: «В нашей борьбе за спасение России нашими союзниками, пусть не всегда явно, являются многие болеющие за судьбу страны люди из числа новых собственников. В конфликте между чувством патриотизма и своими классовыми интересами они выберут патриотизм». Таких людей может быть действительно много, но класс в целом не может отказаться от своих классовых интересов. Ю.Белов же говорит именно о классе.

Неявно Ю.Белов вводит такой критерий различения: банковский капитал (финансовые кланы) антинационален и криминален (у него «на каждом долларе — комья грязи и кровь»). Промышленный капитал — национальный и патриотичный (что у него на каждом долларе, не говорится). На мой взгляд, этот умозрительный критерий негоден. В силу самого механизма приобретения собственности (раздача ее узкому кругу номенклатуры) концентрация капитала в России очень высока, а еще Ленин говорил, что при этом неизбежно сращивание финансового и промышленного капитала.

Да мы это и без Ленина видим. Кто такой Березовский? Он и банкир, и владелец заводов. В какую категорию его записать? Кто такой Потанин, совладелец банка ОНЭКСИМ и Норильского комбината? На деле собственность — в руках финансово-промышленных групп, и разделить их на две антагонистические части буржуазии невозможно. Так что речь попросту идет о соглашении с буржуазией. При условии, что она примет патриотическую риторику.

Даже если удалось бы найти «промышленников», не связанных с финансовыми кланами, кого из них считать национальными? Вот символическая фигура — владелец «Уралмаша» Каха Бендукидзе. Кто он, буржуй какой нации? Грузинской? А если он сменит фамилию или вместо себя поставит, как ширму, какого-нибудь Петрова — положение изменится?

Ю.Белов принимает как аксиому, что буржуа-промышленники — патриоты России. Не как личности, а как класс, владеющий заводами. Откуда это следует? Откуда взялись те 200 или 300 млрд. долларов, что вывезены за рубеж? Они изъяты прежде всего из промышленности в виде ее готовой продукции, стратегических запасов сырья и материалов, лучшего оборудования. В Испании я как-то читал в газете интервью с одним молодым человеком из России, который закупал дома на южном берегу. Его спросили, откуда такие деньги. Он скромно ответил, что продал большую партию вертолетов. Он из «клана» промышленников.

Если мы говорим о буржуазии как субъекте политики, то надо назвать те ее политические организации, которые выражают волю к соглашению с левыми силами. Есть ли такие? На мой взгляд, нет. Ни НДР, ни «Яблоко», ни «Демвыбор» таких шагов не делают. Союз промышленников — организация скорее профессиональная, она выражает позицию директоров, а не буржуазии. Да и то, Вольский по телевидению просит не называть их «красными директорами». Это естественно, потому что они хотят работать при любой власти.

Со стороны промышленников как социальной группы мы не видим даже мелких жестов, выражающих патриотизм. Если они их делают на личной основе, то тайком. Видимо, обстановка в их среде не позволяет «раскрываться». Посмотрите, как бедствует единственный центральный журнал русских писателей, «Наш современник». Он ежегодно снижает тираж, его нет в библиотеках. Поддержать его — ничтожная сумма для собственников российской промышленности, просто ничтожная. Но ведь никто ее не дает. Что-то мешает.

Еще вопрос — иностранные владельцы акций. Они уже сегодня владеют существенной долей собственности, а мы еще просим инвестиций. Кто они — часть национальной буржуазии или противники? Ю.Белов видит у Запада «стремление уничтожить Россию как централизованное, национально-независимое государство». Значит, противники. Но разве пойдет «национальная» часть собственников на конфронтацию с ними?

Здесь надо вспомнить побочный тезис Ю.Белова: «будет Россия независимой, стало быть, будет она и социалистической». Почему? Если сейчас, при нынешнем распределении собственности, дела в хозяйстве вдруг пойдут так хорошо, что Россия станет независимой мировой экономической державой — то какие будут основания менять этот общественный строй, возвращаться к социализму?

По-моему, в тезисе Ю.Белова спутаны причина и следствие. Россия будет независимой только в том случае, если вновь станет социалистической. Во многом именно вследствие этого и произошла революция 1917 г. Независимая в прошлом веке Россия быстро стала терять независимость при развитии капитализма и усилении банков. Основной капитал главных отраслей промышленности прибрали к рукам иностранные банки. Перед первой мировой войной в горной, горнозаводской и металлообрабатывающей промышленности Росси 52% капитала было иностранным, в паровозостроении — 100%, в электрических и электротехнических компаниях 90%. Все имеющиеся в России 20 трамвайных компаний принадлежали немцам и бельгийцам, и т.д. Почему же сегодня будет иначе? Разве решится и сможет «национальная буржуазия» порвать с МВФ, отказаться от вступления в ВТО — бросить вызов Западу? Не решится и не сможет.

Третий вопрос — как совместить идею соглашения с буржуазией и программу КПРФ, не говоря уж об идеологии? Ю.Белов пишет, что соглашение возможно, если КПРФ «в непримиримой и последовательной борьбе добьется гарантий социального минимума, социальной справедливости для людей наемного труда». Это — парадокс, которого я лично понять не могу. Или соглашение — или непримиримая борьба, вместе никак. Соглашение (в виде перемирия, мира или капитуляции) возможно после непримиримой борьбы, но именно против нее Ю.Белов и выступает, вернее, считает ее невозможной. В этом пафос статьи.

Скорее всего, оговорка о борьбе — риторика, ибо понятия «социальный минимум и социальная справедливость» туманны и даже неопределимы. Все их обещают, но у всех они различны. Правительство установило «минимальную зарплату» — 5 долларов в месяц. Чего же еще? Ах, мало? Тогда вообще ничего не получите. Если КПРФ возглавит непримиримую борьбу за социальную справедливость в понимании трудящихся, ни о каком соглашении с буржуазией не будет и речи. Потому что если в этой борьбе КПРФ победит, национальная буржуазия потерпит поражение в конкурентной борьбе и перестанет существовать. Она может продержаться на открытом рынке только за счет зверской эксплуатации рабочих. Подпитки из «третьего мира» она не имеет.

Если КПРФ всерьез переходит к поиску соглашения с буржуазией, это означает, что она берется блокировать борьбу рабочих. Только этим и может быть ценно соглашение с ней для буржуазии. Хорошо это или плохо — дело выбора, и я не буду давать оценку. Надо лишь, чтобы выбор был трезвым.

Наконец, пятый вопрос, которому посвящено 2/3 статьи — воплощение альянса КПРФ с буржуазией в виде госкапитализма (видимо, предполагается, что левые на волне социального протеста приходят к власти, а иначе буржуазия сама определит свои отношения с государством).

Чем хорош госкапитализм и что это такое, Ю.Белов объясняет так: «Государственный капитализм — предтеча социализма, доказывал Ленин… Атрибуты госкапитализма представлены в характеристике „нового курса“ Рузвельта». Это утверждение — парадокс, потому что «новый курс» никаким предтечей социализма не был, он укрепил капитализм, вдохнул в него новую жизнь.

Аргументация «от истории» предельно противоречива. Да, «Ленин доказывал» — но ведь не доказал. Пожалуй, даже наоборот. После Октября, надеясь на мирный ход революции, он развивал концепцию госкапитализма. Она была положена в основу политики ВСНХ, готовились переговоры с промышленными магнатами о создании крупных трестов с половиной государственного капитала (иногда и с крупным участием американского капитала). До марта 1918 г. Госбанк выдал очень крупные ссуды частным предприятиям. Но ничего из этого не вышло — буржуазия на соглашение не пошла.

Владельцы крупных предприятий повели дело к распродаже основного капитала и ликвидации производства. В ответ начался стихийный захват промышленных предприятий рабочими. Требуя национализации, обращаясь в Совет или правительство, рабочие стремились прежде всего сохранить производство (в 70% случаев эти решения принимались собраниями рабочих потому, что предприниматели не закупили сырье и перестали выплачивать зарплату, а то и покинули предприятие). Невыплата зарплаты рабочим за один месяц уже была основанием для постановки вопроса о национализации, а случаи невыплаты за два месяца подряд считались чрезвычайными.

В июне 1918 г. была уже национализирована целая отрасль, нефтяная промышленность, из-за полной остановки нефтепромыслов и бурения, брошенных предпринимателями. 20 ноября 1920 г. были национализированы все промышленные частные предприятия с числом рабочих свыше 5 при наличии механического двигателя или 10 рабочих без мотора. Таким образом, госкапитализм в России не состоялся, и положительным аргументом тот опыт никак быть не может.

Еще более далека от наших дел сама ленинская теоретическая концепция. Во-первых, у нас сегодня нет той необходимости в госкапитализме, которая была в 1918 г. (привлечение буржуазии к организации производства). Каха Бендукидзе — не организатор производства на «Уралмаше», а Потанин — на «Норильском никеле». В России есть кадры управляющих. Во-вторых, у нас нет и условий, которые делали госкапитализм возможным в 1918 г. — твердая политическая власть и финансы в руках советского государства. Сегодня приход КПРФ к номинальной власти при сохранении собственности, финансов и информации у буржуазии никакого «предтечи социализма» не создаст. Просто государство будет приказчиком крупного капитала, вот и весь госкапитализм.

Таким, кстати, был и «новый курс» Рузвельта. Давайте, все-таки, определим, что КПРФ считает социализмом. Введем какой-то минимум признаков. Но это — отдельная тема. Здесь важнее, что подобия в положении США при Рузвельте и нынешнем положении России нет. Раз так, тезис Ю.Белова, что программа Рузвельта «может использоваться в качестве аналога для поиска выхода из надвинувшейся на нас национальной катастрофы», необоснован. Рузвельт мог пойти на огромный дефицит госбюджета — МВФ пистолет у его виска не держал. И никто не скупал американские заводы по цене в 1 доллар.

Столь же мало подобия между «новым курсом» и НЭПом, который Ю.Белов привел как второй главный опыт госкапитализма. Как можно приложить к нему «атрибуты» программы Рузвельта? Но еще важнее, что НЭП никак не был воплощением ленинской концепции госкапитализма, он был именно новой политикой.

Ленин сам подчеркивал, что главный смысл НЭПа — «смычка с крестьянской экономикой». В основу политики была положена концепция А.В.Чаянова, который исходил из развития трудовых крестьянских хозяйств без наемного труда с их постепенной кооперацией. Это — не капитализм. Даже отвергнутую альтернативную программу Л.Н.Литошенко (развитие фермерских хозяйств) можно было бы считать госкапитализмом лишь с очень большой натяжкой.

Да и что дает пример НЭПа? Перед Россией сегодня стоит задача совершить прорыв, мобилизационную программу развития, чтобы хотя бы предотвратить опасность вала техногенных катастроф. А НЭП лишь позволил подкормить людей и восстановить село. Он не имел внутренних стимулов для интенсивного развития, 90% пашни вернулось к трехпольному севообороту. Производство зерновых остановилось примерно на довоенном уровне: 1913 — 76,5 млн. т; 1925 — 72,5; 1926 — 76,8; 1927 — 72,3; 1928 — 73,3; 1929 — 71,7. Если бы НЭП продолжался, годовой прирост валового продукта опустился бы ниже прироста населения — страна неуклонно шла бы к социальному взрыву. Этот вывод сегодня важнее, чем необходимость в 30-е годы подготовки к войне. Поэтому даже если бы мы посчитали НЭП корректным примером госкапитализма, он тоже положительным аргументом сегодня служить не может.

Главный тезис Ю.Белова о переориентации КПРФ на соглашение с буржуазией неявно поднимает вопрос о месте компартии в обществе современной России. В ряде заявлений КПРФ объявила о своем отказе от радикального восстановления основных принципов советского общественного строя. Следовательно, компартия будет действовать в рамках буржуазного государства. При этом социальное расслоение в России уже достигло уровня, невиданного ни в одном буржуазном обществе, и положение большинства населения ухудшается. Это значит, что главной тенденцией будет не ослабление, а усиление социального противостояния, сдвиг трудящихся к более радикальным формам протеста. Любая левая партия в таких условиях стоит перед дилеммой: идти на соглашение с буржуазией и участвовать во власти — или остаться в оппозиции и бороться с властью.

В сложившихся буржуазных обществах, далеких от революционной ситуации, левые силы имеют две ветви: социал-демократы и коммунисты. Социал-демократы идут во власть, чтобы оттуда смягчить положение трудящихся и предотвратить социальный взрыв. Коммунисты остаются в оппозиции и организуют борьбу, вырывая уступки силой. То есть, функция соглашения и функция борьбы разделяются между двумя структурами. Обе они необходимы и дополняют друг друга.

Компартия нужна обществу такого типа именно не у власти. Если же происходит катастрофический кризис, компартия быстро усиливается именно потому, что, не будучи по своей природе соглашательской партией, она способна организовать программу чрезвычайных мер (от продразверстки до войны сопротивления). Можно сказать, что даже буржуазии коммунисты-соглашатели полезны лишь в очень краткосрочной перспективе, на момент. А коммунисты в оппозиции необходимы как условие общей выживаемости общества (это — отдельная большая тема).

Конечно, если альянс с национальной буржуазией действительно станет выбором КПРФ, то она вовсе не обязана его обосновывать. Если все же считается нужным привести логичные доводы, чтобы кого-то убедить или хотя бы объясниться, то над этими доводами «мудрым людям» следует еще потрудиться.

1998

Опять вопросы вождям

Четыре года я ставлю в статьях вопросы КПРФ. Я их не выдумываю — их задают люди на всех встречах, особенно во время выборов. КПРФ, как сфинкс, на вопросы не отвечает. Наконец, я понял неприличие моего поведения и стал писать, не беспокоя вождей. Но тут меня включили в координационный совет Народно-патриотического союза России и дали мандат за подписью Г.А.Зюганова с почетным номером 7. Теперь уже я обязан высказаться о тех тезисах КПРФ, от которых зависит политика НПСР.

Секретарь ЦК КПРФ Н.Биндюков изложил на недавнем Пленуме ЦК предложения программной комиссии и группы ученых-экспертов по уточнению Программы КПРФ. В частности, он сказал: «Предлагается со всей определенностью заявить о том…, что процесс становления буржуазного государства был завершен кровавым октябрем 1993 г.». Раз «со всей определенностью», значит, сами считают этот тезис важным.

Замечу сразу, что он входит в неразрешимое противоречие с другим тезисом КПРФ: «политический и социально-экономический курс, проводимый президентом и правительством, полностью обанкротился». Как же обанкротился, если удалось добиться главного — завершить становление принципиально нового, «своего» государства? Или Ельцин с Чубайсом строили коммунизм, да у них все вышло не так, как они хотели? Как можно по одному и тому же вопросу делать несовместимые утверждения? Или мы не должны принимать их всерьез? Но вернемся к главному утверждению — что завершен процесс становления буржуазного государства.

Я надеюсь, что тов. Н.Биндюков искренне не понимает, насколько фундаментальное значение для судьбы КПРФ и всей оппозиции имело бы это положение, будь оно принято съездом КПРФ. На мой взгляд, это положение, неверное по самой своей сути, оказало бы к тому же крайне плохое воздействие и на политическую практику. Изложу сначала суть.

Очевидно, что советскому жизнеустройству и государству (что не одно и то же) нанесен тяжелейший удар. Допустим даже, что советское государство уничтожено, что, впрочем, вовсе не факт — имеется много признаков того, что оно во многом еще дееспособно, хотя и работает неявно и вопреки политическому режиму. Однако сделаем это необходимое для тезиса Н.Биндюкова допущение.

Значит ли это, что вслед за уничтожением советского государства произошло и даже завершилось становление государства иного типа? Совершенно не значит. Завершено или нет такое становление — вопрос, ответить на который можно только изучив состояние всех необходимых для государственности институтов.

Я утверждаю, что становление нового государства не только не завершено, но и весь этот процесс забуксовал очень далеко от финиша. Более того, многие из рыхлых структур новой государственности начали распадаться (а во многих случаях уничтожаться самим режимом ради предотвращения срочных угроз).

Начнем с главного, предельного признака государства — системы легитимного насилия. Теоретики государственности недаром ввели этот термин — «легитимное», а не просто «законное». Легитимна только та власть, которая в общественном сознании превратилась в авторитет. То есть когда использование этой властью насилия оправдано не просто законом (под дулом пистолета любой парламент наштампует каких угодно законов), а и господствующими в данном обществе представлениями о правде. Когда внутренний голос человека скажет: «Эта власть — от Бога», или что-то в этом роде.

Произошло ли это в России? Ни в коей мере, и даже напротив. Все эксперименты режима по легитимации нового типа насилия показали, что общественное сознание их отвергает. Попытки идти напролом (весь 1993 год) лишь ускоряли «развод» народа с тем государством, которое пытался построить режим Ельцина. Несоветский тип насилия легитимным не стал. Ну, переодели часть милиции в иностранные картузы — и сами милиционеры их стесняются. Средний же человек сразу добреет, увидев милиционера в форме с русским силуэтом. Кадры милиции в массе своей подчеркнуто ведут себя так, будто они сохраняют культурный тип советской милиции, а не полиции буржуазного государства.

Вважен уже тот символический факт, что в обращении между одетыми в форму людьми политический режим не осмеливается устранить слово «товарищ». Когда Ельцин посещает даже Таманскую дивизию, он вынужден проглатывать обращение «товарищ президент». И это — не мелочь. Вспомните переход от царской полиции и армии к советской милиции и Красной армии. Вот там можно было говорить, что произошло становление нового государства (по этому признаку).

Другое дело, что политический режим тайно способствует формированию иных институтов насилия — охранных служб, преступных групп, наемных убийц и пр. Повторяет путь латиноамериканских диктатур. Но это вовсе не признак становления государства. Это — признак криминализации власти, которая не смогла достичь легитимации. Не всякое насилие есть признак государственности, а появление организованного преступного насилия как раз и говорит о том, что становление нового государства не состоялось и вряд ли состоится.

Мы даже видим редкое в истории явление: власть демонстративно пресекает попытки восстановить государство. Вспомните, как на глазах всей страны третировали перед телекамерами должностных лиц, которых сама их служба заставляла быть государственниками — министра Куликова, генпрокурора Скуратова. Это — акты, противоестественные для любого государства. Таков же смысл постоянного и планомерного очернения в глаза общества депутатов Думы — вовсе не как оппозиции, а именно как важнейшего института государства (а уж тем более государства буржуазного, которое немыслимо без сильного парламента).

Второй признак государства — идеология. Для буржуазного государства это признак абсолютно необходимый, ибо в прежних, сословных государствах обходились религией. И религия, и идеология в интересующем нас плане есть тот свод представлений о мире, человеке, обществе и власти, который принимается большинством граждан и убеждает их в том, что данная власть — праведна. Это и есть легитимация власти, без которой нельзя говорить о становлении государства.

Политический режим, установившийся в 1993 г., принципиально не имеет и не может иметь идеологии, сколько бы ни корпел на даче Сатаров. Претендуя быть строителем гражданского общества и рыночной экономики, он всей своей практикой и даже риторикой отвергает самые фундаментальные принципы этого типа жизнеустройства. Не буду здесь тратить место на доказательства того, что режим Ельцина не имеет абсолютно ничего общего с открытым обществом и правовым государством (достаточно посмотреть на положение с информацией, например, с доступностью телевидения для основных партий). И речь не о деформациях, а именно о сути режима и всей философии его социальной базы.

На чем же такой режим может строить свою идеологию? Только на обмане. Этого не достаточно. Сегодня любой ученый, независимо от ориентации, знает, что нынешний политический режим уже не может рассчитывать на легитимацию и обладание идеологией. Обман рассеивается, и режим может держаться только на страхе (перед гражданской войной, голодом, местью обворованных людей, репрессиями преступных банд — у каждой группы свои страхи). Ничего общего со становлением государства эта ситуация не имеет. Поразительно, что именно КПРФ — единственная крупная партия — своим авторитетом пытается легитимировать режим Ельцина как якобы состоявшееся государство. Добавка «буржуазное» ничего по сути не меняет (она — как ругательство, призванное подбодрить коммунистов).

Третий признак наличия государства, начиная от Урарту — обладание финансовой системой, обеспечивающей безопасность страны и ее воспроизводство во всех главных ипостасях. Это — независимо от экономической системы и социального строя. Налоги в любом виде (хотя бы и как беличьи шкурки) стекаются, как кровь по венозной системе, в казну; монарх — «сердце государства» — чеканит монету и пускает ее в обращение, как кровь через артерии. И это должен быть стабильный процесс.

Что мы видим в России? Власть обкрадывает и страну, и предприятия, и граждан. Украденные средства исчезают в каких-то черных дырах, значительная их часть оседает за рубежом. Соки высасываются из всех систем, которые необходимы для существования любого государства, вплоть до их полной гибели. Даже из Армии! То есть, этот политический режим не только не обеспечивает воспроизводства страны и населения, но и самого себя. Весь этот созданный усилиями Ельцина и его чубайсов механизм есть нечто, никак не могущее быть названо государством. Из этого «нечто» государство и не может вырасти, пусть даже со страданиями для народа. Все, что есть у нас государственного, вынуждено действовать почти в подполье, вопреки режиму. А секретарь ЦК КПРФ нас убеждает, что не только идет процесс становления государства, но и что этот процесс уже завершен чуть ли не четыре года назад. Меня это просто изумляет, честно скажу.

Возможно, назвать это «нечто» государством соблазнил факт социальной стабильности в России. Рассуждают так: раз люди друг другу горло не перегрызают, а трупы на улице почти не валяются, значит, есть государство. Это объяснение не годится. Во-первых, люди по природе своей не волки. Они способны к самоорганизации и сохранению жизнеустройства и без государства. Особенно если еще не подорваны устои культуры и морали.

Это мы и наблюдаем в России. Большинство граждан уже поняли или хотя бы почувствовали, что в Москве возник странный режим власти, который государством не является. Он не просто не обладает благодатью. Он — как упырь, который под видом человека (бывает, даже близкого) приходит сосать у людей кровь. Веками воспитанное государственное чувство не обмануло русских и другие народы России — от Москвы отшатнулись. Закрылись, насколько можно, расстоянием, суверенитетами, сепаратизмом, лицемерием. А сами живут, покуда можно, без государства и вопреки оккупантам Кремля. Это тяжело, мы слабеем, но пока что запаса прочности нашей культуры хватает. И поразительно, насколько чище воздух общения людей уже в часе езды на электричке от Москвы. Произошел развод народа с режимом-оборотнем. А КПРФ уговаривает признать его за государство.

Во-вторых, выживать помогают ушедшие в тень структуры и навыки советского государства. Не буду рассказывать об их образе действия, разоблачать их перед опричниками режима. Но неужели эксперты КПРФ не знают об этом? Ведь если бы pежим Ельцина мог в полную силу действовать согласно своим идеалам, жизнь в России была бы уничтожена.

Зачем нужна эта поддеpжка pежима? Я выше пpедположил, что экспеpты КПРФ не ведают, что делают. А если это не так? Тогда единственной разумной целью я нахожу потребность в обосновании той мысли, которая в разных вариациях высказывается рядом руководителей оппозиции: бороться с режимом Ельцина не следует. Этот режим якобы уже создал легитимное государство, его надо подправлять усилиями конструктивной оппозиции.

Я считаю это ошибкой исторического масштаба. Именно сейчас, пока не произошло становления нового государства под властью Ельцина-Чубайса (а оно может стать только как криминальное государство), задача оппозиции — сдвинуть процесс к превращению хаоса в новый, приемлемый для жизни государственный порядок. Это еще можно сделать без войны, бескровно. Если же признать возникновение государства Ельцина свершившимся фактом, то он и свершится. И это будет гибельно и для России, и для народа — надежд на патpиотическое пеpеpождение бpигады Ельцина уже нет никаких. Если в рядах оппозиции эту пока что теоретическую ошибку не удастся исправить, я могу лишь уповать на то, что появятся иные силы, которые «пойдут дpугим путем».

Теперь о второй части тезиса — о том, что государство, становление которого якобы произошло, есть государство буржуазное. На мой взгляд, ошибочность этого утверждения даже намного очевиднее, чем первая ошибка.

Вообще, вся классовая фразеология, которую использует левая оппозиция, настолько вульгарна и поверхностна, что просто кричать хочется. Нельзя так безответственно относиться к слову — оно выстрелит в нас из пушки пострашнее, чем История. Ведь язык — главное средство власти. Слово движет народами.

Вот, Н.Биндюков предлагает записать в Программу тезис о «насильственной капитализации страны». Кто изобрел это словечко — капитализация? Что такое «капитал»? Это базовое производительное богатство — основные фонды хозяйства. При соединении капитала с трудом производятся материальные блага. Капитализм — это строй, где капитал находится в частной собственности. При социализме капитал становится общественной собственностью. Но ведь не исчезает! Ведь были у нас до Горбачева капиталовложения!

Что же такое капитализация? Это создание капитала. Буржуазия смогла создавать капиталы благодаря гениальному изобретению — акционерным обществам. Они собирали малые денежные средства и превращали их в капитал. У нас почти весь капитал создавался в виде общенародной собственности. Вплоть до 1988 г. шла быстрая капитализация страны. А сегодня через «акционирование» (сознательно ложный термин) созданный капитал растаскивают. В России идет быстрая «декапитализация» — распыление, разрушение и вывоз капитала. Зачем же в Программу вставлять новоизобретенное слово, которое искажает суть процесса и будет служить для людей блуждающим огоньком?

Кстати, нередко в документах КПРФ говорится, что происходит «колонизация» России. Но ведь это несовместимо с «капитализацией» в понимании Биндюкова! Захватывая колонии, Запад первым делом уничтожал в них ростки капитализма и создавал совершенно особый тип хозяйства — колониальную экономику. Что никакой колонизации России не происходит, что идет гораздо более разрушительный процесс — особая тема. Но поговорим о якобы буржуазном характере режима Ельцина.

Вспомним азы. Что такое буржуазия? Считать, что это те, кто овладел собственностью (богатые) — заблуждение. Оно простительно детям, которые употребляют название «буржуй» как ругательное слово. Посудите сами. Имеется множество способов захватить собственность. Несметные богатства захватывали орды Тамерлана или отряды Кортеса в Мексике. Никакой буржуазии от этого не возникло. Шайки феодалов и прочих разбойников грабили купцов на дорогах, но в буржуа при этом не превращались. Евреи-ростовщики брали с рыцарей и королей громадный процент и накопили богатства, из которых потом возник финансовый капитал. Но это был капитал авантюрный, капитал париев, отверженных. Финансисты не образовали буржуазии, они прилепились к ней как приблудное дитя.

Буpжуазия как класс возникла вместе с «духом капитализма». Буpжуа (то есть гоpожане) — это те, кто тpудились, как муpавьи, над пpевpащением денег в капитал, с помощью котоpого они оpганизовывали пpоизводство. Основой буpжуазии были небогатые пpотестанты-пуpитане, котоpые отказывали себе во всех излишествах, много учились, тpудились с утpа до ночи и вкладывали каждую добытую копейку в пpоизводство (как говорил Салтыков-Щедрин, «не без кровопивства» — эксплуатации рабочих). И так — много поколений, пока система не стала pаботать стабильно и не появился слой пpофессиональных упpавляющих.

Нам сослужила дуpную службу пpопаганда, пpедставлявшая буpжуев воpами и обманщиками. Конечно, такие попадались, как попадаются сpеди священников пьяницы и жулики. Но это же не выpажает сущности класса. Известно, что воpы как социальная гpуппа и как культуpный тип буpжуазией стать не могут. Об этом и Салтыков-Щедpин много писал — о наших ублюдках кpепостного пpава, Колупаевых да Разуваевых, котоpые pядились в буpжуа — но буржуа не были.

Сегодня у нас появился слой «новых pусских» — ублюдков номенклатуpного пpава, новых Колупаевых и Разуваевых, котоpые, как и те, пpошлого века, «чудом избежали катоpги». Их вожделенная мечта — чтобы их пpизнали как класс, как буpжуазию. Такое пpизнание сpазу закpывает вопpос о пpоисхождении их собственности, узаконивает ее. Воpы, котоpые пpи любом пpавовом политическом pежиме должны быть судимы (хотя бы мягко, символически), вдpуг в документе КПРФ возводятся в pанг законного и пpизнанного социального класса. Почему? Зачем?

Могут ли эти Колупаевы, получившие от Чубайса украденный у нас капитал, пpетендовать на звание буpжуазии? В целом, как социальное явление — нет, не могут. В личном плане сpеди них, конечно, есть хоpошие хозяева, котоpые спасли и наладили пpоизводство — честь им и хвала. Но их-то как раз «государство» Ельцина душит. Да pечь у нас не о личностях, а именно о классе.

Класса буpжуазии не возникло, новые собственники угpобили пpоизводство, многие из них огpабили свои же «собственные» заводы, pаспpодали сыpье и даже обоpудование. Почти никто из них не пpевpащает денег в капитал, а наобоpот — обpащает капитал в деньги и вывозит их за pубеж. Или тpатит в России на безумную pоскошь и капpизы. Отдыхавший на Канаpских остpовах «новый pусский» пpоникся симпатией к пеpеводчику, котоpый помогал ему всего тpи дня, и на пpощанье подаpил ему 10 тысяч доллаpов — почти 60 миллионов pублей. Это по-pусски — по-купечески или по-княжески. Но несовместимо с этикой буpжуа. Большевик ближе к капиталисту, чем этот pубаха-паpень.

Посмотpим на новых собственников не с такой пpотивной стоpоны. Является ли буpжуазным их отношения с pабочими? Ни в коей меpе. Вот, не платят pабочим заpплату — для буpжуа такое пpотивоестественно. Не заплатить за купленный товаp (каким является для буpжуа pабочая сила) — немыслимое дело. У нас же это сплошь и pядом. Потому, что нашим «хозяевам» заводов совеpшенно чуждо мышление буpжуа. Как же они могут пpевpатить свой pежим в «буpжуазное» госудаpство?

Дpугое столь же обычное явление: новые хозяева, вопpеки всем pыночным законам и даже вопpеки пpиказам Ельцина, не только не отшвыpнули все социальные службы заводов (жилье, детсады, пионеpлагеpя и пp.), а даже увеличили pасходы по их содеpжанию — ввиду кpаха госудаpства. Сегодня на одно только жилье многие акционеpные общества тpатят больше, чем весь их годовой доход (некоторые предприятия в 2-3 раза больше своего дохода) — проедают основной капитал. «Хозяева» знают, что люди не в состоянии платить за жилье, но у них не поднимается pука отказать им в помощи, да и побаиваются. Опять-таки, это несовместимо с пpинципами буpжуазии и ее госудаpства. Это — откат к уродливому феодализму: мужик на барщине бесплатно спину гнет, зато барин о нем порадеет.

Не будем пытаться опpеделить, что за социальный стpой у нас возник и может ли он существовать долгое вpемя (на деле строя еще нет, пока что мы живем в состоянии социального хаоса с элементами разных порядков — от советского до рабовладельческого и даже первобытно-общинного). Одно ясно: попытка «по плану» создать у нас капитализм пpовалилась. Буржуазии не возникло, а потому не сложилось и буржуазного государства.

Вспомним, что либералам, разрушившим царскую Россию в феврале 1917 г., не удалось создать новую, буржуазную государственность даже несмотря на то, что в России уже имелась более или менее развитая буржуазия. Тогда государство разваливалось на глазах, и уже в октябре большевики просто «подобрали» власть. Сегодня такого распада еще нет только потому, что целы многие структуры советского государства. Хотя бы ракетные войска стратегического назначения. Без них Олбрайт совсем иначе заговорила бы с Россией.

Таково мое мнение по сути сделанного Н.Биндюковым заявления. Теперь о том, что оно будет означать на практике — если КПРФ от него не откажется. Скажу о моих личных чувствах. Учитывая, что значительную часть КПРФ составляют люди моего возраста и старше, могу предположить, что я в моих чувствах буду не одинок.

Что меня заставляет расходовать оставшийся мне в жизни запас сил и времени на работу в оппозиции? Чувство, что я не уберег то, что мне было поручено — достойное жизнеустройство нашего народа и независимость Родины. Всему этому нанесен страшный удар. Но удар этот еще не смертелен, врага можно остановить. И мы ведем тяжелые бои в отступлении, цепляясь за каждый рубеж и ожидая подкреплений. Я уверен, эти подкрепления придут, надо только продержаться. Исход борьбы еще не решен. Становления государства, в котором моему народу не будет места, еще не произошло. И пока я в это верю (а я в этом уверен хладнокровно), мои усилия имеют смысл.

Если же мне докажут, что вся война проиграна и советский строй убит, ничего похожего мы не восстановим, а должны будем вести «нормальную классовую борьбу в буржуазном государстве», я уйду. Приму все будущие проклятья внуков и правнуков — и уйду. Пусть уж молодые ведут свою классовую борьбу — сначала за лучшие условия продажи своей рабочей силы, а потом и до политических требований когда-нибудь дойдут. Но это будет уже другая эпоха, за которую я не отвечаю. Свою войну, как мне объявила КПРФ, я проиграл.

Вот какие чувства породит новая программа КПРФ, если в ней будет записан вывод Н.Биндюкова и его экспертов. Я им, конечно, не верю. Но если они на съезде возьмут верх, они нанесут оппозиции большой ущерб. Бывает, что политическая партия, чтобы мобилизовать людей, искажает суть вещей, вселяет надежды. Но выдвигать неверный тезис, который к тому же разоружает, деморализует большую часть партии и ее союзников — это уникальный шаг. Не надо его делать!

1997

Заговор масонов или «эффект бабочки»?

Чтобы осмыслить происходящее, мы, не отдавая себе отчета, используем те «инструменты мышления», которыми нас снабдили за годы жизни. Это — образы, понятия, термины, логические приемы. Нас обучали познавать и объяснять мир родители, окружающие, а потом школа, пресса, искусство. Кое-кто вырывался из общего потока, мыслил парадоксально, казался гением, но большинство следовало установленным, привычным правилам.

Сейчас у нас господствует способ мышления, перенесенный из науки и вбитый в наши головы школой. На обочину оттеснено мышление художественное, поэтическое, а религиозная мысль встречается совсем редко, даже у отцов Церкви — дело ведь не в том, чтобы ввернуть пару церковно-славянских оборотов. Но инструменты научного мышления, в отличие от поэтического и религиозного, сравнительно недолговечны, они должны обновляться с каждым крупным изменением (кризисом) научной картины мира. После Коперника и Галилея человек, продолжавший считать, будто Солнце вращается вокруг Земли, а она окружена хрустальными сферами, переставал понимать и то, что происходит в политике и экономике. Потому что и в политике, и в экономике перешли (сами того не замечая) на понятия, перенесенные из законов Ньютона.

Начиная с XVIII века авторами крупнейших социальных идей, увлекших массы, становились люди, которые улавливали изменение картины мира и переводили их на язык обыденной жизни. Это казалось чудом — у людей «открывались глаза». В этом был источник силы Маркса, а потом Ленина. Я знаю, что многих читателей раздражает, что я с таким упорством стараюсь обратить внимание на тот факт, что Ленин заставил партию вникнуть в кризис научной картины мира, который произошел в начале ХХ века. Понимаю, что в водовороте страшных событий последних лет рассуждения о способе мышления казались отвлеченными. И мы попали в очень трудное положение. В последние 30 лет происходит новая перестройка картины мира и возникли новые «инструменты мышления». Основная масса тех, кто поддерживает оппозицию, этих инструментов не освоила. А их противники, в среднем более молодые и имеющие у себя на службе большие научные силы — да, освоили. Поэтому в войне за умы тех, кому меньше сорока, они выигрывают — вопреки той страшной жизненной реальности, которую создали. Наши слова не убеждают молодых, ибо мы опираемся на образы той картины мира, которая уже стерта в их умах.

Конечно, это преимущество демократов временное, но сегодня время очень много значит. Если глядеть в суть конфликта, то как раз демократы следуют идеологии, совершенно враждебной новой картине мира, они пошли на огромный обман. Но дело-то в том, что он им удается, ибо «инструменты» глухи к морали, а инструментами они владеют. И даже не то чтобы обман им удавался — мы не можем выразить правду в доходящих до сознания словах.

Изложить я хочу один частный вопрос, но решился сделать такое длинное вступление, чтобы видно было, какая за этим вопросом общая проблема. Вопрос в том, что причины слома советского строя люди объясняют себе двумя несовместимыми способами или их комбинацией — и все это не убеждает. И тогда человек резонно желает поставить на этом крест, принять существующий порядок и пытаться как-то в нем барахтаться, не слушая оппозицию.

Вот два «крайних» объяснения поражения СССР. Первое: объективные причины, несоответствие производительных сил и производственных отношений, кризис и т.д. (это «теория объективных законов общественного развития») Второе: заговор империалистов и предательство верхушки КПСС (это «теория заговора»). Комбинация этих факторов дает: советский строй был тяжело болен, а предательство верхушки привело его к гибели.

Эта промежуточная формула выглядит правдоподобнее крайних, и она чаще всего употребляется. Я думаю, пора признать, что все три тезиса загоняют нашу мысль в тупик. Это хуже, чем просто неверное объяснение. Что стоит за крайними тезисами? То представление об обществе, что вытекало из представления о мире как ньютоновской машины (механицизм). Этот взгляд господствовал до начала ХХ века (до кризиса в физике), но по инерции он влияет на наше мышление до сих пор. Из него вышло само понятие «объективных законов», сходных с законами Природы.

То, что такие законы существуют — вера, которую очень трудно рассеять. Никаких доказательств их существования нет. И уже когда эта вера внедрялась в общественную мысль, были ученые, которые взывали к разуму. В экономике их называли «реалистами». Они говорили, что в экономике нет никаких «объективных законов», самое большее, тенденции. В реальной жизни эти тенденции проявляются по-разному в зависимости от множества обстоятельств. Приводили такую аналогию. Камень падает вертикально вниз согласно закону Ньютона. Слабые воздействия вроде дуновения ветерка (флуктуации) не в силах заметно повлиять на скорость и направление движения камня. А возьмите сухой лист. Он, конечно, тоже падает — но вовсе не согласно закону. Падать — его тенденция. В реальной жизни при малейшем дуновении лист кружится, а то и уносится ввысь. В жизни общества все эти дуновения не менее важны, чем законы.

Люди моего поколения помнят, как в начале 60-х годов всех поразила изобретенная в волейболе подача «сухой лист». Мяч подавали так, чтобы он совсем не крутился. Не испытывая стабилизирующего (как у пули) эффекта вращения, мяч падал, как сухой лист. Предвидеть его траекторию и хорошо принять было очень трудно. Даже такое тяжелое тело как мяч плясало в воздухе из-за малейших, непредсказуемых колебаний давления.

Что же вытекает из идеи «объективных законов»? Уверенность в стабильности, в равновесности общественных систем. Чтобы вывести эту машину из равновесия, нужны крупные общественные силы, «предпосылки» (классовые интересы, назревание противоречий и т.п.). И если уж произошло такое колоссальное крушение, как гибель СССР, то уж, значит, «объективные противоречия» были непреодолимы.

И люди, даже здравомыслящие, этому верят, хотя на каждом шагу в реальной жизни видят отрицание этой веры. Вот здоровяка-парня кусает тифозная вошь, и он умирает. Какие были для этого предпосылки в его организме? Только его смертная природа. Вот деревянный дом сгорел от окурка. Ищут «предпосылки» — свойство дерева гореть. Но это ошибка. Здесь виноваты именно не законы, а «флуктуации» — вошь, окурок.

«Теория заговора» в конечном счете исходит из того же видения общества: чтобы сломать или повернуть «машину», должна быть создана тайная сила, захватившая все рычаги. Где-то принимается решение, оно по секретным каналам доводится до исполнителей, приводятся в движение все колеса невидимого механизма — и вот вам национальная катастрофа. При таком видении общества «тайные силы» (масоны, евреи, ЦРУ, КГБ — каждый выбирает по своему усмотрению) внушают страх, ибо они по своим масштабам и мощи должны быть сравнимы с той общественной системой, которую желают сломать.

Политики и идеологи нынешнего режима активно вбивают нам в головы обе эти версии, подсовывая желательное им объяснение событий. Для интеллигенции, чьи мозги промыты истматом, — песенка об «объективных законах» и издевательство над теми, кто верит в «заговор». Вылезает Шахрай, так трактует беловежский сговор: «Не смешите меня! Не могут три человека развалить великую державу». Дескать, рухнула под грузом объективных противоречий. Еще раньше придурок из Межрегиональной группы пророчил: «Все империи рухали, и СССР должен рухнуть». Мол, объективная закономерность. А для тех, кто верит в заговор, создают образ всесильной «мировой закулисы». Когда такой человек смотрит телевизор, видит его дикторов, могущественных банкиров, Ясина да Лившица, у него опускаются руки — «все схвачено».

Обе теории устарели и объясняют реальность плохо («теория заговора» — все же получше). За последние полвека наука преодолела механицизм и обратила внимание на неравновесные состояния, на нестабильность, на процессы слома стабильного порядка (переход из порядка в хаос и рождение нового порядка). Для осмысления таких периодов в жизни общества старые мыслительные инструменты не годятся совершенно. В эти периоды возникает много неустойчивых равновесий — это перекрестки, «расщепление путей». В этот момент решают не объективные законы, а малые, но вовремя совершенные воздействия. На тот или иной путь развития событий, с которого потом не свернуть, может толкнуть ничтожная личность ничтожным усилием. В науку даже вошла метафора «эффект бабочки». Бабочка, взмахнув крылышком в нужный момент в нужном месте, может вызвать ураган.

Да мы и без метафоры знаем: глупый турист в горах крикнул от избытка чувств — и с гор сходит лавина, сметая поселок. Пласт снега, подтаяв, был в неустойчивом равновесии. Уже завтра, осев чуть больше, он прошел бы эту точку, равновесие вновь стабилизировалось.

Великими политиками, революционерами становились те люди, которые интуитивно, но верно определяли эти точки «расщепления» и направляли события по нужному коридору («сегодня рано, послезавтра поздно»). Сейчас интуиция дополняется научным знанием, планомерными разработками. Но главное, тем, что большое число людей уже мыслит с помощью новых понятий-инструментов. Эти люди как бы видят все процессы иными глазами, им просто видно, что происходит и где зреет эта «точка расщепления», на которую надо воздействовать.

Почему в эти периоды общественных кризисов (возникновение хаоса) теория «объективных законов» делает людей буквально слепыми, очевидно. Эти люди уповают на свои законы и безразлично относятся к ходу событий, а когда рассерчают, беспорядочно тыкают кулаком или дубиной — не там, где надо, и не тогда, когда надо.

Но и «теория заговора» делает людей беспомощными. Какой заговор, это нормальная работа сереньких, усталых, не обладающих никакой тайной силой людей. Они просто включены в организацию и владеют технологией. И не столько важна спутниковая связь или телевидение (хотя и они важны), как технология мышления. Потому что средства воздействия, которыми располагают «заговорщики», действуют только на людей, не владеющих этой технологией. Так многотысячные армии ацтеков склонялись перед сотней конкистадоров, потому что те были верхом, а индейцы не знали лошадей. Они принимали испанцев за богов, кентавров, против которых нельзя воевать. Уже потом они провели эксперимент и убедились в своей ошибке: погрузив труп убитого испанца в воду, они обнаружили, что он «нормально» гниет. Значит, не боги! Можно воевать! Но было уже поздно.

Конечно, сегодня новые технические средства позволяют небольшим организованным группам оказывать на равновесие большое воздействие. В мире, например, с помощью компьютерных сетей совершаются финансовые махинации, которые не только способны разорить крупный банк, но даже целую страну. Так утопили мексиканское песо и экономику огромной страны. Чтобы не дать процессу пойти по худшему пути, Клинтон молниеносно, не дожидаясь Конгресса, вопреки закону дал Мексике кредит в 25 млрд. долл. — остановил ураган, поднятый «бабочкой» кучки банкиров-спекулянтов. В этот момент он не ссылался ни на объективные предпосылки, ни на козни масонов — он знал, как действуют махинаторы и как возникает хаос.

Дестабилизация всех равновесий в организме СССР проводилась терпеливо и планомерно в течение полувека (холодная война). И наш организм продемонстрировал поразительную устойчивость — нас буквально облепили вшами и вирусами, а прикончить никак не могут. Когда к власти пришла бригада, открыто и сознательно перешедшая на службу противнику, она блокировала почти все противодействия, которые могли бы восстанавливать стабильность. Это прекрасно видно на всей истории разжигания войны в Карабахе. Но и тут не было никакого «заговора», была нормальная, почти открытая работа. Люди просто «не видели», у них были на глазах шоры из устаревших понятий.

Вся перестройка была проведена в основном «крылышками бабочек» — с помощью ложных идей и провокаций. СССР оказался особенно хрупок и легко скатывался в хаос именно потому, что большую роль в нашей жизни играла интеллигенция с ее духовностью и впечатлительностью. Под воздействием идей и провокаций она шарахалась, как обезумевший табун. Дуновения идейного ветерка пробегали по всей ее массе, как нервный импульс. Так стая сельдей вся враз поворачивает, бросаясь за «лидером» — она получает сигнал через вибрацию воды.

Провокации, которые заставили шарахаться «активный слой» в СССР, могут показаться блестящими. Горбачев, как Иван Карамазов убийство отца, организовал ГКЧП. А Ельцин столкнул неустойчивое равновесие в следующий коридор (а может, Горбачев и сам хотел уйти, как жертва). Но успех этих сравнительно простых махинаций был прежде всего обязан несоответствию нашего мышления. Ну как такой умный и честный человек, как премьер Павлов, мог не увидеть ловушки в ГКЧП? Ну как Макашов мог пойти бить стекла в мэрии?

Конечно, есть силы, интуитивно совершающие действия, которые если и не восстанавливают равновесия, хотя бы «не пускают» процесс по наихудшему пути. Они «ремонтируют» нас, нейтрализуют вирусы. И смотрите, какой эффект они оказывают! Невзоров своими «600 секунд» во многом блокировал сильную идеологическую машину режима — на несколько самых тяжелых лет. Двухминутная песня Татьяны Петровой служит целому залу прививкой против духовной заразы.

Жизнь заставляет осваивать новые инструменты мысли, не верить спектаклям, чувствовать подвох. Долг интеллигента, который преодолел хаос в своей душе, помочь окружающим перейти на новый уровень рациональности.

1996

Час сомнений

(Опять о бабочке и законах развития)


Целую бурю критических откликов вызвала серия статей, где я выражаю сомнение в существовании «объективных законов общественного развития» — говорю о неспособности истмата объяснить кризис в России. Можно было бы сказать критикам: вы верите в эти законы — на здоровье, не будем спорить. Но вопрос важный, и попытаюсь наладить разговор. Ибо вера в законы, которые, на мой взгляд, не дают ориентира для действий, нас парализует. В одном письме прямо говорится: «Я верю в закон отрицания отрицания, и потому спокойна: социализм восстановится».

Понимаю, что протяну мостик не ко всем читателям: многим трудно отказаться от веры и освоить новые способы мышления. Но другие к этому готовы, и надо не только греющие душу разговоры вести. На одной ругани Чубайса далеко не уедешь.

Обращаю внимание авторов писем: почти все впадают в такое противоречие. Они меня хвалят за «хорошие» статьи, только не велят «нападать на истмат». Но ведь все мои статьи — это одна большая статья, я тяну одну и ту же ниточку и понемногу подвожу к такому общему взгляду на историю, который именно преодолевает истмат. Ни одна моя статья не должна нравиться моим критикам! Если нравятся, значит, они истмата не то что не знают — не чувствуют. Они просто придумали себе удобную скорлупу.

Второй мой вывод из писем печален. Тот упрощенный истмат, который нам капали в мышление, создал плотный фильтр — через него проникает мало современного знания о мире, человеке и обществе. А то, что проникает, уминается в привычную схему и как бы перестает быть знанием — так, эрудиция. Например, людям не верится, что идеологии вырастают из картины мира. Что тот, кто видел мир через законы Ньютона, был идеологически подготовлен и к конституционной монархии, и к теории рыночной экономики Адама Смита. А тот, кто не верил Ньютону, воспринимал эти идеологии как бред. Что третий закон Ньютона совершенно преобразил представление о взаимоотношении власти и гражданина: раньше власть была «наверху», а гражданин пассивно принимал ее «силу», а теперь обе стороны стали активными партнерами по взаимодействию («сила равна противодействию»). Вещь из учебника, а у нас многим неизвестна.

Я подозреваю даже, что очень многие считают, будто наука — явление объективное и чуть ли не вечное, между тем как она возникла недавно, всего четыре века назад, и уже начинает «преодолеваться». Сама идея, что Природа подчиняется «законам», очень необычна и с огромным трудом воспринималась вне Запада с его идущим от Рима культом закона. В Средние века петуха, несшего яйца (в Европе и такое бывает), торжественно судили и отправляли на костер как «преступившего Закон Природы» — а в Китае его бы придушили тихонько, как что-то неприличное. Но идея «законов Природы» подтверждена огромным числом наблюдений и экспериментов, и ее можно принять как надежно установленную.

Иное дело человеческое общество. Многие читатели просто считают его «частью Природы». Если речь идет о популяции биологического вида «человек», то здесь, конечно, действуют законы Природы, но ведь речь не об этом. Мы говорим об истории как отношениях между людьми, не сводимых к биологии. Человек создал искусственный мир — культуру. Его жизнь в этом мире определяется не только физиологией и даже не только материальными интересами, но и идеалами.

Материализм в истории (истмат) — важная для анализа модель, абстракция, в которой история представлена как борьба за интересы. Как любой абстракцией, ею надо пользоваться осторожно, только для анализа и только в пределах ее применимости. Но эту элементарную вещь, о которой твердил и Маркс, начисто забыли. Конструкции истмата («законы») стали лихо применять для синтеза — объяснения реальной жизни и даже предсказания. Это — как раз нарушение норм научного мышления. Результаты просто фатальны — «мы не знаем общества, в котором живем».

Обычно в тех же письмах, где критикуют мой «ревизионизм», дается простое объяснение краха СССР. В нем две материалистических причины: эксплуатация рабочих номенклатурой и уравниловка. И авторам писем достаточность этих причин кажется абсолютно очевидной, они даже удивляются — о чем еще спорить, все ясно, как божий день. Из такого объяснения следует, что в СССР жило 250 миллионов дураков, чему поверить невозможно. Ибо рабочие предпочли несравненно более жестокую эксплуатацию «новых русских» — и терпят ее. Во-вторых, сломав «уравниловку», они резко снизили свое потребление. Кто же в здравом уме сделает такой выбор? Вот и приходится истматчикам придумывать совсем не материалистический довод: людей «зомбировали».

Мои критики, не сомневаясь в своей правоте, поступают самонадеянно. Они не пытаются как-то объяснить, почему же я («умный, проницательный» и т.п.) вдруг впадаю в очевидную для них глупость. Ну хоть бы не считали меня умным — все-таки была бы какая-то логика. Но дело-то не во мне. Я же излагаю точку зрения множества умных, ученых людей, которые к вопросу относились очень ответственно. Более того, когда я «выхожу за рамки», то будьте уверены: сначала я «прокатываю» вопрос в понятиях истмата, а уж потом дополняю анализ теми инструментами, которые созданы в других подходах. А у большинства убежденных материалистов я не вижу и истматовского анализа — простое применение «всемогущих» формул. Они, кстати, часто являются просто красивыми метафорами вроде: «насилие — повивальная бабка истории». Вот и ждем, когда эта бабка на нас навалится.

Когда говорят об объективных законах общественного развития не как об условности, позволяющей упорядочить мышление при «первом подходе» к реальной проблеме, а как об исчерпывающем способе осмысления, то исходят просто из веры. Ибо культура — столь разнообразная и гибкая система, что никакого закона, предопределяющего ход истории, на опыте выявить невозможно.

Почти во всех письмах мне напоминают о «законе соответствия производительных сил и производственных отношений». Я и сам о нем помню, но никогда не считал, что это — очевидная или установленная на опыте вещь. Где наблюдается и как можно предвидеть соответствие или несоответствие? Ведь закон имеет ценность лишь когда позволяет предвидеть. Когда он сильнее частностей, когда он «пробивает себе дорогу» через массу конкретных обстоятельств. Мы же в истории на каждом шагу видим сплошь отрицание этого закона — комбинации частностей весомее закона.

Вот, Япония сделала мощный рывок в развитии своих производительных сил, когда правящий слой силой государства навязал обществу производственные отношения, копирующие социальное устройство XI века. Тогда, в эпоху феодальной раздробленности и непрерывных войн сложился симбиоз трех сословий. Общины крестьян и цеха ремесленников брали на прокорм и обеспечение дружины самураев, и те их охраняли. В конце XIX века так устроили промышленные корпорации: самураев и ремесленников император послал в Европу учиться на предпринимателей и инженеров, а крестьянские общины переместили на фабрику, как рабочих. Оказалось, «соответствует» наилучшим образом — но попробуйте вывести это из истмата.

Возьмем США. В эпоху уже развитого капитализма возникает рабство, да еще какое. По велению истмата мы заучили миф, что оно было неэффективным. Это неправда. Оно не только было невероятно эффективным, но раб даже работал вдвое лучше наемных белых рабочих (в страду их нанимали, если нехватало негров). И мало кто знает, что при этом раб получал еще зарплату в среднем вдвое большую, чем белый. А почему так было? Потому, что африканцы (а управляющие плантациями практически всегда сами были рабами) по привычке легко составляли коллективы, а белые рабочие-протестанты были индивидуалистами, и их включить в сложно организованную бригаду не удавалось. Фундаментальное исследование экономики Юга США, основанной на рабстве, вызвало скандал в научном сообществе. Это исследование подрывало истмат, который западные ученые тайком исповедуют. А для нас оно очень важно, ибо многое говорит о том, какой колоссальной производительной силой может быть общинность.

Случаи, которые не вписываются в «закон», составляют норму, а «правильные» — исключение. Какой формацией был фашизм, при котором производительные силы Германии бурно развились? Частная собственность — и государственное планирование, классовое сотрудничество капиталистов и рабочих, полная занятость и т.д. А когда речь заходит об империи инков, все стыдливо умолкают: их формация почти в точности отвечала образу социализма. Не прошли ацтеки ни рабства, ни феодализма, ни капитализма — все не по закону.

По закону о «соответствии» весь советский социализм был сплошным нарушением, и мы чуть ли не радоваться должны, что наконец-то Ельцин и Чубайс исправили ошибку русской истории. Почему же и зачем я должен в этот закон верить? Он же мне ничего не объясняет, но зато меня разоружает в борьбе с чубайсами. Всему свое место и время. Представьте, что Жуков в 1941 г. планировал бы операции, мысля в терминах истмата.

Во многих письмах поминают и другой закон, который мы не выполнили и вот — законно уничтожены. Это о том, что та формация прогрессивнее, которая обеспечивает более высокую производительность труда.

Я-то считал, что ошибочность этого ленинского положения давно всем очевидна. Ан нет. Ленин сказал это, когда мир казался неисчерпаемой кладовой ресурсов. И «выжимать» больше продукта из живого труда было выгодно. Но увеличение производительности требовало непропорционально больших расходов энергии. И когда поняли реальную стоимость этого невозобновляемого ресурса, разумно стало искать не наивысшую, а оптимальную производительность. Например, по производительности фермеры США вроде бы эффективны, а по затратам энергии (10 калорий на получение одной пищевой калории) недопустимо, абсурдно расточительны. Следовать их примеру не только глупо, но и в принципе невозможно.

Кстати, погоня за наивысшей производительностью, выгодная с точки зрения монетаризма, разрушает не только энергию, но и сам «сэкономленный» ресурс — человека. Спорил я как-то с другом, капитаном испанского рыболовного траулера. Он говорит: «Вы нарушали закон Ленина о производительности труда. Когда мы проходили мимо советского судна, наши рыбаки смотрели с ненавистью: свободные от вахты русские загорали, играли на палубе в шахматы. А у нас на таком же судне было вдвое меньше персонала, и работали по 16 часов в сутки. Из каждого рейса я вез одного-двух под охраной — сходили с ума». Я спрашиваю: «Ну и что же тут хорошего? Ведь в порту у вас оставалось столько же безработных, которые гробили себя наркотиками. К чему такая производительность?». «Так ведь Ленин сказал», — а больше справедливых аргументов и не было. А несправедливые (вроде выгоды для хозяев) он и сам не хотел применять. Он год над этим думал, а потом признал, что у советских рыбаков было лучше, и в данном случае критерий производительности социализму не нужен.

А возьмите такое боевое оружие истматчика, как «закон стоимости». К началу 70-х годов основная масса советской интеллигенции уверилась, что наша экономика безнадежно порочна, ибо не соблюдает закон стоимости («волюнтаризм»). А объективные законы никому не дано безнаказанно нарушать! Стоимость определяется общественно необходимым временем на производство товара и выявляется на рынке, при эквивалентом обмене. Что все это — абстракция, что в жизни ничего похожего нет, начисто забыли. И советский строй стали ломать вполне реально.

Взять хотя бы такую мелочь, что даже в идеальной (воображаемой) рыночной экономике для выполнения эквивалентного обмена необходим свободный рынок товаров, финансов и рабочей силы. Но его же нет. Протекционизм только рынка труда индустриально развитых стран обходится «третьему миру», по данным ООН, 500 млрд. долл. в год, то есть масштабы искажений колоссальны.

Как сказано в Докладе Всемирного экономического форума в Давосе, в развитых капстранах занято 350 млн. человек со средней зарплатой 18 долл. в час. В то же время Китай, бывший СССР, Индия и Мексика имеют рабочей силы сходной квалификации 1200 млн. человек при средней цене ниже 2 долл. (а во многих областях ниже 1 долл.) в час. Открыть рынок труда для этой рабочей силы в соответствии с «законом стоимости» означало бы экономию почти 6 млрд. долл. в час! Иными словами, экономика «первого мира» при действии закона стоимости являлась бы абсолютно неконкурентоспособной. И «закон» просто выключен действием вполне реальных, осязаемых механизмов — от масс-культуры до авианосца «Индепенденс». Выключен этот закон уже четыре века, и в обозримом будущем уповать на него не приходится. Так чем мы должны руководствоваться — реальностью или воображаемым законом стоимости?

А посмотрите, как разоружают оппозицию заученные в истмате истины вроде «бытие определяет сознание», «базис первичен, надстройка вторична» и т.п. Раз так, то нечего беспокоиться об идеях — ужасное бытие само заставит людей бороться за социализм. Но ведь это совсем не так, это даже просто глупо. Материальная нужда может только погнать студентов с лозунгом «Хочу есть!» — на большее не надоумит. Ведь и сам Маркс предупреждал: «Идея становится материальной силой, если овладевает массами». Он как бы вводил идеальные стороны жизни в рамки истмата — но даже этого мы не учли.

Так и получилось, что советский строй разрушали идеями, маскируя их якобы материальными проблемами. А блокировать разрушение мы не могли — уповали на объективные законы. Это даже не вина, а беда наша: весь период сталинизма мы прожили в крайнем напряжении, и на освоение современного мышления руководство не шло — боялись раскачать лодку. Но сейчас, покуда мы в оппозиции, мы просто обязаны это сделать, это время для нас — подарок судьбы, как время реакции после 1905 г. для большевиков.

Я мог бы понять, если бы против моих осторожных приглашений восстали из-за того, что я протаскиваю идеализм, мистику, реакционные теории. Нет, речь идет об ученых-материалистах, часто даже о марксистах, но не образца 1891 г., как винтовка Мосина. Вот вам пример к вопросу о «соответствии производительных сил», первичности базиса и т.п… Его приводит М.Вебер, крупнейший социолог, подошедший в анализу капитализма с другой стороны, нежели Маркс — через культуру, через реальный, но идеальный срез жизни. Конец XIX века в Германии. Хозяин нанимает жнецов — все немцы, внешне неразличимы, молодцы как на подбор. Но одни католики, а другие протестанты. Работают одинаково. И тут хозяин, торопясь убрать хлеб, удваивает плату за уборку десятины. Происходит нечто, для истмата необъяснимое. Жнецы-протестанты, чтобы использовать удачный момент, работают чуть не целыми сутками, до упаду. А католики начинают работать ровно половину прежнего — а потом идут в пивную или на речку. Как же так? Ведь закон же объективный! Абстрактно, да. А на деле такой идеальный фактор, как религия, намного важнее. Для протестанта богоугодна нажива, а для католика — достаток. Заработав привычную сумму, он не гонится за наживой.

Скажете, это — мелочь, но из таких мелочей и складывается реальность. И нам надо бы оставить абстракции до лучших времен, а самим научиться понимать именно реальность. Она поддается и изучению, и пониманию — если мы применяем годные именно для нынешней, нашей реальности слова и средства.

Мне иногда ставят такой трудный вопрос. Сейчас в коммунистическом движении возникло как бы два видения реальности, два языка. Одни (РКРП и близкие группы) в основном используют привычные понятия истмата, заостряя внимание на классовой борьбе. Другие (ряд деятелей КПРФ) почти не применяют этих понятий, перейдя на «державную» риторику и видя в происходящем прежде всего конфликт цивилизаций. Если учесть, что быстро выработать принципиально новый язык нельзя, какая из двух крайностей хуже, в каких понятиях мы дальше отходим от реальности?

Обе крайности плохи, а какая окажется хуже, зависит от того, как пойдут дела и насколько гибким будет мышление. И лозунги, и язык будут меняться в зависимости от обстановки. Лучше выявить слабости каждой схемы. Если бы удалось поладить с режимом Ельцина добром и приостановить разрушение всех систем жизнеобеспечения России, то державная риторика позволила бы объединить более широкий фронт, чтобы начать восстановительную работу. Небольшая надежда на такой исход еще есть, и шанс надо использовать.

Если же этот мизерный шанс будет утрачен, и массы перейдут к активному сопротивлению (а это будет самоускоряющимся процессом), то им потребуется язык борьбы. И самый простой и понятный язык — это язык классовой борьбы. «Смерть буржуям!» — такие надписи уже появляются в подземных переходах. С точки зрения цивилизационного конфликта, он в случае победы трудящихся будет решен в пользу России мимоходом — она выживет и как цивилизация (так получилось и с большевиками). На державной риторике, с опорой на «национальный капитал», победить, на мой взгляд, в принципе невозможно. Но самое страшное, что с этой риторикой невозможно и «прилично» проиграть — достигнув какого-то «дна» (скажем, превратившись в колонию). Для нашего падения дна не существует — дело неминуемо дойдет до полного разбегания России и массовой гибели людей.

1996

От философии угнетенных — к философии борцов

Моя статья «Час сомнений» вызвала поток возмущенных писем. Общий мотив такой: «наконец-то С.Кара-Мурза с открытым забралом выступил против Маркса и Ленина». Письма интересные, но их много, и я отвечу лишь на главные, повторяющиеся идеи.

Есть люди, которые уже отчаялись и потеряли ориентиры. Их, судя по письмам за три года, становится больше. Тут уж речь не о споре, а о сигнале: растет число людей на грани срыва. Я неосторожно упомянул фашизм как явление, выпадающее из схемы истмата — мне пишут, что я веду геббельсовскую пропаганду, «налицо восхваление автором фашизма». Я пишу о том, как понимаю тактику КПРФ: «Если бы удалось поладить с режимом Ельцина добром и приостановить разрушение всех систем жизнеобеспечения России, то державная риторика позволила бы объединить более широкий фронт, чтобы начать восстановительную работу. Небольшая надежда на такой исход еще есть, и шанс надо использовать». На это, уже не обращая внимания на следующий абзац, шлют проклятья и угрозы аннулировать подписку на газету, которая печатает агентов Ельцина, получающих от него щедрую награду за счет ограбленного народа. Кое-кто даже напоминает «агенту Ельцина», что «придет час расплаты». Один читатель называет всех поименно членов редколлегии и ставит вопрос ребром: «Если вы согласны с С.Кара-Мурзой, то будьте вы все прокляты!».

Конечно, если КПРФ свой шанс не использует, борьбу возглавят именно эти люди. Пусть уж тогда они победят, мы будем помогать — это все же лучше, чем подохнуть под Чубайсом. Но победа их обойдется уж слишком дорого, намного дороже, чем в 1917-1937 гг.

Кое-кто даже объясняет, в чем мой тайный союз с Ельциным и Чубайсом: «у трудящихся отобрали собственность, власть, а теперь отнимают и истмат — философию угнетенных». Лучше не скажешь. Потому-то у людей и отняли и собственность, и власть, что они следовали философии угнетенных. А нужна философия борцов и победителей. Недаром вся демпресса и ТВ продолжает накачивать в сознание истмат: «СССР рухнул в силу объективных законов исторического развития», «советское хозяйство пришло к краху из-за нарушения объективных экономических законов». И кто это накачивает? Те же профессора истмата, чьи учебники мы зубрили. Истмат, ставший «социальной религией», оказался более сильным опиумом для народа, чем «религиозная религия».

Чем объясняют мои оппоненты тот факт, что я «сбросил маску»? Студент-историк разумно предполагает, что к «нападкам» на истмат меня побудило «поражение социализма в холодной войне». Но он считает, что эта катастрофа не должна поколебать устоев: «И все же я хочу спросить С.Кара-Мурзу: похоронил ли Чернобыль атомную физику?». Отвечаю на этот удивительно точный вопрос. В Чернобыле произошел отказ не атомной физики (она работала безотказно), а устаревших представлений о системе «человек-машина». Эти устаревшие представления по своему типу были, кстати, очень близки к истмату (выросли из общего корня). Так вот эти представления Чернобыль похоронил, хотя они так и тянут свои руки из могилы. Но это было настолько трудно, что человека, который изучал Чернобыль и первым во весь голос поставил под сомнение всю общепринятую доктрину технологических рисков, — академика В.А.Легасова — довели до самоубийства. Тот шажок от истмата, что предлагаю сделать я, несравненно меньше того, что сделали наука и технология после Чернобыля — хотя катастрофа СССР сравнима с Чернобылем.

Многие авторы писем не признают никаких полутонов. Стоило заикнуться о «преодолении истмата» — даже не о его отрицании, а всего лишь о выходе за его рамки при анализе ограниченного круга проблем (кризиса России) — это сразу названо отказом от марксизма-ленинизма и даже отказом от материализма. Выходит, весь материализм — в истмате? Так мыслил Ноздрев: «Все, что ни видишь по эту сторону, все это мое, и даже по ту сторону, весь этот лес, который вон синеет, и все, что за лесом, все мое». И спорить бесполезно. Мне пишут: «Вы, как я полагаю, прочитав пример о жнецах, сторонник идеализма». Поясню: я привел пример Вебера о том, как религия влияет на бытие (трудовую этику жнецов). Какой же это идеализм? Это просто этнографическое наблюдение, материализм чистой воды.

Как раз истмат очень грешит идеализмом. Ради заострения его главной идеи уже классики истмата создавали идеальные образы, совершенно не отвечающие реальности бытия. А их последователи вообще забыли об условности и стали вести себя так, будто в жизни действуют эти идеальные образы, а не реальные силы. Вот, в «Коммунистическом манифесте» сказано, что рабочие не имеют отечества. Ради акцента на классовой борьбе принижено значение национального фактора, создан идеальный образ «пролетариата всех стран». Ну, манифест — это вроде поэмы. Но ведь советский истмат уже всерьез исключил национальную проблему из рассмотрения. Утверждалось даже, что в СССР национального вопроса не существует. Вот это — идеализм. Следование таким идеальным фикциям обошлось дорого.

Кстати, пример с жнецами поминают очень многие авторы писем — и именно в ключе истмата. Все как один считают, что ничего странного в случае с жнецами нет (а я да Вебер, два дурака, не поняли). Мне пишут: «Истина состоит в том, что жнец-протестант — порождение утвердившегося буржуазного строя, содержанием бытия которого являются богатство и нажива. А жнец-католик воскресил традиции ушедшего феодального общества». Но почему католик «воскресил», а протестант совсем наоборот, «не воскресил», хотя бытие их протекает в одной деревне — на такие мелочи истмат внимания уже не обращает. На деле-то как раз буржуазное общество утвердилось благодаря протестантизму, а не наоборот. Вебер на эту тему написал целую книгу, собрав огромный объем данных. Но он — «буржуазный социолог-оппортунист», и про него мои оппоненты такого понаписали, что и от А.Н.Яковлева в бытность его начальником идеологии КПСС слышать не приходилось.

Чуть не в каждом письме напоминают, что истмат — не догма, а вечно живое учение, его надо развивать. На деле же отношение к нему поистине религиозное, и каждая робкая попытка «развития» вызывает такую болезненную реакцию, что десять раз подумаешь, прежде чем слово сказать. Меня удивило, что никто из явно любящих свое дело истматовцев, приславших письма, не отметил, что в статье «Эффект бабочки» сделан шаг именно в развитии, а не «преодолении» истмата. В той статье в полном соответствии с принципами истмата общество уподоблено природной системе. Только в классическом истмате общество описывается аналогиями с равновесными системами (механическими или энергетическими), а здесь — с системами неравновесными или в состоянии неустойчивовго равновесия, при возникновении в системе хаоса, катастрофы. Но это еще — самый настоящий истмат, только впитавший в себя знание о новом классе систем, знание второй половины ХХ века. И то реакция сугубо отрицательная.

Можно ли обойтись таким «развитием» (а ведь и оно встречается в штыки)? Считаю, что нельзя, хотя и это было бы большим шагом вперед, очень полезным. Но его недостаточно, потому что истмат жестко задает схему развития, схему смены поколений машины-общества — социально-экономических формаций. Худо-бедно, эта схема приложима к Западу, но очень плохо описывает исторический процесс в незападных цивилизациях. Создатели истмата и не претендовали на всеохватность, их интересовал именно Запад, а не «азиатский способ производства». Чтобы понять Россию, совершенно необходимо выйти за рамки «формационного» подхода истмата и использовать другой, хорошо развитый, но не истматовский подход — «цивилизационный». Но это — особая тема.

В большинстве писем отвергаются примеры, которые я привел в своей статье — высокая эффективность основанной на рабстве экономики Юга США и опыт развития Японии. Оба эти явления, которые считаются в обществоведении весьма сложными и вызывают яростные споры, оказывается, без всяких затруднений объясняются истматом. Авторы писем указывают мне на это даже с какой-то жалостью: мол, оторвался от марксизма и перестал понимать простейшие вещи. Разве не ясно: в Японии сработал технический прогресс, а на плантации кнут надсмотрщика. Такое всесильное, все объясняющее учение не только преодолевать — даже развивать не надо. И никакого любопытства, хотя я уверен, что утверждение о высокой эффективности рабского труда в США почти для всех должно быть неожиданным. У нас (да и в США со времен победы Севера) господствовала противоположная точка зрения.

К сожалению, все мои оппоненты обходят важнейший, по-моему, вопрос: можно ли считать законами утверждения, которые в реальной практике не обладают предсказательной силой? В естественных науках ответ однозначен: законами считаются только такие «сильные» и устойчивые отношения, которые подавляют частности, пробивают себе дорогу через массу случайностей. Иными словами, позволяют надежно предвидеть поведение системы.

Никто не оспаривает моего сомнения в том, что «законы истмата» такой силой обладают. На это мне дают три типа оправданий. Во-первых, «настоящие» законы истмата не всякому дано знать. Например, советская номенклатура после Ленина, несмотря на легион прислуживающих ей академиков, конечно, ни бельмеса в истмате не смыслила (авторы таких писем, не в пример боссам КПСС, видят законы истмата как на ладони). Доктор-философ, журя меня за «отказ от материализма», пишет: «Материалистический взгляд на мир основан на фундаментальном уровне образованности, развитой способности к логическому мышлению. Обыденное сознание не может подняться до уяснения объективных законов общества — слишком высок уровень теоретических абстракций». В изложении этого философа истмат теряет все черты научного подхода, а становится сокровенным знанием, доступным только для жрецов-посвященных. На такой истмат я и не посягал, мне до него дела нет. Размахивайте каким хотите кадилом в своих сектах для людей с «фундаментальным уровнем образованности». У меня обыденное сознание.

Второй аргумент в том, что к законам истмата вообще нельзя предъявлять требований обладать предсказательной силой в конкретной реальности. Действие этих законов как бы ниже уровня шума, и от этого шума реальности надо отвлечься, чтобы узреть закон: «Применение законов истмата к тому или иному общественному явлению тем более эффективно, чем ближе это явление к их [законов] объекту, т.е. обществу как таковому, в его целостности и развитии. Демонстрировать силу в отношении частностей, в каждом конкретном случае, закону не обязательно, тем более что частности подчас весьма субъективны». Если так, то и против этого истмата я не возражаю: пусть, кому нравится, рассуждает «об обществе как таковом». Для меня жизненно важна именно частность — как выйти из кризиса здесь, в России, и в приемлемо короткие сроки.

Третий тип аргументов: законы истмата вообще частностей не касаются, они с ними несоизмеримы. Читатель (кстати, он четче всех выявил слабости моих примеров — во многом вызванные их «телеграфным» изложением) пишет: «Разбирать реакцию жнецов — задача социальной психологии, инструмент которой — социальный „мелкоскоп“. У истмата предмет исследований гораздо протяженнее в пространстве и времени — тут инструментом может быть только „исторический телескоп“… Закон отражает тенденцию, непреложность которой заметна на достаточно длительных отрезках времени». Для примера он приводит статью Л.Н.Гумилева о том, как разные ландшафты за 2 тысячи лет сформировали разные привычки двух групп племен.

И с этими аргументами я согласен, но ведь я прямо говорю в статье именно «о неспособности истмата объяснить кризис в России», да и всю советскую историю — процессы, которые укладываются в десятилетия. Нам нужен «ориентир для действий». Ведь я совершенно четко сформулировал слабость истмата именно в этом качестве: «Материализм в истории (истмат) — важная для анализа модель, абстракция, в которой история представлена как борьба за интересы. Как любой абстракцией, ею надо пользоваться осторожно, только для анализа и только в пределах ее применимости. Но эту элементарную вещь, о которой твердил и Маркс, начисто забыли. Конструкции истмата („законы“) стали лихо применять для синтеза — объяснения реальной жизни и даже предсказания. Это — как раз нарушение норм научного мышления. Результаты просто фатальны — „мы не знаем общества, в котором живем“. Разве я предлагаю „отбросить“ истмат как полезную абстракцию?

Те, кто сегодня озабочен соответствием производственных отношений производительным силам «в обществе как таковом» через 2000 лет, я скажу: на здоровье. Хоть наизусть выучите учебник Келле и Ковальзона. Но почему надо с таким жаром проклинать статью, которую я адресовал тем, у кого другие задачи? Я же предупредил: «Всему свое место и время. Представьте, что Жуков в 1941 г. планировал бы операции, мысля в терминах истмата». А мне отвечают, что у Жукова по истмату была в академии пятерка.

Почти все авторы писем приводят такой довод в защиту истмата: Кара-Мурза критикует истмат вульгарный, плохой, испорченный. А настоящий истмат — умный. Вот, Энгельс сказал то-то, а Ленин то-то — попробуй-ка опровергни. Это довод негодный. Истмат — это не десяток умных мыслей Маркса и Энгельса, а доктрина, ставшая частью официальной советской идеологии. Доктрина быстро оторвалась от ее творцов и стала жить своей жизнью, потому-то Маркс и заявил, что он — не марксист. Реально истмат был слеплен в партийных «лабораториях» в советское время и вовсе не исходя из идей классиков, а на потребу дня — не для предвидения, а для оправдания практики. Если Политбюро не находило другого выхода, кроме коллективизации, то ни на какой истмат Сталин не смотрел, а шел напролом — потом академик Ойзерман докажет, что именно это решение и вытекало из объективных законов общественного развития. Возьмите хотя бы такую мелочь: почти все уверены, что истмат предполагает существование социализма как особой формации. Но Маркс и Энгельс никогда этого не утверждали. Это — изобретение самих истматовцев, на зарплате и пайке.

Почти все советские люди «диалектику учили не по Гегелю». Старики, которые «под пулями от буржуев бегали», имели еще ясные представления о жизни. Последующие поколения черпали истмат из учебников, а вовсе не из Энгельса и Плеханова. Об этом, реальном истмате я и говорю. А мне отвечают, что где-то в пещере есть чистый, незамутненный источник XIX века, и ты его не тронь. Ради Бога, пусть остается в своей незамутненности, охраняйте его. Но людям пить-то надо, а пьют они гнилую воду из болота истмата сусловско-брежневского розлива. Почему же «истинные» истматовцы, имея доступ к чистому сокровенному знанию, не очистят для людей их воду насущную? Потому, что их не интересуют такие частности, как Россия и ее слом, они мыслят веками и тысячелетиями? Или еще по какой-то причине?

Многие письма наводят на такую мысль. Истмат, хоть сокровенный, хоть вульгарный, своей жесткой схемой смены формаций подводит к мысли, что советский социализм был «ошибкой истории» — был чем-то неправильным. И потому-то основная масса профессиональных специалистов по истмату сегодня совершенно искренне находится с социал-демократами (типа Горбачева и Яковлева) или с троцкистами. А сознание тех, кто остался с «Советской Россией» и прислал мне письма с проклятиями за отступничество от истмата, раздвоено. Почти во всех таких письмах — негодование по поводу моего ответа К.Ковалеву. При этом суть нашего спора понята правильно. К.Ковалев уподобил советский строй мачехе рабочего класса, которая к тому же обзывает этот класс-Золушку «неблагодарной тварью». Основание для этого — истматовское понимание советского строя как арены эксплуатации и классовой борьбы (номенклатура против рабочих).

Я считаю, что это понимание неверно в принципе (истмат дал сбой в понимании всего советского общества, что честно признал Андропов). Но главное, что это означает полную капитуляцию перед Чубайсом — как бы его при этом К.Ковалев ни проклинал.

На ближайшие десять лет оппозиция, если она поднимется на борьбу, будет иметь лишь один действенный ключ к умам и сердцам людей: образ советской реальности. Он не идеален, но он воочию и даже через желудок показал всем и каждому: можно жить без голода, крови и мерзостей. Все для этого у нас есть, нужна только воля и правильный выбор жизнеустройства. То, что мы допустили в виде режима Ельцина — эксперимент. Он показал, что по всем жизненно важным показателям жизнеустройство на основе конкуренции и эксплуатации для 80 процентов людей означает горе и страдания. Надо восстанавливать солидарный образ жизни — без дефектов советского строя. Теперь это можно сделать, ибо эти дефекты сломаны вместе со строем (это как Китай резко пошел в гору после катастрофической культурной революции — она сломала всю бюрократическую систему).

Если же мы с помощью истмата поможем опорочить образ советского прошлого как один из вариантов эксплуататорского режима и попытаемся начать борьбу как бы с чистой площадки — уже пролетарскую, классовую, то мы обречены на поражение. Мы будем иметь не больше шансов на победу, чем беднота Бразилии. Отказавшись от образа советской жизни, оппозиция узаконит существующее — оно будет уже не преступлением, не изменой Родине, не оккупацией, а просто одним из вариантов общества, основанного на рынке и частной собственности. И, согласно истмату, это общество будет законно, ибо «производственные отношения капитализма еще не исчерпали и т.д.». И в этом обществе пролетариат должен пройти все «правильные» этапы обретения классового сознания: будут луддиты, чартисты, трейд-юнионы, а лет через 100, глядишь и новый «Коммунистический манифест». Но все это — чушь. Никакого капитализма и никакого пролетариата в обозримой перспективе в России создать никто не позволит. Не для того проводится деиндустриализация. Здесь будет зона контролируемого вымирания русского народа, очистка площадки. Что об этом говорят классики истмата? Ах, они такого не предполагали?

«Советская Россия» у нас одна, и читатели ее не вполне едины, это понятно. Если бы я знал, что беззаветных защитников истмата, которые требуют от редколлегии «не подпускать С.Кара-Мурзу к народной газете», много, я и сам бы перестал в ней печататься. Зачем огорчать людей? Но если их небольшое меньшинство, то придется как-то уживаться. Есть же страница для православных — они никак не ближе к истмату, чем я.

1996

Катастрофы, хаос, развитие

В ряде статей я подводил к мысли, что истмат уходит своими корнями в представление о мире как машине (механицизм), которая находится в равновесии и действует согласно объективным законам (детерминизм, т.е. предопределенность). Поэтому истмат плохо описывает состояния краха, слома общественных систем — кризисы и революции. В ХХ веке наука стала уходить от механицизма и детерминизма, больше внимания уделять состояниям нестабильности и перестройки систем.

Это знание можно было бы включить в истмат, но мышление приверженных ему людей слишком консервативно. Поэтому это знание осваивается в приложении к обществу вне истмата, а часто даже, к большому сожалению, в конфликте с ним. Но полезно ли это знание? Помогает ли оно по-новому осмыслить прошлый опыт и нынешние дела, а тем более, способствует ли творческой мысли для улучшения жизни? Я считаю, что да, помогает, и рассмотрю это на примерах.

Сначала, однако, надо ввести пару-другую новых терминов, сделать усилие их понять (поневоле упрощенно — ученые простят). Система работает стабильно, когда ее структуры достаточно устойчивы. Всем частичкам системы в общем удобнее быть включенными в эти структуры, чем болтаться свободно, в состоянии хаоса. Это — поpядок. Вал мотора стабильно вращается, когда исправны подшипники, правильно затянуты муфты, подается смазка. Следовать порядку в этих стpуктуpах «выгодно» системе. Но вот треснул ролик, разболталась муфта или не поступает масло — начинается вибрация, задиры. Структуры не удерживают систему, где-то ее отклонения переходят порог нестабильности, система идет вразнос и после краткого периода хаоса возникает новый порядок: мотор превращается в груду металлолома. Это состояние покоя, без трения и ударов. Новый порядок. Стабилизация!

Говоpят, что новая стpуктуpа («гpуда лома») — аттpактоp системы, к которому она тянется из состояния хаоса. Аттрактор — от слова привлекать, притягивать, казаться выгодным. Переход от прежнего порядка через состояние хаоса к новому порядку описывается в теории катастроф, и в нашем примере это слово можно понимать буквально. Но вообще-то перестройка системы через катастрофу может быть безобидной, мы говорим о типе процесса. Вот я перепиливаю ножовкой брус в неудобном месте. Сначала система нестабильна — не попаду по метке, срывается пила. Попал, углубил пилу, возник аттрактор — стенки надпила. Поpядок! Но я поспешил, пила перекосилась, пошла так-сяк, разрушила стенки. Хаос. Потом возник новый аттрактор, вкось, и вышел срез с изломом. На нем виден этап хаоса, когда пила ходила беспорядочно. Система перестроилась с катастрофой. Если брус был не из красного дерева, такая катастрофа меня не разорила.

Перестройка общества через революцию — это быстрое, радикальное уничтожение или ослабление достаточного числа важнейших структур старого режима и создание обширного хаоса. Из него люди загоняются (словом или штыком) в новые аттракторы, которые революционеры спешно создают исходя из своих идеалов или интересов. Если новые аттракторы жизнеспособны, а старые надежно блокированы или уничтожены, то революция удается, и жизнь после травмы течет по новому руслу, а новые, наспех созданные стpуктуpы понемногу улучшаются в ходе реформ. Так произошли буржуазные революции в Европе и Октябрьская в России.

Если новые аттракторы нежизнеспособны, то или происходит реставрация, или продолжается хаос с гибелью элементов системы, вплоть до ее полного превращения в груду обломков. Ясно, что образ будущих аттракторов играет важную роль и на этапе создания хаоса, слома прежнего порядка. Нередко эти образы — лишь привлекательные миражи, утопии. Так соблазнитель разрушает семью, а потом отказывается жениться. Новый порядок при этом печален — уpок легкомысленной женщине. А то бывает, что целому народу обещают принять его «в наш общий европейский дом» — только сначала сожги свой, нехороший.

Перестройка общества через реформы исключает создание хаоса, разрушение или порчу действующих стpуктуp. Вместо этого новые аттракторы создаются параллельно с действующими, так что система «имеет выбор». Потом старая стpуктуpа тихо отмирает или улучшается, а может и сосуществовать с новой — просто увеличивается разнообразие системы, повышающее ее эффективность.

Конечно, все эти понятия, как и теория в целом, не заменяют ума, знания реальности и творчества. Они лишь помогают упорядочить процесс мышления, но это немаловажно, а часто, когда речь идет о сложных системах, решает дело. Политиком, который видел общественные процессы в этих понятиях (пусть и не в таких терминах), был Ленин. Думаю, он много почерпнул из трудов близкого ему А.Богданова, создавшего первую теорию систем, — тектологию — так что его учение о равновесии одно время даже было включено в истмат. Но Ленин намного опередил время, применив новые представления в политической практике. Это хорошо видно в его апрельских тезисах 1917 г.

Порча образа главных стpуктуp общества царской России велась либеральной интеллигенцией более полувека (большевики к этому добавить почти ничего не успели). Дело завершили расстрелы 1905 и 1912 годов, «столыпинские галстуки», мерзости, вскрытые войной. К концу 1916 г. равновесие стало неустойчивым. Толчком к слому порядка послужила созданная (видимо, искусственно) нехватка хлеба в столицах. В феврале 1917 г. революция поpодила обширный хаос. Либералы, пришедшие к власти, продолжали разрушать старые стpуктуpы (прежде всего, армию), но совершенно не заботились о создании новых аттракторов, к которым могло бы тяготеть разрушенное общество. Они были поразительно глухи ко всем главным требованиям народа. Единственным новым и очень слабым аттрактором можно считать само Временное правительство с его криками о свободе.

Что же увидел Ленин? Возникновение новых и набирающих силу аттракторов с очень широким охватом — советов. Первый их состав даже не осознавал своей силы и видел свою роль в том, чтобы «добровольно передать власть буржуазии». Но получилось, что решения советов признавались все большим числом рабочих и солдат — власть падала в руки советов, вопреки их намерениям. Сила их, по мнению Ленина, была в том, что они были реально связаны с массами и действовали вне рамок старых норм и условностей («как продукт самобытного народного творчества, как проявление самодеятельности народа»). Значит, они могли меняться под влиянием реальных потребностей народных масс и служить их выражением.

И в апреле 1917 г. Ленин выдвинул тезис о революции, которая не укладывалась в понимание истмата: в момент нестабильного равновесия власти между Временным правительством и советами подтолкнуть к новому аттрактору под лозунгом «Вся власть советам». Гениальность этого тезиса в том, что в тот момент большевики не только не были влиятельной силой в советах, но почти не были в них представлены.

Последующая советская мифология представила эту идею Ленина как очевидно разумную, вытекающую из марксизма. Это не так. Апрельские тезисы всех поразили. На собрании руководства большевиков Ленин был в полной изоляции. Потом выступил в Таврическом дворце перед всеми социал-демократами, членами Совета. Богданов прервал его, крикнув: «Ведь это бред, это бред сумасшедшего!». Примерно так же выступил большевик Гольденберг и редактор «Известий» Стеклов. Отпор был такой, что Ленин покинул зал, даже не использовав свое право на ответ.

Тезисы были опубликованы 7 апреля и были, по сути, перечнем новых аттракторов, которые могли быть созданы при переходе власти к советам и полностью лишили бы привлекательности рыхлую власть буржуазных либералов. В области политики: «Не парламентская республика — возвращение к ней от советов рабочих депутатов было бы шагом назад — а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху».

На другой день тезисы обсуждались на заседании Петроградского комитета большевиков и были отклонены: против них было 13 голосов, за 2, воздержался 1. Но за десять дней Ленин смог убедить товарищей, и Апрельская партконференция его поддержала. Потом само Временное правительство стало «портить» свои аттракторы, а в советах стала расти роль большевиков (работали «будущие декреты»). История прекрасно показывает этот процесс: власть совершенно бескровно и почти незаметно «перетекла» в руки Петроградского совета, который передал ее II Съезду Советов. Тот сразу принял Декреты о мире и о земле — главные предусмотренные Лениным аттракторы нового порядка.

Они полностью нейтрализовали аттрактор, созданный по инерции «из двоевластия» — Учредительное собрание. Оно отказалось признать советскую власть, проговорило впустую почти сутки и было закрыто матросом Железняковым («караул устал»). Как вспоминает в эмиграции один нейтральный политик из правых, на улицах «Учредительное собрание бранили больше, чем большевиков, разогнавших его». А уж о том, что произошло с «учредиловцами» дальше, наши демократы, затопившие Москву своими крокодиловыми слезами, даже сегодня умалчивают. Учредиловцы отправились к белочехам, объявили себя правительством России (Директорией), потом эту «керенщину» переловил Колчак. Сидели в тюрьме в Омске, их вместе с другими заключенными освободили неудачно восставшие рабочие. Колчак приказал бежавшим вернуться в тюрьму, и «контрреволюционные демократы» послушно вернулись. Ночью их «отправили в республику Иртыш» — вывели на берег и расстреляли. (Примечательно, что шавки Горбачева брызгали слюной на матроса Железнякова и прославляли интеллигента Колчака). В общем, в тот момент антисоветский парламент в России ни для кого не смог стать аттрактором.

Прагматичные историки и у нас, и за рубежом оценили стратегию Ленина, позволившую осуществить практически бескровный переход, как блестящую. Меньшевики же считали ее окончательным отходом от марксизма — прыжком в бездну социалистической революции без прочного фундамента в виде развитого капитализма. Этот приговор истмата все время довлел над нами. Считая себя «объективно незаконными», большевики фантастически преувеличивали многие опасности и наносили своим противникам излишние травмы. Например, новая интеллигенция на окраинах почти неизбежно впадала в ересь национализма, и большая часть ее поплатилась головой. А реально она нового аттрактора, опасного для советского строя, в 20-30-е годы не создавала, и репрессии были не нужны.

Можно показать, какими важными аттpактоpами стали пеpвые национализиpованные пpедпpиятия в 1918 г., какую огpомную pоль как аттpактоp сыгpал СССР — и для «деpжавников», и для наpодов окpаин. Отдельной темой может быть «перестройка с катастрофой» в сельском хозяйстве — коллективизация 1929-1933 гг., когда старые стpуктуpы были насильственно разрушены, а новые аттракторы, созданные вопреки культурным и социальным условиям села, не работали. Им помогли удержаться до их укрепления насилием, и это было тяжелым ударом по России. Об этом опыте — особый разговор.

Поговорим о том, что мы воочию видим сегодня — о «реформе Гайдара-Сакса», которую верно продолжает правительство Черномырдина. Пожалуй, это — классическая иллюстрация для теории катастроф. В этом ключе излагает ход событий уже ряд экономистов (Ю.М.Осипов, И.Н.Шургалина и др.).

Реформаторы имели политическую сверхзадачу: необратимо уничтожить советский строй (эта цель, кстати, не скрывалась). Перестройка экономики была для этого средством, хозяйство было заложником политики. Правительству Гайдара поставили задачу: политическими средствами создать хаос и блокировать действие аттракторов советской хозяйственной системы (план, финансовая система, регулируемые цены и т.д.), а затем включить действие аттракторов рыночной экономики (коммерческие банки, биржи, свободные цены, частная собственность и т.д.). Элементы разрушенной системы — и предприятия, и люди — будут втянуты в новые аттракторы, хаос будет преодолен и возникнет новый порядок, капитализм западного типа. Так обещалось и, возможно, в это верил Гайдар (хотя я о его умственных способностях более высокого мнения).

Дестабилизация советской системы была проведена в ходе перестройки достаточно эффективно. Все ее основные стpуктуры были сначала опорочены в общественном сознании, а затем парализованы административными мерами. Началась инфляция, был разрушен потребительский рынок, ликвидирован план и ослаблена необходимая монополия внешней торговли. К 1991 г. равновесие стало неустойчивым, а хаос весьма обширным. Благодаря умелой провокации (путч ГКЧП) равновесие было сломано, систему толкнули в полный хаос, о восстановлении советского строя никто и не заикался.

План реформы был «спущен» из МВФ и повторял ее грубо механистическую программу «структурной стабилизации», которая до этого угробила экономику ряда стран «третьего мира» и Югославии. С помощью т.н. «шоковой терапии» достигалась катастрофическая потеря устойчивости старой системы, а дальше «рыночные» аттракторы должны были сами втянуть оставшуюся от советской экономики труху в зону своего притяжения. Мол, «невидимая рука» рынка слепит из нее светлое здание капитализма через механизмы самоорганизации. Надо только подвести людей, кнутом и пряником, близко к зоне притяжения нового аттрактора — и ликвидировать старый, чтобы некуда было вернуться. Подчеркну, что все это — декларации Гайдара и его американских советников. На деле же, весьма вероятно, целью было как раз создание хаоса и таких аттракторов, которые держали бы систему в режиме саморазрушения. Но мы здесь не следствие ведем, а решаем учебную задачу, так что условно «поверим» реформаторам — допустим, что «они хотели как лучше».

Как мы хорошо помним, с помощью «шока» хаос удалось создать, но это был «шок без терапии». Отмена контроля за ценами вызвала обвальную инфляцию, которая превзошла все ожидания — 1500 процентов в 1992 г. При этом рост цен не останавливался. Потом были отменены все ограничения внешней торговли, и рухнул рубль по отношению к доллару, капиталы хлынули за рубеж. Третьим ударом была приватизация. Хаос был создан, а новых структур не возникло. Деваться остаткам хозяйства было просто некуда. Стали «ограничивать» инфляцию методами монетаризма, взятыми из совсем иной системы. По расчетам самих реформаторов, «за каждый процент сокращения инфляции хозяйство должно расплачиваться тремя-пятью процентами спада производства».

Итак, в результате действий правительства экономическая система не получила набора новых структур-аттракторов, которые через «шок» вывели бы ее на путь к новому порядку с эволюционным развитием. Результатом была полная дестабилизация системы и такой тип хаоса, при котором возникают непредвиденные (т.н. «странные») аттракторы: преступный и теневой бизнес, массовые неплатежи (прямой грабеж населения государством), безумные налоги, дикие формы найма и расчетов, черный рынок с мелочной торговлей и т.д. Никакого импульса к развитию эти аттракторы не дают, но они укореняются, и уже их преодоление потребует огромных усилий. Даже та единственная из задуманных структур, которая активно действует — банки — превратилась в разрушительную силу, в паука, высасывающего последние соки из хозяйства и населения.

Не сработал главный аттрактор рыночной системы — частная собственность, он натолкнулся на мощное подспудное сопротивление всей культурной среды. Вот вопль рыночной мадам Пияшевой (сохраняю ее неповторимый стиль): «Я социализм рассматриваю просто как архаику, как недоразвитость общества, нецивилизованность общества, неразвитость, если в высших категориях там личности, человека. Неразвитый человек, несамостоятельный, неответственный — не берет и не хочет. Ему нужно коллективно… Это очень довлеет над сознанием людей, которые здесь живут. И поэтому он ищет как бы, все это называют „третьим“ путем, на самом деле никаких третьих путей нет. И социалистического пути, как пути, тоже нет, и ХХ век это доказал… Какой вариант наиболее реален? На мой взгляд, самый реальный вариант — это попытка стабилизации, т.е. это возврат к принципам социалистического управления экономикой».

В чем смысл этого лепета «доктора экономических наук»? В том, что ввести людей в зону притяжения самого главного аттрактора не удалось. Русскому человеку, несмотря на все потуги Чубайса да Ясина, «нужно коллективно». И потому он не берет и не хочет их священной частной собственности. И потому, по разумению умницы Пияшевой, хотя «социализма нет», единственным реальным выходом из кризиса она видит «возврат к социализму». Но это уже очень трудно, ибо хотя привлекательность старых аттракторов растет, они подорваны. Да и созданное пропагандой недоверие к ним еще велико. Хаос и в хозяйстве, и в умах оплачивается страшной платой.

Как же в понятиях теории катастроф можно определить задачу оппозиции, которая принципиально отказывается от революции? Кстати сказать, пока что революция может быть совершенно мирной, поскольку хаос еще не преодолен, и сильных аттракторов, которые трудно сломать, еще нет (а «странные» аттракторы так и так придется демонтировать). Но не будем спорить, поговорим об «эволюционном» пути. Задача — создать из нынешнего хаоса некоторый порядок, какое-то приемлемое жизнеустройство, сокращающее бедствия народа и страны и позволяющее встать на путь восстановления и развития. Для этого надо собрать все силы и создать критический набор новых аттракторов, вокруг которых могла бы возникнуть ячейка такого жизнеустройства. Поскольку этому будет противодействовать политический режим, нечего надеяться на возможность наступления широким фронтом, речь может идти именно о ячейках. Но их демонстрационная роль исключительно велика, они должны стать «центрами кристаллизации», зародышами нового порядка.

Сегодня для такой программы есть все условия. В целом ряде областей и исполнительная, и представительная власть находится, пусть во многом условно, в руках оппозиции. Население же просто жаждет перемен к лучшему и внимательно приглядывается ко всем попыткам. Центральный режим не настолько силен, чтобы блокировать действия местных властей, тем более с использованием насилия. Учитывая, что экономический потенциал областей, которые могли бы участвовать в программе создания структур нового порядка, позволяет образовать целостные, самодостаточные системы, способные выдержать давление центра, набор частных акций может быть весьма широким. А значит, задавить их будет непросто. Специалисты уже сейчас могут назвать целый ряд проектов по локальному восстановлению хозяйства и быстрому улучшению жизни людей. Но это не для газеты.

КПРФ и весь блок оппозиции имеет редкую возможность выступить как конструктивная, но не соглашательская сила, реально создающая условия для спасения. Стоит только наглядно показать эту возможность в части страны, режим Чубайса быстро утратит остатки привлекательности.

Но можно быть уверенным — долго эта возможность не продлится. Режим подготовит и создаст новую катастрофу — монархию, войну, что угодно. Следует также отбросить иллюзии — самопроизвольно новые аттракторы не возникнут. Их надо создавать сознательно, собирая для этого силы и средства со всей страны. Если эта возможность будет упущена, перед русским народом останется один выбор: полная гибель или революция.

1997

Коммунизм и религия: трудный вопрос к выборам

Один из вопросов, часто задаваемых избирателями кандидатам от КПРФ — отношение к религии. Говорят: большевики взрывали храмы и расстреливали священников. А что будет, если они снова придут к власти?

На этот вопрос обычно отвечают так: нынешние коммунисты другие. Теперь даже устав разрешает члену партии быть верующим — чего же еще? Еще вспоминают, что секретарь райкома помогал отремонтировать храм, и что «у меня, коммуниста, бабушка была верующая, а я ее не обижал». Иной раз даже упомянут, что «моральный кодекс строителей коммунизма» — это те же десять заповедей. Что коммунисты сегодня — это как бы просто светские христиане.

На этом диалог обычно кончается, и вроде бы вопрос снят. На мой взгляд, это не так. Во-первых, слащавый тон лишь вредит, так что кое-кто про себя подумает: это сегодня коммунисты такие добрые, пока боятся Ельцина, а придут к власти — отыграются. А следовать заповеди «не укради» — вовсе не значит быть религиозным человеком. Я бы даже сказал, что эти обычные ответы — не о том, они оставляют у людей смутное разочарование.

Я вижу проблему по-другому. Религиозный вопрос был главным в перестройке, этой прелюдии к реформе Гайдара-Чубайса. Недаром А.Н.Яковлев твердил о Реформации России. Если бы удалось сломать религиозное чувство русского народа, дело было бы решено. Но этот слом не удался. Как же стоит вопрос? Главный конфликт — не в столкновении большевиков с той организацией (церковью), в которой оформлялись конкретные конфессии. Хотя это, конечно, драматическое столкновение. Несравненно более глубокой является борьба внерелигиозного мироощущения с любым религиозным чувством. Такой борьбы большевики не вели никогда, а вот рыночное общество ведет ее с самого своего возникновения.

Дело даже не в том, что действия большевиков в 20-30-е годы были частью гражданской войны, в которой, на беду России, церковь в целом не стала арбитром, а активно выступила на стороне одной, к тому же побежденной стороны (а до этого была активной частью царизма, который деградировал и потерял авторитет). Это важно, но не главное. Главное, что сама русская революция была глубоко религиозным движением (хотя и антицерковным). Большевизм был неоднороден, и можно было бы свалить его зверства на антиправославную западническую ветвь. Это было, но не надо и такого упрощения. И почвенные большевики, патриоты и державники, долго были антицерковниками, вплоть до национального примирения в войне с Германией.

Я бы сказал, что этот большевизм был ересью православия, им двигала именно православная любовь к ближнему — но избыточная, страстная. Мы не поняли этой мысли философов-эмигрантов, ни даже этой мысли Андрея Платонова в «Чевенгуре». Академик Шаталин издевался: большевизм — это хилиазм ХХ века. Хилиазм — ересь ранних христиан, веривших в возможность построения Царства Божия на земле. Шаталин был в этом прав, а вот достойно ли это издевательства — вопрос совести. Большевики разрушали церкви как капища «неправильной» религии, они замещали их другими церквями и другими иконами. Это было страстное столкновение двух религиозных представлений о правде. Такие разломы пережили в молодости все нации, в Европе раньше, чем у нас (и несравненно тяжелее — в Германии было уничтожено 2/3 населения). Когда страсть вошла в берега, конфликт утих. КПРФ такую страсть в принципе не может разжечь, религии по заказу не создаются. С будущим ясно.

А вот первый вывод о прошлом. Русские коммунисты не подавляли религиозного чувства, не посягали на него, они сами были его носителями. Советский человек был (и в большинстве своем остался) глубоко религиозным. Как же это понять? Как же наш атеизм? И русские философы, и западные теологи объясняют, что основой религиозного чувства является особая способность человека чувствовать, воспринимать сокровенный, священный смысл событий, действий, отношений. Это, а не веpа в конкpетного бога, главное.

Такой человек ощущает священный смысл хлеба и земли, тайный смысл рождения, болезни, смерти. Для него может иметь сакральную (священную) сторону Родина, Армия, даже завод, построенный жертвами отцов. Такой человек чувствует долг перед мертвыми и слушает их совет при решении земных дел. Говорят, что у тех, кто обладает такой способностью, есть «естественный религиозный орган». У советских людей, включая атеистов, этот орган был очень развит — и даже хорошо изучен нашими противниками. Они его и использовали, и разрушали все эти десять лет.

И государство, созданное «коммунистами и беспартийными», было проникнуто религиозным чувством — в этом была и его сила, и его слабость. Н.Бердяев, отрицавший социализм, признавал: «Социалистическое государство не есть секулярное государство, это — сакральное государство. Оно походит на авторитарное теократическое государство. Социализм исповедует мессианскую веру. Хранителями мессианской „идеи“ пролетариата является особенная иерархия — коммунистическая партия, крайне централизованная и обладающая диктаторской властью».

Итак, большевики не разрушили, а даже укрепили главную основу религии — саму способность одухотворять мир священным смыслом. Потому они и увлекли народ, и даже индустриализация была в России типичным религиозным подвижничеством, вроде немыслимого по страсти и творчеству строительства соборов в средневековой Европе. Борьба большевиков с церковью была столкновением сходных сил, которое при общем примирении лишилось смысла и в самом коммунизме не может возникнуть вновь.

А что же мы видим у противника коммунизма — рыночного общества — и легиона его бойцов? Видим именно последовательное уничтожение в человеке «естественного религиозного органа», удушение самой способности к религиозному чувству, покушение на духовную кастрацию вовлеченного в рыночные отношения человека. И, симметрично большевикам, взрывавшим здания церквей, «рыночники» могут строить и ремонтировать церкви — и быть душителями религии. При наличии кирпича, сборного бетона и наемных турок строить не трудно. Но еще Серафим Саровский предупреждал: «Церкви будут стоять, сиять, а молиться в них будет нельзя».

Обратимся к истокам рыночной цивилизации. Главный ответ — там. Само понятие цивилизации, введенное фpанцузскими пpосветителями XVIII в., означало секуляpизованную и рационализованную форму общежития. Hецивилизованной фоpмой пpизнавались сpедневековый обpаз жизни и обpаз жизни неевpопейских наpодов. Подчеркнем эти два признака Запада в эпоху капитализма: секулярность (т.е. освобождение от церкви) и рациональность (расчет и логика).

Современный Запад и капитализм возникли как плод освободительных революций. В какой же свободе нуждался капитализм? В свободе от Природы, от человека и от Бога. Впрочем, все эти виды свободы — лишь разные ипостаси нового мировоззрения. Освобождение от человека, разрыв общинных связей — появление индивидуума вместо личности — было возможно именно вследствие отказа от Евангелия, от идеи коллективного спасения души. Капитализм возник как общество глубоко антихристианское, несмотря на его внешнюю набожность.

Знаток религиозных корней капитализма Макс Вебер пишет: «Чем больше космос современного капиталистического хозяйства следовал своим закономерностям, тем невозможнее оказывалась какая бы то ни было мыслимая связь с этикой религиозного братства. И она становилась все более невозможной, чем рациональнее и тем самым безличнее становился мир капиталистического хозяйства».

Как показывает Вебер, возникновение духа капитализма сопровождалось сдвигом от евангельских, христианских установок к законам Моисея как «естественному праву» — нужна была «вся мощь ветхозаветного Бога, который награждал своих избранных еще в этой жизни». Нужно было религиозное оправдание наживы, которую отрицало Евангелие.

Но этот скрытый антихристианизм привел к утрате всякого религиозного чувства. Вебер поясняет, почему: «Капиталистическое хозяйство не нуждается более в санкции того или иного религиозного учения и видит в любом влиянии церкви на хозяйственную жизнь такую же помеху, как регламентирование экономики со стороны государства. „Мировоззрение“ теперь определяется интересами торговой или социальной политики. Капитализм, одержав победу, отбрасывает ненужную ему больше опору».

Капитализм потpебовал снять с пpедпpинимателя оковы всеобщей, «тотальной» этики, которая есть в любой религии. Охpанителем этой этики чаще всего выступает цеpковь (в СССР — идеология). Она-то в пеpиод буpжуазных pеволюций и вызывала наибольшую ненависть («Раздавите гадину!»). Цеpковь утверждала существование общей для всех совести, пpонизывающей все сфеpы общества. Гражданское общество устранило эту совесть, создав свою этику для каждой сфеpы, исключив понятие гpеха. И сегодня любая попытка поставить вопpос об объединяющей общество этике pассматpивается неолибеpалами как «доpога к pабству» (выражение духовного отца гайдаров, фон Хайека). Вот слова «демократа» Н.Шмелева: «Мы обязаны внедpить во все сфеpы общественной жизни понимание того, что все, что экономически неэффективно — безнpавственно, и наобоpот, что эффективно — то нpавственно». Это — полный разрыв с православной, а затем советской этикой России: «Лишь то, что нpавственно — эффективно».

Изживание религиозного органа у человека Запада создавало вакуум, который заполнялся идолами, например, идолом прогресса. Возникла цивилизация огня и железа, с культом силы — ее гордо назвали прометеевской. Уже в этой гордости был отказ от христианства и от Бога вообще, ибо Прометей — титан, богоборец.

Сдвиг к идолатрии, к внерелигиозным культам (примерами их могут быть такие разные явления, как масонство и фашизм), с тревогой отмечался самими западными мыслителями, особенно теологами. Они предупреждали, что когда Запад отбросит ценности христианства, на которых он паразитировал, мы увидим нечто страшное. Немецкий богослов Р.Гвардини писал: «вот нечестность Нового времени: двойная игра, с одной стороны, отвергавшая христианское учение и устроение жизни, а с другой — стремившаяся присвоить все, что они дали человеку и культуре… Теперь двусмысленности приходит конец. Там, где грядущее обратится против христианства, оно сделает это всерьез. Секуляризованные заимствования из христианства оно объявит пустыми сантиментами, и воздух наконец станет прозрачен. Насыщен враждебностью и угрозой, но зато чист и ясен».

Культ силы вел к культу государства (любому, кто знает Запад, советское государство покажется добрым дядюшкой — достаточно сравнить нашего тогдашнего милиционера и полисмена США). Крупнейший историк Запада А.Тойнби пишет об этом замещении хpистианства культом Левиафана (так назвал буржуазное государство философ Гоббс): «В западном миpе в конце концов последовало появление тоталитаpного типа госудаpства, сочетающего в себе западный гений оpганизации и механизации с дьявольской способностью поpабощения душ, котоpой могли позавидовать тиpаны всех вpемен и наpодов… В секуляpизованном западном миpе ХХ века симптомы духовного отставания очевидны. Возpождение поклонения Левиафану стало pелигией, и каждый житель Запада внес в этот пpоцесс свою лепту». Страшные бомбардировки Ирака, одобренные почти всеми американцами — последний аккорд.

Удар по религиозному чувству нанесла и вторая культурная мутация Запада — рационализация мышления. Мы не говорим здесь о том, какую силу и свободу дал рационализм человеку — это другая тема. А вот чего он лишил человека? «Никогда не пpинимать за истинное ничего, что я не познал бы таковым с очевидностью, включать в свои суждения только то, что пpедставляется моему уму столь ясно и столь отчетливо, что не дает мне никакого повода подвеpгать это сомнению», — писал Декаpт. Это — культ Разума.

Антрополог К.Лоренц указывал на тяжелые последствия принятия Западом этой «установки, совеpшенно законной в научном исследовании — не веpить ничему, что не может быть доказано». Ведь жизнь сложнее объекта науки, и подход к ней исключительно с меркой рационального расчета уродует человека. Жизнь теряет свою качественную сторону, те ценности, которые не поддаются измерению. Ценности заменяются их измеримым суррогатом — ценой (как сказал философ, Запад — «цивилизация, которая знает цену всего и не знает ценности ничего»). Сам отказ от культуpных тpадиций, во исполнение наказа Декарта — огромная потеря, ибо, по словам Лоренца, «тpадиции содеpжат огpомный фонд инфоpмации, котоpая не может быть подтвеpждена научными методами».

Для нас здесь важно подчеркнуть, что полностью рациональное мышление, свободное от ценностей, которые передаются традицией и не могут быть «научно доказаны», как раз и означает изживание религии.

Что несет западному христианству волна неолиберализма с его фанатичным монетаризмом и идолами свободы и индивидуализма? Возможно, последний удар по религиозному чувству, о котором говорил Гвардини. Вот три сообщения из одного номера газеты, за 24 сентября 1995 г.

В Голландии священник К. ван Флит в Вердене обвенчал двух лесбиянок церковным браком, надел им кольца, благословил их семью и призвал прихожан кончать с предрассудками и жить свободно. Это ли не удар по религии?

Но это — мелочь по сравнению с другим событием: «Англиканская церковь с радостью восприняла новое издание Библии, которое совмещает священные тексты с советами и пожеланиями в области сексуальных отношений». Дальше дается изложение этой «новой интернациональной версии» Библии. Такое свинство, что даже на мой взгляд неверующего это не просто святотатство, а плевок в душу любого нормального человека.

И вот, пожалуй, главное. Издание в США «политически правильной Библии». Массовый тираж разошелся за неделю. Как же подправили Священное писание идеологи в сане? Так, что из Библии «вычищены следы чего бы то ни было, что может вызвать раздражение любой социальной группы». Так, выброшено указание на то, что Христа распяли иудеи. Экая мелочь! Не раздражать же из-за нее финансовых магнатов. Чтобы не обидеть феминисток, подчистили анкету Саваофа — он теперь не Бог-отец, а «Бог отец-мать». «Отче наш!» отменяется. Даже слово Господь как синоним Бога устранено — да здравствует демократия!

Любой человек с религиозным чувством скажет, что фальсификация и профанация священных текстов — это и есть удушение религии. Разве замахивались на это большевики! По сравнению с этими акциями разрушение церковных зданий или физическое убийство служителей культа наносят религии ущерб несравнимо меньший.

Что же мы видим в России, у доморощенных рыцарей Запада? Ту же попытку — именно они, в белых перчатках, но эффективно удушают религию, высмеивают и пачкают все священное, все наши культы и сокровенные отношения. Началось это давно, с западников, а сегодня они выродились до русофобов. Утверждения о том, что тормозом развития России является воспитанный православием характер (лень и рабская психология) — элементарная идеологическая ложь. Но ведь за ней — философия. Как тиражировали «демократы» слова Чаадаева: «Повинуясь нашей злой судьбе, мы обратились к жалкой, глубоко презираемой этими [западными] народами Византии за тем нравственным уставом, который должен был лечь в основу нашего воспитания»!

Сегодня утвеpждается, что по сpавнению с Западом пpавославие отличалось нетеpпимостью и тоталитаpизмом. «Несколько лидеpов еpеси были сожжены в 1504 г.», — обличают «демократы». И это — в сpавнении с католической инквизицией или сожжением миллиона (!) «ведьм» в пеpиод Рефоpмации. Порой доходят до того, что православие оказывается как бы и не христианством, и мы выпали из этой религии. Кумир наших «демократов», «грузинский Сократ», М.Мамардашвили, так и пишет: «Любой жест, любое человеческое действие в русском культурном космосе несут на себе, по-моему, печать этого крушения Просвещения и Евангелия в России». Подумать только, любое наше человеческое действие! Да разве имеем мы право на жизнь?

Изживание, по примеру Запада, религиозного органа русских и разрушение традиции было пафосом философии западников. В статье «Культурный мир русского западника» эмигрант В.Г.Щукин так характеризует эту часть интеллигенции: «В отличие от романтиков-славянофилов, любая сакрализация была им в корне чужда. Западническая культура носила мирской, посюсторонний характер — в ней не было места для слепой веры в святыню… С точки зрения западников время должно было быть не хранителем вековой мудрости, не „естественным“ залогом непрерывности традиции, а разрушителем старого и создателем нового мира».

Сегодня эта псевдо-рационализация дошла до гротеска. Духовный лидер «демократов» академик Н.Амосов пишет даже: «Бог — материя. Нельзя отказываться от Бога (даже если его нет). К сожалению, „материальность“ Бога, пусть самая условная, служит основанием для мистики, приносящей обществу только вред. Без издержек, видимо, не обойтись… Точные науки поглотят психологию и теорию познания, этику и социологию, а следовательно, не останется места для рассуждений о духе, сознании, вселенском Разуме и даже о добре и зле. Все измеримо и управляемо». Технократический бред, но ведь «демократы» чтят Амосова как пророка.

Сегодня мы является свидетелями огромного инженерно-идеологического проекта — попытки искусственного разрушения вошедших в подсознание религиозных структур огромного народа. Это — культурная диверсия, по своим разрушительным масштабам далеко превосходящая другие известные в истории. Без тpадиций и «иppациональных» ноpм, запpетов и pитуалов может существовать, да и то с болезненными пpипадками вpоде фашизма, лишь упpощенное общество атомизиpованных индивидуумов. Сложные поликультуpные, а тем более полиэтнические общества устойчивы до тех поp, пока не позволяют навязать им «пpогpессивные» западные ноpмы. Парадоксальным образом, именно оттеснив от власти экс-партократов со свечкой в руке, можно защитить религиозное чувство русского человека.

1995

Часть четвертая. Подходы к национальному вопросу


Первый «народный принцип»

Нынешний кризис в России дошел до такой стадии, что и политический режим, и оппозиция осознали потребность в выработке идеологий, скрепляющих хотя бы «критическую массу» граждан в подобие общества. Без этого уже невозможен никакой проект выхода из кризиса — ни через рынок, ни через план, ни через «смешанную экономику». Нужен набор представлений о человеке и обществе, который может обосновать трудные решения, повести людей «через огонь» лишений ради восстановления хозяйства.

Сейчас обсуждают, в разных вариациях, четыре блока ценностей и интересов, которые могут быть положены в основу объединяющей идеологии. Условно их можно обозначить как «православие», «национализм», «капитализм» и «социализм». Важный в перестройке блок «общечеловеческих» ценностей под условным названием «возвращение в цивилизацию» исчерпал себя и не упоминается даже безумными западниками.

Рассмотрим проблему национализма как основы идеологии. Это понятие нередко толкуют расширительно, как следование национальному духу или даже как синоним патриотизма. Но патриотизм не сводится к национализму, он даже перекрывается с ним лишь в малой степени. Патриотизм — необходимая часть любой государственной идеологии, но сам по себе несущей опорой не служит — он должен быть сцеплен с идеями, устремленными в будущее и «гарантирующими» реализацию патриотических ценностей.

Говорят, что русский национализм не содержит шовинизма и отражает вселенскую отзывчивость нашего национального духа. Однако когда речь идет об идеологии, термин «национализм» употребляется политиками в его стандартном европейском смысле — как возведенный в ранг государственной политики эгоизм титульной нации. Конечно, в таком виде национализм отпугивает всякого коммуниста, и левые силы отдали его «патриотам», называя себя туманно «государственниками».

В ряду «капитализм — социализм — национализм» последний, как считают, набирает силу и обладает большим потенциалом. Исчерпание ресурса, утрата внутренней энергии двух «тотализирующих» всеобъемлющих идеологий индустриальной цивилизации — либерализма (капитализма) и социализма — начали ощущаться уже в 60-х годах нашего века. Видимо, уже давал себя знать назревающий общий кризис индустриализма (проблема ресурсов, гонка вооружений, экологические проблемы). Возникли идеи постиндустриализма, «третьей волны» цивилизации. Уже в те годы историк А.Тойнби писал, что капитализм и социализм отступают пеpед напоpом национализма. Он видел в этом огpомный pегpесс цивилизации, был пpоникнут тяжелыми пpедчувствиями.

Конечно, это — взгляд из благополучной Европы. Когда Запад силен, космополитизм служит ему мощным оружием для ослабления конкурирующих культур — этот вирус очень легок внедряется в сознание европейски образованной интеллигенции. Как только какая-то часть Запада чувствует угрозу своему существованию, здесь, как по щелчку выключателя, возникает самый яростный национализм (вспомним хотя бы Германию в нашем веке или Францию после 1871 г.). Давайте глядеть из России и исходить из здравого смысла.

Трудности включения национализма в государственную идеологию России очевидны. Россия, по выражению Д.И.Менделеева, находится «между молотом Европы и наковальней Азии», и официальный национализм создаст натянутые отношения с этими цивилизациями вместо традиционной роли моста между ними. Сегодня ослабленная Россия нуждается в длительной стабильности ее внешних отношений, чтобы «сосредоточиться». Официальный национализм делает упор на отличии своих интересов от интересов соседей, резко определяет границу «свой — чужой».

«Внутренние» трудности еще основательнее. Россия — многонациональное государство с русским народом в качестве ядра. Россия — «не нация, а целый мир». Когда сложилась Российская империя, основой государственного чувства стал не национализм «титульной» нации, как в государствах Запада, а державный патриотизм. Если говорить о государственной идеологии, то главной ее метафорой и в царской России, и в СССР была семья народов. Все ее распады, хоть после февраля 1917 г., хоть сегодня, были не «отпадением» окраин, а разрушением центра — шли из столицы.

Это чувство державы и создало русский народ, как мы его сегодня знаем. Ведь исторически совсем недавно литовцев было больше, чем русских. И не только умножились русские, но и собрали огромную силу, знания и искусство множества народов. Сегодня русских «отстранили» и велят вытравить «имперское» сознание. Развалом СССР не ограничатся, Россия все еще огромная империя. И создают соблазн: сбросить бремя державности. Это чревато пресечением корня России, хотя и обещает свои удобства. Это — стягивание России обратно в Московское княжество. Безусловный патриот К.Леонтьев объяснял: «Кто радикал отъявленный, то есть разрушитель, тот пусть любит чистую племенную национальную идею; ибо она есть лишь частное видоизменение космополитической, разрушительной идеи». Это противоречие подчеркивал и Г.Федотов: «Задача каждого русского в том, чтобы расширить свое русское сознание (без ущерба для его „русскости“) в сознание российское. Это значит воскресить в нем, в какой-то мере, духовный облик всех народов России». Вл.Соловьев даже считал, что национализм представляет угрозу для русского самосознания, для самого существования народа: «под предлогом любви к народу желает удержать его на пути национального эгоизма, т.е. желает ему зла и гибели».

Эти русские философы исходили прежде всего из всечеловечности христианства. Вл.Соловьев писал: «Христианская истина утверждает неизменное существование наций и прав национальности, осуждая в то же время национализм, представляющий для народа то же, что эгоизм для индивида: дурной принцип, стремящийся изолировать отдельное существо превращением различия в разделение, а разделения в антагонизм».

Все эти предупреждения надо иметь в виду, их внимательно осмыслить. Но возводить в закон нельзя. Высказаны они были в совсем иное время. Мечты о «христианском общежитии» были разрушены двумя мировыми войнами. «Возлюбите врагов своих», на что упирал Вл.Соловьев, теряет смысл, если враг тебя уничтожает. Да и смысл понятия национализм гораздо шире.

Можно считать, что национализм был одной из главных движущих сил русской революции, хотя это было и непросто выразить на языке марксизма. Потому-то революции в Мексике, России, Китае, Вьетнаме, на Кубе, с их опорой на крестьянство, принадлежат к совсем иному классу, нежели революции в Англии и Франции, в Европе 1848 г., Парижская коммуна или в Германии в 1918 г. Крестьянство восставало против капитализма, движимое не только социальнным, но и этническим чувством — как против космополитической силы, уничтожающей всякую самобытность (и прежде всего связь с землей). «Индивидуализм губит индивидуальность людей и наций» (К.Леонтьев) — это крестьяне всегда понимали. Поэтому понятие национализм в России резко усложняется, оно не поддается простому делению «буржуазный национализм — пролетарский интернационализм», данному в «Манифесте» Марксом и Энгельсом.

Это резко проявилось в революции и гражданской войне: нерусские народы России, за исключением «западных» по духу, не поддержали своих буржуазных националистов. Они предпочитали остаться с Россией и подчиниться русским большевикам как более надежным защитникам их земли и их этничности. СССР сложился благодаря державному национализму трудящихся масс множества народов, пошедших за русскими. В то же время буржуазные националисты рвали Россию, ища покровительства иностранных держав. Украинская Рада звала французов, потом призвала немцев, а под конец Петлюра отдался Польше, чего крестьяне стерпеть уже не могли никак.

Если за риторикой Ленина о союзе рабочего класса и крестьянства в России и о возможности построения социализма в одной стране (предмет спора Сталина с Троцким) видеть суть, то она именно в возрождении державного русского национализма. Сталинизм — это огромный социальный проект, основанный на таком национализме. И оппоненты Ленина и Сталина поняли это быстро. Один из лидеров Бунда М.Либер (Гольдман) писал в 1919 г.: «Для нас, „непереучившихся“ социалистов, не подлежит сомнению, что социализм может быть осуществлен прежде всего в тех странах, которые стоят на наиболее высокой ступени экономического развития — Германия, Англия и Америка… Между тем с некоторого времени у нас развилась теория прямо противоположного характера… Эта теория очень старая; корни ее — в славянофильстве».

На Западе оценки были еще жестче. П.Шиман, ссылаясь на Каутского, писал: «Внутреннее окостенение, которое было свойственно народам Азии в течение тысячелетий, стоит теперь призраком перед воротами Европы, закутанное в мантию клочков европейских идей. Эти клочки обманывают сделавшийся слепым культурный мир. Большевизм приносит с собой азиатизацию Европы». Если отвлечься от ругани, то это — признание краха западнического крыла в большевизме. Под «мантией» марксизма большевики скрывали национализм, проект возрождения особой, незападной цивилизации — России. Поразительна близорукость наших «патриотов-антикоммунистов», которые за мантией не разглядели сути.

Наша история такова, что национальный вопрос был исключен из официальной науки и идеологии, а из национализма было сделано пугало. Кто же даст совет, чтобы нам разобраться хотя бы в понятиях? Я считаю, что сегодня, и именно сегодня ценнейшим для нас источником является труд великого революционера и гуманиста, первого президента Китая Сун Ят-сена «Три народных принципа». Это — огромная программа, которую выполняют, хотя и по-разному, компартия в КНР и гоминдан на Тайване. Кстати, обе с большим успехом. Три народных принципа — национализм, народовластие и народное благоденствие. Понятие национализма Сун Ят-сен успел изложить в 1924 г. в шести лекциях, которые сам отредактировал перед смертью.

Здесь я упомяну лишь несколько мыслей, которые покажут, на мой взгляд, актуальность всего труда для нас. Для Сун Ят-сена «Три принципа» были программой спасения Китая, ибо Китай находился «между жизнью и смертью» и, по оценкам Сун Ят-сена, мог быть уничтожен с гибелью всего народа (400 млн.).

Сун Ят-сен считал национализм сложным явлением — из тех, что «легче сделать, чем осознать» (в противовес категории явлений «легче осознать, чем сделать»). Причиной плачевного положения Китая в начале ХХ века Сун Ят-сен назвал именно утрату китайским народом национализма за несколько веков до этого. Тогда государственное чувство настолько ослабло, что власть захватили манчжуры — народ численностью около ста тысяч. Два века государственники пытались сохранить «сокровище» национализма, передав его низшим, неграмотным слоям народа и создав для этого огромное число тайных обществ. Некоторые восстания были успешными, но в целом «вернуть сокровище народу» не удалось, его не принял культурный слой (интеллигенция).

Почему же был утрачен национализм? Сун Ят-сен видит истоки болезни во «вселенности» китайского мышления. В течение тысячелетий Китай вбирал в себя народы и государства Азии — в основном без войны, «светлым путем князя», обеспечивая мир и порядок. Китай, Срединное государство, стал так велик, что у китайцев возникло космополитическое чувство и утратилось чувство опасности. Раз Китай центр мира, то «все чужеземцы и с запада, и с востока, могут быть его императорами».

Проводя сравнение с Россией, Сун Ят-сен видел залог ее спасения и развития как раз в том, что, несмотря на свою «вселенность», славяне сохранили национализм благодаря опасным, но несмертельным угрозам (последняя — интервенция Запада во время гражданской войны). Посмотрел бы он на нас сегодня!

Для Сун Ят-сена национализм есть «принцип единой государственной семьи (нации)». Это — совсем не то, что национализм гражданского общества, образующего государство-нацию. Здесь — идея семьи, «сыновней почтительности», и нация образуется под влиянием «естественных» сил, когда общество развивается «по пути справедливости (светлым путем)», в то время как государство есть общество, прошедшее по пути тирании. Цель национализма — создать единую семью на соединении этих путей. Утратив национализм, Китай стал «кучей песка» — люди крепко сплочены в семьи и кланы, но нет их соединения в «государственную семью».

У Сун Ят-сена национализм не только не противоречит интернационализму, но и служит ему необходимым условием: «национализм — это то сокровище, которое предопределяет существование человечества» (или: «национализм это инструмент, который дает возможность существовать человечеству»). Если бы национализм угас повсеместно, западные державы полностью вытеснили бы и «переварили» все другие народы, как индейцев. И именно если Китай преодолеет космополитизм и вновь обретет сокровище национализма, он «станет фундаментом интернационализма в Азии» — так же, как русские стали им в Европе. (Хорошо бы это прочесть нашим «державникам», которые вдруг начали клевать интернационализм).

Многие наблюдения Сун Ят-сена поразительно напоминают то, что мы видим сегодня в России. Первым условием возрождения национализма он называет объяснение всему народу истинного положения Китая. Барьером здесь была интеллигенция, которая описывала это положение в европейских привычных, но негодных понятиях. Тогда утвердилось мнение, что Китай — полуколония. Сун Ят-сен много места уделяет доказательству, что это совершенно не так. Положение гораздо хуже: не будучи колонией, Китай стал объектом эксплуатации всех западных держав. Колония — как бы собственность метрополии и никогда не «высасывается» ею до конца. Китай же, по расчетам Сун Ят-сена, при том уровне выкачивания средств, что установился к 1924 году, мог быть полностью обессилен всего за десять лет.

Объясняя реальное положение Китая, он указал на необычное явление. В прошлом китайцы возмущались налогами, установленными своим правительством, но совершенно равнодушно отнеслись к несравненно более крупным изъятиям, совершаемым с помощью экономических рычагов иностранцами. Не просто равнодушно — они не замечали этих изъятий и не верили сообщениям о них. Более того, они были крайне благодарны иностранным державам за ничтожную гуманитарную помощь, которую те иногда оказывали по случаю стихийных бедствий. Думаю, тут Сун Ят-сен подметил симптом, позволяющий предположить, что Россия заболела сходной болезнью.

Конечно, не следует преувеличивать аналогий, не годятся для России и те подходы, которые Сун Ят-сен предлагал для возрождения «державного национализма» в Китае. И все же, этот мудрый человек и большой друг России сказал очень много важного, и его слова заставляют думать. И думать по-другому, чем мы привыкли. А это очень полезно, когда и мы находимся «между жизнью и смертью».

1997

Между державностью и троцкизмом

Особо хочу обсудить вопросы, поднятые в серии писем одного читателя «Правды» (назову его Н.). Каждое его письмо — тщательная работа, с четкими формулировками и ясной логикой, со смелой и откровенной мыслью. Эти письма — самая связная критика моих статей от марксиста. Гораздо сильнее Б.Славина и Р.Косолапова. Быть может, не совсем этично мне вести публичную дискуссию, но поднятые вопросы важны для всех. Кроме того, Н. писал мне не как приятелю, а как «деятелю». А сокровенные детали я опускаю.

Н. поднимает три важных и связанных вопроса: марксизм и державность; отношение к троцкизму; опасность юдофобии в среде оппозиции. В разных вариациях эти вопросы встают на встречах с избирателями, и уйти от них нельзя. Думаю, мой спор с Н. даст канву для размышлений.

Себя Н. представляет так: «Да, я марксист, коммунист, интернационалист. Отрекаться от своих убеждений не намерен… Хотя в КПСС никогда не состоял». Письма это подтверждают, из этого я и буду исходить.

Меня Н. квалифицирует сурово. Он пишет: «В России существует три основных идейно-политических течения: „демократы“, „патриоты“ и „коммунисты“. И эти три силы никогда не поймут друг друга, потому что видят мир в разных системах координат. Для первых важно взаимоотношение между государством и гражданским обществом. Для вторых мир — арена борьбы геополитических национально-государственных интересов. Наши же ключевые слова — „объективные законы Истории“, „исторический детерминизм“, „производительные силы — производственные отношения“, „классовый подход“. И Вы, Сергей Георгиевич, относитесь не к „коммунистам“, а к „патриотам“. У нас с Вами есть точки соприкосновения: мы, как и Вы, отвергаем т.наз. „курс реформ“. Но мы — с позиций Ленина, а Вы — с позиций Корнилова. И нам с Вами еще предстоит схлестнуться. Дай Бог, если только на словах…».

На деле, конечно, суть трех сил сложнее. Патриот ли Корнилов по этой схеме — или демократ? Ведь это он, вооруженная рука масонов, свергал царя и рассыпал Россию. Мало ли что пели его офицерские полки, надо же судить по делам. Трагедия белых — именно в расщеплении мысли и дела. Здесь у Н. самое важное — ключевые слова «его партии». Здесь — главное расхождение. Я утверждаю, что точно схваченная Н. формула истмата неверна в принципе. Она противоречит даже нынешней научной картине мира: детерминизм как инструмент мышления кое-как работает лишь в состоянии равновесия, в плавные периоды развития общества. А у нас кризис, крах. Нет никакого исторического детерминизма и объективного закона в том, что Руцкой с Хасбулатовым послали людей штурмовать Останкино. А это захлопнуло нам дверь в один из возможных коридоров развития. Мелочь? Из таких мелочей соткана история.

Я утверждаю, что по типу мышления «коммунисты», как их представляет Н., и «демократы» — одно и то же. А уж на какие цели они направляют мышление и какие «объективные законы» выпячивают — второй вопрос.

Реальные коммунисты стихийно преодолевают эту схему, мышление их меняется, но пока что в нем мешанина классового подхода и державности. Но означает ли этот хаос отказ от идей социализма? Я считаю, что вовсе нет (хотя риск — да, есть). Н. думает иначе: «Меня настораживает дрейф в сторону „госпатриотизма“ при явном пренебрежении классовым подходом. А это значит, что при очередном повороте власти к режиму, полностью зависимому от Запада, но с державной риторикой, сарафанами, теремками, богом и русской вязью, с демонстративным прославлением исторического прошлого Родины (но без коммунистов!) Сергей Георгиевич Кара-Мурза пойдет так же рьяно нюхать котлеты на кухне у Ельцина, как… И вот поэтому мне с Вами отныне не по пути».

Думаю, Н. переборщил. Нет причин считать, что я клюну на бутафоpские сарафаны и теремки. А вот если бы режим Ельцина смог действительно повернуть к патриотизму и вырваться из объятий МВФ, то я, как Мария Магдалина, был бы готов отереть Ельцину ноги своими жидкими волосами. И пусть бы меня прокляли потомки — лишь бы они снова рождались. Но это — фантазии, ибо этот режим так плотно взят в клещи «друзьями», что взбрыкнуть не может. И опасность для КПРФ продать социализм за сарафаны — мнимая.

К чему же ведет классовый подход товарища Н.? К такому расхождению со мной: «В отличие от Вас, я знаю, что у прошлого — пусть даже славного и героического — нет НИКАКИХ шансов в борьбе с настоящим — пусть даже грязным и позорным. Нынешнее зло может быть свергнуто — и оно будет свергнуто — только силами будущего, но зерна этого будущего еще пока только зреют… Только такой путь может привести к победе — пусть не в нашем, пусть в будущих поколениях… Помешать „им“ до конца разрушить советский строй мы уже не сможем. Сил у нас для этого нет».

Этот пессимизм, котоpого я не pазделяю, неизбежен, если уповать именно на классовый подход. Зерна будущей пролетарской революции созреют через сотню лет, да Россия уже к тому времени будет размолота в пыль. И получается, что марксисты, следующие формуле Н., сдают без боя советский проект ради иллюзорной мечты на мировую «правильную» революцию. Как и Троцкий, которому эта революция казалась близкой. Тогда его грубо оборвал Ленин, а потом, еще грубее, Сталин — нарушив важную часть формулы марксизма. Сегодня тема троцкизма очень актуальна — тpоцкизм как тип мышления взял нас за гоpло с двух стоpон, и спpава, и слева.

Сделаю оговорку. Крупные политики порождают течения, над которыми не вполне властны, и принимают на свое имя ответственность за его дела. Когда Н. пишет мне, что сам Троцкий хотел того-то и того-то, этот аргумент не годится. Маркс говорил, что он — не марксист, но марксизм-то как явление существует, и Маркс за него в ответе, он эту лавину спустил. Так же и Ельцин в ответе за Чубайса, и Троцкий — за ту «тройку», которая расказачивала станицу моего деда.

Н. создал себе образ троцкизма из чтения Троцкого и знакомства с некоторыми троцкистами сегодня. У меня источники шире. Это — чтение стенограмм всех партийных съездов, которые чудом сохранились у меня в доме. Это — рассказы матери, которая была участницей долгих, доскональных и кропотливых дискуссий, которые велись в ВКП(б). Именно в них создался образ троцкизма. Это — прямые дебаты с видными троцкистами из Оксфорда, Сорбонны и других отнюдь не захолустных мест. И, наконец, это опыт испанских коммунистов, испытавших троцкизм на баррикадах. Для начала достаточно. Думаю, если бы я занялся этим глубже, общая картина не изменилась бы. Более того, я согласен с формулой, которую дает троцкизму сам Н., только выводы у нас разные.

Н. пишет: «Если бы меня попросили дать обобщенное определение троцкизма, то я бы сказал, что троцкизм — это марксистское течение, гипертрофирующее универсальные, интернационалистические тенденции в развитии общества и игнорирующее либо недооценивающее традиционные и социокультурные особенности наций и государств. И все!!!».

Н. восклицает «И все!» — какая, мол, мелочь. А я бы сказал: «И этим все сказано!». Ибо именно в том, что троцкизм гипертрофирует универсальное и игнорирует особенное, и таится смерть для России как «особенной». Ничего себе мелочь. Универсальные основы жизни одинаковы в бактерии и в человеке. Но можно ли игнорировать то особенное, что их различает? Например, колонии бактерий не нанести вреда, если ее подвесить на веревке или утопить в воде. А человеку?

Троцкизм — выражение воинствующего и догматического марксизма, губительного для крестьянской России. Н. красноречиво оправдывает: «Аналог Троцкого — не Гришка Отрепьев, а протопоп Аввакум!». Пусть так, но что может быть страшнее тpоцкиста-протопопа Аввакума с маузером в руке, в должности военного министра и официального идеолога!

Н. выдвигает и такой аргумент против того, чтобы вообще поднимать разговор о троцкистах: «Никакие троцкисты не „агенты темных сил“! Замкнутая гонимая секта! Изгои изгоев! Кучка фанатиков, не имеющая никакой поддержки и потому ощетинившаяся против всего мира в своей „сокровенной вере“.

Эту эмоциональную оценку Н. развивает: «Троцкизм всегда был маловлиятельным течением сектантского типа. Его в большей степени, чем какие-либо другие, можно было назвать марксистско-ленинским, но доведенным до крайней степени догматизма и идейной нетерпимости… Газеты и журналы их выходят крошечным тиражом, и говорить, что троцкисты являются агентами „мировой закулисы“ может только параноик».

Я не согласен ни с оценкой, ни с логикой. «Мировая закулиса» — метафора, но вполне понятная. Иное дело — метафора «агент». На мой взгляд, Н. употребляет ее неверно. «Закулиса» вовсе не нанимает «агентов», а гибко использует реально существующие течения — чуть подправляя, чуть помогая или придушая. «Красные бригады» — плоть от плоти итальянского общества, субкультура городских левых. Но ведь «закулиса» в нужный момент помогла оформлению этой субкультуры в организацию. Так что, ребята из «красных бригад» — агенты «мировой закулисы» или нет? Как посмотреть.

Был ли троцкизм маловлиятельным течением? Вовсе нет. Даже удивительно, как ощутимо его влияние на Западе, а оттуда и на нашу интеллигенцию. Я на опыте убедился, что троцкисты — важная часть истеблишмента. В университете Беркли, в Калифорнии, единственный киоск политической литературы — троцкистов. Развернут широко, уверенно. Около него — постоянный полисмен, большая роскошь. Продавцы-агитаторы в майках с символикой.

Ну, это молодежь. Но я был на встрече левых идеологов из шести стран Европы в роскошном зале, с переводом на три языка — полностью господствовали троцкисты. Сказать, побывав там, что это — изгои изгоев, мог бы только параноик. Но Н. там не было, и ему простительно. А я-то был!

Не знаю, каков тираж явно троцкистских газет, но знаю, что дух троцкизма силен именно в главных, широко читаемых изданиях. Год назад вышел фильм английского режиссера Кена Лоха «Земля и воля», и главные газеты Испании ему уделили столько места, что читатель обязан был понять: это эпохальное событие. Фильм — художественный гимн троцкизму. Через образы прекрасных юношей и девушек с трогательной любовью и самопожертвованием. Через образ, за кадром, самого Троцкого — последнего идеального революционера-ленинца, погибшего в схватке с великодержавной Россией. Сам Кен Лох заявил: «Кто пишет историю, тот владеет будущим. Сегодня историю пишем мы». И это — гонимая секта?

А теперь посмотрите, о чем фильм. Когда Франко поднял мятеж, коммунисты заключили с дpугими левыми пакт: «Сначала победа, потом революция». То есть, предложили отложить революционные преобразования ради создания широкого народного фронта против Франко. Но возникла партия троцкистов — «Марксистская объединенная рабочая партия» (ПОУМ), которая мечтала соединить войну с революцией. Об этих романтиках и фильм. Вот их отряд занимает село, расстреливает священника, собирает крестьян на площади и объявляет коллективизацию — организует колхоз. В реальной истории коммунисты, якобы подчиняясь «руке Москвы», потребовали от ПОУМ соблюдать пакт. И 1 мая 1937 г. в Барселоне, в тылу республиканцев ПОУМ поднимает восстание. Происходят жестокие и кровопролитные бои в городе, и мятеж троцкистов подавляют. Один из членов ПОУМ, Оруэлл, потом пишет «антисталинский» роман «1984», с его помощью нас готовили к перестройке.

Раздуть такую шумиху вокруг фильма, который все в истории ставит с ног на голову, гонимая секта не смогла бы. А ведь этот фильм — просто перевод на язык истории Испании того, что мы слышали о нас самих от Волкогонова с Яковлевым. И для меня второстепенно, что в своем классовом подходе они переметнулись на другую сторону баррикады, стали служить не рабочему классу, а капиталу. Главное, что по своему мышлению они — троцкисты. Они «гипертрофируют» якобы универсальные стороны западной цивилизации и «игнорируют» особенности России.

Именно об этом, а не о личных качествах Троцкого я и веду речь. А о связи этой проблемы с призраком юдофобии — в другой раз.

1995

Великодержавный интернационализм

В прошлой статье я изложил аргументы моего критика Н. Он просит не поминать троцкизм. Эти аргументы я отвел по существу. Но вопрос имеет еще одну сторону, ее не обойти. Обвинив меня в том, что я не ленинец, а совсем наоборот, корниловец, Н. объясняет: «Тем более сложно объясняться с Вами мне, еврею по национальности. Вы просто обманываете себя и других. Не желая даже самим себе признаваться в своем национализме и антимарксизме, вы всех коммунистов-интернационалистов (особенно если они евреи), награждаете бранным словом „троцкист“ и тем самым выводите из сферы дискуссии и автоматически зачисляете в стан врагов».

Здесь Н. применяет негодный, но типичный прием: я, мол, так прячу мой национализм, что не только другим его не показываю, но даже себе не желаю в нем признаться. Но Н., мол, меня раскусил, проник в мое подсознание. Салтыков-Щедрин писал об этом приеме: «Вместо обвинения в факте является обвинение в сочувствии — дешево и сердито. Обвинение в факте можно опровергнуть, но как опровергнуть обвинение в „сочувствии“?». Да и как я могу кого-то «вывести из сферы дискуссии»?

Но дело не в том, чтобы мне оправдаться. Важнее, что коммунисту Н. стало трудно разговаривать со мной потому, что он еврей — критику троцкизма он увязывает с русским национализмом. Нам бы надо выяснить, откуда эта тревога, в чем реальная опасность, в чем — мнительность. Н. — один из тех евреев, которые не желают разрушения России, отвергают «курс реформ» и готовы отдать жизнь ради обновленного социализма. А я — не антисемит, могу говорить на эти темы спокойно. Так надо прежде всего нам с Н. и разобраться — нам легче.

Н. вообще считает: «разговоры о сионизме и троцкизме в нынешних условиях — всего лишь эвфемизм, за которым скрыто стремление протащить в ряды оппозиции великодержавные и юдофобские настроения». Как же он, сторонник «объективных законов» и «исторического детерминизма», объясняет это стремление? Имеет ли оно под собой какие-то объективные предпосылки? Или это — необъяснимый продукт загадочной русской души?

Н. признает, что среди троцкистов было много евреев. Да, евреи в переломные моменты острых кризисов в России были активной и влиятельной частью революционного или правящего меньшинства, и их участие в нынешней «реформе» непропорционально велико — пусть не в виде чекиста в кожанке с наганом, а в виде банкира, эксперта и идеолога. Они взяли на себя функции тарана, сокрушающего «старый режим». Они — наиболее беззаветные модернизаторы и западники, исполнители проектов, который большинству русских кажутся гибельными.

Д.Фурман, обвиняя нас в антисемитизме, представляет евреев как наиболее «рыночную» и «прозападную» группу. На основании опроса 1991 г. он пишет: «С тем, что на Западе создано лучшее из возможных обществ и нам надо следовать за Западом, согласились 13,2% русских и 52,5% евреев». Согласно тому опросу, перестройка уже воспринималась как бедствие. Из полутора десятка «эпох» в истоpии России у всех народов она занимает одно из последних мест, как наихудшая. Лишь у респондентов-евреев перестройка вышла на первое место.

Но если влиятельная часть общества считает благом то, что для остальных бедствие — не это ли и есть причина напряженности? Казалось бы, именно с точки зрения марксиста это — вполне объективная предпосылка юдофобии. Ведь юдофобия в переводе на русский означает «страх перед иудеем». Так пусть Н. скажет, есть ли у населения России какие-то основания испытывать страх перед самыми беззаветными реформаторами?

Вспомним, как использовали иудаизм для освящения борьбы против СССР. Главный раввин Москвы Рав Пинхас Гольдшмидт заявил в «Независимой газете»: «Гематрия, один из разделов Каббалы, где дается объяснение явлениям на основе числовых значений слов и понятий, показывает нам, что сумма числовых значений слова „Мицраим“ — „Египет“ и „СССР“ одинакова. Так же и ситуация сейчас во многом сходна». Значит, война против СССР носила религиозный характер? Значит, наша страна олицетворяла «египетский плен», а мы, «египтяне», должны претерпеть все ужасы, насланные Саваофом на Египет?

Я не знаю, были ли «бейтаровцы» среди тех «новых русских» в джинсах, что стреляли по людям у Дома Советов — со стороны МВД и еврейских организаций мы не слышали опровержения. Но зачем религиозные деятели приехали назавтра праздновать к дымящемуся месту русского братоубийства? Не для того ли, чтобы породить именно страх — юдофобию?

И как не вспоминать о сионизме сегодня, когда требуют снять запрет на скупку земли? Ведь миp помнит, как ставили и pешали земельный вопрос сионисты. Только за три месяца, с декабря 1947 по февраль 1948 г. сионисты организовали более двух тысяч вооруженных нападений на арабские деревни, чтобы согнать палестинцев с земли. Террористы из «Иргун» вырезали всех до одного жителей деревни Деир Яссин, включая грудных детей. Более 70 процентов целого народа бросили свои дома и бежали. Этот сионизм в прошлом? Но ведь совсем недавно командир того отряда «Иргун» Бегин был премьер-министром Израиля. Зачем же с планами сгона с земли российских крестьян выступают политики-евреи? Разве это не должно внушать страх?

Что же роднит нынешних реформаторов с троцкистами-«мужикоборцами», кроме того, что в обоих радикальных течениях евреи были активной и яркой частью? То, что оба течения «модернизаторов» России демонстративно не считались с теми страданиями, которые выпадали на долю населения. В своей уверенности, будто им дано право искоренять пороки «отсталых» народов, оба течения доходят до безумных планов биологической переделки «человеческого материала». Сравните эти две декларации.

Л.Троцкий (1923 г.): «Человеческий род, застывший хомо сапиенс, снова поступит в радикальную переработку и станет под собственными пальцами объектом сложнейших методов искусственного отбора и психофизической тренировки».

Н.Амосов (1992 г.): «Исправление генов зародышевых клеток в соединении с искусственным оплодотворением даст новое направление старой науке — евгенике — улучшению человеческого рода. Изменится настороженное отношение общественности к радикальным воздействиям на природу человека, включая и принудительное (по суду) лечение электродами злостных преступников… Но здесь мы уже попадаем в сферу утопий: какой человек и какое общество имеют право жить на земле».

Скажите, разве не естественно человеку испытывать страх (фобию) перед этими «реформаторами»? Если бы такого страха не было, вот это было бы необъяснимым явлением. Тем более необъяснимым для маpксиста — ведь бытие опpеделяет сознание, не так ли? Так давайте не скрывать эту реальность, а изучать ее и овладевать процессом. И вот первый вопрос: является ли народ России избыточно, аномально подверженным юдофобии — или уровень его страха адекватен реальности, а то и понижен относительно «нормы»?

Возьмем за стандарт просвещенный Запад. Отбросим крайний случай — немцев ХХ века. Вот случай мягче — католическая Испания. В 1492 г. отсюда королевским указом были изгнаны все иудеи. Тех, кто принял христианство, но тайно исповедовал иудаизм (марраны), преследовала инквизиция. Как нередко бывает, самыми жестокими инквизиторами (например, Торквемада) были обращенные евреи. Каков был накал юдофобии? Рассказывают, что правоверные католики носили в мешочке у пояса кусок свиного сала. И внезапно совали его под нос прохожему, который показался подозрительным. Если он, вместо того чтобы откусить кусочек, инстинктивно отдергивал голову, его тут же тащили в инквизицию — не марран ли.

Сегодня испанцы испытывают комплекс исторической вины, и все, связанное с евреями, пишут и говорят крайне осторожно, взвешивая каждое слово. В чем же истоки той юдофобии? Именно в страхе традиционного общества перед модернизирующим (на деле pазpушительным) действием монетаристской экономики. Как пишет испанский истоpик: «Евреи олицетворяли рыночную экономику в среде натуральной экономики. Этот характер рыночников, которым обладало большинство евреев, означал, что когда христианская Европа перешла от феодализма к капитализму, она в известном смысле стала иудейской — перешла в иудаизм в той мере, в которой евреи служили видимым человеческим воплощением новой экономической системы».

Сегодня в России традиционное общество, уцелевшее в советском обличье, также испытывает тяжелые удары «новой экономической системы». Оппозиция выражает идею сопротивления, спасения советского человека от «электродов», котоpые нам втыкают внучата Троцкого. Использует ли оппозиция и массовое сознание юдофобию как простую идеологию сопротивления — так, как делала Евpопа? Абсолютно нет. Вот что должно было бы поразить любого объективного наблюдателя. Вот это — урок России Западу.

А ведь в России есть и многовековой конфликт православия и иудаизма, двух мессианских, но разных мироощущений. Но он не выродился в антисемитизм. Напротив, здесь при естественной напряженности возник постоянный неслышный диалог и попытка понять еврея (и многому у него научиться). Да и знают люди, что большинство евреев — не рыночники. Ведь в том же опpосе Фуpмана поклонников перестройки среди них хоть и больше, чем в других народах, но всего 11 процентов (понимали, что пеpестpойка не ведет нас к Западу, котоpый пpивлекал 52 пpоц.)! Все попытки архитекторов и прорабов разжечь антисемитизм провалились. Все свелось к тому, что несчастный Осташвили разбил очки писателю (да и то русскому).

Ведь даже обвинитель русского народа Д.Фурман признает: «Какого-то массового антисемитизма опросы не фиксируют (здесь наши данные совпадают с данными других аналогичных опросов), но одно дело — реальность угрозы дискриминации и совсем иное дело — восприятие этой угрозы». Вот вам гибкость ученого. На деле антисемитизма нет — но мы его изобретаем в нашем «восприятии», и далее действуем так, будто русским изначально присущ дикий антисемитизм.

Казалось бы, марксист Н., именно будучи евреем, должен был бы озаботиться этой проблемой. Сам Маркс, не антисемит, был противником нарождавшегося сионизма. То же мы можем сказать и о многих других мыслителях-евреях и в России, и на Западе. Где же такое слово сегодня? Нет мыслителей — или они кем-то запуганы? Вместо того, чтобы хотя бы поставить проблему, Н. называет меня корниловцем и просить не трогать троцкистов — это, мол, юдофобия. Так делу не поможешь. Думаю, здесь — робость Н. перед больным вопросом.

Но есть между нами и глубокое расхождение. Оно — в разной природе нашего интернационализма. У Н. он универсальный, космополитический, а у меня — «великодержавный», тут он прав. Великодержавным может быть не только национализм, но и интернационализм! И он был присущ и России, и еще больше СССР — это был признак нашей цивилизации, а не политического строя (а национализм как раз «съедает» державность, как это видно, например, у Ксении Мяло). И на этот-то признак нападают одинаково, хотя и с разных сторон, и коммунист Н., и «демократы».

Вот формула концепции «демократов»: «Главные субъекты права в национальной политике — граждане, а не этнические группы»; «Субъект новой национальной политики — все пpедставители всех национальностей». Чем это не устраивает Н.? А ведь это — ликвидация национального разнообразия России, механизм «этнического тигля», уничтожающего наpоды как целостности.

Иное дело — великодержавность, идея «семьи народов». Здесь субъект права — не только личность, но и народы, «дети семьи». Трудно перевести слово «держава» на западные языки. Ведь это государство, которое держит. Один завопит: а-а, держать и не пущать! Да, и это есть, но главное — поддерживает, держит даже над пропастью. Не всегда удобно — иной раз прищемит ухо или вывихнет руку.

Державность бывает неприятна, могли репрессировать даже народ. Много чеченцев погибло при депортации, но они сохранились как народ — он вернулся окрепшим и выросшим втрое. Резко отвергла державу армянская интеллигенция. Но вспомним: в России проживало в начале века 1,5 млн. армян, и они благополучно дожили до Горбачева, создав вполне современное государство. В Турции жило 2,5 млн. армян — они почти все были изгнаны или ассимилированы. Сегодня там их 100 тысяч, и они полностью утеряли национальное самосознание. Ясно, что лишь «имперское» устройство России и СССР, присутствие русского народа как арбитра («старшего брата») позволяло поддерживать равновесие между соседями на Кавказе — при всех неизбежных в столь сложной системе трениях.

Выскажу даже предположение, что только в великодержавной России и СССР мог сохраниться тот религиозный и светский духовный заряд большой массы евреев, который был необходим для создания Израиля. Сегодня ни армянам, ни евреям не нужна эта «семья», они выросли? Прекрасно! Но зачем же pастаптывать в щепки колыбель, что тебя взрастила? Другим-то она нужна.

Вот какие вопросы встают, когда мы прилагаем формулы марксизма к нашей смутной действительности.

1995

Как понимать намеки?

В «Советской России» опубликованы две большие статьи, которые выглядят как установочные. Их авторы — члены редколлегии газеты, члены Президиума ЦК КПРФ, депутаты Ю.Белов и А.Фролов. Обе статьи касаются важных вопросов стратегии КПРФ — отношений с буржуазией и отношений с евреями. Главные установки обеих статей мне кажутся неверными.

Статья А.Фролова «Хабиру» напечатана в ходе острого конфликта по «еврейскому вопросу», pаздутого СМИ по поводу слов А.Макашова. Хабиру — значит «пришельцы, чужеземцы, разбойники». А.Фролов утверждает, что отсюда и произошло само слово «евреи». То есть, уже с заглавия автор беpет не спокойный, а агрессивный тон. Куда наносит он удары и каков может быть результат?

Удары наносятся по самосознанию русских как народа; по православию; по русским как якобы антисемитам и «черносотенцам»; по тому крылу КПРФ, к которому принадлежит А.Макашов. Кроме того, удар наносится по здравому смыслу. Все это — в оболочке стеpильного, лабораторного антисемитизма, который должен привлечь читателя (якобы в душе антисемита). Выпишем содержательные тезисы статьи A.Фpолова.

1. Евреи (хабиру) — вненациональная разбойничья корпорация. Сами они не являлись народом. Их история состоит из разбоя, массовых убийств и сексуальных извращений, другого у них не было. Главное для собирания евреев — не чистота крови, не этническое происхождение, а принадлежность к определенной идеологии, иудейскому вероисповеданию.

2. Евреям принадлежит «честь» изобретения геноцида не как средства борьбы за существование, а как особой идеологии. В доисторические времена они пpоводили крупномасштабный геноцид на практике. Но существует закон исторического возмездия, который действует объективно и неотвратимо.

3. Евреев надо строго отличать от иудеев (израилитов). Эти — настоящий народ. Сегодня евреи и иудеи смешаны, но ни в коем случае (!) между собой не совпадают. Еврейство включает в себя как иудеев, так и неиудеев, равно как и среди иудеев попадаются евреи.

Спрашивается, как можно их «строго отличать», если главное для собирания евреев — иудейское вероисповедание? Не надо ломать над этим голову, эти стpанности, вольно или невольно, постpоены по образцу, который разработан именно для нагнетания антисемитизма в интересах т.н. «сионистов». Реальные современные противоречия в отношениях с евреями никак не связаны ни с историей двухтысячелетней давности, ни с доисторическими преданиями. В чьих интересах мистификация этих реальных противоречий? Никак не в интересах русских и тем более трудящихся.

Известно, что в России антисемитизма нет, и его сейчас пытаются создать. По тем же образцам, что и на Западе. Там тоже антисемитизм угас, и началась кампания по его оживлению. Вот эпизод этой кампании: еврей-импрессарио организует в кафедральном соборе Вашингтона большой концерт христианских, мусульманских и иудейских песнопений XII века. В одной кастильской песне излагается история, как еврей убил христианского ребенка и закопал его в погребе, а народ устроил над ним самосуд. Моментально влиятельная в США «Лига против диффамации» поднимает шумный, с международным резонансом, скандал: мол, идет волна антисемитизма, американцев побуждают к насилию над евреями. Скандал на голом месте!

Статья А.Фролова с его седыми преданиями о «хабиру» — из той же серии. Даже если бы в этом предании был какой-нибудь современный смысл, никакой практической пользы для политики из него вывести нельзя. Разделить еврейство на «иудеев» и «евреев» невозможно, сам А.Фролов никаких критериев не предлагает. Концепция деления еврейства на «евреев» и «иудеев» окончательно запутывается тем, что, по А.Фролову, «Гитлер, Гиммлер и Эйхман — те же самые хабиру». Даже идея Ю.Мухина — называть хороших «евреями», а плохих «жидами» — более безобидна, чем «хабирология» А.Фролова.

Никакой разумный еврей этой постановки вопроса не примет. По сути, вся эта теория А.Фролова, приводящая к подсказанной ему его учителем М.А.Лифшицем идее исторического возмездия, есть провокация против евреев. Предложение снабдить музеи холокоста цитатами из Ветхого завета, напоминающими о жестокости евреев-хабиру, выходит за всякие приемлемые рамки. Результат таких акций известен: сплочение евреев сионистами и навешивание ярлыка антисемитизма на «страну пребывания», здесь — на русских.

Косвенно описание «хабиру» может быть перенесено и на русских. Русский народ, как и евреи, обладает мессианским религиозным сознанием. Это народ-«богоносец», а Россия — богоизбранная земля (святая Русь). Как и «хабиру» в изложении А.Фролова, русские собирались не по чистоте крови, а на духовной основе. Как и «хабиру», русские все время были в пути (по словам Клюева, «Россия — избяной обоз»). Эти три качества, три особенности у А.Фролова выглядят как свойства, предопределяющие какой-то античеловеческий тип народа. Но ведь это совсем не так. Значит, не в этих особенностях дело.

Вернемся к тезисам статьи А.Фpолова.

4. Современный Запад — новая версия евреев-хабиру. Протестанты-пуритане — их двойники-преемники. Учение о предопределенности — точный аналог еврейской идеи богоизбранности.

Все это — немыслимые натяжки. Сказать, что пуритане это двойники того образа хабиру, что нарисовал А.Фролов (разбойники, убийцы и сексуальные извращенцы) — абсурд.

Связь протестантизма с Ветхим заветом известна, но это связь тонкая и сложная. Когда зерно истины раздувается сверх меры, оно превращается в подлог. Идеолог, который взвешивает явления фальшивыми гирями, хочет он того или нет, становится провокатором. Если КПРФ примет такую трактовку современного Запада, которая вытекает из тезиса А.Фролова, она себя изолирует от большинства здравомыслящих людей и на Западе, и в России.

Вообще, идея Лифшица-Фролова о законности «исторического возмездия» даже за доисторические деяния сразу ведет к логическому выводу: КПРФ несет полную ответственность за невинные жертвы коммунистов, погибшие совсем недавно, в 30-е годы. И почему, если к евреям-хабиру причисляются Гитлер и Гиммлер, нельзя коммунистов ассоциировать с фашистами, как это делают Киселев и Сванидзе? До сих пор считалось, что КПРФ отвергает демагогические приемы Сванидзе в принципе, как преступную манипуляцию сознанием, а не потому, что он обижает именно КПРФ. Но ведь подход А.Фролова совершенно аналогичен методу Сванидзе.

Вот еще тезис А.Фpолова:

5. Сионизм — явление чисто классовое, лишь замаскированное «маской иудейского национализма». В статье есть даже претензия вскрыть классовые корни сионизма.

Противореча сам себе, А.Фролов одновременно пишет: «Сионизм есть именно наследник ветхозаветного еврейства, эксплуатирующий в своих целях национальные чувства иудеев. Для него иудейство — лишь инструмент, от которого он легко может в случае надобности отказаться».

Это — нагромождение невеpных утверждений. Во-первых, сионизм — радикальный противник «ветхозаветного еврейства», которое в крайнем виде представлено хасидами, категорическими противниками создания государства Израиль (это государство должно было быть создано вместе с восстановлением Храма лишь по пришествии мессии). Сионизм — модернизаторское течение в еврействе, враждебное традиционной еврейской религиозной общине.

Во-вторых, в терминах классовой борьбы сионизм в основном есть течение социалистическое. Более того, сионистская компартия Поалей Цион настойчиво пыталась вступить в Коминтерн, но была отвергнута потому, что не пожелала отказаться от евpейского национализма. То есть, сионизм — разновидность националистического социализма. Первый этап деятельности сионистов — создание в Палестине кооперативов (киббуцев) коммунистического типа, с полным запретом собственности и даже семейного питания (с киббуцев в 1929 г. была «срисована» модель колхозов, которая привела к катастрофе). Главная сионистская партия — Партия труда Израиля, лидерами которой были виднейшие сионисты (Бен-Гурион, Голда Меир, Ицхак Рабин и др.), с 1951 г. входит в Социалистический интернационал. Эта партия вобрала в себя марксистскую партию Поалей Цион. Из чего же следует, что сионисты — хабиру, а Маркс — иудей?

В третьих, из чего видно, что сионизм есть течение чисто социальное, что оно лишь носит маску национализма и в любой момент готово пожертвовать интересами еврейства? Никаких оснований для такого утверждения столетняя история сионизма не дает. Даже ООН квалифициpовала сионизм как кpайнюю фоpму национализма. Интересно, А.Фpолов и нацизм считает чисто классовым явлением?

Скорее всего, в вопросе о сионизме А.Фролов с какой-то целью дурит читателей. Даже если он это делает с хорошей целью, результатом становится беззащитность одураченного читателя перед манипуляцией его сознанием.

6. А.Фролов представляет Ветхий Завет как текст, возвеличивающий зверские преступления «хабиру». Тем самым он вступает в непримиримый конфликт с христианством, для которого Ветхий Завет — священная книга.

В политической демагогии нередко использование мест из Библии как понятных метафор. Иногда невозможно избежать дискуссии на этом поле, но желательно при этом выражать свою непpиязнpь к такому использованию Библии (особенно если она представлена в плохом свете). Нападение А.Фролова на Ветхий Завет столь же незаконно, как незаконно и антирелигиозно было уподобление СССР «Египту», сделанное главным раввином Москвы исходя из Талмуда (Каббалы) для оправдания разрушения СССР.

Религиозный текст нельзя трактовать как текст исторический, он весь — иносказание. А.Фролов использует даже числа, приведенные в Библии: «Суммирование числа человеческих жертв, упомянутых в Ветхом Завете, рождает смешанное чувство отвращения и недоверия». Невероятное для коммуниста признание. Числа из Библии у него «рождают недоверие»! А то, что мир был создан 7 тысяч лет назад, у А.Фролова недоверия не вызывает? Число в религиозном тексте не имеет никакой связи с числом физическим — зачем же деятелю КПРФ, которая декларирует уважение к религии, делать такие заявления?

Далее от обличения «хабиру» А.Фролов переходит к борьбе с «черносотенной, фашистской и тому подобной идеологической заразой». Здесь — главный смысловой центр статьи. Сказки про «хабиру» объективно служат приманкой для выполнения той задачи, что в теории манипуляции сознанием называется «захват аудитории».

Для начала А.Фpолов вытягивает неуместную цитату Энгельса, которая якобы объясняет суть антисемитизма: «Если он [антисемитизм] оказывается возможным в какой-нибудь стране, то это лишь доказывает, что капитал там еще недостаточно развит». Конечно, Энгельс не виноват в том, что через сто лет А.Фролов в совсем новом контексте приведет его ошибочную мысль.

Имел ли место антисемитизм в Германии в начале 30-х годов? Да, имел. Можно ли сказать, что капитализм в Германии был неразвит? Нет, нельзя. Как же тогда понимать А.Фролова? Ведь он через абзац поминает то фашистов, то Гитлера — значит, не в забывчивости дело.

Вот главный, на мой взгляд, политический тезис А.Фролова:

7. Из ядовитых «цветов зла» германский фашизм — самый зловещий. «Но он далеко не единственный и не первый. Накануне Октябрьской революции наиболее яростным и оголтелым нападкам Временное правительство подвергалось именно со стороны черносотенной антисемитской прессы».

Суть тезиса в том, что черносотенство — «подобная фашизму» зараза. Что между черносотенством и фашизмом есть генетическая связь. В чем разрушительная для КПРФ сила этого тезиса?

КПРФ — партия, которая декларировала себя как защитницу главных устоев русской цивилизации в ее современном, социалистическом облике. Защищать эту цивилизацию приходится от уничтожающей ее силы, которую условно называют «рыночные реформы».

Чем же было черносотенство в России начала века? Политическим течением монархистов-традиционалистов, которые выступали против готовящейся масонами-западниками революции, угрожающей именно российской цивилизации. Политической силой черносотенство не стало, спасти монархию и империю было уже невозможно, но в своих прогнозах лидеры черносотенства были поразительно прозорливы. По сути, большевики в Октябре и в гражданской войне выполнили главный завет черносотенства — восстановили Россию и отвели руки «мировых чубайсов и березовских».

Начиная с 1905 г. силами либеральной интеллигенции и революционеров был создан такой тоталитарный «черный» миф о черносотенстве, что и речи не могло идти о том, чтобы сказать тогда об этом течении верное слово. Так что ссылки на Ленина с проклятиями в адрес черносотенства некорректны. Да и то Ленин, насколько можно, делал предупреждающие знаки. С какой стати А.Фролов называет паpадоксальным замечание Ленина о «мужицком демократизме черносотенства, самом грубом, но и самом глубоком»? Ленин парадоксов не допускал, он выражался максимально четко.

Даже и сегодня еще не пришло время ликвидации мифа о черносотенстве. Сегодня уже кое-кто может осмелиться и сказать что-то разумное о Сталине. Ему, конечно, депутат Шейнис руки не подаст, но хотя бы «Советская Россия» грязью не закидает. Сказать же что-то разумное о черносотенстве еще нельзя. Это табу.

Это можно сравнить с «черным» мифом об Инквизиции. Число ее жертв было невелико. Более того, именно Инквизиция очень много сделала для возникновения в Европе рационального мышления, оздоровила сам интеллектуальный климат: она за сто лет до Реформации после долгих дебатов постановила, что демонов и ведьм не существует. Напротив, Реформация была страшным откатом — протестанты сожгли в Европе около 1 миллиона «ведьм» (и сжигали их в США до начала XVIII века). В конце прошлого и первой половине нашего века в англо-саксонской историографии был создан миф об Инквизиции, признание которого стало во всем «цивилизованном мире» обязательным условием допуска в приличное общество. Сегодня в Испании даже знающий истинное положение дел историк осмеливается говорить об этом мифе лишь шепотом и лишь наедине.2

Но одно дело — не тpогать миф о чеpносотенстве, слишком глубоко вбитый в сознание, и другое дело — продолжать вбивать его еще глубже. А главное, развивать его, дополняя идеей о генетической близости к фашизму. Этой близости нет и быть не может, поскольку эти явления лежат на разных цивилизационных траекториях. Фашизм есть порождение Запада и только Запада, черносотенство — охранительный консеpватизм, типичный продукт культуры России начала ХХ века. Связывая эти два явления, А.Фролов вносит важнейший вклад в создание пугала «русского фашизма», которым занимается вся идеологическая команда реформаторов.

Само данное А.Фроловым описание черносотенства как ядовитого цветка, выросшего «на почве реального народного протеста против нечеловеческих условий своего существования», как продукта «наиболее отсталых слоев крестьянства», невеpно. В черносотенстве, в том числе в его высшем руководстве, приняли участие виднейшие деятели культуры: филологи академики К.Я.Грот и А.И.Соболевский, историк академик Н.П.Лихачев, ботаник академик В.Л.Комаров (позднее президент Академии наук), врач С.С.Боткин, создатель оркестра народных инструментов В.В.Андреев, живописцы Маковский и Н.Рерих. К черносотенцам были близки художники В.М.Васнецов и М.В.Нестеров. По мнению Шестова, к черносотенству примкнул бы, будь он жив, Достоевский.

В черносотенстве принимали участие виднейшие представители аристократии — князья Рюриковичи, а также иерархи Церкви, в том числе причисленный к лику святых будущий патриарх Тихон и митрополит Антоний (прототип Алеши Карамазова). Наконец, членами Союза русского народа были 1500 рабочих Путиловского завода. Портрет черносотенства, нарисованный А.Фроловым — вымысел, причем самый примитивный. Если деятели КПРФ решаются влезать в вопрос о черносотенстве, они просто обязаны внимательно изучить книгу В.В.Кожинова «Загадочные страницы истории ХХ века: „черносотенцы“ и революция». Загадочными они стали потому, что миф о черносотенстве создан объединенными усилиями идеологов всего «цивилизованного мира».

Затрудняет понимание нынешней реальности и тезис о том, что черносотенству близко движение Баркашова (якобы это «точный аналог» черносотенства). Тезис настолько очевидно ложный, что даже говорить о нем не следует. Вот если бы Кеpенский догадался создать свое маленькое «чеpносотенство», тогда у Баpкашова был бы аналог. По-моему, тут уж А.Фролов допустил непростительную оплошность.

Вторая важная часть тезиса А.Фролова, которую он высказывает походя, как очевидный факт — антисемитизм черносотенства. Отсюда вытекает якобы неизбежный антисемитизм русского охранительного консерватизма вообще, в том числе и в КПРФ. Концовка статьи на это и намекает: при соединении левой и патриотической идеи в КПРФ «нет-нет, а какофонические мотивы порой проскальзывают. Это, конечно, болезнь роста». Под «какофонией» А.Фролов явно подразумевает антисемитизм.

Известно, что основоположником черносотенства и редактором главной его газеты «Московские ведомости» был еврей В.А.Грингмут. Важную роль в руководстве также играли евреи, в частности, близкий соратник П.А.Столыпина И.Я.Гурлянд. Они не были ни агентами, ни провокаторами. Это были виднейшие деятели еврейства, не порывавшие с ним связей. Об И.Я.Гурлянде, сыне главного раввина Полтавской губернии, «Еврейская энциклопедия» писала в 1910 г.: «Гурлянд проводит идею полного присоединения евреев к началам русской государственности, отнюдь не отказываясь от своих вероисповедных и национальных стремлений». Таким образом, видные деятели черносотенства из числа евреев были патриотами России и при этом совершенно не были антисемитами.

В целом, статья А.Фролова выстраивает целостную, но ложную концепцию: черносотенство — идеология антисемитизма, родственная фашизму; черносотенство — «извращенная форма проявления общественной энергии угнетенных масс»; «отчаявшийся, вконец запутавшийся, замороченный сегодняшним беспределом обыватель» тяготеет к черносотенству; у тех деятелей КПРФ, которые «сгибаются» до распространенных предрассудков под предлогом «быть ближе к людям», есть соблазн антисемитизма («противоестественного блока черносотенцев с большевиками»).

Как понять эти намеки? Кто «сгибается»? Кто вносит «какофонию»? Хотелось бы мне ошибиться, но, учитывая, в какой момент написана статья, логично предположить, что это камни в огород А.М.Макашова.

Возникает странное положение. Можно надежно и доходчиво доказать, что грубые высказывания А.М.Макашова по сути совершенно не являются антисемитскими, т.е. направленными против евреев как национальности. Однако прямо или намеками многие деятели КПРФ приписывают ему антисемитизм и стараются отмежеваться. В то же время выходит статья А.Фролова под названием «Хабиру» — документ, в котором вся первая часть является откровенно антиеврейской, но пафос второй части — выговор вообpажаемым антисемитам.

Что все это значит? Каковы все-таки установки КПРФ?

1998

Открытое письмо Б.С.Хореву

Глубоко уважаемый мною профессор Б.С.Хорев подарил мне изданную в МГУ под его редакцией книгу «Население и кризисы. Выпуск 4» (1998). В ней есть работа самого Б.С.Хорева «Евреи в России (краткий обзор)», которая, несомненно, привлечет широкое внимание, особенно учитывая научный ранг издания и автора. Как сказано, раздел «Русский царизм и еврейство» написан «преимущественно по архивным данным». Однако приведенные в этом разделе сведения совершенно противоречат тому, что мне известно из литературы (в частности, из книги В.В.Кожинова «Черносотенцы» и революция», вышедшей в 1998 г. 2-м изданием; в этой книге В.В.Кожинов скрупулезно сообщает источники, которые мне представляются вполне надежными).

Поскольку речь идет о вопросе, очень важном в нашей непростой ситуации, я решил обратиться к Б.С.Хореву с просьбой сообщить источники тех сведений о положении евреев в царской России, которые он привел в своей работе. Я бы спросил его лично, потихоньку, если бы данная работа не имела такого общественного звучания и не вызвала такой интерес. Поэтому я решился сделать это в виде открытого письма через газету. Постараюсь сформулировать мои вопросы предельно ясно, так, чтобы и ответить на них можно было кратко. Вот утверждения Б.С.Хорева и мои вопросы.

— Уважаемый Борис Сергеевич, Вы пишете о черносотенном «Союзе русского народа»: «Русский народ со стыдом и ужасом вспоминает разгул этой банды подонков-антисемитов. За 6 и 7 апреля 1903 г. в Кишиневе во время еврейских погромов убито до 500 человек; в тот же день черносотенцы отличились в Гомеле». Отсюда вопросы:

1. Каким образом Союз русского народа, созданный в ноябре 1905 г. и до 1906 г. проводивший только закрытые собрания, не участвуя даже в устной агитации, может быть причастен к погрому в Кишиневе в апреле 1903 г.? На чем основано определение черносотенцев как «подонков-антисемитов», если учесть, что виднейшие представители еврейства были в числе организаторов и активных деятелей Союза русского народа?

2. Почему кишиневский погром должен вспоминать «со стыдом и ужасом» именно русский народ, если в погроме участвовали исключительно молдаване, а предводителем был представитель знатного молдавского рода Паволаки Крушеван?

3. Откуда известно, что во время погрома 1903 г. убито до 500 человек?

Согласно официальному отчету прокурора А.И.Поллана (который, кстати, сочувствовал евреям), всего было убито 43 человека, из них 39 евреев. Ожесточенное побоище началось после того, как евреи применили огнестрельное оружие и убили трех погромщиков, в том числе одного ребенка. У погромщиков огнестрельного оружия не было. Кстати, евреи иудейского вероисповедания составляли 46% населения Кишинева. Ход того погрома подробно изложен в 1-м томе «Материалов для истории антиеврейских погромов в России», изданном в 1919 г. известными еврейскими историками С.М.Дубновым и Г.Я.Красным-Асмонди (на С.М.Дубнова ссылается и сам Б.С.Хорев, приводя, однако, совсем другие данные).

Кстати, во втором погроме 1903 г., в Гомеле, «отличились» как раз не черносотенцы, а еврейская самооборона: как только из железнодорожных мастерских вышла толпа погромщиков, туда прибыла еврейская дружина и «выстрелами разогнала толпу». Д.Е.Галковский с иронией замечает: это было ничто иное, как «расстрел безоружных рабочих».

4. Борис Сергеевич, Вы причисляете, согласно всему контексту, побоища 18-29 октября 1905 г. к еврейским погромам, хотя, как сами пишете, «толпы пьяных дебоширов, ведомых „черной сотней“, громили евреев, русских, армян, азербайджанцев, рабочих и т.д… Только в ста городах убито четыре тысячи человек… Николай II лично сочинял погромные листовки». Эти утверждения вызывают такие вопросы:

Откуда следует, что пьяных дебоширов вела «черная сотня»?

Согласно левому кадету В.П.Обнинскому, опубликовавшему в 1909 г. большой труд о тех событиях, в октябре 1905 г. «не существовало партий правее конституционно-демократической, и будущие кадры так называемых „монархических“ организаций находились еще в распыленном состоянии». Как уже говорилось, «Союз русского народа» возник в ноябре, то есть после октябрьских побоищ, и после его образования было всего 3 погрома (в 1906 г.) — два в польских городах и один в латышском, где черносотенцы не имели никакого влияния.

5. Откуда следует, что во время октябрьских погромов 1905 г. убито 4 тысячи человек?

Наиболее точные данные собрал историк С.А.Степанов. Из них следует, что погибло 1622 человека, из них евреев 711 (43%); ранено 3544 человека, из них евреев 1207 (34%). В Киеве во время погрома убито 47 человек, из них евреев 12 (25%). С.А.Степанов делает вывод: «Погромы не были направлены против представителей какой-нибудь конкретной нации».

6. В каком архиве хранятся погромные листовки, написанные Николаем II?

В наличие таких листовок верится с трудом, потому что и правительство, и церковь, и «Союз русского народа», какими бы «подонками-антисемитами» они ни были, категорически осуждали еврейские погромы, а власти жестоко расправлялись с погромщиками. В 1906 г. председатель Союза русского народа в специальном заявлении определил погромы как «преступление».

Что касается листовок, то полезно вспомнить, что, создавая в 1905 г. вооруженные дружины, сионисты сами провоцировали погромы — возможно, для тренировок. Так, согласно архивным изысканиям С.А.Степанова, «11 мая 1905 г. в Нежине были задержаны Янкель Брук, Израиль Тарнопольский и Пинхус Кругерский, которые разбрасывали воззвания на русском языке: „Народ! Спасайте Россию, себя, бейте жидов, а то они сделают вас своими рабами“.

7. Борис Сергеевич, Вы назвали «Союз русского народа» группой, «сплетенной из богатеев и деклассированных громил».

Откуда следует эта социологическая характеристика?

Известно, что в черносотенстве, в том числе в его высшем руководстве, приняли участие виднейшие деятели культуры России, виднейшие представители аристократии, а также иерархи Церкви и наконец, рабочие. Кто здесь «богатеи и громилы»? А если уж поминать Ленина, то следует вспомнить и его замечание о «мужицком демократизме черносотенства, самом грубом, но и самом глубоком».

8. Вы пишете, что «В Черте оседлости евреев, существовавшей в царской России, на протяжении многих десятилетий, с конца 18 века до Октябрьской революции нарастало не только хозяйственное обнищание, но и демографическое давление… В конце XIX века началось массовое эмиграционное движение российских евреев в Америку. Бесправию и тяжелой экономической участи они предпочли…» и т.д. Отсюда вопросы:

Из чего видно, что еврейская эмиграция была массовой? С 1880 по 1913 гг. она составляла ежегодно 1% еврейского населения, а его естественный прирост — около 2%.

Можно ли говорить о «массовой эмиграции», если как раз за ее период численность евреев в России возросла на 2,3 млн. человек?

Каким образом из факта эмиграции следует, что экономическая участь российских евреев была тяжелой? (Надо понимать, более тяжелой, чем у евреев других стран и более тяжелой, чем у неевреев — русских, белорусов и т.д.).

Динамика эмиграции российских евреев в США в точности соответствует эмиграции евреев в США из других стран. Более того, эта динамика совпадает с динамикой эмиграции в США неевреев. Следовательно, можно предположить, что никаким индикатором особого экономического положения российских евреев эмиграция служить не может. Разве такое предположение не логично?

В Российской империи торговцы составляли 38,6% еврейского населения, а торговцы — богатая социальная группа. Согласно переписи 1897 г. почти 3/4 всех торговцев в городах империи были евреи. Значительное число евреев влилось в интеллигенцию, в финансовую деятельность, в ряды владельцев ремесленных и промышленных предприятий. Можно ли в этих условиях говорить о «нарастающем хозяйственном обнищании» и «тяжелой экономической участи» евреев — в сравнении с экономической участью других народов? Все «архивные данные» такому утверждению противоречат.

9. Что означает тезис, согласно которому «в Черте оседлости евреев нарастало демографическое давление»?

Молдаван в Кишиневе жило столько же, сколько евреев — почему же они этого «давления» не испытывали? Территория, входившая в «черту оседлости», превышала территорию Германии и Франции, вместе взятых. В каком же смысле эта территория была «тесна» для 3-4 миллионов евреев? Очевидно, Б.С.Хорев применил здесь понятие «демографическое давление» в каком-то ином, необычном смысле, что и вызывает недоумение. Хотелось бы получить разъяснение.

10. Вы пишете «о допущении еврейских детей в гимназии и университеты только в самом ограниченном количестве (распоряжение 1887 г.)». Возникает такой вопрос:

Учитывая, что множество «распоряжений» во все времена имеют чисто риторический смысл и не выполняются на практике, из чего следует, что в царской России еврейские дети действительно не допускались в университеты?

Согласно данным «Еврейской энциклопедии», в 1886 г., когда евреи составляли 3% населения Российской империи, в общей численности студентов университетов было 14,5% евреев иудейского вероисповедания (и еще неизвестное, но существенное число крещеных евреев). В 1911 г. студентов-иудеев было в Петербургском университете 17,7%, в Киевском 20%, в Новороссийском (Одесса) 34%.

В 1928 г., когда, как известно, никаких ограничений на прием евреев в вузы не существовало, их доля среди студентов составляла 13,5% — не больше, чем при царизме. Из этого можно заключить, что в царской России доступ в университеты имели практически все евреи, которые этого желали.

Уважаемый Борис Сергеевич! Из моих вопросов никоим образом не следует, что мне нравятся черносотенцы, черта оседлости или Николай II, что я полагаю, будто в России не было антисемитизма, а среди евреев не было бедноты. Я лишь считаю, что политически важные утверждения должны быть основаны на достоверных данных. Я считаю также, что и старые, и новые мифы, которые внедрили и продолжают внедрять в общественное сознание недобросовестные идеологи, нам очень затрудняют выход из нынешней смуты. Мы, приверженцы коммунистической идеи, живем со спокойной совестью именно потому, что правда — за нас. А мы должны быть за правду. Хотя иногда хочется ее упростить или подправить.

Поэтому я прошу Вас не сердиться, а ответить на мои вопросы — или гласно отказаться от указанных мною Ваших утверждений.

С уважением

Сергей Кара-Мурза

1999

Национализм интеллигенции? Свят, свят, свят!

Странно: в одном номере газеты «Дуэль» сошлись два «адепта исторического материализма», которые атакуют меня с двух диаметрально противоположных сторон. Один — «за рабочих», а другой — совсем наоборот, «против рабочих и крестьян». И главное, оба — действительно искренние истматовцы. Что же это за учение такое, что для любого знамени годится? И впрямь всесильное.

Трудно мне тягаться с А.Н.Севастьяновым — ему, как адепту учения, все понятно, а я не дорос. А после его «простых ответов» мне вообще кажется, что по какой-то причине он дурит читателю голову. Мне не верится, что он действительно думает так, как написал.

Судите сами. В первой половине он называет себя «русским националистом» (и даже употребляет местоимение «мы» — дескать, он не один такой, их в России несколько). «Их» цель — довести до конца победоносную национальную революцию, которую начал Горбачев. Странно, но еще не буйно. Но кто же движущая сила этой революции? Какой класс, по Севастьянову, воплощает националистическую идеологию в России? И глазам отказываешься верить: интеллигенция! Да как же так? Сам же пишет, что это — сила, «ведущая порой к космополитизму». А если без шуток, то сила принципиально космополитическая — вследствие своего образования, способа мышления и всех исторических условий существования. (Этот космополитизм, разумеется, не страшен, если только интеллигенция не у власти).

Никакая другая социальная группа не далека от национализма так, как интеллигенция. Никто с такой легкостью не покидал Россию, как она (во всем «цивилизованном» мире она — дома, везде те же самые лаборатории и библиотеки, тот же птичий язык и те же законы физики). Никто с такой легкостью не превращался в компрадорскую буржуазию, как наш деклассированный интеллигент. Радикальный русский националист, делающий ставку на интеллигенцию — бессмыслица. Не верю, что это всерьез.

Со мной ли спорит Севастьянов? Нет, он спорит буквально со всем тем, что мы знаем об интеллигенции России с момента ее зарождения в середине прошлого века. Это знание, после полувековых усилий разночинной русско-еврейской (так называемой «русской») интеллигенции по разрушению устоев Российской империи, подытожили философы в книгах «Вехи» и «Из глубины». Тут не о чем спорить. Что «старая русская интеллигенция эмигрировала, а советскую власть поддержала еврейская интеллигенция» — сказка времен перестройки. Ровно половина офицерства (большой отряд интеллигенции) перешла в Красную армию. Эмигрировала интеллигенция элитарная — куда было ехать сельскому учителю или врачу?

Потом интеллигенцию сильно разбавили рабочими и крестьянами, и она прекрасно трудилась на благо Родины. Насчет того, что «советская власть никогда не была ее властью» — из области фантазии. Советская интеллигенция была полностью «государственной», а ее элита липнет к любой власти. Но во втором и третьем поколении, как правильно отмечает Севастьянов, возродились старые замашки, и интеллигенция вновь стала смотреть на Запад, почувствовала, что власть — там. Опять-таки не вся интеллигенция, я говорю именно о той ее части, которую прославляет Севастьянов. Эта интеллигенция надула губы из-за того, что «шахтер получал больше профессора» (что мне, профессору, кажется совершенно справедливым, даже с точки зрения истмата — шахтеру для восстановления сил нужно было намного больше денег). Да, она стала «главной движущей силой буржуазно-демократической революции» Горбачева с Яковлевым да Ельцина с Гайдаром. И это — триумф русского национализма? Это — «национальный реванш собственно русской интеллигенции»? По части нового мышления Севастьянов явно обскакал Горбачева.

Не припомню, чтобы кто-нибудь настойчиво упрекал интеллигенцию по поводу «предательства социалистического строя». Упрекали больше за то, что «стреляла в коммунизм, а попала в Россию» — за глупость. Ничего себе оправдание: я стрелял в пиджак на человеке, а попал в сердце — но это несчастный случай, я не подумавши.

А если что и есть «уморительно смешного», так это нынешнее удивление интеллигенции из-за того, что, сломав советский строй, она оказалась не в американском (на худой конец шведском) сосисочном раю, а у разбитого корыта. Что ей не заплатили за героизм, а вытерли об нее ноги. Промашка вышла, хотя ясно было, что «иного не будет дано». Вот тебе и «классовый реванш интеллигенции» — демократы ее уничтожили как класс. Планировала «прорваться к рычагам управления своей страной», а прорвалась в «челноки» да в таперы к ворюгам. Небольшая часть удержалась в проститутках при власти. И почему же интеллигенты, «в чьих головах находилась главная сила», не поняли, что Ельцин — «чума хуже коммунистической». Соображать же надо, а не только Сахарову туфлю целовать.

Ну, а в связи с национализмом можно было бы предположить такой финт наших умных бурбулисов. Лозунги «буржуазно-демократической революции» восторга у народа уже не вызывают. Выходит, все наши власовцы холодной войны — союз ворья с «главной движущей силой» — остаются без знамени. Неуютно, а для духовно озабоченного интеллигента просто невозможно. Так давайте поднимем еще не истасканное знамя «национализма». Часть нашего святого народа скажет: «Верую, ибо абсурдно». А другие остолбенеют и пока очухаются — год-другой еще «реваншисты» протянут, а там следующий романтик еще что-нибудь эдакое придумает. Если так, то, конечно, сам Севастьянов к этому отношения не имеет, он просто влюблен сразу в двух прекрасных дам — национализм и интеллигенцию. И мечтает, что они уживутся в его домике, не выцарапав друг другу глаза. (И ему заодно).

Что же касается оценки этих двух дам по отдельности, то просто грех спорить с влюбленным человеком. Разве докажешь такому человеку, что его возлюбленная крива и горбата? Да именно это ему и кажется в ней самым прекрасным. Я могу только указать, насколько любовь несовместима с логикой.

Итак, развал СССР — это «проявление здорового инстинкта русских». Что же он так поздно проявился? Более тысячи лет, с тех пор как русские стали вбирать в себя финско-угорские лесные племена и степные тюркские, русскими двигал инстинкт нездоровый. Пришел Горбачев с Севастьяновым, вылечили наш неплохой, в глубине души, народ — и теперь он расцвел. Я не говорю здесь о дефектах советской национальной политики, об упущенных во времена Хрущева и Брежнева возможностях — расхождения наши с Севастьяновым гораздо глубже. Но сначала о логике.

Вот, нам говорят, что есть исторический закон, согласно которому «национальные эмоции изначальны и соприродны». Видно, Севастьянов — адепт не одного лишь истмата, а и еще какой-то чертовщины. Нации, как тип общности людей, начали складываться в XVII-XVIII веках, и основанные на национальном духе «эмоции» ни изначальны, ни соприродны чему-либо быть не могут.

Насчет того, что Россия, став мононациональной, останется «державой», да еще «расцветет» — символ веры, а с верующим человеком о его вере спорить нельзя.

Жаль, что Севастьянов не прилагает к статье карту будущей мононациональной державы. Восточная граница по Клязьме и Нерли? Или всем марийцам и мордвинам запишут в графе о национальности — «интеллигент»? И как в эту державу будут отбирать граждан, по каким справкам от бабушки?

Начало Российской империи Севастьянов считает «неестественным», ибо она собиралась силой оружия. Это только по отношению к России такой критерий действует? Как известно, все государства до одного создавались силой оружия. Что же — все государства разогнать? Горбачевых не напасешься, придется черенками их размножать.

Сожалеть ли о том, что «русские никогда не истребляли покоренные народы»? Это — вопрос совести, а она логике неподвластна. Севастьянов сожалеет, что русские не поступали так, как ветхозаветные евреи в Палестине или англо-саксы с индейцами, ему неприятна эта особенность русских — на здоровье, г-н интеллигент. Странно только, что человек, которому не нравится одна из важнейших особенностей той цивилизации, что создали русские, называет себя русским националистом. Он уютнее чувствовал бы себя с «ветхозаветными» или у англо-саксов. Видимо, очень щи любит, потому и националист.

Насчет того, что было верхом идиотизма помогать народам создавать свои культурные и государственные элиты — и тут Севастьянов сам себе противоречит. Предположим, сбросить «имперское бремя» — умно. Но ведь это было бы невозможно, не будь на окраинах созданы свои кадры. Это понимали уже цари, и начали процесс так, как и следовало — способствуя распространению на окраинах мировых религий, православия и ислама. Иначе так бы и остались дикие племена внутри России — вот это был бы ужас.

Англия, когда колонии ей стали обузой, смогла от них отделаться только потому, что отделена от них морями — и то Лондон, а еще больше Париж, неотвратимо заполняются «цветными», бывшими подданными, бегущими из разоренного метрополиями «третьего мира». И решения этой проблемы на Западе пока не видно, на Ле Пена и неофашистов надежда слабая. Но Россия-то в этом смысле была бы абсолютно беззащитна.

Повторяю, что я здесь не отстаиваю свою позицию, ибо мы расходимся в совести, а не в интересах, которые поддаются расчету.

Много ли толку, по выражению Севастьянова, в «кормлении волков»? Если тебе рядом с волками жить, то очень даже много (хотя и силу волкам надо уметь показывать). И именно потому, что так и поступали в России, а не вопреки этому, возникла «динамичная, многодетная масса русского народа». Не будем забывать, что исторически совсем недавно литовцев было больше, чем русских. Но они пошли другим путем — замкнулись в себе. Уважаю их выбор, но для себя предпочитаю русский.

Однако уйдем от вкусов, вернемся к разуму. Вот, пишет Севастьянов, СССР не был семьей народов: «ведь семья — это, прежде всего, кровнородственная связь». (Ну ладно, теща, но уже и жена — не вполне член семьи). Ну где же здесь логика? Трудно найти другую страну, где было бы столько смешанных браков, «кровнородственных связей», как в СССР. Уж по этому-то критерию это как раз была семья. И кого он убеждает в обратном — меня, русского Кара-Мурзу? Не советовал бы я и Севастьянову всерьез копаться в своем анализе крови, почти всегда выходит конфуз.

Более того, если уж говорить о русских, о нашей крестьянской цивилизации, то при переписях в России выяснилась необычная вещь: у крестьян членами семьи считались все, кто ест за одним столом. Из-за этого было много путаницы, ибо как члены семьи записывались батраки, в том числе из инородцев. Впрочем, крестьян Севастьянов не жалует. А интеллигенция из одной миски не ест.

Насчет того, что «русские прадеды создавали Россию» не для разных чурок, а только для «нас, русских», то зря Севастьянов на прадедов напраслину возводит. Князь Игорь, который оборонял Русь от половцев, услышь такое, дал бы ему щелчка в лоб (он сам на три четверти был половец). Да и внук Дмитрия Донского (и одновременно Мамая) Иван Грозный нахмурился бы. О татарине Борисе Годунове или Ермаке и говорить нечего — у всех у них было имперское мышление. Да, в минуту слабости, особенно при таком поражении, какое потерпел СССР в холодной войне, империи рассыпаются. Их «разгоняют» из центра — режим, поставленный победителем. Никаких серьезных сепаратистских движений в СССР не было, их создал, с большим трудом, режим Горбачева. Но тут хлестким словом не отделаешься, и потому оставим этот большой вопрос.

Конечно, когда в доме драка, даже бестактно спрашивать: «А тебе нравится лицо твоего брата — того, который сейчас выбил тебе зуб?». Севастьянов с рыданием в голосе задает мне вопрос: «Разве братское чувство вызывает у Вас вид кавказца на улицах Москвы?». Мне сейчас вообще не до подобных милых чувств, но и никакой ненависти у меня кавказский нос не вызывает — пока я не узнаю данного конкретного человека. Я сначала должен разглядеть, кто идет по улице — князь Багратион или Жаба Иоселиани. Только после этого у меня «возникнет чувство». Хоть я, как отрекомендовал меня Севастьянов, и «записной интеллигент», но еще не идиот (последнее, впрочем — всего лишь моя гипотеза).

Вообще, национализм Севастьянова такого рода, что он принципиально отвергает не только весь исторический путь России, но и суть ее культуры и космического чувства, много взявших от православия. Об этой разновидности национализма дали четкое заключение православные философы разных направлений. Вот они:

К.Леонтьев: «Кто радикал отъявленный, то есть разрушитель, тот пусть любит чистую племенную национальную идею; ибо она есть лишь частное видоизменение космополитической, разрушительной идеи».

Г.Федотов: «Задача каждого русского в том, чтобы расширить свое русское сознание (без ущерба для его „русскости“) в сознание российское. Это значит воскресить в нем, в какой-то мере, духовный облик всех народов России».

Вл.Соловьев: «Христианская истина утверждает неизменное существование наций и прав национальности, осуждая в то же время национализм, представляющий для народа то же, что эгоизм для индивида: дурной принцип, стремящийся изолировать отдельное существо превращением различия в разделение, а разделения в антагонизм… [Национализм] под предлогом любви к народу желает удержать его на пути национального эгоизма, т.е. желает ему зла и гибели».

Все эти предупреждения утратили силу? Не вижу, почему. Есть национализм собирания нации, а есть национализм разделения. Я — за первый, мой оппонент — за второй.

Поговорим о русских. Севастьянова «интересует» проблема «разделенного народа». Им (националистам) нужна Россия без Тувы, но с Крымом и Ригой. Браво! Броня крепка, и танки наши быстры.

Но я бы указал на самое главное разделение народа, к которому привел «классовый реванш интеллигенции» — разделение на сытых и голодных. На убивающих и гибнущих. Севастьянов «признает справедливость этого исторического возмездия». Забывает, думаю, что история еще не закончилась.

Это разделение народа на «мстящих» и казнимых — страшнее и непоправимее, чем временное отделение русских в Крыму. Говорят о народе, а сами уничтожают его разделением на классы, возможность примирения которых все более тает в тумане. Сегодня «новые русские» (русские?) убивают «слабую» часть народа, а «благополучные» терпеливо ждут своей очереди, чтобы разделиться на те же две категории. Что ж, сами такой порядок узаконили. Но этот закон един для всех: если «раса бедных» возьмет верх, то она будет иметь полное, утвержденное Кантом и всей философией Просвещения право убить своих мучителей. Вот это и есть разрушение народа, совершенное «буржуазными демократами» под аплодисменты интеллигенции.

Севастьянов мечтает, что из той трухи, которая останется от России после Ельцина, наконец-то возникнет технократическое общество, «в котором все приоритеты будут определяться интеллигенцией». Платону для такого эксперимента дали целый остров. Историки предупредили, что более мерзкой и тупой диктатуры не было на памяти людей.

А вообще-то А.Н.Севастьянов пишет очень хорошо, и я люблю его читать, когда попадается.

1997

Часть пятая. Споры между почти своими


Ответ таинственному незнакомцу

Со мной начал спор «Неизвестный читатель» («Советская Россия», 3 окт. 1996). Поскольку он прямо обращается ко мне: «уважаемый С.Кара-Мурза», нельзя не отвечать. Хотя меня он использует как зацепку, а разговор ведет вообще о другом — излагает свою платформу.

С моими взглядами она несовместима, и вроде бы спорить не о чем. Тем более, что обращается он ко мне, оппоненту, с нахальством преподавателя научного коммунизма: «не мешало бы [мне] задуматься над собственной логикой, прежде чем поправлять других». Мол, сам дурак. Ну, это потерпим. Хуже — упоминание в ироническом плане, что советский строй основан «на народных костях». Интересно, иронию у него вызывают народные кости всегда и везде — или только в связи с советской историей? Так же коробит ирония по отношению ко всей нашей программе развития: «индустриализация развивалась неслыханными темпами, но сельское хозяйство терпело крах, потребление отстало. Зато войну выиграли, хотя это и была „пиррова победа“.

Судя по тону, автор предпочел бы, чтобы потребление не отстало, но войну проиграли. А как было бы с потреблением в этом случае? «Не мешало бы задуматься над собственной логикой».

Вся концепция «неизвестного читателя» до запятой совпадает с платформой нынешних троцкистов. Я, однако, не утверждаю, что он сознательно причисляет себя к ним — есть люди, которые всю жизнь не подозревают, что говорят прозой. Относительно советского строя радость: «Неудивительно, что этот гнилой строй рухнул. Но это не был крах социализма!» Социализм, по мнению «читателя», жив и развивается правильно — там, где ему и следует быть, в цивилизованном мире.

Итак, «неизвестный читатель» считает советский социализм «выкидышем» цивилизации, одобряя лишь краткий миг НЭПа. Сталин «ликвидировал рынок, учинив кровавый режим государственного терроризма», а «брежневский застой был политикой и экономикой абсурда, с какой стороны ни посмотри». Это — официальный вывод антисоветчиков типа А.Н.Яковлева. Так что расхождение у нас не в логике, а в исходных постулатах и даже идеалах, о которых, как известно, спорить бесполезно.

Что же до логики, то она у «неизвестного», на мой взгляд, тоталитарна, как у адвоката Андрея Макарова на суде против КПСС. Во времена Брежнева — экономика абсурда «с какой стороны ни посмотри». Какое самомнение — так сказать о целом периоде. Вот вам одна «сторона»: за время этого застоя (1965-1980) была построена основная масса жилья — 1,6 млрд. кв. м, почти по 7 кв. м на каждого гражданина СССР. В каком смысле это — абсурд? За этот период втрое возросли основные фонды народного хозяйства, мы их уже десять лет проедаем и проесть не можем. Если бы не этот «абсурд», все неизвестные читатели в России уже протянули бы ноги с голоду.

Это был период интенсивного дорожного строительства. Вещь незаметная, а сеть дорог с твердым покрытием выросла втрое. Была создана мощная система авиаперевозок, надежно связавшая огромную страну — фактор интеграции посильнее пушек и танков Грачева. Я уж не говорю о том, что сентенции из арсенала Гайдара и Чубайса, вроде «сельское хозяйство терпело крах и потребление снижалось», рассчитаны на придурков без памяти.

Между прочим, за те же годы «застоя» СССР, укрепляя дружественные отношения, оказал зарубежным странам помощи на 80 млрд. долларов, а США за те же годы только из Латинской Америки перекачали богатств на 800 млрд. долл (это — по подсчетам видного американского ученого Н.Хомского). Попробуйте эти деньги у американцев отнять — что у них станет с потреблением?

Но это — расхождения второго уровня. Главная несовместимость наших взглядов — в понимании сути столкновения, происходящего в России, и в смысле понятий рынок и социализм.

Половина всего обращения ко мне, «контуженному парадигмой», состоит в доказательстве, будто транснациональные корпорации строят самый настоящий социализм, ибо «с точностью до минуты планируют весь производственный процесс». «Неизвестный читатель» идет дальше и утверждает, что изменилась сама цель производства на Западе и оно перестало быть капиталистическим. То есть, благодаря менеджменту сменилась формация, произошла революция в производственных отношениях: «Целью производства становятся повышение производительности, качества труда… и т.д., и прибыль рассматривается как следствие, а не цель».

Знаменосец этого «правильного» социализма, конечно, США. Здесь уже в середине 80-х годов свыше 130 фирм «что-то изучали». «Неизвестный читатель» восхищен: «Вы думаете, они рынок изучали? Потребности человека!.. Если это не основной научный принцип социализма, так сказать, на марше, то где?..» и т.д. Это уже логика Шуры Балаганова. Если перед глазами гиря, то, конечно, золотая — а какая же еще?

И вот фатальный вывод: «Социализм не выбор, а осознанная необходимость!» Так что можно роспускать все компартии, необходимость себе дорогу пробьет, а сдача России американским корпорациям означает наконец-то утверждение социализма на нашей многострадальной земле, измордованной Сталиным и Брежневым. И далее: «В ХХ веке прогресс совпадает с движением: от рынка — к плану и от диктатуры — к демократии, такова диалектика исторического развития. Все разумное неизбежно, как сказал бы Гегель».

Сначала о «правильном социализме» в США. Когда страна с богатейшими природными ресурсами и высокоразвитой промышленностью Бразилия почти целиком работает на Запад, а 42% бразильских детей физически и умственно деградируют до наступления половой зрелости из-за нехватки белка в питании — это делается ради прибыли или ради удовлетворения потребностей человека? А когда «Чейз Банк» организует отряды бандитов для массовых убийств мексиканских крестьян в штате Чьяпас, ради каких «ценностей и запросов» это делается?

Обеспечив себе гарантированные высокие прибыли, капиталисты Запада за счет ограбления 80% человечества подкармливают свой пролетариат, снижая его эксплуатацию на 40%. Это — колоссальная величина. И это — социализм?

Нет, это — национал-социализм, только нового поколения. В этом глобальном фашизме уже не одна нация (немцы) эксплуатирует другие народы, превращая их в пролетариев, а десяток наций, соединившиеся в «золотой миллиард». От этого социально-экономическая суть фашизма нисколько не меняется, он только становится интернациональным, но вычеркивает из списка человеческих существ 4 миллиарда «слаборазвитых». Народы России в том числе. Мешает ли этому план? Нисколько. Видна ли демократия в этой «диалектике исторического развития»? Даже смешно спрашивать.

В реальной «диалектике» ХХ века Запад пришел к такому типу человеческих отношений, о котором один западный философ недавно сказал словами Братца Лиса из старой сказки: «Эта демократия похожа на нож без рукоятки, у которого отломили лезвие». (Этот нож остался без рукоятки, когда демократия оторвалась от демоса, народа, а теперь она потеряла и кратию — власть в руках ТНК).

Насчет демократии ТНК надо спросить у сомалийцев, сербов и матерей Ирака. Не видели фотографию из морга центральной детской больницы Багдада? Штабеля коробок из-под обуви, и в каждой — мертвый младенец.

Ну, скажет мой «неизвестный» социалист, это неизбежные изъяны. Строить социализм руками капиталистов — дело новое, неизведанное, допускают и ошибки. Главное, формула-то какая замечательная: «Соедините плановую экономику с демократией, и вы получите реальный социализм… А свободный рынок пусть остается для согласования спроса и предложения, только и всего». И это пишет поклонник Гегеля! Когда мы слышали такое от ушибленного перестройкой Селюнина или врунишки С.Алексеева, это не удивляло, но ведь сам «Неизвестный читатель» пишет в «Советской России»! Это почти как если бы Неизвестный солдат встал из Вечного огня и сказал нам правду о войне.

Давайте разгребать винегрет этой формулы. Сначала о демократии. О какой демократии речь? Как в Афинах, для рабовладельцев? Или как в древнем Новгороде — на площади? Или вайнахской, которую установил Дудаев (тем более, что и планирование у него явно было)? «Неизвестный» умалчивает, но я подозреваю, что он имеет в виду западную демократию как политическое воплощение гражданского общества. Это именно тот сломанный нож, о котором говорил Братец Лис. В ее основе лежит, как гранитное основание, частная собственность. Ни голоду Сомали, ни геноциду в Ираке эта демократия не препятствует ни капли. Это — принципиально антихристианский способ человеческого общежития. Его формула — «война всех против всех». Теоретик гражданского общества Локк был ярым сторонником рабства в США и компаньоном работорговой компании. Негры в гражданское общество не входили и правами человека не обладали по определению. Спросите манси и удеге, хотят ли они в такую демократию и в основанный на ней социализм. Думаю, разве что мадам Гаер захочет.

«Отберите у Борового и Коржакова лозунг демократии — и Ельцину капут!» — уверен «Неизвестный». Какой год-то на дворе? Кто вспоминает о демократии? Только Сергей Адамович Ковалев в больнице под наркозом (да и то притворяется). А Ельцин — живее всех живых, не говоря уж о его режиме.

Меняет ли дело введение планирования? В принципе, не меняет. Планирование — это технология, которая может служить и Рузвельту, и Гитлеру, и Сталину. Молоток, которым можно строить дом — или дробить черепа. Ни частной собственности в руках капиталистов, ни отчуждения пролетариев планирование не отменяет. Никакого отношения к социализму это по большому счету не имеет.

Теперь о рынке. Как это невинно: «рынок — для согласования спроса и предложения, только и всего». Когда я такое читаю, всегда закрадывается мысль, что тебя разыгрывают. Все-таки, о смысле рынка писали великие умы, начиная с Аристотеля. Утрясать спрос и предложение автомобилей и бюстгальтеров — функция чисто технологическая (как и у планирования). Главное же не это. Рынок создает человека! Каждого делает собственником: у одного капитал, у другого — только его тело. И он его выносит на рынок и продает в качестве рабочей силы. Еще рынок создает определенное общество, основанное на этой купле-продаже и конкуренции. Так что купля-продажа становится всеобъемлющей метафорой, смыслом этого общества — от политического рынка («демократия») до рынка любви (законная и морально оправданная проституция).

В этом вопросе нет ни проблемы идеалов, ни проблемы логики. Как говорил любимый актер демократов, «Лёлёк, это надо знать».

Сравнивая западную демократию со сломанным ножом («демократия без власти народа»), тот философ продолжил мысль о «диалектике исторического развития». В конце ХХ века, сказал он, нас захлестнул поток продуктов «без»: молоко без жира, кофе без кафеина, табак без никотина, социализм без Маркса, коммунизм без Ленина. Думаю, если бы Гегель это узнал, он бы уже не утверждал, что все сущее разумно.

1996

«Слепок души» социолога

В первом номере за этот год «Завтра» предлагает нам «чутким ухом» послушать, «что говорят мужики и бабы в неведомых нам русских селах». Послушать через социологов, которые ведут в селах т.н. «включенное наблюдение» — «приучив деревенский люд к диктофону, увозят на пленке слепки душ». Как этнографы из индейских племен. Ведущий рубрики даже утверждает, что это — научная работа, «по объективности превосходящая художественный очерк, рассказ». Надо же, до каких высот докатилась наша общественная наука. То была всего лишь объективнее сказки, а теперь уже и рассказа.

Сообщается также, что «патронировал (оплачивал, что ли? — К-М) и руководил экспедициями по нашим деревням английский профессор Федор (всегда он был Теодор — К-М) Шанин из Манчестерского университета». Это, мол, не проект «Камелот», который ЦРУ проводило в Латинской Америке, это что-то новое. Надо было только добавить, что над «патроном» есть и начальник — Т.И.Заславская. Такое умолчание может быть обидно уважаемому академику-«крестьяноведу».

Газета в материале «Баять — значит говорить» приводит малую толику «слепков» — из 15 тыс. страниц, собранных доктором философии В.Г.Виноградским, «соавтором (?) этих монологов». В монологах русские крестьяне любовно называют соавтора «Валерька», что подтверждает достижение «особенной с ними душевной близости».

Исследование, о котором идет речь, наверное, ценно. Но из 15 тыс. страниц можно выжать все, что угодно. И данная выжимка в 5-6 страниц — это уже чистая идеология, отвечающая установкам философа. А когда идеология рядится под объективную науку, надо слушать ее не просто чутким, а и критическим ухом. И даже подключать к уху голову.

В.Г.Виноградский отмечает известное: «по моим наблюдениям, в последние годы буквально на глазах происходит расслоение деревни — и по уровню зажиточности, и по способу повседневного выживания» (хотя и так ясно, что «выживают» богатые, если к ним применимо это слово, иначе, чем бедные). Своей оценки факту этого расслоения автор не дает, но косвенно она вытекает из того, что в «выжимке» нет голоса обедневших. Их «слепки душ» в газету «Завтра» не попали.

Зато как глас мудрости приведено извечное объяснение бедности — негодный человеческий материал: «лентяями были преимущественно члены бедняцких семей». Некая мудрая старушка так и объяснила доктору философии: «Были люди такие — они не старались потеть, не старались огороды обработать… Они к нам не касались, и мы к ним не касались. И какая их была жизня между себя и как они с людями обращались — не знай! Ну, жили они как-то так… В общем, не стремились ни к чему… Ты знаешь, Валерька, это — природа. Погляди вот — родители плохо жили, и дети сейчас так же живут». Может, это философ Дм.Фурман старухой переоделся — обычно он такие идеи толкал.

Это — наивное мальтузианство, которому привержена часть всех слоев общества. Уделив порядочно места этому «монологу» и не дав противоположного «слепка», автор подводит читателя к мысли, что мальтузианство сегодня широко распространено среди русских крестьян. Это — исключительно сильный тезис. Если бы он был верен, это означало бы, что крестьянство, вслед за большой долей интеллигенции, отщепилось от русской культуры, которая была крайне нетерпима к этой идеологии. Вопрос поднимал в 1925 г. А.В.Чаянов. Отмечая, что во Франции сильна приверженность мальтузианству зажиточного крестьянства, он показал, что этого не было у русских крестьян. Он дает этому объяснение исходя из принципов землепользования в общине.

Приведенные автором данные не позволяют поверить в его намек или отвергнуть его — они вообще ни о чем не говорят. Поражает же его равнодушие и даже благосклонность к оживлению установок социал-дарвинизма (под воздействием резкого расслоения). Это — знаки грядущей трагедии, новой вражды на селе.

Второй тезис, даже лейтмотив всей статьи — благоденствие, якобы принесенное реформой Ельцина в русскую деревню. Тут газета «Завтра» начала год с явно нетривиальных утверждений. Просто смена вех. (Странно, что тут же, на другой странице, оппозиция критикуется за мягкотелость).

Конечно, когда есть расслоение, перераспределение богатства, то нетрудно набрать восторженные монологи. Вопрос — насколько это научно? Можно же было бы дать в комментариях не мнения, а объективные данные — что получило село от реформ.

Тот факт, что благостные выводы собраны отовсюду — из Поволжья и с Алтая, из Сибири и с Севера, дела не меняет. «Лучше стали жить. Недавно зажились…», «Сейчас люди богаче живут — трактора, грузовики покупают… По-моему, богаче. А то ли не богаче?!», «Стараются питаться разнообразно, ни в чем себе не отказывать… Молоко, сметана, творог, сливки есть в каждой семье. С мясом проблем нет» — и т.д. Спасибо товарищу Ельцину за нашу счастливую старость.

Автор, описав всю эту благодать, делает второй сильный вывод: «Очень характерно такое высказывание: „Нам голод не страшен. Это вы там в городе повымрете“. Явно крайнее, надрывное высказывание социолог выдает за „очень характерное“, за якобы утвердившуюся в крестьянстве установку. Мол, наконец-то реформа пошла, союз рабочего класса и крестьянства разорван. Это — чистая идеология, под ней никакой „объективности“ не видно.

Но предположим даже, что автор в своем выводе уверен. Поразительно, что социолог приводит его бесстрастно, считая, что он всего лишь «резюмирует проблему питания». Ведь если принять тезис, то речь идет о расколе народа, об «отделении села от России», об уже идущей в умах крестьян холодной гражданской войне против города. Контраст смысла с благостным контекстом просто вопиет.

Особо напирает В.Г.Виноградский на то, что крестьяне якобы много покупают тракторов. Старушке, увидевшей у соседа два трактора, простительно сказать «много». Наука же более трех тысяч лет оперирует числами. Известно, что фермеры в России имеют 3 трактора на тысячу га пашни при среднеевропейской норме 100-120. Много это или мало — три? А если брать не соседа Володю, а село в целом, как экономический организм — много оно стало получать тракторов при Ельцине? Вот закупки тракторов внутри России (тыс. штук): 1991 — 216; 1992 — 157; 1993 — 114; 1994 — 38; 1995 — 25; 1996 (прогноз) — 25. В целом на всю сельскохозяйственную технику спрос в России за четыре года реформ снизился более чем на 90%. Разве не обязан был бы ученый дать эту справку к восторженному мнению бабы Мани из села Уткино?

Коллективные хозяйства «Валерька» явно не жалует. Когда о них заходит речь, к монологам его «соавторов» он добавляет свои ремарки: «Везут, воруют, по ночам не спят. (Добродушно смеется). Растаскивают колхозное имение!»; «Самое главное — мое! Ты понял? Мое! А в колхозе?!.. Тащат вовсю! И ничего там никогда не будет, в колхозе-то! (Смеется, весьма язвительно)». И сколько тут восклицательных знаков, как их только диктофон засек.

В авторских комментариях сказано многообещающе: «Вся проблематика существования новейшего двора так или иначе вращается вокруг вопроса о форме собственности на землю. Во всяком случае, об иных проблемах крестьяне говорят мало… Идея своей земли, чувствуется, их очень волнует». Чувствуется! Тут бы и дать крестьянам слово, пропорционально важности вопроса. Но, видно, диктофон заело. Приведена всего одна фраза — того, «язвительного»: «Без частной собственности и без спекуляции ни-че-го на базаре не будет». Негусто на 15 тыс. страниц, на которых «об иных проблемах крестьяне говорят мало».

Сам этот способ создать впечатление, будто «голоса крестьян России» — за частную собственность на землю, для ученого недопустим. Ведь известно, что крестьяне — против, и год за годом эта их установка подтверждается. Как же можно давать «монологи» без комментария?

А что нам говорят о производстве? Судя по всему, В.Г.Виноградский, вслед за своим патроном из Манчестера, уповает на фермера. Он пишет: «Работа в коллективном хозяйстве не очень волнует, по словам рассказчиков, членов (?) современного двора. Зато все продуктивные усилия развернуты сегодня в сторону собственного хозяйства». Это — после пяти лет таких ударов по колхозам, каким подвергалась кроме них, пожалуй, только армия. Да, после всех этих ударов «село отступило на подворье» — силы были неравны. Это и привело к тому, что производство упало вдвое и Россия, войдя в режим полуголода, утратила продовольственную независимость.

Это означает, что быстро свертываются созданные за советское время «цивилизованные» формы производства. Восстанавливаются архаичные технологии и организация труда — с огромным откатом из-за того, что на селе уже отсутствует тягловый скот. Возникает никогда не существовавшая, неизвестная миру система, сочетающая остатки современной электротехники с технологией раннего земледелия.

Снижается товарность производства, оно еле обеспечивает само сельское население. По сравнению с «нерыночным» 1985 годом в «рыночном» 1992 году товарность зернового производства снизилась в России с 40 до 24%, а картофеля — с 22 до 8% Уже на первом этапе рассредоточения скота с ферм на подворья при потере всего 1% поголовья коров товарность молока в России упала на 26%. Умиление либеральных идеологов таким усилением подворья вызвано лишь тем, что оно внешне напоминает частное («фермерское») хозяйство. На деле подворье является укладом средневековым, докапиталистическим. Его усиление — признак разрухи.

А что же фермеры, как они «накормили Россию». Ведь эксперимент поставлен крупномасштабный — крупнее некуда. Фермерам отрезали огромный клин угодий — 10 млн. га. С них они дают чуть больше 1% всей продукции. Продуктивность в семь (!) раз меньше, чем даже в сегодняшних полузадушенных колхозах. Чему тут можно радоваться?

Социолог В.Г.Виноградский умиляется: «Таким образом, заметно изменившийся за 60 лет крестьянский двор начинает постепенно, на ощупь восстанавливать свои родовые качества, привычки и знания». Мол, слава богу, советский морок кончился, русские мужички станут самими собой. Что же это такое, если на доступном языке? Сам же социолог поясняет: «Ради интенсивного использования ресурсов доколхозного двора хозяин не жалел ничего, даже подрастающее поколение, очень рано включая его в дворовую работу… Много и тяжело работали все члены семьи. И заставляли их не привязанность и любовь к земле, а, скорее, нужда. Ради этого — постоянная самоэксплуатация». И вернуться к этому — благо? Благо — для кого?

Из рассказов матери, которой с пяти лет пришлось работать в поле, я знаю, как к вечеру на всех «собственных» наделах плакали дети, весь организм которых содрогался от тяжелого труда. Наши социологи и философы, уверены, что их детям и внукам плакать в поле не придется. Скорее всего, они правы, но как грустно, что бытие действительно определяет сознание интеллигенции.

Примечание: эту статью я, как водится, отнес в газету «Завтра». Но там ее не взяли — «слишком интеллигентная». Видно, и впрямь слово «интеллигентный» в Газете Государства Российского считается ругательным. Слава богу, «Сов. Россия» пока относится терпимо.

1997

Немного о правилах спора

В своих статьях я почти не высказываю моего мнения — зачем давить на людей. Я ставлю вопросы. Моя цель — сделать кашу в головах чуть-чуть более упорядоченной. И тогда люди будут делать разумный выбор, который можно уважать. От тех, кто вызывает меня на полемику на драгоценных страницах «Сов. России», я прошу немногого: чтобы они прочли статью, с которой спорят. И спорили по сути.

Вот, А.Орлов (профессор и пр.) фантазирует: «Наши внуки будут думать по-английски» — спорит с моей статьей «Утопия защиты». В той статье я для примера разбираю одно положение платформы КПРФ — обещающее «защиту отечественного производителя». А.Орлов спорит не с сутью, а с примером. Суть же я определил так: в платформе «концы с концами не вяжутся и невозможно ухватить смысл. Перед выборами это мало кого трогало, надо было постараться победить. Но сейчас, если не провести чистку доктрины, может произойти отток и так немногочисленной интеллигенции, тяготеющей к коммунистам». Конечно, можно спорить и с примером, но сначала надо пару слов сказать о сути. Иначе у читателя остается ощущение, что если пример неудачен, то и суть неверна. Это прием в споре негодный.

А главное, что суть я развиваю в виде десятка конкретных вопросов к КПРФ, за кандидата которой я призывал голосовать. КПРФ на вопросы не отвечает — к этому уже привыкли. Ну, давайте сами пытаться. Раз А.Орлов вступил в полемику с моей статьей, я мог бы от него ожидать какого-то варианта ответов «за КПРФ». Полное молчание, как будто этих вопросов и не было. Но ощущение А.Орлов создает такое, будто они «сняты» его статьей. Это — тоже негодный прием.

Как же А.Орлов спорит хотя бы с примером? Прежде всего, подменяет главный термин, а ему у меня посвящена треть статьи. Я ставлю как важную проблему сам факт: «в лексику коммунистов введено слово „производитель“ — лживый термин Гайдара и Чубайса. Кому надо было заменять давно известное слово фабрикант его русским аналогом производитель? Ведь эта замена не просто искажает смысл, она меняет его социальную и политическую сущность». А.Орлову же «думается», что под этим термином надо понимать «предприятия, которые работают на российской земле, и их работников». Ну тогда бы и спорил сам с собой — зачем поминать текст, где этот термин имеет совсем иной смысл? Это уж вообще из ряда вон.

Но я готов спорить с А.Орловым в его понимании проблемы.

Сегодня в промышленности РФ 90 процентов собственности — в частных руках. Приватизация с последующей скупкой акций у рабочих означала полное разделение предприятия и работников. Производителями (если А.Орлова коробит латинское слово фабрикант) являются те, кто владеет контрольным пакетом акций, а наемные работники уже прекрасно поняли свое место. В этих условиях сказать, что «производитель — это предприятие плюс работники», на мой взгляд, нелепость. До такого классового союза еще никто не додумался. Думаю, даже среди авторов платформы КПРФ таких Маниловых нет.

Что же реально означает лозунг КПРФ? Уточним ситуацию. Советский народ под дудочку КПСС отдал собственность небольшой группе господ, которые стали «отечественными производителями». Их доход в среднем 75 млн. руб. в месяц на душу (около 300 млн. на семью). Работники имеют в среднем 500 тыс. на душу, но пока не сердятся — терпеливо доводят эксперимент до конца. Получив собственность, «производители» угробили производство. Они, шумно требуя свободного рынка, оказались неконкурентоспособны — во многом оттого, что обворовали предприятия и вывезли все, что могли, за рубеж, вместо того чтобы вложить средства в технологию.

Возникла оппозиция с красным флагом. Она могла бы сказать: «Ребята, вы оказались плохими хозяевами. Верните хоть то, что осталось от промышленности». Нет, она обещает их «защитить». Поддержать морально? Нет, добавив им еще ресурсов — сверх того, что они уже получили от страны. Из каких же средств? Отобрать у Березовского? Об этом не может быть и речи — и в Москве, и в Давосе были даны все гарантии. Единственный источник — потребление работников. Им можно платит