Book: Игра теней



Игра теней

Петр Катериничев

Игра теней


(Дрон-5)

Купить книгу "Игра теней" Катериничев Петр

События, составляющие сюжет романа, являются в основном вымышленными.

Совпадение имен, названий, наименований, времени и места действия считать случайными.

Петр Катериничев

Глава 1

МОСКВА, РОССИЯ

Машина мягко шуршит шинами по асфальту. Скорость огромная. Раннее утро, улицы почти пусты, чисто вымыты, и спящий еще город кажется нежилым. Солнце едва касается свежей зелени скверов, бежит по стеклам домов, заливает светом площади, проспекты, бесконечную череду улочек и переулков… А небо бережно и невесомо укрывает громадный город прозрачным куполом…

Москва видится в этот час такой, какой была когда-то — может быть, тридцать, может быть, сто, может быть, триста лет назад…

…А я иду, шагаю по Москве,

И я пройти еще смогу…

Мужчина, сидящий в салоне бронированного представительского лимузина, тихонько, незаметно для себя, напевает эту мелодию. Он плотен, крепок и, должно быть, очень силен. На вид ему за пятьдесят, но может быть, и больше. Он выглядит уставшим, очень уставшим. По крайней мере, не таким, каким его привыкли видеть многие.

…Бывает все на свете хорошо, В чем дело — сразу не поймешь. А просто летний дождь прошел…

Мужчина прикрывает глаза, на какое-то мгновение все мысли, тревоги ушли, исчезли, растворились, осталась только эта мелодия… Но так продолжалось недолго, совсем недолго. А жаль…

Нет, такой, как в том фильме, Москва не будет уже никогда. Полной чистых улиц, наивных и светлых людей… Или — это просто старость?.. И прошлое вспоминается вовсе не таким, каким оно было, а таким, каким нам хочется видеть его теперь…

Впрочем, воспоминания таковы в любом возрасте. Человек помнит лишь то, что ему хочется помнить, и так, как ему приятнее… Или — нужнее?..

…Есть только миг между прошлым и будущим, Именно он называется жизнь…

Красивая песня… Вот только…

Чтобы выжить в настоящем, человеку нужно иметь опору. Такую, прочнее которой нет. В самом себе. Так что мигом, даже самым неповторимым, не обойдешься… Наша жизнь, кроме мига существования, состоит из прекрасного прошлого и блестящего будущего… Каким бы ни было это прошлое на самом деле и чем бы ни обернулось будущее…

Наверное, так.

Не жить, чтобы выжить, а выживать, чтобы жить.

Жаль только, что пройтись запросто по Москве, даже очень ранним утром, ему уже сложно… Может, когда-нибудь… Остается верить, что это «когда-нибудь» все же наступит.

Просто степень нашей свободы зависит от степени и меры нашей ответственности. Приобретая большую ответственность, а с нею и власть, мы приобретаем и большую свободу — по крайней мере в том, что раньше было нам абсолютно недоступно. Теряя при этом свободу прежнюю. Чаще всего — навсегда.

Да… Самая полная свобода — это свобода юности, ее девиз — беззаботность.

Понять и оценить это мы можем позднее, много позднее, и ищем повторений или даже иллюзий повторений… И-не находим.

…А я иду, шагаю по Москве, И я пройти еще смогу…

Мужчина помнил Москву разной. Помнил важной, полной черных лакированных «ЗИМов», развозящих упитанных партийцев в одинаковых синих двубортных костюмах с широкими лацканами… Сам он тогда ходил зимой и летом в единственных, купленных по случаю черных офицерских ботинках, в широченных штанах на щегольском ремешке, в тенниске на шнуровке… Весело щурился на солнце, в компании запросто опрокидывал единым духом «малиновский» стакан «Московской», которую по привычке называли «казенкой», отламывал от полбуханки ржаного — единственной закуски на всех… В обед запросто «подметал» две тарелки жиденьких столовских щей, экономя на втором, и вылезал из-за стола с чувством легкого голода…

А может, так и стоило жить — с чувством легкого голода?..

Нет.

Он хорошо помнил голод своего детства, — настоящий.

И еще войну. То есть не саму войну, он помнил устало-тоскливые от ожидания глаза женщин… И еще помнил лес, куда возил на санях для заготовщиков, для тех же баб, кирпичики тяжелого черного хлеба… И еще — письма… И — похоронки…

Сначала ездил с дедом Афониным, а как тот помер — так один… Сколько ему тогда было?.. Лет шесть или семь?.. Но он был мужик…

И еще он помнил, как замерзал, вывернув ногу в какой-то барсучьей яме…

Или — засыпал?.. Снился ему тогда горячий черный хлеб, но не «кирпичики», а настоящий — душистый, с поджаристой коркой, с вязкой пахучей мякотью…

Как его нашли, он не помнил. Только ощущение жара — когда лежал на полке в крохотной баньке, а мать укутывала в тулуп и несла в избу…

В семидесятые Москва стала другой. Как и он сам. Как и люди вокруг. Хотя…

Времена меняются, а люди?..

Было в той Москве что-то странное, неуловимое… словно на некоем коротком отрезке — времен или судеб — встретились вдруг люди прошлого и люди теперешние…

Москву называли тогда столицей дряхлеющей империи, и она вправду походила на истекающий соком спелый ананас — немного с гнильцой, но оттого еще слаще…

…Еще до старта далеко, далеко, далеко, Но проснулась Москва, Посредине праздника, посреди зимы…

Вылизанные машины так же плавно, как и в начале шестидесятых, скоро и значимо мчались по осевой Ленинского проспекта, но в них сидели другие люди… А в актовых залах, изнывая от дикой скуки и полной бездарности происходящего, томились на комсомольских собраниях уже совсем другие.

«Говори что положено и делай что хочешь!» — девиз времени. Иногда создавалось впечатление, что люди просто придумали неумную игру… Забыли уже зачем, но правила соблюдали. На всякий случай. Соблюдали и те, кто скучал в залах, и те, кто припухал в президиумах. Самое глупое и непонятное заключалось в том, что все понимали — игра условна, никому не нужна… Вот только нарушение правил каралось по-серьезному и безо всяких скидок Нет, чаще не тюрьмой и не этапом — человек просто вычеркивался из системы: он мог пить водку, жаловаться друзьям на власть — под бутылочку «Русской» и любительскую колбаску на семиметровой кухоньке… А утром, с мешками под глазами, с привычным тоскливым ощущением похмелья, необходимо было идти на никому не нужную, но обязательную работу…

Спивались люди, и какие люди! Ведь пьянство — это вовсе не болезнь, просто протест человека, пусть дикий и саморазрушительный, против невозможности реализации в существующих условиях… Хотя… Как там выражался старик Маркс в «Тезисах о Фейербахе»? «Раньше философы объясняли мир, дело же состоит в том, чтобы изменить его». Изменить мир?..

Мужчина усмехнулся. С этого и начинается превращение бредовых галлюцинаций в «реалии», или, как любили выражаться, — «претворение в жизнь». Без ее согласия. Люди издавна страдают маниакальным самомнением, впрочем давно известным как гордыня. Первым из смертных грехов, порождающим все остальные: зависть, ненависть злобу, предательство… Изменить мир невозможно, а вот изменить себя и тем самым условия своего существования в мире необходимо.

Для обретения достоинства. Человек, обладающий этим — самым важным — качеством, не может поступиться честью ни в какой ситуации — ему есть что терять. Самого себя. Человек, обладающий достоинством, уважает его в других, а значит, не может причинять зло… Разве есть что-то важнее этого?..

…Еще до старта далеко, далеко, далеко, Но проснулась Москва…

Как выяснилось, вовсе не так далеко было до старта… Странно, но одни считают семьдесят лет социализма временем, безвозвратно и бездарно растраченным для России, временем потерянным, никаким; другие записали великую страну в «подопытные кролики» мирового сообщества: дескать, русские нужны как раз для того, чтобы показать «цивилизованным странам» и их обитателям, как не надо делать. И раньше, и теперь, и в будущем… Не страна даже, а нечто среднее между «мальчиком для битья» и «козликом отпущения»… Инкриминируя русским изначальное безволие, зависимость, подчинение…

Странно, но Запад, даже прочитав (или — пролистав?) Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского, Толстого, так ничего и не понял в России, за неимением лучшего придумав термин «загадочная русская душа», подразумевая под этим все, что угодно: безалаберность, непредсказуемость, удаль — все, кроме целеустремленности и воли. И огромные размеры созданной и сохраненной державы, и достижение русскими высот мысли и духа приписываются чему угодно: случаю, тирании властей, рабской покорности — всему, кроме главного…

Исключительная сила духа, воля и целеустремленность в достижении поставленных целей, стойкость и бесстрашие — вот главные черты русского характера, характера крутого и неуступчивого, характера скрытного…

«Рубаха-парень», «душа нараспашку» — не очень умные определения, подходящие к отдельным людям, да и то в определенных ситуациях, пошли «гулять сами по себе», и русские охотно и активно поддержали приписанный им образ… А все потому, что очень нам нравится удивлять, потому что, слава Богу, сами удивляться так и не разучились…

«Петро, ты что в сарай-то залез?» «Да так, мастерю…» «А чего?» «Табуретку для тещи…» «Чтобы сидеть, или как?» «И то и то…»

Мужчина улыбнулся. Он хорошо помнил, какой шок в мире вызвал запуск русскими первого спутника. Так и писали с заглавной буквы — Спутник. И еще он помнил чувство гордости — словно это он сам забросил блестящий металлический шар в невиданные высоты…

Да, жили скудно и невесело… И можно сейчас говорить: лучше бы мини-пекарни строили или сыродельни… На кой нужно было? Тут то, чего никогда не поймут люди западные: «А хрен с ним, с сыром, наедимся мы еще сыру-то, зато это мой Спутник, и никто никогда его у меня уже не отнимет!»

Ну а что до семидесяти лет социализма… Да, в тех условиях многое сделать было нельзя — но можно было думать. Вся невостребованная энергия вкладывалась внутрь, в размышление и постижение… А население образовывалось. Если спросить, каков главный итог семидесяти лет социализма для России? Как ни странно, ответ лежит на поверхности, и ответ положительный: мы являемся самой образованной страной в мире! Наши бедные, загнанные жизнью и проблемами люди тем не менее за семь лет прочли и переработали весь культурный опыт, накопленный западной цивилизацией за семьдесят! Где еще вы встретите таксиста, читавшего Ницше и Фрейда, медсестру, знающую всего Шекспира и Данте… Да, конечно, если не в России, то в Париже, Лос-Анджелесе или Сиднее, но из наших!

Могут спросить: зачем это нужно, когда жизнь нищенская, когда квартирки больше похожи на клети — в них можно только ночевать, но не жить, когда еда по-прежнему скудна и малодоступна?.. Когда придет время действия, читать и образовываться будет просто некогда… А кажущиеся никчемными и ненужными знания вдруг обретут новое качество, ибо дадут их обладателям возможность мыслить и думать парадоксально… И — побеждать!

Как там у Пушкина?

…И опыт, сын ошибок трудных, И гений, парадоксов друг…

Чего-чего, а опыта России не занимать… Да и гений приложится…

Мужчина снова улыбнулся, представив, сколько спорщиков он «завел» бы последней фразой, произнеся ее публично и вслух… Какой-нибудь борзописец в тот же день тиснул бы статейку с закавыченным заголовком:

«Гений — имя прилагательное»… Ну и о содержании ее тоже догадаться несложно…

А ведь это же очевидно: гений сам по себе, без людей, ничего не значит и ничего не стоит. Даже в том случае, если люди и не подозревают о гениальности человека и, даже наоборот, считают его «ходячей придурью» и «ошибкой природы», сам-то он знает точно, что существует, мыслит, живет для людей. Людей нужно любить для них, а не для себя, любить, ничего не требуя взамен…

Машина выехала за кольцевую. Она двигалась без сопровождения, ну да это шоссе было закрытым в такой час, а неожиданный встречный многотонный грузовой кран ни с того ни с сего на подобной дороге не появляется… Мужчина улыбнулся даже, вспомнив беспомощные объяснения в прессе гибели в автокатастрофе партийного лидера Белоруссии… Всякий экспромт хорош тогда, когда хорошо подготовлен. Мужчина сам был мастером экспромтов, во многом — непревзойденным…

Он вытащил из мини-бара бутылочку охлажденного боржоми, открыл, сделал несколько глотков…

…О чем он?.. Ну да, о России… Вполне стариковская слабость… Мужчина улыбнулся, вспомнив о своем «стариковстве». В охотку он легко пробегал десять — пятнадцать километров, очень любил плавать и весьма недурно стрелял… Но такой спортивный имидж невыгоден — ну кто в России не любит прикинуться «сиротой казанской»?..

Хм… Сейчас даже термин придумали: «новые русские». Может, и себя к ним отнести? Бредятина это все: не бывает русских «старых» или «новых», есть просто русские, те, что «долго запрягают, но быстро ездят», те, для которых «семь верст — не крюк», те, что с «царем в голове»… А в душе?

А в душе Руси — Китеж. Град вольный, непокоренный, сокрытый. Град Божий.

Автомобиль проехал несколько металлических ворот — они открывались при приближении машины; ее никто не задерживал и не проверял. Никто и «во фрунт» не вытягивался при проезде: знали, пассажир этого не выносит. К тому же видимая охрана есть не что иное, как охрана протокольная, долженствующая подчеркнуть статус персоны и ее соответствие этому статусу. Охрана настоящая должна работать на «дальних подступах», оставаясь невидимой, но от этого не становясь менее действенной. Профессионализм не в том, чтобы выправить безнадежно упущенную ситуацию, а в том, чтобы такой ситуации не допустить. Азбука.

Мужчина вылез из салона, посмотрел на небо — оно постепенно мутнело от надвигающегося дневного зноя. Такой жары по этому времени он не помнил давно.

Дождика бы теплого…

Мужчина поднялся по ступенькам крыльца, зашел в дом и направился в кабинет.

Сел за громадный письменный стол. Мельком просмотрел подготовленные бумаги, сделал несколько пометок, отложил папку. Помедлил, поднял трубку стоящего на отдельном столике телефона. Задумался на секунду… В голове мелькнула фраза Маока Катона, читанная некогда у Светония в «Жизнеописаниях»: «Цезарь один из всех берется за государственный переворот трезвым».

И еще — крутилась та самая, давняя, любимая мелодия… «А я иду, шагаю по Москве, и я пройти еще смогу…»

Я смогу…

— Уровень «Цезарь» вызывает уровень «Стратег»…

— Стратег слушает Цезаря…



Глава 2

ЛА-ПЛАСА, ШТАТ ТЕХАС, БАЗА ВМС США

— Ваши фантазии, мистер Левин, забавны, весьма забавны. — Моложавый, коротко стриженный мужчина в форме контр-адмирала ВМС США откинулся в кресле, взял со столика высокий бокал, сделал глоток, поиграл кубиками льда. При этом он улыбался. Вернее, губы его были растянуты в улыбку, как это делают во всем мире перед объективом фотографа: «чи-и-из»… А глаза оставались серьезными и внимательными. Могли даже показаться встревоженными. Вот именно, «могли»… Кому угодно, только не Леве Левину. Контр-адмирал Джордж Макбейн был профессионалом, и сидящий напротив Левин знал это, как никто другой. Ибо являлся профессионалом сам.

— Хотел бы я, чтобы это были фантазии… — Коренастый толстячок Левин обливался потом, он чувствовал, как струйки стекают по спине и под мышками, и это беспокоило его не меньше, чем тема нынешнего разговора… Когда-то, еще в Одессе, старый Хаим Соломон, «врач-вредитель», как он сам любил представляться, говорил ему: «Лева, ваша убогая наследственность, ваша неуемная активность и ваша неумеренная любовь к мучному, жирному и сладкому создадут вам после сорока решительные проблемы с сердцем… Ну а если вас и не пугают проблемы с сердцем, так я вам скажу, у вас будут проблемы с женщинами… И не в смысле „они есть, а негде“, а в смысле — наоборот… Лева, оно вам надо? Лева, доставьте платоническую радость старику, не пейте на ночь крепкую водку и не кушайте котлет, даже приготовленных уважаемой мною Соней… Будьте здоровы, Лева, доставьте мне эту маленькую радость, станьте примером моим внукам… Ну?.. Боже ж мой, Лева, спрячьте немедленно эту засаленную трешку… Старый Хаим не так беден, чтобы брать с молодежи трешки… Вернете, когда разбогатеете… Хотя давайте — ждать богатства можно всю жизнь, а вот дождаться — только после безвременной кончины… Бог с вами, Лева, разговор не о вас, у вас еще все впереди…»

Старый Хаим был прав: тогда у Левы Левина было все впереди… Но не сейчас… Сейчас — противный пот под мышками, одышка, ишиас и проблемы… К сожалению, не с женщинами…

Женщин было сколько угодно, как и денег… Вот только радости не было…

Совсем не было радости…

Лева тяжело вздохнул, даже не думая, как истолкует этот вздох Макбейн…

Или — мистер Макбейн… Или — сэр, ежели ему так нравится… Ничего, спишет на полноту…

Его раздражал этот холеный американец в чинах… Ну а если говорить чистую правду, его давно раздражали все американцы… Не люди, а так, куклы заводные.

Кукольные улыбки — «чи-и-из», кукольные дома, кукольные жены и любовницы, кукольные отношения… Чего больше всего боятся американцы? Прослыть несчастливыми… Неудачниками… Забывая даже подумать о том, что же есть настоящая удача и настоящее счастье… Вот он, Лева, потеет и думает о жизни — о той, какая она есть, и о той, какая могла бы быть… О чем думал бы контрадмирал Макбейн, если бы потел? Хе, это даже и допустить странно — чтобы Джордж Макбейн потел… Или менял вежливо-равнодушную или вежливо-улыбающуюся маску лица на какую-то другую… Тоски, разочарования, страха… Его бы не поняли ни сослуживцы, ни подчиненные, ни любовница, она же и секретарша, такая же длинноногая кукла с платиновыми волосами, как и все остальные… Лева хмыкнул…

Секс, — вот что еще серьезно интересует американцев… Причем не сам по себе даже не получаемое удовольствие, а собственная состоятельность в постели… Это не любовь — все та же дежурно-счастливая улыбка «чи-и-из» и как результат «счастье». Нет, это русское слово не подходит, лучше принятое здесь «хэппи».

Разочарованный человек — утеря для общества, нужен только «хэппи», стремящийся быть еще «хэппее»: продвинуться по службе, переехать в престижный район, завести дом с бассейном и новую машину… А по субботам стричь лужайку, делать ртом «чи-и-из» и быть «хэппи» на всю катушку, ..

Вообще-то с Америкой произошел странный парадокс. Когда-то она была прибежищем авантюристов, пройдох, героев, негодяев, людей отчаянных и смелых.

Чтобы выжить и преуспеть, нужны были действия, поступки. Все новые и новые потоки эмигрантов затопляли великую американскую равнину талантом и жизненной силой, приближая вместе с тем и Великую Американскую Мечту: как всем стать богатыми и здоровыми, да еще и закрепить, обезопасить это здоровье и богатство, да иметь возможность передать их по наследству… Вечное «хэппи» и вечный «чи-и-из»… И что получилось в итоге?.. Просто отстойник для всех, желающих хорошо кушать…

— Эй, Левин… — Макбейн позвенел льдом в бокале, — мне кажется, вы…

— Жара, адмирал.

— В Израиле прохладнее?

— Когда как.

— Я порой думаю, Лев, вы тоскуете по русской зиме.

— Какая зима, адмирал… Я же одессит, а там нет зимы. Только море, солнце и свежее бочковое пиво…

— Не время предаваться воспоминаниям… Охладитесь, — Макбейн подал Левину бокал с кубиками льда, — и прокрутим все по новой.

«Легко ему говорить: прокрутим по новой». Левин чувствовал себя так, словно на голову ему надели полиэтиленовый пакет, оставив дырочку для воздуха. Только одну. И все же это лучше, чем никакой…

Адмирал Макбейн и генерал Левин беседовали в специальной комнате особняка, принадлежащего Особому отделу разведки ВМС США, которым и руководил Мак-бейн.

Ранчо Ла-Пласа, штат Техас. В это время года здесь смертельная жара…

Кондиционер выключен. Как, впрочем, и все остальные электроприборы.

Работали только защитные системы, автономные, у каждого — свои. Нет, это не означало, что Макбейн и Левин не доверяли друг другу… Доверие — понятие совсем из другого мира, в их профессии его просто не употребляли. За такую непозволительную роскошь, как доверие, некоторые платили очень дорого.

Собственной головой.

Впрочем, и его можно было себе позволить. Но только в одном случае: если все другие средства исчерпаны. В крайнем случае. В самом крайнем.

Лева Левин никак не мог для себя решить, настал ли этот момент. В нынешней ситуации он не доверял никому и ничему, даже собственной интуиции.

Разговор между адмиралом Макбейном и Левиным, шефом специального подразделения израильской военной разведки «ЛС», был строго конфиденциальным. О его содержании кураторы Левина или Макбейна могли узнать только от одного из них. Хотя сам факт встречи тайной на их уровне и в их мире не был ни для кого, но мотивировки для шефов были заготовлены основательные…

Американцев все больше беспокоило усиление влияния так называемой русской мафии как на Брайтоне, ставшем уже своеобразной базой эмигрантов из России, так и по всем Соединенным Штатам. Беспокоило скорое проникновение в те сферы бизнеса, которые считались слишком важными для национальной безопасности США, чтобы пускать в них кого бы то ни было. Беспокоили «игры» новых русских мафиози с компонентами ядерного оружия: обогащенный плутоний в контейнерах, полумифическая «красная ртуть», которой, если верить прессе, вовсе не существовало в природе, элементы сверхточного наведения ракет любого класса. Все это «добро» легко пересекало границы, таможни, страны, объявляясь вдруг в таких точках земного шара и в такое время, что у видавших виды «волков» и «волкодавов» всех разведывательных служб мира дыбом поднимались волосы на темечке и багровели лысины…

Как поступят террористы с попавшим в их руки «товаром» не сможет просчитать ни один аналитик… Часто обладая исключительной, виртуозной техникой в подготовке и проведении отдельных акций, террористы даже не могли просчитать их последствий — ни тактических ни стратегических. По сути дела, они были самоубийцами и притом страдали каким-то подростковым комплексом: ввязываясь в жестокую свару, подросток не видит разницы, даст он по морде или получит сам — лишь бы «напряг» снять… Ну у тех, понятно, спермотоксикоз, а у этих?

Тем не менее решительности и изобретательности таким людям не занимать. И не секрет, что все разведки мира, как и наиболее влиятельные экономические и политические лидеры, старались заполучить под свое крыло «карманную» террористическую организацию (ну а ежели не получится — то хотя бы оказывать действенное влияние на одного или нескольких лидеров, этих людей действия).

Порой удавалось разыгрывать ту или иную комбинацию целиком втемную, чаще же — лидеры террористов сами охотно и активно шли на контакт с представителями спецслужб: получали оружие, прекрасно изготовленные документы, базовые чистые счета в банках, информацию… По правде сказать, уже невозможно было понять, кто кого использует: разведки террористов или наоборот. Этакая игра в русскую рулетку, где результат не мог ни предсказать, ни просчитать никто.

Самое забавное заключалось в том, что некая террористическая группировка, к примеру исламских ортодоксов, могла состоять в контакте с кадровиком турецкой или иранской спецслужбы и руководители террористов пребывали в уверенности, что воюют не иначе как во славу ислама… В то время как службист-кадровик в Анкаре или Тегеране тихонечко подрабатывал «на дядю» из разведуправления США, «дядя» же в Штатах основные средства на жизнь получал вовсе не в виде жалованья — ему платили со спецсчетов, которые находились в почти бесконтрольном распоряжении Левина.

Вот именно, почти… Лев Левин служил не идее и не людям. Он служил финансовому капиталу и отчетливо Это понимал.

Капитал. Его величество. Он не разбирает наций, идеологий, религиозных концепций… Его дело — рост. Любой ценой, любыми средствами, любыми жертвами…

Лева усмехнулся про себя: а мыслит он сейчас вполне по-марксистски… И чему удивляться? «Краткий курс истории ВКП(б)», вызубренный в юности, да еще почти в шахматном изложении, — этого уже не выбросить. Ни из памяти, ни из жизни…

Пожалуй, память и является главной составляющей нашей жизни… Порой Левину казалось, что он помнит ее всю, целиком, мгновение за мгновением… Может быть, даже со времени своего рождения в Бибиковском переулке, который так и не поменялся за все время своего существования, — менялись названия, по крайней мере трижды, суть оставалась прежней: переулок из пяти дворов жил своей, открытой друг другу и замкнутой для внешнего мира жизнью… Пока обитателей и их потомков не разметало по белу свету, пока сам переулок не снесли подчистую за крайней ветхостью строений, а скорее — за полной теперь их ненужностью…

Левин снова тяжело вздохнул. Жара, смертельная жара… Действительно, в Израиле прохладнее…

Его семья сумела выскочить из СССР в какую-то щель, неожиданно образовавшуюся после кончины Отца Всех Народов. Леве было тогда двадцать два.

Карьера Левина в Израиле была неожиданной и скорой. Его знание России, сметливость, ум, а главное, умение предугадать события в стране, из которой он уехал, были оценены. Уже к середине семидесятых он занял в разведке место ведущего специалиста по России, потом — возглавил отдел и, наконец, создал свое подразделение «Л С» — экономическая разведка и контрразведка. Тогда многие сослуживцы Левина тихонько подсмеивались над ним: искать каналы вложения капиталов в стране, где в принципе невозможны никакие финансовые операции, кроме теневых… Тупик… И карьеру Левина тоже многие посчитали тупиковой — из-за его же собственного самодовольного упрямства…

Только не он сам.

Левин видел то, чего не видел никто из его коллег: не только будущие возможности вложения еврейского капитала в России, но и возможности вложения российского капитала в Израиле.

Стать «экспертом-регулировщиком» при движении в обе стороны — что может быть прибыльнее!..

Левин хмыкнул… Это только агенты бывают «двойники» и «тройники»… Их руководители обязаны контактировать и обмениваться информацией — и делу не в ущерб, и себе хорошо…

К тому же выросший в Одессе Лева Левин так и не стал националистом и с тихой иронией относился к своим более ортодоксальным собратьям… И еще — он действительно знал русских и с тайным удовольствием наблюдал, как российские бизнесмены и банкиры буквально обувают своих маститых и опытных американских, немецких и даже израильских коллег… Левин знал, почему это происходит.

Какой-нибудь американец, продавец обуви в седьмом поколении, и мыслил как продавец обуви, и никак иначе: шаг вправо, шаг влево — побег, прыжок на месте — провокация. А его российский коллега, блестящий математик-теоретик, да еще и сдвинутый на стихах Тютчева, авторской песне или на чем-то похожем, начинал заниматься бизнесом по самой уважительной причине: кушать стало нечего! Но мыслил он на новой для себя ниве, как привык, и рождались парадоксы, неординарные и незаурядные решения, которые потомственные предприниматели не могли ни просчитать, ни предвидеть, ни понять…

Что касается азов любого нового дела, то и здесь постижение их бывшими советскими шло с невероятной быстротой; русские работали с ходу, словно самообучающиеся машины, при этом ничего не упуская и наращивая капитал…

Для Левина и здесь все было ясно. В СССР давали непонятное, вроде бы даже ни к чему не применимое образование, но оно было систематизированным и достаточно широким. Любой выпускник, закончив вуз, вынужден был начинать учиться специальности. Он привык учиться… Как там у Райкина?.. «Забудьте все, чему вас обучали в институте, и слушайте сюда…» У любого закончившего институт советского была образовательная база, на которую он мог впоследствии уложить любое специальное образование, будь то финансы и банковское дело, бизнес в любой сфере, разведка или контрразведка.

Ну и третье — тоже просто: привыкнув жить в мире, где закон ничего не значил и ничего не стоил, где важной была фраза «Есть мнение…» и где полуанонимный телефонный звонок мог решать вопросы и жизней, и судеб, русские просто не замечали никаких законов — ни своих, ни чужих. Писанное на бумаге правило было не для них, и, нарушив все и вся, но заработав миллионы, они легко приводили собственные нарушения в полное соответствие с законодательством… Как любят говорить американцы: «И чего не сделаешь за деньги», тем более что все юристы мира полагают, будто законы созданы как раз затем, чтобы они могли их обходить. И тем — зарабатывать себе на кусок хлеба с хорошим куском масла…

Удовольствие Лева Левин получал не только от наблюдения… Его личное состояние, которое всего семь лет назад исчислялось пятизначной цифрой, теперь выражалось восьмизначной…

А сейчас все могло пойти прахом. И не только состояние, но и голова: слишком для многих серьезных людей в Израиле и за его пределами Левин выступил как теневой гарант их капиталовложений в России… Да и уже вложенные в экономику Израиля «быстрые», или, как их порой называют, «криминальные», деньги могли устремиться обратно в том случае, если в России примут решение об амнистии капиталов… Эта идея плавает в воздухе, время от времени тот или иной политик вспоминает о ней на том или ином официозе… Как правило, словосочетание «амнистия капиталов» маскируется словами «налоговая амнистия»… Что в лоб, что по лбу…

На самом деле это будет означать, что государство официально признает и гарантирует защиту любому капиталу, независимо от способа его первоначального накопления Это приведет к тому, что сотни миллиардов российских «теневых» денег ринутся обратно, на родину — именно там самая дешевая и при этом самая высококвалифицированная рабочая сила, будь то заводские рабочие или ученые-генетики…

Россия сейчас решает гамлетовский вопрос — быть или не быть, — поставив его в привычном и понятном для себя ракурсе, по-ленински: «Вопрос о власти». Лева Левин отчетливо понимал, что от того, как решится этот вопрос в России, зависит будущее очень многих серьезных людей; от этого зависело и его собственное будущее, и скорее всего его жизнь.

Именно поэтому Лева потел и думал… Именно поэтому он вышел на личный контакт с адмиралом Макбейном: то, что у адмирала имеется похожий интерес, Левин утверждать не мог, но мог предполагать… Слишком долго и слишком пристально они наблюдали друг за другом, чтобы ошибиться…

То, что Макбейн легко принял и поддержал ложную мотивировку контакта — «борьба с терроризмом», то, что назначил встречу на своей «внеагентурной» базе, подтверждало, что Левин не ошибся. И разговор, сначала общий и осторожный, теперь шел именно по тому руслу, которое израильтянин наметил. Хотя… Его раздражал этот холеный американец в чинах. И еще — жара. Смертельная жара.

Говорят, в этом году активное солнце…

Левин чувствовал себя так, словно на голову ему надели полиэтиленовый пакет, оставив дырочку для воздуха. Только одну. И все же это лучше, чем никакой.

Левин вздохнул, сделал глоток из запотевшего бокала.

— Мистер Левин, хотите анекдот? — Адмирал Макбейн улыбался, вернее, губы его были растянуты в улыбку, как это делают во всем мире перед объективом фотографа: «чи-и-из»…

— Анекдот?



— Я просто сформулирую то, что вы изложили. Представьте себе этакое сообщение в советской прессе где-нибудь в середине семидесятых: «Загнивает и агонизирует антинародный режим сержанта Хулио Керамзито. Для сохранения власти диктатор пошел не только на освобождение всех политических заключенных, но и провел всеобщие демократические выборы…»

— Вы находите это забавным, адмирал?

— Но посудите сами, мистер Левин… Государственный переворот путем президентских выборов… Это же лишено здравого смысла… Как вы полагаете, генерал?

— Я полагаю, он уже начался…

— Итак…

— Да. Прокрутим по новой.

Левин вздохнул. Жара. Смертельная жара. Говорят, в этом году — активное солнце.

Глава 3

Адмирал не торопясь выбрал в коробке сигару, поднес длинную шведскую спичку, пыхнул, окутавшись невесомым голубоватым дымом:

— Итак, события покатились с Буденновска?

— Полагаю, да.

— То, что акция организована, сомнений не вызывает. Считаете, российскими спецслужбами?

— По крайней мере, они не мешали…

— Или просто прохлопали.

— Трудно поверить, что в таком активном отряде, каким является группа Дасаева, русские не имеют своего «крота»…[1].

— Всякое могло случиться: или «крот» слепым оказался, или копал не туда…

— …или попал под тяжелый сапог.

— Хорошо, мистер Левин. По результату.

— Впервые возвышение премьера в качестве самостоятельного политика да еще в ранге «номер раз»…

Макбейн улыбнулся, хотя глаза остались абсолютно холодными.

— Вы это серьезно?

— По крайней мере, в глазах российских граждан он выглядел как миротворец.

— Генерал, вы можете представить себе Президента Соединенных Штатов, говорящего перед телекамерами национального телевидения на всю Америку, а значит, и на весь мир, с террористом? Как там это прозвучало в устах российского премьера?.. «Дасаев, говорите громче » Любой американец воспринял бы это как национальное унижение и оскорбление; дни такого Президента как политика были бы сочтены.

— Это Россия, адмирал. Там люди жалостливы, недоверчивы к властям. Телешоу «премьер-освободитель» было разыграно красиво.

— Тем не менее Дума выразила недоверие правительству. А значит — и премьеру.

— Что еще более укрепило его позиции. В России любят гонимых.

— Да… Странная страна…

— Адмирал, знаете, как называется ваше поведение по-русски?

Макбейн недоуменно приподнял брови.

— «Прикинуться „шлангом“, „ветошью“, „веником“. — Карие глазки Левина сузились, зрачки стали жесткими, как буравчики. — „Странная страна“. — Израильтянин сымитировал интонацию адмирала. — Вы ведь знаете Россию не хуже меня. Нет?

Адмирал пыхнул сигарой, скрывшись за голубым невесомым облачком, словно эсминец за дымовой завесой.

— Извините, мистер Левин. Мы, американцы, любим понятные для нас штампы.

Иногда они срываются с языка… Кто более всего выиграл от ситуации?

— Как ни странно, Президент.

— Или — его команда?

— Или — его команда. Ближний круг. По крайней мере, Дед показал, кто в доме хозяин…

— Дед?

— Так его именуют в ближнем кругу.

— Не лишено оснований…

— Да. «Отцов» в Москве много премьер, мэр…

— Да и «крестных» немало…

— А Дед — один.

— Один?.. — Светло-голубые глаза Макбейна безразлично, словно штрих лазерного прицела, уперлись в переносицу израильтянина.

Холодок пробежал по спине генерала, ему вновь стало трудно дышать… Левин вспомнил, что в молодости Джордж Макбейн командовал группой морских пехотинцев во Вьетнаме… Группой особого назначения, какого — люди Левина так и не узнали.

Это был семьдесят третий или семьдесят четвертый год — как раз перед захватом Сайгона северянами и русскими. Как записано в досье адмирала, его группа занималась «организацией и соблюдением особого режима в местах действия приказа 3846/22-а».

Что такое «приказ 3846/22-а», что означал «особый режим» и в каких районах Южного Вьетнама он вводился, чем вообще занималась немногочисленная группа будущего адмирала, этого не смогли выяснить ни высокопоставленные источники генерала Левина в Пентагоне, ни финансисты с Уоллстрит, ни люди «фирмы»[2], работающие на Левина, ни «архивариусы»[3] — никто. От всей более чем двухлетней деятельности Макбейна во Вьетнаме осталась только вот эта самая строчка в досье, номер приказа — и все. Ни имен людей, входивших в особую группу, ни даже кличек или псевдонимов. И-ни одного свидетеля. Словно Макбейн со своей группой просто просидел два года в джунглях, никуда не высовываясь и ничего не свершая… И награжден за это «сидение» «Пурпурным сердцем» и «Бронзовой звездой»…

Лева Левин никогда непосредственно не принимал участия в силовых акциях — устранения или устрашения; домашние считали его мягким и ранимым человеком, занимающимся чем-то вроде интендантского обеспечения в армии. И сейчас он чувствовал в сидящем напротив ту разрушительную силу, которой не обладал сам И еще — опасность. Как ни странно, именно поэтому Макбейн был выбран для исполнения той задачи, какая ему предназначалась. Но от этого контакт с адмиралом не стал для израильтянина более легким или приятным. Да и последний вопрос… Левин отпил из бокала:

— В любом случае команда Президента не проиграла. Первым делом, возвратившись из Галифакса, он «подвесил» ситуацию: согласившись с решением Думы, мог легко отправить в отставку правительство вместе с набравшим популярность премьером, «Газпромом» и «его домом», с другой стороны — наоборот: распустить парламентариев без выходного пособия… Дума пригрозила Президенту импичментом. По российской Конституции…

— Бросьте, генерал. Мы с вами действительно знаем эту страну. Когда это Россия жила по конституциям? Любая угроза парламента для русского «царя» — это как, — Макбейн чуть прищурился, вспоминая, — да, лай собаки Моськи на Слона…

— Вы правы, мистер Макбейн. Конституция русских написана «под царя», и Президент использовал возникшую ситуацию на всю катушку: сменил директора ФСБ и министра внутренних дел, руководителя службы охраны Российской Федерации. Еще более возвышен руководитель Службы безопасности Президента — он получил генерал-лейтенанта, и тогда же подписан указ, по которому глава президентской администрации уже не может иметь на эту службу никакого влияния… Кроме того, господин Доржаков работает над созданием частей национальной гвардии, которые будут размещены по всей стране с подчинением ему же… Адмирал, вас не пугает столь резкое усиление влияния одного человека, к тому же возглавляющего независимую секретную службу с самыми широкими полномочиями?..

Адмирал не перебивал горячий монолог израильтянина. лицо его выражало полнейшую скуку. Система секретных служб России была ему достаточно знакома и строилась как в любой приличной стране, на балансе силовых противовесов: если раньше на чашах «весов» было всего два монстра — КГБ и ГРУ, главы которых бегали на ковер в ЦК доложиться, «постучать» друг на друга и получить «косточку», если перепадет, то теперь система сложнее: ФСБ — СБ Президента — Главное управление охраны — ФАПСИ — ГРУ — СВР. Сюда же можно прибавить крепнущее при новом министре МВД и разветвленную сеть РУОПов. Система утратила былую монолитность, зато приобрела необходимую гибкость, мобильность… Естественно, слабостей и брешей в ней пока сколько угодно, но ему, адмиралу Макбейну, сетовать на это было бы и смешно, и глупо…

— Мы можем предполагать степень влияния Доржакова на Президента, а вот предполагать степень влияний Президента на своего ближайшего помощника… Ну а что касается премьера, то, с одной стороны, это интереса «Газпрома», с другой — интересы российской «оборонки» вернее, их полное игнорирование правительством…

Кроме того, усиление позиций коммунистов…

Макбейн едва заметно поморщился. Что у евреев действительно непереносимо — это стремление растолковать и разложить по полочкам каждую мелочь…

Скрупулезность хороша в денежных расчетах… Вот именно… В денежных.

— Мистер Левин, — резко перебил Макбейн генерала, — не устраивайте мне курс ликбеза, так, по-моему, это называлось в России после переворота. Мы оба отлично понимаем, что за каждой фигурой российского политического истеблишмента стоят интересы:

— клановые, финансовые, экономические, идеологические — разные.

Давайте по существу.

Левин снова почувствовал на спине и под мышками противный липкий пот.

Собственно, он сам добивался выхода на конкретный разговор — как это называют теперь в России, «поговорить по понятиям».

Генерал понимал, что рискует. И рискует смертельно. Если он ошибся в оценке интересов господина Макбейна, адмирала ВМС США, шефа Особого отдела разведывательной службы, подчиненного непосредственно Президенту, но контролируемого целиком и полностью все тем же адмиралом… И еще — Левину было неприятно, что разговору «по понятиям» они переходят по настоятельному требованию Макбейна и адмирал может решить, что у него, Левы Левина, на это просто не хватило духу… Впрочем, Леве было абсолютно наплевать, что подумает Макбейн о нем лично… Хуже было другое: Лева вдруг понял что он в самом деле оттягивал конкретный разговор… Оправдывал себя тем, что к адмиралу нужно было присмотреться, составить личное впечатление…

Просто никакого другого выбора, кроме как довериться Макбейну, профессионалу с безразличным лицом, улыбкой преуспевающего политика и стальными светло-голубыми глазами, застывшими, словно два кубика льда, у Левина не осталось. Шеф особого подразделения израильской разведки слыл среди коллег человеком решительным и твердым, когда дело касалось жизни и смерти. Он и был таким, если приходилось решать этот щекотливый вопрос по отношению к другим: здесь Левин просчитывал все возможные варианты последствий устранения той или иной персоны, сдачи агента и никогда не ошибался. Он знал людей. Но теперь, когда необходимо принять решение, от которого зависит его собственная жизнь…

Или — смерть…

Но выбора нет. В любом случае действие лучше бездействия. Левин хмыкнул про себя: не в любом, а только в том, когда действие приводит к победе. Но… Выбора нет.

Левин чувствовал себя так, словно на голову ему надели полиэтиленовый пакет, оставив дырочку для воздуха. Всего одну. И все же это лучше, чем никакой… Жара… Смертельная жара…

— Сигару? — учтиво и безразлично предложил адмирал.

— Спасибо, нет. Лучше еще воды. Без льда.

— При такой жаре напиться просто невозможно. — Адмирал наполнил высокий бокал, поставил перед гостем. — В Азии пьют горячий чай…

— Израиль — не Азия, адмирал.

— Но ведь и не Африка… — усмехнулся Макбейн.

Левин промолчал. Поднял запотевший стакан, погрел руками. Макбейн быстро взглянул на него, произнес:

— Извините, мистер Левин. По-моему, моя последняя шутка оказалась не слишком удачной.

— Я не ортодокс, адмирал. Но и для меня Израиль — это Израиль.

— Еще раз извините. Я вовсе не хотел задеть ваши национальные, религиозные или патриотические чувства. Расцените все как шутку — просто чтобы снять напряжение. Мне кажется, это необходимо нам обоим.

— Я не обижен. — Левин поднес стакан ко рту, выпил сразу, тремя большими глотками — как делал когда-то в Одессе, мальчишкой, накупавшись в море, набегавшись по пыльным, жарким улицам. Хотя какой там стакан — они пили просто из-под колонки или из-под крана, подставив пересохшие губы и разгоряченные лица под струю…

Не обижен… Ладно, это потом. Все потом. Тем более Макбейн — профессионал, и никакая шутка не срывается с его губ просто так. Особенно неудачная. Потом.

Сейчас — дело.

— Адмирал, у меня есть все основания предполагать, что в России у вас есть интересы. Отличные от интересов национальной безопасности Соединенных Штатов в целом и каждого гражданина вашей страны в отдельности. У меня имеются основания предполагать, что подобные интересы есть у вас и в самих Соединенных Штатах.

Интересы лично мистера Макбейна.

— Да, они у меня есть, — сухо подтвердил адмирал. Лицо его оставалось бесстрастным и совершенно неподвижным, безразлично-спокойный взгляд — холодным и внимательным, губы были сжаты в тонкую складку; голову он держал так прямо, словно упирался затылком в высокий жесткий воротник.

— И мне кажется…

— Если вам что-то кажется или мерещится, мистер .Левин, обратитесь к своему психоаналитику. Это в его компетенции. Не в моей. У вас что-то еще?

Левин бросил быстрый взгляд на адмирала — и понял! Он понял все: и то, почему этот Макбейн оказался в столь высоких чинах в довольно молодом, особенно по американским меркам, возрасте. И то, как нужно с ним разговаривать. Чертова жара! Или — возраст? Левин прикрыл веки. Контр-адмирал Джордж Макбейн представился ему в виде невероятного гибрида — ледокола-авианосца беспощадного, бесстрашного и неотвратимого. Корабль возвышался громадой, сияя жерлами орудий, пугая смертной пустотой открывшихся ракетных шахт…

Игра в ассоциации. Она всегда выручала Левина, когда логика оказывалась бессильной. Как там сформулировал адмирал? «Давайте по существу».

— Мистер Макбейн, я имею к вам предложение. Полагаю, оно вас заинтересует.

— Лев даже не заметил, что сконструировал фразу чисто по-еврейски.

— Слушаю, мистер Левин.

Израильтянин достал блокнот, перо и написал всего несколько слов. И еще — цифру. Поднял вырванный листок так, чтобы адмирал смог прочесть, чиркнул кремнем, подставил бумагу под пламя. Секунду спустя в пепельнице остался лишь скрученный черный комочек. Левин перетер пепел толстыми короткими пальцами, вытер платком руку.

Вот и все. Предложение сделано. Теперь либо оно будет принято, либо они оба умрут. То, что адмирал умрет раньше, скорее всего этим же вечером, то, что он на двадцать лет моложе, — все это слабое утешение… И все же стало легче, вернее, в этом обнаружилось даже нечто приятное — разделить груз страха, который он, Левин, носил на своих далеко не атлетических плечах последние несколько недель, с этим бравым моряком… Которому есть что терять — карьеру, деньги… Ну да, еще и платиновую блондинку-секретаршу… Кукла-то она кукла, но ноги… В этом Лева знал толк… , Да, адмиралу есть что терять вместе с жизнью.

Контр-адмирал Джордж Макбейн сидел в кресле расслабленно, прикрыв глаза, в углу рта дымилась неизменная «Гавана».

— Вы полагаете, Лев, эту акцию совершении необходимой? — произнес он, едва разлепив губы.

— Да, — сухо кивнул Левин.

— Это ваше мнение?

— Не только.

— Вы поставили меня перед сложным выбором, генерал Левин.

— У нас нет выбора, адмирал.

— Вы уверены?

— Да.

Если Левина и раздражало слегка, что они перебрасываются пустыми, ничего не значащими словами, будто игроки — мячиком через сетку, виду он не подал. Судя по всему, решение адмирал уже принял, и решение, нужное ему, Левину. И сейчас занят просто просчетом условий… Он прекрасно понимает, что в данной ситуации любые его условия будут приняты, и не хочет продешевить. Впрочем, Леве Левину никто не помешает поторговаться… Хе-хе, торговаться с одесским евреем — занятие для американского джентльмена не вполне привычное… Лева предвкушал удовольствие…

— Я согласен. Обсудим основные детали. Адмирал деловито достал лист бумаги, карандаш. Хм… Американской деловитости стоит удивляться всегда. Вот только…

Что-то смущало Леву Левина, но он никак не мог уловить, что конкретно…

— Вы хотите обсудить место, время…

— Нет, генерал. Всю подготовительную работу по акции я проведу сам. И не намерен делиться никакими деталями ни с вами, ни с кем бы то ни было.

— Вы понимаете, что ответственность…

— Ответственность я тоже беру на себя.

— Результат должен быть однозначно положительным.

Адмирал выразительно посмотрел на Левина.

— Извините, мистер Макбейн. Я не ставлю под coмнение ни вашу компетентность, ни ваш профессионализм. Но было бы хорошо продумать несколько вариантов Акции… Продумать вместе.

— Нет. Проработку всех вариантов я также оставлю за собой.

— Ну что ж… Тогда будем считать соглашение состоявшимся.

— Пока нет.

— Нет?

— Я хочу знать основные детали. — Адмирал смотрел на Левина чуть насмешливо…

Деньги… То, что движет этим миром… Лева чертыхнулся тихо по поводу собственной непонятливости… Ведь эти американцы примитивны, как инфузории, — ну что ж… Сумма, предложенная за будущую Акцию, несопоставимо громадна, но заинтересованные люди готовы ее выплатить. Сполна. Вперед. Им нужен результат, и как можно скорее. Гарантия результата — голова контрадмирала ВМС США Джорджа Макбейна. Для кого-то такая гарантия показалась бы мнимой, но не для Левы. Ибо сохранение жизни адмирала являлось лучшей гарантией сохранения его собственной жизни.

Ко всему люди, которые платят, прекрасно понимали, что покупают не просто определенное, пусть даже сверхсложное и сверхважное для их бизнеса, действие, они покупают то, что определит расстановку сил в этом мире на будущее столетие, а возможно, и тысячелетие… Не говоря уже о том, что, приобретая адмирала Макбейна, они приобретут в собственность еще и сверхсекретный Отдел, им возглавляемый…

— Если вы о деньгах, то они будут переведены немедленно. На ваши личные счета. Еще половина названной суммы будет перечислена на оперативные расходы.

Столько же будет передано в ваше распоряжение для финансовой маскировки движения по счетам. Вас устраивает?

— Да — сухо кивнул Макбейн.

Левин достал микрокомпьютер, включил в систему, набрал несколько цифр.

Открыл папку и передал адмиралу заранее заготовленный листок бумаги с малопонятными обозначениями — латинские буквы и цифры. Адмирал подержал листок перед глазами не более двадцати секунд, поднес к краю язычок пламени и опустил сжавшийся черный комочек в пепельницу. Растер в пыль:

— Спасибо, я запомнил.

— Хотите проверить?

— Я думаю у вас нет резона меня обманывать. Как и времени.

— Да, это так.

— Стаканчик виски?

— Благодарю, адмирал. Я рад, что мы нашли общий язык.

Макбейн молча разлил виски по бокалам, добавил содовую, лед. Левин наблюдал за ним, чуть склонив голову набок.

Все-таки не каждый день видишь человека, в течение одной минуты ставшего мультимиллионером!

— Скажите, Лев, а как вы сами относитесь к российскому Президенту?

Адмирал смотрел чуть прищурившись, его глаза-льдинки показались вдруг израильтянину перекрестьями оптического прицела, в центре каждого из которых находится он сам.

— Я? — растерялся Левин.

— Да. Вы. Лично.

Карие глазки Левина забегали по комнате. Адмирал взгляда не отвел.

— А вы, адмирал?

— Я думаю, их вообще два.

Адмирал пыхнул сигарой и скрылся за невесомым голубым облачком, словно эсминец за дымовой завесой.

Левин вышел из отдельно стоящего небольшого коттеджа, прошел через автоматически открывшиеся бронированные ворота и оказался собственно на территории базы. Офицер морской пехоты почтительно проводил гостя до поста охраны, кивнул, поднеся руку к козырьку.

Израильтянин сел в поджидавший его бронированный лимузин. Прохлада кондиционированного салона подействовала бодряще.

— Минеральной, генерал? — предупредительно спросил охранник. В руке его уже находилась бутылочка умеренно охлажденной воды из целебного источника, без газа и без льда.

— Нет. Сделай «напиток».

«Напиток» не был личным изобретением Левина: смесь коньяка и очень крепкого кофе издавна употреблялась знающими людьми для борьбы с усталостью или депрессией. Наркотик получался почти, безвредным и достаточно «долгоиграющим».

Левину предстоял утомительный перелет в Швейцарию, потом — в Израиль. Часы, которые предстояло провести в самолете, он решил использовать для работы.

Отдохнет дома, потом.

— Пожалуйста, генерал., — Спасибо, Ицхак.

Автомобиль мчался с огромной скоростью.

Истребитель-перехватчик «ф-16» зашел со стороны солнца. Он шел на бреющем полете, прямо над шоссе, совершенно пустынным. Только одна машина двигалась навстречу несущемуся истребителю — бронированный лимузин израильтянина. Прямо над автомобилем самолет круто взмыл вверх и дал форсаж. Раздался оглушительный хлопок, похожий на выстрел; машину резко занесло, она мчалась по шоссе волчком, разваливаясь на куски, пока не замерла, перевернувшись несколько раз.

Толстяк Левин, пошатываясь, выбрался из обломков машины. Лицо его было залито кровью, кровь текла и из ушей. Генерал прошел на ощупь несколько шажков и рухнул навзничь, лицом вниз.

Выбравшиеся из-под обломков шофер и охранники перевернули босса на спину.

Бывший ас израильской разведки, шеф особого сверхсекретного подразделения «Л С» безразлично смотрел в белое от зноя небо остекленевшими зрачками. Один из охранников вспомнил: поговаривали, что у толстяка Левина не все в порядке с сердцем…

Охранники очумело переглядывались. У всех в руках было оружие, но выхватили его они скорее инстинктивно. Единственным их противником в этой пустыне было безжалостное палящее солнце. В это время года в здешних местах жара смертельна…

Глава 4

Адмирал Макбейн положил телефонную трубку. Ему только что доложили о «несчастном случае» с автомобилем генерала Левина. Следом был еще один звонок, из Вашингтона. Макбейн немедленно вызвал секретаршу.

— Хэлен… Вы уже отправили отчет о встрече с генералом?

— Пока нет, адмирал…

— Вы всегда были догадливы… Добавьте туда вот это. — Адмирал передал девушке несколько строчек, написанных на листке бумаги от руки.

— Слушаюсь, сэр.

— Второе. Вот этот рапорт направьте шефу ФБР. Естественно, с моими самыми дружескими пожеланиями…

В пространном, на трех страничках, рапорте содержались очень важные сведения: как, через кого из русских мафиози на Брайтоне проходит транзит наркотиков на территорию Штатов из России, Украины, стран Средней Азии. Эти данные Макбейну передал Левин, а получить их он мог только от лидеров криминального мира России. Эти ребята, как всегда и везде, боролись за власть, убирая конкурентов. Самое надежное — устранять конкурентов, используя государственные органы борьбы с преступностью…

Имея такие сведения, ФБР осталось только собрать необходимую оперативную информацию и провести громкую операцию, еще раз доказав свой профессионализм и компетентность. В первую очередь это касалось шефа Бюро.

— Подготовить копию для Пентагона?

— Нет.

— Слушаюсь, сэр. — Едва заметная улыбка тронула губы девушки.

Хэлен Джонсон адмирал считал самым удачным своим выбором. Она была не только красива, как кинозвезда, раскованна в постели и остроумна в общении, она оказалась еще и незаурядно умной и догадливой…

И еще обладала главным для женщины качеством, в их профессии — просто незаменимым: Хэлен умела скрыть свой ум за прекрасной внешностью. Все подчиненные нисколько не сомневались, что она спала с адмиралом, но ни один из них даже подумать не мог, что Хэлен Джонсон являлась при этом самым доверенным лицом шефа Особого отдела разведки ВМФ США и ее информированность в делах международной политики превосходила информированность многих американских сенаторов, даже возглавляющих комиссии и комитеты. И все потому, что для коллег Макбейна она была «долли-герл», исполнительной девочкой-куколкой, с прекрасной внешностью, пустыми глазами и почти полным отсутствием мозгов. Это подтверждалось и ее личным делом: Хэлен Джонсон выросла в каком-то захолустье на Востоке, после гибели родителей в автокатастрофе с десяти лет воспитывалась в еще большем захолустье в Неваде, у тетки, которой была нужна как этажерка в чулане. Когда Хэлен исполнилось четырнадцать, тетка «приказала долго жить», и Хэлен, по ее словам, «сорвалась по стране». Стала сначала «шоферской девочкой», потом — «уличной девочкой». Этот период ее жизни остался в полной тени для адмирала, несмотря на то, что рассказы девушки проверялись лучшими спецами ФБР и полиций штатов, хотя неофициально и по его просьбе… Впрочем, то, что ее имя не фигурировало ни в одном компьютере и ни в одном протоколе, только делало ей честь: видимо, она и тогда была умницей…

В девятнадцать лет она объявилась в Нью-Джерси и работала служащей в одном из баров. Здесь ее и встретил Макбейн. С неделю к ней присматривался, потом девушка прошла негласную проверку, и только через месяц ей было сделано предложение работать у адмирала. Впрочем, к этому времени они уже две недели встречались, и что бы там ни повлияло на решение Макбейна — обаяние девушки, ее полная неподверженность тем или иным штампам, бытовавшим в Америке, или наивно-восторженная радость, получаемая девушкой от секса, — но она стала секретарем особого сектора, а вскоре — и Отдела, который возглавил Макбейн.

Через два года девушка оказалась еще и очень богата: скончавшаяся в Мексике двоюродная теми оставила ей ни много ни мало три с половиной долларов США в американских ценных государственных бумагах!

Став «самой богатой невестой ВМФ», как шутил Макбейн, девушка никак не переменила к нему своего отношения, что еще больше привязало к ней адмирала. Не изменила она и отношения к своей работе; да и никто, кроме адмирала, так и не узнал о свалившемся на нее состоянии. Девушка продолжала жить, как жила. Время от времени Макбейн проводил тихие проверки своей секретарши; они ничего не прибавляли к тому, что он уже знал о Хэлен: девушка ни с кем, кроме него, не встречалась, свободное время посвящала игре в теннис и чтению серьезных русских романов, которые он сам же ей и рекомендовал… Еще — поэзия Китая раннего средневековья, японские танка и аналитические отчеты о ситуациях в различных регионах мира, которые руководство настоятельно рекомендовало для проработки всем старшим офицерам, начиная с заместителей начальников секторов, и на которые секретарше совсем не обязательно было тратить свое свободное время… Тем более, что сослуживцы Макбейна успешно отлынивали от «высоких рекомендаций» и старались не перегружать себя ничем, что выходило бы за рамки их прямых служебных обязанностей.

То, что она не стремилась получить специальное образование и сделать карьеру, адмирала уже не настораживало: девушка была богата. То, что она не работала и не стремилась работать на кого-то еще — будь то ЦРУ, НАСА или разведка любой страны, — было просто фактом: девушка не имела никаких контактов, кроме тех, что были ей нужны для работы, это проверялось совершенно автоматически специальным сектором, где работали люди, лично преданные Макбейну… Все «перекрестные» проверки, которые время от времени устраивали друг другу различные спецслужбы США, адмирал считал чистейшей воды фарсом: в замкнутых корпоративных системах, какими являлись сами разведслужбы и их отделы, «чужак» со всей своей «атрибутикой» был так же «незаметен», как Майкл Джексон на сцене Карнеги-Холл…

Тем не менее что-то тревожило Джорджа Макбейна в поведении девушки. И он понял что: Хэлен Джонсон вела себя совсем не по-американски… — не стремилась к карьере, не мечтала стать добропорядочной домохозяйкой, наконец, совершенно не пользовалась своим богатством…

Почему?

Этот вопрос не давал покоя Макбейну, и однажды он задал его девушке прямо.

Это было в Аргентине, в одной из бесчисленных командировок; после трех дней почти непрерывной работы им удалось тихо улизнуть от опекунов и партнеров — делал это Макбейн достаточно регулярно и с удовольствием, как он говорил, «чтобы навыки не терять» — и уединиться в очень недорогом бунгало на берегу океана…

…Хэлен встала с постели, надела футболку и шорты, прихватила полупустую бутылку бренди и молча вышла. Макбейн выкурил сигару, оделся и направился следом. Девушка сидела метрах в ста от хижины на песке, смотрела на набегающие волны и время от времени прикладывалась к бутылке, отпивая маленькими осторожными глотками. Макбейн подошел и сел чуть сзади.

— Джорджи, ты хотел бы пробежаться, по волнам?

— Серфинг?

— Мой милый адмирал, в том-то все и дело, что по волнам хочется бегать без всякого серфинга…

— Да… Я что-то слышал об этом… Есть такая книга…

— Джорджи, ты летаешь во сне9 — Нет.

— А в детстве?

— Не помню.

— А я — помню. Летать во сне очень здорово и немного жутко. Знаешь, я думаю, раньше люди умели летать, а теперь просто забыли как это делается. И могли бегать по волнам, и дружили со снежными барсами, и катались на лавинах в горах, и спали на львиной гриве.

— Хэл, ты выпила…

— Почему мы забыли все это?.. — Девушка обернулась, глаза ее были темны как ночь, и Макбейн даже не увидел, а угадал в них немедленное детское требование единственно верного ответа.

— Не стоит пить столько бренди, Хэл. Ты устала…

— Ты не знаешь, адмирал. Ты просто не знаешь. Все вы совершаете глупые, никому не нужные поступки, из которых складывается ваша жизнь, и вы уходите в никуда, откуда и пришли, даже не поняв, зачем вы приходили…

— Хэл…

Девушка поднесла бутылку ко рту и пила, пока спиртное не закончилось. Потом свернулась калачиком на песке, прошептала едва слышно:

— Адмирал… Отнеси меня домой… Если сможешь… Утром, когда Макбейн проснулся, девушки уже не было рядом.

Он успел побриться, приготовить кофе, когда Хэлен, свежая и сияющая, вбежала в комнату.

— Ты ленив, адмирал. Ты не представляешь, как здорово плавать на рассвете!

— Девушка подошла к столику, двумя глотками выпила кофе.

— Ты в порядке?

— В полном. Нам пора?

— Есть еще немного времени. — Адмирал чуть помедлил. — Хэлен, ты помнишь, что ты вчера говорила?

— Нет. А зачем?

— По-моему, ты очень устала. Тебе нужно отдохнуть.

— Что тебя не устраивает?

— Вчера… Вчера ты выпила очень много… И говорила странные вещи…

— И — что? У меня был выходной.

— Может быть, тебе стоит обратиться к психоаналитику?

— Зачем? Адмирал, если тебя не устраивает моя работа, я завтра же подам рапорт…

— Хэл… Меня не устраивает твоя жизнь!..

— Да?

— Я не понимаю, почему и зачем ты живешь! Чего ты хочешь?

Девушка быстро взглянула на адмирала, и ему показалось, что он разглядел в ее глазах… жалость. Потом глаза ее сузились, стали темными и непроницаемыми.

— Что именно тебя не устраивает?

— Почему ты не меняешь свою жизнь? Почему ты не пользуешься деньгами?

Почему ты ничего не хочешь?

— Ах… Ты об этом… Макбейн, у меня три с половиной миллиона долларов…

— Да…

— Я хочу, чтобы их было триста… Это понятно?

— Да. Но ведь ты ничего не предпринимаешь…

— Мистер Макбейн, я учусь.

— Чему?

— Как мужчины делают политику.

— Да?

— Больше, чем может принести эта игра, не принесут все нефтяные скважины мира.

— Хэл… твоих денег может не хватить, чтобы сделать даже одну ставку.

— Но мужчины — ставят…

— Они ставят жизнь.

Хэлен улыбнулась спокойно и немного надменно, и адмиралу вдруг показалось, что он совершенно не знает эту девушку, что он видит ее впервые…

— А вот к этому я готова. Вполне.

…Именно тогда адмирал Макбейн впервые подумал, что все его «игры» малы рядом с той, какую хочет сыграть эта маленькая леди. Но и это вдруг оказалось для него не важным. А важным было то, что Джордж Макбейн, удачливый сорокасемилетний мужчина, адмирал ВМС США, понял, что готов пожертвовать всем, чтобы стройная светловолосая американка Хэлен Джонсон находилась с ним рядом.

Всегда.

…Девушка стояла с блокнотом в руке:

— Что еще, сэр?

— Подготовьте приказ о назначении специального расследования о причинах несчастного случая с генералом Левиным… — Макбейн немного помедлил.

— Расследование будут проводить представители ВМС?

— Нет. Смешанная комиссия. Ее возглавит кто-нибудь из аппарата вице-президента…

Девушка снова улыбнулась, едва заметно.

— Адмирал… Может быть, вы сразу передадите мне список членов комиссии? — В глазах ее плясали искорки.

— Хорошо, Хэл. Только… Датируйте этот документ завтрашним числом… — Адмирал вынул из сейфа листок с фамилиями и передал девушке.

— Да, сэр. За подписью вице-президента США? Адмирал чуть помедлил, пыхнул сигарой. Если бы у всех его подчиненных мозги работали хоть на треть так же, как у этой «долли-герл»…

— Да.

Адмирал остался один. Он сидел неподвижно, глядя в одну точку. Акция, предложенная Макбейну Левиным, скверно пахла. Весьма. Но не это беспокоило адмирала. Ему было не вполне ясно, зачем устранили Левина. С профессионалом суперкласса расстались легко и без сантиментов. Макбейна не покидало ощущение, что и ему, Макбейну, предстоит сыграть определенную роль в чьей-то игре, после чего расстанутся и с ним. А покойникам, как известно, деньги уже не нужны.

И еще: насколько же должен быть высок уровень игры, если таких профессионалов, как Левин, играют втемную…

Сам адмирал становиться «куклой» или подсадкой не хотел ни при каких условиях. Но…

К сожалению, в этой жизни всегда существует «но»: обстоятельства складываются так, что условия уже не выбирают…

Четыре года назад у адмирала действительно появились интересы не просто иные, но прямо противоположные интересам национальной безопасности Соединенных Штатов.

Некие люди из еврейской диаспоры Нью-Йорка попросили его оказать содействие в приобретении акций небольшой фирмы, производящей электронное оборудование для НАСА. Особого криминала в этом не было: сотрудничество США и Израиля в области обороны было давним и тесным, и, выйди история наружу, единственное, что грозило адмиралу, — это отставка.

К будущему возможному крушению карьеры адмирал отнесся философски: возглавить Пентагон ему не улыбалось ни при каких обстоятельствах, а полтора миллиона долларов, не облагаемых никакими налогами, которые он получал после успешного завершения сделки, были вполне весомой компенсацией морального ущерба.

Да и совесть его не беспокоила. Пакет акций, который желали приобрести, был невелик: никакого решающего значения для фирмы не имел; и ко всему Макбейн хорошо понимал людей, желающих вложить деньги в производство высокотехнологичного оборудования для аэрокосмоса: доход по акциям не подвергался сомнению, был стабилен и гарантирован экономической мощью таких «китов», как «Дженерал дайнемикс» и «Дженерал электрик».

Сделка состоялась. Адмирал проигрывал варианты вложения образовавшейся свободной суммы… Но…

…Это была командировка в Акапулько: Ему позвонили из холла гостиницы в номер и попросили о встрече в баре. Собственно, в Акапулько адмирал прибыл как бизнесмен: мотивировкой визита был контакт с информаторами из министерства иностранных дел одной латиноамериканской страны; в действительности Макбейн искал возможности достаточно надежного вложения имеющихся у него денег — без документальной мотивации источника их обретения. Учетная ставка Цюрихского банка его совсем не устраивала…

Адмирал согласился на контакт с незнакомцем. И понял, что он на крючке.

Незнакомец, представившийся бразильским бизнесменом, к делу перешел сразу.

Негромко и внятно он объяснил адмиралу, что сделка, которой он помог состояться в Штатах, привела к приобретению контрольного пакета акции фирмы… русскими.

«Бразилец» охотно продемонстрировал и копии документов: русские осторожно, через целую систему фирм-«поплавков», скупали акции «Невада Инк.»; пакет, купленный при посредничестве Макбейна и, как выяснилось, вовсе не израильтян, а криминалов из еврейской диаспоры, позволил получить контроль над фирмой.

Макбейн сидел с «бразильцем» в машине, внимательно читая копии документов.

«Бразилец» вынимал листки из «дипломата» по одному, прочитанные адмиралом аккуратно укладывал обратно. Адмирал предосторожность оценил: бумага, обработанная специальным химическим составом, превращалась в пепел через некоторое время после прочтения. Да и пакет еще непрочитанных копий мог быть уничтожен мгновенно — о том, что это атташе специальной конструкции, у Мак-бейна сомнений не возникало.

Закончив чтение, адмирал молча достал сигару, не торопясь раскурил, прикрыв глаза. «Бразилец» молчания не прерывал, давая американцу возможность привыкнуть к новому положению вещей. Ведь теперь любая огласка сделки с «Невада Инк.» грозила не отставкой — участие адмирала будет трактоваться американской Фемидой как «государственная измена», что карается пожизненным заключением. В планы Макбейна это никак не входило…

С другой стороны… С другой стороны, сдать Макбейна для русских означало потерять этот самый контроль над «Невада Инк.», которого они добивались столько лет… Тогда зачем явился «бразилец» с бумагами?.. Только для того, чтобы оказать адмиралу услугу информацией, которую передавать ему нет никакого смысла?..

Или все смешалось в этом мире, и государственные интересы ничего не значат рядом с интересами личными и корпоративными?.. И «бразилец» работает вовсе не на Россию, а на кого-то из русских персонально?..

Макбейн открыл глаза. Лицо его оставалось спокойным и невозмутимым, словно маска.

— Я готов выслушать ваши предложения, мистер…

— Санчес.

— Мистер Санчес.

— Я рад, что вы поняли все правильно, адмирал. Макбейн пыхнул сигарой.

— Мы знаем, что вы ищете пути вложения имеющихся у вас денежных капиталов…

— Законного вложения, мистер Санчес.

— Естественно. И хотим сделать вам предложение.

— От чьего имени?

— Разве это важно?

— Мистер Санчес… Я хочу сразу заявить: я не предавал интересов своей страны и не собираюсь делать этого в дальнейшем…

— Мистер Макбейн… Мы уважаем вашу позицию и, если угодно, разделяем ее.

— Да?..

— Вы даже не представляете, мистер Макбейн, насколько могут сблизиться интересы России и Соединенных Штатов… э-э-э… на данном историческом отрезке…

— Я не историк.

— Извините. Итак, о деньгах…

То, что предложил Санчес, показалось Макбейну совершенно поразительным!..

Его попросили прикрыть от возможных конкурентов сделку по покупке фирмой «Сикорски» акций вертолетного завода Миля — по крайней мере на том этапе, пока директорат «Сикорски» будет изучать вопрос…

Макбейн хорошо помнил вертолеты Сикорского по Вьетнаму — их точная ювелирная работа сохранила тысячи жизней американских парней в джунглях. Но и русские «Ми» показали себя…

Купить акции заводов Миля — это для Сикорского или остановить заводы конкурента, или…

На одном из авиасалонов русские продемонстрировали «Ка-52», окрещенный «черной акулой». Поражены были все: то, что мог делать даже модернизированный «Апач», казалось просто детской шалостью по сравнению с возможностями мощной, маневренной и практически неуязвимой русской «акулы». Но… В России так и не начат до сих пор серийный выпуск этих боевых-вертолетов. Если бы Штатам удалось заполучить ведущие конструкторские бюро русских…

И еще он вспомнил, что основатель фирмы Игорь Сикорский — русский до мозга костей человек, а сейчас фирмой руководит его сын Сергей…

Нет, современная политика была не для него, адмирала Макбейна. Его дело — действие. Лучше такое, которое приносит деньги.

Адмирал Макбейн принял предложение «бразильца» — стал богаче на два с половиной миллиона…

За четыре года адмирал провел несколько операций прикрытия как по сделкам приобретения акций и вкладыванию денег американскими фирмами в предприятия российской «оборонки», в основном аэрокосмоса, так и наоборот… Впрочем, деньги вкладывались в фирмы, занимающиеся в США высокими технологиями, но он не знал, чьи это деньги, как не мог поручиться и за то, что эти предприятия были действительно американскими.

Как бы там ни было, личное состояние Макбейна приблизилось к пятнадцати миллионам долларов. Не тревожил его и моральный аспект: достаточно крупные люди на том или ином этапе подключались к обеспечению таких сделок; среди них были сенаторы и конгрессмены, политики и работники спецслужб… Из всех американских свобод люди, стремящиеся к успеху, выделяли главную: свободу делать деньги, приумножать капитал.

Акция, которую предложил провести генерал Левин, должна была принести Макбейну пятьдесят миллионов долларов. Вернее, деньги уже были переведены, оставалось их отработать.

Адмирал понимал, что цена никак не завышена: последовательное проведение Акции может существенно изменить расстановку политических фигур в России, Израиле, США. Если учесть предстоящие во всех трех странах выборы…

Впрочем, Макбейн не собирался просчитывать ни варианты, ни последствия предложенной Акции. В данном случае он, адмирал Макбейн, — организатор действия.

Всем остальным пусть занимаются другие. Да и причины «несчастного случая» с Левиным — тоже не его компетенция. Как любят говорить русские — «меньше знаешь — крепче спишь».

Звонок из аппарата вице-президента США последовал с полутораминутным перерывом после извещения об инциденте с лимузином израильтянина. Рекомендацию назначить межведомственную комиссию адмирал воспринял как приказ. Еще через минуту был передан шифрованным телексом состав участников комиссии…

Ну что ж, у людей власти и политики свои игры и свои правила… Ему, адмиралу Макбейну, на эти правила наплевать. Просто нужно профессионально выполнить порученную ему работу — и исчезнуть. Возможности адмирала позволяли это сделать.

Куда лучше стать бароном Санчесом где-нибудь в Уругвае, Колумбии или Бразилии, чем оставаться контр-адмиралом ВМС США, заслуженным и… покойным.

Нет, ошибки генерала Левина Макбейн не хотел повторить…

Оставалось только одно: поговорить со стройной светловолосой американкой Хэлен Джонсон.

Девушку он нашел в подземном тире. Двенадцать мишеней, имитирующих фигуру стоящего человека, возникли неожиданно — разные по размерам, они передвигались достаточно хаотично на разной высоте и с разной скоростью. Хэлен выхватила из-за пояса сзади тяжелый «смит-и-вессон» 45-го калибра и открыла огонь. Восемь из двенадцати целей были поражены за пять секунд «в голову», и еще две — «задеты»… Затвор пистолета беспомощно откинут назад — патроны кончились… Две цели продолжали передвигаться, «раненые» застыли на месте, то разворачиваясь фанерным профилем, то снова возвращаясь в положение мишеней.

— Ты убита, Хэл. — Адмирал выдернул пистолет из оперативной кобуры на поясе и навскидку, с одной руки «погасил» оставшиеся цели.

Девушка пожала плечами.

— Может быть, тебе стоит заказать программу попроще?

— Нет. Я хочу эту.

По правде говоря, адмирал Макбейн втайне гордился успехами девушки. Всего два года назад она выразила желание обучаться основам рукопашного боя и стрельбе. В первом она достигла успехов в ударной технике, да и во втором намного превосходила многих коллег Макбейна.

Девушка вставила новую обойму, спрятала пистолет за пояс сзади и сосредоточенно замерла, готовая открыть огонь.

— Хэлен… Мне нужно с тобой поговорить. Она чуть повернула голову, недоуменно приподняла брови:

— Слушаю, адмирал.

— Мне нужно поговорить с тобой…

— Да, Джорджи…

Макбейн задумался на секунду…

— Генерал Левин предложил мне…

— Нет, адмирал.

— Нет?

— Нет. Это твой бизнес, и я не хочу в нем участвовать.

— Ты даже не хочешь выслушать?..

— Зачем? Если несчастный случай с генералом не произвел ни на кого особого впечатления, то несчастный случай с сержантом ВМС Хэлен Джонсон вообще никто не заметит…

— Хэл… А как бы ты отнеслась к тому, если бы я стал богаче на пятьдесят миллионов долларов?

— Ах, Джорджи… Лучше бы ты научился бегать по волнам…

— Что?..

— Зачем? Ты и так милый…

Светло-голубые глаза адмирала Макбейна застыли, словно два кусочка льда.

Хэлен Джонсон не отвела взгляда. Ее глаза цвета глубокого моря остались темны и непроницаемы…

Макбейн поднял пистолет, чуть повернул голову, разрядил всю обойму в неподвижную круглую мишень, вгоняя пулю в пулю, резко развернулся и вышел.

Снизу загрохотали выстрелы крупнокалиберного пистолета Хэлен. Девушка продолжала отрабатывать упражнение.

После прохлады кондиционированного тира жара на открытом воздухе показалась адмиралу просто смертельной. И еще — вспомнилось вдруг: когда два года назад Хэлен попросила обучить ее специальной стрельбе и адмирал спросил, зачем ей это нужно, девушка ответила, спокойно глядя ему в глаза:

— Точный выстрел — это единственное действие, способное принести мгновенный результат.

Глава 5

ЦЮРИХ, ШВЕЙЦАРИЯ

Старик сидит в кресле-каталке. Ноги прикрыты пледом.

Тонкие бесцветные губы плотно сжаты, обтянутый кожей череп костист и желт, хрящеватый, заострившийся нос с горбинкой и втянувшиеся щеки… Это больше похоже-на посмертную маску, чем на лицо человека…

Пергаментные веки вздрагивают, приподнимаются…

Взгляд старика тускл и безумен…

Но вот глаза проясняются, словно расставаясь с остатками сна — или небытия?

— ноздри осторожно втягивают прохладный, кондиционированный воздух… Глаза почти бесцветны — они словно поглощают свет, и он тонет в их непроницаемой мути…Черные зрачки похожи на двух затаившихся зверьков…

Старик не любит зеркал.

А ведь когда-то он был дьявольски красив, женщины сходили с ума, но больше не от тонкого точеного профиля или синих до неприличия глаз, а от того дыхания порока и азарта, от той безразличной отчужденности, с которой смотрел он на мир…

Да, мир соткан из порока и азарта, а когда и то и другое уходит вместе со временем, остается лишь смерть… Когда-то старик испробовал все… «Путь излишеств ведет в башню мудрости…» — сказал как-то Уильям Блейк. Старик прошел этот путь… Он вел в никуда…

Сущее Ничто правило этим миром, играя людьми, их страстями и помыслами, от самых мелких до кажущихся самыми высокими…

В этом мире нет вершин, которые стоило бы брать…

Зато есть бездна…

Одна на всех.

Имя ей — смерть.

У старика нет друзей, родственников, людей, которых он любит, или тех, кто любит его. У него нет ни религии, ни веры, ни национальности… Наверное, уже не осталось за стенами этого здания людей, которые вспомнили бы его самого или даже его имя.

Он был просто старик.

Более тридцати лет назад он уединился здесь, в этом мрачноватом каменном здании… И никогда более не покидал его. Постоянные сотрудники, которые здесь работали, пребывали в том же абсолютном уединении.

Он был очень стар. Смыкая веки, он видел ушедшее ярко и зримо, но оно давно не вызывало ни эмоций, ни чувств, ни сожалений.

Порой старику казалось, что он был всегда и пребудет вечно. Ему явственно виделись прошлые века: жестокая поступь римских легионов, умирающие на аренах цирков христиане, терзаемые дикими зверями, буйство варваров непобедимого Атиллы, железный лязг рыцарской конницы, костры инквизиции, человеческие головы, летящие в корзину после падения топора гильотины, голод и вырождение, пушечный гром орудий Буонапарте, вереница кровавых революций, снова голод, шелест летящих снарядов, визг падающих бомб, разрывы, превращающие человечью плоть в куски мяса… Вот это последнее он видел сам. Наяву.

Кровь… Кровь… Кровь…

Война и самоубийство — наиболее естественное состояние человечества. Когда войны заканчиваются, человечество не живет — гниет… И лихорадочно ищет наилучшие способы самоуничтожения: гомосексуализм, самоубийства… Люди уничтожают себя алкоголем и наркотиками, пока не вмешивается природа: бактерии и вирусы успешно выполняют работу войны… Но люди не желают ждать… Они — убивают…

Жалкие двуногие существа, ползающие по поверхности земли, словно блохи по собачьей шерсти, управляются страстями и страхом…

Они придумали себе несуществующих богов только затем, чтобы приносить в жертвы себе подобных.

Род сей, лукавый и прелюбодейный…

Как там в Библии? «И земля была безвидна и пуста…»

И земля будет безвидна и пуста…

Это видение было самым приятным… Безвидна и пуста.

Старик снова закрыл глаза. Он почти физически ощущал биение пульса человечества… Финансовая система мира, состоящая из бирж, банков, корпораций, контролировавших миллионы предприятий, на которых миллиарды людей проводили жизнь, создавая орудия смерти…

Кровь… Кровь… Кровь…

Эта кровь вливалась живительной влагой в артерии мировой финансовой системы, превращаясь в драгоценное красное золото…

Но и золото…

Миллиарды и триллионы долларов — то, во что превращались мечты, фантазии, красота и совершенство живых человеческих существ, — были на самом деле Ничем.

Строчками на экранах компьютера, крашеной бумагой на валютных биржах…

На вершине этой пирамиды восседал он, Председатель.

Командор.

Людям нужно помочь освободиться от самих себя…

И земля будет безвидна и пуста…

Над этим стоит потрудиться…

Старик поднимает веки. Взгляд его — тускл и безумен.


ЭЙН-ГЕВИ, ИЗРАИЛЬ

Иоахим Герцель пробежал глазами строчки доклада комиссии. Несчастный случай… Неопытный пилот… Прошел тщательную медицинскую проверку…

Выяснилось, что у него и раньше во время полета появлялось чувство необъяснимой эйфории… Мудреное латинское название— Подписи врачебной комиссии… Уволен из ВВС… Направлен на специальное лечение за счет министерства обороны США…

Несчастный случай… Все, кому положено, выразили соболезнование… Семье генерала Левина назначена пенсия…

Ну что ж, все прошло как планировалось.

Левин замкнул на себе слишком много связей, стал слишком «светлой» и тем самым слишком уязвимой фигурой. Левин к тому же оказался чрезмерно жадным, он просто закрывал глаза на источник русских капиталов: перекачка в Израиль не прошедших отмывку денег от наркобизнеса могла привести к серьезным осложнениям в ходе подготовки избирательной кампании в США… С другой стороны, могло произойти чрезмерное вливание денег российских олигархов, замаскированных под криминальные, в производство высоких технологий в самом Израиле… А это может создать в будущем такие проблемы, что их и представить себе сложно…

Герцель давно создал свою, гораздо более действенную цепочку денежных капиталов по трассе Россия — Израиль, с куда более перспективными возможностями… К тому же… К тому же Герцеля, как представителя Шабака[8], давно раздражала активность военных разведчиков… Они лезли на чужую территорию… Ну а если быть полностью откровенным, его раздражал сам Левин. Этот задумчивый меланхоличный толстяк пользовался слишком большим влиянием в своей службе и слишком большим уважением в других, чтобы остаться живым.

Йоахим Герцель предпочитал все контролировать сам. Только так он будет спокоен, когда соберется Малый Совет.

В любом случае генерал Левин выполнил предписанную ему миссию. Люди — винтики, но должны верить, что если и не делают политику, то по крайней мере участвуют в процессе и тем самым ответственны за то, что происходило, происходит и будет происходить и с ними самими, и со странами, в которых они живут, и с народами, к которым они себя причисляют.

Герцель усмехнулся. Управлять можно любыми людьми и любыми народами, нужно только правильно выбирать средства. Акция, которую решил провести Малый Совет, действительно определит порядок в мире в будущем тысячелетии.

Йоахим Герцель всегда удивлялся человеческой тупости. Людишки негодуют, суетятся, требуют, каются, сожалеют… Не давая себе труда даже задуматься над тем, что условия выживания при том или ином режиме уже заданы, причем заданы для каждого социального слоя или группы, существующей в данном обществе или в данной стране, и каждый действует, подчиняясь жестким и жестоким правилам, как фигура на шахматной доске.

Хм… Считается почему-то, что, чем представительнее в том или ином народе слой, именуемый интеллигенцией, тем устойчивей сама нация… На самом деле все это жалкие, тщеславные, амбициозные людишки, кормящиеся с руки любой власти и предающие первыми, как только кормушка оказывается в других руках. Именно они при любых изменениях начинают суетиться первыми, прикрывая свое малодушие и эгоизм расхожим словом «народ», именно они испражняются статейками и фильмиками, книжонками и виршиками, именно они «каются» — по всем телеканалам, распространяя свою зловонную трусость и предательство на окружающих, разлагая общество ч культивируя во всех чувство вины за прошлое… Общественная структура начинает вибрировать, судорожно искать ориентиры и цели…

И тогда наступает время эти цели им предоставить.

Порядок существования в этом мире людей, народов, наций вырабатывался Малым Советом. Через своих «корреспондентов» или «агентов влияния» Малый Совет результативно направлял самые высшие круги власти и политики США, стран Европы и Азии, стран бывшего Союза, Израиля. «Корреспонденты» вместе с руководителями крупнейших банковских корпораций входили в Большой Совет, однако полностью в цели Малого Совета их никогда не посвящали.

Йоахим Герцель, «корреспондент» Совета в Израиле, удостоился чести быть приглашенным на встречу с са-ъмим председателем… Похоже, он догадывался почему…

Обладая огромными финансовыми средствами и влиянием на политику целых стран и народов, Малый Совет оказывался порой бессильным перед волей отдельных людей.

Если человек вовремя не устранялся, это грозило нарушением установленного порядка, а нарушенный порядок не только приходилось потом восстанавливать десятилетиями — это могло привести Малый Совет к утрате верховной власти.

К прямым акциям Малый Совет прибегал довольно редко: громадные финансовые средства позволяли решать возникающие проблемы иными путями. Однако в мировой финансовой системе все активнее и независимее стали проявлять себя совокупные капиталы сверхдержав и государственных объединений: арабские нефтяные миллиарды, сокровища индийских раджей, обращаемые в финансовый капитал уже с пятидесятых годов, государственные капиталы Китая и стратегические российские деньги. Где они действовали и как — не знал никто. Отгородившись от мира «железным занавесом», который стал после хрущевского переворота прозрачнее в политике, но оставался совершенно непроницаемым в экономике, русские начали активную экспансию капитала…

И все же главным богатством России является сама эта страна; вопрос овладения стратегическими деньгами России, в мировой финансовой системе обычно именуемыми «золотом партии», вопрос овладения русскими энергоресурсами, предприятиями «оборонки», рынком сбыта — важнейший в мировой политике.

Нынешний Президент России — фигура слишком сильная и непредсказуемая, чтобы сделать на него единственную ставку. Акция по России, при полномасштабном ее проведении, позволит Малому Совету оказаться в выигрыше при любом раскладе общей игры…

Герцель усмехнулся… Для себя он уже все решил. Он знал, что ему предложат… Потом… Потом ему должны поручить проведение русской Акции… Это его шанс, и упускать…

Нужно только добиться, чтобы всю «корреспондентскую сеть» Совет замкнул на него, Йоахима Герцеля… Тогда после проведения Акции он сумеет получить контроль над стратегическими капиталами России внутри этой страны и за рубежом… Останется только… Останется только установить личный контроль над всеми капиталами, входящими в сферу влияния Совета.

Впрочем…

Капиталы приумножаются… Влияют друг на друга, перетекают друг в друга…

Порой они представлялись Геоцелю живыми существами, зависящими только от самих себя и управляющими действиями людей… Даже таких могущественных, как люди Совета…

Стоп. Все это чушь. А вот контроль над капиталами Совета…

Такой личной власти не получал никто и никогда. Мечты — потом. Сейчас — время действия. Герцель поднял телефонную трубку, сказал несколько слов. Через десять минут четырехместный реактивный самолет, оснащенный специальной «капсулой безопасности», был готов к вылету.


ЦЮРИХ, ШВЕЙЦАРИЯ

Старик открывает глаза. Нажимает едва заметную кнопку на подлокотнике кресла-каталки. На дальней стене расходятся створки. Теперь она представляет собой огромный экран. На нем появляется карта мира.

Старик нажимает еще одну кнопку. Карта начинает пульсировать красным. Это не только точки, но и целые регионы: Босния, Ближний Восток, Чечня, Джамму и Кашмир, Афганистан, Тайвань… Появляются все новые и новые алые вспышки, и вот уже мировая карта похожа на раненое животное… К выделенным районам постепенно присоединяются высвеченные оранжевым точки военных баз, ядерных, химических, бактериологических лабораторий и полигонов, регионы массового выращивания и потребления наркотиков, районы массовой алкоголизации населения…

И это карта мира?

Нет! Это карта войны!

Иногда старик ловил на себе недоуменные взгляды финансистов на редких заседаниях Малого Совета… Похоже, некоторые из них считают его не вполне нормальным…

Нет. Он-то нормален.

Это мир сошел с ума.

Вернее, он всегда был полоумным, вот только людям не хватало мощи для самоуничтожения…

Теперь такой мощи достаточно.

Сбоку от основного экрана начинают зажигаться телеэкраны поменьше, по шесть с каждой стороны. На всех — программы новостей разных телеканалов различных стран и континентов. И везде — война… Или — кровь… Или — бесчинства дегенератов… Везде одно и то же…

Смерть.

И земля будет безвидна и пуста…

Старик манипулирует с пультом управления. Экран с картой мира затухает.

Вместо него появляются длинные колонки цифр… Сводки со всех валютных и фондовых бирж мира.

Сидящий в кресле почти физически ощущает биение пульса человечества…

Финансовая система мира, состоящая из бирж, банков, корпораций, контролирующих миллионы предприятий, на которых миллиарды людей проводят жизнь, создавая орудия смерти…

Кровь… Кровь… Кровь…

Это кровь вливается живительной влагой в артерии мировой финансовой системы… Мечты, фантазии, красота и совершенство живых человеческих существ превращаются в Ничто, в мерцающие строчки на экране компьютеров… Обозначающие миллиарды и триллионы долларов…

На вершине восседает он. Председатель.

Командор.

Раздается легкая трель. Старик нажимает кнопку на пульте.

— Господин Председатель, на десять ноль-ноль вы назначили встречу генералу Герцелю. Он ждет.

— Я приму его через пятнадцать минут. Пришлите Берту.

— Да, господин Председатель.

Автоматические двери бесшумно разошлись. В комнате появилась женщина неопределенного возраста, одетая во все черное. Она подошла к креслу, провезла его в небольшую комнату.

Щелчок — яркий белый люминесцентный свет залил комнату. Женщина открыла столик, достала парик, набор макияжа и начала гримировать старика. На «модель» она, казалось, не обращала ни малейшего внимания, словно это был покойник или кукла. Просто выполняла свою работу.

Закончив, она спокойно оглядела лицо… Лоб отливал оливковым загаром, скулы слегка порозовели, впалые щеки и заострившийся нос теперь придавали лицу выражение аскетичной решимости. Парик — благородная жесткая седина — гармонировал с черным строгим пиджаком. В галстуке — заколка, усыпанная голубыми бриллиантами. Единственным диссонансом был перстень на указательном пальце старика — на нем сиял невероятно огромный красный алмаз чистой воды, бриллиантовой амстердамской огранки…

— Я закончила, господин Председатель.

Старик не пошевелился.

Женщина вышла из комнаты, двери за ней автоматически закрылись.

Старик открыл глаза. Но не для того, чтобы увидеть себя и оценить искусство гримера. В комнате не было зеркал.

Командор рассматривал камень. Алый бриллиант искрился в этой залитой искусственным светом комнате.

Иоахим Герцель вышел из приемной Председателя. Бледная девушка, одетая во все черное, даже не посмотрела в его сторону.

Разговор с Председателем оставил неприятный осадок. Словно Герцель разговаривал не с человеком, а с раскрашенной куклой. Горящие нездоровым румянцем скулы, безукоризненные перламутровые зубы… Глаз его Герцель не видел — несколько светильников были направлены на генерала, это его раздражало, но он старался держаться невозмутимо.

Он подал Председателю свой план русской Акции. Старик равнодушно подержал листочки сухонькой ручкой, уронил на пустой черный стол.

— Я ознакомлюсь. Но все, что вы сказали, не лишено смысла. А теперь главное. Мы хотим поручить это вам, именно вам, генерал Герцель…

Свою пространную речь Председатель закончил словами, с которыми Герцель был абсолютно согласен:

— Арабы — фанатики. И никакой мир с ними невозможен. Никогда. Если в вашей стране есть заблуждения по этому поводу, с ними нужно покончить. Вы поняли, генерал? Покончить!

— Я понял, господин Председатель.

— Необходимые средства будут переведены на указанный вами счет. — Помолчал, добавил тихо:

— Совет ценит вашу преданность.

Старик сложил руки на груди, давая понять, что аудиенция закончена…

…Машина доставила генерала Герцеля за город. Четырехместный реактивный самолет был готов к взлету.

«Убийство премьер-министра Израиля повергло в шок мировую общественность.

Процесс мирного урегулирования на Ближнем Востоке, гарантом которого выступили Соединенные Штаты, оказался под угрозой».

«Выразить соболезнование народу Израиля собрались главы государств и правительств мирового сообщества. Новый премьер Израиля заявил, что будет продолжать политику Ицхака Рабина. Однако, как отмечают обозреватели, его популярность не идет ни в какое сравнение с популярностью покойного премьера».

«Охранники премьер-министра утверждают, что убийство стало возможным из-за ошибки: они приняли террориста за одного из представителей спецслужб. Именно это позволило убийце подойти на столь близкое расстояние и произвести роковой выстрел».

«Новые сенсационные подробности убийства израильского премьера взволновали израильскую и мировую общественность. Как выяснилось, убийца-фанатик являлся агентом службы безопасности Шабак. Он же заявил что стрелял в премьера холостыми патронами; смертельные выстрелы в главу правительства произвел один из охранников».

«В ходе расследования и проведенных следственных экспериментов убийца полностью признал свою вину, заявил, что готовил преступление в одиночку, руководствуясь прежде всего высшими интересами. Аналитики полагают, что это типичный фанатик-одиночка и действовал он, руководствуясь „комплексом Герострата“.

«Руководитель службы безопасности Израиля подал в отставку».

Сидящий напротив Председателя пожилой человек одет по-европейски: деловой костюм, белая сорочка, галстук. Но заметно, что чувствует он себя в этой одежде далеко не комфортно. Смуглое лицо, тонкий гордый профиль… Его предки повелевали…

Его называли Шейх.

Разговор длился уже более часа и изрядно утомил Шейха. Но последние слова Председателя… С ними он был абсолютно согласен:

— Евреи — фанатики. Коварные и лживые. И никакой мир с ними невозможен.

Никогда. И если среди вас есть заблуждения по этому поводу, с ними нужно покончить.

Шейх в знак уважения склонил голову. Мудрость этого старика очевидна. К сожалению, такое понимание не всегда найдешь и среди правоверных. Джихад — вот единственное средство против этих гнусных выродков-евреев! А он. Шейх, — меч в руках Всевышнего, да пребудет благословенно Имя Его! Аллах Велик!

Старик сидит в кресле-каталке. Ноги укрыты пледом.

Когда-то он был молод и мечтал обладать веем. Женщинами, деньгами, роскошными автомобилями… И он обладал этим. Все, все уходит вместе со временем. Остается только семейное дело. После кончины отца пришлось возглавить его.

И — понять формулу успеха, богатства. Формулу власти. Ее слышат все в детстве, но пропускают мимо ушей… «Divide et impera». Разделяй и властвуй…

Старик манипулирует кнопками на пульте управления. Свет постепенно затухает, и в его гаснущих лучах старик любуется игрой в багровеющей глубине камня… Алмаз тихо тускнеет и становится почти черным. И еще — он холоден.

Всегда.

Старик слышал, что вода обладает памятью. Люди открыли это, но не смогли объяснить. Память воды поразительна: если опустить в воду Женевского озера ключ, то потом можно набрать несколько капель где угодно, и они примут форму ключа с такой точностью, что им можно открыть замок, для которого ключ предназначен…

Еще большей памятью обладают кристаллы. Старик знал: они живые, только лишены людской зависти и злобы… Он верил, этот алый совершенный кристалл запомнит именно его… Это и есть бессмертие, когда…

…Земля будет безвидна и пуста, и тьма над бездною…

Веки старика вздрагивают, опускаются. Тонкие бесцветные губы плотно сжаты, обтянутый кожей череп костист и желт, хрящеватый, заострившийся нос и втянувшиеся щеки делают лицо похожим на посмертную маску.

Старик погружен в сон.

Или — в небытие.

Глава 6

БУРГХАУЗЕН, БАВАРИЯ, ФРГ

Генерал Конрад Вольф был недоволен собой. Крайне недоволен.

Временами он чувствовал полное свое бессилие: происходящие события подчинялись четкому, выработанному, выверенному плану. Но план этот был выработан не им, Конрадом Вольфом. Более того: невзирая на все имеющиеся у него полномочия, на значительное количество совершенно незаурядных, обладавших порой уникальными способностями людей, находящихся в его личном беспрекословном подчинении, людей смелых, решительных, стойких, готовых к немедленному действию и уже действующих, генералу Вольфу порой казалось, что он не просто не в силах хоть как-то влиять на события, но сам он выполняет просто предписанную для него роль в написанном кем-то сценарии…

Генерала Конрада Вольфа беспокоила Россия. Генерала Конрада Вольфа беспокоили Соединенные Штаты, Франция, Израиль… Но более всего его беспокоила судьба Германии.

Конрад Вольф был не просто военным — он был руководителем группы военных аналитиков. Причем его достаточно обособленное подразделение имело и свой агентурный, и свой оперативный, и свой диверсионный штат; его отдел мог затребовать и получить любую необходимую информацию и из Федеральной разведывательной службы, и из ведомства канцлера; любой государственный служащий должен был содействовать усилиям сотрудников генерала Вольфа, в то время как он сам не обязан был помогать никому.

Его подразделение оставалось белым пятном и для вездесущих газетчиков: они искренне полагали, что существующие на деньги немецких налогоплательщиков тихие неприметные особнячки в Бонне, Лейпциге, Дрездене, в горах Тюрингии битком набиты яйце годовыми очкариками, от которых если и пользы немного, то и вреда никакого. Особенно для общечеловеческих ценностей и демократии…

Порой Конрад Вольф удивлялся тому, как много людей искренне верят в ахинею, обозначаемую этими пустыми словесами. Его как немца серьезно интересовали только три вещи: здравый смысл, порядок и еще… То, о делает немцев немцами… Как ни странно, но лучше других это выразил русский поэт… Как там?..

«…и сумрачный германский гений…»

Вот именно… Гений…

А сейчас?

Сейчас его добрая старая Германия, страна Шиллера и Гете, Вагнера и Бетховена, низведена до уровня функции. Как и остальные страны Европы. Все расписано: что производить, где, чем и с кем торговать и в конечном счете — как жить…

Кто может понять душу Германии? Одним она кажется излишне сентиментальной, другим — меркантильной и расчетливой, третьим…

До недавнего времени Конрад Вольф главной бедой немцев считал разъединение страны. Он стал специалистом по СССР, лучшим специалистом, и отдал немало сил тихой незаметной работе… Он считал в тот период, что возможны любые контакты и любые уступки третьим странам, лишь бы добиться воссоединения.

«Дойчланд юбер алее» — «Германия превыше всего».

«Я люблю Германию больше всего на свете» — именно так понимают немцы эту строчку поэта-романтика прошлого века.

Эти слова для Конрада Вольфа были и оправданием, и сутью, и смыслом жизни.

Как и для многих немцев — будь они «восточные» или «западные». Сохранение гордого, свободного, деятельного немецкого духа — вот что считал своей главной целью генерал Вольф.

Конрад Вольф занимался Россией достаточно долго и кропотливо, чтобы не обвинять эту страну и этот народ во всех смертных грехах… Он научился уважать Россию и русских, хотя для многих она оставалась страной загадок и парадоксов. И еще: история Германии и история России были накрепко связаны неведомыми, тайными, мистическими нитями… Вольфу открылось вдруг, что оба народа невероятно близки, похожи, — насколько явным казалось внешнее несходство, настолько же поразительным было сходство внутреннее… И еще: и Германию, и Россию сближала порой роковая трагичность их исторических судеб.

«Дранг нах Остен…»

«Натиск на Восток…» Даже немцы теперь понимают это выражение буквально…

«Дранг» — это вовсе не «натиск», это тайное, неосознанное, почти болезненное впечатление, сродни очарованию… Мечта об оставленной когда-то прародине, общей для двух народов…

Да, именно русский поэт сумел не просто понять — выразить душу Германии, душу народа…

«…и сумрачный германский гений…»

Именно так. Не мрачный, а сумрачный, потаенный, скрытый.

Но — гений.

Остался ли он с немцами сейчас, на пороге нового тысячелетия?

Конрад Вольф верил, что это так. Иначе и его собственная жизнь, и история человечества лишались всякого смысла. Конрад Вольф не представлял себе ни истории, ни будущего без Германии. Как и без России.

Идеалом в политике для генерала Вольфа был Отто фон Бисмарк — человек, сумевший объединить раздробленные немецкие княжества. Это стало возможно только благодаря поддержке России и личным дружественным отношениям между Бисмарком и князем Горчаковым, престарелым государственным мужем, занимавшимся внешней политикой России. Габсбурги, которым Россия в 1848 году попросту помогла сохранить австро-венгерский императорский трон, предали свою спасительницу во время Крымской войны;

Великобритания, Франция, преследуя свои интересы — первая на Балканах и в Азии, вторая — в Европе, — поддержали Турцию и навязали русским крайне тяжелые и унизительные условия Парижского мира, наиболее тяжким из которых для Российской империи являлось запрещение иметь военный флот на Черном море.

Для Австрийской империи в будущем такое предательство обернулось мощным поражением… Пруссия Упорно и последовательно развивала промышленность, то позволило создать одну из лучших армий в Европе. отический, политический гений Бисмарка и военный гений Мольтке позволили завершить объедине Германии «железом и кровью»: война для империи Габсбургов закончилась скоро и бесславно. Россия не, простила Австрии предательства — у Бисмарка были развязаны руки…

Следующий и последний штрих — франко-прусская война. «Лягушатники», живущие воспоминаниями о наполеоновских походах, решили «осадить» Бисмарка, но… Мощные скорострельные пушки производства Альфреда Круппа буквально сметали пехотные и кавалерийские полки противника, бесстрашные французские офицеры погибали, но были не в силах победить железо кровью…

Париж был окружен. В городе началась смута, названная «Парижской коммуной».

Версаль договорился с Берлином.

В центре Европы было создано мощное немецкое государство. Впервые за много столетий, со времен Священной империи, Германия снова стала единой. И добиться этого удалось только потому, что Россия не вмешивалась! Для Бисмарка тогда такое «невмешательство» было дороже десяти военных союзов!

Германия не предала Россию: при ее поддержке условия Парижского мира были аннулированы.

И здесь, на небольшом историческом отрезке, стало очевидно внутреннее сходство русских и немцев: за три десятка лет Германия из аморфной массы раздробленных аграрных княжеств превратилась в мощную индустриальную державу, главного конкурента Великобритании на континенте; Россия из крепостной, лошадной, чиновничьей империи преобразилась в промышленного гиганта, с наивысшей в мире концентрацией производства и капитала, покрылась сетью первоклассных железных дорог; Россия сумела к собственным неосвоенным пространствам Сибири присоединить громадные территории внутренних колоний в Средней Азии, объединив их в Туркестанское генерал-губернаторство, и при этом смогла избежать прямого столкновения, а значит, и будущей войны с Британской империей, создав в Азии систему буферных государств… Три англо-афганские войны закончились поражением британцев благодаря поддержке Афганистана Россией; русская резидентура в Кабуле действовала спокойно и результативно. Впоследствии в Иране русские казаки, охранявшие престол, просто-напросто произвели дворцовый переворот, сместив династию Каджаров и возведя на трон Реза-шаха, первого монарха династии Пехлеви… Пехлеви царствовали вплоть до Великой исламской революции имама Хомейни…

…Ну а тогда Иран и Афганистан были разделены на сферы влияния: север — России, юг — Англии…

В это время за океаном креп и развивался могучий государственный организм:

Северо-Американские Соединенные Штаты.

Собственно, развитие САСШ было совершенно идентично развитию России: американцы неспешно и основательно осваивали внутренние колонии — Дикий Запад, аннексировали колонии ослабших или занятых войнами европейских метрополий, купив, например, у Наполеона за символическую сумму богатейшую Луизиану; переваривали территории, которые просто не могли переварить «застолбившие» их империи, — Аляску, Флориду… И наконец, попросту отбирали приглянувшиеся земли у менее разворотливых и слабых соседей: крупнейший и богатейший Техас был оттяпан у Мексики после скоротечной войны, причины которой американцы даже не потрудились сформулировать, дабы придать ей хотя бы видимость «законной и справедливой»…

Главное отличие Северо-Американских Штатов от России заключалось в том, что первые действовали с развязанными руками: Новый Свет не был замкнут ни на какие ближние или дальние европейские или азиатские исторические разборки; он лишь подпитывался постоянным притоком свободных капиталов и дешевой Разноплеменной рабочей силы… К началу двадцатого века молодой заокеанский хищник заматерел и готов был к мировой экспансии…

Впрочем, «великое противостояние» двух будущих сверхдержав мировой политики началось еще с середины семидесятых годов прошлого столетия…

А что в Европе… Старомодный вислоусый Бисмарк стал никому не нужен… А вот мощная Германия в центре Европы мешала всем… Кроме России…

Причин Первой Мировой войны Конрад Вольф понять не мог. Да, были противоречия между Германией и Францией, между Германией и Великобританией, но они были куда менее серьезны, чем столкновение интересов Российской и Британской империй на Востоке и в Средиземноморье… А война, начавшаяся в 1914 году, превратилась в войну на взаимное истощение двух бывших союзных держав — Германии и России! И в каждой из этих стран шла война тайная — уже на уничтожение!..

Германия, истекая кровью, боролась на два фронта. Не придумано было ничего лучшего, как развалить Россию изнутри, подкрепив параноика и кокаиниста Ульянова пятьюдесятью миллионами золотых немецких марок…

И к чему это привело?

К полному поражению Германии, но позже, в ноябре восемнадцатого. Господин Носке, пошутивший на свой счет: «кто-то же должен стать „кровавой собакой“, сумел объединить офицерство в борьбе с немецкими большевиками, „спартаковцами“; их просто перестреляли. И тем — спас Германию от гражданской войны и возможного нового расчленения… Но спасти страну от поражения в войне было уже невозможно.

Германия подписала условия Версальского мира.

А в Европе сложилась хваленая Версальско-Вашингтонская система. Заокеанские тихони подбирались к Европе мягко, как тигр со спрятанными до поры когтями.

Сами Соединенные Штаты спас Эдвард Гувер, создатель Федерального бюро расследований, бессменно возглавлявший ФБР до своей кончины. Ему в 1924 году было всего лишь двадцать три года, но он сумел выдворить из страны всю эту революционную сволочь: им оставалось или эмигрировать, или стать добропорядочными гражданами, или — сесть за решетку…

Потом… Потом был мировой экономический кризис, задевший Германию куда больнее других стран…

И — Адольф Гитлер.

Какая сволочь!.. Какая сволочь не приняла этого парня в Академию художеств?! Вольф видел его картины — вполне приемлемо… В Германии стало бы на одного — хорошего или посредственного — художника больше, зато не случилось бы поголовного истребления немцев войной…

Конрад Вольф не верил в придуманный Марксом «исторический детерминизм».

Дескать, если условия складываются так-то и так-то, то неизбежно появится личность, которая сделает то-то и то-то…

Шиккельгрубера сначала отравили войной — а он был храбрый солдат, два Железных креста в Первую Мировую так просто не давали… Вернулся в нищую, униженную Германию, нашел было приют в мире ином — выдуманном, в мире живописи — и был вышвырнут оттуда, как облезлый шелудивый пес…

Кто бы мог заменить Гитлера — с его мистической верой в право посылать на смерть миллионы?.. Миллионы немцев…

Евреев Конрад Вольф не жалел. Он не был ни фашистом, ни антисемитом — просто не жалел. Они были для него чужие. Ничьи. Умом он понимал трагическую историю этого бесприютного народа, но сердца это не задевало…

А задевала — кичливая тупость высшего немецкого офицерства, которые допустили к власти укушенного войной ефрейтора, задевала самодовольная глупость французов, севших в Эльзасе и Лотарингии и отгородившихся от немцев «линией Мажино», казавшейся им неприступной, задевала спесивая имперская гордыня англичан, смотревших с Острова на Европу с высоты своего неуязвимого величия…

И — американцы, зорко наблюдавшие за происходящим в Старом Свете и тихо готовившие миру новый порядок…

Кому выгодно?

Вторая Мировая война снова вылилась в кровавую схватку Германии и России, для немцев — обреченную изначально. Предостережения Бисмарка о гибельности воины с русскими никто не услышал, потому что никто слышать не хотел…

Гитлер сыграл на главном: он воззвал к немецкому духу, гордому и неукротимому, и уставшая от унижений нация рванулась за ним, в исступлении приняв за нового нибелунга бешеного верденского пса…

Кому выгодно?

Британская империя рассыпалась, как фанерный домик, евреи обрели беспокойный приют в Израиле, пол-Европы исчезло за «железным занавесом» коммунистов, а Америка стала править миром.

Немцы вынуждены были смотреть друг на друга через прорези прицелов. Штаты превратили ФРГ просто-напросто в заложника… Или — в форпост для наступления на Россию… Или — в заслон для танковых клиньев коммунистов…

План Маршалла, действующий до сих пор, дал Германии деньги, превратив немцев в сытых солдат заокеанских хозяев… Дисциплинированный, высокобоеспособный бундесвер стал просто игрушкой…

Да, немцы доминируют в НАТО, но это не больше чем возможность первыми умереть за «свободную Америку» и «ценности демократии»…

Только благодаря воле России немцы смогли воссоединиться. И будущее Европы генерал Конрад Вольф видел не в слиянии «заклятых друзей» — Великобритании, Франции, Германии в одну составляющую… И не в расширении НАТО на Восток, как желают американцы… Их неуемное стремление «загнать медведя в его берлогу», превратить и Россию из страны в территорию может привести только к одному: к будущей конфронтации с Россией… И на острие ее снова окажется его бедная, добрая Германия…

Допустить это Конрад Вольф не мог.

Ну а пресса… Пресса, как всегда, получит тот кусок, который кинут ей его люди… И пусть себе журналисты упражняются в красноречии — надо же и им как-то зарабатывать на хлеб…

«Летом 1994 года в мюнхенском аэропорту был задержан контрабандный груз из Москвы — 363 грамм плутония. Последние показания некоторых ключевых свидетелей по этому делу все больше укрепляют западных экспертов в мысли, что „крупный успех в борьбе с мафией“ был совместным подарком российских и немецких спецслужб канцлеру Германии накануне выборов в бундестаг. Не следует ли ждать ответных подарков накануне президентских выборов в России?..»

* * *

Генерал Вольф усмехнулся… Нет, пресса нужна и политикам, и военным… Как иначе, сформировать общественное мнение в нужный момент? Если порция материала подана эффектно и талантливо, читатель съедает ее как откровение…

Единственное, что забавляло Вольфа, так это самовлюбленность «акул пера», искренне считающих себя «четвертой властью»… Как сформулировал когда-то Адольф Гитлер: «Какое счастье для правителей, что люди не думают». Хоть этот малый и был редкостной сволочью, чутье на момент и настроение людей у него имелось…

Конрад Вольф еще раз просмотрел отчеты. Три группы работали совершенно независимо друг от друга. Они даже не подозревали о существовании каких-то дублеров… Но их выводы по основному…

Генерал нажал кнопку. Вошла секретарша, застыла у двери.

— Слушаю, герр генерал.

— Герда… Подготовьте запрос из Федеральной разведывательной службы вот по этим параметрам. — Вольф передал девушке листок бумаги.

— Слушаюсь.

— Второе. Запросите из канцелярии и бундесвера подробные данные на агентов категории «XI», проживавших на территории Восточной Германии или Советского Союза до 1991 года.

— Есть.

— Третье.

Генерал и сам не знал, как сформулировать это «третье»… Порой это казалось и ему самому достаточным бредом… И все-таки…

— Герда…

— Да, генерал. Я записываю… Третье…

— Чашечку кофе, пожалуйста.

— Как всегда?

— Да. Вы свободны.

Генерал Конрад Вольф понимал, что даже сформулируй он данный план в том виде, в каком он это себе представил, то подставит под удар и себя, и все руководимое им подразделение… По крайней мере, ни мотивировать, ни как-то оправдать свои действия перед комиссией бундестага, прессой или самим канцлером он бы не смог.

Но…

«Я люблю Германию больше всего на свете…»

«Дойчланд юбер алее…»

Как сказал Отто фон Бисмарк: «Война — слишком серьезное дело, чтобы доверить его военным».

Ну а если так…

Появилась Герда и поставила перед генералом кофе в кофейнике, чашечку на блюдце, сахар.

Генерал напевал Вагнера — значит, он был в прекрасном настроении.

— Спасибо, Герда, на сегодня вы свободны.

— Благодарю, герр генерал.

Конрад Вольф налил кофе, пригубил, закурил сигарету. Пятую за сегодняшний день. Значит — последнюю. В требованиях к себе генерал никогда не проявлял снисходительности. Впрочем, как и в требованиях к другим.

Осталось…

Осталось только сообщить новости коллегам. В России.

Генерал поднялся и вышел в соседнюю комнату.

Это была «чистая комната», абсолютно защищенная от любого и всякого прослушивания.

Только два телефонных аппарата. Вернее, они выглядели как телефонные…

Один — для связи с канцлером, другой…

Генерал Конрад Вольф поднял трубку второго аппарата:

— Уровень «Кондор». Прошу соответствующий уровень.

Молчание длилось не более двадцати секунд.

— Уровень «Стратег» слушает Кондора…..Генерал Вольф расслабленно сидел в кресле. Контакт состоялся.

Отто фон Бисмарк прав: «Война слишком серьезное дело, чтобы доверить его военным».

Ну а если так…

Политика слишком серьезное дело, чтобы оставить его политикам.

Глава 7

ЦЮРИХ, ШВЕЙЦАРИЯ

Старик неподвижно сидит в кресле. Звучит сигнал таймера, комната медленно наполняется светом. Веки старика вздрагивают.

В комнате появляются три женщины. На них — белые халаты. Они легко приподнимают сухонькое тело, переносят в соседнюю комнату.

Старика раздевают и погружают в широкий подсвеченный бассейн. Бассейн неглубок, старик сидит в нем, и вода едва доходит ему до груди. Тем не менее одна из женщин придерживает ему голову, словно это недельный ребенок. Ванна наполняется ароматной голубоватой пеной.

Старика извлекают, оборачивают в халат. Тело его трясет дрожь, на мгновение он приоткрывает глаза, но они ничего не выражают, свет словно тонет в их непроницаемой мути. Старика укладывают на кушетку, слегка массируют тело, но он продолжает дрожать.

Одна из женщин извлекает наполненный шприц и делает укол. Судороги исчезают.

Старика облачают в смокинг, усаживают на каталку. В комнате появляется женщина в черном. Щелчок — и яркий, белый, люминесцентный свет заливает комнату.

Женщина накладывает грим умело и равнодушно. Лицо старика приобретает выражение аскетичной решимости. Занчив работу, женщина в черном исчезает.

Снова появляется медсестра. В руке ее шприц. Она приподнимает рукав, аккуратно вводит иглу в вену, медленно впрыскивает содержимое. Исчезает так же бесшумно, как появилась.

Старик остается один. Какое-то время он сидит неподвижно, потом открывает глаза. Свет играет и переливается в пурпурной глубине бриллианта. Искристые блики пляшут в расширенных черных зрачках и исчезают в их непроницаемой бездне.


КАРС, ТУРЦИЯ

Мужчина потягивается на жестком лежаке и встает рывком. Выходит в душевую, появляется оттуда в махровом халате, вытирая голову полотенцем. Темный загар, иссиня-черные жесткие волосы, короткая черная бородка… И все же он не совсем похож на азиата. Вернее — совсем не похож.

Глаза, светло-голубые, холодные, выдают в нем уроженца севера.

Мужчина скрывается в другой комнате, появляется через четверть часа полностью одетым: на нем пятнистая полевая форма без знаков различия. Он останавливается у небольшого столика, выдвигает ящик, аккуратно вынимает контактные линзы и прилаживает под веки. Глаза его стали темно-карими, как у всех здешних уроженцев.

Мужчина приподнимает салфетку с подноса, стоящего на сервировочном столике.

На подносе — скромный европейский завтрак: обжаренный тост, кусочек масла и некрепкий кофе в пластмассовом стаканчике. Человек отламывает кусочек тоста, равнодушно пережевывает, выпивает кофе. Не спеша вынимает из металлического футляра сигару, подносит спичку, пыхает, на миг скрывшись за голубоватым облачком, словно эсминец за дымовой завесой.

Только очень близкий человек мог бы узнать в этом сухом стремительном чернобородом человеке адмирала ВМС США Джорджа Макбейна. Но таких людей в этом турецком городишке просто не было.

Макбейн выходит во дворик. Трое вооруженных людей вскакивают при его появлении. К дверям подъезжает пятнистый джип. Адмирал исчезает внутри салона.

Через пять минут машина выезжает из городка, поднимается в горы по узкой серпантинной дороге.


СЬЕРРА-БЛАНКА, ШТАТ ТЕХАС, БАЗА ВМС США

Хэлен Джонсон работает за компьютером. На экране появляются колебания курсов акций за последние несколько месяцев на всех фондовых биржах мира. Потом — сводка колебаний курсов валют. Следом банк данных на все экстраординарные события последних месяцев, зафиксированные как сенсации: террористические акты, локальные войны и динамика изменения соотношений сил в них, сенсации, касающиеся жизни и состояния здоровья ведущих политических деятелей.

Затем она вызывает на экран и тщательно изучает статистику налогового управления США.

После этого приступает к изучению агентурно-аналитических отчетов по странам.

Время от времени Хэлен Джонсон отрывается от экрана и делает только ей понятные пометки в блокноте.

Она погружена в работу. Поэтому не замечает, как сзади открывается дверь. В проеме — грузный мужчина лет пятидесяти, лысоватый, с тяжелыми набрякшими мешками под глазами. Какое-то время он смотрит на девушку, потом так же тихо прикрывает дверь.

На экране компьютера — сводки колебаний акций предприятий американского ВПК. Высокие технологии, аэрокосмос, самолеты, системы ПВО…

Хэлен Джонсон задумчиво грызет карандаш. Глупая детская привычка, но ей кажется, что так легче сосредоточиться.


ЦЮРИХ, ШВЕЙЦАРИЯ

Старик сидит, прикрыв веки. Со стороны может показаться, что он спит. Это не так. Он просто размышляет.

Он ознакомился с проектом Герцеля и передал генералу свое одобрение. Что ж, идея хороша… Но она слишком хороша для генерала Герцеля. В чем, в чем, а в людях Председатель разбирался. Людьми движут всего два чувства — жажда власти и всего, что к ней прилагается, и страх смерти. Всего два. Все остальное — производные.

Жажда власти в этом израильском генерале сильна настолько, что он не умеет ее скрывать. За такие ошибки платят очень дорого. Жизнью.

Вообще, евреи — любопытный народец. Несколько тысячелетий они держались только на идеологии — иудаизме. Не мудрено и сбрендить. Впрочем, ничего другого им и не оставалось, кроме как мудрствовать. Если им нравится считать, что на природу, Бога или людей можно влиять определенными ритуалами… Хотя они создали очень важную вещь — систему раввината, объединившего мировое еврейство жесткой дисциплиной. И умело играя на противоречиях между великими нациями, добились исполнения того, что выдали за предначертанное: создания еврейского государства.

Да еще в Палестине. К этому и Председатель приложил руку: уж очень глупо было упускать такой шанс… Богатые нефтяные районы, а среди них — крохотное чужеродное образование, к которому потянулись финансовые ручейки из всех частей света… Оставалось немного: спровоцировать военный конфликт и питать, питать его оружием… Превращать золото в железо, которое, в свою очередь, превращается в кровь… И эта живая человеческая кровь снова вливается в финансовую систему, превращаясь в золото…

Старик полюбовался алмазом. Камень переливался алым, и Командор ощущал свое родство с ним…

Нет, среди евреев был один гений. Карл Маркс. Именно он совершил великое открытие, именно он сформулировал, что деньги — живые!

«Капитал — это самовозрастающая стоимость, или стоимость, приносящая прибавочную стоимость». И этот человек справедливо называл себя материалистом.

Правда, его дружок, Энгельс, внес изрядную путаницу: и что такое жизнь, как способ существования белковых тел, не понял ни он сам, ни остальные… А вот определение капитала, как живого существа, питающегося трудом людей…

Быстрее всего Капитал растет на человеческой крови…

Карфагеняне, приносившие жертвы Молоху, были провидцами; и хотя иудеи назвали жертвоприношения «мерзостью аммонитскою», и хотя римляне разрушили Карфаген до основания — природу человечью не переделать. Люди по-прежнему стремятся к власти и сеют смерть… и Капитал растет… «Капитал есть самовозрастающая стоимость». Маркс дурак, как и всякий гений. Он заболтал собственное открытие — нельзя контролировать Капитал, как нельзя контролировать людские пороки и страсти… Природу человечества не переделать… А значит…

Земля будет безвидна и пуста, и тьма над бездною…

Над этим стоит потрудиться.

А с евреями произошел любопытный казус. Спаянные когда-то жестокой дисциплиной раввината, объединившись в конце прошлого века в Сионистский конгресс, евреи своей активностью помогли Совету заработать огромные деньги… А вот теперь многие в Израиле вовсе не хотят никакого мирового господства — хотят просто жить… Но тогда нарушится мировая гармония в поступательном движении человечества к смерти. И вся банковско-промышленная система понесет невосполнимые потери… Капитал — это самовозрастающая стоимость, и он требует не просто труда, но крови…

Ненависть — хорошая приправа…

Разделяй и властвуй!

Вот только Россия… Эта страна беспокоит. Особенно ее неуемный коварный лидер. Если этот человек и задумывает что, то держит свои мысли при себе. О том, что он хочет сделать, узнают, как правило, уже после того, как игра сыграна.

Но…

Военно-промышленный комплекс России слишком важен, чтобы оставить его русским. Стабильное противостояние этой страны и США дает лишь медленные деньги.

План Акции по России продуман хорошо. Осталось выполнить. Вот только поручать это Герцелю… Председатель слишком хорошо знал людей, чтобы поступить так опрометчиво.

Председатель берет трубку:

— Командор.

— Гриффитс слушает Командора.

— Утверждаю план по проекту «Акция». Позаботьтесь о поддержке силового варианта Акции со стороны ЦРУ и АНБ и заблаговременной ликвидации всех источников возможной утечки информации по Акции, даже предположительных.

— Есть.

— Второе. Вы персонально отвечаете за режим по Акции в Соединенных Штатах.

— Есть.

— Третье. Проведите необходимые переговоры и иные действия, необходимые для поддержания всей операции по уровням «Альянс» и «Янус».

— Есть.

— Вы и подчиненные вам структуры с начала операции поступаете в полное распоряжение уровня «Советник».

— Есть.

— Я имею в виду не просто тактическое подчинение, но полное беспрекословное повиновение. В стратегических вопросах включительно.

— Да, Командор.

— Гриффитс… Совет учел ваши разработки по выборам в Штатах. Можете рассчитывать на поддержку Совета.

— Благодарю, Командор.

Лампочка на индикаторной доске погасла. Командор прервал связь.

Гриффитс… Так называли человека-невидимку из романа Герберта Уэллса, который старик читал еще в детстве. Гриффитс — это тень президента США, ее все видят, но никто не подозревает об ее истинном могуществе. Впрочем, сам этот человек считает, что работает во имя некоего блага… Хм… Как жили бы люди без заблуждений? Без заблуждений они только умирают. Каждый — в одиночку.

Гриффитс должен быть уверен, что проект «Акция», включающий силовую Акцию, и подразделения «Альянс» и «Янус» — единственные.

Но он, Председатель, должен думать глубже. Много глубже. И помнить давнее изречение: «Короли царствуют, но не правят».

— Командор.

— Шейх слушает Командора.

— Предпримите усилия для активизации мероприятий на Ближнем Востоке.

— Есть.

— Любыми средствами.

— Да, Командор. Мы готовы.

— Мир вам.

Председатель сидит в кресле. Перед ним — фотография мужчины. Корреспондент Малого Совета в России. Средний возраст, средняя внешность. Но вот возможность влияния на события — почти неограниченная… Если добавить к вариантам «Акция» и «Янус» тот, что старик так тщательно обдумал в тиши кабинета… Изложение этого, третьего, варианта было передано Советнику — так называли корреспондента. А это человек из самого ближнего окружения русского «царя».

Председатель взял листок бумаги, перечитал текст!

«Командор — Советнику. Для успешного решения русской проблемы приказываю:

1. Провести все необходимые мероприятия по проекту «Акция».

2. Провести всю необходимую работу по проекту «Альянс». Активизировать все структуры для поддержания проекта «Альянс». Считать проект «Альянс» отвлекающим вариантом.

3. Основным вариантом считать разработку проекта «Янус». Запасным основным вариантом считать разработку проекта «Джокер». Проект «Джокер» известен только вам, вы несете персональную ответственность за его проведение. В случае форс-мажорных обстоятельств с проектом «Янус» проект «Джокер» считать основным.

Командор».

Председатель нажимает кнопку на пульте. В комнате появляется женщина в черном. — Зашифруйте и передайте.

— Да, господин Председатель.


КАРС, ТУРЦИЯ

Адмирал Макбейн чувствовал себя усталым. Крайне. Если бы кто знал, как надоели ему эти чужие горы, эти люди, больные войной…

Война была профессией адмирала. Но здесь… Ему казалось, что он готовит не войну, а убийство…

Нет. Это просто возраст. И еще — ночами ему снилась стройная светловолосая американка… Хэлен Джонсон. Здешние красавицы были слишком покорны. Или — слишком понятны… Или… Нет, он не умел формулировать… Просто знал, что ему нужна Хэлен Джонсон. И еще адмирал знал, что сделает все, чтобы эта порывистая, непредсказуемая, искренняя и загадочная девушка была с ним рядом. Всегда.

Обучение боевиков закончено. Но Макбейн не ощущал удовлетворения от сделанного… Хотя… Высокий чин из Белого дома, беседуя с Макбейном, выразился примерно так: все, что вы будете делать, — на благо Соединенным Штатам…

Ну что ж… Трудиться на свою страну и получить за это несколько десятков миллионов…

Просто он устал. И еще — ночами ему снилась стройная светловолосая американка…

Здесь работа закончена. Теперь предстоял утомительный перелет на маленьком маневренном самолетике в Афганистан, оттуда — тяжелый переход в Горный Бадахшан… Скоро у русских будут проблемы.

Адмирал допил виски, встал под душ, пустил воду…

Странно, все шло хорошо, даже очень хорошо, но его не оставляло ощущение досады — словно от чего-то несделанного или упущенного.

Стоп. Долой эмоции. Это спутник старости. Его группа уже в Хороге, и адмирал намерен к ней присоединиться.

Через полчаса адмирал выходит из домика. Строг, подтянут, стылые голубые глаза — как два кубика льда. От этого мужчины исходит холодная властная сила.

Охранники вскакивают при его появлении. Подкатывает джип. Охранники переводят дух, только когда машина отъезжает. Они даже не заметили перемены цвета глаз.

Никто не любит встречаться взглядом с этим чужаком. Между собой горцы называют его просто: Мастер Смерть.

Макбейн смотрит из окошка легонького двухместного самолета на горы внизу.

Да, эти люди больны войной. Как и эта земля. А он, адмирал Макбейн? Нет. Он профессионал. Это просто его работа.

Хм… Адмирал не хотел лгать себе. Война — не просто работа. Война — это его жизнь.


СЬЕРРА-БЛАНКА, ШТАТ ТЕХАС, БАЗА ВМС США

Грузный мужчина лет пятидесяти, лысоватый, с набрякшими мешками под глазами, сидит, откинувшись в кресле, положив ноги на край стола. Третий мартини еще до полудня… Его, Дэвида Брэга, засунули в эту гнусную дыру… А эта сучка, его жена Грей, сейчас развлекается… Эта жирная шлюха совсем свихнулась после сорока — просто выезжает на автостраду и подбирает всяких бродяг… Дэвид Брэг был уверен, что из министерства его задвинули в этот, паршивый городишко именно из-за нее… Реноме берегут… После скандала с Эймсами стали бояться прессы, как черт ладана… И его, ведущего сотрудника отдела внутренней безопасности, заставляют торчать на этой вылизанной базе, где морские пехотинцы ухмыляются ему вслед и считают алкашом и педиком…

Дэвид Брэг ненавидел. Он ненавидел эту базу, этих поджарых молодых парней, которых интересовали только шлюхи, эту стерву Джонсон, брезгливого взгляда которой он просто не переносил…

Брэг наполнил бокал до краев, напихал льда. Отхлебнул, поморщился — напиток был отвратительно теплым.

Он отомстит. Отомстит всем им. Нужно… Нужно просто покопать…

— Сэр, рабочий день закончен. Я могу идти? — звучит по селектору.

Брэг вздрогнул — как эта паршивая сучонка произносит слово «сэр»…

Кажется, он видит даже высокомерно опущенные уголки рта на ее смазливой физиономии…

Брэг разлепил влажные губы:

— Да. Вы свободны.

Хм… А кто освободит его, Дэвида Брэга… В этом паршивом местечке нет даже путевого бара, где могли бы собраться мальчики…

Ничего, он отомстит им всем… И особенно этой высокомерной шлюхе Джонсон.

Он прочел ее личное дело. Оказывается, она еще и богата. Чертовски богата. Будь у него, Дэвида Брэга, столько зелененьких, он бы нашел им применение. А не сидел бы в этой вонючей дыре.

Так что вопрос номер раз. Почему? Почему двадцатидвухлетняя красотка торчит на закрытой базе ВМС вместо того, чтобы облизывать кобелей на Гавайях или во Флориде? Хотя кобелей и здесь ей хватает, но за свои деньги она может купить дюжину таких тупоголовых вояк в беретах. И еще — ее прошлое. Что-то не нравилось в нм Дэвиду Брэгу.

Говорят, она была подружкой адмирала Макбейна. С этим волком Брэг связываться не хотел. Но… Адмирала нет. И неизвестно, где он. И когда объявится.

Ничего… Он докажет этой суке, что он, Дэвид Брэг, не мебель. Нужно…

Нужно просто покопать… Там, где не копал до него никто.

Брэг выпил бокал до дна. Сел перед компьютером. Набрал личный код сержанта ВМС США Хэлен Джонсон. Ну а теперь — ставить запрос… Вот только… Вот только как его сформулировать и мотивировать… Хотя… Нет, не это беспокоило майора Дэвида Брэга. Он не хотел подписывать запрос своим аттестационным номером.

Оставалось… Да, оставалось взять аттестационный номер какого-нибудь солдафона, имеющийся в Центральном опознавательном компьютере, добавить свой шифр допуска, вот так… Теперь… Теперь сформулируем… Хм… Бред, но пусть поищут… среди фотомоделей… Причины: неуплата налогов?.. Пусть и это будет… Но главное… Да… Несанкционированный доступ — это заставит ребят покрутиться у мониторов по-серьезному. А пока они разберутся, что им запустили «дурочку», глядишь, что-нибудь и накопают…

Дэвид Брэг постоянно прихлебывал из бокала, доливал снова прихлебывал… Им овладело какое-то азартноебезумие: один за другим он набирал коды адресатов запроса: Агентство по Национальной безопасности, студии Голливуда, газеты и журналы, архивыбиблиотек и видеотек, Интерпол, частные клубы Нью-Йорка, Филадельфии, Атланты…

Он работал уже третий час, строчки и цифры на экране компьютера прыгали, мелькали, дробились, но Брэг продолжал стучать по клавишам наборной панели с упорством мертвецки пьяного человека… Последнее, что он сделал перед тем, как отключиться, — зашифровал адрес получателя именем своего черного дружка:

«Толстый Том».

Как он вышел из кабинета, как добрался до домика, Брэг не помнил. Он только чувствовал взгляды подтянутых морских пехотинцев, взгляды, полные брезгливости… Это наполняло его горечью и ненавистью, но в пьяном отупении эти чувства утратили остроту — просто саднило, словно от застарелой занозы…

Брэг рухнул на кровать, и тут… Приступ дикого, животного страха скрутил судорогой его мягкое рыхлое тело, изо рта потекло, он вскочил, заметался по комнате, его вывернуло наизнанку прямо на пол, сознание померкло, он упал — почти без чувств и без сил… Только где-то в подсознании брезжило ощущение, что он сделал что-то чрезвычайно опасное. Смертельно.


ЦЮРИХ, ШВЕЙЦАРИЯ

Председатель сидит перед огромным экраном. Тело неподвижно, лицо лишено грима, тонкие бесцветные губы, заострившийся нос с горбинкой и втянутые щеки…

Блеклые блики пляшут в расширенных черных зрачках. Цифры, цифры, цифры… Биение пульса человечества. Пора.

— Командор вызывает Шейха.

— Шейх слушает Командора.

— Приказываю начать Акцию по Израилю. Евреям нельзя верить. Они должны занимать то место, которое им назначено.

— Да, Командор.

— Мир вам.

— Командор вызывает Кремера.

— Кремер слушает Командора…

Председатель представил, с каким чувством сжимает трубку Йоахим Герцель…

Его волнует власть. И — война. С него пока хватит той власти, что он имеет.

— Приказываю начать Акцию по Израилю. Арабам нельзя верить. Они должны занимать то место, которое им назначено.

— Да, Командор.

— Мир вам.

«Уровень „Командор“. Советнику. Приказываю начать Акцию по России».

Вот и все. Русские любят праздновать. Пьянка начинается задолго до католического Рождества и заканчивается старым Новым годом. Потом — похмелье.

Похмелье у них будет тяжким… Русские должны занимать то место, которое им назначено. Пока не придет время… И земля станет безвидна и пуста…

Старик сидит недвижно. Он любуется камнем. Затухающий свет играет, переливается в пурпурной глубине бриллианта. Искристые блики пляшут в расширенных зрачках и исчезают в их непроницаемой бездне.

Старик опускает веки.

Он знает то, что дано постичь каждому, но выполнить предначертано именно ему…

ТОТ, КТО ПРАВИТ ВОЙНОЙ, — ПРАВИТ МИРОМ.


БЛИЖНЕЕ ПОДМОСКОВЬЕ, РОССИЯ

Пламя совершенно прозрачно. Лишь иногда язычки окрашиваются алым и голубовато-сиреневым.

В комнате сумрак зимнего утра. Огромное окно полуприкрыто жалюзи, за ним угадываются силуэты высоких сосен. Небо светлеет на востоке — день будет ясным.

Мужчина аккуратно снимает широкую бронзовую джезву со спиртовки, вливает глинтвейн в массивный стеклянный кубок с вензелем и гербом. Смотрит сквозь напиток на пламя — цвет темного рубина.

Мужчина высок, плотен и, должно быть, очень силен. На нем свитер свободной вязки, широкие брюки, на вид ему за пятьдесят.

Он подносит напиток к губам, осторожно пробует, подходит к низкому креслу перед камином, ставит кубок на столик, удобно усаживается, вынимает из коробки тонкую сигару, раскуривает, пыхая невесомым голубоватым дымом. Поджигает специально наколотую тонкую лучину, смотрит на огонек, подносит к скрученной бересте под золотистыми поленьями. Береста занимается с легким потрескиванием, пламя охватывает поленья. Камин начинает слегка гудеть. Огонь ровный и мощный.

Мужчина берет кубок, делает маленький глоток и любуется огнем сквозь напиток: цвет пурпура с золотом.

Встает, подходит к небольшому столику с отдельно стоящим аппаратом без наборного диска. Поднимает трубку.

— Уровень «Стратег» вызывает уровень «Цезарь».

— Цезарь слушает Стратега.

— У нас все готово. Сейчас — самое время.

— Я просмотрел приготовленные вами бумаги. Согласен.

— Начинаем?

— Да. Немедленно.

— Есть.

— Уровень «Стратег». Вызываю все уровни.

— Уровень «Центурион» на связи.

— Есть.

— Уровень «Трибун» на связи.

— Есть.

— Уровень…

— Приказ всем уровням: операция «Рубикон».

— Есть.

— Начало — немедленно.

— Есть.

Мужчина садится в кресло перед камином. Делает глоток из кубка. От камина идет тепло. Поленья прогорели, но новых он не подкладывает. Чуть припорошенные пеплом угли светятся густо-малиновым.

Он спокоен. Он знает, как побеждать. Всегда.

ВОЙНУ НУЖНО ОБЪЯВЛЯТЬ ТОГДА, КОГДА ОНА УЖЕ ПРОИГРАНА ПРОТИВНИКОМ.

Глава 8

МОСКВА, РОССИЯ

— Вот, блин, заладили… «Учитель — самая мирная профессия», «строитель — самая мирная профессия», «врач — самая мирная профессия»… Дрон, ты все знаешь о… Какая профессия самая мирная?

«…учитывая огромную силу инерционного мышления…» — шлепаю я по клавиатуре компьютера, — Что?

— Ты когда-нибудь от «ящика» оторвешься?

— Ну…

— Какая профессия самая мирная?

— С чего это ты завелась?

— А интересно. По телику только что сказали, что — журналист. Дескать, снимают войну, а сами не стреляют. А их съемки — предупреждение человечеству.

— Людей нужно хвалить. И им приятно, и для дела полезно.

— Но это же муть! Зеленая!

— Не бери в голову.

— …а бери в рот.

— Аля, мы же договорились: ты не ругаешься матом и не употребляешь идиотского сленга.

— Помню. А также вино, водку, траву, «колеса»…

— Девочка, ты очень красива, но когда с твоих губ срываются выражения…

Все очарование теряется.

— Правда?..

— Да.

— Ну тогда я больше не буду.

— Вот и умница.

— Блин, Дронов, ты такой правильный!

— А без «блин»?

— А чего? Блин — слово русское. Народное. Продукт.

— Во-во, продукт. Чем зря базлать, пошла бы приготовила чего-нибудь. На зуб. А то и на два.

— Дронов, хреновый из тебя сэнсэй. Девушка, можно сказать, только-только на путь истины завернула, а ты сразу — «базла-а-ать».

— Ну. А чем ты сейчас занята? Именно этим. Я-за точность выражений.

— За то-о-очность… Ну тогда ответь: какая профессия самая мирная? Что, не знаешь?

— Знаю.

— Ну и?..

— Солдат-миротворец.

— Ты серьезно?

— Еще как.

— Тут же слова не сочетаются. Солдат — это мужик в каске и с автоматом. А миротворец — это голубь с веткой в клюве.

Девушка прыснула в ладони, закрыла лицо, упала на колени, согнулась, вздрагивая от смеха:

— Ну, Дрон, ты отмочил… Это… это… полный отпад… солдат… миро… творец… — Подняла носик в веснушках, пытаясь придать лицу серьезное выражение, а глаза продолжали смеяться. — Ты извини. Просто представила себе громилу в пятнистом комби с автоматом, гранатометом, мордой лица «а-ля коммандос» — и веточкой… в клюве… Ха-ха-ха… Я не мо-гу.

Аля снова подняла голову, но лицо ее на этот раз было совершенно серьезно и чуть печально.

— Дронов, они что, издеваются над нами? Я даже не спрашиваю, кто — «они».

Под словом «они» в России всегда понимались люди, стоящие вне законов совести и законов вообще. Раньше это были только власти, теперь к ним прибавились новые русские, бандиты, банкиры — да мало ли… Все, стоящие по ту сторону кормушки.

Ведь кормушка по-прежнему одна — труд людей. Богатства создаются только трудом и талантом, ничем иным. И оттого, кто присваивает — коммунисты, демократы, бандиты, — людям легче не становится…

— Ага, — киваю я.

— Дрон, у нас как две страны — в одной мы живем, другая — в телевизоре. В этой другой живут куда лучше.

— Есть еще третья. Там живут БОВы.

— Кто?

— Богатые-Ответственные-Властные. Они же — Важные.

— А-а, знаю. ВИПы. В Америке они так называются. Вери импортэнт персонз.

Как у меня с английским?

— Отлично. Вот только произношение матерное.

— Фи… Мог бы соврать. И сделать девушке приятное. Ладно, пусть будут БОВики. Раз тебе так нравится.

Ну да. Мне так нравится больше. Ибо аббревиатура БОВ расшифровывается как «боевые отравляющие вещества». Образ жизни БОВиков впрямую не рекламируется телевидением, но от этого он не становится менее ядовитым для людей. «А вот в Анталию кому? А кому — в Бразилию?!» «А вот зайца кому, кому выбегайца…»

Услуги наши — деньги ваши.

А по ТВ — лишь отзвуки многомиллионных скандалов, вроде шоу:

— Украли! Караул!

— Много украли?

— У-у-у-у…

— А деньги чьи?..

— Так народные!

— А-а-а-а…

— Ищите! Вы же на то поставлены!

— Ну-у-у…

— Так найдете?

— Ну… Найдем… А зачем?

Вывод для робко подрастающего поколения: если можно украсть много, вернее — очень много, и никто даже искать не будет, то украсть чуть-чуть или отобрать — так это вообще ничего… А жить как-то нужно… А машины по проспекту шуршат — блин… А телки в них — вообще, блин… Так чего мы, ребята, козлы, что ли, совсем? Ну так давай!..

Козлы. Полные козлы. Потому как искать никто не будет, только если украсть много. Вернее — очень много. Потому что это не кража, а… Статистика. Кто представляет себе, что такое миллиард долларов? А — два? Водка… бабы… яхта… самолет… Все, исчерпался, соколик? Вот и я не знаю, сколько это.

Ста-ти-сти-ка. Уразумел?

Все, как завещал Великий Кормчий. Он же — Отец Народов. Он же — Коба. Он же — Coco. Он же… «Если погиб один человек — это трагедия. А если миллионы — уже статистика».

Так что ты там, малый, сотворил? Квартирку выставил? Старуху процентщицу укокошил вместе с богобоязненной соседкой Лизонькой? Нет? А-а… Изнасилование двух девочек («Да они сами напросились!..»), заткнись пока, убийство пенсионера-ветерана («Да я его легонько, для острастки, а он взял да и „кони двинул“…), что еще? Убийство путем нанесения тяжких телесных двум мужчинам…

(А чего они, фраера… За что? А пусть не выступают!..») Ну что, малый, вышка тебе!

— Да пошел ты, мент поганый, ты в суд передавай, а они пусть свидетелей еще поразыщут, и вообще, мне восемнадцати нет, а Кольке хоть есть — у него справка из «дурки»… Что, сожрал, мусорок? В рот я тебя имел!..

— Ошибочка твоя, малый. Не мент я.

— Не мент? А, один хрен. Веди в клетку.

— А зачем?

— Как это зачем?

— Возмущенной общественности не нужна твоя временная изоляция. Тем более время уже очень короткое: сам ведь говоришь — свидетели, доказательства…

— Ну?..

— Возмущенной общественности нужно, чтобы тебя не было. Совсем.

— Ты брось это, ты кто вообще такой?

— Представитель общественности.

— Веди в клетку давай, козел!

— И за козла — ответишь. По совокупности. Дальше? Дальше карьер какой-нибудь за городом… Две пули: одну — «несовершеннолетнему», другую — его дружбанку со справкой… Дураков лечить — только лекарства тратить…

Найдут трупы? Да никогда! Собак одичавших, лис, воронья вокруг карьера…

Не, что-то, может, и найдут… А вот идентифицировать… Протоколы составлять…

Какому отделению милиции такие «глухари» нужны?.. Вот и соображай…

— Начальник, ты что, серьезно?..

— Да какие уж шутки… Автомат полновесный без дураков, каска кевларовая, комби… Усекаешь?..

— Серый волк, что ли?

— Не… У СОБРов ты бы сейчас кипятком писал… Если бы было чем писать…

— Так кто ты, начальник?..

— Ветку в зубах видишь?

— Ну вижу. Курить, что ли, бросаешь?

— Не-а. Ветка какая?

— Хм… Зеленая.

— Оливковая ветка, понял?

— Ну…

— Картину Пикассо видел? «Голубь мира» называется.

— Да я…

— Понятно. Запомни, дебил. Мужик с веткой в зубах — это ми-ро-тво-рец.

Уяснил?

— Ну…

— Уяснил, значит. Так вот, я — солдат-миротворец. Представитель миролюбивой общественности. Так что, оревуар, дорогуша, как сказали бы в Париже. В штаб-квартире ихнего ЮНЕСКО. Гуд-бай, в переводе.

Вытягиваю из поясной кобуры тяжелый револьвер.

— Братан, погоди…

— Сенегальский койот тебе братан.

— Да у меня бабок…

— С собой возьми…

Двумя пальцами взвожу курок и поднимаю ствол. Осечки оружие не даст. Голова бандита сейчас просто разлетится на куски — 45-й калибр, длина ствола — 190 мм , отсюда начальная скорость пули… Короче — опознавать будет нечего. А после собак-бродяжек — и вовсе.

Оружие мне под стать. И по калибру, и по названию. «Миротворец» образца 1872 года, самая популярная модель полковника Самюэля Кольта. Особенно на американском Западе, бывшем в то время «диким». В самой демократической из стран порядок уже тогда наводили безо всяких судебных проволочек и мировых судей — тем более что это вполне сочеталось с самой демократической на то время конституцией…

Палить из «миротворца» имели полное право не только шерифы, но и вполне законопослушные граждане. Чем и выбили из нарушителей спокойствия охоту нарушать закон. Вместе с мозгами.

Пора продвигать достижения американской демократии в Отечестве. Тем более у нас что запад, что восток, что центр — диковаты.

Огонь?..

Огонь!

Напряженно жму собачку, стараясь, чтобы ствол не слишком отклонился от линии прицела… Спуск у «миротворца» жестковат, нужно бы на будущее отверточкой подрегулировать…

— Все готово!

Как? Уже? Я же выстрела не слышал…

— Так ты есть будешь?

Поднимаю голову со столика. Передо мной экран компьютера с маловразумительной записью: «…учитывая огромную инерционную силу мышления электората…» Тряхнув головой, снова пытаюсь уразуметь смысл набранного текста.

Тщетно. Глупость — она и в Африке…

— Буду. — Поднимаюсь и бреду на кухню. А все же было во сне нечто знакомое… Или — полезное. Точно. Способ борьбы с мафиозным беспределом. Все ищут пути, как крестных пап пересажать. Законов ждут. Пусть ждут — уж очень много нужно условий для их принятия: и чтобы четверг, и чтобы дождичек прикрапывал непременно, и чтобы рак насвистывал что-нибудь приятно-патриотическое, «союз нерушимый…», к примеру, или «ах, лимончики, вы, мои лимончики…», и чтобы вечерний бриз волну гнал, и не как-нибудь, а ла-а-асково…

Способ, навеянный мне Морфеем, сиречь сном, проще, а главное, конструктивнее. По простоте приближается к устройству дорогого мне «АКМа». Лучше — пулемета: там пуля весомее.

Так что совершенно неверно откручивать головы «папам» преступного мира: для этого, как минимум, такого «папу» еще разыскать нужно — не любят они афишировать род своих занятий. Гораздо проще — «руки им поотрубать»! В переносном смысле, конечно. И — ноги повыдергивать. В том же смысле. А именно: перестрелять боевиков всех известных преступных группировок. В назидание, так сказать. То есть — уничтожить физически.

«Яйцеголовые» криминологи тут же накатают по умному трактату: мафия-де — это «гидра», и вместо одного обрубленного щупальца отрастут десять новых, ядовитее прежних… Ну и в том же духе.

Интеллигентские бредни!

Это сейчас они, сиречь команды боевиков, растут, как грибочки после летнего дождичка. И ножик грибника — наш многоуважаемый УК — их пугает, как зверь Кинг-Конг ракету «СС-20». Авторитетная 77-я, став самой популярной, легко переквалифицируется судейскими стряпчими… Как любил повторять дядюшка Скрудж:

«И чего не сделаешь за деньги…» И правильно: то, чего не сделаешь за деньги, сделаешь за очень большие деньги… Ну а ежели… Как говаривал рецидивист Артист в образе Леонида Ильича из какой-то комедийки: «Если человека нельзя купить, его нужно убить. То есть — уничтожить физически…»

Бандиты понимают и уважают только один закон: право сильного.

И никакие новые щупальца у гидры не отрастут: это сейчас у «уродов» и «быков» — и деньги, и девки, и иномарки, и высокий социальный статус — «уважаемые», при совершенно невероятной перспективе «подсесть» и уж при полностью исключенной возможности попасть под вышак. А при бескозырных раскладах — пойдешь на дело? Или лучше все-таки «в люди», через заводскую проходную?.. Это ничего, что «Прима» вместо «Кэмела», это ничего, что «сучок» тамбовского разлива, а не «Абсолют», это ничего, что девка твоя не совсем похожа, вернее, совсем не похожа на Клаудиу Шиффер, и чтобы сделать ее ноги сто десять сантиметров, нужны каблуки сорок пять… Все это ни-че-го, главное — живой, и все пути перед тобой, как в песне… Или — не все? Ну и фиг с ними, всех-то никогда и не было! Живи, стручок!

— Дронов, ты, конечно, большой мыслитель… Но сказал бы сразу, что хочешь фаршу… Я бы приготовила…

Гляжу на тарелку. Для того, во что я превратил среднепрожаренный бифштекс, фарш — слишком нежное понятие. Скорее — суфле. Из мяса и сопутствовавшей ему картошки. Судя по запаху, она была жареная фри, соломкой. Э-эх… Мое любимое блюдо. Было.

Тем не менее заливаю вновь созданное с помощью ножа и вилки блюдо кетчупом и отправляю порциями в рот.

— Ты бы лучше ложкой, — советует девушка.

— А я не ищу в жизни легких путей. — Подбираю оставшееся корочкой хлеба.

Отчетливо понимая, что нож и вилка в руках «солдата-миротворца» — оружие ломовое.

— А какие ищешь?

Детские вопросы всегда ставят в тупик. И не только меня. Множество людей живут так, словно собираются жить всегда. То есть — никак. «Ты чем занят?» — «Ничем. Живу».

Самый «детский» из всех детских вопросов — зачем ? Последовательная постановка этого милого вопроса по отношению к чему-либо — будь то «единственно верная идеология», ведущая все человечество в целом и каждого индивида в отдельности к очередному «светлому», будь то программа политической партии или бюджет страны, будь то военная операция или поступок отдельного «маленького человека» — приводит к пониманию истинных причин тех или иных действий.

Как правило, выясняется, что мотивировки самых значимых с виду прожектов — пусты, мелки, никчемны… А за завесой Самой Общечеловеческой Идеологии или Самой Тайной Организации, созданной не иначе как из избранных и занятой не иначе как проталкиванием бестолкового человечества по пути «Прогресса и Разума», скрыты ничтожные амбиции кучки мелких, насмерть перепуганных людишек, более всего остального боящихся жизни, а поэтому сеющих вокруг себя смерть — Дрончик, ты чего, на «полной измене»? — Девушка участливо-серьезно смотрит мне в глаза. В переводе со сленга на русский литературный — если таковой еще остался — «подсесть на измену» означает множество понятий — от ностальгии и фрустрации, или, переходя с русского современного на просто русский, тоски, беспокойства, хандры, уныния, разочарования, до бездеятельности, ропота, дурных и немотивированных поступков.

— Угу, — киваю я. — На отстраненку подсел. Лисенок, ты когда-нибудь по-русски говорить научишься?

— Да хоть щас. А на фига? По-моему, все и так обходятся…

И здесь девчонка права.

«На брифинге был озвучен релиз спикера по поводу продолжающихся поисков консенсуса между отдельными фракциями…» Сам-то понял, что сказал? А не важно.

Осталось только лозунг повесить: «Решения брифинга — в жизнь!», а рядом — «Пусть живет в веках имя и дело Великого… и Ужасного!»

Ох уж эти сказочки, ох уж эти сказочники…

— Дрончик, а хочешь я скажу, какая профессия самая мирная?

— Еще бы!

— Проститутка!

— Ну да… Политическая?

— Чего?

— Политическая проститутка?

— Это чего, которая с дипломатами трахается?

— Нет. Это в переносном смысле. Так дедушка Ленин назвал когда-то одного своего соратника. Но сотрудничества притом с ним не прекратил.

— Дрон, у тебя одна политика в голове. Самая обыкновенная проститутка.

Которая дает. Усек?

— Не вполне.

— Мужчины агрессивны по природе. У них… как это сказать… природа такая…

— Планида…

— Ну вот. А если все будут трахаться сколько угодно, то о войне думать просто будет лень. Спать им захочется.

— Девицам?

— Да мужикам!

— Лисенок, ну ты прямо по Фрейду излагаешь…

— Фрейд… А кто это?..

— Один психоаналитик.

— Больной, что ли?

— Вообще-то… Да. Больной.

— Дрон! Не сбивай меня! Я-то здоровая!

— Кто бы спорил…

— Ну чего ты смеешься…

— Нет, Лисенок. Не подходит. На проститутку еще денег нужно заработать. А тут — без войны не обойтись. Так что «солдат-миротворец» — оно надежнее.

— А еще надежнее — «самолет-миротворец»… Как там по телику базлали?.. С «ювелирно-ковровым» бомбометанием. Отработал — и чистенько. Воевать-то некому станет! Съел?!

— Ага. Чайку нальешь? Запить?

— Налью.

— И телик включи, если не трудно.

— Не трудно. Олег, ты бы отдохнул лучше… И так ведь от «ящиков» не отходишь. — Девушка кивает на компьютер.

— Зато на работу ходить не надо.

— Да ты круглые сутки на работе. Даже когда спишь.

— Когда сплю — особенно.

А вообще-то девочка права. Состояние тупой усталости и тоскливой, щемящей пустоты не оставляет меня…

И дело вовсе не в работе…

Просто работа — единственное, что у меня есть. И та — нереальна и призрачна, как все происходящее в стране и в мире…

Как ранние синие сумерки за окном…

Словно мир готовится к чему-то и за бесконечной чередой терактов, взрывов, крови последует что-то важное и значительное…

Или — убийственное?..

И череда актов насилия — просто самозащита единого живого организма, называемого человечеством, боящегося взглянуть в лицо наступающей неизбежности…

Чего?..

Гибели или выживания?..

«…На Гаити под наблюдением шести тысяч миротворцев прошли всеобщие президентские выборы…»

— »…в ежегодном послании Конгрессу о положении страны Президент США в области внешней политики, призвал Америку играть роль не мирового полисмена, но глобального миротворца…»

«Туркменистан является на сегодняшний день самой политически и экономически стабильной республикой бывшего Союза. Здесь нет конфликтов и раздоров, нет межнациональной розни, митингов, демонстраций. За продление пребывания Сапармурата Ниязова на посту президента еще на один пятилетний срок на Всенародном референдуме проголосовало 99, 99 процента избирателей».

«…по сути дела, в свете реалий современной России, когда даже не десятки, а сотни партий от имени народа борются за власть, преследуя собственные корпоративные интересы и руководствуясь прежде всего личными амбициями своих лидеров, именно Президент России как гарант Конституции способен объективно стать выразителем объединенных устремлений российской нации…»

— Дрон, а зачем ему это надо — снова двигать в Президенты?.. Должность по нонешним временам хлопотная, и со здоровьем у него вроде бы неважнец… Взял бы и передал кому-нибудь власть…

— Милая барышня… Власть никто никогда никому не передает. Ее всегда — захватывают.

Глава 9

Сижу перед мерцающим экраном компьютера, и в голове — ни одной мысли.

Только их составляющие — обрывки слов, понятий, символов… И вместо пустых и никчемных умствований хочется погрузиться в сюрреально-сиреневый мир Врубеля, плавать во влажно-мерцающем тумане Эдгара Дега, постигать спокойную сосредоточенную мудрость «Старика» Рембрандта или попросту заблудиться в «Красных виноградниках» Винсента Ван-Гога…

«Москва златоглавая, звон колоколов…» И еще — Бунин и лошадка с мохнатыми от инея ресницами, и шампанское у «Яра», и незнакомка, укутанная в меха, и…

А что мы имеем по факту?

А по факту мы имеем здоровенную «простыню» из сорока трех избирательных объединений по отшумевшим выборам в Гэ-Дэ, комментарии к ним со стороны всяких «…ологов», катящиеся, словно снежный ком, «судьбоносные перемещения» во власти и около нее, похудевшего и деятельного Президента в шапке серебристого соболя, тихо чахнущего рядом молчаливого Премьера, нарастающую нестабильность во всем исламском пространстве СНГ и окрестностях, расовые беспорядки среди эфиопских израильтян, серию терактов в Иерусалиме, перетасовку губернаторов и представителей Президента на местах, юбилей чистокровного орловского рысака, год Красной крысы, выстроенный в астрале «малый парад планет», и протчее, протчее, протчее… Среди прочего — притихшую, затаившуюся на громадном пространстве заснеженную страну, уставшую от вранья и мздоимства, от тьмы чиновников и безвластия, недоедающую и пропадающую в пьянстве и во что-то верящую, и на что-то надеющуюся…

Весны бы дружной…

Дождичка бы теплого…

Царя бы доброго…

«Земля наша велика и обильна, вот только порядка в ней нет…» — записал тысячелетие назад летописец… Или для Руси — тысяча лет, как один день, и один день, как тысяча лет?..

Ладно, к делу.

На чем я прервался…

«…учитывая огромную силу инерционного мышления… э-э-э… электората…»

Блин! Если я еще по-русски говорить не разучился, то на бумаге излагаю вполне на «общеевропейском»…

Любопытно, а на чем будет общаться самое подрастающее из поколений — те, кому сейчас десять, семь, пять? И о чем они говорить будут, если в школах почти не изучают русскую историю — есть «всемирная», если просто литература исчезла вовсе, а осталась лишь «массовая» и «элитарная», если родители этих самых пятилетних сидят то на «Просто Марии», то на «Тропиканке», то на «Санта-Барбаре», как на игле, и жизнь прямых, как струганые доски, «сериалогероев» давно стала личной жизнью миллионов семей, в то время как другая половина существования проходит просто в добывании средств на это самое существование! Люди словно пережидают собственную жизнь — от сериала до сериала… И если к чему-то обрели привычку — так это к инъекции насилия и к крови, ко лжи и беспомощности властей… — «ящик» дозирует информацию достаточно регулярно и размеренно… Зачем?

Осталось задать самому себе извечный русский вопрос: «Что делать?», распечатать бутылку «Распутина» и решать сей вопрос последовательно, до полного отпадения «аппарата мышления» на донышко граненого «хрущевского»… Назавтра вопрос стоять уже не будет: «Что делать?» — «Голову поправлять!»…

«Чью?»

«Известно чью…» — и глазами куда-то наверх…

«Они там, блин, а мы тут — хоть загибайся…»

Заодно — и «ответка» найдена на другой извечный русский вопрос: «Кто виноват?» — «ОНИ!»

Ну а кто «они» — в зависимости от ситуации: «мировая буржуазия», «кулачество как класс», «троцкистско-бухаринская банда японско-фашистских прихвостней, шпионов, диверсантов и реставраторов капитализма», американский империализм, мировой сионизм, ортодоксальные исламисты, и всегда и во всем — «антипартийная группировка и примкнувшие к ней…», и всегда и во всем — Власть!

На Руси власть издревле персонифицирована. И отношение к человеку, олицетворяющему власть, всегда двойственно до парадокса: с одной стороны, персона эта — князь, царь, император, вождь, предсовнаркома, генеральный секретарь, президент — не иначе, как тиран, палач, пьяница, деспот, развратник, слабоумный, или — все это одновременно… И он, и окружающие его все делают неверно, не правильно, дико, бездарно, бессовестно, губительно…

Об этом — громко и весело, в развеселых скоморошьих представлениях, в кукольных балаганах, в байках и частушках, в анекдотах и обличениях «правдолюбцев», в буйстве «либеральной интеллигенции» и «демократической прессы», в наукообразных гундениях политологов и «релизах» профессиональных диссидентов…

С другой стороны — тихо, шепотком — «Государево Слово и Дело…», «все так, потому что так надо… „для государства…“ и „…уж они-то там знают…“

И в этом — «уж они-то там знают, пусть делают, мы потерпим» — такая искренняя, сочувственная, светлая надежда, такая готовность и помочь, и защитить, и жизнь положить… Чтобы выжить…

И в душах по-прежнему тихо и молитвенно…

Не справедливости прошу, но милосердия…

Весны бы… дружной…

Дождичка бы… теплого…

Царя бы… доброго…

Господе Иисусе Христе, помилуй нас, не оставь землю и люди Твоя…

Русский народ является народом государственным, и любая смута в России начиналась тогда, когда ослабевало — нет, не доверие — вера в силу и мощь государственных установлении и в человека, персонально власть олицетворяющего…

И самым страшным преступлением всегда считалось предательство… Государю могут простить все: жестокость и насилие, нерешительность и даже глупость, но никогда не простят измены…

Сижу перед мерцающим экраном компьютера, и в голове — ни одной мысли…

Только тоска…

Как сказал поэт: «Тот, кто выжил в катаклизьме, пребывает в пессимизьме…»

Совет директоров «Континенталя», где я числюсь начальником информационно-аналитической службы, выдал мне задание проанализировать итоги думских выборов и дать прогноз на президентские… От штата сотрудников я напрочь отказался. Потому как — законченный индивидуалист. Особливо в таком деликатном процессе, как поразмыслить. О бренном и вечном.

В конце ноября испросил у банка «уазик» с шофером и пустился колесить по центру России. Раньше сие называлось Нечерноземьем. С заглавной буквы.

Катались дружно. Водитель искренне материл дороги, двигатель, милицию, гололед, солнце, снег, дрянные гостиницы, руководство всех районов вместе и каждого в отдельности, Премьера, Президента, ну а заодно — партию и правительство.

Я заблаговременно обзавелся тремя ксивами — спецкора столичной газетенки средней паршивости, младшего научного сотрудника какого-то социологического института с мудренейшим и слабопереводимым на русский общедоступный язык названием и, на крайний случай, некой красной книжкой с гербовым орлом на обложке и маловразумительным названием службы, кою я представляю. Так что на случай любых напрягов у меня имелись две корки просто липовые и одна — липовая в квадрате. Вернее — в пластике, все ксивы я заламинировал, и они чудненько отливали на солнышке, придавая владельцу, то есть мне, солидность и весомость.

Самое приятное и удивительное — ни один из документов не понадобился ни разу. Видавший виды «уазик» с тонированными стеклами и московскими номерами сам по себе являлся весомой и действенной штуковиной. И местные обыватели в зависимости от воспитания, начитанности, воображения и занимаемой должности принимали меня за «товарища из Центра». По-видимому, им было совершенно не важно, кого я представляю — парламент, Президента, ФСБ, коммунистов, прессу — всем было важно одно: показать, что дела идут, идут хорошо, и будут идти еще лучше!

Сам для себя цель разъездов я определил довольно мутно:

«поездить-поболтать».

В кабинете главы администрации Старолипского района не самой отдаленной от Москвы губернии сам глава, мельком глянув на блестящую ксиву «социологического политолога» или наоборот, пригласил присесть, кивнул с полуулыбкой, понимающе — уж мы-то с вами знаем — и на мой вопрос, как настроение людей перед выборами, ответил длинно и витиевато: что вообще-то все, как известно, за демократию, но за порядок, государственность, власть, твердую руку, но… за демократию.

В глазах Ивана Степановича Козлова прыгали откровенно веселые искорки: «Ты уж извини, молодой человек, у тебя своя служба, у меня — своя… Ты приехал и уехал, а мне тут жить и с людьми общаться, и жить лучше хорошо, чем бедно… За тобой, может быть, и высокое начальство, но до меня оно не дотянется, а дотянется областное, а там свои коленкоры, так что выбирай, что тебе глянется, да и отчитывайся как положено…»

Человек на своем посту. Партбилет, надо полагать, хранится у него в надежном месте, взносы — если есть кому — продолжает выплачивать, причем регулярно, разумеется, только с зарплаты… И притом — искренне, но по мере возможности и себя не забывая, — заботится о людях: дороги в районе гладкие, в магазинах не пусто, ну а что домину себе и дочке отгрохал — так пусть его…

Любой бы на его месте отгрохал, кто не отгрохал бы…

Ну а на ксиву он не обратил внимания потому, что обратил его на два других обстоятельства: на «уазик» с московскими номерами и на то, как я вошел в его кабинет.

Нужно отметить, что местная милиция оказалась начеку: пост стопорнул нас на въезде в город, шофер Григорий, отбарабанивший с десяток лет в подмосковном райотделе опером, а до того — гаишным инспектором и ушедший на заслуженный отдых вчистую по достижении тридцати девяти, переболтал с местными служивыми на понятном им языке… Торчащую из наплечной кобуры желтую рукоятку «Макарова» распахнутая кожанка прикрывала совершенно символически, но никаких прав на ношение и употребление огнестрельного у Григория просто не спросили, однозначно решив: «Свой».

«Континенталь» после случая с Крузом, по-видимому, решил озаботиться безопасностью ценных работников; весельчак и матерщинник Гриша Ларин, в свое время не отличавшийся излишними сантиментами в общении с «антиобщественным элементом», ну а бандитствующих граждан просто отстреливавший безо всяких предупредительных выстрелов, сильно не вписывался в новые реалии работы РОВД, особливо в том районе, где имел честь состоять на службе. Выслуга подоспела как раз вовремя, да и жена предъявила жесткий ультиматум, да и сам Гриша Ларин чуял, что его робин-гудовские методы борьбы с беспределом если и обеспечат ему награду, то скорее всего посмертно…

Работу он нашел легко, вновь назначенный начальник службы безопасности «Континенталя» слабо отличал «Макарова» от «стечкина», ибо двадцать лет проработал в «управе» кадровиком, зато в людях разбирался что надо. И в условиях, когда не нужно выполнять начальственные указания — кого и на какое сытно-теплое место пристроить, — проявил свои таланты… Там, где требовалось обеспечить охрану представительскую, набирал отставных «девяточников», ну а ежели сопровождать персону саму по себе шебутную и непредсказуемую, вроде меня, — то лучше опера-практика ничего и не надо…

А вообще-то Гриша Ларин тосковал по государевой службе… И хотя лично ко мне никаких претензий не имел, хотя жалованье его было на порядок выше прежнего, а работа, по его выражению, «не бей лежачего подушкой», — тяготился… Ибо, во-первых, в прежней его работе присутствовал элемент… э-э-э… творчества, а творчество — это как песня: не продается! Во-вторых, у Ларина была одна, самая важная для людей его профессии мотивировка, которая оправдывала и риск, и недосып, и невнимание начальства, и тревогу семьи… Он работал для людей, был защитником, а это дорогого стоит…

…А тогда — пост доложился по начальству, и, надо полагать, смысл их доклада свелся к следующему: едут служивые, по казенной надобности, но косят под простецких…

И когда я прямиком подъехал к райадминистрации, изыскал кабинет главы ея и, не обратив ни малейшего внимания на часы и дни приема граждан, не отреагировав на робкое поползновение секретарши узнать цель и смысл моего визита, просто-напросто толканул полированную дверь и с лучезарной улыбкой изрек:

— Здравствуйте, Иван Степанович. Я-к вам. — Все мои дальнейшие слова о «социолого-политических» исследованиях звучали для чиновника чистой лажей… Ибо человек, сидящий в любом сановном кресле, мыслит соответственно своей должности:

«Раз он так поступает, значит, имеет право».

Но при всем том — «у вас в столицах — своя правда, у нас — своя…».

Впрочем, ничего нового я для себя этим не открыл. И во времена оные так бывало, и нашло даже отображение в печатных «реалиях»: для страны в целом была «Правда», у «младшего брата» — «Правда Украины», ну а в Крыму, где тепло, и море, и солнышко, и вообще — курорт, читалась «Крымская правда»…

Хотя… Как там в песне поется?

Правда всегда одна, Это сказал фараон, Он был очень умен, И за это его называли Тутанхамон…

Тутанхамон… Живой бог… Или — это Атон олицетворял солнце?.. Ну да, фараон Эхнатон… Он чего-то там не поладил со жрецами… Зато жена была красивая — Нефертити… Хм… А у кого из фараонов жена была некрасивая?..

В другом районе, Пречистенском, заехали на избирательный участок. Как ни странно, «ядро избирательной комиссии» было в сборе. В том, что я «корреспондент-политолог», не усомнились, ибо догадался сменить униформу «костюм-галстук» на другую — «свитер-джинсы»…

«Ядро» состояло из трех человек: бабульки лет шестидесяти в простом платье, укутанной в теплый Оренбургский платок; худющего субъекта неопределенного возраста в изношенном донельзя костюмчике, засаленном галстуке-самовязке с испитым до синевы лицом — он оказался главным редактором районки «Светлый путь»… Третьим был невысокого роста совсем молодой человек, в костюме, при пуловере; он походил бы на комсомольского функционера, если бы в лице было поболее наглой уверенности и цинизма, но нет: в глазах его таилась какая-то непреходящая усталость и удрученность… Молодой человек был директором единственной в райцентре школы.

«Бабулька», Надежда Карповна Егорова, оказалась женщиной со скорым и сметливым взглядом и ясным умом. Перво-наперво постаралась она прояснить вопрос — «почто приехали, соколики, до наших палестин…» Два других «комиссионера» присутствовали лишь телесно: один грезил о стаканчике водочки, другой… Другой продолжал грустить глазами. Да мало ли забот: может, в школу дрова не подвезли, может, учителя без зарплаты сидят, может, жена бурчит, или все это вместе…

Потомившись с нами ради приличия минут десять, молодой человек откланялся.

— Чудят на Москве. — Надежда Карповна развернула образец бюллетеня по блокам… — Тут впору не власть избирать, а детишкам в кубики сражаться…

«Простыня» внушительная… Сыны и дочери народа расстарались… Согласно американским выборным методикам — запоминается не программа, а символ.

Получилось веселенько. Как в детской считалочке:

Ежики, белочки, яблочки в ряд — Трамвай переехал отряд трулялят.

И чего тут только нет!

Дома — два. Первый, кочегарно-черного цвета, рядом с ним — деревце неизвестной породы, кругленькое, видать стриженое, — символизирует «Союз работников жилищно-коммунального хозяйства России». Второй — общеизвестнее — под красно-сине-белой крышей крупно так: «НАШ ДОМ» — и меленько: «Россия».

Шутка Премьера с «его домом» людям понравилась сразу, ее развили и дополнили: «Наш дом Россия — ваш дом тюрьма». О том, у кого «не все дома» и «съезжает крыша», делятся активно и охотно. В основном на работе, ибо благодаря завоеваниям дерьмократии очередей больше нет: продукты и товары имеются, а вот с зарплатой как-то не складывается…

Рыбки тоже две. Одна — схематичная, вроде как сушеная, символизирует христиан-демократов, про которых, впрочем, все одно никто ничего не знает…

Другая — улыбчивая, ясное дело, золотая… Остается загадать три желания — и остаться у разбитого корыта… Сказку все читали, на мякинке не проведешь!

Что еще?

«Преображение Отечества», где Отечество представлено непонятной птицей с развернутыми крылами, мало похожей на феникса и весьма сходной с гусем…

Вспоминается нетленка из Аркадия Райкина: «Да у нас не воробьи, у нас на заборах индюки сидеть будут…»

Птица счастья завтрашнего дня Прилетела, крыльями звеня, Выбери меня, выбери меня…

Интересно, она что, железная, что ли, птица этого самого счастья?.. Лучше бы тогда — просто индюшка в День благодарения… Вот только кого благодарить и за что? Тоже понятно, вернее — привычно: партию и правительство за доверие к нам, сирым и убогим…

Что еще имеем? Похожее на татуировку восходящее солнышко, белку с хитрым профилем, символизирующую «общее дело» — общак, что ли? Из нетленки известно, чем занимаются одинокие грызуны:

Белка песенки поет да орешки все грызет, А орешки не простые, все скорлупки золотые, Ядра — чистый изумруд… Слуги белку стерегут.

«Социал-демократы» представлены мощным железным кулаком, бестрепетно сжимающим розу, невзирая на шипы… «Национал-республиканцы» — непонятного рода крестом со стрелочками, который я по недомыслию могу расшифровать только как «а пошли вы на все четыре стороны»…

Впрочем, желающие могут пойти и на четыре буквы, обведенные в кружочек, путем Афанасия Никитина и омыть валенки, в которые их обувают, в Мексиканском заливе…

Или просто — вперед! «Вперед, Россия» вслед за улыбчивым ежиком; прямо над ним завис любимый в народе фрукт — яблоко, которое ежик и пронесет в светлое будущее…

Как гласит ненавязчивая реклама с ежиком и яблоком на спине:

«Другой альтернативы у вас нет!»

«Женщины России» скромно обозначили свое присутствие цветиком навроде подсолнуха. Дети — цветочки, бабы — ягодки? А мужикам куда податься при таких беспонтовых раскладах? Ясное дело — за пивком! Благо блок любителей пива соседствует с закуской — рыбкой! А это ничего, что золотая — подсолим, подсушим и употребим! Вот оно, счастьице!

Но женщинам России не объединить всех бабонек, а любителей водки не меньше, чем любителей пива! Пивком что — только размяться или опохмелиться…

Так под какие знамена подаваться?

Под славным Андреевским стягом расположился «Предвыборный блок, включающий руководителей партии защиты детей (мира, добра и счастья), партии „Русские женщины“, партии православных (веры, надежды, любви), народной христианско-монархической партии, партии за союз славянских народов, партии сельских тружеников „земля-матушка“, партии защиты инвалидов, партии пострадавших от властей и обездоленных». Чуть ниже сообщается, что в этот блочок вошли: Туристско-спортивный союз России, Профсоюз работников телевидения и радиовещания и Общество потребителей автотехники России.

Сами-то поняли, что написали?

Я — нет. Не могу уразуметь, как все это многочисленное руководство партий вкупе с туристами и потребителями автотехники защитит одновременно пострадавших и от властей, и от обездоленных? И, кстати, кто от кого пострадал? Власти от обездоленных или наоборот?

Бред?

Конечно бред.

Но — под гордым названием «Дело Петра Первого». Что бы сказал упомянутый русский самодержец на все вышеизложенное?

А он уже сказал. Два с половиной столетия назад:

«Впредь указую господам сенаторам говорить не по. писаному, а токмо своими словами, дабы дурь каждого всякому видна была. Птръ».

Как известно, государь пренебрегал буквой «е» в начертании монаршьего имени — ну да на то она и царская воля. Зато в остальном, в отличие от спекулянтов во имя его, был точен и понятен.

Что еще на «простыне»? Как водится, серпы и молоты.

Сверху молот, снизу серп —

Это наш советский герб.

Хочешь жни, а хочешь — куй,

Все равно получишь…

Нет, это не актуально. В свете демократии — За кого ни голосуй — Все равно получишь…

Ясное дело что — бублик! Или, как сказал поэт:

Чего кипятитесь? Обещали и делим поровну:

Одному — бублик, Другому — дырка от бублика.

Это и есть демократическая республика.

Чудят на Москве!

Глава 10

НЕЧЕРНОЗЕМЬЕ, РОССИЯ

— Как звать-то тебя, а то в документике не разглядела. — Надежда Карповна свернула бюллетень.

— Олег. А это — Григорий, — киваю на Ларина.

— А по отчеству как величать?

— Да я вроде не старый еще…

— Был бы старый — я б к тебе на «вы» обращалась. А так вроде сыну моему ровня… Но и не пацан уже, чтоб одним именем обходиться…

— Владимирович я. А Григорий — тот Евгеньевич.

— Так-то лучше. А то взяли моду: показывают по телевизору деда, совсем сивый как лунь, а все — Борис… А то — академик, лауреат, министр… И тоже — Андрей… Кличут как несмышленышей каких…

— Принято сейчас так.

— Кем принято? Не по-русски это, взрослого человека без отчества величать.

Есть у тебя отчество — пусть поминается родитель твой, живой ли, усопший, а не сирота ты на этом свете, не из пробирки взялся, сын отца и матери… А у того — свой отец был, а у того — свой… Разумеешь? Есть у тебя отчество, знать, есть и Отечество. Чайку с дороги выпьете?

— С благодарностью.

— То-то. Год нынче холодный, лютый. А весна, глядишь, дружной будет… Так, значит, писателем работаешь?

— Журналистом. Статьи пишу.

— И много платят за то?

— Когда как.

— Видать по одежке, не сильно хлебно сейчас журналистом-то быть. Да и почета того нет. Раньше как из области журналист приедет — все по струнке вытягиваются: известно, пропечатает что худое в газете, так и с должностью, и с партбилетом распрощаешься… А уж из первопрестольной на моей памяти всего-то раз наезжали, так все районное начальство разом с городским вокруг хороводы водило, только что петухами не пели… А сейчас: что хочешь, то и пиши… Все одно никому дела нет. Потому как врут журналисты. То, читаешь, кошка человечьим языком заговорила, то — барабашки по квартирам загуляли… Карикатуры такие рисуют — смотреть совестно… Да и о политике о той: одни — одно пишут, другие — другое, да все не честно как-то, с вывертом, с издевкою… Злые все стали друг к дружке, как собаки… Все обещают, и все врут, врут… Изверились люди.

— Раньше честнее было?

— Понятнее. Да и притерпелись… Знаешь, как говорят — свой навоз не пахнет. — Надежда Карповна встрепенулась:

— Да что ж это я, заболтала вас совсем… Самовар, чай, подошел… Пошли-ка в учительскую, там и потолкуем…

В учительской накрыт стол. Хлеб нарезан большими ломтями, сало, огурцы.

— А вот и картошечка поспела… Чем богаты. Угощайтесь.

И я, и Гриша Ларин были готовы… На Руси «чай» — понятие особое…

Включает и хлеб, и соль, и водочку, и разговоры неспешные… Одним словом — «чай».

Открываю сумку, извлекаю «столичные гостинцы»: московскую сырокопченую, банку лосося, шпроты, ну и, конечно, кристалловскую…

Разлили по полной в граненые лафитнички:

— Ну, со встречей… Со знакомством…

Василий Игнатьевич, главред «Светлого пути», поднес к губам стаканчик осторожно, придерживая ладонью за донышко, руки заметно подрагивали…

Недоопохмелился, видно, с утра, бедолага… Зажевал корочкой, чуть посидел, просветлел лицом…

— А вы Карповну-то, ребят, не шибко слушайте… Нажалуется она, наплачется… Не знаю как где, а мы тут — ничего живем… Земля родит, огороды у всех… Ничего… Да и голова у нас районный — мужик что надо, соображает…

Дороги — видали какие?

— Ты, Игнатьич, как рюмку примешь — так сразу хвастать!

— Чего — хвастать? Разве не так? Надежда Карповна усмехнулась хитро:

— Это у нас завсегда: приезжих сторожиться да себя нахваливать! Абы чего не вышло… Идеологический работник…

— Да чего ты, право… «Идеологический…» А Зуева, что пиломатериалы крал, кто, не мы расчехвостили?

— Ну прямо герой труда… Смотри не запались на скаку-то.

— Вот так, мужики… Видали… Не баба — язва!.. В глаза говорю, хотя и родня мне.

— А у нас в Пречистом все всем родня… Седьмая вода на киселе…

— Ну как пошла, с морозцу-то? — Игнатьич глянул на меня скоро, беспокойно перевел глаза на Ларина, снова — на меня… — По второй?

— По второй.

— А вообще-то Василий прав. В Пречистом мы еще ничего — везунчики… Слава Богу, что под Чернобыль попали… — произносит Надежда Карповна.

Сначала я решил, что ослышался:

— Под радиацию?..

— Ну так, под нее. Еще в восемьдесят седьмом денег району отвалили: на них и школу отремонтировали, и дороги те провели. А то ведь были глушь глушью, на танке к нам по весне да по осени не проползешь… А сейчас без «гробовых» — вообще хоть смертью помирай: зарплат за полгода не плотют… У колхозных, у тех вообще продукты не берут: заморские дешевле обходятся… А вообще-то от хозяина зависит… Кто крутится — тот и живет, а у ленивых — оно завсегда «зубы на полке»…

— Так, по-твоему, что, люди дурня валяют? Поутру — все на работу бегут, а как зарплату получать — что? Кукиш с маслом! — не соглашается Игнатьич.

— Не перевирай. Я ж говорю — от хозяина! Возьми веденеевский колхоз — не нарадуются!

О Веденееве я уже слышал. В трех районах и в областном Велереченске есть магазины — их так и называют, «веденеевские». Отовариваются в них охотно: продукт дешевле, свежее… Да и с землей колхозу повезло: чистая от радиации, голландцы специально приезжали, замеряли, потом соглашение подписали: маслозавод и сыродельню строить. Колхоз, правда, уже не колхоз — акционерное общество, и хозяин ему — Константин Васильевич Веденеев, тридцати девяти лет…

— А за кого, к примеру, тот Веденеев проголосует? — спрашиваю я.

— Известно за кого… За коммунистов. И все село его также — две с половиной тыщи душ.

— А не забоится? Ну как раскулачат?

— Это кого? Костьку-то? Раскулачить? Да он сызмальства в райкомах сидел секретарем… Да и грамотный, на кривом мерине не объедешь.

— А вы за кого? — спрашиваю редактора.

— Я… Да все за них проголосуют.

— Почему?

— При них порядок был. Надоело людям безвластие-то…

— Это при Горбатом — порядок?

— А ты его к коммунистам не причисляй. Предатель он. Оборотень. Одно слово — Мишка-меченый. И вся его клика — такая же. Вы ж там на Москве сидите, не знаете, что ли? — Игнатьич смотрит на меня пытливо, внимательно. Такое ощущение, что для того, чтобы протрезветь окончательно, ему не хватает грамм ста…

— В смысле?

— Одна там шайка-лейка. Масоны. Решили нас под себя поработить, вот и поработили. Выбираться теперь надо.

— Кто о чем, а вшивый о бане, — комментирует Карповна.

— Да? Еще предки наши говорили: попасть в кабалу, А что такое кабала? Это и есть ихнее жидомасонское учение. — Игнатьич наливает себе лафитник и дергает одним махом. — Ты посмотри в телевизор: только и есть, что Хейфицы, Крамеры и прочие… И все комментируют, и как нужно — выворачивают. И в правительстве, и вокруг Президента — они же вьются! Сначала Америку под себя подгребли, теперь — нас хотят!

— Что, в Америке тоже масоны?

— А то как же! «Права человека» — это и есть права евреев. А мы для них не люди, а так, гои… Сейчас умные люди много про это книжек пишут, а власти наши — что? Молчок! Заодно потому что! Ты герб американский видел?

— Обязательно.

— Ну?.. — Игнатьич смотрит на меня настойчиво и требовательно.

— В смысле?..

— Какой он?

— Орел. С двумя лапами и одной головой.

— А над головой у него что?

Честно говоря, не помню я, что у американского орла над головой. Но уж точно не шапка Мономаха.

— Наверное, звездочки. По числу штатов.

— Да-а? Э-эх вы, сидите там на Москве, всякую глупость в газетах пропечатываете… — Главред долил остатки водки и снова выпил. — Может, еще за бутылочкой?…

Ларин тихо улыбнулся, достал из сумки очередную емкость. Чай — он и есть чай.

— Вот это по-нашему… — Главред задумчиво пережевал корочку хлеба. И выдал:

— Звезда Давида у него там. Шестиконечная. Уразумели?

— Где?

— Да над башкой у этого орла американского.

— Ну и что? Одни любят арбуз, другие — свиной хрящик. Была бы у этой птички над головой пятиконечная — нам что, жить бы легче стало?

— Да ты не понимаешь!.. — Игнатьич машет рукой в сердцах. — Просто если вы там не понимаете, то чего уж остальным… Или — боитесь?

— Кого?

— Сионистов, кого же еще! Они ж сейчас везде расселись — и в валютных фондах разных, и в правительстве… Распродают Россию-то! И ООН эта хваленая — ни гугу… Как сербов православных бомбить — нате вам пожалуйста, как по Багдаду — тоже, с дорогой душой, потому как мусульмане и арабы всякие — евреям главные враги и есть! А наши сидят, ручонками разводют: общечеловеческие ценности — то, общечеловеческие ценности — се…

— ООН как раз признала сионизм формой расизма и расовой дискриминации.

— Да ну?

— Ага. Двадцать лет назад, в семьдесят пятом, на тридцатой сессии Генассамблеи.

— Ну… Это они нарочно. Для отвода глаз. Я думаю, и войну в Чечне они затеяли…

— Да? А зачем?

— Да чтоб с мусульманами нас, значит, рассорить. Вот Хусейн — завсегда за нас был… Вообще от евреев — вред один в мире. ГУЛАГ нам создали тут — раз. Как Сталин за них взялся, так его отравили — два. Сейчас нас поразвалили — три.

Чтобы тащить, значит, все было сподручнее… А этот рыжий… прихватизатор…

Знай, все им за бесценок распродает… У нас тут трех парней посадили — ящик водки по пьянке из магазина уволокли, а этого разве посадит кто? Все — одной масти…

— Олег Владимирович, а что на Москве-то слышно, когда ту войну-то чеченскую прикончат, а? — спрашивает Карповна.

Пожимаю плечами…

— Да концы, известное дело, все в Москве схоронены. А то в Тель-Авиве да и в Вашингтоне том — не дознаться. Ничего, люди все видют, не без глаз.

Проголосуют, — горячится Игнатьич.

— За Жилиновского?

— А за кого же еще! Этот за русских стоит! При нем порядок будет, уж точно!

— Хм… Так ты вроде против евреев, а Жилиновский — …юрист, по отцу-то…

— А у них это не в счет! Вот если б мать была… А мать у него — русская! А как думаете, ребятки, вылезет Россия-то?

— Как Бог даст.

— На Бога надейся и сам не плошай!

— Это — как водится.

— А я, стыдно сказать, уже и не верю ни во что… — вздыхает Надежда Карповна. — Хотя и иконки дома, еще от родителей, а… Недавно сестре троюродной, в Велереченске она живет, сына прислали из Чечни… Всю службу там отвоевал… Уж как она убивалась, пока служил — каждый денек в церковь ходила да свечки ставила… И уж ждала, ждала… Осенью уволить должны были, а все держали — менять некем… А тут — уже и документы все получил, да попросили последний раз в наряд, значит… Броневик ихний на мине подбило. Сережка, сын, значит, выскочил чего-то, тут его пулей и убило. Насмерть. В последний денек…

Осиротели родители… На похороны я ездила — «чеченцев» много пришло, проводить, значит… А тут — ветеран какой-то, с Отечественной, видно, на могилку к кому пришел проведать… Подошел к ребяткам-то, спрашивает одного:

«А что, сынок, страшная война в той Чечне?»

«Самая страшная война, отец, та, на которой ты подыхаешь».

Господи, как ребят жалко…

Разлили, выпили не чокаясь.

Парадоксы войны… Те пацаны, что, воевали в Афганистане, стали у нас «афганцами», эти — «чеченцы»… В Таджикистане — тоже война… Кто возвратится оттуда — «таджики»?.. И снова соберутся все — «абхазцы», «тбилисцы», «вильнюсцы»

— в новый «Союз нерушимый»?.. Бред.

Парень погиб в последний день. В последнем наряде. Не приказали ведь — попросили…

Каждый, кто воевал, знает: с людьми в день гибели творится что-то странное… Одни — полны энергии, безудержно, беспричинно говорливы, другие, наоборот, — замкнуты и неразговорчивы. Не к месту вдруг что-то начинают вспоминать или просто суетятся, делают ненужные и необязательные вещи — начищают бляху ремня, ищут что-то, не зная даже, зачем и для чего… А у некоторых — полная и бесшабашная эйфория, ощущение собственного бессмертия!…

Предсмертное беспокойство…

Опытные командиры всегда замечают такое состояние бойца и именно в этот день парня в бой или на задание не берут. Одно «но»…

…Если у командира есть возможность выбирать.

У солдата такой возможности нет никогда.

— Значит, мать, говоришь, жить совсем невмоготу стало? При Борисе-то? — спрашивает Ларин.

— Да нет. Я же говорю, ничего… Кабы не та война… А молодым, тем лучше, это уж точно.

— Лучше?

— А вот внука возьму… Сын мой с невесткою, как времена меняться стали, скрепились, но ничего, работают. А внучок — тот головастый. Сначала в область уехал, у сестры как раз жил. Устроился аж на телевидении техником каким-то, ну что программы монтируют. Получаться у него стало, в Москву переехал. Сначала, понятно, победствовал — знакомств у него никаких особых, а там — закрепился.

Деньги хорошие получает. Приезжал — худющий, что жердь в заборе, хвост какой-то дурацкий себе заплел — мода, говорит, такая, а сам веселый. Работы, говорит, хоть отбавляй — да только искать ту работу нужно, какая по душе…

А раз по душе — и погонять не надо, и заработаешь хорошо: нравится ведь. Мы как привыкли? Пошел на службу, пришел со службы, хорошо ли, плохо ли — получку получи!

— Вот опять завираешься, Карповна! Что ж, люди, по-твоему, спустя рукава трудются? А огороды те взять? — заерзал главред.

— Да не о том я, Василь Игнатьич… Раньше — хоть семи пядей во лбу будь — никуда ты не прорвешься… Везде свои обсели…

— А сейчас — не так, что ли?

— Не так. Коль хорошо работаешь, да специальность освоил, да не ленишься, — держутся за тебя. Потому — прибыль от тебя хозяину.

— Не надо мне хозяев никаких!

— А когда оно было, без хозяина-то? Председатель в колхозе, если хозяин был, так при нем и люди справно жили. Секретарь в райкоме, если не лизоблюд, а заботливый, — тоже хорошо. И стране хозяин нужен.

— И я про то… Вот при Сталине…

— Нет, Игнатьич… При Сталине люди дрожмя дрожали, не хозяин он был — вроде как в чужой стране царствовал.

— А войну выиграл!

— Войну люди воевали, солдаты. А без Сталина, глядишь, столько народу не положили бы…

— Сейчас лучше, да? И тащут, и тащут… При нонещних-то! Скоро в лес за грибами не пойти — сеткой огородют, напишут: «частная собственность» Штейнберга какого ихнего, и охрану выставят — не суйся! Свергать их надо, правителей таких!

— Карповна… А за кого все же проголосуют? — спрашиваю я.

— Люди, они привычкой живут… За коммунистов. Да… И власти областные и районные — за них.

— Да сколько тех властей…

— Знаешь, Владимирыч… Я тридцать лет в комиссиях, по выборам-то.

Только… Ты это в газетке своей не прописывай…

— Не буду.

— Ну вот. Знаешь, был раньше председателем Коренев, заврайоно. Еще при Брежневе да при Черненке… Так у него голосовали за не девяносто девять и девять десятых, а сто пять процентов избирателей!

— Как это?!

— А «открепные»? Уразумел?

— Нет сейчас открепных.

— Знаешь, как по селам голосуют? Как все! За кого люди, за того и я… А то бабка придет или к ней пойдут, так она спросит просто — за кого? Или: «Милые, при ком пенсию давать станут?» Вот тебе и все голосование! Да и обижен сильно народ на власть…

Карповна права — обижен. И еще… В России никогда не голосуют за, всегда — против. В девяносто первом не за нынешнего президента горой встали — против прежнего!

— А там — районные комиссии, областные… Да и по местам — те бюллетени, какие незаголосованные останутся, в комиссии пометят как надо да в ящик и сунут!

— А наблюдатели?

— Все ж свои, наблюдатели те… Что они, с Луны прилетят?

— Ну а если принципиальный какой объявится?

— Не уследить ему… Да и власти — как? Наметют в Велереченске районы, где избирателей числом поболе, да там и смухлюют.

— А вы — будете?

— Честно? Нет. У нас и так за коммунистов.

— Демократы те масонские опостылели народу, — грозно подытожил Игнатьич.

Вторая бутылка почата давно, выпили еще по одной. И — тоскливо как-то на душе, невесело… Вырос я при коммунистах. И отчетливо помню ощущение ватной стены вокруг, в которой вязнешь, вязнешь…

Василий Игнатьич сильно засмурел. Карповна, и та то ли устала, то ли что…

— Знаете, мужики, не о том вы все думаете и говорите не о том… И делаете не то… Не важное все это…

— А что важно?

Карповна улыбнулась краями губ, пригубила стопку и запела неожиданно чистым и сильным голосом:

Виновата ли я, виновата ли я,

Виновата ли я, что люблю,

Виновата ли я, что мой голос дрожал,

Когда пела я песни ему…

Заночевали мы с Лариным там же, в школе.

Утро выдалось ясное и морозное. Центр Пречистого сиял изморозью на ветвях, чисто выметенными дорожками сквера…

В центре сквера на свежевыбеленном постаменте выкрашенный бронзовкой Ильич… Указующая рука — в сторону Москвы… Ну что ж… И ехать удобно — по ровной и гладкой, как недостижимый горизонт, дороге, построенной на чернобыльские «гробовые»…

А на взгорке, рядом с выстроенной в прошлом веке .городской управой, уносилась в высокую синеву неба островерхая колокольня. Сама церковь — красного кирпича — сложена где-то в конце прошлого века умело и добротно, на века. Вот только…

Двери заколочены досками. Наглухо.

Глава 11

СЬЕРРА-БЛАНКА, ШТАТ ТЕХАС, БАЗА ВМС США

В шесть утра Дэвид Брэг проснулся. С трудом разлепил опухшие веки, приподнялся, поморщился от неожиданного головокружения и тошноты. Прошел на кухню, нашарил в шкафчике аспирин, принял сразу четыре таблетки, вытащил из морозильника банку колы, открыл, заглотал, обжигая ледяной водой горло…

Прошел в душ, пустил горячую воду, потом холодную, потом снова горячую…

Вчерашнее он помнил смутно. Пил, возился у компьютера… Ах да… Его возмутила эта сучка… Что еще?..

Страх нахлынул сразу, холодный липкий пот выступил по всему телу… Черт, что-то он сделал не так. Совсем не так. Запросы… Это может стоить карьеры.

Хотя — какая это карьера?.. Но… Ничего иного, кроме как копаться в чужом грязном белье, Дэвид Брэг делать не умел. Это была его работа, и, что греха таить, он получал от нее удовольствие. Возможность поломать кому-то жизнь была не просто приятна — она вносила в его существование смысл. К тому же за это платили. И очень неплохо. Однако вчерашний намеренно неверно оформленный и мотивированный запрос может быть вполне расценен как несанкционированный доступ, и его, Дэвида Брэга, вышибут из «фирмы» мгновенно… А военные разведчики постараются, чтобы это увольнение оказалось шакальим билетом, с которым его не примет на работу ни один отдел безопасности ни одной корпорации… Что останется ему, Дэвиду Брэгу?.. Жарить гамбургеры в «Макдоналдсе»?.. Терпеть шлюху-жену?..

Пить самопальное дешевое виски, купленное у латинос за доллар?.. Черт! Одевался Брэг судорожно-быстро. Необходимо все исправить. Немедленно, сейчас! Если еще не поздно…

Хэлен Джонсон работает за компьютером. Внимательно смотрит на экран, сверяет данные компьютера с записями в блокноте. Морщит лоб. Вынимает сигареты, закуривает.

Девушка курит нервно, быстро. Жадно затягивается дымом и тут же выдыхает.

Снова садится к компьютеру. Набирает ряд цифр и букв. Смотрит в блокнот.

Покусывает кончик карандаша. Глупая детская привычка, но ей кажется, так легче сосредоточиться.

Дэвид Брэг, перед тем как пройти в свой кабинет, чуть приоткрывает дверь и наблюдает за девушкой. Поглощенная работой, она не замечает этого.

Дэвид Брэг меряет кабинет шагами — из угла в угол. Смотрит на часы. Снова ходит. Время от времени он бросает взгляд на компьютер, застывает на месте, но подойти не решается, словно боясь разбудить бешеное животное. Снова смотрит на часы… Еще только четверть одиннадцатого… Черт! Так дальше нельзя… И пусть они думают, что хотят!

Брэг подходит к двери, приоткрывает ее, воровато. оглядывает коридор.

Жалюзи на стеклянных стенах прикрыты, и он никогда не открывает их, все привыкли к этому. Чуть-чуть помедлив, закрывает дверь на защелку. Подходит к шкафу.

Открывает. Вынимает стоящие в первом ряду папки. Наконец-то…

Он извлекает на треть початую бутылку шотландского виски. Откручивает пробку. Руки дрожат так, что емкость едва не выскальзывает из потных ладоней.

Брэг жадно приникает губами к горлышку и делает несколько больших глотков.

Садится за письменный стол, в глубокое удобное кресло, бутылку ставит на пол рядом. Ослабляет узел галстука, вытягивает ноги, закуривает сигарету… Вот так…

Нет, он не алкоголик. И пусть эти думают, что хотят… Просто выдался такой период. Он бывает у каждого в жизни. У каждого…

Время от времени Брэг поднимает бутылку и прикладывается к горлышку. Виски приятно согревает. Мужчина чувствует, как горячий пот катится по спине, накатывает тяжелая усталость… Еще глоточек, всего один… Вот так…

Брэг встает, плотно закручивает пробку, водворяет бутылку в шкаф на положенное ей место, прикрывает папками…

Так, что он хотел с утра?.. Ну да, разобраться с этой шлюшкой Хэлен Джонсон. Затея уже не пугала майора Дэвида Брэга, наоборот, она казалась ему остроумной и изящной… Ну а если и не так — то просто сегодня же отменить запрос, объяснив все обычной технической ошибкой… А интересно все же, что получилось?.. Мотивировка «несанкционированный доступ», которую он вписал во все требования по сержанту Хэлен А. Джонсон, уже заставила зашевелиться клерков во всех конторах… Ну, он-то хорошо знал, как там работают… Торопись медленно…

Если какая-то информация уже поступила, то скорее всего — обычная канцелярщина.

Что-то интересное начнет подходить не раньше четырех-пяти часов пополудни…

Может быть, отменить запрос?.. Пока не поздно…

Майор Брэг встает, снова начинает мерить шагами кабинет… Да, пожалуй…

Но не теперь… После ленча… Смотрит на часы. До ленча — пятнадцать минут.

Замирает на мгновение, подходит к шкафу. Нужно успокоить нервы. Глоточек виски не будет лишним. Небольшой, совсем небольшой…

Майор остановился тогда, когда почувствовал: бутылка заметно полегчала.

Оглядел себя в зеркале, вмонтированном в створку шкафа. Лицо слишком красное, это можно было бы объяснить полнокровием, если бы… Если бы эти дебилы в черных беретах не видели вчера, как он выруливал с автостоянки… Хотя среди них есть вполне симпатичные мальчики… Тот блондинчик, как его… Да, О'Нил… И мулат… Сержант Грейзи, кажется… У него такое сильное, мускулистое тело…

Дэвид Брэг наблюдал четыре дня назад из окна кабинета, как Грейзи выполнял упражнения на турнике… Кажется, он чувствовал даже запах пота — так это было волнующе…


БЛИЖНЕЕ ПОДМОСКОВЬЕ, РОССИЯ

Мужчина сидит в кресле перед камином. Он выглядит усталым, очень усталым.

Наверное, теперешний темп уже труден для него. И еще — бессонница…

Одно он знал наверняка — он не заболеет, пока все не закончено. Пока не будет одержана победа. Нервное напряжение просто-напросто выжигает в организме все возможные хвори. Это скажется, но потом… Обычно после окончания многомесячной операции организм еще дня три-четыре работает по инерции, затем наступает вялость. И он сваливается с тяжелейшей простудой — когда нет ни ветерка, ни дуновения, когда солнце светит ясно и люди наслаждаются теплом…

Болезнь длится неделю, другую и прекращается так же внезапно, как и началась…

А тело требует физической нагрузки — и он уезжает к морю. Неделю читает и плавает… А следующую неделю что-то начинает его беспокоить — море не радует, от солнца чувствуешь лишь усталость… Это значит, что пора приниматься за работу… Тем более, что жизнь гораздо короче всего, что мы хотим в нее вместить. И всегда приходится выбирать.

Он свой выбор сделал. Много лет назад. И никогда не путал служение Родине и партии. Времена переменились?.. Времена могут меняться сколько угодно…

Любовь… Долг… Честь… Это остается. Всегда.

Мужчина чиркает спичкой, раскуривает тонкую сигару. Поднимает трубку телефонного аппарата:

— Уровень «Стратег» вызывает уровень «Консул».

— Консул слушает Стратега.

— Приготовьте уточненный план второго этапа операции «Рубикон».

— План готов.

— Жду вас завтра в девять ноль-ноль.

— Есть.

— Уровень «Стратег» вызывает Центуриона.

— Центурион слушает Стратега.

— Объявляю готовность по второму этапу.

— Есть.

Мужчина откинулся в кресле. Все идет гладко. Плохо только одно: все идет слишком гладко… Где же ошибка?.. Или ее пока нет, а есть просто предчувствие?.. Ну что ж… В любом случае сегодня его снова ждет бессонная ночь…


СЬЕРРА-БЛАНКА, ШТАТ ТЕХАС, США

Дэвид Брэг открывает глаза и не сразу понимает, где он. От неловкого движения локоть соскользнул со столика, и он едва не упал.

— Сэр, что-нибудь желаете? Прилизанный латинос застыл рядом.

— Виски. Двойной.

— Да, сэр.

Майор оглядел заведение. И как его занесло в такую дыру! И все же было бы куда хуже, если бы на ленч он остался на базе. Ну и набрался же он с утра…

Просто… Просто здесь такой климат. Сочетание жары и алкоголя — не для его мозгов. Эти грязные латинос лакают свое пойло с утра до вечера, и ничего с ними не случается…

— Ваше виски, сэр.

Брэг, обхватив бокал ладонями, наблюдает, как тает лед… Словно время — бессмысленно и безвозвратно… И какой идиот придумал засунуть базу разведки ВМС так далеко от моря?!

Майор основательно отхлебнул из бокала, и ему вдруг стало до слез жалко себя… Что он видел в этой паршивой жизни?.. Дни бежали за днями, и все ради того, чтобы оказаться в этом вонючем городишке…

Брэг встал, вышел в туалет. Отвернул кран, подставил голову под струю ледяной воды… Нет, эти латинос не зря выдумали сиесту. С утра они наливаются горькой и крепкой местной водкой, полдня дрыхнут, зато вечером… Жаль, что за все три месяца ему ни разу не пришло в голову посетить городок вечером. Нужно сделать это сегодня.

Майор повеселел. Наверняка в «квартале любви» он отыщет себе мальчика по вкусу. И вообще — сегодня особенный день…

В отличном расположении духа Брэг вернулся к столику. Допил виски. Вышел.

Сел за руль видавшего виды «форда». Он правильно сделал, что уехал с базы.

Появись он в баре или кафе таким, каким был три часа назад, — и можно считать его увольнение состоявшимся. А так — он автоматически добрался до машины, пехотинцы, мающиеся от дневной жары, никак не отреагировали на его мятое потное лицо и остекленевший взгляд. Он плохо помнил, как проскочил городок насквозь и забрел в эту забегаловку… В одном он был уверен точно: здесь его не знал никто.

Машина подъехала к воротам базы. Охранник равнодушно посмотрел на предъявленный жетон, нажал кнопку, створки ворот разошлись. Козырнуть «забыл».

Ну да, он, майор Дэвид Брэг, был для них чужим, человеком из Лэнгли, наполовину стукачом, наполовину придурком; хотя это отношение к себе Брэг ощущал уже третий месяц, привыкнуть так и не смог. Да и как можно привыкнуть к высокомерному презрению?

Дэвид Брэг прошел в свой кабинет. До конца рабочего дня — еще час. Никто не спросит, где он был все это время — приказы Дэвиду Брэгу мог отдавать только начальник базы капитан Лоурел. Но, Скотт Лоурел никогда этого не делал: терпел Брэга, как терпят досадное недоразумение, да и только.

Голова майора Брэга была как никогда чистой и ясной. Нет, не зря мексиканцы придумали сиесту, совсем не зря. Ничего, он покажет этим выскочкам, что такое профессионализм. Настоящий профессионализм. Под обвинение можно подвести любого человека; даже если потом выяснится, что тот невиновен, на его карьере будет поставлен крест: в разведке не любят неясностей и полутонов. И начнет он с Хэлен Джонсон.


ХОРОГ, ТАДЖИКИСТАН

Адмирал Макбейн смотрел на солнце. Он помнил солнце разным: в джунглях Вьетнама и Камбоджи вечерами оно было красным и четко очерченным, как огромное блюдо червонного золота; в океане оно казалось белым и ленивым, словно опущенным в соль; в Центральной Африке… В Африке Макбейну всегда казалось, что солнце попросту сливается с небом — огромное, блеклое, палящее, оно выжигало все…

Здесь, в горах, солнце было другим. Ослепительно ярким, блестящим, оно казалось единственным живым существом в этом мире из снега и камня… На глазах Макбейна были темные контактные линзы, их защищали очки со светофильтрами, не пропускающими ультрафиолета, и все равно смотреть на слепящее солнце было больно.

— Мистер Джафар…

— Да?..

— Обед готов.

— Спасибо, Махмуд. Я сейчас подойду. На маленьком костерке Махмуд Шариф, переводчик и проводник Макбейна, приготовил что-то вроде супа, но с огромным количеством жира. Макбейн давно отучил себя быть привередливым в еде; единственное, чего не хватало ему в здешней пище, — это сырых овощей…

— Вам нравятся горы, мистер Джафар?

— Да.

— Нет ничего прекраснее гор. Здесь не рождаются рабы.

«Рабы рождаются везде, — подумал Макбейн, но вслух произносить не стал. — Восточные люди не так прямолинейны, как мы, но обиды не забывают. И еще — невозможно порой понять, что станет для них обидой, что — нет».

Работа, которую он должен был выполнить здесь, почти завершена. Теперь оставалось только скоординировать все запланированные акции.

И еще — Макбейна тревожило что-то. Он привык доверять собственной интуиции.

Нет, исчезнуть время еще не пришло: в таких вещах, как жизнь и смерть, адмирал не ошибался никогда.

Что же тогда?..

По вечерам здесь становилось очень холодно. Макбейн закрывался в предоставленном ему доме, охраняемом его ребятами, а не местными. Открывал очередную бутылку шотландского виски и пил, пил… У него было одно желание: уснуть без сновидений. Но это как раз и не удавалось. Каждую ночь ему снилась стройная светловолосая американка, искренняя, порывистая, непонятная…

И еще снилось солнце. Яркое, блистающее, оно казалось единственным живым существом в этом мире камней, холода и льда…


СЬЕРРА-БЛАНКА, ШТАТ ТЕХАС, БАЗА ВМС США

Дэвид Брэг прошел в кабинет. Двигался он легким, пружинистым шагом.

Предощущение удачи, предчувствие удовольствия, которое он решил позволить себе этим вечером, — все это делало его уверенным и сильным.

Майор садится перед компьютером. Набирает шифр-код получателя информации:

«Толстый Том».

На экране появляется личный код Хэлен Джонсон, затем — набор файлов, обозначающих учреждения, откуда поступила информация. Брэг листает их выборочно… ФБР — пусто… Лэнгли — пусто… Только результаты обычных межведомственных проверок. Положительные. И — характеристики. Блестящие. Черт!

Полицейские управления штатов… Калифорния…

Невада… Аризона… Колорадо… Канзас… Небраска… Пусто.

Нет, так можно листать бесконечно. Брэг меняет режим поиска файлов на тематический. Что здесь?

Ну и начудил же он вчера вечером! Голливуд, выставка кошек, астрологи, китайская медицина… Он листает файл за файлом с неизменным результатом: ни-че-го.

Деньги. На счете Хэлен Джонсон в Соединенных Штатах — триста тысяч семьсот восемьдесят два доллара. Есть еще счет — в банке Мексики. Три миллиона сто пятьдесят восемь тысяч четыреста долларов. Ничего нового. Налог на наследство внесен. Юридические документы имеются. Вся эта информация есть в личном деле Хэлен Джонсон.

Дэвид Брэг чувствует щемящую тоску. Он опять ошибся. Нужно исправить все, пока не поздно… Майор встает, подходит к шкафу. Хорошо, что виски еще осталось. Отличное шотландское виски. Не сравнить с той дрянью, что продают мексиканцы.

До окончания рабочего дня — десять минут.. Можно себе позволить расслабиться. Брэг открывает холодильник, смешивает виски с содовой, добавляет лед. Пробует, удовлетворенно кивает. Возвращается к компьютеру. Да, дело — полная безнадега. Ему, Дэвиду Брэгу, стоит все бросить к чертовой матери, составить рапорт о причинах допущенной им ошибки при оформлении запроса и допуска, укатить в здешний «квартал любви» и напиться там до галлюцинаций…

Только не одному, а с приятным смуглым мальчиком…

Единственное, что заставляет майора оставаться у компьютера, так это врожденная дотошность и педантизм. Раз уж начал, дело нужно довести до конца.

Выйти на результат. Все равно какой — положительный или отрицательный. Важно добиться определенности.

На экране появились новые названия файлов. «Фотовыставки», «Модели», «Игорный бизнес». Ничего особенно не ожидая, Брэг нажимает «ввод». На мониторе возникает фотография. Брэг замирает в кресле. Обильная испарина выступает на лбу…

Такой удачи он даже представить себе не мог!..

Хэлен Джонсон чувствует себя уставшей. И измотанной. Вопрос, над которым она работает весь последний месяц, кажется жестким и неподатливым, как грецкий орех. И решение где-то рядом, нужна лишь какая-то деталь, и все наверняка станет ясным, сложится в простую картинку. И тогда — можно будет действовать.

Просто она смотрит на проблему не под тем углом. Нужно найти другую перспективу, посмотреть на события как бы со стороны; когда находишься внутри дома, нельзя увидеть его целиком. А это как раз то, что ей сейчас совершенно необходимо: увидеть вопрос со стороны и целиком. Наверное, нужно просто встряхнуться. Укатить куда-нибудь на уик-энд с добродушным веселым парнем…

Может быть, это выход. Сержант Эдвар Хейг посматривает на нее давно… И нельзя сказать, что Хэлен его взгляды совершенно не замечает. Завтра суббота. Наверное, стоит поступить именно так.

Зуммер внутреннего телефона звучит резко. Девушка инстинктивно смотрит на часы. До конца рабочего дня — две минуты. Снимает трубку.

— Сержант Джонсон… — Голос майора Брэга гундос, словно у него полипы в носоглотке.

— Да, сэр… — Как всегда, слово «сэр» дается Хэлен с трудом.

— Я попросил бы вас задержаться сегодня. Вы мне будете нужны.

— Хорошо, сэр. Мне пройти к вам в кабинет?

— Пока нет. Я вас вызову.

Связь прервалась.

Интересно, что нужно этому грязному педику? И вчера, и сегодня он дефилировал по коридорам в изрядном подпитии. Любого своего сотрудника капитан Лоурел вышвырнул бы за такие штуки в два счета. А этот майор Брэг — человек «фирмы». В чем-то здорово проштрафившийся, раз его перевели «надсмотрщиком» из центральной конторы в Лэнгли. А может, она ошибается? Этот толстяк с мутными глазами только играет алкаша и педика, чтобы его перестали опасаться?.. По слухам, на прежней работе он «подрезал» не одного профи… В любом случае Лоурел с ним связываться не желает. Она, Хэлен, и подавно.

Ладно, чего мудрствовать… Нужно просто подождать. И отдохнуть, отвлечься.

Хотя бы немного.

Хэлен вставляет в дисковод лазерный диск. Откидывается в кресле. В комнате звучит щемящая и невыразимо грустная мелодия Нино Риччи… Из «Крестного отца».

Эта мелодия часто звучала в их доме. Двадцать лет назад. Ее любил отец.

Тогда он был совсем молод. Тогда он был жив.

Дэвид Брэг смотрит на черно-белую фотографию. Она с какой-то паршивой второсортной фотовыставки на Брайтоне, где русские эмигранты тешат свою теперешнюю никчемность ностальгическими бреднями… На фото — небольшой московский особняк в крохотном переулке в центре русской столицы И еще — три человека. Оператор самостоятельно произвел двадцатикратное увеличение лиц. Двое мужчин и девочка лет двенадцати. С белым бантом на голове. Один из мужчин одет в свитер свободной вязки широкие брюки. В углу рта зажата папироса. Он высок, плотен и, должно быть, очень силен. Его личность идентифицировать не удалось, хотя Дэвид Брэг перерыл все возможные картотеки и архивы. А вот другой. Очень большого полета птица… Бывший заведующий особым отделом ЦК КПСС. Отдел курировал специальные исследования и программы Главного разведывательного управления Минобороны и КГБ СССР контролировал подчиненные этим ведомствам научно-исследовательские заведения; по-видимому отдел имел и собственный штат аналитиков и оперативных работников, включая и профессионалов для специальных акций. После ликвидации СССР отдел исчез не оставив для людей разведки никакой памяти по себе — в виде документов, газетных разоблачений воспоминаний лиц, которые там работали и сделались мемуаристами, вроде скандального гэбэшного генерала Костромина…

Итак… Незнакомец с папиросой в углу рта Рядом — заведующий сверхсекретным особым отделом ЦК КПСС Владимир Сергеевич Подгорский. Между ними — девочка с пышным белым бантом в светлых льняных волосах. Так похожая на стоящего рядом партийца…

Ввод. Укрупнение. Еще. Еще. Похожа? Очень… Справка: «Елена Владимировна Подгорская 1973 года рождения. В настоящее время местонахождение неизвестно.

Подробную разработку смотри: 388*11/2177-К» Брэг набирает указанный код. Пусто, «фотографий Елены Владимировны Подгорской в возрасте старше десяти лет не найдено».

Ввод. Он, Дэвид Брэг, заставит работать эту безмозглую железяку…

Так. Сведение фото девочки и Хэлен Джонсон. Вероятность — 87 процентов.

Мало. Сведение по параметрам. Запрос в дело Джонсон: полупрофили. Есть. Сведение по параметрам. Лоб… Глаза… Ушная раковина… Губы… Укрупнение… Еще…

Черт, эта русская черно-белая пленка крупнозерниста… Еще… Сведение…

Конфигурация ушной раковины и рисунок губ у каждого человека неповторимы, как отпечатки пальцев… Укрупнение… Сведение…

Есть!

Идентификация!

Дэвид Брэг устало откинулся в кресле. Долил в бокал виски до краев и осушил в три глотка. Эту выпивку он заслужил.

Брэг прикрыл глаза. Ну вот и все. Теперь его жизнь изменится. Совсем изменится.


ХОРОГ, ТАДЖИКИСТАН

Адмирал Макбейн открывает глаза. Смотрит на часы. Глубокая ночь.

Он бодр, словно не ложился. Он знает, что его разбудило. Острое ощущение опасности.

Адмирал встал, неслышно вышел из комнаты. Все на своих местах. За окном — залитая лунным светом холодная пустыня изо льда и камня…

Наверное, просто нервы. Или — приближающаяся старость…

Адмирал налил виски, добавил воды, но немного, едва-едва…

Медленно выпил. Раскурил сигару.

Да, наверное, старость… Пора заканчивать игры в войну… И жить где-то на берегу теплого моря… А рядом — стройная светловолосая жена… И дети…

Никто бы никогда не подумал, что этот сильный, решительный мужчина ночами тоскует о детях, которых у него никогда не было…

Адмирал вытягивается на постели и закрывает глаза. Ему снится солнце, на которое больно смотреть.


СЬЕРРА-БЛАНКА, ШТАТ ТЕХАС, БАЗА ВМС США

Дэвид Брэг чувствовал себя человеком, неожиданно вознесенным на самую вершину. Скоро он сможет покинуть эту грязную дыру. Вот только…

Итак, Хэлен Джонсон — на самом деле никакая не Джонсон, а Елена Подгорская, родившаяся в Москве в семье высокопоставленного партийца, курировавшего самые секретные разведывательные, военные и научные программы русских. Пять лет назад, восемнадцати лет от роду, она появляется в Штатах как Хэлен Джонсон. В девятнадцать ее замечает Макбейн, и девушка становится его любовницей и секретарем. В двадцать один, сразу после совершеннолетия, на нее сваливается более чем трехмиллионное наследство…

Русская Хэлен работает в особом разведотделе ВМС США, который подчиняется непосредственно Вашингтону, минуя военное министерство! Есть от чего заволноваться! Могут полететь не только погоны с большими звездами, но и головы!..

Дэвид Брэг радостно потирал руки. Ощущение большой власти было для него новым, но от этого не менее приятным! Он, майор Брэг, теперь может засунуть к дьяволу в задницу не только эту занудную базу во главе со стариной Скоттом, но даже адмирала Макбейна и многих чинуш в Госдепе и в самом Белом доме… Эти мерзавцы сейчас спокойно потягивают в уютных особняках предобеденные аперитивы, а их положением, карьерой, будущим волен распорядиться он, Дэвид Брэг, человек, которого вышвырнули из ЦРУ под надуманным предлогом!..

Вот только… В то, что Хэлен Подгорская — русская шпионка, Брэгу верилось слабо. Вернее, не верилось вовсе. В восемнадцать лет подготовленных агентов уровня «одиночка» не бывает. А то, что Хэлен не контактировала ни с одним человеком, похожим на профи, подтверждают результаты выборочных проверок.

Или контактировала?.. Но столь высокопрофессионально, что засветить ее не смогли?.. В конце концов, от русских можно ожидать чего угодно… Ведь они же — дикие… Да к тому .же фанатики… Да, от них можно ожидать всего.

Но…

По правде сказать, Дэвиду Брэгу было абсолютно наплевать и на наличие «крота» в виде прелестной девушки в недрах разведки ВМС, и на свое будущее повышение и возвращение в центральный аппарат Лэнгли, и уж подавно — на национальную безопасность Соединенных Штатов Америки. Да и знал Брэг по опыту, сколько недовольных будет этими скандальными разоблачениями… И эти люди сделают все, чтобы задвинуть его, майора, в такую дыру, где даже жабы не живут… Разумеется, с повышением…

Зачем ему это «негритянское счастье»?..

Случай, который ему представился, выпадает только однажды. И то не в каждой жизни. Далеко не в каждой. Ему, Дэвиду Брэгу, просто повезло. Неслыханно. А разбрасываться собственной удачей, да еще когда стукнуло за пятьдесят, может либо дурак, либо олух.

Три с половиной миллиона долларов… Хорошая сумма… Дэвиду Брэгу хватит двух с половиной, чтобы остаток дней — а остаток этот с такими деньгами будет долгим, очень долгим — прожить, ни в чем себе не отказывая… Ни в чем…

Абсолютно. Особенно — в хорошем виски и молоденьких мальчиках… Совсем молоденьких…

Пришла пора поболтать по душам с этой русской шлюшкой.

Вот только… Брэг достал из холодильника бутылку «Джонни Уокер». Он берег ее для особых случаев. Сейчас как раз такой.

Налил хорошую порцию. Выпил не разбавляя. Открыл сейф, достал оружие.

«Смит-и-вессон», модель М-645. Патрон в стволе. Большой и тяжелый пистолет позволял чувствовать себя увереннее. Брэг был не настолько опытным стрелком, чтобы пользоваться сорок пятым калибром. Но с полутора метров он не промахнется.

Ведь от этих русских можно ожидать все, что угодно.

Дэвид Брэг положил руку на оружие. Металл приятно холодил вспотевшую ладонь. Другой рукой снял трубку:

— Сержант Джонсон?

— Да, майор.

— Через минуту жду вас у себя.

— Слушаюсь, сэр.

Девушка открыла дверь, замерла.

— Проходите, мисс… Джонсон. Присаживайтесь. Дэвид Брэг улыбался.

Сосредоточенно, почти не моргая, он уставился на Хэлен маленькими кабаньими глазками в окаймлении жидких белесых ресниц. Ну и урод же!.. И еще — она впервые увидела этого педика улыбающимся. Хм… Если жаба — это противно, то улыбчивая жаба — противно вдвойне…

— Путэм снакомы, Элэна Флатимирофна Потхорс-кайа, — произнес майор на ломаном русском. — Так фас насыфал фаш папа?..

— Нет. Мой папа называл меня — Элли.

Глава 12

ПОДМОСКОВЬЕ, РОССИЯ

В день думских выборов громыхнула зимняя гроза.

Люди уныло тянулись к избирательным участкам, малость ошалело разглядывали «простыни» по избирательным блокам — и голосовали.

Победили коммунисты.

По одномандатным округам почти во всех регионах России победили люди публике известные. То есть те, кто почаще мелькал в «ящике» по поводу или без. И было совершенно не важно, какими они будут депутатами… Мерцающий экран способен создавать разные иллюзии, и важнейшая из них — узнаваемость… Если кто-то в Москве — на эскалаторе, просто на улице — вдруг встречает знакомого киноактера, то первое, неосознанное желание — нет, не взять автограф, просто поздороваться!

«Раз я его знаю, то он меня тоже!»

Трюк нехитрый, но действенный…

— Гриня, — толкаю Ларина в бок. — Знаешь, кого бы я выставил в одномандатники, чтобы добиться победы с отрывом процентов в девяносто?

— В Велереченске?

— Да где угодно! Хоть в Магадане!

— Рейгана, что ли?

— Нет. Хрюшу. Или Степашку.

— Кукол?

— А кому какая разница? Зато их каждый знает с детства!

Как-то один скандальный нардеп, приходивший на заседания парламента то в телогрейке, то в тельняшке и напугавший высокое собрание обещанием проиллюстрировать борьбу за права сексуальных меньшинств и нудистов, отвечал на вопросы корреспондента «Маяка»:

— Дума — это театр. Вот только актеры в нем лишь маски на лицах меняют, а я — еще и костюмы…

Мысль не новая… «Весь мир театр, а люди в нем — актеры».

Ну да это Шекспир, Англия, шестнадцатый век…

Наша беда в том, что у нас все — без дублей, репетиций, взаправду…

Включая игры «в солдатики» — с летальным исходом для последних…

Театр… Большой…

Коммунисты победили. С приличненьким таким отрывом.

Как собкор столичной прессы, я просочился поприсутствовать при «выносе тела». Или — «раздаче слонов». Это кому как глянется.

Голова областной комиссии спокойно и размеренно огласил результаты; те, кому положено, подняли, когда положено, руки и утвердили что положено.

— А теперь к избирательной комиссии обратится второй секретарь Велереченского обкома партии Евгений Михайлович Сусликов, — внутренне сияя, провозгласил голова. Он даже не потрудился объявить, какой партии — разве есть другие?

— Товарищи! Прежде всего хочу поблагодарить от имени бюро обкома всех работников комиссии за добросовестный труд. Конечно, были отдельные недостатки и недоработки, но в целом мы удовлетворены результатами работы…

Говорил партиец негромко, размеренно, выверенно…

Тишина стояла гробовая.

«Товарищи», взрослые солидные дяди и тети, сидели не шелохнувшись, уронив взгляды в стол…

Вот оно, счастьице!

Из Велереченска мы выехали дня через два. Я отсыпался, Григорий запил с коллегами по профессии.

Мороз с утра ударил нешуточный, а наш вездеход-броневик дал осечку.

Отказало отопление. Если за бортом было минус двадцать пять, то внутри — полный абзац. В смысле — ездец.

Поскольку замерзать лучше в твердой памяти…

Что день грядущий нам готовит?

Светлое коммунистическое вчера или темное социал-национальное завтра?..

Поживем — увидим, а не поживем…

А чему нас учит наука?

История мидян — темна и непонятна.

Вообще-то партия была не одна. По меньшей мере пять, в разное-то время.

Первая, РСДРП, была, говоря по-нынешнему, диссидентской тусовкой. Состоящей наполовину из ни к чему не способных полудурков, рассуждающих по кафешкам Европы о лучшей жизни. Для народа. Вот такой парадокс номер раз: себя они к народу как-то не относили. Другую половину РСДРП, как водится, составляли агенты спецслужб, и не только службы государственной безопасности России, именовавшейся тогда презрительно «охранкой», но и провокаторов всех мастей и рангов, прирабатывавших на самые разные разведки…

Вторая — партия большевиков. Коммунизм привлекал Ленина прежде всего как вселенско-государственная идея, которой можно было заменить идею православно-государственную. И взяв на вооружение термин «пролетарская революция», Ульянов создал сначала уголовно-заговорщическую партию по образцу, предложенному Петром Никитичем Ткачевым, главной целью которой стал захват власти. И они ее захватили. Потому что играли по своим правилам, и правила эти были настолько дики и немыслимы в тогдашнем российском обществе, что обеспечили сторонникам Ильича победу априори.

Сразу после захвата власти партия уголовно-заговорщическая немедленно превратилась в партию уголовно-террористическую: за время гражданской войны погибло одиннадцать миллионов человек — сто тысяч потеряли белые, миллион — красные, остальные десять миллионов — крестьяне, рабочие, священники, интеллигенция, пытавшиеся выступить против большевистского беспредела.

Главным объектом разрушения новых завоевателей стала Церковь: Ленин понимал, что русские — люди идеи, и, чтобы навязать России вселенско-государственную идеологию, нужно уподобить ее религии, нужно, чтобы ее не умом разумели — да и какой нормальный человек даже из интеллигентно-толковых прочтет, а тем более переварит многотомно-путаные труды «классиков марксизма»…

Ленину нужно было, чтобы в идею коммунизма верили. А для этого необходимо было прежде всего уничтожить веру в Спасителя…

Партия большевиков являлась в первую очередь партией разрушителей, почти буквально претворяя в жизнь слова «Интернационала»:

Весь мир насилья мы разрушим До основанья, а затем — Мы свой, мы новый мир построим.

Кто был никем, тот станет всем!

Собственно, даже в коммунистическом гимне использованы евангельские идеислова… Но — именно использованы…

Никто станет всем…

«Никто» — это пустота, смерть, нежить…

Точно по ветхозаветному сказанию о Вавилонской башне большевики стали делать себе имя. Буквально. Был разрушен главный символ и одна из основных святынь России — храм Христа Спасителя, построенный именно всем миром, на народные копейки: крупные пожертвования от толстосумов просто не принимались. На месте Храма, прямо на его фундаменте, решено было соорудить этакую винтообразную башню с «Великим Лениным» на вершине — по сути, языческое капище…

Россия — страна мистическая… Фундамент, который легко держал многотонную громаду православного Храма, отказался быть подножием новой «вавилонской башни»

— поплыл…

Тогда на месте Храма устроили купальню «для трудящихся» и нарекли ее бассейном «Москва». Сейчас Храм восстанавливают. И хотя одни называют его «бетонной коробкой», другие считают бездарной тратой денег, которые лучше бы пустить на бесплатный супчик для бедных…

Но…

Россия — страна мистическая. Храм восстанавливают-и слава Богу…

Кстати, и лозунг большевики взяли христианский: «все люди — братья». Забыв, впрочем, добавить: «во Христе».

Коммунизм и тогда, и теперь в особенности, сравнивают с христианством.

Дескать, и те и другие — за справедливость, чтобы не было богатых и бедных, чтобы люди были равны…

Действительно, люди равны, но перед Богом… И русские люди всегда осознавали это и упорно, столетие за столетием, работали над некой сверхзадачей; главной, скорее интуитивной целью русского народа является достижение гармонии через Любовь и Милосердие…

«Не справедливости прошу, но милосердия…»

Справедливости в этом мире нет: люди рождаются неравными социально и греховными по сути. Они злятся, завидуют, ненавидят, и все эти чувства порождают поступки, нарушающие естественный ход вещей… Люди называют их преступлениями.

Раньше в России не просто воспитывалось — культивировалось милосердие. Что считал главной своей заслугой величайший русский поэт? То, что «милость к падшим призывал»… Последняя строка его духовного завещания, которую каждый может прочитать на памятнике в центре Москвы и которую, увы, давно никто уже не читает… А если и читает, то вряд ли уже понимает смысл написанного…

И самонаименованием русских людей было слово «христиане» или «крестьяне», и на обычный во всех странах вопрос-приветствие: «как живешь?» — только русские отвечали не о себе — «Слава Богу».

А сейчас… Порою кажется, Россия полна нетерпимости и жестокосердия, каждый пытается спастись в одиночку… И гибнет великая страна… Убыль русского населения — миллион в год… Война?

Война.

Но…

Народ жив, пока жива его душа. На Руси душа — это Любовь и Вера… Они едва-едва теплятся… Или — уже нет?

Это умирает каждый в одиночку. Спастись можно только вместе. Как издревле говорили на Руси: всем миром.

Ну да вернемся к нашим баранам. Сиречь к коммунистам. Разъяснить, чем отличается коммунизм от христианства, можно даже ребенку.

Предположим, у меня есть два пальто. И я увидел мерзнущего человека, и решил отдать ему одно. Своею волей, никто меня к этому не принуждал, мне просто стало жалко замерзающего, и я решил поделиться. Ничего не требуя взамен. Не воспитывая этого бедолагу, не выясняя, как он докатился до жизни такой и было ли у него «трудное детство». Без рассуждении о том, что нужно в целом изменять все общество… Просто взял и отдал. То есть поступил по-христиански.

А вот подход коммунистический. Некая группа людей, собравшись вместе, решает: поскольку у меня два пальто, то одно для меня вроде как лишнее… К тому же в наличии человек, у которого пальто нет вообще… Этой группе людей не важно, что трудился я по восемнадцать часов в сутки, чтобы не быть нищим, что отказывал себе во многом — если не во всем — и работал, работал… Для них все просто: у него два пальто, одно — отобрать и отдать тому, у кого ни одного… И опять же не важно, что этот «беспальтовый» — просто пьяница и тунеядец: его таким сделали обстоятельства, объективные причины… Ну а формулируя научно — способ производства и распределения, а если еще научней — формация… Что это такое — ни один из группы внятно объяснить не сможет, ну да это и не важно, ведь несправедливость налицо: у того два пальто, а у этого — ни одного. Значит — перераспределить.

По сути дела, меня решают ограбить, но слово уж больно нехорошее… Потому придумано научное: экспроприировать. Как решать? Конечно голосованием. Их четверо, я — один. У них — большинство. Причем — подавляющее. И название процессу придумано соответствующее — пролетарская демократия.

А если я не согласен с решением подавляющего большинства, значит — враг.

Причем — классовый. И меня нужно уничтожить.

Вот еще одна сходная черта христианства и коммунизма: наличие врага. У христианства в целом и у каждого христианина есть единственный враг — лукавый, сатана, зло. И бороться с ним нужно прежде всего в самом себе…

У коммунистов куда понятнее и яснее: классовый враг. И самое «приятное» заключается в том, что классовый враг может меняться по мере приближения к светлому будущему — в зависимости от тактической необходимости им можно объявлять кого угодно: от «кулачества как класса» и «врачей-отравителей» до художников-абстракционистов и самых обыкновенных пьяниц… Одно важно: враг должен присутствовать всегда — как внешний, так и внутренний.

Тут есть еще один казус: пальто они отберут, а вот отдадут ли его мерзнущему — это еще бабушка надвое сказала. Тут вдруг выяснится, что этот самый «товарищ» — мошенник, плут и пьяница и нужно его перевоспитать в натурального пролетария… И окажется бедолага в лагере, на какой-нибудь стройке века, на соседних с буржуином нарах. А «группа товарищей» начнет делить одежку между собой…

Ах, если бы только одежку… Было что делить в России… И начался отстрел «партайгеноссе»: народу много, а власть и все, что к ней полагается, — одна…

Четвертая партия, партия сталинская, была уже государственно-террористической. И это была не РКП(б) и не ВКП(б), это была система ГУЛАГ — ОГПУ — НКВД — МГБ, то есть система карательно-принудительных органов, которая стояла над партией и подчинялась одному человеку. Отцу Всех Народов. А чтобы она не сожрала самого творца, Сталин, во-первых, создал ей хорошую систему противовесов из собственно партийных и советских органов и армии.

И, во-вторых, замкнул всяких и разных чиновников высшего ранга — будь то чекисты, армейцы, партийцы — лично на себя.

Сталин создал пирамиду власти, на вершине которой расположился он сам — Великий и Непогрешимый. До этого ему пришлось изрядно потрудиться и избавиться от «твердых ленинцев» — представителей «старой школы» или партий уголовно-заговорщической и уголовно-террористической. От диссидентствующих корешков из РСДРП избавился еще сам Ильич, причем достаточно ласково по его меркам: повысылал за границу. Те же, что по глупости и недоумию остались и как «старые политкаторжане» начали кучковаться и непотребства словесные творить, исчезли в один день, вернее, в одну ночь: это вам, голубчики, не царский режим, ссылками-высылками никто никого баловать не будет, а Иосиф Грозный совсем не Николай Кроткий. Заговорщики и террористы присоединились к государственно-террористической партии; но это была меньшая часть. Большая обладала и большими амбициями, а вот это Вождю было как раз не нужно.

Покатились процессы над соратниками Ильича — от вредителей и шпионов до диверсантов и реставраторов капитализма… Сталину соратники были не нужны — только подданные.

Вообще-то Иосиф Сталин фигура противоречивая, сложная, упрощенная газетчиками до понятного и общеупотребительного штампа… С одной стороны — да, разрушитель, душегуб, деспот, с другой — государствоустроитель, государь и…

Отец Народов… Парадокс в том и состоит, что не только он сам считал себя им, Отцом, Защитником; так считали очень и очень многие. Искренне…

Духовная семинария заложила в нем нечто… Он был понятен, ибо владел в совершенстве искусством схоластики. У нас это слово всегда употреблялось в уничижительном варианте, как «переливание из пустого в порожнее». В действительности схоластика — великолепный прием, употреблявшийся еще в раннем средневековье Эйнгартом, воспитателем Карла Великого и отцом «ка-ролингского ренессанса», доведенный до совершенства Фомой Аквинским, крупнейшим и почитаемым деятелем католицизма, сформулировавшим пять доказательств бытия Божия…

«Что такое диктатура пролетариата?

Диктатура пролетариата есть политическая…»

«Кто наши враги?

Наши враги — это…»

Схоластика. Вопрос, который активизирует слушателя и провоцирует ответ, нужный оратору. И — ответ, который внутренне уже почти сформулирован слушателем, но, произнесенный выступающим, воспринимается как высшее откровение, как данность, как непререкаемая истина.

Сталин публично выступал не часто. Следуя Пушкину:

Будь молчалив. Не должен царский голос

На воздухе теряться по-пустому

Как звон святой, он должен лишь вещать

Велику скорбь или великий праздник.

Даже когда немцы напали на Советский Союз, и лавины танков безудержно катились по Украине, Вождь держал паузу. И когда прозвучало его обращение к народу, Сталин нашел именно те слова, какие от него ждали:

«Братья и сестры…»

Верил ли Сталин в Бога? Бог знает… Атеизм и коммунизм были единственной господствующей религией в стране и не терпели конкурентов.

Но… «Братья и сестры…» Объяснять это обращение только коварством восточного деспота? Именно во время войны православная Церковь в России стала возрождаться…

В самый страшный и непредсказуемый период в конце 1941 года по чьему-то тайному приказу Донская Чудотворная икона Пресвятой Богородицы была провезена по всем рубежам московской обороны… И враг дальше не прошел…

Сталин выстроил пирамиду, на вершине которой был он сам. Все остальные — всего лишь подданные. В подножии пирамиды — государственные рабы ГУЛАГа, чуть выше — тоже рабы, но, как выражались о временах позднего Рима, — «рабы с хижинами». Они были прикованы к земле или к заводам не только жестокой дисциплиной, но и страхом за семью: репрессии никогда не щадили ни детей, ни женщин.

И при этом любой сподвижник Сталина, человек аппарата любого уровня и ранга, знал: вызови он гнев вождя недостаточной преданностью, колебанием или некомпетентностью в своей профессиональной сфере, он скатится к подножию пирамиды и превратится в «лагерную пыль», его просто не станет.. Его семьи — тоже.

Проводился жесточайший «искусственный отбор» среди людей власти; критериев было три: преданность, работоспособность, профессионализм.

И отсутствие сомнений. Люди — винтики в едином, отлаженном механизме, называемом государством.

Средств сохранения пирамиды всего два: кнут и пряник.

После хрущевского переворота образовалась партия государственно-административная. Уже пятая со времен Ульянова. И вывеску поменяла на всякий случай — из ВКП(б) в КПСС. Партия по сути просто превратилась в административно-бюрократический аппарат государства. Карательные органы поставлены под контроль партийных администраторов: КГБ был уравновешен ГРУ, а ЦК занимался организацией учета и контроля и раздачей «пряников». Но лишенная «кнута» партийная иерархия из стройного монолита сталинской пирамиды превратила власть в кишащую «жучками» навозную кучу…

Отбор в этой, пятой, партии тоже проводился, но уже на основе лизоблюдства и приспособляемости… И случалось так, что, когда тот или иной партиец добирался даже не до вершины — до кочки, все бывшие у него когда-то амбиции вместе со способностями оказывались погребенными под тяжким грузом бесчисленных поклонов, которые ему пришлось совершить… Тем более, что высшая власть в стране сделалась пожизненной, высшие государственные посты — тоже.

Но аппарат царствовал и правил. Люди номенклатуры ни в чем пожизненно не нуждались, но не могли закрепить то, чем владели, в собственность…

Тогда и объявился Горбачев…

Хотя все просто только в теории. Я знаком с одним человеком — Андреем Тихоновичем Фоменко. Воевал, в сорок девятом демобилизовался, направили на партработу. Тридцать лет был первым секретарем в разных районах под Киевом, ушел на пенсию, сдал государству особняк стоимостью по нынешним временам тысяч в сто баксов, получил двухкомнатную государственную квартиру в Киеве. Где и живет с женой на одну свою пенсию: супруга не работала — с тридцати лет у Тихоновича язва, нужна была специальная готовка, на столовских борщах он просто загибался… Да и денег хватало: триста рублей получал… На книжку что-то откладывал, да пропало все, как реформы пошли. Пенсии после оплаты квартиры хватает на хлеб. Держат старики и огород… Из «богатств» дома — истертый добела ковер, табуретка, которую сам Тихонович сладил из досок еще в том же сорок девятом… И конная скульптура Богдана Хмельницкого стоит на шкафу — подарена к какому-то юбилею…

Орден Ленина Андрей Тихонович продал — чтобы было, на что похоронить…

Наверное, именно таких коммунистов люди помнят, именно за таких голосуют…

Вот только остались ли такие?..

Но сейчас речь идет о лидерах высокой российской государственной политики.

Все, кроме «яйцеголовых мальчиков», из которых на пост президента никто серьезно не претендует, прошли одну школу.

Родились, воспитаны, выросли при Сталине, кто — в войну, кто — в послевоенной разрухе и напряженном восстановлении… Карьеру начинали при Хрущеве, партийно-государственную — при Брежневе… Так или иначе, обошли Горбачева, уцелели, консолидировались, управляют и богатеют… Или — хотят управлять и богатеть…

«Это смутно мне напоминает индо-пакистанский инцидент…»

Да.

Монголо-татарское иго. Оно вполне сравнимо для Руси с периодом коммунистического господства по последствиям формирования людей высшей власти.

Прохождение всех ступенек иерархической лестницы испытывало претендентов на выдержку, терпение, хладнокровие, хитрость, коварство и вероломство, на умение избегать «монаршего» гнева, немилости, противостоять десяткам доносчиков, завистников, скрытых врагов… Когда довериться нельзя нигде и никому…

Жесткий «селекционно-политический» отбор приводит к тому, что на вершине остается политик, которого Макиавелли мог бы научить разве что чистописанию…

Если творчество — это одиночество, то власть — бездна.

Пересмотров истории за последние двенадцать лет было даже не десятки… На основной для России вопрос, почему пала династия Романовых, ответов — сотни, в зависимости от конъюнктуры…

Одни называют масонский заговор, другие — немецкие деньги, третьи — угнетенное положение рабочего класса и трудового крестьянства и последовательные усилия большевиков по проведению пролетарской революции… Вообще в трактовке былых учебников вся мировая история существовала лишь для того, чтобы в определенное время появились братья-близнецы Маркс и Энгельс и создали единственно верное учение… А это, в свою очередь, только затем, чтобы Ленин им проникся, развил, создал «партию нового типа», которая планомерно поработала с «массами», и эти самые массы осуществили Великую Октябрьскую… С «триумфальным шествием советской власти» по просторам необъятной страны…

А ведь в действительности в день переворота «массами» владело полнейшее равнодушие к судьбе и временного правительства, и власти в целом. Поначалу переворот просто… не заметили. Все ждали созыва Учредительного собрания…

А вот когда большевики разогнали «учредиловку», решив, что по тупости массы наизбирали туда совсем не тех, кого должны бы, когда расстреляли рабочую демонстрацию в Петрограде, стало ясно: пришла иная власть.

Так в чем причины, нет, не революции — легкости, с которой большевики захватили эту самую власть?

По мне — их всего три.

За первый вод войны с Германией было уничтожено кадровое русское офицерство. За Родину умирали. Никогда истинные русские дворяне-аристократы не щадили себя в войнах, ибо были людьми долга и чести. К семнадцатому году их погибло более шестидесяти тысяч — куда больше, чем красных командиров перед Великой Отечественной от ежовских репрессий.

Защитить Россию от бандитского беспредела большевиков, который они развязали, сделав ставку на самые низменные инстинкты подонков — «грабь награбленное», — было просто некому.

Вторая причина в том, что русские люди не сомневались в предательстве Романовыми интересов России. Царствующий дом пал, и падение его не вызвало ни сожалений, ни страхов. Российская же интеллигенция по этому поводу находилась в пьянящей предсмертной эйфории, принятой ею за свободу…

Третья. Последний русский самодержец, Николай Александрович, никогда не обладал самым главным для государя, ответственного за свой народ, качеством — волей к власти.

Когда к императору Павлу I ворвались заговорщики и под угрозой смерти потребовали отречься от престола он ответил: «Пусть я умру, но я умру вашим императором».

Для человека, претендующего стать государем России, слова «жизнь» и «власть» должны быть одним словом.

Глава 13

СЬЕРРА-БЛАНКА, ШТАТ ТЕХАС, БАЗА ВМС США

Выстрел из крупнокалиберного пистолета прозвучал в пустом здании, словно взрыв бомбы…

…Дэвид Брэг сидел за столом и пристально рассматривал девушку маленькими поросячьими глазками. Русская шлюха стоимостью почти четыре миллиона баксов.

Круто…

Он подвинул девушке отпечатанную на принтере фотографию: двое мужчин и девочка с бантом. Рядом положил распечатку компьютерной идентификации. Девушка подержала обе бумажки перед глазами не более тридцати секунд и опустила на матово-черную поверхность стола.

— Мне трудно выговаривать ваше русское имя. Если позволите, я буду называть вас Хэлен.

— К чему фамильярности, майор. Называйте меня Джонсон. Я привыкла.

Брэг почувствовал, как лицо его наливается кровью. Эта сучка будет еще демонстрировать самообладание?..

— Видите ли, дорогая леди… — последнее слово Брэг произнес с явной издевкой, — вы не вполне отдаете себе отчет в том, в какой ситуации оказались…

Я — офицер службы внутренней безопасности Центрального разведывательного управления Соединенных Штатов и направлен сюда для проведения независимой проверки. И я ее провел. Минимум, что вам грозит, — это пожизненное заключение.

А учитывая предстоящие в ноябре президентские выборы, с вами особенно церемониться не будут. И все ваши деньги вам уже не помогут… Это первый вариант. Второй. Ваше разоблачение заденет слишком высокие круги в Пентагоне и в президентской администрации, чтобы кинуть такой лакомый и «фотогеничный» кусочек журналистам… Вас тихо устранят. Без фанфар.

Брэг встал, подошел к холодильнику, извлек початую бутылку «Джонни Уокер», бросил в бокал лед, налил.

— Виски? — предложил он девушке.

— Пожалуй, да.

— Содовую?

— Нет. Чистое.

— О'кей.

Девушка отпила из бокала, закурила.

— Я вижу, вы не обескуражены, мисс Джонсон.

— Нет. Полагаю, у вас есть и третий вариант.

— Я всегда считал, что вы умная девушка. И знаете себе цену.

— Да, это так.

Брэг сделал изрядный глоток, не удержался, допил бокал до дна. Выдержал паузу:

— Два с половиной миллиона долларов.

— И ключ от квартиры…

— Что?

— Это я о своем, о женском.

— Согласитесь, мисс Джонсон, это разумная цена. И — умеренная, учитывая сложившиеся обстоятельства.

— Как вы себе это представляете практически, майор? Два с половиной миллиона — сумма, любое передвижение которой будет замечено. Ну а поскольку допуски на получение информации обо мне вы оформляли через системы Центральных компьютеров, то у меня есть от силы неделя…

— Все просто. До мексиканской границы — сорок минут на автомобиле.

Переночуем в отеле, а утром произведем все необходимые банковские операции.

Сегодня — пятница, начало уик-энда. К вам здесь отношение прекрасное, про меня же привычно решат, что где-то втихую наливаюсь спиртным. Хватятся нас не раньше понедельника. В этот день и вы и я будем далеко отсюда. Очень далеко. Надеюсь, нам не придется возвращаться в Штаты. В мире так много прекрасных местечек…

Дэвиду Брэгу и самому понравился нарисованный им план. Красиво, эффектно.

Вот только выполнять его он собирался только до определенного предела. Как только денежные расчеты будут произведены, необходимо избавиться от девки.

Совсем. Иначе он не будет чувствовать себя спокойно даже в Тибете. Он хорошо знал систему. Если системе будет поставлена задача отыскать человека, рано или поздно его найдут, в скиту на Аляске или в многомиллионном Нью-Йорке, но найдут.

После того как будет решено с Джонсон, необходимо инсценировать собственную гибель. А еще лучше — совместную… Сейчас, перед выборами, времени и сил хорошо отработать это дельце у спецслужб недостанет, а потом будет поздно. Ладно, это уже дело техники… Пусть и недалекого, но будущего. А сейчас… Сейчас девчонку нужно сломать. Эта долли-герл никакая не шпионка, это очевидно. Просто папашка, отломив в свое время неплохой кусок пирога, предпринял усилия для натурализации дочки в Штатах и своевременно устроил ей «наследство». Хотя, судя по материалам досье, он покончил с жизнью. В девяносто первом. Или — с ним покончили…

А это означает, что девка контактировала с кем-то или сама знает достаточно много, чтобы проводить операции по отмывке через «наследство» крупных сумм…

Хотя Брэг склонялся к мысли, что папашка устроил все таким образом, когда технические детали «получения наследства» были отработаны изначально, по схеме, много лет назад, и Хэлен Джонсон нужно было просто «расписаться в получении»…

И еще… Дэвид Брэг считал себя наблюдательным человеком. Эта Хэлен Джонсон все три месяца вела себя тихо, как мышонок. Если она не агент, то почему сидит на этой вшивой базе? Выполняет задание Макбейна? Или от кого-то скрывается?..

Брэг снова наполнил бокал и снова выпил до дна. Выпивка ему не вредна.

Наоборот — помогает думать…

События в России в последние годы катятся как снежный ком. В них Брэг не разбирался, да ему это было и не нужно… Но…

Если Хэлен Джонсон выбрала для игры в прятки базу разведки ВМС США — что ж, не так глупо. И это же давало Дэвиду Брэгу возможность завладеть огромными деньгами без особого риска. Но… Девку нужно сломать. Сегодня. Сейчас.

Дэвид Брэг знал только один способ… И еще: эта шлюшка ему достаточно безразлична, но унизить ее — значит унизить адмирала Макбейна, этого волка со стальными глазами… Что может быть приятнее…

Девка сидит молча, ожидая продолжения… Что ж… Продолжение будет… Но совсем не такое, какого она ожидает. Сломать!

— Как видите, дорогая Хэлен, план прост и эффективен… — Брэг наполняет бокал и — выплескивает виски девушке в лицо…

Спиртное обжигает слизистую, Хэлен закрывает глаза… Удар по лицу рукоятью пистолета сбрасывает ее на пол. Она пытается подняться — новый удар…

— Лежать, сука! Ты думаешь, у тебя есть возможность выбирать или торговаться?.. Ты сделаешь все так, как я прикажу! А сейчас… — Дэвид Брэг чувствовал сильное возбуждение, какого с женщинами он не испытывал никогда…

Вернее — очень давно, в ранней юности, он тогда напился и избил девчонку из Гарлема, черную дикую шлюху, и заставил ее делать все, что он хотел… А потом исполосовал ее смазливое личико острым остовом расколотой бутылки… Как написали потом газеты — девка осталась жива, но ослепла…

Хэлен Джонсон лежала на ковре кабинета, губы сочились кровью… Как это приятно… Брэг ослабил ремень, расстегнул брюки, стал над девушкой…

— Ну-ка, подними мордашку…

Удар под колено был резким и неожиданным — Брэг упал навзничь, раскинув руки, пистолет куда-то отлетел…

Дикая боль в колене… Брэг не ощущал уже ничего, кроме этой боли…

Вскочив с неожиданным проворством, схватил бутылку, разбил о край стола, ринулся к девушке, выставив вперед жесткие ребристые сколы…

Выстрел крупнокалиберного пистолета в пустом здании прозвучал словно взрыв бомбы.

Девушка бессильно опустилась на пол, выпустила оружие.

Все оказалось совсем не так, как в тире.

Подумать она даже не успела… Прикоснулась кончиками пальцев к разбитым, кровоточащим губам, рану сильно щипало, и только тогда девушка поняла, что плачет…

Она даже не понимала, отчего — от обиды, от унижения, оттого, что защитить ее некому… Одна только мысль пульсировала с каждым биением сердца: «Хочу домой… Хочу домой… Домой…»

«…Меня зовут Элли».

«А я — Дрон».

«Это что, имя?»

«Нет, это профессия…»

«Они же могли тебя убить… Зачем ты полез?»

«Меня оскорбили».

«Подумаешь… Разжевал бы и выплюнул».

«Так можно проплевать все…»

«…Пойдем купаться? Или сначала позавтракаем?»

«Совместим. Если, конечно, здесь найдутся две корочки хлеба…»

«…Я тебе нравлюсь?»

«Ты изумительна…»

«…Мне нужно уехать».

«Ты надолго?»

«Не знаю».

«А как я разыщу тебя?»

«Ты этого хочешь?»

«Да… Возвращайся скорее…»

Возвращайся скорее… Возвращайся… Возвращайся…

Лека встряхнулась. Вытерла кулачком слезы.

Труп майора Брэга… Расплывшееся на ковре пятно крови…

Сколько же она сидит здесь? Пять минут?.. Десять?.. Но где же тогда охранники?..

Провела языком по разбитым губам. Ссадина кровоточит. Какие десять минут — прошли секунды! Действуй!

Девушка быстро поднялась с пола. Подошла к компьютеру. Просмотрела файлы: вызов информации по ее делу зашифрован личным кодом Брэга. А это значит, у нее есть три дня, а то и неделя — пока на информацию отреагирует какой-нибудь клерк в Лэнгли или Агентстве по национальной безопасности… А вот сейчас нужен верный ход. Единственно верный.

Лека подходит к столу, залпом допивает спиртное из своего бокала, снимает трубку телефона, набирает номер.

— Капитан Лоурел у телефона.

— Сержант Хэлен А. Джонсон, регистрационный номер…

— Привет, Хэл! К чему такая официальность, мы же не на работе… Уик-энд…

Кстати, у нас с Линдой вечеринка, присоединяйся…

— Извините, сэр…

— Хэл, кончай дурить… «Сэр» для тебя я на службе, и то — только в присутствии офисных крыс… Если бы ты знала, девочка, какими мы с Джорджи были во Вьетнаме… Хм… Ну да, конечно, не с Джорджи, а с адмиралом Мак-бейном.

Хотя — тогда он был Джорджи… И сейчас… За что и уважаю… Хэл?.. Хэл?!.. Ты что, плачешь?!

— Капитан Лоурел… Я хочу заявить…

— Что случилось?!

— Только что я застрелила майора Дэвида Брэга. В его кабинете. Насмерть.


ЛЭНГЛИ, ШТАБ-КВАРТИРА ЦРУ США

Похороны майора Дэвида Брэга были более чем скромными. Обстоятельства, при которых произошел… э-э-э… несчастный случай, оказались столь… э-э-э… пикантны, что обе комиссии — ВМС и ЦРУ — ограничились скорым формальным расследованием и постарались побыстрее замять дело. Перетрясать грязное белье штука достаточно противная сама по себе, а у майора Брэга… Выяснилось, что тремя месяцами раньше он был переведен проверяющим в Сьерра-Бланку исключительно с тем, чтобы через положенное время тихо отправить этого офицера в отставку…

Майор засветился перед проверяющей комиссией как педераст, да еще и ищущий приключений с малолетними мальчиками в сомнительных кварталах… Его и спровадили подальше…

Ну а в день гибели он успел нализаться еще с утра, побывал в баре с очень дурной репутацией, избил девушку-офицера ВМС и попытался удовлетворить свои извращенные аппетиты… За что и схлопотал пулю из собственного пистолета…

Моряки постарались. К приезду людей из Лэнгли был приготовлен полный отчет о происшествии, опрошены свидетели… Комиссия ЦРУ согласилась с выводами коллег: обстоятельства толковались однозначно.

После недолгих размышлений, с благословения начальства была сочинена версия для газетчиков: самоубийство в состоянии депрессии на почве систематической алкогольной интоксикации. Версия получила характер официальной. Все соблюли честь мундира; более того, цэрэушники остались благодарны разведке ВМС за столь деликатный подход в этом непростом для Лэнгли вопросе…

Сейчас Хэлен Джонсон под домашним арестом, но чисто формально. Сослуживцы ей сочувствуют. Ее решимость поддерживают.

Ну а Дэвид Брэг, по мнению многих, был никчемный человечишка. Совсем никчемный.

Но это не означало, что он, Поль Челси, перестал копать. С Брэгом он проработал в одной комнате шесть лет — достаточно, чтобы ощутить некое беспокойство. Да, все, что произошло, похоже на Брэга: и с мальчиками он баловался, и с женщинами общался не иначе, как посредством миньета, и пил в последнее время чаще, чем нужно бы… Но при всем при этом майор Брэг был честолюбцем. И притом — профессионалом. То, что его вытурили из центральной «конторы», могло заставить его поступить именно так, как предположила комиссия, а могло и…

Никто не захотел подробно вникать в то, чем последнее время занимался майор Брэг; помимо всего прочего, люди суеверны, неудачник считается заразным… Тем более приказа на разработку не было, а кому охота искать лишние приключения на свою задницу?..

Наверное, только ему, Полю Челси. Хотя запрос относительно разработок Брэга он составил почти исключительно из любопытства. Но когда пришел ответ…

Несвязуха. Полная. «Дурочка». Кодовый допуск Брэга и — квалификационный номер какого-то сержанта ВМС… Поль Челси слишком хорошо знал майора, чтобы считать его простаком… Что-то Дэвид «наколол»… И это «что-то», возможно, и помогло ему схлопотать пулю…

Вечером Челси оформил подробные запросы по Брэгу и Хэлен Джонсон и загрузил в Центральный компьютер. Дэвид работал в основном через него, так что…

Теперь оставалось ждать.


СЬЕРРА-БЛАНКА, ШТАТ ТЕХАС, БАЗА ВМС США

Хэлен выходит из душа, встряхивает мокрыми волосами, смотрит на себя в большое зеркало. Уже почти неделю она сидит безвылазно в своей квартире под домашним арестом. Впрочем, арест достаточно условен — так, формальность. К ней заходили офицеры — выпить рюмку-другую. А она три дня просто пила. Хватит.

Все произошло как нельзя более удачно. Но никакая удача не длится вечно.

Действуй.

Хэлен быстро оделась, собрала небольшую сумку — только самое необходимое.

Вытащила из ящика стола оружие — небольшой, компактный пистолет. Подарок Джорджи. «Оружие для настоящих мужчин, которые не любят афишировать, что они вооружены…» Пистолет легко поместился в карман джинсовой курточки. Хэлен снова оглядела себя в зеркале: джинсы, футболка, кроссовки, небольшая спортивная сумка, куртка… Ничего лишнего. Из другого ящика вытащила деньги. Чуть больше трех тысяч, но пока хватит. Скоро ей понадобится много наличных.

Подошла к телефону, набрала номер.

— Капитан Лоурел.

— Привет, Скотт, это Хэл.

— Как ты, малышка?..

— Уже нормально.

— Ну вот и славно.

— Знаешь, Скотт… Я больше не могу здесь торчать, в четырех стенах…

— Ты же понимаешь, Хэлен, приказ о твоем домашнем аресте пока не отменен. У этих чиновных крыс машина всегда проворачивается со скрипом…

«И слава Богу», — подумала девушка.

— Скотт… Мне нужно как-то развеяться… А то я тут сопьюсь… Может быть, ты разрешишь Грегу отвезти меня в супермаркет?..

Капитан Лоурел усмехнулся про себя… Лучшее средство для снятия стресса у любой женщины — тратить деньги… Уж что-что, а это он узнал хорошо за пятнадцать лет семейной жизни… Как только у Линды наступала депрессия, Лоурел давал ей свою кредитную карточку и отправлял в маркет… И — никакого психоанализа…

— Хорошо, Хэл. Часа за три управишься?

— Ну конечно.

— О'кей. Грегу я перезвоню.

— Спасибо, Скотти.

Лоурел повесил трубку. Жаль девчонку: ее карьеру в разведке можно считать законченной. Здесь не любят даже тихих скандалов, а выстрел из «смит-и-вессона» в здании разведцентра тихим никак не назовешь… Впрочем, этого дегенерата Брэга давно следовало пристрелить, да вот некому было…

Карьера Джонсон закончена. Ну да не беда — она богата. А он, капитан Лоурел, уж позаботится о том, чтобы девушка вышла в отставку с блестящими характеристиками. Тем более ему не нужно для этого кривить душой. И парни из Лэнгли будут не против, совсем не против…

Лоурел поднял телефонную трубку:

— Сержант Грег?

— Слушаю, сэр.

— Отвезете мисс Джонсон в супермаркет. И проследите, чтобы в дороге или где бы то ни было еще не произошло никаких инцидентов. Никаких. Это было бы нам сейчас очень некстати.

— Слушаюсь, сэр. Можете на меня положиться, сэр.

— Я знаю, Грег, я знаю. И все же будьте предельно внимательны. От этих ребят из «фирмы» можно ожидать любых сюрпризов.

— Я понял, сэр. Разрешите выполнять?

— Выполняйте. Жду вас обратно через три часа.

— Есть.

Глава 14

— Стоп! — командую Ларину.

— В такой колотун если остановимся, можем не завестись.

— А если не остановимся, вообще не доедем. До Москвы докатятся два трупа без признаков насильственной смерти, причем один из них — за рулем.

— Я думал — спишь…

— Чтоб не проснуться?

Оттаиваю «пятачок» в замерзшем стекле:

— Подруливай давай к огням. Придорожная забегаловка покрыта инеем. Но внутри тепло.

— Что-нибудь горячее есть? — спрашиваю коротко стриженного прыщавого паренька-буфетчика. Тот оглядел нас сочувственно, выдохнул:

— Водка.

— Давай. И зажевать.

— Пельмени…

— Валяй.

— Дрон… Я же за рулем… — слабо пытается возражать Ларин.

— Лучше быть пьяным, чем мертвым.

— Кто бы спорил…

От Велереченска мы отъехали километров двести. Первые минут двадцать Гриня уверял, что вообще-то печка — зверь, заработает… Потом замолчал.

Усаживаемся за столик. Их в забегаловке всего три, два — вроде как у двери, один — в углу. Выбираем, не сговариваясь, третий — в углу теплее, титан рядом.

Прикорнувший мужчинка — вряд ли нам помеха, ибо единственный госсекрет, которым я овладел за время поездки, — так это то, что лучший кандидат в президенты для нашей страны — Хрюша. Но делиться им не собираюсь, ибо болтун — находка для шпиона.

Стоило нам присесть, как спящий мужик немедля поднял голову, обвел нас вполне осмысленным взором и просипел:

— Пятьдесят грамм нальете?

Молча откручиваю голову «блондинке», плескаю в три стакана и свою дозу выпиваю махом. Ни вкуса, ни цвета, ни запаха… Греть начинает чуть позже — значит, водка. О сертификате качества я у стриженого «метра» за стойкой справляться не стал: не «Абсолют», конечно, но мужик-то за столиком живой, да еще и очень «теплый»… Вот это нам сейчас и нужно — согреться.

— Дальнобойщики? — справляется мужик. К моему огорчению, от выпитой дозы он просто протрезвел… Я-то надеялся в тишине пельмешек пожевать под водочку и мирное сопение Ларина…

— Проезжие…

— В Москву?

— Вообще-то в Мехико, но компас посеяли…

— А-а-а… — Мужик понял, что с ним разговаривать не хотят… Но не обиделся — даже, наоборот, сочувственно как-то закивал…

Пельмени еще варились… Ларин разлил. Понятно, в три стакана.

Выпили.

Мужик просветлел лицом. Еще сто грамм — и он вообще отрезвеет и станет как огурчик. Малосольный.

— Я вижу, вы люди интеллигентные…

Вот уж нет. К кому себя не причисляю, так это к интеллигентам. Несмотря на два «верхних» гуманитарных, не считая попутного обучения умениям с навыками. Как говорил один идейный вождь, Вовик: «Интеллигенция — говно». Полностью с ним солидарен как раз в этом вопросе. А как иначе: именно эта гнусная сволочь, считающая себя то совестью нации, то квинтэссенцией культуры, то еще Бог знает чем, на самом деле просто паразитирует и вкусно живет, уютно тусуясь по своим журнальчикам, просмотровым зальчикам, обсуждая всякие завиральные бредни и пописывая всяческие воззвания, сиречь присоединяя голоса… Людишки, которые никогда ничего сами не создавали и не создадут, рожденные лишь для того, чтобы мусолить «страницы классики», судачить о «темном и безграмотном» народе, выливать помои собственных комплексов на души сограждан. Ибо людям действительно талантливым некогда страдать всей этой фигней — им бы успеть сделать, ведь жизнь много короче всего, что мы хотим в нее вместить…

Понятно, здесь я не имею в виду честных служилых работяг — учителей, врачей, преподавателей… И трудяг — актеров, ученых… Это об обслуживающей интеллигенции…

Как говаривал другой идеологический вождь, Геббельс: «Когда я слышу слово „интеллигенция“, я хватаюсь за пистолет».

Дурак он, этот Геббельс. Сразу видно: идеолог, а не практик. А чему нас учит практика как критерий истины?

А практика нас учит: оружие следует доставать только тогда, когда предстоит им работать. Ежели не собираешься, лучше, чтобы окружающие вообще не знали, что ты вооружен. И им приятнее, и тебе спокойнее. И полезнее. По жизни.

— Боже упаси, — отвечаю.

Ларин тоже поперхнулся коркой, глянул на мужичка раздумчиво…

— Да я… В том смысле, что… У вас ведь есть высшее образование?

— Обязательно.

— Гуманитарное?

— Когда как…

— Значит, я почти угадал. Кто вы по профессии?..

И чего я на мужичка взъелся? Несчастный он просто, паз сидит здесь об эту пору, а не дрыхнет дома в супружеской постели…

Что может быть горше одиночества?

Наверное, много чего…

Вот только… Если человеку не с кем стареть…

— Преподаватель.

— В высшей школе?

— В средней… Но оч-ч-чень специализированной.

— Да. Это теперь модно. А что вы думаете о теперешних делах? — Мужчина кивает куда-то вверх.

— Разное.

— Вы знаете, нужно ко всем событиям подходить с исторической точки зрения.

То есть — какое место занимает то или иное деяние, та или иная личность, тот или иной народ в контексте истории человечества.

— Не хватит… — мрачно констатирует Ларин.

— Что, простите?

— Водки не хватит — если в контексте…

Подходит буфетчик. Пельмени дымятся в двух плоских пластмассовых тарелках.

А я мечтал с водичкой, погорячее, да налить некуда. Век пластмассы, которая у нас по недоразумению считается «одноразовой»… Надеюсь, пандемии бытового ящура на этом пищеблоке избежали…

Эх, нет в мире совершенства…

— Тебя как зовут, парень? — спрашиваю буфетчика.

— Меня? — Глаза у него сонные. Стрижка под отморозка, а плечики узенькие под байковой клетчатой рубахой.

— Да.

— Марат. А что?

— Марат… Что ты думаешь о своей жизни в контексте мировой истории?

— Чего?

Сейчас этот «тормоз» мучительно соображает, «залупаемся» мы или дуркуем…

Нужно помочь процессу.

— Бутылочку водочки еще сообразишь? Лицо парня проясняется.

— Это — запросто.

— И пельмешек.

— Повторить? Две двойных?

— Три.

Парень двинул за стойку. Расплескиваем остатки. Гулять так гулять! Валяй мировую историю! По полному раскату!

Мы с Лариным придвинули тарелки и дружно заработали челюстями.

Мужик приосанился, собрал лоб морщинками:

— С чего началась современная история? С пришествия Христа. Избранный народ, иудеи, крестились от Иоанна Крестителя и от апостолов, сам Христос, как известно, не крестил… Другие же из иудеев остались последователями книжников и фарисеев; после возвращения из вавилонского пленения они захватили власть в Иудее и не захотели пожертвовать этой властью даже по пришествии Бога, Мессии, Христа…

Последователи фарисеев стали называть себя иудеями или, как сейчас принято, евреями — хотя это неверно… Потомками библейского Евера могут считать себя только семитские народы, а среди современных народов это скорее арабы…

Иудаизм, еврейство — это не национальность, а религия, вероисповедание…

— Культурно-историческая общность, — формулирую я, покончив с пельменями.

«Везет» нам с Гриней по полному профилю… Сейчас бы музыку послушать… «Отель „Калифорния“… Для полной расслабухи…

А мужика — жалко. Прерывать… Наверное, сейчас тот редкий случай, когда у него есть хоть какие-то слушатели.

— Можно считать и так.

— Простите, а кто вы по профессии?

— Был хозяйственником. Потом инструктором.

— Инструктором чего?

— Идеологического отдела райкома партии. Лектор, если проще.

— Тоже работа…

— Вы знаете, наша беда в том, что все мы вводили себя в заблуждение. И главное — в отношении мирового еврейства!

— Это — смотря что читать…

— Мы и сейчас недооцениваем опасность… Я продолжу?

— Валяйте…

— После разрушения Иерусалима римлянами евреи — последователи фарисеев рассеялись, но продолжали руководствоваться указаниями из одного центра. Сначала часть из них — евреи семитского происхождения — распространялись вместе с арабами, и центр их, по-видимому, находился на территории нынешней Испании…

Тем более никак внешним обликом они от арабов не отличались. Только вероисповеданием. Арабы охотно делали евреев наместниками областей и даже визирями… В то же время на территории юга теперешней России евреями была предпринята попытка возрождения государственности, когда целый несемитский степной народ — хазары — принял иудаизм как государственную религию. Они даже обложили данью многие славянские племена… Но тогда, по становлению Киевской Руси, князь Олег предпринял удачный поход против хазар, разгромил их, и они всем народом стали передвигаться на запад, пока не осели компактной массой на территории современной Украины и Польши. Это были так называемые восточные евреи.

А в Испании уже несколько веков шла реконкиста — борьба с арабским завоеванием. Поскольку испанцы больше всего страдали не столько от самих арабов, сколько от их наместников-евреев, они напрочь изгнали евреев с территории Испании. По-видимому, именно тогда произошел перенос центра мирового еврейства к восточным евреям — хазарам. Тогда же, в пятнадцатом веке, евреи проникли на территорию Руси, и у нас возникла так называемая московско-новгородская ересь, а ее последователи получили наименование жидовствующих. Благодаря усилиям митрополита Геннадия и других священнослужителей еретики были разоблачены, и евреям не удалось захватить господство над Русью. С тех пор они уже не прибегали к попыткам захвата в какой-либо стране власти политической а сосредоточили свое внимание на власти экономической и на подрыве устоев любой страны изнутри с целью установления собственного господства.

Именно евреи стали во всех странах менялами и ростовщиками — христианство и ислам запрещали своим последователям такой вид наживы… Евреи же, уже в четырнадцатом веке, создали первые банки. Многие европейские государи оказались в финансовой зависимости от ростовщиков. И если рассматривать уже историю шестнадцатого века…

Мужик журчит вовсю. Даже не заметил, что на дне стаканчика — плещется…

Насколько мне помнится, в Европе прошла реформация. Как раз по упомянутому вопросу: как жить дальше? До этого «праздник жизни» был продуман хорошо и здраво: католический мир делился на три неравные части — те, что пашут, те, что воюют, и те, что молятся. Естественно, богоизбранные люди — это монахи, в особенности нищие. Образовались и нищенствующие ордена. Но даже для Рима это вскоре оказалось неактуально: денежки понадобились. И Папа придумал выход: согрешил — нечего и каяться, занимайся своим делом дальше — паши, воюй, торгуй… За тебя покаются со знанием дела и профессионально те, кому положено: монахи. А можно и выше взять: епископ, архиепископ, кардинал или сам Папа. В зависимости от заказа. Оплата — соответственно тяжести содеянного, на руки — расписка, что преступление оправдано и спасение души обеспечено. Расписка называлась индульгенцией, в отдельных случаях подписывалась самим Папой, который, как известно, представлял Господа Бога.

Ну да, торговое сословие — грешит мужичок против истины, не одни евреи по миру торговали — как-то оказалось за бортом католического мира. А вместе с ними и ремесленники-цеховики. А это — обидно.

Мартин Лютер замутил народ в Германии, но круче всех оказался Жан Кальвин: в Женеве подгреб под себя всю власть, по примеру католиков, быстренько пожег всех противников и выдвинул хорошенькую идею: богоизбран вовсе не нищий, а тот, кто преуспевает. У человека на роду написано, угоден он Богу или нет, но если деньги к нему рекой потекли, не важно даже как, значит — угоден.

Швейцарская конфедерация успокоилась и стала копить денежки. Сначала — только свои, потом — всякие. Кстати, Швейцария в средние века была и страной наемников — дисциплинированные швейцарские ландскнехты с радостью нанимались на службу к любым королям… В Европе их называли — бродяги-солдаты. На бесчисленные дороги Франции, Германии, Чехии уносили они все неспокойствие и авантюризм, какие еще оставались в швейцарцах. Горная страна в центре Европы стала страной сыра и… банков.

Текли века, но Швейцария оставалась в центре неспокойной Европы островом, свободным от войн и революций, мятежей и заговоров. Остров Свободы? Ибо никакой диктатор, никакой режим, никакая тайная организация, никакая партия, никакой «папа», даже самый «крестный» из всех, не может считать себя свободным в полной мере, пока в сейфе швейцарского банка у него не будет личного или обезличенного счета или хотя бы сейфа… «Цюрихские гномы» за столетия существования доказали, что умеют хранить тайны. Это их работа. Остров Свободы…

Или — остров Доктора Моро?.. На нем, помнится, ученый-медик подвергал бедных животных вивисекции, чтобы превратить их в людей… Как говорят в таких случаях, медицина оказалась бессильной, природа победила. «Mоmento mori».

Смерть.

Ну я и перемерз!.. Бред в голову лезет…

А вот все же любопытно, что будет со Швейцарией, если разом исчезнут все революции, загнивающие антинародные режимы, войны, преступность, мафии, разведки… Во что превратится «страна-рантье»?..

Ну да, в коровье пастбище. Закроется швейцарский банк, останется швейцарский сыр…

Папаша Кальвин был гениальный мужик!

Хм…

Любопытная страна — Швейцария. Рай земной… Последний горячий спор в швейцарском парламенте был на тему: обрубать собакам хвосты или не стоит? Ведь это настолько травмирует собачью психику в юном возрасте, что по прошествии многих лет может привести к нежелательным эксцессам… Даже если собачку кастрировать и гормоны не будут давить ей на мозги…

Вопрос парламент разрешить не смог. Его вынесли на всенародный референдум.

Ребята, я тащусь от Швейцарии! Там лучше, чем на Луне!

Обозреваю взглядом окрест — нет, это не Цюрих… А водка — хорошая. По мозгам дала что надо. Хотя я против пьянства и как «радости», и как времяпрепровождения — дела не ждут! Человек, привыкающий утешать себя рюмочкой, постепенно превращается в скотину. Понятное дело, быдлом легче управлять, даже если оно не пролетарий, а пост занимает. А быть быдлом никому не хочется. Мне уж точно. Поэтому принимаю спиртное только в случаях, опасных для жизни. Замерзание на дороге — как раз такой.

Ларин клюет носом — разморило в тепле. А лектор по существенным вопросам продолжает гундеть о наболевшем…

— Но не это даже главное. Евреями была создана своеобразная этическая система — честным и порядочным нужно быть только по отношению к другому еврею, а как ты относишься к иноверцам — не имеет значения. Более того: еврейское вероучение разрешает своему последователю принимать любую веру и любую религию, тайно оставаясь иудеем. Игнатий Лойола не придумал ничего нового, когда создал орден защиты веры Христовой — иезуитов — и изрек знаменитое: «Цель оправдывает средства»…

М-да… Наговаривает мужчинка на Игнатия Лойолу. Как и на евреев… Мысль сию высказывал в свое время Томас Гоббс: «Всякий имеет право применить все средства и совершить всякое деяние, без коих он не в состоянии охранить себя».

Иезуитский патер Герман Бузенбаум сформулировал чуть позднее и много короче:

«Кому дозволена цель, тому дозволены и средства». Я-то полагаю, оба мыслителя пришли к сим незамысловатым формулировкам независимо, а если уж быть совсем точным — идея применялась любыми и всякими государями, причем задолго до Рождества Христова… А многие даже цели не формулировали — зачем? Ведь власть сама по себе для определенных людей — и цель, и жизнь… Нерон, Калигула, Тамерлан…

— …и к еврею иудаизм разрешает отнестись как угодно, если это в интересах еврейства в целом. Есть как бы евреи-«овцы», и евреи-«пастыри», и «пастырям» разрешено приносить в жертву любую «овцу» или часть «стада» ради достижения поставленных целей «во имя нации».

Все. Больше не могу. Достал. Как бы прекратить лекцию, да так, чтоб не обидеть… Фраза Пруткова: «Если у тебя есть фонтан — заткни его» — вряд ли достаточно учтива…

— Все. Спасибо. Нам пора.

— Я же еще не закончил…

— Все равно чувствую, что стал умнее.

— Но дальше самое интересное!

— Я понимаю. Сейчас вы мне скажете, что евреями организованы все войны и революции, начиная с Нидерландской буржуазной, ну а также — народовольческое движение, убийство императора и его семьи. Первая и Вторая Мировые войны, приход к власти Кагановича, Сталина, Гитлера, Муссолини, Саддама Хусейна, ну и всех наших здравствующих политиков. Так?..

— Хотя вы и немного утрируете…

— Гриня! — толкаю прикорнувшего Ларина в бок.

— Да! Что, едем?

— Помнишь случай в Оленевке… Ты рассказывал…

— Ну…

— Перескажи… товарищу.

— А чего пересказывать… Мужик пьяным нажрался… Потом пристрелил сожительницу на глазах ее десятилетней дочки и пятилетнего сына. Потом изнасиловал девочку, убил ее, следом убил и мальчишку. Наутро опохмелился-и пришел в отделение сдаваться. Был, дескать, не в себе и стал косить под психа.

— Что с ним стало, Гриня?

— Убит. При попытке к бегству во время следственного эксперимента на месте происшествия. — Ларин безразлично смотрит в стену. — Такое случается.

— Так. Хоть один еврей в деле фигурировал?

— Нет. Все доморощенные.

— Что скажешь, инструктор?

— Скажу. Просто русским людям такие невыносимые условия существования создали… Не выдерживает психика…

— Ну да… Как там у Булгакова? «Вообще-то психика у меня добрая. Я вот только котов ненавижу…» Где эти русские люди жили, когда им такие «невыносимые условия создавали»? На Марсе?

— Вы подменяете понятия… Я же рассуждал в историческом контексте…

— Погоди. Не нравится, как живешь, — меняйся.

— Человек не может так просто измениться. Среда, привычки, воспитание…

— Четверг, тяжелое детство, деревянные игрушки… Проще всего обвинить в собственной бездарности и отсутствии воли к жизни кого-то еще. Человек может все. Если желание его не суетно и не наносит вреда другим людям, оно исполняется! Вот только для этого потрудиться надобно… Невозможно? Да, невозможно, когда решил «из грязи — в князи», когда «кто был никем, тот станет всем»… А по-житейски? Это падать вниз легко, в горку лезть трудно! А если — шаг за шагом?.. Дорогу осилит идущий. Среда не нравится? Сделай из нее четверг, а лучше — воскресенье! Не сиди! Забор крась, ремонт сделай, дело выбери — и вкалывай!

— Говорить — хорошо… А все же в историческом выборе…

— Мужик… Какой на хрен исторический выбор! Знаешь, чем грешит большинство пустомель? Живут себе в дерьме, и вместо того, чтобы дерьмо это прибрать или выбраться из него, — просто стараются комфортно там устроиться…

— Это вы обо мне?

— Это я по жизни. Гриня, едем.

Лектор-инструктор провожает нас долгим тоскливым взглядом В чем-то я его понимаю. Единственной его профессией было проводить в жизнь руководящие указания. Условия изменились — профессия оказалась невостребованной. А меняться… Возможно, он прав — меняться уже поздно… А главное — не хочется…

Сад бы посадил…

Мой отец умер, когда мне было десять.

Когда ему было четырнадцать, он сбежал на фронт. Вернулся в девятнадцать, отвалявшись полтора года по госпиталям. Инвалидом второй группы. Хотел учиться — не приняли, по здоровью не проходил. Пошел на завод. В тридцать восемь — заболел. Тяжело: инфаркт, инсульт… Стали гнить ноги — гангрена… Боли жуткие — кричал по ночам. Мама отправляла меня спать к соседям…

Он сдался?

Нет.

Квартира наша превратилась в сад. Везде были цветы. Таких гордых и прекрасных ирисов, какие расцветали на нашем балконе, я потом не видел нигде и никогда.

Отец — сражался. У него отнялась речь, он едва передвигался на костылях.

Но…

Он выращивал цветы.

Они жили потом еще год… Увяли, когда некому стало о них заботиться… Я был мал, мама работала на трех работах…

Не помню, чтобы когда-нибудь отец специально занимался моим воспитанием…

Но я вырос. Воином. Спасибо ему за это.

…Машина завелась не сразу. Хорошо, что вообще завелась.

— Поехали?

— Ага, с ветерком. А ты чего на мужика накатил?

— Водки много выпил. Крепкая.

— Лучше быть пьяным, чем мертвым.

Глава 15

ЛЭНГЛИ, ШТАБ-КВАРТИРА ЦРУ США

«De moritus aut bene aut nihil». О мертвых или хорошо, или ничего. Когда Поль Челси взглянул на экран монитора, он воспринял эту старую истину не как нечто отвлеченное, а как относящееся непосредственно к нему, к его жизни… Или — к его смерти?..

Вычислить личный код покойного Брэга для Челси не составило особого труда.

Хотя майор и считал себя хитрецом, Поль работал с ним вместе слишком долго, чтобы ошибиться. Дэвид шифровал материалы именами своих дружков. Вся его личная агентура была защищена кодом «Черная Бэтси». Когда и чем эта девчонка задела майора, Челси не знал, но, так или иначе, в этот файл он «сбрасывал» всех своих дешевых информаторов. Более или менее важных, как и сведения от них, он шифровал именами своих дружков. Челси оставалось только вспомнить тех» кого он знал или о ком слышал. Очень помогли давние приятельские отношения с Фреди Экбартом, заместителем начальника оперативного подразделения Х-11. Именно его группа отслеживала контакты любвеобильного Брэга; чем и когда насолил начальник отдела внутренней безопасности начальнику оперов — неведомо, но он нарыл воз компры на бедного Дэви… А когда выложил «карты» полковнику Доннеру, тот был шокирован…

От Брэга пришлось избавляться, ну а на какие грешки оперативников «закрыл глаза» отдел внутренней безопасности, об этом Челси не знал, да и знать не хотел.

Меньше знаешь — крепче спишь.

Но… Под лежачий камень вода не течет. Карьера Челси застопорилась, на уровне клерка… Такое положение терпимо, когда тебе слегка за тридцать, а когда уже давно за сорок… Да и его добрая женушка Элен ворчит: все его ровесники давно переехали в район Доун, завели дома с бассейнами и поменяли «форды» на «БМВ», а то и на «мерседесы»…

Фреди Экбарт за бутылочкой джина крыл Брэга с легкостью — в Древнем Риме его бы не поняли… Экбарт выразился как стопроцентный янки: «Карьере Брэга теперь это не повредит…» Тем более Фреди был уверен — лен Джонсон застрелила Брэга исключительно ради самозащиты… «Старый педик совершенно сдвинулся в той дыре Сьерра-Бланке, пойло лакал, как обожравшийся поросенок, ну а девке мог заправить в рот только под дулом пистолета… Забыв, что секретарша старины Мака может владеть оружием немногим хуже, чем сам адмирал…»

Если карьере майора Брэга в ЦРУ действительно повредить уже не могло ничто, то карьера Поля Челси могла пойти в гору… Круто. Или…

Поль Челси последовательно перебрал имена всех дружков Дэвида, услышанные от Фреди. «Красавчик Джекки», «Милый Марк», «Розовый Слон», «Малышка Вилли», «Никки Бернадотт», «Толстый Том»…

Конечно, он мог бы испросить разрешение вскрыть файлы майора технически, но нужно было писать обоснование, да и начальство предпочитало держаться от этой злополучной истории — накануне президентских выборов и возможной смены высших администраторов — подальше… Кому охота манипулировать с горшком, если в нем скорее всего не овсянка, а дерьмо, и вылиться оно может на твою собственную голову…

Но для Челси это было до поры забавной игрой…

«Красавчик Джекки». Ввод. Пусто.

«Розовый Слон». Ввод. Пусто.

«Толстый Том». Ввод.

Экран мигнул темно-голубой заставкой, а следом… Последняя разработка Дэвида Брэга — результаты идентификации сержанта Хэлен А. Джонсон, секретарши адмирала Макбейна, начальника Особого отдела разведки ВМС США, подчиненного непосредственно Белому дому, и Елены Владимировны Подгорской, дочери заведующего особым отделом ЦК КПСС…

Стопроцентная идентификация.

Полю Челси стало жарко. Сначала озноб волной пробежал от затылка к пояснице, затем лицо словно попало под струю пара… Челси достал платочек, аккуратно промокнул выступивший пот. Или он скоро будет не просто жить, а жить очень хорошо, или… Ошибку Брэга он не повторит. Но это не значит, что не сделает другую, цена которой — жизнь. Причем — его собственная… Нужно подумать. Очень хорошо подумать.


СЬЕРРА-БЛАНКА, ШТАТ ТЕХАС, США

— Смертельная жара! — выдохнула Хэлен.

Сержант Грег только хмыкнул. Эта куколка сидит постоянно в офисе, прохладный кондиционированный воздух, кофе, холодная кола…

Хотя… Мэрлин Грег ни о чем не жалел. Он был рад, что попал в морскую пехоту. Когда-то его мать корячилась на заводе, отец — всю жизнь проторчал на автозаправке в городишке со знаменитым названием Одесса. Такой город есть в России, оттуда в Нью-Йорк приезжает множество русских… Но Мэрлин Грег об этой русской Одессе ничего особо не знал да и знать не хотел. До его родной Одессы, если ехать по автомагистрали через Пекос, из Сьерра-Бланки — день пути. Понятно, на хорошей машине. Вроде «порше»… Он, Мэрлин Грег, коренной техасец, и жара эта для него — просто тепло…

Да и что знает девчонка про жару?.. Вот когда пришлось торчать четыре месяца в Эфиопии… Сначала Эль-Дере, потом — Кэбри-Дэхар… Что не поделили эфиопы с сомалийцами и какое дело до этого ему, парню из Техаса, или президенту, парню из Арканзаса, — об этом Грег даже не задумывался… Он надел форму, ему платили хорошее жалованье на всем готовом — чего ж не послужить… С науками у Мэрлина никогда не складывалось; соседи прочили ему тюремный суп и полосатую «пижаму»… А тут — попалось объявление о наборе контрактников…

Вот только эти мудрецы из госдепа… «Контингент по оказанию миротворческой помощи». А то, что из-за любой хижины может ударить очередь… Когда проводили «миротворческую операцию» на рынке в Могадишо, оружия были горы… От допотопных английских «томпсонов» до новейших американских «МАГов», которые и в морскую пехоту стали поступать только в прошлом году… А раз контингент не признан воюющим, то и налоги плати сполна, безо всяких скидок. Этих бы госдеповских крыс на недельку-другую под пули…

Нет, Мэрлин Грег не жалел. Служба была хорошая, по нем. Теперь бы найти еще подходящую заводную девчонку, вроде этой Хэлен… И можно жениться. Но только чтобы шустрая была…

Сержант бросил взгляд на девушку… Ножки — что надо, жаль только, в джинсах… А вообще эта Хэлен сложена, как фотомодель с обложки «Вог»… Куда там Клаудии Шиффер… И еще Джонсон — смелая девчонка. В армейском бассейне с ходу с вышки рыбкой прыгнула, а парни — и те солдатиком…

…Три часа хождения по супермаркету утомили сержанта Грега.

Сколько всяких пустяков нужно женщинам! Но Мэрлин сносил свою роль сопровождающего добродушно и даже с удовольствием — продавцы считали Хэлен его девушкой и провожали бравого морского пехотинца завистливыми взглядами… Да, ему нужна именно такая девчонка!

И тем не менее, когда они покинули магазин, у сержанта вырвался невольный вздох облегчения… Ходить по отделам по продаже белья, чулок, бижутерии — занятие не для офицера морской пехоты!

— Извини, Мэр, я изрядная свинюшка, совсем тебя замотала… — Глаза девушки сияли, и это было Грегу приятно. — Подожди три минутки, я сейчас. — Хэлен скрылась в дверях туалета.

…Она быстро проходит вдоль кабинок — никого. Открывает сумку. Вынимает полотенце, обматывает им руку и одним ударом вышибает толстое матовое стекло в небольшом оконце. Сбрасывает курточку, бросает на остатки стекол. Окошко совсем узенькое. Девушка выталкивает наружу сумку, подставляет мусорный бак, аккуратно просовывает голову, плечи, вываливается сама на выгоревшую добела траву. Быстро встает, отряхивается, забрасывает сумку на плечо и легко, пружинисто бежит через сквер, пересекает улицу, забегает на автостоянку перед супермаркетом, но не с той стороны, где оставил машину Грег.

Идет вдоль ряда машин, поочередно дергая за дверцы. Одна оказывается незапертой. «Крайслер», последняя модель. Садится за руль, выдергивает проводки зажигания, соединяет, выжимает сцепление. Автомобиль трогается с места, аккуратно выруливает со стоянки, на благонамеренной скорости движется по улицам городка, выезжает на автостраду.

Стрелка спидометра неуклонно движется к отметке сто семьдесят миль в час.

Скорость все увеличивается. Машина мчится к мексиканской границе. Девушка крепко держит руль, сосредоточенно следит за дорогой.

Сержант Грег обеспокоился, когда понял, что выкурил уже третью сигарету.

Нетерпеливо посмотрел на часы, потом на дверь. Женщины, у них всегда проблемы…

Прошло еще пять минут, семь…

Сержант начал злиться.

Седая эффектная дама лет пятидесяти двигалась к дверям туалета.

— Мэм, вы не могли бы поторопить мою подружку?

Дама смерила сержанта взглядом и скрылась за дверью. Появилась она минуты через три. Прошла мимо Грега, даже не посмотрев в его сторону.

— Мэм, я просил вас поторопить девушку… Та посмотрела на него странно:

— Но… Офицер… В туалете никого нет. Сержант влетел в дверь, основательно задев женщину плечом. Ее большие затемненные очки упали на асфальт, брызнули осколки…

Сержант стоял у дальней стены туалета и рассматривал битое стекло на полу.

Выскочил, побежал через сквер. Вслед ему несся возмущенно-негодующий вопль разряженной матроны:

— Маньяк!..


ЛЭНГЛИ, ШТАБ-КВАРТИРА ЦРУ США

Поль Челси принял решение. Оно показалось самым удачным.

Сгрузил материалы Брэга на дискету, очистил память компьютера. Так будет лучше, много лучше.

Не торопясь выкурил сигарету. Набрал номер внутреннего телефона.

— Приемная директора.

— Капитан Челси, отдел внутренней безопасности. Информация уровня «Абсолют».

— Есть.

Ждать пришлось недолго. Через полторы минуты в комнату вошли два сотрудника, похожие на братьев-близнецов. В их сопровождении Поль Челси вышел в залитый искусственным светом коридор. Отдельный лифт уже ждал их; все трое вознеслись на верхний этаж.

В кабинет Челси проводили через вторую приемную, всегда пустынную. Он вошел в кабинет директора, застыл перед столом. Дверь за ним автоматически закрылась.

— Капитан Челси, отдел внутренней безопасности. Директор смотрел на него с каким-то мальчишеским любопытством.

— Присаживайтесь. Слушаю вас, капитан Челси. Поль понимал, что нарушил всякую субординацию, выйдя прямо на директора и приняв решение, что полученная им информация соответствует уровню «Абсолют» — то есть представляет скорую и непосредственную угрозу национальной безопасности Соединенных Штатов. По внутренней инструкции, если сотрудник получал информацию такого уровня, он имел право докладывать непосредственно руководителю Управления и даже, по собственному решению, — руководителю Агентства по национальной безопасности, Секретной службы — в зависимости от того, в чьей компетенции была охрана объекта, которого эта информация касается: личная безопасность высших должностных лиц государства, го-оударственная тайна… При получении от сотрудника сигнала, что он располагает такой информацией, руководитель обязан был отменить все встречи и принять его незамедлительно…

Поль Челси понимал, что рискует. Если тревога ложная и причина, заставившая сотрудника искать контакта с директором, не стоит выеденного яйца, его карьеру можно считать законченной. До пенсии он будет дослуживать в такой африканской или азиатской дыре, по сравнению с которой Сьерра-Бланка покажется просто центром мира, Лас-Вегасом и Майами, вместе взятыми. Но…

Если сигнал был мотивированным, Челси ждало не просто повышение — взлет. И еще, Поль был уверен — директор оценит его преданность: поскольку дело касалось Пентагона и ВМС, капитан легко мог обратиться непосредственно в АНП…

Челси излагал. Директор слушал внимательно и сосредоточенно.

Капитан понял, что попал. Просто… Просто он сопоставил… Летний несчастный случай с генералом Левиным близ базы разведки ВМС в Ла-Пласа…

Исчезновение адмирала Макбейна… И — ближайший доверенный сотрудник «старины Мака», его любовница, оказавшаяся русской, да еще дочерью Подгорского…

Капитан закончил доклад. Передал директору дискету с материалом, распечатку.

— Это существует в единственном экземпляре?

— Да.

Директор вынул из стола заготовленный формуляр, передал офицеру. Это было обязательство о неразглашении сведений, внутренний документ «фирмы»… В случае любой утечки ответственность ляжет на капитана, и суд присяжных даже не будет знать, что процесс по делу состоялся, приговор вынесен и приведен в исполнение…

Челси своей рукой вписал имя, звание, должность, шифр уровня информации, расписался.

— Благодарю вас, капитан Челси. То, что вы сообщили, исключительно важно.

Исключительно. Вы будете отмечены.

Капитан вышел из кабинета, чувствуя себя как ребенок перед Рождеством.

Завтра утром он найдет в туфельке подарок от Санта-Клауса, что-то невероятное, радостное…

Челси посмотрел на часы. Время ленча прошло. В баре пусто. А для него после всех волнений в самый раз пропустить двойной мартини. Крепкий и очень сухой.

Капитан сидел за столиком бара. Бокал опустел. Челси чувствовал, что слегка захмелел, и это было приятно. Жестом он подозвал человека и велел повторить.

Прихлебывая горьковатый холодный напиток с едва ощутимым привкусом лимона, Поль вспомнил беднягу Брэга… Хмыкнул про себя — возраст… Уже после первого бокала становишься сентиментальным… Пожалуй, стоит отменить заказ…

Хотя…

Лучше быть пьяным, чем мертвым.


АВТОМАГИСТРАЛЬ СЬЕРРА-БЛАНКА — ЭЛЬ-ПАСО, ТЕХАС, США

Хэлен сворачивает на обочину, останавливает машину. До мотеля дальнобойщиков отсюда — метров двести. Девушка вынимает косметичку, вставляет под веки накладные ресницы, делает яркий, вульгарный макияж. Стягивает джинсы, надевает кожаную мини-юбку, длинные, выше колен, гольфы в черную и белую полоску. Вытягивает губы трубочкой, облизывает их кончиком языка, слегка сбивая контур. Произносит довольно:

— Хороша милашка…

Выбирается из машины, захлопывает дверцу. Смотрит на часы. С момента ее побега прошло сорок минут. Учитывая то, что Мэрлин Грег думает медленнее, чем стреляет, как раз сейчас он понял, что произошло не недоразумение или шалость взбалмошной изнервничавшейся девчонки, а что-то куда более неприятное… А это значит, что сначала поступит сигнал на пограничные пропускные, потом туда прибудут люди Лоурела…

Вывод: через пропускные проезжать нельзя.

— Сэмми, ты только посмотри, какая попка! Белобрысый Сэм высунулся из машины, сдвинул шляпу на затылок…

Через полчаса большегрузный «форд» с прицепом съехал с шоссе на едва заметный проселок.

— Настоящая, нетронутая река. Дикая. — Луис Фернандес сидел, приобняв девушку за талию.

— А этих там нет?.. Ну, я слышала, они объедают тело дочиста…

— Пираньи?.. Мэри, это же не Бразилия…

— Как она называется?

— Рио-Браво-дель-Норте… — произнес Фернандес.

— Как в сказке! Сэмми, прибавь! Хочу купаться! — Девушка капризно надула губки.

Белобрысый Сэм покосился на девушку, ухмыльнулся. Снять эту шлюшку оказалось легче легкого… Два бокала виски средней паршивости, которые она хлобыстнула один за другим не разбавляя, сделали ее словоохотливой и сентиментальной. Девчонка захотела купаться нагишом. То, что сопровождать вызвались двое, никак ее не смутило. Ну что ж, приключение обещает быть интересным — девка совсем без крыши и явно с фантазией… Луис подмигнул Сэму, и через пять минут они уже катили на пикник, набрав сандвичей, пива, виски «специально для леди», как пошутил старина Фернандес.

Машина застыла, не доехав до реки метров двадцать. Хэлен спрыгнула с подножки, потянулась, расставив ноги:

— Как здесь красиво… Расстегнула и сбросила юбку. Парни вывалились из машины:

— О, Мэри…

— Кассетку поставьте поживее, — скомандовала девушка.

Сэм ткнул в магнитофон первую попавшуюся, прибавил звук. Раскачиваясь под музыку, девушка скинула футболку, затем — трусики, оставшись в одних гольфах…

Глаза у парней стали квадратными…

— Вы тоже раздевайтесь… — Взгляд девушки был совсем нездешний, она стояла, расставив ноги и раскачиваясь в такт музыке.

Парни неловко стянули рубашки, джинсы.

— Не-ет… Совсе-е-ем… — хрипло произнесла Хэлен.. Оглядела их мельком, улыбнулась:

— Вы оба такие ми-и-илые… Только это — потом. Сначала — купаться… — Повернулась и пошла к реке.

Сэм и Луис обменялись взглядами. Ухмыльнувшись, Сэм передал приятелю пакетик с презервативом. Кивнул.

— Нет, куколка… Это купаться — потом… — Жилистый Луис в два прыжка догнал девушку, схватил за руку, дернул к себе…

Удара он не заметил. Просто осел на песок, словно скошенный излетной винтовочной пулей…

— Луис, прекращай дурить, это не в твоем стиле… — произнес Сэм, не отрывая глаз от девушки. — А ты, красотка, попробуй-ка моего «молодца»…

Неожиданное беспокойство окатило Сэма холодной волной — он вдруг встретил взгляд девушки, темный, спокойный, как глубокое море. Он понял все разом…

— Ах ты…

Удар мыском в пах, потом в голову — парень рухнул на песок.

Хэлен быстро надела трусики, сложила свои вещи в сумку, вернулась к машине, вырвала провода радиостанции…

Разыскала среди хлама подходящую доску, поставила на нее сумку, толкнула по течению. Оглянулась на парней… Оклемаются… А чего делать-то было?..

Вошла в реку, поплыла быстро, кролем.

Рио-Браво-дель-Норте…

Волшебное название…

Луис пришел в себя первым. Повернулся неловко, кривился от боли. Огляделся.

Мэри нигде не было. Посмотрел на реку. Девчонка, полностью одетая, с сумкой через плечо удалялась от берега. Надо же! Эта шлюха уже в Мексике!

Девушка почувствовала взгляд, обернулась, приветливо помахала рукой.

Фернандес покачал головой, восхищенно процедил сквозь зубы:

— Стерва!

Глава 16

ЛЭНГЛИ, ШТАБ-КВАРТИРА ЦРУ США

Директор Управления сидел какое-то время молча, разглядывая пустой стол.

Поморщился от боли в желудке. Достал из стола таблетку, бросил на язык, запил водой.

Поднял телефонную трубку:

— Пришлите ко мне Краузе.

Через десять минут лысый тщедушный человечек стоял перед столом директора.

— Краузе… Я попрошу вас выполнить одну работу…

— Да, босс?..

— Вы сможете убрать данные из Центрального компьютера?

— Конечно. Но — не бесследно.

— Их можно будет восстановить?

— Естественно. Центральный информационный компьютер защищен и дублируется…

— Тем не менее… Как скоро можно будет получить устраненные данные?..

— Если я заблокирую очищенные файлы своими шифрами, то не раньше, чем через год… Это при целенаправленном «копании»…

— Вы гарантируете этот срок?

— Нет. В таком деле гарантировать трудно.

— Мне нужно знать наверняка.

— Десять месяцев.

— Это точно?

— Абсолютно. Минимальный срок, за который наши спецы смогут раскодировать мои шифры, — около года. Так что — с запасом…

— Вы ручаетесь?

— Да. Если это будут наши спецы. Скажем, русские шифруют свои материалы по-иному; мы их раскодировать пока не можем — не понимаем принцип, по которому они работают. Так что, ежели они заберутся в Компьютер, — у них может получиться быстрее… Но вы же знаете, доступ в Центральный для русских практически исключен.

— Да, — подтвердил директор, при этом как-то криво улыбнувшись. Подал сотруднику листок с наименованиями файлов:

— Здесь все, что нужно убрать.

— Есть.

— Сколько вам понадобится времени?

— Около двух часов.

— Как только справитесь, доложите.

— Есть.

Директор снова сидит неподвижно. Морщится от боли в желудке, глотает еще одну таблетку. Отнестись к этим проблемам философски?.. Как там у Мэрфи?.. «Если какая-то неприятность должна случиться, она случается…» И… «Из всех возможных неприятностей произойдет именно та, ущерб от которой больше…» Нет.

Философски не получится… Слишком велики ставки. Директор поднимает трубку отдельно стоящего телефона:

— Уровень «Фишер» вызывает уровень «Гриффитс».

— Гриффитс слушает Фишера.

— Плохие новости.

— Слушаю.

— Под угрозой рассекречивания операция «Акция» и, возможно, «Янус».

— Что?! — Чувствовалось, что человек на том конце провода переводит дыхание. — Аргументирование, пожалуйста.

— Только что получены данные о возможности серьезной утечки в подразделении адмирала Макбейна…

— Кто?

— Его секретарша, Хэлен Джонсон. Выяснилось, что она на самом деле — Елена Подгорская.

— Подгорская?..

— Да. Дочь покойного Владимира Подгорского, шефа особого отдела ЦК.

— Что планируете предпринять?

— Было бы крайне интересно взять ее в разработку.

— Нет времени. Рассекречивание «Акции» и в особенности «Януса» грозит нам непредсказуемыми последствиями.

— Я это понимаю…

— Где сейчас Хэлен Подгорская?

— На базе разведки ВМС в Техасе. Под домашним арестом.

— Проведите вариант «эскейп».

— Есть. Как скоро?

— Немедленно.

— Есть.

— Кто еще, кроме вас, информирован об этом деле?

— Сотрудник отдела внутренней безопасности нашей «конторы».

— Тот же вариант.

— Есть.

— Материалы?

— Мною отдан приказ об их изъятии из Компьютера и блокировке файлов.

— Исполнять будет сотрудник «фирмы»?

— Нет. Это мой сотрудник.

— Копии?

— Только одна. У меня в сейфе.

— Все материалы запрещаю для копирования.

— Есть.

— Передадите их человеку, назвавшему пароль.

— Есть.

— Спасибо, Фишер. Мы ценим ваш профессионализм и оперативность.

— Благодарю, Гриффитс.

— Действуйте.

— Есть.

Директор положил трубку, вытер платком пот со лба. Вынул из «дипломата» ноутбук, вставил дискету, занесенные в оперативную память. Приказ приказом, а поберечься стоит… В их работе пословица имеет обратный смысл: «Больше знаешь — крепче спишь».


СЬЕРРА-БЛАНКА, ШТАТ ТЕХАС, США

У капитана Лоурела с утра болела голова. Мигрени мучили его с детства; никакие врачи и никакие средства не помогали. Приступы возникали совершенно спонтанно иногда голова просто раскалывалась, так продолжалось несколько дней, а потом все прекращалось так же внезапно, как и начиналось. И еще — капитан Лоурел заметил любопытный факт: головные боли у него начинались перед крупными неприятностями.

Боль словно предупреждала его: необходимо что-то сделать или, наоборот, ничего не делать…

Впервые странная болезнь проявилась, когда Скотту Лоурелу исполнилось двенадцать. Он был командиром скаутов в родном Гринтауне; на выходные один из родителей обещал покатать ребят на самолете.

Голова начала болеть уже в понедельник. К уик-энду Скотти был настолько вымотан, что в любом другом случае остался бы дома. Но желание полетать над городком и даже подержаться за штурвал было сильнее. К тому же Лоурел тренировал волю. Он как раз тогда прочитал про спартанского мальчика, который бежал кросс с занозой в ноге, победил — и только потом стал вытаскивать занозу.

Для себя он решил: нестерпимая головная боль — это его «заноза в ноге», и он должен во что бы то ни стало перебороть ее.

На аэродроме ему стало совсем плохо.

Самолет был маленький, четырехместный. Он брал ребят группами по три человека; возвращались они с летного поля с сияющими глазами…

Скотт записался в последнюю группу. Он надеялся, что сумеет справиться с болью и с подступающей волнами тошнотой. И сидел тихо в тени летного домика, обхватив голову руками и кусая губы.

Особенно его донимал рыжий Бен. Он скакал вокруг орал беспричинно, толкал бедного Скотта и мешал ему сосредоточиться на своей боли, чтобы суметь загнать ее внутрь…

Когда пришло время полета последней группы, боль стала не просто нестерпимой — у Лоурела дико закружилась голова и его вырвало. Пилот его не взял. Рыжий Бен издевался, называл его сопливой девчонкой и напросился лететь вместо Скотта во второй раз — все равно одно место свободно. Его веснушчатое лицо почему-то напомнило Лоурелу мордочку крысы — столько в нем было торжествующего злорадства…

Когда легкий, словно игрушечный самолетик оторвался от земли, Скотти заплакал. И вовсе не от боли — от обиды, что мир так несправедлив!..

Самолет разбился при посадке. Внезапно выпорхнувшие птицы ударили о стекло, аэроплан потерял управление и неловко, боком, врезался в землю. Бензобак взорвался через три минуты после того, как подоспела аэродромная команда и сумела вытащить людей из-под обломков. Пилот повредил позвоночник, двое ребят отделались ушибами… Рыжий Бен, сидевший на месте Скотти, расшибся насмерть.

Начавшаяся суматоха и волнение захватили и Лоурела. Несмотря на окрики взрослых, он, как и другие пацаны, пытался что-то делать, чем-то помочь…

Лишь через полчаса он заметил, что голова у него совершенно не болит.

Совсем…

Много лет спустя Лоурел наткнулся в каком-то околонаучном журнале на любопытную статью. В ней говорилось о том, что у человека, помимо известных органов чувств, есть еще и система самосохранения, работающая, как было сказано, «на дальних подступах охраны организма». К примеру, если в крыле самолета идет медленный и незаметный ни одному прибору процесс деформации, организм неведомым способом улавливает особые токи, свойственные этому процессу… Сознательно человек об этом не догадывается… Но если он, к примеру, взял билет на самолет, который должен разбиться, то, когда система работает нормально, он или на самолет опоздает, или, заболеет, скажем, поносом, или за неделю до намеченного полета засадит под ноготь ноги занозу, да еще так, что ко дню вылета просто не способен будет передвигаться…

Капитан вспомнил свои головные боли, обстоятельства при которых они возникали, — и перестал обращаться к врачам…

…Боль с затылка переместилась ближе ко лбу, заломило виски… Когда в комнату вбежал морской пехотинец с сообщением от сержанта Мэрлина Грега о побеге Хэлен Джонсон, капитан Лоурел был готов к неприятностям. Крупным. Вполне.


ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ОКРУГ ВАШИНГТОН, США

— Гриффитс вызывает Шейха.

— Шейх слушает Гриффитса.

— Как проходит подготовка второго этапа Акции?

— Практически закончена.

— Работа адмирала?

— Высокопрофессиональная.

— Вы можете начать операцию без него?

— Да.

— И завершить ее успешно?

— Все, что зависит от нас.

— Хорошо… Приказываю: провести вариант «эскейп».

— Устранить адмирала?!

— Да.

— Е-есть.

— Выполнение — немедленно.

— Есть.


ЛЭНГЛИ, ШТАБ-КВАРТИРА ЦРУ, США

Поль Челси выехал с работы в половине пятого. Минута в минуту после окончания рабочего дня. Но вопреки обыкновению не направился цомой. Сегодняшний День он считал особенным. А поэтому ему и хотелось чего-то особенного…

Вообще-то Челси считали домоседом. Так оно и было на самом деле. Он не любил ни вечеринок, ни буйных увеселений. Раз в месяц у него дома собиралась одна и та же устоявшаяся компания, две супружеские пары, двв раза в месяц они с Элен выходили в гости… Да, он жил как клерк, ему это даже нравилось… Но вот теперь…

Да, сегодня нужно устроить что-то особенное…

Руки сами собой, плавно и медленно, повернули руль, и машина на хорошей скорости легко прошла поворот. Где-то милях в трех от основного шоссе располагался небольшой ресторан. Челси там никогда не был, ну и тем лучше… Ему вдруг захотелось азарта, новизны и еще Бог знает чего — словами он бы выразить не сумел…

Поль настолько был увлечен новыми для него ощущениями, что совершенно не обратил внимания, как почти сразу же за ним с шоссе свернула другая машина…

Рабочий день закончен, и Челси позволил себе расслабиться полностью. Впервые за последние несколько дней. Или за несколько лет?..

…Девушка была спокойна и серьезна. Полю нравилось и то, как она говорит, и то, как она держит бокал или столовые приборы… Что она говорила, не имело для мужчины никакого значения. Он не собирался ни сближаться с ней, ни продолжать знакомство — просто ему было приятно, что рядом сидит красивая девушка, что она заинтересована им, что играет приятная музыка и что сама их встреча — случайна, мимолетна и никого ни к чему не обязывает… Пройдет этот вечер, останется легкое, как воспоминание о снеге, ощущение чего-то странного и необычного… Девушка говорила что-то, Поль подливал в бокалы себе и ей…

…Очнувшись, Поль с удивлением обнаружил, что сидит один. Девушки рядом не было.

— Что-нибудь еще, сэр?..

— Что? — Челси поднял голову, увидел застывшего рядом метрдотеля.

— Желаете что-нибудь еще?

Оглядевшись, Челси увидел, что ресторан пуст. По-видимому, он последний из посетителей. И предложение метрдотеля — просто вежливый способ его выпроводить.

— Нет. Счет, пожалуйста.

Покачиваясь, Челси вышел на автостоянку. Его мути-жутко болела голова…

Зачем же он так напился?.. Насколько помнится, пил он совсем не много…

Наверное — просто отвык… Да и возраст…

Почему-то вспомнился покойный Дэвид Брэг… Это ему Поль обязан и будущим повышением и… теперешней головной болью…

Челси повеселел. Лучше быть пьяным, чем мертвым. Собравшись, он повернул ключ, запустил мотор и выжал сцепление. Машина помчалась по дороге.

Полю снова стало радостно. Он прибавлял и прибавлял газ, чтобы вписаться в поворот легко, но на хорошей скорости, как это делают герои фильмов… Он чувствовал себя таким героем.

Неожиданная головная боль накатила волной. Руки свела судорога, они отказались повиноваться… На большой скорости автомобиль слетел с насыпи под откос, грузно перевернулся несколько раз…

Поль с трудом разлепил веки. По лицу текло что-то теплое и липкое Сначала он услышал скрип проворачивающихся колес, потом — легкий шорох шагов. Увидел девушку и двоих мужчин. Они стояли высоко над ним, он не мог повернуть головы, но громко застонал, чтобы дать понять, что он ранен… Сейчас они помогут ему: освободят из этого металлического каркаса, отвезут в больницу…

— Он жив, — произнесла девушка. Ее спокойный, серьезный голос он узнал…

— Это вряд ли… — произнес мужчина рядом. Как это — вряд ли! Поль снова издал стон. Мужчины услышали, двинулись к автомобилю. Сейчас, сейчас ему помогут…

Мужчины тихо подошли к лежащему на боку «форду», обменялись взглядами.

— Беремся… На три… Что они делают, что…

— Возитесь, как беременные крольчихи, — недовольно хмыкнула девушка.

Поль Челси понял. Все. И не издал больше ни звука.

Качнув два раза, парни легко перевернули машину — сначала она перевалилась на крышу, потом снова на крыло — пока не покатилась под откос.

Автомобиль рухнул вверх брюхом. Последнее, что почувствовал Челси, — была дикая головная боль.

Глава 17

СЬЕРРА-БЛАНКА, ШТАТ ТЕХАС, США

Головная боль накатывалась волнами и заставляла капитана Лоурела судорожно сжимать скулы. Это была его «заноза», он знал, что скоро это не пройдет…

Скотт Лоурел выслушал сбивчивые объяснения сержанта Грега, отослал его кивком. Парня было немного жалко… Ну а что до Хэлен…

Лоурел отдал все необходимые приказания по поводу проведения оперативно-розыскных мероприятий, сообщил пограничникам и в местную полицию о пропаже девушки. Никаких результатов он от этих мер не ждал:

Хэлен была та еще девочка… Но чтобы не писать впоследствии нудных объяснительных… Короче, сделал, как требовали инструкции.

Затем капитан вышел в коридор и направился к кабинету Дэвида Брэга. До окончания следствия кабинет был опечатан, но Лоурел спокойно открыл его своим ключом, оборвал контрольную ленту и вошел.

Собственно, со дня гибели Брэга кабинет никто тщательно и не обследовал — происшествие казалось ясным, как лысина Горбачева…

Лоурел внимательно осмотрел ящики стола, одежду, затем — стены и пол кабинета. Так… Здесь ковровое покрытие выглядит свежее… Капитан достал корабельный складной нож, щелкнуло, вылетая, лезвие, офицер поддел им край ковра… Так и есть… Диск-накопитель… Больше делать в этой комнате было абсолютно нечего.

Командир базы вернулся к себе. Вставил диск в компьютер. Голову ломило нещадно, капитан напихал полотенце лед и положил на затылок, хотя знал — это не поможет.

Так… Личные шифры-коды Дэвида Брэга… Информацию он заказывал в Центральном компьютере… Попробуем…

Капитан вошел в Центральный компьютер, но использовал для этого квалификационный номер и номер допуска… Хэлен Джонсон. Теперь — по шифрам Брэга…

На экране — последние запросы и разработки Брэга по Хэлен…

Голова разболелась не зря… У него, капитана первого ранга ВМС США Скотта Лоурела, крупные неприятности… Очень крупные… Но…

Еще большие неприятности могут быть у старины Мака…

…Голова сержанта Лоурела болела невыносимо. Влажные испарения джунглей не освежали легких, живот время от времени сводила судорога, с губ вместе с кашлем срывались сгустки желудочной слизи — блевать было нечем…

Они оказались в ловушке.

Косоглазые, казалось, были везде. Сейчас они прочешут этот участок, и их с Маком не станет…

«Сколько у нас патронов?»

«Обойма в кольте».

«Мак… Совсем ни к чему попадать к ним живыми…»

«Скотти… Совсем ни к чему подыхать! Не знаю, как у тебя, а у меня — четыре подружки в штате Аризона… Оставить их старыми девами было бы непорядочно…»

Снова судорога… Лоурел начал громко кашлять…

«Знаешь, в чем твоя проблема, сержант Лоурел?»

«В чем, лейтенант?»

«За два года в джунглях ты так и не научился кашлять по-вьетнамски…

Приподними-ка голову…»

Лоурел посмотрел на Мака… Яркая желтая вспышка, и он провалился в никуда…

Трое суток Мак тащил Лоурела через джунгли. Скотт очень ослаб, но голова болеть перестала. Зато болела челюсть: не слишком церемонясь, Джорджи просто выключил сержанта Лоурела мощным нокаутом, затащил в неглубокую реку, под навес глухой болотной травы… Вьетнамцы их не заметили… А чтобы выбраться, Макбейн выбрал путь самый дальний, но самый безопасный. Местные даже не предполагали, что кто-то из белых сможет пройти «диким лесом». Вьетконга в этой глуши не было, зато было множество змей… Двух таких ядовитых тварей Мак прибил прикладом винтовки — ее он не бросил, используя как посох. На базу они вышли на четвертые сутки; их уже похоронили. Мак передал Скотти на руки ребят, взял бутылку виски, выпил не отрываясь до дна и рухнул на постель. Проспал он тридцать восемь часов…

…Экран компьютера внезапно замигал, изображение стало пропадать… Лоурел нажал кнопку сброса…

Вот это совсем паршиво… Кто-то, обладающий большой властью, стирает разработки и запросы Дэвида Брэга из памяти Центрального…

Лоурелу представился тщедушный очкарик — новый директор ЦРУ. Он даже внешне был крайне неприятен капитану. Этакий яйцеголовый интеллигентик, похожий на… вьетнамца.

— Капитан Лоурел?.. — донеслось из селектора.

— Да, Барбара.

— К вам двое из «фирмы». С исключительными полномочиями. Но ребята прикинулись бревнами и без вашего приказа…

— Хорошо, девочка. Пусть их проводят ко мне через двадцать минут.

— Да, капитан.

Капитан Лоурел прошел в специальную, защищенную от любого прослушивания комнату и через систему спутниковой связи военно-воздушных сил военно-морского флота США вызвал личный позывной адмирала Джорджа Макбейна…


ЛЭНГЛИ, ШТАБ-КВАРТИРА ЦРУ США

Пришедший из Сьерра-Бланки доклад взбесил директора. Безмозглая матросня! У них хватило дури упустить девчонку!

Назначение служебного расследования лишь частично компенсировало то холодное бешенство, что он испытал при получении этого сообщения. Да, он испортит карьеры и капитанишке Лоурелу, и дебилам-сержантам, но что ему за радость с этого?..

Масла в огонь подлил Краузе. Нет, у него все прошло нормально, вот только… Кто-то просматривал материалы Брэга, как удалось выяснить, этот человек был с базы в Сьерра-Бланке и скрылся за квалификационным номером беглой девчонки…

Бардак! Бардак это, а не база разведки, если каждый, кому не лень, входит в Компьютер, пользуясь чужими. квалификационными номерами и допусками! Нет, расследование нужно провести со всей строгостью… Но — не удастся… Слишком велик риск рассекречивания «Януса»…

Черт! Хуже всего было то, что, доложив Гриффитсу о единственном экземпляре разработок Брэга, он, Фишер, теперь несет персональную ответственность за любую утечку по ним!

Запищал зуммер специального телефона:

— Лотос просит Фишера…

— Фишер слушает Лотоса…

— Операция «эскейп» по объекту «Клерк» завершена успешно.

— Никаких осложнений?

— Никаких. Дорожно-транспортное происшествие. Полиция обследовала место, составила акт и вынесла заключение — несчастный случай.

— Благодарю вас, Лотос. Вы будете отмечены. Единственное удовлетворительное сообщение за сегодняшний день. Эта девчонка, Элизабет Берлин, справилась отлично. Иногда директора посещала мысль, что операции тихого устранения стоит поручать стервам: они справляются с заданиями блестяще, потому что… получают удовольствие. Хм… Над этим стоит поразмыслить…


ХОРОГ, ТАДЖИКИСТАН

Адмирал Макбейн лежал без сна и смотрел на залитые лунным светом горы.

Сообщение старины Скотта было равнозначно взрыву фугасного снаряда в маленькой комнатке.

Хэлен Джонсон… Елена Подгорская…

«Джорджи, ты хотел бы пробежаться по волнам?..»

«Летать во сне здорово и немного жутко. Знаешь, я думаю, раньше люди умели летать, а теперь просто забыли, как это делается… И могли бегать по волнам, и дружили со снежными барсами, и катались на лавинах в горах, и засыпали, уткнувшись в львиные гривы…»

«Адмирал… Отнеси меня домой… Если сможешь…»

Русская… Русская Хэлен…

Все это не важно. А важным было то, что сейчас ей угрожает опасность.

Смертельная. И у него, «старины Мака», профессионала войны, выбора нет. Он готов сделать все, чтобы порывистая светловолосая девушка была с ним рядом. Всегда.

«В том-то и дело, милый адмирал, что по волнам хочется бегать безо всякого серфинга…»

Адмирал спал. Ему снилась девушка, бегущая по волнам…

…Махмуд Шариф переживал. Он получил приказ Шейха, который касался Джафара. Суровый немногословный мужчина заслужил только уважение… Вместо этого Шарифу предстоит его убить.

Боевик свернул сигарету, глубоко затянулся, задержал дым в легких. У Джафара один недостаток: он пьет слишком много виски. Хотя это простительно, когда идет война с неверными. Джафар сделал много во Имя Аллаха… Он будет в раю… Уже сегодня… Он, Махмуд Шариф, поможет Джафару…

В комнату Макбейна Шариф вошел неслышно, как кошка. В руке его был зажат остро отточенный кривой нож. Джафар уйдет в рай быстро и без боли… Вернее, ничего не успеет почувствовать… В этом Шариф был мастер. Быстро и без боли попасть в рай… Для себя Махмуд Шариф хотел бы именно такой смерти… Легкая мечтательная улыбка играла на его губах… Аллах Велик…

Тяжелый десантный нож, брошенный с огромной силой пробил затылочную кость и вошел в мозг. Тело Щарифа тяжело осело на пол. На лице застыла улыбка. Навсегда.


ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ОКРУГ ВАШИНГТОН, США

Гриффитс сидел в залитом солнечным светом кабинете. Но настроение его было далеко не радужным. Он нес персональную ответственность перед Командором и Малым Советом за режим по операциям «Акция» и «Янус».

Происшедшие события были не просто крайне неприятными — они были опасными лично для него, Гриффитса. Сейчас на волоске висит не только его блестящая карьера, сделанная благодаря теневому влиянию Командора, но и его жизнь.

Побег Елены Подгорской… Неудача с операцией «эскейп» по Макбейну и исчезновение адмирала… Но… В руках Гриффитса была мощь всех спецслужб Соединенных Штатов… И он собирался эту мощь использовать…

Вот только… Могущество спецслужб держится не только на четко, десятилетиями и столетиями отработанной системе, в том числе на системе эксплуатации человеческих слабостей и пороков, но и на таланте отдельных сотрудников… В том, что и Елена Подгорская, и адмирал Макбейн люди незаурядные, сомнений никаких…

Ну что ж… Значит, на двух «гениев разведки» в этом мире станет меньше…

— Уровень «Гриффитс». Вызываю все уровни.

— Уровень «Фишер» на связи…

— Уровень «Техник» на связи…

— Уровень «Банкир» на связи…

— Уровень…

— Приказываю: предпринять все возможные действия И, для обнаружения и ликвидации объектов, проходящих у нас под кодами «Долли» и «Сэйлор»… Все оперативные мероприятия по данной операции считать приоритетом «А». Любую информацию по объектам докладывать незамедлительно и лично. Разрешаю в случае необходимости привлекать агентуру и средства уровня «Гриффитс». Время начала операции — немедленно.

— Есть.


МОСКВА, РОССИЯ

«Гриффитс — Советнику.

Высылаю материалы по возможным источникам утечки по операциям «Акция» и «Янус». Считаю вероятным появление объектов «Долли» и «Сэйлор» на территории России и стран СНГ. Прилагаю материалы об объектах; прилагаю материалы агентурной сети влияния уровня «Гриффитс» на территории России и СНГ; прошу сделать все необходимое для обнаружения и уничтожения объектов.

Гриффитс».

Мужчина отложил присланные материалы. Черт! Этот Гриффитс налажал с самого начала, и теперь операция под угрозой! Надо же — упустить из-под носа девку! И в придачу — адмирала!

Необходимо «зарядить» оперативников. Нет, это смешно сказать — ловить дочь Подгорского! Хорошо еще, в спецслужбах со времен КГБ кадры перетряслись на две трети… Но «старички»… Те живо вспомнят и Владимира Сергеевича, и отдел, им возглавлявшийся…

И — начнут думать. Что в этой стране действительно непереносимо — каждый думает, ищет мотивировки, причины, старается предугадать последствия…

Нужно действовать через .среднее звено. Ребятки молодые, землю готовы рыть, чтобы выдвинуться… Задачу нужно поставить грамотно и анонимно…

Мужчина сел за стол и погрузился в работу.


БЛИЖНЕЕ ПОДМОСКОВЬЕ, РОССИЯ

— Уровень «Центурион» вызывает уровень «Стратег».

— Стратег слушает Центуриона.

— Нами отмечена активность вокруг людей, так или иначе входивших в Организацию, особенно уровней «Гудвин» и «Катилина». Поскольку большинство людей «Катилины», как и еще трех уровней, остались для нас неопознанными, предлагаю…

Мужчина слушал внимательно.

— Кто отдал приказ об активизации?..

— Выяснить не представилось возможным.

— Хм… Хорошо, действуйте. С одним исключением… Дронов слишком засвечен в прошлой операции, чтобы использовать его вторично…

— Тем не менее на него сходится столько связей, что не заставить его сыграть втемную было бы слишком расточительно и недальновидно… Тем более другой такой фигуры у нас нет.

— Мы рискуем рассекречиванием операции…

— На этот риск, на мой взгляд, нужно пойти. Времени у нас совсем немного…

Но решать — вам.

— Подготовьте подробную разработку нескольких вариантов операции.

— Есть.

— Вопросы…

— Скорее — пожелания…

— Да?..

— У Дронова есть одно качество, важное для нашей профессии и само по себе… А в сложившихся обстоятельствах оно делает Додо совершенно незаменимым.

— Какое?

— Он удачлив.

— Хм… Никакая удача не длится вечно.

— Вот вечности у нас впереди нет. Всего несколько месяцев.

— Как знать, как знать… Завтра жду вас у себя.

— Есть.

Мужчина усаживается в кресло перед камином. Наливает рюмку водки. Выпивает.

Берет кассету.

Вставляет в видеомагнитофон. «Тот самый Мюнхгаузен»…

«Положение было отчаянным. Нужно было выбирать одно из двух: погибнуть или как-то спастись».

«Ну и что же вы выбрали?»

«Угадайте… Я решил спастись. Но как? Ни веревки, ни шеста… И тут меня осенило — голова! Голова-то всегда под рукой, господа… А рука у меня, слава Богу, сильная… А голова, слава Богу, мыслящая… Я схватил себя за волосы и рванул что есть силы… Я рвану-у-ул…

И вытащил себя из болота. Вместе с конем».

«…Вы утверждаете, что человек может поднять себя за. волосы?»

«Обязательно. Мыслящий человек просто обязан время от времени это делать».

«Чушь… Невозможно… А где доказательства?..» «Я — жив…»

Мы живы…

Глава 18

МОСКВА, РОССИЯ

Дома меня ждал сюрприз.

Худенькая русоволосая девчонка лет двенадцати.

Она лежала, свернувшись калачиком в подъезде, у батареи.

Спиртным не пахло. Попытка разбудить не увенчалась успехом.

Одета она была тоже слишком легко по такому времени: джинсы, худосочный свитерок и куртка на «рыбьем меху». Закатал рукава: руки чистые, «трасс» нет; хоть это слава Богу…

Дыхание ее было едва слышным; я поднял девочку на руки — голова безвольно свесилась назад.

Да, машину отпустить я поторопился. Она явно чего-то наглоталась или нанюхалась. «Скорая» приедет через час, не раньше, ну а тормознуть кого-то в такое время с полубезжизненным телом на руках…

Хотя…

Я вышел на край трассы, поддерживая одной рукой девочку за талию, как подвыпившую подружку; в другой веером развернул новенькие синие полтинники…

Если такой автостоп не сработает, значит, я ничего не понимаю в людях.

Автостоп сработал. Хотя и не сразу. Мимо прокатил шестисотый «мере», пара машин рангом пожиже; остановилась черная «Волга»: водила прирабатывал на хлеб насущный в свободное от чиновного хозяина время.

Приспустил стекло:

— Далеко едем?

— В центр…

— По ночному времени…

— Стольник…

Цена была хорошая, даже очень, но по ночному времени… Водила, даже мельком взглянув, заметил, что девчонка — малолетка, а посему мое присутствие рядом сложилось в его куцем воображении в единственно возможную версию… И он не хотел продешевить.

— И — полтинник за скорость, — произнес я, открывая заднюю дверцу.

— Бабки вперед.

— Не доверяешь?

— Хм…

— Куда я денусь-то с «подводной лодки»? Да еще с «довеском»?

— А мое дело шоферское…

— Держи, командир.

— С ветерком, не обижу…

Забираюсь в салон, девочку укладываю головой себе на колени.

— Ты это… Без баловства… — Водитель внимательно наблюдает за мной в зеркальце.

— Да уж какое баловство в наши годы… Водила хмыкает понимающе… А я — закуриваю… На сук упало мне его «понимание»…

Как мечталось в детстве — ни дня без приключений!

— Подружка мне салон не «оближет»?

— Все под контролем.

Если его что и удивляет в данной ситуации, так это то, что девочка в полной отключке, а я — как стекло. Хотя после штурма отечественных дорог на «железном коне» тело еще не вполне отошло от полной стеклоподобности, а душа — от взгляда на мир в стиле «челюскинец на льдине»…

Довольно резво проскакиваем Ленинский проспект.

— Куда рулить-то, уважаемый?

— Пока прямо…

Подкатывать «на рысаке» к дверям больницы я не собираюсь.

— Теперь налево, метров сто. Проезжаем.

— Стоп. Спасибо, командир. Удачи…

«Командир» хмыкает себе под нос нечто неопределенное… Ночная Москва — чего только не насмотришься!

Районная поликлиника за углом, метрах в пятидесяти. Обхожу ее по периметру, пока не натыкаюсь взглядом в неровно мерцающую надпись «Травмпункт» с облезлым красным крестом, больше напоминающим не символ милосердия, а эмблему вермахта на борту подбитого «тигра».

Травмированных, слава Богу, немного. Два мужика и пожилая дама. Мужчинки малость подбиты на голову и не вполне трезвы, у женщины — что-то с рукой: она ее бережно укачивает, словно ребенка.

В ярком люминесцентном свете лицо девочки кажется мертвенно-бледным, словно неживым. Но дыхание я чувствую.

Прохожу через приемную и толкаю дверь в кабинет.

— Эй, мужик, очередь здеся, — пытается остановить меня мужчинка с оплывающей левой стороной лица. Но попытка эта остается вялой и незавершенной: по моему взгляду он понял — если вякнет что-то еще, то его травма усугубится…

— Да что вы, не видите, дочку машина сбила… Папаша сам не свой…

Ну что ж… Я всегда считал женщин догадливее ночных извозчиков…

Врач лет под пятьдесят, с лицом землистого цвета и набрякшими непроходящими мешками под глазами… И похож скорее на Харона, готового переправить любого желающего по ту сторону Леты, чем на целителя.

Доктор сидит за столом и хлебает быстрорастворимый суп из пластмассового стаканчика. Поднимает взгляд:

— Выйдите, я вас не приглашал.

— В смысле…

— Вы что, не видите, я обедаю!

— Ночью?

— Покиньте немедленно кабинет, больной!

Сначала я растерялся… Потом пытался пошутить… Но когда увидел его глаза… Он смотрел так, словно у меня на руках не ребенок и не человек даже, а свернутый коврик из прихожей…

Больной… Если кто из нас и больной… Будем лечить…

— Слушай сюда, парацельс гребаный… Или ты делом займешься, или сожрешь сейчас весь свой инструментарий вместе со шкафом! Девчонка едва дышит!

Целитель стал бурого цвета. И аппетит у него пропал. Совсем. На что я и рассчитывал. Сейчас мыслительный процесс явно ускорился, и айболит натужно соображает, кто я такой… Для «быка» — хлипковат, да и не выговаривают «быки» слово «парацельс»… Для простого гражданина — слишком нагл и накатист…

Остается — СОБР, ОМОН или что-то в этом роде…

Тем временем укладываю девочку на кушетку и сую ему под нос ксиву с орлом на обложке:

— Служба безопасности! Осматривай! Живо! Какой-нибудь демократствующий терапевт стал бы изучать документик детально, чтобы было на кого жаловаться. А этот — старого закала: молча встал и направился к кушетке.

Хотя… Наверное, я несправедлив к терапевтам… Или — к демократам.

— Что с ней?

— «Колеса».

— Машина сбила?

— Таблетки.

— A-a-a… — Пасынок Гиппократа вздохнул с явным облегчением. — А тогда ее не к нам надо было везти… В психушку надо…

Кого здесь нужно в психушку — я знаю точно.

— Капельница… j — Что?

— Капельница в твоем заведении есть?

— Это с другого торца нужно было заезжать… Там у нас платное… Для таких вот…

— Что с дочкой, отец? — Из соседней комнаты вышла пожилая, строгая и худая женщина в белом халате.

— Отравление.

— Так. На каталку. Помогай!

Женщина споро и быстро уложила девочку, закатала рукав… Открыла дверцу шкафчика, нашла нужную ампулку, набрала шприц, уколола.

Я двинулся к двери.

— Погоди. Сейчас желудок промывать будем. Поможешь… Алексей Семеныч, ты бы не сидел сиднем, принимай больных-то, невтерпеж им, раз к нам попали! — прикрикнула медсестра на врача.

Тот встал, приоткрыл дверь, произнес понуро-обреченно:

— Следующий…

— Поехали, папаша…

Мы провезли каталку по длинному, едва освещенному коридору, заехали в пустую палату с двумя кроватями. Я подхватил девчонку на руки.

— Да куда ты ее кладешь в одеже-то? Раздевай. Я снял с нее верхнюю одежду — из белья на ней оказались только узенькие трусики, уложил в постель, укрыл.

Медсестра выкатила штатив с капельницей, ловко ввела иглу в вену. Вышла, вернулась с огромным пятилитровым чайником и большим тазом…

Медсестра возилась с девочкой часа два. Я помогал.

— Ну вот и ладушки…

Девочка крепко уснула, щеки и губы ее порозовели.

— Забирать?

— Да куда уж ночью… Пусть уж до утра… Тогда заберешь… А то вообще-то не положено…

— Спасибо вам…

— Чего уж… Да и сам ты какой-то не в себе… На-а — Медсестра налила мензурку спирта. — Или разбавлять будешь?

— Не буду.

— Тогда вот запить. — Она подала стакан. Я выпил. Ощущение было такое, словно меня сразу, вдруг, погрузили во влажно-жаркое экваториальное лето.

— Совсем ты замотанный, соколик. Сядь вот на стул, посиди. А то — поспи.

И я уснул…

…Мне снился храм. Он был сложен из розово-белых камней и уходил куда-то в светло-сиреневую прозрачность неба, где далеко, в невыразимой вышине, сияли кресты золотом усталого августовского солнца…

Светло-голубые потоки струились туда же, ввысь, и возносили чистых и светлых людей в прозрачно-невесомых серебристых одеяниях… И я летел вместе с ними и был полон легкого, безмятежного счастья… Но чем выше я поднимался, тем тревожнее становилось ощущение оставленного, несделанного или — непоправимого.

И я сумел перевернуться в потоке и сначала медленно, потом все быстрее устремился к земле, и навстречу мне поднимался пар возделанной пашни…

— Проспишь девку-то, отец!

— Да… Я спал?

— Только что не храпел…

— Ну как?

— Отоспится, а там — оклемается… Хотя, если хочешь, направление выпишем.

— Какое направление?

— В больницу. Ты это… Она у тебя случайно траванулась или принимает таблетки те?

— Случайно. Регистрировать будете?

— Это раньше строго было, а щас… Да и нам оно ни к чему… Не с женой живешь-то? Сам?

— Сам.

— И девочка, значит, сама… Пожимаю плечами.

— Вот то-то и оно-… Родители — сами по себе, детки — сами по себе. И никому ни до кого дела-то и нет. Горько что — сошлись, родили, потому и родители. А надо — чтобы были отец и мать. Жена, если мужа похоронит, вдовой называется, а если сына или дочь — не дай никому, Господь! — так все равно мать остается. И отец так же. Вот и думай, кто ты есть… А на Алексея Семеновича не обижайся… Сын у него пьет шибко… Да и сам он… Видать, жизнь такая настала…

Протягиваю женщине оставшиеся деньги.

— Да ты чего… Я не затем сказала-то…

— Вы меня не ограбите.

— Хорошо зарабатываешь?

— Нормально.

— Ну смотри сам. Возьму… Жить как-то надо… Зарплату за прошлый сентябрь только выдали, да и то не всю… Как дочку звать?

— Что?

— Какой-то ты сам не свой… Забирай девочку, и жидкого пусть пьет побольше… И не этих кока-кол, воды простой, ключевой лучше понял, отец?

— Да. Спасибо вам.

— Ну, тогда — с Богом.

Я ехал в такси домой. Девочка спала, положив голову мне на колени.

Единственное, что я знал точно, — так это то, что ни в какой приемник-распределитель этого ребенка я сдавать не собираюсь. Что остается? Дать объявление в газете? «Найдена девчонка русой масти, еще щенок. Верну хозяину за вознаграждение. Контактный телефон. Спросить Дрона».

Бред?

Конечно бред.

Ладно, будет хлеб, будет и песня, как писал в нетленке об освоении суверенной ныне казахстанской целины дорогой Леонид Ильич.

Разберемся.

Дома меня ждал еще один сюрприз.

Ни дня без «кренделей»!

За время отсутствия мою любимую многокомнатную выставили. Я единственный на площадке не обзавелся хорошей бронированной дверью, да и та, что была, замыкалась на безалаберный замок-защелку. Ибо руководствовался простым правилом: для профи любой замок — пустышка, а красть у меня все одно нечего.

Легкомыслие наказуемо. Для лохов отечественных и сухарь — бублик, а неприсмотренная квартирка в таком домишке, как Этот, вообще должна была видеться караваем!

Представляю их разочарование!

Ни мебелью, ни хрусталем, ни золотишком я так и не обзавелся. Всю обстановку квартиры продолжали составлять: кресло-качалка довоенной постройки, письменный стол, бывший в употреблении холодильник, в котором, насколько мне помнится, оставался замороженный куриный окорочок, полбутылки водки да пара яиц.

Телевизор «Радуга», служащий мне верой и правдой уже лет пятнадцать, вынести можно лишь при помощи бригады грузчиков, о видике я лишь подумывал, а компьютер-ноутбук захватил с собой в заплечной сумке… Ах да, еще принтер… Ну да это — дедушка японского принтерования, занимает он добрую половину письменного стола и печатает что-то, только если к нему очень ласково обратиться, да и то — по настроению… Ну да-и лежак у стены, укрытый пледом.

Ни долларов под ковром, ни самого ковра, ни героина в вытяжной трубе…

Свое глубокое разочарование квартирой, хозяином и его благосостоянием лохи выразили крупной надписью на стене в виде слова из пяти букв, переводимого с русского общеупотребительного на русский литературный как «человек странный, в чем-то даже чудаковатый». Отчасти они правы. Но лишь отчасти. А вот с отглагольным прилагательным, начертанным чуть ниже и чуть мельче и расширяющим значение основного слова, я совершенно не согласился. И приди они еще раз, я бы доказал им их не правоту в ходе дискуссии. Ясное дело — на словах.

Я стащил с девочки джинсы, свитерок, закутал в свою ковбойку и уложил на топчан. Сам устроился в кресле-качалке, в соседней комнате. Нужно было разыскать ее родителей, и вообще… Мысль эта мелькнула и тихо угасла. Успеется. Утро вечера мудренее. Тем более, что до утра осталось… Хотя зимой ночи длинные…

Уткнувшись в плед, я снова уснул.

Мне снилось, что я замерзал…

Глава 19

— Не спи, замерзнешь.

Разлепляю веки и вижу перед собой лицо девочки — Ты кто? — Ее огромные серые глаза смотрят на меня серьезно и требовательно.

— Конь в пальто.

— А-а-а… — Похоже, ответ ей понравился. — А где мы?

— В Швейцарии. Из окна — вид на Женевское озеро.

— Понятно. — Девочка оглядела комнату, взгляд ее задержался на надписи на стене. — Шировой?

— Нет. Просто сонный.

— На «колесах»?

— С устатку.

— Живешь здесь?

— Угу.

— А хата чья?

— Народная.

— Сторожем, что ли?

— И дворником.

— Ясно. Как тебя зовут, дворник-затворник?

— Дрон.

— Что-то я о тебе не слышала.

— Еще услышишь…

— Блин, как мне хреново!.. Закурить есть?

— Ага. — Бросаю ей пачку «Кэмела», девочка ловко поймала, извлекла сигарету, подхватила брошенную следом зажигалку, прикурила. То, что я ошибся насчет ее возраста, — очевидно. Но думаю, ненамного. А вот с жизненным опытом у нее, видно, вполне все в порядке…

— Кайфно. У тебя тут кофе водится?

— Должен бы. Посмотри на кухне.

— Тебе принести?

— Да.

Девочка появилась через несколько минут с подносом на котором дымились две большие чашки кофе.

— А с едой у тебя не очень. И сахару тоже — пять кусков. Чего, на мели сидишь?

— Когда как.

— Значит, как все.

— Как тебя зовут? — спрашиваю девочку.

— Ты что, тоже ни фига не помнишь?

— Смотря что…

— Я — Аля. Разве нас не Тор познакомил? Еще осенью? Встряхиваю головой. Или я не проснулся еще, или действительно примерз. И все происходящее — бредовая галлюцинация. Насколько мне помнится, Top — это бог-громовержец в скандинавской мифологии. А вот кто такая Аля там же — не помню.

— Кто такая Аля?

Девочка смотрит на меня встревоженно:

— Аля — это я. Ты что, на полной измене? У тебя есть чего-то на раскумар?

— Кому?

— Тебе. Тебя же трясет всего. Тремор.

Выпиваю кофе глотками — горячий. Меня точно трясет. Пробег по зимнему бездорожью и собственному разгильдяйству не прошел без последствий. Судя по всему, у меня температура. И немаленькая. Какая — узнать не удастся, ибо градусника не держу. И раскаленность собственного тела никогда не измеряю из принципа: начал болеть — значит, больной. А так леченая простуда проходит за семь дней, а нелеченая — аж за неделю.

Одно мне ясно: пора прекращать этот диалог параноика с шизофреником.

— И все-таки мне очень хреново… — произносит Аля. Потом смотрит на меня — все так же внимательно, но уже по-новому… Действие сонников ослабевает, значит, память заработала. — Нет, Тор нас не знакомил. Кто ты такой? И откуда ты взялся? И вообще — как я сюда попала и где моя одежда?

— Твоя одежда в ванной…

Не дослушав, девочка вылетела из комнаты. Все ее вещи я попросту забросил в таз, засыпал порошком не стирались они с полгода, а образ жизни она вела, надо полагать, далекий от домоседства… Все, что было в карманах, а именно: губную помаду, два презерватива, расческу и пустой пласт берлидорма, — выложил на подзеркальник.

Возвратилась она через полминуты, похожая на дикую кошку: верхняя губа чуть приподнята, глаза прищурены, в правой руке зажаты ножницы.

— Я тебя сейчас убью, гад. Прикончу, понял?

— Еще бы… Насмерть?

— Ты… Ты меня колол! Сука! — Девочка закатала рукав и показала «трассу», оставленную иглой.

— Капельница…

— Какая капельница? Ты меня ширнул, потом раздел И трахнул! Ты меня трахнул?

— Нет. А зачем?

— Что — зачем?.. А одежду намочил нарочно, чтобы я слинять не смогла? Так?

Как мне это надоело! И еще — я разозлился. Чуть раскачиваюсь назад и рывком встаю с кресла.

Потягиваюсь.

— С добрым утром…

— …тетя Хая. Кто ты такой?

— Дронов Олег Владимирович. Ученый-аналитик. Насчет аналитика, да еще и ученого, я, разумеется, приврал, но уж очень хотелось произвести на ребенка впечатление.

— Тремора у меня нет, а есть начинающаяся простуда. Это первое. Тебя я нашел в собственном подъезде, у батареи, в полной отключке. Отвез в больницу.

Там тебе сделали промывание желудка, прочистили кровь капельницей, отсюда «трасса» на руке. Это второе. Никакого Тора я не знаю. Это третье. И последнее — одежду твою бросил стирать, потому что эти грязные тряпки трудно назвать одеждой для нормального человека. Если тебе невтерпеж, можешь их высушить на батарее или утюгом и выметаться к чертовой матери. У меня все. Да, и ножницы положи, пожалуйста, на место.

Девочка застыла на секунду, губы ее затряслись, из глаз покатились слезы…

— Почему… Почему…

Я подошел, погладил по голове, девочка уткнулась мне в грудь, .подняла заплаканное лицо:

— Почему ты меня подобрал? Ведь никто же не подобрал… Всем на всех наплевать…

— Ты плохо думаешь о людях.

— А что в них хорошего… Насмотрелась я на людей…

— Значит, это были вовсе не люди…

— А кто?

— Так… Труха.

— Но ведь никто же не подобрал… Вчера…

— В полвторого ночи жители редко по подъездам слоняются.

— А ты чего?

— Из командировки возвращался…

— Ну и прошел бы мимо…

— Мне не нравится, когда дети умирают в подъездах.

— Я не ребенок. Давно.

— Так сколько тебе лет?

— Какая разница…

— А все-таки….

— Пятнадцать… Будет… В куклы я давно не играю.

— А жаль.

— Что?

— Аля… Кстати, что за имя такое? Восточное, что ли? — Да нет.

Нормальное, русское. Александра. Сокращенно — Аля. Саша мне как-то не нравится.

Ну а мне — как раз наоборот. Просто имена мы ассоциируем с людьми, которых знали когда-то, может быть, даже очень давно, в детстве. И если это были хорошие люди…

— А… Вас мне как называть?

— Как хочешь. Вернее — как удобнее.

— На «ты» можно? Просто во всех тусовках на «вы» называют или важных «чайников», или дутых лохов. А ты вроде хороший. Хотя и не тусовщик.

Признаться, я тоже за обращение на «ты» — но между своими. Обращение на «ты» в кругах киношных, писательских, богемных, творческих вообще — норма; «вы» говорят либо заведомым мэтрам, либо людям, не принадлежащим к «своему» кругу, либо ставшим крутыми начальниками, но и те обижаются, если в неофициальной обстановке им выкают. Ибо это — признак неуважения или неприятия.

Но я не принадлежу ни к богеме, ни к тусовке. И для меня общение с кем-либо на «ты» — признак вовсе не панибратства, но доверия. А доверие, как известно, обязывает. Если же я ошибаюсь и «клиент» решает, что, раз позволительно «ты», значит, уже и братан, и за водчоночкой слетаю, приходится растолковывать, и непонятливый впредь называет меня исключительно на «Вы», причем с заглавной буквы.

— На «ты» можно. Даже нужно. Очень хочется расспросить Алю, хотя бы о ее родителях, но чувствую — сейчас не время.

— Ты есть хочешь? — спрашиваю девочку.

— Вообще-то не очень.

— А я — хочу. Так что делимся: я иду за едой, ты приводишь хибару в сияющее состояние. Идет?

— Попробую… А если хозяева вернутся?

— Хозяин здесь я.

— Что-то не похоже… Хата роскошная.

— А что здесь плохого?

— Ничего. Только… ты совсем не выглядишь богатым.

— Я тщательно маскируюсь. К тому же квартирка досталась мне вроде как в подарок.

— Это кто же такой щедрый?

— Гудвин. Великий и Ужасный.

— А-а… Я читала в детстве. Что-то про волшебную страну.

— У нас вся страна — волшебная. Сейчас — время чудес. Скоро оно закончится.

— Если и так — об этом никто не пожалеет.

— Это точно. Поле чудес бывает только в стране дураков. А кому охота считать себя дураком… Ну что, договорились?

— О чем?

— Ты прибираешься, я бегу за хлебом насущным.

— Давай.

— Только не сбегай.

— Голая? Одежду ты намочил.

— Вот и постирай ее заодно. — Набрасываю куртец, открываю дверь…

— Олег… А ты меня в приемник сдашь, да?

— Девочка, я бы сделал это еще вчера. Смекай. На улице первым делом разыскал исправный таксофон. Набрал прямой Круза.

— Слушаю! — после первого же гудка.

— Привет банковским воротилам!

— Воротилы на Уоллстрит. А у нас все трудящиеся. Привет, Дрон. Как покаталось?

— С прохладцей. Ларин доложился?

— Ага. В основном на русском общеупотребительном. Но смысл донес. Вы изрядно промерзли.

— Круз, он или слабо выразился, или ты плохо понял. До столицы доехали просто два остывающих трупа! К тому же я заболел.

— С каких это пор ты начал болеть?

— Сразу после смерти. Духовной, разумеется. И-у меня проблемы. Хочу денег.

— Олег… Аванс ты уже получил…

— И потратил…

— Сам выбрал гонорарную систему оплаты…

— Был не прав. Погорячился. Потряси своих офисных крыс, пусть раскошелятся.

— В офисе у нас сотрудники, а крысы — в подвале.

— Изведи, и немедля. Иначе они у вас там все баксы сожрут. И банк лопнет.

Все сотрудники останутся без работы. Так-то. Ты записываешь?

— Запоминаю.

— Это — рационализаторское предложение. За него положена премия.

Есть в море закон, он стар, как земля, Открыт неизвестно где — Если крысы бегут с корабля — Быть кораблю в беде, — пропел Круз с чувством. — Вспоминаешь классику, Вла-димирыч?

— «Из тех бы крыс хотя бы одну, и люди могли б спастись…» Макаревич велик. К тому же готовит хорошо. Рацпредложение снимаю. Погорячился. И это не удивительно — у меня температура. Но в деньгах нуждаюсь все равно. У меня проблемы. Две. Хотя можно считать их и сюрпризами.

— Излагай.

— Хату мне выставили.

— Так. Что-то ценное было? — «Ценное» в понятиях Димы Крузенштерна — это информация, касающаяся банка «Континенталь».

— Нет. Компьютер с собой возил.

— Тогда это не проблема, а недоразумение. Кто, по-твоему?

— Лохи.

— Ладно. Уже записал: металлическая дверь, путевые замки, что еще?

— Мебель, ковры, приличный принтер, телик, видик — ну и остальное по мелочи, на ваше усмотрение… Да, книжки мои перевезите со старой квартиры:

Толик не сетует, но ему они в лом — прибавку семейства ожидает.

— Дрон, а ты, оказывается, склонен к обуржуазиванию…

— В соответствии с веяниями времени и генеральной линией…

— Чего?

— Гайдая. «Жить — хорошо. А хорошо жить — еще лучше!» Вспомнил?

— Нетленка. Но как там же мудро заметил товарищ Аджабраил — «ты не путай свою личную шерсть с государственной». В «Континентале» я поставлен как раз для того, чтобы блюсти интересы банка. Так что все вышеупомянутое изобилие — в счет гонорара.

— Буржуй. И банк твой — буржуинский.

— На том стоим. В чем вторая проблема?

— Я нашел девочку.

— Дрон, с каких это пор «нашел девочку» стало для тебя проблемой? Вот если бы ты «нашел мальчика»… Она что, «залетела»?

— Извини, Дим, я неточно выразился. Я буквально нашел девочку, почти ребенка, спала в подъезде.

— Ну и…

— «Колес» наглоталась, отвез в больницу, прочистили…

— И сейчас она у тебя дома…

— Да.

— Ты узнал, кто она такая, откуда?

— Только имя.

— Дрон… Знаешь, кто ты такой?..

— Догадываюсь. Кстати, лохи, что квартиру выставили, начертали это слово мелом на стене. Крупно.

— Олежек, твои действия достойны очерка в «Пионерской правде» двадцатилетней давности. Под заголовком: «Он не мог поступить иначе!» Но головой ты не думаешь!

— Дима…

— Нет, погоди… Во что мы сейчас играем, как и все нормальные банки?

— В политику.

— Более жестокой игры нет. Она — без правил. Вернее, правила здесь каждый устанавливает себе сам.

— Круз…

— Ты подумал о том, что эту девчонку тебе могли просто подставить?! Блин!..

«Он не мог поступить иначе!» Ты и не поступил иначе! Кстати, она не беременна?

— Это ты сам у нее спроси…

— Чем она сейчас занята?

— Полагаю, прибирается в квартире.

— Что?! Ты не из дому звонишь?

— Из автомата.

— Блин!..

— Не горячись. Автомат напротив подъезда. Она никуда не выходила.

— А ее труп в твоей квартире тебя не смущает?

— Понял.

Вешаю трубку. Бегу к подъезду. Поднимаюсь на лифте. Ползет, поскрипывая тросом. Идиот. Нужно было по лестнице: если сейчас кто-то вырубит свет, я здесь в ловушке. Наконец створки разошлись. Дверь в квартиру не заперта. Влетаю.

Девочка спокойно говорит по телефону. Я даже знаю с кем. Беру трубку:

— Слушай, банкир, или у нас обоих температура, или мы сдвинулись по фазе.

Оба.

— Береженого Бог бережет. Сиди дома, развлекай девушку.

— Умной беседой?

— Не наговаривай на себя. Выясни хотя бы ее фамилию и откуда она. У тебя действительно температура?

— Не знаю, не мерил. Но башка мутная.

— Это я уже понял. Прими аспирин.

— Наркоты в доме не держу.

— Ладно. Я буду через час. С заказанным.

— Пожевать что-нибудь захвати.

— «Орбит» без сахара подойдет? Двойная свежесть!

— Хоть тройная! Но без хлеба — не буду! — Вешаю трубку. Поворачиваюсь к девочке.

Длинные льняные волосы, влажные после душа. Огромные ясные глаза, чуть пухлые, еще детские губы…

— По-моему, ты на меня заглядываешься, — улыбается девушка. — Значит, я-не ребенок. Я тут в душ залезла, полотенце из шкафа взяла. Ничего?

— А где обещанное сияние в квартире?

— А где обещанный хлеб насущный? С колбасой?

— Заказаны. Ведь время чудес еще не закончилось. Особенно для отдельно взятой квартирки, вроде этой.

— Так ты правда богатый?

Вспоминаю фразу Димы Круза:

— У нас нет богатых и бедных. У нас все — трудящиеся.

Глава 20

МОСКВА, РОССИЯ

— Так когда же наступит изобилие? — спрашивает Аля.

— Как только, так сразу.

— А пока — кофеек без сахара?

— Пока так. Трудности на то и существуют, чтобы их преодолевать.

— Это — если очень хочется.

— Как говаривал академик Павлов…

— Это тот, что собак резал?

— Тот… «Препятствие — есть главное условие достижения цели».

— Странный он, этот Павлов… А если сил нет?

— Была бы цель — силы найдутся. Есть такое слово, милая барышня: хочу!

— Да мало ли чего я хочу…

— Значит — мало хочешь. Ибо, главное здесь — хотеть достигнуть…

— Или — не хотеть… Что, не так? Что, нельзя людям просто жить, заниматься тем; что им нравится?..

— Но — «суровая действительность диктует свои суровые законы», — вещаю низким баритоном диалектического материалиста.

— Вот именно. Я вот знаю ребят — ничего плохого не делают, просто живут так, как им нравится, и у всех — как бельмо в глазу. Не так одеты, не так ходят, не так разговаривают…

— А чем они занимаются, эти ребята?

— Да ничем. Живут.

— Ничего плохого — и ничего хорошего… Кушают-какают, какают-кушают…

— Ну что ты сразу… Один — поэт, он стихи пишет… Другой — философ.

Третий — диггер…

— Кто?

— Диггер.

Насколько мне помнится, диггеры были в Англии времен Кромвеля. Они захватывали землю, руководствуясь тем, что они называли «естественным правом», и перекапывали ее, надеясь таким образом сделать своей… Наивняк… Естественно, их порубали. В капусту. Ибо чтобы иметь собственность, нужно иметь власть. Свою власть.

Кто есть «диггеры» в теперешнем молодежном сленге, я запамятовал. Хотя…

— По подвалам, что ли, лазит?

— Да нет… — глаза девочки заблестели, — по подземельям! Под Москвой ведь — целый город!

— Клады ищет?

— Ему просто интересно. Тор и меня два раза брал.

— Так это он и есть Тор?

— Ага.

— А чего его так прозвали?

— Не знаю… Прозвали, и все. Он такой здоровый, волос — копна, с огромной бородой. Только…

— Что — только?

— Ширяется он. До полных вольтов…

— А ты?

— Нет. Насмотрелась я…

— На ломки?..

— Дрон, это жуть какая-то…

— Верю. А «колеса» — кушаешь…

— Это… Так получилось…

Чувствую — девочке тяжело. Меняю тему:

— Ну и что хорошего в подземельях этих?

— Вообще-то… Вообще-то там грязь и крысы. Здоровые такие. Но кое-что там найти можно…

— Да?

— Кладки старинные, кладбища… Можно даже пробраться в правительственное метро и подземный город.

— Город?

— Ну… Его построили давно, на случай войны с американцами… Для всяких там чинуш крутых и их семей… Там, Тор говорил, запасов столько, что можно сто лет жить. Пока радиация на земле после ядерной войны не исчезнет. Для этого все есть: и продукты, и вода, и автономное энергопитание… Вообще у Тора мечта: добраться туда и остаться жить. Навсегда. Всем, кому здесь плохо…

Мечта о «городе Солнца»… Любая сказка хороша, пока она сказка… А как только ее начинают «в жизнь претворять» — получается «прокрустово ложе»… Тех, кто коротковат, — вытянуть до «идеала», тех, кто длинноват, — укоротить на ноги, чтобы «опасно ходить» перестали… А лучше — на голову. Чтоб много о себе не думали. Только у этого «громовержца» будет город Тьмы… Как у Герберта Уэллса в «Войне миров», люди постепенно превратятся в животных… Ну а если брать конкретно московские катакомбы — в подобие крыс: с кем поведешься, от того и наберешься… Хм… Зато москвичам будет спокойнее: как только диггеры косяками полезут из подземелий и потянутся на природу — пора «рвать когти», корабль тонет! Только вот какой корабль? Российской государственности? Или просто всегородская канализация засорилась и дерьмо плывет прямо в квартиры мирных обывателей?.. Нет, у меня точно температура!

— Тор рассказывал, что он уже забирался туда…

— В подземный город?

— Да. Ты знаешь, он называет его «Изумрудный город»… Как в сказке…

— Как?!

— Изумрудный город… Знаешь почему?

— Ну?

— Там всегда — дежурное освещение. Едва-едва… Зеленого цвета… И все кажется изумрудным. Вот он и обозвал. А может, и под кайфом был, и ему все просто таким привиделось…

— Может, и так… А зачем он туда забрался?

— Не знаю… Скорее всего наркоту искал. Должны же быть там медсклады…

— Там что же, никакой охраны или сигнализации?

— Почему? Наверное, какая-то есть… Но, во-первых, Тор ходы знает, а во-вторых — он инженер-электронщик. Когда-то в какой-то закрытой шараге работал… Ему и лет, наверное, как тебе…

— В «почтовом ящике»?

— Ну… Так что эта электроника ему — как амбарный замок для крысы. Я тоже его как-то спросила, чего он туда лазит, опасно ведь… А он сказал: «Изумрудный город — мнимый, его как бы не существует. И опасности там только для дневных людей. А я — человек ночи…»

Вообще-то я не сильно поняла, чего такое он имел в виду… Но он всегда так выражается. Непонятно. Даже когда он не под кайфом.

— Ты жила с ним?

— Да. Он хороший человек. Когда не ширяется — с ним просто интересно. А когда… Мне его жалко.

— Жалость — сестра любви.

— Да нет… Просто… Нужно где-то жить… И о ком-то заботиться… И чтобы кто-то заботился о тебе…

— Где вы жили?

— У него комната в коммуналке была, здоровенная… К тому же какой-то «Жулье-инвест» расселил всех его соседей по квартирам, он тоже ждал свою, ну вроде как в обмен… Только этот «инвест» не больно-то торопился… Наверное, узнали, что ширяется, а на хрена ему тогда вообще какую-то квартиру взамен этой комнатухи давать?..

— Проще подождать, пока загнется…

— Да нет. Дождаться, пока кумар прижмет, и ампулку положить напротив… К тому же он не говорил никому, а я знала — у него куда-то и все бумаги на эту комнату пропали, и вообще все документы… Ни паспорта, ничего…

— Может, милые поэты-философы подмогли?

— Не… Эти Саша с Витей — ребята тихие, вроде как пришибленные. Да и голубые они… Причем идейные. Витя, это который философ, даже теорию такую развил: женщины — существа гнусные и эгоистичные по определению, они жестоки и самовлюбленны, и мстят всем, кто их не любит… Чего-то там цитировал, доказывал, что где-то сказано «возлюби брата своего», а не «сестру», потом говорил, что женщины от природы неполноценны, потому что лишены фаллоса, и поэтому поклоняются ему и мстят мужчинам за собственное несовершенство — коварно и тайно. И что вообще-то каждая женщина мечтает быть мужчиной, но боги ее наказали за прегрешения в прошлых жизнях…

— Бред… Шизйки эти два гермафродита, причем конченые.

— Да они безобидные…

— Думаешь? В тихом омуте…

— Да нет. Им правда вроде не нужно ничего…

— И на что живут два этих незлобивых непротивленца?

— У них вроде родители богатые. Или — состоятельные. Хрен их знает.

— А у Тора как оказались? Он-то — не голубой?

— Не, Тор нормальный. Просто заходили потусоваться. Да у Тора много кого тусовалось, особенно когда у него деньги заводились… Тем более квартира после выселения соседей громадная и пустая.

— Так деньги у него все-таки бывали?..

— Ага. И порой большие.

— Откуда?

— Не знаю… Не зря же он по катакомбам лазил., .

— Думаешь, клады находил?

— Знаешь… Он порой был совсем нормальный, как все люди. Одевался стильно, бороду аккуратно постригал… Куда-то уходил — иногда по несколько дней его дома не было, — но не под землю… Потом появлялся довольный, немного хмельной:

«Лиса, готовь скафандр… У нас есть заказец… На сто миллионов…»

Скафандром он называл свой «подземный» комбинезон, ну и все, что к нему прилагается, — кирочка, фонарь, запас еды, баллон с кислородом, как у аквалангиста… Он ведь под землю уходил на несколько дней, иногда — больше чем на неделю…

— Один?

— Да. Всегда один. Вообще-то диггеры группами ходят, у них даже что-то вроде своего клуба есть… Но Тор считал их всегда туфтовщиками…

— Кем?

— Ну, вроде любителями. Сам Top — диггер высшей квалификации, он подземку как свои пять пальцев знает, таких по Москве всего двое-трое, не больше. Они считаются сталкерами.

— Но тебя же он брал…

— Тут, Олег, как в анекдоте: «Не путай экскурсию с эмиграцией». Тор меня просто, как он выразился, «по проспекту прогулял», то есть провел там, где любой диггер ходит и даже экскурсии водит для любителей острых ощущений… Надо же им на жизнь зарабатывать…

— Он тебя Лисой называл?

— Да.

— Почему?

— А у меня фамилия — Лисовская. Меня и в школе Лисой дразнили. Но это когда маленькая была.

— Сейчас — большая?

— А разве нет?..

— Как ты к Тору попала?

— Так это еще два года назад…

— Ну и?..

— Из дома я сбежала.

— Это сколько ж тебе тогда было?

— Двенадцать.

— И что, родители не разыскивали?

— А я с матерью жила. В Брянске.

— А отец?

— Отца у меня вообще не было.

— Без отцов дети не рождаются.

— Это без… сам знаешь без чего — не рождаются. А без отцов — еще как!

— Ну а мать?

— А что мать… Я чуть не с рождения у бабушки жила, а мать — сама по себе…

— Ну и жила бы дальше.

— Когда мне одиннадцать было — бабушка умерла.

— И ты перешла к маме?

— Она-то мама, да только не моя…

— В смысле?

— В смысле — перебесилась, замуж вышла, ребенок у них с мужем. У мужа того — свой ребенок, Настька, тоже девочка… Квартирка — две комнаты, как у всех…

А тут еще у Васи этого работы не стало… Пил и бил меня… И от матери — ни слова доброго… И в школу ходить перестала: по дому, дескать, работать нужно…

Ну я и работала…

Знаешь, Олег, я за всю жизнь столько не плакала, сколько за тот год… А летом — Вася напился где-то, Настька гуляла, — пришел, я как раз с маленьким игралась, затащил в другую комнату, вынул ремень… Я, когда он пьяный и злой приходил, а никого не было, на улицу сбегала и пряталась до темноты… А тут — не успела, ведь ни с того ни с сего…

Обычно, когда дрался — он или затрещину влепит, или ремнем по чем ни поподя, а тут — глаза как у кота взбесившегося… И цедит сквозь зубы: «Сука, нахлебница…» Потом… Потом сорвал с меня всю одежду, завалил на постель, притиснул… Какая-то дикая боль внизу живота, запах перегара… А за стеной — Алешка маленький кричит…

Потом этот уснул…

Дальше я как во сне действовала. Помню только, что Алешку кашей кормила, потом перепеленала — мокрый был по самые уши… Оделась как-то и ушла… Куда — не знаю… В троллейбус села… Ездила долго, может, час или два — все по кругу… По кругу…

Потом вышла. Оказалось — вокзал. Вечер уже. Стою на высоком перроне, поезд мчится, диктор по громкоговорителю чего-то непонятное бубнит… А поезд, он как живой, и глаз у него светится, и нужно просто подождать… И — шагнуть.

Тут он заревел. Раз, другой… Стало просто жутко… Я застыла на месте…

Поезд несся мимо, ветер холодный, и в глаза — труха какая-то летит…

Стихло все тоже разом.

Я перебежала пути, потом — еще одни, еще… Нашла какую-то будку заброшенную, за ней — кусты бузины… Там спряталась, свернулась на каком-то куске фанеры — и уснула…

Проснулась — все как в тумане… Наверное, температура была.

Гляжу — электричка, тетки какие-то с сумками на колесиках…

Зашла в электричку, села у окна…

Так и ехала…

Потом в другую села.

Потом — в третью…

Какая-то женщина мне булку дала с колбасой… А на станции я воду пила, из фонтанчика.

В этой, третьей, я снова заснула.

Проснулась, когда электричка остановилась и все выходить стали.

Вышла на перрон.

Оказалось — это Москва.

Было уже поздно, темнело. Я пошла просто вперед. Реку увидела, мост. На мосту стояла долго и смотрела на воду — она была далекая и маслянисто-черная.

Какая-то машина притормозила: «Эй, подружка, проедемся?»

Я замотала головой и побежала.

Машина догнала. «Да не обидим, по таксе…» — сказал голос.

«Валет, брось, не видишь — чокнутая какая-то… Поехали на „уголок“… — сказал другой голос.

«На „уголке“ — цены, блин…» — «Зато телки первоклассные… Нечего мусор по обочинам собирать… Сегодня хорошо наварили, кончай жлобствовать… Гуляем?»

«Гуляем!» Дверца захлопнулась, и машина уехала.

Я ушла с моста. Там было страшно. Потом брела через темные дворы…

«Эй, девка, иди-ка сюда». Какие-то мужики, перегаром от них воняло… Я побежала… Они гнались за мной… А мне почему-то казалось, что это Вася и какие-то его дружки…

Тут появился Тор. Как из-под земли. Громадный, рыжебородый.

Это был какой-то тупик, с ящиками из-под тары. Те, что гнались за мной, обступили полукольцом, щелкнуло лезвие.

«Вали отсюда, это наша девка», — сказал один.

Тор шутейно так, без замаха, бросил вперед кулак… Хруст, мужик навзничь опрокинулся, даже не ойкнул…

Оставшиеся двое оцепенели.

«Убирайте „перья“, уносите свою падаль… Мне — что одного завалить, что троих…» В руке у Тора оказалась кирка, он поигрывал ею как бы шутейно — она была закреплена ремешком на запястье… Мужики тихо взяли упавшего за руки и поволокли прочь… Знаешь, их даже не кирка та испугала — Тор сказал все настолько спокойно и безразлично… И еще — он даже в лице не менялся. И глаза, вернее зрачки, — черные и застывшие…

«Ты кто?» — спросил он.

«Я — Аля».

«Ты чья?»

«Ничья».

«Где живешь?»

«Нигде».

«Меня зовут Тор. Будешь жить у меня. Надоест — уйдешь».

Потом развернулся и пошел. Даже не поглядел, иду я за ним или нет. А куда мне еще было идти?..

И я стала жить у него. Тогда еще соседи были — первые только уехали, и одна комната осталась свободной. Там я и поселилась.

Тор никогда ни о чем меня не спрашивал — кто я, откуда.

И еще — он был ласков со мной. Но не приставал. И в душу не лез.

— А дома — тебя не разыскивали?

— Нет. Я скучала — но только по маленькому. Он хороший. Потом, через месяц, позвонила домой. Трубку мать взяла. И сразу ругаться… Ну, я наврала ей, что уехала в Москву и в интернате теперь живу. Даже адрес какой-то назвала…

— Она поверила?..

— Не знаю… По-моему, ей все равно было… Лишь бы я не маячила и ее новой жизни не мешала…

— А чего она тебя в Брянске в интернат не определила?..

— Ха… Теперь же за все деньги платить надо… И чтобы устроить, и за содержание…

— Так и не виделись с тех пор?

— Прошлым летом я в Брянск ездила. Втихую. Даже к дому подошла… Настьку во дворе видела. Потом мать с работы…

— Не подошла?

— А что толку? Да и поддатая она была.

— А кем работает?

— Официанткой. Видела — Вася на балкон выходил, все такой же, только пузо больше отросло… К бабушке на могилу сходила, траву повыдергивала, рассказала ей все… Поплакала… Ну-и в Москву уехала.

— Ладно… А как ты в подъезде оказалась?

— В подъезде?

— Ну да. Вчера.

— Тут тоже все как-то перепуталось… Тор в больницу попал…

— В психушку?

— Ну да. Еще осенью прошлой. Он что-то совсем на мели сидел, деньги кончились… Тут кумарить его начало по-страшному… Я как-то слиняла вечером, к шировым подалась, они посоветовали, где дозу взять… Пришла туда… Там спросили: чем расплачиваться станешь… Ну а чем я могу расплатиться — понятно чем…

Только дозы этой Тору — только на легкий оттяг и хватило… Потом совсем плохо стало — выгнулся весь дугой, судорога свела, на «мостике» стоял, на затылке и на пяточках… Тут Саша оказался:

«Скорую» нужно звать… Не то загнется он».

Вызвали «скорую».

Пока ехала — Саша этот шустро так испарился.

Я сказала, что дочь. Врач посмотрел на меня, потом хату оглядел:

«Валить тебе нужно отсюда, дочь, к маме с папой…»

«Он выживет?»

«А хрен его знает».

Потом его укололи чем-то и увезли. Потом я узнала — живой. Но раньше лета не выйдет. Да и куда ему: квартирку тот «инвест» прикарманил. Уже и ремонт, наверное, сделали.

Короче, помоталась я всю осень… В основном по шировым хазам…

— Сама… Пробовала?

— Колоться?

— Да.

— Нет. Как-то, еще когда у Тора жила, взяла тихонько ампулку, шприц, резиной руку перетянула — ну, как он всегда делал… Просто хотела попробовать… Тор как раз в отключке лежал…

Вдруг дверь в ванную распахнулась, стоит Тор… Влепил мне такую затрещину — я аж в стену влетела… А сам взял шприц и все содержимое — ты понимаешь! — все, спустил в раковину. И водой смыл. Сказал:

«Это — нельзя. Никогда».

«А ты…»

«Я подыхаю… В канализационных трубах. Как падаль».

Закрыл дверь и ушел…

А вчера…

Просто надоело все… Живу — вроде как не живу… И все ребята эти по хатам… Они приходят откуда-то, почудят и уходят. Домой… А мне куда идти?..

— Жить надоело?

— Не надоело… Просто надоело жить так… Когда никому не нужна… А тут еще…

— Что?

— Сдали меня шировые…

— В смысле…

— Болтается девка, вроде как бесхозная… Ко мне подошли вчера ребятки и сказали, что нужно работать… Сказали, что вечером отвезут к клиенту — чтобы отмылась…

А я ушла. Заглотала упаковку «колес»… Где-то в метро ездила, не помню…

Потом, наверное, еще упаковку… И все… Дальше ничего не помню.

Мелодичный звонок в пустой квартире — как звон колокольчиков.

Девочка вздрагивает. Поднимает усталые глаза:

— Пришел кто-то?

— Друг. Все, как обещал: сейчас начнутся чудеса.

— Не верю я ни в какие чудеса, — грустно вздыхает девочка. — Не верю.

Совсем.

Глава 21

Дмитрий Иванович Крузенштерн зашел, как и подобает графу Монте-Кристо: прекрасно сшитый костюм, тщательно зачесанные назад волосы, безразлично-высокомерное выражение лица и, естественно, трость. Черного дерева, с массивным набалдашником в виде головы льва.

— Какие лю-ю-ди, и все без охраны!

Круз оглядел обстановку пустынной прихожей, молча вытащил из футляра длинную тонкую сигару, чиркнул кремнем зажигалки, пыхнул дымом… Разлепил губы:

— Дронов… Знаешь, что я тебе скажу? После разлуки?

— Ага. Хочешь быть богатым — будь им! А лучше — молчи. Ибо кто-то умный давно заметил: мысль изреченная есть ложь. Пожевать принес?

Димка с тем же непроницаемым лицом извлекает из другого кармана пласт «Стиморола». И подает мне.

— А детям? — киваю на Алю.

— Детям — мороженое. Ты нас не представил.

— Молодые еще. Сами познакомитесь. Круз чуть склонил голову:

— Дмитрий Иванович Крузенштерн, — выдержал соответствующую случаю паузу и добавил:

— Банкир.

— Александра Олеговна Лисовская. — Выдержала соответствующую случаю паузу и добавила:

— Дочь.

На какую-то долю секунды, но Круз растерялся — мельком глянул на меня, потом на девочку, потом снова на меня…

— А что, Иваныч, выйдет из нее банкир? — хмыкнул я.

— Боюсь, что да, — сокрушенно опустил голову «граф», приоткрыл пошире дверь и скомандовал:

— Заноси!

Дальнейшее напоминало кино. Причем индийское. «Шама и Рама», все трое, естественно, близнецы, но никогда об этом не знали, потому как в Индии с зеркалами — полный напряг…

Сначала объявились три официанта с натуральным метром во главе, которые обернули мой допотопный, сбитый из досок кухонный стол белоснежной крахмальной скатертью, заставили напитками и закусками, включая фрукты и сласти. Двое Димкиных «хранителей тела» тем временем «оживили» холодильник набором продуктов под девизом «Брежнев на охоте». Если в нем теперь чего-то не хватало, так только жареного мороженого.

Потом возникли трое молодых людей. Бывает же работа такая — «молодые люди».

Хотя одному из них — вполне за пятьдесят.

Один развернул перед Алей каталог девичьих нарядов, другой — передо мной — каталог всяческой квартирной утвари, начиная от унитазов и дверных ручек и заканчивая персидскими коврами и сиамскими кошками… Третий…

Третий задумчиво слонялся по комнатам… Блестящие штанцы в обтяжку и без карманов, укороченный и зауженный в плечах пиджачок, напомаженные до блеска волосы и сложенные девственным бантиком губки…

— Это — кто? — спросил я Димку, не в силах терпеть собственное невежество.

Правда, выразил я свою мысль на живом, общеупотребительном-великорусском…

— Дизайнер.

— Да иди ты!

— По интерьерам.

— А-а-а…

— Что — «а-а-а…»? Ты испрашивал уюта по полной программе?

— Ну не до такой же степени!

— Нужно делать или хорошо, или никак.

— А кто спорит?

— Кстати, этот дизайнер — самый высокооплачиваемый художник по интерьерам в столице.

— Димар, анекдот помнишь? Про попугаев?..

— Смотря какой…

— Мужик продает трех попугаев на базаре. Подходит покупатель. Смотрит на цену. Первый стоит триста баксов.

«Свободно говорит на русском и английском, отвечает по телефону, беседует в ваше отсутствие с гостями…»

Второй — тысячу баксов. «Свободно владеет всеми европейскими языками и тремя восточными, знает на память Пушкина, Лермонтова, Шиллера, Шекспира, Гете, Конфуция… Проводит бизнес-переговоры с партнерами, пишет на семи языках и самостоятельно ведет делопроизводство на компьютере…»

Цена третьего — пять тысяч долларов.

«Ну а этот-то — он что?..» — затаив дыхание спрашивает изумленный покупатель.

«По правде говоря, этот… молчит как рыба».

«А что он умеет?»

«Нe знаю».

«Так почему же он так дорого стоит?»

Продавец оглянулся, понизил голос;

«Эти двое называют его Боссом».

— М-да… Не вкатываешь ты, Дронов, в искусство интерьера!

Хм… Может, оно и так, но собственное жилище — место слишком интимное, чтобы я мог доверить его спецу по расстановке мебелей.

Молодой человек застыл, глубокомысленно рассматривая надпись на стене, оставленную расхитителями частной собственности. Даже если он решит, что это самый что ни. на есть крайний писк попсовой тусовки, — не соглашусь и потребую закрасить.

Но молодой человек постоял-постоял, видимо проникаясь сутью начертанного, еще раз обошел квартиру, сделал несколько пометок в своем блокноте, подошел к тому вьюноше, что сидел рядом со мной, просмотрел каталог отобранных мною предметов, стал мрачнее тучи — и отвалил. Через пару минут спиной вперед удалился и мой консультант по уюту, бросив на девочку брезгливо-равнодушный взгляд, словно ее присутствие здесь или само существование было не поддающимся никакому естественному объяснению недоразумением.

— Вы что-то выбрали? — вежливо осведомился у девочки коммивояжер по одежке.

— А разве… — Похоже, Аля рассматривала каталог, как смотрят сериалы: очень красиво, но не про нас.

— Так… — Присаживаюсь рядом, и девчонка начинает листать страницы уже целенаправленно. Под моим мудрым руководством. И, естественно, под патронажем банка «Континенталь» в лице его вице-президента.

— Олег… Но это же столько денег… — слабо пытается возразить Аля.

— Ничего. Отдашь с первой получки.

— Это когда?

— Когда-нибудь. Время терпит. Лицо банка быстренько прикидывает на калькуляторе общую сумму и резюмирует:

— Роскошно жить не заставишь, а вот красиво — не запретишь!

Пока мы отведывали гастрономические изыски на свежей скатерке почти от Диора и предавались трепу, в прихожей несуетливо работали могучие парнишки в джинсовых комбинезонах. Результатом их незамысловатой но целенаправленной активности оказалась дверь, отделанная светлым деревом. Сталь, на которую это дерево наложено, по идее, должна выдерживать удар кумулятивного снаряда.

Надеюсь, таких испытаний на ее долю не выпадет.

В дверь был врезан соответствующий сейфовый замок; к нему Дима Иваныч прибавил несколько прибамбасов собственного изготовления, доказав, что по-прежнему способен не токмо деньги считать. Так что теперь в мою квартирку можно проникнуть только по согласованию с хозяином. Это наполнило меня молчаливой гордостью, но ненадолго. Ибо нет в мире совершенства, и на каждый замок найдется свой взломщик.

Все заказанное подвезли часа через четыре. Квартирка преобразилась.

Гарум-аль-Крузенштерн остался доволен произведенным впечатлением. Пока Аля примеряла обновы в соседней комнате, я успел пересказать Димке ее историю…

— Спасибо за праздник, Круз.

— Ага. Тем более он взрослым нужен не меньше, чем детям. Что собираешься делать с девушкой?

— А ты посоветуй, банкир…

— История нас учит…

— Помню. «Шерше ля фам…» Впрочем, старик Ювеналий произнес это задолго до французов и по-латыни…

— На современный общеупотребительный сам переведешь или помочь?

— Как гласит закон Мерфи, если какая-то неприятность должна случиться, она случается…

— Но нарываться-то необязательно…

— Ты предлагаешь какой-то выход? Действие?

— Дрон… Нельзя осчастливить все человечество…

— А я никогда и не пытался… А вот помочь одному ребенку, когда можешь это сделать…

— Олег… Она ведь давно не ребенок…

— Это она так думает.

— Хорошо. Смотри сам.

— Буду.

Полтора месяца ушло на «трудоустройство» девочки в интернат. Из находившихся в Москве навороченно-закрытых учебных заведений колледжи для особо одаренных малолеток на стезях искусства, поэзии, ваяния и литературных изысков отмел напрочь и сразу: там даже нормального ребенка мягенько так перекуют в слюнявого идиота. Или — идиотку.

Бизнес-колледжи вообще занимаются туфтой, ибо не преподают основной предмет по специальности: «людоведение и душелюбство».

Осталось… Осталось проще простого: иняз. Пять языков знать куда лучше, чем ни одного, и времени на дурость останется меньше. Туда я девчонку и определил. Тем более Круз после соответствующей проверки подтвердил полную достоверность ее рассказа и даже выписал мне на листочек адресок мамашки… На мой укоризненный взгляд — «не доверяешь интуиции старого парикмахера?» — развел руками: работа, дескать, такая…

В интернате-лицее для девиц с иноземным уклоном старая дева-директриса рассматривала меня так, будто я лично и непосредственно виноват в ее несложившейся семейной жизни. Потом прочла мораль-наставление о переходном возрасте у девочек-подростков. Потом затребовала всяческие справки. К этому я был готов и соответственно обзавелся: Аля прошла медкомиссию чуть не в центре подготовки космонавтов, разложила на молекулы тестовый программный спецопросник, достаточный для определения профпригодности нелегала после пяти лет работы, и заодно прослушала мой личный курс лекций о вреде никотина для кроликов и лошадей. Кроме упомянутых, имелись и соответствующие рекомендации, и, естественно, направление Брянского облоно… Последние бумажки, как и та, что я прихожусь даровитому ребенку родным дядей, были чистой липой. Зато, сработанные настоящим профессионалом, они выглядели куда убедительнее подлинных.

Вопрос оплаты обучения и содержания институтки «Континенталь» решил по безналу, но, поскольку старая перечница закатила мне двухчасовую лекцию о трудностях подросткового возраста у девочек и прекращать ее в ближайшие часы явно не собиралась, я решил, что помощь нужна именно ей. А посему достал, как это принято у нас, конвертик, положил на край стола и сказал, как это принято у них: оревуар…

Дама, как это принято у нас, конверт по близорукости не заметила, смахнула куда-то в бумаги и заверила, что обучение состоится.

Расстались довольные друг другом.

Слава Богу, не в Америке живем!

Неприятности начались через две недели. Все это время Аля жила у меня, читала книжки и набиралась сил — перед рывком к прогрессу посредством учебы. Тем более были каникулы.

Меня встретили на подходе к дому. Два дюжих молодца не самой аристократичной наружности. Чуть поодаль стоял потрепанный стодевяностый «мерс»… Такой «корабль» говорит знающему человеку одно: перед тобой явно не самые преуспевающие «матросы удачи» российского криминального мира. Обратились ко мне популярно и без витиеватостей:

— Командир… Отойдем-ка… Разговор есть. Ну, разговор так разговор.

— Отошли.

— Как девочка?

— Девочка?

— Ага. Лиса.

— Здорова.

— И ты себя хорошо чувствуешь?..

— Замечательно. Вообще-то я спортсмен.

— Да хоть вафлер, нам-то что… Ты хочешь себя хорошо чувствовать и дальше?

— Обязательно. У меня блестящее будущее.

— Это ты пока так думаешь… Фраерок… За удовольствия надо платить.

— Кто бы спорил! Бесплатных пирожных не бывает.

— Приятно иметь дело с культурным малым. Десять штук.

— Десять штук — чего?

— Пельменей. Из зеленого теста. Трахаешь малолетку, а это беспредел. Вот братан ее — претензии имеет…

— На десять «кусков»?

— Ага.

— Это недорого. Хотя, если прикинуть мои финансы… То пять штук — в самый раз.

— Да ты оборзел… За такую письку — пять штук?.. Ты прикинь, фраерок, ведь и под беспределом, и под статьей танцуешь… А статья-то — тьфу, гнилая…

— Беспонтовый косяк… — соглашаюсь я.

— Ну… Пыхаешь?

— Дышу… Носом.

— А-а-а… «Снежок»…

— Метелица…

— Кончай базлать. Договорим конкретно и…

— По понятиям…

— Ну…

Нет. Я не оборзел. Я взбешен. И сейчас просто пережидаю, пока горячий, как накат хмеля, гнев остынет, осядет, успокоится, превратится в холодную, словно иголочки льда, расчетливую ярость. Потом… Потом, я знаю, придет грусть…

Вот тогда я бью.

О чем торгуются эти молодые здоровые парнишки?

О том, за сколько продать человека.

Ну, блин… Легким поучительным кровопусканием их утомленную психику не исправить.

— Ну ты, баран… — один из братанков чувствительно пихает меня в селезенку, — ты что, задницей слушаешь?..

Неаккуратно он ручонку-то растопырил… И перстней не видать, чтобы так вот опрометчиво — «…и пальцы веером…».

Хлопчик впечатывается мордой в асфальт, и только поэтому молчит. Хотя хруст переломленной в локте руки слышен вполне…

Второго подсекаю и методично прикладываю мордой лица об уголок бордюра, пока не получается однородная невнятного цвета масса. Сидящий за рулем худощавый заводит мотор и пытается скрыться с места происшествия, оставив «группу товарищей», как у них принято, в беде. Хотя… Беда их постигла не при встрече со мной, а много раньше — когда они решили жить легко и красиво и поговорку о бесплатном сыре не относить на свой счет… По счетам нужно платить. Всегда.

Ударом ноги крошу ветровое стекло, командую водителю:

— Вылезай!

— Да я не с ними, просто… — лепечет худощавый, но из бибики выбирается.

— Загружай.

— Ч-ч-то?

— Свинину загружай. Да пошустрее.

Малый кое-как справляется. Страх погоняет. Вынимаю из бумажника визитку. На случай, если молодым людям захочется продлить столь приятное знакомство. То, что они знают мое имя и адрес, я уже понял. Осталось выяснить — откуда.

Документов у незадачливых вымогателей никаких; забираю техпаспорт на машину и права у худощавого. Сову эту нужно прояснить.

— Откеле будете, землячки…

— Да я просто шофер…

— А я просто киллер. Похож?

— Кто на что учился…

— По чьей наводке накат?

— Гнедой решил.

— Кто есть Гнедой?

— Ну, которого вы об бордюр…

— «Диких» в Москве давно нет. Чьи ребята?

— Мы на обеспечении, по марафету… А девчонка эта, Лиса по хазам приблудилась, вот Гнедой ее ил к делу пристроить… А тут она слиняла… А сегодня Гнедой узнал, что она у вас… Ну и сказал: выставим лоха, хуже не будет.

— Пеньковские?..

Худощавый потупил взгляд.

— И крестный ваш о личных инициативах Гнедого не ведает… Так?

— Так.

— Слушай внимательно. Если Гнедой наврет крестному и на меня пеньковскую разборку наведет, в ответке ты окажешься. Персонально. Понял?

— Да я…

— Вижу — понял.

— Только… Все же Гнедой — не «урод» последний, Там, — худощавый кивнул куда-то наверх, — могут не так понять…

— Поймут. Каждый баран должен носить свои рога. А «бык» — тем более.

Водитель покосился на две окровавленные туши, cипящие в четыре ноздри.

Когда в сознание придут больно им будет.

— Все же… Вы очень с ними круто…

— Кто на что учился.

Глава 22

ТАШКЕНТ, УЗБЕКИСТАН

Несмотря на то, что гостиница была пуста, номе Макбейн получил с трудом. По крайней мере, это был отдельный номер с грязной, желтой ванной и отсутствием горячей воды. Зарегистрировался он как гражданин России, уроженец Уфы Ильяс Сулейменов. Бизнесмен.

Прочитав заполненный регистрационный лист и оглядев наряд «бизнесмена», человек за стойкой понимающе хмыкнул. Да и загореть так «уфимец» мог только в горах… И еще — портье, Рамзан Алыгбеков, два года крутил баранку бензовоза в Афгане, чтобы на раз отличать «солдата удачи» от «рыцаря наживы». Причем этот парниша такой же Ильяс, как он — Густав. Выкрашенные волосы и борода хотя и не бросались в глаза, но принять мужчину за татарина или башкира было сложно Да он, по-видимому, не особенно и старался. Впрочем свои наблюдения Рамзан никогда не делал «достоянием широкой общественности», будь то компетентные органы или друзья-приятели. Третьесортная гостиница была перевалочным пунктом для транзита наркотиков, оружия, боевиков… Даже не щедрые чаевые постояльцев делали портье таким молчаливым — гости были людьми особого сорта и не любили трепачей до смерти…

Впрочем, сегодняшний гость — особенный. Он прибыл явно сам по себе, ни от кого… В их «отеле» такое не просто редкость — исключение. А значит, нужно позвонить Тимуру. Его дело маленькое — позвонить. А Тимур пусть решает…

— Девочки, травка, «снежок»?.. — тихо по-русски прошептал Алыгбеков, наклонившись к незнакомцу.

— Нет.

— Есть хорошая российская водка. Из Москвы. Кристалловская.

— Давайте.

Портье назвал цену, получил деньги.

«Уфимец» поднимался по лестнице. Он и не русский — говорит с легким акцентом. Скорее всего — прибалт. Какой-нибудь киллер, волк-одиночка. А вот новых разборок в хлебном Ташкенте никто сейчас не хочет. Кто его нанял, зачем?..

Пусть выясняет Тимур. Его дело маленькое. Посетить, разузнать, продать…

Сейчас этот волчара выпьет водки с устатку и станет беспомощнее дохлой гюрзы…

То, что новый постоялец опасен, Рамзан почувствовал сразу.

Он поднял трубку телефона, набрал номер:

— Имею предложить Тимуру барана… Да, как раз на плов…

Макбейн быстро осмотрел номер. Пусто. Подошел к окну. Выглянул. Метрах в трех — ржавая пожарная лестница. К ней можно пройти по едва выступающему карнизу. Если повезет…

Внизу — четыре полномерных этажа. Упасть можно чувствительно, если не умеючи. Но — не смертельно.

Макбейн быстро снял куртку, рубашку. Остался в брюках. Набрал воды, намылил лицо, поморщился, коснувшись опасной бритвой кожи.

Покончив с бритьем, взял тазик, вылил туда содержимое тюбика, нанес образовавшуюся пену на волосы. Подождал несколько минут, подставил голову под струю — вода потекла коричнево-синего цвета. Через несколько минут повторил процедуру… Закончив, придирчиво осмотрел себя в зеркало.

«Боевик» исчез. На Макбейна смотрел голубоглазый блондин с выступающим сильным подбородком и жесткой линией рта. Мужчина провел щеткой по волосам.

Длинноваты, но для «бизнесмена» пока сойдут.

Из баула вытащил сумку. Оттуда — сверток. Быстро переоделся — брюки, рубашка, пуловер, ботинки… Куртка из мягкой замши…

То, что за дверью номера кто-то есть, он даже не услышал — почувствовал.

Портье — парнишка шустрый, это Макбейн заметил сразу, как заметил и микроскопическое, тщательно затертое отверстие на пробке купленной у азиата водки. Как говаривал один солдат в русском фильме: «Восток — дело тонкое».

Адмирал почти полгода общался с восточными людьми, чтобы научиться быстро схватывать то, что скрывается за выражением их лиц… То, что портье — шустрый, он понял сразу, но не ожидал, что до такой степени… Еще даже солнце не село…

Раздался осторожный стук в дверь. Следом — еще…

Открывать Макбейн не спешил. Просто вынул из-за пояса тяжелый армейский кольт и, не торопясь, стал прикручивать длинный профессиональный глушитель…

Перед дверью Тимур Хайрулаев замер, кивнул спутникам. Все достали оружие, сняли с предохранителей.

Стрелять предстояло сразу на поражение…

* * *

…Когда полковник Галиев из Службы безопасности связался с Тимуром и назначил встречу, тот даже не полагал, о чем может пойти речь… А разговор зашел об исчезнувшем три недели назад в Таджикистане человеке, которого нужно было разыскать…

После того как полковник назвал сумму, Тимур понял, что человек этот действительно важный… И еще он понял, что Галиев назвал всю сумму… А это означало, что полковнику обломятся генеральские погоны и все, что к ним полагается…

— Если этот человек появится в Узбекистане, он будет ваш.

— Ты не совсем меня понял, Тимур... Мне не нужен этот человек… Мне нужна его голова. Пригодная для опознания.

— У вас будет его голова, если он только объявится на земле гостеприимного Ташкента…

— Только учти… Он очень опасен. Очень.

— Зато я беззащитен, как маленькая девочка… — Тимур развел губы, имитируя улыбку и уставившись полковнику в глаза черными маленькими зрачками.

Галиев поспешил отвести взгляд — нет, не потому что не умел «держать взгляд» или «держать удар», просто… Взгляд Тимура был уж очень неприятен. Как у гремучей змеи.

Хайрулаев улыбнулся шире. Он знал за собой эту «приятную» особенность. И умело ее использовал…

…Сейчас оставалась мелочь. Выбить дверь и расстрелять мужичка за ней.

Тимур предупредил своих людей, чтобы голову поберегли…

Если это тот, о ком говорил полковник, Тимур станет богаче на пятьдесят тысяч долларов — неплохо за пять минут работы. Да и расположение Галиева, который станет генералом, тоже чего-то стоит…

Ну а если нет — так и невелика потеря… Накладки случаются везде.

«В гостинице „Звезда Востока“ сегодня вечером дежурной по этажу обнаружены четыре трупа. Все четверо — мужчины, убитые выстрелами из крупнокалиберного пистолета, предположительно с глушителем, поскольку самих выстрелов никто не слышал. Убитые также были вооружены, оружие было заряжено и готово к бою, однако применить его они не успели. Наличие среди убитых Тимура X., известного дельца наркобизнеса, заставляет предположить, что произошла разборка между преступными группировками, связанными с этим бизнесом. Источник в МВД республики отказался комментировать наши предположения, хотя отметил бросающийся в глаза профессионализм преступников или преступника, буквально за секунду застрелившего своих далеко не беззащитных жертв…

Мы провели опрос среди сотрудников гостиницы, но и это ничего не дало. Как обычно бывает в подобных случаях, «никто ничего не видел». Лист из гостиничной книги, где сегодня утром зарегистрировался поселившийся в злополучном номере постоялец, оказался вырванным… Тем не менее один из сотрудников гостиницы, отказавшийся назвать свое имя, сообщил, что утром видел входящим в гостиницу черноволосого, чернобородого мужчину с явно военной выправкой… Среди проживающих в «Звезде Востока» такого не оказалось…

Даст ли это «исчерпывающее» описание что-либо компетентным органам для раскрытия преступления?.. Тем не менее по факту убийств возбуждено уголовное дело, начато следствие…»

Джордж Макбейн постригся в лучшем салоне в центре Ташкента. Местные красавицы медленно и томно фланировали мимо, пытаясь поймать взгляд его ледяных глаз, но северянин оставался безразличным…

В спальный вагон поезда Ташкент — Москва на посадку подошел коротко постриженный голубоглазый блондин с военной выправкой; по документам — гражданин Казахстана немецкого происхождения Владимир Генрихович Кейтель, в прошлом — старший офицер спецназа морской пехоты, последнее место службы — ГСВГ[4]руководитель Алма-Атинского частного агентства безопасности «Секьюрити сервис», направляющийся в Москву в служебную командировку.

«Мустафа — Шейху.

Человек, подходящий под описание интересующего вас объекта «Сэйлор», возможно, был в Ташкенте с ** по ** сего года. Материалы прилагаю».

«Шейх — Гриффитсу.

Человек, подходящий под описание объекта «Сэйлор», возможно, был в Ташкенте (Узбекистан, СНГ) с ** по ** сего года, где была предпринята неудачная попытка его ликвидации. Материалы прилагаю».

«Гриффитс — Советнику.

По имеющимся оперативным данным объект «Сэйлор» в настоящее время находится на территории России. Материалы прилагаю.

Материалов о личной агентурной сети объекта «Сэйлор» в России, странах СНГ, Москве, как и в других странах, выявить не удалось».

«Советник — уровням «Город», «Урфин», «Кубик».

Первое. Предпримите усилия для выявления в Москве всех возможных контактов объекта «Долли». Установите за выявленными контактами плотное оперативное наблюдение.

Второе. Разработайте комплекс мероприятий для активного влияния на контакты объекта «Долли».

Третье. Предпримите скоординированные усилия для выявления и взятия под контроль личной агентурной сети объекта «Сэйлор» в Москве».

«Урфин — Советнику.

Часть контактов объекта «Долли» выявлена и взята под оперативное наблюдение. Проведены мероприятия для будущего жесткого контроля данных контактов либо для выведения их из разработки по объекту путем использования органов МВД или РУ О П втемную по хорошо подготовленным мотивировкам».


ПАРИЖ, ФРАНЦИЯ

В агентстве моделей «Де Трэ» Лена работала второй месяц. А в Париж попала рейсом третьестепенной испанской авиакомпании «Атлантик» из Парагвая. А в Парагвай попала из затерянного в Бразилии городка Пон-та-Гросса…

…Оказавшись в Мексике, она первым делом разобралась с деньгами.

Собственно, за два года после получения «наследства» она перевела, не афишируя, деньги на два десятка счетов в различных странах, как на кодированные, так и на именные, естественно имея настоящие документы на означенные фамилии. Лена, кроме английского, свободно владела испанским и французским; в первом же мексиканском городишке она купила подержанную, но достаточно мощную машину с открытым верхом и устремилась на юг. В этот первый день ее наверняка принимали за экзальтированную янки — вьющиеся по ветру светлые волосы, огромные темные очки… У нее же была Довольно прозаическая цель: загореть. Вечером в придорожном магазине она купила хорошую черную краску для волос…

На следующий день в машине ехала уже типичная креолка из богатой семьи, немного эмансипированная, но ничего… Выйдет замуж — это пройдет… Да и у богатых — свои причуды…

В порту Тампико она из богатой креолки превратилась в очень богатую мексиканку Лючию Марию Вегас, что и подтверждалось как паспортом, извлеченным ею из номерного сейфа местного банка, так и чековой книжкой, проверив кредитоспособность которой многие местные ловеласы воспылали б к ней горячей любовью, причем исключительно с серьезными намерениями.

Из Тампико самолетом местной авиалинии в Мехико, оттуда, через Каракас, в Сан-Паулу. В этом городе Лека снова превратилась в бедную мексиканку, занятую поисками заработка. На потрепанном авто она добралась до тихого Понта-Гросса, где сплела хозяевам богатого, в колониальном стиле особняка душещипательную историю и устроилась домработницей. Через месяц она исчезла и самолетом из Асунсьона добралась с тремя пересадками до Испании. В Париж приехала уже как русская «недорогая модель по контракту» с малоизвестной испанской фирмой.

Завернув на первый же кастинг в агентство «Де Трэ», быстро заключила полугодовой контракт и стала мотаться с тремя десятками таких же русских украинских и белорусских девчонок по кастингам, второсортным просмотрам в средних магазинах одежды, третьестепенным модным журнальчикам для домохозяек которые девчонкам были нужны даже не для заработка а для пополнения «бука». Эта «квалификационная книжка», заполненная фотографиями моделей из французских журналов, на Родине среди «лохов отечественных» смотрелась блестяще…

На пару с Галей Цимбалюк Лека снимала комнату — без особых удобств, зато в центре. Болтать с двадцатилетней киевлянкой — очень упорной трудолюбивой девчонкой — для Леки было интересно необычайно. Для нее она была человеком уже из другой страны — той, которую Лека не знала. Для простодушной девчонки она придумала историю: вышла замуж за американца в восемнадцать лет, уехала, американец оказался полным придурком — ну и моталась по Штатам и Южной Америке, зарабатывая на хлеб… Если что и удивляло Галю в подруге, так это то, что она скупает массу французских, английских, американских, российских газет и часа два, а то и три в день посвящает их изучению… Причем читает не новости моды, а разделы политической аналитики, биржевую хронику… На застывший в глазах подруги вопрос — зачем? — девушка ответила просто и изящно:

«В Америке все так поступают. Хочешь быть успешной в этом мире, делай вид, что живешь по его законам».

Киевлянке такого объяснения оказалось достаточно. Она хотела успеха. Очень хотела.

Время шло. Лека по ее разумению и знанию структуры разведки того уровня, на котором она работала, рассудила правильно: ее будут искать везде, только не на парижском подиуме… Самое «горячее» время она пересидела домработницей; теперь люди, которые за ней охотятся, «потеряли нюх»… Пора было срываться…

В апреле в Париже зацвели каштаны. Галя скучала по Киеву, материла крохоборов-французов, уставала, как «нежинская лошадь», и, придя домой, валилась в постель, чтобы спать без сновидений и, поднявшись завтра чуть свет, успеть занять душ в конце коридора раньше соседей, а в восемь выпорхнуть из квартиры свежей и сияющей, как и положено двадцатилетней красивой девочке, желающей попасть когда-нибудь на обложку «Вог»…

А Лека — ждала. Случай. Слишком многое было поставлено на карту, чтобы ринуться в Россию, повинуясь чувству, и «спалиться» уже на вокзале или в аэропорту. Тем более среди этого «многого» была поставлена и ее жизнь. Уж кого как, а Леку старость не пугала, и умереть она хотела по старинке — в своей постели; лучше — во сне, и чтобы на поминки собрались не только внуки, но и правнуки…

Девушка тряхнула головой. Дичь в голову лезет… Взяла газету и углубилась в изучение колебания курсовых стоимостей сырья: алюминия, никеля, цветных металлов…

Случай пришел в виде двадцатидвухлетней девушки из Запорожья, приехавшей в Париж на весенние показы. Она поселилась по соседству, вечером прибежала в гости… После бутылки шампанского Галя вдруг удивленно округлила глаза, переводя взгляд с Леки на Светлану, и произнесла:

— Девки! А вы похожи, как родные сестры! Только цвет волос разный!

«А вот это — штука поправимая…» — подумала Лека. То, что они со Светой как двойняшки, она поняла сразу…

Значит — пора…

И еще… Ей хотелось счастья…

«Счастье не так слепо; как его себе представляют…» — так начала свои воспоминания императрица Екатерина Великая…

Действуй!

Глава 23

МОСКВА, РОССИЯ

Первый месяц лейтенант Саша Зайцев откровенно скучал. Даже обычное в таких случаях самовнушение, что «мышка-наружка» служба нужная, что здесь он приобретает бесценный опыт для будущей блестящей карьеры контрразведчика, что начинать надо с азов, не помогало.

Его с напарником приставили «пасти» квартирку молоденькой студентки Юли Князевой. Выдали фотографию «объекта» — тоже молодой девочки, похожей на Юлю, только цвет волос темнее.

Оперативная квартира была снята в доме напротив — роскошная, четырехкомнатная. Дороговато для бюджета «конторы», но ничего удобнее не подвернулось. Установили аппаратуру. Первую неделю Зайцев «горел на работе», потом поутих…

Да, теперь он знал распорядок дня разбитной студентки иняза наизусть, знал всех ее подруг и друзей, а также друзей подруг и подруг друзей, знал, что Юля предпочитает домашнее малиновое вино всем прочим, что родом она из Приморска, что мама замужем за программистом и живет в Киеве, что по утрам девушка любит поспать, что спит она в пижаме, а не в сорочке, а переодеваясь, забывает задергивать занавески, что постоянных «порочащих ее связей не имеет» и, кроме английского и немецкого, изучает самостоятельно испанский и португальский… И — что?..

Тем не менее лейтенант составлял похожие друг на друга доклады, которые становились все лаконичнее, и скучал. Саша Зайцев родился в семьдесят первом году, а потому время «застоя» представлял себе именно так: ничего не происходит, но нужно делать вид, что работа кипит.

Его напарник, капитан Свиридов, застрявший в «наружке», смотрел на жизнь более философски: солдат спит, лужба идет. И лучше, если солдат спит не один.

Короче, капитан использовал «хазу» для встреч с продавщицами соседнего мебельно-коврового магазина. Естественно, представлялся он бизнесменом; обстановка квартиры способствовала поддержанию соответствующего имиджа, а на хорошее спиртное капитан никогда не скупился…

«Экономить деньги на женщинах — это все равно что экономить на себе. А экономить деньги на себе — это все равно что их тратить, только без удовольствия!» — это немудреное кредо Алексей Петрович Свиридов (в простонародье — Алекс) стремился привить молодому коллеге, но не привил. Зайцев искренне верил в свою счастливую звезду и в расплывчатом будущем видел себя не иначе как в генеральских погонах. Но и товарища не закладывал: шпилька, какую он вставил бы Алексу, получила бы высокое официальное одобрение, и — гораздо большее — высокое неофициальное неодобрение: люди — везде люди. И кого-то «продвигают» или «задвигают» все по тем же соображениям, что и век, два, три назад: порядочен или нет. Сегодня ты заложил, подставил ради благоволительного начальственного кивка товарища, а завтра… Так-то…

Как там у Козьмы Пруткова? «Если жена тебе изменила — радуйся, что она изменила тебе, а не Отечеству!»

…Азарт охотника беспокоил Сашу Зайцева с самого утра. Он сменил напарника в восемь, для порядка заглянул в многократный бинокль. В квартире напротив — все как всегда. С той только разницей, что девушка заболела и третий день сидела дома с тяжелейшей ангиной: ежегодные каверзы московской весны не обошли и ее.

Вообще-то лейтенант часто ловил себя на мысли, что девушка ему не безразлична. И даже не потому, что молода, хороша собой, свободна… Нет, понятно, если бы она была «негром преклонных годов», лейтенанту Зайцеву теперешнее задание вообще показалось бы «небом с овчинку»… Просто ему казалось неестественным, что он знает ее так хорошо, а она даже не подозревает о его существовании… За полтора месяца девушка настолько вошла в его жизнь, что однажды он чуть не лажанулся: спешил на дежурство, столкнулся с Юлей нос к носу на углу дома — и поздоровался… Девушка равнодушно заспешила мимо… Ох уж эти современные московские дворы и дома с лифтами, где люди живут годами, но незнакомы даже с ближайшими соседями… С оперативной точки зрения это очень удобно, а вот по жизни… А тогда Саша Зайцев испытал сложные смешанные чувства: с одной стороны — злость на собственную невнимательную глупость, с другой — досаду и даже какую-то горечь… Словно он был никем…

Телефон девушки тоже стоял на прослушивании; если сначала лейтенант дергался и поворачивал тумблер «на запись» после всякого звонка, то теперь он мог по голосу определить не только, кто звонит, но и о чем будут говорить. Были звонки разовые, таких было три: всех новых «респондентов» Саша, согласно инструкции, записывал. Среди этих трех — звонок от какого-то Дрона: мужчина консультировался об учебных заведениях типа интернатов с углубленным изучением иностранных языков, судя по всему, для устройства племянницы… Хотя разговор был наполовину деловой, наполовину — пустой болтовней, Зайцев вдруг, ни с того ни с сего, почувствовал укол ревности… Был деловой и одновременно нежный звонок от родственника: «дядя Володя» справлялся, не нуждается ли в чем девушка, интересовался здоровьем сестры… Третий звонок был невыясненный: мужской голос с неясным акцентом спросил Александра Яковлевича, услышав, что попал не туда, вежливо извинился и повесил трубку… Сашу Зайцева не оставляло ощущение, что неизвестный абонент (звонили из автомата на Тверской) попал как раз туда…

Но вписывать свои соображения в докладные записки он не стал: во-первых, это считалось дурным тоном — от «наружки» требовалась только добросовестная объективная информация, выводы делали другие, сопоставляя полученное с иными источниками; свои догадки, домыслы и бредни «мышонок» мог высказать только в одном случае: когда спросят. С другой стороны, мысли свои лейтенант не доверял даже Алексу: заработать при фамилии Зайцев кликуху Сыскной Волк легко, а вот двигаться с ней потом по службе — сложно…

…Весь день ничего не происходило. Юля готовила завтрак, слушала лингафонный курс испанского языка, читала… В девятнадцать во двор въехали две машины, слишком крутые для здешних мест: белоснежный шестисотый «мере» и «лендровер». Из «лендровера» выбралось двое парней; один быстро оглядел окрестности другой без суеты подошел к «мерседесу», открыл дверцу. Коротко стриженный седой мужчина в дорогом пальто и костюме вышел из машины. Лейтенант Зайцев, прильнувший к окулярам фотоаппарата, успел трижды щелкнуть затвором. На всякий случай. Каково же было его удивление, когда гости позвонили именно в квартиру восемнадцать на четвертом этаже, где жила Юля Князева!..

Офицер включил аппаратуру прослушивания, запись. Но записать он сумел только счастливый визг девчонки и улыбчивое ворчание мужчины. Дальше началась такая свистопляска, что у Зайцева побежали мурашки по спине и свело скулы, словно от зубной боли… Морщась, он сорвал наушники… Вспомнил маленький чемоданчик в руках одного из сопровождающих… По-видимому, спрятанному там агрегату вполне по силам вырубить к едреной бабушке радиостанцию средней мощности, типа «Голоса Москвы»… Жаль, заснять этого кудесника радиопомех он не успел, заметил только, что тот прихрамывал…

Что до Юли… Вот тебе и тихоня из Смольного института… Не зря Нечаев, начальник их группы в спецшколе, любил повторять: «У разведчика, помимо прочих, имеются два качества, которые и делают людей пригодными к этой работе. Первое — умение ждать…» Тут он делал многозначительную паузу и кто-нибудь, зная давно эту присказку полковника, обязательно спрашивал:

«А второе?..»

«Удача. Хотя в некоторых обстоятельствах это качество можно считать и первым…»

Судя по всему, к нему приходит и то и другое… Он лихорадочно прикручивал объектив для ночной съемки и не заметил появления Свиридова.

— Неужели наша девочка с подружками устроила групповой стриптиз, — хмыкнул он, наблюдая за тем, как лейтенант суетится.

— Видишь белый «мерс»?.. У студентки гости…

— Да я эту колымагу еще во дворе «срисовал»… МГ 333 К. Знаешь чья?..

— Ну?

— Князя.

— В смысле…

— Князев Владимир Петрович, тысяча девятьсот сорок шестого года рождения, холост… В настоящее время — вор в законе, один из самых авторитетных в Москве, если не самый…

— Погоди, погоди… Князев… Так Юля же…

— Ты догадлив, как представитель правоохранительных органов в «Поле чудес»… Юле он — родной дядя.

— Слушай, Алекс… А почему тогда наша «контора» этим занимается, а не ГУОП?..

— А вот это уже — не наше собачье дело… Знаешь, отчего я в капитанах, невзирая на судьбоносное времечко и далеко не переходный возраст?..

— Ну?

— Вопросов много задавал. Старшим по званию.

— Извините, товарищ капитан.

— Извиняю, товарищ лейтенант. Пожрать что оставил?

— Ага. Колбаса, в холодильнике…

— Не жалеешь ты свой молодой желудок, Александр Сергеевич. Ну и мой заодно…

— Так что, как выйдут — не снимать?

— Снимай. Надо же из чего-то докладные лепить… Лейтенант Зайцев приник к видоискателю и представил почему-то, что это окуляр оптического прицела… Блин!

Хоть Алекс и прав, а досадно… Ну и фиг с ней… Дрянная работенка… Думать — нельзя, спрашивать — нельзя… А чем тогда он, офицер, лучше разрабатываемого…

Ну и фиг с ним, что ничего нельзя. Думать ему не запретит никто. И никогда.


ПАРИЖ, ФРАНЦИЯ

Когда именно исчезла Лека, никто из девчонок не заметил. Случалось, что она не ночевала в квартирке день-другой и раньше. Но когда прошла неделя, девушки забеспокоились…

— Галя, ты вспоминай, она встречалась с кем-то?

— Да нет вроде…

— А может, «уважаемые» наехали?..

— А с чего? По «таксе» она платила, как все… Прошло еще три дня.

— Блин!.. — Света влетела в комнату Гали. — Блин!..

— Ты чего?

— Эта соседка твоя…

— Ну?..

— Слиняла она. С моим паспортом. И вещей половины недостает.

— Да брось ты… Чего у тебя красть-то было…

— Да? Мне что, все с неба падает? Или — тебе?..

— По ней тоже не скажешь, что ее тут икрой ложками в «Максиме» кормили…

— Шлюха она, вот кто.

— Светка, прекращай истерику! Вот ее сумки, в шкафу, она даже вещей никаких не брала… Может, в беду девка попала, а ты накатываешь…

— А давай посмотрим… Там наверняка газеты напиханы и пара кирпичей для веса…

— Давай… — пожала плечами Галя. Сумки раскрыли. Все три, они были под завязку наполнены шикарными платьями, нераспечатанным бельем… Туфлями от Кардена… Хорошей косметикой…

— Е-мое… Да тут… А прибеднялась… Она что, на продажу накупила, что ли… — раскрыла рот Светка.

— Угу, — усмехнулась Галя. — Сейчас в «незалежной» как раз хорошо идут платья по девятьсот баксов, туфли по полштуки и белье по четыре сотни за комплект… Народ просто в очередях шизеет…

На дне сумки обнаружился конверт. Незапечатанный. В нем — листок бумаги с набранным на компьютере текстом и пачка франков крупными купюрами…

— Е-мое… Да нам столько за год не заработать… — Светлана встряхнула пачку, пошуршала банкнотами. — Настоящие…

«Девчонки, привет. Извините, что исчезла не попрощавшись. Уж так вышло.

Все, что в сумках, — вам. Деньги тоже — ешьте побольше фруктов. Желаю стать «топами» и попасть на все обложки… И еще… Светлана паспорт потеряла…

Хорошо, если бы она начала его искать месяца через два… Шмотки я взяла только отечественные…

Ну все, девчонки. В кармашке сумки — вам по колечку. На удачу. Л.»


Оба колечка оказались с бриллиантиком посередине, каждый был окружен самоцветами; для Гали — рубинами, для Светы — сапфирами…

— День чудес, — только и произнесла Галя, любуясь колечком.

— Хм… А как с платьями, с бельем?..

— Да как раньше… Одна отворачивается, берет что-то в руки, спрашивает: кому?

— Понятно. Чур, я выбираю…

— А я вожу?

— Потом поменяемся…

Игра захватила девушек. Как только одна из них получала очередную обнову — одежду или белье, — тут же бросалась к зеркалу примерять… «Примерочная» закрылась далеко за полночь… Девчонки сидели среди ворохов одежды и белья, усталые, словно отработали три показа…

— Слушай, Цимбалюк… Знаешь, чего я заметила?

— Ну?

— Эта соседка твоя… Она же никакая не модель…

— Догадливая ты…

— Ага, — воодушевилась Светлана. — Прикинь, на кастинги ходила, на показы — ходила, но со слоем «штукатурки»…

— Как все…

— Погоди… А на съемку?.. То ей нездоровилось, то — голова кружилась…

— Да ладно тебе…

— Точно! И «бук» у нее был какой-то нерабочий, словно у одного фотографа сделанный…

— Причем у хорошего…

— Это да… Цимбалюк… Как ты думаешь, кто она такая? Столько денег заработала…

— Не фотомодель — это точно.

— А что мне с паспортом-то делать?..

— Ты же не завтра на «батькивщину»…

— Не, у меня контракт. Еще почти полгода.

— Ну вот. Пойдешь через пару месяцев в посольство, скажешь — потеряла.

— А вдруг не поверят?

— А какая твоя забота? Поверят не поверят… Пропал, и все. Новый выпишут, куда они денутся…

— Так мне придется еще личность удостоверять…

— Толочко, ты что, дура, что ли? Не на трикотажке же вязальщицей работаешь!

Покажешь им обложку «Натали» со своей физией… Автографы просить начнут!

— Думаешь?

— Конечно!

— А я там еще на тридцать второй странице — на полразворота в бикини, с лилией в волосах, помнишь?

— Угу. Полный отпад. Так что не журись, все путем будет.

— Галь, а что сейчас делать станем? Спать что-то совсем не хочется…

Может, шампусика выпьем?

— Ясное дело — нужно напряг снять. Только не дома. Пошли к «Эстер»…

— Поздно уже.

— А завтра — день пустой. Ты месяц в Париже, а что видела, кроме работы и своей комнатухи?.. К тому же это только по утверждениям наших «батькив» Украина — та же Франция, Киев — тот же Париж….

— А чего… Мне Киев нравится, — Старушка, я его просто люблю. И все же между теперешним Парижем и Киевом есть одно существенное различие…

— Какое?

— Здесь по ночам — светло.

— Конечно, чего им электричество экономить…

— Вот и я про то. Ну что, одеваемся и рвем?

— К «Эстер»?

— Ну.

— Дорого…

— А мы теперь не бедные… Да и можно хоть раз расслабиться — пашем, как кони ломовые…

— Ну, не знаю…

— Ты прикинь, Толочко, да эти варшавские шлюхи, как нас сейчас увидят, неделю кипятком будут писать!

— Ну?!

— Точно!

— Пошли.


МОСКВА, РОССИЯ

— Поезд номер четыре Киев — Москва прибыл на четырнадцатый путь…

Лека вышла из вагона. Кто бы мог подумать, что она может так волноваться…

Почти пять лет… Вуз можно было закончить… А она и закончила. В своем роде…

А теперь — нужно определиться. Прежде всего с тем, где появляться нельзя. В первую очередь дома. Мама наверняка в такую теплынь живет уже на даче. Квартира пуста, но это не значит, что за ней не установлено наблюдение… Брат?.. То же самое, да и семья у него…

Хм… Вообще-то нельзя нигде, но кое-где нужно!..

…Из Парижа она летела самолетом. С паспортом Светы Толочко — вообще никаких проблем… Разве что в аэропорту, в Борисполе, парнишка, торгующий в киоске всяким хламом, «узнал» популярную фотомодель и попросил расписаться на журналах… Не успев подумать, что всенародная любовь украинцев к известной красавице ей, Леке Подгорской, совсем ни к чему, она расписалась как смогла — чтобы не усугублять… На пяти экземплярах.

— А вы в жизни совсем другая… — Если что и удивило продавца печатной продукции в фотомодели, так это ее совсем не парижский наряд.

— Косметика, — пожала плечами Лека. Парень выставил подписанные журналы по новой цене и потерял к девушке всякий интерес. На улице Лека надела очки, огляделась. Да, со скромностью в одежде она малость переборщила. Одеты люди не хуже, чем в Париже — по их разумению, конечно, но… Пальто от Диора отличается от пальто от Каца с Сырца всего-то парой мелочей, но в Европе принято обращать внимание на мелочи… И платить за них тысячу, пять, десять, сто тысяч франков… Хочешь быть богатым — будь им!

В Киев Лека отправилась на автобусе. Не суетясь и не торопясь, прошла весь Крещатик и Красноармейскую просто присматриваясь к людям. Потом вернулась тем же маршрутом и переоделась, не торгуясь выбрав себе и уровень жизни — «чуть выше среднего», и стиль — «как все», и недостаток — «обувь удобная, но не совсем модная». В этом было что-то и от Штатов, и от Парижа, и от Москвы. Получилось то, что надо.

Здесь же, на Крещатике, зашла на переговорный пункт и заказала Приморск.

Трубку подняли после пятого гудка:

— Алло!

— Да? Вас слушают, дитя мое, говорите, а не сопите, это раньше был счет на рубли, теперь на штуки, а это еще ж накладнее, говорю я вам…

Лека перевела дух. Тетя Роза, слава Богу, жива и бодра духом. Этой необъятных размеров восьмидесятилетней женщине, казалось, все было нипочем — войны, перестройки, путчи, катаклизмы. Тетя Роза обшивала весь Приморск, когда-то еще приторговывала или, как тогда говорили, спекулировала, но и милиция, и власти смотрели на это сквозь пальцы и относились благожелательно…

Рассказывали, что во времена оные — как раз шла арабо-израильская война — ее попросили на совместном профсоюзном собрании трех приморских ателье и двух универмагов от имени трудящегося советского еврейства заклеймить взбесившуюся израильскую военщину…

Тогда еще в полном расцвете сил, полуторацентнерная Роза оглядела тщедушного райкомовского инструктора с головы до пят…

— Сергею Петровичу Себешко уже не нужен заказанный костюм?..

— Что?! — опешил райкомовец. Себешко был первым секретарем крайкома…

— Молодой человек, в этом мире хорошо можно делать только одно дело: или шить, или клеймить… Как вы думаете, дитя мое, если Голда Мейр сошьет костюм товарищу Себешко, это его сильно обрадует?..

— М-да — Правильно. Это его сильно огорчит. И Голду огорчит. И всю семью народов в Объединенных Нациях. Сердце мое, вам оно надо?..

— Да я…

— Вот именно… Нам всем надо, чтобы товарищ Себешко получил приличный костюм к первомайскому празднику трудящихся всей земли… А то, если он будет плохо выглядеть, что подумают трудящиеся?.. Они подумают, что у советской власти не хватает материи приодеть даже одного первого секретаря… Разве ж такие мысли доведут пролетариат до добра?.. Вам оно надо, солнце мое?.. И что вы себе думаете?!

Райкомовец вылетел от Розы пулей, красный как вареный рак, забыв, зачем приходил…

…Тетя Роза знала в Приморске всех, все и обо всем, даже если этого не происходило. Вот только на ухо была туговата. А Лека представляться Подгорской и не собиралась.

— Тетя Роза. это Яна из Киева…

— Яночка, сердце мое, ты меня перепугала! Что случилось с дядей Исаком?

Неужели сердце? Он же такой молодой! В семьдесят пять я еще была резва, как девочка тети Хайды, чтоб она была здорова!

— Тетя Роза, с дядей Исаком все хорошо…

— Тогда — Зяма?! Ты меня убиваешь на месте до смерти! Эта его скрыпка должна была когда-то загнать Зяму в Чюб, я ему говорила! Но разве ж молодежь желает слушать старших? Молодежь желает слушать только себя… Что, ты говоришь, случилось с Зямой? Инсульт?

— Тетя Роза, никто не умер…

— Да? — В голосе слышалось неподдельное удивление. — Совсем никто?

— Просто я хотела поехать в Москву и решила узнать у вас, у кого там можно остановиться…

— Дитя мое, разве ж так можно шутить со смертью?.. Разве ж можно так шутить с деньгами? Ты мне битый час горишь о несчастьях, а счетчик работает! Это ж теперь мильемы! Или Миша стал уже такой богатый, что мильемы ему не нужны и дочь может пускать их на ветер?..

— Да я не из дому звоню… Из одной конторы…

— Я всегда говорила, что ты — разумный ребенок. Так о ком ты хочешь знать, солнце мое?..

…Разговор затянулся на полтора часа. Из него Лека узнала обо всех событиях в Приморске за последние пять лет, а также — кто кем стал, кто кем не стал, а кто — безвременно скончался. Впрочем, для тети Розы любая кончина была безвременной, даже если наступила на девятом десятке…

Выяснилось, что Юля Князева живет в Москве, Олег Дронов — «этот интересный молодой человек, что пил слишком много водки, взялся за ум и работает в банке!»

— тоже. Тетя Роза знала даже телефон Юли…

«Сама она, как ты помнишь, девочка скромная, но ее родной дядя — натуральный налетчик, и, хотя каждый живет на те деньги, какие имеет, будь повнимательнее, дитя мое…»

…Москвой Лека была очарована.

Адрес Юли Князевой узнала довольно быстро, но идти не торопилась. Уехала в центр, долго гуляла по бесчисленным переулкам, посидела на Патриарших… Пора.

Девушку лейтенант Зайцев едва не пропустил. Вернее — пропустил. Увидел уже, когда зажегся свет и Юля задергивала шторы, что в квартире она — не одна.

Включил аппаратуру прослушивания.

И — задумался. Крепко задумался.

Лека засыпала с предощущением чего-то доброго. Правда, в голове все настойчивее крутилась фраза из какой-то песенки… Первая строчка… И Лека никак не могла вспомнить, как дальше…

Она засыпала, а строчка крутилась, крутилась, словно заезженная старая пластинка…

Ходит птичка весело…Ходит птичка весело… Весело…

Глава 24

Ходит птичка весело

По тропинке бедствий,

Не предвидя от сего

Никаких последствий…

С этой бодрой считалочкой заруливаю в комнату Али. Естественно, предварительно постучав.

— Ну как с хлебом? Принес?

— С хлебом — хорошо, без хлеба плохо.

— Ой… У тебя куртка в крови…

— С мясом возился. Аля, у меня к тебе вопрос…

— Задавай.

— Ты с кем-нибудь общалась из своих прежних знакомых с той поры, как живешь у меня?..

— Вообще-то… Один раз звонила по телефону.

— Кому?

— Ну… одному шировому. Витьку.

— Зачем?

— Да просто поболтать. Нужно же с кем-то общаться…

— О чем болталось?

— Да так, ни о чем. Просто сказала, что живу у одного хорошего человека…

— И адресочек оставила?

— Да что я, дура, что ли?

— Лисенок… Этот Витек тебя сдал…

— Витек? Да я же говорила, он безобидный, как рыба.

— С голубой кровью… Чудо-юдо рыба скат…

— Погоди… Как это — сдал? Это тогда?

— Это теперь. Ребятки подходили. По твою душу. Девочка побледнела:

— Сегодня? К тебе?

— Ага.

— И — что?

— Ушли. Вернее — уехали.

— Но я же не говорила, у кого я, честно.

— Верю. Но местонахождение любой персоны можно узнать в справочной службе по номеру телефона.

— Да? Но я и номер не называла…

— Телефоны с определителем — нынче не роскошь а средство выживания…

Особливо у наркош, даже таких тихонь, как эти Шура и Витя…

— А кто подходил?

— Бычата. И в племенные им не выбиться при таких куцых мозгах.

— Олег… Наверное, они теперь не отвяжутся.

— Уже отвязались…

— Ты их не знаешь.

— Этих — нет. Да и знать не хочу.

— Чего они хотели?

— Позаботиться о моей добродетели.

— В смысле…

— В смысле — продать тебя мне.

— Продать?..

— Ага.

— А ты что? — Девочка смотрит на меня, широко раскрыв глаза, и, кажется, не видит.

— Эти ребятки классику не знают…

— Чего?

— Продаются только мертвые души. Живые — нет.

— А я — живая?

— Да. Только замерзла сильно.

— Я отогреюсь, правда?

— Правда.

…Сижу перед мерцающим экраном компьютера, и голове — ни одной мысли.

Только их составляющие: обрывки слов, понятий, символов… И вместо пустых и никчемных умствований хочется погрузиться в сиреневый мир Врубеля, плавать во влажно-мерцающем тумане Эдгара Дега или попросту заблудиться в красных виноградниках Винсента Ван-Гога…

— Не спишь?

— Сплю. И даже сны вижу.

— Не помешаю раздумьям?..

— Красивая девочка не может помешать ничему.

— Прекрати называть меня девочкой. Я давно взрослая.

— Все мы в чем-то дети…

— Да?

— Вот тянет меня сейчас искупаться в заливе Ла-Плата…

— Это где?

— Да разве это важно? Название красивое. «А что везете капитаны, издалека-далека, а везете вы бананы и ковровые шелка, виноградное варенье, анашу и барбарис разноцветные каменья, апельсины и маис…» — Экзотика.

— Дронов, а ты романтик.

— Я вам больше скажу, милая барышня, я — последний романтик в этом мире.

— Ископаемый Дрон?

— Читала «Алису в стране чудес»?

— Не-а. Пластинку слушала. И в энциклопедии про дронов есть.

— В детской?

— В нормальной. «Брокгауз и Ефрон». Съел?

— Рад бы, да пока нечего. Так что там пишут эти сиамские близнецы насчет дронов?

— Это был полезный ископаемый.

— Ну да?!

— Причем совершенно беззащитный. Жили они на острове Маврикий. И ученые считают, что последнего дрона убили примерно лет триста назад.

— Крайнего…

— Какая разница?

— Тебе, может, и без разницы, а мне на душе легче.

— Ну, как знаешь. Так вот, после того, как убили последнего… крайнего дрона, на Маврикии стали сохнуть деревья, целые рощи, а потом — высыхать ручьи, выгорать травы… Оказывается, дроны как-то очень были важны для всего на острове…

— Понятно. Биоценоз.

— Что это такое?

— Замкнутая природная система, внутри которой сохраняется равновесие.

— И всем — хорошо?

— Ну да… Как водится… Антилопы кушают траву, львы кушают антилоп…

— А люди бьют львов… Даже не из-за шкур: просто показать, что сильнее. Я права?

— Ага. И особенно противно, что бьют ради удовольствия, из снайперских винтовок, сами не подвергаясь ни малейшей опасности.

— Или — друг друга.

— Или — так.

— Знаешь, Олег, а Маврикий был очень мирный остров… Там не было хищников.

Самыми мирными были дроны… И самыми беззащитными. Их истребили первыми. А потом все стало гибнуть само собой…

— По-моему, ты просто придумываешь себе сказку…

— А разве это плохо?..

— Хорошо.

— Правда?

— Ага.

— Человек должен верить в сказки. Только тогда он будет помнить себя ребенком — и любить… И каждый свою сказку придумывает себе сам.

— Жизнь — это и есть сказка. И называется она любовь.

— Думаешь?..

— Без любви все теряет смысл.

— Хотелось бы в это верить, — хмыкает Аля.

— А ты верь. Помнишь горьковского Луку?

— Это откуда?

— Из пьесы. «На дне». Раньше ее в школе проходил — Не помню. Если я в школе что-то проходила — мимо. Не задерживаясь. Да и в школе я была последний раз…

— Писать умеешь?

— А как же. И считаю хорошо. Если есть что. Tак чего тот Лука?

— Он сказал просто: «Во что веришь, то и есть». Аля наклонила голову чуть набок, задумчиво приз сила кончики волос:

— Знаешь, Олег, ты очень странный. Словно не от мира сего. Прямо настоящий «ископаемый дрон». Только…

— Что — только?

— Ты совсем не похож на беззащитного…

— Всякий романтик только тогда чего-нибудь стоит, если умеет защищаться. И защищать других.

«Романтик должен уметь защищаться». Эффектно сформулировано. Мы и защищаемся. Каждый в свое время — где-нибудь между семнадцатью и девятнадцатью» страдает комплексом сверхполноценности: сил с избытком, все удается и кажется, что так будет всегда. Потому что — очень хочется… Потом… Потом человек получает по башке — неудачная любовь, нескладывающаяся жизнь… И начинает такой человек строить вокруг себя «броню». Из цинизма, из наигранной веселости, из пьянства — что есть в наличии, что больше принято окружением, то и подойдет. В действительности — он просто хочет остаться ребенком и сохранить свою сказку…

Но и жить с ней порой бывает невмоготу…

«Броня» накрепко защищает душу от разочарований. Их больше нет.

Но…

Нет и очарований…

Человеку хочется поделиться своей сказкой и поверить в чью-то еще… Ведь на самом деле любому так немного надо — любить и быть любимым, заботиться о ком-то и чтобы заботились о нем…

Любой — это значит «любый», тот, кого любят…

И еще — дружить…

Жить другим — дружить…

Хуже всего, если «оболочка» съедает человека, стискивает его душу до пределов даже не пространства — плоскости, горько расчерченной квадратами похожих, изматывающих, пустых дней…

Душа погибает, и жизнь кончается… Остается лишь существование…

Закрываю глаза…

…По дорожке, усыпанной морским песком, идет девушка. На ней легкое платьице, ветер играет волосами. Девушка босиком, и я слышу шуршание песка, когда она касается дорожки ступнями…

Ее фигурка кажется почти невесомой… И цвет волос переменчив — то светло-русые, то золотистые, то каштановые… Волны добегают до ее ног и ласкаются бел ми кудлатыми щенками…

— О чем задумался?

— Скорее — размечтался. Привычка приятная, вредная.

— Почему?

— Быстро превращается в философические дебри интеллигентские бредни…

— Дебри и бредни… Звучит красиво… Почти как «бренди».

— Заумь.

— Почему?

— Ежик получится.

— Какой ежик?

— Шел себе ежик по лесу…

— А-а-а… Знаю. Забыл, как дышать, — и умер.

— «Потому что, если не любил, значит, и не пел, и не дышал…» Может быть, самое страшное для человека — разучиться любить?..

— Знаешь сказку про орла? — спрашиваю девочку.

— Тоже редкого?

— Ага. И — хищного.

— Расскажи.

— Однажды орел летел над вершинами гор, занесенных снегом. Тяжел был его полет — сгущались тучи, проносились тяжелые шквалы, с гор срывались обвальные лавины и с грохотом мчались в бездну, погребая под собой все живое… Орла сносило к земле, несколько раз ударяло об острые гребни скал, но он одержимо боролся со стихией и летел, невзирая на бурю… В когтях его была зажата добыча, но он не разжимал когтей, чтобы спастись, он знал: там, в заоблачной выси, в тесном, но таком родном гнезде его ждут орлица и двое. маленьких орлят, которых он должен выкормить, научить бороться с бурями и — царствовать в этом мире льда, камня и снега…

У него была цель, и ничто не могло заставить его свернуть с пути. И еще — он не имел права погибнуть и был готов бороться до конца и победить…

Но вдруг…

То ли порыв ветра занес эту шалую мысль, то ли тяжесть стала неодолимой…

«Зачем все это? — подумал орел. — Зачем я убил этого маленького зайчишку, который так весело скакал там, внизу… Зачем эти горы и эти снега, и все так безрадостно и темно вокруг… Зачем я, и есть ли в этом ледяном мире хоть какой-то смысл?..»

Движения орла становились все медленнее и медленнее жестокие порывы шквала прижимали его все ближе к острым скалам, а он вдруг почувствовал смертельную усталость, разжал когти, разбросал крылья…

Жесткий, как удар хлыста, заряд начиненного ледяной крошкой ветра настиг орла, опрокинул на скользкий склон, и губительная сила потащила его вниз по обледенелому насту, ломая крылья… Мутнеющие глаза в последний раз устремились в небо, но не увидели ничего, кроме слепящей наползающей тьмы…

«Зачем…» — мелькнуло в орлином сердце, и оно угасло навсегда…

Безжизненное его тело волокло вниз по склону, в бездну ущелья, пока не погребло под миллиардами холодных колючих снежинок, безразличных, беспамятных и бессмертных в этих ледяных горах…

А беспомощные птенцы с мамой напрасно ждали его в гнезде и вскоре погибли от голода и холода…

Взошло солнце, и началось утро следующего дня, но озарило оно лишь безжизненную мертвую пустыню, сияющую холодной, неживой красотой вечной смерти…

— Это очень грустная сказка… — прошептала девочка.

— Зато в ней есть мораль.

— Какая?

— Делай что должно и будь что будет. Мы не можем изменить этот мир, а вот сделать что-то хорошее… Рядишь, и мир изменится… Иначе и рождаться не стоило.

— А кто нас об этом спрашивал? Хотим ли мы рождаться?

Аля задумалась на секунду, глаза наполнились слезами.

— А знаешь, Дрон… Вы не удержитесь…

— Не понял. Переведи.

— Вас сомнут. И тебя, и Диму, и таких, как вы. Сейчас растут совсем другие люди. Молодые — они злее, волчистее вас, и, пока вы будете «делать что-то хорошее», они сделают так, как им выгодно. И вас сожрут. Уж я насмотрелась…

Что меня удивляет в молодых людях, так это крутая эгоистичная самонадеянная уверенность в том, что именно они — и есть самые-самые… Что знают, как жить, как любить, как преуспеть. И не задаются очень простым вопросом: если бы этого не знало поколение перед ними, то их бы вообще не было!

— Видишь ли, милая барышня… Идеализм диктует высшую целесообразность…

Выражающуюся в дружбе, преданности, любви. Ну а на волков — мы даже не волки — волкодавы.

— Олег… Мне иногда стыдно… Наверное, я все-таки дрянная эгоистичная особа… Потому что… Потому люблю себя, жалею себя…

— Так это же нормально.

— Да?

— Конечно. Кто-то умный заметил — человек есть мера всех вещей. И хотя это обозвали субъективным идеализмом, все-таки другого эталона судить о людях и мире, о своей значимости в нем у индивида нет. И каждый нормальный человек себя любит.

— Ты тоже?

— Ага. Вот только любить себя нужно умеючи… жаления и гордыни.

— Как это?

— Просто. То, что ты такой умный и распрекрасный вовсе не твоя заслуга…

Все способности любого человека — это дар… Или долг. Что в общем одно и то же.

И задача человека — просто научиться использовать этот дар для других…

— А себе что? Шиш?

— Люди с тобой будут поступать так же.

— Не будут.

— Но ты хочешь, чтобы так было?

— Конечно хочу.

— И я хочу. Видишь, нас уже двое. Знаешь, как сказано: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». А как узнать, кто мой ближний?

— Просто. Тот, кто делает добро. «По делам их узнаете их…» Слова — ничего не стоят. Кстати, это универсальный способ. Всякую сволочь тоже по делам отличают.

— По делам… — Аля подошла, потерлась носом о щеку. — Значит, ты мой ближний…

— Ага. Иди спать.

— Снова всю ночь сидеть будешь?

— Немножко.

— Ты же почти не спишь…

— Вот и поспи за меня.

— Олег… А чем ты все-таки занимаешься?

Хм… Хотел бы я сам это знать…

— Политикой.

— Но это же такая дрянь…

— Знаешь, что сказал один умный немец…

— Что?

— Если вы не занимаетесь политикой, то политика займется вами.

Глава 25

МОСКВА, РОССИЯ

Сижу перед мерцающим экраном компьютера, и в голове — ни одной мысли.

Только тоска…

«Тот, кто выжил в катаклизьме, пребывает в пессимизьме…»

Что это за дрянь такая? Нет, сову эту мы разъясним. Безо всяких интеллигентских бредней. Чему нас учит словарь политических терминов?

«Пессимизм — уныние, безнадежность, неверие в будущее, характерное для отживающих эксплуататорских классов. Противоположен оптимизму (см.)».

Хм… Выходит, я — отживающий, да еще и эксплуататорский… Вот уж хрен.

Глянем-ка «оптимизм»…

«Оптимизм — жизнерадостное отношение к окружающей .действительности, проникнутое уверенностью в будущем; оптимизм в общественной жизни присущ рабочему классу, его мировоззрению, его партии. Оптимизму противоположен пессимизм».

Коротко и ясно. М-да… Жизнерадостное отношение к окружающей действительности присуще пролетариям но после стакана… И уверенность в будущем также присутствует, когда представитель класса убежден в утренней опохмелке. В любом другом случае после третьего стакана он скатывается в уныние и безнадежность, характерные для эксплуататорских классов. Капкан.

Блин, но я же не пил накануне! Ни как пролетарий, ни как ученый, ни как моряк-подводник!

Придется сделать неутешительный вывод: психика у меня далека от полного баланса. Признаю, что примитивен, как автомат Калашникова. Впрочем, надеюсь, что в такой же степени и конструктивен. Для наилучшего функционирования мне необходимо понятие цели. Причем вполне конкретной. Тут срабатывает какой-то внутренний механизм: все, что было в твоей жизни до этого момента, — всего лишь подготовка к нему, все твои знания, опыт, прошлые достижения и успехи — ничто; главное — стоящая перед тобой цель, и ты должен ее достигнуть! Во что бы то ни стало!

Потом… Потом придет депрессия или «отходняк», пока…

Пока не будет поставлена следующая задача. Цель. Лев Николасвич Гумилев определил это понятие, как «пассионарность». Стремление к достижению цели, которое может превышать инстинкт самосохранения. Но он же ввел и понятие «аттрактивность». Стремление к добру и справедливости.

Добро и справедливость, как категории философии, малопонятны и необъяснимы.

А вот в конкретной жизни — вполне. Нужно просто помочь человеку, если ты можешь это сделать.

Ну а для меня, чтобы сформулировать цель, нужно определиться. По понятиям.

Ведь если люди не занимаются политикой, политика займется ими. Думай.

Мир состоит из культурно-исторических общностей, объединенных языком, вероисповеданием, традициями, историческим прошлым — да и еще тысячами вещей — одни оформлены в государственные образования, другие — нет. Но каждая такая общность ведет борьбу за собственное выживание, проводя определенную политику.

Что есть политика?

По греческим канонам — это искусство управления государством.

Но мы давно живем не в Элладе… Так что…

Политика — это деятельность, направленная на завоевание, удержание и использование власти.

Власть может быть как политическая, так и экономическая — то есть создание таких условий в отдельно взятой стране или в мире, при которых люди будут поступать так, как выгодно власть имущим.

Что есть власть?

Власть — это способность и возможность осуществлять свою волю с помощью каких-либо средств: авторитета, права, прямого насилия…

А значит, что есть воля?

Воля — это целеустремленность, направленная на выполнение тех или иных действий.

И воля, как известно, бывает благонамеренная и злонамеренная.

Соответствующая воля формирует и соответствующую власть.

Когда-то Фридрих Ницше создал легенду о «белокурой бестии» и накатал даже сочинение — «Воля к власти». Сам автор был тяжелым меланхоликом, мухи не обидел, всю жизнь был под каблуком суровой сестры, с которой потихонечку мастурбировал на пару… Закончил, как водится, в дурдоме: увидев, как кучер избивает лошадку, бросился к ней со слезами на глазах и рухнул в истерике… «Подтолкни слабого?..»

Не бывает «белокурых бестий». Равно как и «чернокудрых» и «чернокожих».

Есть люди нормальные, готовые нести ответственность за себя, своих близких, вое Отечество, и шизофреники, мечтающие властвовать…

Нет плохих или хороших народов, есть плохие или хорошие люди. Ну а если плохой человек проявляет свой «комплекс власти» в отношении людей хороших — так его нужно изолировать. Пусть себе будет наполеоном, гитлером, лениным, ницше в отдельно взятой палате. Если этого вовремя не сделать, он превратит в отдельно взятую палату отдельно взятую страну. А то и весь мир.

Вообще-то человечество — странное единство. Люди непонятно ради чего уничтожавшие себе подобных, на званы великими. Александр Великий, Тамерлан, Великий Ленин и Великий Сталин… Хотя… на Востоке Александра Македонского знают под другим именем — Искандер Двурогий…

Ну а те, что умели сохранить мир в тяжелое и смутное время, — прозваны мудрыми… Их-то как раз совсем немного.

Ну да вернемся к народам и государствам. Или — к культурно-историческим общностям. Каждая такая общность стремится не просто к выживанию, но к экспансии. Как известно: лучшая защита — нападение.

Иными словами — к распространению своей культуры, способа правления, образа жизни на новые пространства. На протяжении веков это проделывали все ставшие великими нации. Чтобы выжить.

Первопроходцами на этом пути оказались испанцы и португальцы. Они захватили целый континент — Южную Америку. И создали новую культуру, вобравшую в себя культуры всех существовавших там этносов. И создали новые нации. При этом все вновь возникающие нации получили два объединяющих начала — язык, испанский или португальский, и идеологию — христианство. В Южной Америке — девяносто два процента католиков. Но это не мешает им проводить веселые карнавалы, больше похожие на языческие празднества, хранить древние индейские и негритянские легенды…

Ватикан. Его влияние в мире, по-моему, недооценивают. Ведь, кроме идеологического влияния на громадные территории стран католического мира в Европе, Южной Америке, Африке, Ватикан обладает еще и громадными финансовыми средствами — и в виде сокровищ, и в виде недвижимости, и в виде финансового капитала.

Великобритания. Бог знает, что толкало «Владычицу морей» на колонизацию все новых и новых территорий. Но именно англичанами во многом создана теперешняя цивилизация. Индия стала единой страной благодаря трем вещам-английскому языку, введенной в 1919 году английской системе образования и двупартийной парламентской системе.

Северо-Американские Соединенные Штаты. Молодая нация, созданная на основе английской культуры. К политической системе Старого Света американцы прибавили одно: институт президентства. Но никакое государство не способно существовать без единой идеологии. Североамериканская нация формировалась из всех рас, народов, религий, вероисповеданий. Основой бюрократической системы стало римское право, идеологией — американский национализм и патриотизм. Национализм — в западном, а не в ленинском понимании этого слова: приоритет государственных или общенациональных ценностей над иными.

Американцы сделали патриотизм своего рода религией. И укрепили его целой системой: образовательной, пропагандистской, законодательной. В школах изучается во всех деталях прежде всего история США, традиции; оставшиеся исторические центры бережно сохраняются. Вся история страны представлена как история борьбы за независимость личности или — за демократию в американском варианте.

Действительно, никакого диктата нет, любой человек вправе говорить на любом языке, исповедовать любую религию или быть атеистом… Но… Если он не знает английского, то не сможет работать ни в одной фирме… Если он не протестант, а католик, он никогда не сможет претендовать на выборный государственный пост: большинство не потерпит отличие своей веры от веры своего избранника…

Так что у эмигрантов есть выбор: либо сохранять свой язык, культуру, вероисповедание, либо становиться «стопроцентными американцами». И если первое поколение еще колеблется, то их дети и внуки делают выбор легко и без затей, тем более что главная из американских ценностей — уровень жизни граждан. То, что он столь высок за счет использования ресурсов всего мира, никого не волнует. А волнует другое: если группе американских граждан угрожает опасность в любом регионе земного шара, президент без колебаний пошлет корабли, морскую пехоту, не дожидаясь никаких решений никаких наций! Даже самых объединенных!

Мир — это зона жизненных интересов американской нации. И если этим интересам что-то угрожает, а значит, жизненному уровню среднего американца «светит» понижение, США не задумываясь наносят «превентивный ракетный удар» по Багдаду или Ливии безо всякой внутренней рефлексии по поводу «общечеловеческих ценностей» или гибели каких-то там мирных жителей. Американцы легко «кушают» идеологическую отмазку бомбардировки иракцев или сербов — «защита демократии». И чувствуют себя миротворцами.

То, что американский патриотизм является по существу имперским, самих американцев никак не волнует; более того — это придает их порой скучному, сытому и безбедному существованию некий мировой смысл.

Соединенные Штаты действуют по праву сильного.

Иначе говоря, американцы охраняют благосостояние собственной нации за счет других. Самое удивительное, что иного пути просто нет.

Это я все об Америке?

Да нет, это я о России. А за Штаты я готов выпить, по примеру Петра: «И за учителей своих заздравный кубок поднимает!..»

России для собственного выживания необходима единая общенациональная идеология. И такой идеологией может стать только государственный патриотизм. Ну а поскольку основой России является стотридцатимиллионный русский народ, то пора бы перестать делать вид, что его не существует, а есть «русскоязычные» и «россияне». Без возрождения русского народа не может быть речи о возрождении страны. И это не означает ущемления прав мусульман, иудеев, буддистов… Еще Екатерина Великая объявила ислам второй после православия на государственной религией России. Вселенская интернациональная идея хороша для превращения людей в шестеренки системы; идея патриотическая, во многом слитая в одно с идеей имперской, является лучшей для возрождения Отечества и защиты его интересов, а значит и интересов его граждан. Примеров мужества, стойкости упорства России не занимать. И нечего искать за океанами то, что есть дома. «В чужой монастырь со своим уставом не ходят», — гласит пословица. Но и в «свой монастырь» чужой устав впускать негоже.

Двести лет прошло с тех пор, как Александр Суворов создал «Науку побеждать». А наши «рули» все продолжают искать где-то за тридевять земель… И по сию пору никак не могут уразуметь, чего же хотят, — «постиндустриальное общество» или «шведский социализм»… В то время как Суворов выразил это всего в двух фразах: «Мы — Русские. С нами — Бог».

И — «Каждый солдат должен знать свой маневр».

Так что же такое государство?

Если оставить в стороне всяческие определения бесчисленных словарей, то это просто большая мафия. У нее одна обязанность: защищать своих граждан от других мафий: как внешних, так и внутренних. Притом государство вырабатывает «правила игры», или законы. Они могут быть какими угодно, но их «справедливость» или «несправедливость» в общественном восприятии сводится к тому, применяются ли они в равной степени ко всем гражданам. Парадокс, но сталинское время лагерей очень многими воспринимается как более справедливое, чем брежневское: какие головы летели!

«Правила игры» воспитываются, как это ни банально звучит, семьей и школой.

Прежде всего. И уже на более высоком уровне — пропагандистской машиной государства.

В брежневские времена общая «серость власти» распространялась на огромное количество бездарей: чтобы как-то устроиться в жизни, нужно было просто пойти проторенной дорожке: пионерия-комсомолия-партия.

И чтобы жить безбедно, тихо и комфортно, накатать беспроигрышную диссертацию типа: «Влияние Великой Октябрьской социалистической революции на менструальный цикл болотной улитки», и существовать, перешептываясь по кухням о старческом маразме Членов, обсуждая подпольного Солженицына и чувствуя полное нравственное превосходство над всем миром.

С падением брежневской формы правления люди, включая людей аппарата, продолжали играть по принятым правилам. Но тут аксиома «говори, что должно, делай что хочешь» сыграла шутку: государство, как большая мафия, перестало соблюдать собственные законы. Старые правила ушли, а новые не были созданы; в стране начался беспредел под девизом «делай что хочешь».

В отсутствие сильной государственной власти быстро сформировался лозунг:

«Человек человеку волк, товарищ и братан». «Товарищ» — от слова «товар».

Какое главное требование людей к нынешней власти? Установить порядок. Иначе говоря, выработать правила игры, обязательные для выполнения. Люди готовы даже к тому, чтобы простить власть имущим их привилегии: пусть имеют, что им положено, но пусть покончат с бандитами, пусть платят зарплату… Пусть налоги берут со всех, а не только «подоходный» с нищенских жалований… Ведь налоги — это и есть «рента государственной мафии» со своих «овечек» для того, чтобы защищать их от других «волков»…

Пусть будет один хозяин и один порядок! Криминальный мир тоже пережил своего рода «ускорение и перестройку». Новые волки стали круто теснить старых, не признавая ни авторитетов, ни воров в законе, ни самого закона. Но криминалы старой закалки с нашествием «новичков» справились: созданная десятилетиями система, базирующаяся на трех китах — «никому не верь», «ничего не бойся», «ни у кого ничего не проси», — организационно переварила «беспределыциков», перестреляв одних и присоединив других.

Сейчас криминалы давно выросли из коротких штанишек… Песни типа: «По тундре, по железной дороге…», «Братва, не мочите друг друга, а лучше мочите ментов » стали не совсем актуальны…

Вспомним нетленку, «Крестного отца» Марио Пьюзо. К чему стремился дон Корлеоне? К тому, чтобы вписаться в систему. Чтобы его дети были респектабельными людьми чтобы он мог свои средства вложить в легальный бизнес.

В России сейчас ситуация напоминает анекдот горбачевских времен.

Группа мужичков общими усилиями сколотила червонец и — бегом к магазину.

Прибежали без пяти семь. Двери закрыты. Один разворачивается — и хрясь товарища по морде!

«Вася, ты что?!»

«А хрен ли делать-то?!»

Можно покончить с преступностью?

Конечно. И здесь два пути.

Первый. Объявить по поводу чего-нибудь чрезвычайное положение. Уж чего-чего, а поводов нам не занимать. Создать, как водится, чрезвычайные комиссии. Гм… Неблагозвучно… Тогда — комитеты. Всех через мелкое ситечко пропустить. Понятно, будут ошибочки, но, как говаривал Вождь Мирового Пролетариата — Вовочка, лучше расстрелять сто невиновных, чем пропустить одного врага… Без издержек в таком деле не обойдешься. По тюрьмам?.. Нет, по тюрьмам тоже не годится: кормить надо. В распыл — оно надежнее. И без затей.

Есть одна закавыка… Патроны тоже денег стоят. Да и криминалы хоть и не самые крутые, а все же волки, а не овцы… Пальбы будет!..

Под этот самый аккомпанемент «крестные папы» поступят как водится: одни сядут в аэропланы и маханут отседова к американской бабушке-фемиде… Другие станут в ряды борцов за «справедливость» — благо опыт «пострелять» позволяет…

Гнусная картинка. Гнуснее и не придумать.

Дело состоит в том, что преступность невозможно одолеть только административно-карательными методами, ее мoжно уничтожить экономически. И даже очень просто.

Люди на самом деле не боятся никакой мафии. Они боятся конкретных преступников — убийц, насильников, вымогателей…

Значит, — нужно легализовать мафию. Вернее, провести амнистию капиталов — «отмыть» все имеющиеся в стране и за рубежом деньги, признать право собственности их владельцев и тем самым отделить криминальный капитал от преступников! Легализовав его, допустить в прибыльные сферы законного бизнеса!

Во-первых, это даст приток десятков, а то и сотен миллиардов долларов в российскую экономику: пока эти деньги находятся в зарубежных банках и кредитуют любую экономику, кроме отечественной. Во-вторых, легализованные криминалы сами позаботятся о борьбе с организованной преступностью, ибо теперь она будет угрожать и им тоже. В-третьих, лишенные мощной финансовой подпитки преступные группировки станут уязвимы для сил правопорядка. Кстати, тогда «бывшие криминалы» сами же позаботятся о невозможности вывоза из страны стратегических ресурсов, потому что теперь это будут их ресурсы, равно как и о невозможности беспошлинного ввоза в страну иностранных товаров, потому что они будут составлять конкуренцию их товарам.

В России — самая дешевая и самая высококвалифицированная рабочая сила, мощнейший научный потенциал, развитая инфраструктура и блестящие перспективы на мировом рынке.

Приток в страну свободных капиталов может бы таким, что подачки Международного валютного фон, вместе с фондом Лореса покажутся газовой горелкой рядом с пионерским костром!

Правда, ни один политик не отважится объявить о таком намерении публично, но это не значит, что не рискнет сделать.

С преступностью как общественным явлением так покончить нельзя: проституция, наркомания, алкоголизм — все это будет существовать, пока существуют человеческие слабости и пороки, а пороки существуют, пока существуют люди…

А вот с бандитским беспределом, ставшим сейчас обыденным элементом повседневной жизни, действительно можно расправиться именно так.

Смотрю на мерцающий экран компьютера. На нем — ни строчки.

Плутократия… Это слово привыкли употреблять, не всегда понимая, что это такое. Плут — значит обманщик. В переводе же с древнегреческого «плутос» — богатство, «коатос» — власть. Хотя… Если верить Бальзаку, и «в основе всякого большого состояния кроется преступление» то народный перевод слова «богатый» — «плутос» как обманщик верно.

Изумрудный город, полный мнимого сверкания…

В нем просто запрещалось ходить без зеленых очков… Эльдорадо… Золотая долина, из которой нет выхода… Всякий, туда попадающий в погоне за богатством, — погибает… Лукавый заставляет служить «золотому тельцу», привлекая людей обманным блеском величия, власти, славы… И — плутует… Он ведь лжец, и отец лжи… Люди забывают честь, доблесть, порядочность… Сначала гибнет душа, и человек перестает жить, просто существует в телесной оболочке, пока не исчезнет и из этого мира, и из памяти людской…

Вообще-то, чтобы не выдумывать новых истин, нужно просто вслушаться в слова. Русский язык очень точен.

Богатый… Сейчас почему-то считается, что это тот, У кого много денег. Но как ни странно, даже теперь таких людей на Руси называют не богатыми, а новыми русскими. И складывают о них анекдоты. А по анекдотам, новые русские — те же «чукчи» брежневского периода, только с деньгами.

Богатство… Есть еще одно слово… Добро.

Богатый… Это вовсе не тот, кто обладает тленом денег или материальных благ. Это тот, кто близок к Богу, кто хранит добро и делится им…

Ну а бедные — это те, кого настигают беды. Тут нет никакой судьбы или рока.

Просто, если на человека сваливается беда, у него есть выбор: или начать жалеть себя, сетуя на что угодно — судьбу, рок, тяжелое детство и строгих воспитательниц в детском саду; или — бороться. Трудно, шаг за шагом, преодолевать невзгоды — и победить их!

Бог справедлив, а потому — каждый человек талантлив. Высоко и незаурядно.

Вот только найти свой талант, вынянчить, развить — на это уходят годы, десятилетия труда, жизни нищенской в самоограничении, в отказе от многих житейских радостей; это годы потраченного здоровья — ведь для поисков остаются ночи, и заботы о хлебе насущном никто не отменял, и нужно ходить на какую-то работу и, не замечая заката, тянуть на рассвет — одну ночь, десять ночей, тысячу… Безо всяких гарантий, что это кому-нибудь нужно и чего-то стоит… А когда что-то начинает получаться, жизнь бьет наотмашь, словно проверяя: а верен ли избранному, а готов ли терпеть лишения, а готов ли… быть одиноким?..

Бедны те, кто занят не своим делом. Они имитируют работу, им имитируют зарплату… Свое искать трудно и мучительно, а так…

Живи, как все… Немножко любви, немножко работы, немножко выпить, немножко закусить… И пожить — немножко.

Лучше быть живым Ослом, чем мертвым Львом?..

Нет!

Лучше быть живым Львом!

Скоро утро. Пора спать.

…По дорожке, усыпанной морским песком, идет девушка… На ней легкое платьице, ветер играет волосами… Девушка босиком, и я слышу шуршание песка, когда она касается дорожки ступнями… Ее фигурка кажется почти невесомой и цвет волос переменчив… А волны добегают к ее ногам и ласкаются белыми кудлатыми щенками…

Мы в город Изумрудный придем дорогой трудной, Придем дорогой трудной, дорогой непрямой…..И Элли возвратится с Тотошкою домой…

Какая-то необъяснимая странность существует в этой жизни… Я знаю очень сильных людей, но они от этого не становятся счастливее…

Что такое счастье?

Толстый философский словарь определения не дает.

Зато известно, как его достигнуть.

«Хочешь быть счастливым — будь им!»

Я — хочу. Значит — буду.

Глава 26

БЛИЖНЕЕ ПОДМОСКОВЬЕ, РОССИЯ

Мужчина сидит перед камином и смотрит на огонь. Окна распахнуты, свежий прохладный воздух наполняет комнату. Язычки пламени осторожно показываются из-под поленьев и снова исчезают…

Мужчина закуривает длинную тонкую сигару… Он чувствует усталость.

Огромную усталость. И еще… Странно» но он очень давно не чувствовал себя по-настоящему счастливым… Или счастье — это дар Божий?.. «Дураку — везет, умного — Бог ведет…» «А я иду, шагаю по Москве, и я пройти еще смогу…»

Я — смогу… А пока… «Счастлив медведь, что стрелка обошел; счастлив стрелок, что медведю не попался…»

Мужчина почувствовал, как слипаются глаза. Трудная выдалась неделька, очень трудная…

…Вереницы машин подъезжали к особняку, окруженному высоким сплошным забором, через строго определенное время. Кортежи сопровождения состояли из семи — десяти автомобилей, но должны они были подчеркнуть лишь «монарший уровень» персоны; машины сворачивали на неприметную дорожку и оказывались на размеченной автостоянке; место каждого было определено заранее согласованным протоколом по «международному стандарту»: встреча равных.

Выделялся только хозяин особняка. Ему принадлежала инициатива; он сумел показать могущество службы, которую имел честь возглавлять; невзирая на прокатившееся по стране судьбоносное времечко, она, как и раньше, оставалась белым пятном даже для профессионалов. Два года назад, получив разрешение работать внутри страны, сотрудники провели несколько блестящих операций… Сила вызывала уважение.

Предварительный контакт в ноябре прошлого года определил понятия, потом прошла подготовительная работа: каждому боссу нужно было доказать своему авторитетному ближнему кругу необходимость встречи…

В ворота проезжал автомобиль, в котором находился только приглашенный с помощником. Класс авто ничего не сказал бы о реальном могуществе персоны, скорее — о привычках… Один любит арбуз, другой — свиной хрящик. Молодые предпочитали «мерседесы», двое были на «линкольнах», еще двое — на представительских советских лимузинах типа «членовоз», один из кавказских гостей приехал в бронированном черном «ЗИСе»… У богатых — свои причуды.

Каждого из гостей сопровождал только один помощник. Никаких мордоворотов или стриженых придурков не было и близко: уровень не тот. Расселись в просторном зале, за овальным ореховым столом старинной русской работы. Перед каждым — пепельница, набор безалкогольных напитков, коричневая кожаная папка.

Мужчина сидел перед камином. Костюм он надевал ненамного чаще, чем генеральскую форму. Но сидел он на нем так же ладно, как мундир.

Встал. Вошла девушка в длинном платье. Внимательно, детально оглядела наряд мужчины: ботинки, брюки, пиджак, галстук, заколку, узел галстука, воротник рубашки… Сложила большой и указательный палец ноликом, кивнула.

Мужчина вышел в зал, где собрались гости. Подошел к своему месту, поприветствовал всех кивком, сел. Пауза продолжалась ровно столько, чтобы собравшиеся поняли, что встреча началась. Все они прекрасно осознавали, что от этого совещания зависит не только будущее каждого из присутствующих, но и что-то неизмеримо большее — то, о чем они хорошо знали с детства, но что вряд ли кто из них смог бы выразить словами…

— Добрый день, господа. Я рад, что вы откликнулись на мое приглашение и нашли время прибыть на нашу встречу… — Мужчина говорил негромко и даже буднично; при этом он цепко хватал взглядом лица. Глаз никто не отводил: мгновенное пересечение взглядов говорило о силе характера каждого; слабых здесь не было.

— С каждым из вас проводились предварительные… консультации… Полагаю, вы обсуждали ситуацию и между собой… Мы понимаем специфичность вашего бизнеса, и тем не менее… Иногда в истории наступает такой момент, когда самые авторитетные люди нации должны собраться вместе и сказать свое слово… От нашего с вами решения зависит будущее тысячелетней страны. Вернее — ее существование. Что бы мы ни думали сами о себе, нас могут вспомнить и так: была тысячелетняя страна, всякое с ней случалось, а вот именно эти ее просрали. «Эти»

— будем мы с вами.

Мужчина говорил спокойно, равномерно, не повышая голоса. Слава Богу, не партактив и не бюро обкома; люди, здесь собравшиеся, хлебнули всякого, сумели выстоять, сумели сохранить и отстоять авторитет. Право решать. Они представляли теневую власть России. На их предприятиях работали миллионы людей, их деньги хранились в десятках стран… Всегда они находились в оппозиции к власти официальной — государству. Когда государственная власть ослабла, их — укрепилась. Но… Как сказал один из авторитетов: мафия будет существовать всегда, она — необходимый буфер между государством и обществом. Этот авторитет ошибался; ошибка стоила ему жизни. Государство и мафия — это способы организации общества, они идентичны; следовательно, на определенном этапе перед мафией встает задача создания государства или — слияния с его структурами. Необходимо договориться об условиях. И здесь все определяет сила. Как выразился другой авторитет в частном разговоре: «Пока мы мочим друг друга — они жируют!»

Мотивировка встречи основательная, но…

Когда-то президент Рузвельт впервые получил президентство в США благодаря поддержке Нью-Йорка, а конкретно — Лакки Лучано и возглавляемого им синдиката.

От выполнения каких-либо обязательств по отношению к Лучано Франклин Делано Рузвельт уклонился… Тем людям, что собрались за овальным столом, нужны были гарантии — романтики в таком бизнесе дольше года не живут…

В российском варианте недоверие к власти определялось простыми словами:

«Меня благодарили, жал руку прокурор, и сразу посадили под усиленный надзор…»

Какое уж тут доверие… Но — сила.

Мужчина вынул длинную тонкую сигару, чиркнул спичкой, окутался легким невесомым дымом:

— Полагаю, каждый из вас ознакомился с письмом группы банкиров и предпринимателей… В ближайшее время оно появится в прессе… Надеюсь, вы сумели сделать выводы… У вас были возможность и время обдумать наши предложения.

— Мы обдумали их. — Один из гостей поднял на мужчину тяжелый взгляд. — Но мы не банкиры. Нам нужны разумные гарантии.

— Гарантии?.. Они просты. Чтобы возродить производство, других денег, кроме ваших, у России — нет.

— А без нас вы не справитесь?.. — хмыкнул один из присутствующих.

Ему было едва за тридцать, но он «держал» три губернских города, жестко и без сантиментов расправляясь с соперниками.

— Справимся. Большой кровью. Очень большой.

— Разборки никому не нужны. Дело нужно делать, — поддержал мужчину сухонький, седой старичок… — А дело-то Божеское…

— Понятно, ваш бизнес будет терпеть убытки, у некоторых они окажутся немалыми. Для каждого из вас мы приготовили предложения: здесь указаны конкретные «адреса» и способы вложения денег, которые компенсируют ваш ущерб.

— Мы не только обдумали ваши предложения, мы их обсудили и приняли решение, — продолжил первый гость. — Мы готовы снять вопросы, которые мешают вам. И нам тоже. Вот только… — светлые глаза говорившего стали жесткими, — мы знаем, у вас проблемы. Серьезные проблемы. Вы уверены, что сумеете их решить… Стратег?

— Мы их решим, Князь.

«Лендровер» катил по осевой. В салоне грохотала музыка.

— Терс… Может, отдохнем сегодня… По слухам, братве малява была…

— Да клал я на маляву…

— Князь…

— И на Князя клал, понял? Они тут по Москве все толстые стали, а мы худые.

Худой волк выживает, потому что хавать хочет, понял?

Машина подъезжает к мини-рынку. Следом паркуется еще одна. Ребятки скоро выскакивают из дверей, устремляются к административной палатке. Двери закрыты, на них табличка: «Ремонт».

— Затаились, суки!

— Терс, может, поговорим сначала?..

— На хер… Мочить!

Двое подручных умело снимают дверь с петель. Удар — она вылетает. Вожак с помощниками оказывается в узком коридоре-пусто.

— В кабинет!

Рвет на себя дверь — но та открывается легко. Автоматная очередь разносит голову Терсу. Двое человек в броне «антикалашников» появляются из боковой двери.

Тяжелые пули сметают отморозков. Выстрелы затихают так же внезапно, как и начались. Появляется худенький мужчина в костюме, при галстуке и в резиновых сапогах. Проходит вдоль коридора, осматривая упавших боевиков. Останавливается рядом с одним, хмыкает:

«Живуч!» — и стреляет лежащему в голову. Констатирует:

«Чисто».

Появляются четверо парней в рабочих комбинезонах, которые умело упаковывают трупы в большие черные пакеты и укладывают их в сбитые из досок ящики. Забивают гвоздями. Выносят через запасной выход и складывают в грузовичок «Газель».

Накрывают тентом. Машина трогается.

В коридоре остается человек в болотных сапогах, длинном болоньевом плаще и таких же штанах. В руках его шланг. Струя воды начисто смывает кровь и мозги со стен и пола. Помещение высыхает через полчаса. Еще через пятнадцать минут появляется бригада маляров-штукатуров в одинаковых джинсовых комбинезонах. Через четыре часа они покидают здание. Коридор сияет свежевыбеленными стенами, на пол настелен линолеум под паркет. Старший набирает номер из телефона-автомата:

— Хозяин, принимай работу.

Кругленький директор мини-рынка заглядывает в дверь, осматривает коридор, потирая маленькие пухлые ручки:

— Вот это молодцы, вот это работа!

— Наряд подпишите. — Старший протягивает директору листочек бумаги.

— И светлее стало, прямо светлее! — Директор ставит на бумаге закорючку.

Вынимает из кармана два стольника, протягивает мастеру:

— От меня лично. После хорошей работы и отдохнуть нужно хорошо.

— У нас наряд, нам не положено. — Деньги мастер не взял, развернулся и заспешил к фургончику.

— Мда-а… — протянул директор раздумчиво и уважительно. — Капитализм.

Отказаться от этой сделки Семен Тарасенко не мог. Да и не хотел.

Терять столько бабок только из-за пустого базара? Он не идиот. Понятно, что Горбыль говорил не от себя, но ему, Семену, что за дело? На него люди завязаны.

Неустойки платить? Мальчика нашли… «Уважаемый человек попросил…» У этого уважаемого свои дела, у него, Семена Тарасенко, — свои. И нефига путать яичницу с божьим даром. Котлеты — отдельно, мухи — отдельно… «Гроши треба заробляты, а нэ думку мэркуваты», — говаривал батька, и он прав. Сегодня рупь упустишь, завтра — тышу потеряешь…

К вечеру дело было сделано. «Товарняк» пополнился двумя вагонами водки и отчалил. А то придумали-госмонополия, госцены. Правда, под этим уважамые люди подписались, но ему, Семену Тарасенко, тоже жить как-то надо! И ребятишек кормить. А то — уйдут ребятишки, и полустаночек неприсмотренным останется. И его, Семена, «уйдут». Оно надо?..

Два вагончика, хе-хе… В пересчете на зелень… Кругленькая получается сумма…

Тарасенко сел в ожидающую его «Волгу». На фиг светиться?.. Все скромно, все тихонечко… А там, глядишь…

— Домой? Или — к «ляльке»?

— Домой, — выдохнул Семен. И годы вроде нестарые, а не до баб уже…

Вздохнул тяжело… Н-да, жизнь… Хорошо бы отдохнуть, да нема колы… Гроши, они…

Гаишник махнул жезлом, приказывая остановиться. Водитель оглянулся на хозяина.

— Неаккуратно, Петро… Ой, неаккуратно… Под сто шел?

— Так здесь поста отродясь не было!

— Мусоркам, им тоже жевать хочется… Тормози.

— Да от этой «телеги» я легко уйду!

— От «телеги» уйдешь, от судьбы — никогда.

— Эти сучки распухли уже от моих бабок!

— А ты не нарушай! Тормози, говорю. Не по годам мне в гонки играться. И правила — на то и правила, чтобы их соблюдать.

— Полтинник возьмет, не меньше.

— Вот и плати. Из своих.

Гаишник не торопясь подошел к машине, козырнул. Водитель вылез навстречу:

— Когда виноват, начальник, тогда — виноват… Гаишник легко двинул рукой — водитель рухнул. «Милиционер» открыл дверцу:

— Нарушаете, Семен Ильич…

— Что?!

— По-ря-док.

Пуля из «Макарова» попала точно в лоб. Киллер удовлетворенно вздохнул.

Приятно, когда первый выстрел — он же и контрольный!

Водитель очнулся через десять минут. Поморщился от боли в селезенке.

«Гаишника» и след простыл. И лица он не видел — помнил только козырек низко надвинутой фуражки и крепкий молодой подбородок.

Труп Тарасенко на заднем сиденье не испугал. Перерос он — мертвяков-то бояться. Да и вообще — его дело шоферское.

Сел за руль, тронул машину. Теперь как-то надо до ребяток доехать.

Объяснения?.. Да все знают. Горбыль приходил… А Горбыль зря не ходит…

Его дело — шоферское. От «телеги» уйдешь, от судьбы — никогда.


Гарик отдыхал. Девок «перли» прямо на столах, водка текла рекой… И пацаны — довольны. Это не Грушевск, здесь есть где развернуться. Если ты крут, то и жить надо круто!

Наезд на вторую точку получился муторный. Зато — повеселились! Этот чмо, Волчок, начал лепетать что-то насчет малявы. Да трахать все эти малявы! Пацаны жить хотят, и жить весело! Развели, блин, канцелярщину… Щас, он поскачет приседания делать… Как бы не так…

«Князь ска-а-зал…» Нет щас князей, каждый сам себе князь, царь и Бог…

Можешь — бери, не можешь — прикрой хлебальник и не мельтеши…

А Волчок — мельтешил. Пришлось замочить. И потрясти козлов как следует.

Чтобы не воняли… По дороге двух девок захватили — к удивлению пацанов, оказались целки… Одна, сука, так брыкалась — пришлось связать… И зубы повышибать, а то кусалась. Замочить надо будет, но — не сейчас. Не, с блядями проще… Хорошо, догадались на выезде прихватить — целки, те для куражу только… А вот чтоб красиво…

Гарик отхлебнул из горлышка, потянулся мускулистым телом, вышел на крыльцо дачки. Тепло, хорошо…

— Гаричек, ну почему ты меня не хочешь… — пьяно привязалась девица.

— Пошла вон, сука. Думаю я.

Певица слиняла. А хорошо получилось — думаю. Пусть — за них есть кому думать. А дело пацанов — мочить, пить и девок трахать. Он за них подумал. За всех. Если крутой — будь крутым всегда. До конца.

Гарик вздохнул еще раз, вернулся в комнату. Хм.. Прямо не хата, а кино!

Эта, как ее… Тереза Орловски…

— Га-а-аричек, ну дай я у тебя возьму… — Девица стоит на коленях, глядя в глаза по-собачьи преданно… Вот так он хотел жить всегда. Красиво. Как в кино.

— Возьми, сука…

Удар по голове был страшный — рухнул лицом вниз. Девки завизжали разом — их хватали в чем есть и вышвыривали из дома. Парни в черных масках вязали пьяных одного за другим, укладывая в рядок.

«Заложили, суки, заложили!» — эта мысль зудела в Гариковой голове, словно муха в пустой комнате.

— Да ты, парниша, здесь притон устроил! — Мужик в маске чувствительно поддал Гарика носком.

— Заткнись, ментяра поганый. Повязал — и радуйся. Что морду-то укутал, боишься, что достану? А я — достану! Из зоны любой достану и яйца вырву!

Вот так! Крутым нужно быть всегда!

И тут боевик снял маску…

— Горбыль… — прошептал Гарик одними губами. Двое внесли канистру, полили связанных бензином, щедро плеснули в углы.

— Горбыль… Горбыль… — Слова застревали в горле. У остальных рты были заклеены скотчем, но Гарик видел их белые от страха глаза…

Горбыль подошел к столу, поднял бутылку с «Марте-лем», отхлебнул:

— Красиво живешь… Подошел к двери, закурил.

— Горбыль… Горбыль… — скулил Гарик.

— А девчонок зачем обижал?

— Да я… Горбыль…

— Не указ, говоришь, тебе князья да бояре…

— Да я…

— Пролетарий, значит?..

— Гор…

— Ну-ну. Красиво жить, как известно, не запретишь… — Мужчина натянул маску, сделал прощальную затяжку. — Но и не прикажешь, Гарик смотрел на него обезумевшим взглядом; он за был все, что с ним случалось в жизни… И увидел почему-то плачущего трехлетнего мальчугана — это был он сам, и услышал слово, которое кричал… Мама.

Дверь захлопнулась. Тлеющий огонек брошенной сигареты описал плавный полукруг и коснулся бензиновой лужицы…

«Весенние разборки „работников ножа и топора“ показывают, что романтиков среди них давно нет. При внимательном рассмотрении процесса в нем можно заметить определенную закономерность и даже планомерность… Порой возникает мысль о том, что контроль за „темной стороной Луны“ — полностью в руках криминального мира; правоохранительным органам чаще всего достается одна работа — зафиксировать уже происшедшее. И похоже, это их вполне устраивает. Но устраивает ли это нас как налогоплательщиков? И еще — не дает покоя вопрос: чем это все кончится?»

Чем кончится? Узнать не мудрено:

Народ еще повоет да поплачет, Борис еще поморщится немного, Что пьяница пред чаркою вина, И наконец по милости своей Принять венец смиренно согласится;

А там — а там он будет нами править По-прежнему.

Стратег положил книгу на столик, прикрыл глаза. Усталость — всегда усталость. А время убегает так невозвратимо… Все проходит… Слава Богу, смута тоже…

«А я иду, шагаю по Москве, и я пройти еще смогу…»

Я смогу…

Мужчина подошел к открытому окну. Ночь пролетела. И спать сегодня уже не придется… Скоро солнышко выйдет.

Как у Розанова?

«Мало солнышка — вот все объяснение русской истории. Длинные ночи — вот все объяснение русской души».

Глава 27

Утро красит нежным светом стены древнего Кремля…

Весной время меняется. Просто потому, что становится светлее. Разом. И теплые майские лучи дарят надежду. Что все будет не просто хорошо, а замечательно!

Если вчера меня терзал тяжелый пессимизм, то сейчас — нездоровый оптимизм.

Как говорят в народе: пессимист — это хорошо информированный оптимист.

Информирован я никак, зато мастерство… Его, брат, не пропьешь! И интуиция, заменяющая информацию.

Что должен сделать добрый человек с утреца после душа и сопутствующих процедур? Правильно, позавтракать.

Завариваю чай, отрезаю добрый ломоть ветчины, прикладываю к громадному куску хлеба. Не мудрено и добротно. Тем более великий пост закончился уже давно.

А я к тому же его и не соблюдал…

А что вкушали наши предки на великий пост?..

Побудим нетленку. С кружкой чаю в руке передвигаюсь в кабинет, беру с полки книгу.

«Домострой». «Поучение и наказание отцов духовных ко всем православным христианам о том, как веровать во Святую Троицу и Пречистую Богородицу и в Крест Христов… А еще в этой книге отыщешь устав о домо-вном строении…»

А по интересующему нас вопросу?.. Открываем… «В великий пост к столу подают: хлебцы постные, икру паюсную, икру осетровую осеннюю да икру осетровую свежую, икру стерляжью, печень щучью простую, кашку с белорыбицей, печень лосося, кашку с судаком, кашку стерляжью, кашку с севрюгой, кашку с белугой свежей, печень осетровую свежую, печень белужью слабосоленую, печень осетровую сушеную и белужью, снетки да сущик, пласточ-ки карасевые да язевые, икру вареную, икру жареную тешку осетровую да тешку свежесоленую, визигу в уксусе, стерлядь бочечную, языки сырые, стерлядь вяленую тешку белужью, языки белужьи, осетрину шехонскую лапшу гороховую, пшено с маковым маслом, целый горох да горох лущеный, двойные щи, блины да пироги с вареньем или луком, да пироги подовые с маком, да кисели и сладкие и пресные. Капуста кислая подается с сельдями, икра различная ставится рядом, белужья спинка вяленая, лососина с чесноком подается дольками, осетрина шехон-ская, белорыбица, семга сушеная, спинка осетрины да стерляжья, сельдь на пару, щуки на пару, стерляди на пару, лещи на пару, спинка семужья, спинка белорыбицы и прочих рыб спинки подаются на пару, студни рыбные с шафраном, уха из окуней запеченных черная (остудить ее), уха рядовая горячая, уха щучья, уха стерляжья, уха карасевая, уха окуневая, уха из плотиц, уха из лещей, тав-ранчук осетровый, а в промежутке меж разных ух подаются рыбные колобки и стерлядь, и рыбные блюда, пироги, пирожки в ореховом масле, пироги подовые пряженые с горошком, оладьи в ореховом масле кислые, пироги большие с маком на конопляном масле с горошком, да большой же пирог с маковым молочком да с сочнями, пирог с визигой тоже большой, пирог с сигами да с сомом или с сельдью пирог пряженый, — а всех их переложить блинами.

Из заливных: щука под чесноком, окунь в подливке, щука свежепросоленная, белужина вяленая в подливке, белорыбица в подливке с приправами, лососина в подливке с приправами, семга с приправами в подливке, сиговина с приправами в подливке, лодожина с приправами в подливке.

А сладкое — в какие дни доведется: ломти арбуза и дынь в патоке, яблоки, груши в патоке, вишни, мазуни с имбирем, с шафраном, с перцем, патока с имбирем, с шафраном, с перцем, редька в патоке, шишки, пастила из различных ягод, напитки квасные да медовые с изюмом…»

М-да… Это тебе не «чизбургер» с кока-колой схавать…

Что имеем — не храним, потерявши — плачем…

А все же очень узнать хочется, что же такое лодожина с приправами в подливке… Ну а чтобы прочесть не сбиваясь, что подавали на Руси в пасхальный мясоед, нужно иметь очень крепкие нервы. А мне их лучше поберечь — психика-то несбалансированная… В одном уверен точно: обходились без куриных окорочков!

Гастрономо-теоретические изыскания прерывает телефонный звонок. Дожевывая ставший невкусным кусок бутерброда, беру трубку:

— Дронов.

— Жируешь, дармоед. — Голос Круза тепл и ласков, как у всякого банковского воротилы. — Чего жуешь?

— Сиговину с приправами в подливке.

— А-а-а… А что такое… Как ты там назвал?..

— Сиговина…

— Ну?..

— Ты — банкир, тебе — виднее. Поди, чудно приготовляли раньше в трактире Тестова. Сейчас в «Савое» не подают?

— Не знаю.

— Зашел бы, отведал.

— Некогда.

— Слушай, Круз, а тебе не приходило в голову, что среди прочих книжек «Москва и москвичи» Гиляровского — натуральный подкоп под советскую власть?

Особливо в тех местах, где он трактиры и ресторации описывает…

— Голодный сидишь?

— Скорее — необихоженный.

— И тебя занесло к дяде Гиляю…

— Много круче. В «Домострой».

— Пора жениться.

— Не на ком. По делу звонишь?

— Ага. Ждем, чего скажет информационно-аналитическая служба банка в твоем лице. По интересующему вопросу. Игра идет, ставки делаются…

— Круз, ты мне еще скажи, что вы не определились! — Хм…

— И не хмыкай. Вопрос — как апельсин очистить: никто не складывает все яйца в одну корзину…

— Мы же не империалистические акулы, у нас столько денег нет.

— Помню. Бедные и трудящиеся. Но… Ставки сделаны, ставки сделаны, ставки сделаны, господа…

— А как же. Давно.

— Так чего от меня хотите? У вас там на руках — статистика, финансы, биржи, торги…

— Не всякие финансы в книжки записаны.

— Оно конечно. Так и я — не дельфийский оракул.

— Пророчеств мы от тебя и не ждем.

— А чего ждете?

— Нетрадиционных подходов.

— То-то. Как говаривал Макиавелли, чтобы постигнуть природу государя, нужно принадлежать к народу. А вы далеки от него. Как декабристы.

— А ты — народ?

— Нет. Я — сын народа…

— А я тогда кто?..

— Иваныч, ты — отец!

— Балаболка. Хорош базлать. Давай работать.

— Пытаюсь. Да все звонки, звонки.

— И прекращай жевать — у всех приличных людей рабочий день давно в разгаре.

— А у меня — рабочий полдень. С напитками и закусками.

— Фигуру побереги.

— Ферзя?

— Пешку.

— Буду.

Завариваю литровую кружку чифиря и усаживаюсь к компьютеру. В Интернет не подключаюсь намеренно: незачем вражьим шпионам знать, какие перлы родятся в моей немонаршей бестолковке. Особенно поутрени и с недосыпу. А то, блин, взяли моду:

Фонд Лореса — то, Фонд Лореса — се… Каждому аспиранту по стипендии, каждой студентке по студенту, каждому студенту — по Интернету. Как говорят в Одессе — не сорите мне на мозги!

Деятельностью всех разведок мира является прежде всего сбор и обработка информации. Ежели страна допускает, то и вмешательство через структуры различных благотворительных, религиозных и иных фондов в формирование мировоззрения ее граждан. Фонд Лореса… на каждый выданный этой организацией грант стипендиат обязан писать заявку с более или менее подробным изложением проблемы, над которой работает… Если бы такой студент или аспирант был один… Информация накапливается, перерабатывается… Это один путь. Второй: стипендиат обязан выполнять заказные исследования. И дело даже не в том, что «наши» мозги будут работать «на дядю» — просто эти самые «мозги» можно загрузить такой бестолочью беспросветной… И они будут работать вхолостую. Ну и третий — самых умных пригласить на стажировочку в Штаты. Даже пожилые профессора едут охотно: там зарплата нашего доктора наук генетика — шестьдесят тысяч баксов в год, ихнего — двести-триста. Прямая экономия. Да и наш как себе рассуждает: поработаю года три, заработаю дочери на квартиру — и вернусь. А через три года ему предложат перезаключить контракт, но жалованье теперь положат тысяч сто пятьдесят…

Подумает, покумекает старик ученый… Да и куда возвращаться? К замерзшим автоклавам? На зряплату в сорок баксов?..

Нет, Америка — великая страна! Оттуда еще никто не возвращался!

Ну и образовательные программы фондов — одно загляденье!

Нет, ребята-демократы, только чай… От подарков их сурово отвернись… Как говаривали древние: «Бойся данайцев, дары приносящих!»

— Олег, завтракать будешь? — Аля стоит в дверях кухни.

— Уже. А что у нас на завтрак?

— Яйца.

— Круто. А я бы отведал курицу.

— Я ж тебе делала прошлый раз, ты не стал.

— Милая барышня, не путай отечественную высокодиетическую рябу со скользкими «лапками Буша»! Отрава она и в Африке отрава!

— Дрон, ты брюзга. Все едят — и ничего… А Ряба эта рынке — ого-го стоит!

— Даже дороже… Сказку помнишь?

— А чего ее помнить? Тупая, как толстолобик!

— Да ну?

— Конечно! Яйцо деду с бабой курица снесла. Золотое. Они его — бить. Оно — ни в какую. А когда мышка яйцо расколола, они — ну рыдать! Чего, спрашивается?

Что хотели, то и получили! А тут еще курица эта дебильная — утешает: «Не плачь, дед, не плачь баба, снесу я вам другое яичко, не золотое, а простое…» Дронов, это не сказка для детей, а пособие для тихих шизофреников!

— Да? Тогда слушай… «Жили-были дед и баба»…

— «и была у них курочка Ряба». Да знаю я эту сказку, блин!

— Какого цвета курочка?

— Да никакого. Ряба.

— Где жили дед и баба?

— Да нигде. Просто — жили.

— Угу. Жили-были. Существовали от века?..

— Да не знаю я.

— «И снесла им курочка яичко, не простое, а золотое…» Аля, вы в умном интернате основной вопрос философии будили?

— Не-а. У нас профиль другой.

— Философия, детка, считается наукой о наиболее общих законах развития мира, космоса, природы, общества, человека. А основной вопрос философии — что первично: материя или сознание. Материя или Бог. На обыденном уровне основной вопрос философии ставится просто: что было раньше, курица или яйцо? В третьей строчке «тупой» сказки вопрос разрешен в пользу объективного идеализма. Идем дальше?

— Ну…

— Тогда будем танцевать от Рябы. Ряба — птица.

— Ну не рыба же!

— В разных мифопоэтических традициях птица выступает как непременный элемент религиозно-мифологической системы и ритуала, и прежде всего птицы являются символами божественной сущности, неба, духа неба, солнца, свободы, ветра, жизни, плодородия…

— Дронт — тоже символ плодородия?

— Скорее — свободы и ветра.

— Олег… Я давно хотела спросить…

— Ну?

— Почему… Почему ты… Короче: почему ты со мной не спишь?

— Маленькая еще.

— Никакая я не маленькая! Скоро пятнадцать.

— А я — законопослушный. Да и…

— Законе… чего?

— Послушный. Чту.

— А по тебе не скажешь.

— Внешность обманчива. Да и любовь зла. Давай-ка лучше про птиц договорим.

— Это про кур-то? А поговорка: курица — не птица… Народная мудрость…

— А женщина — не человек?..

— Ну, со второй частью предки погорячились.

— Как и с первой. Курица, как и гусь, в космогонических представлениях и соответствующих мифах считается птицей хаоса, но вместе с тем творцом вселенной, снесшим золотое яйцо — солнце. Дальше?

— Давай.

— Что есть яйцо?

— Яйцо.

— Правильно. То есть то, проще чего не бывает. Но во всех космогонических мифах яйцо является символом мироздания. Во многих мифопоэтических традициях существует образ «мирового яйца», из которого возникает вселенная, как персонифицированная творческая сила:

Творец, герой демиург, род людской. Чаще же встречаются мотивы происхождения неба и земли из верхней и нижней половинок мирового яйца, либо солнца — из желтка. Во многих случаях мировое яйцо описывается как золотое; иногда ему присущи и другие атрибуты солнца.. По индийской космогонии, из «мирового золотого яйца» возник творец Праджапати, из него же возникает Брахма… В египетских мифах солнце возникает из яйца, снесенного великой птицей…

— Тогда зачем дед с бабой били яйцо? Стремясь разрушить мироздание? Или — постичь его?..

— Не торопись. Яйцо какое?

— Золотое же. Скушать его нельзя. Когда голодный — не до золота.

— И это так. С другой стороны, золото — и символ солнца, и символ золотого века.

— Что-то я такое слышала…

Первым посеян был век золотой, не знавший возмездья, Сам соблюдавший всегда, без законов, и правду и верность. Не было шлемов, мечей, упражнений военных не зная, Сладкий вкушали покой безопасно живущие люди…..Вечно стояла весна; приятный прохладным дыханьем, Ласково нежил эфир цветы, не знавшие сева…..Не отдыхая, поля золотились в тяжелых колосьях, Реки текли молока, струились и реки нектара, Капал и мед золотой, сочась из зеленого дуба…

— Кто-то из древних?

— Овидий. Легенда о золотом веке воспевается многими поэтами, начиная с Гесиода… Как воспоминание о потерянном рае…

— Это уже из Библии…

— Ага. Соблазненные змием, люди были изгнаны из рая.

— Это за то, что любви хотели друг с другом?

— Вовсе нет. Сие есть вульгарная интерпретация атеистов. Бог создал людей и сказал им: плодитесь и размножайтесь! И заповедал им вкушать от древа познания добра и зла. Они же соблазнились; сказал им змей: нет, не умрете, но станете как боги, знающие добро и зло. И появилось недоверие к Богу-Творцу, его источник — гордыня, результат — грехопадение.

— Чего-то мы далеко от сказки ушли…

— Вовсе нет. Там тоже яйцо бьется…

— Мышиным хвостиком. Не змея же…

— Что есть мышь в сказке? Случайный фактор. С одной стороны. Мелкая мелочь, которая может изменить картину мироздания — разбить золотое яйцо…

— Грызун-вредитель.

— Почти. Если птица — символ верхнего, горнего мира, то яйцо — символ мироздания. Например, в китайской традиции земля и небо слиты воедино, как белок желток и скорлупа… Ну а мышь, по общепринятой в средиземноморье традиции, происходит из земли. Страбон называет мышей «из земли рожденными»; и то же время существуют представления о мышах как хтонических животных, их связывают с грозой и громом, а некоторых народов мыши выступают как дети неба и земли — известны также мотивы падения мыши на землю во время грозы и поражения ее молниями… В то же время и в народной традиции мышь — нечистое животное, связанное с гаданием, ворожбой, ведьмами и колдунами; с мышами связывались предзнаменования смерти, разрушений, голода, войны, мора, болезней, бедствий. Греки даже изготовляли монеты с изображением мыши, использовавшиеся в качестве амулетов против всего нехорошего и злого…

— Так греки были суеверны…

— Как все… Впрочем, у греков был распространен и культ Аполлона Сминфейского, атрибутом которого была мышь; сей бог был не только истребителем мышей и охранителем от них, но и их покровителем…

— Мышиный король…

— Да. А сами мыши соотносятся с огнем, водой, мировым деревом; форма организации мышей — хоровод; функции — «болезнь — здоровье», «нанесение ущерба — исцеление», Ослепление, пение, танцы, ворожба, память и забвение: вкусивший пищу, к которой прикасалась мышь, забывает прошлое… Ну и, наконец, в некоторых списках египетской «Книги мертвых» действует богиня с мышиной головой, олицетворяющая преисподнюю и смерть…

— Многовато на одного маленького зверька…

— Тем не менее… В сказке про курочку Рябу все эти мотивы подспудно присутствуют. Итак, мышь бьет хвостиком золотое яичко, баба с дедом плачут, а курочка обещает снести другое…

— Не золотое, а простое!

— Именно. Золотое яйцо — миф; оно пусто внутри; оно — символ ветхозаветного человека… Дед и баба пытаются разбить его — то есть познать, постичь, им помогает «посланец тьмы» — мышь; результат — слезы; яйцо простое, не пустое, и есть символ не просто мироздания но жизни вечной. В главном христианском празднике Пасхи яйцо имеет центральный смысл — символизирует искупительную жертву Спасителя, Его воскресение и жизнь вечную для всех… «Не плачь, дед, не плачь, баба, снесу я вам другое яичко, и не золотое, а простое!»

— Ну надо же! И это все в одной сказке!

— Ага.

— Только… Дрон… Это ты — такой умный, а ведь сказка-то — для детей, и они всех этих символов не знают…

— Я тебе больше скажу, милая барышня, сказка для очень маленьких детей, дети постарше да и взрослые ее уже не понимают, ибо мыслят логически и считают ее по меньшей мере странной, по большей — тупой…

— Как я…

— Но в детстве ты ее слышала… От кого?

— От бабушки.

— И воспринимала так, как воспринимают мир маленькие дети — на веру. В тебя сказка была заложена, словно мировоззренческая программа…

— Ну! Здорово! Только… Слушай, Дронов… А зачем ты мне все это рассказал?

— Вспоминаю.

— Что?

— Главный принцип нетрадиционного подхода…

— Ну и?..

— «Ты утаил Сие от мудрых и разумных и открыл младенцам…»[5]

Глава 28

— Ты знаешь, я себя чувствую совсем маленькой, как в детстве! — Лека потянулась, привстала на Постели.

— Странно… А я скорее ощущаю себя взрослой. — Юля пожала плечами. — В Москве ритм жизни такой. Хотя — ты же москвичка, не то что я…

— Я же не была здесь почти пять лет…

— Ну и как тебе Москва?

— Да я ее еще не рассмотрела как следует… А так — шустрая…

— Это точно. Здесь не покрутишься — не проживешь.

Ты чай будешь или кофе?

— Душ.

— Погоди часик. В это время воды горячей не бывает.

— А холодная?

— Сколько угодно.

— Тогда нырну.

— Я уже донырялась. Глотку дерет — сил нет.

— Весенняя ангина — самая противная.

— Не, летняя. Я как-то, в Приморске еще, перекупалась в июне, ходила, из носа текло — и это в жару-то! Полотенце — в шкафчике.

— Ага.

Лека разделась, забралась под душ, пустила воду сильной струей из крана и одним движением переключила. Ледяная вода обрушилась разом, на миг перехватило дыхание, но девушка задышала ровно и ритмично…

* * *

— …Папа, я не хочу!..

— А на охоту поехать хочешь?

— На охоту — хочу!

— А для этого нужно закаляться.

— Это мальчикам нужно, а девочкам — нет.

— Девочкам как раз обязательно! Мальчиков, тех и так возьмут.

— Мне под холодную нельзя. Ангина будет.

— А ты — визжи!

— Визжать?

— Ага. Ангина испугается и не пристанет. Папа опустил девочку в широкую ванну, пустил воду, постепенно делая ее холоднее…

— У меня уже ноги как льдинки.

— Зажмурься! — Папа переключил воду, и она обрушилась разом.

Девочка оцепенела, у нее перехватило дыхание. Открыла глаза, вздохнула всей грудью — водопад прекратился. Отец выхватил ее из ванны и стал быстро и ловко вытирать жестким полотенцем, потом надел на ноги колючие шерстяные носки и завернул в теплый махровый халат.

— Замерзла?

— Нет. Мне даже жарко.

— Это от тебя ангина улепетывает.

— Но я же не визжала.

— А смелых девочек эта тетка боится больше всего.

— А я — смелая?

— Ты такая, какой хочешь быть.

— Я хочу, как Элли. Она ведь ничего не боялась.

— Наверное, боялась. Только не показывала свой страх.

— И он тоже убегал?

— Да.

— Вообще-то я иногда боюсь. Темноты. И — злых чудищ. Но когда я вырасту, то не буду никого бояться. Правда?

— Правда…


…Лека вытерлась насухо и закуталась в полотенце. На охоту она в тот раз так и не попала — отец срочно уехал в командировку. Зато стала привыкать к холодной воде. И «тетка ангина» как убежала тогда, так больше и не вернулась…

Вот только «злых чудищ» меньше не стало. Да еще таких, что и от людей-то не отличишь…

— Классная у тебя квартирка… — Лека сосредоточенно намазывала джем на кусочек хлеба.

— Дядя Володя подарил.

— Мамин брат?

— Ага. Только мне здесь уже надоело. К морю хочу. Слушай, а чего ты делала в этом своем Минске пять лет?

— Так говорила же — замужем была. — Не мудрствуя лукаво для сестренки Лека придумала «замужество». За белорусом. Тем более для девчонки что Минск, что Акапулько — где-то на другой планете.

— И нигде не работала?

— Так… По мелочи.

— Папа оставил что-нибудь?

— Доброе имя. И — что-нибудь.

— А чего развелась?

— Долго рассказывать… Как-нибудь потом.

— Ты… Ты Дронова помнишь?

— Чуть-чуть…

— Он ведь тоже сейчас в Москве. В каком-то банке работает.

— В банке?

— Ну да.

— Финансист?

— Да нет, что-то по информационным системам. Он два года назад в Приморске в такую заваруху угодил — еле выкрутился.

— А ты его видела в Москве?

— Несколько раз, мельком. Он квартиру себе новую купил. На Юго-Западе.

Вообще-то надо как-нибудь собраться… А еще лучше — к морю махануть! У нас сейчас, в Рыжановке дом совсем пустой стоит, соседка за ним присматривает. Ты-то чего собираешься делать?

— Не знаю. Осмотрюсь пока. Я ведь вчера домой забежала — мама на даче, а к брату ехать… Решила — к тебе.

— Это правильно. Живи сколько хочешь, а то мне одной скучновато бывает…

— Так уж и одной…

— Ну, не всегда… Только — надоедает все быстро. Чего сегодня делать собираешься?

— По Москве погуляю. Давно не была.

— Давай. А я поболею. Книжку буду читать.

— Какую?

— Ремарк. «Три товарища».

— Самое время.

— Ага. Эта Германия тогдашняя на нас очень похожа.

— Не дай Бог…

— А почему — «самое время»?

— Возраст. «Три мушкетера» — для четырнадцати лет, «Три товарища» — для восемнадцати.

— Да?

— По жизни потом — важно. Написано по-разному а тема — одна.

— Любовь?

— И смерть. Но главное — не в этом.

— А в чем?

— Береги честь смолоду.

— Девичью? — хмыкнула Юля.

— Человеческую.

Сижу в кресле-качалке с книгой в руке. И — думаю. Ибо нет ничего нового под солнцем, и чтобы жить достойно, нужно знать — как. А если знаешь — не грех и повторить. Открываю…


Н.Ф. Плаутину

«Получив от Вашего превосходительства приказание объяснить вам обстоятельства поединка моего с господином Барантом, честь имею донести Вашему превосходительству, что 16 февраля на бале у графини Лаваль господин Барант стал требовать у меня объяснения насчет будто мною сказанного; я отвечал, что все ему переданное несправедливо, но так как он был этим недоволен, то я прибавил, что дальнейшего объяснения давать ему не намерен. На колкий его ответ я возразил такой же колкостью, на что он сказал, что если бы находился в своем отечестве, то знал бы, как кончить дело; тогда я отвечал, что в России следуют правилам чести так же строго, как и везде, и что мы меньше других позволяем оскорблять себя безнаказанно. Он меня вызвал, мы условились и расстались, 18-го числа в воскресенье в двенадцать часов утра съехались мы за Черною речкой на Парголовской дороге…

…Так как господин Барант почитал себя обиженным, то я предоставил ему выбор оружия. Он избрал шпаги, ни с нами были также и пистолеты. Едва успели мы скрестить шпаги, как у моей конец переломился, а он слегка оцарапал мне грудь.

Тогда взяли мы пистолеты. Мы должны были стрелять вместе, но я немного опоздал.

Он дал промах, а я выстрелил уже в сторону. После сего он подал мне руку, и мы разошлись.

Вот Ваше превосходительство, подробный отчет всего случившегося между нами.

С истинною преданностию честь имею пребыть Вашего превосходительства покорнейший слуга Михаила Лермонтов».

В. кн. Михаилу Павловичу

«Ваше императорское высочество!

Признавая в полной мере вину мою и с благоговением покоряясь наказанию, возложенному на меня Его императорским величеством, я был ободрен до сих пор надеждой иметь возможность усердною службою загладить мой проступок, но, получив приказание явиться к господину генерал-адъютанту графу Бенкендорфу, я из слов его сиятельства увидел, что на мне лежит еще обвинение в ложном показании, самое тяжкое, какому может подвергнуться человек, дорожащий своей честью…

Ваше императорское высочество, позвольте сказать мне со всею откровенностью: я искренно сожалею, что показание мое оскорбило Баранта: я не предполагал этого, не имел этого намерения; но теперь не могу исправить ошибку посредством лжи, до которой никогда не унижался. Ибо сказав, что выстрелил на воздух, я сказал истину, готов подтвердить оную честным словом, и доказательством может служить то, что на месте дуэли, когда мой секундант, отставной поручик Столыпин, подал мне пистолет, я сказал ему именно, что выстрелю в воздух, что и подтвердит он сам…

С благоговейной преданностию имею счастие пребыть Вашего императорского высочества Всепреданнейший Михаил Лермонтов, Тенгинского пехотного полка поручик».

17 июля 1840 г . А.А. Лопухину

«О, милый Алексис! Завтра я еду в действующий отряд, на левый фланг, в Чечню брать пророка Шамиля…»


12 сентября 1840 г . А.А. Лопухину

«Мой милый Алеша…

…Ты поможешь вообразить, как тяжела мысль, что друзья нас забывают. С тех пор, как я на Кавказе, я не получал ни от кого писем, даже из дому не имею известий…

…У нас были каждый день дела, и одно довольно жаркое, которое продолжалось 6 часов кряду. Нас было всего 2000 пехоты, а их до 6 тысяч, и все время дрались штыками. У нас убыло 30 офицеров и до 300 рядовых, а их 600 тел осталось на месте, — кажется хорошо! — вообрази себе, что в овраге, где была потеха, час после дела еще пахло кровью. Когда мы увидимся, я тебе расскажу подробности очень интересные, — только Бог знает, когда мы увидимся…

…Я вошел во вкус войны и уверен, что для человека, который привык к сильным ощущениям этого банка, мало найдется удовольствий, которые бы не показались приторными. Только скучно то, что либо так жарко, что насилу ходишь, либо так холодно, что дрожь пробирает, либо есть нечего, либо денег нет, — именно что со мною теперь…..Будь здоров и счастлив.

Твой Лермонтов».

16 — 26 октября 1840 г . А.А. Лопухину «Милый Алеша.

Пишу тебе из крепости Грозной, в которую мы, т. е. отряд, возвратился после 20-дневной экспедиции в Чечне. Не знаю, что будет дальше, а пока судьба меня не очень обижает: я получил в наследство от Дорохова, которого ранили, отборную команду охотников, состоящую из ста казаков — разный сброд, волонтеры, татары и проч., это нечто вроде партизанского отряда… Я ими только четыре дня в деле командовал и не знаю еще хорошенько, до какой степени они надежны; но так как, вероятно, мы будем воевать целую зиму, то я успею их раскусить…

Писем я ни от тебя, ни от кого другого уж месяца три не получал. Бог знает, что с вами сделалось; забыли, что ли? или пропадают? Я махнул рукой. Мне тебе нечего много писать: жизнь наша здесь вне войны однообразна; а описывать экспедиции не велят. Ты видишь покорен законом. Может быть, когда-нибудь я засяду у твоего камина и расскажу тебе долгие труды, ночные схватки, утомительные перестрелки, все картины военной жизни, которых я был свидетелем.

Варвара Александровна будет зевать за пяльцами и, наконец, уснет от моего рассказа, а тебя вызовет в другую комнату управитель, и я останусь один и буду доканчивать свою историю твоему сыну…

Сделай одолжение, пиши ко мне как можно больше…

Прощай, будь здоров…

Твой Лермонтов».

10 мая 1841 г . С.Н. Карамзиной

«Я только что приехал в Ставрополь, дорогая м-ль Софи, и отправляюсь в тот же день в экспедицию с Столыпиным Монго. Пожелайте мне: счастья и легкого ранения, это самое лучшее, что только можно мне пожелать…

Прощайте; передайте, пожалуйста, всем нашим мое почтение; еще раз прощайте — будьте здоровы, счастливы и не забывайте меня.

Весь ваш Лермонтов».

Мцыри… По-грузински это означает, во-первых, «послушник», а во-вторых — «пришелец», «чужеземец», прибывший добровольно или привезенный насильственно из чужих краев, одинокий человек, не имеющий родных и близких…

«Ты не можешь вообразить, как тяжела мысль, что друзья нас забывают…»

«Бог знает, что с вами сделалось; забыли, что ли?..» Сначала Лермонтов назвал поэму «Бэри» — «монах».

И эпиграф к ней был предпослан иной: «У каждого есть только одно Отечество».

Храбрец и дуэлянт, он не поспешил выстрелить во время дуэли у подножия Машука, как не стал стрелять и за Черной речкой… «Ведь гений и злодейство — две вещи несовместные…»

Странно. Я гляжу на толпы нынешних правозащитников и миротворцев и думаю…

Неужели Пушкин, Лермонтов, Толстой были менее порядочными людьми, чем нынешние?.. Или — они по-другому видели мир? И войну? «У каждого есть только одно Отечество…»

Странно… Лермонтов воевал с чеченцами, просил об отставке — и не получал ее… Сострадал ли он своим противникам?.. Или просто рассказал об их будущей судьбе, настигшей этот народ через столетие?..

…Я видел у других

Отчизну, дом, друзей, родных,

А у себя не находил

Не только милых душ — могил!

А тогда — Лермонтов воевал. После ранения Руфина Ивановича Дорохова — сына героя Отечественной войны — он принял командование над группой «охотников» — добровольцев, посылавшихся на самые опасные и рискованные предприятия; с тем же отрядом Лермонтов принимал участие в экспедиции в Малую Чечню, «везде первым подвергался выстрелам хищников и во главе отряда выказывал самоотвержение выше всякой похвалы». В конце года поручик Лермонтов был представлен к награждению золотой саблей с надписью «За храбрость». В этой награде император ему отказал.

Как отказал и в отставке.

Узнав о пребывании Лермонтова в Пятигорске, монарх распорядился: «Велеть непременно быть налицо во фронте и отнюдь не сметь под каким бы ни было предлогом удалять от фронтовой службы при своем полку».

Это распоряжение было получено на Кавказе уже после гибели поэта.

Я вырос в сумрачных стенах, Душой дитя, судьбой монах.

Руфин Иванович Дорохов вспоминал: «На каком-то увеселительном вечере мы чуть с ним не посчитались крупно, — мне показалось, что Лермонтов трезвее всех нас, ничего не пьет и смотрит на меня насмешливо… На его натуру, совсем не богатырскую, вино почти не производило никакого действия. Этим качеством Лермонтов много гордился, потому что и по годам, и по многому другому он был порядочным ребенком…

В одной из экспедиций, куда пошли мы с ним вместе, случай сблизил нас окончательно: обоих нас татары чуть не изрубили, и только неожиданная выручка спасла нас».

«…И по годам, и по многому другому он был порядочным ребенком».

«Я вырос в сумрачных стенах, душой дитя…» «Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл младенцам…»

У каждого есть только одно Отечество.

Пора закрывать томик Лермонтова и заниматься делом. Настоящим. Вот только — что есть настоящее?.. Неоновая надпись «Кока-кола» над памятником Пушкину?

Призывы рыжелысого претендента достроить социализм с человеческим лицом или либерала — стереть Чечню напалмом? Слова полководца всех народов, отмеченного маршальской звездой, о наших мальчиках, «умирающих с улыбкой»? Правозащитник с тихим голоском, не устающий повторять о «бесчинствах» солдат его Родины?

Разборки с автоматами и гранатометами в центре Москвы, неподалеку от Лубянки — когда бандитов задерживают за… нарушение правил движения, а через два часа… отпускают по ходатайству адвоката?.. Матросы, умирающие от дистрофии на острове Русский, и их «отцы-командиры», открывшие коммерческие фирмы, получившие от Минобороны два миллиарда рублей «на музей воинской славы» на том самом месте, где были заморены голодом служивые… Нападение на маршевую колонну под Шатоем, бойцы которой почему-то оказались без патронов и были просто расстреляны из гранатометов и пулеметов прошлогоднего российского производства — Главное разведывательное управление представило в Минобороны шифротелеграммы с номерами поступающего в Чечню оружия, по которым определить его источник — как телефон справочной службы узнать, но рапорты ГРУ завязли в бумагах без последствий…

Вернее — с последствиями для бойцов в Чечне, оказавшихся беззащитными…

Процветающая Россия, понимаешь…

«В России следуют правилам чести так же строго, как и везде…»

Для меня Лермонтов и Пушкин, Гоголь и Есенин — настоящее. Как только они станут прошлым — Россия исчезнет.

Вот только… Как сказал Александр Сергеевич об одном талантливом поэте и блестящем дипломате, человеке незаурядной храбрости и сильных страстей:

«Написать его биографию было бы делом его друзей; но замечательные люди исчезают у нас, не оставляя по себе следов. Мы ленивы и нелюбопытны…»

Сегодня мне что-то не работается… Стоит опустить книжку, прикрыть глаза и… по дорожке, усыпанной морским песком, идет девушка. Она босиком, ее фигурка кажется почти невесомой… И цвет волос переменчив… Волны добегают к ее ногам и ласкаются белыми кудлатыми щенками…

Глава 29

…Стройная, порывистая девушка упруго ступает по песку, по самой кромке прибоя…

«Джорджи, ты хотел бы пробежаться по волнам?..»

А ответить он не успевает. Никогда не успевает. Потому что видит громадную темную волну, поднявшуюся вдруг посреди спокойного моря… И эта волна с огромной скоростью летит к берегу… Еще секунда, две — и она обрушится на хрупкую фигурку с тяжестью бездушного механического молота… Он кричит, но крик его не слышен; пытается бежать к ней — и не может сдвинуться с места… Волна приближается и закрывает собой и небо, и солнце… И девичью фигурку, застывшую на песке…

Невероятным усилием он бросает тренированное тело вперед…

Жесткое полушерстяное одеяло измято. Простыни сбиты. Адмирал Макбейн сидит на постели, глотая ртом воздух. В горле сухо и першит, словно от песка, смешанного с солью…

Встает рывком, несколько раз делает глубокий вдох, ходит в ванную, пускает ледяную воду, забирается под душ. Стоит так минуту, две, прогоняя остатки навязчивого сна. Растирается жестким полотенцем. в На кухне заваривает кофе в электрокофеварке, поджаривает на сковородке тост из черного хлеба. Черный хлеб — это великое изобретение русских… Чуть-чуть прижаренный на оливковом или подсолнечном масле, посыпанный крупной здешней солью — он просто произведение кулинарного искусства сам по себе…

Все остальное Макбейну в России нравилось меньше. Он плохо понимал, как русские годами живут в этих клетках, именуемых квартирами, как они выносят замусоренные, пахнущие нечистотами подъезды…

Каждому свое…

В Москве Макбейн снял три квартиры и постоянно перемещался из одной в другую, нигде не примелькавшись… Сама идея — найти девушку в многомиллионном городе, да еще такую, которая, возможно, изменит и имя и внешность, — была достаточно безумна даже для русского человека, но далеко не безнадежна…

Вспоминая работу Хэлен, Макбейн снова и снова убеждался, что она не разведчик: потоки информации, в которые время от времени и достаточно бессистемно вкладывались «пустышки» или живцы на «крота», оставались нетронутыми, невостребованными… Итак, девушка не работала. Она — просто жила… И притом имела все же какую-то определенную цель. Или просто скрывалась.

От кого?..

«Крыша» у Мака была отличная: частное сыскное агентство. Оно действительно существовало в Алма-Ате, им действительно руководил поволжский немец, находящийся уже почти год в командировке в Штатах… Собственно, отдел Макбейна вычислил этого не очень умелого и очень азартного офицера в отставке — Владимира Генриховича Кейтеля — в одном из закрытых казино Техаса; тот наводил связи с латиноамериканцами по поводу поставок тем стрелкового оружия, от кoтopoгo ломились склады независимого Казахстана…

Бывший офицер исчез тихо, как будто его и не было Для сотрудников маленькой конторы в Алма-Ате он оставался в командировке; зарплата, и довольно высокая выплачивалась регулярно; там появилась даже должность юриста по международной торговле — личный контакт адмирала. Компаньоны — или подельники — офицера устали ждать «гонца» из Штатов, приторговывали со складов по-мелкому; кто-то опалился, кто-то погиб в разборках… «Секьюрити сервис» продолжала существовать, выплачивая небольшой процент местному «папе», некоторые налоги в казну и получив за это репутацию мелкой посреднической «крыши» для Бог знает кого…

* * *

Паспорт у Мака был подлинный, а при обилии гринов выдать москвичам тихую алма-атинскую «крышу» за процветающую многоцелевую контору особого труда не составило… Хотя Макбейн понимал, что найти в Москве человека и притом не подставиться самому — задача сложная, но для профессионала его уровня разрешимая.

Начал он с участковых. Пояснил, что у Елены Владимировны Подгорской скончался в Мюнхене двоюродный престарелый дядюшка-миллионер, который и решил осчастливить далекую родственницу после кончины изрядным количеством стойких немецких марок… То, что он Кейтель, а не Иванов, да еще отслуживший свое в Германии, придавало легенде достоверность. Впрочем, у адмирала сложилось полное впечатление, что, если бы он был по паспорту Нквама Нкрума и утверждал, что ближайший родственник Подгорской — почивший в бозе вождь бушменов, оставивший ей в наследство стадо ручных крокодилов, ему бы все равно поверили. В последние семь лет в России вообще, а в Москве — в особенности, привыкли к чудесам и отвыкли удивляться — по крайней мере, таким мелочам, как негаданное наследство престарелого немецкого маразматика… А если и не верили, то виду не показывали — зачем? Строгий казахстанский немец платит хорошо, всегда авансом, в желаемой валюте… К тому же накопавшему даже с гулькин нос полагалась премия: капитализм, ходить ему конем! Люди старались. Ибо за иные сведения тоже полагалась премия, но уже значительная.

— Живем по заветам Константина Устиновича Черненко — подытожил улыбчивый участковый-старлей, с достоинством укладывая во внутренний карман плотную пачку новеньких российских купюр. Пока Макбейн вспоминал, что упомянутый гражданин был некогда Генсеком ЦК КПСС, оставившим по себе память в виде незатейливого анекдота — «приступил к обязанностям, не приходя в сознание», старлей добавил:

— «Чтобы лучше жить, нужно лучше работать!» Изречение старика на всех заборах висело!

— Я тогда в Берлине служил. Рядом с ракетной частью. Там — другой лозунг был главным: «Наша цель — коммунизм!»

— Веселое было времечко!

— Ничего…

За месяц Макбейн основательно пополнил свой русский язык. Некоторые русские слова были странны — как вот это «ничего», к примеру. Адмирал не сразу догадался, что в разговоре это означает не «nothing», a «not bad» — обычный ответ на традиционное приветствие: «How are you?» Гораздо труднее он объяснил для себя слово «везет». Или — «катит»… Кто? Кого? Куда?.. Оказалось, это эквивалент американского «lucky».

Впрочем, поскольку Макбейн был вроде бы немцем, да еще из Алма-Аты, его незнание нюансов русских идиоматических выражений выглядело достоверно.

За два месяца он узнал многое: где проживает мама Елены Подгорской, ее брат с семьей, ее одноклассники, ее родственники ближние и дальние… Макбейн побывал везде, и везде его ждал неприятный сюрприз: все места возможного появления Хэлен были под колпаком. Выход ему подсказал тот же жизнерадостный участковый…

— Москва — большая деревня, — как-то произнес он — При правильном подходе к делу свою работу можно выполнять или хорошо, или очень хорошо…

— Это ноу-хау? — искренне заинтересовался Макбейн.

— Это то, что лежит на поверхности, но не каждый замечает.

— Тогда это — открытие.

— Ага.

— Поделитесь?

— Секрета нет. Бабушки.

— Бабушки?

— Ну да. В каждом доме, новый он или старый, со двором или без, живут старушки. А у старушек есть свои лавочки. Перед подъездами. И эти старушки знают все. Про всех. И платить не надо — просто внимание проявить… Кто когда к кому приходил, кто с кем живет, кто что пьет и чем закусывает — все они знают…

— А ведь и наврут…

— Не всякое слово на веру… Да и одна — одно скажет, другая — другое…

Так картинка и сложится…

Макбейн думал. Только что этот полицейский, закончивший лишь какой-то технический колледж, высказал основы оперативно-аналитической работы, называемой «определение тенденциозности источника путем сопоставления независимых источников». Он нигде этому не учился, понял сам. Как выражается он сам — «догнал».

Теперь «догнал» и Макбейн.

— Владимир Евгеньевич… Я хотел бы попросить вас об одном одолжении… Вы сами понимаете, речь идет о десятках миллионов долларов, и у наследницы мог быть… соперники.

— С деньгами всегда так…

— Без денег — хуже… — Куда уж хуже…

— Мне необходимо увидеть девушку раньше других лиц. А у вас будет возможность проверить теорию практикой. Ну а платить… Платить нужно всегда.

Бесплатных пирожных не бывает…


— Что нового, лейтенант? — Капитан выглядел вполне довольным. — Ночь прошла не напрасно?

По виду капитана Зайцев понял, что у Алекса — точно не напрасно.

А у него?..

Не зная почему, он не включил систему на запись — просто слушал, о чем болтали девчонки. Но… Служба…

— Она появилась…

— Подгорская?

— Да.

— Ух… Ты не представляешь, как мне осточертело торчать здесь! Ты уже доложил?

— Пока нет. Чуть не пропустил, не был уверен, что она. Да и сейчас сомневаюсь…

— В чем? — Алекс смотрел в глаза Саше Зайцеву напряженно и внимательно.

— В точности идентификации. — Взгляда лейтенант не отвел. Все же он не сопливый пацан, чтобы его вот так вот «на вшивость» проверяли.

— Если она — это уже не наша забота. Пусть обставляют «топтунами» и разбираются сами. Лично меня от этой хаты уже тошнит.

Капитан подошел к телефону, набрал номер:

— Скажите, в вашей химчистке принимают женские шерстяные костюмы?

— Да.

— У моей жены совсем новый, но пятно поставила вчера вечером.

— Мы выводим и пятна. Приносите.

Свиридов повесил трубку. На лице его было написано полное удовлетворение — наконец-то он избавился от надоевшей работенки. А лейтенанту вдруг стало абсолютно ясно, почему тот до сих пор капитан. И майором не станет никогда.

Баба Таня набирала номер медленно, сверяя с бумажкой каждую цифру. Трубка прогудела двумя короткими гудками и отозвалась:

— Участковый старший лейтенант Костин.

— Михеич? Это баба Таня. Из семнадцатого дома, что по Бронной…

— Как здоровьице, баб Тань?

— Слава Богу, слава Богу… Ты припоминаешь, про девчонку меня пытал и фотокарточку еще показывал?..

— Да?..

— Вроде нашлась она, пропажа-то.

— Видела ее?

— А как жись…

— Где?

— В гости вчерась ввечеру приехала. К этой студентке, ко Князевой… Ну в ту квартиру, где раньше этот бобыль жил, Радислав Анатольевич, он пил еще шибко — царство ему небесное… Нумер-то квартиры его я запамятовала…

— Двадцать четыре.

— О, в точку. На одной площадке с Елизаветой Карповной, у ней — двадцать первая…

— Чего замолчала, баб Тань?..

— А… все… У ее, у этой Князевой, видать, и заночевала. Может, родня?..

— Спасибо, баб Тань.

— Да это тебе, Михеич, спасибо. Если б ты этих алкашей не урезонил, не подъезд бы у нас по ею пору был — сплошное безобразие. А ныне — тишь да благодать… Да и где это видано — от собственных деток бегать? Ты уж эту, прости Господи, определи куда следовает… А то много щас их таких развелось — наплодят, сдадут по детдомам, а сами летают, что твои ласточки, — ни стыда ни совести… А одета она сама справно — видно, что в нужде не сидит, а детей, вишь, на шею государственную подвесила… Не люблю я этаких, не люблю…

— Разберем мы ее, баб Тань, как положено.

— Уж разбери. Только чтобы и по совести — баба все ж, еще осознает, что такое детки…

— Ясное дело.

— Ну и до свиданьица. Коли надобность какая служебная будет, ты скажи, я-то завсегда. Помоложе была — всегда в дружинницах ходила. И — порядок был.

— Будь здорова, баб Тань.

Старлей закурил, набрал номер. На душе было хорошо. Что-что, а на юг они с женой в этом году поедут. Да и ребятишек свозить нужно — а то каждую осень сопли да ангины. Пусть погреются…

— Алло…

— Владимир Генрихович?

— Да — Участковый Костин.

— Слушаю.

— Хорошие новости. С вас причитается. Нашлась ваша наследница…


«Урфин — Советнику.

Объект «Долли» обнаружен. Установлен квалифицированный контроль. Жду вашего приказа. Урфин».

Мужчина удовлетворенно выдохнул. Подошел к окну, полюбовался кремлевскими звездами. Что ж, он поступил грамотно. Вот только — что делать дальше?..

Немедленно уничтожить «Долли», или оставить «живцом» для адмирала? Его информированность об Акции несравнима с информированностью этой красотки. А по имеющимся данным, запал адмирал на девчонку плотно.

Когда он исчез там, в Таджикистане, Советник почувствовал нечто вроде уважения к профессионализму «Сэйлора» — исчезновение для Макбейна было единственным способом остаться в живых после выполнения всех подготовительных мероприятий по Акции. Но… Его появление в Ташкенте и — предполагаемое пребывание в Москве… Этот человек абсолютно потерял инстинкт самосохранения…

Хотя… До сих пор его или какие-то его связи обнаружить не удалось. Потому что ловить было не на что…


«Советник — Урфину.

Приказываю:

1. Сохранять плотное оперативное наблюдение за объектом «Долли». Привлечь необходимое количество сотрудников и спецтехники для ведения объекта по уровню «А».

2; Поставить задачу выявления объекта «Сэйлор».

3. Быть готовым к проведению варианта «эскейп» по данным объектам немедленно по получении соответствующего приказа.

4. Провести санацию контактов объекта «Долли».

При любых изменениях ситуации информировать незамедлительно и лично.

Советник».

— Уровень «Советник» вызывает уровень «Янус».

— Янус слушает Советника.

— Насколько подготовлена операция по устранению объекта «Горец»?

— Готовность.

— Когда намерены проводить?

— Днями, — И не жалко?..

— Войны без убитых не бывает. Каждый, кто вступает в игру, понимает: выйти из нее можно только мертвым.

— Хм… Неважный из вас миротворец…

Советник опустил трубку. То, что только он один может запустить вариант «Джокер», придавало ему весомость в собственных глазах. Как и возможность непосредственного выхода на Командора: Янус его не имел. Не имел ли?.. Об этом стоит поразмыслить… Командор хитер. Очень хитер. Разделяй и властвуй… Хм…

Время покажет.

Мужчина взял со стола очки с затемненными стеклами, бережно протер мягкой бархоткой стекла, надел, подошел к окну, долго смотрел на кремлевские звезды…

Сейчас там проходит игра в «семь плюс один»… Встреча «миротворцев»… Ну-ну, пусть забавляются…

Советник подошел к блоку аппаратуры, нажал кнопку:

Лица стерты, краски тусклы,

То ли люди, то ли куклы,

Взгляд похож на взгляд, а тень на тень…

Я устал и отдыхаю,

В балаган вас приглашаю,

Где куклы так похожи на людей…

Бесплатных пирожных не бывает. Как и легких денег. Есть деньги шальные, но они похожи на шальные пули — так же беспричинны и убийственны.

Лека шла вдоль Тверского бульвара. По улице вереницей мчались дорогие автомобили, а по тротуарам шли люди. Разные.

Леке в разные времена приходилось по-разному. Она и в представительских лимузинах ездила, и бродила с подругой по переулкам старой Москвы, и дышала выхлопами проносящихся мимо авто…

Люди, которые спешат по утрам на работу — пешком, троллейбусах, в малолитражках, — завидовали. Тем, кто поносился мимо на мощи шестицилиндровых двигателей в уюте кондиционированных салонов, за зеркальным безразличием тонированных стекол… Завидовали возможности сытно и вкусно есть, блудить с красивыми девочками или привлекательными мужчинами, путешествовать по миру, наслаждаться могуществом и властью…

А те, кто сидел в салонах, — тоже завидовали. Размеренной и безопасной жизни пешеходов, уюту и благополучию в их семьях, простым и частым радостям — покупка обновы для них все еще событие!..

Но ни те ни другие свою жизнь менять не желали. А многие — просто уже не могли…

Леке нравилось все: и шумная нетерпеливая разношерстная Москва, и мягкое весеннее тепло… Она вышла к фонтану, хмыкнула на зеркальные витрины «Макдоналдса», погладила обезьянку, одетую в джинсы, кроссовки, кожаную курточку, с «жириновкой» на ушастой голове — фотограф, как и его помощница, разморенные теплом и светом, «мышей не ловили» и клиентов за фалды не таскали…

Спустилась в метро, бросила жетончик…

«Вели» ее «нежно»: на сравнительно небольшом участке от дома Юли Князевой до метро «Пушкинская» «топтуны» передали ее четырежды… Слежки девушка не заметила. Ее заметил широкоплечий мужчина, темноглазый, с густыми черными усами, в поношенной китайской куртке и вязаной круглой шапочке. Тележка на колесиках, которую он катил за собой, выдавала в нем мелкооптового торговца, и только очень внимательный человек смог бы угадать в его походке многолетнюю военную выправку.

* * *

— Уровень «Стратег» вызывает уровень «Консул».

— Консул слушает Стратега…

— Как проходит подготовка операции «Удар грома»?

— Операция готова. Действия наших противников контролируются.

— Они готовы провести вариант «эскейп» по отношению к генералу?

— Да. Просчет всех вариантов у вас на столе.

— Спасибо, я прочитал.

— Нам выгоден любой вариант развития событий после устранения генерала.

— Divide et impera… Разделяй и властвуй… Как всегда..

— И везде.

— До связи.

— Есть.


— Уровень «Стратег» вызывает Цезаря, — Цезарь слушает Стратега…

— По операции все готово.

— Проводите. Немедленно.

— Есть.

— Если бы вы знали, как они мне надоели…

— Чеченский генерал-президент?.. Или…

— Оба.

Глава 30

Двое мужчин среднего возраста и неприметной наружности входят в подъезд дома, в котором живет Юля Князева. Останавливаются напротив ее двери. Один внимательно смотрит на замки, достает связку профессиональных отмычек. Другой вынимает обычный фонендоскоп, приставляет к двери, слушает…

— Она — в ванной…

— Тем лучше… — хмыкает напарник. — Сколько несчастных случаев в этих ваннах… — Он подбирает нужную отмычку, аккуратно вставляет в замок. — И перед, Создателем предстанет достойно: чистенькой и голенькой… — Поворачивает. Замок заклинивает. — А замочек-то только с виду простой… С секреточкой… А на секреточку — у нас отмычечка… — Едва слышно звякает связкой, прищуривается, рассматривая и стараясь угадать нужную…

Второй смотрит на дверь с тупым безразличием. Если болтовня напарника его и раздражает — виду он не подает. И думает лишь над тем, как сделать работу аккуратно и быстро. Он профессионал; чесать языком — не ремесло. Кто на что учился…

* * *

— Спасибо этому дому, пойдем к другому. — Капитан Свиридов поклонился на четыре угла, постучал по притолоке:

— Слышь, Хозяин?

— Кому это ты? — спросил лейтенант.

— Домовому.

— А-а…

— А ты думал — коллегам из ЦРУ?

— Ничего я не думал.

— А вот это правильно. Работа такая. Думать — вредно. Приказ — сматываться.

Значит, сматываемся.

— Слушай, Алекс… Просидели тут хренову тучу времени, и что? Как только накололи «птичку» — свободны… Стоило только отзвониться…

— Во-во… Учись, студент, карманы резать… Мы — кто? Скромные труженики «наружки». Кстати, в нашей «конторе» — самая мирная профессия. Звучит? «Топтун»

— самая мирная профессия!»

— Нет, ты объясни! Телку мы накололи?

— Ну, мы…

— Тогда почему не мы ее «ведем»? Интерес к работе вянет.

— «Вянет паря, без медали ему милка не дает, а под горкой его милку командир за так ля-ля…»

— А ты серьезно ответить можешь?

— А как же! «Работа у нас такая, работа наша простая, жила бы страна родная — и нету других забот…» Усек? Нету!

— Да иди ты!

Через пятнадцать минут Свиридов и Зайцев покинули квартиру и быстро зашагали по улице. Лейтенант был мрачен. Капитан — еще мрачнее.

— Знаешь, Алекс… Подам я рапорт…

— Хоть два. Тебя в школе учили не болтать на уроках. В закрытых помещениях?

— Так ведь мы же все контролировали…

— До звонка. Понял? До.

— А я ничего и не сказал. Только… Противно все это…

— Анекдот про тещу помнишь?

— Смотря какой…

— Зять просыпается, слышит: на кухне кто-то кастрюлями гремит. Входит, свет зажигает, смотрит — там теща примостилась и в щи писает… Зять, ясное дело вспылил, выразился как подобает… Тут как тут и жена прибегает, шум поднялся — дескать, мама, как же так? А та — укоризненно этак смотрит, вздыхает: «Злые вы… Уйду я от вас…»

— Не смешно.

— Куда уж грустнее…

— А рапорт я все равно подам.

— Хоть два. А толку? У тебя — контракт… В отставку не отпустят, а за Можай — загонят. Будешь в Урюпинске дослуживать. Нравится?

— А я в отставку и не собираюсь… Только надоело мне куклой по квартиркам сидеть! Может, на дело поживее приставят?..

— Еще живее?

— Ха…

— Ты догнал, почему нас так скоро спровадили?

— Чтоб не мешали…

— Это ежу понятно… Чему не мешали?

— Алекс, не темни…

— «Мокро» здесь сейчас будет. Очень «мокро»…

— В смысле?..

— В нем. А ты говоришь — работку тебе поживее. Куя уж живее…

* * *

Юля Князева плещется в душе. Струи теплой воды сбегают по упругой спине, девушка делает воду ледяной, выгибается дугой — ух! — снова теплой, даже горячей… Подставляет под струи лицо, зажмуривается…

Шум льющейся воды заполняет ванную комнату; как легонько проворачивается ключ в замке, как приоткрывается дверь, девушка не слышит…

— Блин! — Лейтенант Зайцев с размаху хлопает себя по лбу.

— Ты чего?

— Блин! Блокнот, в квартире забыл!

— Служебный?

— Если бы! Личный!

— Адресочки, телефончики, размерчики…

— Вроде того…

— Да… Генералу Петрову будет развлеченьице…

— Слушай, я сбегаю! Пока далеко не отошли…

— Инструкция…

— А под проверку угодить? Я ведь двух телок из того списочка на этой вот квартирке…

— Мудак. — Капитан занервничал: если начнется проверка — так обоих… А он на здешней хазе перетрахал всех окрестных продавщиц! Неприятности могут быть — выше крыши! Служба в Урюпинске медом покажется!

— Валяй, только живо! Подстраховать?

— Да я мухой слетаю…

— Крылья на опали, овод!

Дверь открылась мягко и плавно. Без скрипа. Тяжелая, проложенная стальным листом. Для дебилов — препятствие, для профи — игрушка…

Шум воды в ванной прекратился.

Вошедшие переглянулись. Один достал «электрошок». Несчастный случай — дело обычное…

Внезапно киллер почувствовал опасность. Правой рукой медленно и осторожно, словно боясь спугнуть близкого зверя, потянулся к бесшумному пистолету за поясом…

Девятимиллиметровая пуля ударила в затылок, раскрошила лицо — мозги с кровью жирными каплями заляпали стены прихожей.

Второй успел полуобернуться — пуля пришлась в висок.

Выстрелов не слышал никто.

Девушка в махровом халате приоткрыла дверь ванной. Струя газа хлестнула по глазам — Юля медленно осела на пол.

* * *

Леке нравилось рассматривать людей в московской метро.

В детстве это было ее любимым занятием. Ей нравилось угадывать их возможные профессии и биографии, да и лица у них такие разные, такие интересные… И еще — понятные…

Вообще-то, прожив так долго вне дома, Лека поняла одну вещь: люди в разных странах, разных национальностей и рас, гораздо больше похожи, чем они это себе представляют. Различаются условия жизни: в Штатах хороший дом и машина — непременный атрибут жизни. И относятся американцы к машинам или домам, как наши — к обуви и одежде: кто — как к необходимым вещам, для которых главное — удобство и функциональность; кто — как к символу достатка и показателю определенного общественного статуса; кто — как к возможности следовать моде или создавать собственную непохожесть и неповторимость… А вот в остальном…

Любовь, забота о детях, эгоизм и тщеславие, бегство от скуки и обыденности — как у нас… Единственное, чего нет у американцев, — так это голодной нищеты.

Вернее, и это есть, но по желанию: в любом обществе всегда были и будут существовать люди, предпочитающие бомжевать, скитаться, выпадающие из социума и живущие странной для других жизнью… Только в Штатах они так существуют по собственному разумению или неразумению, а у нас… Как говорят жизнь так сложилась, а выбраться из этого круга ох как непросто…

В метро люди отличаются тем, что привычную, рутинную поездку — на работу и с работы — они заполняют по-разному. Одни — читают, чтобы убить время. Другие — думают. Третьи — рассматривают окружающих… Лека подозревала, что эти последние, как и она, играют в биографии и судьбы… В любом случае люди вынуждены находиться в замкнутом подземном пространстве, среди незнакомых, лица их сбрасывают маски довольства или озабоченности и выглядят такими, какие они есть на самом деле…

В подъезда лейтенант Зайцев подстраховался. Прошел двор, внимательно оглядел окна. Ничего. Четыре автомобиля, три из них принадлежат жильцам, четвертый — невзрачный потрепанный «жигуленок» с грузовым кузовом надо полагать, тоже… Во дворе он стоит месяц и вряд ли на ходу…

Вообще то, что он собирался сделать, было чистой воды безумием. Но… Эта девчонка. Юля Князева, которая даже не подозревала о существовании лейтенанта Зайцева Александра Сергеевича, как-то незаметно сделалась частью его жизни…

Офицер не знал, что собирается предпринять, он просто повиновался внутренней потребности действовать…

Лифт не подавал признаков жизни. На его двери висела аккуратная, напечатанная на лазерном принтере табличка: «Не работает». Лейтенант хмыкнул про себя: вот дебилы! Где это в жилищно-эксплуатационной конторе они видывали принтер за семь лимонов?! Хотя бы достоверность учитывали… Хотя — время такое… Все всем по барабану!

Дверь была металлическая, отделанная светлым дубом. Даже мельком оглядев ее, лейтенант определил: не заперта. Повинуясь какому-то импульсу, толкнул костяшками пальцев — дверь тяжело приотворилась. Зайцев пожалел, что без ствола, — ситуация прямо-таки подмывала выхватить откуда-нибудь из-за пояса нечто очень крупнокалиберное и шагнуть в проем, как подобает супермену… Оставалось рассчитывать на знание рукопашки — этому спорту Саша отдал семь лет своей молодой жизни…

Сделал шаг, вошел в прихожую… Два еще теплых трупа сдвинуты к стене.

Быстро обошел квартиру — девушки нигде не было. То, что Юля не убита на месте, доставило лейтенанту странное облегчение. Теперь пора отсюда сматываться!

Лейтенант вышел в коридор…

Дверь распахнулась настежь от удара ногой. Двое в комби черных масках, бронежилетах…

На пол — Автоматные стволы, направленные Зайцеву в грудь, придавали словам весомость.

— Ребята, я…

Удар тяжелым кованым сапогом отбросил лейтенанта к стене, второй удар, в лицо, — и офицер рухнул навзничь…

— Пасть он разевать будет… — проворчал боец, быстро и умело заломал упавшему руки за спину, защелкнул наручники. Хмыкнул:

— А лежачего у нас не бьют.

* * *

…Поезд замер. Томительно потянулась минута, другая, третья. Стало душно.

Тепло одетые люди страдали от жары, едва переводили дыхание… Те, что сидели, старались не отрываться от книг; «погруженные в чтение», они «не замечали» ни. пожилую толстуху, дышащую сипло и натужно, ни худющего седого отставника лет семидесяти, ни жмущихся к матери двух плохо одетых девочек лет пяти-шести…

* * *

Беспокойное томительное напряжение росло. Пассажиры встревоженно переглядывались; кто-то вспомнил об отравлениях в токийском метро, кто-то — о том, что на юге России идет война, которую террористы грозились распространить на всю территорию страны, и прежде всего — на Москву…

— Что такое наша жизнь — прозябанье …лядское, им — похлебка, вам — метро, нам — могила братская, — сипло затянул подвыпивший красномордый мужик…

— Заткнись, сучок-самоучка, — накатили на него двое парней, и мужик сник…

Какая-то женщина со всхлипом перевела дыхание, словно собираясь заплакать, и… поезд тронулся.

Напряженное оцепенение разом слетело с пассажиров; двое мужчин начали продвигаться к дверям, длинноволосый худой парень перестал бессмысленно глазеть на газетные строчки и начал читать…

— Никакого порядка… И стал, и стоит… А люди — спешат, — облегченно ругнулась мордастая тетка.

Огни станции, толпа заждавшихся пассажиров… Привычная суета закружила людей, чтобы больше уже не отпускать… А ничего другого они и не хотели…

На «Юго-Западной» вагон опустел, Лека вышла на платформу, двинулась к выходу. Шла она быстро, порывисто, не замечая ни троицу молодых людей, которые ехали в разных вагонах с самой «Пушкинской», ни мужчину в китайской куртке, который сразу наклонился — что-то незаладилось с колесиками сумки.

В переходе девушка задержалась у газетного развала.

Быстро, привычно просмотрела заголовки, передовицы, схватывая то, что казалось ей важным…

«По сообщению „Интерформа“, этой ночью в результате ракетного удара по окрестностям местечка Гейхи-Чу в горной Чечне во время сеанса космической связи был убит лидер чеченских сепаратистов, президент так называемой независимой Ичкерии.

Космическую связь генерал постоянно использовал для переговоров с высокопоставленными лицами в Анкаре и Москве. По словам источника в Министерстве внутренних дел России, ракетный удар по Гейхи-Чу был только одним из эпизодов «акции возмездия» в ответ на расстрел колонны российских войск под Шатоем. Было уничтожено несколько сотен боевиков; кроме того, удары наносились по центрам космической связи и ставкам-бункерам чеченского генерала-президента».

«Командующий группировкой федеральных войск в Чечне заявил, что ни о каких ракетных или иных обстрелах территорий в Чечне ему неизвестно».

«По сообщению источника в ГШ Минобороны, устранение лидера чеченских сепаратистов планировалось давно; несколько неудачных попыток было предпринято десантно-диверсионными группами. В последнее время от таких акций отказались; внимание было сосредоточено на бомбардировках самонаводящимися ракетами класса „земля — воздух“ мест выхода в эфир генерала — президента Чечни. Было предпринято уже несколько таких попыток; самолеты взлетали с аэродромов вне Чечни и пускали ракеты, которые самостоятельно ориентировались на радиоволны, возникающие при сеансе космической связи. Предыдущие попытки успеха не принесли: чеченский лидер прерывал связь до того, как ракеты достигали цели. Теперешняя оказалась удачной. Вместе с генералом-президентом погибло несколько человек и его ближайшего окружения».

«Ни наблюдатели, ни эксперты не исключают того что причиной гибели чеченского лидера был заговор среди военно-политической элиты Чеченской Республики Ичкерия и генерал скончался либо от взрыва подложенной бомбы, либо в результате вооруженной разборки „между своими“. Напомним, что совсем недавно взрыв бомбы прозвучал и в одном из сел на митинге во время выступления начальника штаба чеченских боевиков; причем очевидцы утверждали, что взрывное устройство было подложено чеченцем.

Любопытен и тот факт, что о гибели военного прокурора Чечни и советника генерала по иностранным делам, считающихся погибшими от одной ракеты вместе с президентом, было сообщено за сутки до момента… их гибели…»

«Американские компании „Шеврон“ и „Мобиль“ достигли предварительного соглашения с Россией, Казахстаном, Оманом и еще шестью нефтяными компаниями о долевом участии в строительстве трубопровода по транспортировке каспийской нефти. Стоимость проекта оценивается в 20 миллиардов долларов. По мнению специалистов, Москва пошла на сотрудничество, когда поняла, что Казахстан и Азербайджан могут решиться на обходной путь и построить нефтепровод через Кавказ и Турцию. Изменение военно-политической ситуации в Чечне дает повод надеяться и на будущую возможность активного функционирования трубопровода „Баку — Новороссийск“, проходящего по территории Чечни. Тем не менее у участников консорциума остаются опасения, что Кремль может изменить намерения после летних Президентских выборов и ограничить свое сотрудничество в проекте только первым этапом, чтобы развязать узкие места в российской трубопроводной системе».

«Построить на главной площади России балаган-шапито намерен осенью этого года Росгосцирк. Наблюдать за цирковым шоу одновременно смогут несколько тысяч человек, а с помощью телевидения — миллионы зрителей не только в России, но и в мире. Артисты будут выступать в двух основных программах — классической и авангардной.

По словам организаторов фестиваля, кремлевский балаган изготовят по особой технологии…»

Лека вышла из подземного перехода, огляделась… Двинулась вдоль ряда палаточек…

— Э-э… Дэвушка… Возми цвэты… Просто так возми…

— …В на-а-атуре позасыхали… А стволы — заныка-ны… Ну что — ма-а-ачить ка-а-азлов, а уй ли…

— …я тебе что говорила — не смей ходить с этим полудурком…

— …да, мама, он нормальный…

— …в этом районе нормальных нет…

Толпа лениво плыла сквозь вялую теплынь… Лишь иногда густое марево смешанного с выхлопами автобусов воздуха разрывалось упругими ритмами музыки из мощных динамиков у палаточки, торгующей аудиокассетами…

Если ты не пьешь с ворами —

Опасайся за свой кошелек,

Если ты ходишь по грязной дороге,

Ты не можешь не выпачкать ног…

— Ребят, а из классики что-нибудь?..

— Нетленка? Есть…

…Арлекины и пираты, циркачи и акробаты,

И злодей, чей вид внушает страх…

Волк и заяц, тигры в клетке — Все они марионетки

В ловких и натруженных руках…

Глава 31

Кукол дергают за нитки,

На лице у них улыбки,

И играет клоун на трубе…

И в процессе представленья

Создается впечатленье,

Что куклы пляшут сами по себе…

Глушу магнитофон. Хватит развлекаться. Думай. «Взирая на солнце, прищурь глаза свои, и ты смело разглядишь на нем пятна». Советы Козьмы Пруткова всегда хороши. Особенно если нужно подумать не как обычно, а целенаправленно.

«Бросая в воду камешки, смотри на круги, ими образуемые; иначе такое бросание будет пустою забавою».

Так что у нас с «кругами»?

А это какие круги брать. Банковские, военные, правительственные, президентские…

Как умно подытоживают комментаторы: деловая и политическая элита России неоднородна. От себя добавлю: она не просто неоднородна — интересы разных групп российской элиты не только не совпадают, но прямо противоположны… Ну а в свете грядущих выборов, которые надвигаются с неотвратимостью солнечного затмения…

Камешек первый был брошен осенью девяносто четвертого и был простой «проверкой на вшивость»… Это — слухи вокруг контроля над топливно-энергетическим комплексом и о возможной отставке Премьера, о заговоре внутри президентской команды и наконец — война в Чечне. Которая, при всей неподготовленности именно к войне, к лету была почти завершена: боевиков оттеснили в горы…

Камешек второй. Лето прошлого года. Буденновск. Президент перед отъездом в Галифакс распорядился решить вопрос. «Альфе» был отдан приказ штурмовать больницу, был занят первый этаж, и тут… По больничным окнам открыли огонь из пулеметов… «Альфу» подставили по полному профилю, обвинили в непрофессионализме. Премьер взялся за «решение вопроса миром»:

«Дасаев, говорите громче…»

Цель, которую ставили террористы, оказалась достигнута, да еще втройне: были прекращены боевые действия со стороны федеральных войск и боевики получили мирную передышку на перегруппировку сил, решение вопросов снабжения оружием; боевики показали степень своего влияния на центральную власть; третье и основное — боевики получили огромные деньги «на восстановление разрушенного», а на самом деле — на перевооружение и оплату наемников! Триллионы рублей — в то время как зарплаты в России просто перестали выплачиваться!

Когда король Людовик XII спросил своего маршала Джана-Якупо Тривульцио, какое снаряжение и припасы нужны для завоевания Миланского герцогства, военачальник ответил: «Сир, для ведения войны нужны три вещи деньги, деньги и опять деньги». В Чечню (или Ичкерию?!) деньги потекли рекой…

Начались вялотекущие «мирные переговоры». С государственной точки зрения их вели «никто» с «никем» — ибо в тех кто «переговаривался», были неясные поручения до конца не выявленных должностных лиц и абсолютно никаких реальных властных полномочий.

А что Президент? Он сменил министра ВД, директора ФСБ, спровоцировал правительственно-думскую разборку — и исчез. На полгода.

Впрочем, и его появления на ТВ за предыдущие полгода экспансивными не назовешь: некий субъект с тяжелым взглядом, считывающий с «суфлера» заготовленный кем-то текст, был так же мало похож на прежнего, образца девяносто первого года, как теперешний предвыборный — на эту «телевизионную заготовку».

Сначала по Москве, потом по стране поползли слухи: если еще и дышит, то на ладан, да и то — перегаром.

Властный Олимп показался очень многим таким доступным и почти вакантным.

Почти… Или — еще покажется таким?

На телеэкране фигурировал деятельный Премьер. Да еще «под крышей дома своего»… Рожденная в безвестных аналитических недрах схемка «двупартийности» — правый центр и левый центр — смутила не токмо российского обывателя, но и власти разных горизонталей и вертикалей: под кого строиться-то?! Царь — где?

А тут еще думские выборы накатили, как раньше — уборочная. Вроде не вовремя… Стали суетиться и пристраиваться…

Президент? Как всегда — в ЦКБ. Чем болен? Государственная тайна. Когда выздоровеет? Большая государственная тайна Слухи… Слухи… Слухи…

ЦКБ — Центральная клиническая больница.

С развалом Советского Союза началось «время чудес». И захватило оно все стороны жизни общества «Власть, бизнес, армию, правоохранительные органы, литературу и искусство, науку, средства массовой информации, эстраду, телевидение — все. За очень небольшое время люди становились миллионерами, делали головокружительные карьеры и — еще более головокружительно падали…

Менялись кланы. Не секрет, что общество времен «развитого социализма» было жестко структурировано: свои кланы и группы существовали везде; в партийной иерархии они были виднее, но только свои пополняли и ряды высшего генералитета, литературной и научной элиты…

Если свято место пусто не бывает, то уж кресло возле денег и власти — тем более. И здесь — уже вопрос об уровнях.

Не очень умный человек, вознесенный волею обстоятельств, фортуны, случая на очень большую высоту, порой становится жертвой пьянящей эйфории: если я все это имею, то это исключительно моя заслуга, это результат моего таланта, деловой сметки, настойчивости… И забывает в гордыне, что на верхних этажах — власти, бизнеса, искусства — свои правила; что любой неофит здесь — чужак; что тот уровень, на который ты взлетел, кажется свободным только для тебя одного — на самом деле здесь давно живут люди, в притирочку живут, и у всех — свои ставки, и у всех — свои интересы… А это значит, не нужно быть эгоистом; и раз уж посчастливилось попасть на ранее недосягаемый этаж в столь юном возрасте, учти эти интересы, оглядись, обзаведись связями, своими людьми, сам стань своим всем здешним… И тогда в случае любой несвязухи, даже если тебя подставят, — связи будут держать тебя, как паутинка, сплетенная умелым мастером…

Ну а нет — ты окажешься в той же паутине, только мухой… И пьянящая эйфория собственной значимости, удачливости станет эйфорией предсмертной…

Молодо-зелено… Скольких этаких румяных вьюношей выносило на Олимпы политики, бизнеса, искусств истекшее десятилетие… Где они теперь?.. М-да…

Иных уж нет, а те — далече…

Ну а властный Олимп отличается от прочих только тем, что здесь — ставки выше. А в судьбоносное времечко передела общенародной собственности в частную — и подавно. Потому и борьба — без сантиментов и «открытых забрал». Кто ж ныне «на вы» ходит? В системе советского образования был один любопытный момент: какое бы высшее учебное заведение ты ни закончил, несколько обязательных предметов прослушать приходилось в любом вузе. Одним из предметов была история КПСС — наука, рожденная из краткого курса «Истории ВКП(б)».

Что есть основной вопрос всякой революции? Вопрос о власти.

С чего надо начинать победившей революции? Со слома старого государственного аппарата. Другими словами, если заменить малопонятное слово «революция» понятным словом «государь», то ему необходимо обзавестись собственным аппаратом, зависимым от него лично, построенным сверху донизу по вертикали… А что из «строительного материала» оказалось под рукой?.. М-да, не густо, но лучше, чем ничего.

Как там у Александра Сергеевича?.. «Не изменяй теченья дел. Привычка — душа держав». Но жизнь не стоит на месте. Шоковая реформотерапия больнее всего ударила по столицам: люди обнищали враз. Но жить-то надо… И вот худо-бедно засуетились славяне… И перестали языками чесать: для них правила уже изменились, и, чтобы выживать, нужно было не просто хорошо работать, нужно было еще найти, куда силы приложить, даже если их совсем немного…

Товары перестали быть дефицитом. Дефицитом стали Деньги.. И оказалось — все дело в способе их заработать! Вот где слово за государством: обеспечить возможность законно зарабатывать деньги! Не получить, не выбить, не наварить, а заработать!

Политика.

Как говаривал товарищ Вашингтон — город, доллар и человек, — «в политике нет друзей и врагов, а есть интересы».

Открываю книгу:

«Заложив за спину подагрические руки, он останавливался перед стеклянной стеной, где среди цветущих в зеленых кадках деревьев и пальмовых листьев обедали посетители. Он походил в эту минуту на профессора, изучающего жизнь растений и насекомых за стенкой аквариума.

Женщины были хороши, что и говорить… Но верховный швейцар не мог того же сказать о мужчинах, сидевших в ресторане.

Откуда, из каких чертополохов вылезли эти жирненькие молодчики, коротенькие ростом, с волосатыми пальцами в перстнях, с воспаленными щеками, трудно поддающимися бритве? Они суетливо глотали всевозможные напитки с утра до утра.

Волосатые пальцы их плели из воздуха деньги, деньги, деньги…»

Впервые я прочел этот роман десятилетним; тогда он казался повествованием о мире, ушедшем навсегда… А сейчас, если дать этот отрывок в газету, создастся полное впечатление, что написан он не шестьдесят лет назад, а только что…

Пена…

Пена пропадает при спокойном море.

И еще — это книга об оружии. Беспощадном, вcecoкрушающем… Вот только… Я давно знаю, что самое страшное разящее оружие — никакой не гиперболоид…

Ненависть. И — возможность властвовать. Если нет глубинно! понятия долга, власть становится для человека наркотиком… Сильнее которого — только непосредственно власть над жизнью и смертью. Война.

Что опьяняет сильнее вина?

Лошади, женщины, власть и война.

Из стихотворения Р. Киплинга.

Ну а на войне как на войне.

Новый год начался скоординированным наступление» на интересы России в южных пределах.

Первое — обострение кризиса в Чечне. Захват заложников в кизлярской больнице — ситуация-близнец буденовской, но с совершенно противоположным результатом для боевиков. Назначение нового командующего Авралами — и повторное «умиротворение», прекращение троцкистского варианта «ни мира, ни войны», кровопролитные, активные боевые действия.

Далее. Захват в турецком порту парома с русскими челноками.

Жестко-благожелательное заявление Министерства иностранных дел: уверены, дескать, что турецкие. власти легко справятся с проблемой, как они справляются с проблемой нейтрализации курдских сепаратистов… «Турецкие власти» мигом вспомнили о прошлогодних неприятностях с курдами — те настолько активизировались, что пришлось вводить войска на территорию соседнего Ирака…

Проблема была решена.

Одновременно с Чечней — обострение войны в Таджикистане. Что бы ни говорили миротворствующие витии, Россия ведет войну в Таджикистане четвертый год. За свои национальные интересы. Достаточно успешную — для тех условий, в которых приходится драться ребятам. Причина? Ну, конечно, не имперские амбиции. Уран. В Таджикистане сосредоточено до девяноста процентов мировых запасов. После провозглашения «незалежности» Украины для России — это единственный источник ядерного топлива для АПЛ и АЭС.

План отторжения Таджикистана от России был вчерне принят директором ЦРУ в Лахоре в 1982 году, в 1984 — 1985-м откорректирован с учетом «реалий и нового мышления». И — претворялся в жизнь. Довольно удачно — до 1991 года. Потом в этой республике начались проблемы. Они имеются и теперь. Но то, что кризис начала года, который мог перерасти в затяжную полномасштабную воину, был погашен в недели — показатель высокого профессионализма прежде всего разведки.

«Демократам» первого призыва удалось многое по Развалу «империи зла».

Впрочем, они лишь продолжали начатое генсеком-перестройщиком и главным идеологом олицетворявшим «социализм с человеческим лицом»… КГБ превратили в «мальчика для битья», покатились бесчисленные реорганизации… Голубой мечтой «демократов» было разрушить Первое главное управление, то, что дороже золотовалютного запаса, элиту спецслужб — разведку страны. И элиту разведки — закрытую резидентуру.

Создается она десятилетиями, и потеря ее практически невосполнима! Лишить страну разведки — это все равно что лишить человека зрения, слуха, органов чувств…

Слава Богу, ПГУ просто-напросто «опустило шторку», отгородившись в Ясеневе от буйствований демократических погромов, и была в этом поддержано высшим руководством страны. Преобразованная в Службу внешней разведки, продолжала выполнять свои функций.

Армию люди, называвшие себя демократами, просто «размазали» в неуемном рвении показать ее глупость беспомощность и никчемность. А между тем еще Александр Третий сказал когда-то: «У России только два друга: русская армия и русский военно-морской флот». Иными словами, мощная боеспособная армия является в настоящее время самым веским аргументом политики любой уважающей себя державы.

А Россия — страна, раскинувшаяся на Евразийском континенте, и потому интересы ее политики многообразны…

Армия имеет свои «глаза и уши» — Главное разведывательное управление Генерального штаба. Несмотря на специфические задачи, им выполняемые, — это не только армейский разведывательный аппарат. Армия является стержнем любого государства, и сохранение государственности и территориальной целостности России для армии является главной целью. ГРУ поступило аналогично коллегам из ПГУ; не нужно путать Родину и партию, господа «демократы»… Политики приходят и, уходят — Россия была, есть и будет. Всегда.

Лозунг «Армия — вне политики» хорош только для кретинов. Самый мощный и значимый институт любого государства является и самым весомым аргументом не только внешней политики, но и внутренней. В критические моменты русской истории именно армия являлась той силой, которая удерживала страну от падения в пропасть. Самый недавний пример — свержение Лаврентия Берии…

Когда армию намеренно устраняли — происходили неисчислимые беды для России.

Такие, как октябрьский переворот семнадцатого года…

Федеральная служба безопасности. Несмотря на крутые перетряски в период «реорганизаций», служба сохранила кадровые вертикали, и прежде всего — на местах, в губерниях. А отсюда и влияние на ситуацию в целом по стране. Кроме всего прочего, эта служба занимается борьбой с оргпреступностью. Агентура практически сохранена.

Бывшая «девятка» — ныне Главное управление охраны РФ. Занимается охраной — ближней и «дальней» — всех значительных персон в стране. Соответственно и ее влияние.

Федеральное агентство правительственной связи и информации. Я бы от себя добавил — и дезинформации. Несмотря на то, что центральное слово в аббревиатуре «правительственная», подчинена Президенту.

Служба безопасности Президента. Задачи и интересы службы выходят далеко за рамки подобной в Штатах. Преторианская гвардия?..

Как бы там ни было, контролируемые утечки из спецслужб, активно раскручиваемые СМИ, серьезно влияют на предвыборную ситуацию.

А что там вещает «ящик»?.. Включаю.

Юрий Дымшиц… Советник Президента по экономическим вопросам…

«Юрий Ефимович, какие выгоды получит Россия в случае переизбрания нынешнего Президента на второй срок?»

«Это прежде всего инвестиции. Миллиарды долларов. Единственное, что пока останавливает западных инвесторов, — это отсутствие политической стабильности, гарантий… В мире по отношению к нам — позиция „низкого старта“. Выстрел — и они сорвутся с места…»

Выстрел — и они сорвутся с места…

Выстрел…

Стоп. Так нельзя. Нужно расслабиться. Музычку, что ли послушать…

Что-нибудь старенькое… Беру наугад кассету, щелчок…

Но вот хозяин гасит свечи,

Кончен бал, и кончен вечер,

Засияет месяц в облаках.

И кукол снимут с нитки длинной

И, засыпав нафталином

В темный ящик сунут в сундуках.

Глава 32

Лека проходит несколько дворов, останавливаете на секунду у нового многоэтажного дома, входит в подъезд. Нажимает кнопку вызова лифта. Молодой мужчина неопределенной наружности входит в подъезд следом и становится рядом с Лекой. Двери pacкрываются. Мужчина галантно пропускает девушку вперед:

— Вам какой этаж?

— Двенадцатый.

— Мне — выше.

Лифт с мерным гудением устремляется вверх. На площадке перед дверью девушка задерживается, вынимает косметичку, быстро и внимательно оглядывает себя в зеркальце. За дверью звучит музыка. Лека нажимает кнопку — мелодичный звонок прокатывается на квартире, но похоже, сливается со звуками музыки. Девушка нажимает еще раз. В тишине снова слышит музыкальную фразу — звонок, оказывается, сам играет мелодию: «Youre in the army now…» — «Ты сейчас армии…»

* * *

— Первый вызывает Урфина.

— Урфин слушает Первого.

— Объект «Долли» контролируется плотно. Осложнений нет. В настоящее время объект находится в квартире, принадлежащей Дронову Олегу Владимировичу. Служащий банка «Континенталь». В наших картотеках не значится.

— Продолжайте контролировать объект.

— Есть.

— Будьте готовы к проведению варианта «эскейп» сразу по получении приказа.

— Есть.

— Это первое. Второе. Выстройте внешнюю линию наблюдения. Цель — определить человека или людей, интересующихся объектом.

— Если организовывать по варианту «капкан», то необходимы еще люди.

— В ваше распоряжение поступает подразделение уровня «Кубик».

— Есть.

— Вопросы?

— Схема организации варианта «эскейп»?

— Решите оперативно. По обстоятельствам. Предпочтительнее «бытовой вариант».

— Ориентировка для внешней «наружки» — объект «Сэйлор»?

— Любой объект.

— Есть.

— Будьте готовы к немедленному устранению выявленных внешней «наружкой» объектов. Возможен обычный силовой вариант.

— Мотивировка силового варианта прежняя?

— Да. «Разборка».

— Есть.

«Справка по разработке объекта „Долли“: Дронов Олег Владимирович, 196* года рождения; закончил исторический факультет МГУ. С 1982 года — на научной работе в отделе Региональных проблем ИА АН СССР. Затем — на преподавательской работе. С 1989-го по 1991 год — эксперт группы „Восток“; группа являлась аналитическим подразделением по проблемам среднеазиатских советских республик; официально курировалась Верховным советом СССР. С октября 1991 года — переводчик зарубежной литературы. С апреля 1995 года — заведующий информационно-аналитической службой банка „Континенталь“.

В апреле 1995 года приобрел квартиру в Юго-Западном Районе г. Москвы. Имеет дом в Приморске. Счетов в отечественных банках не зарегистрировано.

Какие-либо дополнительные сведения о Дронове в базе данных отсутствуют. Для проведения подробной разработки необходим приказ соответствующего уровня с достаточной мотивировкой».

Советник откинулся на спинку кресла. Дронов… Дро-нов… Нет, это имя ему ничего не говорит, но тревога… А ну-ка еще раз…

* * *

Отдел Региональных проблем… Группа «Восток»… Дальше — образованный безработный… С апреля 1995 года — карьерный взлет: банк «Континенталь» входит в двадцатку первых во всех рейтингах… Интересы — разнообразны, инвестиционная деятельность — многопланова… Стоп!

Апрель девяносто пятого! Конец «Гудвина»!

Что еще?.. Ну да! Приморск!

Советник набрал номер.

— Полковник Колосов.

— Добрый день, Юрий Сергеевич. — Советник решил действовать через официальные структуры. Полковник его, без сомнения, узнал; ну а обращение по имени и отчеству скажет ему не столько о личном характере просьбы, сколько о доверительном к нему отношении столь высокого должностного лица…

— Чем могу служить?

— Нас интересует Дронов Олег Владимирович. Время: лето — осень девяносто четвертого, зима девяносто пятого, зима нынешнего года.

— Принято. Это срочно?

— Достаточно. Если возможно.

— Есть. Сколько у нас есть времени?..

Время… Время… Время… Вот его-то как раз и нет. Советник берет листочек со справкой. К нему приложена фотография…

— Сколько вам потребуется?

— Как повезет. Работать начнем немедленно.

— Материалы возьмите из обычной центральной картотеки.

— Есть. Мне подготовить рапорт?

— Нет. Доложите лично и немедленно, как только обнаружите что-либо заслуживающее внимания.

— Вы не могли бы уточнить задачу?

— Вы — профессионал. На ваше усмотрение.

— Есть.

Советник еще раз разглядывает фотографию… Ученый… Аналитик… Вот только — какой службы?

Приморск… Москва… Ликвидация «Гудвина»… Елена Подгорская…

Не слишком ли много совпадений?

— Советник вызывает Урфина.

— Урфин слушает Советника.

— У вас остались люди, которые были задействованы в операциях «Гудвина» в прошлом году?

— Да. В основном — «мыши». «Наружка». Они использовались втемную.

— Немедленно найдите возможность предъявить им фотографию Дронова.

— Есть.

— На это у вас есть полчаса.

— Могу не успеть… Люди сейчас…

— Мне все равно, где эти люди. В течение получаса они должны быть опрошены по предложенным фотографиям.

— Есть.

— Результат — доложить немедленно.

— Есть.

* * *

Мужчина с сумкой на колесиках затерялся сразу, как только вышел из подземного перехода. Снова что-то не заладилось с колесиком; кое-как он протащил ее до мини-рынка, застопорился между двумя палаточками.

Светловолосый мужчина в светлой замшевой куртке, появившийся из-за палатки с тяжелой кожаной сумкой через плечо, мало напоминал «мелкооптовика». Что-то общее было — но это «общее» смог бы метить только очень внимательный взгляд: приобретенная годами службы военная выправка.

Мужчина сумел лишь визуально засечь подъезд, где скрылась Лека. Зато он заметил и сопровождающего, который обогнал девушку и скрылся в этом же подъезде минутой раньше, и еще трех хвостов, что «вели» девушку от самой «Пушкинской»…

За себя девушка постоять сумеет, а вот высветить профессиональную «наружку»… Адмирал Макбейн не считал это своей недоработкой: в его отделе девушка выполняла совсем другие задачи…

Макбейн огляделся. Дом стоял в пятидесяти метрах от того, в котором скрылась Хэлен… Пока крутятся хвосты, лучше этого места не найти…

На последних этажах дома Мак прозвонил в три квартиры: в двух открыли бабульки, мужчина извинился — ошибся адресом. В третьей никто не открыл. Дверь была заперта на четыре мудреных советских замка: Макбейн справился с ними с трудом. Зато… В квартире никто не жил по крайней мере неделю. Значит, никто и не помешает…

Он вышел на застекленный балкон, собрал оптику и акустическую аппаратуру, извлеченную из сумки, приготовился наблюдать… Снайперская винтовка с глушителем, снаряженная усиленными патронами, также была собрана и готова к работе. Никаких определенных задач Макбейн перед собой не ставил. Он давно привык принимать оперативные решения, полагаясь на интуицию. Тем более это было его основной работой в последние двадцать пять лет.

* * *

Со сном я расстаюсь трудно. А потому просыпаюсь не сразу. Порой мне кажется, сны и есть то, ради чего мы живем… В окружающей нас реальности собираем мы ощущения и образы, чтобы окунуться в мир снов, так похожий и на мир грез, и на мир ностальгических воспоминаний, — все представляется не таким, каким было, а таким, каким мы хотим видеть это, видеть теперь… Что и дает силы не просто выживать, но жить.

Ладно, все это достоевщина и фрейдятина. А вообще-то я человек совершенный.

Как сфинкс в натуральную величину. Особенно когда сплю. Правда, сегодня мне снились крысы. Как гоголевскому Городничему: «Сегодня мне всю ночь снились какие-то две необыкновенные крысы. Право, этаких я никогда не видывал: черные неестественной величины! Пришли, понюхали — и пошли прочь». К чему бы это?..

Разберемся.

Гляжу на экран компьютера: набранный текст вполне хорош для отчета «Континенталю». Но… Не хватает какой-то мелкой мелочи, чтобы я отправил его Крузу с чистой совестью. И еще… У меня полное впечатление, что «Континенталь» нанимал меня вовсе не для того, чтобы я излагал очевидное, заменяя притом информацию домыслами.

Вопрос: на фига директорат «Континенталя» вообще озадачил меня этой работой, причем без четкой постановки задачи?..

Как говаривал старик Вольтер, работа избавляет человека от скуки, от порока и от бедности. Но улыбка у него притом была иезуитская, это точно… Защищался он так от мира, что ли?.. «Мы ждем от тебя нетрадиционных подходов»…

Но… «Привычка — душа держав…» Со времен и Пушкина, и Салтыкова мало что изменилось… «Прежде всего замечу, что градоначальник никогда не должен действовать иначе, как чрез посредство мероприятий. Всякое его действие не есть действие, а есть мероприятие. Приветливый вид, благосклонный взгляд суть такие же меры внутренней политики, как и экзекуция». Что и проводится. Ибо главное и особое свойство любого аппарата — уметь вовремя «подстроиться». Под победителя.

Ну а что до «царя»…

«Обыватель всегда в чем-нибудь виноват, и потому всегда же надлежит на порочную его волю воздействовать. В сем-то смысле первою мерою воздействия и должна быть мера кротости. Ибо, ежели градоначальник, выйдя из своей квартиры, прямо начнет палить, о он достигнет лишь того, что перепалит всех обывателей и, как древний Марий, останется на развалинах один с письмоводителем… Однако может случиться и коп толпа как бы окоченев в своей грубости и закоснеет в ожесточении. Тогда надлежит палить»

Но… «Мы ждем от тебя нетрадиционных подходов…»

«Жили-были старик со старухой, и была у них курочка Ряба…»

Задумаемся… Под музычку… Что-нибудь старенькое… Выбираю видеокассету… Ага, вот эта… Про Ивана Васильевича, сменившего профессию управдома на профессию царя. И — наоборот.

Сверкающая золотом гладь воды…

С любовью встретиться — проблема трудная, Планета вертится, круглая, круглая, Летит планета вдаль, и в суматохе дней Нелегко, нелегко полюбить на ней…

Ритм песни ломается…

You are in the army… now…

Yes! В смысле — да! Это — дверной звонок. Круз учел пристрастие индивида «держать порох сухим» и музычку подобрал соответственную. Хотя я просил «Отель „Калифорния“, но Димка решил, что будет не звонок, а сплошная расслабуха, и я стану прослушивать его, пока мелодия не завершится… А так — выскакиваю из кресла-качалки, словно из катапульты, и направляюсь к, двери…

Распахиваю…

С любовью встретиться — проблема сложная,

Найдешь, а вдруг она — ложная, ложная,

Летит планета вдаль, и в суматохе дней

Нелегко, нелегко повстречаться с ней…

На пороге стоит Лека.

— Полковник Колосов.

— Да, Юрий Сергеевич. Чем порадуете? — Советник вынул из коробки сигарету, закурил.

— По Москве — чисто. Разве только…

— Да?

— Крузенштерн — вице-президент банка «Континентталь». Он работал в некоем сверхзакрытом «почтовом ящике».К тому же у него — протезы. Где он потерял ступни — выяснить не удалось.

— Его связь с Дроновым?

— Знакомы с детства.

— Нет. Пустышка.

— Не совсем… Летом, во время. Приморских событий одна из первых крупных военизированных разборок с мафией…

— Да-да, припоминаю…

— Там находился Дронов. Но туда в это же время выезжал и Крузенштерн…

— Так, уже кое-что… Источник надежен?

— Да. Я связался с бывшим работником Приморского ФСБ. Тогда — ФСК.

— Хорошо. Дальше.

— Еще раньше Дронов был зарегистрирован службой наблюдения на Территории под Приморском.

— Насколько раньше?

— Осенью девяносто первого.

— Отдыхал? В каком качестве?

— Был гостем.

— Чьим?

— Некоей Елены Подгорской. Дочери Владимира Сергеевича Подгорского… Он…

— Спасибо, я знаю. — Советник почувствовал, как на лбу выступила испарина.

— Сведения достоверные?

— Абсолютно. Регистрационный журнал. В девяносто первом с этим еще было строго.

— Есть. Что-то еще?

— Немного. В Москве осенью позапрошлого года — зимой прошлого был вроде ничем не занят, но… впоследствии приобрел большую квартиру. В престижном, по теперешним меркам, районе.

— Есть какие-то предположения?

— На таком материале? Никаких. Только то, что парень он — не промах.

— Юрий Сергеевич, у вас не возникало впечатления, что он может быть…

— Работником спецслужбы? Возникало, особенно после того, как прочел в досье о его участии в работе группы «Восток». Формально группа была подчинена Верховному Совету СССР, вернее, одной из его комиссий, ну а на самом деле…

— Слухи какие-то ходили?..

— Слухи, вы знаете, всегда ходят. Разные. Вот только… мы с вами знаем, как они формируются и распространяются…

— Да, это так.

— Так что Дронов может быть работником какой-нибудь спецслужбы с тем же успехом, с каким и не быть. Чехарда-то какая была…

— Да… — Советник хмыкнул, вспомнив, сколько лично он приложил усилий для создания такой «чехарды»… А были люди повыше его… Тогда… Теперь — нет. Или — это ему так кажется?..

— Что касается нынешней зимы и прошлой осени — был в командировках по заданию банка. Суть командировок также выяснить не удалось. Это уже вопрос к оперативной разработке. У меня все.

— Благодарю вас, Юрий Сергеевич.

— Не за что.

Совпадения… Слишком много совпадений… Хотя — в жизни случается и многое покруче…

* * *

— Уровень «Урфин» вызывает уровень «Советник».

— Советник слушает Урфина. Докладывайте.

— Есть данные по Дронову.

— Слушаю.

— Это не телефонный разговор.

— Даже по нашей системе связи?

— Да.

— Сможете замотивировать официальный срочный контакт?

— Да. Срыв самолетной сделки с Индией.

— Сколько потребуется времени на подготовку достоверной справки?

— Она уже готова.

— Хорошо. Свяжитесь через общий отдел обычным порядком с указанием мотивировки.

— Есть.

— Жду вас у себя через час.

— Есть.

* * *

— Неужели так изменилась? — Лека смотрит на меня чуть насмешливо.

— Совсем не изменилась…

— Картина Репина «Не ждали…». Может, в квартиру пригласишь? Девушка, можно сказать, только с дороги.

— Заходи.

— Вот спасибо…

— Вот пожалуйста… Чайку?

— Ага. И непременно с сахаром.

— Жизнь — не мед?

— Не-а.

Лека проходит в комнату, осматривается.

— У тебя просторно.

— Стараюсь.

— Киношкой развлекаешься?

— Как изрекал великий Вовик, для нас важнейшими из искусств являются кино, вино и домино.

» — Эврика! Царские шмотки! Одевайся, царем будешь!

— Ни за что!

— Одевайся! Убьют!»

— Где пропадала? — спрашиваю буднично, словно расстались неделю назад.

— Далеко. Не в России.

— Давно?

— С девяносто первого.

— Ну и как?

— На войне как на войне.

— Даже так?

— Ага.

— Знаешь, как ребята говорят? Если это твоя война — воюй, если не твоя — отдыхай.

— Да… Только… — Лека смотрит на меня грустно и очень устало. — Да ты и сам знаешь…

Она права. Знаю.

Чужой войны не бывает.

Глава 33

Сидим с Лекой на кухне, прихлебываем чаек. Я смотрю на девушку — да, совсем не изменилась. И — изменилась…

А в голове вертится и вертится настойчиво совсем давняя мелодия… Я был двенадцатилетним, а Леки — вообще на свете не было…

И одно лишь помню я, и одно лишь знаю я, И в одно лишь верю я — что путь нелегок наш, Может, ты — звезда моя, может, ты — судьба моя, Может, ты — любовь моя, а может быть — мираж…

— Ну что, рассказывай?

Лека кивает. Только опять очень грустно.

— Ага. Сейчас… Жил-был один король. В волшебной стране. И была у него дочь, принцесса. Все считали ее обычной девочкой, а папа называл ее — Элли…

* * *

Советник размышлял. Урфин… Человек в чинах, с амбициями и возможностями… Почему он принял беспрекословно первенство Советника? Только потому, что был разгромлен «Гудвин»? Кстати, причины этого остались до конца непроясненными, опасность рассекречивания самых закрытых подразделений Организации казалась столь велика, что было решено не рисковать и не заниматься внутренними разборками… Людей нескольких уровней просто списали…

Уровни «Янус», «Урфин», «Советник» готовились долго и тщательно, совершенно не соприкасаясь с основной Организацией. В период «демократических перемен» слишком много людей Организации засветилось, некоторые — двинули в бизнес и стали слабоуправляемы…

Советник понимал, что подчиненность ему уровней «Янус» и «Урфин» и людей, их возглавляющих, во многом номинальна и определяется только авторитетом Командора. Советник считался резидентом Командора и Малого Совета в России… Но так ли это на самом деле?..

У Командора хватит ума сыграть и двойную, и тройную многоходовую партию…

Тогда — что такое «Джокер»?..

«Урфин»… Как там в книге? «Овладев Изумрудным городом, Урфин Джюс долго думал над тем, как ему именоваться, и в конце концов остановился на титуле, который выглядел так: Урфин Первый, могущественный Король Изумрудного города и сопредельных стран, Владыка, сапоги которого попирают Вселенную». Впрочем, удовольствоваться ему пришлось другим: «Могучий Король Изумрудного города и всей Волшебной страны»… А волшебная страна на этой земле всего одна — Россия…

Овладев Изумрудным городом… Может быть, может быть… Если Париж стоит мессы, то Город стоит Организации…

— К вам посетитель.

— Спасибо. Я его жду.

Этому человеку за пятьдесят, но выглядит моложе, много моложе. В крутых генеральских чинах. Впрочем, мундир он носит еще реже, чем костюм.

— Слушаю вас.

Посетитель молча оглядел помещение.

— Чисто. Абсолютно.

— Вы уверены?

— Да. Сам проверяю кабинет. Сегодня я его еще не покидал. Все системы электропитания и связи отключил с вашим приходом. Системы глушения, наоборот, включены. Нас невозможно прослушать даже теоретически, по крайней мере, при нынешнем уровне развития техники. Итак, что вы мне хотели сказать о Дронове?

— «Мираж».

— Что?! — Лоб Советника покрылся мгновенной липкой испариной.

— «Мираж».

— Но это — миф!

— Я так не думаю. Да и вы, сдается мне, тоже.


— Не реви…

— Я не реву… — Лека смахнула слезинки с глаз, но олько для того, чтобы на их место набежали новые.

— Водки хочешь?..

— Ничего я не хочу… Домой хочу… Надоело жить.; нигде…

— Анекдот слушай…

— Какой еще анекдот?..

— Мужик приходит к врачу: «Доктор, у меня не стоит». — «Да? Показывайте». — «Вот, доктор». — «Не стоит… Действительно, не стоит. Зато как висит!»

— Дурацкий анекдот…

— Поучительный.

— И чему он учит?

— Во всем искать что-то хорошее.

— Балабол. Ты, точно, не изменился.

— Так потому, что человек хороший.

— И не страдаешь излишней скромностью.

— Скромность украшает только тех, кто других доблестей не имеет. К тому же самоуничижение — всего лишь извращенная гордыня.

— Значит, ты не извращенец.

— Разве только в быту.

— Не наговаривай на себя. Кстати, как в хижине с «ушами»?

— Только на мне.

— Уверен?

— «Чищу» хату каждый день по два раза. Как Маленький Принц — вулканы.

Береженого Бог бережет.

— Причина имеется?

— Да хоть отбавляй! Вот девушка в гости зашла…

Вот от чего балдею — так это от женского кокетства! Лека когда-то «сбросила» на мою многострадальную бестолковку информацию о Досье, этакий «Форт-Нокс» в семи цифрах… Причем каждая из цифр — как брачная весенняя эфа в малогабаритной квартирке! Теперь, появившись из мест столь отдаленных, с приятным нездешним загаром, невинно осведомляется, есть ли у «клиента» причина беспокоиться! Если это не кокетство, то что?!

— Дрон… Можно мне спросить?..

— Валяй.

— А чем ты занимался все эти годы?

— Ждал одну милую девушку.

— Ну и как? Дождался?

— Пока не знаю.

— Дай сигарету, я свои оставила.

Шарю по карманам. Смотрю на полках в шкафу. Пусто Только бычки в пепельнице, а бежать сейчас в ларек — момент не вполне подходящий… Тут вспоминаю о давнем подарке…

— С табачком напряженка. Сигары — будешь?

— Сигары?

— Ну да. — Достаю из стола массивную металлическую сигарницу. Тяжелая…

— Девушка с сигарой — это почти что женщина с веслом.

— Как знаешь.

Открыл, вынул сигару, прикурил…

* * *

…Нам тогда повезло. Невероятно повезло. Кумулятивно-зажигательный снаряд, пробивший борт бронетранспортера, воткнулся между досками сиденья и не взорвался. Водитель, Сашка Мамонтов, оглохший и ошалевший, гнал машину напролом — другого способа прорваться сквозь засаду просто не было. Пули боевиков жестко цокали по броне. Слава Богу, других гранатометов у них не оказалось. А может, растерялись: ребята тоже палили густо, из всех щелей… Мы ушли. Чудом ушли. Уже на точке осмотрелись: один убитый, лейтенантик, — форсил, ехал на командирском сиденье, как на параде, выставив голову в люк; на наши скромные пожелания ответил коротко и по-русски. Ошибку он сделал одну: принял нас с Димкой за «начальственных шестерок»… Мы тоже не поостереглись: зона была спокойная, наша, никаких передвижений в последний месяц… Лейтенанта сняли одним выстрелом.

Остальные отделались легко. Двое контуженых и девять испуганных. Сгрузились с бэтээра — и тут эта дура Рванула. Машину разворотило напрочь, пятеро ребят оглохли, но снова — ни одного убитого. Чудо — оно чудо и есть.

Лимонтов смотрел на искореженную машину и плакал. Лицо было обожжено, из ушей — ручейки крови. Сашка отрезал от брони кусок и увез домой после дембеля.

Сделал одиннадцать сигарниц — массивных, толстых, отшлифовал и разослал ребятам.

Дима Крузенштерн выгравировал на двух по-латыни «Помни о смерти», одну презентовал мне. Помнится, я посетовал на меланхоличность изречения. Дима хмыкнул тогда:

«Старик, это очень жизнеутверждающе. Только если не забываешь о грядущей вечности, и жить будешь по большому счету…»

«Ты банкир, со счетами тебе виднее. Но мне ближе: „Пусть всегда будет солнце, пусть всегда буду я!“

Мне тогда почему-то вспомнилось, что в детстве я суеверно сторонился церквей. Кресты на могилах, кресты на куполах… Как каждый нормальный ребенок, обладающий воображением, покойников я боялся. И до сих пор боюсь. В русском языке слова «покойник» и «мертвец» — существительные одушевленные. Потому в печати используется другое существительное: «убитые». Убитый — это из области статистики… Потери, в общем. Для всех, кроме близких.

Чисто детское заблуждение — принимать крест, символ спасения и жизни, за символ смерти. Слава Богу, от заблуждений люди избавляются. Жаль — не все и не всегда.

Дима свою сигарницу носит постоянно, хотя почти не курит. Я — держу в ящике стола.

Лека отхлебнула чаю, задумалась:

— Рассказывать придется много.

— А мы спешим?

— Даже не знаю… Дрон, у меня такое чувство, будто я схватила за хвост зверя… Опаснее которого нет.

— Наши старые-новые друзья китайцы, любят повторять: страшно держать тигра за хвост, но еще страшнее — его отпустить.

* * *

Урфин говорил внешне спокойно и даже монотонно. Советник ходил из угла в угол огромного кабинета.

— Сотрудники службы наружного наблюдения опознали в Дронове человека, которого должны были «вести». Больше месяца он вел себя как полный полудурок, а в нужный ему момент — легко ушел. В метро. Это первое.

Второе. Люди из группы, подчиненной непосредственно Глинскому, опознали в Дронове контакт, с Которым Глинский имел встречу в ночном клубе «Артан» Встреча была организована по штатной схеме, тем не менее Дронов сумел уйти, вытащить Крузенштерна… Глинский был убит неустановленным киллером-профессионалом. В этот же день при невыясненных обстоятельствах погиб Глумов. Таким образом, лишившись уровней «Катилина» и, главное, «Гудвин», Организация потеряла координирующие структуры, часть силовых и самое важное — контакты влияния, которые замыкались на уровень «Гудвин».

— Тогда мы проводили проработку ситуации…

— И решили, что причина — в борьбе за власть между Глинским и Глумовым. Тем более Глумов самостоятельно взял на себя контроль над уровнем «Катилина» и стремился к высшей власти в Организации… Досье исчезло. Людей из «наружки» и спецгрупп мы не опрашивали — как вы помните, ими заинтересовались люди Колесникова, и мы сочли за благо полностью законсервироваться.

— Это правильное решение.

— Можно было заняться этим чуть позднее, но ситуация стала развиваться стремительно и не в нашу пользу… Да и ставить под угрозу сепаратные уровни…

— Можете не объяснять. — Советник поморщился. Еще в девяносто первом началась разработка уровней «Янус» и «Советник»; «Гудвин» продолжал сч