Book: Неопознанный взрыв



Аркадий Карасик

Неопознанный взрыв

Глава 1

Набитая снегом, будто пером подушка, туча медленно и важно ползла над тайгой. Казалось, тучное её брюхо цепляется за острые вершины кедров, оставляя на них лохмотья своей оболочки. Тогда из распоротого чрева сыпался мелкий, колючий снег и, освобожденная от части груза, туча поднималась, уступая место следующей вслед за ней. Процесс повторялся, напоминая движущуюся к месту разгрузки колонну самосвалов — опорожнится один и от»езжает, уступая дорогу другому тяжеловесу.

Под лыжами поскрипывает игривый снежок, на котором, словно на чистом листе бумаги отпечатана таежная жизнь. Вот нарисовала пышным хвостом какие-то иероглифы хитрая лисица… А здесь пробежал насмерть перепуганный заяц… Многоточие оставил козел… Запятыми — отметки птичьих ножек…

Для человека, знающего и любящего тайгу все это — раскрытая книга, которую не устаешь читать. Павел Корнев был именно таким человеком. Вся его жизнь связана с таежной глухоманью. К ней его приохотил отец, известный в районе охотник и следопыт. Вместе с сыном уходил в многодневные походы, неделями жили они в охотничьих избушках, добывали белку, соболя, горностая, питались неприхотливымии блюдами и… отдыхали. Не телом — душой.

Поэтому с детства полюбил Павел таежное одиночество, уходил на промысел, как на курорт — радостно с затаенным чувством предстоящего удовольствия. Тайгу он не просто любил — боготворил. Она представлялась ему живой: то в виде невесты-красавицы, то — сказочного богатыря, то доброй волшебницы. Как и большинство таежников, Корнев сентиментален — может безжалостно подстрелить беззащитную белку и глотать слезы при виде издыхающего пса.

Излишне грузный для своих сорока двух лет, Павел был необычайно силен и ловок, а уж об его меткости и умении владеть оружием в поселке Сидоровка ходили легенды.

Правда, поселок только и назывался поселком, на самом деле пяток бревенчатых домишек c банями и сараями вряд ли дотягивал до элементарной заимки. Но районное начальство, неизвестно из каких соображений, занесло в свои гроссбухи: поселок, а с начальством, как известно, не поспоришь. Да и приятно именоваться не лесопунктом или заимкой, а именно поселком — звучит более солидно и весомо. Легенды, блуждающие по домам и баням, не дают права задирать нос выше крыши. Соседи, такие же охотники, могут втихомолку и посмеяться над доверчивым «героем», а Корневу всякие насмешки и прибаутки — злые комаринные укусы. Долго после чешется да пузырится красными бляшками потревоженное самолюбие…

Павел обошел поваленный громадный кедр, присел на пенек и достал из глубокого кармана брезентовой куртки, подбитой собачьим мехом, вышитый женой кисет. Пора передохнуть, с раннего утра отмахал километров двадцать, до охотничьей избушки осталось столько же. Жаль не пошел с ним сын, Петруха, вдвоем, пожалуй, было бы повеселей… Впрочем, и одному в тайге скучать некогда, привык Корнев к одиноким размышлениям о семье, соседях, разных хозяйственных проблемах…

Кажется, пора подумать о доме для Петрухи — больно уж горячие взгляды бросает парень на девок и молодух, как бы не оженился. Жить под одной крышей с молодыми ни Павел, ни жена Наталья не хотят. Вон даже птицы строят каждая свое гнездо, что говорить о людях.

Посидел таежник, выкурил цигарку, показалось мало, скрутил вторую. Пора двигать дальше, застанет ночь — будешь в темноте натыкаться на сучья, не идти придется — ползком добираться до избушки…

Очередная туча высыпала на тайгу груз снега. Тут же налетел ветер и принялся трудолюбиво растаскивать его по сугробам и овражкам.

Хорошо-то как!

Павел глубоко вздохнул, аккуратно поплевал на окурок, спрятал его в карман. Все же хватит бездельничать, пора в путь-дорогу. Сейчас поднимется на залесенную сопочку, спустится в распадок, по левую руку увидит старинное поселение старообрядческого скита, в незапамятные времена брошенное жильцами.

Широкие лыжи подминают снежный наст, руки покойно лежат на подвешенной на шею хитрой двухстволке — верхний ствол — обычный, нижний — с нарезкой. Скользит Павел по распадку, а в голове вольготно разгуливают привычные мысли.

Сколько лет стоял мертвым древний скит, ветшали крыши, покрывались ржавым мхом стены. Думалось — так и сгниет в безлюдьи. Ан, нет, нашелся неведомый покупатель, оплатил в районе невесть за какие блага положенную сумму и вступил во владение четырьмя избушками, соединенными таинственными переходами и огороженные бревенчатым забором.

Поселковые бабы, пронюхавшие про ожившее жилище, принялись таскать туда на продажу всякую мелочевку: вареньице, моченную морошку, мясцо, яйца… Погрузят товар на телеги и, принарядившись, будто едут на ярмарку в районный центр либо на гулянку в соседний поселок, едут к бывшему скиту. С болтовней, песнями, заливистым смехом.

Дальше ворот их не пускали. Мордастые охранники вели себя прилично, не лезли за пазухи и под подолы, не словоблуднчали. Рылись в поклаже, проверяли корзины и сумки, ничего не хапали, но и не торговались — платили сколько запрошенно.

Вот эти самые пронырливые бабанки и поведали мужьям да полюбовникам странные новости. Будто бы огородились новые владельцы скита вторым забором, пустили поверх него колючку на изоляторах, развели злых псов-людоедов, вырастили над избушками высоченные антенны…

Лично Корнев не верил болтовне. Бабы — они и есть бабы, им что подолом ветер нагнать, что языком. Ухмылялся в курчавую бородку, без единного седого волоска. Спрашивается, к чему огораживаться, от какой нечистой силы? Да ещё остриями антенн небу грозиться? Кому нужен в таежной глухомани какой-то «военнный объект»?

Однако, миновав распадок Корнев притормозил и раздумчиво покосился на левую его часть. Ежели забрел так близко к скиту, отчего не проверить бабий треп? Тем более, что три километра для опытного ходока все одно, что полквартала асфальтового тротуара для горожанина.

Приняв решение, таежник не стал медлить и свернул вдоль распадка. Может быть, действительно, военный объект, про себя соглашался он с болтливыми бабами, упрятали от спутниковых глаз какой-нибудь командный пункт или секретную станцию, вот и отгородились от приставучих жителей.

Армейскую службы проходил таежник в военно-строительных частях. Непонятно, то ли служил, то ли работал. Ни строевой, ни огневой — одна политическая подготовка. Целыми днями вкалывал — плотником, штукатуром, бетонщиком. Однажды довелось быть на подхвате у смецмонтажников — принеси, отнеси, помоги поднять или опустить. Много чего довелось строить: казармы, штабы, госпиталя — не в счет, зато подземки, разные станции слежения, аэродромы, таинственные здания, нашпигованные непонятными аппаратами да приборами, крепко засели в памяти двадцатилетнего парня.

Вдруг бывший старообрядческий скит — маскировочка, а под ним спрятано главное…

Не прошел и километра, как донеслись ло Павла мужские голоса. В морозном воздухе слова звучали близко, будто произносящие их люди находились рядом. Неизвестно почему, Корнев прополз по снегу до ближайшего разлапистого пня и притаился за ним.

Метрах в двадцати от него стояли четверо мужиков, явно городской внешности. Двое из них беседовали между собой. Один раздраженно размахивал левой рукой, в правой держал какую-то странную трубу с толстым основанием. Второй успокаивал его, говорил тихо, примирительно. Два качка с автоматами стояли поодаль, оглядывая распадок и заснеженную поляну.

Охранники!

Позади беседующих и охраняющих виднелся забор-великан с колючкой поверху. За ним — остроконечные антенны.

Правы, до чего же правы, оказались болтливые бабенки, зря он не поверил им, однажды, в сердцах даже обматерил. Похоже, перед ним важный объект, возможно, государственного значения.

Корнев зябко поежился. Он всегда боялся высокой политики, даже телевизор — один на весь поселок — смотрел только по пятницам и только Поле Чудес. А сейчас прислушался. Словно странные мужики-горожане принесли в тайгу нечто взрывчатое, способное разрушить привычный мир с его печалями и радостями.

— Зря вы так, Геннадий Петрович, ведь мы с вами договорились…

— Я с бандитами не договариваюсь! — заорал пожилой мужик. — В обмен на жизнь я создал вам вот это, — приподнял он, видимо, не легкую трубу. — Что от меня ещё требуется?

— Креста на вас нет, дорогой Геннадий Петрович. — засмеялся плотный лобастый мужчина, но было заметно, что ему вовсе не весело — изо всех сил пытается сдержать нарастающее бешенство. — Ну, какой я бандит, скажите на милость? Кого убил или ограбил?

Оправдания скользнули по сознанию Корнева и улетели, не оставив следа, а вот словечко «бандит» крепко засело в голове. Значит, вот кто поселился в старинном ските! Этого только и не хватает мирному поселку — соседства с преступниками!

— Для какой цели вам понадобилось мое изобретение? — снова приподнял старик трубу. — Выкачивать деньги из кошельков мирных дюдей или отправлять на тот свет несговорчивых?

— Моя партия отрицает насилие, — мурлыкал лобастый не хуже кота Бармалея. — Но мы обязаны, как выражались во времена коммунистической диктатуры, держать палец на спусковом крючке. Сами подумайте, чем оправдывалось наличие и развитие ядерного оружия? Необходимостью сохранить на Земле мир, — сам себе ответил он. — Ваше оружие менее опасно и более экологично, но, в конечном итоге, преследует ту же цель…

Уговаривает, как мужик девку: не бойся, милая, не забеременеешь, для людей даже девицей отанешься, зато получишь удоводьствие, насмешливо подумал Павел, слушая соловьиные песни сооблазнителя. Неужели старик поддастся?

Теперь Корнев убедился: человек с трубой — старик. Правда, держит себя прямо, не сутулится, не клонит голову, но манера говорить, заметные издали моршины и прядь седых волос, выбивающаяся из-под пыжиковой шапки, говорят о немалом его возрасте.

— Хватит заниматься словоблудством, госполин Железнов, или как вас ещё зовут в банде… Повторяю, что ещё от меня нужно?

— Научите обращаться с «милочкой»…

— Для того, чтобы спровадить на тот свет ненужного изобретателя? Как вы это уже сделали с бедным моим другом, Стасом Новиковым.

— Зря вы меня так обижаете. Отставного генерала убил не я — вам это известно… Что же касается вас, готов дать любые гарантии…

— Ваши гарантии, господин Бобик… простите, Пудель, — вот этот снег, который по весне растает, — гневно притопнул Геннадий Петрович, наглядно показывая, как оценивает он сладкие обещания собеседника. — Хватит! Мы вышли на полигонные испытания образца, а занимаемся ненужной болтовней. Куда прикажете послать ракетку?

Павлу показалось, что лобастый даже обрадовался прекращению словесного противоборства. Он достал из кармана блокнот, заглянул в него.

— В Христофоровку. Ракетка должна упасть рядом с сараем Хлебникова…

— Вдруг там дети?

— Не волнуйтесь, дорогой Геннадий Петрович — мои люди ожидают и к сараю никого не подпустят… Если вы, конечно, не ошибетесь в расчетах…

Изобретатель презрительно фыркнул, разложил прямо на снегу какие-то бумаги и забормотал.

— Полторы тысячи километров… Ерунда, достанем… Покажите на крупномасштабной карте дом Хлебникова.

Пудель поспешно развернул карту. Оба склонились над ней.

— Понятно… Теперь, будьте любезны, отойдите к вашим мордоворотам…

Лобастый нехотя подчиниося.

Старик поколодовал над бумагами, потом защелкал кнопками на утолщении трубы.

— Готово! Разрешите старт?

— Давайте.

Корнев предусмотрительно заткнул себе уши, тесней прижался к спасительному пню. Но ничего не произошло — ни грохота, ни снопа огня из таинственной трубы. Просто из неё метнулась вверх остроносая ракетка и исчезла…

— Через какое время получим сигнал о… прибытии?

— Ровно через сорок минут, — снисходительно пробурчал старик. — Успеем попить чайку с малиноваым вареньем.

— С удовольствием составлю компанию…

— Предпочитаю чаевничать в одиночестве!

Вот это отшил, с радостью полумал Павел. С радостью — потому, что вздорный старик пришелся ему по нраву, а медоточивый лобастый мужик вызывал непонятное отвращение. Будто залетевшая в чистую горницу навозная муха.

Кажется,»представление» закончено, можно потихоньку сползти в овражек и — дай Бог ноги. С этим подслушиванием да подглядыванием и без того потеряна уйма времени — к заветной избушке доберется в темноте.

Павел начал осторожно сползать в распадок и ненароком зацепил лыжей незаметную палку, предательски высунувщуюся из снежного заноса. Палка ударила соседнюю, та подтолкнула свисающую ветку, нагруженную снегом. Ни взрыва, ни особого шума не произошло, но настороженные охранники вытянули шеи и приподняли короткие стволы автоматов.

Один из них что-то шепнул хозяину. Тот выразительно провел ребром ладони по шее и вслед за стариком пошел к входу в скит.

Качки, на подобии гончих псов, бросились к подозрительному месту.

Таиться не было ни времени, ни необходимости, помедлишь — засекут, и тогда… Павел отлично понял жест Пуделя. Он скатился на дно овражка и понесся к склону сопки. Во время — автоматная очередь взрыхлила снег метрах в пяти от него, вторая прошлась по склону распадка.

Господи, помилуй мя, господи, отведи беду, шептал Корнев, делая резкие повороты, стараясь укрываться за мощными стволами кедров.

Охранники отставали, но погоню не прекращали, настырно лезли напролом. Где им угнаться за таежником, презрительно думал успокоенный танжник, наращивая и наращивая скорость.

На пятом или седьмом километре понял: не оторваться. Не догонят, так пулями достанут. Хоть и стрелки из парней паршивые, но автомат — не ружье, патронов хватает, преследователи палят и палят.

Завернув за очередную сопку, Корнев остановился за стволом кедра, сдернул с шеи винтовку. Придется попортить парням шкуры, оставить неопасные для их жизни отметины.

Первым из-за сопки вывернулся тот, что пониже ростом. Выстрел прозвучал негромко, будто на оружие охотника навинчен глушитель. Парень выронил автомат и схватился за пробитое плечо.

Один готов… Где же второй? Отстал, бедняга, не сдюжил лыжную гонку… Ага, появился!

Высокий осторожно подошел к раненному напарнику. На всякий случай обстрелял веером пуль ближайшие сугробы.

Корнев подвел мушку к бедру охранника и, затаив дыхание, выстрелил. Парень охнул и свалился на снег.

Позабыв о намерении отдохнуть в охотничьей избушке, Корнев поспешил в поселок…

Мужская часть населения поселка Сидоровка собралась в доме Корневых. Девять мужиков, начиная от самого младшего — Артема и кончая заматерелым пятидесятипятилетним Опанасом, степенно расселись за выскобленным столом и приготовились выслушать хозяина.

Все, как один, охотники и следопыты, бьющие белку в глаз, они по своему уважали Павла, считались с его мнением. Числился он в поселке если не самым первым, то, во всяком случае — в первой тройке.

Наталья, жена хозяина, полная, крутобедрая, грудастая женщина, поставила в центр стола кувшин браги и ушла за печку — не положено бабе принимать участие в мужской беседе, даже слушать зазорно.

Павел подождал пока собравшиеся не опрокинут по чарочке и приступил к рассказу. Говорил солидно, не торопясь, не повышая и не понижая голоса, будто речь идет не о перестрелке с чужаками — о засолке бабами грибов или о выделке добытых шкурок.

— Так, — по праву старшего первым отреагировал Опанас, чисто русским жестом запустив пятерню в затылок. — Значитца, и до нас добралась стройка-перестройка! Жили спокойно и ровно, ан, нет, кому-то не пондравилось…

— Эка хватился, дядя Панас, — влез в серьезную беседу Артем. — Она перестройка уже давно — на кладбище, сейчас пошли реформы…

Не по возврасту резвого парня осадили — не криком или матерками — осуждающими взглядами.

— Вот я и говорю, значитца, — как ни в чем не бывало продолжил старый таежник, — нынче за нас возьмутся, не помилуют. Пашка сдуру двоих ихних парней подранил — не простят… Ну, и што нам до их развлечениев? Пусть пуляют из труб куды душа глядит. А ты на весь поселок беду накликал…

— А што батя должен был исделать? — вступился за отца Петруха. — Растелешиться — стреляйте, мол, в самую середку, выдюжу, да?

Мнения разделились. Те, кто постарше, осуждали излишне горячего Корнева, помоложе — одобряли его поведение, требовали немедля пойти на скит и разобраться с чужаками.

После длительного обсуждения мужики порешили охранять поселок днем и ночью: днем поручить охрану бабам и малолеткам, ночью — мужикам.

Неделю промаялись. Особо тяжко досталось бабам, которых никто не освободил от ухода за детьми и хозяйственных забот. Вслух возмущаться хозяйки не смели, но походя одаривали бородачей такими насмешливыми взглядами, что те темнели лицами и поспешно отворачивались.

В понедельник мужики собрались снова. На этот раз число сторонников мирного решения неожиданно возникшей заботы явно уменьшилось. Даже ярый поборник идеи сидеть и ожидать дядя Опанас, попрежнему терзая затылок, признался: надо что-то делать, выжидать да оглядываться — опасно.



Поутру трое охотников, из тех, кто помоложе да порезвей, двинулись в путь. Вооруженные берданами и ножами, они должны были осторожно оглядеть ворота в скит, проверить не таят ли каких неожиданностей подступы к забору, то-есть провести разведку. По её результатам общее собрание мужиков примет окончательное решение: громить ли бандитское логово самим, либо сообщить сведения о нем властям.

Тройку разведчиков вел, конечно, Корнев. В качестве проводника и всевластного командира.

По пути Павел остановился и показал охотникам следы крови. Прошедшую неделю снегопадов не было, поэтому красные пятна выделялись на снежном насте. Наглядным доказательством того, что Павел выдумал своих подвигов.

Постояли, огляделись и двинулись дальше.

Вторая остановка — в распадке, там, откуда Корнев наблюдал за странной четверкой. Здесь пролежали добрые полчаса. В полукилометре виднелся мощный бревенчатый забор с воротами.

— Где же ты усмотрел колючку и антенну?

В вопросе таится плохо спрятанная насмешка. Артем склонил на плечо голову и выжидательно глядел на дядю Пашку.

Корнев недоуменно сдвинул на лоб мохнатую шапку и по примеру Опанаса почесал затылок. Забор — вот он, а колючка, которая в прошлый раз тянулась поверху аж в четыре нити, исчезла. Будто нечистый смотал её в клубок и унес, прихватив заодно белые изоляторы и антенну.

Ворота — приоткрыты, внутри, знакомое по прошлым визитам, запустение. Двери избушек настежь распахнуты.

Мужики покуривают и одаривают брехуна насмешливыми взглядами…Такого позора Павел не испытывал за всю прожитую жизнь…

Глава 2

Андрей Панкратов остался жив. После того, как его после схватки с бандитами привезли в госпиталь, врачи без промедления уложили сыщика на операционный стол. Одна пуля главаря бандитской «империи» Пузана пробила легкое, вторая застряла рядом с сердцем. Состояние осложнила большая потеря крови. Операция длилась больше четырех часов и все это время помощник майора Костя Негодин и гражданская жена Таня провели вместе в приемном отделении. Дальше их не пропустили.

Девушка сидела на стуле, зажав между колен подрагивающие руки. Негодин ходил по комнате, незряче разглядывая развешанное по стенам медицинские плакаты. Неожиданно остановился напротив Тани.

— Кто стрелял в майора?

Она не ответила. Перед глазами — страшные картины жестокой схватки, в ушах — пронзительные крики испуганных людей, пятилетний ребенок ползет по асфальту, оставляя за собой кровавый след. Взрыв разносит чей-то «мерседес», во все стороны летят искареженные куски железа, кровавые лохмотья человеческих тел.

Взрывная волна бросает на землю Пузана, но девушка не видит его, она изо всех сил бежит к Андрею… «Андрюша! Андрейчик!»… Обнимает Панкратова прижимается всем телом… «Успокойся, Тата, ничего страшного… Пойдем, отведу в безопасное место…»

И выстрелы почти в упор. В спину Панкратова. Андрей удивленно поворачивается к стреляющему и вдруг падает. Она не помнит, как подняла выпавший из руки мужа пистолет, не слышала выстрелов, не видела крови, брызнувшей из простреленной головы бандитского главаря…

— Вы не слышите меня? — повысил голос Костя и четко, разделяя буквы и слова, повторил. — Кто стрелял в майора?

— Пузан, — спокойно, излишне спокойно, ответиля Таня.

Костя снова заходил по комнате, сцепив за спиной сильные руки.Так, что побелели костяшки пальцев.

— Найду его, — бормотал он, — непременно найду! И раздавлю, будто вошь!

— Не надо искать… Я его сама… раздавила.

Негодин кивнул. Дескать, молодец, девка, правильно поступила, одобряю. И все же жаль, что это сделал не я…

Остальное время они промолчали.

Наконец, к ним вышел хирург. Молча кивнул и устало улыбнулся…

Главное — Панкратов будет жить, все страхи — позади. С одним легким, со сломанными ребрами, зашитой дыркой в спине, но — жить! Службу в угрозыске придется оставить, перейти на скромное пенсионное существование.

Что, что, а бедность, нищета не волновали Таню, ибо она это преодолела — и сосущее чувство голода и отвалившиеся подошвы стоптанных туфель, и ветхие, дырявые платьица.

Основное — Анддрюша живой!

— Силен и могуч ваш муж, — обратился хирург к Тане. — Другой на его месте давно бы уже копыта откинул, а этот богатырь ещё и шутить изволил. Очнулся в реанимации через час после того, как зашили, и эдак озабоченнно спрашивает: в нутре ничего не оставили?… Представляете?

Болтливость врача идет от нервного перенапряжения — его можно понять. Ведь с того света вызволил мужика, все ему печенки-селезенки пересчитал, до самого сердца добрался…

Две недели Таня выхаживала мужа. Спала на соседней кровати, специально освобожденной для неё начальником отделения, почти не ела, ограничиваясь прозрачным чайком да куском хлеба, который ей жертвовали жалостливые сестры. Похудела так, что боялась — унесет порывом ветра. Остались тонкие до прозрачности руки да громадные глаза. Для того, чтобы подстеречь любое желание больного и немедля выполнить его.

Через полмесяца майора Панкратова выписали по его настойчивой просьбе на домашнее лечение. С подпиской о том, что всю ответственность больной берет на себя, снимая её с плеч госпитального начальства.

Хирург часа два инструктировал Татьяну, внушая ей азы ухода за больным. Девушка внимательно слушала, согласно кивала, но не думала ни о перевязках, ни о диете, ни о лекарствах. Заслоняя все, торжествовала мысль о том, что её Андрюшка жив, рядом с ней.

Официальная жена Панкратова, хроничесая алкоголичка, которой ни один метод лечения уже не поможет, в госпитале так и не появилась. Вернее, один раз пришла к главврачу с просьбой заставить мужа завещать именно ей, а не любовнице, все его движимое и недвижимое имущество.

Просьба была выдана таким запинающимся голосом, так сдобрена водочным перегаром, что главврач приказал выставить просительницу за пределы госпиталя и впредь ни под каким видом не пропускать на территорию.

Больше жена Андрея в госпитале не появлялась.

Первым, кого девушка допустила к больному, — конечно, был его отец.

Панкратов-старший, веселый и, кажется, даже помолодевший, бодрой, далеко не стариковской походкой вошел в комнату, треть которой занимала кровать с лежащим на ней Андреем.

Еще в прихожей Татьяна долго и в»едливо внушала развеселому свекру что нужно говорить сыну, а о чем даже намекать категорически запрещается. Она с пристрастием покопалась в хозяйственной сумке, куда свекровь упаковала подарки бесценному Андрюшке. Безжалостно выбросила припрятанную отцом поллитровку «столичной», отставила в сторону кетчуп.

— Почему мама не пришла? — бесцеремонно спросила она. — Уж не приболела ли часом?

— Приболела, — подтвердил Федор Самсонович. — Возраст у нас такой… больнючий.То слева кольнет, то справа прищемит… А у Зинаиды Семеновны сразу и закололо, и защемило, — балагурил он.

Панкратов по-хозяйски вошел в комнату, деловито осмотрел майорское жилье, поболтал стеклянным графином с кипяченной водой. Недовольно похмыкал — это ли питье для настоящего мужика?

Андрей глазам своим не верил. Привык видеть отца суровым, неприступным, будто закованным в броню нелегких мыслей, и вдруг ведет себя будто расшалившийся подросток.

— Не узнаешь? — подсел к кровати Федор Самсонович. — Думаешь, небось, напился батя либо крыша у него поехала? Что касается водочки — грешен: потихоньку от мамы-Зины потребил чуток за твое выздоровление… А крыша не поехала, мозги — на своих местах, куда матушкой природой поставлены…

Андрей недоуменно пожал плечами и поморщился: рана давала знать о себе, не позволяла делать резкие движения. На самом деле, он знал причину необычайной веселости отца: Негодин, таясь от Татьяны, поведал майору о смерти Пузана, ранении майора госбезопасности Ступина, похищении генарала-ученого, вообще о всех деталях происшедшей схватки.

Как же не радоваться полковнику в отставке, которого судьба заставила вместе с дпузьями, с которыми учился в Военно-Инженерной Академии, принимать активное участие в поисках бандитского логова?

Панкратов-отец наклонился к лицу сына, внятно, с удовольствием зашептал.

— Нашего общего «дружка», вонючего Пузана, укон-тро-пу-пи-ли! Чуешь, сынок? Отдал душу сатане, чертово отродье, прикончили его ангелы небесные, козла дранного!

Не сдерживали бы отставного полковника суровые наставления хозяйки и болезненный вид сына — в пляс бы пустился старик, гопака бы отколол по всем правилам танцевального искусства.

— Ангелы исполнениями приговоров, насколько мне известно, не занимаются. Конкретно кто ликвидировал бандита?

И снова Андрей слукавил. От Негодина он знал: Пузана застрелила невенчанная его жена Таня, после того, как Храмов послал в спину сыщику несколько пуль.

Обостренным чутьем человека, много лет отдавшего борьбе с преступностью, майор чувствовал опасность, угрожающую его жене… Да, да, жене, ибо, несмотря на неоформленные их отношения, Татьяна, а не окончательно опустившаяся женщина, с которой он по недоразумению прожил длительное время, была его настоящей женой.

— Что нам с тобой до имени человека, которого ангелы уполномочили совершить правосудие? Главное — Пузана больше не существует и мы заживем, наконец, спокойно… Вот только Стаса жалко, — погрустнел Федор Самсонович. — Попал генерал в мясорубку — перемололи его вместе с бандитами.

Отставной полконик помрачнел.

Крепкая, необычная для теперяшних времен, дружба накрепко спаяла разных по внешности и характеру людей, когда-то сведенных причудливой судьбой в казарму Инженерного училища.

Беспризорник военных лет Федорчук и сын преуспевающего ученого Новиков, выходец из семьи потомственного токаря Холмов и выпестованный женщиной-одиночкой Окунев, сын потомственного военачальника Савелов и неожиданный ребенок секретарши одного из работников Центрального Комитета партии Варилов… Все они, остриженные наголо, переодетые в солдатское обмундирование, превратились в одноцветных курсантов. И это свое курсантское обличье, как это ни странно звучит, пронесли через всю жизнь.

Кем бы они не были: генералами и полковниками, подполковниками и майорами, линейными инженерами либо проектировщиками, прежде всего и важнее всего оставались верны несгибаемой курсантской дружбе.

У пенсионеров сохранилась не только память — они бережно хранили все, относящееся к своей истории: песни, мелодичные и, одновременно, вызывающе резкие, смешные и горькие истории, сведенные памятью в некий неписанный и неопубликованный сборник, свои традиции и манеры общения. Даже создали свой «фонд помощи», деньги которого лежали, наращивая мускулы, в Сбербанке.

Не прошло и часа, как Федор Самсонович забеспокоился,

И вот вслед за ушедшим из жизни Витькой Холмовым похоронен убитый во время схватки с бандитами Стас…

— Что нового у твоих друзей? — попытался оторвать отца от грустных мыслей Андрей. — Чем занимаются?

Оживший полковник принялся азартно рассказывать про Ефима Милова, который занялся проектированием интер»еров особняков-дворцов «новых русских». Неплохо зарабатывает выдумщик, даже по заграницам раз»езжает. Инженер-журналист Никита Окунев, в просторечии — Оглобля, выдал такую зубодробильную статейку, что у президентских подхалимов, небось, зуд пошел по телу — ни одна мазь не поможет…

Андрей и подсмеивался на стариковскими выдумками, и втайне завидовал молодости и энергии ветеранов Инженерной Академии. Дай Бог, чтобы у него сложились бы такие же отношения с бывшими милицейскими курсантами и нынешними сотрудниками родного уголовного розыска. Господи, сотвори чудо, сделай так чтобы майор-сыщик на старости лет был таким же бодрым жизнелюбом, как курсанты сороковых годов.

Панкратов-отец неожиданно заворочался на табурете, бросая выразительные взгляды на телефонный аппарат. Все понятно, мама-Зина отпустила мужа на определенное время, приказала не задерживаться.

— Погоди, батя, ты не ответил мне: кто порешил Пузана, что тебе известно? — наседал Андрей, будто от осведомленности отставного полковника зависит судьба жены.

Панкратов-отец ужом извивался, уходя от ответов на вопросы сына. Дескать, ничего он не знает и знать не хочет, все это ему — до лампочки, главное — нет Пузана.

— Ну, чего ты пристал ко мне, как банный лист к заднице? — не выдержал, наконец, он. — Твоя жинка порешила бандюгу. Костя посвятил, Негодин. Не велел тебе говорить, боится голову ему намылишь за болтливость… Ты уж вот что, сынок, не говори ему о нашем с тобой разговоре, очень прошу, — Андрей успокоительно улыбнулся. — А теперь побегу, простите старика. Мама-Зина построже другого старшины командует, может и выдать внеочередной нарядец по кухонным делам…

Негодин навещал больного начальника почти ежедневно, если по сдужебным надобностям не мог появиться — звонил по телефону. Внимательно выслушав скудный отчет о самочувствии, торопливо обещал в ближайшин дни подскочить и прощался.

Но в этот праздничный день все же выбрал время — пришел не на несчастные четверть часа — на целые полдня.

День был обычным, не отмеченным красным на календаре — просто сегодня Андрей после длительного перерыва впервые проковылял по комнате от кровати к двери и — обратно. Медленно, покачиваясь, опираясь на хрупкое плечо подруги, потея и задыхаясь, но все же осилил заранее намеченный маршрут!

Такое событие требовалось соответствующим образом отметить. Татьяна вынесла телефонный аппарат в прихожую, долго о чем-то шепталась. Конечно, с Костей. А с кем же ей ещё секретничать? Только с хирургом советоваться по поводу хода лечения больного, да с Негодиным строить каверзные планы обуздания его излишне ретивого отставного начальника.

Отдыхая от трудного «путешествия», Панкратов лежал в постели и хитро улыбался. Он знал, о чем перешептываются близкие ему люди. И когда Негодин, отдав Тане неизменный пакет с продуктами, перешагнул порог, Андрей тихо засмеялся. Дескать, можешь не таиться и не ухмыляться, все твои секреты давно разгаданы — поверху плавают.

— Поздравляю, друг, — осторожно обнял Костя больного. — Главную вершину осилил, теперь пойдет легче… Сейчас выпьем за твои успехи и поговорим… Раньше нельзя было — ослабел ты, а теперь и выпить можно и потолковать разрешается.

Панкратов перестал улыбаться и насторожился. Песперктива «выпивки» проскользнула мимо сознания, не задерживаясь, а вот предстоящий серьезный разговор — нечто новое, таящее в себе, возможно, какую-то угрозу. Если не ему лично, то Тане, что, в принципе, одно и то же.

Девушка захлопотала: придвинула к кровати две табуретки, застелила их наглаженным полотенцем. Подумала и пристроила к импровизированному столу второй — из чемоданов и каких-то ящиков. На свет Божий появилось новое полотенце. Такое же чистое и наглаженное.

Постепенно «столы» заполнялись тарелками и тарелочками, стаканами и пиалушками. Появились скромная закуска: тонкими ломтиками нарезанный лимон, экономно разделанные колбаса и сыр, связка бананов, яблоки и груши. В заключении из холодильника перекочевала в центр стола бутылка шампанского.

— И это — все? — показывая на бутылку, нарочито удивился Андрей. — Стоило из-за подобной малости стараться? Лучше бы полежал, подумал…

— Помолчи, выпивоха! — так же шутливо прикрикнула Татьяна. — Едва дышит, — жалостливо обратилась она к Косте, — рана ещё кровоточит — через день перевязывают, а туда же — геройствует. То водки просит, то…

Таня не договорила — покраснела до слез. Андрей счастливо засмеялся. Тихо и нежно.

— Ну, что ж, друзья, давайте выпьем сатанинский «сок» во здравие болящего… Не получаются у меня кавказские тосты, хоть режьте — не получаются! Обойдемся без них, а? Просто выпьем за здоровье и удачу…

Негодин и Таня выпили по настоящему — опустошили свои бокалы, Панкратов, по праву больного, лишь пригубил свой. И в нормальном состоянии он не чувствовал тяги к спиртному.

Праздник отметили на славу. В адрес больного прозвучало немало добрых слов, и хоть Панкратов начисто отметал честолюбие, ему было приятно. Даже боль в спине, донимаюшая сыщика, вроде поутихла. Не зря говорят в народе: доброта лечит, злость калечит.

Ополовиненная бутылка возвращена в холодильник. До следующего подвига, когда больной с»умеет посетить прихожую и балкон.

Таня звонко, по девчоночьи, смеялась, Андрей разнеженно улыбался, Костя балагурил…

Сыщики с нетерпением ожидали ухода девушки. Негодин знал о том, что Таня обязательно оставит его наедине с мужем — договорился в прихожей, передавая пакет с продуктами. При всей своей проницательности Андрей не был уверен в уходе Тани и поэтому придумывал причину отослать её за пределы квартиры.

Причину отыскала сама девущка.

— Мне в магазин нужно сбегать, — убрав и перемыв посуду, обьявила она. — Обещайте вести себя тихо и мирно.



Друзья хором поклялись не ругаться, не нервничать и вообще вести себя на уровне.

— И бутылку не трогать, — погрозила Таня пальчиком. — Приду — проверю…

— Как же ты плохо о нас думаешь! — «обиделся» Негодин. — Кстати, одна не ходи, возле подъезда Генка ожидает — проводит…

Едва за девушкой захлопнулась дверь, Панкратов перестал улыбаться.

— Говори! — резко приказал он. — Что произошло? Только не юли и не смягчай, я тебе не наивная девчонка. Вижу кошки на душе скребутся.

— Скребутся, — невесело признался Негодин, — ещё как скребутся, — он придвинулся вплотную, зашептал. — Известный тебе человек переметнулся от убитого Пузана к здравствующему пока Кавказцу…

Даже наедине, уверенный, что в квартире нет подслушивающих устройств, Негодин не называл агента уголовного розыска по имени. Мало ли что — возможно, под окнами дома стоит машина, набитая аппаратурой, как консервная банка шпротами, и бандитские специалисты прослушивают каждое слово.

— Почему именно к Кавказцу?

— Он перехватил все «отрасли» пузановской «империи».

Кавказца Панкратов отлично знал — не только по информации своих людей, внедренных в криминальные структуры — лично. В отличии от Пузана Кавказец не прятался и не маскировался, вел себя нагло, вызывающе.

Никаким «кавказцем» он не был — чистокровный русак, родом не то из ярославских, не то из воронежских земель. Прозвище получил за внешность: черные волосы, большие черные глаза, нос с горбинкой, тонкий в талии, широкий в плечах.

— Ну, и что он сообщает?

Информация была не просто малоутешительной — угрожающей. Кавказец заказал своему киллеру Петьку Жмурику звмочить Панкратова и его лярву и даже выплатил солидный аванс.

Попытки отыскать Жмурика, который проходил по доброму десятку заказных убийств, оказались бесплодными. Задержать Кавказца тоже не удалось, да и не за что его задерживать: самолично главарь никого не убивал и не грабил, а организацию многочисленных грабежей и убийств нужно ещё доказать. Без веских доказательств прокурор ни за что не даст санкции на арест.

Но сейчас Негодин говорил не с начальником и сыщиком — с больным человеком, перенесшим тяжелейшую операцию. Пришлось многое смягчать, многое недоговаривать. Но и в максимально смягченном виде преподнесенные Панкратову новости оставались крайне тревожными.

— Пока ты не «станешь на крыло» — поохраняем, никто до вас с Танькой не доберется. Потом придется покинуть Москву… Не навсегда, конечно, — на время…

Лифт занят и Таня не захотела ожидать его освобождения — побежала по лестнице. Каблучки задорно выстукивают по ступеням веселую мелодию, настроение безоблачное. А откуда взяться грозовым тучам? Она любит и любима, страхи и неприятности — позади. Как страшный сон иногда вспоминается бегство с родителями из развороченного Азербайджана, их гибель, одиночество, пребывание в заведении «досуга для состоятельных мужчин», хозяйка которого мадам Ведьмина обучала новую проститутку профессии продажной любви…

Но тогда самое ужасное таилось впереди. Особняк Пузана, где она и ещё шесть подневольных девушек возбуждали полуимпотента, а потом гасили это возбуждение…

Господи, какая мерзость, как она пережила все это?

Все прошло, все позади, уговаривала себя Таня, никогда не возвратится — лучше смерть, нежели положение «снотворной» — так именовались в особняке «персональные хозяйские лярвы».

Для того, чтобы прогнать тягостные воспоминания существовал безотказный способ — вызвать в памяти образ Андрюши, всегда улыбающегося, щедрого на доброту и ласку, посланного ей самим Создателем. Испытанное не раз «средство» помогло и Татьяна выпорнула из подъезда радостная и бодрая.

Лейтенант Гена, так в шутку именовала оперативника девушка, развалился на утлой для его солидных габаритов скамейке и вдумчиво изучал двух алкашей, которые расположились по соседству, прямо на траве. По мнению сыщика, они слишком долго «раскочегаривают» одну единственную бутылку. Любой уважаюший себя алкаш давно уговорил бы по крайней мере три «пузыря», а эти…

Может быть, просто играют роль пропойц?

— Присоединяйся, мужик, не пожалеешь, — с тягучим надрывом тянул один из них, показываая на неполную бутылку. — Скучно, небось, на лавочке одному, а у нас — природа.

— Не хочу, — односложно ответил Гена, фиксируя настороженным взглядом сутулого парня, тоже заинтересовавшегося алкашами. — Мне и здесь хорошо…

— Не ценишь ты, мужик, Божьей благодати, — осуждающе поддержал собутыльника второй выпивоха. — Девку дожидаешься или — от безделья?

— Или, — коротко согласился Гена.

Сутулый парень заложил руки в карманы помятых брюк и медленно пошел по тротуару.

Где же Гена видел его раньше?

Натренированная память пощелкала переключателями, вызвала на экран несколько туманных «картинок»…

Ничего определенного. Сутулый ни разу не засвечивался. Внимание к нему — обычная подозрительность, мешающая реальной оценке событий.

Из подъезда певчей птичкой выпорхнула девушка.

— Лейтенант Генка, вам приказано сопроводить меня по магазинам.

Алкаши иронически захрипели, обиженно заматерились. Еще бы не обижаться — парень предпочитает общаться с девицами вместо того, чтобы поучавствовать в мужской беседе.

Гена метнул в их сторону разгневанный взгляд. Попались бы годика четыре тому назад — мигом спровадил бы в вытрезвиловку. А сейчас — полная свобода пополам с демократией: заливай мозги алкогольной отравой, грабь и убивай, мошеничай и матерись.

— Пошли, Танюха, не обращай внимание на разных выродков.

В ответ — матерщинное бормотание с оттенком угрозы. Дескать, мать твою так и наперекосяк, попадешься в темном углу — посчитаемся. И за пренебрежение, и за «выродков».

Первый магазин, в который они заглянули — продуктовый. На витринах — самое настоящее изобилие, а в торговом зале — пусто: ни привычных по прежним временам очередей, ни толкучки у кассы. Да и кому толкаться? «Новые русские» сами не оттовариваются — все привозят им домой лакеи. Малоимущие, как принято стыдливо именовать бедняков, если и покупают что-нибудь, то — по малости и подешевле.

Таня медленно прошлась вдоль строя витрин, вдумчиыво разглядывая выставленные продукты и соизмеряя их баснословные цены с содержанием тощего своего кошелька. Хорошо бы, конечно, сварить больному Андрюшке супец из осетринки… Не получится, денег не хватит… А вот поджарить свежезамороженный минтай — вполне по карману.

На первое — борщок на куринном бульоне… Закуска — салат из свежих огурцов и помидоров… Правда, кусаются покрасневшие от стыда помидоры, но не каждый же день Таня их покупает…

У Гены — другие заботы и совершенно другие мысли. Он сторожко приглядывается к покупателям и продавцам, выделяя тех, кто бросает на девушку заинтересованные взгляды или находится от неё в опасной близости.

Конечно, самый неопытный киллер не позволит себе совершить заказное убийство в полупустом магазине, но береженного и Бог бережет — старинная истина. Другое дело — на улице, где взрывчато и напряженно бурлит стихийное торжище со всеми его разрекламированными плюсами и тщательно скрываемыми минусами. Ударить ножом и затеряться в толпе — ни один сыщик не вычислит, ни одна служебная собака не вынюхает.

Поэтому, покинув прохладный магазин, оперативник вплотную придвинулся к девушке.

— Генночка, давай прошвырнемся по рынку. — просительно заглянула Таня в лицо телохранителю. Сейчас — его власть разрешать либо запрещать, ибо он отвечает за безопасность доверенной его опыту и умению девушки. — Андрюша ходить начал, а тапочки у него — пальцы торчат…

На рынке не протолкнуться.

Есть сорок четвертый размер?… Нет? Жалко… Возле соседнего лотка — тот же вопрос. О цене — молчок, она в применении к Панкратову не только несущественна — неприятна.

Вдруг Таня помертвела — руки ослабли, ноги дрожат. В толпе мелькнула знакомая до ужаса сутулая фигура. Мелькнула и исчезла.

— Гена… Жмурик…

— Где?… Ты не ошиблась?

Девушка зажмурилась и отрицательно помотала головой. Как же она могла ошибиться, если её и во сне, и наяву преследуют две зловещих тени: Ханыга и Жмурик?

Окружение Пузана напоминало скопище тарантулов, жалящих друг друга. Их взаимная ненависть искусно поддерживалась хозяином на заданном уровне, не понижаясь до доброты и откровенности, но и не переходя в кровавую разборку. Ханыга терпеть не мог Жмурика, тот при виде жалкого алкаша скрипел зубами, дружно они шельмовали в глазах Пузана первого его помощника — Интеллигента. И вся эта зловещая троица не могла дождаться падения «первой снотворной», когда появится, наконец, возможность вцепиться зубами и когтями в поверженного хозяйского идола.

Жизнь рассудила по своему. Невесть кем убит Интеллигент, попал за решетку хлипкий начальник пузановской контрразведки Ханыга… А вот Жмурик вывернулся, во время поменял хозяина. И теперь следит за бывшей «снотворной»…

Как же ей не узнать киллера?

Гена отвел девушку в сторону и торопливол что-то защептал в мобильник с выдвинутой антенной-поводком. Так быстро и тихо, что Таня ничего не поняла.

По возврашению домой она и словом не обмолвилась о происшествии на рынке. Зато Генка-лейтенант подробно доложил Негодину и о подозрительных выпивохах рядом с охраняемым подъездом, и о сутулом киллере.

Переход Панкратова и Тани на «нелегальное положение» окончательно созрел и из области желаемого перешел в необходимость. Остановка за малым: куда спрятаться и на какие средства жить? После операции Андрея уволили из органов и назначили пенсию по инвалидности… Пенсия? Скорей — жалкая подачка, милостыня, которой и одному хватит на неделю полуголодной жизни… А как же быть с Таней?

Камнепад вопросов, обрушившийся на Панкратова, несколько утихомирился после неожиданного визита Ступина…

Глава 3

Неудачников никогда не любили, не любят и сейчас. Женщины избегают общения с ними, равнодушно отворачиваются, скрывая скучающие зевки. Друзья с таким же равнодушием ограничиваются короткими фразами типа «здравствуй-досвиданья». Начальство в лучшем случае выражает недоверие, в худшем — старается избавиться от неудачника.

От майора Ступина избавились. Послушная малейшему намеку свыше медицина поспешно вынесла гибельный для майора «вердикт»: к дальнейшему прохождению службы по состоянию здоровья не пригоден. Никого не интересовало, что майорское сердце может поспорить с кремлевскими курантами, что каждое утро он с ловкостью циркового тяжеловеса подбрасывает и ловит тяжелейшие гири, что не хуже самого сильного десантника крушит голым кулаком стопку кирпичей.

Не пригоден и — весь сказ.

Только один генерал Сергеев был более или менее откровенен. Не поднимая глаз от разложенных на столе бумаг, пробурчал нечто среднее между признанием в подлости и беглым упоминанием о какой-то служебной необходимости.

Значительно обидней допущенной по отношению к нему несправеливости было то, что Ступин никак не мог отыскать причину происшедших провалов.

Жизнь не обделила Аркадий Николаевича оперативной грамотностью и умением, напитала его опытом и способностью предвидения. Как же все это не сработало? И первая, и вторая операции были тщательно подготовлены, проработаны все варианты развития событий, предусмотрены ответные контрмеры. И тем не менее, обе провалились. Убит отставной генерал, похищен генерал-ученый. Такие неудачи не прощаются.

Размышлять Ступину ничто не мешало — жена с детьми уехала на дачу и теперь появится в Москве не раньше августа. Месяц — официальный отпук, два месяца — за свой счет. Снова и снова перед мысленным взором майора — рынок возле входа в метро, откуда похитили отставного генерала. И почти такой же рынок, примыкающий к скверику напротив научно-исследовательского института оборонки, где Ступин и его помощники «потеряли» генерала-ученого.

По извечному закону подлости оба похишения — и Новикова, и Иванчишина — произошли на стихийных рынках… А может быть, чертов закон вовсе и не виновен — преступники поняли, что торговый разгул, захвативший Москву, сулит им удачи.

В толпе покупателей и продавцов значительно легче затеряться, нежели в том же парке либо на улицах многомиллионного города. Так и получилось. Увезли, можно сказать, из-под рук опытных оперативников отставного генерала Новикова. Используя его в виде жирной наживки, приманили и похитили его друга — крупного ученого оборонки…

Чем больше размышлял Ступин, тем глубже проникало в душу ядовитое жало ярости. И он не глушил эту ярость, наоборот, растравливал себя, зная, что она, в конечном итоге, остынет и превратится в твердый сплав мести, который поможет найти и покарать похитителей и убийц.

Подумать только, его, профессионала, распутавшего хитроумные клубки значительно более сложных замыслов зарубежных спецслужб, провели какие-то уголовники, люди без соответствующей подготовки и образования! Смириться с этим, признать себя побежденным, просто невозможно!…

Итак, нужно хотя бы вчерне наметить план «раскрутки» похищения генерала Иванчишина. Аркадий Николаевич поплотней уселся на мягком стуле, положил перед собой чистый лист бумаги и несколько цветных карандашей.

С какой целью похитили Иванчишина? Несомненно, это похищение связано с последним изобретением генерала. Каким именно, Ступин не знает, речь идет об оружии типа американского стингера.

На бумаге появился рисунок, изображающий нечто похожее на уродца, держащего в руках загогулину.

Преступники отлично понимают, должны понимать, что сам по себе ученый ничего не значит — идеи, застрявшие в его голове, идеями и остаются, их не используешь для рэкета или расправы с конкурентами. Значит, их, эти идеи, нужно наполнить реальным содержанием — как минимум, чертежами и расчетами. Только тогда появится возможность построить новое оружие и воспользоваться им. Для достижения каких именно целей — Ступина не интересовало.

Получить «содержимое» можно только в институте — на рынке не купишь, из частных коллекций не достанешь. Значит, институт…

Рядом с уродцем появилась некая «хатка» с ломанной крышей и трубой, из которой почему-то закудрявился дымок.

Чертежами и расчетами владеет, конечно, не весь институт — какая-то группа научных сотрудников. Ведь кроме разработки нового «стингера», коллектив работает над другими темами.

От кривобокой избушки вверх потянулась стрелка, пронзила овал, в котором изогнулся красный вопрос. Именно его и предстоит расшифровать.

И тут Ступин споткнулся. Сознавал — таких «подножек» впереди много: набьет на мозгу и теле множество синяков, каждый из которых может быть последним в его жизни.

Спрашивается, как он появится перед сотрудниками института и примется их расспрашивать, если так намозолил глаза всем, начиная от вахтера и кончая похищенным генералом, что его мигом высчитают? Даже придурку станет ясно, что нужно от него бывшему госбезопаснику. Реакция отторжения — вот чего он добьется идиотским своим расследованием.

Нет, итти в институт ни в коем случае нельзя.

Подумал, подумал Аркадий Николаевич и рядом с хаткой изобразил двух очередных уродцев: одного — поодаль, второго — рядом с входом.

Без помощника не обойтись, но где его найти?

Пожалуй, единственная надежда на генерала Сергеева. Миикроскопическая, едва видная невооруженному глазу, но в положении Ступина и такой малостью пренебрегать не стоит. Отложил изрисованный лист бумаги и снял телефонную трубку.

— Вас слушают.

Первая неудача. Дежурит старший лейтенант Колокольчиков, знаток и ярый почитатель всех без исключения пунктов и параграфов всевозможных инструкций, наставлений и утвержденных руководством правил. Надеяться пробиться к генералу через подобную баррикаду все равно что пытаться добраться до певчей птички, сидящей на спине голодного хищника.

Так и получилось.

— Володя, приветствую, — льстиво облобызал Ступин телефонную трубку. — Узнаешь?

— Узнаю, — неподкупным голосом ответил Колокольчиков. — Соскучились, Аркадий Николаевич?

— И это тоже имеется, — продолжал изливать в трубку переслащенную водичку Ступин. — Но главная моя цель не только пообниматься с друзьями — поговорить с Петром Петровичем… Кстати, как его самочувствие?

— Не жаловался, — важно прогундосил генеральский лизоблюд. — Занят он. Приказал никого не пускать… К Ефиму Степановичу — пожалуйста.

Нет уж, дорогой законник, с заместителем Сергеева разговаривать бесполезно — он, как и Колокольчиков, отравлен инструкциями и наставлениями. Но воспользоваться пропуском и пройти в Упраление, а там уж, как повезет.

— Давай к Ефиму Степановичу.

— Через час заявка будет в бюро пропусков. — будто бросил в подставленную шапку нищего крупную купюру старший лейтенант.

Через час Ступин пред»явил дежурному пропуск и, миновав кабинет заместителя, вошел в приемную. Высоко задрав голову и максимально выпятив грудь. Будто двигался на прорыв глубокоэшелонированной линии обороны противника. Прошелся презрительнгым взглядом по обалдевшему от подобной наглости Колокольчикову и решительно открыл дверь генеральского кабинета.

Сергеев сидел за девственно чистым столом во всеоружии: по левую руку — стакан остывшего чая, в котором он время от времени позвякивал ложечкой, по правую — стопка чистой бумаги с выложенными поверх её несколькими фломастерами, глаза спрятаны за дымчатыми стеклами очков.

— Аркадий Николаевич? Рад видеть. Проходи, присаживайся.

— Я ненадолго, Петр Петрович, — заранее предупредил Ступин, услышав, как за спиной скрипнула дверь. Колокольчиков свидетельствует о готовности вышвырнуть из кабинета наглеца. Ну, что ж, пусть попробует, доходяга. — Решил напроситься на прием… Долго пришлось уговаривать вашего…

Едва не сказал «лизоблюда», во время остановился. Сергеев понял и усмехнулся.

— Ежели прорвался — присаживайся, — вторично пригласил он. — У меня с полчаса свободного времени найдется…Что же касается моего… стража, тут ты, дорогой, ошибаешься. В канцеляриях нужны не только отважные воители, но и чиновники, блюдущие порядок.

Дверь снова скрипнула — похоже, в обратном порядке. Приштампованное словечко «чиновник» возвратило Колокольчикова в исходное положение.

— Небось, с просьбой заявился? Возьмите, дескать, назад, буду паинькой, зарекусь пачкать госбезопасновские пеленки…

— Зарекусь, — покорно пообещал Ступин. — Только не возьмете обратно, все равно не возьмете…

— Сейчас — нет, а со временем посмотрим-поглядим на твое поведение. Где трудоустроился? Небось, подрядился охранять «новых русских»? Опасное, доложу тебе, дело. Нынче бизнесменов отстреливают, будто куропаток…

Генерал никогда не отличался особым многословием, но сейчас говорил, не переставая. Видимо, ощущал свою вину перед бывшим майором и старался затушевать её.

Ступин чувствовал себя не лучше. Высказать откровенно то, что задумано, нельзя, полуоткрываться противно. Не заслужил Сергеев подобного от своим товарищеским отношением к подчиненным, отсутствием фальши и жестокости.

— Петр Петрович, прошу правильно меня понять, — наконец решился майор. — Говорить все до конца считаю преждевременным, не исключено, что ничего у меня не получится. Но кой-какие наметки имеются. Самому, без поддержки мне не справиться…Поэтому и прошу…

— Нвдеюсь, ты не забыл нынешнее свое амплуа? Должен понимать — я не имею права подчинять отставному офицеру своих сотрудников…

— Не надо никакого подчинения, — почти закричал Ступин. — Пусть оперативники выполняют ваши задания, но исходить они будут от меня…Разве это сложно?

Сергеев повернулся к стоящему за его спиной электрическому самовару, налил два стакана один молча придвинул к Ступину. Кивнул на сахарницу и заварной чайнмк.

Ступин понял: предложение чая — своеобразная уловка, дающая возможность генералу ещё и ещё раз проанализировать его просьбу. Отказать — проще всего, никто, в том числе и сам проситель, не осудит за это, но после того, как майора выдворили из Службы безопасности, это будет выглядеть не совсем нравственно.

Впрочем, о какой нравственности может итти речь применительно к контрразведчике? Высказывание Джержинского о горячем сердце, холодной голове и чистых руках красиво и, в принципе, правильно, но, к сожалению — не жизненно. Ибо жизнь сложна и переменчива, как женщина легкого поведения, ее не загнать в четко очерченные рамки: это — правильно и хорошо, а это — неправильно и мерзко…

— Я мог бы согласиться с тобой, — задумчиво ответил Сергеев, постукивая ложечкой в граненном стакане. — Но при одном непременном условии… Которое ты, уверен, не примешь…

— Какое условие? — насторожился Ступин. — И почему вы думаете, что я его не приму?

Генерал снял очки, протер носовым платком запотевшие неизвестно по какой причине дымчатые стекла. Голос потерял добродушие и заинтересованность, в нем появились нотки, свойственные полководцу, читающему предложение о безоговорочной капитуляции.

— Ты на бумаге излагаешь свой план оперативно-розыскных мероприятий. Версии и их истоки. Мы рассматриваем и принимаем… Но не от твоего имени, а, скажем, от имени подполковника Гордеева. Ты работаешь за кулисами… Нет, из суфлерской будочки… Тебя, вроде, не существует — охраняешь бизнесменов, загребаешь пачки долларов… Как тебе это нравится?

Ступин задумался. Нет, он размышлял вовсе не о перспективах подобного сотрудничества с органами — подыскивал причину отказа, которая смягчила бы его непримиримость.

— Можешь не выворачиваться на изнанку, — строжайшим тоном посоветовал Сергеев, но на тонких, нервных его губах промелькнула добрая улыбка. — Значит, мы с тобой разошлись на параллельных курсах? Ладно, ладно, — осадил он вскочившего было собеседника, — слезы вытирать ни себе, ни тебе не собираюсь… Что же касается помощи без высказанного мною условия… — Петр Петрович покатал по столу фломастер, оглядел его, будто удивляясь примитивной форме, и вдруг, лукаво ухмыльнувшись, выпалил. — Хочешь, подарю Колокольчикова?

Ступин от неожиданности опешил. Такого помощника ему только и не хватает! Он так энергично замотал головой, что заболели шейные позвонки.

— Как я понимаю, отказываешься?… Зря. Володька — светлая личность, причем рвется в настоящее, а не в чиновничье, сражение…

Сергеев минут десять изощрялся в емких сравнениях и ехидных подначках. Кажется, старший лейтенант изрядно насолил ему своим бесстыдным лизоблюдством.

— Петр Петрович, почему вы от него не избавитесь?

— Как все у тебя просто, Аркаша, — уже не притворяясь, вздохнул Сергеев. — Числится засахаренный Володька внуком или другим родственником одному деятелю в Президентской Администрации. Тронешь — мигом полетишь на пенсию. С правом ношения формы и прочими льготами. А я, между прочим, ещё послужить хочу… Вот и держу рядом с собой дерьмо в цветной упаковке.

Генерал неожиданно выдал такое сложное словосочетание, что Ступин непроизвольно открыл рот. Матерился Сергеев редко, понижая голос, бурчал невнятно ругательства сквозь зубы. А тут выдал многоэтажное, четко и громко, будто лозунг во время демонстрации. Наверно, допек начальника «административный внучек», до самых печенок достал!

— Держу же возле себя этого типа не только потому, что боюсь неизбежных неприятностей, — отдышавшись, продолжил Петр Петрович. — Пусти его на линию, таких дел наворочает — всем управлением не разгребешь… Ты почему чай не пробуешь? Брезгуешь генеральским угощением, чистоплюй?

Майор послушно отхлебнул ароматный напиток.

— Что же мне делать?

— Мой совет, значит, понадобился? Ну, что ж, подарю… Обратись к сыщику Панкратову, смири гордыню. Мужик он, судя по моим данным, деловой и, главное, честный. Обидели мы с тобой его дурацкой слежкой, не без этого, но постарайся, если не извиниться, то хотя бы наладить добрые отношения…

Сергеев говорил долго и нудно, словно отходил от обычной напряженности, отдыхал от необходимости недоговаривать и таиться. Майор не слушал его, вернее, одновременно слушал и размышлял совсем о другом.

Как же он позабыл о существовании Андрея? Или ущемленное самолюбие взыграло, или ложная стыдливость прорезалась? Завтра же… нет, сегодня вечером навестит раненного сыщика, покается и предложит сотрудничество…

В крохотной квартире Андрея и Тани каждый день-праздник, отмечаемый если не шампанским, то радостными улыбками и длительными поцелуями. Больной проковылял от кровати к прихожую и обратно — достижение. Он выбрался на балкон и постоял, любуясь панорамой Москвы — ещё один шаг к полному выздоровлению. А уж когда Панкратов в сопровождении Гены и Тани спустился на лифте и, отдыхая, посидел на лавочке рядом с подъездом — грандиозное событие.

Казалось бы, живи и радуйся, а на душе у Тани скребутся черные коты. Из головы не идет страшный Жмурик. То он подстерегает девушку с ножом в руке, то целится в неё из окна дома, стоящего на противоположной стороны улицы. Ночью Таня просыпается, холодея от страха, и прижимается к широкой, надежной груди Андрея. Не жизнь — каторга, впору итти на поклон к психиатру.

Панкратов спал крепко, его не посещали ужасные «картины» бандитской расправы — за время службы в уголовном розыске он свыкся с мыслями о грозящей сыщикам опасности, научился преодолевать их. Разбудить его, даже такой умелице, какой была Таня, нелегко. Но её пальчики и губки творили чудеса. Тем более, когда ими командовала любовь.

Андрей проснулся так же неожиданно, как заснул. Обнял девушку ручищами, перевернул её на спину, приник губами к полуоткрытому жадному рту. И Таня с облегчением растворилась в любимом, одновременно, растворила его в себе…

— Ну, что ты терзаешься? — уговаривал её Панкратов. — Дом охраняется, любимый твой Генка целыми днями торчит в подъезде. Парень он ушлый, не то, что какой-то дерьмовый Жмурик — мышь к нам не проберется…

— Ты не знаешь Жмурика, — внутренне содрогаясь от недобрых предчувствий, твердила девушка. — Ради денег Петька в замочную скважину пролезет, через вентиляционную решетку достанет… Удирать нам нужно из Москвы, как можно скорей и подальше…

Панкратов и сам знает — нужно удирать. Не на всегда — хотя бы на время, пока уголовный розыск не повяжет Кавказца с его бандой. Остановка за малым: куда и где взять деньги?

Негодин растерянно разводил руками, с отцом разговаривать на эту тему не хочется да и бесполезно: откуда у пенсионера десятки тысяч?

Именно в это время в квартире Панкратова появился Ступин…

— К тебе идет майор Ступин, — обьявил по мобильнику Гена-лейтенант. — Важен, будто надутый индюк. Перевязанную руку держит напоказ в виде ордена…

Почти все сотрудники уголовного розыска знали в лицо наиболее видных офицеров из Службы безопасности. Ступина не любили — глупейшая слежка за майором Панкратовым не могла пройти незаметной и наложила свой отпечаток на отношения двух силовых ведомств.

Таня, услышав о появлении нежеланного гостя, затаилась на кухне — подруг в доме у неё не было, выходить на улицу, даже в сопровождении Гены, после встречи с киллером, категорически запрещено.

Дверь открыл Андрей.

— Ба, да ты уже герой? — неискренне удивился Аркадий Николаевич, увидев перед собой все ещё бледного, но бодрого сыщика. — А мне сказали: после операции никак не оклемается…

— Оклемался. Проходи.

Неприветливость можно списать на состояние здоровья, но Ступин понял истинный подтекст. Полуобнял за плечи бывшего подозреваемого, вместе с ним прошел в комнату. По пути заглянул на кухню и довольно приветливо поздоровался с Таней.

— Добрый вечер, хозяюшка… Простите, побеспокоил…

— Ничего… Посидите с Андрюшей, почаевничайте, а то он зачах в одиночестве…

— И вы — с нами.

Удивительно разнообразен русский язык — в одной и той же фразе можно совместить несколько содержаний, нередко противоположных по смыслу. В данном случае, пожелание временно исчезнуть…

Таня поняла правильно.

— Нет, с вами сидеть мне, простите, некогда. Вы уж поговорите о своем, мужском, а я займусь кухней, стиркой — бабьими делами.

Демонстративно заперла дверь, ведущую в гостиную, она же — спальня и кабинет.

— Хорошая у тебя половина, понятливая, — расплылся в довольной улыбке Ступин. — С полуслова разобралась что к чему и почему.

Полное лицо госбезопасника раскраснелось, сыщик ещё больше побледнел. Первый — от неловкости, второй — от сдерживаемого гнева.

Что понадобилось от больного человека этому холеному хитрецу? Хватит, наобщались вволю, узнали друг друга до донышка. Одна слежка, организованная госбезопасностью за сотрудником уголовного розыска, чего стоит.

Панкратов вспомнил договоренность со Ступиным провести разработку банды Пузана-Храмова совместными усилиями, как он честно делился с напарником добытой информацией, как люди Ступина неизвестно с какой целью пасли его. На душе появился грязный налет, мешающий отвечать улыбкой на улыбку, доброжелательностью на дружеские обращения.

Ступин сидел, баюкая раненную руку, и никак не решался на полную откровенность. Нет, не решался — не то слово, он просто не привык раскрываться, считал, что сотрудник госбезопасности — тот же боксер на ринге, обязан всегда думать о защите.

Панкратов терпеливо ожидал.

Они обменивались короткими, ничего не говорящими фразами о здоровьи, положении в стране, криминальном скачке, ценах, развале экономики, короче, обо всем и ни о чем конкретно.

Неожиданно Аркадий Николаевич вспомнил короткую фразу Сергеева: «покайся, попроси прощения».

Ох, до чего же трудно каяться! Особенно, для сверхсамолюбивого человека, каким был Ступин. Но он все же с»умел отыскать обкатанные словечки, расплывчатые фразочки.

Начал с малого.

— Слышал, тебя — на пенсию?

В Андрее все сжалось. До чего же противные слова: пенсия, пенсионер, инвалид! Но показывать свою ущербность, плакаться, жаловаться на неудачи и судьбу Панкратов так и не научился.

— Да, оформили, — с безразличной улыбкой подтвердил он. — Подлечусь, отдохну… Рука у тебя действует? Работать не мешает? — нанес он ответный удар.

— В норме, — пошевелил пальцами Ступин. — А вот с работой… в отставку отправили, — удивляясь своему непривычному состоянию, признался он. — Не из-за ранения — посчитали, что провал друг за другом двух операций — моя вина.

Оба пенсионера помолчали, переваривая взаимые откровения.

— Кажется, мы с тобой немало наворочали ошибок, — запинаясь на каждом слове, приступил к покаянию Ступин. — Забудем?

— Забудем, — охотно согласился Панкратов, положив тяжелую руку на плечо собеседника. — Впредь постараемся не грешить? — с хитрой улыбкой предложил он.

Аркадий облегченно засмеялся — процесс «покаяния» прошел на удивление безболезненно и гладко, он ожидал больших трудностей.

— Чем собираешься заняться? Газетки почитывать и природой любоваться?

— Пока не знаю… Скорей всего, придется покинуть столицу, переехать, скажем, на Дальний Восток.

Панкратов, не скрывая и не умалчивая, рассказал о возникших осложнениях. И это откровенное повествование, как ни странно, окончательно смыло с души налипшую грязь недоброжелательности.

— Дела, — задумчиво протянул Ступин. — А я хотел предложить вместе поработать… на общественных началах.

— Что за работа? — оживился Андрей.

— Наша, обычная… Дело в том, что я кое-где засвечен и мое появление там противопоказано. Ты — другое дело, тебя в той фирме никто не знает… Задача — розыск и освобождение похищенного бандитами генерала Иванчишина.

— Два инвалида против накачанной банды? — усомнился Андрей, зная — согласится, обязательно согласится. Ибо розыскная работа — возвращение к привычной трудной жизни, из которой его так безжалостно вышвырнули. — Припахивает наивностью…

— Таких жеребцов, как мы с тобой, рановато списывать на мясо, — разгорячился Аркадий. — Только ответь: согласен или нет?

— Согласен…

Ступин извлек из кармана и разгладил на столе лист бумаги с изображенными на ней уродцами, косой избушкой и кроваво-красным знаком вопроса в овале.

— Тогда слушай…

Глава 4

Гаврила Афанасьевич Железнов, получивший на зоне кличку Пудель, при всем желании не мог запомнить всех своих многочисленных фамилий, под прикрытием которых он прожил три четверти сознательной жизни. Тем более, настоящую, полученную от родителей.

Семья считалась вполне благополучной. Отец — инструктор райкома партии, курирующий торговлю, мать заведовала продуктовым магазином. Но благополучие было только внешним. Глава семьи — высокий мужчина с выпирающим брюшком и залысинами — на собраниях и совещаниях громил выпивох и морально нечистоплотных партийцев, числился в рядах устойчивых и надежных борцов за чистоту партийных рядов. По вечерам втихомолку «расслаблялся», глушил спиртное, как воду — стаканами.

Мать приносила с работы туго набитые сумки, ужиная, пила наравне с мужем, иногда подносила и сыну — нет, не водку, рюмаху красненького. Мужик обязан пить, твердила она, но не превращаться в запойного алкаша — знать меру.

Рос Артем — в далеком детстве он носил это имя — любознательным парнишкой, особенно, интересовался взимоотношениями людей. В том числе, и сексуальными. Но сильной тяги к женщинам не испытывал, считал близость с ними одной из разновидностью отдыха.

Главное для любого мужчины, по его мнению, — обогащение. Неважно какими путями и средствами — законными, полузаконными либо преступными. Мать ворует в своем магазине — молодец, главное не сам факт воровства, а то, что она не попадается. Отец получает взятки, пользуется своим служебным положением — ничего зазорного, каждый живет, как может.

На мальчика, а потом на взрослого парня, действуют примеры из родительской жизни, диаметральная противоположные слова и поступки. Однажды, отец взял сына с собой в райком и он стал свидетелем «воспитательной» его беседы с каким-то продавцом промтоварного магазина.

— Нам стало известно о ваших внебрачных связях с молоденькой продавщицей секции обуви. Подумать только, член партии, заместитель секретаря низовой её организации опустился до аморальных поступков!

— Но Аннка не возражала… Наоборот…

— Избавьте нас от мерзких подробностей! Ваше поведение будет разобрано на бюро, и.я уверен, товарищи дадут ему соответствующуй оценку. Таким, как вы, не место в партийных рядах!

Инструктор райкома гневно поднял вверх карающий палец. Молодой парень опустил голову, побледнел…

Через несколько дней отец задержался на работе и мать послала Артема выяснить куда он запропастился. Телефон в кабинете онемел, технический секретарь тоже не отвечает. Дежурные милиционеры знали мальчишку — он частенько навещал райком — и пропустили его.

Комната инструкторов райкома заперта, а вот из-за соседней двери доносятся странные звуки — какой-то ритмический шорох, приглушенные стоны, всхлипывания. Артом приоткрыл незапертую дверь, заглянул. На письменном столе — женщина с задранным подолом и бесстыдно раздвинутыми ногами, между которыми устроился отец…

Вот тебе и аморальный поступок, несовместимый с пребыванием в партии, насмешливо подумал мальчишка, с любопытством наблюдая за судорожными движениями любовников… Нет, нет, отца он не осуждал — впервые отметил для себя пользу быть выше других. А что может быть выше, чем пребывание в партии?

Вот дядя Паша из соседнего подъезда, умный, толковый человек с высшим образованием, работает всего лишь слесарем ЖЭК, а — говорят, отказался вступить в КПСС и ему «перекрыли» кислород. А отец института так и не закончил, зато активничал в комитете комсомола, потом — партии. Скоропалительно «прошел» через ЦПШ — центральную партийную школу, переиначенную острословами в «церковно-приходскую». И вот — инструктор райкома, перспектива — завотделом, секретарь и так далее…

Первый вывод — вступить в партию. Легче легкого: написать заявление: хочу быть в первых рядах ленинской партии, несколько напыщенных фраз и обещаний. И открыта дорога в «светлое будущее» с повышениями по должности и ростом доходов. Прикрываясь надежным щитом партбилета ловкий человек чудеса может творить.

Второй вывод — получить высшее образование, с ним легче решать остальные проблемы. Диплом, если он даже не свидетельствует об увеличении объема мозга, — второй «щит».

Тогда не получилось ни вступление в партию, ни получение диплома.

Посадили мать, спился и умер от инфаркта отец. Светлая полоса жизни резко перешла в свою противоположность — в траурно-черную. Парню пришлось зарабатывать на хлеб самостоятельно. А ежели хочется прикрыть этот хлеб толстым ломтем колбасы — проблема заработков становится почти неразрешимой.

Артем долго думал и прикидывал. Поступить на официальную работу — черствый хлебец без масла и колбасы, рвануть на нетрадиционные дорожки — схлопочешь срок.

Решил попробовать и то, и другое.

Для пропитания устроился рабочим в бывший материнский магазин, ворочал мешки и ящики, разгружал фургоны, подносил продавщицам продукты. Питался, как говорится, от пуза, домой, по примеру матери, приносил про запас полные сумки. Но это не удовлетворяло растущие потребности: не хватало денег на модную одежду и обувь, тем более — на подарки временным подружкам и на дружеские вечеринки.

Пришло время использовать нетрадиционную дорожку.

С группой таких же жаждущих лучшей жизни парней Артем приспособился потрошить подпольных миллионеров. Предварительно, проштудировал знаменитый роман Ильфа и Петрова. Романтика, загруженная наивными глупостями, никак не вписывается в современность, сегодня требуются прямые, решительные действия типа: если не желаете познакомиться с пулей в моем пистолете, покажите содержимое вашего бумажника. И все дела, без психологических подходцев и интеллигентых выкрутас.

Рэкет — вот самый действенный и самый безопасный путь!

Безопасности не получилось — неопытные рэкетиры при второй попытке попались в лапы милиции. По совокупности — пять лет на ушах в колонии общего режима.

Зона для некоторых — мать родная, для таких, как Артем, — институт без диплома, зато с солидным багажем «специальных» знаний. И — «мачеха». Ибо по свободолюбивому складу характера Железнов не выносил ни решеток, ни охраны, ни каких либо запретов.

Отбыл срок от звонка до звонка. Вышел на свободу законченным преступником и принялся трудиться по прежней своей «специальности», только более обдуманно и изощренно. Изощренность не помогла — повязали. Новый срок.

Краткие периоды пребывания на свободе чередовались с отсидкой на зоне. Артом до того привык к этой жизни, что скучал: в заключении по воле, на воле — по тюрьме.

После последней отсидки Железнов окунулся в совершено иной мир, бурлящий незнакомыми бурунами коммерции, с подводными камнями кровавых разборок, вихрями политических баталий.

Говорят, рыбу легко ловить в мутной воде, глотает червяков с лету. Возвратившись после пятилетнего отсутствия в Москву, Пудель окунулся в такую муть, что самому стало страшно.

Куда броситься, где замолачивать желанную купусту?

Новомодное словечко «бизнес», успешно заменившее устаревшие «спекуляция», «аферы»,»мошеничества», привлекало к себе, как магнит притягивает железную стружку. Торговый бизнес казался малопривлекательным — к нему присосались все, кому не лень. Да и какие пенки снимешь выстаивая по целым дням за прилавками многочисленных рынков? Или мотаясь между дешевой Турцией и нищенской Россией? Меньше, чем десять тысяч зелененьких в месяц, — не бизнес, а крохоборство!

Перебрав таким образом с десяток разнообразных сфер приложения недюженных своих способностей, Железнов так и не ощутил зуда в ладонях и волнения в крови. Кроме того, для активного выколачивания желанных доходов у него не было основного: исходного капитала. Без него пускаться в опасное плавание по бурному морю коммерции — все равно, что безнадежному импотенту раздевать сдобную женщину.

И тут он вспомнил о существовании ещё одного бизнеса — политического. Вот где не понадобится первоначальный капитал, вот где поплывут в его руки проценты, начисленные на проценты!

Будто альпинисты в связке, одна мысль вытащила вторую. На память пришел удачливый отец, с»умевший без образования и профессии выстроить для себя и своей семьи более чем обеспеченную жизнь.

Итак, немедля вступить в партию и, где ползком, где в полный рост, добраться до её верхушки. Только в этом залог спокойной и вполне безопасной «работы» по созданию солидного счета в солидном банке.

После многочасовых раздумий и прикидок Железнов остановил выбор на либеральной партии. Немногочисленная — легче проявить себя и добраться до руководящих слоев. Малопривлекательная для журналистов, жаждущих жаренной информации — недавнему зеку не след выпячиваться. Горластая на подобии голодного пса, желающего получить демонстрируемый властью жирный кусок — в этом голодном реве менты не услышат жалкого лепета новобранца.

Короче говоря, либеральная партия на сто процентов подходит для задуманной Пуделем операции…

Комната напоминает небольшой выставочный павильон. На стенах плотно, одна к другой, афищи и плакаты, на которых смеется, гневается, обещает, критикует один и тот же плотный человек. Прическа — ежиком, глаза — умные, прищуренные, губы — пухлые, подвижные.

Наш кандидат — Ефим Радоцкий… Господин Радоцкий — ваша защита… Только с Фимой мы победим… Голосуйте за Радоцкого!… Любимец всех женщин — Фима… Не хочешь лишиться Крыма, голос отдай за Ефима…

На столах, на стульях, даже на полу в беспорядке — все те же призывы.

По комнате, шакалом, запертым в клетке, мечется щуплый человечек в очках. Схватит телефонную трубку, бросит в неё несколько бессвязных слов, подбежит к подоконнику, наспех набросает в лежащем на нем блокноте несколько слов, схватит ещё пахнущий типографской краской оттиск, осмотрит его, как минер подложенное взрывное устройство. Пробежит мимо посетителя — толкнет его хилым плечом и не заметит, не говоря уже об извинениях.

Железнов понял: прыгающий по комнате человечек — либо руководитель очередной предвыборной компании Радоцкого, либо важный винтик в партийном механизме. Представился. Конечно, не тем именем, под которым значился в учетных бумагах уголовки и зоны — знакомые дельцы, работающие сейчас на полулегальном положении, изготовили за смехотворную по нашим временам цену новую ксиву на Гоголева Виталия Павловича.

Человечек посмотрел вскользь на невесть откуда появившегося посетителя и тут же выхватил из ящика стола какую-то тонкую — листков пятнадцать не больше — книжонку. Раскрыл её и забормотал, то и дело поправляя на тонком носу падающие очки. Будто пробует на зуб цитатник Мао-Цзе-Дуна, определяя его пригодность для пропаганды председателя либеральной партии.

— Мне нужно поговорить с вами по чрезвычайно важному вопросу, — громко повторил Железнов-Гоголев, ощутив знакомый приступ холодного бешенства. Никакой реакции не последовало. — Слушай, ты, дерьмо собачье, вошь тифозная, холера ходячая, — прошипел Пудель сотую часть из богатого блатного лексикона. — Если сейчас же не перестанешь прыгать блохой, так двину — мозги заляпают изображение любимого кандидата!

Человечек оторвался от книжки и изумленно поглядел на наглеца.

— Вы кто такой?

Оказывется, иногда ругань действует отрезвляюще, удивился Пудель неожиданному выздоровлению хронического шизика.

— Гоголев Виталий Павлович, — изящно представился он. — Желаю вступить в либеральную партию. На мой взгляд, она — самая прогрессивная из всех мне известных.

Когда бывает необходимо, профессиональный преступник может перевоплотиться в этакого лощенного дипломата. Похоже, дипломатические способности посетителя не вызвали у партийного деятеля ожидаемой реакции. Он явно загрустил.

— Готов помочь вашей партии морально и… материально, — подбросил «новобранец» свежую идею. — Правда, сейчас я, фигурально выражаясь, на мели, но это — временное явление…

— Значит, имеются перспективы? — оживился хозяин кабинета обеими руками пожимая немалую ладонь многообещающего кандидата в члены. — Интересно…

Дальше все пошло по смазанным рельсам, без подпрыгиваний и спотыкания.

Многообещающего претендента на высочайшее звание члена либеральной партии представили её председателю. Плотный мужик с недоверчивыми глазами и выпирающим упрямым подобородком оглядел будущего коллегу и с ходу поинтересовался обещанием материально поддержать его предвыборную платформу. Похоже, остальные аспекты кандидата на высокий государственный пост мало интересовали.

— Большевики в свое время практиковали из»ятия денег у богатеев, — издалека начал Гоголев, уловив заинтересованность собеседника. — В принципе, я не одобряю подобных методов, значительно лучше — добровольные пожертвования… Но это в том случае, когда речь идет о предпринимателях и банкирах… Мое предложение: пополнить партийную казну за счет преступных группировок. Это — вполне моральный и чистоплотный путь…

— И как вы видите практическое осуществление вашей, не стану скрывать, интересной идеи?

И вот тут Гоголев развернуося во всю. Он напевал на подобии эстрадной звезды, издавал соловьиные трели, заманивал щедрыми обещаниями. Даже вспотел от усердия, но все же добился своего — получил «добро» на проведение предлагаемых акций.

Для создания фонда «нервоначального накопления» Пудель сколотил небольшую группу из отпетых парней. Он нацеливал её на ограбления квартир и офисов, перехватов инкассаторов, похищение женщин и детей с получением за их освобождение немалых выкупов.

Членство в либеральной партии — надежная крыша. Правда, приходилось время от врвмени вносить в её казну часть доходов. Радецкий буквально млел от успехов нового своего адепта.

Но для Гоголева-Железнова все это было мелочевкой, своеобразной разминкой.

Переговоры с главарями бандитских объединений проходили по заранее обдуманному плану, почти без особых изменений и дополнений… Некая партия нуждается в вашей помощи и готова расплатиться пропущенными через Думу выгодными для вас постановлениями… Сумма «пожертвования» — по договоренности, но не меньше…

Респектабельные бандитские боссы круглили глаза, твердили о резком сокращении доходов, о трудностях переходного периода. В свою очередь Пудель прозрачно намекал на серьезные осложнения в случае отказа поддержать его партию, вскользь упоминал о некой информации, скопившейся в прокуратуре и в уголовном розыске, которая может быть либо погашена, либо пополнена.

Переговоры шли долго и трудно. Как правило, криминальные воротилы сдавались не сразу — на второй или третий лень. Один только Пузан держался дольше, но, в конце концов, Пуделю удалось выдавить из него сумму, чуть ли не в два раза превышающую ранее запланированную.

Валюту главари переводили неравными долями на два счета: партийный и гоголевский. Пудель пояснил — это необходимо из конспиративных соображений.

Нельзя сказать, что все его обещания оставались невыполненными — фракция либералов в Госдуме упорно проталкивала определенные законы, и, случалось, ей это удавалось.

Неведомыми путями деньги из российских банков перекачивались в лондонские либо швейцарские. Гоголев наращивал мускулы, готовился к главному, которое вознесет его на небывалую высоту. В чем именно заключается это «главное», Пудель толком не знал, но был уверен в том, что рано или поздно узнает.

Наконец, желанное время настало…

Однажды один из самых ловких пуделевских информаторов по кличке Штырь, внедренный в банду Пузана, сообщил интересную новость. Поскольку Железнов-Гоголев_ полностью доверял ему — Штырь получал намного больше, чем платил Пузан, и пока это соотношение выдерживалось, Пудель мог быть уверен в его преданности и правдивости. Разговор состоялся в недавно купленной двухкомнатной квартире.

Виталий Павлович любил всяческие удобства, доводя их до комфортного уровня, поэтому новое жилище обставил стильной мебелью, оснастил дорогой техникой, коврами, посудой. Особую любовь он испытывал к креслам — глубокие, покойные, они располагали к отдыху и к доверительным разговорам. Вот и сегодня Пудель утонул в мягких подушках, устроив Штыря на жестком стуле.

— Ну, что там у тебя? — лениво спросил он. — Если хочешь посвятить меня в сексуальные забавы своего хозяина, можешь не трудиться — без тебя известно на что он способен.

— Падло буду, век свободы не видать — очень интересное, — заверил Штырь глядя не в лицо — на руки второго своего хозяина. — Услышал — сбледнул с лица… Под молотки мне попасть, если мелочевка, сечку в тюряге жрать…

— Хватит тебе клясться! — для порядка прикрикнул Гоголев. — Дело говори!

Штырь замялся, продолжая глядеть на хозяйские руки. Когда же они, наконец, достанут из кармана бумажник либо откроют стоящий рядом сейф? По его мнению, то, что он сейчас поведает Пуделю, стоит намного больше того, что он получил до сих пор.

— Тысяча баксов.

— Не бери на понт, хозяин, то, что я цынкану, большой капусты стоит…

Гоголев насторожился. Никогда раньше ни Штырь, ни его дружаны не вели себя так нагло. Ведь грязный пропойца не просил — почти требовал уплатить высокую цену. А вдруг…

— Сначала послушаю тебя, а после решу. Одно скажу: не обижу, можешь мне поверить.

Видимо, Штырь побоялся торговаться. Тем более, что Пудель, действительно, никогда раньше не обижал своих помошников, нередко платил больше, нежели заслуживала их информация.

— Поверю, босс… Слушай.

Внешне ничего необычного или из ряда вон выходищего в повествовании Штыря не было. Однажды, ему удалось подслушать беседу Пузана с каким-то незнакомым господином. Многого он не понял, до многого позже дошел недоразвитым своим умишком.

Речь шла о каком-то изобретении какого-то генерала. Маленькая ракетка, запускаемая с плеча, подталкиваемая невесть какой силой, пролетала громадные расстояния и била точно по цели.

Вот и все. Штырь захлопнул гнилую пасть и его пальцы снова странно зашевелились. Будто считали денежные «листочки».

А Пудель буквально оглох и онемел. Вот оно то, что он так ждал, к чему готовился, можно сказать, всю жизнь! Дело за малым: исхитриться украсть совершенно секретные чертежи, похитить изобретателя, спрятаться до поры, до времени в укромном месте, где построить ту самую ракетку. Потом — ещё одну, еще, еще…

В голове, меняясь с фантастической скоростью, высвечивались картинки блестящего будущего. Нет, Пудель не собирается заниматься «ракетным» бизнесом — разве только на первых порах и то при крайней необходимости. Устранение конкурентов — тоже слишком мелко. Политический рэкет, активное вмешательство с ракеткой в руке в разборки политиков на самом высоком уровне — вот оно, достойное применение нового оружия… Он заставит считаться с собой не только, скажем, губернатора какого-то хилого региончика — силу его новых «мускулов» познают все: президенты, премьеры, председатели, директора и администраторы.

И не только из-за стремления удовлетворить жажду власти, которая в той или иной степени свойственна всем живым существам. Да, политика — грязное дело, но она высиживает, будто трудолюбивая наседка, золотых «птенцов». Вот и станут эти «птенцы» размножаться на счетах Пуделя в самых элитных банках мира. А доставлять их туда он прикажет чудо-ракетке…

Вежливое покашливание, более похожее на похрюкиванье голодного борова, возвратило Гоголева из мира фантастических видений в реальный мир. Штырь напоминал и требовал незамедлительную оплату нелегкого своего труда.

— Возьми, — Пудель достал из сейфа и, не считая, бросил на колени информатора тугую пачку долларов. — Здесь — за сообщение и аванс за будущие услуги. Брось все дела, которые я тебе раньше поручал, займись только генеральским изобретением.

Корявая, будто голенише кирзового сапога, морда Штыря расплылась в понимающей улыбке…

Не прошло и месяца, как Гоголев узнал все или почти все. Кроме Штыря над узнаванием ракетного секрета трудились многочисленные шестерки, каждый из которых выполнял только одно четко обозначенное задание.

Попрошайки облюбовали скверик напротив научно-исследовательского института оборонки. Алкаши распивали на троих неподалеку от дома, в котором жил майор Панкратов. Бомжи шатались возле жилища Иванчишина. Цыганки приставали с предложениями погадать к «министру» пузановской «империи» Интеллигенту…

Ручейки на первый взгляд ни о чем не говорящей информации стекались к Пуделю, он сливал их в одну «колбу», пропуская предварительно через частые ячейки анализирующих «фильтров». Именно из «колбы» выпадали сгустки важнейших сведений. Из этих «кирпичиков» он и выстроил план будущей операции.

Генерала-изобретатели похитили во время схватки в скверике. Пока боевики перестреливались с оперативниками ФСБ, а сыщики уголовного розыска не могли врубиться на чью сторону им стать, кому помогать, боевики Пуделя быстренько «погрузили» Иванчишина в «вольво» и доставили по указанному Гоголевым адресу. В то же время один завербованный Пуделем сотрудник института передал ему комплект чертежей.

Укрывшись в древнем старообрядческом ските, Пудель принялся обрабатывать несговорчивого Иванчишина. Терпеливо и настойчиво, переходя от угроз к щедрым обещаниям, посыпая фразы блатной руганью и демонстрируя высшую степень человеческой культуры общения. Умению малограмотного уголовника могли позавидовать самые опытные психологи.

И ведь добился своего Железнов-Гоголев-Пудель!

Генерал через месяц сломался — согласился создать образец пусковой трубы и ракетки. Пока — образец. Правда, выдвинул непременное условие — пуски осуществлять будет только он, ближе десяти метров — ни единной живой души. Никого, в том числе, и Гоголева, обучать владению оружием генерал не собирается.

Пусть тешится дурацкими надеждами наивный старичок, пусть надеется на милость похитителей. Никуда не денется: и другие образцы создаст, и Пуделя научит пользоваться трубой-пускателем.

На всякий случай предусмотрительный Гоголев оборудовал дополнительные три базы, выбирая для них самые глухие уголки дальневосточной тайги.

Как в воду смотрел, будто просветил будущее! Понимал — шапку-невидимку на выбранные места не надвинешь, все равно рано или поздно появятся бабы, собирающий грибы или ягоды, охотники, преследующие тех же лосей. Но никогда не ожидал, что неизвестный мужик застанет их с генералом во время испытания чудо-ракетки. Это было по настоящему опасно.

Когда в скит возвратились два подраненных боевика и доложили: ушел бесов охотник, из рук ушел — не удалось ни замочить его, ни повязать, Гоголев запаниковал. За два дня собрали оборудование и вещи, даже колючку смотали, щит охранной сигнализации разобрали по деталькам. И ушли поглубже в тайгу на вторую базу, не такую комфортную, как бывший скит, — в землянках.

Гоголев держал постоянную связь с Москвой, где уехавшего в срочную «командировку» хозяина замещал верный Штырь. Правда, верность помощника висела на тонком волоске получаемых им денег — оборвется волосок и мгновенно исчезнет так называемая «преданность».

Поэтому Пудель почти еженедельно пересылал — не по почте, Боже избавь, а с кем-нибудь из боевиков, солидные суммы. В обмен Штырь отправлял пакеты с вложенными в них безграмотными отчетами.

Связь была нужна, как воздух, без неё замысел Пуделя может лопнуть проколотым шариком. То ли Иванчишин хитрил, ссылаясь на недостаток данных, которые можно получить только из его института, то ли это соответствует действительности. В обоих случаях необходимо озадачить Штыря, побуждать его не порывать отношения с нужным институтским сотрудником, подпитывать того денежными иньекциями…

Глава 5

Версия, выработанная Ступиным — проста, как обжаренный кусок мяса: одного ученого для создания нового оружия недостаточно — ни один самый расталантливый человек не спобен удержать в голове сотни цифровых данных, десятки формул, столько же параметров и графиков. Следовательно, похититель имеет налаженные связи с кем-то из научных сотрудников, который постоянно подкармливает его требуемыми сведениями. Вычислить этого человека — половина успеха, ибо он, будто иголка, потянет за собой ниточку к бандитской захоронке.

Версия имеет две «подверсии».

Первая — похититель вместе с похишенным обосновался в Москве неподалеку от источника информации и производителей деталей для чудо-ракетки. Такой вариант вполне обоснован, ибо исключает невероятное количество трудностей при расположении подпольной лаборатории вдали от столицы.

Вторая — похититель смог наладить прочную связь с кем-то из института, сам устроился подальше от Москвы, следовательно от опасности разоблачения. Вариант тоже обоснован и имеет по сравнению с первым множество плюсов.

Разработанная версия требует проникновения в институт и разоблачения затаившегося там агента. Нет, не ареста, Боже сохрани, а именно разоблачения. Дальше — незаметнаяя слежка, выяснение путей и методов связи с боссом. В заключении — освобождение Иванчишина и арест преступников.

На первый взгляд легко и просто.

Ступину дорога в институт перекрыта — там его знают. Следовательно, должен пойти Панкратов. Но в качестве кого? Устроиться хотя бы лаборантом? Но Андрей даже не представляет себе, чем должен заниматься лаборант, каковы его обязанности и права?

Пойти в качестве научного сотрудника — ещё сложней и опасней: «коллеги» мигом откроют истинное лицо лжеученого, как бы не пришлось бегством спасаться.

Ступин ничем не мог помочь — беспомощно разводил руками и извинительно улыбался. Дескать, извини, друг, но будь добреньким сам решать свои проблемы. У нас — полное равноправие, четкое разделение «труда».

Неожиданно Панкратов вспомнил о существовании отцовских друзей по училищу и Академии. В частности — об отставном полковнике Окуневе, котороый превратился в журналиста…

Окунев азартно выбивал на пишущей машинке очередную зубодробильную статью, прибивающую к позорному столбу разгулявшуюся преступность. Рядом сидела жена, безостановочно поучая мужа азам современной жизни.

— Пора бы тебе, Никита, переключиться на другую тематику…

Блям, блям, блям, в ускоренном темпе барабанила машинка, будто пыталась заглушить занудливые женские причитания.

— … сейчас преступники повсюду, пронизали все структуры: и частные, и государственные, — повысила голос Лена, пересиливая разболтанный стук старенького агрегата. — Поговаривают — даже в окружение Президента пробрались…

Никита Савельевич уменьшил силу удара по клавишам.Не веря, в принципе, бабьим россказням, он, тем не менее, прислушивался к ним, отлавливая правдоподобные оттенки, которые после некоторой шлифовки и правки можно использовать в очередной статье. Но переспрашивать, демонстрировать заинтересованность не стал. Лену лучше не выбивать с намеченного ею «маршрута», сама запутается и так забьет голову мужа всевозможными, далеко не лирическими, отступлениями, что никакой здравый смысл не справится.

— … Надоест ворам в законе и вне закона читать твои бредни — расправятся. Если не с тобой лично — к чему им длинный старикан? — с дочкой и внуком… Тебя это не пугает?

— Леночка, ты мне мешаешь?

О, черт, не выдержал! Давно известно, что женская болтливость требует постоянного подбрасывания «топлива» в виде заинтересованных вопросов либо возражений. Без них она постепенно затухает.

— Видишь, жена тебе уже начинает мешать. Что тогда говорить о преступниках, читающих твои опусы? — воспрянула Лена, протирая вечно запотевающие стекла очков. — Почему бы тебе не прислушаться к моему мнению и не написать большую статейку о молодежных равлечениях? Или — о новой постановке в Ленкоме? Или… Нет, Никита, ничему жизнь тебя не научила! Вон даже дочь говорит о тебе: взрослый ребенок. В каком только колхозе тебя воспитали?

Сдерживая возмущение, Никита Савельевич снова припал к спасительной машинке. По опыту прошлых аналогичных «собеседований» с супругой знал, что теперь её не остановить. Своей дурацкой просьбой не мешать ему работать он словно размыл последнюю, сдерживающую мощный поток, перемычку.

Спас многократный звонок в прихожей. Будто возле двери пристроился развеселый пацаненок с первого этажа, решивший выбить на звонковой кнопке единственную знакомую ему мелодию песенки о Чижике-Пыжике.

— Ну, я сейчас задам этому хулигану, — решительно поднялась со стула Лена, начисто позабыв о намерении воспитать мужа в духе заботы о семье и о собственной безопасности. — Родители не могут воспитать, я воспитаю!

Никита Савельевич знал, что это вовсе не пацан шалит — заявился с новой идеей нестареющий Федорчук. Судя по голосам на лестничной площадке, не один.

Когда под бдительным надзором Лены в комнату вошли Федорчук и Андрюха Панкратов, Окунев встревожился.

— Что-нибудь с отцом? — быстро спросил он Андрея. — Заболел?

— Не бери в голову, Оглобля, — прохрипел Федорчук, опередив уже раскрывшего рот Панкратова-сына. — Федуна радикулит прострелил — ни встать, ни лечь. Зинуха выхаживает муженька-инвалида…

Никита Савельевич с облегчением откинулся на спинку стула, перевел дыхание на обычный спокойный ритм. Радикулит разве болезнь? С ней сто лет проживешь-промаешься. Возраст у бывших курсантов, как принято выражаться, находится в «зоне риска» — любая, кроме радикулита, болячка, ранее не замечаемая, может оказаться последней.

— Присаживайтесь к столу, хлопцы, — повел рукой Окунев в сторону кухни. — Сейчас Лена накормит и напоит. А то вон Андрюха после ранения ноги едва таскает.

Елена Ефимовна с готовностью побежала на кухню. Кормить и поить — главное для неё удовольствие, неважно чем и кого, когда и по какой причине. Такой уж у неё хлебосольный характер. Не чета прижимистому характеру матери Андрея, которая каждый кусок, отправляемый гостем в рот, провожает осуждающими взглядами.

— Понимаешь, Оглобля, — продолжал хрипеть Федорчук. — Ни свет, ни заря, заявляется ко мне полуживой Андрюха и требует, чтобы я самолично отконвоировал его к журналисту… А у меня — шкафчик стоит недоделанный, мемуарчики недописанные, — по-бабьи причитал он, бросая на Окунева хитрые взгляды. — Вот и пришлось бросить все дела… Кстати, имеется предложение…

Окунев улыбнулся. Странный все же человек, председатель оргкомитета курсантского содружества, идеи посещают его голову в таком изобилии, что для их «переработки» потребуется целый компьютерный центр.

Хозяйка на кухне позвякивала посудой, что-то разогревала. Квартира заполнилась вкуснейшими ароматами. Окунев прижмурился, Панкратов облизал пересохшие губы — неизвестно по какой медицинской причине после операции его замучила вечная жажда.

Наконец, в комнату заглянула раскрасневшаяся веселая Елена Ефимовна.

— Оголодали, мужички? Сейчас закипят пельмешки — причаститесь. Они у нас свои, не купленные…

— Погоди, Ленуха, не мешай, — досадливо отмахнулся от предложенных пельменей Влвдимир Иванович. — Мы сейчас обсудим одну идейку…

Выложить очередную глобальную идею Федорчуку помешал Андрей.

— Вот что, деды-полковники, — негромко начал он, но в этой негромкости таилась несокрушимая уверенность в праве перебивать старших по возрасту и по званию. Федорчук растерянно умолк. — Мне потребовалась ваша помощь… Но с одним непременным условием: никто о нашем разговоре знать не должен.

Он многозначительно поглядел на вход в кухню, Дескать, в вашем молчании я уверен, а вот как поведет себя Елена Ефимовна? Не стоит ли спровадить её на часок-другой прогуляться?

— Ленка — могила, — гордо заверил Окунев. — Это она только на вид трещотка, а предупредишь — полсловечка не скажет.

Про себя Панкратов усомнился, но промолчал.

Разговор продолжился на кухне за столом, уставленным многочисленными холодными закусками и блюдом с выложенными на нем аппетитными пельменями.

— Не спрашивайте зачем мне это нужно — не отвечу. Но, поверьте, имеется крайняя необходимость «поработать» в одном научно-исследовательском институте оборонки. Проникнуть туда раньше было просто невозможно — не пропускали. Сейчас — тоже сложно, но полегче…

Федорчук изучал новую электроплиту, демонстрировал незаинтересованность человека, выполнившего свои обязанности обычного проводника. Теперь ожидает конца беседы, чтобы проводить Панкратова обратно домой.

Окунев гонял вилкой по тарелке оставшийся несъеденный пельмень. Он уже понял, что от него требуется и прикидывал, как половчей выполнить просьбу сыщика.

Елена Ефимовна машинально протирала стекла очков. Неожиданно возникшая тревога расползалась внутри на подобии масляного пятна на водной поверхности.

— Единственная возможность — пробраться под маркой журналиста. Правильно? — Окунев кивнул:да, правильно. — Но у меня нет соответствующего удостоверения… Что можно придумать, Никита Савельевич?

Журналист промолчал. А что посоветовать? Подделать «корочки» или воспользоваться чужими? Раскроется подлог — такую кашу заварят особисты — всей компанией не расхлебаешь.

— Больше обратиться не к кому. Поможете — спасибо, откажетесь — не обижусь…

Журналист, пользуясь своим удостоверением, конечно, может получить разрешение на визит в засекреченный институт, хотя бы под предлогом работы над статьей о буднях отечественной оборонки. Но как протащить туда Андрея?

В голову не приходило ничего путного — какая-то ядовитая смесь детективщины с фантастикой.

— Есть ещё один вариант, — подумав, предложил Андрей. — Откроюсь: мне нужно проверить всех людей, так или иначе причастных к новому изобретению Иванчишина…

— Вот это уже полегче, — свободней задышал Окунев. — Попробую помочь. Кстати, давно хочу написать что-либо на тему, далекую от криминальной…

Он бросил на жену лукавый взгляд и она ответила благодарной улыбкой…

— Хочу написать очерк о ваших буднях. Особенно, о научных сотрудниках, которые занимаются особо важными темами…

Исполняющий обязанности начальника научно-исследовательского института изобразил благодарную улыбку, за которой, будто за театральной кулисой, спрятаны беспокойство и настороженность.

— Понимаю и благодарю, — по солдатски припечатал он. — Но некоторая специфика…

Узковатый для располневшей фигуры пиджачок обильно посыпан перхотью, падающей из густой прически. Узел старомодного галстука съехал до половины груди, воротничок рубашки, лишенный верхней пуговицы, обнажает клок полуседых волос. Похоже, не привык генерал или полковник — кто разберет в гражданском одеянии — следить за своей внешностью. Дела загрызли либо в детстве мама не научила аккуратности?

— Все понимаю, Илларион Пантелеевич, — перебил Окунев. — О темах и разработках — ни слова. Обещаю. Мало того, перед публикацией рукопись представлю вам на рассмотрение… В первую очередь, меня интересуют люди, испытывающие немалые психологические нагрузки, их быт, времяпровождение, взгляды на жизнь…

Илларион Пантелеевич откровенно загрустил. О каком-таком времяпровождении талдычит настырный журналист? Вот уже полгода сотрудники института не получают зарплаты, живут неизвестно на какие средства…

Почему неизвестно, сам себя одернул Платонов, очень даже известно! Кто разгружает по ночам вагоны, кто подрабатывает электриком, кто — рабочим на конвейере разлива минеральной воды. Но, вот что странно: все без исключения ходят в положенное время в родные, черт бы их побрал, лаборатории. Вентиляция не работает, электроэнергию и связь за долги отключили…

А журналист твердит о каком-то очерке.

— Честно говоря, не знаю, что ответить… Все же — секретность…

— Бросьте, Илларион Пантелеевич! — невежливо перебил собеседника Окунев. — Какая там секретность? Она рухнула вместе с экономикой, сельским хозяйством и промышленностью. По сверхсекретным объектам разгуливают зарубежные туристы, добрая половина которых — посланцы спецслужб тех же Соединенных Штатов. В газетах и журналах печатаются такие откровения с рисунками и схемочками, что прежде их авторов мигом отправили бы на зону…

Врио начальника равнодушно махнул волосатой рукой. Прав журналист, черт с ним, пусть описывает «быт и времяпровождение» научных сотрудников, авось, прочитают в правительстве — прослезятся и подкинут хотя бы на зарплату.

— Ладно, пишите… Только где же вы собираетесь общаться с персонажами будущего очерка? В стенах института разрешить не могу…

— Зачем — в стенах? — удивился Окунев. — Дайте мне несколько фамилий с домашними адресами. Желательно тех, кто занимается наиболее перспективными разработками… К примеру, темой Иванчишина…

Окунев намеренно шел напролом. Сознавал, что подобное откровение — опасно, но только оно может протаранить опасения руководителя института.

— Что вы имеете в виду? — все же насторожился врио начальника, подтянув для придания своему вопросу большей значимости узел галстука. — И откуда вам известно об изобретении Геннадия Петровича?

Журналист засмеялся. С самого начала трудной беседы он готовился к этому вопросу, прикидывал разные варианты ответов и пояснений. И все же реакция Платонова застала его врасплох.

— Кажется, вы и меня подозреваете?

— Вас — нет, — снова опустил узел галстука Платонов. — Но почему вы выбрали именно эту лабораторию — непонятно.

— Все понятно и оправданно, — с некоторой долей раздражение вступил в завершающую фазу разговора Никита Савельевич. — Насколько мне известно, остальные лаборатории просто бездельничают. По независящим от них причинам. А мне для очерка необходимы действующие герои… Конечно, если бы я задался целью написать о трудностях переходного периода, о развале оборонки и так далее, было бы безразлично какую лабораторию взять за основу. Но передо мной другая задача… Я уже говорил о ней — не хочу повторяться и отнимать у вас дорогое время… Вы спрашиваете: откуда мне известно о теме Иванчишина?… Прочитайте небольшую заметку в газете «Завтра»… Кстати, предвидя вашу реакцию, я захватил её с собой…

Конечно, в крохотной заметке подробностей не приводилось, автор, как и положено опытному газетчику, ограничился легкими намеками и ссылками на источник информации, пожелавший остаться неизвестным.

— Признаюсь, дел у меня невпроворот. Да и у вас, похоже, аналогичные трудности.

Окунев кивнул на стол, заваленный бумагами и папками.

— Пожалуй, вы правы… Ну, и хватка же у вас, дорогие газетчики — позавидуешь.

— Говорят, что волка ноги кормят, а журналиста — голова и удачно подвешенный язык… Впрочем, ноги — тоже…

Платонов несколько раз перечитал заметку, озабоченно покрутил крупной головой. Можно не сомневаться, что он после завершения беседы с журналистом, помчится на полусогнутых к особистам… Смотрите, что делают газетчики, как можно работать под вечным страхов?… Не пора ли подкрутить гайки, прищемить язычки?

— Зайдите завтра. Мы посоветуемся и решим окончательно.

Очередная проволочка! Все сомнения разрешены, все овраги-буераки благополучно пройдены — прикажи принести какую-то учетную книгу по кадрам да продиктуй настырному журналисту десяток фамилий с адресами и телефонами. Так нет, загляните завтра!

Но с начальством, даже чужим, не поспоришь.

Повздыхал Окунев, поохал и отправился во свояси. В приемной одарил секретаршу парой долгоиграющих конфеток — в счет будущего доброго отношения — и покинул здание института.

На улице промозглый ветерок сгребал разноцветную листву. В скверике напротив — ни одного гуляющего. Поодаль устало гомонится рынок. Поток покупателей иссяк и усталые торгаши упаковывают непроданный товар в сумки и мешки.

Именно здесь бушевала смертельная схватка, лилась кровь, раздавались крики боли и просьбы о помощи. До чего же отходчива память! А может быть это хорошо: не была бы в человеке заложена способность забывать, несчастья раздавили бы его, превратили в лепеху…

Размышляя, Окунев медленно шагал к автобусной остановке. Вспомнил — дома нет хлеба, Лена просила купить батончик нарезного и, если повезет, ароматного. Однажды приносил такой и невидный хлебец всем пришелся по вкусу.Особенно, покрытый слоем сливочного масла, поверх которого — пара пластинок малосоленного упругого огурчика…

А вот и булочная. Прижалась, бедолага, к солидному, в блестящих стеклах и парадном алюминии, зданию коммерческого магазина, словно нищенка к преуспевающему бизнесмену.

Когда осчастливленный двумя батонами хлеба — белым и ароматным — Окунев вышел на улицу, уже стемнело. Ветер усилился, пошел мелкий осенний дождик. Поеживаясь, подняв воротник, журналист побрел на остановку автобуса.

Основной поток пассажэиров уже схлынул, но под навесом павильончика укрылись от дождя женщины и старики. Никита Савельевич стариком себя не считал, поэтому в павильончик не полез, пристроился под облысевшим деревом, раскрыв над головой видавший виды зонтик.

— Покурим, батя?

«Батя» — звучит по родственному мягко и приветливо. Добродушная насмешка не таит обиды. Поэтому журналист посмотрел на обратившегося к нему мужчину с симпатией.

Модный длиннополый плащ с выпущенным наружу белым шарфом, шляпа, небольшая бородка — современная форма «нового русского». Приятный баритон, без хрипоты и наигранности. Короче — культурный человек, знающий себе цену, но без унизительного для окружающих превосходства и хамовитости.

Окунев охотно — любит угощать! — вытряхнул из пачки сигарету «ява». Бизнесмен, брезгливо поморщившись, достал «мальборо». Ну, что ж, у каждого — свои привычки, в соответствии с карманом, обижаться — глупо.

Закурили.

— Вот что, падло, свинячий огрызок, слушай мой базар, — невероятное сочетание приятного баритона и блатного жаргона настолько поразили журналиста, что Никита Савельевич онемел. Стоял, не чувствуя рук и ног, беспомощно шевелил губами. — Еще раз заявишься туда, — кивок в сторону институтского подъезда, — замочим. На кладбище переселишься, овца шебутная, понял? А теперь двигай ходулями к бабе, пусть сменит испачканные кальсоны.

Мужчина подтянул белый шарф, погасил недокуренную сигарету об руку Окунева, державшую зонт, презрительно хохотнул и не торопясь пошел по тротуару. Будто он не преступник, а самый настоящий хозяин в городе и в стране.

Может быть, действительно, полновластный хозяин?

Окунев приплелся домой на ослабевших ногах. Молча бросил жене пакет с хлебом, с трудом расшнуровал непослушными пальцами ботинки, долго не мог попасть в разношенные шлепанцы.

— Никита, что случилось? Тебе плохо? — встревожилась жена. — Вызвать «скорую»?

— Не надо никого вызывать… Пройдет…

Елена Ефимовна все же тайком от мужа позвонила. Но не врачам — Федорчуку. Так уж повелось: жены всегда обращались именно к председателю оргкомитета, который «работал» и в качестве лекаря, и в качестве советчика по всем вопросам — большим и малым…

Под прикрытием накрепко запертой двери Окунев, почти не запинаясь и внешне с некоторой долей показного равнодушия, выложил другу все, что с ним произошло. Начиная с нелегкой беседы с исполняющим обязанности начальника института и кончая не менее трудным «базаром» с солидным «бизнесменом».

— Не отстают, ублюдки, значит, — подвел итоговую черту Федорчук. — Пузана придавили — наследники его нарисовались…Ну, что ж, поборемся, — огладил выпирающее брюшко «борец». — Не трусь, Оглобля, не тряси штанами, не бери в голову…

— Не брать в голову советуешь? — усомнился в бойцовских способностях пенсионеров журналист. — Бороться собираешься, старец? Ну, ну, борись, сражайся. А я — пас. Не хочу раньше времени выслушивать надгробные речи…

— Как это «пас»,»не хочу»? — мигом рассвирепел Федорчук. — А кто пообещал Андрюхе помочь? Кто изображал героя? Я или ты? Не хочешь завтра идти в институт, слюнтяй, не ходи. Обойдемся. Катьку попрошу — сходит, она баба бедовая, ничего не боится. Позвони только: так и так, медвежья болезнь одолела, даже сплю, дескать, в обнимку с унитазом, придет жена товарища…

За дверью, прижав покрасневшее ухо к щели, исходила жалостью и гневом Елена Ефимовна. Ей хотелось распахнуть дверь и, величественно выпрямившись, появиться на пороге. Почему в институт должна идти жена Володдьки? Разве у Окунева нет своей подруги и помощницы? За нужной Панкратову бумагой пойдет она, только она!

Но непонятный страх сковал руки и ноги, затуманил голову, перехватил дыхание. Будто позорный ужас передался ей от мужа.

— Не надо, — безвольно возразил Окунев. — Пойду сам!

— Вместе со мной, — обрадовался Федорчук. — И не пойдем — поедем. Сын «тачку» купил — отвезет…

На следующий день Никита Савельевич, превозмогая желание обернуться и оглядеть подступы к институту, вошел в подъезд. Федорчук с сыном остались в машине, отслеживая поведение немногочисленных прохожих…

— Мы посоветовались и решили порекомендовать вам четырех сотрудников, занимающихся темой Иванчишина…

Платонов был сегодня на удивление энергичен, будто принятое решение поможет ему ликвидировать все задолженности и проблемы, сотрясающие институт. Брюшко перетянуто ремнем, перхоть убрана с плеч пиджака, лысая голова вздернута в поднебесье. Говорит, будто читает научный доклад, жестами подчеркивая наиболее значимые места… Неужели, непонятно?… Могу повторить…

— … единственная просьба: об изобретении — ни слова, ни намека. С писакой — простите за неловкое слово, к вам оно не относится — тиснувшего дурацкую заметку в газету, мы разберемся…

— Можете не сомневаться — ни слова, — клятвенно пообещал успокоенный Окунев, глядя на невесть какими путями попавший в кабинет начальника института портрет Дзержинского. — Рукопись представлю вам для ознакомления и оценки.

Говорил и твердо знал: никакого очерка не будет. Напишет про труд ассенизаторов, дворников, стрелочников, но не ученых, Ибо перед глазами стоит тот самый мужик в длинополом плаще и в шляпе, рука, о которую тот погасил окурок все ещё ноет и чешется…

Вечером, вызванный по телефону, пожаловал Панкратов вместе с женой. В последнее время он старался не оставлять Таню одну — охрана снята, лейтенант Гена и его товарищи направлены для выполнения других заданий. Мало ли что может произойти.

Пока Елена Ефимовна на кухне угощала гостью собственоручно изготовленным затейливым тортом, мыжчины тихо беседовали в комнате.

Выслушав исповедь Окунева и зафиксировав в памяти облик «нового русского», подошедшего к журналисту на автобусной остановке, сыщик, наконец, развернул поданную ему бумагу Платонова.

Устименко Павел Семенович… Адрес… Телефон…

Натальина Инна Аркадьевна… Адрес… Телефон…

Ковров Николай Николаевич… Адрес… Телефон…

Ковригина Стелла Пахомовна… Адрес… Телефон…

Улов, прямо скажем, не из богатых, но все же кое-что имеется. Надежд на то, что кто-нибудь из четырых младших научных сотрудников — окажется искомым пособником бандитов, конечно, мало, но, ежели четверка окажется чистой, через неё можно выйти на других кандидатов либо докторов. В конце концов Панкратов доберется — обязан добраться! — до бандитского прихвостня.

Все это потребует массу времени, а его катастрофически не хватает. Преступники, похитившие генерала-изобретателя, наверняка, лихорадочно готовятся к проведению каких-то акций, для которых им понадобилась чудо-ракетка.

Происходящее напоминает бег с препятствиями. У сыщиков на общественных началах препятствий больше, каждое из них труднопреодолимо. У противника — полегче, но есть свои трудности: доработка пусковой установки и ракетки, боязнь попасть в руки уголовного розыска, неустойчивая связь с агентом, затаившемся в институте.

Кто кого опередит — в этом залог успеха либо поражения. Поэтому необходимо не просто поторапливаться — мчаться галопом, лететь со сверхзвуковой скоростью, но во что бы то ни стало обогнать тоже бегущих из последних сил преступников. Только тогда можно надеяться на спасение генерала Иванчишина…

Глава 6

Гоголев тоже торопился. Не только потому, что ему не терпелось испробовать попавшую в руки чудо-ракетку — Пуделя усердно подхлестывали. Будто запряженного в телегу ленивого мерина.

Руководству либеральной партии деятельность нового члена явно пришлась по вкусу. Еще бы не пришлась! Ранее пустая партийная касса его стараниями просто-таки разбухла. Появилась, ранее эфемерная, возможность привлекать голоса избирателей не только с помощью зазывных книжек и плакатов, но и посредством прямого одаривания. Поставил заковыристую подпись с приложением серии и номера паспорта — получай пару бутылок пива.

Легко и удобно! А что бы делали хитроумыне организаторы предвыборной компании господина Радоцкого, если бы её не подпитывал незаметный «новобранец»?

«Добровольные» пожертвования воров в законе, ворочающих миллионами долларов, оказались далеко не главным источником доходов. Значительно больше приносила деятельность организованных Пуделем групп добытчиков, стыдливо именуемых в партии «боевиками». Орудовали эти «боевики» по всей территории России, но особенное внимание привлекали Дальний Восток и Сибирь.

Именно сюда перебазировался Пудель вместе с похищенным ученым. Тайга — не московские проспекты, начиненные ментами и сыскарями, здесь можно более спокойно, без опаски, построить и испытать новое изобретение оборонки.

Связь с партийным руководством Гоголев поддерживал через Сидорчука — того самого невзрачного мужика, который «презентовал» новобранца председателю партии. В определенное, заранее оговоренное время Гоголев выбирался из таежной глухомани и перевоплощался в совершенно другого человека.

Короткие, аккуратно приклеенные, черные усики и такого же цвета парик, коричневая дубленка и пыжиковая шапка до такой степени меняли его облик, что Пудель, глядя в зеркало, сам себя не узнавал. Тем более, не узнали бы его и московские сыскари.

Но Железнов-Гоголев славился не только фантастической изворотливостью — смотрел на несколько дней вперед. Слищком уж он засветился в Москве, чтобы рисковать своей выдубленной неоднократными знакомствами с милицейскими палками шкурой. Поэтому с посланцем Радоцкого предпочитал встречаться, так сказать, на нейтральной территории — в Омске…

Все же блага цивилизации — великое дело, разнеженно думал Петр Ефремович Васин, ощупывая во внутреннем кармане пиджака новенький паспорт, якобы, выданный Красноярским горотделом милиции. Сидишь себя в мягком самолетном кресле, попиваешь коньячок и забываешь о грязной землянке, в которой под надзором боевиков томится Иванчишин.

Симпатичная девчонка с рельефными формами, изогнувши сооблазнительный стан, предлагает закуску и минералку. Рядом, в таком же кресле, сладко жмурится такая же рельефная соседка…

Кстати, о соседке. Огромное неудобство на замаскированной, спрятанной в чащобе, базе боевиков — отсутствие женского пола. Все остальное можно терпеть, со всем можно мириться — условия, выражаясь военным языком, максимально приближены к боевой обстановке. А вот преодолеть чувство сексуального голода намного трудней.

Давно минули наивные юношеские годы, когда некий Артем считал близкие отношения с женщинами одной из форм активного отдыха. Со временем они сделались необходимостью…

Кого же все таки выбрать во временные подруги: соседку или стюардессу? И одна, и вторая имеют свои плюсы и минусы. Но деваху, приносящую питье, Пудель мог рассмотреть во всех подробностях — сверхкороткая юбчонка и сверхглубокое декольте предоставляли для оценки сногсшибательные возможности. А вот соседка лежит, укрывшись мохнатым пледом и сопит в две дырочки… Неужели так и пролежит до самого Омска? Разве ущипнуть её за выступающее из-под пледа бедрышко?

Нет, не годится — вдруг устроит скандал, а засвечиваться, даже в самолетном чреве, даже при наличии надежных документов, слишком опасно.

Кажется, придется прицениться к стюардессе. Благо, до назначенной встречи остается два дня — Пудель на всякий случай вылетел заранее — провести их, ощупывая полузабытые женские прелести не только заманчиво, но и необходимо. Ведь следующий визит в цивилизованный мир, если и состоится, то не раньше, чем через полмесяца.

Что касается согласия телки — можно не сомневаться в успехе. Должны же сработать черные волнистые волосы, такой же окраски усики, из под которых выглядывают безупречно ровные зубы, горячие миндалевидняе глаза? Не говоря уже о широченных плечах и выпуклой груди.

Как и большинство мужчин, Пудель считал себя неотразимым и эта уверенность не раз подставляла ему ножкуяяя… Впрочем, поражения на любовном фронте мало его тревожили — обилие легкодоступных проституток компенсировало неудачи.

Он протянул было руку, чтобы нажатием кнопки вызова пригласить на «свидание» аппетитную грудку и подвижные бедрышки стюардесы, как плед вдруг зашевелился. Из-под него показалось пухлое коленко такой ослепительной белизны, что поднятая рука отдернулась от кнопки, будто туда подвели оголенные контакты. Смятая юбчонка продемонстрировала ляжку… Господи, да разве это человеческая ляжка? Симфония любви, торжественный гимн сексуальной революции, переплетение сонетов великого Шекспира!

Соседка вынырнула из-под пледа, как русалка из морской пены. Оправила на аккуратной груди платьице, поморгала длинющими ресницами.

— Мы ещё не прилетели?

Сравнить щебетание женщины с трелями соловья — незаслуженно наградить птицу первой премией на конкурсе имени Чайковского. Не голос — ангельское песнопение.

— Лететь ещё целых два часа. Успеете выспаться…

— Уже выспалась, — раздвинула в насмешливой улыбке губки соседка. — Так выспалась — на сутки хватит. Отпускнику положено побольше отдыхать, сил набираться на целый год…

— Вот и отсыпайтесь… А я спою колыбельную, — понизив голос до таинственного шопота, предложил свои «услуги» Пудель.

Дамочка понимающе усмехнулась, особых возражений не последовало. Первый успех, который ещё предстоит развить.

— Боюсь, что от вашей «колыбельной» стану страдать бессоницей…

Правильно мыслишь, телка, разгорячился Васин-Гоголев, повертеться тебе придется. Дай только добраться до твоего голенького тела — все силы выжму, все соки высосу.

— Как получится, — с налетом наспех придуманной боязни, проворковал он. — Любой экстрасенс прежде, чем приступить к лечению трудного больного, определяет его реакции…

— Вы — медик?

— В некотором роде, — уклонился от конкретности Пудель. — В конечном итоге, все мы медики.

Женщина наморщила гладкий лобик, откинулась на спинку кресла, забросила руки за голову. Под легкой тканью напряглись и поднялись два аппетитных холмика. Конечно, это не шикарная грудь толстомясой стюардессы, но объем не определяет содержания. Если грудь соседки не измята до состояния плохо набитой пуховой подушки, то она его вполне устраивает. Помять бы — проверить.

Пудель представил себя в постели рядом с обнаженной женщиной и желание охватило его с такой силой, что в голове поплыл какой-то розовый туман. Если немедленно, прямо а самолете он не овладеет этим сдобным «калачем» — с ума сойдет!

Поднять разделяющий их подлокотник, накрыться вдвоем пледом и — вперед! С такой силой, чтобы соседка ощутила, с кем свела её прихотливая судьба. Как бы от напора она не вылетела в продырявленный иллюминатор…

Правда, в самолетном сексе не те ощущения, но на первый раз сойдет. Прилетят в Омск — и он продолжит дегустацию, но в натуральном виде, в соответствующей обстановке.

Пудель осторожно оглядел салон.

Свет притушен — идеальная обстановка для любовных развлечений. Пассажиры, убаюканные ровным гулом двигателей, спят. Особенно старается толстяк с окладистой бородой — такие выписывает симфонии-рапсодии, что двигатели заглушает.

Крайнее кресло в их ряду свободно — повезло.

Похоже, обстановка способствует замыслам разогревшегося мужика.

Решившись, он придвинулся к краю кресла, попытался протиснуть руку за спину соседки. Вторую ладонь положил на обалденное колено. Оно задрожало и поощрительно подалось навстречу…

— Опомнитесь… Не время и не место…

Голос — мурлыкающий, без малейшего возмущения или — гнева. Зато ясно прослушивалось волнение здоровой, молодой женщины, почувствовавшей желание.

Ага, сучка, заиграло очко, удовлетворенно подумал Пудель, осторожно перебираясь под короткий подол.

— Я, кажется, ясно сказала: опомнитесь!

На этот раз не волнующие колебания — строгое приказание, не выполнить которое — лишиться надежды на многообещающее продолжение знакомства в Омске.

И Пудель постарался «опомниться» — нехотя убрал горячую руку, даже опустил подлокотник кресла. Постарался усилием воли загнать «в нору» острое мужское желание. До вечера в гостинице.

— Вы в Омск по делам или — в гости?

Плед аккуратно сложен — будто поднят театральный занавес, показывая зрителю красочные декорации… Нет, не декорации — превосходное, вкуснейщее блюдо, излучающее умопомрачительные ароматы. К которому ему позволили лишь слегка прикоснуться.

— С отчетом, — притворно вздохнул «Васин». — Самое паршивое занятие в любой профессии — отчитываться. Будто раздеваешься перед посторонними людьми…

— Геолог? — хитро прищурив плутоватые глазки, предположила женщина.

— И снова вы ошиблись, — с едва заметной хрипотцой, оправданной пережитым только — что волнением, парировал Пудель, наспех прикидывая кем ему назваться. — Специальностями Бог меня не обидел, но основная — эколог. Остальные — поневоле пристегнуты: охотовед, зоолог и так далее…

— Господи, как интересно!

Дамочка буквально пожирала глазами замечательного соседа. Будто его профессия наложила свой отпечаток на внешность, сделав её волнующе красивой.

— Ничего интересного. Возишься в грязи и разном дерьме, защищаешь природу от… вредителей.

— А что может быть интересней и почетней, чем охранять природу?… Пожалуйста, расскажите что-нибудь интересное…

Знание природы у Гоголева — чисто практического свойства. Переберутся ли боевики через полузамерзшую реку, чтобы нанести «визит вежливости» в кассу леспромхоза? Или — не позволят ли облысевшие деревья вертолетчикам рассмотреть избушки пуделевской базы?

Что же выдать любознательной дамочке?

— Знаете, как куропатка-самец вызывает подругу на любовное свидание?

— Нет, не знаю… Покажите.

Пудель придвинулся так близко, что ощутил на лице волнующее дыхание женшины. Желание снова высунулось из «норы» и заставило часто забиться сердце… Господи, скорей бы прилететь в Омск и затащить телку в номер гостиницы!

Пришлось издать горловое покряхтывание, смахивающее на собачье рычание. На большее Гоголоев не способен, ибо ни разу не видел куропаткиных ухаживаний.

— Интересно! — снова восхитилась соседка, лукаво поглядывая на рассказчика. — Как ему отвечает курочка?

«Эколог» и «охотовед» издал легкое посвистывание.

— И что это означает в дословном переводе?

Погоди, узнаешь, когда стяну с тебя тряпки и завалю на пол, размечтался Пудель, такие издашь звуки, что не только треклятые куропатки — лоси позавидуют.

— Дословно: я хочу тебя. У самцов это получается не так выразительно. Попробуйте вы.

Улыбка исчезла, глаза дамочки расширились, в них замелькали обещающие огоньки. Она придвинулась в Гоголеву, издала призывный свмст, нетерпеливый и мелодичный.

Мужская рука снова легла на гладкое колено и оно прильнуло к ней, теплое и беззащитное… Кажется, на этот раз сопротивления не предвидется… Куда спрятан плед?

В салоне вспыхнул яркий свет, загорелись транспаранты, предлагающие срочно пристегнуть ремни. Дамочка отшатнулась от соблазнителя…

Самолет пошел на снижение.

— Целые два часа проболтали и не познакомились…

Соседка раскраснелась, в глазах плавает туман, пальцы взволнованно теребят ремешок сумочки.

— Васин Петр Ефремович… А вас?

— Салова Стелла Антоновна…

Лайнер пробежал по взлетно-посадочной полосе, долго выруливал на отведенную стоянку. Все это время они молчали — выдохлись, устали от постоянных недоговоренностей, волнующих намеков, вроде бы случайных прикосновений.

Поднимаясь с кресла, Васин, наконец, задал вопрос, который все эти два часа колом торчал в сознании.

— Мы встретимся?

Стелла посмотрела на него так изумленно, будто услышала невероятную нелепость.

— Обязательно, — помолчала и многозначительно добавила. — Нам же нужно потренироваться правильно произносить призывы и ответы куропаток…

— И это — тоже, — согласился будущий любовник. — Я вас многому научу из жизни пернатых… У них такие есть обычаи и способы общения — с ума можно сойти…

— Поучусь с удовольствием, — пообещала, выходя в проход между рядами кресел Салова. — Постараюсь быть понятливой и прилежной ученицей, взволновано посмеиваясь, добавила она, — Я большая любительница животного мира, тоже о многом могу поведать и… научить.

Слегка завуалированные откровения взволновали обоих. Медленно передвигаясь в очереди на выход вслед за женщиной, Пудель прижался к её спине. Так, что ощутил упругую податливость крепкого таза, пробегающую по нему взволнованную дрожь.

Стелла тоже кое-что ощутила, но вместо того, чтобы податься вперед и ослабить опасное прикосновение, она замедлила шаг и в изнеможении прижалась щекой к мужской руке, лежащей на её плече. Соприкосновение их тел, даже разделенных одеждами, становилось все более и более опасным.

Оба забыли об окружающих их пассажирах, о том, что находятся на борту воздушного судна. Они упивались мифическим слиянием, рисовали в сознании слияние реальное, без одежды и любопытных свидетелей.

Прижимаясь раскрасневшейся щекой к твердой руке мужчины, Стелла изредка, как ей казалось, незаметно для окружающих, целовала либо покусывала его пальцы. И это покусывание вместе с ощущением прижавшихся друг к другу тел создавало иллюзию физического наслаждения.

Только возле выхода из самолета, Пудель с сожалением ослабил напор, отодвинулся от Стеллы, снял руку с её плеча.

Внизу у трапа — двое ментов при полном параде. Осматривают сходящих по трапу пассажиров… Встречают кого-то?

Не кого-то, а его, Железнова-Гоголева-Васина! Выследили сыскари, вынюхали… Ноги ослабли, голова закружилась, во рту пересохло… Влип, не выкрутиться, никакие ксивы и усики не помогут…

И вдруг…

— Стелла! Стеллочка1

Менты кричат, смеются, размахивают руками.

Соседка, расталкивая пассажиров, побежала по трапу и… остановилась.

— Петя, вы почему отстаете?

Увидела побледневшее лицо попутчика — звонко рассмеялась.

— Вот оно что? Решили, что Митяй и Юрка пришли арестовывать вас, да?… Это же мои друзья, коллеги, глупышка. Ведь я работаю в милиции, в уголовном розыске, понял, дурачек? Старший лейтенант Салова, прошу, если не любить, то хотя бы жаловать!

Живительный воздух прорвался в легкие и они облегченно задышали. Вот оно что! Ну и повезло же Пуделю — такую бабу подцепил на мужской крючек!

Васин спускался по трапу вслед за Стеллой, любовался плавными очертаниями её ладной фигурки и строил фантастические планы развития своего бизнеса. Под прикрытием уголовного розыска.

Правда, и прежде, в Москве, группы криминальных «добытчиков» тоже работали под «крышей» завербованных сотрудников милиции. Но это — «завербованные», а Стелла, если ему удастся насытить женщину, станет не купленной шалашовкой — своей, персональной, работающей не за деньги, а за любовные наслаждения.

Менты встретили старшего лейтенанта радостными обьятиями и поцелуями. Настолько откровенно дружескими, что Пуделя не всколыхнула ревность, он не загорелся желанием врезать парням по мордам.

— Знакомьтесь, ребята, мой друг. Эколог Васин Петя. Пронимайте его в свою компашку.

Плотный густобровый парень приветливо протянул руку, которую и рукой назвать трудно — типичный экскаваторный ковш малой емкости.

— Дмитрий… Можно — Митяй…

Его товарищ — худенький, щуплый, будто подчеркивает фундаментальность Митяя. Глаза острые, щупающие.

— Юрий…

Как и положено солидному человеку, Пудель представился полным своим именем — Петр Ефремович Васин.

— Поближе познакомимся за столом, — неизвестно чему радуясь, засмеялся Юрий. — Номер для Стеллочки забронировали, для вас, Петр Ефремович, выбьем.

— Спасибо, ребята, но номера мне не нужно. Всегда останавливаюсь в Омске у старого друга — уже известил его телеграммой. Не появлюсь — обидится.

— Мы тоже можем обидиться, — фыркнул Юрка. — Вообще-то, дело ваше… Пошли, подвезем к другу, — показал он на стоявший неподалеку милицейский «газик». — Транспорт на уровне покорения Крыма, но тарахтит исправно…

Васин представил себе, какие эмоции вызовет на окраине города возле спрятанного в тени плодовых деревьев неприметного домишки появление милиции. Спрятал улыбку.

— Не беспокойтесь. Меня должны встречать. В номере Стеллы Антоновны, надеюсь, телефон имеется?

Сопровождаемый обещающим взглядом женшины, с записанным номером гостиничного номера телефона в кармане, Васмн неторопливо зашагал в сторону аэровокзала.

Шел, раскачивая в опущенной руке черный кейс, и загадочно улыбался. Издали увидел возле выхода на площадь человека в коричневой дкбленке и такого же цвета меховой шапке. Стоит рядом с «волгой» и посылает призывные улыбочки проходящим мимо него женщинам.

Глава местного отделения либералов, по совместительству — связник Пуделя. Рисуется, падло, про себя ругнулся Васин, подходя к «волге», выпячивается перед расфуфыренными телками, паскуда гнилая, заодно подставляет «гостя». В толпе прилетевших и встречающих легко затаиться ментовскому сыскарю. Заострит глаза, насторожит уши и вынюхивает, кто и как дышит и чем пахнет.

Тем более, что любая партия, в том числе, конечно, либералы, находятся на крючке тех же госбезопасников, а Ветров в городе — личность заметная, примелькавшаяся на разных там митингах, собраниях и других сборищах.

— Федор Иванович прибыл? — сухо осведомился Васин, пожимая потную руку встречающего. — Вообще-то, назначено на завтра, но вдруг…

— Еще вчера прилетел, — сообщил далеко не радостную новость Ветров, провожая заинтересованным взглядом перезрелую дамочку в меховом манто. — Ожидает.

Новость, действительно, не обрадовала Васина. Он рассчитывал за сутки, остающиеся до назначенного времени встречи, научить Стеллу отвечать на призывное кудахтанье самца. Сорвалось. Впрочем, это даже лучше — пусть горячая телка малость поостынет, привыкнет к мысли о том, что непременно отдастся случайному знакомому. Или пусть потренируется на подушках, доберется он до её прелестей — не останется времени на тренировки и подготовки…

«Волга» неторопливо бежала по городским улицам. Пудель окидывал безразличными взглядами толпы горожан, скучные осенние скверы, будто осевшие под грузом реформ здания.

— Последнюю «посылку» получили?

— Получил и переправил по назначению… В целости и сохранности, без малейших нарушений упаковки, — рассмеялся Ветров.

Все— таки, чему так радуется Ветров, подумал он, окидывая подозрительным взглядом веселящегося связника. Не закупили ли его сыскари?…

Организация либералов арендовала в центре города вполне приличные аппартаменты, но предпочитала встречаться с «командиром группы боевиков», как официально именовался Васин, в затрапезном домишке на окраине города.

Чистоплюи дерьмовые! Получать от него дармовые деньжища, замаранные кровью, не стыдятся, а встретить по человечески, в парадных комнатах — Боже избавь!

Пудель уверен — Радоцкий и его окружение не только догадываются, но и отлично знают, что имеют дело с примитивным уголовником, что поставляемые им средства добываются далеко не честным трудом во имя высоких идеалов, а грабежами и убийствами.

Деньги не пахнут — старая, полузабытая истина, возрожденная так называемыми реформами…

Сидорчук привычно бегал по комнатам и коридорам деревенского дома, как по собственному московскому кабинету. Точно так же хватал какие-то газеты и брошюры, шнырял по их страницам равнодушным взглядом, небрежно отшвыривал в сторону либо запихивал в карманы пиджака.

— Здорово, Федор Иванович, — трубно поздоровался Пудель, дерзко, без приглашения усаживаясь в заскрипевший под ним стул. — С благополучным прибытием на сибирскую землю.

Сидорчук поймал появившегося из ниоткуда наглеца в стекла своих окуляров. Возмущенно всхрипнул, но на большее не решился — ответил вежливо, как и положено культурному человеку.

— Здравствуйте, Петр Ефремович…

Беседа — ни о чем, обычное перемалывание ко всему привыкшего воздуха. Васин солидно восседал на древнем стуле, Сидорчук бегал вокруг него.

Инструкции, переданные Радоцким, удивительно однообразны: деньги, деньги, ещё раз — деньги. Предвыборная компания набирает обороты, победят либералы — все спишется, в том числе, и шалости пуделевских парней.

Скука смертная, а не деловой разговор!

Эх, очутиться бы сейчас рядом со сдобной сыскаркой, ощупать её всю, с головы до ног, разложить на полу и…

До того размечтался любвеобильный мужик, что пропустил мимо ушей последнюю фразу Сидорчука. Почему-то тот прекратил бегать по комнате, уселся на стул, придвинутый к стулу Пуделя, и вонзил в него огромные за линзами очков глазища.

Видимо, наступило время для главного вопроса, из-за которого прилетел в Омск посланец Радоцкого.

— Что ты сказал? — бесцеремонно перешел на «ты» Пудель.

— Не выспались, что ли?… Ладно — повторю… Как обстоят дела с… игрушкой? Не пришли к согласию с изобретателем?

Как и на трапе авиалайнера, когда он увидел ментов, у Васина перехватило дыхание.

— Ка…кая иг…руш… ка? — в несколько приемов осилил он простенькую фразу. — Не по…нимаю…

— Не будем терять дорогое время… Через три часа у меня — самолет… Отвечайте на заданные вопросы!

Это уже не просьба — грозный приказ.

Зависимость партии либералов от Пуделя — несомненая, без поставляемых им средств они лишатся возможности забраться на самое главное место в государстве. Но она, эта зависимость, взаимна: в случае острого противостояния Радоцкому ничего не стоит передать ставшего опасным «командира боевиков» в цепкие лапы ментов. Дескать, раньше ничего не знал, а как только проник в тайну бандита — выполняю гражданский долг и все, без исключения, статьи Конституции. Берите подлеца и судите.

Подстегиваемый цепким взглядом Сидорчука, Пудель быстро справился с потрясением, успокоился. Придет время — раскопает имя выдавшего его человека и расправится с ним, как на зоне расправляются со стукачами. Теперь приходится подчиниться.

— Я раньше ничего не говорил про игрушку — было не ясно…

— А что теперь?

— Думаю, через месячишко прояснится… Работаем с изобретателем и — вообще…

Главарь банды загадочно пошевелил толстыми пальцами, сопроводив это шевеление многозначительной гримасой. Дескать, трудности, конечно, имеются, как же без них, но они преодолимы.

— По-нят-но, — продекламировал посланец Радоцкого, похрустывая суставами пальцев, будто кастаньетами. — Мне поручено передать, что обстановка накаляется. В самое ближайшее время появится «работа» для вашей игрушки…

— Какое время?

— Скажем, два-три месяца… Но за ближайшие две недели вы должны представить неопровержимые доказательства гарантии намечаемой акции… К примеру, сбить какой-нибудь самолет…

— Игрушка не предназначена для стрельбы по летящим, даже по движущимся мишеням, — почти закричал взбесившийся Пудель. — Пока только — по неподвижной или, в крайнем случае, по малоподвижной цели!

— Ваши проблемы, дорогой. Партия надеется на ваше умение преодолевать трудности, — Сидорчук умело выдернул цитату из невесть какого доклада, написанного для шефа. — Поработайте с изобретателем, внушите ему… Короче, через две недели — комплексные испытания, через два-три месяца — акция…

— Открыто! Входите!

Приглашающий женский голос под аккомпанимент воды, льющейся из душа, прозвучал в ушах Васина райской музыкой. Разве только не хватает крылатых ангелов, которые взяли бы его под руки и доставили прямо в ванную комнату.

Только не торопиться, уговаривал себя Пудель, подавляя возбуждение, удовольствие бывает намного слаще, когда получаешь его не все сразу, а маленькими дозами, постепенно.

В люксе, который презентовали менты коллеге — две комнаты: гостиная и спальня. Мебель — так себе, со времен военного коммунизма, засиженная мухами, из»еденная древоточцами, Зато кровать в спальне — шикарная, порезвиться на ней вдвоем с телкой — одно удовольствие.

На диване, стульях, столе разложены, будто специально для Васина, причиндалы женского «вооружения».Штанишки разных фасонов, бюстгалтеры, рубашки. В стороне распялились джинсы.

При виде подобного изобилия в глазах давно не знавшего женщин Пуделя потемнело, мышцы напряглись. Знает, шалашовка, чем достать оголодавшего мужика! Разве сбросить с себя одежонку, пойти в ванну и прямо под душем показать лярве на что он способен?

Васин снял пиджак и… остановился. Если бы это была проститутка — да, решение правильное: отодрать её в любом месте и в любой позе. Но он — в гостиничном номере у сыскаря, пусть в бабской юбке, но с ментовскими погонами. Оседлать податливую телку проще всего, особого ума не требуется, а вот превратить её в свою шестерку, в свой оплот в ментовском лагере — потрудней, но заманчивей.

Поэтому Пудель застегнул пиджак, небрежно отодвинул в сторону поддразнивающие его женские штанишки и уселся на диване, выжидательно поглядывая в сторону двери, ведущие в райскую обитель, то-бишь, в ванную комнату.

Показное равнодушие — верный путь к женскому сердцу. Вначале телка удивится: как так, ею пренебрегают, неужели мужика не прельстили её фуфеля? Потом обидится: её оскорбили! На заключительной фазе возникает непреодолимое желание влюбить в себя строптивца, заставить поползать у ног, вымаливать прощения…

Плеск воды в ванной не прекращался. Сколько можно тереть шкуру!

И вдруг в голову Васина забрела забавная мыслишка. он сложил губы трубочкой и издал негромкое горловое покряхтывание. То самое, которое он придумал в салоне лайнера и бессовестно приписал самцу куропатки.

Душ умолк — выключили. Кажется, женщина с волнением прислушивается — не повторится ли сексуальный призыв. Пожалуйста, можно и повторить, до тех пор, пока не раздастся ответное посвистывание.

После повторного сигнала Пудель, как не напрягал слух, так и не услышал ожидаемого сигнала самочки. Вместо него, из ванной выпорхнула Стелла. Распаренная, взволнованная, в коротком, второпях застегнутом на одну единственную пуговицу, халатике. Полы разошлись, открывая жадному мужскому взгляду самые потаенные места. Груди, не сдерживаемые панцырем бюстгалтера, кажется, вот-вот выпрыгнут из-под халата и полетят к губам любовника.

Господи, как выдержать такое и не наброситься на телку, как набрасывается коршун на жирную курочку! Васин с трудом удержался от необдуманного «броска». Вместо этого изобразил недовольство.

— Столько времени сижу в одиночестве и любуюсь… вот этим, — взял двумя пальцами и поднял к лицу штанишки. — Конечно, вещи — занимательные, но…

— Как вам не стыдно!

Покрасневшая женщина сгребла свои причиндалы, выхватила из руки гостя штанишки и исчезла в ванной. Через несколько минут появилась — причесанная, строгая, в халате, застегнутом на все пуговицы да ещё перетянутым в талии яркой лентой.

— Простите, Петр Ефремович, я думала — подруга, — неловко извинилась она, усаживаясь в единственное в номере кресло, стоящее на приличном удалении от опасного гостя. — Вы обещали — завтра…

— Так сложились обстоятельства… А вы недовольны? Могу уйти…

— Ни за что! — так и подскочила Стелла. — Сейчас закусим, поговорим… Митяй с Юркой столько снеди притащили — за неделю не съесть…

Вот будет фокус, если два мента сейчас заявятся в гостиницу. Тогда все надежды Пуделя превратятся в пыль…

— Не бойтесь, никого я не жду, — Стелла будто подслушала панические мысли гостя и постаралась его успокоить. — Кроме вас — никого, — засмеялась она. — Мы ведь должны освоить переговоры куропаток…

Снедь, принесенная ментами, оказалась далеко не лучшего качества — на своей базе Пудель привык к более изысканным блюдам. Но ржавую селедку с луком и маринованные грибы сдабривали надежды на близость с хозяйкой.

Они выпили по рюмашке водки, потом по второй, запили полусладким шампанским и Пудель потянулся за «десертом». Как он и ожидал, отказа не последовало, под халатиком его встретило изголодавшееся от долгого одиночества дрожащее голое тело.

Воистину, это был самый настоящмй праздник любви! Что вытворяла, сначала на постели, потом — на полу, Стелла — уму непостижимо. Охи и ахи — не самое главное, сладостных всхлипываний Пужель наслушался и от других телок. Она до такой степени его вымотала — через полчаса лежал пластом, не чувствуя ни ног, ни рук. Из головы выметены все мысли и желания, там пусто, будто в вакуумной камере в часы испытаний на герметичность.

А женщина — свежая и бодрая, будто не перенесла несколько жестоких сексуальных сеансов, не прыгала на любовнике и под ним, не охала и не ахала. Вернулась из ванной в аккуратно застегнутом халатике, присела на край постели, огладила мускулистую грудь Петеньки.

— Утомила тебя, милый, прости… Как себя чувствуешь?

— Новорожденным, — пошутил Петр, стараясь не показать усталости. — Скажи, у тебя там, — глазами показал, где именно, — все в порядке?

Стелла бесстыдно рассмеялась.

— Кажется, да… Ты ведь проверил, тебе лучше знать.

Васин кивнул: да, проверил, да, в порядке.

Помолчали, выпили по полбокала шампанского.

Кажется, пора приступать к более подробному знакомству со старшим лейтенантом милиции. В предвидении иных, не сексуальных, благ.

— Где ты работаешь?… Если, конечно, не секрет…

— Никаких секретов. Даже если бы они были, то не от тебя… В Кокошинском райотделе.

Вот это новость! Сейчас база Пуделя располагается как раз в этом районе. Первая удача обязательно притянет к себе другие.

— Телефон дашь?

Стелла набросала на листке бумаги четырехзначный номер.

— Позвонишь?

— Обязательно. Могла бы не спрашивать.

Женщина наклонилась и поцеловала Васина в губы. Нежно и в то же время крепко, с нажимом. Требовательно поворочала во рту мужчины мягким язычком и когда он послушно откинул простынь, забралась под нее. Прижалась всем теллом. И сразу голова Пуделя закружилась, мышцы налились силой желания.

Опытная попалась телка, такая до смерти затрахает.

— Нет, нет, — повелительно остановила она любовника, когда он попытался подмять её под себя. — Ты ещё не восстановил силы. Потерпи, милый. Получать наслаждение частично не люблю, а для полной отдачи ты ещё не готов…Лучше давай поговорим.

— Давай, — покорно согласился Васин. — Ты — замужем?

Стелла откинула простынь, будто продемонстрировала свою красоту и доступность. Дескать, может ли такая баба страдать в одиночестве? Действительно, от такого сладкого куска ни один мужик не откажется.

— Можно сказать:и да, и нет… Ты ведь сам убедился, какая я в сексе бешенная, а муж — слабак. Служим вместе, он — майор, начальник райотдела, а живем — будто на разных полюсах… Давно ушла бы — сын держит, Витенька. Очень уж любит отца, не просто любит — боготворит.

Стелла помолчала, потом неожиданно запустила руку под простынь, прошлась острыми коготками от выпуклой груди Петра к животу. Прислушалась, словно ловила ответные сигналы мужского организма.

— Ты все ещё не восстановился, — сожалеюще причмокнула она.

— Как ты определила? — удивился Васин.

Женщина откинула голову и взволнованно рассмеялась. За отворотом халата маняще запрыгали шарики грудей.

— А я, между прочим, колдунья, шаманка и экстрасенс одновременно… Жаль, что не готов, — повторила она и вдруг жарко покраснела. — Вообще-то попробуем, авось, получится.

Простынь полетел в угол. Следом — две подушки. Стелла с жадностью набросилась на любовника. С такой яростью, что ему стало страшно. Острые коготки терзали его грудь и живот, добирались до главного мужского места.

Действительно, бешенная баба, подумал Пудель, ощущая нарастающее желание. Его правая рука обвила женскую талию, левой он больно сжал нагую грудь. Коленом раздвинул ноги лежащей на нем женщине.

— Так… так… — горячечно шептала она. — Поднимайся, милый, набирай силу…

В пароксизме самых откровенных ласк любовники не заметили, как очутились на потертом гостиничном ковре… Мысль о необходимости обязательно завербовать ментовку, жену начальника райотдела милиции растворилась в остром блаженстве…

Глава 7

Кавказец сидел в своем офисе, скучающе перебирая бумаги. Официально он числился генеральным директором торговой фирмы, об истинном роде занятий бизнесмена мало кто знал.

Посетителей Кавказец не ожидал, гостей — тем более. Поэтому появление Петьки Жмурика удивило его. Обычно киллер, полученный в наследство от почившего Пузана, появлялся в офисе только по вызову и только за очередным «заказом» либо для окончательного расчета за уже выполненный. Насколько Кавказец осведомлен, мент и его шлюха живы и здоровы, киллера он не вызывал.

Жмурик вошел в кабинет, больше обычного сутулясь и хмурясь. Остановился возле приставного столика и принялся очищать многочисленные карманы, выкладывая стопки долларов.

Кавказец недоуменно взирал на поведение киллера. Знал он его больше по хвастливым рассказам Пузана да по не менее уважительным отзывам своих приближенных. Поэтому сегодняшнее странное поведение Петьки было необьяснимым.

Петька аккуратно выровнял пачки, прижал их ладонью и придвинул к хозяину.

— Возвращаю авансик… Мочить Таньку не буду…

— Почему? Ты, дружан, часом не сбрендил?

Кавказец искренне удивился — впервые за всю его многолетнюю практику вора в законе деньги не брали или требовали — возвращали. Да ещё кто — киллер, наемный убийца, самой своей профессией нацеленный на выполнение такого рода заданий! Видите ли, не хочет мужик мочить какую-то шлюху вместе с её хахалеи!

Нет, Жмурик определенно свихнулся!

— Втрескался в шалашовку? — пожалуй, это единственное обьяснение странного поведения Петьки. Хоть и редко такое случается в среде преступников. — Так прямо и скажи… А почему пожалел поганого мента? Что он — твой родственник или кореш?

— Танька его любит… Замочу — переживать станет. Даже может повеситься с горя…

Свои мысли излагал Жмурик коротко и коряво, мучился от неумения складно говорить. Переступал с ноги на ногу, морщил и без того морщинистый лоб, сутулился.

— Твердо решил? — с плохо спрятанной угрозой спросил Кавказец. — Гляди, как бы не пришлось перерешать…

Жмурик оглядел хозяина презрительным взглядом. Будто окатил помоями. Дескать, всякого я навидался, с многими паскудами довелось дело иметь, но такое дерьмо, как ты, босс, впервые вижу.

Повернулся и зашагал к дверям.

Кавказец некоторое время сидел, глядя на возвращенные киллером деньги. Наманикюренные пальцы выбивали на подлокотнике кресла тревожную дробь, глаза недобро прищурены. С многими проблемами приходилось и приходится ему встречаться, немало синяков заработал он при этом, но такой необьяснимой ситуации, как со Жмуриком, еще не было.

Выход — единственный.

Через несколько минут возле приставного столика, на том месте, где только-что сутулился Петька, стоит широкоплечий парняга с глуповатым выражением лица и угодливой улыбочкой, приклеенной к толстым губам.

— Петьку Жмурика знаешь?

Голубые, младенческие глаза округлились, угодливая улыбка сменилась на недоверчивую.

— Кто ж его… это самое… не знает… свой кореш, не фрайер…

— Сегодня замочишь, — тоном, запрещающим любые формы возражения, приказал Кавказец. — Как сделаешь — твои дела. Главное — отправить его к Пузану, пусть там замаливает свои грехи. Возьми, — показал он на пачку денег, возвращенную Петькой. — Сделаешь — окончательный расчет.

Парень привел вытаращенные глаза в нормальное положение, кивнул и поторопился покинуть страшный кабинет…

А Жмурик медленно, раскачиваясь, шел по улице и облегченно улыбался прохожим. Нельзя сказать, что он окончательно избавился от грызущих душу сомнений, но их явно стало поменьше.

Прежде всего, Петька удивлялся странному своему поведению, искал и не находил причину необычной жалости по отношению к телке, которую раньше он так ненавидел.

Подумать только — пожалел! И кого пожалел? Проститутку, шлюху, шкуру продажную, подстилку пузановскую… Оскорбительные словечки сыпались в голову, не задевая сознания — автоматически.

Кого только не приходилось ему сплавлять на тот свет? Взрывал бизнесменов в их престижных машинах, посылал в грудь и в голову пули продажным писакам, точными ударами любимого своего оружия — острого ножа мочил конкурентов очередного босса.

Обычная работа, без оттенка жалости либо угрызения совести. Каждый зарабатывает на жизнь тем, что ему отпустила природа. Петьку она щедро наделила умением убивать. И вдруг — пожалел жалкое подобие человека, в котором сконцентрировались все самые мерзкие черты бытия…

Вечерело. Жмурик остановился, растерянно покрутил головой. Куда он идет? Где собирается укрыться от мстительного Кавказца? Новый хозяин, сменивший убитого Пузана, не проглотит нанесенной ему обиды, обязательно отомстит. Значит по горячему следу Петьки уже несутся, принюхиваясь и на ходу проверяя оружие, такие же, как он сам, убийцы.

В принципе, Жмурик не волновался — привык к постоянной угрозе смерти. Если не от руки очередного хозяина, то от его конкурентов или ментов. Жизнь научила его обходить настороженные капканы, распознавать отравленные приманки, уходить от самых ловких преследователей. Для особых волнений пока-что нет причин. И все же не мешает укрыться в одной из множества предусмотрительно созданных нор и берложек.

Петька с»ориентировался и принялся оценивать находящиеся поблизости убежища. Они почему-то казались ненадежными, приспособленными для укрытия от ментов, но не от своего брата — наемного убийцы.

Разве — у Колдуна затаиться, переждать грозу?

И все же почему он отказался замочить Таньку и её хахаля? Влюбился в красивую телку? Петька насмешливо фыркнул. Влюбился? Уже давно сентиментальные выдумки не тревожили его зачерствелую душу, еще со школьных лет понял: бабы созданы Господом только для одного — стать подстилкой для мужиков. Вздохи, серенады, дуэли — выдумки писак.

Понадобилось стравить избыток пара — найми проститутку, проведи с ней часик либо ночку и спокойно занимайся бизнесом. До следующего стравливания.

Танька внешностью удивительно походит на покойную девку, с которой он крутил любовь в восьмом классе — вот она, единственная причина непонятной жалости киллера.

Обрадованный найденной, наконец, причиной странного своего поведения, Петька перестал копаться в душевных тонкостях и окончательно решил пожить у Колдуна. Но прежде, чем отправиться на квартиру модного у московской элиты экстрасенса, Жмурик, по обыкновению, заглянул в ближайшую церковь. Так он поступал всегда после очередной акции либо принятия важного решения.

В храме — тихо и безлюдно. Купил у старушки две свечи и поставил их: одну — во здравие самому себе, вторую — за упокой невинно убиенных страдальцев, которых он вынужден был, ради хлеба насущного, отправить на тот свет. Поколебался и к двум свечкам присоединил третюю — Танькину.

Покинув церковь, Жмурик глубоко засунул руки в карманы, нащупал в правом успокоительную рукоятку ножа и, по обыкновению сутулясь, пошел к автобусной остановке.

— Скучно, мальчик? Хочешь — развеселю?

Вызывающе накрашенная баба, лет сорока, не меньше, загородила дорогу. Из-под демонстративно распахнутого мехового манто приглашающе выпятилась, подтянутая тугим бюстгалтером, объемистая грудь. Короткая юбчонка едва не трещит под напором мощных бедер.

А что — отличная идея! Чем топать в Митино к Колдуну — затаиться у проститутки, выждать время. Авось, Кавказец успокоится, поймет: лучшего киллера, нежели Жмурик, ему не найти.

— Развесели… Сколько?

Проститутка радостно заулыбалась. Не нужно бродить по замороженным улицам, искать клиентов — удача шла в руки. Только не продешевить и не отпугнуть слишком забористой ценой.

— В стоячку, на улице — десять баксов… Холодно сейчас, — зябко поежилась она, оправдывая непомерную цену. — В теплом подъезде возьму меньше…Только без хамства, — улыбаясь предупредила она. — А то намедни один потребовал… Нет, нет, я соглашусь, но… за дополнительную плату… Все дорожает, вот и приходится соглашаться…

— Никаких подъездов! У тебя на хате…

— Час пробудешь, два? Или — всю ночь? — с надеждой спросила окончательно озябшая проститутка, рисуя про себя картины отдыха, когда хотя бы в течении двадцати четырех часом ей не придется мерзнуть на улице.

— Неделю. Кормежка и водка — за мой счет.

Кажется, баба едва не подавилась собственной слюной. Наверно не ожидала такой удачи.

— Триста баксов!

— Ну, и дерешь же ты, лярва! — возмутился клиент. — Пятнадцатилетние телки меньше запрашивают, а у тебя все женские прелести — протухший студень…

Женщина захихикала.

— И вовсе не протухший! Студенек с горчицей — лучшая закуска, мальчик. Испробуешь — добавки запросишь. А цена-то без добавок…

Петька мысленно пересчитал деньги, оставшиеся после возвращения Кавказцу неотработанного аванса. Кажется, на недельку хватит, потом он что-нибуль придумает.

— Идти далеко?

— Рядом, мальчик, совсем рядом… Нырнем с тобой под арку, проходным двором пройдем к флигельку, — щебетала женщина. — На втором этаже — моя комнатенка… Маленькая, конечно, зато кровать — дай Боже… Я тебе на ней такой праздник устрою — уходить не захочешь…

И она принялась выкладывать Жмурику такие сооблазнительные подробности предстоящего наслаждения, что он ощутил нечто вроде желания.

— Показывай дорогу…

Женщина неуверенно затопталась на месте. Похоже, ей не хотелось злить многообещающего клиента, в то же время, наученная прежними общениями с разного рода мошенниками, она боялась лишиться заработка.

— Мне бы — авансик…

Жмурик, не считая, сунул в подставленную жадную ладонь несколько бумажек…

В темном проходном дворе их ожидали. Вынырнувший из темноты человек нанес два удара ножом: в горло и в сердце. Изо рта хлынула кровь и Петька, не успев даже удивиться или испугаться, рухнул на асфальт.

Убийца и проститутка-наводчица растворились в темноте…

Из доиа Таня почти не выходила — только в магазин за хлебом или крупой. Основные продукты доставлял Андрей. Возвращаясь из беготни по городу, доставал из сумки пакеты и пакетики, шутил: я, мол, у тебя не муж — заместитель по снабжению.

В один из пасмурных — то ли зимних, то ли осенних дней, не поймешь — Татьяна выбежала за хлебом. Купит ли его Панкратов или забудет — трудно сказать, в последнее время стал рассеянным до невозможности, разговаривает с женой, а сам думает о чем-то другом, потаенном.

Булочная — в двух кварталах от дома, на перекрестке оживленных улиц, неподалеку разгуливают милиционеры, подстерегают лиц «кавказской национальности». И все же перед тем, как покинуть подъезд, Таня пугливо оглядела улицу, «вчиталась» в ожидающих автобус пассажиров, прошлась внимательным взглядом по припаркованным к тротуару машинам. Везде ей чудилась страшная сутулая фигура киллера с руками, засунутыми в карманы.

Жмурика, вроде, нигде нет, но это ни о чем не говорит — наемный убийца может, как и она, прятаться в соседнем подъезде, сидеть за столиком частного кафе напротив. Поэтому Татьяна пустилась бегом по троутару. Добежит до булочной, передохнет, купит хлеб и — снова бегом к спасительной квартире.

— Танька? Вот это встреча!

Женщина резко остановилась. Будто налетела на препятствие и больно об него ушиблась. Раньше была уверена — в этом районе никто её не знает, и вдруг… Киллеры часто пользуются услугами наводчиков и… наводчиц.

Медленно, страшась глянуть в направленный на неё ствол, обернулась.

Людка? Боже мой, Людка? Та самая телка, вместе с которой Татьяна когда-то обслуживала пролуимпотента Пузана… Откуда она нарисовалась?… Может быть, ее подослал Жмурик?

Бывшая «снотворная» радостно теребила подругу.

— Чего молчишь, фуфля? Рассказывай, как и с кем живешь, сколько бабок загребаешь? Ты так изменилась — с трудом узнала… Раньше — зачуханная телка, будто хлыстом побитая, а сейчас выровнялась, держишься президентшей… Признавайся — подцепила миллиардера и сосешь из него зеленые, да?

Людка трещала не хуже автомата. С одной разницей: автомат нужно перезаряжать, отбрасывая пустой рожок и вставляя новый, а бывшая пузановская телка подобной перезарядки не требовала.

— Замужем, — скупо призналась Татьяна. — А ты где?

Известие о замужестве бывшей проститутки вызвало эффект гранаты с выдернутой чекой: через несколько секунд прогремит взрыв.

— Заму…жем… Вот это отчебучила телочка… И кто твой благоверный? Знает ли о твоем прошлом? Где работает?

— Все в норме… Лучше расскажи, что у тебя?

Раскладывать перед бывшей подружкой свои радости и страхи Татьяне не хотелось — радость, светлая и святая, немедленно будет испоганена грязными домыслами, страх усилен фальшивым сочувствием.

— Я тоже в норме. После Пузана подобрал меня Кавказец, понравились мои фуфеля. Да и то сказать, другие в постели едва шевелятся, а я в первую же ночь такую штормягу закатила — Кавказец просто обалдел. Отвалил пять сотняг баксов и приказал быть неотлучно возле него… Иногда появляется днем и приказывает подставиться… У него…

Людка принялась самым бесстыдным образом восхвалять сексуальные особенности хозяина, хвастать его неутомимостью и хваткой.

Выслушивать мерзкие откровения проститутки, поддакивать ей, изображать зависть — Татьяне все это казалось не просто стыдным, но и предельно противным. Будто её, недавно выползшую из трясины и отмытую от грязных, в»евшихся в тело и в мозг, ошметков вонючей грязи, пытаются снова погрузить в болото.

— Как поживает Ханыга?

Она знала о судьбе «начальника пузановской контрразведки» — Панкратов, ничего не скрывая, рассказал ей обо всем. Вопрос был своеобразной подготовкой к следующему, страшному, от ответа на который зависела её жизнь.

— Повязали менты алкаша, — грустно проинформировала Людка. — Незадолго до того, как замочили Пузана.

— А что со Жмуриком?

Таня спросила и задержала дыхание, просительно прижав ладонью слишком громко бьющееся сердце.

— Петька налетел на пику. Кавказец говорит: отказался мочить тебя, втрескался, дескать… Вот и довтрескивался, падло…

Подробностей Татьяна не слышала — все заслонило облегчение, пасмурный день показался на удивление мягким и даже ласковым.

— Сначала Кавказец думал поручить замочить тебя другим киллерам, после — перерешил. Дескать, пусть живет, шкура…Так что, не трусь, подружка, живи…

Возвратившись домой, Таня бросила на кухонный стол пакет с хлебом, включила маг и стала танцевать под медленную, далекую от танцевальной, мелодию. Кружилась и громко пела.

Скорей бы приходил Андрюшенька — поделиться с ним радостью освобождения от страхов, поплакаться на его груди…

Андрей дома почти не бывал — бегал по своим делам, появлялся поздно вечером. Ограничится поцелуем, несколькими ласковыми словами и набрасывается на еду. Не успеет забраться под одеяло — уже храпит. И так — почти каждый вечер.

Все было бы хорошо, если б не висящая над ней тяжким грузом боязнь бандитской расправы.

Как не убеждал Негодин милицейское начальство не снимать охраны дома, в котором проживает отставной майор с «незаконной» супругой, его не послушали. Мало ли в Москве отставных сотрудников угрозыска, всех охранять сил не хватит. Боится Панкратов бандитской расправы — пусть переселится в область или даже в другой регион.

О себе Андрей не думал — привык ходить по острию ножа, а вот за Таню переживал.

Ступин посоветовал отправить её на время в Сибирь — там проживал его старинный друг майор Салов, начальник райотдела милиции. Побудет там до тех пор, пока у преступников исчезнет нездоровый интерес к людям, причастным к уничтожению «империи» Пузана, потом возвратится в Москву…

— Как вы не поймете, что своим присутствием в городе связываете Андрею руки, — убеждал он женщину, когда Панкратов вышел в магазин за куревом. — У него — важные дела, а он думает не о них, а о вашей безопасности…

— Что вы говорите, Аркадий Николаевич? — контратаковала Татьяна. — Какие «важные» дела могут быть у отставника? Кушать и гулять, читать газеты и отсыпаться.

— Так-то оно так, — растерянно полусоглашался Ступин. — И все же…

Не мог же бывший госбезопасник посвящать женщину в задуманную вместе с Панкратовым операцию? По его мнению, женский язык сродни ветру, разметающему вокруг себя все, что ему подвластно: опавшие листья, мусор, порванную бумагу. Где гарантии, что под этот «ветер» не попадут замыслы двух майоров?

Татьяна в свою очередь тщательно скрывала от собеседника, что просто не представляет себе жизни вдали от Андрюшеньки. Засыпать и просыпаться в одиночестве, не заботиться о том, как лучше накормить мужа, постирать, выгладить его рубашки и белье…

С некоторых пор она считала все это непременной принадлежностью своего бытия.

Но Ступин без длинных пояснений понял её.

— Гарантирую, что не пройдет и месяца, как вернетесь, — торжественно продекламировал он, выпрямившись на стуле. — Гаратирую… А сейчас полумайте и о безопасности Андрея: защищая вас он способен пойти на любой необдуманный поступок…

Последний довод оказался самым убедительным.

Через несколько дней пришло письменноее согласие семьи Саловых: Татьяну приглашают погостить в Кокошино. В любое удобное для неё время и на любой срок.

Поездку в Сибирь одобрил и Негодин.

Встретились сыщики — действующий и отставной — в памятном обоим скверике напротив научно-исследовательского института. Это место будто притягивало их к себе не хуже самого сильного магнита.

— По сообщению нашего информатора, сейчас ни тебе, ни твоей жене ничего не грозит, — тихо говорил Костя, отбрасывая ногой спекшиеся куски снега. — Недавно в одном проходном дворе обнаружили труп Жмурика — видимо, убрали либо за провинность, либо миновала необходимость в услугах киллера…

— Может быть, тогда Тане не нужно покидать Москву? — с надеждой спросил Андрей, не представляя себе, как будет жить без подруги. — Кавказец успокоился, другие не опасны.

— Рассуждаешь, ты прости за грубость, как младенец, — укоризненно бросил Негодин. — Прежде всего, мне не верится в успокоенность Кавказца. Во вторых, не он один точит зубы на тебя и Таню… Почему ежишься? Замерз? — с грубоватой зоботой спросил он.

— Погода — непонятная: то замерзаешь, то бросает в пот… Слаб я стал, дружище, самому противно…

— Оклемаешься, — равнодушно пробормотал Костя, занятый другими мыслями. — Времени после операции прошло мало, а ты взбрыкиваешь, будто годы минули… Замятину из Москвы нужно убирать, чем скорее, тем лучше. Слишком много она знает. Не смирятся бандюги, типа Кавказца, с её пребыванием на этом свете.

Негодин намеренно назвал жену Панкратова по девичьей фамилии. Будто намекнул: не пора ли тебе, дружище, привести в порядок запутанные семейные дела? О себе не думаешь — подумай хотя бы о доверившейся тебе женщине.

Панкратов принял упрек.Только невнятно пробормотал что-то о несомненной увязке фамилии с характером. Негодин — не годный характер…

— У меня ещё одна новость, — пропустив шпильку мимо ушей, продолжил Костя. — Держи, — протянул он Панкратову пистолет. — Разрешили презентовать тебе оружие вместе с разрешением на ношение. Хоть и хлипкая по нашим временам, но какая-никакая защита… И ещё одна новостишка: мне приказано помогать тебе в раскрутке, которой ты занялся.

— А откуда о ней узнали? — округлил глаза Андрей. — Неужто ты проболтался?

Негодин улыбнулся.

— Нет, не я. Генералы между собой более откровенны, нежели их подчиненные. Ступинский Сергеев приезжал к нашему бате и долго с ним шептался за закрытыми дверьми. После на ковер вызвали меня… Короче, выкладывай проблемы и трудности.

Не колеблясь, Панкратов выложил все…

Одобренное начальством сотрудничество Негодина с отставными майорами, Ступин принял довольно равнодушно. Судя по его излишне самолюбивому характеру, это согласие далось ему нелегко. Прежде всего, потому, что славу и награды, которые ожидают участников операции в случае освобождения генерала Иванчишина и ликвидации преступной группировки, придется делить уже на троих. Одна треть — всего одна треть! — славы Ступина не устраивает. Самый лучший вариант — обойтись своими силами и своим умишком. Но против рожна не попрешь! Отказа Сергеев не потерпит.

Конечно, бывший сотрудник органов госбезопасности отлично понимал — двум отставным майорам при всей их опытности и умелости ничего не сделать. Тем более, что в борьбу за обладание иванчишинской «игрушкой» вступили не тодько преступнки, но, кажется, и спецслужбы «дружественнных» России государств.

Об этом, напялив на себя маску этакой таинственности всезнающего человека, посвященного в глубочайшие недра разведки и контрразведки, поведал старший лейтенант Колокольчиков. Вилен Васильевич, которого за глаза и в глаза именовали Валетом Валетовичем.

— Только вам могу это сказать… Но, сами понимаете, под большим секретом… Не выдадите?

Заинригованный Ступин торжественно перекрестился на натюрморт, висящий в приемной с незапамятных времен, поклялся здоровьем давно умерших бабушкой и дедушкой. Проделал всю эту клятвенную процедуру с таким непроницаемым лицом, что Валет Валетович не заподозрил подвоха и, подбирая слюнки, принялся многословно продавать гостайну.

Необычное расположение Колокольчикова к прежде нелюбимому майору обьяснялось довольно примитивной причиной: принюхавшись, Вилен обнаружил необьяснимую симпатию генерала не к верному блюдолизу, а к какому-то майоришке с куриными мозгами. Это заставило его изменить отношение к отставнику.

— Органы вышли на агентов зарубежной разведки… Сейчас ведутся оперативно-разведывательные мероприятия… Ходят слухи о предполагаемом вашем участии. Надеюсь, не забудете меня?…

Глава 8

Этот кабинет в посольстве назывался не по назначению и, тем более, не по имени владельца — комната двенадцать… Позовите господина из двенадцатой… Господин из двенадцатой велел… Господину из двенадцатой нужно принести кофе…

Человек, именуемый просто «господином», давно забыл имя, данное ему при рождении. Ибо оно, это имя, говорило о национальной принадлежности, а он вот уже более сорока лет именовал себя русским. И не только по паспорту.

Степан Витальевич Гаревич считался одним из самых лучших специалистов по России, знатоком её обычаев и загадочного «русского характера». В разведке его ценили — любое мнение Гаревича по любому вопросу принималось безоговорочно. Все его прогнозы обычно сбывались, что подпитывало и без того немалый авторитет разведчика.

И вот — первый «прокол». Переставший подпитываться успехами, авторитет разведчика покатился вниз с нарастающей скоростью…

… В осенний московский день доступ в двенадцатую был запрещен. Предварительно обслуживающий персонал пополнил напитками бар и доставил в кабинет фрукты и легкие закуски.

Гаревич ожидал гостя.

С похвальной точностью в двенадцатую зашел господин в модном костюме. Щетинились коротко остриженные волосы, изо рта торчала непременная палка сигары. Как и положено разведчикам, — никаких особых примет, за которые можно зацепиться и создать фоторобот. Разве только чуточку оттопыренные уши да приплюснутый нос, свидетельствующий о том, что его обладатель в юности занимался боксом.

Вообще-то, «Боксер» гостем не был, сейчас он представлял в посольстве своего босса — одного из руководителей спецслужбы. Прилетел он с заданием: выявить причины провала так хорошо подготовленной акции, продумать последствия и меры по их локализации.

Несмотря на то, что реформы столкнули Россию с первых мест в мире до уровня слаборазвитых стран, она все ещё оставалась державой с солидным ядерным потенциалом и несомненными перспективами возрождения былой мощи. Портить с ней отношения — нежелательно.

— Здорово, Степ! — трубно провозгласил доверенное лицо босса, выпуская вместе со словами клубы табачного дыма. — Как живешь, старый жулик?

— Твоими молитвами, Боб, — сдержанно отреагировал на дружеское приветствие Гаревич. И поспешил перевести ничего не значаший разговор в чисто деловое русло. — Зачем ты прилетел — знаю, все документы готовы… Скажи честно: что мне грозит?

Гость по-хозяйски развалился в кресло, бросил ноги на журнальный столик, полюбовался модными штиблетами. Гаревич устроился напротив — по привычке склонил голову на плечо, прикрыл глаза безресничными веками. Лысина, окаймленная кудрявым седым венчиком, напоминала посадочную площадку для вертолетов.

— Ты, похоже, окончательно забыл правила нашего «монастыря», — насмешливо пробурчал Боб, пряча эту насмешливость в клубах пахучего дыма. — Провинился — получай по попке и не вздумай жаловаться — добавят… Степ, мы так и станем беседовать всухую?

Пришлось Гаревичу покинуть уютное кресло и достать из бара угощение: бутылку коньяка, тонко порезанный лимон и блюдо с колбасой.

Гость поморщился.

— Кажется, ты начисто позабыл не только «монастырские» законы, но и привычки старого друга?… Пить коньяк, да ещё французский? Неужели не найдешь напитка, достойного настоящих парней?

Гостеприимный хозяин заменил коньяк водкой, лимон и колбасу — малосольными огурчиками.

Собеседники знали друг друга не один десяток лет, вместе заканчивали юридический факультет, вместе подписали обязательство о сотрудничестве с разведуправлением. И все же известие о том, что в качестве «ревизора» прилетит Боб, далеко не обрадовало Гаревича. Ибо «старый друг» дружил только сам с собой, не признавая иных отношений, кроме приносящих пользу только ему.

Выпили по чарочке. Закусили. Отлично зная привычки и вкусы приятеля, Гаревич налил ещё по одной. Потом — ещё и еще.

— Не трусь, Степ, выручу, — уже не грохал, а бормотал окосевший Боб. — Покорплю над твоими бумажками недельку — что-нибудь придумаю…

Ничего ты не придумаешь, жирная скотина, озлобленно думал тоже подвыпивший Гаревич. Потому не придумаешь, что потерял способность ворочать заплывшими жиром мозгами, ничего не смыслишь в оперативной работе, знаешь только как лизать толстые задницы начальства.

Приблизительно так же оценивал «старого друга» и Боб. В его представлении разведчики типа Гаревича — рядовое быдло, существующее только для того, чтобы выполнять черную работу. Высокие планы и идеи им недоступны по уровню интеллекта…

«Ревизор» обосновался в понравившейся ему двенадцатой комнате, выселив из неё законного хозяина. С девяти утра до обеда и с четырех дня до полуночи усердно листал оперативную документацию, то и дело услаждая себя несколькими глотками любимой «столичной».

Перед от»ездом состоялся заключительный разговор.

— Разработку операции в целом можно одобрить. Молодчина, Степ, талантливо продумано… А вот исполнение… как бы выразиться помягче, припахивает вонизмом…

— Не понял? — внутренне насторожился Гаревич, представляя себе, какую бурю возмущения и осуждение вызовет подобная оценка у высокого начальства. — В чем именно?

— Доверился бандитскому хитрецу. Надо было держать хваленного Пузана на более коротком поводке… Впрочем, как давно известно, абсолютно безупречных планов не бывает. Они, как и женщины, грешат то фигурой, то характером, то физиономией — попробуй разберись…

Боба понесло по рытвинам и буеракам размышлений о слабом поле. После выпитой водки секс — любимый конек представителя спецслужбы. Может быть, потому, что он не пользовался особым успехом у женщин, отворачивающихся от расплывчатой фигуры конторского «разведчика».

— Что могу посоветовать? — Боб задумался, вертя в толстых пальцах хрупкую хрустальную рюмку. — Я постараюсь потянуть с докладом… скажем на пару неделек. Больше не смогу, сам понимаешь — торопят… За это время раскрути агентуру, нацель её. Главное, отыскать изобретателя… как его… Ивани…

— Иванчишина, — попрежнему доброжелательно, даже с изрядным подхалимажем, подсказал Гаревич. — Генерал-лейтенант-инженер Иванчишин Геннадий Петрович.

А ещё числится эспертом по России, с издевкой подумал он. Не научился правильно выговаривать русские фамилии, путается в примитивных выражениях, а лезет проверять работу настоящих разведчиков.

— Иванчишин, — повторил Боб. — Удивительные здесь фамилии — будто отражение непредсказуемости характеров… О чем это я?… Так вот, переправишь за рубеж изобретателя — все грехи простятся…А если твой подопечный захватит с собой портфель с расчетами и чертежами… польется на тебя этакий дождик, сам понимаешь, чего… Поделишься?

— А ты сомневаешься? — надел на нос дымчатые очки Гаревич, опасаясь выдать себя отблеском попрежнему злобных мыслей. Прятать их от собеседника уже не хватает сил. — Две недели — не тот срок. Ежели хотя бы полгода…

— За полгода твоего генерала поджарят, польют острым соусом и потребят. Вместе с его «игрушкой»… Но ты прав, старый пройдоха, две недели, действительно, маловато…Считай, сторговались на двух месяцах. Затолкаю этот срок в свой отчет, авось, Джонник проглотит…

Джонник — кодовое имя руководителя одного из отделений спецслужбы — никогда ничего не проглатывал, наоборот, тщательно разжевывал любое донесение, тем более, отчет о провале серьезной акции. Боб самым бесстыдным образом набивал себе цену.

Значит, два месяца «презентованы» не им, а даны именно Джонником либо лицом, стоящим над ним. Срок тоже, конечно, далеко не Божеский, но все же позволит что-то предпринять. Кроме того, он — свидетельство того, что резидента разведки не собираются выбрасывать на помойку, дают шанс оправдаться, возвратить утерянный авторитет…

— Скажи, Боб, неужели это изобретение так ценится у нас? — Гаревич ткнул пальцем в потолок, будто именно там, по соседству с Господом Богом, располагается родное управление. — Что, нащи толстолобые не могут докопаться до идеи «игрушки»?

Боб ткнул недокуренную сигару в тарелку с огурчиками, достал новую.

— Для того, чтобы ответить на твой вопрос, придется касаться высокой политики, а я для этого недостаточно пьян. Не получится. Поэтому доставай, Степ, ещё один пузырь.

Гаревич подчинился. Рассказчик опустошил пару рюмок, закусил табачным дымом.

— Сам знаешь, происходящее нынче здесь началось не без нашего участия. Я имею в виду спецслужбу. Именно, ты и я, — самомнение у Боба на уровне манхетенского небоскреба! — проложили дорожку нынешнему режиму, помогли столкнуть коммуняков. Но развалить систему проще простого, для этого полутора извилин с избытком хватает, а вот построить… Президент и вся его команда ходят под Богом, а мы из последних сил поддерживаем им падающие штаны… Cкажут тебе — мы не вмешиваемся, дескать, во внутренние дела России — плюнь в морду… Вступление дошло?

Гаревич изобразил крайнее восхищение. То ли родной спецслужбой, то ли собеседником, то ли собой. А что ему прикажете делать, выслушивая избитые до синяков истины?

— Молодчина, Степ, соображаешь, — невесть за что похвалил Боб. — А теперь приложи ко всему мною сказанному генеральское изобретение. Противников у команды, которую мы подкармливаем и бережем, — хватает. Голодных и обиженных — тем более. Запустит кто-нибудь из них ракетку в окно кремлевского, к примеру, кабинета — полетят на помойку истраченные доллары…

— Почему российских политиков должны охранять мы? Есть же у них служба безопасности, милиция…

Боб сложил губы трубочкой и презрительно свистнул. Так пронзительно, что у Гаревича заложило уши.

— Стоящих профессионалов разогнали, оставшиеся по полгода не получают денег. Вот и приходится нам вкалывать. А что прикажешь делать?…Кстати, к развалу российских спецслужб мы тоже приложили ручку. И, как тебе известно, небезуспешно… Короче, Степ, разворачивайся, подключай всю свою агентуру… Упустил возможность заполучить генеральчика — исправляйся…

Тогда, во время короткой схватки в скверике, Гаревич вместе с помощником устроился, будто в театральной ложе, в квартире жилого дома на пятом этаже. Из окон — достаточный обзор места действия. Помощник быстро наладил кино-фотоаппаратуру, Гаревич приник к окулярам бинокля.

Со слов Пузана ему было известно, каким образом произойдет похищение генерала-изобретателя. Одно только утаил глава «империи» — от кого он получит совершенно секретную документацию. Вернее, думал, что утаил, ибо резидент зарубежной спецслужбы уже давно отлично знал институтского информатора, но предпочитал до поры до времени оставаться в стороне…

После трудного обьяснения с Бобом, Гаревич принялся перебирать в памяти и по документам события того дня. В этом ему помогали снимки, сделанные помощником. Некоторые из них отложены в сторону для более подробного изучения.

На одном изображены двое: человек с бородкой — «министр внешних сношений» Пузана и лобастый мужчина в кожаной куртке. Они вошли в подъезд дома. После прекращения перестрелки оттуда вышел только лобастый. Мимо зоркого «взгляда» съемочной аппаратуры не ускользнули носилки, на которых из подъезда вынесли труп человека, одетого в пальто. Лобастый на пленке больше не зафиксирован.

Талантливый человек, его помощник! Так орудовал аппаратами, что успел «схватить» события, происходящие в разных местах скверика.

Вот упавший от взрывной волны Пузан стреляет в спину сыщику… Вот, подобранная майором и приспособленная им к «делу», пузановская проститутка расправляется с бывшим своим хозяином…

С десяток снимков отображают события, происшедшие в другом конце скверика.

Падает, получив пулю в лоб, отставной генерал Новиков… Пока госбезопасники расстреливают милицию, а та отлавливает бандитов и заодно — сотрудников ФСБ, четверо накачанных парней упаковывают Иванчишина и засовывают его в «вольво»…

Кто такие?

Помощник предусмотрительно выкладывает перед шефом увеличенные снимки. Кратко поясняет.

— По агентурным каналам проверили… Крайний, похоже, возглавляет группу захвата, некий Штырь, шестерка Пузана и какого-то Пуделя…

— Пудель? С такой кликухой никого не помню…

— Надеюсь, сегодня к исходу дня что-нибудь прояснится…С вашего позволения, босс, я нацелил агентуру…

Вот это называется помощник! На лету хватает любое причмокивание начальника, каждый чих укладывает в свою коллекцию… Наверняка, работает на два фронта, снимает пенку с двух «кастрюль»: Гаревича и Боба. Ради Бога, пусть пользуется, лишь бы не подобрался к третьей «кастрюле» — русской контрразведке.

Вечером поступило долгожданное донесение. С приложенным портретом лобастого мужчины и с его жизнеописанием от рождения и до вступления в либеральную партию.

Туман начинает рассеиваться. Пожалуй, скупо отмерянных двух месяцев должно хватить.

Место вычеркнутого из жизни, следовательно, из картотеки Гаревича, Пузана занял новый интересный тип — Пудель. Судя по всему — путеводная ниточка, которая в конце концов приведет к похищенному им Иванчишину.

— Он что, заграбастал наследие Пузана?

Помощник зашелестел бумагами.

— Наследник — некий Кавказец. В миру — Тарас Годенко, уроженец Ярославля, хитрая и пронырливая личность. Официально — генеральный директор торговой фирмы. По характеру — подозрителен и беспощаден. Имеет семью: жена, двое детей.

— Держи под прицелом. Пригодится… Где сейчас живет твой Пудель? Чем занимается?

— Судя по членству в либеральной партии — политическим бизнесом… Местонахождение установить не удалось… Связь с институтом поддерживает через Штыря. Его информатор нами прослежен, но на контакт не идет. То ли боится пуделевской мести, то ли получает больше, чем предлагаем мы…

Политический бизнес?

У Гаревича закололо под ложечкой, пересохло во рту. Ведь именно из так называемого политического бизнеса может вылететь страшная ракетка. В один узел сошлись похищение изобретателя, членство похитителя в либеральной партии и надежда бандитов использовать изобретение Иванчишина невесть в каких своих целях…

Бог ты мой, какое обилие партий, союзов и объединений! Здесь тебе и ярко-красные, и черные, и коричневые, и голубые, и со смешанными оттенками! Впечатление — обьявленная многопартийность вскружила головы российским туземцам, затуманила мозги.

Гаревич почти двое суток до головной боли листал программы, набитые обещаниями, будто пельмени фаршем. Если сбудется одна сотая их часть — жизнь россиян превратится в самый настоящий рай.

Но любой профессиональный разведчик — политик в квадрате, что же касается Гаревича — в кубе. И как разведчик, и как многоопытный политический деятель, Степан Витальевич понимал: каждое обещание не что иное, как приманка, сладкая, аппетитная, призванная пополнить партию максимально возможным количеством приверженцев.

Выбрав программу партии господина Радоцкого, разведчик пренебрежительно сдвинул пачку остальных к краю стола. Не к чему забивать себе мозги почти одинаковыми, в принципе, словесами. Посмотрим, что из себя представляет глава либералов.

Конечно — адвокат. Как правило, в политику лезут либо адвокаты, либо генералы, остальные побаиваются и предпочитают находиться на безопасном расстоянии. Возраст — пятьдесят лет. Самый опасный для политического деятеля: не пробьешься в верха — сливай воду и занимайся другим бизнесом. Семья… внебрачные связи… незаконно рожденные дети… Все это Гаревича не интересует — к шантажу он прибегает в самом крайнем случае, когда других путей уже не существует.

За счет каких средств живут либералы? Кого они выбрали в спонсоры?

К концу вторых суток на столе резидента лежал полный отчет по интересующей его партии. С финансовыми выкладками и электоратом, с биографиями ведущих политиков и их связями с зарубежными организациями, в том числе, с разведывательными органами.

Итак, что же делать? Пойти в лоб на Радоцкого? Нет, для подобного штурма Гаревич ещё не подготовлен. Да и вообще стоит ли вмешиваться в политическую драчку, не имея на руках достаточного количества старших козырей?

И резидент после длительных размышлений выбрал обходный маневр: выйти на Пуделя через его доверенного шестерки. С помощью Кавказца.

Кто сейчас крутит российскую политику? Президент или премьер? Боже сохрани, они лица официальные, их дело речи произносить и обещать облагодетельствовать каждую, без исключения, российскую семью, покончить с преступностью, навести в стране «революционный» порядок и так далее.

Реальная власть — в руках таких, как Кавказец. Они ничего не обещают, с речами-докладами не выступают, в выборах на прямую не учавствуют. И все же командуют обществом. Через купленных депутатов и госбезопасников, замараных милиционеров и чиновников.

Все, путь выбран: Кавказец — Штырь — Пудель — генерал Иванчишин…

Офис торговой фирмы «Натали» занимал часть первого этажа жилого дома. Возле подъезда переминается с ноги на ногу скучающий парняга, руки — в карманах, взгляд настороженный, так и рыскает по фигурам прохожих.

Ничего особенного — в наш сумасбродный век с разборками и ограблениями, разнообразным рэкетом и изощренным шантажем без надежной охраны не обойтись. Вот и дежурят возле банков и офисов накачанные парни в униформе.

Этот не в пятнистой тужурке — кожаная куртка, мохеровый шарф. Но суть — все та же: охранник.

Гаревич не любил вступать в контакты, предпочитал подставлять других, в первую очередь своего талантливого помощника. Связь с убитым Пузаном — исключение, основанное на давнишнем знакомстве. Сегодня — исключение. Предстоит слишком доверительная беседа, с которой может справиться только резидент. Ибо разговор с Кавказцем — замаскированная мина, которую придется не разоружить, а направить взрыв в нужную для разведчика сторону.

— Кого нужно?

Охранник не выражает особой настороженности — нет причин. Да и какую опасность можно ожидать от мирного старичка? Пришел, небось, дедок пожаловаться боссу на обвес-обсчет, поплакаться на малую пенсию и одолевшие его болячки. А кому прикажете жаловаться, если не хозяину?

— Мне бы повидать главу фирмы, — плачущим голосом сообщил Гаревич. — Я — на минутку…

— Проходи, дед, — отодвинулся, освобождая проход, парень. — Босс — у себя, а вот примет тебя или не примет — сказать не могу…

То, что господин Годенко сидит в кабинете, Гаревич знает без охранника — он заявился в офис фирмы только после того, как помощник через своих агентов прощупал обстановку, подготовил путь резиденту.

Примет его Годенко, обязательно примет! Ибо на руках и в голове посетителя такие козыри, против которых не устоять ни Кавказцу, ни его дружанам…

В богато обставленном вестибюле — второй телохранитель. Этот — в униформе.

— К боссу, — уже другим, уверенным, тоном проскрипел Гаревич. — Меня ожидают.

Охранник возражать не стал — если деда пропустили в офис, почему он должен противодействовать? Тем более, что перед ним не хилый старикашка, согбенный годами и несчастьями, а вполне респектабельный господин, уверенный в своем праве пройти к генеральному директору.

— Простите, но у нас — правила… Оружие имеете?

Не спрашивая согласия, легонько охлопал карманы посетителя, прошелся ладонями по телу. Разрешающе махнул лапищей: проходи, дескать.

Следующий этап — приемная.

Длиноногая секретарша нерешительно повертела пухлым задком, покрутила на пальцах кольца. Видимо, до туалетных судорог боится хозяина. Вдруг выгонит, а по Москве сейчас таких, как она, полуоголенных фифочек, желающих пристроиться на денежные должности, предостаточно.

— Вы по какому вопросу? — сыто промурлыкала она, остро вглядываясь в морщинистое лицо старика. — У босса каждая минута на счету, каждая секунда — доллар.

— Доложи, голубушка: по важному делу… У тебя, как видно, тоже время немало стоит… Вот и прими на память зелененькую…

Приняв «на память» пятьдесят долларов, секретарша подобрела. Из кабинета, куда она бесстрашно скользнула без предварительного постукивания, послышался сочный смех преуспевающего бизнесмена и поощрительное девичье мяуканье.

Гаревич скучающе зевнул. Всюду то же самое, одно слово: рыночная экономика. Все продается и покупается. Без скидок на дурацкую честность, идиотскую нравственность и отошедшую в прошлое наивную скромность.

Из кабинета выбежала раскрасневшаяся секретарша в помятой кофтенке, с задранным подолом, который не успела оправить.

— Проходите, пожалуйста, вас ожидают, — выпалила она на одном дыхании, будто недолгое общение с боссом придало ей силы. — В вашем распоряжении ровно десять минут…

Это мы ещё поглядим-посмотрим, десять или двадцать, фыркнул про себя Гаревич. Придется поубавить генеральному директору торговой фирмы прыти, сделать его сговорчивей.

Кавказец сидел не за рабочим столом — в стороне, взгромоздившись на высокий мягкий табурет, доставленный из какого-то бара. Это место казалось хозяину намного престижней, нежели старомодное — в кресле.

— Ну, выкладывая, старый доходяга, свои грехи. Обманули тебя в моем магазине, что ли?

Не отвечая, Гаревич прошел к столу, погрузил свое далеко не старческое тело в заскрипевшее под его тяжестью кресло. Приглашающе мотнул лысой головой на стул.

Кавказец с изумлением взирал на наглые маневры странного посетителя.

— Гляди, дед, как бы по заднице не получить. Вызову охранника — влепит.

— Садись ближе, Годенко, побазарим.

Услышав знакомый жаргон, Кавказец откинул назад голову, с интересом оглядел старика.

— Да ты ещё и приблатненный, древняя развалина. Ну и ну, времячко пошло аховое: девки мужиков сами тянут в постель, деды болтают по фене, — он вздохнул, выражая этим вздохом то ли осуждение, то ли одобрение, пересел на указанное Гаревичем место. — Слушаю. О чем базар?

Резидент заговорил. Сухо и внятно, расставляя жесткие, отрывистые акценты на особо важных словах. Так разговаривают начальники с подчиненными, хозяева с провинившимися работниками.

— Не будем терять дорогое время. Взаимные представления ничего не добавят и не отнимут. Я отлично знаю кто ты есть на самом деле.

Он извлек из бокового кармана стопку фотокарточек — результат многотрудной деятельности талантливого помощника — ловко разбросал их по столу перед изумленным хозяином кабинета. Так ловко, что снимки легли веером, вплотную друг к другу, в определенном порядке, заранее продуманном и не раз отрепетированном. В стороне — копии расписок и подписок.

Не прикасаясь к фото и бумагам руками — привычка, свойственная опытным преступникам: не оставлять «пальчики» — Годенко бегло просмотрел пред»явленные «обвинения». Потом, не торопясь, обследовал каждый снимок.

Восхищенно почмокал.

— Знатно поработали, ничего не скажешь… Ты — мент?

Глаза с»узились, превратившись в два острозаточенных клинка.

— Нет, не мент… Кто я такой и кого представляю, тебе знать не положено. В данном случае, расклад такой: выполнишь работу — получишь филки. Обычная сделка: товар — деньги…

— А если наоборот: деньги-товар?

— Не получится, — сожалеюще вздохнул посетитель. — Вашу натуру знаю — на Пузане опробовал: зашибить деньгу, ничего не отдав взамен. Аванс, конечно, получишь, без него любой договор — пшик, — забавно прошипел Гаревич, сложив губы трубочкой. — Учитывая бандитскую натуру — тридцать процентов.

— Жадюги вы все, — скорчил недовольную гримасу бандит. — Так и норовите обмануть трудящихся… Что за работа?

Гаревич задумался. Нет, он не намеревался отступать от принятого решения, сомнения — другого порядка. Приходится приоткрыться, а разведчику посвящать в задуманную акцию третее лицо — припахивает опасностью. Ведь как бы он не таился, какие бы не строил защитные барьеры, Кавказец все поймет и потребует, кроме платы за «работу», участие в её результатах.

— Задание — проще не придумаешь, — открыл, наконец, резидент безволосые веки. — Значительно легче, чем ощупывать под подолом фуфеля секретарши.

Годенко самодовольно фыркнул и пригладил кучерявую черную прическу. Глаза замаслились. Дескать, я такой, все мне подвластно.

— Возьмешь одного мужика, доставишь на свою хату. Я там задам ему несколько вопросов. Будет отпираться — поможешь ему размякнуть. Все дела.

— Кто этот мужик?

На стол легла ещё одна фотография. Штыря. По прежнему, не прикасаясь к ней, Кавказец обследовал дубоватую физиономию будущего «клиента».

— После базара — замочить? Предупреждаю: стоит дороже…

— Никаких мокрых дел. Наоборот, ежели беседа пройдет, как надо, станешь беречь и обслуживать… Договорились? — Кавказец кивнул. — Тогда я пошел…

— Как это пошел, старый хитрован? Аванец?

Гаревич вытащил бумажник, слюнявя холенные пальцы, отсчитал две тысячи долларов.

— Остальные четыре куска получишь после моего базара с мужиком… И вот что посоветую на прощанье: не вздумай следить за мной либо, Боже избавь, подсылать шестерок — тебе станет дороже!

Если бы Кавказец обладал способностью краснеть, его лицо сейчас напомнило бы цвет красного знамени. Ибо в голове блуждали отгаданное проницательным стариком намерение поглядеть, что осталось в стариковском бумажнике. Если же старый пройдоха вздумает выступать — охранники тихо спровадят его в ближайший морг. В виде неопознанного трупа с расквашенной до неузнаваемости физиономией.

— Обижаете, господин…

Штырь рано утром возвращался из заведения госпожи Ведьминой в самом благожелательном настроении. Даже не отпустил обычного пинка чумазому попрошайке, демонстрирующему картонку с коряво написанными словами: «Мама умерла, подайте на хлеб».

Посещал Штырь заведение «для состоятельных мужчин с сауной и бассейном» один раз в полмесяца. Опытные телки освобождали клиента от накопившейся энергии, излишних сомнений, заодно, от накопленных денег.

Приятно и удобно. Что же касается облегченного бумажника, то его содержимое пополняется с такой скоростью, что близко время, когда Штырь получит возможность общаться с проститутками не два раза в месяц, а через день.

Пудель не жадничал, отваливал за чепуховые услуги солидные бабки.

Спуститься в метро не получилось — дорогу перекрыли трое парней. Сзади подошли ещё двое.

— Не торопись, фрайер, базар имеется.

Штырь огляделся. Блокировали его профессионально, не уйти.

Конкуренты? Не похоже, с некоторых пор бизнесом он не занимается, если не считать выполнение поручений босса. Но они, эти поручения, никому на мозоль не давят.

Сыскари? Нет, у ментов — другие ухватки: браслеты на лапы, палкой по почкам. К тому же, Штырь уверен — нигде он не засветился.

— Коли есть такое желание, отойдем, побазарим, — миролюбиво предложил пуделевский агент. — Только недолго — тороплюсь…

— Недолго не получится — садись в тачку. Базар состоится на одной хате. Не штормуй, падло, все одно поедешь.

Пришлось подчиниться. Повадки коллег Штырь знал, сам не раз принимал участие в подобных операциях. Забузотеришь — пустят под молотки, а то и заработаешь пику под ребро.

Обошлось без битья. Похищенного усадили в машину.Как водится, заклеили глаза и рот. Тачка — так себе, родной «жигуль», но сейчас он думал не о престижных машинах и не о ведьминых шлюхах. Терялся в догадках — кому понадобилось похищать скромного служащего затрапезной фирмы?

Ехали минут сорок, все время — повороты и развороты.

Освободили его от дурно пахнущей ленты в какой-то скромно обставленной комнатенке, зато накрепко притянули руки и ноги к стулу с подлокотниками. Штырь просидел в неудобном положении минут десять. Не переставая мучительно думать над причинами странного похищения. Никак не мог отыскать наиболее убедительную. По его мнению, вообще не было никаких причин.

Когда в полутемной комнате с наглухо задраенными окнами и едва тлеющим ночником появилось двое мужчин, Штырь поглядел на них с некоторым облегчением. Главное — от него что-то явно требуется, в противном случае давно бы лежал в подмосковном лесу или на дне реки. А если есть в нем потребность — готов расколоться, вывернуться наизнанку, открыть все, что известно и неизвестно. Ибо любая тайна и любая ложь — мизерная цена за жизнь.

Оба мужика — в масках. Один — пожилой, можно даже сказать: старик. Другой помоложе.

Штырь встретил «гостей» угодливой улыбкой, которая так не соответствует угреватому лицу с нависшим над глазными впадинами лбом, толстыми, негритянскими губами, мясистым, свороченным на бок носом, что кажется приклеенной неким неумелым гримером.

Тот, кто помоложе, умелся на стул в углу комнаты, демонстративно отвернулся. Старик подошел к Штырю, наклонился к его лицу.

— Ответишь на мои вопросы — останешься жив. Промолчишь или обманешь — вынесут вперед ногами… Понял?

— Я…что… что знаю — скажу, — забормотал насмерть перепуганный бандит, ощутив в брюках неожиданную мокроту. — Спрашивай…

Гаревич наклонился ещё ближе.

— Где укрылся Пудель?

Ну, это не страшно, подумал Штырь и страх растворился в радости. С этим-то он справится, только нужно изобразить колебания, набить себе цену.

— Это самое… точно не знаю… осторожен он, таится…

— Где таится… Вот что, дружан, не советую мутить воду, может плохо для тебя кончиться… Говори!

Молодой иужик лениво поднялся, потянулся.

— Может быть, помочь? — лениво спросил он. — Позову Крючка — специалист он по развязыванию узлов на языке…

— Не знаю… падло буду, не знаю… век свободы не видать, — привычно забормотал Штырь, бросая испытующие взгляды то на одного, то на другого: верят либо сомневаются? — Чтоб мне к сыскарям попасть… не знаю…

Кавказец все так же лениво пошел к дверям. Вызовет палача — поздно будет признаваться…

— Кажись, в Сибири прячется…

— Где именно? Как он с тобой связывается? Как ты пересылаешь ему малявы? Кто их тебе передает? — шипел Гаревич, в прорезях маски глаза горели сатанинский огнем, сухие старческие руки ухватили уши Штыря, оттянули голову назад. — Говори, нечисть!

— Ко мне приходит… его шестерка. Завирюха, — страх возвратился и начал терзать голову, желудок, уже опорожненный мочевой пузырь. — Я передаю ему… эти самые…малявы… узнаю, что ещё нужно…

— Откуда берешь малявы?

— Клоп передает? Приносит по вечерам считай каждую неделю…

— Когда приходит?

К Штырю снова пришел покой. О недавнем приступе страха напоминали мокрые штаны, в которых впору ловить рыбу.

— Заранее… это самое… не сообчают.

Кавказец сделал ещё один шаг по направлению к дверям, но Гаревич остановил его. Опыт разведчика подсказывал: сейчас Штырь говорит правду, прижмет его тот же Крючок — станет выдумывать, фантазировать, подгоняемый болью и ужасом.

Резидент отпустил покрасневшие уши узника, присел на стул рядом с ним.

— Выслушай меня внимательно, повторяться не люблю. Дам тебе номерок телефона, — написал он на клочке бумаги телефон офиса Кавказца. — Появится пуделевская шестерка — позвонишь и скажешь… Предположим: груз прибыл.

Штырь внимательно слушал, поддакивал, понимающе кивал.

— Обязательно позвоню… Все понял, переспрашивать не стану. Век не видать свободы, сделаю…

— И учти: продашь — пожалеешь… Нет, не то — просто не успеешь пожалеть. На коленях будешь выпрашивать скорую смерть, а она, ох, какой медленной станет…

— Не про…дам, — выдавил Штырь. — Все сде…лаю…

— Узнаешь о захоронке Пуделя — сообщишь по тому же телефону: груз отправлен… А теперь — гуляй, жена, небось, заждалась мужа…

— И не забудь сменить штаны, — рассмеялся Кавказец_ — Несет от тебя, паря, как из деревенского сральника…

Казалось бы, подскочить Штырю, сбросить развязанные веревки и — дай Бог ноги. Но он не торопился покидать «пытошное» помещение — изо всех сил старался показать свою полезность новому хозяину.

— Фрайер, который передает малявы для Пуделя, боится… Говорит: засветили, пасут… Ну, я… это самое… проверил… За фрайером топчется старикашка-журналист. Отставник…это самое… дерьмовый.

Гаревич насторожился. Новости сыпятся, будто камнепад в горах, оставляя синяки и шишки. Связь институтского информатора с Пуделем — единственная нить, по которой можно добраться до генерала-ученого, порвется она — все пропало. А ему ведь отпущено всего-навсего два месяца…

— Замочить старикашку? — заметив озабоченность работодателя, спросил Кавказец. — Возьму по Божески, недорого… Был у меня по этой части специалист — убрал… Теперь новый стажируется, но — не та сноровка… Однако, деда замочит, невелика наука.

Только и не хватает ему обкладывать «нить» трупами! Лучшего способа для того, чтобы навести сыскарей и госбезопасников на линию связи похитителя с институтом трудно придумать.

— Ни замачиваний, ни стирок! — приказал Гаревич таким жестким тоном, что у прислушивающегося к беседе Штыря засвербило в ушах. — Будешь делать только то, что скажу!

После того, как подручные Кавказца выпроводили ожившего пуделевца, Гаревич раздраженно стянул с головы осточертевшую маску-колпак. Кавказец последовал его примеру. Резидент расплатился сполна, даже накинул за оперативность и умение солидный премиальный процент…

Глава 9

У подножья облизанной ветрами сопки грохнул выстрел. Вслед за ним прокатилась автоматная очередь — охранник добил раненного зверя. Эхо подхватило выстрелы и понесло их по тайге.

Над кабаньей тушей склонились два человека. В высоких сапогах, в куртках, подпоясанных патронташами, в одинаковых лисьих треухах, сухощавые и подтянутые, они казались родными братьями, вышедшими на охотничий промысел.

Нет, не братьями, скорее отцом и сыном. У одного из охотников — морщинистое лицо, припухшие веки, из-под треуха выбивается седой клок волос. Второй — сравнительно молод, ему не больше сорока лет.

Васин-Железнов и Иванчишин.

Поодаль пересмеиваются два охранника с автоматами. Тихо, уважительно, боясь помешать неторопливой беседе хозяина с его пленником, который вовсе не похож на пленника — больше на дорогого гостя, приглашенного на охоту.

— Видите, Петр Ефремович, какое преимущество у моего компьютерного прицела перед вашей доморощенной мушкой, — подсмеивался над Васиным плененный генерал, показывая свое ружье с каким-то набалдашником вместо привычной прицельной рамки. — И это на расстоянии всего шестисот-семисот шагов… Представьте себе…

Иванчишин внезапно умолк, окинув собеседника подозрительным взглядом.

Васин про себя выругался таким черным матом, что услыщь его генерал — легкая подозрительность переросла бы в твердую уверенность.

У Пуделя была причина злиться.

Вот уже больше месяца он обхаживает генерала, будто кокетливую барышню. Кормит деликатесами, доставляет свежие газеты и журналы, заботится о самочувствии, едва не подкладывает под старикашку привезенных из соседнего городишки доморощенных проституток.

А результат всех этих забот — нулевой.

Словно в насмешку над Васиным, ученый конструирует всякую ерунду: компьютерные прицелы для охотничьих ружей, системы проверки на расстоянии настороженных капканов… Кому все это нужно? Портит только, вонючий огрызок, дефицитные радиодетали, доставляемые с огромным риском из крупных сибирских городов.

Единственный созданный Иванчишиным образец пусковой трубы для ракетки, пришлось отобрать у изобретателя и спрятать под замок. До того времени, когда генерал, наконец, опомнится и научит Васина пользоваться ею. О создании новых «труб» Иванчишин и слышать не хочет, только презрительно улыбается…

Связать бы его да пощупать эадницу электрокипятильником! Пудель уверен — не поможет, генерал ни слова не скажет, так и подохнет, унеся к дьяволу все свои секреты. Даже злобная ругань и мстительные обещания расчитаться с упрямцем крепко-накрепко заперты в голове. На обозрение выставлены добрейшая, всепонимающая улыбочка и абсолютно невинные глаза.

— Почему вы замолчали, Геннадий Петрович? Что именно я должен себе представить? Вашу «милочку», как вы назвали свою талантливую игрушку? Так я её уже видел и даже трогал руками…Жаль испробовать не могу — вы не разрешаете.

Иванчишин упорно молчал.

— Кажется, вы подозреваете меня в нечистых намерениях. Думаете, я использую вашу ракетку для ограблений и убийств?… Обидно, Геннадий Петрович, до боли обидно…

— Если ваши намерения чисты — освободите меня.

Этот каверзный вопрос Васин давно уже предвидел и приготовил достойный ответ… Правда, ответ был с из»янцем — прост и наивен, но нередко именно простота и наивность — самые надежные аргументы в любом споре.

— Не могу, — развел он руками, едва при этом не выронив ружья. — Совесть не позволяет… Сами подумайте, почему я выкрал вас из института и привез в таежную глухомань? — помолчал, ожидая возражений, не дождался и пошел напролом. — Вы сделали открытие мирового значения… Да, да, не вздумайте спорить, именно — мирового. Осталось доработать какую-то мелочевку и — международная известность обеспечена… И вот вместо того, чтобы создать изобретателю необходимые для завершения работы условия, вам принялись создавать трудности…

Иванчишин попрежнему помалкивал. Оперся прикладом о тушу зверя и смотрел на залесенный склон сопки. Будто там в редколесьи прячутся ответы на все одолевающие его в последнее время вопросы. Он не слышал увещевательного монолога Васина, почти не видел его. Но Пудель почему-то решил, что ему удалось поколебать решительность генерала, заставить его призадуматься.

— Вы спросите: какие трудности? Пожалуйста, могу ответить, хотя вам и без меня это известно… Сколько времени ваши сотрудники не получают зарплату? Разве нищета не накладывает отпечатка на их работоспособность? Не по этой ли причине институт покинули высококвалифицированные специалисты: ученые, монтажники, сборщики?… Вам мало этого? Добавлю. Насколько мне известно, по причине безденежья, институт перестал выписывать зарубежные книги и журналы — помогло ли это творческому потенциалу разработок? Да что там говорить, в институте нет даже расходных материалов — того же металла, станки и приборы устарели, а денег для их замены не выделяются…

Постепенно в защитной броне, которой окружил себя Иванчишин, появились пробоины, через них проникли ядовитые щупальцы пуделевских доказательств. Ученый принялся поспешно создавать «вторую линию обороны». Если раньше он не слышал — не хотел слышать — собеседника, то теперь внутренне возражал ему, выдвигал контрдоводы.

Конечно, ни о какой мировой известности и речи не может быть — изобретение ПРР имеет чисто военное назначение, как автомат Калашникова или современный танк… Зато для преступников — клад… Не потому ли похититель изо всех сил пытается расколоть изобретателя?

Да, известные трудности в работе имеются, даже можно сказать — преступные трудности. В этом Васин совершенно прав. Но когда изобретение дорабатывалось в чистых перчатках, без черных пятен и туманных разводий?

— … именно поэтому мне пришла в голову мысль создать для вас благоприятную обстановку. Согласитесь, здесь вы трудитесь, как говорится, в полный накал? Любое ваше желание — закон, о вас заботятся…

Пудель выдохся и почти просительно посмотрел на генерала. Что же ты, падло, молчишь? Соглашайся научить меня запуску ракеток, возьмись за создание новых образцов! Ведь мои доводы — неопровержимы, мои доказательства — убийственны… Открой свой поганый рот, дерьмо собачье!

Иванчишин по прежнему молчал. В его душе зрело не возмущение — обида. За кого его принимает этот неандерталец, обстреливая примитивными до глупости фразами? Неужели думает, что российскитй генерал, крупный ученый, человек, проживший большую, до предела насыщенную жизнь, поверит ему?

Но постоянное молчание можно расценивать, как согласие…

— Зачем вам понадобилась пээррушка?

Пудель онемел. Беззвучно шевелил губами, тряс головой. Надежда расколоть ученого, похоже, превратилась в развеянный ветром дым.

И все же Иванчишин постепенно сдавал позиции, делался мягким и податливым, будто воск, расплавленный на огне. Он отлично понимал: долго такого противостояния ни ему, ни его противнику не выдержать.

Терпение у Васина не беспредельно, в конце концов, он перейдет к крайним мерам. Нет, убивать ученого, конечно, не решится. Не из чувства жалости — из практических соображений. Кто станет убивать курицу, которая вот-вот разрешится золотым яйцом? А вот приказать охранникам изуродовать упрямца он может.

Иванчишин знал: пыток ему не выдержать. С детства он страшился боли. Одна мысль о возможном ударе или уколе, результатом которых будет бегущая по нервам боль, приводила его в неистовство. А представив себе текущую из раны кровь, он почти терял сознание.

И Геннадий Петрович принялся выстраивать систему оправданий предстоящего предательства. Он делал это с такой же тщательностью, как совсем недавно строил «вторую линию обороны», призванную защитить его от штурма Пуделя.

Ядерную боеголовку ракетка не понесет — это доказано не только рассчетами — экспериментами, проведенными сотрудниками института. Значит, ничего ужасного произойти не может. Ну, Пудель уберет с помощью «милочки» пару своих конкурентов — даже хорошо, народу жить станет легче… Ну, будет он потрясать новым оружием перед мордами банкиров и предпринимателей — ради Бога. Взорвет тройку особо зловредных политиков — тоже неплохо…

Так по какой-такой причине Ивнчишин должен подставлять старческое свое тело под оголенные провода и кусачки опытных палачей? Из каких-таких высоконравственных соображений превращаться в инвалида?

Но, с другой стороны, Геннадий Петрович не мог не понимать опасности своего положения после того, как научит Васина обращению с «милочкой». Тогда генерал станет ненужным и даже опасным для похитителей. Забота о нем, внимание, которое ему сейчас уделяется, мигом исчезнут. Освобождать его никто не решится, возиться с ним — тем более.

Значит, убьют… Сделать это в тайге легко и просто. Особенно теперь, когда исчезнувшего начальника института, наверняка, перестали искать. Закопают в буреломе — ни один сыщик не найдет.

Единственный выход — оставаться полезным для похитителей, убедить их в наличии у изобретателя крайне выгодных для преступников идей, которые он вот-вот превратит в реальность.

Остановка за малым — дождаться очередного пуделевского «штурма».

Поэтому ровное, заботливое поведение «тюремщика» начало вызывать у Иванчишина раздражение и откровенную грубость. Почему этот неандерталец помалкивает? Может быть, отпала необходимость в «милочке» и Васин решает, как избавиться от опасного пленника?

Не может же генерал-лейтенант российской армии сдаться без нажима, подойти к бандиту и покорно вымолвить: я передумал, пойдем, научу тебя обращаться с моим изобретением.

Иванчишин ошибался: его противник не медлил, мало того — торопился, но не настолько, чтобы испортить все дело. Он видел: генерал готов к сдаче, но выжидал пока тот дойдет до «кондиции», окончательно потеряет самообладание.

Командира боевиков подталкивали, торопили. Руководство либералов долбило в одну наболевшую точку — срочно запустить ракетку. Не имеет значения куда и зачем, главное испробовать на вкус новое оружие…

Сидорчук вызвал Васина не в Омск — в небольшой заштатный городок, расположенный километрах в двухстах от базы. Одно это говорит о крайнем нетерпении либералов.

Не иначе, как сам дьявол связал Пуделя с дерьмовыми политиками! Спрашивается, какую выгоду он имеет от сотрудничества с дубоватым Радоцким, которого подсаживает на российский «трон»? Деньги? Смешно казать, но партийная касса пополняется усилиями Пуделя, а он не имеет от этого ни малейшей пользы…

Ну, нет, себе врать не стоит — польза есть и довольно солидная: Радоцкому перепадает не больше десяти процентов добычи, столько же получают «добытчики», остальные восемьдесят перекачиваются на счета зарубежных банков. И, все-таки, что привязало Пуделя к трясущейся на ухабистой дороге российской политики либеральной «телеге»?

Ответ один: грядущее будущее, когда Васин обретет, наконец, желанное богатство и желанный покой. Чем тогда заниматься, чем отличаться от таких же, как он, миллиардеров?

В теперяшнее смутное время все рвутся в большую политику: адвокаты и врачи, водочно-лекарственные бизнесмены и торгаши, экономисты и аферисты, генералы и преступники.

А он чем хуже?

Ни один из претендентов на высокий государственный пост не имеет реальной силы — голоса обманутых либо купленных избирателей не стоят выеденного яйца. А у Пуделя в руках — чудо-ракетка, способная внести коррективы в сложившуюся в стране обстановку. Это тебе не подтасованные результаты выборов и не разбрасываемые обещания…

Сейчас Пудель был сам с собой, не нужно ни таиться, ни строить гримасы в соответствии с реакциями собеседников. Под лыжами поскрипывает упругий снежок, морозный воздух освежает легкие, покалывает лицо.

За боссом скользит верный охранник по фамилии Завирюха. Сколько не навыдумывали парню кличек — ни одна не приклеилась. Зато странная фамилия удивительно сочетается с характером владельца — до того он умело врет, что приходится только удивляться и разводить руками.

С совершенно серьезным видом и грустным выражением глаз сообшает, что он, дескать, родной сын некоего инопланетянина, оставшегося на Земле после аварии «тарелки». Женился будущий отец Завирюхи на местной колдунье и принялся строгать детишек. Да так споро и умело, что заселил отпрысками половину Красноярского края. Поэтому так много в крае вралей и писателей-фантастов. Лично он, дескать, к семейству вралей не имеет никакого отношения, поскольку инопланетянин делал его в состоянии тоски по утерянной родине…

Слушатели хихикали, но обвинить Завирюху в брехне не решались, побаивались попасть в следующую его историю на такую неблаговидную роль, что не только друзья, но и вся таежная живность от смеха долго станет маяться животами.

Вот и сейчас, небось, выдумывает очередную байку.

Пудель с любопытством обернулся, поглядел на охранника. Тот ответил белозубой улыбкой. Да, мол, ты не ошибся, кое-что уже придумал, на привале расскажу…

До городишки с таинственным названием Омутинка по оценке того же Завирюхи — всего-навсего «три прыжка». Двадцать километров — на лыжах, до таежного поселка, где Пудель переодевается. Сбросит охотничью куртку со всеми причиндалами, наклеет привычные усики, натянет парик, модный полушубок, приличную пыжиковую шапку и превратится в местную разновидность «нового русского».

Второй «прыжок» — на скрипучем автобусе, который, по заверению местных острословов, перевозил воинство первых покорителей Сибири. Еще до рождения Ермака.

Последний, завершающий «прыжок» — на местном поезде.

К вечеру путники добрались до таежного поселка, который спрятался от злого северного ветра в небольшом распадке мужду двух грузных сопок. В одном из домишек, срубленных из вековых стволов, проживал дядя Семен, мужик далеко не таежной закваски — юркий, вертлявый с бегающими глазками. С полгода тому назад познакомился с ним Пудель на охоте. Тогда насел на мужика громадный мишка, обозленный неудачным выстрелом, попортившим ему шкуру. Пудель прикончил медведя, перетащил обеспамятевшего охотника в избушку, подлатал ему рванные раны.

Дядя Семен поклялся в вечной благодарности.

Пудель не только хранил в избе таежника свою «аммуницию» — через дядю Семена проходила важнейшая «линия связи» между внешним миром и потаенной базой боевиков.

— Банька готова, Артюша, — Семену Пудель представился под детским своим именем. — Пошагали. Пока я поломаю тебе ребрышки, бабы сготовят закуску…

В семье таежника — одни женщины. Моложавой жене не дашь больше двадцати лет, хотя она уже перешагнула сороковой порог. Четверо дочерей — плотно сбитые хохотушки, тела которых сложены из разного размера подушек.

Навещающие поселок боевики откровенно облизывались на аппетитных телок, если бы не строгий запрет на баловство, наложенный боссом, давно бы уже помяли «подушки». Направляясь на «операцию» или возвращаясь после её проведения на базу, охотно заворачивали в поселок. Оглядывали пухлых девок бесстыжими взглядами, огорченно вздыхали.

У семеновых дочерей при виде крепких, могучих парней тоже играла кровь. Они взволнованно пересмеивались, беспричинно забегали в горницу, сильней обычного покачивали бедрами.

Хозяйка, будто наседка, стерегла своих «птенцов», старалась не оставлять их наедине с мужиками-коршунами. Им то что — полакомятся девичьим мясцом, а после куда девать невесть от кого рожденного младенчика? И куда пристраивать опозоренную девку?

Поэтому до серьезного дело не доходило. Украдкой похлопает боевик пробегающую мимо девку по упругому задку, ущипнет за мягкую округлость. Дочери таежника, воспитанные в твердых правилах, подавляли в себе природные порывы и умели защититься от посягательства на свою невинность.

Однажды, Завируха, не выдержав мужского одиночества, попытался завалить старшую дочь Семена. Не где-нибудь в доме, а в самом удобном месте, приспособленном для любовных игр — на сеновале. Осторожно подобравшись к одеялу, на котором отдыхала желанная красотка, он, без лишних слов и признаний, одной рукой ухватился за тугую грудь, вторую запустил под подол.

Девка с неженскоф силой отшвырнула насильника, вырвалась и ухватила здоровенный дрючок. Так отходила им ухажера — тот с месяц ходил перевязанный, пытаясь скрыть за хвастливыми рассказами и ссылками на драчливого петуха позорное свое поражение…

Вспомнив давнее забавное приключение, Пудель расхохотался.

— Чего зубы-то скалишь? — укоризненно спросил таежник, сбрасывая в предбаннике шубейку. — Парка — дело сурьезное… Вот отхожу тебя сейчас веничком — тады поулыбаешься, — угрожающе помотал он кудлатой башкой.

Париться Пудель не любил, мало того — побаивался. Без одежды чувствовал себя беззащитным, будто она — надежная гарантия от всех бед, преследующих его на подобии своры гончих псов. Порвут одежонку — не страшно, справит новую, а вот доберутся до голого тела — смерть.

А у таежников банька не просто помывка — некий обязательный ритуал гостевания, без которого не обходятся в любой семье. Сесть за стол, не смыв предварительно с себя грехи, не отпарив кости, считалось позором для хозяина, принимающего гостя.

Вот и пришлось улечься на полок под безжалостный хозяйский веник. Семен старался изо всех сил: то охаживал Пуделя хлесткими ударами, то щекотал распаренную кожу. И часто плескал квасок на раскаленные камни.

— Ты не особо старайся. — задыхаясь, просил распятый на полке гостенек. — Я тебе не чучело — живой человек…

— Еще живей станешь после баньки, — приговаривал Семен, воинственно размахивая веником. — Пар костей не ломит, веничек не нами придуман — от Бога подарунчик. Вот и терпи, Артемка, набирайся силенок.

О каких-таких силенках твердит баламутный мужик? Последние выхлестал своим палаческим веником!

Отдыхая от пережитого то ли блаженства, то ли пытки, Пудель попросил.

— Пришли мне сюда Завирюху. Прежде всего, парню тоже отмывка требуется. И еще, не стану скрывать, побазарить нужно…

— Тебе дома мало? — обиделся таежник. — Или я мешаю? Могу погулять вместях со старухой, девок с собой прихватим…

— Сказал же: отмыть хочу помощничка, чтобы бегал пошустрей!

Поверив гостю, или сделав вид, что поверил, Семен выбрался из тесного предбанника и отправился разыскивать боевика. Нашел он его в теплой боковушке в окружении своих дочерей. Возбужденный видом недоступных девичьих прелестей, Завирюха отводил душу привычной трепотней.

— Иду, значит, я по Москве, а вокруг народу — тьма. Люди почему-то глядят на меня и перешептываются. В чем, думаю, дело: одежа порвана или мотня расстегнулась? Зашел в обчественный туалет, заплатил, огляделся…

— За что платил-то? — несмело спросила старшая девка, та самая, которая обломала об ухажера крепкий дрючок.

— Как за что? В Москве нынче, прошу прощения, без платы не пописаешь… Так вот, огляделся — все в норме. Ну, думаю, засекли меня, вот-вот появятся менты с браслетами. И потихоньку двигаюсь к Москва-реке…

— Хватит, паря, трепаться, — перебил Семен рассказчика на самом пиковом месте. — Хозяин требует в баньку. Похоже, пожелал отдраить блудливый твой язык.

Недовольные неожиданным появлением отца, девки возмущенно зашептались.

— Цыц, щалавы! Снег во дворе не разгребен, скотина не обихожена, а они об мужика трутся… Марш к матери, кому говорено?

Дядя Семен раскорячился на пороге, закинул за худющую спину сухие руки.

Пришлось подчиниться. Девки разбежались, Завирюха, втихомолку поругиваясь, поплелся в баньку.

— Раздевайся, лезь на полок. Заодно побазарим, — сухо приказал Пудель, отхлебывая из ковшика терпкий квас.

Парень послушно сбросил одежду, забрался в парилку. Следом — Пудель. Нахлестывая по снине шестерки веником, тихо инструктировал его.

— Здесь ожидать меня не будешь. Утром раз»едемся: я — по маршруту, ты — на аэродром и — в Москву… Дам тебе маляву — за ночь заучишь наизусть, что привезти Иванчишину. Маляву возвратишь — сожгу. Штырь соберет посылочку — привезешь. На все тебе — неделя, не больше. Заодно разведай, что и как…

Сидорчук ожидал командира боевиков в гостинице. Вообще-то, двухэтажная бревенчатая развалюха ничем не напоминала гостиницу. Незрячие запыленные окна гасили дневной свет, превращая его в предвечерние сумерки. Прогнившие полы угрожающе поскрипывали под ногами постояльцов, угрожая шляпками гвоздей и коварными занозами.

Дежурная, пенсионного возраста бабуля, сморщенная, будто печеное яблоко, одетая в нечто среднее между затрапезным халатом и платьем, позаимствованным у предков, проснулась только после третьего постукивания в стекло, отделяющее её от посетителей.

— Что нужно, — прокукарекала она, не открывая окошечка. — Местов нету, окромя общежития на чердаке…

— В каком номере живет Федор Иванович Сидорчук?

Глухая старушенция традиционным жестом приложила согнутую ладошку к уху.

— Повтори, милай, не слышу.

Пришлось прокричать. Так, что задребезжали стекла.

— Говорю, где найти Сидорчука?

После поездки в древнем автобусе и нескольких часов, проведенных в прокуренном железнодорожном вагоне Васин устал до невозможности. Болели, мышцы, гудела голова. Раздражение выплескивалось наружу, на подобии перебродившей браги. С трудом сдерживал желание оглушить бабку крепкими матюгами.

— Так бы и сказал, милай… Поднимись по лесенке — пятая комната о правую руку… Аккурат туда и поселила твово дружка…Токо шагай, сторожко — прохудились ступеньки, провалиться недолго…

Прохудились — не то слово, прогнили так, что впору за стену держаться.

— Войдите, — визгливо ответил Сидорчук на просительное постукивание. — Открыто.

Комната напоминает медвежью берлогу. И по виду, и по запахам. Против обыкновения Федор Иванович не мечется от окна к двери и обратно, а устало сидит на стуле с газетой в руке.

— Зечем вызвал? — раздраженно спросил Пудель, не поздоровавшись. — Думаешь, мне легко добираться из своей норы? На лыжах, автобусом, поездом… Что случилось?

Сидорчук отложил газету, поправил очки.

— Мне тоже не сладость летать в таежную глухомань.

— Почему не связались по рации?

— В целях вашей же безопасности… К тому же, по рации многого не скажешь… Присаживайтесь, попьем чайку, поговорим…

Привычным усилием воли Пудель погасил раздражение. Снял дубленку, небрежно швырнул её на кровать, отправил туда же пыжиковую шапку.

— Покрепче чая ничего не найдется? Я тебе не воспитанница института благородных девиц…

Взял поданную Сидорчуком бутылку, придирчиво оглядел её. Трехзвездночный азербайджанский коняьк — пойло для пацанов. И этой дрянью угощают человека, поставляющего партии громадные средства, без которых она захирела бы, как проклюнувшийся росток, лишенный живительного полива?

Пудель презрительно отставил в сторону коньяк, извлек из дипломата бутылку «брынцаловки», любимого им напитка.

— Закусить найдется? Или прикажешь мне ползти вниз по гнилой лестнице?

К счастью, закуска нашлась. И довольно сносная. Выпили. Пудель — водку, Сидорчук — клоповий коньяк. Закусили.

— Выкладывай свои паршивые инструкции. Падло буду, если не услышу сейчас завываний о пустой партийной кассе.

Пудель вел себя намеренно грубо, знал — его не одернут, не поставят на место. Он не испытывал терпения вежливого собеседника — показывал свою власть, демонстрировал независимость.

Действительно, Сидорчук проглатывал грубость и блатные выражение, пропускал мимо ушей оскорбительные выпады.

— И деньги — то же. Предвыборная компания поглощает все, чем мы располагаем. Одна надежда — на вас… Но я прилетел не только за деньгами… Как дела с Иванчишиным?

Вот оно — главное, насторожился Пудель. Похоже, отпущенный ему скудный срок Радоцкий решил сократить. Ну, что ж, Пудель ожидал этого и соответственно подготовился.

— Никаких дел с мозгляком в генеральских погонах у меня нет. Говори, что нужно?

— Настало время пустить в ход генеральское изобретение… Нужно немного взбудоражить общественное мнение, повернуть его против нынешней власти…

Либерал говорил долго и нудно, пуская в ход привычные ораторские ухищрения, помогая себе резкими жестами. Будто он не инструктировал командира боевиков, а выступал на многотысячном митинге.

Пудель лениво вертел в пальцах граненный стакан, думал о своем. Добывать деньги с каждым днем становилось все трудней и трудней. Таежная глушь — не московскте раздолье с десятками сверхбогатых банкиров, сотнями магазинов и магазинчиков, ресторанов и бистро. Ну, что можно получить, очистив кассу того же леспромхоза? Десяток кусков в лучшем случае. А Пуделю для партийной мошны и для пополнения своих зарубежных счетов необходимы десятки миллионов.

— … наша задача не завоевывать государственные посты, а заботиться о благополучии народа…

До чего же надоело пустозвонство! Напудренные и подкрашенные ветхие заявления о «благе народа» набили оскомину. Пудель резко перебил оратора.

— Когда и где? Цель?

Сидорчук поймал на лету упавшие очки, недоуменно поглядел на наглеца.

— Вы о чем?… Ах, да, о цели… Первый удар нанесем по общественному транспорту. Скажем — троллейбус. Неделю на подготовку хватит?

— Неделя? Больно ты скорый, дружан… Полмесяца, не меньше!…Другие новости есть?

Сидорчук покопался в угреватом носу, будто именно там были спрятаны все его остальные новости. И радостные, и неприятные.

— Нам не нравится ваш Штырь… В последнее время он стал каким-то странным…

— Скурвился?

Сидорчук поморщился.

— Слишком прямолинейно… У нас имеются кой-какие данные. Приедете — разберетесь… И ещё одно: нас серьезно беспокоит интерес, проявляемый к институту…Туда повадился некий, — Федор Иванович, приподнял очки и заглянул в записную книжку, — Окунев, оставной полковник, ныне — журналист.

— Ментовская подстилка?

— Выясним, но без вашей помощи… Думается, ничего страшного — обычное намерение написать очередную острую статейку…

Возможное предательство Штыря не особенно встревожило босса: шестерка мало что знает, тем более, он не осведомлен о местопребывании хозяина. А вот последняя новость — очень и очень серьезна. Если менты доберутся до его институтского информатора и поставщика научных сведений — мыльным пузырем лопнет надежда заполучить новые, более совершенные образцы чудо-ракетки…

— Где хозяин?

Жена дяди Семена пугливо наклонила голову. Будто Пудель замахнулся на неё чем-то тяжелым.

— Побежал в охотничью избушку. Пообещал завтра к вечеру возвернуться.

Значит, к вечеру…

Пудель с жадностью оглядел плотное тело женщины. Надо же, четверых детей родила, а выглядит не старше тридцати лет. Что задок, что груди, что губки — заглядение. Поиграться с девками опасно, проговорятся — Семен вз»ерепенится. А жена не проговорится, признание не в её пользу.

— Баньку истопишь?

— Через полчаса заиграет родимая. Может быть, желаете пока закусить?

Васин пожелал. Отведал моченных яблочек, испробовал картошку с мясом. Потом ушел в боковушку переодеваться, снимать парик и усики.

Он все ещё колебался: поиграть с хозяйкой или воздержаться? Слишком уж нужным человеком был щуплый таежник, чтобы рисковать. Через его хатенку проходили маршруты боевиков на дело и после его завершения, он осуществлял связь с близлежащими городами и поселками, нередко наводил боевиков на выгодные операции.

Лишиться такого помощника — отрубить себе руку.

Но длительное воздержание давало знать о себе. После омского разговления со старшим лейтенантом угрозыска Пудель не обладал женщиной. Да и откуда таежник узнает о жениной измене? Девки донесут? Так надо сделать так, чтобы они ничего не знали…

В дверь боковушки тихо поскреблись.

— Входи.

На пороге — хозяйка. Теплую безрукавку сменило выходное платье, которое, кажется, вот-вот лопнет под напором налитых грудей. Женщина будто демонстрировала гостю все свои прелести, подталкивала его к более решительным действиям.

— Банька готова, — тихо проговорила она. — Квасок — в кадке, мочалки и мыльце изготовлены, березовый веничек распарен… Пожалте мыться…

— Пожалте, — передразнил Пудель. — А спину кто потрет? Семен всегда занимается, так его нет… Может быть, заменишь муженька?

Хозяйкино лицо вспыхнуло жарким пламенем, на глаза навернулись крупные слезы.

— Бог с тобой, Ефремыч, рази можно… Лучше кликну соседа…

Чистоплюйка дерьмовая! Еще и упирается!

— Никаких соседей! — грубо прохрипел Пудель. Волнуясь, он всегда переходил с человеческого голоса на хрип, похожий на рычание голодного зверя. — Потрешь, от тебя не убудет! Иди — готовься!

Женщина съежилась и исчезла.

Пудель разделся догола, набросил тулуп, сунул ноги в валенки и поплелся к приземистой, крохотной баньке. Теперь он сожалел о грубом разговоре с хозяйкой. Растелешился, как пацан перед первой в его жизни бабой, захотелось тебе, падло, женского мясца. А о бизнесе начисто позабыл. Удастся дело с пээррушкой — к твоим услугам будут все красотки мира, выбирай, не ленись.

Господи, сделай так, чтобы баба занемогла, ногу подвернула, обожглась.

Бог услышал мольбу — хозяйка в баньку не пришла…

Наутро заявился дядя Семен. Хмурый, неразговорчивый. Не снимая куртки и обуви, сразу же зашел в боковушку.

— Беда приключилась, Ефремыч… Агромадная беда…

Пудель спрыгнул с постели. Голый, взлохмаченный он напоминал насмерть перепуганного зверя, увидевшего перед собой настороженный капкан.

— Говори…

— Сыскари повязали парней…

— Где? Кого?

— Рядом с прииском… Один Черныш вывернулся — прибежал… Четверых менты увезли…

— Когда?

— Вчерась поутру. Парни решили пощипать приискателей, взять золотишко.

Пудель немного успокоился. Правда, среди парней был Взяток, который слишком много знал, но с момента ареста прошло не так много времени, наверняка, к допросам менты ещё не приступили.

Пришла пора встретиться со Стеллой — только она может помочь…

Глава 10

— Витька, пошли ловить бандитов! Хватит валяться! Не младенец уже — настоящий мужик!

Витька — шестилетний карапуз, плотный и вихрастый, удивительно похожий на отца — проснулся мгновенно. Распялил круглые, совинные, глазенки, спрыгнул с постели.

— Сейчас, папочка, только достану оружие…

Игрушечный пистолет ночью — под подушкой, днем — в кобуре, собственоручно сшитой отцом… Не слишком ли много времени он уделяет сыну, подумал Семен Сидорович, выставляя на стол завтрак: тарелки, наполненные овсяной кашей.

Овсянка осточертела и отцу, и сыну, но Салов как-то вычитал в английском детективе, что подобная каша восстанавливает силы и способствует приливу энергии.

— А мама разве не пойдет ловить бандитов? — спросил Витька, с трудом и с отвращением глотая теплое варево.

— Мама ловила бандюг ночью — пусть отсыпается…

Раньше, до появления в квартире московской гостьи, муж и жена Саловы спали в разных комнатах, встречались друг с другом только на кухне и на работе. Так уж сложилась их семейная жизнь.

Раньше твердили: секс — второстепенен, главное, что объединяет мужа и жену — духовное начало, общие интересы, одинаковый уровень интеллекта. Оказалось — бред собачий: духовное единение второстепенно, на первом месте — чисто физическое со взрывами желаний и наслаждений.

Именно, это «физическое» у Саловых и не получилось. Разные темпераменты, разные запросы. Зато «общих духовных интересов» — явный избыток.

Майор милиции Салов командует райотделом, его жена — инспектор уголовного розыска, старший лейтенант. Оба закончили юридический факультет, учились на одном и том же курсе, получили дипломы в один и тот же день.

Поженились во время преддипломной практики.

Первые месяцы — самые счастливые. Молодожены не могли оторваться друг от друга, считали часы и минуты, остающиеся до ночного «отдыха». Любовный дурман окутывал их целых три месяца, потом начал медленно рассеиваться. К сожалению, это «рассеивание» происходило не равномерно: женщина осталась на стадии горения, мужчина — угасал. Он по прежнему не отказывался выполнять супружеские обязанности, но делал это так принужденно, что у жены исчезало желание.

Замаячил призрак развода.

Появление сына супруги Саловы восприняли одинаково — с радостью и надеждой. По их мнению, ребенок в семье цементирует отношения, выпалывает сорняки размолвок, сглаживает рытвины ссор.

В общем, так и получилось. Но «цемент» не прибавил мужу темперамента и не убавил горячности супруге.

Никаких разборок типа выяснения отношений не произошло. Ссылаясь на бессоницу и головные боли, Салов спал в другой комнате, благо, обширная трехкомнатная квартира позволяла это. Стелла не возражала.

О возможности развода оба помалкивали — оставить Витьку полусиротой казалось невозможным. Слишком сильно они любили сына. Постепенно жизнь налаживалась, если вынужденное сосуществование можно назвать жизнью.

Появление Тани принесло новые, еще более острые, осложнения.

Салову пришлось возвратиться в спальню. Одна комната — Витьке, вторая — гостье, третяя — хозяевам. Расклад вынужденный, но иного не существует.

И снова выплыл перед супругами призрак развода. После поездки Стеллы в Омск он приобрел четкие очертания.

Краснея и задумчиво улыбаясь, женщина вспоминала, как в самолете прижималась дрожащей спиной к мускулистому мужскому телу. Подумать только, взрослая женшина украдкой целовала положенную на её плечо тяжелую руку незнакомца!

А что вытворяла в гостиничном номере!

Стелла сладостно перебирала, будто фотоснимки в альбоме, мгновения любовных страстей, когда она, начисто позабыв о стыдливости, выдумывала все новые и новые позы слияния, заставляла неутомимого любовника превращать их в реальность.

После секса с экологом редкие постельные слияния с мужем казались скудной приевшейся пищей. Все же, нужно расставаться! Интересно, женат Петенька или холост?

Единственный тормоз падающей в пропасть семейной колесницы — Витька.

Постепенно развод перестал видеться страшным — миллионы супружеских пар распадаются, но дети остаются родными детьми, одинаково любимыми бывшими супругами.

Появивился бы сейчас Петр — бросилась, не раздумывая, к нему на грудь. Возьми меня, увези от постылого мужа и осточертевших уголовников!

Салов чувствовал — что-то произошло. Стелла возвратилась из Омска другой женщиной. Вот уже две недели она не домогается близости, не перебирается на полчасика под бочок к мужу.Только задумчиво улыбается и краснеет.

Что с ней проиходит?

Ответ однозначен: появился любовник. Ревности Салов не ощущал — измена жены закономерна и оправдана, если и есть, на кого обижаться — только на самого себя. Вернее, на свой организм…

— Ешь скорей, папа, бандиты убегут, — торопил задумавшегося папашу сын. — А то ты только ложкой мешаешь… Думаешь, как половчей повязать, да? Не сомневайся — помогу… Мы их вдвоем знаешь как сделаем!

Салов ласково усмехнулся. Сделаем?

В коридоре райотдела милиции маялся Павел Корнев. В теплой охотничьей куртке, в лисьем треухе и в собачьих унтах он истекал потом. Но раздеваться не решался — как бы это не посчитали за дерзость.

Общаться с милицией Корневу раньше не доводилось, участковый заглядывал в поселок Сидоровку не чаще одного раза в два месяца. Да и то больше для отбытия номера, чтобы вписать в отчет «жесткий контроль» за поведением охотников. Проверил, дескать, нарушений не обнаружено, разборок, в том числе, семейных, не выявлено. Везде — полный порядок и мирная тишина.

Еще бы не было порядка, когда таежники сами соблюдали и контролировали его. Собственными методами.

Однажды, молодой парень-ухарь завалил в кустарнике девчонку, внучку деда Опанаса. Пообещал ожениться, то да се, девка растопырила уши и ноги, поверила. Через некоторое время почувствовала: понесла. Бросилась к парню — когда же свадебка, а тот округлил бесстыжие глаза. Какая свадьба, какой незаконнорожденный, впервые вижу и слышу.

К кому броситься за советом и помощью? Естественно — к матери.

Не прошло и часа, как, без следствия и суда, без свидетельских показаний и очных ставок, вынесен справедливый приговор. Парня привязали к дубовой скамье, специально стоящей в центре поселка. Рядом — кадка с моченными лозинами. Под аккомпанимент девичьих хихиканий и бабских охов-вздохов таежному Дон-Жуану спустили штаны.

Прослышав о готовящейся расправе и возможном его вызове, участковый поспешно оседлал мотоцикл и подался проверять соблюдения правопорядка в другую сторону, на отдаленные заимки. В случае чего — не видел и не слышал, нес милицейскую службу в других местах.

Мужики степенно выстроились в очередь. Подойдет бородач к скамье, обмахнет себя крестом, выберет лозину. «Не греши, кобель, не порть девок!». И врежет с потягом, с выдыхом.

Так отходили грешника — с неделю стоял, не мог лечь на пораненные спину и зад. После собрал котомку, поклонился отцу с матерью и пехом отправился в другие места.

Правда, через месячишко возвернулся и очистил от позора обесчещенную им девку — оженился…

Когда это было? Лет десять тому назад. С тех пор многое изменилось, люди стали другими — жадными, нахальными. Тот же сын, Петруха, каждый день спит с разными бабами — от сопливых девчонок до скучающих вдовушек. И никто не привязывает его к позорной скамье, не наказывает лозинами.

В тогдашние времена избы не запирали — подопрут от ветра дрючком и спокойно двигают на работу. А нынче — там обворовали, там ограбили, там изнасильничали.

Всех под лозины не положишь. Да и не дадутся нынешние парни, сами кого-угодно повалят на ту же позорную самью. Силушка в них вешними водами играет, разве старикам справиться?

А жаль. Не грех бы пощекотать тому же Петрухе голую задницу.

Таежник вздохнул, огляделся — никого. Нерешительно растегнул куртку, снял и запихал в котомку вязанный шарф. Туда же отправил патронтащ… Окончательно сбрендил — винтовку оставил дома, а патронташ надел. Механически, не думая, зачем ему понадобится в милиции часть охотничьего снаряжения.

Пот стекает по телу, щекочет подмышками, смачивает нижнее белье. А в голове — опасливые мысли, тревожные предчувствия щекочут душу не хуже ручейков пота.

Каалось бы, чего бояться немолодому таежнику, честно выплачивающему немалый налог, не грабящему и не ворующему трудяге? А вот боится же. До головокружения, до тошноты.

В жизнь не поехал бы Павел в райотдел, если б не допекли его в поселке всяческими насмешками — скрытыми и открытыми.

Особенно старался сопливый Артем.

— Завелась в наших краях нечистая сила, — начинал он издалека в компании подгулявших мужиков, бросая хитрые взгляды на Корнева. — Разные антенны глотает, будто фокусник шпаги да кинжалы, колючку слизывает, как итальянские макароны… Надоть просить отца Федора молебен отслужить. Как думаешь, дядька Павел?

Опанас усмешливо лохматил бороду, остальные мужики глушили смех.

— Отслужим, — однотонно соглашался Корнев.

Петруха азартно бросался защищать отца, но его никто не слушал.

— Отслужить молебен не помешает. Как бы черти не возвернулись да не перебрали нас по одному, — вдумчиво, без тени насмешки подводил итог беседы Опанас. — Не простят они пулек, полученных от Пашки, ни за что не простят…

И так каждый день по любому случаю и без случая.

Похудел Корнев, посерел лицом. Насмешки ковырялись в излишне самолюбивом нутре охотника, оставляли шрамы на его душе.

В конце концов, не выдержал.

— Поеду в милицию, — однажды обьявил он жене и сыну. — Невмоготу слушать насмешников — сломаюсь. Авось, менты докажут — прав Корнев, не выдумал…

Наталья ушла в кухоньку, загрохотала там кастрюлями-сковородами. Павел на равнодушие жены не обиделся. Баба она и есть баба, не место ей в мужской беседе, пусть детей рожает да дом содержит.

— Гляди сам, батя, — не решился подсказать окончательное решение сын. — Как бы тебя менты не повязали. Ведь ты подранил людей. Оборонялся, но — подранил…

— Что ж мне ждать было, когда подстрелят нелюди? — упираясь кулаками в столешницу, поднялся Корнев.

— Менты не станут искать разных блох, стрельнул — получай… Гляди, батя, твои дела, я — не советчик…

Собирали Павла, будто на отсидку. По-бабьи всхлипывая и вытирая передником мокрые щеки, Наталья уложила в котомку два комплекта чистого белья, завернутые в тряпицу полковриги домашнего хлеба, солидный шматок сала и пару луковиц. Даже накрахмаленный утиральник не забыла — кто его знает, дают зекам в тюряге чистые полотенца или бросают грязные тряпки?

Петруха готовил в дальнюю дорогу телегу, запряженную двумя лошадьми. Он твердо решил не оставлять отца в городе, дождаться результата его переговоров с начальником райотдела, а потом уж решать, как поступить дальше.

Вот так и появился немолодой таежник в милицейском коридоре…

Выдерживать духоту стало нестерпимым. Корнев, еще раз оглядевшись, снял куртку, расстегнул верхнюю пуговицу клетчатой рубашки. Большую часть жизни охотник провел на свежем воздухе. Даже в избе и то задыхался, ругал домашних за непроветриваемое помещение. А в райотделе не выругаешься, не выбежишь во двор.

Часов Корнев принципиально не признавал, определяя время, смотрел на тени от деревьев. Вот и сейчас осторожно выглянул в окно.

Кажись, пора появиться начальнику.

По коридору забухали тяжелые шаги, из-за поворота вышел парень с руками, закинутыми за спину. Следом — конвоир. Проходя мимо охотника, задержанный оторвал взгляд от пола, поглядел на нелепо выглядевшего посетителя: куртка — на коленях, малахай — на голове, сидит, будто петух на заборе, вытянувшись в струнку. Глаза встретились и Корнев… обомлел от неожиданности. Перед ним — один из преследующих его в тот злополучный день автоматчиков.

Ошибиться он не мог — полное мальчишеское лицо со светлыми усиками, худощавая фигура и — главное — торчащий над усиками хрящевой нос. На эти приметы Корнев обратил внимание, конечно, не во время преследования — тогда его заботили лыжи и изгибы местности, охотник думал только о спасении жизни. Приметы автоматически отметил, следя за четверкой странных людей, непривычных для обитателей тайги.

— Попался, бандюга! — обрадовался Павел, еще не зная, как неожиданная встреча в коридоре повлияет на его судьбу. — Ручка шевелится? — съехидничал он, вспомнив, что именно носатого парня он первого пометил своей пулей. — Маху я тогда дал — надо было в голову целить…

— С подследственными общаться запрещено! — прикрикнул конвоир, подтолкнув в спину задержанного. — Вперед! Двигай ходулями, дерьмо!

Носатого увели, но Павел ощутил какую-то легкость. Будто повязанный автоматчик снял с него давящий груз…

— Меня ожидаете? — оторвал его от размышлений негромкий голос. — Проходите в кабинет…

Напротив скамейки — майор с мальчишкой. Пацан, склонив голову на плечо, с недетской ехидцей поглядывает на таежника. Дескать, заходи в кабинет, мы с отцом допросим тебя по полной форме, все выкачаем, ничего не скроешь.

Павел льстиво улыбнулся пацану, ухватил одной рукой куртку, другой — котомку и вслед за майором переступил порог.

— Слушаю вас? — взрослым голосом спросил пацаненок, усаживаясь за отцовский стол. — Майор будет вести протокол допроса…

Салов рассмеялся.

— Брысь с моего места, постреленок… Извините, — повернулся он к таежнику. — Пацан и есть пацан, главное для него — поиграть… Что приключилось?… Только, говорите не торопясь, по порядку… Кто вы, где живете?

Корнев отрекомендовался. Солидно, не торопясь, старательно выговаривая каждую букву. Будто прочитал привычную молитву.

Салов записал в тетради — именно, в тетради, а не на официальном бланке.

— Теперь — главное: что вас привело в милицию?

Обращение на «вы» в органах правопорядка — большая редкость. Ибо милиционерам любого ранга приходится, как правило, иметь дело с преступниками, не признающими или не понимающими культурное обращение. Милиция привыкает к образу мышления подозреваемых и задержанных, естественно отвечает им той же монетой. Так же, как и по части блатного жаргона. Потом тыканье автоматически переносится на свидетелей, жалобщиков, информаторов.

Салов — человек другого склада. Он не допускает грубости, его коробит блатной жаргон. Быть бы Семену Сидоровичу школьным учителем, так нет же, черти погнали его в органы правопорядка. Мать по сей день удивляется сыновьему уделу…

Обрадованный культурным обращением, Павел постарался покороче передать историю со странными обитателями заброшенного скита, признался в своей оплошке: подранил двух парней, именно, подранил, а не убил. Не сделай он этого — не сидеть сейчас в кабинете и не рассказывать начальнику удивительные истории… Поэтому тогда была вовсе и не оплошка — самозащита.

— Почему не пришли раньше? Сразу после происшедшего столкновения?

— Дак, я вовсе и не прибежал бы — достали в поселке насмешники, — признался таежник. — Ковыряют и ковыряют, будто не человек я, а сгнивший пень березовый.

— Как я понял, при повторном посещении скита, вы не увидели того, что заметили раньше?

— Рази я один приметил? Бабы возили туда мясцо, молоко, ягоду… ну, для продажи… Говорили тожеть: прутки какие-то высовываются над крышами с метелками на концах, колючка поверх забора… Вот я и надумал проверить… По дороге было.

По неизвестным причинам охотник словечком не обмолвился о непонятной ракетке, вылетевшей из небольшой трубы, затаил подслушанный разговор настырного лобастого мужика со стариком. Точно так же умолчал о недавней встрече в коридоре.

— Ну, что ж, передам сына жене и поедем на место происшествия, — поднялся из-за стола майор. — Поглядим на новый забор… Он-то остался?

Корнев подтверждающе мотнул кудлатой головой.

В кабинет заглянула Салова.

— Вот и хорошо, что появилась, — обрадовался майор. — Забирай сына, мне нужно поехать по делам…

— А я не хочу… забираться, — захныкал мальчишка. — Ты сказал: будем ловить бандитов… Обманывать нехорошо…

— Обязательно поймаем… Только ты вместе с мамой подумай, как сделать это половчей…

Внешне поездка ничем не отличалась от обычной вылазки городских охотников. Салов и два милиционера одеты в охотничьи куртки, с ружьями и патронташами. Ехали не на милицейском «газоне» — на леспромхозовском вездеходе.

Корнев сидел, зажатый дюжими парнями, и чувствовал себя не проводником, как его наименовал майор, а задержанным преступником, скрывшим от следствия важные сведения.

Успокоенный Саловым Петруха поехал домой. Правда, успокоение было далеко не полным. По его мнению милиция так просто ничего не делает, уж если зацепит кого — неважно, виновного или безвинного — не выпустит из своих рук. Не «зацепили» ли подобным макаром на хитро спрятанный крючок и батю?

В Сидоровке «охотники» покинут машину и встанут на лыжи — добраться до скита можно только пехом, дороги туда, даже обычного зимника, не существует.

Корнев маялся по причине излишней своей хитрости, которая, похоже, завела его в непроходимые дебри. Спрашивается, как открыть теперь майору-добряку скрытые от него картинки испытания какой-то трубы? Сослаться на забывчивость — глупо, сказать: не придал значения подобной малости — ещё глупей.

Это тебе не слюнявый насмешник Артем и не простоватый поселковый дурачек Прокоп — майор милиции. Большие звезды на погонах так просто не нашлепывают, поэтому нечего даже думать обмануть начальника хитрыми лисьими кругами. Все одно не поверит, наоборот, заподозрит неладное.

Вот и терзался пожилой таежник, выдумывая самые невероятные причины паскудной своей скрытности. Терзался и поливал всех и вся такими словами, что даже потомственный зек покрутил бы головой от удивления и зависти.

Помалкивал и Салов.

Его размышления напоминали двухэтажный особняк, куда разрешен вход сразу на второй «этаж», минуя первый. Ибо этот «первый» этаж — глубоко личный, неприкосновенный. Несложившаяся семейная жизнь, фактическое одиночество, необходимость рубить, грубо безжалостно, по живому, оставляя сына сиротой.

Проблемы, которые разрешить дано не каждому — только человеку с сильной волей.

«Второй этаж» — чисто служебные заботы, криминальная обстановка в районе, донесения «стукачей» и меры, которые необходимо принимать по этим донесениям.

В недавнем прошлом в поселках и заимкахз было относительно спокойно, милиции приходилось бороться с мелкими щипачами и пьяницами, спекулянтами и расхитителями социалистической собственности.

И вдруг будто прорвало потаенный нарыв. Район захлестнули дерзкие грабежи, садистские убийства, шантаж, рэкет. Это тебе не скандальчик, устраиваемый в семье перебравшим приискателем и не бабка Дарья, торгующая из-под полы зарубежной косметикой или модными женскими нарядами, полученными невесть по каким каналам прямо из Соединенных Штатов.

Профилактические собеседования, рейды так называемых народных дружинников напоминали средство от насморка при скоротечной чахотке. Поневоле приходится применять болезненные «прижигания» либо даже серьезные хирургические операции.

Вот на днях удалось предотвратить нападение на вооруженный конвой, сопровождающий груз золота. Спасибо «стукачу» — во время сообщил… А если бы запоздал?…

Уж не связано ли все это с удивительной историей, рассказанной таежником? Не из этого ли логова выползали хищные звери в человеческом обличьи? Убийство инкассатора, ограбление кассы леспрохоза, попытка хищения золота… И все это за один месяц…

В Сидоровке приезжих встретили по разному: с любопытством и равнодушием.

— Небось, подрядился сопроводить городских в гости к Михалу Иванычу? — спросил дед Опанас. — Гляди, как бы не задрал кого — засудят…

Догадался один Артем, но не по причине необычной проницательности — по зловредности характера и обычной насмешливости.

— Дядька Павел порешил познакомить заезжих с антеннами да колючкой, — обьявил он во всеуслышанье. — Пропечатают в газетках об его героизме, глядишь, какой-никакой орден присобачат… на задницу.

Версия старого Опанаса понравилась Салову значительно больше артемовского ехидства и он постарался затвердить её в сознании поселковых жителей. Нагнав на лоб озабоченные морщины, спрашивал нужно ли захватить рогатины, справятся с толстокожим хозяином тайги обычные ружья или лучше позычить у опытных промысловиков разрешенные им винтовки?

Мужики втихомолку подсмеивались над наивными горожанами, подавали советы, один другого хлеще, обменивались понимающими взглядами.

И все же версия о предстоящей охоте на мишку набирала силу.

Переночевали в поселке, разместившись в добротном пятистенке Корневых. Поутру двинулись на лыжах к таинственному скиту.

Шли молча. Легкий морозец, поскрипывание снега под лыжами, окружающая красота сибирской тайги не располагали к болтливости…

Новый бревенчатый забор никуда не делся — по прежнему огораживл полусгнивший старый. Конечно, не возродились исчезнувшие антенны и колючка. Внутри — безвольно распахнутые двери избушек, чистый, не тронутый ногой человека, снежок.

Салов и его помощники, не обращая внимание на проводника, принялись ощупывать и обнюхивать каждый угол избушек.

И ведь что-то находят!

Корнев ни за что не обратил бы внимание на валяющуюся пуговицу, а сыщик аккуратно опустил её в специальный пакетик. Он обязательно прошел бы мимо клочка бумаги, заброшенного кем-то под нары — Салов, взял его двумя пальцами за уголок, долго разглядывал через лупу.

Знатно прибарахлились сыскари, иронизировал про себя таежник, попадет им человеческое дерьмо — его тоже в пакетик опустят или цельный час станут разглядывать?

Не час — вдвое дольше возились дотошные сыщики. Наконец, пошабашили. Усталые и голодные разожгли в избушке огонь, поствили походный котелок, достали консервы. Майор продолжал изучать скомканную бумажку, хмурился, что-то бормотал.

На бумажке — обрывки каких-то формул, непонятные наброски, рисунок странной трубы с утолщенным основанием, где — экранчик, под ним — ряд кнопок.

— Вы все нам рассказали? — в упор посмотрел Салов на таежника, будто просветил его лучем лазера. — Больше ничего не видели и не слышали?

Вот оно то, чего Корнев так боялся!… Удивительно, но он ощутил облегчение и даже радость. Закончились его муки, майор своим неожиданным вопросом показал выход из «ямы».

И Павел покаялся. Рассказал о средних лет лобастом мужике и приятном старичке, с которым тот разговаривал. Припомнил увещевания и стойкость деда, поведал о запуске странной ракетки в сторону неведомой Христофоровки, расположенной, дай Бог памяти, за тыщу с гаком верст от родной Сидоровки…

Короче, выложил все… кроме встречи в коридоре. Корнев все ещё опасался ответственности за свои выстрелы в преследователей. Отсидка в тюремной камере значительно хуже дурацкой откровенности…

— Чую, раскрутить это дело мне не по зубам…

Витька ушел спать. С неохотой, со слезами. Слишком уж по вкусу малолетнему «сыщику» вечерние посиделки с родителями, когда узнаешь так много интересного, что дух захватывает.

За кухонным столом — супруги Саловы и московская гостья. Внешне — дружная семья, без проблем и недоговоренностей. Но Таня знает: это далеко не так, Саловы на пороге развода. Женщина всегда чувствует тяжесть семейных передряг. Как курица — надвигающийся дождь, иди лесные обитатели — приближающийся пожар.

— Почему не по зубам? — равнодушно спросила Стелла, выслушав рассказ мужа о поездке в таинственный скит. — Возможно, никакого логова бандитов. Ночевали в избушках те же геологи, забыли ненужную бумажку…

— Заодно построили забор, натянули колючку… Нет, милая, здесь пахнет серьезным преступлением… Иначе зачем твои «геологи» стреляли в мирного охотника, почему сбежали?

Хорошо, когда супруги занимаются одним и тем же делом или плохо, размышляла Таня, невнимательно слушая чисто професиональную беседу двух сыщиков. Вот её Андрей тоже служил в уголовном розыске — как бы сложилась их семейная жизнь, работай она под его началом?

— Как ты не поймешь, что происшествие в ските выходит за рамки обычного преступления, что это дело нужно передать в органы службы безопасности…

— Передавай, — Стелла прикрыла зевок ладошкой. — Только ты не сделаешь это… Знаешь почему?

Салов отделался усмешкой.

— Молчишь? Тогда я скажу… Раскрутишь это дело сам — получишь вторую звезду на погоны… Это — первое и, по моему, главное… Но есть ещё кое-что… Ты с госбезопасником живешь, как собака с кошкой. Как же — конкурирующие фирмы, отталкивающие друг друга от государственного вымени…

— Глупости говоришь…

— Нет, не глупости. И ты это отлично знаешь… Впрочем, лично мне глубоко безразлично все на свете… Пошла спать…

Стелла махнула рукой мужу, поцеловала Татьяну и ушла.

Салов не последовал её примеру и Таня отлично знала причину этого. Уснет жена — тогда ляжет.

— Почему бы вам не обратиться за помощью к Андрею?

Вопрос выплыл внезапно, но он не был следствием желания помочь приютившему её майору. Обратиться к Панкратову — попросить его приехать. Подавать из Москвы рекомендации и советы — все равно, что заниматься любовью на расстоянии… От привидевшейся возможности встретиться с мужем у Таня ослабли ноги и пересохло во рту.

— К какому Анлрею? — не понял Салов.

— Андрей Федорович Панкратов, приятель вашего друга Ступина…Он сейчас на пенсии…После ранения…Лучший в Москве сышик… Приедет — считайте, все… раскрутит…

— Сможет приехать? — быстро спросил Салов. — Болезнь не помешает?

Татьяна хотела было сказать, что к ней Андрюшка не просто приедет — примчится, но постеснялась. В последнее время бывшая проститутка стала на удивление стеснительной…

Глава 11

Панкратов лежит на диване закинув ноги на прикроватную тумбочку. Телефон — на животе, на уровне глаз — листок с четырьмя фамилими. Мозговой центр одной из лабораторий института, ближайшие помощники генерала Иванчишина. Кто-то из них одновременно работает на бандитов.

Кто? По каким приметам искать предателя?

Замещающий похищенного начальника Илларион Пантелеевич сказал, что сотрудники полгода не получают зарплаты. Значит, первая примета — получение доходов. Скажем, подрабатывает на разгрузке вагонов или обслуживает немощных стариков — можно вычеркнуть. А вот если живет невесть на какие средства — поинтересоваться, присмотреться.

Лучше всего начать с легкого — с женщин. Изучить одну, потом — вторую. Скорей всего, они к преступлению не причастны… И заняться главным — мужиками…

Андрей тупым концом карандаша набрал первый номер телефона. Ответил ещё не устоявшийся, срывающийся на дискант мальчишеский голос.

— Вас слушают…

— Квартира Натальиных?

— Да…

— Звонят из института… Мне нужна Инна Аркадьевна.

— Мамы… нет дома…

Судя по запинаниям, пацаненок притворяется. Восемь вечера — институт давно закрыт, в наше время оставить малолетнего сына одного мало какая женщина решится.

— Когда будет?

Замешательство. Пацан не научился врать, вот и волнуется. Прикрыл мембрану ладонью, но все равно слышно, как кричит кому-то: «Белка, тут маманю спрашивают, она не говорила, когда возвратится?».

Ответа неизвестной пока Белки Панкратов не услышал.

— Мы не знаем…

Знают, не знают — будто гадание на цветочных лепестках. Зато Андрей отлично знает, что делают сыщики в подобной ситуации. Наносят неожиданный визит.

Усталости, как не бывало. Панкратов бодро спрыгнул с дивана, натянул тесные джинсы, любимую черную рубашку. В прихожей накинул на плечи армейскую куртку. Ожидать занятого лифта нет времени — сбежал по лестнице. Единственное легкое ведет себя вполне прилично, значит, нет причин осторожничать.

Жилая башня в Кузьминках включила все свои окна. Жильцы возвратились с работы, ужинают, читают газеты, смотрят по телевизору кровожадные боевики с сексуальным уклоном, мучительно планирует, как прожить до зарплаты, которую неизвестно когда выплатят.

Короче, сегодняшняя корявая действительность.

Квартира Натальиной — на десятом этаже. Панкратов дважды нажал пуговку звонка.

— Кто там?

На этот раз — голос девчонки, лет тринадцати, не больше. Видимо, сестра маленького лгунищки.

— Мне нужна Инна Аркадьевна.

— Мамы нет дома…

— Я подожду её, открой.

Удивительная наивность! Нынче даже милиции не откроют вечером, бабушку с дедушкой не пустят в квартиру, тем более — незнакомого человека.

— Мама не велела открывать, — вмешался пацаненок. — Приходите, когда она вернется…

— Скажите хотя бы, куда ушла ваша мама. Может быть, с ночевкой?

— Мама ночует всегда дома, — возмущенно заявила девчонка. — Она пошла к больному старичку в соседний подъезд…Он…

Видимо, брат заткнул рот болтливой сетре.

Как раньше говорили водители, можно сливать воду. Натальина честно зарабатывает деньги, значит, ей не приплачивают за предательство… Впрочем, не мешает проверить.

— Передайте маме, что я позвоню ей утром часов в восемь.

За дверью — тихое замешательство. Не по возрасту разумные ребятишки пытаются найти в поручении неожиданного посетителя очередной подвох.

Посмеялся про себя сыщик, мысленно прошелся по поводу современных детей, которых обстановка учит лгать, изворачиваться и то же самое искать в действиях взрослых.

На улице — будто полночь, хотя на часах едва перевалило за десять вечера. Фонари, усердно уничтожаемые любителями любовного уединения, едва справляются с темнотой.

Из— за угла выплыла вихляющая фигура. Ноги выписывают невообразимые каракули, руки то поднимаются к беззвездному небу, то простираются вперед, словно ощупывают дорогу. Пьяный что-то невнятно бормочет, поминая некоего суку Гришку и лярву Симку.

Панкратов на всякий случай проверил готовность подаренного ему угрозыском «макарова», остановился возле выхода из подъезда.

Прежде при стычках с алкашами и бомжами никогда не прибегал к оружию — обходился рукопашной, благо, славился в милицейской среде знаниями самбо и карате. Теперь для слабосильного инвалида пистолет — единственная защита.

— Му…жик, — все же разглядел пьянчуга сышика. — Где я…стою?

— На асфальте, — посмеиваясь, ответил Панкратов. — На добротном московском асфальте.

Пьяный глубокомысленно икнул и поплелся, все так же выписывая ногами кренделя.

Андрей снял руку с пистолета, тревога — ложная…

Если бы он не поленился проследить извилистый путь пьяного, с удивлением увидел бы, как метров через двести ноги алкаша окрепли, голова перестала подрагивать. Безвольный, больной алкоголик превратился в энергичного, озабоченного человека, успешно выполнившего поставленную перед ним задачу.

В полночь на столе у неутомимого помощника Гаревича лежало донесение ещё одного агента…Панкратов ищет связь с младшим научным сотрудником института Инной Натальиной!

Рано утром об этом узнал резидент.

Гаревич славился изощренностью мышления, редким умением применять нетрадиционные методы работы. Он не ограничивался одним путем, искал и находил несколько — прямых и извилистых, надежных и вероятных.

Разыскивая похищенного генерала Иванчишина, резидент зарубежной спецслужбы решил выйти на него либо через завербованного Штыря, либо через институтского информатора. Опередив Окунева, он получил сведения о всех сотрудниках, так или иначе учавствующих в научных разработках интересующей его лаборатории.

Несмотря на то, что фамилия информатора имелась — её раскопал хитроумный помощник — Гаревич был уверен, что противная сторона тоже попытается нащупать местопребывание похищенного генерала через бандитского агента в институте. Противной стороной он, конечно, считал российские спецслужбы.

Повяжут пуделевского информатора — опередят Гаревича. Допустить такой вариант он не имеет права, ибо ещё один провал ему не простят. Повторный прилет в Москву Боба означает особую заинтересованность начальства в русском ученом и его изобретении.Если бы не эта заинтересованность, никто не с»умел бы оторвать от кресла толстую задницу ревизора и наставника.

По обыкновению зарядив себя тройной дозой любимой «столичной», Боб принялся внушать подопечному азы разведывательной деятельности. Заодно — особую важность выполнения им последнего задания.

Оказывается, ориентиры сместились. Гаревич должен не только организовать переброску Иванчишина через несколько границ, но и уничтожить единственный образец компьютерного прицела. Естественно, вместе со всей документацией: чертежами и расчетами.

— Но это не только трудно, но и невозможно, — возмутился резидент. — Или прикажешь мне взорвать институт со всем содержимым?

— Вот это был бы эффект! — восхитился Боб, попыхивая табачным дымком. — Вот это был бы стоящий салют в честь братской «дружбы» двух великих государств мира!… Тебя, Степ, это никто не поручает. Сейчас — иная ситуация. Понадобится — перекроем долларовый кислород — сами принесут чертежи с расчетами, на коленях станут умолять, башмаки облобызают…

— Но ты только что говорил…

— Слушать надо, Степ, а не ковырять в носу! — начальственно баском прикрикнул Боб. — Похитители генерала должны остаться с носом. Длинным и ломанным, как у меня, — неожиданно гулко расхохотался он. — Без образца, расчетов и ученого… Дошло или повторить в менее дипломатичной форме?

Попрощавшись с «ревизором», Гаревич проанализировал недавнюю беседу и довольно ехидно усмехнулся. Он-то давно понял замысел верхов, будто влез в подкорку сидящего за океаном босса, а вот Боб только пытается понять.

Старый разведчик откинулся на спинку кресла. Задумался.

Итак, снова всплыла знакомая фамилия Панкратова. Когда-то ему, рядовому агенту в России пришлось иметь дело с отцом, теперь на очереди — сын… Ну, что ж, схватка горячит кровь, улучшает работу сердца.

Помощник получил новую вводную…

Инна Аркажьевна с неожиданной легкостью согласилась встретиться с «журналистом» — так ей представился Панкратов. Непременное условие — на нейтральной территории, ничейной земле.

Нейтралка вполне устроила Андрея, из головы которого не выходила странная встреча с пьяным возле подъезда жилой башни. Опыт детектива настойчиво твердил ему: алкаш мог быть и не алкашем, возможно — неизвестная сыщику сила заинтересовалась его времяпровождением.

Место встречи определила женщина: перрон Савеловского вокзала, откуда уходят поезда на Усово и Голицино. Время — три часа дня.

Без четверти три отставной сыщик безмятежно прогуливался по полупустому перрону. На самом деле, настороженно фиксировал ожидающих поезда, просто гуляющих.

Рядом со скучающей кассой — подросток в вытертых джинсах и в такой же протертой до дыр куртке. В руке жестяная банка то ли с пивом, то ли с зарубежным дерьмом. Сальные длинные волосы падают на плечи неопрятными космами. Стоит и ковыряет в конопатом носу.

Рядом — две перекрашенных девицы. Ожидающе смотрят на парня, наверно, набиваются на знакомство.

В дальнем конце перрона азартно беседуют пожилые женщины, перебивают друг друга, размахивают руками. Будто находятся на митинге, посвященном предстоящим выборам или очередному скачку цен.

Все обыденно, ничего подозрительного…

Натальину Андрей узнал сразу. Подвижная худенькая женщина пугливо оглядывала перрон, видимо, старалась первой увидеть «журналиста».

— Вы разве не работаете? — удивился Андрей.

Подошел, представился. Предложил пройтись, не стоять на месте.На гуляющих меньше обращают внимание. Медленно пошли по направлению к азартным спорщицам.

Начинать с задуманных расспросов — вызвать подозрения. Лучше отвлечь собеседницы, заставить её расслабиться.

— Честно говоря, услышав от вас время встречи, удивился. Три часа дня — разгар рабочего времени, придется отпрашиваться, придумывать достоверную причину…

— Какие там причины? В институте даже с бумагой — дефицит, не говоря уже про электроэнергию и расходные материалы. Приезжаем утром, изображаем активную деятельность… в курилке и — по домам, Легко и удобно…Поэтому нет нужды отпрашиваться.

— И все же на вашем месте…

— Давайте — без хитрых подходов, — решительно перебила Натальина, мельком взглянув на наручные часы. — Мне предстоит отмыть два подъезда, после — купить продукты, накормить детей…

Панкратову стало стыдно. На самом деле, женщина изматывает себя, кандидат наук, младший научный сотрудник сидит с больными стариками, моет заплеванные лестницы. А он хитрит, старается покопаться в её душе.

Скрывая неловкость, нарушил жесткое требование врачей — закурил.

— Ладно, извините… Буду предельно откровенен, вернее, постараюсь быть откровенным, — спохватившись, поправился он. — Одна просьба: о нашем разговоре никто не должен знать: ни дети, ни, тем более, взрослые. Обещаете?

Натальина снова посмотрела на часы.

— Обещаю.

Они дошли до конца перрона, повернули обратно. Из подошедшей электрички повалил народ — пришлось подождать пока не схлынет поток пассажиров.

— Итак?

— Имеется достаточно твердая уверенность, что из вашего института попадают в чужие руки некоторые сведения. Если говорить ещё более ясно — сведения по линии изобретения Иванчишина…

— И вы заподозрили меня?

— Если бы это было так, наш разговор бы не состоялся… В поле зрения попали четыре наиболее осведомленных человека, Не стану скрывать — вы тоже были в этом списке. Но теперь, считайте, вас там нет.

— Спасибо. В таком случае, чем могу быть полезной? И с каких пор журналисты ищут шпионов? Что-то не слишком все у вас вяжется.

— Журналисты занимаются всем, в том числе, и шпионами, — с досадой отрезал Панкратов. — Такова уж профессия… Что же касается помощи, которой от вас ожидают, она не затруднит… Вы хорошо знаете своих коллег?

Поколебавшись, Андрей достал из кармана бумажку с записанными на ней четырьмя фамилиями. Он знал — поступает глупо, непрофессионально, но чувствовал необьяснимое доверие к этой хрупкой женщине.

Натальина пристально посмотрела на сыщика, кивнула — показалось, не ему, а своим мыслям. Взяла бумажку, долго вчитывалась в написанное.

— Паша Устименко?… Добрый, даже очень добрый человек. Но дело даже не в доброте — он крисстально честен и открыт…Нет, нет, Пашу смело можете вычеркнуть… Коля Ковров?… Тоже неплохой парень, но слишком любит деньги. Сейчас, насколько знаю, подрабатывает расклейкой афиш… Стелла Ковригина? Как и я, мать-одиночка. Только у меня двое детей, у неё один парень… Не работает — помогают богатые родители… Вот, пожалуй, все.что могу сказать…

— И все же, кто из них может выносить из института чертежи и расчеты?

Инна Аркадьевна насмешливо повела плечиком. Так выразительно, что ясно и без пояснений. Дескать, я свое мнение высказала, решать вам.

— Простите, мне пора. И без того опоздала…

Панкратов пошел проводить её. Возле кассы все так же пил из жестяной банки патлатый пацан, пересмеивались поджарые девчонки. Исчезли только «митингующие» дамочки — видимо, их подхватила недавно прошедшая электричка.

Ковров любит деньги, Ковригина живет за счет богатых родителей. Два кандидата в предатели. Но как умудриться подобраться к ним, проверить? Метод, апробированный на Инне Аркадьевне, отпадает — подозреваемые не должны знать о том, что находятся «под следствием». Только в этом залог успеха.

Панкратов прикидывал разные варианты и… отвергал их. Единственно приемлемый: задействовать «топтунов» из родного уголовного розыска либо передать Коврова и Ковригину для дальнейшей разработки напарнику. Пусть Ступин самолично либо с помощью друзей из Службы безопасности потрясет их.

Заявится вечером Аркадий для очередного собеседования нужно поговорить с ним, как любил выражаться один из бывших начальников Андрея, «расставить акценты».

Но первым «заявился» не госбезопасник, а Костя Негодин. Обычно веселый, неунывающий, сегодня он хмур и неразговорчив.

— Как здоровье?

Постоянно проявляемое внимание к здоровью бесило Панкратова, напоминало об инвалидности, неполноценности. Костя отлично знает об этом, но не может удержаться от привычного вопроса. На подобии — «здравствуй» или «до свиданья».

— Живу, как видишь… Что у вас произошло?

— Как тебе должно быть известно, экссыщик, в нашей скорбной профессии часа не обходится без событий. Как правило, нерадостных…

— Костя, не придуряйся! — прервал Андрей штампованные фразы друга. — Я ведь тебя изучил, как собственную физию и даже — лучше… Что случилось?

Негодин поерзал на стуле, то ли выбирая удобное положение, то ли зацепился за неожиданно выскочивший гвоздь. Он все ещё считал Андрея тяжело больным человеком и не хотел его расстраивать.

— Костя!

— Костя, Костя… Ничего особенного… Женщина выпала из окна десятого этажа… Наверно, мыла окно на лестничной площадке… В лепешку… Честно говоря, много мне пришлось видеть трупов, но такого…

— Фамилие! Панкратов схватил Негодина за плечи, встряхнул. Будто надеялся, что вытряхнет из друга другое имя, не то, которое сейчас сдавило ему мозг и сердце.

— Еще неизвестно… Документов при осмотре тела не обнаружено… Андрей, что с тобой?

Не отвечая, бледный до синевы, Панкратов схватил телефонную трубку, дрожащим от напряжения пальцем набрал знакомый номер… Один гудок… второй… третий… десятый… Наконец, гудки смолкли, будто кто-то зажал рот болтливому телефону.

Плачуший, переполненный слезами, девчоночий голосок.

— Вас… слушают…

— Позови маму!

В трубку вырвались рыдания и затопили шелест помех.

— Мамы… нет, она не пришла…ночевать.

Панкратов осторожно положил трубку. Будто она — из хрупкого стекла, может разбиться. Вытер со лба выступившую испарину.

— Фамилия погибшей — Натальина. Дома осталось двое детей. Запиши адрес.

Еще ничего не понимая, только смутно догадываясь, Негодин покорно записал продиктованные «координаты».

Андрей резко поднялся, подошел к окну, минут пять помолчал. Когда обернулся — ничем не напоминал растерянного человека, пережившего страшное потрясение. Только скулы обострились да в глазах появилась жестокость.

— Выслушай меня внимательно, — знакомым «приказным» тоном вымолвил он. — Натальина — младший научный сотрудник известного тебе института. Вчера я встречался с ней на Савеловском вокзале. Зачем — расскажу позже, сейчас не до этого… Запиши приметы возможного наводчика, через него выйдешь на убийцу…

— Ты полагаешь…

— Не предполагаю — точно знаю. Пиши.

И он размеренно и четко, будто учитель русского языка на уроке, продиктовал приметы пацана в вытертых джинсах, с длинными сальными волосами. Так подробно, словно там, на перроне, сфотографировал его.

— Второе — постарайся позаботиться о детях. Только не сплавь их в какой-нибудь детдом — найди родственников матери либо её бывшего мужа… И вот что еще, — неожиданно стеснительно улыбнулся Андрей. — Похоже, мне сели на хвост — поручи одному из своих ребят понаблюдать… Выполняй!

Несмотря на то, что сейчас майор не возглавляет отделение уголовного розыска, находится на пенсии по инвалидности, Негодин покорно наклонил голову и поспешно покинул квартиру.

Только после того, как он остался один, Андрей приказал себе расслабиться.

Ничего удивительного не произошло, уговаривал сам себя сыщик, разве мало ты похоронил друзей, погибших от руки преступников, разве не носишь на себе отметины, каждая из которых могла стать последней в твоей жизни? Хрупкая женщина — очередная жертва. Осиротевшие дети разделят судьбу своих сверстников в той же Чечне, либо в Таджикистане, либо в Грузии, либо в больной, страдающей России…

Хватит ныть, сыщик, мысленно прикрикнул на себя Панкратов. Не плакаться нужно, а работать. Без скидки на инвалидность и болячки, неустроенность и пенсионную нищету.

К назначенному часу появления Ступина Андрей с»умел переболеть и перестрадать. Теперь он напоминал туго сжатую пружину, на которую поставлен «ограничитель». Плохо придется тому, кто наступит на чеку этого «ограничителя»…

— Как дела, напарник?

Ступин так и лучился довольством, благожелательностью. И это, как всегда, вызвало у Андрея раздражение, появилось нестерпимое желание нагрубить, осадить «барина».

Пересилив себя, он деловито и максимально сухо передал свой разговор с Натальиной. Без ненужных деталей и эмоций — самое главное. Положил на стол список из четырех фамилий, одна из которых вычеркнута черным, траурным фломастером. Две — красным пунктиром.

— Перспективная бабенка, — оживился Аркадий. — Зря ты её вычеркнул. Встречусь, поковыряюсь — авось, достану полезное…

— Уже не поковыряешься, — угрюмо перебил Панкратов. — Натальина погибла…

Ступин озадачено повертел головой. Будто узел слишком туго повязанного пижонистого галстука давил на кадык.

— Значит, убрали?… Ничего не скажешь, профессионально работают стервецы…

Фраза переполненена барским равнодушием. Словно речь идет не о живом человеке и её детях, а о дождевом черве, растоптаном «стервецами». Именно «стервецами», другого названия для преступников, Ступин не подыскал.

— Вот, что, Аркадий, — напряженным тоном перебил его Панкратов. — Пора тебе впрягаться в работу. Не знаю, чем ты сейчас занимаешься и знать не хочу… Раскрути-ка, миляга, любителя денежек. А я займусь дамочкой, сидящей на шее престарелых родителей.

Андрей ожидал возражений, ссылок на крайнюю занятость более важными делами, но Ступин неожиданно легко согласился.

— Не возражаю, — аккуратно переписал он в изящный блокнотик адрес Коврова. — Только сделаю это не сам — Николай Николаевич знает меня от ног до головы и обратно… Помнишь, рассказывал про одного генеральского подхалима?

— Колокольчиков?

— Он самый… Ну, и память же у тебя, дружище — позавидуешь…

— Не жалуюсь, — сдержанно отреагировал на комлимент Панкратов. — И как же ты мыслишь его использовать? Судя по описанию — бездарный болтун, способный все испортить.

— Гавнист до невозможности, даже французские духи, которыми он буквально обливается, не спасают от дерьмового аромата, — согласился Аркадий. — Но парень рвется в бой, мечтает о премиях и наградах, поэтому сделает все, что я скажу… Попрошу генерала — нацелит своего лизоблюда… А ты как собираешься охомутать Ковригину? Знаю, отлично знаю вертлявую дамочку, как бы она сама тебя не охомутала… Танюха далеко, а ты мужик горячий…

Панкратов сдержанно улыбнулся. Дескать, там будет видно, кто кого «охомутает». Упоминание о Тане, будто безжалостно сдернутая с заживающей раны повязка — резкая боль пронизала все тело и добралась до сердца…

В посольском табели о рангах Гаревич числился невесть каким секретарем не то по культурным связям, не то по экономическим вопросам. Точно он сам не знал, ибо его это мало интересовало. Главное — дипломатическая неприкосновенность, самая надежная «крыша» из всех, какие придуманы для разведчиков его ранга.

Проживал резидент не в посольских домах — в рядовой московской квартире из трех комнат. Но работал только в двенадцатой комнате. Это если говорить про официальную работу. Неофициальная — встречи с нужными людьми — проходили дома.

В этот пасмурный вечер помощник ввел к боссу Штыря.

Конечно, встреча с замаранным многими преступлениями уголовником — не самое безопасное занятие для дипломата. Засекут — персона нон грата, и — пинком ниже пояса — в двадцать четыре часа покинуть страну.

Рискнул Гаревич пойти на опасную встречу по двум причинам. Первая — боссов за океаном интересовало все связанное с портативной русской ракетой системы Иванчишина. Второе — разведчик уверовал в полный развал русской контрразведывательной системы. В случае нежелательных осложнений спасут — из-за рубежа грозно прикрикнут на слишком уж придирчивого «друга», прозрачно намекнут на могущий иссякнуть валютный родник. Русские мгновенно наложат в штаны, завиляют облысевшим хвостом и пойдут на попятный. Этим все и закончится.

Поэтому Гаревич спокойно воспринял просьбу бандита выслушать его.

Когда, часто сморкаясь и вздыхая, в кабинете появился Штырь, резидент сидел в кресле, прикрыв глаза безресничными веками, и размышлял о новых шагах, которые необходимо предпринять для поисков генерала Иванчишина.

Третее по счету появление в Москве Боба может завершиться отзывом проштрафившегося разведчика. Степану Витальевичу не улыбается пенсионная перспектива с выращиванием цветов на принадлежащей ему ферме.

— Желаю здравствовать, — с медвежьей грациозностью поклонился Штырь, лихорадочно выискивая в замутненном блатным жаргоном мозгу слова, приличествующие торжественной обстановке. — Как спалось?

— Появился? — не открывая глаз, спросил Гаревич.

Штырь растерялся.

— А как же — появился… Аж с лица сбледнул, как прислали вашу маляву. Пехом пер от самого Митино…

Гаревич с изумлением поглядел на существо, присвоившее право именоваться человеком. Обычная горилла, только со значительно уменьшенным мозгом.

— Я не о тебе… Посланец Пуделя появился?

Облегченная улыбка осветила звероподобное лицо Штыря. Оказывается речь шла не о нем.

— Не, ничего не знаю… Я по другому пришел…По важному…

Поминутно запинаясь, стараясь избегать блатных выражений, Штырь поведал о сыскаре, похоже, расколовшем лярву из института. Как бы она не навела ментов на нужного Гаревичу фрайера. Станут пасти — беда

— Кто — сыскарь?

— Мент дерьмовый — Панкратов… Его ещё Пузан хотел замочить… Жаль — не получилось, вывернулся, падло…Базарил с бабой на Савеловском, моя шестерка подслушала…

— Что за баба?

Лицо Штыря расплылось в довольной улыбке.

— Не штормуй, босс, нет бабы…

— Как это нет? Уехала?

— Ага, уехала… Замочили мои парни, сбросили с этажа башни… Ништяк, и до мента доберемся, помомнит сявка Пузана…

Гаревич медленно поднялся. Вид его был страшен: лицо покрылось красными пятнами, скрюченные пальцы рук потянулись к горлу уголовника.

Штырь отшатнулся.

— Бандюга! Убийца! Да как ты посмел без моего разрешения? Понимаешь, обезьяна, что наделал? Уголовка вцепится в нас своими клешнями — не вырваться… Знаешь, что я с тобой сделаю, пень гнилой?

Гаревич сам никогда никого не убивал лично — подсылал убийц, это было, и не раз, но себя не кровавил. Не потому, что трусил, нет, — просто считал: в разведке у каждого — свои обязанности. Убийство — не только крайняя мера, но и мера опасная. Выйдет на резидента уголовный розыск — конец карьере, не спасут ни грозные окрики из-за рубежа, ни дипломатическая «крыша». Ни одно правительство не вступится за разведчика, уличенного в причастности к уголовному преступлению, там более — к убийству.

Остается надеяться, что Штырь пришел незамеченным — за ним не идут агенты уголовного розыска.

Успокоившись, резидент бросил в рот таблетку, занял прежнее место в уютном кресле.

— Сидеть! — выдохнул, будто обращаясь к выдрессированной овчарке. — Кому сказано?

Штырь сел на краешек стула. Он ничего не понимал. Напросился на прием к боссу, надеясь на благодарность и «премию». А что получилось?

Гаревич снял трубку телефона и набрал номер офиса Кавказца. Личный, минуя секретарей и помощников.

— Господин Годенко? Здравствуйте, — говорил четко, но быстро, не допуская возможности ответов. Кавказец успевал только мемекать. — Прошу срочно, очень срочно прибыть ко мне. Адрес вам известен. Жду.

Аккуратно положил трубку и опустил на глаза безресничные веки.

Никуда не денется — приедет. Бросит все свои бандитские дела и делишки — примчится к хозяину, будто провинившаяся собака. Сейчас, небось, мучается головной болью, выискивая причину вызова.

Действительно, не прошло и получаса, как глава торговой фирмы вошел в кабинет и остановился напротив письменного стола.

Резидент пренебрежительно махнул рукой в сторону сидящего на стуле Штыря.

— Наш общий друг проявил недисциплинированность. Это если сказать мягко… Внушите ему правила хорошего поведения.

— Замочить?

— Откуда у русских подпольных бизнесменов такая кровожадность? Ну, скажите, зачем мне труп, какой бизнес я на нем сделаю… Поучите малыша так, чтобы он мог ходить, действовать руками и более или менее мыслить. Методы «воспитания» — на ваше усмотрение… После соответствующего наказания привезите обратно…

Видимо, Кавказец решил, что такая мелкая сошка, как Штырь, не заслуживает того, чтобы раскатыозили по Москве в шикарном «мерседесе». Его вывели на лестничную площадку, заткнули тряпкой рот и так отвозили кулаками и ногами, что в утробе проштрафившегося бандита что-то гулко булькало, а из глаз катились крупные слезы.

— Надеюсь, уразумел? — по отечески спросил Гаревич, когда наказанного представили ему для обозрения.

Штырь кивнул — говорить он был не в силах. Грязное лицо избороздили следы от слез, стоял он скособочившись, тихо ойкал. Кавказец смотрел на результаты «работы» своих телохзранителей и удовлетворенно улыбался.

— Еще раз посамовольничаешь — не буду защищать, пусть разделаются с тобой… по высшей мере. Слушай внимательно. Затаись, из дому — ни ногой, будто тебя уже нет на белом свете. Появится посланец от Пуделя — позвонишь.

Все, короткий инструктаж окончен,»горилла» не заслуживает долгих разговоров. Гаревич повелительно махнул рукой. Телохранители подхватили Штыря с двух сторое под руки и уволокли из комнаты.

— Теперь просьба к вам, уважаемый Тарас Панасович, — изыскано в духе лучших традиций дипломатии обернулся резидент к ожидающему своей очереди Кавказцу. — Слишком уж близко к «заповеднику» бродят волки. Пришла пора отпугнуть их… Только не повторяйте ошибок Штыря, очень прошу, без крови.

— Какие волки? — не понял Кавказец. — Сыскари, что ли?

— В конкретном случае не сыскари, а сыскарь. Единожды подраненный, никак не успокоится. Вам фамилия Панкратов ни о чем не говорит?

Кавказец недоуменно изучал спокойную физиономию резидента. По его мнению,»отпугнуть» означало либо замочить, либо пустить под молотки. Замочить — кровь, а кровопускание Гаревич запретил. Годенко ни на минуту не сомневался, что если он нарушит запрет — окажется на месте Штыря.

Значит, под молотки…

Глава 12

— Семен Сидорович, вы уже написали Панкратову?

В широко раскрытых глазах Тани — надежда. Если письмо отпралено — окунется в ожидание — радостное и нетерпеливое. Ибо медлить Андрей не станет — не в его характере нерешительность — примчится первым же самолетом.

— Какому Панкратову? — удивился Салов. — И почему я должен писать незнакомому человеку?

— Вы же пообещали… Андрей поможет расследовать дело с древним скитом… Он — настояший сыщик, — обескураженно забормотала девушка.

Салов с сожалением посмотрел на лицо, покрытое стыдливым румянцем, на скопившиеся в уголках глаз слезы… Бабы они и есть бабы, ожесточенно подумал он, чуть что не так — припухшие глаза и мокрая подушка.

— Со скитом, действительно, надо разобраться, чем скорей, тем лучше… Обязательно напишу, сегодня же! Только не какому-то Панкратову — Аркашке Ступину. Он — в Службе госбезопасности, ему — видней…Ого, время-то подпирает, пора бежать… Стеллочка, какой у тебя расклад на сегодня?

— Приберусь, помою посуду и тоже — в райотдел. Витьку возьми с собой, нечего пацану болтаться на улице.

Короткая беседа происходила утром на кухне. Торопливый завтрак не способствовал многословным излияниям, поэтому Таня решила вечером попробовать все же уговорить Салова написать Андрею…

Она сидела, положив голову на поднятые руки, и задумчиво смотрела в угол комнаты.

Говорят, у любящих женщин из запасников души поднимается все самое чистое и нежное, а черты связанные с озлоблением, жадностью всевозможными пороками тонут и растворяются в охватившей все существо чистоте. Нечто подобное произошло и с бывшей проституткой.

Страшный отрезок жизни в окружении своры преступников, насильников и убийц вычеркнут, вымаран — его не было и не могло быть. Прямо из бурлящего азербайджанского котла молоденькая девчушка попала к Андрею, с ним научилась любить и быть любимой. Поэтому так точит её душу и тело разлука, поэтому она ищет пути воссоединения с Панкратовым…

— Любишь? — подсела к подруге Стелла. — Можешь не отвечать, и без того знаю — любишь… Плюнь ты на чурку с глазами — напиши сама. Мол, скучаю и пересыхаю, будто поле в засуху, приезжай скорей пока я не нашла тебе замены.

Говорила не Тане — сама себе, обращалась к Пете Васину… Сколько минуло времени после безумных гостиничных часов и минут, а он не подает условный сигнал, не торопится подпитать свежей дождевой влагой пересыхающий ручей.

— О ком это ты — чурка с глазами? — удивилась Татьяна. — Неужто о муже?

— А о ком же еще? — с ожесточением прошипела по змеиному Стелла. — Семка — не лучше и не хуже остальных мужиков. Все они одним мирром мазаны — и плохие, и хорошие. Только бы получить свое, насытиться, а потом отшвырнуть насытившее их тело и ринуться на поиски свежих бабенок…

— Андрей не такой! Он — нежный, душевный, к нему плохое не прилипает… Зря вы так говорите обо всех.

Стелла удивленно смотрела на подругу. Телка, глупая телка, ставшая трофеем мужской охоты. Все ещё верит в порядочность «рыцарей», доверяет их так называемой чести.

— Почему же тогда он не торопится приехать?

— У них со Ступиным — какие-то дела…

У всех мужиков — дела. У сыщиков — свои, у экологов — свои. Любящие женщины — на втором плане.

— Зачем тебе посредник в виде моего «чурки»? Напиши Андрею сама… Люблю, скучаю и так далее…

Таня по прежнему смотрела в угол комнаты. Доводы подруги долетали до неё не громче шопота с противополжногй стороны улицы — она их попросту не слышала.

— Молчишь?… Тогда отвечу за тебя. Знаешь, что забыл тебя мужичок, не прилетит на призыв бедной горлинки. Вот и хочешь заманить его к себе в постель с помощью Семена. Приедет, дескать, Андрюха, не устоит, снова заарканю его.

Говорила и ставила себя на место Тани, а Петеньку — на место незнакомого Панкратова. Лишь бы ещё раз, только один раз повидаться с Петром — обвила бы его руками и ногами, заворожила видом своего голого тела, заманила бурными ласками. Знала бы адрес — забросать призывными письмами, вскружить голову жаркими признаниями.

А эта телка колеблется, ищет обходных путей плачется перед Саловым…

— Мой совет — напиши. И не одно письмо — по одному-два в день. И не скромничай — пиши пожарче. Так, чтобы заиграло кое-что у твоего Панкратова, чтобы захлебнулся он нестерпимым желанием… Не сомневайся, тогда — прилетит. Если, конечно, не завелась у него в Москве такая же, как ты, доверчивая трясогузка…

Растревоженная разговором с московской гостьей, Салова, так и не прибравшись и не перемыв посуду, побежала на службу. Шла по дощатому тротуару и снова выискивала неопровержимые доказательства мужской вероломности…

В операциях по задержанию, в засадах и блокированию, в перестрелках и обысках Салова участия не принимала. Понятно — женщина, у них — свой удел, свое направление. Делопроизводство, картотеки, ведение протоколов допросов. Кроме того, что Стелла принадлежала к так называемому «слабому полу», она была ещё и женой начальника райотдела. Сотрудники уважали майора и это уважение перенесли на его супругу.

Так и пошло: входящие-исходящие, карточки картотеки, протоколы допросов и очных ставок, разные хозяйственные дела, от которых мужчины шарахаются, как от заразы.

Вот и сегодня предстоит допрос главаря преступной группы, попытавшейся ограбить приискателей. Допрашивать решил лично начальник райотдела. Слишком уж перспективное расследование предстоит, появилась реальная возможность выйти сразу на несколько преступлений, совершенных в течении нескольких лет.

Помещение для допроса — небольшая комната. В центре — табурет для подследственного. В углу — стол для следователя. Возле дверей — небольшой столик, отведенный секретарю.

Майор уже на месте. Пересмеивается с представителем прокуратуры, молодым парнем, недавно закончившим юрфак новосибирского института. К смешливой беседе прислушивается официальный следователь, на время отстраненный от исполнения обязанностей.

Стелла независимой походкой, не глядя на мужчин, прошла на свое место, приготовила бланки, бумагу, ручки. Прошлась ладошками по гладкой прическе, незаметно от окружающих осмотрелась в карманное зеркальце. При появлении в комнате женщины смех погас, как свеча, на которую сильно дунули. Конечно, мужики трепались о бабах, равнодушно подумала Стелла. О чем же им ещё болтать, вонючим козлам?

Конвоир ввел подследственного. Стелла с интересом оглядела его.

Молоденький парнишка, годков двадцать пять, не больще. Лицо — тонкое, смышленное, в глазах, умных, настороженных, прячется насмешка. Уселся на табурет, будто на парковую скамейку. Держится спокойно, с достоинством человека, знающего себе цену.

Привычные протокольные вопросы Салова, спокойные, выдержанные ответы подследственного. Имя отчество, место и год рождения, где живет и работает. Парень отвечает короткими фразами, вдумчиво, не торопясь. Словно не его допрашивают, а он беседует со следователем на равных.

— Кликуха?

— Взяток…

Протокольные вопросы завершены. Началась напряженная беседа.

— Вы задержаны при попытке совершить вооруженное ограбление группы приискателей. Признаете себя виновными?

— Что вы говорите, гражданин следователь? Какое там ограбление? По глупости решили посмеяться над мужиками…

— Для этого захватили с собой автоматы Калашникова и пистолеты, — с насмешкой бросил Салов. — Где взяли оружие и патроны?

— Нашли в тайге. Кто-то выбросил за ненадобностью — мы подобрали…

Парень открыто, не прячась, издевается над майором. Салов терпит, не обрывает, строго держится рамок закона.

— При задержании вами было оказано вооруженное сопротивление… В этом-то вы признаетесь?

Подследственный засмеялся.

— Если бы мы действительно оказали «вооруженное сопротивление», ваши люди со своими пукалками полегли бы трупами. Просто решили попугать ментов…

Кроме едкого словечка «менты», ни одного блатного выражения. Стелла впервые видит такого образованного, культурного преступника… Да и преступник ли он? Может быть, милиционеры решили прибавить себе явно недостающий авторитет, вот и повязали невинных студентов филфака. Дескать, вот мы какие ловкие и преданные — одним махом загребли целую шайку.

Позже, сидя в своей комнатушке, внимательно перечитала все протоколы и докладные записки, убедилась: преступление все же имело место. Нельзя же считать шуткой ранение одного из приискателей?

Стало нестерпимо жаль красивого молодого парня, которому предстоит часть жизни провести на зоне в обществе отпетых уголовников. Понимала — заслужил, но странная жалость дырявила душу, давила на мозг.

Во второй половине дня Стелла заставила себя успокоиться. Так уж устроена жизнь: каждый выбирает свою судьбу и она ведет его либо к пропасти либо к вершине. Взяток сползает к пропасти и ничем никто его не остановит…

Размышления разорвал телефонный звонок — такой хриплый, что невольно возникла нелепая мысль о том, что на станции простыли телефонистки, и эта простуда передается по проводам.

— Слушаю. Салова.

В ответ — до сердечной боли знакомое горловое покряхтывание. Стелле показалось — язык во рту распух и перегородил доступ воздуха.

— Петя, — с трудом прошептала она. — Наконец,,,

— Слушай вниматально… Телефон не спаренный?

— Н…нет…

— В кабинете ты одна?

— Од…на…

— Улица Речная, дом двадцать три, вход со двора. Жду.

Трубка выскользнула из ослабевших падьцев и больно ударила по коленке. Стелла очнулась и забегала по комнате, бестолково хватая то дубленку, то хозяйственную сумку, то, зачем-то, папку с бланками протоколов.

Скорей, скорей!

Из головы вылетели муж и сын, куда-то провалились служебные обязанности и распоряок дня. Осталось одно — предстоящая встреча с Васиным.

Опомнилась возле выхода из райотдела.

Как же она пойдет на свидание в милицейской форме? Нечистый попутал утром — вполне могла одеться, как обычно: в белую блузку и черную юбку. Придется потерять время и заскочить домой.

В квартиру Салова влетела на подобии футбольного мяча, запущенного именитым бомбардиром. На бегу стащила с себя форменную тужурку, сбросила юбку.

— Уезжаю по делам, — проинформировала Татьяну. — Так и передай мужу: по делам… Витьку, пожалуйста, накорми чем нибудь — яишенку сваргань или отвари пару картофелин. Семка сам накормится — не маленький… Когда появлюсь — не знаю, возможно даже утром.

Инструктируя гостью, бегала по квартире нагишом. Как на грех, быстрые сборы не получались. Куда-то запропастилась новая комбинашка. У такого же нового лифчика неизвестно по какой причине лопнула бретелька. И так далее, и тому подобное.

Стелла чуть не плакала.

Небольшой дом прочно держится за кроны деревьев, будто его приковали к ним цепями. Из трубы кудрявится затейливый дымок. Чисто вымытые окна с лукавинкой глядят на мир из-под пышной шапки, напяленной на крышу последним снегопадом. Обычное сибирское жилье. Не лучше и не хуже соседних. Дорожка от калитки до входа в дом очищена, по обоим сторонам громоздятся снежные валы.

Стелла остановилась возле забора, глубоко вздохнула, поправила кокетливую пыжиковую шапочку, стряхнула с дубленки снег. Ей не хотелось выглядеть взволнованной. Волноваться должны мужчины, ибо именно им предстоит «завоевывать» женщин, покорять их своей воле. Ей не приличествует показывать заинтересованность — это все равно, что вешаться на шею.

Медленно, будто прогуливаясь, прошла к дверям. Они открылись. В проеме в накинутом на плечи тулупчике — улыбающийся Васин.

— Здравствуй, Петя, — тихо вымолвила Салова. — Наконец-то, мы увиделись. Ты рад?

Не отвечая, Васин посторонился, освобождая проход в дом, закрыл за гостьей дверь, задвинул засов.

— Проходи.

Не обнял, не поцеловал, даже не поздоровался. Стелла обидчиво поджала губы и, не снимая дубленку и валенок, присела к стоящему в центре комнаты столу. Петр Ефремович устроился на кровати, застеленной ситцевым покрывалом. Молчит. Только улыбка не покидает его лица.

— Как живешь? — сухо осведомилась Салова. — Как дела?

Она жадно и призывно смотрела на Петра, будто хотела притянуть его к себе. А Васин поигрывает какой-то цепочкой, отводит в сторону насмешливый взгляд.

— Мы с тобой — как на дипломатическом приеме. В парадных смокингах и манишках, по самое горло закрыты одеждой и условностями. Будто не было самолетного салона и гостиницы в Омске.

В голосе женщины угадываются приближающиеся слезы. От напряжения болит голова, по телу пробегает нервная дрожь.

Сколько времени одолевали её мечты о встрече, сколько нафантазировано жарких картин с поцелуями, горячими признаниями, повторением сумасбродного страстного слияния в омской гостинице. И вот долгожданная встреча произошла. Перед ней — не пылкмй любовник, не близкий человек — насмешливо улыбающийся мужчина с равнодушными, скучающими взглядами.

Не выдержав, Стелла вскочила со стула и направилась к выходу. Ноги передвигаются автоматически, пальцы рук до боли стиснули сумочку.

Позади послышалось горловое покряхтывания. Васин медленно подошел к остановившейся женщине, взял за плечи, с ласковой настойчивостью повернул лицом к себе, принялся расстегивать пуговицы на дубленке.

Напряжение спало. Стелла безвольно опустила руки.

Дубленка упала на пол. Умелые мужские руки забегали по пуговицам и молниям, крючкам и застежкам. Через считанные минуты Стелла стояла посредине комнаты абсолютно голая.

Улыбка исчезла с лица Васина — её сменила жажда желания. Он рывком поднял Стеллу на руки и положил на кровать. Женщина не сопротивлялась, лежала безвольно раскинувшись на белой простыне. Странно, но сейчас она не ощущала желания, словно насмешливые улыбочки Васина вытравили его…

… Утолив голод, они лежали рядом и молчали. Стелла положила голову на мускулистое плечо любовника, он, обняв её, задумчиво смотрел в потолок. А о чем им говорить, когда тела уже высказались, открыли потаенные мысли и желания? Признаваться в любви? Рассказывать о тяжкой для обоих разлуке? Фантазировать по поводу ожидающего их будущего?

Господи, какая древность! Секс и только секс! Голый, не прикрытый розовыми одежками, не закрепленный штампами в паспортах…

— Нам необходимо поговорить…

— О чем, Петенька? Разве ты только что не все сказал? — рассмеялась Стелла, лаская ладошкой выпуклую грудь любовника. — Признаюсь, с удовольствием послушаю продолжение…

Васин снял дразнящую его женскую руку с груди, повернулся на бок. Теперь они лежали лицом к лицу так близко друг от друга, что упругие груди женщины упирались в мужское тело.

— «Продолжение» прямо зависит от результатов наших переговоров…

Стелла шаловливо рассмеялась. Будто рядом с Васиным лежала не зрелая женщина с десятилетним стажем замужества, родившая сына, а молоденькая, полная жизненных сил и энергии, девчушка. Куда девалась недавняя обида? Ее сменила радость.

— Сам же не раз говорил: любовь — тот же рынок… Не отказываешься от ранее данных «показаний», господин обвиняемый?

Васин улыбнулся.

— Нет, не отказываюсь…

Стелла приподняла правую грудь, нацелила розовый выпуклый сосок на губы любовника.

— Тогда прошу — задаток. Иначе «сделка» не состоится…

Знаю, чем завершится так называемый «задаток», подумал Васин.Как бы не пришлось выложить сразу «всю сумму». Пожалуй, при таком развитии любовных торгов не останется времени для запланированной серьезной беседы. Он отвел руку Стеллы, возвратил её грудь в прежнее положение.

— Разговор предстоит намного серьезней, чем ты думаешь.

Салова поняла: любовник не шутит и не притворяется. Отодвинулась от него, расправила смятую простынь, закуталась в неё по горло. Но в широко раскрытых глазах продолжали играть шаловливые огоньки.

— Говори. Слушаю.

Васин несколько долгих минут молчал, еще раз выверяя то, что сейчас откроет. Разгадывал реакцию собеседницы на неприятное для неё признание. Планировал действия, которые выведут эту реакцию на желаемое направление. В окончательном результате не сомневался: Стелла — на остром, крепком крючке, никуда она не денется, сделает все так, как он ей прикажет.

Заговорил медленно, подбирая наиболее доходчивые слова.

— Я вовсе не эколог и не биолог, вообще — никто. Вернее, специальность у меня имеется, но её считают…мягко говоря, не престижной…

— Кто же ты?

— Бизнесмен, но бизнесмен особый… Глупцы считают таких, как я, преступниками. На самом деле, мой бизнес не менее почитаем и выгоден, чем бизнес, скажем, банкира или политика… Короче говоря, возглавляю криминальную группировку… Испугалась?

Стелла не ответила. Она так туго затянула на горле удавку простыни, что задохнулась… Петенька — преступник?… Любимый ею человек — бандит, убийца… На его руках — кровь невинных жертв, в карманах — украденные у них деньги…

С ума можно сойти!

— Значит, испугалась, — с каким-то удовлетворением константировал Пудель. — Ну, что ж, тебя можно понять. Пожалуй, я на твоем месте вел бы себя точно так… Если хочешь — выдай, беги к мужу, покайся. Обещаю не убегать, подожду твоего возвращения с ментами…

Неожиданная догадка взорвалась в мозгу. Стелла облегченно засмеялась.

— Никакой ты, Петенька, не преступник… Врешь ты все, милый, испытываешь меня… Не забывай, я — сотрудник уголовного розыска, всякого навидалась. Не бывает таких преступников — мягких и добрых, все они замараны жестокостью и жадностью… Признайся — пошутил?

— Нет, — отрезал Васин. — Сказал правду. Перед тобой — две дорожки. Одна — прямая и ровная: покаяться, отправить меня на зону и продолжить жить с мужем и сыном. Вторая — помогать мне… Выбирай, я подчинюсь твоему выбору… Все. Думай.

Он спрыгнул с кровати, набросил на голое тело мохнатый плед, подошел к окну. Закурил. Это не показное благородство повлияло на Салову значительно больше, нежели самые доказательные признания. Если Васин, действительно, преступник, то ему может позавидовать множество честнейших, законопослушных людей… И все же — преступник…

Как же непросто отрешиться от вскормивших её правил и взглядов на жизнь! Превратиться в пособницу бандита, в его информатора — позор и несчастье…

А разве не несчастье жить без его ласки? Разве не позор ложиться в постель с нелюбимым Саловым, удовлетворять его, как проститутка удовлетворяет клиента? Пусть даже — постоянного.

Будто подслушав одолевающие женщину сомнения, Васин погасил недокуренную сигарету и возвратился в кровать. Кажется, пришла пора вмешаться и показать ментовке все преимущества предложенного ей «содружества».

Ласково, ненавязчиво снял простынь, взял за щеки заплаканное лицо любовницы, вобрал ртом безвольные губы. Они пошевелились, раскрываясь. Слабые руки с неожиданной силой обхватили крутую шею мужчины. Дрожь нестерпимого желания пробежала по телу Стеллы, от напрягшихся грудей к упругим бедрам. Легкие вобрали в себя воздух и замерли, не в силах выдохнуть его. Вся она подалась навстречу мускулистому телу любовника.

Васин, с трудом удерживаясь от грубых движений, погрузился в женщину. Она обвила его руками и ногами. Неожиданная исповедь Петеньки, возникшая перед ней неразрешимая проблема, муж и даже сын — все растворилось в сладостном наслаждении…

— Допрос Взятка состоялся? — деловито спросил Пудель, отдышавшись. — Кто из следователей его вел?

Время подготовки миновало, вербовка многообещающего агента, можно считать, произошла. Вместо подписки о сотрудничестве — шикарный сеанс секса. Теперь можно не скрываться и не изображать из себя благородного вельможу.

Стелла все ещё плавала по розовым волнам любовного дурмана. Ответила машинально, не вдумываясь в содержание.

— Да, состоялся. Провел его мой муж, майор Салов…

В голосе — покорность судьбе, усталость. Она готова предать все, что раньше казалось святым, незыблемым. Лишь бы получить право на обьятия Петеньки, ощущать на себе мускулистое тело, ласкать его.

— Кто вел протокол?

— Я…

— Что сказал Взяток?

— Ничего особеного… мелочи. В совершении преступления не признался.

— Сможешь завтра утром принести мне копию протоколов?

Еще одна встреча означает новые обьятия!

Стелла согласилась с такой радостной поспешностью, что Пудель спрятал насмешливую улыбку. Если правильно говорит народная мудрость, что мужики любят головой, а бабы — сердцем, то лежашая рядом с ним голая телка — баба вдвойне.

Итак, первый отрезок дороги, ведущей к безопасности пройден. Просмотреть протоколы, убедиться, что в них не зафиксированы опасные факты — типа местонахождения новой базы боевиков или некоторые московские адреса.Тогда появится возможность выйти на второй «этап»: сделать так, чтобы Взяток не мог раскрыться на последующих допросах…

Странно, но едва Стелла вышла из калитки на улицу, туман, окутавший её сознание, рассеялся, открылась пропасть, в которую она чуть не свалилась… Или уже свалилась?

Вместе с туманом рассеялось и очарование любовных наслаждений, и желание продлить их до бесконечности. Что же она понаделала? За миг сладкого слияния фактически продала всю свою жизнь… Пособница бандитов, наводчица, самая настоящая продажная девка.

Трудно подыскать более грубые слова и сравнения, чем те, которыми Салова обливала сама себя. Будто из ведра помоями. Но на главное так и не решилась. Признаться мужу, покаяться перед друзьями по работе не хватило воли.

Всю ночь провертелась рядом с Семеном без сна. Иногда проваливалась, но тут же всплывала на поверхность и пугливо оглядывала темную спальню. Не вырвалось ли опасное признание, не подслушал ли муж покаянные слова супруги?

Утром прибежала на работу, принялась перебирать карточки, регистрировать входящие-исходящие, что-то переписывать, исправлять. А в голове работает наждачный круг. Со скрипом, с лязгом.

Ты можешь принести мне копии протоколов допроса?… Конечно, принесу. Завтра утром. С удовольствием… Я буду ждать… Жди, милый, не сомневайся, родной… Поцелуи, поцелуи… В губы, в шею, в грудь… Жгучие, страстные, вызывающие дрожь в теле… И вот — свершилось! Со стонами, всхлипываниями, криками…

К десяти утра женшина изнемогла. Она не только слышала — видела, будто воочью, Сладкие моменты сексуального сближения, сладострастие охватывало её. Что перед этим какая-то малость: никому не нужные протоколы допроса обвиняемого? Подумаешь, секрет государственного значения.К тому же, она снимет копии — подлиники останутся в следственном деле… Плата — поцелуи, обьятия, тяжесть мужского мускулистого тела и новый взрыв наслаждения…

В половине десятого Стелла выбежала из райотдела, в десять Васин открыл ей двери, если и не в рай, то в райскую прихожую. В пять минут одинадцатого она, раздевшись догола, изнемогала в его обьятиях…

Внимательно изучив показания Взятка, Васин задумался. Ничего опасного парень не открыл. А знал он немало: местонахождение базы, алреса в Москве, куда он летал по поручению Пуделя, очередные цели запланированных «реквизиций».

Где гарантия, что щестерка не расколется и не примется выкладывать все это опытному следователю?… Тот же милицейский майор при последующем допросе вскроет малоопытного подследственного, как вскрывают ножом банку консервов. И выльется из этой «банки» все, казалось бы, прочно запечатанное, и полетят коршунами группы захвата по выдавленным из Взятка адресам.

Выход один: Взяток должен замолчать. Навсегда.

— Когда следующий допрос?

Женщина окончательно потерыла стыд — сбросив на пол простынь, голая разметалась на постели, бросая на любовника призывные взгляды. Когда же она насытится? Бешенство у ней, что ли? Думает, что мужик — бык-производитель, а он — обычный человек, вымотанный постоянной опасностью, избитый риском, исхлестанный одиночеством.

Несмотря на солидный возраст — ни семьи, ни постоянного дома. Судьба криминального бизнесмена швыряет его то из Москвы в Сибирь, то обратно. Как бы не пришлось перебраться на Кавказ, под крылышко воинственных чеченов.

Впрочем, это вопрос будущего. А сейчас поджимает настоящее. В виде повязанного ментами Взятка.

— Слышала мой вопрос? Почему не отвечаешь?

В широко распахнутых глазах ментовки показались слезы, губы обиженно задрожали. Неприкрытая грубость любовника ударила по самолюбию.

— Прости, задумалась над нашими отношениями… Майора Салова, — звание и должность мужа Стелла произнесла с оттенком брезгливости, — вызвали в областное управление. Он запретил без него проводить какие бы то ни было допросы…

— И когда ожидается возвращение майора?

— Через неделю… Зачем тебе знать дату его приезда?

Тон — до предела сухой, впору поцарапаться.

О, черт, обиделась! Слишком чувствительная телка, нужно обращаться с ней поаккуратней… Видишь ли, думает о каких-то отношениях. А какие они бывают между мужиком и бабой? Но придется притворяться. Слишком уж дорогую штучку он приобрел. Не столько дорогую, сколько необходимую.

— Извини, сорвался… Да и как не сорваться, когда будто ходишь босиком по острым камням. Такая у нас с тобой житуха, ненаглядная…Прости невоспитанного бродягу-таежника.

Простила! Губы перестали дрожать, глаза высохли. Несколько ласковых слов, накапанных в виде лекарства в женское сердечко, и — все в норме.

Васин подошел к кровати, сел рядом со Стеллой. На нем — цветастый халат, подпоясанный широким кушаком с пышными кистями. Погладил женщину по груди, провел ладонью по животу.

— Не стоит друг на друга обижаться. Мы — одни на этом дерьмовом свете, потеряемся — вполне можем не найтись.

Стелла порывисто приподнялась и прижалась тугой грудью к любовнику. Не поймешь — то ли прощает его, то ли вымаливает любовную подачку. Васин предпочел принять первый вариант — не время сейчас заниматься сексом.

— Значит, говоришь, через недельку… Ну, что ж, постараюсь успеть…

— Успеть — что? — недоуменно спросила женщина.

Туманное подозрение снова потеснило желание. Неведомая опасность подступила к горлу.

— Это я так — к слову… Займемся делом… Только прошу ничего не спрашивать и не удивляться. Позже все обьясню… Будь добра, пересядь к столу.

Стелла послушно поднялась с постели, потянулась, закинув руки за голову. Скосив лукавый взгляд на любовника, нагишом покружилась по комнате.

Телка решила продемонстрировать свои фуфеля, пренебрежительно подумал Васин, провожая танцующую женщину оценивающим взглядом. Малость жирновата, а бедрышки могли бы быть и поспелей… Зато груди — просто великолепны, так и притягивают к себе.

— Сядь за стол, — преодолев вспыхнувшее желание, уже не попросил — приказал он.

Обиженно поморщившись, Стелла послушно села на указанное место. Васин взял с кровати сбитый к ногам плед, набросил его на женщину. Она игриво пошевелила плечами — плед споз на пол.

— Не надо — пусть тело дышит…

— Успеет надышаться, — Пудель упрямо водворил плед на прежнее место. — Закончим писанину — подышем вместе, — прозрачно намекнул он на «вознаграждение».

— Что писать? — заторопилась Салова,

— Нарисуй план здания райотдела.

— Я не умею рисовать…

— Как сможешь. В плане поставь крестик на комнате, где происходят допросы.

По ребячьи прикусив кончик розового язычка, Стелла рисовала, ставила крестики и вопросительные знаки, надписывала назначение комнат, короче выполняла все, что требовал от неё любовник.

А в голове, вытесняя мечты о предстоящей умопомрачительной близости, копошились недоумевающие мысли… Что он задумал? Неужели решится напасть на райотдел? Если — днем, неизбежна перестрелка… А там — Семка и Витька.

Пудель придирчиво оглядел художество любовницы. Пренебрежительно поморщился. Дескать, художник из тебя, телка, как из меня космонавт. Достал компас, перенес с него на бумагу направление стрелки…

— Спасибо, курчонок… Теперь — главное. Во время допроса ты не должна присутствовать… Поняла? Самое лучшее — заболей. Ангиной, вывихом, гриппом — чем пожелаешь. Как только начнется допрос — позвони по этому телефону и попроси Ивана Ивановича… Все дела… Сделаешь?

— Обязательно сделаю, — нерадостно, даже с некоторым оттенком грусти, пообещала Стелла. — Не сомневайся.

Конечно, сделает, уверенно подумал Пудель, деваться ей некуда — сидит на крючке… Моем крючке… Ну, что ж, пора «расплачиваться». За достигнутые успехи, примерное поведение и… в виде аванса за будущие услуги. Любой труд требует оплаты, работа персонального информатора — вдвойне.

Он сбросил халат, поднял на руки безвольную женщину, перенес её на постель… Несколько коротких, как одиночные выстрелы, поцелуев в полураскрытые губки, затяжной — в сосок затвердевшей груди… Коленом раздвинул пухлые ножки, рывком навалился. В ответ — громкие стоны, похожие на рыдание…

После того, как обессиленная, переполненная любовными переживаниями, женшина покинула утонувший в сугробах деревенский дом, Пудель подсел к столу. Несколько минут любовался схемой райотдела, поворачивая её то одной, то другой стороной.

Похоже, ему удастся в очередной раз выпутаться из мотни ментовского невода. Взяток отправится на небо, вместе с ним сгинут все протоколы, заодно — следователь, начальник райотдела милиции и прокурор.

Пора подумать о выполнении задания либералов.

Васин быстро крупным, угловатым почерком набросал телеграмму.

«Поздравляю с семидесятипятилетием Подарок отправляю почтой Береги здоровье Твой друг Иван»

Через час древний житель городка, ковыляя на негнущихся ногах, отнесет заполненный бланк на почту. Ничего подозрительного: сибирский старец поздравляет своего подмосковного ровесника. Телеграмма попадет в руки Завирюхи. Тот вчитается в знакомый код, впитает в себя действительное содержание.

«Посылку отправь до востребования Ожидай моего приезда в Подмосвокье Опасайся предательства Пудель»…

За день до допроса Взятка старший лейтенант Салова заболела. Поднялась температура, появился сухой, отрывистый кашель. Вызванный на дом врач не стал особенно утруждать себя, все понятно без простукиваний и осмотров — ОРЗ, острое респиративное заболевание… Ничего страшного — три дня старший лейтенант проведет дома, попьет чай с малиной, поглотает теблетки. Будет, как новенькая.

Присутствующий при осмотре занемогшей супруги, майор забеспокоился. За всю совместно прожитую жизнь Стелла ни разу не болела. И — вдруг… Полночи провозился на кухне, отвергнув предложенную Таней помощь. Ужин и завтрак приносил на подносе к постели жены. Утром, перед уходом на работу, напоил её гороячим молоком с медом и сливочным маслом — отвратительное пойло, но при простудах — незаменимое.

Во время отсутствия майора обязанности сиделки взяла на себя гостья.

Витька получил строгий отцовский наказ: сидеть в своей комнате и не высовываться. Сначала Салов хотел взять сына с собой, как делал это почти ежедневно, но почему-то воспротивилась больная. Нет, нет, сына она не отпустит, хватит ему целыми днями находиться в прокуренных до тошноты кабинетах! Пусть посидит дома, поможет Тане приготовить обед.

Пришлось подчиниться.

До десяти часов — именно в это время должен начаться очередной допрос Взятка — Стелла не находила себе места. Взяла со стеллажа первую попавшуюся книгу, пролистала — раздраженно отбосила. Принялась штопать вечно дырявые штаны сына — исколола пальцы, пришлось оставить и это занятие. Включила телевизор и сразу же выключила.

— Легла бы подремать, — сочувственно посоветовала Таня. — Больному человеку сон на пользу…

Стелла отмахнулась от доброго совета. Сейчас ей не поможет тройная доза снотворного — нервы натянуты до предела, вот-вот лопнут гитарными струнами.

Ровно в десять набрала номер телефона кабинета начальника райотдела. Салов не ответил. Значит — на допросе.

Второй звонок — дежурному.

— Корнеюшка, здравствуй. Салова.

— Привет, Стеллочка. Как чувствуешь себя?

— Плохо, Корней, очень плохо…

— Да?… Эх, мне бы поболеть, — размечтался усталый дежурный. — Отоспаться, побалдеть под жениным крылышком…

— Где Семен Сидорович? — прервала Стелла разговорившегося лейтенанта.

— На допросе бандюги, которого повязали на прошлой неделе.

— Попроси его срочно позвонить домой… Срочно…

— Сделаю.

Салов позвонил прямо от дежурного.

— Что-нибудь случилось?

— Да, Сема… приезжай. Только поскорей…

Голос слабый, с частыми остановками и кашлем. Стелла с детства чувствовала в себе артистический талант, подпитываемый восторгами подруг. Сейчас Семен, небось, представил себе умирающую жену и сына-сироту. Прибежит, обязательно прибежит!

Отлично!

Выждав несколько минут, «больная» набрала данный ей Васиным номер.

— Вас слушают, — ответил грубый мужской голос.

— Мне бы — Ивана Ивановича…

— Номером ошиблась, бабонька…

Частые гудки напоминают тяжеловесная ругань в адрес бабы-растерехи. Ну, и черт с ним, пусть матерится, главное — она выполнила просьбу Петеньки.

Татьяна настороженно следила за непонятными маневрами Саловой. Сейчас та меньше всего походила на страдающую больную — энергично бегала по квартире, ни разу не кашлянула. Непонятные разговоры по телефону, какой-то Иван Иванович… Умирающий голос во время беседы с мужем… Просьба срочно приехать… За всем этим стоит нечто непонятное, даже опасное. Что именно, Татьяна не знала… Был бы рядом с ней Андрюшка — мигом бы разобрался…

Майор поручил следователю продолжить допрос и, не обращая внимания на удивленных прохожих, побежал домой. Использовать машину не хотелось — горючки в райотделе осталось «на донышке», лучше использовать её для оперативных поездок.

Уже возле знакомого подъезда услышал за спиной приглушенный взрыв. Позабыв о больной жене, бросился назад.

В здании — паника. Бегают сотрудники, пожарники. Дежурный терзает телефон.

— Что произошло?

— Взрыв в комнате, где проводится допрос…

— Жертвы?

— Ни одного живого… По стенем размазало… Смотреть страшно…

Салов в изнеможении опустился на стул…

Глава 13

— Значит, тебе все же понадобилось наше подхалимистое дерьмо? Забавно!

Генерал сидел, как обычно, во всеоружии. По левую руку — стакан с остывшим чаем, по правую — телефоны, стопка чистой бумаги и фломастеры.

— Понадобилось, — пряча ехидную улыбку в носовой платок, подтвердил Ступин. — Если уж генералу «дерьмо» по вкусу, почему им должны пренерегать другие сотрудники?

— И что же ты собираешься делать с «колокольцем»? Поручишь сидеть за монитором, или копаться в газетках?

Прессу Сергеев не только не любил — презирал. Как только он не именовал настырных журналистов! Звонари, тупицы, лжецы, подхалимы. При любом удобном случае журналисты платили дерзкому генералу той же монетой, только более изощренной, внешне — приглаженной до неузнаваемости.

— Задание простое, как обкаканная младенцем пеленка. Только исходить оно будет, якобы, от вас. Меня Колокольчиков не послушается — слишком маленькая фигурка.

— Подробней задания не изложишь? — Можно и подробней. Нужно покопаться во внутренностях одного человека. Сам бы эту операцию проделал, но вот незадача — знает меня этот мужик, как говорится, снаружи и с изнанки. Не подступиться.

Сергеев иронически ухмыльнулся.

— Думаешь, Колокольчик справится, не испортит тебе дела?

— Должен справиться. — уверенно отмел Ступин недоверчивость генерала. — Во первых, внешность, внушающая доверие. Чистый ангелочек. Во вторых, рвется в бой, мечтает о наградах и поощрениях. Такие люди — старательны и настырны. И — последнее: ничего особенного от парня не требуется. Пообщается — все дела. Как и что — проинструктирую. Естественно, от вашего имени.

— А почему бы тебе не взять другого сотрудника? Более умного, что ли.

— Сказал же: морда у Колокольчика — поросячья, кажется все выхрюкает. В данном случае, достоинство немаловажное.

Генерал отпил чай, кивком на самовар предложил Ступину последовать его примеру. Тот отказался.

Аркадий Николаевич утаил от Сергеева главный замысел, связанный со странным выбором исполнителя — этакую ось, вокруг которой завертится хитроумный план освобождения Иванчишина. Базировался этот план на сравнительно простых рассуждениях. Можно даже сказать, примитивных.

Что показало убийство Натальиной? Некто, связанный с институтом с одной стороны и бандой, похитившей генерала — с другой, по неизвестным пока обстоятельствам стал «совладельцем» бумаги с написанными на ней четырьмя фамилиями. Преступник отлично понимает, что сыщики переберут всех четверых, отсеют абсолютно чистых и тем самым выйдут на затаившегося в институте его агента. Что ему остается делать? Ясно, как чистое небо в безоблачную погоду: охранять всех четверых, что по большому счету сделать невозможно. Или — ликвидировать.

Схватить бандитов на месте преступления, расколоть их, заставить признаться и вывести следствие на главную фигуру — вплотную приблизиться к решению основной задачи: освобождение Иванчишина.

В этой профессионально разработанной операции роль генеральского лизоблюда сведена до уровня примитивной наживки…

Генерал не нарушал настороженного молчания — понимал, что сейчас в голове бывшего подчиненного — полная неразбериха. Вот и старается Ступин навести «порядок», выстроить мятущиеся мысли по ранжиру. Не нужно ему мешать.

И все же Сергеев не выдержал.Отставил стакан, склонил голову на плечо. На подобии птицы, высматривающей жирного червяка.

— Похоже, ты мне не особо доверяешь. Не заслужил. Ладно, переживем… Какая ещё нужна помощь? Кроме «колокольца»…

Старый хитрец будто проник в сознание Ступина. Многого не узнал, но одну проблему все же зацепил.

— Тройку крепких ребят.

— Будут, — генерал потянулся, крепко потер ладрнями шишковатый лоб. — Кажется, пора возбуждать нашего «поросенка»…

Через полчаса, облагодетельствованный неожиданным доверием, старший лейтенант отправился переодеваться. Заодно продумать поведение при выполнении ответственного поручения.

Сергеев прозрачно намекнул блюдолизу на ожидающую его награду и непременное присвоение очередного воинского звания. Конечно, после успешного выполнения порученного задания с подтверждением майором в отставке Ступиным. На подобии штампа, так любимого нотариусами: «с подлинным верно».

Инструкции были на удивление просты и легко выполнимы. Познакомиться с неким Николаем Николаевичем Ковровым, наладить теснейший контакт. Убедившись в откровенности «объекта», попытаться узнать о нем все, начиная от адреса родителей и семейного положения, кончая местом работы и размерами зарплаты.

Абсолютная малость, элементарная частица! С подобным, с позволения сказать, заданием новорожденный справится, а его вдруг поручают опытному криминалисту, старшему лейтенанту Службы безопасности! Нет ли здесь спрятанных «ходов»? Не подложено ли некое «взрывное устройство», могущее на куски разнести карьеру?

Нет, не похоже, генерал никогда не опустится до обмана талантливого помощника! Как все недалекие люди, Колокольчиков считал себя талантливым психологом и умнейшим человеком. Значит, что-то другое…

Заподозрив «подведенную мину», старший лейтенант принялся раздумывать, как обезопасить себя.

Конечно, сведения о Коврове понадобились хитроумному Ступину для проведения какой-то многообещающей операции, которая принесет ему деньги и славу. В то время, как его посланец вынужден будет удовлетвориться крошками с барского стола.

Что должен он предпринять в сложившейся ситуации?

И Колокольчиков принялся за разработку собственного плана. Предстоит не только выдавить из подследственного сведения, интересующие Ступина, но и пойти дальше — разузнать зачем понадобились майору эти данные. И сделать это через… Коврова. Не прямо, конечно, тонкими намеками.

Старший лейтенант восхитился простотой и замысловатостью пришедшей ему в голову оригинальной мысли. Он любовался ею, поворачивая разными сторонами, вглядываясь в детали и удачные обороты. Так художник, завершив многомесячную работу над картиной, рассматривает её с разных ракурсов, радуясь и опасаясь возможных нелестных отзывов.

Колокольчиков не был тупицей и бездарью, каким представлялся, если исходить из отзывов генерала Сергеева. Наоборот, он умен и активен. Сложись его судьба по другому, правоохранительные органы, возможно, получили бы в старшем лейтенанте нового Мегре в российском исполнении.

Жизнь распорядилась иначе. Так уж получилось, что всю свою службу в органах безопасности Колокольчиков провел за письменным столом, листая и перечитывая деловые бумаги. Ни в одной операции не учавствовал, ни одного шпиона или преступника не арестовал. Его опыт контрразведчика колебался между отметками «пусто» и «почти пусто».

Именно поэтому, сидя в своей комнате обширной родительской квартиры, Вилен Васильевич так ломал голову над уже возникшими или возможными проблемами.

Прежде всего, кем предстать перед «объектом»? Бомжем, больным и завшивленным? Не годится — Ковров на контакт не пойдет, он не просто рядовой интеллигент — ученый, кандидат наук. Работником коммунальной службы, сантехником либо электриком? На первый взгляд, приемлемо. Но о чем говорить ученому с каким-то мастером? Сунет на лапу полтинник — все общение. Таким же, как и Ковров, интеллигентом? По иронии судьбы, Колокольчикову ещё не приходилось находиться в кругу таких людей, он просто не представлял себе, о чем они беседуют, какие темы обсуждают…

Кем же ему предстать перед кандидатом наук?

И вдруг Вилену пришла в голову оригинальная идея. Отрекомендоваться сотрудником института по изучению общественного мнения, проводящего социологический опрос населения.

Удачная мыслишка, достойная умного и проницательного человека, сам себя похвалил Вилен!… Правда, насколько он знает, подобные опросы проводятся по телефону. Но могут же быть исключения из правил! Скажем, представитель института проживает в коммуналке и не имеет возможности долго занимать вывешенный в коридоре аппарат.

Приняв окончательное решение, старший лейтенант соответствующе оделся. Не шикарно, но вполне прилично — не к кому-нибудь идет, а к солидному ученому.

Возле лифта спохватился. Какой же он идиот! Заявится к совершенно незнакомому человеку, позвонит в дверь. Ответят шаблонно: кто?. Простите, я должен задать вам несколько вопросов — наш институт изучает общественное мнение… В ответ — пожелание отправиться… по известному адресу. Кто в наше время так легко откроет незнакомому человеку? Только полный идиот. Где гарантия, что разрешение войти просит не грабитель?

Значит, предварительно нужно заручиться согласием. Не зря ведь отставной майор вручил ему номер домашнего телефона подопечного. Пришлось вернуться в только что оставленную квартиру.

— Господин Ковров?

— Да… Слушаю вас.

— Добрый вечер… Я — сотрудник института по изучению общественного мнения… Необходимо задать вам несколько вопросов…

— Задавайте, — миролюбиво согласился кандидат невесть каких наук. — Отвечу.

— По телефону?

Вот она, очередная, незапланированная проблема! Придется выкручиваться.

— А что — неудобно? По моему — то, что нужно…

— Видите ли, живу я в коммуналке, телефон общий…

Несколько минут нерешительного молчания.

— Ладно, так и быть… Приезжайте… На всякий случай, как вас зовут?

— Вилен Васильевич, — не подумав, брякнул Колокольчиков настояшее свое имя. Спохватился и добавил. — Фамилия — Богатырев…

Собеседники даже подумать не могли, что их разговор прослушивается в квартире, расположенной выше этажем.

В захламленной комнате — трое мужчин. На столе — две початых бутылки водки, незатейливая закуска. На тумбочке — обычный телефонный аппарат, подсоединенный к ковригинскому.

Конопатый верзила оторвался от подслушивающего устройства, возмущенно засопел.

— Не усмели отправить к Господу Богу одну лярву — фрайер лезет на перо… Иди, малец, готовь тачку…Только вот что, кореши, фрайера не мочить. Штырь цынканул. Повезем его на хату, пусть сам с ним базарит…

Колокольчиков вышел из метро на станции «Измайловский парк». Поежился, подвигал руками, разгоняя по телу кровь. Обычно эта примитивная физзарядка помогала, на этот раз сделалось ещё холодней. Проклиная судьбу сотрудника госбезопасности, вынудившую его оторваться от телевизионного экрана и сытного ужина, Вилен поспешил на остановку автобуса. Хоть здесь повезло — не успел прибежать к павильону, как подкатил «Икарус». Народу в нем сравнительно немного, удалось сесть.

Все пятнадцать минут поездки Колокольчиков упорно репетировал. Что он скажет Коврову, как отреагирует на то или иное его замечание? Сейчас старший лейтенант походил на начинающего актера, который спешит на спектакль и лихорадочно вспоминая зазубренные монологи.

Вилен поспешил выбросить из головы опасные мысли и вопросы, на которые он все равно ответов не отыщет. Главное сейчас — выполнить поручение Сергеева, протрубить ему о великой своей победе и застыть по стойке «смирно» в ожидании обещанного вознаграждения. В виде капитанских звездочек и, может быть, ордена на грудь.

Только такие придурки, как Ступин, работают бесплатно… Впрочем, почему бесплатно? Проштрафившийся бывший майор зарабатывает право возвращения доверия, следовательно — звания и должности…

Сойдя с автобуса, Колокольчиков растерянно огляделся. Судя по нумерации зданий, искомый дом находится в глубине квартала. Там, где сиротливо перемаргиваются немногочисленные фонари. Между ними — черные провалы, угрожающие, если выразиться помягче, немалыми неприятностями. Типа встречи с озлобленным бомжем либо — с грабителем.

Старший лейтенант ощупал рукоятку пистолета, спрятанного под курткой, и это прикосновение возвратило обычную самоуверенность.

И все же, где находится обиталище Коврова?

Без посторонней помощи будет сыщик блуждать между черными громадами домов, спотыкаться о корни деревьев в хилых сквериках, заглядывать в заплеванные подъезды.

Перспектива, прямо скажем, малоприятная.

Несмотря на раннее время, улица напоминает пустыню — ни одного прохожего, ни одного милиционера. Обратиться за помощью не к кому. И все же, кажется, судьба сегодня относится покровительственно к будущему капитану.

К пустующей остановке, активно очищая пальцем забитый нос, приблизился полупацаненок — полуподросток. Тощий зад, обтянутый вытертыми джинсами, такая же куртка, на шее — старый шарф, с концами, брошенными на тощую грудь, патлатая, давно немытая и нестриженная голова — типичный представитель современной молодежи.

— Мужик, — обратился Колокольчиков к малолетку, — я малость заплутал. Не подскажешь, как найти дом сто тридцать второй — А, корпус четыре, строение два?

— Бабки?

Очередной поклонник формулы «товар-деньги» даже не вытащил пальца из туннеля носа. Поэтому говорил шепеляво, невнятно. Но Колокольчиков понял без перевода и повторения.

— Сколько?

Наконец, пацаненок извлек из ноздри нечто, мешающее ему дышать и разговаривать. Вытер мокрый палец о полу куртки.

— Полтинник.

Пришлось раскошелиться.

Небрежно затолкав купюру в карман, пацан, не оглядываясь, вошел во внутриквартальное пространство. Колокольчиков — следом. Они завернули за высоченную жилую башню, прошли под заснеженными деревьями, миновали школу.

Наконец, проводник остановился.

Сразу же из темноты вынырнули две фигуры.

— Здорово, фрайер, с прибытием тебя.

«Фигуры» стиснули Колокольчикова с двух сторон, профессионально ощупали его. Пистолет из наплечной кобуры перекочевал в карман грабителя.

— Гляди-ка, у фрайера — «машинка»? — деланно удивился один из напавших. — Мент, что ли… Да ты не штормуй, падло, мочить тебя не будем. Сичас поедем на одну хату, побазарим… Малец, — обратился он к «проводнику», который снова возвратился к любимому занятию — очишению носа, — подгоняй тачку…

Пацаненок кивнул и растворился в темноте.

Бандиты, попрежнему стискивая безвольного старшего лейтенанта, закурили. Вилен жадно впитывал в себя аппетитный дымок — ему страшно хотелось курить, но попросить он не решался.

— Да ты не тряси штанами, не марай бельишко, — миролюбиво посоветовал более рослый. — Ишь, даже сбледнул с лица, бедолага, — приблизил он конопатую физиономию вплотную к лицу Вилену. — Ништяк, фрайер, жить будешь. Ежели, конешное дело, сговоримся, — многозначительно добавил он.

Колокольчиков растерял всю присущую ему самоуверенность, ему хотелось заорать в полный голос, заверить бандитов в своей благонадежности и преданности. Но остатки недавнего любования самим собой, горделивых мечтаний о внеочередном присвоении звания «капитан», о славе и уважении со стороны товарищей по работе все ещё копошились в нем. Где то на дне черной пропасти отчаяния они погибали под давлением жажды жизни. Неважно в каком качестве — честного человека, предателя, мафиозной подстилки. Главное — жить!

Он знал, слова о том, что плененному офицеру Службы безопасности, якобы, сохранят — обычный грим, скрывающий ожидающую Вилена расправу. Что перед этим все остальное: долг, преданность, честность? Фикция, туман, не больше.

Выйдет невредимым из этой передряги — никаких больше операций, обысков, вообще, выездов из управления. Удел Вилена — письменный стол, картотека, обслуживание генерала. Попросит отца — Колокольчиков-старший позвонит кому надо, нажмет на все педали. Сына оставят в покое, даже немедля нашлепают на погоны капитанские звездочки. Без проведения опасных экспериментов…

— Почему молчишь, падло? — неожиданно озлобился конопатый. Острый нож проколол одежду и больно кольнул бок. — Тебя спрашиваю, мент поганый.

— Я — не мент, — подобострастно прохрипел Колокольчиков, выталкивая из горла застрявший там «ватный тампон». — Мы ловим государственных преступников, шпионов, не…

Едва не сказал обидного для напавших на него словечка «бандитов», во время прижал язык.

— Один хрен, — равнодушно бросил второй, узкий в плечах, с выпуклой грудью, которая угадывалась под расстегнутой курткой. — Куда девался этот гнилой сявка? — зябко поежившись, выругался он. — Никак не раскочегарит дранную свою тачку!

Вилену холодно не было — он исходил нервным жаром, тело щекотали струйки пота. Лихорадочно искал пути спасения. Нужно торопиться — затолкают в машину, оттуда не вырваться.

Как учили курсантов в школе КГБ? Локтем — под вздох, ребром ладони по горлу… Поворот корпусом, выброшенной ногой по скуле… Одновременным удар другому в пах…

Но эти дрожашие от напряжения мечты оставались мечтами. Ибо для схватки, в первую очередь, необходима сила воли, уверенность в победе. Ни воли, ни уверенности Колокольчиков не чувствовал.Он походил на жидкую кашу-размазню, поставленную перед преступниками… Хлебайте, дорогие грабители… Кому чем удобно, милые убийцы: ложкой, вилкой или… ножиком…

Наконец, тихо пофыркивая отрегулированным двигателем, подкатила «девятка». Из-за руля вывинтился сопливый пацан. С пальцем в ноздре.

— Никак не заводилась, овца шебутная, кол ей в выхлопную трубу!

Он подошел к Колокольчикову, с любопытством осмотрел помятую его физиономию.

— Живой, мент? Ништяк, побазаришь со Штырем — отбросишь копыта…Он тебя пощипает, все перышки выдерет…

Сейчас они стояли тесной группой, в центре которой — дрожащий от страха Колокольчиков.

Вдруг произошло то, чего никто не ожидал: ни похитители, ни похищенный.

Из темноты стремительно прыгнули четыре размытых фигуры. На запястьях сопляка и узкоплечего защелкнулись наручники. Высокий успел только взмахнуть своим ножом — сильный удар бросил его наземь.

— Живой, Колоколец? — насмешливо осведомился Ступин, потирая сбитые костяшки пальцев. — Как настроение?

А с Колокольчиковым произошла обратная трансформация. На теле высох мерзкий пот, сменившись ознобом, исчезла недавняя боязнь и, соответственно, вернулась горделивая самоуверенность. Будто не его освободили, а он сам повязал бандитов, надел на них наручники и теперь был в готовности получить соответствующие вознаграждения за подвиг.

— Боевое, товарищ майор, — браво отрапортовал он, выпятив хилую грудь и подтянув живот. — Возникла небольшая шероховатость, которую мы с вами устранили… Сейчас отправлюсь к Коврову…

Ребята, из выделенной Сергеевым группы, удивленно переглянулись. Ну, и нахал же этот парень! Ведь в штаны наложил — дерьмом воняет, а держится победителем.

Ступин с таким же удивлением оглядел «героя». Вот это фрукт! Как же генерал терпит рядом с собой подобную мразь? От одного бравого вида труса и подхалима к горлу подступает тошнота.

— Тебе никуда идти не надо — к Коврову пойду я, — принял неожиданное решение отставник. — Спасибо за верную службу, старлей. Отправляйся к мамаше и… смени бельишко. Несет от тебя, как из общественного нужника. Колокольчиков осунулся. Медленно, спотыкаясь на ровном асфальте, двинулся к сверкающему огнями проспекту.

— Погоди, — остановил его Ступин. — Кем ты представился Коврову?

— Богатыревым. Сотрудников института по изучению общественного мнения.

Ответил, не оборачиваясь, тускло, едва слышно. Колокольчикова мучила не совесть и не обида — досада на судьбу, облившую помоями радужные мечты талантливого отпрыска влиятельных родителей.

Он, конечно, исправится, снова завоюет любовь Сергеева, сделает все возможное и даже невозможное для того, чтобы сотрудники отдела заискивающе осведомлялись у всесильного порученца генерала, как хозяин себя чувствует, какое настроение, стоит ли преподносить ему неприятные известия сегодня или лучше оставить на завтра?

Вот тогда Вилен рассчитается с отставным майором, рассчитается сполна и даже с добавкой. Вспомнит и превращение старшего лейтенанта в наживку и ехидные намеки на замаранные трусы, и презрительные, отталкивающие взгляды.

А виновник позора Колокольчикова начисто позыбыл о трусливом старшем лейтенанте. Для Ступина он был обычной пешкой в большой игре, где сталкиваются короли и ферзи, ладьи и слоны, действия которых предугадывает и корректирует несправедливо уволенный в отставку майор.

Аркадий отбросил несвоевременные философские размышления. Огляделся. Ребята увезли арестованных, завтра с утра следователь в присутствии отставного майора начнет их допрашивать.

Перед многоэтажным домом — темнота и покой.

Зачем он взвалил на свои плечи новую ношу — изучение сотрудника института Иванчишина? Разве не мог, через Сергеева, поручить это другому, более умному и сообразительному, чем Колокольчиков? Стоит ли превращаться из невидимки в просматриваемую со всех сторон фигуру? Многого ли он добьется при беседе с Ковровым, который отлично знает кто его посетитель?

Впрочем, решение принято, отступать поздно. Придется положиться на присущую ему изворотливость и сообразительность. Авось, огорошенный неожиданным появлением видного сотрудника Службы безопасности, Ковров потеряет чувство самосохранения и раскроется.

Дай— то Бог! Или -Сатана!

— Кто там? — не открывая дверь, спросил хозяин и тут же подсказал ответ. — Это вы, Богатырев?

— А кто же еще? — тихо ответил Ступин, посмеиваясь. — Как договорились — социологический опрос…

Защелкал в замке ключ, прокряхтела щеколда.

— Проходите, Вилен Васильевич… Вы?

Ловко втиснутая в щель нога помешала Коврову захлопнуть приоткрытую дверь.

— Я, уважаемый Николай Николаевич… Успокойтесь.Ничего страшного — просто захотелось поговорить с Вами…

— А где Богатырев? — глупо вытаращив глаза, прохрипел Ковров. — Я думал…

— К чему старым добрым друзьям посредники? Обойдемся без них.

Хозяин квартиры успокоился. Да и не существует причин для особого волнения — пришел не вор, не бандит — хорошо знакомый ему майор из Службы безопасности. Зачем пришел — сейчас сам откроет.

Расположились, конечно, на кухне. Удобно — нет нужды переносить в комнаты непременное угощение, значительно теплей и уютней.

— Простите… кажется, Аркадий Николаевич? — Ступин благожелательно кивнул, снял куртку, одернул грубовязанный свитер. — Жена с сыном поехали на дачу — позвонили: обворовали. Третий раз за зиму, представляете?… Вызвали милицию, а что она может сделать? Составит акт для получения страховки — вся помощь…

Ковров говорил не останавливаясь, поминутно ерошил седеюшие волосы, морщил высокий гладкий лоб. Зябко ежился, как человек, выскочивший в одной рубашке на мороз. Что его тревожит?

— Извините за непрошенное вторжение. Наверно, устали, прилегли после работы…

— Какой работы? — ощерил Николай Николаевич редкие, потемневшие от курения, зубы. — Основной, за которую полгода — ни рубля, или — халтуры?

Ступин развел руками. Дескать, откуда мне знать о приработках сотрудников института? Вот о трудностях с выплатой зарплаты он, конечно, наслышан. Ничего не поделаешь, переходный период, со временем все стабилизируется.

— Кандидат технических наук, автор нескольких изобретений расклеивает афиши и обьявления, — с горькой насмешкой продолжил Ковров. — Как вам — нравится?

— И много вам платят за расклейки?

— Одному на неделю хватает, семье — на пару дней… Сын — инвалид второй группы, жена не выходит из поликлиник и больниц…

— Понятно… А на что живете остальное время?

— По разному. Вчера, к примеру, разгружал машины на складе… А почему Служба безопасности заинтересовалась моими достатками? Решили оказать голодющему ученому гумманитарную помощь? Ради Бога, приму с радостью, без стеснения… Нищим стесняться не приходится…

— Да, время трудное…

— Все же, Аркадий Николаевич, хотелось бы знать цель вашего визита, — не унимался кандидат наук, пряча под столом подрагивающие руки. — Думается, не попить чаю и не посочувствовать…

Ну, что ж, сам напросился. Пора перехватить инициативу, не то можно потонуть в жалобных всхлипываниях ученого.

— Вы правы, Николай Николаевич, пришел я не поболтать и не побаловаться чайком — по делу, — неожиданно Ковров перестал волноваться, выложил перед собой на стол руки, поросшие рыжими волосинками. — Нам стало известно, что в институте происходит утечка совершенно секретных сведений… Связанных с изобретением Иванчишина…

Сомнительный метод, уже апробированный Панкратовым. закончился гибелью ни в чем неповинной женщины… Но другого в запаснике нет, приходится в очередной раз рисковать…

— Подозреваете меня? Поэтому и интересуетесь заработками?

Человек на редкость проницательный! Ступину нравится иметь дело с такими — от безволия и тупости тошнит.

— Не стану скрывать — подозреваю. А как бы вы вели себя на моем месте? От души советую рассеять подозрение, доказать свою непричастность…

— И не подумаю! Это вы доказывайте, я буду по мере сил и способностей защищаться, — выкрикнул Ковров и полез в ящик стола за таблетками. Проглотил сразу несколько штук, запил водой из графина. — Вы спросили о том, как мы сводим концы с концами? Ради Бога, никаких секретов. Жена убирается у «новых русских», сын получает пенсию, я устроился по совместительству дворником. Плюс — случайные заработки типа расклейки обьявлений и разгрузки машин… Так и тянем…

Деловой разговор перешел в стадию болтовни, но Ковров не сбросил непонятного напряжения — Ступин физически ощущал натянутые его нервы, настороженные мысли. Что стоит за этим, какие опасения старается спрятать немолодой сотрудник института?

— Предположим, вы убедили меня, сняли некоторые факторы… По вашему мнению, кто из коллег может польститься на высокие… гонорары?

— Избавьте. Никогда не был стукачем и сейчас им не стану. Поищите других… Вот Иннка Натальина — идеальная стукачка, попробуйте её захомутать.

— Не получится — умерла…

Все возвращается на круги свои, думал Ступин, по дороге домой, не спрятан ли преступный информатор за ширмой отвергнутого Натальиной Устименко? Или в этой роли действовала сама Натальина и её убрали либо за ненадобностью, либо опасаясь, как бы не вывела сыскарей на след своего босса?

Последняя надежда на распутывание тугого клубка — сведения, которые должен добыть Панкратов…

Дома майора ожидало письмо от Салова. Семен скрупулезно, со всеми подробностями, описывал события, происшедшие в Кокошинском районе. Включая найденную в ските мятую бумагу с написанными на ней непонятными формулами и тем более непонятный взрыв в «допросной» комнате райотдела.

Это непонятно для Салова, а Ступину все абсолютно ясно. Так вот где окопался Пудель с похищенным генералом!

Майор забыл о предстоящем допросе преступников, напавших на Колокольчикова. Его охватило нестерпимое желание немедленно бросить возню с поисками бандитских информаторов и поставщиков, на первом же рейсе полететь в Сибирь.

Не одному, конечно, вместе с Андреем…

Глава 14

Полковник в отставке Окунев не был профессиональным журналистом. И все же коллеги с завистью отмечали его бойкое перо и умение подмечать самые незначительные факты, играющие на разрабатываемую им тему. И ещё одно поражало коллег — необычайное трудолюбие Окунева. Увлеченный работой, он просиживал за машинкой не только часы — сутки. Без еды, поглощая только невообразимое количество крепчайшего чая.

Вдруг — будто отрубили. Валяется целыми днями на диване с газетой недельной давности или незряче смотрит на телевизионный экран. На вопросы жены либо отмолчится, либо буркнет что-то отдаленно напоминающее ворчание автомобильного двигателя.

Произошла эта перемена после третьего посещения Окуневым треклятого научно-исследовательского института.

По идиотской, как считала жена, черте характера он был слишком уж обязательным человеком. Пообещал — выполни, порядочность прежде всего — эти и им подобные прописные истины внедрила в отставного полковника армия. Поэтому, пообещав написать очерк и прежде, чем его опубликовать — представить Платонову для ознакомления, Никита Савельевич целую неделю маялся. С одной стороны, заметка в газете ничем ему не грозила — мало ли их печатается? — но с другой — на память приходила сценка на автобусной остановке и от страха перехватывало дыхание.

И все же, плюнув на мерзкую трусость, Окунев засел за машинку и накатал шикарный очерк. На пьедестал «трудовой доблести и героизма» возвел всех четверых научных сотрудников.Из чувства неосознанного подхалимажа отвел солидный «кусок» очерка Иллариону Пантелеевичу, доктору наук, исполняющему обязанности начальника института.

Бережно уложив рукопись в специальную папочку, полковник-журналист отправился в знакомое здание. То ли от сознания завершенной работы, то ли от предчувствия читательских восторгов, но ноги Окунева не подкашивались и он смотрел прямо перед собой, не оглядывая пугливо каждый угол и каждого прохожего.

Иллариону Пантелеевичу появление журналиста — дополнительная зубная боль. Голова раскалывается от навалившихся институтских проблем, а тут ещё — дурацкий очерк. Тем не менее, он скучающе просмотрел рукопись, машинально отыскивая в ней замаскированные секреты.

Не нашел и задышал свободней.

— Большое дело вы сотворили, Никита Савельевич, даже не представляете себе, как помогли нам. Прочитают газетку там, — ткнул он пальцем в потолок и опасливо оглядел его — не сталось ли, не дай Бог, следа, — вдруг решат помочь. Деньгами, конечно… Тогда заживем! Ликвидируем долги по зарплате, включим электричество, может быть, — телефоны…Спасибо вам!

Минут двадцать вдохновенно вещал. Нет, не об очерке — о нищенствующих сотрудниках, о задолженностях по энергии, отоплению и связи, об отсутствии металла, короче, о всех бедах, которые трясут недавно процветающее научнре учреждение.

Перебивать собеседника Окунев не решался. Все по той же причине: порядочности. Поэтому выбрался из института, когда небо по-зимнему потемнело. Потянуло промозглым ветерком, пошел дождь со снегом.

Едва Никита Савельевич вступил на «зебру, намереваясь перейти проезжую часть улицы, как мирно дремлющий в стороне тяжелый „мерседес“ внезапно помчался прямо на него. Спас от верной гибели гололед. Машина вильнула, задев журналиста по-касательной, и умчалась.

К упавшему бросились люди, ожидающие автобуса, но Окунев сам поднялся с асфальта. Зверски болел ушибленный бок, от напряжения подрагивали колени…

После этого покушения — именно, покушения, журналист уверен в истинной причине наезда! — Никита Савельевич и захандрил.

Жена, Елена Ефимовна, на первых порах не придала значения настроению мужа. Бывает такое у мужиков, рассуждала она про себя, нервы издерганы, малейшая зацепка — начинают дрожать. Пройдет пару дней — успокоится, придет в себя.

Прошла неделя, но Окунев не успокаивался, Наоборот, ему стало намного хуже. Дошло до того, что есть перестал, от любимого блюда — тушенной индюшатины — отказывается.

Пришлось вызвать «скорую помощь».

Речь, конечно, шла не о медицине — в окружении выпускников Военно-Инженерной Академии «скорой помощью» именовался Володька Федорчук.

— Докладывай, слабак, — утвердившись на стуле рядом с диваном, на котором лежал Окунев, потребовал бессменный председатель оргкомитета курсантского содружества. — Что приключилось с «малышом»?

Тяжело дыша и фиксируя участившийся сердечный ритм, Окунев поведал о случившемся. Начиная с беседы в кабинете начальник института и кончая взбесившейся иномаркой.

— Не бери в голову, — потребовал Федорчук, привычно массируя лысину. — Сейчас в Москве по статистике количество дорожных пеступлений намного превышает рождаемость. Не убили же тебя, ноги-руки — на месте, в мозгу извилины шевелятся. Как, шевелятся? — с неожиданным любопытством смешливо поинтересовался он.

Никита Савельевич недовольно поморщился. Бодрый голос Федорчука не избавили Окунева от мыслей о грозящей ему опасности, наоборот, усилили их.

— Шевелятся или нет? — напирал Федорчук.

— Ну, шевелятся. — нехотя признался Окунев.

— Сомневаюсь. Если б мог думать — позвонил бы Андрюхе, посоветовался…

Журналист отвернулся, покаянно вздохнул. Действительно, почему он не вспомнил о Панкратове-младшем? Опытный сыщик, сын Федуна, человек близкий, можно даже сказать — родной. К тому же, это Андрей послал его в институт, заставил врать и изворачиваться, добывая фамилии и адреса сотрудников Иванчишина. Не свяжись он с дурацким очерком — сейчас не преследовали бы тревожные раздумья, боязнь расправы.

Значит, во всем виновен сыщик. По всем законам чести и порядочности Панкратов просто обязан помочь ему избавиться от мучающего чувства тревоги.

— Я к тебе прямо от Лехи Сазонова, — вздохнул Федорчук и снова тронул ладонью лысину. — Жизнь-житуха…

— Что у Лехи?

Окунев знал — Володька так просто в гости не ходит, говорит, что у него нет времени для гостевания. Значит, перехватила председателя жена Сазонова, вызвала на «помощь».

— Не говори… Анька лежит пластом, охает-ахает, Леха сосет валидол… С внуком несчастье. У него — девчонка, со школы дружили. Леха исподволь готовился свадьбу играть. А её подонки изнасиловали у внука на глазах. Бросился защитить — пырнули ножом… И девчонку тоже… Два трупа… А ты страдаешь — машиной по случайности едва не сбили… Тоже мне, горе…

Федорчук поднялся со стула, крепко потер ноющую поясницу.

— Ты куда?

— Как куда? Искать Андрюху…

Панкратов чувствовал — за ним следят. За каждым шагом, за каждым жестом. Безстыдно и напористо. Идет по улице — за ним, наступая на пятки, следуют двое: здоровенный амбал с квадратной мордой и щуплый парнишка с бегающими глазами. Он так изучил внешность «топтунов» — можно по памяти портреты писать. Находится дома — безответные телефонные звонки, все те же бандюги оттираются на улице, нагло поглядывая на освещенные окна.

Что же заставляет бандитов пасти отставника? Желание уничтожить настырного сыскаря? Вряд ли, отставник — не та фигура…

Причина лежит на поверхности: его активная деятельность вместе со Ступиным!

После от»езда Татьяны Андрей немного успокоился. Главное: жена находится в безопасности, ее не убьют и не похитят. Сам он привык ходить по острию ножа, балансировать на качающейся перекладине, именуемой жизнью.

Тем более, что сейчас он не один — Костя Негодин добился разрешения начальства приставить к отставному сыщику охрану. Двух ребят, приехавших из омского уголовного розыска на стажировку.

Митяй и Юрка, несмотря на молодость, успели «пообщаться» с сибирскими уголовниками, наработали солидный опыт, не раз побывали в госпиталях, где хирурги «штопали» им огнестрельные и колотые раны.

Короче, парни битые.

Задание охранять Панкратова встретили с пониманием и охотой. Вот и ходят за Андреем, будто скованные с ним наручниками. Митяй живет вместе с опекаемым, Юрка снимает комнатушку у бабушки-пенсионерки этажом ниже.

Панкратову предстоит выполнить последнее задание в Москве: разобраться с кандидатом технических наук Стеллой Ковригиной. После этого — в Сибирь, в городишко с удивительно приятным названием — Кокошкино. Где ожидает его Таня.

Удастся расколоть Ковригину — протянется путеводная ниточка к лежбищу Пуделя, следовательно, к генералу Иванчишину. Не удастся — попытается в Сибири.

Вечером пили с Митяем крепко заваренный чай. Как выразился омчанин — «чифирили». Ноги гудят, голова раскалывается на части. За день набегались в поисках родителей Ковригиной, якобы, подкидывающих денежки «безработной» доченьке.

Адрес все-таки узнали. Завтра — первый, ознакомительный, визит.

— Люблю чифирить, — намолчавшись за день, Митяй говорил беспрерывно, не останавливаясь. — В тайге воткнещь над костром две рогульки, пристроишь на них перекладину с котелком — класс! Закипит водица — ягодок лимонника насыпешь, листиков разных… Отхлебнешь — откуда только сила берется… Это тебе не городской асфальт, не вонючие машины — матушка-природа… Помню однажды…

Что случилось «однажды» узнать не довелось — заверещал телефонный аппарат.

— Слушаю.

— Здорово! — захрипел в трубке знакомый голос Федорчука. — Ты меня не знаешь, я тебя — только понаслышке…

Умный дед, даже можно сказать — сверхумный, подумал Панкратов, улыбнувшись. Знает, что телефон может прослушиваться, вот и «работает» кодом.

— Что случилось?

— Ничего страшного. Соскучился и хочу табя видеть. Вот и все… Будь другом, приходи через часок к метро Кузьминки. В павильоне и повстречаемся…

А вот это уже — явный прокол. Время и место встречи выдано, мужик с квадратной рожей, небось, записал его в поминальник… А как иначе поступить пенсионеру? Надеется на сообразительность и хватку сыщика, вот и выразился открытым текстом. — Придется шевелить ходулями, — огорченно вздохнул Андрей, после завершения короткой беседы. — Страсть как не хочется выходить из дому, но дед Володька зря беспокоить не станет. Мужик с понятием… Вот только как быть с пастухами?

— Обеспечу, — пообещал Митяй. — Выход через десять минут.

О чем перешптывались ниже этажем два охранника, для Панкратова осталось тайной.

Предстоящая встреча с отставным полковником почему-то казалась ему многообещающей и он ощущал нетерпение спортсмена-бегуна на старте. Треклятые «топтуны», как же они мешают! Повязать нельзя — лучше привычные, изученные со всех сторон, чем новые, непредсказуемые. А то, что эти новые непременно появятся — никаких сомнений.

Выручили омичане.

Рядом с прогуливающимися амбалами затормозила милицейская «волга».

— Документы?

— Ты что, друг, сбрендил? Гуляем перед сном, какие документы?

Демонстрируется покачивающаяся дубинка.

— В милиции разберемся… Живо — в машину!

Организовавший по телефону это «представление» Юрка, ехидно ухмыляясь, глядел на него из окна. Будто из театральной ложи.

Молодчаги, хлопцы, здорово сработали! Привезут пастухов в отделение, часика два поманежат в «обезьянике» и — извините, не обессудьте, промашку дали, можете считать себя свободными… До следующего раза. Постарайтесь впредь даже в туалет носить паспорта с московской пропиской…

Андрей и Митяй спокойно отправился на встречу с Федорчуком. Шагах в двадцати следом, подстраховывая, двигался Юрка…

Федорчук, заложив руки за спину, нервно расхаживал возле остановки автобусов. Панкратов задерживался, и он про себя материл сыщика. Должен же тот понимать, что по пустякам тревожить его не станут, что отставной полковник Федорчук загружен не меньше сотрудника уголовки, что, наконец, у него нет особого желания разгуливать по темным улицам.

— Дед, дай полтиник на мороженное, — ворвался в размышления гнусавый мальчишеский голос. Не выпрашивающий — требующий. Дескать, не дашь — пожалеешь.

— А гуся не хочешь?

Федорчук снял перчатку и состроил «двухэтажный» кукиш. Такой выразительный, что парнишка стал заикаться.

Сразу же из-за ближайшего ларька вывернулись два мордоворота. Как принято, в поддатом состоянии.

— Детишек забижаешь, падло! — заревел один из них раззадоренным быком. — Сейчас мы тебя сделаем…

«Сделать» пожилого полковника не удалось — появились новые действующие лица.

Не теряя времени на увещевания, Митяй мигом отправил «быка» в нокаут. Точно таким же образом расправился с его дружаном Юрка. Вся компания, включая пацана, требующего «подаяние», матерясь и размазывая кровавые сопли, убралась за ларек.

— Во время подоспели… Спасибо… Если признаться честно, я приготовился — на кладбище… Ладно, отставить… Поехали к Оглобле…

— К кому? — не понял Андрей.

— Оглобля — курсантская кличка Окунева, — пояснил Федорчук. — Твой отец — Федун, вот мне не придумали, так и хожу Володькой Федорчуком…

— Обидно, небось, — съехидничал Юрка. — Все — с кличками, а вас обошли.

— Ничего не поделаешь — приходится терпеть, — смиренно, будто монашек, признался отставник. — Не придумывать же самому…

Посмеиваясь друг над другом, незаметно добрались до дома, в котором живет Окунев. Но если Митяй и Юрка беззаботно шутили, то Панкратов не мог отделаться от чувства тревожного ожидания. Ему казалось, что пассажир, сидящий напротив, слишком упорно глядит в его сторону. У другого из хозяйственной сумки выглядывает завернутая в тряпку труба — не автомат ли? Женщина держит на коленях подозрительный пакет — возможно, взрывное устройство.

Андрей честил себя неврастеником, хлюпиком, психопатом, но «психотерапия» не помогает — тревога прочно укоренилась в сознании. Окончательно успокоился только в квартире журналиста.

— Что произошло?

Окунев молчал. Нелегко признаваться в трусости! Хоть он и отставной, но все же — полковник, человек, отдавший добрую половину сознательной жизни армейской службе. Как-то не вяжется: полковник и — трус!

— Что же, все-таки, случилось, Никита Савельевич? — подстегнул журналиста Панкратов.

— Кто это с тобой? — угрюмо спросил Окунев, кивая на Митяя и Юрку. — Можно — при них?

— Не можно, а нужно! Митяй — мой брат, Юрка — брат Митяя, — облегченно рассмеялся Андрей. Наконец-то молчун ожил. — Говорите смело. Желательно, с подробностями.

— Братья, значит? — скупо улыбнулся Никита Савельевич, будто выдавил улыбку на сухие старческие губы. — Ну, что ж, и такое бывает… Вот подробностей, боюсь, не услышишь. В зашибе тогда я был — не до деталей. Дай Бог, унести ноги…

Под аккомпанимент доносящихся с кухни кулинарных рецептов, которыми хозяйка одаривала дотошного Федорчука, журналист начал нелегкое повествование. Первые фразы дались нелегко — со спотыканиями, неожиданными остановками, множеством слов-паразитов. Видите ли… Такая история… Вот какое дело…

Потом разошелся. Сработала привычка журналиста выцеливать в изложении тех или иных событий главное. Теперь он не стыдился своей трусости, даже, не без кокетства, выпячивал ее… Да, действительно, боюсь, что из этого? Пожилой человек, можно сказать — старик, доживающий отведенный ему природой срок… Да и кому хочется погибать от руки нелюдей?…

Будто покровительственно похлопывал позорную трусость по плечу.

Окунева не перебивали. Прервав кухонную беседу, хозяйка и Федорчук на цыпочках вошли в комнату и стояли у стены. Митяй и Юрка многозначительно переглядывались. Андрей расхаживал по комнате, похрустывая суставами пальцев.

Короткий рассказ завершен. Окунев умолк и с надеждой поглядел на сыщика.

Андрей что-то шепнул Юрке, тот ответид понимающим кивком и покинул комнату. В прихожей негромко хлопнула дверь.

— Ну, что я могу посоветовать?…Скажите, Никита Савельевич, вы не хотите… подлечиться? Вместе с супругой?

Федорчук ехидно заулыбался. Знал старый «психолог» об отврашении Оглобли к любым видам лечения, начиная с посещении гарнизонной поликлинники и кончая пребыванием в госпиталях. Сейчас Никита выдаст советчику! По полной курсантской норме. Дай-то Бог, чтобы — в приемлемых выражениях.

Губы Окунева дрогнули, в выцветших стариковских глазах заплясали бесовскме огоньки. Все, сейчас сорвется в штопор!

Сорвался!

— Ты, Андрюха, лучше батьку своего, Федуна, лечи. А я — давно уж леченный-перелеченный, мне твои поликлиники ни к чему! Ишь что придумал: задницу врачихам подставдять под укольчики…

— Погодите горячитьчя, Никита Савельевич, дослушайте до конца. Я ведь вас не перебивал…

Ворча и отфыркиваясь на подобии кипящего самовара, Окунев поворочался, поудобней устраивая худющую фигуру на жестком диване, и затих.

— Для вас нынешний климат Москвы, как бы это выразиться помягче, вреден. Оформляйте семейную путевку в санаторий и уезжайте. Куда — не имеет значения, лишь бы подальше от Москвы…

— Свежим воздухом подышишь, — привычно вписался в разговор Федорчук, — ванночки попринимаешь, на курортных дамочек полюбуешься…

— У меня — своя дамочка, — с прежней угрюмостью возразил журналист, — Круглосуточно любуюсь и иногда пользую.

— Дурень ты старый и пошляк!

Елена Ефимовна сняла очки, принялась нервно протирать стекла.

— Из чужого самовара чай всегда слаще, — смешливо захрипел Федорчук, — Особо, в нашем возрасте…

Недовольный несвоевременным вмешательством Федорчука, Панкратов повернулся к нему.

— Да и вам, Владимир Иванович, не помешает сменить обстановку… Почему бы не составить компанию вашему другу?

— Я-то при чем? За Оглоблей следят…

— Вы тоже солидно засветились. К примеру, сегодняшнее нападение на вас о многом говорит… Попытка ограбления пенсионера? Сомнительно… Скорей всего, решили пощупать ментовского пособника…

Разговор походил на прокручивание в мясорубке фарша. Заправляют в приемный «бункер» вымоченные куски, в тарелку вываливается, казалось бы, несъедобная смесь.

Это на первый взгляд — несъедобная.

В конце концов, порешили: Федорчуки и Окуневы покидают Москву. Как можно скорей…

Время близится к полуночи. Владимир Иванович порешил не рисковать — до утра побыть у Оглобли. Только позвонил ненаглядной своей Катеньке. Дескать, не волнуйся, побалдей ночку одна, утром заявлюсь. И завершил разговор, будто пришлепнул жирную печать: не бери в голову.

Более полную информацию выдала подруге Окунева. Умолчав, конечно, о посещении сыщиков. Часа полтора обсуждался вопрос о санатории. Черное море зимой — мерзко, в Карелии — холодно, на Волге — все тот же мокрый снег и гриппозная температуры. Самый лучший вариант — Подмосковье, но отдыхать рядом с домом — не отдых, а сплошные муки.

Дети— то живут по соседству: внук зачихал, невестка никак не разродится, в семье сына -нелады. А родители — под боком, вызвать их на помощь — минутное дело. Вот и получится отдых со знаком минуса…

Панкратов и его телохранители двинулись к станции метро. Недалеко, метров пятьсот, нет необходимости ожидать автобус, маяться на остановке.

Не успели дойти до угла — из-за мусорных ящиков хлестнули автоматные очереди. Посыпались куски отбитой штукатурки. Панически залаяла на балконе чья-то собака.

Юрка упал под прикрытие груды сваленных бордюрных камней, ответил выстрелами из пистолета. Митяй грубо повалил на тротуар Панкратова, упал на него, тоже выхватил оружие.

Автоматы умолкли. Ночную тишину нарушал только лай собаки. По идее, мгновенно должны примчаться машины с милицией — не примчались. Сейчас в городе такое количество перестрелок — ни машин, ни оперативников не хватает.

За мусорными контейнерами пусто. Только россыпь гильз напоминает о недавней перестрелке.

Излишне самолюбивый Юрка твердит о крике, который он услышал после одного из своих выстрелов. Уверен — попал. Порылись, покопались — следы крови отсутствуют. Зато следы пуль на фасаде здания — на лицо. Все они сантиметров на семьдесят выше самого рослого из друзей — Митяя.

— Пугали. — будто подслушал друга Панкратов. — Били бы на поражение — изрешетили напрочь, в сито превратили.

— Пятьсот сороковое серьезное предупреждение, — Юрка щегольнул фразой, вычитанной в истории американо-китайских отношений периода горяче-холодной войны. — Запугивают…

Ни Панкратов, ни его друзья, естественно, не знали, как Штырь инструктировал своих шестерок. Насмерть перепуганный «наказанием» на лестничной площадке, он накрепко запретил подчиненным наносить ментам любой, пусть даже самый минимальный вред.

Ночные автоматные очереди — чистая профилактика…

— Отец Ковригиной — Мавлинин Пахом Терентьевич, — обьявил Костя, выкладывая на стол листок, вырванный из записной книжки. — Бывший заведующий диетической столовки, ныне — обычный пенсионер. Не подрабатывает, все время болеет… Погляди, какие диагнозы: два инфаркта, язва желудка, какое-то заболевание легких… Мать, Серафима Ивановна — домохозяйка… Вот тебе — адрес и номер домашнего телефона… Здесь, — на стол легла вторая бумажка, — фамилии людей, с которыми общаются Мавлинины. Здесь — адрес столовой, которой «командовал» подопечный до ухода на пенсию… Справка из райсобеса… из домоуправления…

Знатно поработали хлопцы. За такое короткое время нарисовали целый портрет семьи Мавлининых. Теперь очередь за «ведущим хирургом». Родители Ковригиной вскрыты и более или менее понятны — остается сделать некоторые «анализы».

Впрочем, все ясно без хирургических вмешательств и медицинских исследований. Мавлинины не имеют возможности подкармливать дочь и внука, если даже прекратят есть, платить квартплату, покупать самую дешевуюю одежонку. Врет Стелла Пахомовна, ссылаясь на родительскую помощь! Поскольку ложь беспредметной не бывает, то в кандидат технических наук получает другую «помощь», которую старательно маскирует. Ибо эта «помощь» платится ей за некие нечистые услуги.

И все же логический вывод необходимо подпереть конкретными фактами. В виде встречи с родителями Ковригиной. Вдруг ребята Негодина что-то перепутали, или бывший директор диетической столовки с»умел обеспечить свою старость и дочкину молодость!

На следующий день после получения от Негодина первичных исходных данных Андрей пошел по указанному в них адресу. Конечно, в сопровождении Митяя и Юрки. Схема передвижения отработана: рядом с Панкратовым по медвежьи косолапит Митяй, сзади их страхует верткий Юрка…

Панельная пятиэтажка ничем не отличается от соседних домов. Такие же заплеванные, грязные подъезды, обшарпанные фасады, грозящие обвалиться балконы.

На лавочке, стоящей напротив нужного сыщикам подъезда, расстелена газета, на ней — бутылка водки и соответствующая закуска. Четверо мужчин разного возраста не то похмеляются, не то начинают «рабочий день». В стороне тихо беседуют две старушки. Видимо, по поводу деградации нравов мужского пола.

Короче говоря, ничего особенного, все точно так же, как в тысячах московских дворов и двориков.

Андрей пошел на контакт со стариками один. Юрка с интересом принялся наблюдать за толстым стариком, ковыряющимся в древнем, ушастом,»запорожце». Распрашивал о особенностях чуда автомобилестроения, подавал дельные, по его мнению, советы. Митяй присел на шатающееся ограждение вытоптанного палисадника и закурил. Одновременно фиксировал настороженным взглядом передвижения жителей дома.

Мавлинины занимали двухкомнатную квартиру на первом этаже. Совмещенный санузел, проходные комнаты, крохотная кухонька — типичное пенсионное жилье, заселенное тараканами и комаринной нечистью, проникающей из затопленного подвала. Комнаты обставлены рухлядью, доживающей свой век. Но полы чисто выметены, сервант и платяной шкаф протерты до блеска.

— С кем имею честь? — старомодно поклонился Пахом Терентьевич, заправляя в ухо наконечник слухового аппарата. — Следовало бы задать этот вопрос из-за запертой двери, но, как изволите видеть, — развел он руками, будто экскурсовод в музейном зале, — живем бедно, воровать нечего. Поэтому не хоронимся…

— Я рекламирую современные стиральные машины, — представился Андрей. — Небольшие, удобные, отлично вписываются в интерьер любой ванной комнаты. Вот, посмотрите проспекты, — выложил он предусмотрительно захваченные красочные картинки.

— Куда нам, — жеманно отмахнулась старушка. — Небось много тысяч стоят, а наша с отцом пенсия — на хлеб да на молоко…

— Перестань жалиться, старая, — прикрикнул на жену Мавлинин. — Нынче вся Россия бедствует… Мы-то ещё богатеи — дочка подбрасывает…

Вот он, маленький, но существенный, фактик: Ковригина не кормится подачками родителей — сама им помогает. Интересно, из каких достатков? — Наверно, хорощая у вас дочь, заботливая, нынче такие дети — редкость. Наверно, занимается доходным бизнесом?

— Какой там бизнес, — рассмеялся дед. — В каком-то институте состоит младшим научным сотрудником. Хорошо хоть зарплату регулярно дают…

Регулярно? Полгода — ни копейки!

Панкратов постарался ускорить завершение пустого разговора, сослался на крайнюю занятость, на необходимость «пристроить» хотя бы пяток стиральных машины. Ведь от этого прямо зависит размер его заработка…

Дома его ожидало длинное письмо от Тани…

Глава 15

… Жители таежного поселка Сидоровка теперь за версту обходят древний скит, вернее, место, где он совсем недавно располагался. После того, как наведались туда странные охотники, избушки, по непонятным причинам, стали взрываться одна за другой. Вместо человеческого жилья остались черные воронки да пепелище.

Таежники долго головы не ломали, дружно порешили: нечистая сила работает. А раз завелась в распадке нечисть — лучше быть от него подальше…

… Кавказец получил от Гаревича задание готовить группу своих мордоворотов в дальнюю поездку. Задание сдобрено таким солидным авансом, что у Годенко от жадности перехватило дыхание и мигом пропали всевозможные вопросы… Нет, не пропали, сидели внутри и жалили опасливого хозяина на подобии голодных майских комаров…

… Ступин вместе с Панкратовым тоже готовились к завершающей фазе расследования. Отставной майор мечтал о возвращении в родной кабинет, откуда его несправедливо вышвырнуло начальство.

Что касается Панкратова, в нем говорила ущемленная профессиональная гордость сыщика. Подумать только, его буквально обвели вокруг пальца, мало того — подстрелили, как глупого тетерева, размякшего под лаской самочки…

… Мучился и Штырь. Правда, эти мучения не были связаны с изобретением Иванчишина или с любовным томлением, которое умело гасили девочки Ведьмы, они быыли более приземленными. Вернуть расположение боссов — Гаревича и Кавказца — означало до отказа наполнить почти высохший ручей, по которому стекали в его кошелек баксы. Путь к этому — стать полезным, вывести боссов на след дерьмового криминального бизнесмена Пуделя…

… Мечты одолели и старшего лейтенанта милиции Салову. Две встречи с «экологом» будто приподняли заслонку в её душе и туда хлынула волна неудержимого желания повторить любовное свидане. Неважно где: в деревенской избе, номере гостиницы, в тайге под кедром. Главное — погасить в себе неожиданно вспыхнувший пожар…

… Получивший за взрыв в райотделе служебное несоответствие майор Салов, будто обезумел, замучил всех своих агентов-информаторов, загонял оперативников. Целыми днями допрашивал оставшихся трех бандитов. Но те, после непонятной гибели Взятка, словно воды в рот набрали: невнятно булькали, отвергая самые доказательные версии…… Резидент зарубежной разведки Гаревич развертывал хитрую игру. Как всегда, не концентрируясь на одной линии, шел к цели разными путями. Один из этих них — Ковригина. Второй — Штырь, с которым обязательно свяжется посланец похитителя генерала-ученого. Третий — отставной сыщик Пакратов. Вернее, не он сам, а результаты его работы по раскрытию лежбища Пуделя.

По внешнему виду резидента не скажешь, что его терзают сомнения — прикрытые безволосыми веками тусклые старческие глаза, всегдашняя расслабленность. Человек устал от долгого пребывания на этом свете, мечтает о покое и замаливании грехов.

Но подобное впечатление обманчиво, ибо Гаревич притворялся. Всегда и везде. На самом деле, он лихоралочно подстегивал события, точно так же, как Боб подстегивал ленивого асса разведки……Таинственное оружие, изобретенное Иванчишиным, так или иначе, притягивало к себе мысли и желания десятков разных людей…

Таня не отличалась многословием, чувствовала себя закованной в непроницаемый панцырь, который упадет с её души и тела разве только при появлении Андрюшки. Этот «панцырь» имел примечательную особенность: не пропуская наружу ни одного слова, ни одной мысли, он жадно впитывал в себя все, что творилось за его пределами.

Невенчанная жена Панкратова постепенно превращалась в его коллегу по сыщицкой деятельности. Она не просто впитывала информацию, но научилась анализировать её, раскладывать по ящичкам и отсекам памяти.

Это может заинтересовать Андрюшеньку — в верхний «ящик» справа… Над этим необходимо ещё поработать, постараться выяснить недостающие подробности — в нижний «отсек» слева… Здесь все ясно, но не имеет ни малейшего отношения к уголовщине — на всякий случай припасти в «ящичке» внизу…

Подобная проработка проходила ночью, когда Саловы засыпали в своей комнате, а Витька втихомолку балдел над очередным захватывающим детективом.

Больше всего Татьяну интересовало непонятное поведение хозяйки дома.

Таня не была наивной девчушкой — жизнь протащила девушку по рытвинам и колдобинам в мерзком заведении мадам Ведьминой, где проститутка пропустила через себя десятки мужчин. Следующая стадия — обслуживание хозяина-импотента. В качестве бесправной «снотворной». Один раз в неделю она «массировала» жирное, поросшее седыми волосами тело Пузана…

Поэтому раздражительность Стеллы оказалась не самой трудной загадкой. Попробуй оставаться спокойной и выдержаной, живя под одной крышей с нелюбимым мужчиной, принимая его ласки и не отвечая тем же?

Состояние Саловой поневоле вызывает сочувствие. Ведь она тоже проститутка, только — официальная, узаконенная. Отдающая свое тело не за деньги — в соответствии со штампом в паспорте и в угоду принятым в обществе правилам. А вот горячность и беспокойство в тот день, когда Стелла собиралась в незапланированную поездку, не поддается разгадке.

Ну, ладно — командировка: собрать чемоданчик, положить в него смену бельишка, туалетные причиндалы. А зачем переодеваться, обливать себя туалетной водой, выбирать новые, самые красивые комбинашки, лифчики? Будто Салова отправляется не по служебной надобности — на любовное свидание…

А последующие события, как их обьяснить?

Непонятное беспокойство в тот памятный день, когда взрыв разворотил часть здания райотдела. Категорический запрет сыну покидать квартиру, вызов домой мужа…

Несколько дней после взрыва Салова была в состоянии депрессии. Ходит — качается, едва не падает, в лице — ни кровинки, на еду смотрит с нескрываемым отвращением. Будто её мучает ужасная вина. Или она предчувствует ещё более тяжкие события?

Прошла неделя — женщина ожила: на щеках — лихорадочный румянец, на губах — неуверенная улыбка. Поминутно — вопрос: мне никто не звонил? Выйдет в магазин, возвратится — спрашивает. Можно не сомневаться — на работе происходит тоже самое: мне никто не звонил?

Связав воедино разорванные концы нитей,»сыщица» решила: Стелла ожидает звонка от любовника. Но вот связать это страстное ожидание со взрывом в райотделе так и не с»умела.

Дальнейшие события подтвердили её смутную догадку.

Как— то вечером, когда майор засиделся в райотделе, а Витька в своей комнате уткнулся в очередной детектив, Стелла, убрав со стола и перемыв посуду, подсела к московской гостье.

— Поговорим?

«Панцырь» неслышно защелкнулся на второй ряд кнопок и пуговиц. Татьяна напряглась.

— Поговорим…

Салова испытующе поглядела в невинные глаза подружки. Дескать, стоит ли с тобой откровенничать, не растрезвонишь ли доверенные тебе секреты по городку?

По опыту общения с женщинами из разных слоев общества, начиная от примитивных проституток и кончая женами видных бизнесменов, старший лейтенант милиции усвоила штампованную истину: доверяться никому не стоит ибо это доверие может быть использовано только во вред.

Но что может сделать плохого гостья из столицы, не имеющая в Кокошино ни подруг ни даже знакомых? К тому же, она — такая наивная и глупая…

— Скажи, довелось ли тебе любить мужчину… по настоящему?

Где— то в области груди Тани зародился ехидный смех. Сдерживаемый «панцырем», он бился внутри, как бьется пойманный и посаженный в клетку зверек. Что за новый способ любви -по настоящему? И вообще, что означает «любить»?

— Не понимаю, — предельно расширила глаза москвичка.

Стелла, окончательно уверившись в наивности и простоте гостьи, потеряла остаток подозрительности. Дело даже не в Тане — Саловой была необходима слушательница, внимательная и покорная, которая удивлялась бы и соглашалась, всплескивала руками и закатывала глаза.

— Я имею в виду не… технику секса, хотя и это имеет немалое значение. Приходилось ли тебе так полюбить мужчину, чтобы забыть о родителях и детях, о работе и доме, вообще обо всем? Даже о самой себе…

Салова раскраснелась, гордая шея покрылась красными пятнами, в глазах заискрились первые слезинки.

— Не знаю… Может быть, и приходилось…

Собеседница негодующе вскинула голову.

— Врешь ты все, милая! Если бы довелось — такое не забывается… Я, к примеру… Впрочем, мои переживания никого не интересуют…

Женщина спохватилась и умолкла.

Вот и весь разговор. Стелла едва не излила распирающее её чувство обиды на исчезнувшего Васина, Татьяна уверилась в неясных ранее подозрениях.

Именно в тот вечер она и написала второе письмо Андрею. Если первое было переполненно признаниями в любви и подстрочными мольбами поскорей приехать, то это содержало смутные подозрения и догадки…

— Что у тебя нового по Ковригиной?

В голосе Ступина — плохо спрятанное торжество. Дескать, что может быть нового у бездаря, подставившего свою спину под бандитские пули? Вот у него, действительно, имеется нечто новое, которое приведет их к похищенному генералу. Обязательно приведет!

Панкратов пропустил горделивые нотки напарника мимо ушей. Отвечать тем же — перестать себя уважать, скатиться до ступинского уровня. Медленно, отделяя слово от слова, рассказал о беседе с пенсионерами, о слежке, организованной бандюгами, об уличной перестрелке и, в завершении, о встрече с родителями Ковригиной.

— И ты решил, что Ковригина — пуделевский агент? Только из-за того, что не берет деньги у родителей, а сама им подкидывает? Даешь, сыскарь!

— Но это единственная зацепка, — слабо сопротивлялся Андрей, сознавая смехотворность своих доводов.

— А кто тебе сказал, что Ковригина живет на деньги, получаемые от Пуделя? Может быть, она приторговывает собой?… Ты видел ее?

— Нет, не пришлось. Рассчитывал встретиться после проработки родителей…

— Поэтому так мыслишь, что не видел. Это не женщина — симфония. Идет — все играет: ножки, грудь, губки, задок. Не баба — симфонический оркестр. Мужики от одного её вида балдеют… Да ей заработать, что нам с тобой пописать.

Глаза у Ступина замаслились, будто туда не просто закапали — налили грамм по сто растительного масла, губы искривила похотливая улыбочка.

— Мне кажется, что Стеллочка имеет женскую слабинку по части мужиков: отказать не может… Кстати, жену Семки Салова тоже звать Стеллой. Такая же игривая и спелая бабенка. Не удивлюсь, если она отращивает на лбу супруга ветвистые рожки… Но сейчас — о другом…

— О Ковригиной, — напомнил Панкратов.

— Нет проблем, — отмахнулся Ступин. — Подкину идейку тому же генералу Сергееву — раскрутит, как надо. Наша с тобой задача, считай, выполнена на пять с плюсом. Трудности — в другом. Получил письмо от Семки… Пересказывать не хочу — сам прочитаешь.

Панкратов читал многостраничное послание майора Салова сначала равнодушно. Что интересного можно ожидать от начальника райотдела милиции, зацикленного на пьянках приискателей и охотников? Но факты, изложенные в письме, оказались на редкость интересными и убедительными. Если верить им — нащупана база преступников, похитивших Иванчишина.

Мало этого, местному охотнику… как его звать?… ах, да, Павлу Корневу даже удалось присутствовать при испытании пээррушки. Подслушал-таки хитрован название места куда запущена была ракетка, узнал расстояние.

А если соединить письмо майора с последним письмом Тани, возникают некоторые многообещающие соображения.

Похоже, Стелла Салова не просто разбитная молодка, любящая общение с мужиками. Заранее знала о взрыве в райотделе, хитро вывела из здания мужа, удержала дома сына…

Неужели — ещё один пуделевский агент? Сколько же их у разворотливого бандитского бизнемсмена?

Ступин так же внимательно несколько раз прочитал длинное послание Тани. Озабоченно хмыкнул. Кажется, возможная причастность жены его друга к бандитским шашням не вызвала у отставного майора особого восторга.

— Думаю, придется срочно лететь в Сибирь… Только не мне — возможно, следующий акт нетеатральной постановки произойдет именно в Москве…

— Откуда такая уверенность?

— Неужели обладание ракеткой преступникам понадобилось для охоты на медведей? — вопросом на вопрос ответил Ступин. — То-то и оно, — назидательно прокомментировал он молчание Панкратова. — Лети ты. Первое — займешься связями Стеллочки. И любовными — тоже. Второе — свидешься с женой.

— Плюс — розыском похищенного генерала.

— Если поразмыслить, Иванчишина нет уже ни в Сибири, ни, возможно, на этом свете. Пудель выудил у Геннадия Петровича секрет пээррушки, к чему таскать за собой лишний груз? Закопать в буреломе — минутное дело.

Панкратов ощущал необычную раздвоенность, никогда раньше он не колебался, а сейчас даже сердце закололо. С одной стороны, оставлять товарища в одиночестве перед решающими событиями — стыдно и недостойно. С другой — перспектива встречи с женой кружила голову.

— Надо подумать, взвесить…

Ступин ехидно ухмыльнулся.

— Думай, Андрюха, думай, сыскарик…

— Если даже соглашусь — на какие шиши лететь? — неожиданно озлобился Панкратов. — Билет плюс пить-кушать — кусков десять, не меньше… Где взять?

— Об этом твой верный друг уже подумал, — торжественно провозгласил Ступин. — Мало того, обговорил с генералом Сергеевым… Имеется у нас некий засекреченный фонд: оплата услуг «стукачей». По этому самому фонду мы тебя и протащим… Согласен?

— Подумаю, — упрямо повторил Андрей. — Завтра скажу…

Завтра — не получилось.

Часов в десять вечера зазвонил телефон. Как было заранее условлено, трубку снял Митяй.

— Квартира слушает.

Чья квартира, кто отвечает — ни звука.

В трубке — бесцветный старческий голос.

— Мне нужен Панкратов Андрей Федорович.

— Кто его просит?

— Назовусь только ему.

Митяй растерянно поглядел на Панкратова. Как поступить? Прикрыв мембрану ладонью, передал Андрею требование звонившего. Тот взял трубку. Одновременно многозначительно кивнул на аппаратуру подслушивания, установленную по настоянию Негодина. На всякий случай.

— Слушаю. Панкратов.

— Добрый вечер, Андрей Федорович. Беспокоит незнакомый Вам человек. Зовите меня Георгий Петрович. Так удобней. Фамилие — потом. Нам нужно встретиться…

Вот так! Встретиться — не больше и не меньше. Кавалер приглашает даму. Интересно, куда и по какой надобности?

Митяй на цыпочках вышел из комнаты. Сейчас по рации «насторожит» соответствующую службу7 Выяснят, откуда звонит старик и несколько машин с оперативниками ринутся на поиски.

— Цель предлагаемой встречи?

— Чисто деловая. Я представляю крупную зарубежную фирму, нам нужен такой человек, как вы. Подробности — потом.

Вполне возможно, что опасения Андрея — следствие долгой работы в угрозыске. Зациклился на ловле преступников — вот и видит в любом человеке замаскированного преступника, в каждом слове — подвох.

— … понимаю, время в России нынче особое, приходится всего опасаться. Поэтому не обижусь, если вы придете на встречу в сопровождении своих телохранителей. Мало того, лично я сделаю то же самое…

Нечто похожее на криминальную стрелку… А почему бы и не пойти? Что, кроме времени, он потеряет? Вдруг предложение старика заинтересует его? Мало ли отставных офицеров милиции и Службы безопасности работает в коммерческих структурах? Зарплата — регулярно, обязанности знакомы. Привезет в Москву Таню, со временем купит небольщую дачку, разведет разные сливы-яблони…

Андрей до того размечтался, что потерял нить разгововора и Георгию Петровичу пришлось повторяться.

— Если вы не возражаете, позавтракаем завтра вместе.

Сделав конкретное предложение, телефонный собеседник вежливо помолчал, выжидая, когда сыщик отреагирует.

— Времени у меня маловато, — «огорченно» вздохнул Андрей. Нужно максимально протянуть время, давая возможность оперативникам добраться до будки телефона-автомата. — Дела закабалили — не продохнуть. Будто я вовсе и не на пенсии…

— Русские вообще странный народ. Если пить — литрами, работать — сутками… Может быть, поэтому мы стараемся набирать сотрудников не из числа соотечественников… Итак, мы с вами договорились: завтра в десять утра встречаемся в ресторанчике на Большой Варенихе. Там он единственный, не ошибетесь. Столик закажу сам… Прошу только: не опаздывайте — у меня тоже каждая минута на счету.

— Не опоздаю…

В трубке — частые гудки, напоминающие загадочное многоточие.

Митяй снял наушники, поднес к лицу рацию. Выслушал.

— Звонили из офиса солидной зарубежной фирмы. Похоже — никакого криминала… Пойдем?

Именно,»пойдем», а не «пойдешь». Ребята отвечают за безопасность отставного сыщика и ни за что не отпустят его из-под своего контроля.

— Пойдем, — улыбчиво согласился Панкратов. — Послушаем, что предложит нам щедрый зарубежный дядюшка…

И все же к Андрею возвратилась на время утраченная подозрительность. Он состыковал, казалось бы, не стыкуемые события. Настырная слежка, прослушиввание телефонных разговоров, иммитация покушения. И в заключении — беседа с зарубежным бизнесменом.

Не звенья ли это одной цепи?

Сначала показали, что грозит ослушнику, потом — что он получит, если станет хорошо себя вести. Классические «кнут и пряник».

Но не исключается и другой вариант. Прослышал некий финансовый воротила: ушел на пенсию подраненный асс русского уголовного розыска. Почему не прибрать его к рукам? Калеченный инвалид? Ну и что из этого — мы его не заставим тяжести ворочать или охранять, нам нужны не мускулы — голова.

Допоздна Панкратов ковырялся в наспех набросанных версиях, выискивая в каждой из них некие «зернышки», которые помогут ему при предстоящем нелегком разговоре.

На кухне Митяй обсуждал по рации со своим начальством детали «завтрака», возможные его повороты и осложнения. Негодин советов не подавал, рецептов не подписывал — он был обеспокоен не меньше Митяя.

Если Андрей и Митяй часа в три ночи все же уснули, то Костя ни на минуту не сомкнул глаз. К девяти утра все было готово. Ресторанчик плотно блокировали непроспавшиеся «бомжи», похмеляющиеся «алкащи», влюбленные «парочки». Среди припаркованных машин — две милицейских.

Вместе с Панкратовым «завтракать» пойдут только Митяй и Юрка. Негодин с двумя оперативниками — резерв! — устроились на втором этаже дома напротив ресторанчика…

Гаревич засвечивался в считанных случаях, в основном предпочитал находиться в суфлерской будке либо — за кулисами. На этот раз решился. По его мнению, Панкратов — главный источник информации о местонахождении Иванчишина. Если это так, завербовать сыщика — получить доступ к месту заключения похищенного ученого.

Панкратов знает многое, но далеко не все. Не зря же он мечется в поисках кончика путеводной ниточки: отыскал Натальину, вышел на Коврова, теперь подобрался к Ковригиной.

Ну, и пусть себе мечется. У сыщика побольше возможностей, наверняка, весь громоздкий и отлаженный аппарат угрозыска работает на него. Завербовать Панкратова — сделать так, чтобы этот аппарат заработал на резидента спецслужбы. Учитывая связку Панкратов-Ступин, на Гаревича заработает и контрразведка…

Вот это будет фокус! Самый хитрый и самый смешной из всех «фокусов», изобретенных Степаном Витальевичем. Боб получит такую занозину, что долго не опомнится… Да и не он один — в Управлении у разворотливого разведчика скопилось немало завистников…

Выйдя из престижного, черного «мерседеса», Гаревич с затаенной в уголках губ усмешкой оглядел «бомжей» и «алкашей». Сожалеюще вздохнул. До чего же измельчали российские спецслужбы, до чего же грубо и непрофессионально работают.

Вот у этого небритого мужика прямо-таки на лбу написано, кто он на самом деле… А у скрипача с выставленным открытым дипломатом впору спросить, в каком он звании?… Облизывающая друг друга парочка косится на прохожих…

Нищета во всем, даже в слежке…

Хозяин ресторанчика, вислоусый, кучерявый, с восточным разрезом глаз, встретил многообещающего клиента возле входа.

— Милости прощу, господин… Мне уже звонили — столик готов. Пожалуйста, пройдите в эту комнату… Здесь вам будет удобно…

Гаревич на мгновение прикрыл глаза безресничными веками. По его убеждению, это было достаточным приветствием для хозяина обычной забегаловки, спрятанной под гордым названием «ресторан».

А вот стол не соответствует облику забегаловки. Владелец расстарался, выставил все самое дорогое и вкусное. Вина, по его заверению, доставлены прямо из Франции, рыба — из Голландии, фрукты — из садов Болгарии. Полный интеренационал.

Когда в сопровождении Митяя и Юрки в общий зал вошел Панкратов, хозяин подкатился к нему, сияя белозубой улыбкой и ярким галстуком. И от одного, и от другого рябило в глазах и нарастало раздражение.

— Господин Панкратов?

— Предположим… Меня должны ожидать…

— Да, да, ожидают, — замурлыкал хозяин сытым котом, который непрочь получить добавку сметаны. — Пройдите, пожалуйста, вот в этот кабинет…

Митяй и Юрка остались в общем зале. Особенно беспокоиться нет причин: все входы и выходы блокированы, повсюду — люди Негодина.

При виде приглашенного Гаревич не встал и не протянул для приветствия обе руки. Ограничился традиционным движением век и скупой улыбкой.

— Присаживайтесь. Что предпочитаете: французское шампанское, немецкий шнапс или американское виски?

Голос бесцветен, без малейшего намека на какие либо эмоции. Будто, собираясь на встречу с нужным человеком, «бизнесмен» старательно убрал их с помощью обесцвечивающей жидкости.

Еще в разведшколе молодого курсанта упрекали в излишней сухости. Разведчик — тот же артист, он обязан уметь перевоплощаться, владеть своей внешностью. Иначе — неизбежный провал.

Идиоты! У Гаревича — ни одного провала! Если не считать похищения генерала-ученого.

— По утрам не пью.

С нарочитой бесцеремонностью Андрей раскинулся в полукресле, вопросительно вздернул брови. Дескать, зачем приглашали? Он тоже играл свою роль — этакого мужлана, лишенного элементарной культуры поведения, глупого до простоты, простоватого до глупости.

— Кажется, вы — деловой человек, — то ли с осуждениеми, то ли с одобрением проскрипел резидент. — Это меня устраивает — помогает экономить время.

Андрей рассмеялся. Беззаботный смех — ещё одна черточка разыгрываемой мужицкой простоты.

— Сейчас все мы — деловые… Поэтому прошу перейти к делу… У меня на утро запланировано несколько визитов.

— Не надо только играть, Андрей Федорович. Не получится. Вы ведь — пенсионер, инвалид, никаких деловых встреч не может быть. Давайте поговорим серьезно.

Строгий учитель приструнил расшалившегося пацаненка! Обидеться? Пожалуй, не стоит — обида может быть расценена признанием первого поражения.

— Почему вы считаете, что я «играю»? И у пенсионера могут быть деловые встречи. Скажем, посещение того же райсобеса, поликлиники, или — сбербанка… Так что же вы хотите мне предложить? Надеюсь, не должность вахтера? Впрочем, сейчас все оценивается не по престижности, а по деньгам. Как говорится, согласен на заячью должность, но со слоновьим окладом.

Безресничные веки приподнялись, из-под них — заинтересованные искорки. Кажется, легкий намек на жадность достиг цели.

— Вахтеров в нашей фирме хватает. Мне поручено предложить нечто большее. Нужен человек, способный возглавить охрану коммерческих секретов. Практик и теоретик в одном лице. Бывший ас угрозыска нам подходит.

Пришлось наклонить голову и под столом по-гусарски прищелкнуть каблуками, вооруженными воображаемыми шпорами.

— Мы предлагаем вам сто тысяч…

Всего-то? Называется, облагодетельствовал.

— Вы меня неправильно поняли, — веки опустились, будто занавес в театре. — Сто тысяч в год, но не рублями — долларами.

Андрей мастерски изобразил волнение.

— Предположим, я согласился… Когда приступить к работе?

— Немедленно. Ситуация вокруг нашей фирмы накалилась. Чувствуется отсутствие грамотного и опытного человека. Промедление может принести значительные убытки…

Вот это уже нечто конкретное, подумал Панкратов, значит, кому-то позарез необходимо вырвать из связки сыщиков одно, по их мнению, важное звено. И сделать это как можно быстрей. Вывод — приближаются неординарные события.

— К сожалению, немедленно не получится, — огорченно вздохнул он. — Мне предстоит поездка в Сибирь. За женой. Она там отдыхает у родственников.

— Мы понимаем ваше положение, — минутное, не больше, раздумье завершилось неожиданным решением. — Сделаем так: контракт подпишем, начиная с сегодняшнего дня. Естественно, выплатим аванс в размере месячного оклада. Взамен вы навестите в Красноярске филиал нашей фирмы…

Прокол, да ещё какой! О Красноярске ничего не говорилось. Кажется, Гаревич тоже понял свою оплошность: из-под синеватых век блеснули досадливые огоньки.

Панкратов почти искренне обрадовался.

— Какое совпадение! Красноярск мне по пути… Конечно, загляну в филиал и сделаю все, что мне поручат…

— Куда именно вы едете? Где живут родственники вашей супруги?

Вопросы — в лоб. Короткие и прицельные.

— К северу от Красноярска. Неприметный городишка, не помеченный на карте. Некая помесь деревни и поселка городского типа под идиотским именем Застругайловка.

Ищи, хитроумный недоумок, води носом по карте, все равно не отыщешь. По одном причине — не существует Застругайловки в природе, придумана она только-что.

Организованная после ресторанного завтрака слежка не дала ничего нового — старичок, не скрываясь, подъехал к одному из посольств. На всякий случай, оперативники максимально вежливо, проверили документы. Третий секретарь посольства…

Обстановка для сыщиков складывается наилучшим способом. В том числе и в смысле финансов…

Глава 16

События постепенно набирают обороты, выстраиваются в точном соответствии с задуманным. Предчувствие удачи горячит Васина не хуже выпитых стопок водки.

Кажется, упрямый генерал-изобретатель окончательно созрел. Пудель то и дело ловит на себе его ожидающие взгляды. Ну, чего же ты медлишь, почему не спрашиваешь о секретах моей чудо-ракетки? Я уже готов ответить на все твои вопросы. Только подтолкни — все выдам.

Действительно, наступило время «подтолкнуть».

Однажды, вечером, сидя над лурацким детективом, в котором события разворачиваются настолько глупо и наивно, что даже ребенку понятен исход так называемого расследования, Васин приступил к разматыванию запутанного клубка. Осторожно, не форсируя, боясь спугнуть слишком уж опасливого генералишку.

— Вот читаю и думаю: какой идиот поверит в закрученную историю с неопознанным трупом? На кого рассчитанно дерьмовое чтиво?

— О чем речь? — насторожился Иванчишин.

Пудель пренебрежительно отбросил недочитанную книжицу, потянулся. Дела-делишки замордоввали, некогда подумать о приятном… Разве позвонить Стелле и снова помять ей аппетитные бедрышки?… Нет, рановато, сейчас не до сексуальных упражнений, главное — пээррушка. Сейчас — генеральское изобретение для Пуделя важней десятков стелл и марий.

— Да вот вам — ситуация. Нашли в кабинете мертвого банкира с простреленной башкой. Дверь — на замке, окна закрыты, горит настольная лампа. Кто убил — загадка… На подозрении все: жена, дочь, сын, прислуга. Копается сыскарь в их внутренностях и кроме запаха — ничего… Впору подумать о вашей ракетке…

Легкий, почти неощутимый толчок сработал.Да и как не сработать, когда изобретатель не только ожидает, но и жаждет его. Ишь, как разгорячился, забегал по комнате.

— Ракетка — не пуля, голову не прострелит. Разорвать в клочья — пожалуйста. Главное в пээррушке не убойная сила, а прицел. Именно, в нем — важность моего изобретения.

— Неужели прицел? — «удивился» собеседник. — Что может быть особенного в прицеле? Рамка, мушка, — продолжал разогревать изобретателя Пудель. — Гляди и нажимай крючок либо кнопку…

Иванчишин пошел на провокацию, будто глупый ишак за подвешенной перед мордой морковью. Брызгая слюной, положил на стол пусковую трубу, нажал клавишу у основания. Загорелся небольшой экранчик с рядом крохотных кнопок и рычажков.

— Смотри, неуч, на «рамку-мушку», — разгневанно шипел он. — Это тебе — компьютерное чудо, это — современное оружие. Наступит время, когда пушки и автоматы сдадут в музеи, лазеры — под стекло демонстрационных стендов. Глядите, мол, туристы и любопытствующие, чем ваши предки сражались друг с другом… Чем то вроде дубинок неандертальцев, луков и стрел, сабель и мечей…

Ловкие пальцы ощупывали клавиатуру. На столе появилась тетрадь с вклеенными и вписанными в неё таблицами и расчетами.

— Куда прикажешь послать?

— Это мы уже проходили, господин генерал… Хочу послать сам…

— Нет ничего проще, — неожиданно согласился ученый. — Гляди и слушай.

Действительно, просто… чужими руками и мозгами! Расстояние, угол наклона пускового устройства, точный «адрес». Пальцы генерала бегают по кнопкам и рычажкам, он говорит и говорит, не переставая.

— Понял? Попробуй сам,

— Честно говоря, ни хрена не понял. Пожалуйста, обьясните подоходчивей.

Через час до Васина кое-что стало доходить. Попробовал совместить цифры таблиц с показаниями клавиатуры — получилось.

— Теперь можно перейти к полевым испытаниям, — удовлетворенно буркнул «преподаватель». — Не зря говорят, что даже зайца можно научить зажигать спички. Ты, дорогой бандюга, недалеко ушел от него по интеллекту.

Пудель не обиделся на едкое сравнение — он просто не услышал его. Сердце радостно било в набат, пальцы рук подрагивали. Наконец-то он приблизился вплотную к главной цели. Еще рывок, ещё одно усилие и уголовный авторитет превратится в преуспевающего бизнесмена, обладателя солидных счетов в самых престижных зарубежных банках.

Вышли на поляну, окруженную заснеженными деревьями. Уже запахло весной. Вот-вот побегут ручейки, подтает снежный покров, распрямятся согнутые под тяжестью снежных шапок ветви кедров, осин и берез. Воздух потеплеет, небо очистится от туч.

Тогда Пудель отправится для проведения решающих испытаний. Ближе к Москве.

— Куда прицелимся?

— Сейчас сообщу шестеркам — пусть проверят.

Заработала рация. Радист, молодой парнишка в задорно сдвинутом на затылок треухе, бодро забормотал в микрофон. Получив ответ, выбежал на полянку и звонко прокричвал: все в порядке, можно пущать!

Первую ракетку Пудель решил послать на подворье дяди Семена. Там уже неделю ожидают сигнала два боевика.

Труба нацелилась в облачное небо. Непривычные к подобным операциям пальцы нажимали не те клавиши. Васин явно волновался.

— Спокойно, спокойно. Все делаешь правильно, — подбадривает ученика генерал. — Введи расстояние, поставь координаты… Так, молодец… Выровняй трубу согласно заданного угла… Все. Пуск!

Ракета в небе. Через несколько долгих минут пришло подтверждение: цель накрыта.

Что только не вытворял обрадованный до сумасшествия Пудель! Плясал, смешно подбрасывая ноги, валялся в окружающих поляну сугробах, пел, орал. Иванчишин недоуменно глядел на ученика. К нему возвратились прежние опасения. Бандиты выдавили необходимые им секреты — теперь генерал для них излишняя тяжесть, избавиться от него — просто необходимо.

Значит, нужно принимать самые срочные меры. Какие именно — давно продумано и отрепетировано.

— Зря ты так радуешься.

От неожиданности Васин застыл на месте с разведенными руками и поднятой правой ногой. Потом резко повернулся к Иванчишину.

— Что ты сказал, падло? Сбрендил, сявка?

Впервые за многомесячное пребывания вместе Пудель прибегнул не просто к жаргону, но к самой мерзкой и оскорбительной его форме. Одно это доказывает, что генерал не имеет прежней ценности, что в ближайшем будущем с ним расправятся.

Казалось бы, любой другой человек, тем более, интеллигент, должен испугаться. Ибо для такого, как Пудель, расстояние от угрозы до выстрела в упор — секундное дело. Произошло все наоборот, вместо испуга, Иванчишина охватил гнев.

— Спрашиваешь, почему рано радоваться, недоумок? — заорал он. — Да потому, что пээррушка в настоящем своем виде ничего не стоит! Пока будешь рассчитывать да нажимать на кнопки, мишень окажется в другом месте… Дошло, тупоголовый баран, или другими словами прикажешь пояснить? Пошлешь «привет» конкуренту, попадешь в его жену, нацелишься в автобус, взорвешь трамвай…

Пудель пришел в себя. Потоптался на месте, будто пробуя устойчивость утоптанного снега, извинительно заулыбался.

— Простите, Геннадий Петрович, погорячился… Да и как остаться спокойным, когда сбылась давнишняя мечта… Что же нам делать?

Вопрос переполнен подхалимажем, так и сочится униженной просьбой о помощи. Мечты о богатстве, счетах в зарубежных банках, шикарных лимузинах и любовницах, роскошных виллах на берегу Неаполитанского залива — все это повисло на тонком волоске, конец которого — в руках вздорного старика, по недоразумению носящего генеральские погоны.

— Дорабатывать, — сердито буркнул тоже успокоившийся генерал. — Дотягивать.

— И сколько понадобится времени для «дотягиваний»?

Ученый пожал плечами.

— Может быть пара недель, а может быть и год. Как получится. Ракетка должна унюхать цель, преследовать её до заранее назначенного места. Обычным компьютерным прицелом не обойтись, необходимо, примитивно выражаясь, некое биокомпьютерное устройство…

Иванчишин уже сам верил своим доводам, жонглировал ими, как фокусник на арене цирка. Поверит или не поверит ему похититель — не самое главное. Основное — сделать пээррушку неотвратимой, превратить её из средства запугивания и шантажа в действительное оружие. От которого не спрятаться, не укрыться.

Он уже видел путь, по которому двинется к намеченной цели, в мозгу зажигались и гасли сложнейшие схемы, рекламными проблесками бежали многоцифровые формулы, вперемежку с непонятными для непосвященного стрелками и буквенными символами…

— И что понадобится для этого?

Пудель преданно смотрел в лицо генерала. Скажет тот: переместить в тайгу мою московскую лабораторию, нисколько не удивится, примется изобретать способы фантастического перемещения.

— Прежде всего, перебраться поближе к институту — недельные ожидания результатов рассчетов меня не устраивают. Второе — систематическое общение с помощниками. В первую очередь, с Ковровым и Ковригиной. Они занимались аналогичной проблемой… Пока все.

Ничего себе — «пока»! Пуделю хватает с избытком и только-что поставленных задач. Размечтавшийся дед фактически требует создания под самым носом московского угрозыска и ФСБ филиала институтской лаборатории. Это все равно, что сунуться без маски в улей со злющими пчелами.

Но не возражать же создателю желанного оружия?

— Все обеспечу! — заверил Пудель. — В тайге, на самом деле, неудобно. Ближе к весне переберемся в Подмосковье… А сейчас, дорогой Геннадий Петрович, вы заслужили отдых. Поедем к дяде Семену — ему завтра пятьдесят стукнет — развлечемся…

Юбиляр, несмотря на то, что застолье ещё не началось, уже в изрядном подпитии, ходил по улицам поселка. А чего ему, спрашивается, стесняться, если все жители так или иначе связаны с ним родственными узами?

Так уж получилось — на одной стороне улицы живет дед, рядом с ним построились восемь сыновей, по другую сторону обосновались внуки, проулки освоили племянники и двоюродные братья и сестры. По окраинным улочкам теснятся более дальние родственники. Одна только изба Семена — поодаль, стоит особняком возле ручья.

Весь поселок, как принято выражаться, — одна семья, сплоченная, крепкая. Поддерживают друг друга, как врытые в землю столбы-вековухи. Непробиваемый забор, о который расшибет лоб любой супротивник.

Кого опасаться? Милиции? Два её представителя женаты на сестрах дяди Семена. Прокуратуры? Она в поселке не «прописана», находится в районном центре, к тому же прокурор женат на племяннице…

Вот и разгуливает нынешний хозяин жизни по родным подворьям, потребляет подносимые щкалики, обнимается с родичами. Поджидает главных гостей.

Когда из-за сопки показались розвальни, запряженные двумя пегими лошадками, дядя Семен подтянулся, помотал лохматой головой, изгоняя из неё лишние градусы, и остановился у околицы. Утвердил ноги в валенках на снежном насте, подбоченился, изобразил на бородатом лице приветливую улыбку.

Розвальни остановились метрах в десяти от юбиляра.

— Здорово, дядя Семен! — провозгласил Пудель, поддерживая под локоть хмурого Иванчишина. — Еще одного гостя привез — жалуй Геннадия Петровича.

Семен согласно мигнул. Дескать, обязательно буду жаловать, все для этого готово: соления-мочения, грибки ядренные, козлятина-медвежатина, и, главное, крепчайший самогон. Выразить все это словами не решился — язык одеревянел, не слушается.

Пудель давно был в поселке своим. Может быть, даже родней сыновей и племянников. И не только потому, что выручил Семена — вызволил его из когтей раз»яренного мишки. Практически добрая половина населения поселка живет за счет щедрого криминального бизнесмена. Ибо за оказываемые ему и его шестеркам услуги и за молчание Пудель платит, не раздумывая и не скупясь.

Вот и превратился мирный таежный поселок в надежную базу пуделевских боевиков. Молчали охотники, рыскала за дальними сопками в поисках преступников милиция, глядела в противоположную сторону бдительная прокуратура.

— Почему такой хмурый, дядя Семен? О годах тоскуешь? Так пятьдесят для мужика не возраст…

— Беда приключилась, Петро, агромадная беда…

Этого ещё не хватает! У Пуделя похолодели руки, загрохотало сердце.

— Что произошло?

— Дарья забрюхатела… Уж не ты ли испробовал свежатинку?

Мужик согнал с лица улыбку, насторожил седеющие лохматые брови. Не сдобровать парню, который обесчестил его дочку!

У Васина отлегло. Ну, подобная «агромадная» беда его не касается… Наверняка забрался под девичий подол Завирюха! Оглушил девку трепотней, забил ей голову дурацкими идейками и под шумок оседлал.

Ну, дерьмо вонючее, попадешься под горячую руку — вырежу «круглые», подумал Пудель. Не то, чтобы был охранителем высокой нравственности — просто берег доверительные отношения с таежниками, не хотел терять удобную перевалочную базу.

— Зря грешишь, Сема, — обнял он охотника за узкие плечи. — Ни я, ни мои парни не причастны, ищи охальника в соседнем поселке или в районном центре.

— Найду, — хмуро пообещал Семен. — Не покроет Дарьин позор — в землю вобью по плечи!

И вобьет же, не пожалеет!

Застолье прошло на славу. Подвыпмв, бабы затянули песняки, пустились в пляс. Трясли мощными грудями четыре дочки юбиляра, даже брюхатая Дарья не удержалась и так отплясывала, что жалобно гудели толстенные половицы да позвякивала на столах посуда. А уж о хозяйке и говорить не стоит. Будто сбросила с покатых плеч десяток годков, вспомнила девичьи времена и показала дочкам, как отплясывали в дни её молодости.

— Глядите, Геннадий Петрович, — возбужденно шептал на ухо генераду Пудель, не сводя горящих глаз с матери и её дочек. — Сейчас груди оторвутся и примутся отплясывать отдельно… А задки-то, какие задки…

Иванчишину было не до восторгов захмелевшего босса. Он все ещё не мог отрешиться от боязни возможной расправы. Не пора ли потихоньку выбраться из избы юбиляра, оседлать первую попавшуюся лошадь и удариться в бега?

Будь Геннадий Петрович помоложе — так и поступил бы. Мужики вот-вот завалятся под столы, Пудель держится из последних сил, бабы — не преграда. Но где взять силы для того, чтобы пуститься в путь неведомо куда? В какой стороне — город с милицией и прокуратурой?

Генерал сидел за столом и терзался сомнениями.

Наконец, решился. Поднялся потихоньку, протиснулся между подглядывающими малолетками. Вышел во двор. Где-то поблизости привязаны кони… Сам оседлать не сможет, но вдруг повезет — оставили хотя бы одну оседланную.

Лучше замерзнуть в тайге, лучше пусть волки загрызут, чем жить в ожидании бадитской расправы.

Не получилось. Едва сделал несколько осторожных шагов к коновязи — из темноты навстречу шагнул боевик с автоматом. Один из двоих, сопровождающих Пуделя.

— Куда собрался, батя? Ежели — в нужник, то направо за углом… А лучше встань около забора — все дела…

Пришлось последовать доброму совету — опорожниться у забора. Вернулся к крылечку и остановился.

— Не хочется — в духоту? — посочувствовал боевик, намолчавшийся в одиночестве. — Я вот тоже люблю раздолье. Тайга дышит, звезды перемигиваются — балдеж да и только. Под крышей только с бабой хорошо, — размечтался он.

— Вот мне и захотелось зарыться в сено, которое — на санях, — подхватил «идею» Иванчишин. — Малость похрапеть под звездами…

— Не велено, — насторожился охранник, даже автомат передвинул поудобней. — Хозяин заругает… Постоять на крыльце — пожалста, а к розвальням — ни ногой!

На крыльцо вывалился пьяный Пудель. Его подпирала, обхватив обоими руками за талию, худющая баба с оплывшими вниз морщинистыми щеками. Такая же пьяная, как и её кавалер.

— Пойдем, милок, бай-баиньки, — уговаривала она Васина. — Сичас постелю исделаю, раздену…

— Пойдем, — икая, миролюбиво соглашался Пудель. — Пощупаю твои мощи, лярва, может на них ещё есть мясо, — увидел Иванчишина и остановился, покачиваясь. — А-а, генерал? Почему трезвый и не с бабой? Аграфена подыщет тебе молодку поспелей. Опрокинь стакашек и помни ей фуфеля. Поутру расскажешь, как у тебя это получилось… Найдешь генералу лярву или мне самому искать? — обратился он к Аграфене.

— Чего ж не найти? Марфута страдает без мужика — не откажется… Вот обихожу сичас тебя, добегу до её избы…

— Может, искать не нужно? Ты — баба ядренная, двоих обслужишь, не закачаешься…

Пьяно захохотал и подталкиваемый спутницей ушел в соседнюю избу…

Трусливая дрожь перестала сотрясать тело генерала. Даже выслушивая мерзкие речи Пуделя, он оставался холодным и насмешливым.

Возвращаться к столу не хотелось, лучше прогуляться, подышать чистым морозным воздухом.

Прогулка по обширному двору заняла полчаса, ещё минут пятнадцать генерал задумчиво постоял возле крыльца. Потом, осторожно ступая по скрипучему снегу, он подошел к тому месту, куда скрылся боевик. Парень сидел на бревне, утопив голову в меховой воротник куртки, обняв и прижав к груди автомат…

Спит! Первая удача, За которой обязательно должна последовать цепочка других.

Дай— то Бог!

Иванчишин постоял, привыкая к темноте. Потом пытливо огляделся.

А вот и второе везение!

Пегих лошадок не выпрягли, только повесили на морды мешки с ячменем. Они стояли, переминаясь с ноги на ногу, удовлетворенно хрумкали вкусные зерна, вздыхали.

Генерал обошел спящего охранника, взял под уздцы одну из лошадей, вывел розвальни на дорогу…

Всю ночь он торопился, то и дело подстегивая пегих, оглядываясь назад. Погони не было, все было превосходно. Постепенно успокоился. Опрокинутая над головой продырявленнная небесная чаша, холодный, процеженный сквозь кедровую зелень, воздух, умиротворяющее поскрипывание снега под полозьями саней…

Господи, как прекрасен окружающий мир, когда он очищен от зловония наживы, грязи садизма и предательства! Как хорошо, когда рядом нет злобного Пуделя и его шестерок, когда не видишь пьяных бородатых звериных морд, отмеченных похотью и злобой.

Предоставив лошадям двигаться без понукания и подхлестывания, Иванчишин опрокинулся на мягкое приятно пахнущее сено и размечтался. Перед мысленным взором проплывали сотрудники института, талантливые и бездари, симпатичные и нелюбимые, но все, без исключения, отмеченные одним: совместным трудом, научным азартом, творческой увлеченностью.

Взять хотя бы Стеллу Ковригину…

Незаметно для самого себя генерал уснул. Будто нырнул в глубокий колодец, наполненный до краев чистой, удивительно вкусной водой. Лошади медленно плелись по лесной дороге. Иногда упавший с дерева снежный ком нарущал торжественную тишину тайги…

Пробуждение было не таким приятным, вернее, совсем неприятным. Иванчишина разбудило звонкое ржание лошади, приглушенные голоса.

Рядом с розвальнями — ехидно улыбающийся Пудель. За его спиной — два боевика. В стороне оглаживает оседланного мерина дядя Семен.

— Не хорошо поступаете, Геннадий Петрович, не ожидал от вас такого баловства…

В дверь сначала поскреблись, потом — постучали. Видимо, потеряв терпение, забухали кулаками. Пудель оторвал голову от подушки, с трудом разлепил склеившиеся веки. Голова забита чем-то вязким, рыхлым, виски с трудом сдерживают удары взбунтовавшейся крови.

— Открой, лярва! — столкнул он разоспавшуюся бабу на холодный пол. — Не слышишь — стучат!

Голая женщина набросила на костлявые плечи шаль и поплелась открывать. Из-под шали выступали костистая спина, усохшие бедра, тощие соломинки ног.

С таким скелетом может спать только вдрызг пьяный мужик, с отвращением подумал Пудель. Разве мало сидело за столом пухлых молодок, не иначе черт понес его на костлявую старуху…

За дверью — боевик. Вид у парня — поникший, виноватый. Смотрит в сторону… Все понятно без пояснений.

— Бежал?

Боевик развел руками. Автомат сполз с плеча и ударился о пол. Негромкий стук отозвался в голове пушечным выстрелом. Васин болезненно поморщился.

— Сам не знаю, как получилось… Вроде, стояли рядом у крыльца и вдруг — нету…

Пудель торопливо одевался. Натянув, наконец, куртку, злобно оттолкнул сожительницу, засовывающую ему в карман завернутые в бумагу пирожки.

— Отстань, скелетина. Сейчас не до жратвы…

— Ночью, однако, нахваливал, — обиделась баба. — А сичас обзываешься.

Пудель не ответил, похоже, даже не услышал бабьих причитаний. Проходя мимо боевика, отвесил звонкую затрещину.

— Спать не надо было, падло, дерьмо вонючее… Лошадей! Буди Семена!

Не прошло и десяти минут, как четыре всадника мчались по зимней дороге… Скорей! Скорей!… Безжалостно нахлестывали коней, приподнимаясь в седлах, пытливо оглядывали распадки.

Догонят, обязатетельно должны догнать! Поутру в городишко идет автобус, по этой же дороге идет. Пересядет Иванчишин с розвальней — не возьмешь. С некоторых пор автобусы сопровождаются вооруженными ментами — не затевать же перестрелку.

— Не беспокойся, Артюха, достанем, — на скаку успокаивал Пуделя дядя Семен. — Он, вишь ты, — по тракту, а мы верхом пойдем, через вон ту сопку… Не трусь, паря, поспеем…

Успели!

Взлетели на вершину сопки и увидали: в распадок медленно втягиваются розвальни. На них — неподвижная фигура лежащего человека.

Не дай Бог, инфаркт генералишку хватил с перепугу, встревожился Пудель. Тогда — к черту в зубы все мечты о богатой, привольной житухе на берегу того же Неаполитанского залива.

Но и на этот раз вертлявая судьба не повернулась к Пуделю тощим задом. Наоборот, улыбнулась во весь зубастый рот. Генерал мирно похрапывал. Будто не на санях лежал, а в теплой спаленке на мягкой перинке.

— Не хорошо вы поступаете, Геннадий Петрович, — с укоризной повторил Васин. — Заставляете волноваться, переживать… Чем мы заслужили подобное отношение?… Обидно!

Иванчишин помалкивал. А что он мог ответить, чем обьяснить побег из гостеприимного дома дяди Семена?

— Ладно, — милостиво отпустил вину ученого Пудель. — На первый раз прощаем… Нагостевались досыта, пора домой, зарабатывать прощение, — намекнул он на не обходимость «замолить» грех побега.

Генерал безволько кивнул. Да, он осознает свою вину, да, согласен её отработать…

Дядя Семен увел верховых лошадок к знакомым кормущкам. Пудель и два боевика, потеснив Иванчишина, перебрались на розвальни…

Казалось бы, все тревоги — позади, не о чем волноваться, переживать. Но ощущение неведомой опасности не покидало Пуделя. Она, эта опасность, высверливала в мозгу кровоточащие дырки, напоминала о себе угрожающим хрустом лопнувшей под тяжестью снега ветки, черным силуэтом дерева, перечеркнувшего тусклое небо.

Все эти неосязаемые приметы мало беспокоили Васина — он искал действительные причины беспокойства. И они существовали!

Против обыкновения, он здорово «наследил». Началось это с таежного охотника, ускользнувшего от боевиков. Именно тот мужик навел ментов на древний скит, в котором, по слухам, сыскари отыскали маленькую, но колючую, зацепку.

Вторая причина — Стелла. Сказка об «экологе» недолго осталась сказкой, признание Пудуля — невероятная глупость. Либо ментовка побежит с повинной, либо сыскари, покопавшись в происшедших событиях, постараются выйти на след её любавника.

Дядя Семен и его поселковые родичи вполне могут оказаться следующей скрипучей ступенькой ментовского расследования. В тайге далеко слышно, брякнет какой-нибудь малец либо старец о «гостях» навещающих дядю Семена — обязательно долетит эта весть до настороженных ушей лягавых.

В Москве тоже не все гладко. Если верить Сидорчуку, скурвился верный Штырь, менты закручивают хитрые ходы вокруг Ковригиной и Коврова…

Не наступила ли пора расчиститься, обрубить хвосты? И сделать это немедленно, не откладывая. Только после «расчистки» можно вместе с генералом перебираться в Подмосковье. И — не раньше.

Пудель представлял себе, какой шум поднимется в верхах либеральной партии, когда станет известно о переезде в другое место. Они ждут, не дождутся не только денег, поставляемых боевиками Пуделя, но и, так называемой, «дестабилизации» предвыборной обстановки. С помощью чудо-ракетки. Опять же его руками…

Ничего, стерпят! Пошумят, почешут привыкшие к болтовне языки и успокоятся. Собственная безопасность намного важней возмущения политических бизнесменов.

Убирать Ковригину и Коврова нельзя — они нужны Иванчишину для работы по усовершенствованию пээррушки. Пока нужны. Что же касается попытавшегося удрать генерала, проблема решается значительно проще остальных. Усилить контроль, не отпускать ни на шаг. Вот и все…

По возвращению на базу Пудель принялся за «расчистку».

Первым жертвой стал Взяток — на него навела Васина любвеобильная Стеллочка. Пуск ракетки — не только карающий удар, но и тренировка.

Несколькими ударами ликвидированы избушки древнего старообрядческого скита. На всякий случай. Мало ли что могут отыскать сыскари при повторных осмотрах?

Засевшему в Подмосковьи Завирюхе отправлены новые, зашифрованные инструкции. Подобрать новую базу.

Расходовать дефицитную ракетку на настырного охотника — кажется, Корнева? — Пудель посчитал мотовством. С ним расправится один из боевиков. Тот самый, который упустил генерала. Любой проступок, каким бы мелким он не был, обязательно требует наказания — вот и пусть замочит болтуна-охотника.

А вот на Стелле Васин споткнулся.

Нет, он был далек от сентиментальных вывертов, слюнявых переживаний и веры в слиянии двух сердец. Предпочитал слияние тел. Просто старший лейтенант Кокошинской уголовки была слишком важной фигурой в разыгрываемой им игре, чтобы раньше времени убрать её с «доски».

Лучше рискнуть и отложить ликвидацию на несколько месяцев, распрощаться со Стеллочкой перед самым переездом под Москву. Встретиться на охотничьей заимке либо у дяди Семена, напоследок вволю полакомиться и — до встречи, милая, на том свете.

Исходя из таких же соображений, Пудель отложил расправу над дядей Семеном и его семьей. Кроме того, так или иначе, в «игре» замешан весь таежный поселок, ликвидировать который не просто неразумно, но и опасно. Придется при «расчистке» ограничиться семеновским подворьем.

Штыря расколет и пустит под молотки Завирюха…

Глава 17

Кавказец с интересом прослушал запись беседы Гаревича и Панкратова. Одобрительно посвистывал, поправлял тыльной стороной указательного пальца щеточки выхоленных усиков.

Молоток хозяин ресторанчика, все сделал, как ему было велено, считай, сполна отработал «рэкетирский» месячный взнос…Нет, пожалуй, двухмесячный. В аналогичных случаях Кавказец старался быть максимально справедливым и щедрым. Как правило, эта щедрость окупалась последующими услугами облагодетельствованного им человека.

Итак, хитроумный разведчик собирается пустить по следу сыскаря ищеек? Классно придумано, ничего не скажешь. С размахом. Предложение работать в зарубежной фирме — талантливая маскировка фактической вербовки.

С одной стороны — вербовка, с другой — слежка? Интересно, прикажет ли зарубежный босс Кавказцу выделить шестерок для «сопровождения» в Сибирь будущего начальника службы безопасности инофирмы или обойдется своими силами?

И в том и в другом случае Кавказец не собирается упускать своей выгоды. Ведь резидент так просто лично не вмешается в опасную ситуацию, видимо, овчинка стоит выделки.

На всякий случай, нужно подготовить парней. Конечно, не для передачи их Гаревичу.

После тщательного отбора, Кавказец остановился на двух студентах: Иване Кравцове, кликуха — Размазня, и Сергее Ванине, носящем кличку Химик. Оба парня не были «штатными» членами банды, изредка подрабатывали в качестве помощников рэкетиров или «вышибателей долгов». Поэтому их мало кто знал в лицо.

Что касается внешности и содержания — симпатичные молодые люди, толковые и грамотные, увлекающиеся современной музыкой, охотно вступающие в спор по любому поводу. Начиная от учения Фрейда и кончая гипотезами возникновения земной цивилизации.

Кавказец инструктировал парней не в офисе — на принадлежащей ему даче в тридцати километрах от МКАД. Разговор начался с определения размеров гонорара. Кавказец не скупился, Иван и Сергей не хамили, не пытались «выпотрошить» хозяина.

Задание определенно четко и предельно коротко. Парни должны «прилипнуть» к менту, и не отлипать до самого его возвращения в Москву. Причины столь неожиданно вспыхнувшей дружбы и повод для совместного путешествия — на усмотрение студентов. Никаких силовых методов, никакого насилия! Узнать, зачем мент летит в Сибирь, с кем он там встретится, о чем станет базарить — вся задача.

Размазню и Химика подобная расстановка акцентов вполне устроила. Тем более, что стоимость проезда и «командировочные» босс, естественно, взял на себя…

Разворотливый помощник Гаревича предложил несколько вариантов сопровождения Панкратова. Эти варианты были настолько продуманными и обоснованными, что выбрать из них наиболее интересный не просто трудно, но, пожалуй, даже невозможно.

Первый вариант — пустить по следу супружескую пару. Достоинство: правдоподобность, нераскрываемость, возможность создания этакой семейной обстановки. Учитывается, что Панкратов едет за женой… Недостаток: трудности маневрирования.

Второй вариант — попытаться сооблазнить сыщика женскими прелестями молоденькой манекенщицы. При удачном повороте событий — ненавязчивая слежка, откровения в постели. Недостаток: вероятная верность Панкратова жене, что может исключить все достоинства варианта. Впрочем, ни Гаревичу, ни его помощнику ещё не приходилось встречать мужчин, способных отказаться от любовных шалостей.

Третий вариант — подсунуть «ученого-археолога», который интересуется останками в Сибири древних цивилизаций. Следовательно, свободного в выборе маршрутов передвижений. Заинтересовать доверчивого сыщика перспективами поисков поселений древних охотников — добрая половина успеха. Психологи утверждают, что люди типа Панкратова — натуры азартные…

Престарелая женщина, разыскивающая исчезнувшего больного сына… Старик, решивший на исходе жизни навестить родные места… Следователь Генпрокуратуры…

Кого же выбрать?

Супружеская пара — тяжеловесно и слишком статично. Манекенщица — маловероятно. Скорей всего, Панкратов принадлежит к идиотским особям верных мужиков.

Острое жало фламастера медленно продвигалось по тексту, вычеркивая и подчеркивая, расставляя вопросительные и восклицательные знаки… И все же, наилучший вариант — манекенщица. Лишь бы она не была заурядной проституткой с примитивным мышлением и выпяченными, будто на показ, формами. Не подойдет манекенщица — помощник разыщет поэтессу. Отвергнет босс служительницу Пегаса — появится дикторша телевидения. Или — эстрадная певичка. Или — инженерша… Главное — красавица баба!

Когда помощник ввел в кабинет босса претендентку на роль сооблазнительницы, Гаревич обвел её цепким взглядом и про себя восторженно охнул. Он не считал себя знатоком женской красоты, мало того, никогда не интересовался слабым полом, общался с дамами либо по необходимости служебного плана, либо по физиологической нужде. В обоих случаях ограничивался минимальными контактами.

Сейчас его привела в восторг не красота, а слабость и невинность. Именно, то, что нужно. Полудетское личико, окаймленное белокурыми кудряшками, небольшая грудь и слаборазвитые бедра. Глаза — умные, проницательные. Тонкие пальчики взволнованно перебирают ремешок сумочки…

Шекспировская Офелия в российском исполнении!

Гаревич привычно прикрыл глаза прозрачными веками. Несколько минут помолчал. Снова открыл их.

— Где и кем работаешь, милая?

— Девушкой по вызову.

Голосок тонкий, соответствует худенькому невинному личику. Небольшая хрипотца — курит, наверно. Содержание ответа совершенно не соответствует форме.

— Значит, побывала под мужиками? — бесстыдно спросил резидент, будто осведомился о диагнозе неизлечимой болезни, которая ему давно известна.

— Да, — спокойно ответила проститутка, — побывала. А что?

— Нет, ничего. Просто мне сказали — манекенщица.

— Одно время пришлось поработать. Ушла. Мало платили. Здесь получаю больше. А работа? — она пренебрежительно повела плечиком. — Работа обычная, женская… Научилась, клиенты хвалят. Если желаете — проверьте.

Контакт налаживался. Гаревич все больше и больше подпадал под обаяние этого полуребенка, зарабатывающего себе на хлеб «обычным женским трудом».

— Знаешь, что должна сделать?

Ставшее уже привычным движение плечика. В переводе — а что я могу еще, кроме удовлетворения мужских потребностей?

— Не совсем то, о чем думаешь. Да, на первых порах соблазнишь одного парня, сделаешь так, чтобы ему понравилось. Сама понимаешь, что именно должно понравиться, — с досадой разведчик ощутил не свойственную ему стеснительность. Впору покраснеть и отвернуться. — Но не это главное. Ты должна стать его постоянной спутницей, знать не только то, что он говорит, но и то, что думает… Сможешь?

— Постараюсь…

За ширмой «постараюсь» — уверенность в своих силах. Так и проглядывает хвастливое — «сделаю».

— Все, что узнаешь, будешь передавать одному человеку… Тому, кто тебя привел.

Решение подставить талантливого помощника возникло неожиданно, без подготовки и обдумывания. Гаревич отлично понимал, что ему придется нелегко. Помощник ведает картотекой, в его руках практически все связи, руководство агентами, расчеты с ними. Но сейчас решается главный вопрос, от которого зависит, если не жизнь резидента, то его будущее. Всесильный Боб не только не спасет — подтолкнет в пропасть.

— Сколько уплатите за… работу? — прозвенел детский голосок.

— Не обижу.

Недоверчивое молчание показало — расплывчатая фраза хозяина манекеншу не устраивает, она ожидает нечто более весомое.

— Не считая «командировочных» и средств на безбедную жизнь рядом с объектом — две тысячи долларов. При успехе операции — солидная премия…

— Сколько? — настаивал слабый голосок.

— Тысяча…

— Аванс?

Проститутка, она и есть проститутка, если даже обладает святой невинностью и умными глазками, с досадой подумал Гаревич, доставая из пиджака, висящего на спинке кресла, объемистый бумажник из крокодиловой кожи.

— Как тебя звать? — осведомился он, подавая агентше деньги и пряча в ящик стола расписку. — Вообще-то, этот вопрос следует задавать в начале знакомства, да вот — не получилось,

— Ничего, — поощрительно улыбнулась девушка. — Бывает…Света. Кликуха — Давалка… Проверять не будете?

— Что проверять? — не понял Гаревич. — Паспорт?

В ответ — знакомое движение плечиком, на этот раз — презрительное. Девица выразительно расстегнула молнию на скромной, нормальной длины юбчонке, еще более выразительно оглядела домашний кабинет. Дескать, куда прикажете лечь?

— Проверять не буду, — рассерженно буркнул старик. Словно выругался. — Нашла поверяющего… Ты вот что, Света, клиент достается тебе занозистый, охомутать его не просто, по проституткам он не ходит. Поэтому брось свои блатные манеры… Видите ли, провериться вздумала!… Все инструкции — у моего помощника… Пошла вон, стерва!

Панкратов собирался в дорогу. По обыкновению — вдумчиво, серьезно. Будто не складывал вещи, а решал трудную задачу с десятком неизвестных. Терпеть не мог громоздкие чемоданы и баулы, предпочитал — дипломат плюс набитый по самое горлышко рюкзак. Поразмыслив, от рюкзака отказался. Небольшой чемоданчик — вполне достаточно для поездки. Бритва, пара белья, сменная верхняя рубашка, разная мелочь типа носовых платков, иголок с нитками, одеколона.

Все, готово!

Будто зафиксировав готовность Андрея к от»езду, захрипел телефонный аппарат. Звонил, конечно, Ступин.

— Готов, отставник? Помылся, побрился? Танька, небось, извертелась в ожидании муженька…

Ну, что за человек, отставной майор госбезопасности! Ни одного нормального слова, все — с иголками и занозами.

— Готов, — предельно сухо ответил Панкратов. — Ожидаю тебя для заключительной беседы.

— Обязательно, — протрубил Аркадий на манер горниста, зовущего седлать коней. — Только чуть позже. Запланированы кой-какие делишки. Освобожусь — приеду…

Отношения между двумя майорами явно склонялись к отметке «ясно». Былая неприязнь отступила, освободив место для доброжелательных встреч и деловых контактов.

Они были людьми разными и в то же время — похожими друга на друга. И эта похожесть, включающая в себя опытность криминалистов и некоторую житейскую наивность, силу в борьбе с противостоящей обоим преступностью и детскую беззащитность при столкновении с простейшими бытовыми проблемами, объединяла их покрепче родственных связей.

За несколько месяцев знакомства умелица-жизнь прошлась по их отношениям рубанком, зачистила шкуркой. Шероховатости остались — как же без них? — но они не мешали совместной работе.

Без этой работы, смертельно опасной и невероятно трудной, оба майора не мыслили жизни. Конечно, их толкнула на борьбу с бандой, похитившей генерала, не только профессиональное чувство сыщиков — немалую роль сыграла обида на поражение, стремление отыграться.

И это стремление тоже сблизило Андрея и Аркадия…

Приблизительно так же размышлял и Ступин. Но эти размышления, добрые, с оттенком насмешки, служили своеобразным фоном для других, более серьезных и значимых.

Отставного майора неожиданно вызвал к себе генерал Сергеев. Если бы Ступин числился в штате Управления — ничего необычного, предстоит доклад по делам возглавляемой майором группы. Но вызов «на ковер» отставника — о таком Ступин ещё не слышал.

Колокольчиков, который после нервного стресса на ниве борьбы с организованной преступностью снова занял привычное место в генеральском «предбаннике», сухо кивнул. И снова уткнулся в бумаги. Поведение старшего лейтенанта в какой-то степени отображает настроение его начальника… Ну, и ради Бога, Ступину бояться нечего: в звании не понизят, пенсии не лишат…

— Садись, отставник, разговор предстоит длинный.

Сергеев не сидел на привычном месте — нервно расхаживал по кабинету. Дойдет до стеллажа, на котором недавно празднично гордились яркими обложками томики Ленина, а сейчас черный провал ожидал сочинений нового вождя, брезгливо мазнет пальцем по полке и — назад, к столу.

Нервничает генерал. И причина этой редкой его нервозности легко увязывается с неожиданным вызовом отставного майора.

Наконец, Сергеев резко остановился. Вызывающе подбоченился, взбросил на лоб дымчатые очки.

— Зачем подкинул нам «дохлую кошку»? Думаешь, Управлению заниматься нечем — решил облагодетельствовать очередной версией? Подобно той, из-за которой один раз уже сидели в вонючем дерьме, а ты преобразился в отставника!

— Не понимаю…

— Понимать нечего! — раздраженно прикрикнул Сергеев. — Помог, называется, вывел на агента в институте. А этот самый агент слинял… Понял? Исчезла подставленная тобой Стеллочка! И не одна — прихватила Коврова. Чистенького, незапятнанного расклейщика афиш… Детективы вонючие, мать вашу… А я, старый осел, развесил уши, даже Колокольца презентовал…

Генерал выбрасывал фразы с такой скоростью, что за их мельтешением трудно было уследить. В спокойном состоянии молчаливый и сдержанный, он в минуты раздражения преображался, становился необычайно болтливым и грубым.

Все оказалось до примитивности простым.

Рано утром престарелый пенсионер вывел на прогулку такую же престарелую таксу. Возвращаясь, столкнулся в подъезде с Ковригиной. Молодая женщина шла в сопровождении парня, тащившего два чемодана.

— Уезжаете? — со свойственным почти всем пожилым людям любопытством, поинтересовался пенсионер. — Далеко?

— Отпуск получила. Решила подлечиться, — сухо ответила Ковригина.

— Сынка одного оставляете?

— На Украину уехал к бабушке…

Как водится, пенсионер поудивлялся. И не только в минуты одиночества, но и при общении с приятным молодым человеком, который наведался к уехавшей соседке.

Вот и все. Никакой «бабушки» на Украине не оказалось. Отпуск в институте не оформлен, никто о нем не знает. Зато вскрылась одна важная деталь: из институтской библиотеки любознательная кандидат технических наук получила солидное количество книг, связанных с самонаводящимися головками ракет. Часть из них — секретные, часть — для служебного пользования…

Зачем понадобилось Сергееву вызывать отставного майора? Не для того же, чтобы прощупать его, убедиться в непричастности к исчезновению криминальной дамочки?

Ничего подобного Сергеев не думал. Просто захотелось излить досаду за провал…

— Нисколько не удивлюсь, если исчезнувшая Ковригина вынырнет в Сибири в пуделевской берлоге, — щурился Ступин на слишком яркий свет настольной лампы, стоящей на столе Панкратова. — Ты учти такую возможность и постарайся проверить…

Как проверить, не сказано, между сыщиками существует неписанная договоренность уважать профессионализм, не тратить дорогое время на известные обоим тонкости сыска. Обсудили методы связи. Телефонной, и почтовой. Оговорили время «командировки» Панкратова. Судя по стремительно нарастающим событиям — максимум неделя.

— Одно прошу: будь поаккуратней с женой Семена. Если не ошибаюсь, он её крепко любит. Не получишь твердой информации об её связах с Пуделем — промолчи, не трави парню душу.

— Сделаю…

— Еще одно… Как думаешь, верит ли твой ресторанный собеседник в то, что завербовал отстаного сыщика? Судя по твоему описанию — опытный мужик. Обвести такого вокруг пальца — далеко не просто…

— Конечно, не верит. По-моему, вербовка — двойное дно… Один офицер-пограничник как-то рассказывал: границу перешли двое, один — своими ногами, второй — у него на спине… Кажется, мне отведена опасная роль… носильщика. Только хотелось бы знать, кого предстоит тащить на себе?

— Думаю,»груз» будет сидеть в одном с тобой самолете… Присмотрись к соседям!

Чемоданчик Панкратов в багаж не сдал не потому, что боялся за его сохранность. Просто ожидание выгрузки в Красноярске — не только муторно, но и опасно. Лучше воспользоваться ситуацией, когда остальные пассажиры будут «привязаны» к багажному павильону, и сбежать к кассам местных авиалиний.

При таком раскладе «груз» неминуемо покинет его спину и будет вынужден панически искать исчезнувшего перевозчика. Тем самым, выдаст истинное свое лицо.

Наконец, обьявили посадку, Из головы сыщика будто метлой вымело и Негодина, и ресторанного вербовщика, и отсутствующего Ступина. Осталось чувство непонятной тревоги и настороженности. Кто же будет пасти его во время перелета? От кого скрываться в Красноярске?

Пассажиры — обычные люди, серьезные и веселые, озабоченные и бесшабашные, трезвые и под хмельком. Кто из них — пастух?

Панкратов испытующе оглядел ряды кресел.

Одышливый толстяк во всю болтает с соседом. Успел познакомиться. На Панкратова даже не смотрит. Впереди — два парня симпатичной внешности читают. Заглянув между креслами, Андрей поинтересовался — что именно. Один — книгу о Фрейде, второй — какой-то научный труд с длинейшими — на весь разворот страницы — формулами.

Ничего не скажешь, серьезные отроки!

Что он имеет в непосредственной близости?

Справа возле окна — скромная девчушка в удлиненной черной юбчонке и белой блузке, застегнутой до самого горла. Студентка либо воспитанная в строгих правилах доченька любящих родителей, впервые отправленная в самостоятельную поездку? Такая не может быть «топтуном».

С другой стороны — худой интеллигент в дымчатых очках. Едва сел — выложил стопку газет, почти все посвящены вопросам бизнеса. Курсы валют, кредитные ставки, проценты с оборота, арендные платежи…

Бизнесмен! Самая престижная профессия после валютных проституток. Или — дилер, мененджер? Панкратов давно запутался в иностранных терминах, так и не научился мысленно переводить их на родной русский язык.

По проходу, сопровождаемый стюардессой, продефилировал плешивый господин с черным кейсом.

Занятый изучением соседей, Панкратов и помыслить не мог, что мимо него прощел человек, которого он безуспешно пытается вычислить. Ибо плешивый был умным и оборотистым помощником Степы Гаревича…

— Что нового в деловом мире? — с оттенком доброжелательной иронии обратился Андрей к худому коммерсанту, погруженному в проценты и ставки. — Простите за дилетантский интерес, но меня волнует состояние нашего рынка…

Интеллигент оторвался от таблиц и выкладок, оглушил соседа таким водопадом сведений, посыпанными деловыми подробностями и сдобренными обилием незнакомых терминов, что Панкратов почувствовал: ещё несколько минут подобной «лекции» и он вообще потеряет способность мыслить.

Значит, сосед не врет и не маскируется, вряд ли подсунули настоящего специалиста… Вообще-то, в рыночном мире все возможно… Возьмем на заметку…

Панкратов вежливо поблагодарил очкарика, вписав в благодарность довольно плоский комплимент — что-то о культурных людях, которым приходится транжирить дорогое время на ничего не соображающих недоумков.

Бизнесмен не стал возражать.

Андрей переключился на симпатичных парней, сидящих впереди. Там была ещё пожилая женщина, но она его мало интересовала. Растрепанные полуседые волосы, заплаканные глаза, к плоской груди прижат потертый дамский ридикюль — все приметы говорят: у человека — горе, летит на последние сбережения или выручать из беды «ребенка», или — на похороны.

— Ребята, почитать не найдется?

Чернявый красавец охотно пошел на контакт.

— Что же вам посоветовать? Фрейда? Для самолета, пожалуй, тяжеловат… Детективов мы с Иваном не читаем — зряшная потеря времени, все они — на одну колодку… Тошнит…

Его друг, такой же чернявый, но задорно курносый, оторвался от изучения формул.

— Стихи любите? У меня есть Гумилев…

Пришлось согласиться почитать Гумилева. Кажется, парни не подставные, настоящие.

На очереди — скромная соседка.

— Простите за глупое любопытство… Нам предстоит провести несколько часов рядом — не молчать же?…Вы далеко летите?

Вопрос из числа глупых. Будто в самолете имеется кнопка «остановка по требованию».

— Пока — в Красноярск, дальше — не знаю…

— Как это не знаете? — не понял Андрей.

— Посмотрю на месте, — всхлипнула девчушка. — Как получится…

История стара, как окружающий мир. Влюбилась в хорошего парня, вместе прожили месяца два, выяснилось — парень женат, у него — семья. Вроде, хочет развестись и соединиться со Светой — так зовут соседку. Уехал куда-то в Сибирь, сказал: под Красноярск. Выяснять отношения с женой.

Ожидала его Света, ожидала и решила лететь искать любимого. Вроде Красноярский край — многоэтажный московский дом, где можно ходить по этажам и спрашивать Володю или Сергея…

От рассказа так и веяло недоговоренностями и умалчиванием. Кроме того, настораживала необычная откровенность с незнакомым человеком. Но она окупалось невинным внешним видом, широко раскрытыми голубыми глазенками на фоне белокурых кудряшек.

— А вы тоже дл Красноярска или — дальше?

Вопрос девушки, похоже, насторожил симпатичных парней. Они не обернулись, но видимые между спинками кресел плечи чуть вздрогнули и подались друг к другу.

Значит, интересуются? Уж не одна ли компания: барышня и два кавалера?

Андрей арстистически изобразил полуглухого человека. Только разве не приложил козырек ладони к ухе.

— Как же вы одна отправились в такой путь? Наверно и денег — мизер? Не страшно?

Плечи любопытных парней расслабились, раздвинулись.

— Страшно… А что делать?… Кажется, я — в положении…

Ни следа девичьей стыдливости, щеки не загорелись румянцем, глаза не опустились. Так обьявляют о проблемах со стипендией, либо признаках простуды.

— На что же вы надеетесь?

— На добрых людей… Таких, как вы…

Интересная новость! Незнакомого мужчину возвели на трон невероятной доброты и участия! При такой скорости сближения недолго оказаться отцом нерожденного малыша.

— Я, конечно, помогу, — неопределенно пообещал Панкратов. — Боюсь только, что в Красноярске наши дорожки разойдутся…

— Если не секрет, куда отвернет ваша дорожка, — вытирая со щек следы слез, улыбнулась девушка.

Панкратов пожал плечами. Настойчивый интерес «студенточки» к цели его поездки усилил зародившееся подозрение.

Парни дружно поднялись и двинулись по проходу в сторону туалетов. Любитель сложных формул и поэзии поймал взгляд Андрея и выразительно качнул головой, приглашая последовать их примеру.

Ну, что ж, можно и прогуляться.

Молодые люди поджидали его рядом с входом в туалет.

— Извините, не знаем вашего имени…

— Как и я ваших, — широко улыбнулся Панкратов.

— Я — Иван, он — Сергей, — добродушно рассмеялся чернявый.

— Андрей Федорович…

Обнюхивание состоялось. На высоком дипломатическом уровне, правда, без расшаркиваний и обмена визитными карточками.

— Слушаю вас, — поторопил собеседников Панкратов, побаиваясь оставлять надолго Светлану. — Какие проблемы?

— Одна, но важная, — вступил в беседу курносый. — Вашу соседку мы немножко знаем. Наводчица бандитов.

— Откуда информация?

— Не имеет значения, — сердито буркнул чернявый. — Наше дело предупредить, решайте сами…

Либо затевается разборка между конкурентами, либо парни говорят правду. Но они-то сами кто такие? Если причастны к бандитским играм, то почему предупреждают? В обоих вариантах Света выступает в явно неблаговидном виде.

Боязнь Панкратова оставить без надзора соседку, кажется, имеет веские основания — она разговаривает с плешивым мужиком, облокотившимся на спинку кресла отсутствующего бизнесмена. Увидев Панкратова, плешивый быстренько ретировался.

Еще одна загадка! Похоже, самолет набит ими, словно пирог начинкой. Еще парочка зловещих фигур и ситуация станет неуправляемой. Впору обратиться к командиру воздушного судна с просьбой выделить парашют…

В Красноярском аэропорту самолет приземлился во время. Автобусы доставили прибывших к багажному павильону. Пассажиры столпились неподалеку от транспортеров, нетерпеливо поглядывали на обслуживающий персонал. Дескать, подавайте нам чемоданы, мешки, баулы, не медлите. Желательно в целом виде, без особых вмятин или порывов. Некоторые разбрелись по зданию, разглядывая прилавки многочисленных киосков, буфеты с выставленной снедью, в основном, зарубежного производства, выглядывая встречающих.

Залы гудели на подобии ульев, в которые бросили горящую паклю. В павильоне не продохнуть. Но, несмотря на подходящую обстановку, Панкратову не удалось улизнуть в кассовый зал местных авиалиний. Иван и Сергей намертво блокировали выходы, Света вцепилась в руку Андрея.

— Вы пообещали мне помощь, — напомнила она, вытирая немедленно выступившие слезы. — Я надеюсь…

— Конечно, конечно, — торопливо подтвердил Панкратов, оглядываясь в поисках куда-то исчезнувшего плешивого. — Вот только навещу… одно место…

— Я с вами… Боюсь остаться одна в такой толчее…

— Пошли, — ехидно пригласил Андрей, направляясь к туалетам. — Только придется подождать меня снаружи…

Оставшись в туалете один, Андрей торопливо открыл чемоданчик, достал из него парик, фасонистые усики. Вывернутая на изнанку куртка и рыжая шапка дополнили маскарадный костюм. Неуверенная походка больного человека, согнутая спина, прижатые к бокам руки и болезненное покашливание сделали сыщика неузнаваемым.

Все сошло, как нельзя лучше.

Света обошла «инвалида» равнодушным взглядом, парни расступились, освободив дорогу старому, смертельно больному старику, плешивый так и не появился. Именно его исчезновение сейчас больше всего тревожило сыщика. По всем, писанным и неписанным законам жанра тот просто обязан в столь ответственный момент находиться в центре разворачивающихся событий.

А его не было.

Сохраняя прединфарктый вид, Андрей ещё раз пытливо огляделся вокруг, десяток минут посидел в зале ожидания. Барышня и два кавалера настойчиво блокировали выход из туалета. Видимо решили — «клиента» от страха понос прохватил — бедняга, не опростается. Пусть не волнуется — «заботливые» соседи по самолетному салону ни за что не оставят его в беде.

В кассовом зале местных авиалиний сумрачно и грязно. Может быть, по причине мрачности, а может быть торжествуя победу, Панкратов не заметил девичью фигурку в черном монашеском платке, притаившуюся неподалеку от кассового окошечка.

— Один билет на первый рейс до Кокошино.

Панкратов произнес эти роковые слова достаточно тихо, но, к несчастью, кассирша была полуглухой и громко переспросила. Так громко, что девица вздрогнула. То ли от неожиданности, то ли от радости.

— Вам — в Кокошино?

На площади Светка сбросила темный платок и белокурые кудряшки рассыпались вокруг полудетского кукольного личика. Давалке ужасно захотелось сбросить надоевшую маску скромницы и тут же на площади сплясать бешенный ритмический танец неизвестного происхождения, но зато известного назначения.

Ничего подобного она не совершила — до сердечных спазм и поддергиваний в животе боялась всевидящего помощника нового своего босса.

— Гляди-ка Ваня, кого встретили? Это же редкая удача: конкурент сам вышел на нас.

Парни подхватили Светку под руки и быстренько доставили в укромное место.

— Быстро — куда летит фрайер? И не финти, если хочешь остаться красивой.

Вместо букета цветов дали понюхать аромат ножа.

Насмерть перепуганная проститутка все выложила. От «А» до «Я»…

Глава 18

Предвидение Корнева оправдались, Петруха решил ожениться. Сколько не уговаривал его отец потерпеть до осени — традиционного времени свадеб, парень уперся на своем. Только весной, никаких осенних месяцев! Будто завертелся в молодом мужике зловредный червяк, так и толкает его, так и грызет нутро.

Пришлось покориться. Мать, как водится, всплакнула, вызнала имя избранницы. Как-то под вечер заманила девку в баню, оглядела, попытала о своем, о женском.

— Девка справная, — шептала ночью на ухо мужу. — В теле. И умишко какое-никакое имеется. Пусть Петруха оженится, можа в разум парень войдет, перестанет по вдовам да молодухам шастать…

Права мать, ох, и права же! Жаден Петька до женского сословия, ни одной юбки мимо не пропустит, чтобы не оглядеть да ощупать. Редко дома ночует, стервец, больше спит на чужих подушках.

— Порешили — женись, охломон, — обозначил свое согласие Корнев. — Съездим в тайгуе, приволокем бревен, подправим избу и свадебку справим. По человечески, по корневски, так штоб Сидоровка запомнила: Павлуха не чета жадюгам. Таким, к примеру, как дружок твой закадычный, дерьмовый Артюшка с грязным языком…

Ехидный Артемка в»елся в печенку Корневу с тех пор, когда таежник обмишурился с древним скитом, Да так в»елся, что при одном виде парня у немолодого мужика «кишки брехали» и мосластые руки сжимались в пудовые кулаки.

— А к чему, батя, ехать в такую даль? — развалившись на сене, устилавшем дно телеги, спросил Петруха. — Иди рядом с Сидоровкой осины не те? Токо лошадей мучишь…

Телега ползла по раскисшей дороге, переваливаясь с боку на бок, разбрызгивая грязную воду.

Взорванные невесть какой сатанинской силой избушки древнего скита все ещё привлекали к себе Корнева. Будто почерневшая, обожженная земля таила в себе некий магнит. Отсюда и желание поглубже забраться в таежную глухомань, где растут такие же деревья, как и рядом с поселком.

— Неохота на зуб к милиции да лесникам попадаться, — не глядя на сына, пробурчал Корнев. — Они нынче злые — мигом засудят. Кажный пенек метят, за кажной веткой глядят… Около скита ходить боятся — нечистое место…

— А ты не боишься?

Павел подхлестнул заленившуюся кобылу.

— Оттучился я бояться, паря. С тех самых пор, как нелюди отстреливали меня из автоматов…

Помолчали. Петруха мечтал о предстоящей свадьбе, отец вспоминал схватку с неизвестными. Бог миловал, промахнулись тогда бандюги, не достали пулями. Все же, интересно, зачем понадобилось им убивать мирного охотника?

Сколько не размышлял об этом Корнев, сколько не придумывал причин, все они сходились в одну точку: он стал нежелательным свидетелем откровенного разговора лобастого мужика со стариком, запуска в небо какой-то ракетки.

— Слыхал, взорвали не токо избушки скита — райотдел на распыл пустили, — Петруха сменил неприятную для отца тему. — Тихо раньше было у нас, ныне — закружилось. В том райотделе, бают, следователя, прокурора да уловленного бандюгу — в лохмотья.

Корнев насторожился. О взрыве в милиции он, конечно, слышал от баб, возвратившихся из райцентра, где они сбывали мороженную ягоду и разную всячину, покупали немудренные наряды. Но вот о гибели ментов и бандюги не было сказано ни полслова.

— Откуда знаешь?

— Артюха баял…

Как всегда, упоминание имени зловредного парня вызвало у Корнева приступ негодования. Повсюду — этот пронырливый негодник с приторно ехидно улыбочкой! Но злость отступила под давлением других мыслей. Вспомнилась встреча в ментовском коридоре с начальником райотдела. Неужто и его тоже взорвали?

Вот нелюди, сатанинское отродье! Сами не живут и другим мирно жить мешают. Ежели ментов с прокурорами по стенам размазывают, что сотворят с простым охотником, попадись тот им в руки?

— Как станем вдвоем венец подводить? — заглушая тревожные мысли, спросил таежник сына. — Осилим, как думаешь?

— Не сдюжим — помогут. Тот же дед Опанас или… Артюха, — помедлив, выдал Петр ненавистное отцу имя. — Зря ты так на него, батя, мало что бывает меж людьми, зачем зубатиться, вцепляться в глотки?… Хошь, повинится Артюха, при всем обчестве повинится?… Он же добрый до невозможности, токо позубоскалить любит…

Не отвечая, Корнев подстегнул лошалей.

Начинался Настасьин распадок — самое гиблое место, трясина. Избави Боже, засядешь по ступицы, изваляешься в грязи пока выберешься. Дальше — взлобок, там потверже…

Странное название распадка пришло от отшельничихи бабки Настасьи, злобной старухи, ненавидящей все живое. Она являлась проезжим мужикам в образе обнаженной красавицы-девки, увлекала их в гиблые места и душила. Женщин и детей приманивала, разбрасывая перед ними сласти и яркие наряды.

Никто не мог справиться с вампиром-бабой, не помогали заклятья и молитвы, воздвигнутый над распадком бревенчатый крест сгорел без остатка. Именно тогда старцы-староверы на взлобке над распадком построили свой скит. Прилюдно поклялись извести бесовые силы.

Долго боролись с нечистью. Молитвой и постом, водосвятием и молитвами. Когда поняли бесполезность задуманного, бросили построенные избушки и подались в другие места…

Вот и решил таежник заготовить лес для ремонта избы на взлобке неподалеку от бывшего святого места.

Когда телега добралась до середины распадка, негромко хлопнул выстрел. Корнев подпрыгнул и повалился на сына, защитив его собой от второй пули. Петруха выбрался из-под ставшего тяжелым отцовского тела, не выпуская прихваченное ружье, скатился в придорожные кусты.

Новые проделки колдуньи? А с каких пор бабка Настасья научилась орудовать ружьишком?

По другую сторону дороги дрогнули ветви березы…Вот где схоронился убийца!… Ну, погоди, нехристь… Парень тщательно выцелил дрогнувшую ветку… Есть! Пуля охотника попала пуделевскому боевику в грудь. Захлебываясь кровью, он не двигался. Понимал — нужно собрать оставшиеся силы и убить свидетеля расправы… Потом уж перевязаться и ползти к привязанному в чащобе коню.

Петруха перевернул неподвижное тело отца… Мертвый… Батя, как же получилось, кому нужна была твоя жизнь?

До боли сжимая зубы, Петруха подошел к телу убийцы, наклонился к нему, перевернул на спину. Неожиданно бандит привстал, острый нож вошел в горло парня. Боевик захрипел и свалился рядом с жертвой…

К вечеру Корневы не возвратились. Мало ли что могло их задержать — телега сломалась или не нашли подходящих лесин. К утру возвернутся, никуда не денутся. Когда поутру мужики не приехали, Наталья бросилась к соседу, старому Опанасу.

— Чует душенька, не к добру все это, — с трудом удерживаясь от слез, путалась она в словах. — Порешил мужик рубить лес около сожженного скита. Баял: тама наилучший сосняк… И вот — как провалились…

Она ожидала насмешливой ругани старого таежника: баба завсегда не головой думает — стыдным местом, никуда твои мужики не денутся, иди готовь самогон и закуску. Но старик воспринял бабьи оханья вполне серьезно. Поворошил седую бороду, поерзал вверх-вниз лохматыми бровями,

— Баешь, на взлобок подался, што за Настасьиным распадком? Понесло Павлуху в сатанинские места… Ну, да, ничего, авось пронесет… Сичас скликну мужиков, съездим, поглядим… Баламутина твой Пашка и дуролом. Вишь, чего удумал — от скита бревна волочь, поближе не нашел места, тайги ему мало, недоумку косолапому…

Не прошло и получаса, как четверо мужиков на подседланных конях побежали к скиту…

— Бой в Крыму, Крым в дыму, — ошалело бормотал Артем, оглядывая взлобок. — Кто ж так расстарался?

— Вон тот нелюдь, — показал Опанас плетью на труп пуделевца. — Петруха подбил его, а сам не уберегся — подставился под нож… Мужики, ничего здеся не трогать! — прикрикнул он. — Витюня, скачи на лесоучасток, звони в Кокошино. А мы постережем — как бы друзьяки ентого ирода не прибежали его выручать…

Опанас, сопя и поругиваясь, уселся на обгрызанный пень, скрутил цигарку. Мужики устроились вокруг деда, тоже задымили, отводя взгляды от трупов и держа под рукой заряженные жаканами берданы.

— Чего примолкли? Иль мертвых видать не доводилось? Разжигай костерок, ставь чайник. Пока милиция доберется — чайку изопьем… А ты, Артюшка, добежи до верхотурья, оглядись. Как бы нехристи нас не побили…

Защумел, затрещал таежный костерок, пережевывая сухой хворост и отжившие свое ветки. Из заплечных мешков и котомок появились на свет Божий черняшки, мясо, сало…

К вечеру появилась милиция. До Сидоровки сыщики доехали на вездеходе, который охотники ехидно переименовали в «мелкоход», от поселка до распадка — на телеге.

Стелла оглядывала трупы с ужасом и сердечной болью. Она не сомневалась — к трагедии приложил руку её Петя… Петенька. Сначала взрыв в райотделе унес три жизни, здесь — тоже три.

Ее любовь к «экологу» запятнана кровью.

Может быть, Корневы и неизвестный парень — не последние жертвы бандитского беспредела, может быть, на мушке Пети сидят другие жизни. Расследовать же убийства, совершенные им, приходится фактической соучастнице преступлений, завербованной сотруднице Кокошинского уголовного розыска, старшему лейтенанту милиции.

Очередная в её жизни гримаса судьбы, вторая по счету. Первой было замужество…

Салова пыталась лечить душевную боль своими средствами, далекими от медицины. Может быть, взрыв в райотделе произошел без участия Пети? Мало ли разгуливает по тайге банд и одиночных убийц, почему все преступления она связывает с Васиным?

Нет, нет, такой, как Петя, нежный, заботливый, не может быть убийцей!

А если нежность и заботливость — умелая маскировка? Общаясь по долгу службы с ворами, убийцами, грабителями, Салова отлично знала, какими изощренными они бывают, каких только не выдумывают хитрых ходов…

Занимаясь привычным делом — измеряя расстояния, фиксируя положение убитых, опрашивая мужиков, которые с интересом следили за ходом расследования, Стелла внутренне металась в поисках выхода. Наталкиваясь на мысль о признании и покаянии, пугливо отшатывалась. Ибо признание вызовет камнепал последствий: суд, солидный срок, фактическое сиротство сына, окончание служебной карьеры мужа.

Ведь никто не пверит в то, что майор не был связан с предательством жены, ничего о нем не знал…

Поздно вечером группа сыщиков завершила осмотр места происшествия и опрос так называемых свидетелей… А кого опрашивать? Мужики знают столько же, сколько сыщики, деревья и кусты говорить ещё не научились, птицы что-то щебечут, но пойди узнай, о чем именно.

Сошлись в одном: неизвестный двумя выстрелами убил охотника, сын его с»умел скользнуть в кусты, откуда смертельно ранил убийцу, который убил его ударом ножа. Эту версию и следует отрабатывать. В первую очредь, установить фамилию и местожительство убийцы…

Васина тоже терзали сомнения. Правда, их истоки лежали в другой плоскости, нежели у Саловой.

Если боевик ликвидировал болтливого охотника, почему не поспешил за обговоренным «гонораром»? Причина просматривается единственная: по неизвестным пока причинам киллер попался сыскарям.

Тогда нужно срочно смываться. Чем быстрей — тем лучше. Ибо расколов убийцу, сыскари немедленно выйдут на след пуделевской базы. Перебираться в Подмосковье рановато. Прежде всего, потому, что Иванчишин не завершил ещё подготовительного цикла разработки усовершенствованной чудо-ракетки. Не стоит отвлекать его от работы.

Но как быть с исчезнувшим боевиком? Повязали его менты или не повязали?

Единственный источник, откуда можно получить информацию — старший лейтенант Салова, любовница и наводчица боевиков.

Натянув привычный парик, приклеив щеточки усиков, Пудель наведался в Кокошкино. Он не собирается повторять однажды совершенную ошибку — вызывать телку в избушку на окраине городка. Вдруг за ней следят или она порешила пойти с повинной?

Кажется, пришло время навсегда расстаться с любовницей. Опасно рисковать, оставлять следы. Многие из них уже «стерты» — Взяток, древний скит, возможно — брехливый охотник. На очереди — телка.

Из местной гостинички, почему-то именуемой «Домом приезжих», Васин позвонил в угрозыск.

В первый раз ответил мужской голос.

— Уголовный розыск. Слушаю вас.

Бросить трубку — вызвать подозрение. Это тебе не столица, мигом засекут. В милиции сидят не одни идиоты.

— Простите, ошибся номером, — проквакал Пудель через приложенный к мембране носовой платок. — Извините.

— Бывает, — миролюбиво посочувствовал сыскарь, и тут же спросил. — А какой номер вы набирали?

Поднатужившись, Васин назвал такое сочетание цифр, что в горле запершило. И — замер: поверит или станет проверять? Может быть к гостиничке уже торопятся резвые оперативники?

— Ничего похожего…

— Извините, — ещё раз квакнул Пудель и положил трубку.

Отдышался, вытер потный лоб. Не дай Бог, снова наткнуться на миролюбивого мента — лучше звякнуть после обеда. И, конечно, не из Дома приезжих.

Второй звонок — из разгромленной будки телефона-автомата.

На этот раз повезло — ответила Стелла. Несмотря на поскрипывание и посвистывание аппарата-инвалида, Васин сразу узнал негромкий, мелодичный голос молодой женщины.

— Угрозыск. Слушаю вас.

В ответ — горловое покряхтывание.

У Стеллы перехватило дыхание, замерло сердце. Мучающие её подозрения мигом растворились в радости.

— Петя… ты?

— Я… У нас мало времени. Слушай внимательно. Ты в комнате одна? Никто нас не подслушивает?

— Да… Нет…

Молоток, телка, сразу врубилась! Отвечает коротко и ясно, не размазывает и не всхлипывает.

— Завтра в десять утра ожидаю тебя на полпути к Сидоровке. Никаких машин, возьми верховую лошадь. И — никаких сопровождающих… Увижу кого — не подойду.

Стелла молчала. Отвечать, соглашаться либо спрашивать не было сил. К тому же, по опыту прежних встреч с Петром она знала: ответа либо раз»яснения не получит.

Одно из двух: соглашаться или… положить трубку. Последнее казалось невероятно глупым, сравнимым разве с издевательством над собой. И все же радость от появления Васина была не такой всепоглощающей, нежели раньше. Оставшийся после расследования убийства в Настасьином распадке осадок спресовался под сердцем и в мозгу, не пуская туда жаркие волны, исходящие от зажатой в руке телефонной трубки.

— Почему молчишь? Ты все поняла?

— Да, все.

— Приедешь?

— Конечно, — и словно догоняя равнодушное слово «конечно», послала ему вдогонку. — Обязательно, Петя, непременно…

Пудель положил трубку, удовлетворенно выругался. Телка — класс, жаль мочить такую, но другого выхода нет, Салова становится опасной — он с»умел расслышать в её голосе ранее несуществующие нотки сомнения. Поедет он с генералом в Подмосковье, ментовка расколется и пошлет её муженек-майор следом за соперником своих сыскарей. Или звякнет муровскому начальству…

Придется рубить ещё один конец…

А Салова положила трубку и задумалась. Схлынул вешний поток радости и обнажил угловатые камни подозрений. Спрашивается, зачем встречаться так далеко? Чем Петю не устраивает приземистая избушка на окраине Кокошино? Что означает настойчивое предупреждение приехать на свидание одной? Неужели он думает, что Стелла пригласит с собой на любовное свидание ребят из угрозыска?

Вопросы, вопросы…

Может быть, не ездить? Позвонит вторично — сослаться на болезнь, запрещение мужа, шалости сына… Да мало ли какие причины можно изобрести…

Нет, нет, она поедет. В последний раз. Серьезно поговорит с Петей, заставит его признаться в непричастности или в… причастности к преступлениям, которые буквально потрясли район. После этого она либо зачеркнет горькую свою любовь, либо она, эта любовь, вспыхнет ещё более ярким пламенем.

Головой женщина понимала: ни в чям Васин не признается, ни за что не склонит гордой головы — затеянный ею «серьезный разговор» расплавится в огне его ласк. И все же надеялась совместить несовместимое: любовь и увещевание.

Утвердившись в принятом решении, Салова нацелились на разрешение немалых трудностей.

Первая, где взять лошадь с седлом? В райотделе такой «штатной единицы» не прелусмотрено — «газики» без горючего, пикап, несколько мотоциклов. Придется обратиться к кому-нибудь из местных жителей.

Позабыв о залежах бумаг, Салова ринулась на поиски.

— Имеется лошаденка, как без них? — признался один владелец гужевого транспорта. — И седлышко висит в амбаре. Не новое, конечно, но годное…

— Одолжите на денек…

— Нынче не старые времена, барышня, за «так» ничего не делается, все имеет свою цену. Не в дерьмовых российских рубликах — в зарубежных зеленых…

— Сколько? Я заплачу…

Мужик заломил такую сумму в баксах, что Салова невольно округлила глаза и по бабьи охнула.

Другой лошадинный владелец не стал размусоливать — с ходу выложил условия: пять долларов за час и ни меньше. Поскольку надежд на другие варианты призрачны, Стелла пустилась в торг.

Сошлись на долларе в час. В переводе на рубли — почти пять тысяч. Это если поблаженствовать в обьятиях Петеньки не больше двух часов.

Вторая проблема полегче.

— Завтра поеду в Настасьин распадок, — независимо проинформировала мужа Стелла. — Возникли кой-какие мыслишки, хочу проверить на месте.

— С кем поедешь? — рассеянно спросил майор, отрываясь от папки с бумагами. — И на чем? Горючка осталась только для срочных выездов…

— Ты считаешь мою работу второстепенной? — ощетинилась Салова, но тут же заставила себя ласково улыбнуться. — Впрочем, ты, как всегда, прав. Попрошу кого-нибудь подбросить меня в распадок.а обратно — на попутных…Что же касается сопровождающих — обойдусь без них. Знаешь ведь — терпеть не могу нянек…

— И все же…

— Ладно, если ты настаиваешь — подумаю. Возможно попрошу съездить со мной Варламку…

Конечно, Стелла никого брать с собой не собиралась, просто попыталась затуманить мужу мозги, предстать перед ним внимательной и послушной.

Майор иронически усмехнулся, Варлаам, сын соседа, парнишка лет шестнадцати. Его самого защищать нужно. И все же — мужик. Крепкий, ловкий.

— Ладно, возьми хотя бы Варлама, все — живая душа… Когда выедешь? — рассеянно спросил Салов, смирившись с опасной затеей жены. — Надеюсь, не на ночь глядя?

— Рано утром. Когда возвращусь — не могу сказать. Возможно, придется ещё раз потолковать с местными мужиками… Не вздумай, Сема, посылать за мной своих топтунов — обижусь…

Салов знал, чем обернется ему обида жены — спать придется на утлой кушетке, стоящей в спальне, завтракать-ужинать в одиночестве. Поэтому он отбросил мысль проследить за передвижениями Стеллы, не послал вслед за ней оперативников…

На полдороге к Сидоровке в таежной глухомани — небольшая проплешина. Ее окружает сплошная стена кедров и осин. Понизу щетинится кустарник. В центре — несколько заблудивщихся березок.

Наверно, это место имел в виду Петя, решила Салова, останавливая унылую кобыленку. Дальше пойдут сплошные заросли — там легко разминуться. Она спешилась, разминаясь, прошлась по полянке. Редко приходится бывать на природе — в основном, сидит за письменным столом, перебирая осточертевшие бумаги.

Где же Петя, почему опаздывает? Наверно, притаился в зарослях и высматривает: одна приехала любовница или с сопровождающими?… Ах, вот он где спрятался!

Раздвинулись кусты и появился улыбающийся Васин.

Начисто позабыв обо всем, женщина бросилась ему на грудь, приникла всем телом.

— Здравствуй, милый мой человек, — прерывисто произнесла она, подставив полураскрытые губы. — Как же долго мы с тобой не виделись… Я уже успела позабыть о твоем существовании…

— Сейчас напомню, — все ещё улыбаясь, пообещал Васин. — Так напомню, что никогда не забудешь.

Минут десять они простояли, приникнув друг к другу. Она — закрыв в истоме глаза, он — пытливо оглядывая заросли, окружающие проплешину.

— Так и будем стоять? — с обидой спросила Стелла. — Постоим, постоим и — раз»едемся?

— Нет, дорогая, не раз»едемся… Верстах в десяти, вон за той сопкой — охотничья избушка одного моего приятеля… Поехали?

— Да, да, и — поскорей, — загорелась Стелла. — Небось, истопить придется — холодрыга…

— Все сделано, господин старший лейтенант, — пошутил Васин, выводя из зарослей оседланного коня. — Печка аж раскалилась, стол накрыт, постель застлана…

Ехали не торопясь. Будь воля Саловой — пустила бы лошаденку в галоп, заставила бы её вспомнить резвую молодость. Удерживала неторопливость Васина, его напускное равнодушие, в которое она не верила. Не может быть равнодушным мужчина, зная какие ласки его ожидают — это противоестественно.

Ей грезилась деревенская горница, увешанные коврами стены, застланный толстым паласом пол. На столе — изысканная закуска, игристое вино. Раскрыта белоснежная постель с пышно взбитыми пуховыми подушками…

Действительность оказалась не такой сказочной. Бревенчатые стены, покрытые копотью, на полу — толстый неопрятный войлок, стол застелен газетами, вместо кровати — дощатая лежанка, покрытая шубой…

— Раздевайся. — предложил Васин, привязав лошадей и сбросив у порога кирзовые сапоги. — Что, не нравится? К сожалению, ничего лучшего предложить не могу…

— Рядом — ты, большего мне не надо, — схитрила женщина, разочарованно вздыхая. — Зато — теплынь…

Раздеваться она не торопилась — хотела, чтобы её раздел Петя. Как всегда, ласково, едва прикасаясь ловкими пальцами к подрагивающему женскому телу.

Васин понял её. Подошел, снял куртку, отыскивая на юбке молнию, провел ладонями по талии и бедрам. Больше Стелла ничего не помнит. Откуда-то из глубины сознания поднялась жаркая волна мутного тумана, заволокла голову, сжала сердце…

… Обессиленные они лежали на колючей шубе. Поросшая черными волосами, мускулистая грудь Васина мерно вздымалась и опадала. На подобии морского прибоя. И эти движения, по непонятной причине, волновали женщину, пробуждали новое желание.

— Что нового у вас в уголовке? — неожиданно полюбопытствовал Пудель. — Сколько преступлений раскрыто, какие «повешены на гвоздик»?

Ей бы насторожиться, но могучая мужская грудь мешала сосредоточиться, вызывала совсем другие мысли. Стелла повернулась на бок, принялась разглаживать заросли волос.

— Почему не отвечаешь? — прикрикнул Васин, отведя от груди ласкающую руку женщины. — О чем думаешь?

— О тебе, конечно, и… о себе… У нас все то же… Преступлений с каждым днем все больше и больше, — нехотя ответила Салова. — Сейчас работаем по странному убийству в Настасьином распадке…

— В Настасьином? — деланно удивился Васин. — Это же совсем рядом… Кто кого убил?

Стелла упрямо возвратила ладонь на мужскую грудь.

— Погибли двое охотников — отец с сыном — и какой-то незнакомый местным жителям парень…

Все понятно, значит, боевик убит, можно не беспокоиться. Но странный интерес подталкиовал Васина к продолжению разговора.

— И что же удалось раскопать?

Стелла не ответила. Почти задыхаясь от охватившего её желания, она приникла всем телом к Пете, прикусила острыми зубками мочку его уха. Дрожащая рука покинула вздымающуюся мужскую грудь, медленно поползла вниз… Ага, Петенька вовсе не холоден, как пытается показать подруге!

— Погоди, Стеллочка, не торопись, успеем наиграться.

Васин ласково взял руку женщины, снял её с полюбившегося места, положил себе на плечо.

— Ну, если тебе не хочется — изволь… Просто полежим… В прошлый раз ты говорил, что носишь кличку Пудель, — Стелла говорила отрешенно, лишь бы занять свободное от ласк время, — Странная кличка…

Васин усмехнулся. До чего же наивны бабы!

— Обычная… Кому нравится, кому — наоборот.

— Тебе видней… Проголодался?

— По тебе? Еще как!

И снова женщина утонула в обьятиях любовника, таких надежных и таких сладких…

До самого вечера они занимались любовью, С кратковременными перерывами. Набираясь сил для новых обьятий, наспех ели холодную тушенку и колбасу, ветчину и курятину. Разогревать на остывшей плите не было времени — с неиссякающей силой манила к себе лежанка.

За окошком стемнело.

— Сколько сейчас времени, Петенька?

Часы на руке, но её не поднять, будто она налилась расплавленным чугуном.

— Восемь вечера…

Господи, до чего же быстро бежит время, Стелла думала: не больше пяти. Сема с ума сходит от беспокойства, небось, послал оперативников в Сидоровку. Как бы они не принялись прочесывать местность и не натолкнулись на охотничью избушку.

— Пора ехать, — женщина спрыгнула с лежанки, не стесняясь любовника, потянулась, закинув за голову руки. — Боюсь, меня уже ищут.

Ищут? Вот это уже ни к чему, подумал Пудель. Пора приступать к завершающему этапу свидания.

— Сейчас поедешь. Только прогуляемся до одной полянки — красота неописуемая, давно хочу тебе показать… Потом — провожу… Пудель давно подыскал место для прощания с любовницей. Ничего красивого там, конечно, не было. Огромный выворотень обнажил глубокую яму, подгнил у основания и держался на нескольких хилых корнях, Пара ударов топора — упадет и наглухо закроет могилу.

Щли они медленно. Васин заботливо помогал подруге преодолевать завалы погибших деревьев, продираться сквозь колючий кустарник. Через одну ямину перенес на руках.

— Где же твоя красота? — недоумевала Стелла, оглядываясь. — Обычная тайга…

— Уже пришли… Встань сюда, — Пудель подвел Салову к краю выворотня. — Закрой глаза…

— Зачем? — удивилась женщина. — Что с тобой, Петенька?… Что ты задумал?

— Прощай, телка.

Пудель выстрелил, не вынимаю пистолет из кармана. Стелла покачнулась, прижала ладонь к простреленной груди. Второй выстрел бросил её в яму…

Третий день поисков старшего лейтенанта Саловой ничего не дал. Допрошенныфй майором Варламка недоуменно моргал узкими глазами, пожимал худыми плечами. Нет, тетя Стелла ни о чем его не просила… Ежели бы предложила вместе съездить в тайгу, разве бы он отказался?… Да он уже с неделю вообще не видел ее…

Внешне майор внимательно и участливо слушал Варламку и его отца, на самом деле — ничего не слышал. Мысли блуждали далеко, спотыкаясь о доказательство невиновности мальчишки, пытаясь отыскать лазейку в окружающей непроницаемой стене бездоказательности. Сейчас он напоминал человека, попавщего в темную комнату. Шарит по стенем в поисках выключателя, но не находит его.

Один из трех, оставшихся после гибели Взятка, преступников, наконец, раскололся. То ли на него повлияли щедрые обещания следователя отпустить и даже вознаградить, то ли перспектива многолетней отсидки на зоне. На свет Божий вылупилось признание о связях бандитов с неким дядей Семеном…

Прихватив с собой четверку оперативников и расколовшегося бандита, майор помчался в Сидоровку. Вдруг удастся выйти на след похитителя жены. Салов и мысли не допускал, что Стеллу могут убить. Это казалось ему противоестественным, алогичным. Нет, нет, Стелла жива! Удивительно, почему бандиты до сих пор не позвонили и не потребовали либо выкуп, либо освобождения своих дружанов… Впрочем, для этого три дня — не срок.

Худощавый мужик встретил милиционеров удивительно спокойно.

— Ни о каких бандюгах не слыхивал. Ежели и промышляют — далече от нас. Люди мы спокойные, живем охотой да огородами, нам чужого не потребно, не по Божески воровать да грабить.

Очная ставка с расколовшимся налетчиком на Семена не подействовала. Дескать, много наезжает в поселок людишек, всех не упомнишь, можа и ентот парняга заворачивал.

Единственная надежда — на обыск. Авось оперативники отыщут что-лиюо похищенное у приискателей или при налете на леспромхоз.

Нашли!

На стол перед невозмутимым охотником легли мешочек с золотым песком, золотое колечко с таинственно мерцающим камушком, взятое грабителями у кассирши леспромхоза, несколько пачек денег, завернутых в газету.

Казалось бы, упрямый таежник просто обязан рухнуть в ноги сыщикам и вымаливать у них пощаду… Не тут — то было. Поерзал Семен бровями, покопался в бороде…

— Можа оставил кто-нибудь из гостей, а я при чем? Ежели бы застукали меня на грабеже либо злодействе — тады судите… Уж не подкинули ли твои молодцы енти вещицы? — скривился он в понимающефй полуулыбке. — Людишки бают, што милиция планты по ловле злодеев не выполняет, начальство злится. Можа порешили меня подставить? Так и я с кулаками, не дамся…

В боковушке помощник Салова допрашивал поперемено то хозяйку, то четверых её дочерей. С тем же успехом.

Для Салова причастность хозяина подворья к грабежам и убийствам либо его невиновность стояли как бы на втором плане. Сейчас его мучили мысли о жене.

— К вам не привозили похищенную женщину?

Таежник перестал терзать многострадальную бороденку, выставил её перед собой на подобии остроги.

— Енто ещё што за хитрости? Своих баб в поселке предостаточно, щтоб приволакивать с городу. Нам они ни к чему — кормить, поить, наряжать…

Действительно, саловский вопрос рассчитан на глупца, а пожилой охотник, пожалую, умный и хитрый человек.

— Ладно, о похищенной женщине поговорим позже… Скажи, где ещё могли твои гости спрятать такие мешочки? — взвесил Салов на ладони золотой песок.

Семен позевал в подставленную ладонь, взлохматил на голове редкие седеющие волосы.

— Откедова знать? Можа в доме, можа в подполье, можа в баньке…

Дом перелопачен оперативниками от пола до потолка — ни одного угла не пропущено, ни один метр не оставлен без внимания. С такой же тщательностью осмотрен чердак, подполье, баня…

Почему хитрый мужик не упромянул о погребе? Чем черт не шутит пока Сатана дремлет… У приискателей взято четырнадцать машочков, в кассе леспромхоза — пятьдесят тысяч рублей. По нынешним временам, конечно, мелочь, нл главное — не количество или сумма. Удастся сбить с подозреваемого напускное равнодушие, уличить его в совершении преступления — можно возвратиться к похищенной женщине.

Тогда таежник не отмолчится, не поусмехается. Перепуганный, припертый к стене любой преступник становится разговорчивым, ибо его подталкивает колючая мыслишка о предстоящей расплате.

Салов повернулся к оперативникам.

— Пошуруйте, хлопцы, ещё разок в баньке и на огороде. А мы с хозяином спустимся в погреб. Авось, найдем что-нибудь среди кадушек…

Кажется, попал в десятку! На какое-то мгновение Семен погрустнел, потерял контроль над собой. Быстро выправился, но не с»умел спрятать от майора секундный испуг.

— Коли имеется охота подышать кислой капусткой — милости просим. Таиться нам нечего, любая власть — от Бога, а мы — верующие, — мужик обмахнул себя крестом.

Окольцованного наручниками бандита поручили охранять водителю. Сыщики разделились: двое нырнули в баньку, двое вооружились лопатами и вилами, пошли на огород. Женщины остались — принялись наводить порядок в развороченном обыском жилье.

Салов демонстративно достал пистолет и кивнул хозяину на горб погреба. Семен нехотя подчинился. Шел впереди майора, вольготно помахивая опущенными вдоль тела руками… Значит, не был ни в тюрьме, ни на зоне. Там ручками не размахивают, закладывают их за спину.

Не успели спуститься по деревянной лесенке — в доме громыхнул взрыв. Взрывная волна захлопнула дверцу, больно ударила ею майора по спине. Пистолет упал в темноту.

Семен не вспользовался удобным для побега моментом — просто оттолкнул Салова и выскочил во двор.

Грохнул второй взрыв, который буквально разметал избу по бревнышку. Вспыхнул пожар. Из огня — истошные женские крики страха и боли.

Семен стоял столбом, подняв обе руки к небу. По бороде стекали слезы. Ему казалось, что он кричит — на самом деле шептал помертвесшими губами.

— Дарьюшка… Анфиска… Фимочка… Фросюшка, — перебирал он, будто правоверный четки, имена дочерей. — Што ж приключилось, доченьки?

Опомнившись, бросился в огонь, но его удержали подоспевшие оперативника. Крики мучениц смолкли, на подворье властвовал огонь.

Никто не прибежал из соседних изб, никто не бросился на подмогу к пострадавшему соседу. Одно это настораживает — в тайге бытуют другие законы, один из которых — не оставляй человека в беде…

Видимо, поселковых жителей сдержал налет милиции. Значит есть причина её опасаться, не мешает позже поковыряться в дедах и внуках.

— Знаю, чьих рук злодейство! — дико заорал, Семен, оглядываясь в поисках какого-нибудь оружия. — Ну, гляди, Артюха, достану тебя! На том ли свете, на этом, но достану! Жилы на кулак намотаю!

— А кто такой Артюха? — как можно тише спросил Салов.

Семен услышал. Повернул к майору искаженнное страданиями лицо.

— Спрашивай, начальник. Клянусь, все скажу…

— Завтра спрошу. В Кокошино…

Допрос «по горячим следам», по мнению Салова, применим далеко не всегда. Сейчас — даже вреден. Потрясенному гибелью жены и дочерей Семену лучше дать время прийти в себя, ещё больше ожесточиться против «злодея». Вот тогда он откроется следователю полностью. И его показаниям можно поверить, ибо они будут продиктованы не чувством безоглядной мести, а той же местью, но лишенной лишних эмоций.

Но от одного вопроса Салов все же не удержался, ибо этот вопрос вот уже три дня сидел в нем ноющим нарывом.

— Слышал что-нибудь о похишенной бандитами женщине? — и тихо, едва слышно, добавил. — Моя жена…

Таежник с удивлением посмотрел на майора, помотал кудлатой головой. О каких женах-бабах спрашивают, когда вся его семья сгорела в огне?

Но все таки ответил. Негромко, с достоинством.

— Нет, паря, не видел и не слыхал…

Поместив расколовшегося бандита в камеру, откуда он был на время взят, Салов распорядился не запирать Семена в обез»янник — содержать его в отдельной комнате под неослабным надзором. Побега таежника он не боялся — опасался, как бы тот ничего не сотворил с собой.

Часа в два ночи, усталый до невозможности, в пудовых сапожищах, покрытых липучей грязью, майор ввалился в свою квартиру.

На кухне сидел молодой мужчина. Оживленная, раскрасневшаяся Таня металась от плиты к столу, подкладывая оголодавшему мужику все новые и новые тарелки и тарелочки, подливая в расписную чашку ароматный чай. Старалась прикоснуться к мужчине, будто случайно, огладить его широкие плечи.

Увидев хозяина, человек поднялся, приветливо протянул руку.

— Извините за вторжение. Я — от Аркадия Николаевича Ступина… Панкратов…

Глава 19

Светка-Давалка под угрозой ножа все поведала парням, но не сказала ни слова правды. Ибо в память кудрявой девицы накрепко врезались угрозы плешивого помощника Гаревича. Тот подробно изложил проститутке, что с ней сделают, как разрисуют бритвой лицо, в каких местах переломают руки и ноги, куда засунут горлышко бутылки…

Что перед этим примитивное размахивание ножом и змеиное шипение двух парней?

— Мужик, которого пасу — скокарь, — вдохновенно фантазировала она, игриво переводя невинные глазки с одного парня на другого. — Жиган-лимон, не какой-то дранный фрайер. Чемоданчик его видели?

Огорошенныве неожиданными вестями парни дружно кивнули: да, видели.

— Под завязку набит капустой. Баксами.

— Откуда известно? — недоверчиво спросил Размазня. — Или — щупала?

— Сам открывал, когда расплачивался. Я в долги не верю, без аванса под клиента не ложусь, вот и потребовала. Сначала скокарь не хотел, завел базар: после получишь, ложись, шкура. Ну, а я показываю свои фуфеля, но не допускаю к ним. Разгорячила козла до полного накала. Пришлось ему открыть чемоданчик.

И ведь замутила находчивая щлюха головы доверчивым фрайерам, заставила их поверить в явную небылицу. Дольше всего сопротивлялся Химик. В»едливо допрашивал о скокаре: откуда, дескать, Давалка его знает, где предлагала потрахаться, как собирается при встрече брать на понт, кто у неё наводчик?

Светка доходчиво поясняла. Потряхивая белокурыми кудряшками, описывала обстановку своей комнаты в коммунальной квартире, куда ей удалось затащить клиента. Ни в чьей помощи она не нуждается, потому-что мужик, единожды испробовавший её, ни за что не остановится, захочет продолжить…

Что же касается плана похищения чемоданчика с баксами — это её «коммерческий» секрет, делиться которым она ни за что не станет. Даже под угрозой ножа.

Последние слова окончательно убедили парней в правдивости Давалки.

— Ладно, работай, шкура, — процедил Химик. — Половину отдашь нам.

— А кто вы такие, чтобы я делилась? Банкую я, мне и хавать, — гневно затрепыхала «крылышками» шлюха. — Я и с сутенерами не всегда делюсь…

— Не отдашь — залетишь на пику! — пригрозал Размазня, снова показывая нож.

Светка артистически изобразила крайнюю степень испуга. Размазня удовлетворенно переглянулся с Химиком. Кажется, все идет на лад, лярва поджарена и поперчена, никуда не денется…

Не успели отойти метров на сто — остановились, поглядели друг на друга.

— Она же нас берет на понт, — раздраженно выкрикнул Иван. — Обработает фрайера и слиняет!

— Правильно базаришь, дружан, — согласился Сережка. — Может замочить лярву?

— Нет, на мокрое не пойду… Лучше пустим под молотки скокаря, прихватим чемодан с баксами и подадимся на Дальний Восток…

— Думаешь, Кавказец не достанет?

— Братан работает в бухте Ольга, пишет: тайга там — не чета сибирской. Закопаться поглубже и балдеть… Ништяк, проживем. Хаванины — по горло, телки там классные, не то, что вонючая Давалка…

Так и порешили. Не торопиться — в Красноярске брать скокаря опасно, менты здесь на каждом шагу. В Кокошино сделать это сподручней…

А Светка после ухода парней презрительно улыбнулась и пошла в другом направлении. Одновременно фиксировала заинтересованные мужские взгляды.

Не успела завернуть за угол — плешивый.

— С кем говорила?

Вот падло, все знает, все просвечивает! Только не на такую напал, сутенер дерьмовый. Если ей удалось охмурить молодых мужиков, то старикану в её секретах делать нечего.

— Сговаривалась с клиентами по женскому делу, — бесстыдно призналась проститутка, одаривая хитреца доверчивыми взглядами. — Я ведь живой человек, пить-есть надо. Вот и решила подзаработать.

— А куда дела деньги, полученные от меня?

— Фью, — повела Светка над кудряшками шевелящимися пальчиками. — Те филки улетели… Чего удивляться? Зашла в буфет: коньячек, ветчинка, конфетки — стольника как не бывало. Сам знаешь — инфляция, — пропела она. — А я ведь ещё и колеса катаю, и на игле сижу — тут уж стольником не обойтись.

Плешивому пришлось выделить агентше пяток дополнительных кусков. С непременным условием: никаких «подработок» до выполнения полученного задания.

Светка согласилась.

— Теперь слушай меня внимательно, — плешивый приблизил губы вплотную к нежному девичьему ушку. — Самолет в Кокошино уходит вечером. В твоем распоряжении шесть с половиной часов… Запомни адрес. Вот ключи от квартиры. Замани в неё мужика и действуй… Встретимся возле багажного павильона в половине седьмого. Доложишь результаты…

Доложишь? Выполняй задание? Будто плешивый — офицер, а она — солдат, и беседа происходит на в мирном аэропорту — на поле боя.

Черт с ними, с военными выражениями, главное: сделать то, что ей поручено и загрести положенный «гонорар». Плюс — обещанную премию. Плюс все, что удастся выдавить из клиента.

Воодушевленная многообещаюшими мечтами, Давалка пошла искать Панкратова. Благо, плешивый точно обозначил его местонахождение…

Невезение всегда вызывает досаду. Казалось бы, все шло гладко: и вылет из Москвы, и полет до Красноярска. В принципе, ему удалось вычислить «топтунов», посланных для контроля за действиями завербованного отставного сыщика.

Правда, не совсем понятно, почему двое парней никак не стыкуются с соседкой? По какой причине Ивану и Сергею понадобилось подставлять её, именуя наводчицей невесть каких преступников?

Не исключено, что эти два сорта «контролеров» представляют конкурирующие структуры. Какие — Панкратов постарается выяснить. Если, конечно, они не оставят его в покое.

Впрочем, нередко состояние покоя намного опасней любого беспокойства. Ибо так называемый «покой» непредсказуем, легко может трансформироваться в свою противоположность…

Куда израсходовать шесть остающихся до вылета часов?

В прежние застойные времена можно было побалдеть в ресторане, побаловать себя вкусными деликатесами, опрокинуть пару рюмашек коньячку. Или позевать в зале кинотеатра.

Сейчас все это кусается, стало недоступным.

Подумать только, всего на расстоянии полутора часов полета нахолится его Таня, а он, как стопроцентный дурак, сидит на скамейке в зале ожидания. И не просто сидит — изобретает доступные для кармана способы убить время. Расскажет об этом жене — та ни за что не поверит, назовет муженька «милым фантазером».

Панкратов закрыл глаза и разнеженно заулыбался…

— Наконец, я вас нашла!

Андрей недоуменно поглядел на Светку. Откуда она появилась? По всем законам логики обязана сейчас штурмовать справочное бюро в поисках исчезнувшего жениха.

— Нашли? А можно спросить — зачем?

Вопрос не из рода вежливых. Но Панкратов имеет право на него — слишком уж подозрительна обладательница голубых глазок и затейливых кудряшек.

— Я по справочному отыскала свою подругу… А вот ехать к ней одна боюсь… Вы же пообещали мне помощь — помогайте!

Ишь ты, даже ножкой притопнула, кудряшки разворошила… Помогите и — все тут!

Ну, что ж, он не против! Выяснить кому и для чего понадобился отставник уголовного розыска — тоже своеобразная победа. И — немалая. В показную невинность попутчицы Андрей не верил. Что же касается западни, то вряд ли она выдержит такого могучего «зверя».

— Ладно, раз пообещал — приходится выполнять. Где ваш адрес?

Конечно, бумажка — не фирменная, выдранная из блокнотика так неаккуратно, что на обратной стороне сохранился московский номер телефона. По привычке сыщик занес его в «святцы» натренированной памяти.

До центра города добрались на экспрессе. Узнав у первого же милиционера местонахождение улицы, на которой живет Светкина подруга, пошли пешком.

Девушка почему-то торопилась, поминутно поглядывала на часики и озабоченно вздыхала. Но в остальном вела себя вполне прилично: не висла на руке кавалера, не прижималась. Все эти «недостатки» компенсировала необычной болтливостью.

— Вы даже представить спбе не можете, как я люблю Зиночку! — щебетала она певучей канарейкой. — Каждые три дня — письмо. Однажды Зинка приехала в Москву, так мы с ней, представляете, дни и ночи болтали…

— И часто вы вот так встречаетесь? — равнодушно осведомился Андрей, внимательно отслеживая прохожих. — Она приезжает в Москву или вы — в Красноярск?

Вопрос — с хитро спрятанным крючком. Если «студенточка» навещала подужку, почему тогда не знает, как пройти к её дому?

«Крючок», не зацепившись, пролетел мимо.

— Нет, у неё я не гостила… Сами понимаете, дорога стоит недешево, с пустыми руками в гости не ездят… Ой, вспомнила! В Москве так торопилась, что ничего Зиночке не купила… Давайте заглянем в магазин? Купим легкого вина, коньячку, икорки… Денег у меня — не густо, — мысленно пощупала Давалка пояс под платьем, куда упаковала солидную сумму, полученную от помощника босса. — Но ради подружки ничего не жаль…

Умолкла, вопросительно глядя на попутчика. Дескать, почему молчишь? Кавалер обязан немедля выхватить из кармана распухший бумажник и ринуться в магазин. Не может же воспитанный человек допустить, чтобы выпивку и закуску приобретала дама!

Панкратов невежливо промолчал. Тратить деньги на непонятную пока спутницу он не собирался, да и денег у него — разве что таракану на ночное пропитание.

Пришлось Светке зайти в общественный туалет и достать из заветной пачки несколько стольников.

Сумку с напитками и закусками тащил, конечно же, мужчина. Светка семенила с пустыми руками, если не считать дамской сумочки. Продолжала распевать песенки, в добрые три четверти которых отставной сыщик не верил. И все же внимательно вслушивался, вылавливая среди мелких рыбешек слов иногда попадающиеся крупные акулы несоответствий.

Одна «рыбина» оказалась настолько неуклюжей, что Панкратов чуть не захлебнулся от удовольствия.

— Мы с Зиночкой — будто родные сестры, даже ближе. Представляете, в двери своих квартир врезали одинаковые замки. Вдруг она приедет ко мне или я — к ней, не придется на улице ожидать…

Вот это подходец! Наверняка, Зины дома нет, дверь легко откроется и обработка попавшего в западню сыщика пройдет в желанном одиночестве.

После многократного, безрезультатного насилия над несчастной пуговкой дверного звонка, Светка торжественно вытащила из сумочки ключ. Стоя за её спиной, Панкратов переложил хозяйственную сумку и чемоданчик в левую руку, правой нащупал пистолет.

Дверь неслышно открылась. В прихожей пусто. Вообще-то, «пустота» бывает обмачивой, «дружок» невинной девочки может затаиться в комнате, в ванной, на кухне.

Сыщик поставил на пол тяжеленную сумку, пристроил рядом чемодан. Восхитился.

— Шикарно живет ваша подружка. Позавидуешь.

Ничего шикарного в запущенной квартире нет, но восхищение дало Андрею право прогуляться по комнатам и кухне, заглянуть в ванную и в туалет.

Никого!

— Раздевайтесь, устраивайтесь… Простите, но ужасно хочется принять душ. Подумать только, почти сутки не мылась! Терпеть не могу грязнуль… Потом накрою на стол…

Сценарий дальнейшего разворота событий настолько примитивен, что зевота свела скулы Андрею. Нападение отменяется. «Кудряшки» выпрыгнут из ванной в голом состоянии — ой, там мышь бегает, спасите! — и покажут «клиенту» все свои обнаженные прелести. Дальнейшая демонстрация — в постели.

Кажется, судьба злодейка свела сыщика с завербованной кем-то шлюхой… Скорей всего, плешивым мужиком. Панкратов по свойству характера не был любителем легких развлечений. Кроме того, он вспомнил о задании нового своего «босса». Ему поручено обследовать степень безопасности красноярского филиала фирмы, выплачен аванс, оплачена дорога.

Что касается филиала — подождет, не развалится. Девица в ванной — значительно серьезней. Проще всего подняться, взять чемоданчик и покинуть «западню», значительно труднее попытаться узнать, кто нацелил на него явную шлюху.

Раздался телефонный звонок. Девушка выбежала из ванной — отвернитесь, пожалуйста, не смотрите! — подняла трубку. Несколько минут постояла, вслушиваясь в шелест помех.

— Зинуля, ты?… Да, да, это я, Света… Только-что прилетела… Во сколько появишься? Вечером?… Ожидаю с нетерпеньем.

Говорит, а сама поглядывает на Андрея. И не спиной повернулась к нему — голой грудью.

Панкратов уверен: в трубке — мужской голос. Терефонный звонок явно заранее спланирован, говорит Светка кодом, понятным только абоненту… Да, он здесь, приступаю к завершающему этапу операции… Фрайер никуда не денется, к вечеру будет препарирован… Готовьте обещанные баксы…

Сейчас сооблазнительная бабочка положит трубку, с опытностью вокзальной проститутки, пропустившей через себя не один десяток мужиков, набросится на добычу.

Андрей не выдержал — схватил чемоданчик, сорвал с вешалки куртку и выбежал из квартиры.

Звонил, действительно, плешивый. Не дождался, старый импотент, назначенной встречи.

— Удрал, — покаянно проинформировала Светка. — Слинял, падло… Твой звонок помешал, ежели бы не он — заставила бы клиента растелешиться…

— Эх, ты, а говорила: никуда не денется, попробует — намертво приклеится, — разочарованно проворчал помощник Гаревича. — С тобой — все, бери билет до Москвы и чтобы я тебя здесь не видел!

— А деньги?

— Бог подаст. Вернее — сама заработаешь. Появляться у босса не советую — печенку вырвет. Исчезни!

И Светка «исчезла». Предварительно обслужила нескольких мужиков, содрав с них по высшей цене своего московского «прейскуранта»…

До вылета из Красноярска Панкратов промаялся в зале ожидания. Сидел в окружении таких же, как он, пассажиров, смущенно покашливал в кулак.Надо же, расквасился при виде вислых голых грудей проститутки и тощих её бедер. Другой на его месте завернул бы бабенку в скатерть, окрутил шнурком от портьер и допросил с пристрастием. Предварительно влепив десяток пощечин.

А что толку? Телка, похоже, битая-перебитая, из неё не выдавить ни одного слова правды. Облилась бы слезами, поклялась в страстной любви, которая, дескать, толкнула на попытку совратить понравившегося мужичка. Удрать — единственный выход из глупейшего положения. По всем законам логики Светка должна исчезнуть, она засвечена, раскрыта,»работодатель» ничего полезного от неё уже не получит.

Значит, следует ожидать появления других «топтунов». Интересно, под какими масками они нарисуются? Возможно, это сидящий рядом бородатый таежник или беседующая с ним беременная женщина… На всякий случай не помешает прислушаться к разговору…

— В Кокошинском районе обьявилась нечистая сила. Бают избы сами по себе взрываются, людишки гибнут по непонятным причинам, — с испугом говорил таежник, прижимая к животу тугой узел. — Наш батюшка собирается молебен отслужить… Как думаешь, поможет?

— Какая там нечистая? — отмахнулась женщина. — Самая что ни на есть чистая. Инопланетяне разборки учиняют. В Кокошинской милиции зловредная баба служила, с чужими мужиками спала, так они её выкрали и увезли кудай-то на свою планету. Судить тама будут. Енто у нас все судьи продажные, а у инопланетян — строго…

— Баба она и судит по бабски, — оборвал таежник собеседницу. — В Настасьиной пади двух мужиков порешили. Наехала, как водится, милиция, глядь, а около кедра какойсь черный лежит с рожками. Токо приступили к нему — вихрь образовался и унес черта в сатанинскую пропасть… Рази енто планетяне?

Рождается очередная легенда, подумал Панкратов, но в её истоках — реальные события: взрывы, убийства… Кажется, прав Аркадий, следы пропавшего генерала нужно искать здесь, поблизости от Кокошино…

На душе сделалось тревожно — его жена, Танечка, сейчас находится в этом омуте, узнают бандиты, кто гостит у начальника райотдела — расправятся.

С трудом прогнал тревожную мысль.

Таежника и беременную женщину можно вычеркнуть из списка предполагаемых «топтунов»… Кто же тогда?… Не стоит ломать и без того перетруженную голову — сами обьявятся.

Обьявились!

Возле трапа Панкратова неожиданно обняли.

— Вот это встреча! Погляди, Ваня…

— Действительно, судьба ворожит…

Два парня, с которыми Андрей познакомился в салоне лайнера, радостно тормошили попутчика, поливали его медовыми словечками. Точно — Иван и Сергей!

— Куда нацелились, ребята?

— Порешили подзаработать в Кокошинском районе. Говорят, там люди нужны в леспромхоз… А вы куда?

— Туда же. Забрать жену.

Таиться нет смысла. Во первых, уже открылся во время перелета в Красноярск, во вторых, если парни — «топтуны», то им все известно. Не зря ведь говорят: самая лучшая ложь — правда.

Сорокаминутный полет до Кокошино прошел спокойно — никаких провалов в воздушные ямы, никаких подпрыгиваний. Самолет летел, как по ниточке.

Парни безостановочно болтали. Анекдоты сыпались беспрерывным снегопадом. Сергей сообщил новости химической науки, Иван просвещал попутчика по части новых веяний в поп-музыке. Первый учится на химфаке университета, другой — на филологическом. Ничего подозрительного — студенты решили подзаработать. Стипендия мизерная, родители помочь не могут — сами перебиваются с хлеба на воду.

Все это правильно и логично, если бы не некоторые нестыковочки. Едут на заработки в разгар учебного года? Откуда взяли немалые деньги на самолет? Почему выбрали именно Кокошинский район — в лайнере об этом ничего не говорилось?

И, наконец, — странное, если не сказать больше, поведение парней в Красноярском аэропорту…

Самолет приземлился в Кокошино поздно — в половине десятого вечера. За пределами освещенного поля — глухая темнота, в глубине которой скупо мерцают огоньки города.

— Вам хорошо, — позавидовал Сергей. — Жена встретит, обогреет. А нам предстоит искать пристанище… Не знаете случайно, имеется ли в этом городишке гостиница?

Еще один подозрительный момент: спрашивают не дежурную по аэроврокзалу и не носильщика — человека, прилетевшего вместе с ними.

— Не знаю, сам здесь впервые…

По иронии судьбы автобус довез их только до окраины города — сломался. Пришлось, спотыкаясь о камни и корни деревьев, плестись пешком. Как не осторожно вел себя сыщик, все же допустил оплошность: шел впереди, подставив подозрительным попутчикам незащищенную спину.

Неподалеку от освещенного перекрестка сильный удар по голове бросил Панкратова на землю. Неизвестно остался бы он живым, если б улицу не осветили фары машины. Пострадавшего привезли в травмпункт, где напичками уколами и лекарствами, перевязали голову. Через час отпустили.

Подхватив выпавший из руки Андрея чемоданчик, студенты бросились наутек…

Несмотря на гневные взгляды, которые бросала Татьяна на Салова, и ласковые, призывные — на Панкратова, мужчины засиделись до утра. Женщину можно понять — истосковалась по мужу. И вот он рядом — к нему можно прикоснуться, прижаться губами к усталым глазам, нежно провести ладонью по перевязанной голове. А Салов говорит, не переставая.

Многое из того, что рассказал начальник райотдела, Андрею известно из его письма Ступину. Кой о чем догадался, слушая беседу старого таежника с беременной женшиной. Но сыщик не перебивает майора, слушает внимательно, привычно пропуская мимо ушей несущественное и бережно откладывая в память важное.

Ясно, что Стеллу убрали. Точно так, как сделали это с Корневым и его сыном, попытались уничтожить дядю Семеном.

— Рубит концы, — задумчиво подвел итог Панкратов. — Значит, собирается покинуть Сибирь.

— А как же — Стелла?

Жаль, конечно, лишать майора последней надежды, но отводить глаза и лгать Андрей не умел.

— Простите за то, что причиню вам боль, но уверен: ваша жена убита.

Салов крепко потер лицо, поднялся, заходил по комнате.

Ничего, оправится. Не сентиментальня барышня — мужчина, думал сыщик, машинально мешая чайной ложечкой в пустой чашке. Сейчас важно другое: найти берлогу преступника. Вдруг он не успел выбраться, сидит «на чемоданах» в ожидании «попутного транспорта».

Наконец, Салов прекратил бесцельное блуждание вокруг стола, сел напротив гостя.

— Что вы посоветуете?

— В первую очередь, немедленно допросить арестованных. Разрешите сделать это мне… Естественно, в вашем присутствии… Вы, я и подследственный… В закрытой комнате…

— Вы подозреваете?

— Почти уверен.

Полной уверенности у Панкратова не было. Жена майора — бандитский информатор — на все сто процентов. Не исключено, что «работала» она не одна, кто-то из сотрудников райотдела «подпирал» её. Лучше подстраховаться.

— Допрашивать вдвоем не получится, — хмуро пробурчал Салов.

— Почему? — удивился Панкратов. — Или вы в райотделе не хозяин?

— Как сказать. Вроде да и вроде нет… Ночью позвонили из прокуратуры. Пожелал присутствовать заместитель прокурора.

Это называется утечкой информации, подумал сыщик. Не успели повязать сообщника бандитов, в прокуратуре — звоночек: готовится нарушение кодекса. Ничего не скажешь, оперативно работают законники, не чета некоторым отделам уголовного розыска.

— Что из себя представляет прокурорский зам?

— Веденин? Медуза в законе… Но приходится подчиняться — власть…

Познакомившись с Ведениным, Панкратов в очередной раз подивился народной мудрости. Во внешности прокурорского работника все было бесцветным, аморфным: водянистые выпученные глаза, рыхлая физиономия с оплывшими подрагивающими щеками и вторым подбородком. Костюм на пару размеров больше нормального, белая рубашка мятая, узел галстука замаслен…

Короче — медуза!

Что же касается второй половины прозвища — пожалуй, за все время службы в органах Андрею не приходилось встречаться с более занудливым человеком. Наверно, Веденин даже близких женщин оценивает с точки зрения статей и параграфов, инструкций и постановлений…

Ровно в восемь утра начат первый допрос. На табурете посредине комнаты — дружан погибшего Взятка. Протокол допроса ведет Салов. Зампрокурора устроился в углу, откуда, будто сторожевой пес из будки, отслеживает каждое слово, каждый жест ведущих допрос.

Первое глухое «рычание» — по поводу присутствия неизвестного человека. Не положено… Противоречит статье номер…, инструкции от такого-то числа, постановлению… И так далее. Все это выдается с таким равнодушием, что у Панкратова забурчало в желудке. С полчаса вместе с Саловым убеждали законника в необходимости строить допрос именно так, как ими задумано.

В конце концов, сотрудник покуратуры нехотя согласился. Но предупредил: ещё одного нарущения не потерпит. Потребовал занесения в протокол номера служебного удостоверения Панкратова. Слава Богу, что удостоверение, с подачи Кости Негодина, осталось в кармане отставника.

Дверь плотно закрыта, телефон отключен.

— Босса в лицо знаешь?

Уже расколовшемуся преступнику терять нечего, в случае чего его все равно не пощадят, милиция — единственная защита и…надежда.

— Знаю…

— Его кликуха?

— Пудель.

— Описать сможешь?

Парень закрыл глаза, зашевелил губами.

Панкратов незаметно скосил гзаза на сидящего в углу Веденина. Ему показалось, что заместитель прокурора подобрался, насторожился. Ничего удивительного, вопрос — «глобальный», от ответа на него многое зависит. И все же настороженность «Медузы» — непонятна и… неприятна.

— Лобастый. Губы пухлые. Рост небольщой, как я… Наколок не видел…

— Цвет глаз?

О цвете волос, бородки, усиков Панкратов не спрашивает: натянуть парик, приклеить усы и бороду труда не составляет.

Парень отрицательно покачал головой — ничего добавить не может, что знает — выложил.

Последний вопрос, самый главный.

— Где находится хата босса?

Веденин снова насторожился, даже шею вытянул. Выпуклые глаза почти убрались в глазницы, откуда так и сверлят бандита.

Но Панкратов сейчас не анализировал поведение прокурорского посланника, следил, но не анализировал. Все его внимание нацелено на человека, сидящего в центре комнаты и мучительно потирающего узкий лоб.

Наверняка, потянут пустышку. Судя по всему, Пудель достаточно хитер и предусмотрителен, чтобы полностью доверять своим шестеркам.

— Взяток знал, а мы не допускались. Думаю, где-то в районе Голубой Пади…

— Почему так думаешь?

— Взяток останавливал нас за сопкой. Там мы его ожидали…

Туманно, неопределенно, но и за это спасибо.

Панкратова охватил азарт удачи. Так всегда с ним бывает, едва «встанет на след», почувствует запах преступника…

Вторым ввели дядю Семена. Поглядел на него Салов и ужаснулся — что стало с человеком, да и можно ли назвать человеком зверя с оскаленным ртом, седыми непричесанными патлами волос, безумными глазами.

У таежного охотника — первый допрос, нужно бы заполнить верхнюю часть протокола, но язык не повинуется задавать процессуальные вопросы. Бог простит, начальство, включая прокурора, — тем более,

— Пуделя знаете?

Вместо ответа — зверинное рычание. Смешанное со слезами.

— Пуделя у господ, у нас — Шарики…

— Я имею в виду вашего друга. Человека, который, как нам известно, спас вам жизнь.

— Артюху, что ли? — Семен побагровел, на висках вспухли канаты жил, пальцы сжались в кулаки. — Не поминайте волчье отродье… Лучше не поминайте…

— Мы хотим найти и покарать убийцу вашей жены и детей, — поспешил успокоить таежника Салов, видел — тот недалек от нервного срыва. — Помогите нам…

Постепенно Семен немного успокоился и стал внятно отвечать на вопросы.

Через полчаса приметы бандита и приблизительное местонахождение его базы переданы в Красноярск.

К обеду на поляну неподалеку от райотдела сел вертолет. Поднятый по тревоге батальон внутренних войск блокировал подступы к Голубой пади…

Преодолевая притяжение лесной поляны, винтокрылая машина подпрыгнула и вдруг косо поднялась в облачное небо. Будто её, как застоявшегося скакуна, подстегнул низовой ветерок.

Замысел сыщиков далеко не новый, неоднократно испытаный в аналогичных ситуациях. Солдаты плотно блокируют предполагаемое место бандитского укрытия, постепенно со всех сторон двигаются к центру, проверяя каждый куст и каждую выемку. Оперативная группа десантируется с вертолета в центре. Бьет в яблочко. Вдруг Пудель и его боевики все ещё сидят в своем лежбище?

В гремящем, ревущем на все лады вертолетном нутре — Салов, Панкратов, дядя Семен, пять оперативников. С Семена сняли наручники, посадили рядом с дверью — никуда не убежит, он, не меньше сыщиков, заинтересован в поимке убийцы жены и дочерей.

В последний момент перед вылетом к оперативной группе неожиданно присоединился Веденин.

— Стоит ли вам рисковать? — попытался отговорить Салов Медузу. — Операция предстоит довольно опасная. Не лучше ли дождаться её завершения?

— Приходится рисковать, — обреченно вздохнул заместитель прокурора. — Долг превыше любой опасности. Уверен — вы станете допрашивать сразу после ареста. Как говорится, по горячему следу. Наверняка будут нарушены процессуальные нормы, ущемлены законные права задержанных. Я не имею права позволить… Достаточно, что разрешил вести допрос постороннему человеку…

При этом Веденин бросил на «постороннего человека» гневный взгляд. Будто швырнул увесистый булыжник.

Действительно, зануда, подумал Андрей. Пригрозишь преступнику — прекратить незаконные действия, не имеете права унижать человеческое достоинство подследственного! Упомянешь о возможном применении оружия в случае попытки побега — нарушаются такие-то и такие-то инструкции.

Бандитам разрешается все, сыщики вынуждены следить за каждым своим словом, то и дело оглядываться на подобных «медуз».

Житуха!

— Ладно, летите, — помедлив, нехотя согласился начальник райотдела, выразительно подмигнув Панкратову. — Только, прошу, держитесь позади. Зацепит, не дай Бог, случайная пуля — затаскают по начальству…

Веденин промолчал.

Похоже, ему не очень то хотелось лезть на рожон, подставляться под прицельные выстрелы пуделевцев. Типичный чиновник правоохранительных органов, воюющий с бумагами и компьютерами.

Непонятно, кто или что подталкивает прокурорского служаку в спину? Долг? Ерунда, дело не в старомодном долге. В наше время упоминание о нем сродни сентиментальному обьяснению в любви голой проститутке. Деньги? Смешно говорить — мизерная зарплата, к тому же выплачиваемая с месячными задержками никак не способствует излишней активности.

Так что же заставляет Веденина рисковать жизнью?…

Вертолет летит низко, почти задевая днищем вершины рослых кедров. Стрекочет на подобии машинки для стрижки волос. Впечатление — подстригает зеленую листву. С одной стороны — отлично, удается разглядеть самые густые заросли, проникнуть взглядом в распадки и вершины горбатых сопок. С другой — влепят пару очередей или выпалят из гранатомета — охнуть не успеешь.

Салов думал не об опасности или преимуществах низкого полета, даже не о предстоящей схватке с бандитами — все его мысли связаны с похищенной женой. Именно, похищенной — в предательство Стеллы, на которое прозрачно намекнул московский сыщик, он не верил.

Стеллу похитили, в этом нет ни малейших сомнений!

В гибель жены майор не верил. Возможно сейчас она находится в Голубой Пади и ему удастся освободить её. Не исключено, что бандиты держат жену начальника райотдела в качестве заложницы, потребуют в обмен на её освобождение либо крупную сумму денег, либо свободный проезд за пределы блокированной зоны.

Салов далеко не уверен в том, что выстоит, не пойдет ради жены на должностное преступление. Пусть судят, выгоняют с работы, дают любой срок! Лишь бы Стелла была жива и свободна.!

Панкратов же уверен — Пудель вместе с Иванчишиным и шестерками успел покинуть Голубую Падь, просочился через кольцо блокады и теперь торопится в ближайший аэропорт. Судя по скудным данным, имеющимся в распоряжении сыщиков, слишком уж хитер противник, чтобы попасть в наспех настороженный капкан.

Семен вообще ни о чем не думал. В голове — образы жены и дочек, растерзаных Артюхой. И ещё — жгучее желание ухватить мосластыми ручищами шею убийцы и медленно сжимать её, видя во взоре Артема страх и мольбу…

Вертолет перевалил через последнюю сопку и принялся кругами ходить над заросшею падью… Кто назвал её «голубой»? Грязно-зеленая, с проплешинами и приземистыми деревьями, она не соответствовала полученному имени.

— Вот он… Артюха, — прохрипел Семен. — Пустите меня…

Зрение у таежника — позавидуещь! Никто, кроме него не разглядел умело замаскированное в заросшей ложбине жилье.

Летчик посадил машину на небольшую полянку, метрах в ста от приземистой избушки. Ближе — опасно. Первыми борт покинули оперативники. Насторожив автоматы, укрылись за стволами деревьев. Вслед за ними, с пистолетами в руках — Салов и Панкратов. Веденин оступился и звучно плюхнулся спиной в лужу, но тут же извернулся и залег за кучей валежника. Подследственного оставили в вертолете под присмотром экипажа.

Кажется, избушка пуста. Дверь — настежь, в нахмуренных окнах не видно стволов. Замаскированные входы в две землянки тоже опасений не вызывают. Салов хотел было подать команду «Вперед!», но произошло то, чего ни сыщики, ни оперативники не ожидали. Дядя Семен неожиданно оттолкнул сидящего рядом с ним штурмана, вывалился наземь и огромными скачками бросился к входу в избушку.

— Артюха, гад, выходи!

Когда до распахнутой двери осталось буквально несколько шагов, раздался взрыв. Позеленевшая крыша поднялась, стены раздулись, обломки накрыли Семена. Второй взрыв вывернул наизнанку обе землянки…

Прочесывание местности, осмотр с поднятого в воздух вертолета окружающих Голубую Падь сопок ничего не дало — банда будто растворилась в дождевых облаках либо, что вероятней всего, провалилась в Преисподнюю к своему хозяину — Сатане.

Дай— то Бог! Хотя было бы более приятным задать Пуделю парочку вопросов и получить на них вразумительные ответы. К примеру, куда исчез похищенный генерал и его изобретение? Убита Стелла Салова или спрятана в другом месте?

Тщательный осмотр прибавил к этим вопросам ещё один. Криминалисты не нашли следов адской машинки — чем же тогда Пудель поднял на воздух свое «лежбище»?

Панкратов знал, но помалкивал. Салов удивлялся. Оперативники недоуменно пожимали плечами. Веденин прятал неуместную улыбку, будто загадочное происшествие его вполне устраивает.

Бревно, поднятое взрывом, размозжило голову дяде Семену. Он лежал, заваленный обломками, вытянув по направлению к избушке скрюченные руки.

Короче, все складывалось далеко не наилучшим образом.

Высадив Салова и его сопровождение в Кокошино, вертолет взял курс на Красноярск. «Медуза в законе» торопился на доклад к высокому начальству…

Панкратов даже подумать не мог, что Веденин встретится не только с краевым прокурором и его заместителями. На следующий день после прибытия в город он повидался с неприметным господином, который отличался от окружающих разве только обширной, во всю голову, лысиной. Выслушав «Медузу», плешивый задал несколько наводящих вопросов и поспешил в аэропорт. Первым же рейсом он улетел в Москву…

Глава 20

В соответствии с неписанными правилами всеобщего недоверия людей, стоящих по другую сторону закона, Пудель никому не верит. Точно так же, как никому не верил почивший Пузан и не доверяет ныне здравствующий Кавказец. Ибо подозрительность — залог безопасности.

Иногда Железнов, он же Васин, он же Гоголев, ловил себя на страшном — недоверии… к самому себе. Тогда он старался наиболее серьезные замыслы загонять поглубже в сознание, чтобы ненароком не выдать их.

И все же несколько человек из самого ближайшего окружения главаря были посвящены в некоторые секреты. К сожалению, без минимальной открытости не обойтись, самому всего не осилить. Но и эти посвященные время от времени подвергаются «чистке».

Уничтожен ставший опасным Взяток. В целях своеобразной «профилактики» застрелена Стелла. Теперь лежит под выворотнем и помалкивает. Похоронена под обломками семья дяди Семена…

На очереди — Штырь, но с ним — проблема: повязан с институтом. Если подтвердятся факты «двойного дна» — придется отправить вслед за Взятком и Стеллой. Вместо него подставить того же Завирюху. Правда, придется доверить болтливому весельчаку дополнительную информацию, но без этого не обойтись.

Расставаться с фантазером рано, он ещё не выработал запаса полезности. К тому же Пудель испытывал непонятное тяготение к веселому парню.

Завирюха отлично изучил беспощадный характер босса и не строил особых иллюзий в отношении своего будущего. На него давит тяжесть доверенных секретов. Но ему неизвестен объем пресловутой «критической массы», которая, в конце концов, отправит парня вслед за предшественником. Тем же Взятком или… Звонарем.

Они дружили — Завирюха и Звонарь. Не то, чтобы посвящали друг друга во все тонкости нелегкой своей житухи или шептались по поводу того, чтобы во время оторваться от Пуделя, завести свое «дело» либо завязать. Старательно прятали взаимную симпатию от хозяина, бывало даже ругались при дележе добычи, демонстрируя отчужденность и неприязнь.И тем не менее — дружили.

Полной откровенности между шестерками не существовало — побаивались. Но и те скупые фразы, которыми они обменивались в отсутствии босса, вносили в черные будни теплую струю, согревающую души.

Тогда Пудель буквально замотал «курьера»: то отправлял его с устным посланием, то — на разборку с конкурентами, то — незаметно проследить за подозрительным фрайером. Ничего особенного — служба, работа. Так уж складывалось, что два парня почти всегда были рядом друг с другом. Плюс — схожесть кликух, над которыми вволю издевались другие шестерки. Что Завирюха не сбрешет, то Звонарь растрезвонит — обычная присказка во время застолья.

Однажды хозяин отправил Звонаря проследить за какой-то телкой из научно-исследовательского института. Никаких действий — держать на виду. С кем потрепется, куда заглянет по дороге с работы домой, с кеи переспит.

Роль топтуна Звонарю выполнять не впервые — босс частенько и прежде поручал ему аналогичные задания. А куда ещё девать слабосильного пацана, у которого силы не больше, чем у лягушки? Боевиком? Боевик из него, как из котенка сторожевой пес.

Странно, но на этот раз никто его не подстраховывал. Один только Завирюха проводил друга к ближайшей автобусной остановке. Ушел и… сгинул. Позже стало известно: зарезали парня в подворотне неподалеку от института.

Кто? Не менты же? Те ножами не балуются, если и замочат «при попытке бегства» — пулей… Конкуренты? А чем насолил конкурентам безобидный парняга? Значит, от слишком много знающего курьера избавился Пудель. В очередной раз «почистил» свое окружение.

Зато резко увеличилась нагрузка на Завирюху. Он усердно выполнял все поручения хозяина. Старательно прятал тоску по убитому дружану, маскировал её трепотней и лучезарной улыбкой. Понимал — раскусит его Пудель — отправит вслед за Звонарем…

Пудель охотно слушал россказни шестерки, хрипел, изображая смех. И грузил на парня все новые и новые задания, одно таинственней другого…

В пяти километрах от военного санатория находился дачный коттеджный поселок. Названия он не имел. То ли не успел заслужить, то ли его жители не видели в этом особую необходимость. Главное — все виды комфортного проживания: электричество, холодная и горячая вода, канализация, газ, прямая связь с Москвой. Что прибавит к этому или убавит самое вычурное название? «Дачи» и весь сказ. Легко и удобно.

Огородился поселок железобетонными панелями, выдвинул к дороге крытую остановку для автобусов. Да и эта остановка — лишнее баловство, на каждом участке имеется свой гараж, в котором дремлет иномарка. Раскочегаришь и жми хоть до Москвы, хоть до Крыма.

Двух— трехэтажные особняки не стоят на прямой линии -вольно разбрелись каждый на своем участке, разодеты в бело-красную кипень яблоневых садов, в причудливые узоры рабаток и клумб. Здесь же — увитые зеленью беседки, подсиненная вода бессейнов, шезлонги и садовые скамьи. Внутри — комнаты с дорогой мебелью, сауны, биллиардные, библиотеки, стены увешаны дорогими картинами.

Единственно, что напоминает Россию — непременные лавочки возле ворот. Вечерами здесь отдыхают скучающие от капиталистического великолепия старушки и старички, вздыхают, вспоминая свою молодость.

Один из коттеджей арендовал сибирский предприниматель, финансовый воротила Апанасов. Он же — Железнов, он же — Гоголев, он же — Васин, он же — Пудель. Не для себя арендовал — дела требовали постоянного его присутствия в белокаменной — для больного отца, сестры и её мужа.

Внимательный и заботливый бизнесмен нанял для любимых родственников прислугу — трех парней. Одним из них, старшим охранником, был Завирюха. Ковригина взяла на себя по совместительству кухонные проблемы, боевики — охрану, уборку и доставку продуктов. Завирюха следил за порядком, важно расхаживал по комнатам, тыкал пальцем в грязь, неодобрительно что-то бурчал себе под нос.

А чем ещё прикажете заниматься? Не удивлять же боевиков фантастическими историями собственного производства? Не подглядывать же за учеными с вывихнутыми мозгами? Первое ничего, кроме скуки, не вызывает, второе — слишком опасно. Пудель предупредил: станешь мешать — ноги выдерну.

Неожиданно нашлось развлечение.

Сторожиха соседнего коттеджа, немолодая женщина с выпуклыми бедрами и могучей грудью, свисающей на перинообразный живот, по вечерам устраивалась на лавочке возле ворот. Глядела строго перед собой. Изучала прыгающих воробьев, отмахивалась от атакующих её комаров и зевала.

Похоже, Евдокия тоже не знала, как убить время. В качестве сексуального партнера поначалу она парня не интересовала. А вот потренировать на соседке соскучившийся язык не помешает.

Знакомство состоялось на редкость быстро и просто. Завирюха молча подсел к бабенке, пару раз интригующе вздохнул. Сторожиха ответила тем же.

— Скучаете, красавица?

Евдокия захлопнула губастый рот, опутила на колени зеленую ветку, с интересом посмотрела на парня. Комары, воспользовавшись передышкой, принялись жалить с удвоенной силой.

— Конечное дело, одной не весело. Сижу вот, птичками любуюсь, комариков давлю… Вы тожеть скучаете?

Завирюха откинулся на спинку скамейки, забросил правую ногу на левую, положил руку поближе к пышной спине собеседницы. Не для того, чтобы ощупать её — обычный знак внимания.

— Я, как и вы, одинок… Скучно сидеть в доме, да и на улице не легче…

— Из-за комарья? Вот нечисть бесовская, так и кружится…

Завязывается солидный разговор с перспективой на развитие. Правда, было бы намного приятней пообщаться с телкой помоложе и потоньше, но, как говорится, на безрыбье и рак рыба.

— Разве это комары? Маленькие, аккуратные, долго выбирают удобное для укусов место, кусаются, будто целуются. В Сибири вкалывают без промедления.

— Вы и в Сибири побывали? — завистливо заохала сторожиха, всплеснув пухлыми ручками. — Как же я завидую путешественниками! Сколько они узнают, какими красотами любуются!… Простите, как вас по имени и по батюшке?

Завирюха приосанился, придвинулся поближе к собеседнице. Та не отодвинулась, только задышала чаще и слегка покраснела. Груди запрыгали на подобии лодок во время шторма.

— Только вам откроюсь, — до предела понизив голос, парень склонился к заалевшему женскому ушку. — Фамилия и отчество у меня знаменитые, потому прячу их от людей.

— И какая же фамилия? — запинаясь, спросила женщина, разнежившись от поглаживания по жирному плечику. С перспективой перебраться на грудь. — Только не надо гладить меня, как кошку. Щекотно.

— Нет, вы не кошка — кошечка, — опустил руку ниже Завирюха. — Скорее даже — котеночек… Что же до моей фамилии — папаша наградил. Скрестился шалун на Урале с одной молодкой, обрабатывал её, почитай, каждую ночь. До того старался, что, простите, заделал пацаненка, то-есть, меня. А вот ожениться на молодке ему запретило партийное начальство. Сказали, оставишь законную супругу — положишь партбилет. Вместе с высокой должностью, солидным окладом, персональной машиной и дачей… Струсил батя и отвалил.

Доверчивая бабенка широко раскрыла глазки и размягчила спелые губы. Ее так и распирало любопытство, даже стало трудно дышать. Груди просто взбесились. Завирюха протянул руку и поддержал их — как бы ненароком не отвалились. Они оказались более твердыми, чем он думал.

— Зря вы так волнуетесь, здоровью навредите. Вон как колышитесь.

Женщина нерешительно отвела дерзкую руку. Дескать, не торопись, мужичок, всему свое время. Сам видишь, я не против, даже наоборот, но не на улице же ласкаться.

Завирюха понимающе кивнул и перенес руку с пышной груди на круглое колено. Естественно, под подолом. Возражений не последовало.

— А почему вы сами не взяли отцовскую фамилию? Ну, мать — другое дело, а сын…Полное право имели.

— Папаша запретил. Сказал: пока не свершишь героического поступка зовись Завирюхой. Сделаешься героем — признаю… Мать ему: пожалей сыночка, весь он в тебя — такой же рослый и курносый, дело ли жить безродному да незаконному. А батя уперся навроде барана. Не нужен, говорит, мне тюха-растюха, каких на Руси, как весной комаров, хочу геройского сына и все тут.

— Ишь какой мужик, — не то с осуждением, не то уважительно покачала женщина головой. Но крепкой руки, сжимающей её колено не убрала. Вроде, не заметила. — Героя ему подавай… Сам-то кто будет?

— Боюсь сказать — вдруг подслушают. Тайна не моя — государственная. Мигом снесут голову, а она у меня одна, запасной природа не придумала.

Увлеченный фантастическим враньем Завирюха и наэлектризованная мужскими ласками Евдокия начисто позабыли о позднем времени и об атакующих комарах.

— Кто здесь подслушает? — стыдливо поправила она задранный подол. — Вокруг — никого, все уже спят.

— И все же лучше — в доме.

Настойчивые поглаживания и нестерпимое любопытство сделали свое дело. Женщина заколебалась. Она отлично понимала, что собеседник напрашивается к ней «в гости» вовсе не от боязни быть кем-то услышанным, что его желание имеет более приземленную основу.

Ну, и что? Вот уже пятый год, как муж — на зоне, а она — живой человек, не бездушный манекен, одиночество для любой женщины — пытка, впору завыть волчицей.

Поколебавшись для вида, сторожиха поднялась и направилась к особняку. Едва не подпрыгивая от нетерпения, Завирюха последовал вслед за ней.

В комнате на первом этаже продолжение разговора не состоялось. Нет, Завирюха не набросился на женщину, как сокол на беззащитную куропатку, не стал срывать с неё одежду, не повалил на кровать. Подобные действия парень считал слабостью, недостойной мужчины. Он демонстративно снял обувь, расстегнул пояс брюк.

Евдокия часто задышала, с жирных щек скатываются капли пота. Нерешительно стащила кофтенку, откинула покрывало и вопросительно поглядела на партнера. Самой раздеваться или он поможет?

Завирюха помог. Не прошло и десяти минут, как голая баба забралась под простынь и закрыла глаза.

У парня — особая «технология секса», неоднократно испытанная. В последний раз он опробовал её на дочери дяди Семена — Дарьюшке. Та осталась довольной. Сначала дать телке понять, что он её хочет, потом осторожненько довести до любовной кондиции, раздуть тлеющий уголек, превратив его в жаркий костер. Уж после — настоящий приступ…

Обстановка — спокойная, торопиться некуда, никто и ничто любовникам не помешает. Евдокия сторожит особняк богатых «новых русских». Хозяева наведываются редко, больше обитают на собственой вилле где-то в Италии или Франции. Приедут в нищую Россию, с месяц поживут, поморщатся и улетают за границу.

Практически Евдокия живет одна. Холодильники забиты продуктами, тепло, сухо и, как говорил муж, мухи не кусают. Скучно, конечно, не без этого. Но и скука перестала донимать женщину с тех пор, как в соседнем особняке появились новые жильцы. В том числе, парень — весельчак, крепкий, красивый, вроде, без комплексов.

Заманивать не пришлось — сам подвалился. Затеял вечернюю беседу, когда вредные старушки-соседки разбрелись по своим норкам. Понимающий, опасается очернить её, дать сладкую пищу сплетням. Не потащил в заросли кустов возле забора, культурно намекнул на желание посетить её комнату.

И вот они вдвоем в пустом особняке.

Евдокия размышляла о неожиданном везении, прикрыв опухшими веками глаза, следила за раздевающимся парнем. Культурный мужичок, с понятием. Не набросился, не повалил, подождал пока «дама» не разденется и не ляжет в постель.

Завирюха деловито стянул штаны. Огорченно вздохнул. Вместо того, чтобы заниматься любовью с образованной красавицей, приходится разминать жирные телеса…

Заскрипела кровать, послышался очередной глубокий вздох женщины. Будто гудок тепловоза перед черным провалом тоннеля. Боевик рассмеялся. Надо же, вздыхает. Будто предстоят не сладостные обьятия, а средневековые пытки с последующим сожжениием на костре инквизиции.

Парень забрался на жирное бабье тело на подобии наездника, оседлавшего рослого скакуна. Приспосабливаясь, поерзал, потискал груди, помял жирный живот. Сладкие вздохи женщины участились, перешли в зверинный вой. Разогревать любовницу не пришлось — она окольцевала медлительного парня руками и ногами, с неженской силой втиснула его в себя…

— И как же звать твоего отца? — умиротворенно промяукала сторожиха, навалившись мягкой грудью на мускулистое тело боевика. — Теперь никто не подслушает… Получил свое — отвечай… Или недоволен? Можно повторить…

Вот это уже ни к чему, поморщился Завирюха. Расплывчатые формы женщины в сочетании с идиотской стыдливостью и откровенными ласками вызвали в нем приступ тошноты.

— Можно и поговорить, — увильнул он от согласия «повторить». — Как батю звать? Неужто сама не догадалась? Вот уйдет на пенсию — выдвину свою кандидатуру. Выберут, точно выберут! Ведь во мне шевелятся президентские гены… Только бы совершить какой-нибудь героический поступок… Какой именно, не подскажешь? С бутылкой под танк броситься или амбразуру закрыть своим телом?

— Амбразуру, — спрятала голову под мышкой парня сторожиха — С бутылками мне муженек надоел, каждый день — пьяный, каждое утро похмеляется. Мужняя баба или холостячка — не поймешь-разберешь… Так что лучше — амбразуру…

Снова обхватила руками и ногами, придавила грудью — не вырваться.

— Спать пора. Завтра продолжим. Ежели пожелаешь, конечно. Брать бабу силком никакого тебе удовольствия, слаще — добровольно…Надо итти, не то дружаны бросятся искать.

Завирюха потянулся за одеждой.

Евдокия поняла — парня не удержать, он насытился. Лучше согласиться на завтрашнее продолжение. Авось удатся оставить в своей постели до утра. Соскочила с кровати, обмоталась по самое горло простыней, зажгла свет.

— Погоди… как тебя величать?

— Сергеем, — поспешно «признался» Завирюха. — Зови Сергеем.

За время пребывания в банде он начисто позабыл свое имя, назвался первым пришедшим в голову.

— Сичас я тебе, Сереженька, яблочек соберу. Сам полакомишься, друзей угостишь. Хорошие яблочки, кислосладкие, сочные. Они в погребе лежат — свеженькие, будто вчера с дерева сняты. Я ими в военном санатории торгую — прямо-таки хватают, за полчаса — цельный мешок.

Любовник молча принял пакет с яблоками и вышел из особняка…

В арендованном двухэтажном коттедже — восемь комнат. Пять — на втором этаже, три — на первом. Генерал с лысым доходягой и вертлявой мамзелькой заняли верхотуру. Там у них — компьютеры, какие-то мигающие приборы, завалы книг и исписанной бумаги.

Одно слово — наука!

Внизу — Завирюха и два боевика. Угрюмые парни, лишнего слова не выдавишь, улыбаются только при виде бутылки или пухлого задка молочницы, продающей владельцам коттеджей свою продукцию. Парни, вроде, надежные, но вот беда — мозги проворачиваются со скрипом, пока дойдет до них сигнал тревоги — можно трижды доехать до Москвы и возвратиться обратно.

Поэтому и тревожится Завирюха, старается пореже покидать особняк.

Официально: крупный бизнесмен проживает с дочкой и её мужем. Побаивается покушения и поэтому содержит телохранителей. На вполне законных основаниях. Не верите? Проверяйте. Все бумаги в полном порядке.

Версия подкреплена солидными удостоверениями и паспортами, на виду лежит арендный договор, справки, выданные разными администрациями и префектурами. Настоящие, не поддельные. Один Бог знает сколько баксов перекочевало из кармана Пуделя в карманы чиновников.

Сунулся было в особняк участковый — познакомиться с новыми владельцами, заодно проверить, что они из себя представляют. Завирюха охотно впустил его в вестибюль, одарил приветливой улыбочкой. Здороваясь за руку, оставил в ладони лейтенанта сто баксов. И — замер, как охотничья собака при виде фазана. Как отреагирует на подобную вольность представитель власти? Возмутится или примет, как должное?

В соседней комнате боевики с автоматами в руках прижались к стене по обе стороны от двери.

Принял. Можно сказать, скушал с удовольствием. Даже многозначительно облизнулся, выпрашивая добавку.

— Где хозяин? — доброжелательно спросил он, пряча купюру в карман. — Дома?

— Занят, — обьяснил Завирюха. — Запретил беспокоить. Выпей, друг, за его здоровье.

Успокоенные боевики спрятали оружие. Один из них, повинуясь зову старшего, внес в вестибюль на разукрашенном подносе бутылку коньяка и две рюмки.

Выпили, зажевали дольками лимона, посыпанными сахарной пудрой.

— Здоров ли хозяин? — заботливо спросил мент. — В таком возрасте частенько сердце беспокоит…

Опытный мужик, изучая паспорт Иванчишина, даже возраст взял на заметку.

Завирюха взбодрил и без того пышную свою прическу. Вежливо склонился к участковому. Будто приготовился поведать ему важную тайну.

— Точно — болен. Сердце — чепуха, у него болячка пострашней. Недержание мочи. Круглосуточно сидит в обнимку с уткой. Не успеваем её опрастывать… Пьет и писает, писает и пьет… Прямо беда — замучились.

— Да, болячка_ядри её в корень, не позавидуешь. — посочувствовал лейтенант. На всякий случай осведомился. — У тебя и твоих ребят паспорта в порядке?… Понимаешь, требует начальство всех проверять, — неуклюже заизвинялся он. — Особо черных…

— У нас все белые. Коричневых, черных, голубых не держим, — беззаботно рассмеялся парень. — И все документы — в норме.

— Слава Богу, — облегченно задышал лейтенант. — И мне, и вам спокойней.

Он небрежно полистал поданные Завирюхой книжицы. В первой же нашел дополнительные сто баксов. Жестом фокусника слизал и эту бумажку. И снова облизнулся.

Шалишь, мент, здесь тебе не банк, больше не получишь. Касса закрывается.

Разочарованный участковый откланялся. Все в порядке, живите и радуйтесь, ваша милиция вас бережет. Выискивая желанную зацепку, придирчиво оглядывал стены вестибюля, фигуры кланяющихся боевиков, Медленно пошел к выходу — вдруг остановят.

С тех пор лейтенант один раз в неделю появляется в особняке. Будто в кассу для получения зарплаты. Жмется, мнется, снова и снова обнюхивает поданные паспорта, осведомляется о состоянии здоровья болящего хозяина, о работе водопровода и канализации, радио и телевидения. Покидает полюбившийся коттедж только после того, как положит в карман зеленую бумажку. Иногда — две. Так сказать, авансом, за слепоту и глухоту.

Повадился на халяву, каждый раз злобствовал Завирюха. Платил он, конечно, не из своих кровных — Пудель, не считая и, даже не спрашивая, субсидировал своего помощника.

Мысль о возможности сжульничать, к примеру, сказать, что участковому плачено значительно больше, не приходила в голову. Не потому, что действовали некие моральные законы — одолевала боязнь расправы. Слищком уж жестоко карал Пудель за более мелкие прегрешения. Узнает — под молотки. Так отделают провинившегося — ни одна больница не излечивает…

Дни шли за днями, недели — за неделями.

Иванчишин с помощниками вкалывал по черному. Старик поднимал Ковригину и Коврова в шесть утра. Торопливо пили поданный боевиками кофе с булочками и усаживались за столы. Часовой перерыв на обед и послеобеденный отдых, получасовой — на ужин. Отбой — в одинадцать.

Никаких телевизоров, никаких прогулок. Работать, друзья, работать, подгонял помощников генерал, отдыхать будем на том свете — времени отведено предостаточно.

Судя по веселому настроению старика, что-то у них получается, что-то склеивается. Ходит он, подпрыгивая, прищелкивая пальцами, напевая невесть какую игривую песенку.

Однажды, когда в коттедж доставили с какого-то завода небольшой продолговатый предмет, похожий по форме и по размерам на граненный стакан, ученые потребовали шампанского. Чокались, пили, произносили малопонятные тосты, смеялись.

Завирюхи все это — до фени. Он откровенно скучал. Охранять ученых бездельников с поехавшей крышей, следить за ними, наводить в особняке порядок — разве это можно называть работой, достойной настоящего мужчины?

Бурный, взрывчатый характер парня настойчиво требовал более активной жизни. Пусть с опасностями, но — жизни, а не прозябания.

Серые будни немного скрашивало общение с Евдокией, глупой и наивной бабой, которая верила в трепотню любовника. Только перед ней можно рисовать фантастические картины своего, якобы, высокого происхождения.

Но телка, похоже, вошла во вкус сексувльных упражнений и требовала многократного их повторения.

— Что я тебе бык-производитель? — не выдержал однажды Завирюха. — Получаешь два раза в неделю — хватит. Думаешь легко заполнить такую емкость, — раздраженно шлепал он по жирному, оплывшему животу. — Кормила бы салом да мясом — ладно, а то даешь одни любимые, черт бы их жрал, яблочки…

— Когда приманивал, што обещал? — обиженно верещала сторожиха, наваливаясь на парня. — Все вы — козлы вонючие, только и добиваетесь справить свое удовольствие. Бабы, мол, все стерпят, им так природой дадено — терпеть, наслаждаться не обязательно…А я вот хочу! — заканчивала она страстный монолог на самой высокой ноте.

— Наслаждайся на здоровье, разве я запрещаю? Только два раза в неделю, не больше, — устало отбрехивался Завирюха. — От твоих «наслаждений» скоро копыта отброшу, уже не хожу — передвигаюсь. С пшенки да макарон разве на любовь потянет?

— Говоришь, кормлю плохо? — наседала сторожиха. — А на прошлой неделе нахваливал жаркое… Сказано, целуй! — переходила она на приказную форму обольщения. — Покрепче и послаще! После накормлю — пельмени накрутила!

Пришлось подчиниться. Ради пельменей, по части приготовления которых Евдокия была настоящей мастерицей. Звериный вой, потное бабье тело, жирные груди — все это уже не возбуждало любовника — приелось.

Дошло до того, что Завирюха постепенно сократил общение с излишне страстной телкой сначала до одного раза в неделю, после — двух раз в месяц.

По вечерам Евдокия заявлялась в соседний особняк, отлавливала неверного мужика, красноречиво кивала ему в сторону своего коттеджа. Шагай, дескать, милок, ожидает тебя и мясцо и сальцо, и все остальное.

Угрюмые боевики многозначительно переглядывались, ехидно ухмылялись. Не подменить ли тебя, братан, на ночку другую? Мы со всем нашим удовольствием, постараемся, не подведем.

Отощавший и поблекший Завирюха отчаянно матерился, но, подстегиваемый повелительными взглядами сторожихи, плелся в её осточертевшую комнату. Не устраивать же «семейный» скандал!

Скоро произошли события, заставившие героя-любовника позабыть все свои горести. На третий или на четвертый день после праздника на верхотуре, Иванчишин потребовал к себе Завирюху.

— Подавай мне твоего бандитского босса, — счастливо улыбаясь, потребовал он. — Да поскорей, дело не терпит…

Глава 21

Если Окунев и его супруга благополучно отсиживались в подмосковном санатории, то Федорчук мучился от вынужденного безделья. Он бродил по санаторному парку, ненавидяще провожал взглядами озабоченных врачей, порхающих медсестричек и балдеющих отдыхающих.

Пока Екатерина, запыхавшись, бегала по лечебному корпусу — то к врачам-консультантам, то на процедуры — Владимир Иванович посиживал на лавочке, делая вид — увлечен очередными газетными байками. Держал газету перед лицом, будто отгородившись ею от мерзкой обыденности. Не читал — мучительно думал, выискивая между газетными строчками ответы на поставленные им самим вопросы.

— Почему ты не ходишь на ванны? — грозно спрашивала жена. — Тебе же прописано. Так же, как физиотерапия, массаж… Ты не забыл, что завтра утром — кардиограмма?

— Отстань, — беззлобно просил Федорчук. — Лечишься, вот и лечись, а меня оставь в покое.

— Но у тебя такой букет болячек — страшно…

— Не бери в голову… Гуляю, дышу свежим воздухом. Тоже — лечение.

— Поберегся бы. Один инфаркт уже заработал.

— У меня свой метод. Второго инфаркта не будет.Коньякотерапия — самое лучшее средство.

Тут же демонстрировалась заветная бутылочка с коньяком. Три капли на язык и сердце успокаивалось, входило в норму. Иного лечения отставной полковник не признавал.

Подобные короткие стычки происходили почти каждый день. С одинаковым успехом. Федорчук не злился, не шипел рассерженной кошкой — отделывался смешками и обкатанными, как камушки на морском берегу, словечками. Типа знаменитого: не бери в голову.

Причина дурного настроения Федорчука заключалась в том, что он не привык лечиться, посещать поликлинику, ахать и охать, читая в медицинской книжке страшные вычурные диагнозы и рекомендуемые способы борьбю с ними. Все это — безделье, докторские выкрутасы, призванные оправдать получаемые ими ученые звания и зарплаты. Нет у него ни остеохондрозов, ни язв, ни нарушений обмена. А что касается «мотора» — сам справится, без помощи медиков.

Единственная мучающая Федорчука болезнь — вынужденная «безработица». В санатории нет трудноразрешимых проблем, не просматриваются сладостные трудности, отсутствует необходимость за что-то бороться, что-то доказывать.

Все это осталось в Москве.

Владимир Иванович снова и снова перебирал в памяти события последнего года. Вспоминал застреленного неизвестно кем Стасика Новикова, перепуганного угрозами преступников Оглоблю, сидящего за семью хитроумными замками Федуна. Из головы не выходила последняя встреча с Андреем и сопровождающими его друзьями.

Все— таки зря он послушался Андрея и уехал из Москвы. Похоже, там события приближаются к точке кипения -уже появляются «пузырьки», началось угрожающее «бульканье». И в это время сидеть в санатории, принимать ванны и массажи, подставляться при осмотрах врачам, терять дорогое время на трепотню в столовой?

— Владимир Иванович, почему вы не принимаете физиотерапевтические процедуры… Может быть, забываете делать отметку в санаторной книжке?

Врачиха, как и весь остальной медперсонал санатория, внимательна до тошноты. Наверно, бездетная холостячка, надоедливой заботой компенсирует отсутствие семьи.

— Забываю, — «признался» Федорчук. — Восстановлю… Да и зачем мне разные массажи? Давление — космическое, сердце бьется, как ему положено, желудок работает регулярно… Здоров я, доктор, здоров…

— И все же попрошу вас следовать моим рекомендациям, — построжавшим голосом выговорила докторша. — Я отвечаю за состояние вашего здоровья… Будьте же серьезны, Владимир Иванович, перестаньте резвиться молодым жеребенком…

Слава Богу, что подобные воспитательные беседы происходят редко — через неделю. Федорчук боялся сорваться, проявить взбаламошный свой нрав. Негодуя и поругиваясь, стал посещать физиотерапевтический кабинет. На ванны и прочую дребедень его так и не хватило.

Докрасна натирая бедную свою лысину, полковник пришел к однозначному выводу: без его участия в Москве может произойти непоправимое несчастье. Какое именно несчастье, с кем, когда и по какой причине — все эти вопросы оставались «за кадром», казались несущественными. «Работала» интуиция.

Впрочем, на один «закадровый» вопрос все же ответ нашелся.

В»едливый отставник с»умел все же «расколоть» сына Федуна и выудить из него туманное признание: бывший сыщик ищет некоего Пуделя. Сама по себе кликуха ничего не говорит. Тем более, непрофессионалу. Но в качестве некой отправной точки вполне пригодна к употреблению.

Во время второй встречи Андрей ещё больше «расщедрился» — показал полковнику фоторобот преступника. Небольшой рост, усики, прижатые к голове уши, прищуренные глаза. И — главное — огромный лоб мыслителя.

Итак, речь идет о главаре некой преступной группировки, который похитил старика-ученого. Мало того — генерала, возглавлющего некий закрытый научно-исследовательский институт. Уж не о приятеле ли погибшего Стаса идет речь? Надо разведать. Если подтвердится — приоткроется завеса над таинственным убийством генерала Новикова.

Плюс — непонятное похищение двух сотрудников института — мужчины и женщины. Они-то зачем понадобились бандитам? Решили создать филиал института? Для чего?

Не зря же хитроумные сыщики нацелили трусливого Оглоблю на иванчишинский институт? Определенно, что-то назревает — типа больнючего нарыва, который вот-вот лопнет, извергнув кровь и гной.

И ещё один, казалось бы, малозначащий фактик — поездка Андрея в Сибирь. Якобы, за женой. Будто женушка сыщика — младенец, не может самостоятельно сесть в самолет и прилететь в Москву.

Кто угодно поверит в это, Федорчук не верит.

Единственная версия, заслуживающая внимание: Андрей помчался в Сибирь вслед за сбежавшим туда Пуделем, и тот в очередной раз ускользнул от сыщиков. Где спрятался? Конечно, в Москве или в Подмосковье. Почему? Ответ напрашивается простой, как облупленное яйцо: связь с институтом.

Недаром же Панкратов возвратился в Москву хмурый и явно недовольный.

Короче, назрела необходимость срочно вмешаться в процесс созревания опасного конфликта. И не кому-нибудь, а именно Федорчуку с его умением анализировать и прогнозировать ситуацию.

Все логично, все правильно. Остается найти решение почти неразрешимой задачки со множеством неизвестных: с какой стороны подобраться к неуловимому преступнику с собачьей кличкой, если поймать его не могут многоопытные сотрудники уголовного розыска? Не станешь же бродить по улицам Москвы и по множеству городов и поселков Подмосковья в поисках приземистого лобастого мужика с ушами, прижатыми к голове! Глупо!

Неожиданно помог «господин случай».

— И чего ты все мучаешься? — Екатерине надоело постоянное молчание мужа и она твердо решила растормошить его. — Пошли примешь ванну — сразу повеселеешь. А то похудел, с лица спал…

— Не бери в голову…

— Кому сказано? Завтра — суббота, процедур нет, поведу тебя на рынок. Яблочек купим, селедочки, винца. Говорят, вино продают классное…

По опыту многолетнего общения с женой Федорчук знал — не отстанет. Характер у Кати покрепче мужского, вцепится — не отвяжешься, прилипнет листом от банного веника, но своего добьется. Лучше не теребить и без того истрепанные нервишки.

— Ладно, так и быть, пойдем.

Ванна не помогла, не сняла засевших в голову мыслей. Лежал в ней Владимир Иванович и не ощущал ни теплоты, ни обещанных покалываний. Все заслонили раздумья. А вот рынок возвратил Владимира Ивановича к жизни.

Импровизированный базарчик приютился неподалеку от главного входа в санаторий. Рассчитан он, конечно, не на местных жителей — на отдыхающих. Торгуют всякой всячиной. Яблоки и хрен в баночках соседствуют с пуховыми платками и модной обувью, расфасованные в полиэтиленовых пакетах конфеты лежат рядом с детскими игрушками и наручными часами…

— Смотри, Володя, какая прелесть!

Действительно, прелесть. Будто сбрызнутые росой, разложенны краснобокие, кажется, улыбающиеся, яблочки. Федорчук обреченно вздохнул и отвернулся. Заставит сейчас жена пробовать и нахваливать, а у него ничего в рот не лезет.

— Берите, не пожалеете, — расхваливала свой товар розовощекая, толстая женщина. — Не яблоки — дар Божий. Думаю, наша прародительнмица Ева именно их спробовала. Знаете, мои соседи приехали из самой Сибири, так они никак не наедятся этими яблочками — каждый день прибегают…

Упоминание о Сибири ударило по Федорчуку не хуже пастушьего бича… Неужели, ему повезло!… Нет, не может такого быть, мало ли людей приезжают из Сибири, почему это должны быть именно разыскиваемые Андреем преступники? А вдруг? Случаются же в жизни везения!

Пока женщина взвешивала яблоки, а Екатерина копалась в кошельке, Федорчук, как можно равнодушней, посомневался.

— Что у них в Сибири яблок не видели… Когда приехали ваши соседи?

— Таких, как мои, не видели, — поджала губы обиженная женщина. — А приехали с полгода тому назад. Старик-богатей с дочерью и с зятем. Вроде, предприниматель. Ему ли удивляться, когда по карману разные деликатесы? А вот удивляется. Посылает своих парней ко мне за яблочками…

— Тогда и я стану навещать ваш сад, — заставил себя улыбнуться Владимир Иванович. — Только подскажите куда приезжать?

Продавщица расплылась в довольной улыбке, прошлась ладонями по прическе.

— Адрес простой — не ошибетесь. На любом автобусе, остановка «Дачи», спросите Евдокию — покажут… Конечное дело, коттедж не мой — сторожу там, убираюсь. А яблочки сама собирала, опилками перекладывала, в ящичках сохраняла. Но эти — нынешнего урожая, свеженькие… Приезжайте, хорошие люди, отдам вам дешевше. Мне тоже выгода — не мотаться на базары, не платить бессовестным шоферюгам…

Федорчук не слышал болтовню женщины, он вообще ничего не слышал. В голове тяжело поворачивалось одно и то же слово: повезло.

Все сходится. Старик — почти наверняка генерал-ученый, дочка и зять — похищенные сотрудники института, парни — охранники…

Остается съездить, убедиться, потом — к Андрею. Торопись, мол, сыщик, вяжи преступников, освобождай похищенных ученых, получай ордена и славу…

Что касается славы, придется Андрюхе потесниться на пьедестале, освободить часть места для отставного полковника. Ведь без его помощи не видать Панкратову ни наград, ни благодарностей.

За многолетнюю службу Федорчук орденов так и не заслужил, облагодетельствовали его одними медалями да и то — юбилейными. Лавровых венков тоже не навесили. В газетах ни портретов не печатали, ни хвалебных статей. Стройки, которыми он руководил, как правило, считались секретными — о них помалкивали. Соответственно находились в тени строители и проектировщики.

А вот сейчас шестидесятипятилетнему полковнику вдруг захотелось славы и почета. В виде мизерной компенсации за пережитое, за потерянное здоровье и перенесенные лишения.

Катя аппетитно откусывала яблоко, что-то говорила, предлагала мужу попробовать. Федорчук отмалчивался, рисовал картины одна заманчивей другой, наслаждался ими…

Автобус двигался на удивление ходко и доставил полковника на остановку «Дачи» через пятнадцать минут. Всю дорогу Федорчук волновался, «прорабатывая» различные варианты разговора с продавщицей яблок. Просто купить и уйти — зряшная потеря времени. Нужно завести доверительнвй разговор, направив его на подозрительных обитателей соседнего особняка.

Как это сделать?

Все оказалось намного проще, нежели он думал. Проще и…сложней. Ибо первая неприятность ожидала сыщика-любителя сразу же после того, как он покинул автобус.

В остановочном павильончике дремал старичок. Но Владимиру Ивановичу показалось, что дед только делает вид, что спит, а на самом деле внимательно изучает вышедших из автобуса пассажиров. По неопытности он видел в любом человеке «пастуха» бандитов. Поэтому, решил играть роль этакого наивняка, разыскивающего продавщицу яблок. Тем более, что это не так уж далеко от действительности.

— Не подскажете, как найти Евдокию?

Дедок не пошевелился, только приоткрыл один глаз. И…снова закрыл. Пришлось потрогать его за плечо.

— Какую-такую Евдокию? — открыл оба любопытных глаза старик. — У нас что евдокий, что марий — полная котомка.

— Мне нужна та, которая торгует яблоками.

— Так бы и сказал, — неизвестно на что обозлился дед. — Енто Евдокия-сторожиха… А по какой надобности ищешь ее? Ежели побаловаться — зря, она баба нравственная, спит только с одним мужиком. Так что, мил-человек, ничего у тебя не получится…

— Мне — яблок…

— Знаем мужчинские яблоки, — на неожиданно высокой ноте заверещал растревоженный старик. — От ентих яблок дети нарождаются… Сичас пойдет автобус в обратную сторону — садись и поезжай… Ишь ты, яблочек ему захотелось! Ты лучше наших баб не тревожь, сучье вымя, а то так огрею палкой — не возрадуешься!

Наверно, у древнего деда от старости поехала крыша!

Федорчуку с трудом удалось убедить местного стража нравственности в абсолютной чистоте своих помыслов. Поклялся в том, что даже не помышляет нарушить покой сторожихи. Он даже вспотел от усердия и едва не протер дырку на покрасневшей лысине.

В конце концов, дедок успокоился.

— Так бы и сказал, што по коммерческой надобности, а то крутит на воде круги… Войдешь в енти ворота, пятый дом по правую руку… Узнаешь сразу — на крыше приделан петух из жести…Токо гляди: омманешь — мозги вышибу!

В заключении дед потряс перед носом подозрительного мужика увесистой палкой. Для профилактики. Несмотря на все старания, Федорчук так и не добился полного доверия.

Охранники дачного поселка пропустили семенящего старичка без проверки и распрашиваний. Ограничилась прощупывающими взглядами. Да и к чему терять время для проверки деда, какой он может принести вред владельцам особняков, если пальцем тронь — повалится?

Неумело изображая смертельно больного человека, Федорчук поплелся вдоль заборов, огораживающих залесенные участки. Миновал коттедж с петухом на крыше, неуверенно потоптался и возвратился к нему.

Евдокия видела в окно маневры вчерашнего покупателя и торжествовала: значит, по вкусу пришлись её яблочки, если приехали за добавкой.

Появление в коттеджном поселке незнакомого человека насторожила охрану соседнего особняка.

— Гляди, Завирюха, какой-то хмырь обьявился, — подозвал старшего дежурный боевик. — Чешет прямо к твоей бабе…

— Ништяк, не штормуй, может родственник обьявился.

Успокаивая кореша, Завирюха растревожился. Конечно, не по причине ревности, появись соперник — с удовольствием уступит ему перезрелую красотку, похожую на перестоявшееся тесто.

Вдруг под видом немощного деда заявился сыскарь?

Инструктируя помощника, Пудель вдолбил в его голову: лягавые способны на все, подставят кого угодно, начиная от пацана и кончая дедом. Верить никому нельзя, нужно проверять каждого незнакомца, появившегося в поселке.

Столько времени жили спокойно и вот — первая ласточка… Первая ли? Может быть — последняя?…

Боевик малость приукрасил — лысый дед не «чесал», а неуверенно топтался возле калитки. Не от растеряности — такое поведение входило в задуманную «сыщиком» роль.

Постучаться либо позвонить Владимир Иванович не успел — калитка неожиданно отворилась.

— Здравствуйте. Я из окна вас увидела… Понравились яблочки?

— Очень понравились…

Федорчук сейчас не играл — яблоки, действительно, понравились и ему, и Кате. Так понравились, что от трех купленных килограммов к утру ничего не осталось.

— Проходите в дом, — пригласила сторожиха, — не на улице же разговаривать…

Федорчук, всоед за приветливой женщиной, охотно прошел по асфальтовой дорожке, миновал шикарную веранду и оказался в богатом холле. На полу — ковер, на стенах — картины в резных рамах. Мебель — дорогая, стильная.

— Пойдемте на кухню… Да не оглядывайтесь так, будто вот-вот укусят. Не мое все это — хозяйское… Говорила уже на рынке: сторожу, убираюсь, кухарничаю… Сейчас хозяева живут где-то в Испании, через месяц появятся, не раньше.

Усадив гостя на угловой диванчик, Евдокия захлопотала. Поставила чайник, выставила угощение: пирожки, масло, сыр, копченную колбасу. Чем-то понравился ей лысый старик, захотелось побаловать.

— Кофе или чай?

Страшно хотелось кофе, но Федорчук решил не нахальничать — попросил чайку.

Хозяйка ни на минуту не умолкала, болтала обо всем: о муже, безвинно отправленном на зону, о детях, позабывших свой долг перед родителями, о бандитах, покорении космоса, скачущих ценах, хозяевах-богатеях…

— А как чувствуют себя сибиряки? — Федорчук с трудом втиснул важнейший для него вопрос в нескончаемый поток слов, восклицаний, аханья. — Прижились или собираются возвращаться домой?

— А я их так и не видела, — неохотно призналась Евдокия. — Приходит за яблочками их парень, он служит, навроде, телохранителя… Здоровый, красивый мужик, — закатила она глаза. — Говорит, из хорошей семьи. Не просто хорошей — известной… А старик болеет, вот-вот отойдет. Дочка с мужем ухаживают за ним, но погулять почему-то не выходят… Везет же людям! А у меня сынок годами не появляется. Слышала — оженился, но с невесткой так и не познакомил, паразит…

Кажется, больше из сторожихи ничего путного не выдоить. Остается несколько второстепенных вопросиков, но вставить их в сплошную завесу болтовни не так уж легко.

Наконец, удалось!

— Парень, покупающий у вас яблоки — единственный охранник старика?

— Нет, он — главный. Однажды заглядывала — видела ещё двоих…

Ответила, будто отмахнулась. И снова — сын-разгильдяй, незнакомая невестка, какая-то шишка, вспухшая на ступне…

Притаившись возле окна кухни Завирюха сжимал кулаки. Жирная шалашовка, прокисшее тесто, дерьмовая подстилка — все выложила, ничего не утаила. Хорошо ещё не видела Иванчишина, не смогла описать его внешность!

Значит, все же — сыскарь…

Замочить? Нельзя, наверняка, он здесь не один, поодиночке сейчас менты не разгуливают, боятся. Надо поскорей сообщить Пуделю — пусть он решает, что делать…

А может быть припугнуть? Судя по замашкам, сыскарь неопытный, только-что завербованный. Испугается — отвалит.

Если вдуматься, ничего особенного у бабы он не выпытал. Ну, живут сибиряки, так об этом многие знают, в том числе участковый. Ну, держит богатый старик телохранителей. А кто, спрашивается, в наше время обходится без них? Почему богатый предприниматель должен быть похищенным генералом, кому придет это в голову?

Рассуждая таким образом, Завирюха вскоре пришел к выводу, что его опасения абсолютно беспочвенны, что припугнуть настырного дедка — вполне достаточно.

Оставив в особняке одного боевика, Завирюха вместе со вторым уселся на лавочку в остановочном павильоне. Благо, в нем — ни одного человека…

Из особняка с шаловливым петухом на коньке крыши Федорчук вышел в игривом настроении. Сейчас он не семенил — шел почти парадным шагом, гордо выпрямив спину и задрав выбритый подбородок. Сумка с пятью килограммами яблок казалась ему невесомой.

Еще бы не радоваться! Утер нос профессиональным сыщикам, отыскал берлогу преступника. Три телохранителя для уголовного розыска — семячки, повяжут без особого труда. Свою миссию Федорчук выполнил, остается добраться до Москву, выложить Андрею добытую информацию. Все остальное — его проблемы.

— Погоди, дедок, не торопись — базар имеется.

Федорчук недоуменно поглядел на двух крепких парней в камуфляже, загородивших дорогу.

— Не понимаю…

Нет, он сразу все понял, сполна оценил угрожающую ему опасность. Застучало с бешенной силой сердце, напряглось все внутри, задрожало. Зря он издевался над Оглоблей, обзывал его обидными словами, хвастал своей неустрашимостью…

— Гляди-ка, — насмешливо повернулся кудрявый крепыш к другу, — дедок не понимает… А как приходовать чужих баб, понимаешь, свинячий огрызок?

— Как вам не стыдно… Я уже старик, а вы — такое говорите…

Главное, не показать испуга. Появятся, обязаны появиться на остановке люди… может быть, даже милиция…

— То-то и дело, что старик… Хочешь жить, куча дерьма, забудь об этом поселке. Вспомнишь — так отделаем, что помечтаешь о скорой смерти. Кол в задницу, утюг на пузо, грешное место клещами выдерем… И милиция не спасет, и угрозыск отвалит… Потому, что нынче наша власть, мы ничего и никого не боимся… Понял? Или вместо задатка выдавить один глаз?

Изуродуют, обязательно изуродуют, билось в голове полковника. Никто им не помешает, потому-что сегодня, действительно, — их власть…

— Зря вы так, парни. Просто зашел за яблоками, продавщица пригласила на базаре рядом с санаторием… Клянусь больше сюда не приеду…

Вокруг все будто вымерло — ни одного человека. А если бы и увидели, кто поторопится на помощь? Отвернутся, убегут в противоположную сторону… Потому-что, опять же, в России не осталось ни милиции, ни закона, ни доброго отношения между людьми. Один бандитский беспредел…

— Ну, ежели обещаешь — поверим. На первый раз. Чтоб не позабыл — получай, падло!

Резкий удар милицейской дубинкой парализовал руку. Сумка упала на землю, яблоки раскатились. Второй безжалостный удар — по голове.

В глазах потемнело. Федорчук покачнулся и упал…

Глава 22

После возвращения из Сибири Панкратов впервые отправился на работу. Или — на службу? По его мнению, последнее — наиболее верно: «работают» руками, служат «головой». За первое люди получают зарплату, за второе — денежное содержание.

Впрочем, философские рассуждения мало беспокоили отставного сыщика. Главное, появилась возможность жить не на мизерную пенсию, а на солидную сумму, обещанную бизнесменом. То, что этот самый бизнесмен — явно криминального толка, ничего предосудительного, к чистому грязь не пристает.

Нужно одеть-обуть жену. Женщина есть женщина, она, как любит выражаться Негодин, — витрина мужчины. Если супруга одета кое-как — грош цена её мужу. И как человеку, и как работяге.

Доехав на метро до станции «Щелковская», Андрей решил остальную часть пути проделать пешком. Терпеть не мог толкаться в вечно переполненных автобусах. К тому же, не мешает поразмышлять.

Прежде всего, почему тощий старикашка-предприниматель выбрал в качестве руководителя охраны фирмы именно его? Разве мало бродят без работы более опытные отставные офицеры уголовки и Службы безопасности? Впрочем, вопрос — не очень сложный: в уголовке майор числился чуть ли не асом.

Почему бизнесмен охотно оплатил проезд сыщика до Красноярска и обратно? Да ещё выдал месячный оклад фактически неработающему человеку. Привязал этой выплатой к фирме, лишил возможности передумать? Или решил поддержать нищенствующего человека, дать ему возможность оправиться?

И то, и другое — сомнительно. Не приходилось ещё Панкратову встречаться с гуманными бизнесменами. А уж «привязке» деньгами незнакомого человека — вообще абсурд.

Плюс ко всему, настораживает сама фирма…

Какая-то она странная, на грани фантастики… В Красноярске, на обратном пути, Андрей, выполняя просьбу-поручение бизнесмена, навестил офис её филиала. Ничего особенного — пяток комнат, в которых расположились за компьютерами и письменными столами человек двадцать сотрудников. В основном — девицы в миниюбчонках, перекрашенные, выставившие на всеобщее обозрение полудетские прелести.

Но дело не в этом. Сотрудники филиала обращаются с компьютерами так, будто, увидевшие их впервые. Нажимают клавиши то слишком сильно, то промахиваясь. На «мышь» смотрят, как мусульманин на кадильницу.

Похоже, изображают активную деятельность.

Кабинет руководителя филиала обставлен стильной мебелью, на полу — шикарный ковер. Мурлычет японский телек, чистит перья заморский попугай. Но опытного сыщика обмануть трудно. Ковер морщится, явно расстеоен недавно, мебель — разнокалиберная, шторы на окнах повешены вкривь и вкось. Так бывает, когда торопятся. Даже попугай смотрится неестественно, будто его подсадили в кабинет для отвода глаз.

Короче, потемкинская деревня в современном исполнении.

С какой целью? Обмануть завербованного сыщика? Мелко и неправдоподобно. Зачем обманывать уже обманутого сотрудника? Ибо Панкратов уверен: приглашение его на работу, подписание контракта, выдача незаработанных денег — сплошной обман.

Вообще-то, Андрею наплевать и на неизвестную ему цель вербовки и на фокусников, затеявших эту игру. Платят по нынешним временам более чем прилично, работа знакомая, грех обижаться на судьбу…

Размышляя о будущей своей работе, пытаясь отыскать истоки необычной заботы, Андрей не забывал об осторожности. Остановится возле зеркальной витрины — просмотрит пространство за спиной. Наклонится завязать будто бы развязавшиеся шнурки ботинок — неприметно оглядит улицу.

Вроде, все спокойно, никто его не пасет, можно двигаться дальше. И все же какая-то острая иголка нет-нет да и кольнет в спину. Ощущение знакомо, оно не раз выручало сыщика из беды.

Кто— то за ним следит.

Конечно, Панкратов легко может вычислить топтуна, но зачем? Значительно лучше делать вид, что ни о чем не догадывается, исподволь наблюдать и делать свои выводы…

Офис зарубежной фирмы занимает первый этаж многоквартирного жилого дома. Металлическая дверь с переговорным устройством и глазком телекамеры — солидно и надежно, охрана секретов организована на высоте современных требований.

Панкратов нажал кнопку рядом с переговорным устройством.

— Представьтесь.

— Панкратов Андрей Федорович. Меня ожидают.

Дверь бесшумно открылась. За ней — улыбающийся парень в камуфляже.

— Проходите, Андрей Федорович. Мы заждались вас… По коридору третяя дверь налево — приемная.

Не скажешь, что здесь, как в Красноярске, «потемкинская деревня». Все добротно и выверено, девушки бойко «играют» на клавиатуре компьютеров, молодые люди с повязанными галстуками ярчайших расцветок разговаривают по телефонам.

Глава фирмы не заставил ожидать нового сотрудника — принял сразу же, едва о нем доложили. Высокий, поджарый с закатанными рукавами бледнорозовой рубашки, поднялся навстречу с протянутой рукой.

— Проходите, Андрей Федорович, присаживайтесь.

Говорит немного в нос, с едва прослушиваемым акцентом. Скорей всего, англичанин или американец. Ничего удивительного — фирма иностранная.

Панкратов присел в кресло, молчал, недоуменно оглядывая кабинет. Где же спрятался предприниматель с безресничными веками и оплывшей физиономией?

— Вы ожидаете инструкций, связанных с должностью? Их не будет. По одной причине: охрана фирмы отлажена и не нуждается в каком-либо руководстве.

— А мне говорили… Кстати, почему при нашей беседе не присутствует президент фирмы?

«Вобла» — так мысленно прозвал сухопарого Андрей — растянул тонкие губы в иронической полуулыбке. Проиграл ухоженными пальцами по краю письменного стола неизвестно какую мелодию.

— Не волнуйтесь, в ресторане с вами беседовал наш технический сотрудник… Лучше поинтересуйтесь, в каком амплуа вы станете работать.

— Интересуюсь, — так же ехидно ответил Андрей.

Дурацкое начало беседы вызывало не просто недоумение — ярость. Зародилось желание подняться и покинуть комнату. Не выясняя отношения и не высказывая в самых черных словах свое возмущение очередным обманом.

Хозяин кабинета прихлопнул костлявой ладонью по столу. Будто приказал: сидеть!

— Пришла пора определиться. Нас интересует все, связанное с русской портативной ракетой. Нам известно, что вы вместе с неким господином Ступиным на общественных, так сказать, началах занимаетесь разработкой изобретателя и его окружения.

Панкратов подскочил, словно из кожаного кресла высунула колючее жало спрятанная там игла. Наклонился над столом так близко к «вобле», что тот невольно откинулся на спинку стула.

— В стукачи не нанимался, в шпионы — тем более. Не на того напали, господин «предприниматель»…

— Сидеть! — неожиданно громко и зло рявкнул сухопарый. — Говорите, не нанимались… А это что?

Перед ошеломленным Андреем легли несколько бумаг и фотографий. Подписка о сотрудничестве, расписка в получении денег за оказанные услуги, встречи на конспиративной квартире в Красноярск