Book: Винтовая лестница



Кедров Константин

Винтовая лестница

Константин Кедров

ВИНТОВАЯ ЛЕСТНИЦА

Пушкин и Лобачевский

Есть какая-то тайна века в том, что мы фактически ничего не знаем о встрече А. С. Пушкина с Лобачевским.

Да, они встречались и, видимо, беседовали всю ночь, гуляя по улицам Казани. Но о чем шла беседа?

Предположить, что, встретившись с Пушкиным, Лобачевский стал бы занимать его пустыми разговорами, это значило бы ничего не понять в характере великого геометра. Да и Пушкин знал, с кем ведет многочасовую беседу. Конечно, речь должна была идти о "воображаемой геометрии". Тогда почему же в записях и дневниках Пушкина эта встреча никак не отражена? Правда, отголоском беседы может считаться знаменитая фраза о том, что вдохновение в геометрии нужно не менее, чем в поэзии. Геометрия Н. Лобачевского называется "воображаемая", а от "воображения" до "вдохновения" один шаг.

Во всяком случае, через год после встречи Пушкина с Лобачевским в булгаринском журнале "Сын отечества" появилась статья, полная невежественных и оскорбительных нападок на "воображаемую геометрию".

Статья эта очень поучительна, хотя и безымянна. Ее надо читать и перечитывать снова, ибо многие доводы против Лобачевского носят принципиальный, я бы сказал, методологический характер. Автор исходит из постулата, кажущегося ему аксиомой: воображаемое - значит нереальное. Проследим внимательно за этими доводами: ведь они будут повторяться и повторяются в наши дни всеми, кто с подозрением относится ко всему воображаемому и сложному.

"Есть люди, которые, прочитав книгу, говорят: она слишком проста, слишком обыкновенна, в ней не о чем и подумать. Таким любителям думания советую прочесть Геометрию г. Лобачевского. Вот уж подлинно есть о чем подумать. Многие из первоклассных наших математиков читали её, думали и ничего не поняли. После сего уже не считаю нужным упоминать, что и я, продумав над сею книгой несколько времени, ничего не придумал, т. е. не понял почти ни одной мысли. Даже трудно было бы понять и то, каким образом г. Лобачевский из самой легкой и самой ясной в математике главы, какова геометрия, мог сделать такое тяжелое, такое темное и непроницаемое учение, если бы сам он отчасти не надоумил нас, сказав, что его Геометрия отлична от употребительной, которой мы все учились и которой, вероятно, уже разучиться не можем, а есть только воображаемая. Да, теперь все очень понятно.

Чего не может представить воображение, особливо живое и вместе уродливое! Почему не вообразить, например, черное - белым, круглое четырехугольным, сумму всех углов в прямолинейном треугольнике меньше двух прямых и один и тот же определенный интеграл равным то ?/4, то это ? ? Очень, очень может, хотя для разума все это непонятно" (Цит. по кн.: См и л га В. В погоне за красотой. М., 1968).

Стоп! Вот автор и попался. Разумом он называет все то, что ему понятно, а непонятное, по его мнению, недостойно внимания. Недоверие к воображению есть в конечном итоге недоверие к самой поэзии.

Примерно в то же время и с тех же позиций подвергалась яростным нападкам поэзия Пушкина и все его творчество. Обратите внимание: безымянный автор, ругая Лобачевского, в то же время явно намекает и на художественное творчество, в чем-то сходное с "воображаемой геометрией".

"За сим, и не с вероятностью только, а с совершенной уверенностью полагаю, что безумная страсть писать каким-то странным и невразумительным образом, весьма заметная с некоторых пор во многих из наших писателей, и безрассудное желание открывать новое..."

Дело в том, что к середине 30-х годов XIX века в обществе уже четко сформировалась пагубная для науки и литературы концепция простоты. Истинная наука не нуждается ни в каких сложностях, что уж говорить о литературе. От литературы требовались простота и польза. Это заблуждение не изжито и до наших дней. В сложности и отходе от здравого смысла упрекали Фета, Тютчева, Блока, Брюсова, Белого, Хлебникова, Маяковского, Вознесенского. А в наши дни обвинения такого рода обращены к поэтам метаметафорического направления, но об этом речь впереди.

О затравленности Пушкина в последние годы жизни мы знаем многое. И вовсе не сверху, а из самых что ни на есть демократических слоев прессы слышались упреки и обвинения в духе цитируемой рецензии на Лобачевского. "Подите прочь! Какое дело поэту мирному до вас", - вырвалось у Пушкина не случайно. Меньше знаем о затравленности Лобачевского. Рецензия, я думаю, красноречивее всяких слов.

"Притом же, да позволено нам будет несколько коснуться личности. Как можно подумать, чтобы г. Лобачевский, ординарный профессор математики, написал с какой-нибудь серьезной целью книгу, которая немного принесла бы чести и последнему приходскому учителю? Если не ученость, то, по крайней мере, здравый смысл должен иметь каждый учитель; а в новой Геометрии не достает и сего последнего".

Вот атмосфера, в которой пересеклись параллельные пути Пушкина и Лобачевского.

Сегодня, когда наконец-то поколеблен миф о простоте Пушкина, есть все основания задуматься, какими глазами видел поэт вселенную.

Космос с его фундаментальными законами был всегда в центре внимания великого поэта. Одно из самых интересных философских стихотворений Пушкина "Движение" (1825), посвященное космосу, роднит его поэзию с новейшими представлениями о мире, возникшими на основе теории относительности А. Эйнштейна:

Движенья нет, сказал мудрец брадатый.

Другой смолчал и стал пред ним ходить.

Сильнее бы не мог он возразить;

Хвалили все ответ замысловатый.

Но, господа, забавный случай сей

Другой пример на память мне приводит:

Ведь каждый день пред нами солнце ходит,

Однако ж прав упрямый Галилей.

В этом стихотворении Пушкина предугаданы важные открытия современной науки, которая познает явления, недоступные человеческому глазу, спорит с обыденной очевидностью и побеждает её.

Гениальный современник Пушкина Лобачевский впервые отказался от принципа наглядности, построив "воображаемую геометрию", где через одну точку можно провести бесконечное множество параллельных линий, вопреки "очевидной" геометрии Евклида. Многие тогда сочли этот отказ от очевидности чудачеством ученого. Не случайно Булгарин, травивший Пушкина, с таким же рвением печатал (вкупе с Гречем) пасквили на ректора Казанского университета Лобачевского.

Мы не знаем, о чем беседовали Пушкин и Лобачевский во время своей краткой и, видимо, единственной встречи в Казани (о факте встречи Пушкина с Лобачевским в Казани в 1833 году и беседе между ними см.: Колесников М. Лобачевский, М., 1965). Пушкин собирал материалы о Пугачевском восстании. Может, не прошел мимо его внимания бунт великого философа-математика против серой обыденщины, именуемой "очевидностью". Было очевидно, что земля плоская, а она оказалась круглой. Очевидна была геометрия Евклида, а геометрия Лобачевского оказалась более точной. Но никогда не станет для нас очевидным момент великого прозрения и в творчестве поэта, и в творчестве математика, и всегда мы будем помнить великие слова Пушкина: "Вдохновение нужно в поэзии, как и в геометрии". Конечно, Пушкин понимал разницу между физикой и поэзией. Вот его замечательные строки из "Подражаний Корану":

Земля недвижна - неба своды,

Творец, поддержаны тобой,

Да не падут на сушь и воды

И не подавят нас собой.

"Плохая физика, но зато какая смелая поэзия!" - сказал Пушкин об этой картине мира. Но какова же вселенная Пушкина - действительно неподражаемая?

Пушкин на протяжении восьми лет писал в стихотворном романе картину вселенной, и если мы хотим понять его, то должны хоть на какое-то время увидеть небо его глазами. Мы должны научиться вместе с Татьяной Лариной

...Предупреждать зари восход,

Когда на бледном небосклоне

Звезд исчезает хоровод,

И тихо край земли светлеет,

И, вестник утра, ветер веет,

И всходит постепенно день.

Зимой, когда ночная тень

Полмиром доле обладает,

И доле в праздной тишине

При отуманенной луне

Восток ленивый почивает...

Этот "световой" портрет души Татьяны, созданный и" сияния звезд и рассвета, раскрывает и вселенную Пушкина.

Ведь и сегодня не всякий из нас, в ночи стоявший на дворе, видит ночную тень, "обладающую полмиром". Буквально такую картину впервые увидели лишь космонавты из окна космического корабля.

Пушкин смотрит на вселенную пристально и долго, поэтому она у него не бывает неподвижной.

Хоровод звезд - исчезает.

Край земли - светлеет.

Ночная тень - полмиром обладает.

Восток - почивает.

Роман насыщен движением света. В первой главе это мерцание свечей, фонарей, затем искусственный свет все чаще уступает место мерцанию звезд, тихому свету луны, ослепительному сиянию солнца. Вместе с Пушкиным погрузимся на время в эту стихию света. Вот образ Петербурга:

Еще снаружи и внутри

Везде блистают фонари...

Перед померкшими домами

Вдоль сонной улицы рядами

Двойные фонари карет

Веселый изливают свет

И радуги на снег наводят;

Усеян плошками кругом,

Блестит великолепный дом;

По цельным окнам тени ходят...

Но наступает момент, когда искусственный "веселый свет" бала растворяется в величественном сиянии белой ночи:

Когда прозрачно и светло

Ночное небо над Невою

И вод веселое стекло

Не отражает лик Дианы...

Далее картина ночной вселенной в восприятии Татьяны. После этого вселенная уже не покидает человека. Татьяна и луна неразлучны. При лунном свете пишет она письмо Онегину, вместе с луной покидает его кабинет после убийства Ленского. Но, пожалуй, самое удивительное в романе, когда бесконечное звездное небо и бег луны вдруг останавливаются в зеркальце Татьяны:

Морозна ночь, все небо ясно;

Светил небесных дивный хор

Течет так тихо, так согласно...

Татьяна на широкий двор

В открытом платьице выходит,

На месяц зеркало наводит;

Но в темном зеркале одна

Дрожит печальная луна...

Это неуловимое движение руки Татьяны, трепетное биение человеческого пульса, слитое со вселенной, - та вдохновенная метафора, которая отражает единство человека и космоса. Трепет Татьяны передается вселенной, и "в темном зеркале одна дрожит печальная луна". Роман "Евгений Онегин" расцвечен не цветом, а светом. Чаще всего свет романа - восход или заход солнца, отблеск свечей или камина, свет луны, мерцанье розовых снегов, звездное небо. Основная палитра романа - это серебристое свечение звезд и луны, переходящее в золотистый и алый свет камина или солнца. Роман как бы соткан из живого света. Цвет, не связанный с естественным свечением, в нем почти отсутствует. Исключение составляют лишь "на красных лапках гусь тяжелый" и ямщик "в тулупе, в красном кушаке", Свет пронизывает роман, составляя космический фон.

Над могилой Ленского вместе с луной появляются Татьяна и Ольга: "И на могиле при луне, обнявшись, плакали оне".

Когда наступает момент прощания Татьяны с природой перед отъездом в Москву, мы вдруг с удивлением замечаем, что время может мчаться с быстротой неуловимой;

...лето быстрое летит.

Настала осень золотая

Природа трепетна, бледна,

Как жертва, пышно убрана...

Вот север, тучи нагоняя,

Дохнул, завыл - и вот сама

Идет волшебница зима.

В семи строках перед нами промелькнули лето, осень, зима. Год превратился в миг. Первая глава романа почти целиком посвящена показу одного дня Онегина, А здесь в одной строфе - год.

Или в разгар описания бала, где "бренчат кавалергарда шпоры, летают ножки милых дам", вторгается воспоминание автора об этих же балах. Вдумайтесь в это слово - воспоминание. Рассказ о бале идет в настоящем времени, и вдруг об этом же бале Пушкин говорит как о прошлом: "Во дни веселий и желаний я был от балов без ума..." Одно и то же явление описывается из настоящего и из будущего времени. В момент последнего свидания Татьяны с Онегиным, когда

Она ушла. Стоит Евгений,

Как будто громом поражен,

Пушкин сообщает нам, что все эти события происходили в далеком прошлом, в таком далеком, что умерла уже "та, с которой образован Татьяны милый идеал".

Но те, которым в дружной встрече

Я строфы первые читал...

Иных уж нет, а те далече,

Как Сади некогда сказал.

Без них Онегин дорисован.

А та, с которой образован

Татьяны милый идеал...

О много, много рок отъял!

Только что Онегин и Татьяна стояли перед нами. Еще Евгений "как будто громом поражен", а Пушкин сообщает тут же о смерти той, с которой образован "Татьяны милый идеал", причем как о событии давно прошедшем.

Да, прошлое, будущее и настоящее... Все это четко разделило. И очевидность говорит о невозможности быть одновременно в прошлом, в настоящем и в будущем. Но та же очевидность говорит нам, что земля плоская... Может быть, поэт, живший в первой половине XIX века, видел время глазами человека XXI века?

Вчитываясь в строки романа, мы все глубже проникаемся ритмом вечности, все выше поднимаемся над хронологически ограниченным отрезком человеческой жизни. И видим мир в его неразрывном единстве, где человек и вселенная, прошлое, будущее и настоящее неразрывны и обозначены словом "вечность".

Чтобы понять, насколько глубок переворот, совершившийся в душе Онегина, сравним это состояние безвременья с переполненным, хотя и трагическим ощущением времени, возникшим у Онегина вместе с любовью к Татьяне:

Мне дорог день, мне дорог час:

А я в напрасной скуке трачу

Судьбой отсчитанные дни.

И так уж тягостны они.

И дальше-строк", которые так любил Маяковский. Строки, переполненные ощущением жизни:

Я знаю: век уж мой измерен;

Но чтоб продлилась жизнь моя,

Я утром должен быть уверен,

Что с вами днем увижусь я...

Как это ощущение времени не похоже на состояние Онегина, когда он жил, "часов и дней в беспечной неге не считая", как это похоже на состояние Татьяны в момент прощания с природой, когда год превратился в один миг.

Итак, Пушкин дает две возможные модели мира. Один и тот же человек может в одном моменте времени почувствовать вечность, и он же может не заметить, как прошли двадцать шесть лет его жизни. В первом случае бесконечен каждый миг ожидания, в другом - незаметно проходят годы и превращаются в пустоту. Помните это ощущение нарастающей пустоты в доме дядюшки Онегина, где "везде высокие покои...".

Человек совершенно по-разному может чувствовать в одной и той же вселенной. Он может сливать свой взор С бесконечностью звездного неба и свой слух - с журчанием ручья. А может, подобно дядюшке Онегина, просидеть сорок лет и ничего не заметить, ничему не удивиться.

Вот как подробно описывает Пушкин картину вокруг дома Онегина в деревне:

Господский дом уединенный,

Горой от ветра огражденный,

Стоял над речкою. Вдали

Пред ним пестрели и цвели

Луга и нивы золотые,

Мелькали селы; здесь и там

Стада бродили по лугам,

И сени расширял густые

Огромный запущенный сад,

Приют задумчивых дриад.

Перспектива все время раздвигается. Господский дом стоит над речкою, и наш взгляд устремляется ввысь. Затем вместе с автором мы устремляемся вдаль, где пестрят и цветут луга, мелькают села, бродят стада. Все здесь в движении все раздвигается в бесконечность. Даже сад сени "расширял" густые.

А что делал в этой бесконечности дядюшка Онегина?

Лет сорок с ключницей бранился,

В окно смотрел и мух давил.

Ощущение уходящего времени, ограниченности человеческой жизни возникает у читателя ещё до гибели Ленского - в лирическом отступлении Пушкина над могилой Дмитрия Ларина:

Увы! На жизненных браздах

Мгновенной жатвой поколенья,

По тайной воле провиденья,

Восходят, зреют и падут;

Другие им вослед идут...

Так наше ветреное племя

Растет, волнуется, кипит

И к гробу прадедов теснит.

Придет, придет и наше время,

И наши внуки в добрый час

Из мира вытеснят и нас!

Каким же острым ощущением жизни надо обладать, что' бы, поднявшись над ограниченностью своей жизни, назвать добрым час, когда нас вытеснят внуки.

Взгляд Пушкина порой настолько поднимается над субъективным бытием, настолько растворяется в жизни природы, вселенной, в смене поколений, что личная смерть уже не кажется ему центральным событием. Он слишком остро чувствует жизнь во всех её проявлениях - ему не остается времени для скорби над ограниченностью своей земной жизни.

Да, искусство учит нас и атому чувству. Чувству бесконечной жизни, чувству бессмертия. Именно об этом говорят последние строки романа:

Блажен, кто праздник жизни рано

Оставил, не допив до дна

Бокала полного вина,

Кто не дочел её романа

И вдруг умел расстаться с ним,

Как я с Онегиным моим.

Невозможно полностью дочесть роман жизни. Но когда бы он ни прервался, бокал всегда полон. Потому что жизнь бесконечна.

В последние минуты жизни Пушкин в полузабытьи словно пытался подняться ввысь по незримой лестнице и звал всех за собой,

Его поэзия была именно такой незримой лестницей в небо. Незримой, потому что Пушкин блистательно применил метод древних - земными словами рассказывал о небесном.



Сегодня нет недостатка в фантастических произведениях о космосе, но все-таки самый большой отклик получили те произведения, где проблема космических контактов решается на земле. Решается, но как?..

Зона Сталкера

После Хлебникова словно сорвалось золотое кольцо. Вырвалась в космос галактическая незримая спираль, винтовой лестницей ушла в небо. Вывернулась в бесконечность и унесла в те пространства Велимира Хлебникова, Андрея Белого... Далее по той траектории предстояло нам всем подниматься ввысь, а может быть, и не всем. Или даже вообще никому?

Ведь не случайно же со второй половины прошлого столетия мы не столько сами стремимся в космос, сколько ждем, что по той же лестнице сойдут к нам с неба нынешние обитатели мироздания. Видел же библейский Иаков в пророческом сне своем светлых ангелов, сходящих и восходящих. Где же вы, посланцы вселенной, в сияющих лучистых скафандрах? Почему не откликается бездна на позывные? Неужели лестница только от земли к небу и нет пути от неба к земле? Может быть, и так.

Обыденное представление об инопланетной цивилизации: они всемогущи, они могут управлять нами, но... либо экспериментируют, либо не хотят вмешиваться.

Куда более тонко мыслит создатель кибернетики Норберт Винер. В книге "Творец и робот" ученый ставит вопрос:обязательно ли бесконечно совершенная система должна быть всемогущей? И отвечает: ни в коем случае. Всемогущество, всесилие - признак слабости и несовершенства. На всемогущество претендовали фараоны Древнего Египта и многие диктаторы XX века. Совершенная же система не стремится к тоталитарному управлению. Если космическая цивилизация совершенна, она никогда не позволит себе грубого вмешательства в жизнь других планет. У С. Лема инопланетная цивилизация выглядит как океан, телепатически подключенный к нашему подсознанию. Океан читает наши сны и воспоминания и не только читает, он транслирует их так, что мы смотрим и не можем отличить воображаемое от действительного. Впрочем, это происходит далеко, на другой планете, а вот у Стругацких проблема контакта с иной цивилизацией намного сложнее. В повести "Пикник на обочине" ставятся вопросы, на которые сегодня, пожалуй, нельзя найти ответа.

Не где-то в отдаленном космосе, не в пустыне и не в дремучем лесу, а на окраине города есть область, тщательно охраняемая, обнесенная колючей проволокой, - Зона. Зона похожа на многие ужасы XX века: на концлагерь, на городскую свалку, на местность, зараженную радиацией или отравленную химическим заводом, и, увы, на Чернобыль. Это все, что осталось от современного жилого массива после какого-то непонятного бедствия. Сколько таких "зон" возникло на нашей планете за последние полстолетия.

Ныне все эти "зоны" заселены людьми. О страшных периодах остались только воспоминания.

Зона в повести Стругацких свежая. Прошло много лет после непонятного бедствия, а она все ещё опасна для людей, тщательно охраняется от гибельного контакта.

Запретный плод сладок. Есть множество охотников испытать судьбу. Есть даже профессионалы этого отчаянного дела - сталкеры. Один из них - герой повести. Он не раз бывал в Зоне, возвращался целым и невредимым, но что-то снова и снова влечет его к былой опасности. Никто не знает, какая гибель грозит в Зоне. Под сомненьем даже сама гибель. Это может быть внезапное увечье, безумие, просто исчезновение.

Ради чего, рискуя жизнью, человек стремится туда? Там, в Зоне, есть место, где исполняются любые желания. Бесполезно о чем-то просить. Как Солярис у Лема, Зона сама читает желания и сама исполняет или не исполняет их.

В повести "Пикник на обочине" люди идут в Зону с конкретными целями: ученые изучают, дельцы наживаются. Зона полна удивительными и необычными предметами, которые ведут себя загадочно и необъяснимо. Например, "пустышки": "два медных диска с чайное блюдце... и расстояние между дисками миллиметров четыреста, и, кроме этого расстояния, ничего между ними нет"'. В эту пустоту можно просунуть руку, голову, но ни прижать диски друг к другу, ни растащить их нельзя никакой силой. По-научному она называется "гидромагнитная ловушка, объект семьдесят семь-бэ". Сталкер, который много раз приносил эти "пустышки" из Зоны, подсмеивается над ученым, которому надо "во что бы то ни стало какую-нибудь "пустышку" изничтожить, кислотами её протравить, под прессом расплющить, расплавить в печи. И вот тогда станет ему все понятно...".

В фильме Андрея Тарковского зона лишена этой экзотики. В Зону идут трое: писатель, профессор и проводник - Сталкер. Все трое считают себя неудачниками. У всех есть заветная мечта - исполнить свое назначение в жизни.

Трое идут к намеченной цели, но только один из них верит - Сталкер. Писатель и ученый давно уже ни во что не верят и не хотят верить. Они идут в зону скорее для самоуспокоения.

Мир скучен, в нем ничего не может произойти, а Зона может приятно пощекотать нервы. Писатель и профессор имеют двойную цель: либо исполнить желание, либо лишний раз утвердиться в своем неверии. Ученый знает: Зона такой же обман, как НЛО, телепатия или Бермудский треугольник. Но на всякий случай (на всякий случай!) в рюкзаке профессора маленькая мина.

Вот так идут трое: ученый, писатель и Сталкер, веря и не веря в контакт с инопланетной цивилизацией. У одного в душе надежда, у другого отчаяние, у третьего в душе ничего, а за плечами в рюкзаке - смерть.

Ну, скажет иной читатель, это уж слишком. Откуда могла появиться на земле Зона? Есть, конечно, загадочные места на планете. А. Казанцев, писатель-фантаст, твердо убежден, что в районе падения Тунгусского метеорита приземлялся космический корабль. Сколько лет исследуют эту зону ученые, и никаких следов корабля. Повышенная радиация была, деревья кругом повалены, болото возникло, но ведь не пропадают там люди, как в Бермудском треугольнике.

Вот именно, возразит другой, сколько кораблей и самолетов исчезло в этом районе, словно провалилось в космическую воронку. Ясно, что Зона Стругацких, можно сказать, не фантастика, а реальность. Скептик может возразить, что экспедиция в Бермудский треугольник не нашла ровным счетом ничего. Так ведь и Зону исследуют и ничего не находят! Понять не могут. А что могут понять Профессор с миной "за пазухой" и Писатель, давно потерявший веру?

Не будем вклиниваться в этот спор, а раскроем труды К. Э. Циолковского и прочтем такие слова:

"Ведь большинство людей совершенно невежественно и смотрит на вселенную почти так же, как животные... Если бы они увидели вмешательство иных существ в наши земные дела, то сейчас бы поняли это с точки зрения своей веры. Появился бы фанатизм с его преступлениями и более ничего".

Да, и Циолковский считал, что человечество морально не созрело для контактов с высшей звездной цивилизацией.

Не хочу навязывать читателям свою уверенность в существовании инопланетных цивилизаций, но вслед за Циолковским зададим себе вопрос: если они есть, то почему не вступают с нами в контакт иначе, как через фантастическую Зону или полуфантастический Бермудский треугольник? Как ответят на этот вопрос братья Стругацкие, скажу позднее. Сначала выслушаем, что думают о контактах с иными цивилизациями люди, наиболее близкие к космосу, - космонавты.

"Если даже инопланетян в районе Земли пока нет, но их визит когда-нибудь состоится, то скорее всего они не сразу вступят в контакт с нашей цивилизацией. Пожалуй, вначале мы станем объектом одностороннего изучения, а не взаимного общения. Это, по-моему, вполне реальный взгляд на встречу с инопланетянами" (космонавт Юрий Малышев).

Мнение Малышева, как видим, не противоречит взглядам Стругацких. Таинственная Зона ведет себя в повести выжидательно, словно изучая людей.

Здесь читатель может вспомнить другую повесть Стругацких "Отель "У погибшего альпиниста", где инопланетяне вступают в контакт с людьми, давая роботу человекообразную форму. Это кажется уже совсем фантастичным.

Зато не фантастично, а вполне своевременно такое предостережение Германа Титова - космонавта № 2:

"Ну, а говоря об инопланетянах, надо иметь в виду, что когда-нибудь кто-нибудь к нам наверняка прилетит... И вот здесь-то мы не должны ударить в грязь лицом. А то увидят наши ядерные арсеналы да и запишут в свои инопланетные каталоги: "Планета хорошая и красивая, жизнь имеется. Разумных существ не обнаружено".

Повесть Стругацких говорит именно о таком печальном контакте. Неизвестно, что записали в своем "дневнике" незримо присутствовавшие в Зоне... Они ждут, ждут человека, достаточно совершенного, чтобы вступить в контакт.

Инопланетяне скованы в своих действиях. Стремясь вступить в контакт с людьми, они в то же время наносят невольный вред всему живому. Потому так безжизненна и причудлива Зона. Но ведь если разобраться, наш контакт с куда более близкими существами, чем инопланетяне, подчас именно таков. Разве не смерть и разрушение несет человек, осваивая природу? Сегодня мы изучаем и охраняем птиц, животных, растения. Разрушаем куда успешнее, чем охраняем, и убиваем быстрее, чем изучаем. Сколько "вон" оставил после себя человек, так беспечно, так неразумно вторгавшийся в мир природы на протяжении многих десятилетий. Астроном И. С. Шкловский сказал, что мы безуспешно пытаемся установить контакт с дельфинами и муравьями, что уж тут говорить об иных цивилизациях, которые отличаются от людей намного больше, чем дельфины и муравьи.

Дельфинов перестали истреблять сравнительно недавно, однако не от хорошей жизни в последние годы выбрасываются на берег киты из вод, отравленных ИЛИ полуотравленных промышленными отходами.

Зона Стругацких не столько фантастическая конструкция, сколько добросовестная модель или даже слепок. Вот как выглядел бы контакт человека с космосом, если бы космос вел себя по отношению к человеку так, как человек ведет себя по отношению к природе и космосу.

Повесть Стругацких хороша ещё тем, что дает возможность почувствовать: граница между человеком и космосом проходит здесь, на земле. И контакт осуществляется здесь, на земле. Неважно, с пришельцами или без них. Космос говорит с нами на своем языке, этот язык надо уметь читать.

В повести желания исполняет "золотой шар". Но Сталкер, идущий к шару, должен взять с собой жертву - человека, ничего не знающего о ловушке, В Которой он должен погибнуть. Тогда откроется дорога и все желания Сталкера исполнятся. Такова стоимость чуда.

Может быть, Зона никакая не Зона, просто свалка промышленных отходов, и лишь воображение людей наделило её чудесными свойствами. Может быть...

Сталкер из повести "Пикник на обочине" принес в жертву юношу, почти ребенка. Но, прежде чем погибнуть, мальчик успел выкрикнуть свое желание, неожиданное для Сталкера: "Счастье для всех!.. Даром!.. Сколько угодно счастья!.." Потрясенный герой повести внезапно понимает, что нельзя просить чего-то обычного, простого, только для себя. Он уже больше "не пытался думать", он твердил про себя "с отчаянием, как молитву", обращаясь... к космосу, к равнодушному сфинксу, которому нет дела до земли с её проблемами, обращаясь с чисто человеческой просьбой:

"Если ты на самом деле такой - всемогущий, всезнающий, всепонимающии... разберись! Загляни в мою душу, я знаю - там есть все, что тебе надо. Должно быть!.. Вытяни из меня сам, чего же я хочу, ведь не может быть, чтобы я хотел плохого!.."

В произведениях Стругацких есть суровая правда о моральной незрелости нашей цивилизации.

В повести Айтматова "Буранный полустанок" тоже есть "зона", и эта "зона" тоже предназначена для контактов с космосом, но парадокс в том, что корабли, улетающие в космос из зоны, должны оградить нашу землю от проникновения инопланетной цивилизации.

Два космонавта исчезли из космического корабля, оставив там послание землянам. Да, произошла встреча с инопланетной цивилизацией. Она была радостной, но все же...

"Мы уходим в неизвестность... никому не известно, что таит в себе опыт внеземной цивилизации - благо или зло для человечества?.. Мы прощаемся. Мы видим через наши иллюминаторы Землю со стороны... Земля прекрасна невероятной, невиданной голубизной и отсюда хрупка, как голова младенца".

Сравнение земли с головой младенца здесь символично.

Чингиз Айтматов рассказал в повести "Буранный полустанок" предание о манкуртах. Кто такие манкурты? Это взрослые люди с головами младенцев. Их искусственно "вывели" тогдашние селекционеры воинственного племени. На голову пленника надевалось кольцо сырой шкуры с шеи верблюда. Шкура, высыхая, сжималась на солнцепеке. Сжимала голову пленника. Многие погибали в ужасных мучениях, а те, что оставались в живых, становились послушными рабами, ничего не знающими о прошлом.

Решением космического совета на голову земли, как на голову будущего манкурта, надевают "верблюжью шкуру": создается защитный обруч из спутников, преграждающий от возможных контактов с незнакомой цивилизацией.

В давние времена манкурт по приказу хозяина убил свою мать. Он не помнил ни своего имени, ни имени отца. Теперь люди хотят превратить землян в таких же послушных манкуртов, не помнящих о своем космическом родстве.

"Ракеты уходили в дальний космос закладывать вокруг земного шара постоянно действующий кордон, чтобы ничего не изменилось в земных делах, чтобы все осталось как есть..."

Жизнь на земле есть космическое явление. Один из трудов академика Вернадского называется "'Научная мысль как планетное явление".

"История научной мысли, научного знания, его исторического хода проявляется с новой стороны, которая до сих пор не была достаточно осознана. Ее нельзя рассматривать только как историю одной из гуманитарных наук. Эта история есть одновременно история создания в биосфере новой геологической силы - научной мысли, раньше в биосфере отсутствовавшей. Это история проявления нового геологического фактора... сложившегося стихийно, как Природное явление, в последние несколько десятков тысяч лет. Она не случайна, как всякое природное явление, она закономерна, как закономерен в ходе времени процесс, создавший мозг Homo Sapiens" (Вернадский В. И. Размышления натуралиста. М., 1977).

Эта глубокая мысль, которую Вернадский всю жизнь доказывал, звучит в научном изложении несколько бесстрастно и суховато. Может быть, здесь не хватает сознания того, что и чувства человека, и его эмоциональный мир есть космическое явление, более значительное, чем геологические процессы.

Человек во вселенной появился не случайно. Его мысль все шире распространяется во вселенной. Сфера разума, ноосфера, вышла за пределы земли. Этот процесс, по мнению Вернадского, необратим. Победа разума над стихией ненависти космически предопределена.

Писатель, однако, не может позволить себе роскошь мыслить только в пределах тысячелетних и геологических эпох. Увы, человеческая жизнь намного короче.

Член-корреспондент АН СССР И. С. Шкловский, автор книги "Вселенная, жизнь, разум", убедительно развенчал радужные надежды на то, что разум во вселенной находится где-то по соседству с нами. Глава его последней книги озаглавлена так: "О возможной уникальности разумной жизни во вселенной" (Шкловский И. С. Проблемы современной астрофизики. М., Т982).

После многих событий бурного ХХ века, событий, унесших сотни миллионов людей, хочется добавить ещё одну главу - о возможной уникальности разумной жизни на земле.

Я не верю в уникальность разумной жизни в космосе и разделяю уверенность Циолковского и Вернадского в существовании инопланетного разума, но готов подписаться под каждой строкой высказывания И. С. Шкловского об уникальности человеческого разума, человеческой жизни.

Подведем итог, несколько неожиданный. Для контактов С высшей цивилизацией мы должны сами стать выше, взойти на новую ступень лестницы, ведущей в космос.

Внутри девяти слоев

Сколько витков у лестницы, ведущей во вселенную? Согласно древней китайской мифологии - девять. Древняя Индия говорит о пяти ступенях совершенства, за которыми открывается небо. Может быть, там в небе, ещё четыре ступени.

Как легок четырехстопный ямб, прямо летит в небеса. Может быть, Пушкин начал восхождение прямо с пятого слоя: перед смертью он видел лестницу и поднимался по ней. Я думаю, неважно, сколько ступеней, главное подниматься.

У винтовой лестницы есть не только подъемы, но и довольно крутые спуски. И не всегда поэт знает, идет ли он вниз или поднимается выше. Здесь самое страшное - остановиться. Неподвижность - гибель поэзии.

Библия сохранила предание о Вавилонской башне - каменной винтовой лестнице, восходящей к небу. Строили её многие народы, но смешались языки, строители не смогли продолжить свою работу, и башня рухнула.

Есть воспоминание о лестнице от земли к небу, которую видел во сне библейский патриарх Иаков. Лестница Иакова стала символом духовного восхождения человека. Это сама поэзия. "Башню" нельзя разрушить, а воздвигается она словно сама собой.



Как хотелось бы продолжить плавное восхождение по винтовой лестнице, уводящей в небо к ослепительной точке "Омега", от Хлебникова и выше, но сегодня он сам остается высшей недосягаемой "Омегой". По его лестнице поэты восходят на небеса. Винтовая лестница уводит человека в космос: поднимаясь ввысь, она скручивается до острия опять же знакомого нам светового конуса. Сначала схождение к острию нулевой точки, а затем разбегание вширь в нижней половине чаши Джемшид. Тангенциальная спираль Тейяра де Шардена превратилась в лестницу, ведущую в небо, туда - выше и выше - к человеку. Здесь в ослепительной, уж невидимой высоте сходятся в точку параллельные Н.Лобачевского.

И все-таки о чем они говорят, эти звезды?

Этот разговор становится понятен внезапно в момент мгновенного единения человека со всей вселенной.

Метакод похож на разорванный свиток: одна половина на небе, другая в душе человека. Только соединив вместе внутренние (душевные) и внешние (звездные) письмена, можно угадать звездный шифр природы, открытый вселенной и человеку.

В 1978 году в Пицунде, на берегу Черного моря, в местах, где причалили аргонавты, плывшие за Золотым руном созвездия Овна, я начал работу над "Звездной книгой". Там же Юнна Мориц, работала над сборником "Третий глаз". За день до нашего знакомства ею были написано стихотворение "Туманность дыханья и пенья":

Вот берег, который мне снится,

И лунные камни на нем,

И вижу я лунные камни,

И знаю, что это они...

И вижу я синюю птицу, небесные розы над ней.

Я вижу небесные розы

И знаю, что это они.

Я вижу небесные розы,

Венки из улыбок мадонн,

Газелью улыбку вселенной,

И знаю, что это они...

И я бы на месте вселенной

Закутала тайну в туман

И пела туманные песни

О тайне в тумане своем!

Туманные песни бы пела,

Когда бы вселенной была!..

И читатель поймет, насколько созвучны были мне эти строки и почему стихотворение печатается в сборниках с посвящением автору этой книги. Слова поэта А.Блока о небе - "книге между книг" - здесь, под небом Колхиды, воспринимались совсем не книжно, а стихи Юнны Мориц из сборника "Третий глаз" я услышал потом, в Москве сквозь телефонную мембрану и как бы сквозь бездну времени, словно сразу после А.Блока зазвучали эти слова:

С какого-то грозного мига,

С какого-то слезного кома

Влечет меня звездная книга,

Как странника - письма из дома.

И множество жизней прожив на земле,

Читаю не то, что лежит на столе,

А то, что за облаком скрыто

И в странствиях крепко забыто.

Видимо, не все было досказано о звездах ещё и в ХIХ веке. Что-то надо договорить сегодня в той же спокойной строгой поэтике, "когда во тьме грудной, во тьме живородящей душа сжимается, как жгучая звезда..."

Откуда-то из космоса надвигался пугающий Парад планет, астрономы опровергали слухи о пагубном влиянии для земли этого редкого космического явления, и многие уже ощущали и предчувствовали, как выстроятся некие астральные ступени от планеты к планете, от человека к мирозданию.

Небо словно скрылось от наших глаз в 30 - 70-е годы на целые сорок лет. Только астрономы знали очертания созвездий. Конечно, где-то там, в туманной дали были Фет, Тютчев, Блок, но уже основательно забывали Хлебникова, а если и вспоминали, то что-нибудь сугубо земное. Что-то мешало нашей поэзии долгие годы, какая-то свинцовая тяжесть гнула к земле. Да и "научная картина мира" безнадежно устарела, отстала от времени. Многое зиждется на догматах VIII и XIX столетий и требует пересмотра. Эту уверенность разделяли многие писатели, художники и поэты. Нельзя построить картину мира, близкую к достоверности, не учитывая творческое воздействие человека на мироздание. Пассивная роль букашек, отведенная нам в космологии ХIХ века, как выяснилось ныне, не соответствует действительности.

Мысленным взором мы поднимемся теперь ещё выше, от очертаний видимых звезд к небу незримому. Там таинственные объекты, получившие неудачное название "черные дыры", таинственные объекты, получившие неудачное название "черные дыры". Какие же они черные, если переполнены внутренним, невидимым для нас светом. Эти звезды не для тех, кто привык доверять только очевидным явлениям. На земле прообразы таких внутренне светлых, внешне невидимых звезд такие поэты, как Федор Тютчев.

Молчи, скрывайся и таи

И чувства и мечты свои

Пускай в душевной глубине

Встают и заходят оне...

Лишь жить в себе самом умей

Есть целый мир в душе твоей

Таинственно-волшебных дум,

Их оглушит наружный шум,

Дневные разгонят лучи,

Внимай их пенью - и молчи!..

Световое "молчание" черных дыр на небе сделало их невидимыми для праздного взгляда, но мысленным взором их увидел А. Эйнштейн, а недавно до них добрались и астрономы, нащупали рентгеновскими лучами. Эти звезды невидимы, потому что внутри них столь сильное тяготение, что свет не может вырваться за пределы "внутренних" солнц, Только щупальца радиотелескопов натолкнулись на эти объекты, вполне материальные, но настолько загадочные, что писатели и космологи с поэтическим даром мгновенно облюбовали "черные дыры" как игольное ушко в "рай", на другую сторону зодиака. Что если вселенную можно "вывернуть наизнанку" через "черную дыру"? Если хотя бы мысленно нырнуть туда и посмотреть: что же там?

Тогда мы окажемся в Девяти Слоях вселенной, знакомых нам по китайской космогонии.

Альтист Данилов из романа Владимира Орлова оказался в тех Девяти Слоях. Данилов выяснил, что ныне обострился интерес к проблеме происхождения самих Девяти Слоев. "Тут никогда не было ясности. А теперь вынырнуло много гипотез. Правда, почти все новые гипотезы не слишком далеко ушли от старых. Но были и рискованные, ставившие под сомнение избранность Девяти Слоев и их превосходства, скажем, над землянами. В частности гипотеза "Вывернутого чулка"... Будто бы система, похожая на солнечную, в своем развитии дошла до точки и по всем необходимым законам вывернулась в свою полную противоположность ("В черную дыру и наизнанку!"). Вот и получились Девять Слоев... Когда-то земля была избрана для Девяти Слоев базовой планетой... Но с той поры много воды утекло. Много дыма истаяло..."

Если принять гипотезу "Вывернутого чулка", то весь космос окажется наружной стороной нашей вселенной. Мм смотрим на себя изнутри, когда устремляем взор в области микро - и макромира. Уже знакомая нам инверсия: космос - изнанка нашего мира, мы - изнанка космоса. Этой мысли нет у Орлова, но теория "Вывернутого чулка" заставляет работать воображение.

А вот как видит выход в надзвездный космос прозаик Валерия Нарбикова:

"Было совсем темно, ничего не горело. Дырка на потолке была черной, как черная дыра. Неприятно было на неё смотреть. Уставились друг на друга. Гидра, построенная на горизонте, сломалась... Прорвало батареи, из унитаза хлынула вода и стала заливать кружок. На улице все подавно залило... Все тонуло и вязло. Канализационная вода поднялась до потолка, и черная дыра втянула лежак с людьми, как воронка. В этот момент раздался крик новорожденного. Осталось мысленно разделить пуповину на три равные части. Затем через равные промежутки зажать в двух местах стерильным предметом. Вся грязь осталась внизу - в кружке; здесь все было стерильно: деревья, птицы, ботинки, ветки, пальцы, все можно зажать любым предметом".

Это финал повести. Космическое рождение, отрыв от земной пуповины, выворачивание сквозь черную дыру, очищенье от земной грязи - любовь.

К Андрею Вознесенскому черная дыра явилась в облике О. О - это одновременно звук "о" и математический знак нуля. Нуль - так выглядит на стыке двух конусов математическая модель черной дыры, если смотреть на неё из нашего мира. Нуль - это точка стечения времени и пространства к острию светового конуса мировых событий в специальной теории относительности. Это середина песочных часов, где верх - космос, низ - человек; это точка посередине восьмерки, символизирующей бесконечность мира; это провал во всей вселенной, выход по ту сторону зодиака. Когда звезда вспыхивает и погибает, на месте её былого существования образуется черная дыра. В творениях фантастов черные дыры пронизывают наше мироздание, как дырки в сыре. У каждой звезды - её вывернутый двойник, округлая пустота наподобие нуля и звука "о".

"Однажды в душный предгрозовой полдень я забыл закрыть форточку и ко мне залетела черная дыра...

Она была шарообразна, её верх прогибал и раздвигал потолок...

Почему Маяковский мог пить чай с солнцем, а я не могу пообедать с черной дырой?..

- Я - ваша погибшая цивилизация, - сказала она...

- Я не гибель, а возможность.

У неё не было глаз. Она вся была тоскливый комок бескрайнего взгляда".

Так впервые на страницах нашей литературы появился очеловеченный, антропоморфный образ "черной дыры".

"От неё я узнал, что она не дыра, а ещё дыреныш, отколовшаяся от массы и заплутавшая. Я узнал, что черные дыры - это сгустки спрессованной памяти и чувства, а не проходы в иные пространства, как об них понимают люди. Я узнал, что темнота - это не отсутствие света, а особая энергия тьмы...

В маленьких распрях с нею я забывал, что она ещё ребенок, и уже совершенно забывал, что она мироздание".

Ребенок, мироздание, женщина - загадочный провал во вселенной мужского мира. Это не просто фантастика или аллегорический прием. Автор уверен и передает нам свою уверенность в том, что отношение между человеком и космосом прямо пропорционально отношению между мужчиной и женщиной. Что выйдет из этой дроби: любовь - вечная жизнь или пустота - смерть?..

Чтобы обрести свое звездное вселенское тело, надо "вывернуться из кожуха", войти в черную дыру.

"Черная дыра стоит посредине моей комнаты. Ее взгляд открыт в ожидании.

Я вошел в черную дыру.

Дант ошибся, описывая её как безнадежный промозглый сводчатый коридор...

Там нет ни времени, ни пространства, все заполнено бескрайним внутренним голосом".

Коридор, по которому бежала Лизаша Андрея Белого К своей сияющей сфере, он же - туннель Ивана Ильича, и ещё не случайно вспомнил Вознесенский о Данте. Не хватает здесь лишь колодца Иосифа и дупла Андерсена, но ОТО уже детали.

Теперь коридор стал "бескрайним внутренним голосом". В нем автор хочет услышать ответ на главные вопросы человеческой жизни. Он слышит, он растворяется в слове и сквозь него, как через потаенную дверь, видит свою комнату, надевает свое "поношенное тело" и, хотя "ноги слегка ещё жмут", уверенным прыжком через форточку выпрыгивает в комнату. В черную дыру он ушел внутрь себя, когда был в комнате, а вернулся снаружи через окно.

Тяжело "разнашивать" земное тело после космических странствий.

Человек надел трусы,

Майку синей полосы...

И качая головой,

Надевает шар земной.

Черный космос натянул,

Крепко звезды застегнул,

Млечный Путь - через плечо,

Сверху кое-что еще...

Человек глядит вокруг.

Вдруг

У созвездия Весы

Он вспомнил, что забыл часы...

Он стоит в одних трусах,

Держит часики в руках...

Для ироничного человека в XX веке выход в космос таков. Иной он для писателя XVII века Аввакума Петрова, протопопа Аввакума.

Как Иосиф, брошенный в библейский колодец, он находился в земляной тюрьме, "в собственном калу аки свин валяясь". И вот что случилось с ним в страстную пятницу накануне Пасхи.

"...В нощи вторыя недели, против пятка, распространился язык мой и бысть велик зело, потом и зубы быша велики, а се и руки быша и ноги велики, потом и весь широк и пространен под небесем по всей земле распространился, а потом Бог вместил в меня и небо, и землю, и всю тварь... Так добро и любезно на земле лежати и светом одеянну и небом прикрыту быти..."

Человеческое тело - весь мир, весь космос. И об этом же у Арсения Тарковского, спустя 300 лет после Аввакума:

У человека тело

Одно, как одиночка.

Душе осточертела

Сплошная оболочка

С ушами и глазами

Величиной в пятак

И кожей - шрам на шраме,

Надетой на костяк.

И тогда душа рвется в свое космическое жилище - во вселенную, летит туда вслед за взором:

Летит сквозь роговицу

В небесную криницу,

На ледяную спицу,

На птичью колесницу

И слышит сквозь решетку

Живой тюрьмы своей

Лесов и нив трещотку,

Трубу семи морей.

"Небесная криница" - фольклорное обозначение неба как крыши вселенского дома. "Ледяная спица" - кол, славянское, русское обозначение Полярной звезды. "Птичья колесница" - фольклорное, мифологическое обозначение Большой Медведицы. Оттуда, с небесной высоты, шелест всех лесов и нив - всего лишь детская трещотка, а шум семи морей - голос одной трубы. Казалось бы, хорошо душе в её космическом доме, но

Душе грешно без тела,

Как телу без сорочки,

Ни помысла, ни дела,

Ни замысла, ни строчки.

Загадка без разгадки:

Кто возвратится вспять,

Сплясав на той площадке,

Где некому плясать?

И вот возникает предчувствие иной, звездной одежды, восходящей к мечте Циолковского о шарообразном огненном теле вселенского человека.

И снится мне другая

Душа в другой одежде:

Горит, перебегая

От робости к надежде,

Огнем, как спирт без тени

Уходит по земле,

На память гроздь сирени

Оставив на столе.

Дитя, беги, не сетуя

Над Эвридикой бедной,

И палочкой по свету

Гони свой обруч медный...

Вот и вернулись мы к огненным колесам, усеянным очами. Тело как огненный медный обруч, как шарообразное пламя, как звезда.

В свое время К. Э. Циолковский пришел к выводу, что космическая эволюция человека ещё не завершена.

Недостатки нынешнего вида человека ученый скрупулезно перечисляет: несовершенная геометрическая форма - руки, ноги, голова, туловище - не лучше ли шар? Уподобившись звезде и планете, человек станет совершенен, как небесные тела.

"Даже высшие животные (человек) очень несовершенны. Например, невелика продолжительность жизни, мал и плохо устроен мозг и т. д.

В сущности все это есть только результат Приспособления к условиям жизни на земле - главным образом к жизни на экваторе - и признак незаконченного филогенетического развития (эволюции). На других планетах, при других условиях и строение живого будет иное. Земля с течением времени тоже даст лучшее...

Что такое существо возможно, видим из следующего. Вообразим кварцевый (или стеклянный) прозрачный шар, пронизываемый лучами солнца. В нем немного почвы, воды, газов, растений и животных. Одним словом, это подобие громадного земного шара, только в крохотном виде. Как в нем, так и на какой-нибудь планете определенное изолированное количество материи. Как в том, так и в другой совершается один и тот же известный круговорот вещества. Наш стеклянный шар и представляет подобие гипотетического существа, обходящегося неизменным количеством материи и вечно живущего. Животные в шаре если умирают, то на место их рождаются новые, питающиеся растениями. В общем, стеклянный шар бессмертен, как бессмертна Земля"'.

Один математик, читавший лекцию для парижских закройщиков о возможной безразмерной выкройке для всех индивидуумов, начал её такими словами: для удобства представим себе, что человеческое тело имеет форму шара. Зал опустел мгновенно.

И все же шар - идеальная форма космической жизни. Кстати, древний миф, переданный Платоном, говорит о том, что когда-то человек был сферичен, но Зевс рассек его на две половины - мужскую и женскую.

Второе несовершенство человека - его питание. Так трудно и негуманно добывать себе энергию из злаков и живых существ. Не лучше ли, уподобившись растениям, брать энергию прямо от солнца, питаться солнечными лучами?

Итак, сферический, полупрозрачный, зеркальный, пульсирующий светом таким видит человека будущего Циолковский. Красиво. Похоже на НЛО и ещё на древние представления об огненных существах серафимах, об огненных колесах, усыпанных очами, смущавших в раскаленной пустыне библейских пророков.

Однако сияющий шар - это лишь снаружи, а если взглянуть изнутри многоочитой сферы её небесными очами? Тогда перед нами откроется неизведанный метаметафорический мир.

РОЖДЕНИЕ МЕТАМЕТАФОРЫ

Шестиглазая многоочитая сфера, взглядом устремленная одновременно вверх-вниз-вправо-влево-внутрь и вовне... Очень похоже на НЛО. Можно обойтись и одним глазом, размещенным на изгибе объемной ленты Мёбиуса.

Может быть, это и есть тот загадочный "третий глаз" в мироздание, о котором так много пишут и говорят.

И все же я предпочитаю обходиться двумя очами, не превращаясь в сферу и в ленту Мёбиуса, потому что преимущество человека - быть всем, оставаясь самим собой. Поэтическое зрение всегда космично. Вот Данте опускается в глубины ада, и вдруг словно перекручиваются круги схождения, образуя все ту же ленту Мёбиуса, и ослепительный свет в лицо.

Я увидел, объят высоким светом

И в ясную глубинность погружен"

Три равномерных круга, разных цветом.

Один другим, казалось, отражен.

Время как бы свернулось в единое бесконечное мгновение, как в первый миг "сотворения" нашего мира из не различимого взором сгущения света:

Единый миг мне большей бездной стал,

Чем двадцать пять веков...

Это был момент антропного космического выворачивания. Внутреннее и внешнее поменялись местами:

Круговорот, который, возникая,

В тебе сиял, как отраженный свет,

Когда я обозрел вдоль края,

Внутри, окрашенные в тот же цвет

Явил мне как бы наши очертанья...

Как геометр, напрягший все старанья,

Чтобы измерить круг, схватить умом...

Таков был я при новом диве том:

Хотел постичь, как сочетанны были

Лицо и круг в слиянии споем...

Геометрическое диво, которое видит Данте, сочетание лица и круга, невозможно в обычной евклидовой геометрии. О неевклидовом зрении Данте много раз говорил Павел Флоренский. И неудивительно. Ведь П. Флоренский открыл внутреннюю сферическую перспективу в византийской архитектуре и древнерусской живописи.

При проекции на сферу точка перспективы не в глубине картины, а опрокидывается внутрь глаза. Изображение как бы обнимает вас справа и слева - вы оказываетесь внутри иконы. Такой же сферой нас охватывают округлые стены и купола соборов, и именно так же видит человек небо. Это сфера внутри - гиперсфера, где верны законы геометрии Н. Лобачевского, - мир специальной теории относительности. Если же выйти из храма и взглянуть на те же купола извне, мы увидим сферическую перспективу общей теории относительности.

Человеческий глаз изнутри - гиперсфера, снаружи-сфера, совместив две проекции, мы смогли бы получить внутренне-внешнее изображение мира. Нечто подобное и видит Данте в финале "Божественной комедии". Лик внутри трех огненных кругов одновременно находится снаружи, а сами круги переплетены. Это значит, что постоянно меняется кривизна сияющей сферы - она дышит. Вдох - сфера Римана, выдох - гиперсфера Лобачевского и обратная перспектива Флоренского.

Представьте себе дышащий зеркальный шар и свое отражение в нем - вот что увидел Данте. Вот вам и сфера, "где центр везде, а окружность нигде", и ещё точка Алеф из рассказа Борхеса: "В диаметре Алеф имел два-три сантиметра, но было в нем пространство вселенной, причем ничуть не уменьшенное. Каждый предмет, например стеклянное зеркало, был бесконечным множеством предметов, потому что я его ясно видел со всех точек вселенной".

Внутренне-внешняя перспектива появилась в живописи начала века. Вот картина А. Лентулова "Иверская часовня". Художник вывернул пространство часовни наружу, а внешний вид её поместил внутри наружного изображения. По законам обратной перспективы вас обнимает внутреннее пространство Иверской часовни, вы внутри него, хотя стоите перед картиной, а там, в глубине картины видите ту же часовню извне с входом и куполами.

Если бы мы могли таким же взором видеть вселенную. Внутри и снаружи одновременно.

Метаметафора дает нам такое зрение!

Она ещё только рождается, вызревает в нас, как зерно, но первые ростки начали появляться.

Дети стоят, их мускулы напряжены,

Их уши в отечных дежках.

Из мешка вываливаются игрушки...

Вылезай на свет из угла мешка...

Заводная ворона, разинув клюв,

Таким треугольником ловит сферу земную,

Но сфера удваивается, и - ворона летит врассыпную.

Корабль меньше сабли, сабля больше города,

Все меньше, чем я, - куда там Свифт!..

Мир делится на человека, а умножаете" на все остальное.

(А. Парщиков)

Здесь и робость, и косноязычие, но это первые робкие шаги после В. Хлебникова в космос И. Лобачевского, Г. Минковского и А. Эйнштейна.

Метаметафора - это не только новое зрение, но и новое понимание поэтического слова. В человеке вся вселенная, а человек во вселенной.

Так семантика слова вмещает в себя множество разных смыслов, вплоть до противоположных значений, которые, в свою очередь, дробятся на новые смысловые отражения, а там ещё и еще. Например, нитроглицерин взрывоопасен под рельсами, но не под языком. Пусть лингвисты прослеживают неуловимую связь между нитроглицерином - таблеткой и взрывчаткой; для меня же это просто космическая инверсия слова в два противоположных смысла. Между двумя противоположными значениями возникает своеобразная, как говорят физики, туннельная связь. Слово как бы умирает (вспомните смерть Ивана Ильича), и вдруг в конце туннеля - ослепительный противоположный смысл.

Здесь самый главный прорыв совершили обэрнуты Д. Хармс, А. Введенский, ранний Н. Заболоцкий.

Корабли ходили вскачь

Кони мчались по полям

И была пальба и плач

Сон и смерть по облакам

Все утопленники вышли

Почесались на закат

И поехали на дышле

Кто был беден кто богат...

Здравствуй бог универсальный

Я стою немного сальный

Волю память и весло

Слава небу унесло.

(Александр Введенский, 1930)

Это излюбленный размер обэриутов - сбивчивая детская считалочка. Отсутствующий синтаксис, как сброшенные одежды. "Здравствуй бог универсальный" - человек наг и бос перед мирозданием.

Обэриуты постоянно высмеивают разум. Они знают ограниченность всякой мысли. Но это не пародия и даже не самопародия. Высмеивая самую сокровенную свою мысль, обэриут вовсе от неё отказывается. Осмеяние - это взгляд из космической выси. Слово должно повиснуть в мировом пространстве, беспомощно дрыгая ногами, беспорядочно размахивая руками. Это акклиматизация в невесомости, обживание пространства, в котором жизнь невозможна.

Меркнут знаки Зодиака

Над просторами полей.

Спит животное Собака,

Дремлет птица Воробей.

Толстозадые русалки

Улетают прямо в небо,

Руки крепкие, как палки,

Груди круглые, как репа...

Кандидат былых столетий,

Полководец новых лет,

Разум мой! Уродцы эти

Только вымысел и бред.

(Николай Заболоцкий, 1929)

Взоры обэриутов были устремлены в космос. Между Н. Заболоцким и К. Э. Циолковским завязалась переписка. "Ваши мысли о будущем Земли, человечества, животных и растений глубоко волнуют меня, и они очень близки мне. В моих ненапечатанных поэмах и стихах я, как мог, разрешал их", пишет Н. Заболоцкий.

В поэме "Безумный волк" чисто метаметафорический прорыв к мирозданию, волк стремится увидеть Чигирь - звезду Венеру. Анаграмма звезды Чигирь Горечь, звезда имеет привкус горечи на устах волка.

Волк

Я, задрав собаки бок,

Наблюдаю звезд поток.

Если ты меня встретишь

Лежащим на спине

И поднявшим кверху лапы,

Значит, луч моего зрения

Направлен прямо в небеса.

Потом я песни сочиняю,

Зачем у нас не вертикальна шея.

Намедни мне сказала ворожея,

Что можно выправить её.

Для волка выворачивание в космос - это вертикальность шеи. Благоразумный медведь так и говорит об этом;

А ты не дело, волк, задумал,

Что шею вывернуть придумал.

Вспомним, что в поэзии Хлебникова переход от горизонтали к вертикальному зрению - величайший прорыв. "Прямостоячее двуногое" человек, "он одинок, он выскочка зверей". В истории живых существ обретение горизонтальности было обретением бесконечного трехмерного космического пространства. Теперь предстоит "вывернуть" взор во внутренне-внешний мир. Но, как безумного волка, нас держит та же земная, медвежья сила, давящая всей мощью внутрь.

Горизонтальный мой хребет

С тех пор железным стал и твердым,

И невозможно нашим мордам

Глядеть, откуда льется свет.

Меж тем вверху звезда сияет

Чигирь, волшебная звезда!

Она мне душу вынимает,

Сжимает судоргой уста.

Желаю знать величину вселенной

И есть ли волки наверху!..

О удивительная вера в технику! Волк надеется не на себя - на станок. Уж он-то поможет вывернуться к небу.

Само описание неуклюжей, поистине волчьей механики напоминает хлебниковские "балды, кувалды и киюры", коими воздвигается новый космос.

Волк

Я закажу себе станок

Для вывертывания шеи.

Сам свою голову туда вложу,

С трудом колеса поверну.

С этой шеей вертикальной,

Знаю, буду я опальный...

Неужели мы увидим волка с вертикальной шеей? Да, чудо свершилось. Станок ли сработал, или ворожея помогла. Преобразился волк. Вот он сидит в уединении, не то ссыльный, не то опальный; но мысли его только о высоком, уже не здешнем.

Теперь ещё один остался подвиг,

А там... Не буду я скрывать,

Готов я лечь в великую могилу,

Закрыть глаза и сделаться землей.

Тому, кто видел, как сияют звезды.

Тому, кто мог с растеньем говорить,

Кто понял страшное соединение мысли

Смерть не страшна и не страшна земля.

Но предстоит ещё один подвиг. Волк с вертикальной шеей, то есть человек, должен, как дерево, вырасти из себя, стать существом космическим, превратиться в сферу по К. Э. Циолковскому. Вот его космическое врастание в небо:

Иди ко мне, моя большая сила!

Держи меня! Я вырос, точно дуб,

Я стал как бык, и кости как железо:

Седой как лунь, я к подвигу готов.

Гляди в меня! Моя глава сияет,

Все сухожилья рвутся из меня...

И я лечу! Как пташечка, лечу!

Я понимаю атмосферу!

Поистине космическая самоирония! Волк переживает то, что произошло с протопопом Аввакумом в остроге. Помните, как разросся он во вселенную?

Безумный, гонимый волк, устремленный к звезде Чигирь, - это и сам Заболоцкий, и его учитель Хлебников, и, вероятно, Циолковский - гениальный автор статьи "Животное космоса". Видимо, Заболоцкий глубоко прочувствовал поэтическую тягу друг к другу двух внешне несовместимых понятий: "животное" и "космос". Из этого притяжения возникла поэма "Безумный волк".

Но Циолковский написал и другую статью - "Растение космоса". Этот великий замысел отозвался у Заболоцкого поэмой о космическом, сферическом дереве. Это дерево может быть всем: человеком, виолончелью, просто геометрической фигурой. Дерево - параллелограмм, это уже чревато метаметафорой. И действительно скоро возникнет метаметафорическая лестница Иакова, вырубленная из пластов воздуха деревьями-топорами. Оттуда, с высоты, где "образуется новая плоскость", можно увидеть:

Снизу - животные, взявшие в лапы деревья,

Сверху - одни вертикальные звезды.

"Вертикальные звезды" восходят своим светом к новой сферической космической перспективе.

Дале деревья теряют свои очертанья, и глазу

Кажутся то треугольником, то полукругом

Это уже выражение чистых понятий,

Дерево Сфера царствует здесь над другими.

Дерево Сфера - это значок беспредельного дерева,

Это итог числовых операций.

Ум, не ищи ты его посредине деревьев:

Он посредине, и сбоку, и здесь, и повсюду,

(1933)

Вот она, все та же сияющая внутренне-внешняя сфера, знакомая нам по всем предыдущим главам: чаша космических обособленностей, хрустальный глобус Пьера, сфера Паскаля, тангенциальная спираль Шардена, многоочитая сфера Андрея Белого, сфера Римана в общей теории относительности, огненное видение Данте в "Божественной комедии", "животное космоса" К. Э. Циолковского, обратная перспектива П. Флоренского и пространство метаметафоры: "посредине, сбоку и здесь повсюду".

К сожалению, поэма "Деревья" была впервые напечатана лишь в 1965 году в журнале "Литературная Грузия". Невольно хочется привести здесь примечания к поэме, сделанные Н. Заболоцким. Это размышления философа XVIII века Григория Сковороды в трактате "Разговор о душевном мире": "Враги твои собственные твои суть мнения, воцарившиеся в сердце твоем и всеминутно оное мучащие, шепотники, клеветники и противники Божие, хулящие непрестанно владычное в мире правление... Сии то неразумные хулят распоряжение кругов небесных... Ах, бедное наше знание и понятие!"

Инверсия внутреннего и внешнего, выворачивание в космическое пространство - это главный потаённый ключевой образ в творчестве другого обэриута - Даниила Хармса. Даниил Хармс - псевдоним. Его значение вполне ясное. Пророк Даниил, толковавший движение звезд не в угоду царям, был ввергнут в ров со львами, но львы не тронули его. Из этого рва Даниил, как Аввакум из острога, хорошо видел небо. Видения пророка Даниила вдохновляли позднее автора Апокалипсиса. Расшифровал же звездную природу его пророчеств астроном Н. Морозов, тоже "ввергнутый в темницу" - уже в XX веке.

Имя Хармс, будучи вывернутым в анаграмму, дает слово "храм". Псевдоним означает Храм Даниила, или Звездный храм.

В произведении Хармса "Шары" один из героев Читает книгу "Малгил" эта анаграмма означает "маг лил". Маг-толкователь звезд.

Сам прием анаграммного выворачивания слова восходит корнями к древнему анаграммному стиху Библии, Бхагаватгиты, "Слова о полку Игореве". По наблюдениям лингвиста Соссюра, анаграммным стихом написаны также "Илиада" и "Одиссея". К сожалению, главный труд Соссюра об анаграммном стихе остался ненапечатанным (Об этом пишет В. Иванов в предисловии к изданию трудов Соссюр" на русском языке).

Но вернемся к Даниилу Хармсу. В момент чтения книги читатель и все люди превращаются в сияющие шары и улетают в небо.

Поэма Хармса о звезде Агам называется "Лапа". Анаграммное выворачивание слова "лапа" дает глагол "пала". Звезда Агам при зеркальном отражении означает звезда мага. Итак, смысл поэмы: пала звезда мага. Вспомним "падучую деву-звезду" в "Незнакомке" Блока.

Главная космическая инверсия происходит у Хармса в произведении "Гамма-сундук". Этот сундук - своего рода ларец Кощея. Через него можно вывернуться в космос. Название "гамма" имеет сразу три значения: гамма-излучение, пронизывающее вселенную; гамма - символ мировой гармонии, дающей человеку путь во вселенную; и, наконец, гамма-сундук - это сундук мага, опять же при анаграммном выворачивании.

Сам образ сундука в основе космологии. В старинной космографии Козьмы Индикоплова земля изображена как гора внутри хрустального сундука небес. Выйти из этого хрустального сундука - значит обрести пространство иной вселенной. С героем Хармса это происходит по законам геометрии многих измерений.

"Человек с тонкой шеей забрался в сундук и начал задыхаться. Вот, говорил, задыхаясь, человек с тонкой шеей. - Я задыхаюсь в сундуке, потому что у меня тонкая шея.

Крышка сундука закрыта и не пускает ко мне воздуха. Я буду задыхаться, но крышку сундука все равно не открою. Постепенно я буду умирать. Я увижу борьбу жизни и смерти. Бой произойдет неестественный, при равных шансах, потому что естественно побеждает смерть, а жизнь, обреченная на смерть, только тщетно борется с врагом до последней минуты не теряя напрасно надежды. В этой же борьбе, которая произойдет сейчас, жизнь будет знать способ своей победы: для этого жизни надо заставить мои руки открыть крышку сундука.

Посмотрим: кто кого? Только вот ужасно пахнет нафталином.

Если победит жизнь, я буду вещи в сундуке пересыпать махоркой...

Вот началось: я больше не могу дышать. Я погиб, это ясно! Мне уже нет спасения! И ничего возвышенного нет в моей голове. Я задыхаюсь!

Ой! Что же это такое? Сейчас что-то произошло, я не могу понять, что именно. Я что-то видел или что-то слышал...

Ой! Опять что-то произошло! Боже мой! Мне нечем дышать. Я, кажется, умираю... А это ещё что такое? Почему пою?

Кажется, у меня болит шея...

Но где же сундук?

Почему я вижу все, что находится у меня в комнате?

Да никак я лежу на полу!

А где же сундук?

Человек с тонкой шеей сказал:

- Значит, жизнь победит смерть неизвестным для меня способом".

Такое выворачивание вполне возможно при соприкосновении нашего пространства трех измерений с пространством четырехмерным. Объясню это по аналогии перехода от двухмерности к трехмерности. Начертим плоский двухмерный сундук и поместим в него, вырезав из бумаги, плоского двухмерного героя. Разумеется, на плоскости ему не выйти из замкнутого контура; но нам с вами ничего не стоит вынести плоскатика из плоского сундука, а затем положить его рядом с тем сундуком на той же плоскости. Двухмерный человек так и не поймет, что случилось. Ведь он не видит третье, объемное измерение, как мы не видим четвертого измерения.

Вот что произошло с героем Даниила Хармса. Всякое описание антропной инверсии в поэзии от Низами до Данте, от Аввакума до В. Хлебникова, от В. Хлебникова до Д. Хармса с поэтической точки зрения есть движение к метаметафоре.

И все же метаметафора - детище XX века. Рождение метаметафоры - это выход из трехмерной бочки Гвидона в океан тысячи измерений. Естественно, что каждый поэт устремился в свои пространства. Сам Хлебников не выбирал маршрута - он был во всем. "Плывем... Куда ж нам плыть?.." - воскликнул Пушкин и поставил многоточие, в котором свободно разместилась поэзия вплоть до нашего века. Хлебников вместо многоточия говорил "и т. д.". Метаметафора где-то в этом магическом пространстве, именуемом "и т. д.". Для себя я могу найти некую условную точку отсчета рождения метаметафоры - год 1963.

Вслед за Лобачевским и Хлебниковым хотелось шагнуть в то пространство внутренней сферы, где через точку вне прямой можно провести две или бесконечное количество параллельных. Я вновь и вновь перечитывал чугунную эпитафию на могиле Лобачевского в Казани, тщетно искал там упоминание о его геометрии. Зато пятитомник Хлебиикова в университетской библиотеке брал беспрепятственно для дипломной работы "Лобачевский, Хлебников и Эйнштейн".

Надо было сделать какой-то шаг, от чего-то освободиться, может быть, преодолеть психологический барьер, чтобы найти слова, хотя бы для себя, четко очерчивающие новую реальность.

Однажды я сделал этот мысленный шаг и ощутил себя в том пространстве:

Человек оглянулся и увидел себя в себе.

Это было давно, в очень прошлом было давно.

Человек был другой, и другой был тоже другой,

Так они оглянулись, спрашивая друг друга.

Кто-то спрашивал, но ему отвечал другой,

И слушал уже другой,

И никто не мог понять,

Кто прошлый, кто настоящий.

Человек оглянулся и увидел себя в себе...

Я вышел к себе

Через - навстречу - от

И ушел под, воздвигая над.

(В дальнейшем все мои стихи обозначены инициалами К. К. .)

Эти слова никто не мог в то время услышать. Передо мной распахнулась горизонтальная бездна непонимания, и только в 1975 году я встретил единомышленников среди молодых поэтов нового, тогда ещё никому не известного поколения. Алексей Парщиков, Александр Еременко, Иван Жданов не примыкали ни к каким литературным группировкам и стойбищам. Я сразу узнал в них граждан поэтического "государства времени", где Велимир Хлебников был председателем Земного шара, хотя стихи их были ближе к раннему Заболоцкому, Пастернаку и Мандельштаму периода гениальных восьмистиший.

Еще до взрыва свечи сожжены

И в полплеча развернуто пространство;

Там не было спины, как у луны,

Лишь на губах собачье постоянство.

(А. Парщиков)

Это разворачивалось снова пространство Н. Лобачевского и А. Эйнштейна, казалось бы, навсегда упрятанное в кондовый, отнюдь не хрустальный сундук закалдыченного стихосложения: "Я загляделся в тридевять зеркал. Несовпаденье лиц и совпаденье..."

Еще слышались знакомые поэтические интонации, но "тридевять зеркал" будущей метаметафоры приоткрывали свои прозрачные перспективы. "Несовпаденье лиц и совпаденье" словно вернуло меня к исходной точке 1963 года, когда "человек оглянулся и увидел себя в себе".

Все началось как бы заново. Не знаю, где я больше читал лекций в то время: в Литературном институте или у себя за столом, где размещалась метаметафорическая троица. Содержание тех домашних семинаров станет известно каждому, кто прочтет эту книгу.

Чтобы передать атмосферу этих бесед, приведу такой эпизод.

Как-то мы обсуждали статью психолога, утверждавшего, что человек видит мир объемно, Трехмерно благодаря тому, что у него два глаза. Если бы глаз был один, мир предстал бы перед нами в плоском изображении.

Вскоре после этого разговора Александр Еременко уехал в Саратов. Затем оттуда пришло письмо. Еременко писал, что он завязал один глаз и заткнул одно ухо, дабы видеть и слышать мир двухмерно - плоско, чтобы потом внезапно скинуть повязку, прозреть, перейдя от двухмерного мира к объему. Так по аналогии с переходом от плоскости к объему поэт хотел почувствовать, что такое четырехмерность.

Разумеется, все это шутки, но сама проблема, конечно, была серьезной. Переход от плоского двухмерного видения к объему был грандиозным взрывом в искусстве. Об этом писал ещё кинорежиссер С. Эйзенштейн в книге "Неравнодушная природа". Плоскостное изображение древнеегипетских фресок, где люди подобно плоскатикам повернуты к нам птичьим профилем, вдруг обрели бездонную даль объема в фресках Микеланджело и Леонардо. Понадобилось две тысячи лет, чтобы от плоскости перейти к объему. Сколько же понадобится для перехода к четырехмерию?

Я написал в то время два стиха, где переход от плоскости к объему проигрывается как некая репетиция перед выходом в четвертое измерение.

ПУТНИК

О сиреневый путник это ты это я о плоский сиреневый странник это я ему отвечаю он китайская тень на стене горизонта заката он в объем вырастает разрастается мне навстречу весь сиреневый мир заполняет сквозь меня он проходит я в нем заблудился идя к горизонту а он разрастаясь давно позади остался и вот он идет мне навстречу

Вдруг я понял что мне не догнать ни себя ни его надо в плоскость уйти безвозвратно раствориться в себе и остаться внутри горизонта

О сиреневый странник ты мне бесконечно знаком - как весы пара глупых ключиц между правым и левым для бумажных теней чтобы взвешивать плоский закат.

(К. К.)

Снова и снова прокручивалась идея: можно ли, оставаясь существом трехмерным, отразить в себе четвертое измерение? Задача была поставлена ещё А. Эйнштейном и Велимиром Хлебниковым. А. Эйнштейн считал, как мы помним, что человек не может преодолеть барьер. В. Хлебников ещё до Эйнштейна рванулся к "доломерию Лобачевского".

Так возникла в моем сознании двухмерная плоскость, вмещающая в себя весь бесконечный объем, - это зеркало. Я шел за Хлебниковым, пытаясь проникнуть в космическое нутро звука. И вот первое, может быть, даже чисто экспериментальное решение, где звук вывернулся вместе с отражением до горловины зеркальной чаши у ноты "ре" и дал симметричное отражение. Таким образом, текст читается одинаково и от начала по направлению к центру-горловине зеркальной чаши света до ноты "ре". Интересно, что нотный провал между верхней и нижней "ре" отражает реальный перепад в звуковом спектре, там нет диезов и бемолей.

Зеркало

Зеркало лекало звука в высь застынь стань тон нет тебя ты весь высь вынь себя сам собой бейся босой осой ссс - ззз озеро разреза лекало лика о плоскость лица разбейся то пол потолка без зрака а мрак мерк и рек ре до си ля соль фа ми ре и рек мерк а мрак без зрака то пол потолка разбейся о плоскость лица лекало лика озеро разреза ссс - ззз осой сам собой бейся босой вынь себя высь ты весь нет тебя тон стань застынь в высь звука лекало зеркало

И в поэзии Ивана Жданова зеркало - ключевой образ - это некая запредельная плоскость. Войти в неё - значит преодолеть очевидность мира трех измерений. Внезапный взрыв, озарение, и "сквозь зеркало уйдет незримая рука". Зеркала в его поэзии "мелеют", "вспахиваются", окружают человека со всех сторон: "Мы входим в куб зеркальный изнутри..." Тайна зеркал пронизывает культуру, но вспахать поверхность отражения ранее никто не догадывался. Совершенно ясно, что у Жданова зеркальность не отражение, а выворачивание в иные космологические миры. Эти образы похожи на платоновские "эйдосы". С одной стороны, как бы иллюзорны, а с другой реальны, как "лунный гнет". Лунный - невесомо, прозрачно; гнет - ещё как весомо. Здесь небесный гром и подземный гул слиты вместе. Возникает некая третья реальность мира, Преломленного ввысь так, что дождь лезет из земли к небу.

Закрытый гром дробит зеркальный щит Персея,

И воскресает дождь, и рвется из земли.

Иногда мне кажется, что в поэзии Жданова ожил магический театр зеркал Гессе, а тот в свою очередь восходит корнями к иллюзиону элевсинских мистерий Древней Греции. Там надо было умереть в отражении, чтобы воскреснуть в преломленном луче.

И все же в зеркалах есть какая-то избыточная реальность. Само отражение настолько многозначительно, что поэту уже вроде бы и делать нечего. Стоишь перед зеркалом, как перед наглядным пособием по бессмертию... И потом опять же плоскость - объем: знакомые оппозиции.

Вот если бы зеркало могло отражать внутреннее, как внешнее - глянул и оказался над мирозданием. Как в стихотворении "Взгляд" у Ивана Жданова:

Пчела внутри себя перелетела через цветок, и, падая в себя, вдруг хрустнул камень под ногой и смолк.

Произошло выворачивание, и мы оказались внутри надкусанного яблока. Перспектива переместились внутрь, как до грехопадения Адама: "Надрезана кора, но сок не каплет и яблоко надкусанное цело".

Внутренняя, говоря словами Павла Флоренского, "обратная" перспектива наконец-то открылась в поэзии. Вот как выглядит мир при взгляде из внутренне-внешнего зазеркалья:

Внутри деревьев падает листва...

В сугробах взгляда крылья насекомых, и в яблоке румяно-ледяном, как семечки, чернеет Млечный Путь.

Яблоко, вместившее в себя весь Млечный Путь, вселенная, окруженная оскоминой, срывающей кольцо со зрачка, и уже знакомая нам воронка взгляда, конусом восходящая к опрокинутому муравью, ощупывающему лапками неведомую ему бесконечность, - все это образы антропной инверсии - Метаметафора.

Так, проходя по всем кругам метаметафорического мышления от чистого рацио до прозрачно-интуитивного, я словно входил в лабораторию Метаметафоры, стремясь быть - в меру моих возможностей - её объективным исследователем, совмещая в себе "актера" и "зрителя". Разумеется, не мне, а читателю судить о том, что воплотилось в поэзию, а что осталось в области чистой филологии. Но для меня это единое целое, позволяющее выверить точность моих космологических интуиции.

Вернусь снова к образу человека внутри мироздания. Вспомним здесь державинское "я червь - я раб - я бог". Если весь космос - яблоко, а человек внутри... А что если червь, вывернувшись наизнанку, вместит изнутри все яблоко? Ведь ползает гусеница по листу, а потом закуклится, вывернется, станет бабочкой. Слова "червь" и "чрево" анаграммно вывернулись друг в друга. Так появился анаграммный образ антропной инверсии человека и космоса.

Червонный червь заката путь проточил в воздушном яблоке, и яблоко упало.

Тьма путей, прочерченных червем, все поглотила, как яблоко - Адам.

То яблоко, вкусившее Адама, теперь внутри себя содержит древо, а дерево, вкусившее Адама, горчит плодами - их вкусил Адам.

Но для червя одно

Адам, и яблоко, и древо.

На их скрещенье червь восьмерки пишет.

Червь, вывернувшись наизнанку чревом, в себя вмещает яблоко и древо.

(К. К.)

Так возник соответствующий по форме метаметафоре анаграммный стих. В анаграммном стихе ключевые слова "червь - чрево" разворачивают свою семантику по всему пространству, становятся блуждающим центром хрустального глобуса. Ключевое слово можно уподобить точке Альфа, восходящей при выворачивании к точке Омега. Естественно, что такой стих даже внешне больше похож на световой конус мировых событий, нежели на кирпичики.

Мир окончательно утратил былую иллюзорную стабильность, когда отдельно - человек, отдельно - вселенная. Теперь, если вспомнить финал шекспировской "Бури"; жизнь - сцена, а люди - актеры, ситуация значительно изменилась. После космической инверсии - "Ты - сцена и актер в пустующем театре..." (И. Жданов)

Неудивительно, что в таком метаметафорическом мире, а другого, собственно говоря, и нет, местоположение сцены - мироздания и партера земли резко изменяется, как это уже произошло в космологии, при переходе от вселенной Ньютона к вселенной Эйнштейна.

И вот уже партер перерастает в гору,

Подножием свои полсцены охватив.

(И. Жданов)

Не на той ли горе находился тогда и Александр Еременко, когда в поэме "Иерониму Босху, изобретателю прожектора" написал: "Я сидел на горе, нарисованной там, где гора". От этого образа веет новой реальностью "расслоенных пространств", открытых современной космологией. Сидеть на горе, нарисованной там, где гора, значит пребывать во вселенной, находящейся там, где в расслоенном виде другая вселенная. Так в японских гравюрах таится объем, Преображенный в плоскость.

У Александра Еременко выворачивание есть некое движение вспять, поперек космологической оси времени к изначальному нулю, откуда 19 миллиардов лет назад спроецировалась вселенная. Для того чтобы туда войти, надо много раз умереть, пережив все предшествующие смерти, углубившись в недра материи глубже самой могилы.

Я смотрю на тебя из настолько глубоких могил,

Что мой взгляд, прежде чем добежать до тебя, раздвоится,

Мы сейчас, как всегда, разыграем комедию в лицах.

Тебя не было вовсе, и значит, я тоже не был.

Надо сказать, что освоение нулевого пространства сингулярности, весьма популярное среди молодежи, для европейской культуры, не говоря уже о восточной, совсем не ново. Нирвана, дзэн-буддизм, отрицательное богословие, философия Нагаруджаны, экзистенциальный мир Сартра, Камю... Однако там все зиждется на мировоззрении, нет преображенного зрения.

Нулевое пространство взаимопоглощаемых перспектив в поэзии Александра Еременко - это не мировоззрение, а иное видение. Нуль - весьма осязаемая реальность. Есть частицы с массой покоя, равной нулю, - это фотон, то есть свет. Масса вселенной в среднем тоже равна нулю. В геометрическом нуле таятся вселенные "расслоенных пространств", неудивительно, что поэтическое зрение, выворачиваясь сквозь нуль, проникает к новой реальности.

Я, конечно, найду, в этом хламе, летящем в глаза,

Надлежащий конфликт, отвечающий заданной схеме,

Так, всплывая со дна, треугольник к своей теореме

Прилипает навечно. Тебя надо ещё доказать.

(А. Еременко)

Тут очень важен ход поэтического "доказательства" новой реальности, когда Метаметафора, дойдя до расслоенных пространств зрительной перспективы, находит уже знакомую нам по началу главы расслоенную семантику в слове "форма". Сначала, вывернувшись наизнанку, корень слова "морфема" дает корень для слова "форма": морф - форм, а затем на их стыке возникает некая замораживающая привычную боль семантика слова "морфий".

Тебя надо увешать каким-то набором морфем

(В ослепительной форме осы заблудившийся морфий),

Чтоб узнали тебя, каждый раз в соответственной форме,

Обладатели тел.

Взгляд вернулся к начальной строке.

Интересно, что и у А. Парщикова анаграммное выворачивание появляется в момент взрыва от небытия, нуля, "вакуума" до наивысшей точки кипения жизни - "Аввакума":

Трепетал воздух,

Примиряя нас с вакуумом,

Аввакума с Никоном.

"Аввакум" - "вакуум" - две вывернутые взаимопротивоположные реальности, как Никон и Аввакум.

В 1978 году мне удалось впервые представить Парщикова, Еременко и Жданова на вечере в Каминном зале ЦДРИ. Зрители - в основном студенты Литинститута.

Парщиков прочел "Угольную элегию". Там знакомый мотив - Иосиф в глубине колодца. Выход из штольни к небу сквозь слои антрацита и темноту вычерчен детским взором к небу:

Подземелье висит на фонарном лучике, отцентрированном, как сигнал в наушнике.

В рассекаемых глыбах - древние звери, подключенные шерстью к начальной вере.

И углем по углю на стенке штольни я вывел в потемках клубок узора что получилось, и это что-то, не разбуженное долбежом отбора, убежало вспыхнувшей паутинкой к выходу, и выше и... вспомни: к стаду дитя приближается,

и в новинку путь и движение

ока к небу.

Мне кажется, в этом стихотворении есть и биографические мотивы. Все мы чувствовали себя словно погребенными в какой-то глубокой штольне. Где-то там, в бездонной вышине, за тысячами слоев и напластований наш потенциальный читатель, но как пробиться к нему?

Долгое время я был едва ли не единственным благожелательным критиком трех поэтов.

Однако после вечера в ЦДРИ лед потихоньку тронулся. Прошло пять лет, и вот уже Иван Жданов дарит мне сборник "Портрет" с шутливой надписью: "Константину Кедрову - организатору и вдохновителю всех наших побед. 1983 г., январь".

Победа действительно была, хотя не было у неё никаких организаторов.

Останься, боль в иголке!

Останься, ветер, в челке

Пугливого коня!

Останься, мир снаружи, стань лучше или хуже, но не входи в меня!

Пусть я войду в иголку, но что мне в этом толку?

В ней заточенья нет.

Я стану ветром в челке

И там, внутри иголки, как в низенькой светелке, войду в погасший свет, сведу себя на нет...

Но, преклонив колена в предощущенье плена, иголку в стоге сена мне не найти.

Только не подумайте, что путь сквозь игольное ушко в мироздание и возвращение обратно в поисках той же иголки в стоге сена прочерчен Ждановым вед каким-то влиянием статей о метакоде и разговоров о Метаметафоре. Это стихотворение написано до встречи со мной. Метакод и Метаметафора не выдумка теоретика, а живая реальность сегодняшней поэзии.

Так облекла литая скорлупа его бессмертный выдох, что казалось внутри него уже не начиналась и не кончалась звездная толпа.

Жданов - поэт трагичный. Он словно прошел вместе с карамазовским грешником биллионы лет по вселенной, изведал всю её пустоту.

Иуда плачет - быть беде!

Опережая скорбь Христа,

Он тянется к своей звезде

И чувствует: она пуста.

Метаметафора, конечно, несводима к современной и сказочной космологии. Хотя в космосе пройдены далеко не все ступени небесной лестницы, но даже небольшой отрезок пути преобразил изнутри поэзию.

Какой-то метафизический озноб проходит по сердцу, когда читаешь такие строки:

Потомок гидравлической Арахиы, персидской дратвой он сшивает стены, бросает шахматную доску на пол.

Собачий воздух лает в погребенье.

От внешней крови обмирает вопль.

(И. Жданов)

"Внешняя кровь" - это выворачивание, обретение новых "расслоенных пространств" в привычном "зеркальном кубе" нашего мира.

Один знакомый математик сказал мне однажды:

- Когда я читаю нынешнюю печатную поэзию, всегда преследует мысль, до чего же примитивны эти стихи по сравнению с теорией относительности, а вот о вашей поэзии я этого сказать не могу.

Под словом "ваша" он подразумевал поэтов Метаметафоры. Само слово "Метаметафора" возникло в моем сознании после термина "метакод". Я видел тонкую лунную нить между двумя понятиями.

Дальше пошли истолкования.

- Метаметафора - это метафора в квадрате?

- Нет, приставка "мета" означает "после".

- Значит, после обычной метафоры, вслед за ней возникает Метаметафора?

- Совсем не то. Есть физика и есть метафизика - область потустороннего, запредельного, метаметафорического.

- Метагалактика - это все галактики, метавселенная - это все вселенные, значит, Метаметафора - это вселенское зрение.

- Метаметафора - это поэтическое отражение вселенского метакода...

Все это верно. Однако термин есть термин, пусть себе живет. Мы-то знаем, что и символисты не символисты, и декаденты не декаденты. "Импрессионизм" - хорошее слово, но что общего между Ренуаром и Клодом Моне. Слова нужны, чтобы обозначить новое. Только обозначить, и все. Дальше, как правило, следует поток обвинений со стороны рассерженных обывателей. Символизм, декадентство, импрессионизм, дадаизм, футуризм - это слова-ругательства для подавляющего большинства современников.

Приходит время, и вот уже, простираясь ниц перед символизмом или акмеизмом, новые критики употребляют слово "Метаметафора" как обвинение в причастности к тайному заговору разрушителей языка и культуры.

Наполеон III с прямолинейной солдатской простотой огрел хлыстом картину импрессиониста Мане "Завтрак на траве". Достойный поступок императора, у которого министром иностранных дел был Дантес - убийца Пушкина.

Нынешние "дантесы" и "наполеоны малые" (термин В. Гюго) предпочитают выстрел из-за угла... Движение в пространстве Н. Лобачевского остановить уже невозможно.

Все злее мы гнали, пока из прошлого

Такая картина нас нагнала:

Клином в зенит уходили лошади, для поцелуя вытягивая тела.

(А. Парщиков)

В январе 1984 года я напечатал в журнале "Литературная учеба" послесловие к поэме Алексея Парщикова "Новогодние строчки". Это была первая и единственная публикация о Метаметафоре. Для человека неподготовленного поэма могла показаться нарочито разбросанной, фрагментарной. На самом деле при всех своих недостатках (есть в поэме избыточная рациональность и перегруженность деталями) это произведение по-своему цельное. Ее единство в метаметафорическом зрении. Вот почему эта поэма послужила поводом для разговора о Метаметафоре.

""Новогодние строчки" А. Парщикова - это мешок игрушек, высыпающихся и заполняющих собой всю вселенную. Игрушки сотворены людьми, но в то же время они сами как люди. Мир игрушечный - это мир настоящий, ведь играют дети будущее настоящего мира. В конечном итоге груды игрушек - это море, это песок, это сама вселенная. Приходи, человек, твори, созидай, играй, как ребенок, и радуйся сотворенному миру!

Таков общий контур поэмы. Итак, "снегурочка и петух на цепочке" обходят "за малую плату" новогодние дома. Они идут "по ободку разомкнутого циферблата", потому что стрелки на двенадцати, на Новом годе, уходящем В горловину времени.

Читатель может посочувствовать Деду Морозу, которому "щеки грызет борода на клею". Это поэт. Ему рады. "Шампанское шелестит тополиной мерцающей благодатью". И - водопад игрушек из мешка.

Часть вторая - игрушки ожили. Здесь взор поэта, его геометрическое

зрение, обладающее способностью видеть мир в нескольких измерениях: "Заводная ворона, разинув клюв, таким треугольником ловит сферу земную, но сфера удваивается, и - ворона летит врассыпную".

Геометр, может, выразит это в математической формуле, но тогда не будет взора поэта. Здесь ситуация как в эпоху Возрождения. Трехмерную перспективу открыли посредственные художники, но только Леонардо, Микеланджело и Рафаэль заполнили её живописью.

"Мир делится на человека, а умножается на все остальное" - вот ключ к поэме. Как ни разлагай мир скальпелем рассудка, познание невозможно без человека, а человек тот первоатом, который "умножаем" на все. Об этом Часть третья,

Вот тут-то и пошли причудливые изменения: животные, напоминающие "Зверинец" Велимира Хлебникова. У Хлебникова в зверях погибают неслыханные возможности. Звери - тайнопись мира. У Парщикова эта тайнопись по-детски мила: "Кошка - живое стекло, закопченное адом; дельфин - долька моря". Обратите внимание - мир не делится. Животное - это долька моря. Такая монолитность мира при всем его сказочном многообразии и многовидении для Парщикова весьма характерна. Геометр знает, как точку преобразовать в линию, линию в плоскость, плоскость в объем... Парщиков видит, как дельфин становится морем, а море - дельфином. Море - мешок, дельфин - игрушка, таких игрушек бесконечное множество, но все они в едином звездном мешке, и вселенная в них. Вот почему "собака, верблюд и курица - все святые". Уничтожьте дельфина, погибнет море.

Следующая часть IV, основная. Кроме геометрии, есть Нарцисс, путающий нож и зеркало, режущий зеркалом рыбу. Этот Нарцисс, несомненно, поэт. Я мог бы объяснить, что в нож можно глядеться, как в зеркало, а зеркалом резать; что в конечном итоге зеркало - это срез зрения, в плоскость отражения можно сузить до лезвия ножа, И тогда мир предстанет таким, как видит его Парщиков в поэме, но мне здесь интересно совсем другое: что творится в душе у этого человека? О чем он хочет нам рассказать?

Вот огородное чучело в джинсах, голова - вращающийся пропеллер. Это пугало должно сторожить огород, скорее - кладбище. Сам поэт, покидая пугала смерти, идет к жизни на берег моря, похожий на бесконечную свалку, но из мировой свалки он воздвигает свой мир, как детишки делают домики из песка. Этот мир будет хрупок И разрушим, как все живое, но он живой, не пластмассовый, не синтетический, как пугала в огороде.

Я миную лирические и биографические намеки, за которыми угадывается любовь. Если поэт сам об этом говорить не хочет, то и я промолчу.

Итак - итог. Парщиков - один из создателей Метаметафоры, метафоры, где каждая вещь - вселенная.

Такой метафоры раньше не было. Раньше все сравнивали. Поэт как солнце, или как река, или, как трамвай. У Парщикова не сравнение, не уподобление. Он и есть все то, о чем пишет. Здесь нет дерева отдельно от земли, земли отдельно от неба, неба отдельно от космоса, космоса отдельно от человека. Это зрение человека вселенной. Это Метаметафора.

Метаметафора отличается от метафоры как метагалактика от галактики. Привыкайте к метаметафорическому зрению, и глаз ваш увидит в тысячу раз больше, чем видел раньше.

Родословная "Новогодних строчек" - "Про это" Маяковского, "Столбцы" Заболоцкого, "Зверинец" Хлебникова. Словом, традиция есть.

Хочу только предостеречь. У древа поэзии есть ствол и ветви. И то и другое живо. Но ствол плодоносит, а ветви упираются только в небо, от них ничего не растет. Есть поэты, которым подражать нельзя, их линии - тупики в небеса. Поэзия Парщикова - живая ветвь на древе поэзии, она упирается в небо. Для читателя это тоже путь к небу. Для другого поэта - гибель. Ветка двоих не выдержит. Она причудлива, неповторима. Это линия одного поэта Алексея Парщикова. Для него она плодоносная.

За этим послесловием полгода спустя последовала статья Сергея Чупринина в "Литературной газете" "Что за новизною?", а затем развернулась бурная дискуссия, не затихающая и по сей день. Заговор молчания вокруг поэзии Парщикова, Еременко и Жданова был наконец-то нарушен.

Брошена техника, люди - как на кукане, связаны температурой тел,

Но очнутся войска, доберись хоть один до двенадцатислойных стен идеального города, и выспись на чистом, и стань - херувим.

Новым зреньем обводит нас текст и от лиц наших неотделим.

(А. Парщиков)

Новый небесный град поэзии, воздвигнутый из сияющих слов и "двенадцатислойных стен", ещё не обжитой. Кому-то В нем неуютно, кто-то предпочитает четырехстенный четырехстопный ямб, о котором ещё Пушкин сказал: "Четырехстопный ямб мне надоел". Кто-то верит, что земля всего лишь кругла.

Кругла, красна лицом она,

Как эта глупая луна,

На этом глупом небосклоне.

Метаметафористы видят землю иначе.

Земля конусообразна

И поставлена на острие,

Острие скользит по змее,

Надежда напрасна.

Товарняки, словно скорость набирая,

На месте приплясывали в тупике,

А две молекулярных двойных спирали

В людей играли невдалеке.

(А. Парщиков)

Честно говоря, я понимаю, что все эти конусы, двойные спирали, восьмерки выворачивания уже примелькались в глазах читателя. Но это архетипы реальности мироздания. Интуитивное осмысление этого и привело меня к созданию неожиданного на первый взгляд текста:

Невеста, лохматая светом, невесомые лестницы скачут, она плавную дрожь удочеряет, она петли дверные вяжет, стругает свое отраженье, голос, сорванный с древа, держит горлом - вкушает либо белую плаху глотает, на червивом батуте пляшет, ширеет ширмой, мерцает медом под бедром топора ночного, она пальчики человечит, рубит скорбную скрипку, тонет в дыре деревянной.

Саркофаг, щебечущий вихрем, хор, бедреющий саркофагом, дивным ладаном захлебнется голодающий жернов "восемь", перемалывающий храмы.

Что ты, дочь, обнаженная, или ты ничья?

Или, звеня сосками, месит сирень турбобур непролазного света?

В холеный футляр двоебедрой секиры можно вкладывать только себя.

(К. К.)

Я писал это в 1978 году, когда не было теории Метаметафоры, но уже зарождалась Метаметафора.

Сразу же скажу, что мне как филологу трудно было бы отрешиться хотя и от подсознательного, но постоянно присутствующего культурного пласта древнерусской метафоры. Хочу сделать это очевидным для читателя. Речь, конечно идет не о творческом состязании с древними, а о некоей точке отсчета. Если взглянуть в такой перспективе, яснее становится, что "двоебедрая секира" - месяц умирающий и воскресающий; невеста, лохматая светом, - комета, она же звезда Венера и Богородица - "невеста не невестная". В поэтическом акафисте поется: "Радуйся, лестница от земли к небу", - вот почему "невесомые лестницы скачут". "Дыра деревянная" - в середине вывернутой скрипки Пикассо - черная дыра во вселенной; холеный футляр двоебедрой секиры - все мироздание; скрипка - образ вечной женственности, пляска на червивом батуте - попрание смерти. Вязать дверные петли можно только вывернув наизнанку "микромир" вязальных петель до "макромира" петель дверных. Сама дверь - тоже каноническое обращение к богородице - "небесная дверь".

Метаметафора не гомункулус, выращенный в лабораторной колбе. Вся теория метакода и Метаметафоры возникла из стихов, а не наоборот. В поэзии антропная космическая инверсия сама собой порождает метаметафорический взрыв. Трудно судить, насколько осуществилась моя мечта передать словами миг обретения космоса.

Сколько бы ни было лет вселенной, у человека времени больше.

Переполняют меня облака, а на заутрене звонких зорь синий журавлик и золотой дарят мне искренность и постоянство.

Сколько бы я ни прожил в этом мире, я проживу дольше, чем этот мир.

Вылепил телом я звездную глыбу, где шестеренки лучей тело мое высотой щекочут из золотого огня.

Обтекая галактику селезенкой, я улиткою звездною вполз в себя, медленно волоча за собой вихревую галактику, как ракушку.

Звездный мой дом опустел без меня...

(К. К.)

Нам кажется, что человек неизмеримо мал, если глядеть с высоты вселенной, а что если наоборот, как раз оттуда-то он и велик. Ведь знаем же мы, что одно и то же мгновение времени может растягиваться в бесконечность, если мчаться с релятивистской скоростью. Вся вселенная может сжаться в игольное ушко, а человек окажется при инверсии больше мироздания.

Метаметафора, конечно, условный термин - важны новые духовные реальности, обозначенные этим словом, открываемые современной физикой, космологией и... поэзией. Может быть, прежде всего поэзией.

Метаметафора как-то одновременно в разных точках Пространства возникла в поэзии.

Парщиков жил в Донецке, Иван Жданов в Барнауле, в сибирской деревне А. Еременко, а я преподавал в Москве. Есть какое-то информационное поле, связующее творческих единомышленников, незримое звездное братство. Не о нем ли думал Александр Еременко, когда с улыбкой писал:

Пролетишь, простой московский парень,

Полностью, как сука, просветленный.

На тебя посмотрят изумленно

Рамакришна, Кедров, и Гагарин...

Потому что в толчее дурацкой,

Там, где тень наводят на плетень,

На подвижной лестнице Блаватской

Я займу последнюю ступень.

Кали-Юга - это Центрифуга,

Потому что с круга не сойти.

Мы стоим, цепляясь друг за друга,

На отшибе Млечного Пути.

(В "Дне поэзии"-1983, где напечатано это стихотворение, "Кедров" заменили на "Келдыш", а "сука" на "Будда".)

В. Хлебников видел даже в числах "быстрого хохота зубы". В Метаметафоре не хохот, а некая обэриутская космическая самоирония. Однажды Альберт Эйнштейн сказал: "По-моему, математика - это простейший способ водить себя самого за нос". Любой поэт и читатель, лишенный чувства юмора, окажется таким незадачливым математиком.

Смеялся Осип Мандельштам, смеялся Хлебников, смеялись обэриуты. Метаметафора порой иронична.

Можно, конечно, вспомнить наши опыты в конце 70-х годов с двухмерным пространством, чтобы почувствовать новый ироничный облик метаметафоры в таком тексте Алексея Парщикова:

Когда я шел по каменному мосту,

Играя видением звездных воен,

Я вдруг почувствовал, что воздух

Стал шелестящ и многослоен...

В махровом рое умножения,

Где нету изначального нуля,

На Каменном мосту открылась точка зрения,

Откуда я шагнул в купюру "три рубля".

У нас есть интуиция - избыток Самих себя.

Астральный род фигур,

Сгорая, оставляющий улиток...

О них написано в "Алмазной сутре",

Они лишь тень души, но заостренной чуть.

Пока мы нежимся в опальном перламутре

Безволия, они мостят нам путь...

Дензнаки пахнут кожей и бензином,

И если спать с открытым ртом, вползают в рот.

Я шел по их владеньям как Озирис,

Чтоб обмануть их, шел спиной вперед.

Переход в двухмерное пространство трехрублевки и блуждание по "астральным" водяным знакам и фигурам интуиции с воспоминанием о мистериях Озириса - образ антинеба. Здесь деньги как противоположность небу вгоняют в плоскость, в теневой мир. Попросту говоря, это смерть, своего рода антивыворачивание, антивоскресение. Мистерия Озириса "задом наперед". Это высокий, очень высокий уровень инверсии, но такой мир мне чужд, и я с облегчением его покидаю, чтобы поговорить о метаметафорической лирике, где

Изнанку сердца - звездное нутро

Наслаивает кисть на полотно.

Автор этих строк Людмила Ходынская. Ее стихи пронизаны осязаемым движением звезд:

С утра

Сшивает ночи ткань вселенская швея Иштар

Иштар - небесная ткачиха

Свисает - света паучиха

Ей из клубка Луны скользить

Свиваясь в розовую нить...

И для меня мелеет стая слов,

Когда попалась в радуги улов.

Мне нравятся её художники:

Наматывающие ленту Мебиуса на небо глобуса, - и ещё особое ощущение невесомости живописного мазка:

Масса цветка

Равна цвету мазка

У Пикассо

Где акварель

Это стрекозы лёт

И цветок

Остановлен полотном...

По-своему обживает новое пространство тангенциальной сферы Елена Кацюба. Она, как Парщиков и А. Еременко, ближе к ироничным обэриутам. Ее "Крот" чем-то напоминает "Безумного волка" Н. Заболоцкого.

Герой геодезии карт, он ландшафт исправляет, он Эсхера ученик выходит вверх, уходя вниз.

Математик живота, он матрицу себя переводит в грунт.

Земля изнутри - это крот внутри.

Внутри крота карта всех лабиринтов и катакомб.

Елена Кацюба даже в знакомых очертаниях созвездий вдруг находит совершенно неожиданный рисунок. Вот, например, Большая Медведица:

Но в перевернутом авто, который ещё давно читался словом "ковш", включится вечный мобиль, и убудет у ночи ночи несколько минут...

Тут встрепенутся все, кто в небе,

Привык молчать или беседы вести, переглянутся светлые соседи и взгромоздятся на повозки тьмы.

Лишь автостопщик Орион, что с поднятой рукой идет вдоль неба, пойдет искать себе другого неба.

В стихотворении "Заводное яблоко" слово "яблоко" Претерпевает 12 анаграммных инверсий, выворачиваясь, то в "око", то в "блок", то в "боль" пока, пройдя сквозь 12 знаков зодиака, не вывернется из нутра мироздания.

ЯБЛОКО - в нем два языка:

ЛЯ - музыка и КОБОЛ - электроника.

Это ЛОБ и ОКО БЛОКа, моделирующего БЛОКаду на дисплее окон.

Так тупо топает мяч-БОЛ.

БОЛь, не смягченная мягким знаком, потому что казнь несмягченная есть знак

КОЛ, пронзающий БОК, в кругу славян, танцующих КОЛО.

Я выхожу из яблока, оставляя провал - ОБОЛ, плату за мое неучастие в программе под кодовым названием

"ЯБЛОКО".

Такой отказ от яблока Евы на самых потаенных глубинах языка заставляет вспомнить труды французского психоаналитика Лакана. Лакан считает, что на уровне подсознания каждое слово, как бы выворачиваясь через ленту Мёбиуса, порождает массу значений. В стихотворении Е. Кацюбы лента как бы прокручивается обратно из подсознания в сознание, стирая все 12 зодиакальных значений слова "яблоко".

Спектр Метаметафоры ныне доходит до не различимых взором инфракрасных и ультрафиолетовых областей, от космических инверсий пространства к инверсиям звука и самой семантики слова.

У поэзии есть свои внутренние законы поступательного движения. Где-то в 30-х годах замолкли обэриуты, позднее забыли Хлебникова. Ныне движение началось с той самой точки, на которой остановились тогда. Первый мах небесного поршня, вышедший из мертвой точки, - поэзия А. Вознесенского. Ныне зеркальный паровоз Метаметафоры двинулся дальше.

Зеркальный паровоз шел с четырех сторон из четырех прозрачных перспектив он преломлялся в пятой перспективе шел с неба к небу от земли к земле шел из себя к себе из света в свет

По рельсам света вдоль по лунным шпалам я вдаль шел раздвигая даль прохладного лекала входя в туннель зрачка Ивана Ильича увидевшего свет в конце начала он вез весь свет и вместе с ним себя вёз паровоз весь воздух весь вокзал все небо до последнего луча он вез всю высь из звезд он огибал край света краями света и мерцал как Гектор перед битвой доспехами зеркальными сквозь небо...

(К. К.)

МЕТАКОД И ЛИТЕРАТУРА

Обретение космоса

И в Упанишадах, и в Апокалипсисе, и в "Голубиной книге" говорится о "космическом человеке", из которого возникает мир. Подобно Фениксу, горел и не сгорал Пуруша в индийских Упанишадах.

Весна была его жертвенным маслом, лето - дровами, а осень - самой жертвой...

Когда разделили Пурушу, на сколько частей он был разделен?

Чем стали уста его, чем руки, чем бедра, ноги?..

Луна родилась из мысли, из глаз возникло солнце...

Из пупа возникло воздушное пространство, из головы возникло небо.

Из ног - земля, страны света - из слуха. Так распределились миры.

Насколько живучей оказалась эта метафора, можно судить по видению Аввакума в тюремном остроге:

"Так добро и любезно на земле лежати и светом одеянну и небом покрыту быти..."

Это чрезвычайно примечательный древний образ, когда человек вмещает в себя и небо, и звезды, и всю вселенную. Он становится не узником, заключенным внутри бездны, а её наиполнейшим вместилищем.

Поэта не смущает, что человек мал, а вселенная неизмеримо больше, ибо для него есть иное, тайное зрение, где меньшее вмещает большее, а последний становится первым. Само небо становилось кожей вселенского человека, а его телесная нагота затмевала сияние всего мироздания: "Одеялся светом, яко ризою, наг на суде стояще".

Если "царь небесный" предстоял наг, то царь земной, наоборот, облачался в звездные ризы - "одеялся светом". Он надевал иа себя корону, усыпанную драгоценными камнями, символизировавшую звездный купол, усыпанный звездами, и он держал в своих руках державу и скипетр - луну и солнце.

Ярчайший образ такой человекоподобной вселенной и такого вселенского тела запечатлен в архитектуре древнерусского храма. Здесь купол символизировал невидимое небо, а нижняя часть - землю; вся служба в песнопениях и действии повторяла космогоническую историю сотворения мира и человека.

Светлое здание невидимой, внутренней вселенной, казалось, содрогнулось и рухнуло, когда Петр I привез из Европы готторпский глобус и установил его на бесплатное обозрение. Грозный самодержец призывал этим шагом отвратить свой взор от символической иллюзорной вселенной храма и обратить его в реальную звездную бесконечность. Внутренний купол готторпского глобуса первого русского планетария - должен был заменить собой внутренний купол храма. Смотрите, вот она, звездная бездна, окружающая человека.

Срывалась внешняя позолота, с храмов падали на землю колокола. Но вместе с тем срывалась и космическая оболочка с телесного облика человека. Теперь царь не выходил к народу, "одеянный светом, яко ризою". Ризы, символизирующие звездное небо, были сброшены, их сменил скромный мундир бомбардира Преображенского полка. Трудно было представить эту обыденную телесную оболочку вместилищем всей вселенной. Недаром Петр I так любил демонстрировать хрупкость и непрочность человеческого тела, заставляя придворных присутствовать при вскрытии трупов. Петр словно хотел сказать голосом своей эпохи: посмотрите, здесь все чрезвычайно просто, здесь нет никаких небес, здесь только мускулы и кости.

Отец Петра с трепетом читал письма Аввакума, где тот говорил о своих вселенских видениях. На Петра такое письмо не могло бы произвести серьезного впечатления. Тело перестало быть "телесным храмом". Храм превратился в здание, демонстрирующее могущество "архитектора вселенной", блещущее парадом и подавляющее своей мощью. Петропавловский, Исаакиевский, Казанский - вот соборы петровской и послепетровской эпохи. Их не сравнишь с храмом Покрова на, Нерли, с соборами Московского Кремля, с Киевской и Новгородской Софией. Образ человекоподобной вселенной исчез. Купол стал больше похож на потолок планетария. Каково место человека в этой бесконечной звездной бездне?

У Державина это слепящий восторг человека, находящегося в центре звездной бесконечности и управляющего ею: "Я связь миров повсюду сущих..." Однако предсмертные строки поэта пронизаны другим ощущением. Восторг сменяется глухим разочарованием и ужасом перед черной бездной.

Зияющее "жерло вечности", пожирающее человека, - вот что увидел поэт в окружающем его мировом пространстве. Теперь сама Гея - природа - стала пожирательницей своих детей. Именно так и говорится у Тютчева об этой бездне - природе.

Все та же пылающая бездна "звезд полна", но теперь она рождает другие образы. Пусть это не Кронос, пожирающий своих сыновей, а пушкинская "равнодушная природа" - природа-мать, но мать, равнодушная к своим детям. Это не богородица - матерь мира, о которой пелось, что чрево её пространнее небес. Это не заступница, спускающаяся в ад, чтобы облегчить муки грешников в "хождении по мукам". Это равнодушная, чуждая человеку космическая природа, и храм здесь другой. О нем писал Тургенев в своих "Стихотворениях в прозе".

Вселенная-планетарий, вселенная-обсерватория лишь на первых порах вызывала восторг поэтов. Но все чаще восторг сменялся разочарованием и ужасом на краю звездной бездны.

Скользим мы бездны на краю,

В которую стремглав свалимся;

Приемлем с жизнью смерть свою,

На то, чтоб умереть, родимся,

Без жалости все смерть разит:

И звезды ею сокрушатся,

И солнцы ею потушатся,

И всем мирам она грозит.

(Г.Державин)

У Достоевского Иван Карамазов в воображаемой беседе С чертом припоминает забавнейший анекдот, сочиненный им ещё в гимназии. Некий человек после смерти за свои сомнения обречен шествовать по вселенной, по той самой пустой вселенной, в которую он глубоко верит. "Присудили, видишь, его, чтобы прошел во мраке квадриллион километров..." Путник прошел это расстояние за биллион лет.

Это ньютоновская бесконечная бездна, простирающаяся вглубь и вширь периодически, однообразно и монотонно. Это ньютоновское бесконечное время и бесконечное пространство, пожирающее миры и дела людей. Здесь царил однообразный, безжизненный космос, и норой казалось человеку XIX века "его же царствию не будет конца". Но конец этому царствию наступил в XX столетии.

Оказалось, что нет этой бесконечной бездны, нет абсолютного времени. Ведь ещё в двадцатые годы девятнадцатого столетия в этом направлении шел Лобачевский. Но его высмеяли, не поняли. Над воображаемой геометрией смеялись, называя ученого "воображаемым профессором".

Лобачевский пытался проверить свою геометрию в космосе, измеряя астрономические звездные расстояния, он пытается открыть для этого специальный семинар в университете, ввести высшую геодезию и теорию фигуры земли, но ученые мужи отклонили это ходатайство. На евклидову-то геометрию времени не хватает, а тут ещё какая-то воображаемая!

На могиле Лобачевского в Казани и сегодня можно прочесть чугунную эпитафию: "Член общества Геттингенских северных антиквариев, ректор Казанского университета, многих орденов кавалер..." Чего только не перечислено! О геометрии Лобачевского ни слова. Щи слова о том, что сделало имя этого человека бессмертным.

Может показаться странным, но космологический смысл открытия Лобачевского раньше ученых осознали писатели:

Достоевскому принадлежит первое слово художника о неевклидовом космосе Лобачевского. Глубину этого образа понял только Эйнштейн. Об этом свидетельствуют воспоминания А. Мошковского об Эйнштейне: "- Достоевский! Он повторил это имя несколько раз с особенным ударением. И, чтобы пресечь в корне всякое возражение, он добавил: - Достоевский дает мне больше, чем любой научный мыслитель, больше, чем Гаусс!"

Попробуем осмыслить глубину этого откровения.

Вспомним ещё раз страшный холодный космос с квадриллионами километров и биллионами лет, но которому уныло бредет в своем воображении Иван Карамазов. Или - ещё страшнее - космос Свидригайлова, когда он объясняет Раскольникову, что так называемая вечность и будущая жизнь, может быть, всего лишь навсего темная банька и пауки по углам. Но пытливый ум Ивана Карамазова проникает за пределы этой вселенной. И тогда он шепчет свой трагический монолог;

"Но вот, однако, что надо отметить: если бог есть и если он действительно создал землю, то, как нам совершенно известно, создал он её по евклидовой геометрии, а ум человеческий с понятием лишь о трех измерениях пространства".

Здесь Иван Карамазов глубоко заблуждается. Оказалось, что "мир создан" не только по евклидовой геометрии. Оказалось, что и в космосе, и в микромире действуют законы неевклидовой геометрии Лобачевского. Да и человеческий мозг, кроме трех измерений пространства, сегодня оперирует понятиями об n-мерных пространствах. И мозг оказался шире, и мир сложнее. Это и возмущает Карамазова.

"Между тем находились и находятся даже и теперь геометры и философы, и даже из замечательнейших, которые сомневаются в том, чтобы вся вселенная или, ещё обширнее - все бытие было создано по евклидовой геометрии, осмеливаются даже мечтать, что две параллельные линии, которые, по Евклиду, ни за что не могут сойтись на земле, может быть, и сошлись бы где-нибудь в бесконечности".

Так оно и оказалось в общей теории относительности. Наглядно этого увидеть нельзя. Здесь огромный скачок от космоса видимого, где все, даже закон всемирного тяготения, можно продемонстрировать в школьном классе, к иному, невидимому космосу Лобачевского и Эйнштейна. Этот переход от наглядности не в силах совершить Иван Карамазов. Его рационалистическая душа, выношенная в чреве готторпского глобуса-планетария, протестует и вопиет:

"Я, голубчик, решил так, что если я даже этого не могу понять, то где ж мне про бога понять. Я смиренно сознаюсь, что у меня нет никаких способностей разрешать такие вопросы, у меня ум евклидовский, земной, а потому где нам решать о том, что не от мира сего... Все это вопросы совершенно несвойственные уму, созданному с понятием лишь о трех измерениях".

Достоевский проник здесь в самую суть трагедии рационалистического сознания русской интеллигенции XIX века, Дело в том, что XVIII век, изгнавший из вселенной восседавшего на облацех Саваофа, разрушив семь хрустальных сфер и погасив звездные лампады, оказался в опустошенной вселенной, в чем-то вроде свидригайловской баньки с пауками. Никого, кроме человека, нет в этом космосе. Поначалу этот человек восторженно любовался сияющими звездными глубинами, как Ломоносов и позднее Державин, но мысль, что "и солнцы ею потушатся", уже подтачивала сознание. Даже этот великолепный сияющий мир погаснет, даже Земля остынет.

Можно понять трагическую иронию Печорина при мысли, что "были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за какие-нибудь вымышленные права!..". Эти люди давно умерли, а звезды продолжают сиять. Небо равнодушно к человеку.

В стихотворении "Никогда" воскресший из гроба оказывается среди мертвой земли:

Куда идти, где некого обнять,

Там, где в пространстве затерялось время?

Предполагал ли Фет, что там, "где в пространстве затерялось время", как раз и таится четвертая, пространственно-временная координата Эйнштейна - Минковского, положившая научный предел для ужасающе зримой смерти В стихотворении "Никогда"?

Удивительно ли, что роман "Братья Карамазовы" Достоевского, созданный в 1879-1880 годы, оказался ареной космогонической борьбы двух мировоззрений. Иван Карамазов верит в бессмертие человека, и он же отвергает его, ибо оно противоречит наглядности, как неевклидова геометрия Лобачевского противоречит принципу наглядности. Иван Карамазов признает невидимый неевклидов мир так же неохотно, как древнерусский автор вынужден был признать с неохотой существование мира видимого:

"Оговорюсь: я убежден, как младенец, что страдания заживут и сгладятся, что весь обидный комизм человеческих противоречий исчезнет, как жалкий мираж, как гнусненькое измышление малосильного и маленького, как атом, человеческого евклидова ума... пусть, пусть это все будет и явится, но я-то этого не принимаю и не хочу принять! Пусть даже параллельные линии сойдутся и я это сам увижу: увижу и скажу, что сошлись, а все-таки не приму".

Вот он, бунт рационализма, вот оно - восстание XIX столетия против грядущего XX века, века теории относительности и неевклидовой геометрии. Иван Карамазов бунтует против вселенной Эйнштейна, не подозревая, Что живет в ней. В этой вселенной жил Достоевский, хотя теория относительности ещё не была открыта.

Чем принципиально отличается эта новая вселенная от вселенной Ньютона? Звездная угасающая и загорающаяся бездна, темная ледяная пустыня, мертвый кремнистый путь - это все, что мог увидеть в телескоп человеческий взор. Вселенная Лобачевского, Достоевского и Эйнштейна не исчерпывается видимым. В ней под видимой оболочкой подразумевается ещё то, что невозможно увидеть Глазом, ну хотя бы искривленное пространство, четвертое измерение пространства-времени.

Четырехмерный космос уже мерцал и переливался невидимыми гранями перед глазами Достоевского, хотя и не существовало математических формул Минковского и Эйнштейна, дающих описание этого мира. И здесь произошел один из выдающихся парадоксов времени: новый образ космоса у Достоевского и Лобачевского оказался чрезвычайно близок к образу вселенной Дионисия, Андрея Рублева и погибавшего в земляной яме огнесловца Аввакум".

Эта близость заключается в том, что и для Аввакума, И для Лобачевского за пределами видимой вселенной простирался другой мир, принципиально незримый мир иных измерений. Аввакум духовным взором видел, как тело его, разрастаясь, вмещает в себя всю вселенную - землю под ногами и звезды над головой.

Но ведь это - тот же самый, утраченный ранее образ вселенной, "видимой же всем и невидимой"! Планетарный готторпский глобус был нагляден, как наглядны были анатомические препараты кунсткамеры. Но, вскрывая человеческое тело, нельзя увидеть то, что в принципе невидимо. Для художника XX столетия звездная "всепоглощающая и миротворная бездна", всепожирающее "вечности жерло" уже не выглядит столь устрашающе, потому что у этой бездны есть предел, бездна зрима, а мир простирается дальше зримого. Обретение нового, "четырехмерного" зрения в чем-то тождественно умению видеть "духовными очами", которое пронизывает литературу.

В современной космологии есть так называемая "циклическая" модель кембриджского астронома Девиса. Согласно этой модели реликтовые излучения из далеких галактик показывают нам не только прошлую, давно погибшую вселенную, как считали раньше, но и будущий её облик.

Не вмешиваясь в сугубо научные споры астрономов, мы Можем сказать, что по отношению к космическому мифу такая модель удивительно верна. Космический миф в равной мере излучает свет будущих и прошлых эпох.

Что такое космос для человека? Для большинства людей - это звездное ночное небо над головой, это дневное небо опять же над нами. Но всегда ли так будет: всегда ли небо над нами, всегда ли мы внутри космоса? Ведь наступил же момент, когда дневное небо оказалось внизу, а человек воспарил над ним. Выход человека за пределы земного неба можно уподобить его космическому рождению. Подобно младенцу, пребывавшему в материнской утробе и внезапно, в момент рождения, воспарившему над ней, человек вышел из космической утробы и оказался не только за облаками, но и воспарил над небом. Облетая дневное небо со стороны космоса, которое когда-то казалось ему бесконечным, человек невольно должен поднять взор к ночному темному космическому небу и поставить вопрос: а это небо не окажется ли когда-нибудь таким же облетаемым, как наше? Не наступит ли момент, когда, шагнув в области черных дыр, человек как бы вывернет наизнанку космос, во всей его беспредельности воспарит над ним, как воспарил он сегодня над дневным небом?

Одним словом, родившись из утробы земного неба, не предстоит ли нам пережить второе, космическое рождение из темного чрева космоса? Не предстоит ли нам подобно Ионе выход из чрева кита, на котором, по представлению древних, держалась земля?

Космическое рождение неизбежно: сознаем мы это или нет, мы все этого хотим. Мы хотим быть вечными, бесконечными, совершенными, как космос, создавший землю, жизнь, нас и наш разум на земле. Мы хотим уподобиться вечному бессмертному космосу, не теряя своей индивидуальности, сохраняя свое "я".

И опять спросит читатель: возможно ли это?

Возможно ли для человека космической эпохи обрести совершенное двуединое тело, одна половина - это мы в том состоянии, в котором пребываем сегодня, другая - весь бесконечный космос? На чем основан такой оптимизм? Ведь даже выход за пределы дневного неба, за атмосферу, вовсе не означает обретения человеком неба. Вот именно - не означает, а надо, чтобы означал. То, что мы живем в космическую эпоху, бесспорно, но все ли мы пользуемся плодами звездного сада или мы уподобились ребятишкам, которые, перемахнув через ограду, не решаются сорвать с ветки созревший плод?

Сегодня мы ещё внутри вселенной, но наступит момент, и, обняв весь космос, как сейчас внутренней оболочкой кожи обнимаем свое тело, мы сможем сказать: космос внутри нас. Это произойдет в тот миг, когда мы сможем переменить ориентацию внутреннего и внешнего с той же легкостью, с какой космонавты меняют верх и низ в невесомости.

Когда-то младенец пребывал в материнской утробе, подвешенный на водах, как бы в невесомости. Потом какая-то сила влечет его сквозь тьму, и, прежде чем он вдохнет воздух, он почувствует удушье. Это означает, что в момент рождения человек переживает примерно то же самое, что Предстоит ему в момент смерти: удушье, темнота, узкое пространство, страшная сила тяжести, влекущая в неизвестность. И вдруг он оказывается в бесконечном пространстве нашего мира, рождается. Темнота оказывается светом, узкое пространство оказывается бесконечно широким.

Но ведь это же почти дословное описание того, что чувствуют некоторые люди в состоянии клинической смерти. Оно подробнейшим образом описано в знаменитой книге "Жизнь после смерти" доктора Моуди. Да, именно так: сначала проход сквозь узкое пространство, темнота, затем свет и выход и парение над собой. Если так, то почему же тогда биологическая смерть переживается нами как величайшее несчастье? Да потому, что мы при жизни не пережили это великое состояние обретения своего космического тела, мы духовно и психологически не приготовились к этому.

И вот совершенно ясная программа: сделать внутреннее внешним, а внешнее внутренним, осознать относительность внутреннего и внешнего.

Удивительно, почему Циолковский не сделал этого шага и, описав относительность верха и низа в состоянии невесомости, не ощутил относительности внутреннего и внешнего. Космическая переориентация возвращает человеку его центральное местоположение в космосе. Подобно ребенку, который сразу после рождения не осознает свое тело как свое и ещё долгое время ощупывает руки, неги, голову, не сознавая, что может управлять ими, что это его тело, человек начинает мысленно ощупывать космос и осознавать его как звездное продолжение.

Когда я говорю, что человек должен переменить оболочку, переменить направление внутреннего и внешнего, это вовсе не означает, что речь идет о поверхности его тела. Ведь границы между внутренним и внешним весьма неопределенны. Важно психологически научиться так же свободно обращаться с внутренним и внешним на земле, как в невесомости свободно обращаться с верхом и низом. Перед выходом в невесомость среди ученых были споры, сможет ли человек в невесомости сохранить рассудок. Ведь не будет главной шкалы отсчета верха и низа. Оказалось, ничего страшного. Человек условно считает: там, где голова, - верх, там, где ноги, - низ, хотя это не имеет никакого реального отношения к его местоположению.

Вот таким же образом, пребывая внутри вселенной, мы можем переориентировать внутреннее и внешнее.

Существует древняя легенда. При изгнании Адама из рая был поставлен архангел с обоюдоострым огненным мечом, вращающимся и отделяющим Адама от рая. Этот обоюдоострый меч - Млечный Путь, вращающийся вместе с небом вокруг своей оси, как бы отделяющий нас от бесконечного космоса. Наступит момент возвращения человека, когда через области черных дыр он снова вернется в свой райский сад. Сегодня на вечные вопросы: кто мы, откуда мы пришли, куда мы идем - человек может дать вполне исчерпывающий ответ. Мы космос, мы пришли из космоса, мы идем в космос.

Древняя астрология, китайская система иглоукалывания основана на соотнесении точек на небесном своде с точками акопунктуры на человеческом теле. Человеческое тело проецировалось на небосвод, небосвод проецировался на человека. Сердце - солнце и солнце - сердце. Космос был внешней проекцией человека, человек - внутренней проекцией космоса. Символ таких взаимопроекций - чаша, сходящаяся к центру и расходящаяся к низу. Адам, ходящий по земле, был зеркальным отражением звездного Адама - всего небесного свода над его головой. Человек и вселенная - два космических двойника. Небо - зеркало, в котором человек видел прежде всего себя. Такая антропная космология со временем была высмеяна, а затем отвергнута как ненаучная. Но вместе с водой выплеснули из ванны ребенка. Забыли о том, что в ненаучной картине мира дана вполне научная, геометрически и пространственно точная модель соотношения человека и мироздания.

В древности не было науки топологии, раздела математики, который занимается сложными преобразованиями систем. Не было знаменитой "теоремы ежа", которая гласит, что сфера может быть вывернута наизнанку, при этом образуется сложная самопересекающаяся поверхность.

А теперь представьте себе, что сфера - это вся наша разбегающаяся вселенная, и представьте себе, что, выворачиваясь наизнанку, она образует сложную самопересекающуюся поверхность. Это и есть строение всего живого: самопересекающееся, самопереплетающееся, входящее воронками внутрь. Посмотрите, как завихрены ушные раковины, радужка глаза, как завихрен мозг, сравните эти вихри со спиралями космических галактик, с лабиринтами острова Валаам, и вы поймете, что мы просто не поняли древних, не поняли их мироздания, когда отвергли стройную картину двуединого человека-космоса, созданную древними мифологиями. Язык мифа символичен, его нельзя понимать буквально.

Сейчас человек подобен улитке, пребывающей в солнечно-звездной раковине. Но представим себе, как улитка выходит, выползает наружу, вбирая свой внешний скелет - свою ракушку. Внешне она беззащитна, уязвима, но зато она открыта самым тонким влияниям природы и космоса. Не случайно вымерли бронтозавры, покрытые сплошной раковиной ничем не пробиваемой кожи. Высшее восхождение по ступеням эволюции уготовлено человеку, внешне гораздо менее защищенному, чем та же черепаха, тот же динозавр, та же улитка.

Как куколка, раскрывшись, рождает бабочку, так человек, вывернувшись в космос, обретает новое пространство, новое небо. Вспомним, когда-то куколка была червем, ползала по двумерной поверхности, не осознавала возможности вертикального движения, для неё существовала только плоскость. И вот, превратившись в куколку, умерев, она размывает изнутри оболочку гроба и обретает новое, третье, неизвестное ей измерение и стихию воздушного океана. Вот так и мы, вывернувшись из оболочки своего тела, обретем новое пространство.

Чем отделен от нас космос? Тоненькой оболочкой атмосферы, наподобие скафандра, защищающего космонавта от губительного влияния огня и холода. Для чего же Космонавту скафандр? Только для защиты от космоса или для познания его? Для чего наша жизнь на земле в оболочке природного скафандра - только для пребывания внутри природной защищенности? Нет, конечно же, для познания всего космоса, всего мироздания.

Космическая переориентация должна изменить наши духовные и психологические представления о месте человека в космосе. Это прежде всего касается переориентации внутреннего и внешнего. Мы не внутри космоса, а как бы в условном центре его внутри-снаружи. Следовательно, понимание условности внутреннего-внешнего привело бы человека к более правильному восприятию своего местоположения в мире.

На духовно-психологическом уровне это приведет к ощущению космоса как самого себя. Двуединое тело человек-космос существует вполне реально. Наше восприятие себя отдельно от космоса - дань обыденному зрению, видящему землю как плоскость. Отчасти путь к переориентации лежит через осознание верха и низа как относительных понятий для человека, что вполне осуществимо в состоянии невесомости и на духовном уровне осуществлено Циолковским на земле. Теперь предстоит второй шаг: познание относительности внутреннего и внешнего.

Подобно ребенку, не сразу после рождения осознающему, что его тело принадлежит ему, человечество не сразу поняло, что космос есть другая половина его звездного тела. Осознание этого факта приводит к знакомой модели мироздания, где множество центров вселенной (множество индивидуумов), в то же время они едины в своем космическом теле.

Выворачивая наизнанку поверхность своего тела, человек как бы охватывает им весь космос, вмещает его в себя. Внутреннее становится внешним, а внешнее - внутренним. Нутро небом, а небо нутром. При всей необычности такого действа не будем забывать, что оно зиждется на имитации вполне реального природного процесса рождения.

В связи с этим хотелось бы обратить внимание на описание огромного "солярного знака", чрезвычайно распространенного в орнаменте.

В древнеиранском искусстве есть чрезвычайно интересное изображение. В центре солнце, месяц, звезда, как бы утопающие в воронке, а по краям снаружи шесть сердец - шесть лепестков. Небо внутри, а сердце снаружи.

Если же искать не плоскостную, а объемную модель Человека-космоса, то здесь в фольклоре на первый план выступает образ котла и чаши. Две половины единой сферы, как бы расколотые и соединенные в точках касания. Это символическое изображение единения земли и неба, луны и солнца, человека и вселенной. Кстати, изображение шести - лепестковой розетки как раз находится в центре чаши на грани соприкосновения полусфер неба и земли, человека и космоса. Таковы чаши Юрия Долгорукого и Ирины Годуновой, хранящиеся в Оружейной палате. Причем на Чаше Годуновой даже видны изображения шести сердец в нижней части.

Вспомним снова античный миф о том, что когда-то человек имел "совершенное" сферическое тело и соединял В себе мужскую и женскую природу, но Зевс рассек его на две половины - мужскую и женскую, и с тех пор мужчина и женщина ищут друг друга, чтобы обрести свое единое тело. Миф этот явно перекликается с фольклорными сказаниями о луне, разрубленной на две части Перуном, о браке солнца и земли, солнца и луны, земли и неба. Образ котла и чаши, соединяющий две разрозненные полусферы, естественно, связан с обрядами рождения и брака. Они всегда символизировали единение человека и космоса. Мы находим целый ряд указаний на то, что человек есть ни больше ни меньше как "чаша космических обособленностей". Верхняя часть её символизирует вселенную, нижняя - человека. Проекция любого изображения на чашу ясно проиллюстрирует, каким образом "человек, идущий по небесному своду, попадает головой в голову человеку, идущему по земле" (С. Есенин). Именно так будет выглядеть человек в двух соприкасающихся полусферах, символизирующих небо и землю.

Перед нами вечная феерия соединения двух полусфер чаши, то разъединенных, то соединяющихся снова. Это земля и небо, две половинки луны, солнце заходящее и восходящее. Соединение их означает мистериальный брак. Выходит, человек, мужчина и женщина, - как бы чаша всех чаш, вмещающая небо, солнце, луну и весь мир. I

При таком взгляде на человека вся окружающая его вселенная оказывается как бы большой матрешкой, вмещающей в себя меньшую - человеческое тело. Но это ещё не исчерпывающая картина. Сложность в том, что меньшая матрешка (человеческое тело) содержит внутри себя большую матрешку - вселенную. Это похоже на спираль, сходящуюся к центру и одновременно разбегающуюся от него. Это уже знакомая нам сфера, где непостижимым образом поверхность оказывается в центре, а центр объемлет поверхность. Такова тангенциально-радиальная спираль Тейяра де Шардена, сфера Паскаля у Борхеса, хрустальный глобус у Л. Толстого. Такова сфера Римана - модель нашей вселенной в общей теории относительности Эйнштейна. Здесь, поднимаясь ввысь, окажешься внизу; опускаясь вниз, окажешься на вершине; погружаясь во тьму, выйдешь к свету; проникая в узкое пространство, окажешься в бесконечности.

О таком мире писал Циолковский: "...мне представляется... что основные идеи и любовь к вечному стремлению туда - к Солнцу, к освобождению от цепей тяготения - во мне заложены чуть ли не с рождения. По крайней мере я отлично помню, что моей любимой мечтой в самом раннем детстве, ещё до книг, было смутное сознание о среде без тяжести, где движения во все стороны совершенно свободны и где лучше, чем птице в воздухе".

Человек и космос - единое неразрывное тело, а мозг и сердце человека в середине космического котла и чаши.

Многие фундаментальные понятия современной космогонии, будучи принципиально новыми, в то же время в чем-то соответствуют основным значениям, выявленным ещё в фольклоре и первобытном искусстве.

Универсальная чашеобразная поверхность зеркала Искандера, Кощеева ларца, как это ни странно, может быть хорошей моделью, наглядно популяризирующей такое понятие, как световой конус мировых событий в специальной теории относительности А. Эйнштейна. Здесь тоже проход через горловину чаши как сквозь узкое пространство, ведущее к будущему, совпадает с моделью рождения, зачатия и смерти как выворачивания. Во всяком случае, геометрическая модель здесь может быть та же самая - расходящаяся и сходящаяся к центру спираль или розетка, концентрические круги, расходящиеся от центра и сходящиеся к нему.

До сих пор эти спиральные узоры, распространенные во всех ареалах культуры, не без основания отождествлялись с изображением солнца. Как мы уже показали ранее, сфера солнца, так же как и сфера луны, земли и неба, при переходе в свою противоположность как бы выворачивается наизнанку. Проекция взаимовыворачивания двух сфер на плоскость как раз и дает рисунок такой спирали. Это земля - небо, солнце - луна, мужчина - женщина, человек - вселенная, малая матрешка в большой и большая в малой одновременно. Этой модели соответствует понятие об универсальной элементарной частице фридмон. Она же и частица, но она же и вся вселенная.

Если представить вслед за многими популяризаторами гипотетическую возможность течения времени в черной дыре в обратную сторону, а точку встречи двух миров обозначить через нуль, мы увидим два конуса, обращенные остриями друг к другу. В каждом конусе время движется нормально из прошлого в будущее, но при взгляде из противоположной части нам оно кажется текущим вспять - из будущего в прошлое. Причем луч света не может выйти из черной дыры, искривляется под воздействием сильного тяготения, то есть свет там как бы есть тьма, черное солнце. Перейти из одного конуса в другой - то же самое, что вывернуться наизнанку, "родиться заново". Надо пройти через узкую горловину песочных часов, перескочить через нуль, "войти в одно ушко и выйти в другое", прошмыгнуть в трещину хрустальной горы Кощеева царства, пройти за нитью Ариадны по узкому лабиринту. В момент воображаемого перехода из одного мира в другой происходит все то, что и с героями фольклорного действа: тьма становится светом, свет тьмой, малое вместит в себя большое и большое уместится в меньшем.

Достаточно вспомнить эпизод из "Смерти Ивана Ильича" Л. Толстого, чтобы понять неуничтожаемость этой модели на самых высоких уровнях литературы.

Современному человеку, привыкшему к принципиальному несовпадению научного и художественного мышления, конечно, не так просто преодолеть психологический барьер И увидеть генетическое родство модели пространства-времени в науке и художественном мире древней и современной литературы. Но только преодолев этот барьер, можно понять истинное значение фольклора, где нет мира, отчужденного от человека, и нет человека, отчужденного от мира.

Для понимания этого единства нужно опять же овладеть некоторыми методами мышления, ставшими открытием XX века. Это прежде всего принцип дополнительности Нильса Бора, поразительным образом соответствующий фольклорному взгляду на двуединство человека-космоса. Сам принцип появился в результате раздумий над странным поведением частицы, которая оказалась волной-частицей, что трудно представить в рамках обыденного здравого смысла. Если частица, то в определенной точке пространства; если волна - то во многих. Между тем именно так: волна и частица одновременно. Отношения человек - космос в фольклоре такого же свойства. Он, человек, в одном определенном месте вселенной и он же - вся вселенная.

Перечислив все эти соответствия между некоторыми представлениями о космологии в сознании древнего и современного человека, хочется уяснить, в чем различие. А различие это фундаментальное. Модель одна и та же, но действующие в ней лица другие. В древней космологии - человек-космос, в современной - частица фридмон. В древней космологии выворачивание как смерть-рождение, как воскресение; в современной - квантовый скачок, расширяющаяся и сжимающаяся вселенная. Там роды, здесь взрыв, расширение. Там мать, здесь материя. В древней космологии доминирует живое, оно творит мир. В современной доминирует неживое, которое творит живое.

Так ли безусловна во всем наша правота перед древними? Откроем труды академика В. Вернадского, в частности его книгу "Живое вещество". Вернадский обращает внимание на то, что наука знает множество фактов превращения живого в мертвое и не знает ни одного случая возникновения живого из мертвого. Не являются ли живое и мертвое двумя масками единой материи и не существовали ли они всегда?

Не затрагивая некомпетентным вмешательством вопросы О живой и неорганической материи и о происхождении жизни, скажем только, что взгляды Вернадского во многом гармонируют с древней космогонией. Итог такой космогонии в известной мере отражен в трудах поздних платоников:

"Притом всякое тело движется или вовне, или вовнутрь. Движущееся вовне не одушевлено, движущееся внутрь - одушевлено. Если бы душа, будучи телом, двигалась вовне, она была неодушевленною, если же душа станет двигаться вовнутрь, то она одушевлена".

Как видим, выворачивание внутрь - человек живой, выворачивание вовне его космос, пока неодушевленный двойник. Древний человек несет в себе живое и мертвое как два образа единого тела. Если вспомнить, что ещё Нильс Бор предлагал распространить принцип дополнительности на понятия "живое" и "неживое", то станет очевидным, что космология древних содержит в себе не только отжившие, но и чрезвычайно близкие современному человеку понятия и проблемы.

Мы подходим к моменту грандиозного перелома в мышлении, который внезапно сблизил современное научное мышление с древним космогонизмом. Этот перелом включает в себя всю сумму знаний современной науки, где особую роль играет картина мира, созданная на основе общей теории относительности и квантовой физики.

Время и пространство определяются там, где есть отношения между объектами. Больше того, эти объекты взаимодействуют, то есть как-то реагируют друг на друга: тяготением, отражением, светом. Пространственно-временная бездна между ними зависит от многих взаимодействий. Время может растягиваться, пространство - сужаться и расширяться, словом, в космосе есть все процессы, характерные для магического пространства. Малая частица вмещает большую, время превращается в нуль на пороге светового барьера.

Отвлечемся сейчас от гипотетического и вспомним о несомненном. Несомненно, что в мировой культуре есть единый символический язык метакод. Само существование его не только многое проясняет в загадках древних цивилизаций, но и открывает новые возможности в современном осмыслении единства человека и космоса.

Метакод - это система символов, отражающая единство человека и космоса, общая для всех времен во всех существовавших ареалах культуры. Основные закономерности мета-кода, его язык формируются в фольклорный период и остаются неуничтожимыми на протяжении всего развития литературы.

Его можно назвать генетическим кодом литературы, а также единым кодом живой и неорганической материи. Метакод - это единый код бытия, пронизывающий всю метавселенную.

Наши представления о местоположении человека во вселенной требуют пересмотра. Ранее они строились на очевидности опыта. Постепенно отпали два заблуждения: плоская земля и после переворота, совершенного Коперником, птолемеевская вселенная.

Эйнштейн разрушил ложные представления об абсолютном пространстве и времени, а Циолковский подверг пересмотру абсолютизацию верха и низа Дав описание невесомости.

Обыденные представления о пространстве включают два абсолютных направления: верх - низ и внутреннее - внешнее. Если отбросить эту абсолютизацию и рассматривать её как частный случай земных условий, мы получим модель, приближенную к некоторым реальностям космического пространства. Это связано с разрушением психологических стереотипов.

В качестве переходной модели существовала инверсия верха и низа (небо-земля, земля-небо) Скрижаль Гермеса Трисмегиста в Египте.

Следующая стадия - выхода к реальной невесомости в космос. Понятия "верх" и "низ" становятся чисто условными, то есть это уже не объективные свойства пространства, а субъективно и произвольно выбранные, как правое и левое в земных условиях.

Более сложное понятие о внутреннем-внешнем не подвергалось пересмотру, потому что в условиях земли это ещё менее доступно, чем невесомости

Опыт рокировки внутреннего и внешнего пространства, вероятно, хранится в подсознании как воспоминание о рождении.

Переходная модель в условиях земли означала бы для человека картину мира, где внутреннее вверху и снаружи, а вселенная и небо внизу и внутри (опыт Андрея Белого).

Если рокировка верха и низа - физическая реальность невесомости, то рокировка внутреннего и внешнего вполне реальна для объектов, летящих с релятивистскими скоростями в области черных дыр.

Выворачивание пространства в этих областях сопровождается целым рядом необычных явлений: "раздвоение" наблюдателя на внутреннего и внешнего; соответственно время полета для внешнего длится вечно, а для внутреннего наблюдателя время меняет направление, устремляясь из будущего в прошлое.

Такие модели есть в художественном и психологическом опыте человека: сказки, мифы Евангелие от Фомы, Низами, "Божественная комедия" Данте, "Смерть Ивана Ильича", "Одиссея XXI века" А. Кларка.

Значит, существует некий универсальный код (метакод), дающий модель вселенского внутренне-внешнего пространства и в науке, и в искусстве, и в психологическом опыте. Все эти модели могут сводиться к начертаниям некой двойной тангенциальной спирали, равно характерной для древних узоров в орнаменте и для объективных моделей ДНК и РНК, а также для автоволн в синергетике, связующих в единое целое спиральные структуры галактик и спирали молекул, хранящих генную информацию.

Возможно, что все эти уровни пронизаны единой волновой информационной стихией - от излучений человеческого тела до излучений астрономических объектов.

В таком случае на основе структуры двойной спирали можно построить генератор внутренне-внешних излучений, связующих человека и вселенную в единое целое.

Потенциально человек скорее всего является таким природным излучателем, но в силу земных условий спираль излучения направлена пока только из космоса к земле, от Омеги к Альфе. При антропной инверсии излучение будет исходить также от Альфы к Омеге, от человека к космосу. Такое космическое выворачивание, возможно, привело бы к возникновению нового существа - Homo cosmicus.

Обычно считают, что космический человек должен даже внешне отличаться от обитателей земли. Это величайшее заблуждение.

Я полагаю, что на земле жило немало людей, достигших этой высшей ступени лестницы Иакова.

Велимир Хлебников, Андрей Белый, Павел Флоренский... Даже в одном двадцатом столетии на земле жили люди, наделенные космическим зрением. Их свидетельства О космической жизни духа вряд ли можно считать литературой в обычном смысле этого слова. Каждая метафора, каждый образ - некий знак, космический иероглиф, похожий на очертания созвездий.

Игра звезд

Не будем забывать, что есть ещё и незримое небо. Рентгеновские излучения, радиоисточники, квазары, пульсары, возможные объекты черных дыр, наконец, нейтринные излучения, мгновенно пронизывающие всю галактику.

Десять известных излучений, исходящих от человека, перекликаются с этим небом. Я думаю, что нити нейтринных излучений сплетаются в пучки вселенского мозга. На уровне излучений человек и вселенная - единое мировое существо.

Все великие писатели чувствовали, что им диктуют звезды:. Лермонтов слышал, как "звезда с звездою говорит".Фет видел в созвездиях тайные письмена, ощущал звездное родство с небом. "Была ему звездная книга ясна, и с ним говорила морская волна", - писал Баратынский. Хлебников в своей "Звездной азбуке" и Есенин в "Ключах Марии" напрямую рассказали об этом.

Поэтическая фантазия - это и есть прямой разговор души с небом. Я понимаю, что кого-то может привести в смятение мысль о том, что тексты Библии и Шекспира уже закодированы в небе, а пророки и поэты здесь переводчики и истолкователи. Разве не об атом в "Пророке"?

Моих ушей коснулся он,

И их наполнил шум и звон.

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

Александр Блок видел фиолетовые волны (может быть, ультрафиолетовые), заполняющие вселенную. "Поэт - сын гармонии, создающий космос из хаоса", писал Блок.

Но все эти свидетельства мы презрели, приняли их как некую красивость, риторику. А ведь для Блока, Белого, Хлебникова это была не метафора, а чистейшая реальность, правда об их общении с космосом. Чтобы отличить эту правду от поэтических "украшений", и понадобился мне достаточно многозначный и емкий термин, когда к слову метафора прибавляется приставка "мета". Метаметафора в отличие от метафоры есть подлинное свидетельство о вселенной. От такого подлинного свидетельства родились "Божественная комедия" Данте и многие книги древности.

"И увидел я новое небо и новую землю" - эти слова Апокалипсиса стали реальностью. Мы увидели новое, невидимое ранее небо черных дыр, пульсаров, квазаров, радиообъектов. Земля разверзлась до микромира, до сингулярности, и только человеческое сердце остается зачерствелым, окаменевшим, как сто, двести тысяч лет назад. Пока наше сердце поражено "окамененным нечувствием", мы не увидим неба, открытого взору поэта. Литература - это новое, словесное небо. Ныне выявляются незримые ранее звездные водяные знаки во многих знакомых текстах.

Вот звездный портрет отца Гамлета: "Кудри Аполлона, чело самого Юпитера, взор Марса, созданный, чтобы угрожать и приказывать. Осанка, подобная вестнику Меркурию, только что опустившемуся на вершину горы, целующей небо".

Перед нами портрет, сотканный из солнца (Аполлон) и трех планет.

Роман Гёте "Годы странствий Вильгельма Мейстера" открывает, как от ступени к ступени Мейстер все более становится космическим человеком. Вот его первая встреча с небом.

"...Астроном повел гостя на обсерваторию по витой лестнице... Вильгельм очутился один на открытой площадке высокой круглой башни. Над ним простиралось, блестя и сверкая всеми своими звездами, ясное ночное небо; ему показалось, что он впервые видит себя окруженным небесным сводом во всем его великолепии...

Пораженный и изумленный этим зрелищем, он на мгновение закрыл глаза. Безмерное уже перестает быть возвышенным, оно превосходит нашу способность и грозит нам полным уничтожением. "Что я - перед вселенной? - мысленно сказал он себе, - как могу я стоять перед нею и среди нее?" Однако после краткого размышления он добавил: "Как может человек противостоять бесконечности, если не тем, что, собрав в глубине своей души все свои духовные силы, влекомые в разные стороны, спросить их:

"Дерзнешь ли ты себя, хотя бы мысленно, представить среди этого вечно живого порядка без того, чтобы ты не ощутил в себе одновременно нечто, непрестанно движущееся, вращающееся вокруг какого-то чистого центра? И даже если тебе трудно будет отыскать в своей груди этот центр, то ты осознаешь его по одному тому, что из него исходит, свидетельствуя о нем, некое благотворное воздействие".

Найти в себе центр, вокруг которого все вращается, то есть Полярную звезду. Кол-звезду, вокруг которой вращаются все звездные стада.

С началом зимнего сезона

В гигантский вытянувшись рост,

Предстал Рубруку с небосклона

Амфитеатр восточных звезд.

В садах Прованса и Луары

Едва ли видели когда,

Какие звездные отары

Вращает в небе Кол-звезда,

Она горит на всю округу,

Как скотоводом вбитый кол,

И водит медленно по кругу

Созвездий пестрый ореол.

Идут небесные Бараны,

Шагают Кони и Быки,

Пылают звездные Колчаны,

Блестят астральные Клинки.

Там тот же бой и стужа та же,

Там тот же общий интерес.

Земля лишь клок небес и даже,

Быть может, лучший клок небес.

И вот уж чудится Рубруку:

Свисают с неба сотни рук,

Грозят, светясь на всю округу:

"Смотри, Рубрук! Смотри, Рубрук!"

(Н. Заболоцкий, "Рубрук в Монголии")

Вернемся к Вильгельму Мейстеру. Он ищет СВОЮ звезду на небе и на земле. В его душе ею оказалась наставница Макария. О ней подробно словами Гёте:

"Подобно тому, как про поэта говорят, что элементы видимого мира уже заложены в самой глубине его естества и лишь постепенно раскрываются в нем, и что все то, что ему приходится созерцать в мире, он перед тем уже переживал в предчувствии, так и сознанию Макарии, по-видимому, изначала были присущи все соотношения солнечной системы, пребывая в ней сперва в скрытом, покоящемся состоянии, постепенно развиваясь и все ярче и живее проявляясь в дальнейшем".

Естественно было усомниться в таких способностях, но вскоре ученый убедился: "Макария находится в таком отношении к солнечной системе, какое мы едва осмеливаемся выразить словами, она не только лелеет и созерцает её в своем уме, в своей душе и в своем воображении, но как бы составляет часть ее; она ощущает себя вовлеченною В небесные сферы, но каким-то особым образом; с детства она движется вокруг солнца, и притом, как теперь удалось установить, по спирали, все более и более удаляясь от центра и постепенно в своем круговороте направляясь к внешним сферам".

Я понимаю, что современное скептическое сознание, конечно же, поставит под сомнение это свидетельство Гёте, как и тысячи других свидетельств, из которых лишь немногие проникли в эту книгу. Но давайте, наконец, опомнимся от рационалистического дурмана, поверим Гёте, Льву Толстому, Достоевскому, Андрею Белому, В. Хлебникову, поверим тысячелетним преданиям всех народов. Да, человек - существо космическое в самом полном смысле этого слова. Он вмещает в себя, как Макария, нашу планетную систему, а может быть, и вселенную.

Человек рождается. Сначала в нем формируется чувство своего тела, потом - мать, отец, семья, родина, земля и, наконец, появляется чувство космоса, сначала видимого, потом незримого. В космосе он, говоря словами Тютчева, узнает "свое наследье родовое".

Каждый писатель по-своему переживает вселенское рождение. Иногда космическое чувство приходит лишь в старости, как итог и финал земной жизни. Так увенчал Валентина Катаева "алмазный венец" из звезд: "Мне вдруг показалось, будто звездный мороз вечности сначала слегка, совсем неощутимо и нестрашно коснулся поредевших серо-седых волос вокруг тонзуры моей непокрытой головы, сделав их мерцающими, как алмазный венец.

Потом звездный холод стал постепенно распространяться по всему моему помертвевшему телу, с настойчивой медлительностью останавливая кровообращение и не позволяя мне сделать ни шагу, для того чтобы выйти из-за черных копий с золотыми остриями заколдованного парка, постепенно превращавшегося в... лес, и... делая меня изваянием, созданным из космического вещества безумной фантазии Ваятеля".

Александр Блок ощущал космическое рождение в пробуждении духа музыки. В этот миг "мир омывается, сбрасывая старые одежды; человек становится ближе к стихии; потому человек становится музыкальнее... дух, душа и тело захвачены вихревым движением; в вихре революций духовных, политических, социальных, имеющих космические соответствия... формируется новый человек... Я думаю, что все остальные признаки, включая национальные, или второстепенны" или вовсе несущественны".

Двести лет наука самоуверенно отрицала, что вокруг человека есть аура излучений. Аргумент простой: это видели мистики и поэты, а не доценты и доктора наук. Теперь, благодаря приборам, видят доктора и доценты. Они толкуют о своем: длина волны, природа изучений и т. д. А для множества людей свечение, исходившее от лица, было "нимбом". Святой от слова "свет". Святой-тот, кто светится. "Освятить" значило в древности передать другому свой свет. То же самое значило "посвящение" - передать светом тайное знание о космосе, недоступное тем, у кого нет нимба.

Я верю свету, исходящему от икон Рублева, Дионисия, Феофана Грека, Эль Греко, Джотто и Боттичелли. Что значит излучение золота и камней по сравнению со "славой Божией" - так в старину называли свет, исходящий от великого человека. "Троица" Рублева, одетая в драгоценный оклад, усыпанный каменьями, была обычной дорогой иконой. А когда оклад сняли, от неё хлынул свет, который не иссякает и по сию пору.

Вот звездное небо - оно очевидно. Поднимите очи к небу - и увидите. Теперь мы вернемся к Левиафану с Ионой. Это очень древнее сообщение, которое есть также в шумеро-вавилонском эпосе. Левиафан - чудовище Тиамат (тьма) побеждено там Мардуком. А в Древнем Египте Левиафан - водное чудовище в образе крокодила, поглотившего свет, - бог Сет. Его поражает, освобождая солнце, бог Гор. Гор изображен с головой сокола, на коне, его копье пронзает поверженного крокодила. Георгий (Гор) на белом коне (Пегасе), поражающий чудище змея, чтобы освободить царевну (Андромеду), снова напоминает нам о Пересе. Персей, Пегас, Андромеда на небе рядом. Именно так на полотне Н. Пуссена запечатлено "Освобождение Андромеды". Персей в сияющих звездных латах, белый конь - Пегас и освобожденная, снятая со скалы Андромеда. Рядом в воде поверженный Левиафан.

Из космоса на разных языках идет одно сообщение о будущем: "Человек Персей, освободи свою душу - Андромеду, прикованную к скале - земле, выйди из нутра Левиафана, как вышел из него Иона. Побори тьму, как Мардук, Гор и Георгий".

Последняя весть пришла и" научной фантастики И. Ефремова. Роман "Туманность Андромеды" начал новую эру контакта с космосом, прерванную на сорок лет.

Каналов космической связи много. Каждые 76 лет прилетает "радиомаяк" комета Галлея. Ее прилет в 1910 году ознаменовался взрывом русского космизма начала ХХ века. Она "принесла" "Грезы о земле и небе" Циолковского, "Столп и утверждение истины" Флоренского, "Доски судьбы" Велимира Хлебникова и его звездные прозрения. Наметился путь к общей теории относительности Эйнштейна. Спустя девять лет опубликовано грандиозное прозрение Андрея Белого на пирамиде Хеопса, напечатай"! "Ключи Марии" Есенина, вышли его поэмы "Пантократор", "Инония", "Сорокоуст". Вспышки космических прозрений продолжались в русской поэзии до конца тридцатых годов.

Как я уже говорил, в мистериях Озириса есть неразрывность пространства-времени, которое утратила европейская культура и обрела лишь в общей теории относительности Эйнштейна.

Времени, которое мы воспринимаем ныне на психологическом уровне, в реальности нет. Нет и того пространства, которое мы видим, ибо мы воспринимаем его как трехмерный объем, отдельный от времени.

Мифы нашего восприятия, к сожалению, считаются нормой. Мы перестали жить на плоской земле, вот и все наши достижения в борьбе с очевидностью.

Очевидно, что земля плоская, но она круглая.

Очевидно, что небо вверху, но небо и внизу, ибо земля В космосе.

Очевидно, что мы внутри вселенной, но мы и над и вовне мироздания, ибо внутреннее и внешнее - понятия относительные.

Очевидно, что вселенная окружает нас, но и мы окружаем собой вселенную.

Очевидно, что после прошлого будет будущее, но это лишь условность нашего восприятия. Можно прошлое считать будущим: физически ничего не изменится, а психологически изменится очень многое.

Очевидно, что человек меньше мироздания, но он и больше мира, ибо понятия "меньше" и "больше" во вселенских масштабах относительны.

Очевидно, что человеческая жизнь меньше вечности, во вселенских масштабах могут быть обратные отношения: вечность окажется меньше жизни.

Альберт Эйнштейн называл науку "бегством от очевидности". В отличие от древних египтян бежим мы очень лениво.

Все древние цивилизации боролись с иллюзией очевидности. Для этого существовала сложная система магических посвящений. Если бы теорию относительности открыли египтяне, они озвучили бы её в танцах, сделали зримой В ритуалах, максимально приблизив к человеку самые отдаленные реальности космологии. Им бы не пришлось создавать новую религию и мифологию. Парадокс в том, что многие реалии современной космогонии на ритуальном уровне озвучены в древних мифах.

Можно открещиваться от этого обстоятельства, делать вид, что в этом нет ничего особенного. Я же называю вещи своими именами: древние обладали нашими знаниями, НО на гуманитарном, человеческом уровне.

Мы утратили человеческий уровень своих знаний. Я предлагаю вернуть утраченное, взглянув на небо глазами древних, включившись в игру.

Луна диктовала Кириллу и Мефодию правильный алфавит для славян. Тем более что опирались они на более древние очертания таких же лунных алфавитов. Однако весь алфавит от А до Я диктовала не только луна, но и солнце, идущее по созвездиям зодиака. Оно вносило свои поправки, приближая лунные дуги к угловатым созвездиям. Так родились два алфавита - лунный и звездный. Звездный - прописной, а лунный - строчной. "А" звездное хранит в себе очертания Тельца, "а" лунное - округлость нарождающегося месяца

Древнее чтение справа налево соответствует ходу фаз луны от раннего месяца до полнолуния. В Европе закрепилась традиция слева направо-солнечная, "посолонь", по ходу зодиака.

Очень важная буква "Ж", она хранит очертания Ориона и означала "жизнь" Я,

"Н" близка к созвездию Близнецов, "Г" похожа на Водолея, "И" напоминает очертания Рыб, Геркулес хранит абрис буквы "К", "Л" похожа на Персея.

Зодиак - прообраз циферблата: 12 часов - 12 знаков зодиака. Сама идея времени и круговорот времен продиктованы круговоротом созвездий. Здесь солнце играет роль часовой стрелки, а луна - минутной. Небо - звездные часы человечества. Часы мы заводим сами - кто завел зодиак? На сколько миллиардов световых лет? Для чего на небесном циферблате присутствуют и другие созвездия? Как эти созвездия соотнесены с кругом зодиака? Что означает "скрижаль" - круг незаходящих созвездий? Как соотнести три звездных параметра и сколько сочетаний дает небесный компьютер? Какова роль девяти планет и солнца в корректировке звездного света? Как воздействует на нас небо невидимое - из неизвестных источников излучений всякого рода? Что значит каждое из таких излучений и как они соотносятся с человеком?

Миллионы вопросов, на многие из которых могли дать ответ жрецы древних цивилизации и не хочет отвечать нынешняя наука.

Есть гениальные догадки Велимира Хлебникова, Андрея Белого, но это лишь отдаленные прорывы к единому знанию. Нет карты, нет путеводителя. Мы сами идем по неизвестной местности, больше всего доверяясь собственной интуиции.

Почему зодиак? Потому что другого пути в пространство-время у нас нет.

Вот Церера - весна, источник любви и жизни. Дева - Ева, она вкусила лунное яблоко с древа познания. Яблоко луны, впитавшее в себя всю горечь земного мира, вращалось вокруг нашей планеты. Вкусив его света, Адам и Ева из звездного сада сошли на землю светом, воплотились в смертных людей и подарили им свою бессмертную душу. За это они страдают и умирают с нами, но и вкушают горькую радость земной жизни. Созвездие Девы - туда вошел Данте сквозь круги ада. Дева - Беатриче, Джульетта, Лейла - светлое женское начало мира. "В скромном, не очень ярком созвездии Девы, быть может, находится центр самой большой из материальных систем, которые пытается себе представить человечество" (Зигель Ф. Ю. Сокровища звездного неба. М., 1986).

В иконописной православной традиции на лбу у богородицы сияет звезда из восьми лучей. Это главная звезда в созвездии Девы - Спика: "Лишь 600 солнц могли бы одновременно создать такой же поток излучения" На псковских иконах богородица изображена с прялкой. Вспомним, что в китайской мифологии Волопас служит Небесной Ткачихе - Деве.

Блок видел Прекрасную Даму - Деву в отсвете небесной лазури. Он стучался в ту небесную дверь, и она ему отворилась:

Ты ли меня на закате ждала?

Терем зажгла?

Ворота отперла?

Лазурная небесная аура облекает образ Прекрасной Дамы. Он видит её не днем и не ночью, а в "незакатном" небе за пятью пранами Чхандогьи-упанишады:

В этой бездонной лазури,

В сумерках близкой весны

Плакали зимние бури,

Реяли звездные сны...

Она на высокой хрустальной горе небес в облике горящей звезды, и поэт воспаряет к ней огневыми кругами:

И, когда среди мрака снопами

Искры станут кружиться в дыму,

Я умчусь с огневыми кругами

И настигну тебя в терему.

"Постигать огневую игру" небес мы только-только начинаем. Я не уверен, что, говоря о Прекрасной Даме, Блок вполне осознанно видел при этом очертания созвездия Девы, но на уровне звездного архетипа именно так называет он свою Даму:

Вслед за льдиной синею

В полдень я вплыву.

Деву в снежном инее

Встречу наяву. Белая

Ты, в глубинах несмутима,

В жизни строга и гневна.

Тайно тревожна и тайно любима,

Дева, Заря, Купина.

Здесь очень интересен тройной круг звездного посвящения в рыцари. Огонь видимых созвездий, "зорь" меркнет ради незримого белого огня Купины. Но "Купина неопалимая" - это опять же весьма чтимый образ Девы Богородицы, который так и назывался. Купина - огненная звездная купель, в которой можно принять новое крещение белым огнем. Вспомним здесь молочный котел Ивана - жениха Зари-Заряницы. А у Блока:

Блекнут ланиты у дев златокудрых,

Зори не вечны, как сны.

Тайны венчают смиренных и мудрых

Белым огнем Купины.

Образ Девы с детства был близок Блоку. Это вовсе не отвлеченный символ, как толкуют учебники, а совершенно отчетливый небесный лик, который видел поэт ещё ребенком, когда выходил под утро в луг:

Любил я нежные слова,

Искал таинственных соцветий.

И, прозревающий едва,

Еще шумел, как в играх дети.

Но, выходя под утро в луг,

Твердя невнятные напевы,

Я знал Тебя, мой верный друг,

Тебя, Хранительница Дева.

Рядом на том же весеннем небе созвездие Волосы Вероники. Это образ спящей царевны с рассыпанными золотыми кудрями. Такой видит её художник В. Васнецов в хрустальном гробу. Так видит её и Блок в хрустальном гробе небесной тверди:

Вот он - ряд гробовых ступеней,

И меж нас - никого. Мы вдвоем.

Спи ты, нежная спутница дней,

Залитых небывалым лучом.

Ты покоишься в белом гробу,

Ты с улыбкой зовешь: не буди.

Золотистые пряди на лбу,

Золотой образок на груди.

Я отпраздновал светлую смерть,

Прикоснувшись к руке восковой,

Остальное - бездонная твердь

Схоронила во мгле голубой.

Я думаю, что отношение к небу как к величайшей тайне не следует считать данью тем или иным временам. Восторг перед видимым и невидимым мирозданием вечен. Он вспыхивает, как огнь, от соприкосновения очей с небом тысячелетней давности.

Золотой меч

Ели бы существовало волшебное зеркало, в которое можно смотреться, одновременно творя свой лик, мы увидели бы в нем звездное небо.

Сегодня мы знаем, что вся вселенная пронизана волнами гармонических соответствий между макро - и микромиром, между человеком и космосом. "Строение физического мира неотделимо от обитателей, наблюдающих его, в самом фундаментальном смысле... Существует некий принцип, осуществляющий невероятно тонкую подстройку Вселенной. Но это не физический, а антропный принцип", - пишет космолог П. Девис в книге "Случайная вселенная".

Вот как ощущает эту "невероятно тонкую космическую подстройку" Александр Блок:

"На бездонных глубинах духа, где человек перестает быть человеком, на глубинах, недоступных для государства и общества... катятся звуковые волны, подобные волнам эфира, объемлющим вселенную; там идут ритмические колебания, подобные процессам, образующим горы, ветры, морские течения, растительный и животный мир". В "подстройке" человека и космоса поэт не просто настройщик рояля, а композитор, музыкант-вот что до сих пор ещё не осознано в должной мере. "Что такое поэт? Человек, который пишет стихами? Нет, конечно... Но он пишет стихами, то есть приводит в гармонию слова и Звуки, потому что он - сын гармонии, Поэт... Хаос есть первобытное, стихийное, безначальное; космос - устроенная гармония...

Поэт - сын гармонии. Три дела возложены на него: во-первых освободить звуки из родной безначальной стихии, в которой они пребывают; во-вторых, привести эти звуки в гармонию; в третьих - внести эту гармонию во внешний мир".

Внести гармонию во внешний мир - значит сотворить новый космос, ибо космос, по Блоку, - это и есть гармония.

Наша цивилизация и культура оказались слишком робки перед такими прозрениями. Блок, Белый, Хлебников несли нам космическую весть, но мы заткнули уши и зажмурили глаза. Ныне космос поэтов топят в литературоведческих терминах: символизм, футуризм, имажинизм, акмеизм какая бездна за всеми этими "измами". Разве в них дело? Небо спустилось на землю и заговорило поэтическим голосом.

Теперь, на исходе XX столетия, космические прозрения поэтов облеклись в блестящие звездные латы современной космологии. Они надежно защищены формулами и числами от тупости, невежества и непонимания, но мне ближе та хрупкость и донкихотская уязвимость, даже незащищенность поэтического слова, с какой предстало оно перед читателями тогда, в космической наготе и невинности, как Адам и Ева перед богом до первого прегрешения.

Когда в нашей печати наконец-то с двадцатилетним опозданием появились снимки радужной ауры излучений вокруг тела, я понял, что означает древняя фраза: "одеялся светом, яко ризою", понял, что парча и дорогие каменья лишь имитация этого космического одеяния. Вспомнил я и древнее предание о том, что Адам и Ева были в раю не просто наги, а в окружении ослепительного света, который потом угас, отчего и понадобилась одежда.

Академик В. П. Казначеев так пишет о сиянии, исходящем от "живого вещества": "Диапазон сверхслабого излучения живых организмов лежит на границе между инфракрасной и ультрафиолетовой областью" (Казначеев В. П. Учение о биосфере. М., 1985).

Как раз у этой границы наше земное зрение отказывает, зато поэтическое космическое око видело это излучение всегда.

Об этом опять же поведал А. Блок:

"Миры, предстоящие взору в свете лучезарного меча, становятся все более зовущими; уже из глубины их несутся щемящие музыкальные звуки, призывы, шепоты, почти слова. Вместе с тем они начинают окрашиваться (здесь возникает первое глубокое знание о цветах); наконец, преобладающим является тот цвет, который мне проще всего назвать пурпурно-лиловым (хотя это название, может быть, не вполне точно). Золотой меч, пронизывающий пурпур лиловых миров, разгорается ослепительно - и пронзает сердце. Уже начинает сквозить лицо среди небесных роз... некто внезапно пересекает золотую нить зацветающих чудес; лезвие лучезарного луча меркнет и перестает чувствоваться в сердце. Миры, которые были пронизаны его золотым светом, теряют пурпурный оттенок; как сквозь сорванную плотину, врывается сине-лиловый мировой сумрак (лучшее изображение всех этих цветов у Врубеля...). Золотой луч погас, лиловые миры хлынули в сердце. Океан - мое сердце".

Бросимся в сей "животворный океан света", погрузимся в эту космическую купель, переполненную сиянием. Поверим Блоку. Ведь речь идет не о символах или иносказаниях - это реальность космической жизни света, которую до сих пор не хотят видеть. Если бы речь шла о символизме, я не стал бы отнимать время у читателей. Но, прочитав горы литературы о Блоке, я не услышал даже намека на огненное космическое посвящение, пережитое великим поэтом. Блок закончил свое восхождение к небу по астральной радуге. Как Данте, увидел лицо Прекрасной Дамы, сотканное из вихря звезд, пурги и огня:

Шлейф, забрызганный звездами,

Синий, синий, синий взор.

Меж землей и небесами

Вихрем поднятый костер.

"Вихрем поднятый костер" - это всплеск излучений, идущих от человека к небу. Для тех, кто склонен все необычное приписывать лишь разгоряченной фантазии поэтов, приведу снова высказывания академика В. П. Казначеев. На языке строгой науки пережитое Блоком астральное пламенное вихревое единение с космосом означает обмен информацией между живой и косной материей на уровне сверхслабых "электромагнитных взаимодействий" в форме "фотонной констелляции" для организации "живого вещества". Я понимаю, что рядом со стихами Блока все это звучит суховато, но послушайте дальше. Ученые говорят о том, что с научной точки зрения человек, излучающий сияние, есть не что иное, как "фотонное созвездие". "Организация такого "созвездия" существует за счет постоянного притока энергии извне... Здесь мы имеем дело со своеобразным, условно говоря, "зеркальным" эффектом.

С одной стороны, живая система передает в среду определенные характеристики своей организации... С другой стороны... она столь же направленно воспринимает, "впитывает"...". Так вот что такое лазурно-пурпурно-золотое лилово-фиолетовое сияние, исходившее к небу. Не зря полыхал астральный костер.

Там, в ночной завывающей стуже, В поле звезд отыскал я кольцо. Вот лицо возникает из кружев, Возникает из кружев лицо. Вот плывут её вьюжные трели, Звезды светлые шлейфы влача...

Этими стихами Блок закончил описание звездного восхождения. Поэт словно предвидел, что никто ему не поверит, и с наивностью, свойственной гению, стал убеждать, заклинать читателя в реальности произошедшего. "Ценность этих исканий состоит в том, что они-то и обнаруживают с очевидностью объективность и реальность "тех миров"... все миры, которые мы посещали, и все события, В которых происходящее вовсе не суть "наши представления".

Все напрасно, никто не поверил. А ведь Блок сказал прямо и недвусмысленно. Послушаем его ещё раз, ведь великий поэт убеждает нас: "Реальность, описанная мною, - единственная, которая для меня дает смысл жизни... Либо существуют те миры, либо нет. Для тех, кто скажет "нет", мы останемся просто "так себе декадентами", сочинителями невиданных ощущений... За себя лично я могу сказать, что у меня если и была когда-нибудь, то окончательно пропала охота убеждать кого-либо в существовании того, что находится выше и дальше меня".

Каждый писатель по-своему пережил свое космическое рождение. Теперь, опираясь на открытие В. П. Казначеева, могу более определенно сказать, что произошло с Аввакумом Петровым в остроге, с Андреем Белым на пирамиде, какая реальность кроется за описанием особых космических состояний Пьера Безухова, Данте в "Божественной комедии", Вильгельма Мейстера из романа Гёте, В. Катаева в финале книги "Алмазный мой венец".

Не видимые обычным зрением сверхслабые излучения вырвались из тела. Так бабочка разрывает кокон и улетает. Бабочка излучений несет в космос какую-то очень важную информацию, и человек как бы ощупывает своими лучами все мироздание. По тем же каналам, на тех же частотах к нему идет отклик от самых далеких звезд. Он слышит и понимает этот язык.

Когда образуется такая обратная связь между человеком и космосом, вселенная перестает быть черной. В этот момент она воспринимается как свое тело. Возникает ощущение близости самых дальних пространств и звезд. Свет, исходящий от тела в космос, как бы возвращается изнутри, обогащенный новой поэтической информацией.

Я взглянул окрест и удивился:

Где-то в бесконечной глубине

Бесконечный взор мой преломился

И вернулся изнутри ко мне.

Так неумело пытался я передать это ощущение много Лет назад. С годами я убедился, что такое космическое рождение пережили многие писатели и ученые. Более того, сейчас наконец-то проясняется, какая физическая реальность кроется за столь необычными ощущениями. В главе "Космизм живого вещества" академик В. П. Казначеев сообщает, что кроме перечисленных излучений есть ещё совсем невидимый поток нейтрино. Космос как бы заполнен "нейтринным морем". "В настоящее время выдвигаются различные гипотезы о возможном взаимодействии нейтрино и планетарного живого вещества" (В. Казначеев).

Поясню: нейтрино, подобно фотону, частице света, мгновенно пронизывает вселенную, как бы ощупывая ее'. Теперь ещё раз вспомним князя Мышкина и разбитый кувшин Магомета, из которого не успела вылиться вода, пока он обозрел все пределы Аллаха.

При антропной инверсии именно так, во мгновение ока, огибается вся вселенная. Видимо, с потоком излучений устремляется в космос поток нейтрино.

Не хочется намертво связывать судьбу космической инверсии с той или иной биофизической или космологической гипотезой. Важно, что сегодняшняя наука гораздо более подготовлена к разговору о столь значительном для многих явлении, нежели в девятнадцатом веке и в начале двадцатого.

Вот как прекрасно пишет об атом выдающийся советский философ Я. Э. Голосовкер в главе "Первый экскурс в космос за разумом и воображением": "Инстинкт культуры есть не только нечто земное, но и нечто вселенское - в мирах космоса... Если на земле исчезнет человек и даже исчезнет сама земля, то его культу римагинации (так Голосовкер называет незримые сгустки информации во вселенной. - К. К.) могут не исчезнуть. Они могут перенестись в сознание иного высшего существа, живущего не на земле, а где-то в космосе и одаренного высшим инстинктом воображения...

...А так как существование высокомыслящего воображаемого существа не может быть ограничено только пределами земли или солнечной системы, а возможно в любых частях космоса... это существо может быть по времени

В результате вспышки сверхновой звезды 23 февраля 1987 года на землю обрушился поток нейтрино, подтвердивший догадку ученых о том, что во вселенной 90% вещества кроется в этих частицах. своего существования бесконечно древнее и по мысли бесконечно могущественнее и совершеннее человека".

И вот последний удар Голосовкера по занудному рационализму: мировая космическая мысль в отличие от рациональной земной есть не что иное, как "воображение земного человека" (Голосовкер Я. Э. Логика мифа. М., 1987).

Можно до бесконечности называть имена художников, поэтов, ученых, музыкантов, осязавших космос лучами. Вот хотя бы свидетельство о норвежском художнике Эдварде Мунке.

"Солнце для Мунка было божественным источником света и жизни. Небесные тела и "силы" были живыми существами. Луна - ребенок земли. Лунный свет порождает желание и страх. Умереть - значит лишь изменить форму. Люди волны духа и материи. Они могут растаять, образовать новые формы. Если капустный червь может стать бабочкой, то почему же человек после смерти не может стать чем-то, чего мы не в состоянии видеть. Люди - сосуды, заполненные текущими в них волнами" (Стенерсен Р. Эдвард Мунк. М., 1972).

По сути дела, Мунк видел те же реальности, что и Блок, - волны космических излучений, разговор светом.

Теория относительности началась с разговора светом. Эйнштейн мысленно полетел за лучом и убедился, что на фотонегативе нет ничего. Если лететь со скоростью света, отражения не будет. Он погнал световой поезд по световым рельсам, а на светоперроне поставил светочасы, и он увидел, что на часах света стоял один и тот же час - вечность. Оказалось, что время есть только относительно света. Вы гонитесь за лучом, и время исчезает, как только вы догоните свет. На фотоне (в луче) время равно нулю.

Если вы перегоните свет, то окажетесь "на том свете", там минус-время, а причина опережает следствие: сначала родится ребенок, а потом происходит зачатие, первый поцелуй, первая встреча, томление по возлюбленной, первый взгляд.

В "Сне смешного человека" Ф. М. Достоевского люди высшей цивилизации изъясняются светом. Светом изъясняются клетки, обмениваясь ультрафиолетовыми лучами на одной и той же частоте. О других излучениях известно меньше, но все они сводятся, как и генетический код, к четырем "мастям": сильные, слабые, электромагнитные и гравитационные взаимодействия.

Чтобы открыть мерцание человеческой ауры, пришлось исследовать человека, как звезду, на расстоянии. Тогда и выявили десять излучений, исходящих от его тела.

На языке инфракрасных и ультрафиолетовых излучений "говорят" звезды. Видимый луч - только путеводная нить Ариадны в лабиринте космоса.

Гийом Аполлинер видит воочию, как звеэды-пчелы пьют мед излучений, исходящий от луны и от человека. Причем вот что ещё интересно: ведь и Лорка воспринимает луну как сотовый мед.

ЛУННЫЙ СВЕТ

Безумноустая медоточит луна

Чревоугодию всю ночь посвящена

Светила с ролью пчел справляются умело

Предместья и сады пьяны сытою белой

Ведь каждый лунный луч спадающий с высот

Преображается внизу в медовый сот

Ночной истории я жду развязки хмуро

Я жала твоего страшусь пчела Арктура

Пчела что в горсть мою обманный луч кладет

У розы ветров взяв её сребристый мед.

(Пер. Б. Лифшица).

Поговорим со звездами, как могли это делать жители древнего, мифологического Китая: "Как только что появились люди, небо сообщалось с ними и они сообщались с небом. Утром и вечером люди могли подниматься на небо, утром и вечером небо могло с ними разговаривать" (Юань Кэ. Мифы древнего Китая. M., 1987).

По традиционным китайским представлениям у человека имеется десять душ. Со смертью человека сперва отлетают души "хунь", а потом исчезают души "по". Интересно, что число - 10 душ - по количеству совпадает примерно с открытыми ныне десятью видами излучений, исходящих от человека.

Вокруг нашей земли есть невидимое инфракрасное небо. Оно светится сильней или угасает в зависимости от деятельности людей.

Тепло и холод - двоичный код инфракрасного. Ультрафиолет нем, но тепло и холод мы различаем. Можно объясняться с мирозданием двоичным кодом и, может быть, этот код связан с волнами гравитации (если эти волны в природе есть). Тогда "да" и "нет" означало бы "тяжело" "легко".Легко внушить себе: "тепло - холодно" и "тяжело - легко", и не будет ли тогда разговор со вселенной разговором со своим "я"? Но разговор со вселенной - это и есть диалог с собой.

Люди разговаривают светом, хотя я сам не знаю, как это происходит. Я сказал бы об этом так:

Дирижер бабочки

Тянет ввысь нити,

Он то отражается,

То пылает.

Бабочка зеркальна,

И он зеркален;

Кто кого поймает,

Никто не знает.

Дирижер бабочки

Стал как кокон:

В каждой паутинке

Его сиянье.

Бабочка то падает, то летает,

Дирижер то тянется, то сияет.

Дирижер бабочки

Стал округлым,

Он теряет тень между

Средней Вегой,

Он роняет пульт

Посредине бездны,

Он исходит светом, исходит тенью.

Будущее будет посередине

В бабочке сияющей, среброликой,

В падающем дальше,

Чем можно падать,

В ищущем полете

В средине птицы.

(К.К.)

Если бы приборы, исследующие звезды, направили сначала на человека, а потом на небо, то и о звездах бы узнали в сто раз больше, как, например, алжирские догоны, которые без телескопа видят полный спектр Сириуса.

Известно, что невидимое глазу инфракрасное излучение распространяется на десятки метров вокруг человека, В результате деятельности людей и всего живого значительно усилилась инфракрасная яркость Земли. Наблюдатель из космоса мог бы по степени этой яркости определить, что на Земле есть разумная жизнь. Это только один И" информационных параметров метакода.

Опыты биолога Казначеева говорят об ультрафиолетовом обмене информацией между изолированными колониями живых клеток. Гибель одной колонии влечет за собой гибель другой, получающей тревожный сигнал. Если между ними поставить барьер, не пропускающий ультрафиолетовое излучение, гибель колонии никак не влияет на соседей. Значит, есть единое информационное поле для живых клеток, сотканное ультрафиолетовыми излучениями. Земля постоянно обменивается с космосом инфракрасными излучениями на той же частоте, на какой мы обменивается этими излучениями с землей. Возникает мысль о некоем едином информационном канале, связующем все живое в мироздании на волне инфракрасных излучений. Но инфракрасное излучение есть не только у живого вещества, оно всюду, где есть тепло. Вот одна из нитей, связующих живую и косную материю. А ведь излучений одиннадцать, не считая тех, которые невозможно пока уловить.

В момент антропного метасингулирования информация исходит от человека во вселенную, отсюда свечение, порой настолько яркое, что невозможно смотреть. Одновременно навстречу человеку от вселенной устремляется волна метаинформации.

Этот пульсирующий вселенский кристалл излучений голографичен. Каждой звезде на небе соответствует точка акупунктуры на человеческом теле. Они, по наблюдению медиков, сохраняют свою активность порой даже через трое суток после смерти.

Конфигурация созвездий на небе носит отнюдь не случайный характер. Созвездия - зримые иероглифы мета-кода. Они отпечатываются на сетчатке глаза (тоже спиральной структуры), а через зрение проходит 85% всей информации о мире на сознательном и неосознанном уровнях. Известно, что глаз в свою очередь является сферической спиральной проекцией всех внутренних и внешних органов человека. Значит, через зрение небо воздействует всеми звездами на всего человека.

Еще психолог Юнг задавал вопрос, почему мы группируем мысленным взором созвездия так, а не иначе. Ответ на этот вопрос не прост. В созвездиях словно сгруппировались миги прошедшей жизни. Что происходит на земле и на небе, знают звездные мифы разных народов.

Даже птицы ориентируют свой полет по звездам, даже рыбы различают созвездия. А что если звездное небо - это постоянная порождающая весть от метавселенской цивилизации?

Одни говорят об имагинативных сгустках информации, другие, как Блок, видят ясно космический свет, третьи предпочитают говорить о бесплотном духе. Мне кажется, что речь здесь идет об одной и той же реальности. Почти неразличимые глазом электромагнитные излучения, совсем невидимые потоки нейтрино и, возможно, другие, неведомые пока формы материи разносят по вселенной информацию О нашем внутреннем мире, а в ответ из космоса идут излучения, несущие космическую информацию. Незримые излучения сливаются в единый вселенский кристалл мирового, говоря словами Голосовкера, имагинативного мозга. Этот хрустальный глобус увидел Пьер Безухов, эту сияющую многоочитую сферу прозревала Лизаша у Андрея Белого.

Не будем делать вид, что звездный код расшифрован. Я даже сомневаюсь, что здесь возможна в принципе расшифровка. Взаимодействие излучений человека и космоса - это в буквальном смысле слова "тонкая материя". А там, где действуют сверхслабые электромагнитные взаимодействия, вступает в свои права принцип дополнительности Нильса Бора. И здесь, пишет академик Казначеев, между человеком и косной материей возникает диалог света, который, увы, трудно расшифровать, потому что "свойства дополнительности при взаимодействии живого и косного вещества, возможно, имеют характер фундаментального естественно-природного принципа".

Поэты говорят о таком диалоге другими словами.

Тайна звезд терзает мозг человека, каждый луч становится колючкой тернового венца, вонзающейся в мозг. Небо и есть терновый, или, как сказал В. Катаев, "алмазный" венец каждого человека.

Вот Стрелец-охотник, он связан с Лебедем (царь Гвидон и Царевна-лебедь).

"Лебедь рвется в облака, рак пятится назад, а щука (созвездие Рыб) тянет в воду", - в известных строчках из басни И. А. Крылова движение зодиака. Рыбы - зима, а Рак - лето. Каждый тянет в свою сторону.

Ясно, что Лебедь из зодиакального круга времен рвется к выходу за пределы времени - "в облака". А "воз" Большой Медведицы "и ныне там".

Но вот что ещё интересно: в созвездии Лебедя есть черная дыра. А может быть, поэты реально чувствуют какую-то связь с излучениями, идущими из той запредельной области. Державин в стихотворении "Лебедь" так рассказал о своем полете:

Необычайным я пареньем

От тленна мира отделюсь,

С душой бессмертною и пеньем,

Как лебедь, в воздух поднимусь.

В двояком образе нетленный,

Не задержусь в вратах мытарств;

Над завистью превознесенный,

Оставлю под собой блеск царств...

Не заключит меня гробница,

Средь звезд не превращусь я в прах;

Но, будто некая цевница,

С небес раздамся в голосах.

И се уж кожа, зрю, перната

Вкруг стан обтягивает мой;

Пух на груди, спина крылата,

Лебяжьей лоснюсь белизной.

Лечу, парю - и под собою

Моря, леса, мир вижу весь;

Как холм, он высится главою,

Чтобы услышать богу песнь...

Прочь с пышным, славным погребеньем,

Друзья мои! Хор муз, не пой!

Супруга! облекись терпеньем!

Над мнимым мертвецом не вой.

Нет, я не отождествляю поэтическую интуицию с восприятием тех или иных невидимых излучений, идущих от видимых и невидимых объектов на небе. Но обращать внимание на такого рода совпадения все-таки надо. Ведь любая неоткрытая закономерность выглядит поначалу как цепь случайностей. А таинственных "случайностей", связанных с отражением звездного неба в поэзии, как, вероятно, уже убедился читатель, накопилось более чем достаточно.

Небо таит в себе не только астрономические и космологические загадки. Это понимают многие художники и писатели.

СРЕДИ ЗВЕЗД

Пусть мчитесь вы, как я, покорны мигу,

Рабы, как я, мне прирожденных числ,

Но лишь взгляну на огненную книгу,

Не численный я в ней читаю смысл.

В венцах, лучах, алмазах, как калифы,

Излишние средь жалких нужд земных,

Незыблемой мечты иероглифы,

Вы говорите: "Вечность мы, ты миг.

Нам нет числа. Напрасно мыслью жадной

Ты думы вечной догоняешь тень;

Мы здесь горим, чтоб в сумрак непроглядный

К тебе просился беззакатный день.

Вот почему, когда дышать так трудно,

Тебе отрадно так поднять чело

С лица земли, где все темно и скудно,

К нам, в нашу глубь, где пышно и светло".

(А. Фет)

"Иероглифы звезд" в отличие от букв бесконечно многозначны. Вот почему я испытываю почти физическую тошноту от популярных ныне разного рода астральных трактатов. В них однозначность, невыносимая для поэтического слуха. Вульгарные материалисты типа Бюхнера, Малешота и ученика их тургеневского Базарова все же не так примитивны, как прямолинейные "астральные" толмачи. Там, где нет высокой поэзии, там нет неба.

Что ж я узнал? Пора узнать, что в мирозданье

Куда ни обратись, - вопрос, а не ответ.

(А. Фет)

Какую азбуку зорь составляют

Темные слова их?

Что они говорят звезде далекой?

Какие их уста называют?..

Мои внутренние моря

Остались без берегов...

(Ф. Гарсиа Лорка)

"Поэтическое творчество - тайна великая есть, такая же вечная тайна, как рождение человека. Слышишь голоса, а чьи они - неведомо... Ни у кого нет ключей к тайне мироздания. Нет их и у поэта". Гарсиа Лорка часто беседовал с не видимыми взором "черными лунами", и больше всего на свете его волновала космическая тайна земли. Как истинный поэт XX века он не навязывал звездам своего житейского смысла, поэтому его поэтическое слово обладает вселенской распахнутостью, как "внутреннее море" без берегов. Вот где космическая инверсия. Внутреннее - значит ограниченное снаружи; однако же нет - это по-земному, а при выворачивании внутренние моря души без берегов, как вселенная.

Если бы небо было ребенком,

Жасмины владели бы половиной ночи...

Но небо - это слон огромный,

А жасмин - это вода без крови,

И девушка - ветка ночная

На темном настиле без края.

(Ф. Гарсиа Лорка)

Вот истинная Метаметафора во всей своей многозначности и многослойности смысловых пространств.

Связь со звездами, вибрация между поэтом и небом, иногда видимая, иногда незримая, ощутима в каждой строке.

Поэзия - горечь,

Мед небесный, - он брызжет

Из невидимых ульев,

Где трудятся души...

Стихотворные книги

Это звезды, что в строгой

Тишине проплывают

По стране пустоты,

Их пишут на небе

Серебром свои строки.

(Ф. Гарсиа Лорка. Перевод О.Савича)

Гарсиа Лорка часто видел "черные луны" и красно-зеленый спектр. Зеленый луч шел от незримого зеленого неба, а от поэта к небу поднималось красное излучение:

В глубинах зеленого неба

Зеленой звезды мерцанье.

Как быть, чтоб любовь не погибла?

И что с нею станет...

Сто звезд золотых, зеленых

Плывут над зеленым небом,

Не видя сто белых башен,

Покрытых снегом.

И чтобы моя тревога

Казалась живой и страстной,

Я должен её украсить

Улыбкой красной.

(Пер. М. Кудинова)

В космическом спектре у Блока золотое мерцание. У Лорки преобладает серебряное свечение. В целом же возникает интересная оппозиция:

Блок - золотой - звездный

Лорка - серебряный - лунный

Блок чаще ведет разговор со звездами, а Лорка с луной. Золотой звездный меч Блока напоминает легенду про обоюдоострый огненный меч, отсекающий небо от земли со времен падения Адама. Не этим ли мечом рассек грудь пушкинскому пророку шестикрылый серафим?

Золото звезд - путь на небо. Серебро луны - забвение. Серебряный ластик луны, двигаясь по кругу небес вокруг земли, как бы стирает всю лишнюю суетную информацию, готовит к небу. Может быть. Альфа и Омега Тейяра де Шардена - это ещё звезда-солнце и луна-планета земли. Язык луны темен и поэтичен. Вот стихотворение Лорки "Омега" - истинно лунная речь:

ОМЕГА

(Стихи для мертвых)

Травы.

Я правую руку себе отрежу.

Ожидание.

Травы.

У меня есть перчатка и" ртути, из шелка - вторая.

Ожидание.

Травы!

Не плачь. Молчанье - тишина, которую другие не слышат.

Ожидание.

Травы!

Открылись большие ворота.

Изваянья упали.

Трааавы!!

(Пер. Вл. Бурича)

Академик Казначеев говорит о том, что язык, или код, которым небо обменивается с землей, подчиняется принципу дополнительности. Это особая ситуация, когда взгляд воздействует на источник света, изменяя его, а произнесенное слово настолько преобразует слух, что нельзя сказать, сотворен или отражен образ неба. Это и есть верный признак метакода и возникающего на его основе нового метаязыка поэзии.

"Второе сознание и метаязык. Метаязык не просто код - он всегда диалогически относится к тому языку, который он описывает и анализирует. Позиция экспериментирующего и наблюдающего в квантовой теории... Неисчерпаемость второго сознания, то есть сознания понимающего и отвечающего: в нем потенциальная бесконечность ответов языков, кодов. Бесконечность против бесконечности" (Бахтин М. Эстетика словесного творчества).

Проще говоря, когда поэт видит таинственные лучи, связующие его с небом, - это реальность, им сотворенная, но в то же время и объективная. Его диалог с небом происходит не на языке человека и не на языке звезд, а на некоем третьем, неописуемом. Скажу ещё проще: третий язык, метаязык, посредник между землей и небом - это сама поэзия. Поэт не переводчик, а создатель звездного языка. Об этом писал ещё Низами в Х веке:

Хочешь, чтоб тебе подвластно стало небо, - встань

И, поправ его пятою, над землей воспрянь!

Только не оглядывайся, - в высоту стремясь

Неуклонно, - чтоб на землю с неба не упасть.

Твой кушак - светила неба. Ты - Танкалуша

Звездных ликов. Цепи снимет с них твоя душа.

В каждом лике, как в зерцале, сам витаешь ты.

Так зачем же знаменьями их читаешь ты?

Но хоть ты от ощущений звезд всегда далек,

Дух твой, разум твой навеки светы их зажег.

Кроме точки изначальной бытия всего,

Все иное - только буквы свитка твоего.

Так что же такое метакод? Матрица звезд, с которой воспроизводятся тексты? Матрица, но - живая. Сами по себе звезды немы. Они оживают, когда луч отражен в зрачке. Между наблюдаемым и наблюдателем возникает тонкая связь, порождающая волны незримого света. Возможно, что древние индусы называли праной те самые истечения света, которые мы именуем "слабые электромагнитные излучения".

Средоточием излучений в Чхандогья-упанишаде названо сердце. "Поистине у сердца пять отверстий..." зрение - солнце - тепло слух - луна - свет речь - огонь - аура мысль - влага - красота пространство - ветер - энергия

"...Поистине это пять стражей... охраняют врата небесного мира... Достигает небесного мира тот, кто знает пятерых стражей".

Все пять преломлений света от жара и огня до холодного свечения луны, ауры и чувства красоты - это только преддверие. Далее открывается небо незримое.

"Далее то сияние, что светится над этим небом, над всеми и надо всем в этом высшем из миров, это поистине то же сияние, что и внутри человека.

Видят это, когда от прикосновения ощущают тепло в этом теле. Слышат это, когда прикрывают уши и слышат как бы звуки и шум, как бы от пылающего огня. Это должно почитать как это увиденное и услышанное. Привлекательным и славным становится тот, кто знает это". Поднявшись на самые вершины небес, увидим там свой внутренний свет. Услышим речь неизреченную, увидим свет невидимый. Описание этой неизреченной речи и отражение невидимого высшего, внутреннего света - метаязык поэзии.

Слова, как и музыка, движутся

Лишь во времени; но то, что не выше жизни.

Не выше смерти. Слова, отзвучав, достигают

Молчания. Только формой и ритмом

Слова, как и музыка, достигают

Недвижности древней китайской вазы,

Круговращения вечной недвижности

Не только недвижности скрипки во время

Звучащей ноты, но совмещенья

Начала с предшествующим концом,

Которые сосуществуют

До начала и после конца,

И все всегда сейчас.

(Т. С. Элиот)

Чтобы войти в это пространство, Элиот подошел вначале к закрытым дверям небесного сада. Этому предшествовал миг антропной космической инверсии, когда прошлое, будущее и настоящее тасуются, как маета в колоде карт, и сливаются в один вечный миг.

Настоящее и прошедшее,

Вероятно, наступят в будущем,

Как будущее наступало в прошедшем...

Если время всегда настоящее,

Значит, время не отпускает...

Шаги откликаются в памяти

До непройденного поворота

К двери в розовый сад,

К неоткрытой двери. Так же

В небе отклоняется речь моя. Но зачем

Прах тревожить на чаше розы,

Я не знаю.

Отраженья иного

Населяют сад. Не войти ли?

Помните блоковский "Соловьиный сад"? В саду Элиота поют не соловьи, а дрозды, но сад по-прежнему звездный. Восхождение к нему по воздушным ступеням неба.

В первую дверь,

В первый наш мир войти ли, доверяясь Песне дрозда?

В первый наш мир.

Там они, величавые и незримые,

Воздушно ступали по мертвым листьям...

И взгляды невидимых пересекались,

Ибо розы смотрели навстречу взглядам.

Элиот восходит в звездный сад по сапфировой лестнице. Сапфир включает астральную радугу Блока, её оттенки. Сапфир-это и есть блоковская лазурь, сгущенная до синевы, ещё одно свидетельство, что по одной и той же лестнице света поэты поднимаются в небеса. Теперь вспомним Кол-звезду Заболоцкого, и Большую Медведицу - повозку мертвых, и вечное дерево - древо Млечного Пути.

Пристал сапфир, прилип чеснок,

В грязи по ось ползет возок,

Поскрипывает дерево.

В крови вибрирует струна,

И забывается война

Во имя примирения.

Пульсация артерий

И лимфы обращение

Расчислены круженьем звезд

И всходят к лету в дереве.

А мы стоим в свой малый рост

На движущемся дереве

И слышим, как через года

Бегут от Гончих Псов стада,

Бегут сейчас, бегут всегда

И примиряются меж звезд.

(Т. С. Элиот)

И вот теперь, когда видимое небо с Полярной звездой, Медведицей, Гончими Псами достигнуто, надо выйти к незримому небу, к своему утреннему свету, о котором говорится в Чхандогья-упанишаде. Чтобы вывернуться туда, надо достичь неподвижной точки - оси, вокруг которой вращаются все звезды. Это вершина небесного дерева - Полярная звезда. Здесь горловина чаши, отсюда выход к свободе. Эта звезда в 120 раз больше солнца. Луч от неё летит до земли 472 года. "Это означает, что в настоящее время мы видим Полярную звезду такой, какой она была во времена Колумба и недоброй памяти Ивана Грозного". Все это, конечно, интересные сведения, но самое главное другое. Полярная звезда - цефеида, она пульсирует. Ф. Ю. Зигель пишет о цефеидах так: "Подобно сердцу, они непрерывно пульсируют..."

Чего особенного в пульсации Полярной звезды, ведь на небе немало пульсирующих звезд. Я думаю, что пульс пульсу рознь. Один пульс у Пушкина, другой у всех остальных. Пушкин нам о многом поведал, а о чем рассказала поэтам Полярная звезда, мы уже знаем.

Разговор поэтов со звездами надо слушать без высокомерного недоверия. Ведь ясно же, все они в один голос нам говорят о буквальном, а не символическом контакте со звездами. Может быть, в этом слиянии космического пульса звезд и человека кроются ещё не разгаданные тайны метакода.

Ни подъем, ни спуск. Кроме точки, спокойной точки,

Нигде нет ритма, лишь в ней ритм...

Чувств белый свет, спокойный и потрясающий,

Его движения Erhebung...

(Т. С. Элиот. Все стихи Элиота даются в переводах А.Сергеева)

Возвышенное влечет нас к небу, У Блока это его "хвостатая звезда". У Заболоцкого и Элиота звезда Полярная. Поэтический взор Лорки устремлен к луне. Лермонтов просто слушал, как "звезда с звездою говорит". В этом разговоре звезд отчетливо слышны голоса поэтов.

Расстояние между звездами заполняют люди

С какой скоростью мчится свет? Майкельсон и Морли измерили это при помощи сложной системы труб и зеркал: 300 000 км/сек. А люди это знали давно. Обернувшись лучом, герой сказки мгновенно огибает вселенную и оказывается в тридесятом царстве. Тридесятое царство - это и есть 3х105, если в километрах считать, то самое царство света.

Пусть влюбленные удалятся друг от друга на любое расстояние: если с одним случится беда, другой почувствует мгновенно - таков язык любви, язык света.

Человеческий глаз различает такие тонкости, как волновая природа света. Поглощая квант света, сетчатка фокусирует его как волну. Это значит, что реальности микромира отнюдь не пустая мозговая абстракция для человека.

Вспомним ещё раз важнейший закон микромира - принцип неопределенности В. Гейзенберга, вытекающий из квантово-волновой природы микрочастиц: определяя "где", мы не может сказать "когда", и, наоборот, зная "во сколько", мы не определим "где". Когда - это волна, где - это частица. Быть фотону частицей или волной, зависит от наблюдающего прибора. Глаз предпочитает иметь дело с волной, а это значит, что он выбирает волновую вселенную света. Но если на наш глаз упадет частица-вселенная "максимон", "фридмон", "планкион", восприняв её как волну, мы фактически выберем другую вселенную. Вселенная зависит от взгляда. При этом в нашей волновой вселенной будет постоянно и параллельно присутствовать её теневой двойник вселенная квантовая. Это означает, что все мы живем, как минимум, в двух мирах. Наш глаз видит волновой мир, но внутри него таится мир той же величины, но квантовый.

Я думаю, что отношение к небу как к величайшей тайне не следует считать данью тем или иным временам. Восторг перед видимым и невидимым мирозданием вечен. Он вспыхивает, как огонь, от соприкосновения очей с небом тысячелетней давности. Ведь это удивительно: на наши глаза воздействует свет звезд, каким он был 1000 или 500 лет назад. Получается, что глазами мы видим не только сквозь бездну миллионов световых лет, но и сквозь реальную для земли бездну времени.

Во вселенной мчится луч света. Если мы увидим его "здесь", это "миг", но чем дальше от нас будет наблюдатель, фиксирующий это мгновение, тем больше это мгновение будет растягиваться, вплоть до вечности. "Здесь" мгновенно, "там" всегда. Это значит, что наша жизнь "там" окажется мигом, а этот миг "здесь" будет длиться вечно "там".

Мне кажется, что весь космос - это гигантский банк мгновений, сияющий с неба звездами. "Остановись, мгновенье, ты - прекрасно" - это всего лишь прорыв к вселенскому времени. Каждый миг длится вечно, и каждая вечность миг.

"Я помню чудное мгновенье..." Запоминание и есть момент вселенской магниевой вспышки, когда миг переходит в вечность.

Ныне кое-что новое приоткрылось в моделях теории относительности и квантовой физики микромира. Однако для современного человека все эти открытия не имеют осязаемого гуманитарного смысла. Все это происходит с какой-то загадочной "материей", а не с нами. Вот величайший предрассудок нашего времени.

Антропный принцип мироздания гласит, что вселенная на всех этажах, на всех уровнях согласована с человеком. Физический смысл такого согласования ясен. Поэтическое значение антропного принципа должен открыть сам Герой всех космических событий - человек космический.

Человек - существо мыслящее, страдающее, любящее, ненавидящее, гневное, доброе, радостное, печальное, счастливое, чувствующее, ощущающее и, как сказал Достоевский, "ко всему привыкающее". Добавим, что он ещё существо излучающее: десять излучений плюс гравитация.

Как и все тела во вселенной, он притягивается и притягивает. Сила притяжения земли господствует на земле. Но земля подчинена солнцу, солнце галактике, галактика - метагалактике, и везде есть гравитация. По Эйнштейну, гравитация - это кривизна пространства. По Владимиру Соловьеву сила любви. Не будем гадать, в любом случае это вселенское свойство человека и мироздания.

Итак, вот тело вселенского человека. Оно состоит из света видимого и невидимого.

Гравитацию мы ощущаем как тяжесть, инфракрасный свет как тепло, видим спектр радуги. Но невидимая часть спектра - самая большая. Мы осязаем свое вселенское тело - вес телесный, но не видим его в излучениях и не чувствуем свой космический спектр, излучаемый от нас и к нам. Видимо, вселенское тело человека выглядит как интерференция расходящихся от него и сходящихся к нему волн. Этот пульсирующий клубок автоволн сливается с пульсацией видимого и невидимого спектра излучений звезд галактики и всего мироздания в целом. В нем закодирован метакод, световой код мироздания, нашептавший человечеству Библию, Бхагаватгиту, Коран, Упанишады, Книгу перемен "Ицзын", теорию относительности и всю поэзию.

История человеческой культуры знает множество кодов: двоичный - от солнечно-лунного до азбуки Морзе; троичные коды широко распространены в мифологии - три царства, три мира (земной, небесный, подземный), три брата, триада богов (Шива - Брама - Вишну). Важную роль играет троичный код в физической картине мира, построенной в доэйнштейновский период из трех координат - трех измерений пространства (ширина, глубина, высота). Кстати, физики и космологи напряженно ищут причину трехмерности пространства нашего мира.

Пятеричные коды также присутствуют в древних культурах, взять хотя бы знаменитую пятерицу поэм, созданную Джами, а затем повторенную Фирдоуси, Низами, Навои... Пятиосевая симметрия - важнейший признак живого.

В таблице дана развертка четырехзначного кода, которому принадлежит особая доминирующая роль не только В культуре, но и в самом возникновении жизни.

Открыватели генетического кода нередко сравнивали его строение с правилами карточной игры. Код оказался "четырехмастным", он состоит из четырех оснований кислот. Все живое на земле имеет единый код.

Но и в культуре четырехзначному коду принадлежит особая роль. Четыре фазы луны научили человечество счету и легли в основу лунного календаря. Согласно общей теории относительности наш мир представляет собою четырехмерный пространственно-временной континуум. Юнг отмечает архетипическое значение четырех направлений пространства, изображаемых крестообразной фигурой.

Пространство-время - это четырехмерное поле, считал Эйнштейн.

Язык, говорил Н. Марр, восходит К четырем первоэлементам: "сал", "бер", "ион", "роч".

Четырьмя первоэлементами оперирует современная физика: гравитация, электромагнетизм, сильные взаимодействия, слабые взаимодействия. Интересно, что в антропном принципе мироздания большую роль играет диапазон физических констант от 10 - 40 (микромир) до 1040 (макромир). Загадочный - "сорок сороков" - срок, и опять же четыре, хотя и умноженное на десять. Здесь есть основания для разговора о "четырехмастном" вселенском коде, хотя, конечно, это лишь часть общего метакода.

Четырехмастный код находится как бы в середине метакода. С одной стороны, из него легко образовать наиболее распространенный двоичный код, а с другой, при утроении он дает и двенадцатизначный код. Знаменитая система китайской книги "Ицзын" строится на шестидесятизначном коде, содержащем в себе все указанные коды.

Есть ещё код семи звезд. Постоянно над нами Повозка Мертвых - Большая Медведица: "Эй, Большая Медведица, требуй, чтоб на небо нас взяли живьем!" (В. Маяковский). Семь звезд Медведицы, семь звезд Ориона - семь струн света, натянутых от человека к небу. Их звучание в мироздании - песнь Ариона, арфа Орфея. Об этом в стихотворении Пушкина "Арион". Поэт играет на этой арфе ещё при жизни и слышит звуки божественной игры звезд.

Количество звезд на небе сопоставимо с количеством клеток мозга. Мозг - это небо, спрессованное в черепной коробке. То, что принято называть "подсознанием", - это ночное небо, невидимое при дневном свете разума. Звездный язык подсознания так же нем, как иероглифы созвездий, но при соприкосновении мозга с небом, зрения со звездами считывается вселенский код.

ПОЗАДИ ЗОДИАКА

Небо - гаечный ключ луны - медленно поверни, из резьбы вывернется лицо, хлынет свет обратный на путях луны в пурпурных провалах, друг в друге алея, в том надтреснутом мах и пристанище, ночная грызня светил.

Марс, Марс - каменное болото, костяное сердце, отзовись на зов.

В мерцающей извести чернеющие провалы.

Кто поймет эту клинопись провалов носов и глаз, черепа - черепки известковой книги.

Твоя звенящая бороздка, долгоиграющий диск черепной, повторяющий вибрацию звонких гор, - в этом извиве прочтешь ослепительный звук тошнотворный, выворачивающий нутро, и затухающий взвизг при скольжении с горы вниз в костенеющую черепную изнанку.

За этой свободой ничем не очерченный, не ограненный, за этими пьянящими контурами проявляющейся фотобумаги не ищи заветных призраков, не обременяй грядущим твое громоздкое шествие в неокругленность.

И тогда эти камни, щемящие камни, отпадая от тела, упадут в пустоту.

Ты пойдешь по полю,

Наполненному прохладой, отрывая от земли букет своих тел.

(К. К.)

Звездное небо рождает радость, но вот что интересно: все чаще и чаще я замечаю, что у многих людей те же звезды вызывают страх и смятение. Звездный ужас, боязнь мироздания оказалась довольно распространенной болезнью духа.

Впервые я столкнулся с этим явлением, когда ощутил враждебную реакцию по отношению к метакоду у некоторых людей. Невольно вспомнилось предостережение Зигмунда Фрейда. Открыв вытесненные в подсознание запретные сексуальные мотивы, Фрейд вскоре убедился, что сообщение об этом отнюдь не радует человечество. Вполне понятно почему. Мотивы для того и вытеснялись, чтобы не всплывать в памяти и уже изнутри разрушать человеческую душу, подтачивая дух и тело. Оказалось, что "яблоко" разума не желает знать, что внутри него пребывает червь вытесненных запретов. Тогда же Фрейд предсказал, что враждебное отношение к психоанализу неизбежно.

Так или иначе, но можно понять враждебное отношение к вытесненным сексуальным мотивам. Гораздо труднее понять, почему отрицательную реакцию вызывают звезды. После многолетних раздумий я пришел к несколько неожиданному выводу. Вытеснение может быть не только вниз - в подсознание, но и ввысь, к звездам. Видимо, звезды и мозг - единая взаимосвязанная система. То, что вытеснено в подсознание, поднимается по неведомым каналам различных излучений к звездам и как бы загрязняет небо.

Вот, например, как видит новое звездное рождение человека Антонет Арто:

О дай нам яркий словно угли мозг

Мозг опаленный лезвием зарницы

Мозг ясновидца череп чьи глазницы

Пронизаны присутствием твоим

Дай нам родиться в чреве звездном

Чьи бездны шквал изрешетил

Чтоб ужас нашу плоть пронзил

Когтем каленым смертоносным

Насыть нас днесь Нам сводит рот

Нам пиром будет грохот шквальный

О замени рекой астральной

Наш вялый кровеоборот

Рассыпь рассыпь нас уничтожь

Рукою огненной стихии

Открой нам своды огневые

Где смерть ещё страшней чем смерть

Наш хилый ум дрожать заставь

На лоне собственного знанья

И в новой вере мирозданья

Нас от сознания избавь.

(Пер. А. Парина)

Почему же непременно ужас и "смерть страшней, чем смерть"? Уж если избавлять от земного сознания, то и такие атрибуты его, как смерть и ужас, должно преодолеть.

Вот образ чудовищного космоса, созданный Жюлем Сюпервьелем:

Ночное чудище, лоснящееся мраком,

Прекрасный зверь в росе других галактик,

Ты кажешь морду мне, протягиваешь лапу

И недоверчиво отдергиваешь вновь.

Но почему? Я друг твоих движений темных

И проникаю в глубь клубящегося меха,

И разве я не твой собрат по мраку

Здесь, в этом мире, где, захожий странник,

Держу стихи перед собой, как щит?

Поверь, тоска молчания понятна

Нетерпеливому, заждавшемуся сердцу,

Что в двери смерти горестно стучит.

Услышав робкие удары в стенку,

Смерть перебоями его предупреждает:

- Но ты - из мира, где боятся умереть.

Глаза в глаза вперив, неслышно пятясь,

В бестрепетную мглу ушло, исчезло...

И небо вызвездилось, как всегда.

(Пер. Э. Линецкой)

Шарль Бодлер, в общем-то равнодушный к небу, лишь однажды поднял взор к звездам и увидел там уже знакомый нам карамазовско-свидригайловский кошмар бездны!

Да, бездна есть во всем: в деяниях, в словах... И темной пропастью была душа Паскаля. Из бездны смерть глядит, злорадно зубы скаля, И леденит мне кровь непобедимый страх.

Томят безмолвные пугающие дали,

Ужасна глубина, сокрытая в вещах;

Кошмары божий перст рисует мне впотьмах,

Как знаки тайные на некоей скрижали.

Боюсь уснуть; ведь сон - зияющий провал

В Неведомое путь не раз мне открывал;

И мысль моя давно над пропастью повисла;

Безмерность не вместив в сознание свое,

Я жажду стать ничем, уйти в небытие...

- Ах! Знать бы только вас, о Существа и Числа!

(Пер. В.Шора)

Тут очень интересное ощущение зависания над бездной, Оно, как мы уже знаем, нашло себе прибежище в до-эйнштейновской физике в образе абсолютного пространства и времени. Кстати, враждебное отношение к теории относительности отчасти объяснимо на том же уровне. Люди не хотят отказываться от черного космоса, не хотят отказываться от вытесненных запретов. Черный космос - зверь Тиамат, тьма - это проекция нашего подсознания в высоту, своего рода черный экран. Даже светлая лестница Иакова к небу может превратиться в чудовищное наваждение, как в рассказе Ф. Кафки "Охотник Гракх".

"Бесшумно, словно скользя над водой, в гавань вошел бот... Двое матросов... спустили на берег носилки, на которых под шелковой цветастой шалью с бахромой, по-видимому, лежал человек.

...С носилок сбросили покров. Под ним лежал мужчина с косматыми волосами, с всклокоченной бородой и обветренным лицом, по виду похожий на охотника. Он лежал бездыханный, с закрытыми глазами, и тем не менее лишь по окружающей обстановке можно было предположить, что он мертв...

- ...Много лет тому назад... я сорвался с кручи... С тех пор я мертв.

- Отчасти вы и живы, - возразил бургомистр.

- ...Отчасти я жив. Мой челн смерти ваял неверный курс... я остался на земле, и челн мой с той поры плавает в земных водах... Я после смерти странствую в земных водах... Я обречен вечно блуждать по гигантской лестнице, которая ведет на тот свет... То меня занесет наверх, то вниз, то направо, то налево. Я не знаю ни минуты передышки... Вот, кажется, я взял разбег и передо мною уже забрезжили высокие врата, но миг - и я очнулся на моем челноке, застрявшем в каких-то унылых земных водах... Никто обо мне не знает, а знал бы кто обо мне, так не знал бы места, где я нахожусь, а знал бы место... так не знал бы, как удержать меня там, не знал бы, как мне помочь".

Действительно, выход к свету совсем не прост. Лабиринты Кафки и Борхеса, возникающие на этом пути, сродни реальным лабиринтам, созданным в древние времена для космических посвящений. И все-таки во все времена устремлялись рыцари света за чашей Грааля и своими путями выходили к световому конусу мира.

Битва света за чашу Грааля продолжалась в средневековой Англии. Глянем на небо глазами рыцарей Круглого стола, ищущих светлую чашу Грааля в небесном царстве. Вот престол - Плеяды. Вот священник с воздетыми руками Орион. Вот между рук его три звезды - три старца. Чаша - созвездие Чаши. Сияющий Ланселот - созвездие Персея. Об этом говорится в романе Томаса Мэлори "Смерть Артура".

"...Увидел он, как отворилась дверь в тот покой и оттуда Излилась великая ясность, и сразу стало так светло, словно все на свете факелы горели за той дверью...

И взглянул он через порог, и увидел там посреди покоя серебряный престол, а на нем священную чашу, покрытую красной парчою, и множество ангелов вокруг, и один из них держал свечу ярого воска, а другой - крест и принадлежности алтаря. А перед священной чашей он увидел блаженного старца в церковном облачении, словно бы творящего молитву. Над воздетыми же ладонями священника привиделись сэру Ланселоту три мужа, и того, что казался из них моложе, они поместили у священника между ладоней, он же воздел его высоко вверх и словно бы показал так народу.

...Шагнул он за порог и устремился к серебряному престолу, но когда он приблизился, то ощутил на себе дыхание, словно бы смешанное с пламенем, и оно ударило его прямо В лицо и жестоко его опалило".Да, небесный огонь опаляет. Во все эпохи в небесах идет битва света. Небесная битва и битва земная слились воедино в пророческой поэме Осипа Мандельштама. Поэма написана им в воронежской ссылке в феврале - марте 1937 года. Она вся пронизана предчувствием грядущей мировой войны и превращается в битву света с темнотой. Звездная, "ясно-ясеневая", чуть-чуть "красновато-яворовая" огненная аура Мандельштама достигает из окопа земли двух небес. Его череп "звездным рубчиком шитый чепец" - становится уже знакомой нам чашей небес. Он ощущает всей сетчаткой бег лучей и мчится за ними со световыми скоростями, и по уже известным законам метакода выходит к светлой чаше конуса мировых событий. Улетая туда, в горловину чаши, он видит, как мчатся обратно "белые звезды земли", становясь по законам теории относительности "чуть-чуть красными", - это знаменитое красное смещение, возникающее при разбегании галактик.Это высокая поэзия и гениальное описание антропной космической инверсии. Оно подлинно пережитое и потому пророческое. Словно поэт уже прошел сквозь войну и теперь помогает нам уже оттуда лучами своей "яворовой" ауры.

До чего эти звезды изветливы!

Все им нужно глядеть - для чего?

В ожиданье судьи и свидетеля,

В океан без окна, вещество...

Научи меня, ласточка хилая,

Разучившаяся летать,

Как мне с этой воздушной могилою

Без руля и крыла совладать.

И за Лермонтова Михаила

Я отдам тебе строгий отчет,

Как сутулого учит могила

И воздушная яма влечет.

Шевелящимися виноградинами

Угрожают нам эти миры,

И висят городами украденными,

Золотыми обмолвками, ябедами,

Ядовитого холода ягодами

Растяжимых созвездий шатры...

Сквозь эфир десятично означенный

Свет размолотых в луч скоростей

Начинает число, опрозраченнмй

Светлой болью и молью нулей.

И за полем полей поле новое

Треугольным летит журавлем,

Весть летит светопыльной обновою,

И от битвы вчерашней светло.

Весть летит светопыльной обновою:

Я не Лейпциг, не Ватерлоо,

Я не Битва Народов, я новое,

От меня будет свету светло.

Аравийское месиво, крошево,

Свет размолотых в луч скоростей.

И своими косыми подошвами

Свет стоит на сетчатке моей...

Неподкупное небо окопное

Небо крупных оптовых смертей

За тобой, от тебя целокупное,

Я губами несусь в темноте...

Для того ль должен череп развиться

Во весь лоб - от виска до виска

Чтоб в его дорогие глазницы

Не могли не вливаться войска?..

Мыслью пенится, сам себе снится

Чаша чаш и отчизна отчизне,

Звездным рубчиком шитый чепец,

Чепчик счастья - Шекспира отец...

Ясность ясеневая, зоркость яворовая

Чуть-чуть красная мчится в свой дом,

Точно обмороками затоваривая,

Оба неба с их тусклым огнем...

Для того заготовлена тара

Обаянья в пространстве пустом,

Чтобы белые звезды обратно

Чуть-чуть красные мчались в свой дом?

(Февраль-март 1937 г.)

Человек может расширить до бесконечности свой слух, свое зрение, даже ощущение своего тела, он может стать существом космическим уже сейчас, находясь в пределах земли. Наш глаз не различает ультрафиолетового излучения, наш слух не слышит ультразвука, мы не можем видеть многие реально существующие вещи, скажем, четвертое измерение, четвертую пространственно-временную координату вселенной. Не можем видеть вполне реальное искривление пространства и времени, открытое общей теорией относительности. С этим не мирится литература. Она создает свои модели мироздания, видимые, слышимые и воспринимаемые человеком, безгранично расширяющие пределы его восприятия.

Космическая тема современной литературы - это Прежде всего грандиозный проект космической переориентации человека. Слово предвосхищает ту грандиозную космическую одиссею, которую предстоит пережить человечеству уже в ближайшее время. Слово отрывает человека, пребывающего в комнате, и дает ему возможность почувствовать все, что ощущает космонавт в невесомости и в безграничном пространстве. Слово призывает человека: оглянись на себя, посмотри, все ли твои возможности использованы. Слово дарит человеку бесконечное пространство и бесконечное время всего мироздания.

Справедливо пишет Леонид Леонов в романе "Мироздание по Дымкову": "Мирная вчерашняя вселенная, где благовоспитанные Фламмарионовы шарики, арифметично курсировавшие по школьным орбитам, в начале ХХ века вдруг сорвались и бешено понеслись куда-то, - кто знает, сколько ещё раз предстанет эта Вселенная перед потомками в совсем немыслимой перспективе"."Инопланетянин" Дымков после посещения планетария рисует "пальцем по свежевыпавшему снежку" тот образ "звездной механики", который в принципе знаком каждому человеку, имеющему представление о теории относительности и современной космогонии. По сути дела, это знаменитый световой конус мировых событий, сфера Шварцшильда и многие другие наглядные чертежи, передающие движение во вселенной со скоростью света. "Чертеж состоял из кинокаскадной серии равнобедренных треугольников, которые, вонзаясь вверх острием, в каждом кадре постепенно сплющивались по меридиану вплоть до исчезновения на некоем критическом рубеже, после чего, претерпев геометрический перекувырк и постепенно восстанавливаясь в прежней форме, замедляли свой бег уже острием назад, в зеркально обратном начертании". Вот она, уже знакомая читателю чаша Джемшид, чаша Грааля, световой конус мировых событий.

Доктора философских наук Ю. Школенко, критикуя в книге "Космический век" теорию метакода, сообщает множество любопытных подробностей, на мой взгляд, только подтверждающих правильность моего пути. Приведу эти высказывания полностью:

"За рубежом да и у нас в стране предпринимаются попытки связать некоторые феномены общественного сознания, особенно культуру и искусство, с естественными феноменами во Вселенной, сопоставить нащупываемые наукой законы эволюции Вселенной с законами человеческого мировосприятия, образного мышления, подсознания. Задача на первый взгляд недостижимая, но в принципе не лишенная смысла, тем более что древняя идея единства космоса и человека, макро - и микрокосма, признается и обосновывается современными космологами.

К сожалению, подчас эта задача решается на уровне умозрительных построений, по сути дела, идеалистических и граничащих с мистикой. Например, американский физик Хейнц Пейджелс полагает, что единый "космический код", представляющий собой некое "послание", управляет не только естественными процессами во Вселенной, но и социально-культурными процессами в человеческом обществе. Существует ли "космический код", разумеется, не в виде "послания" от внематериального субстрата, то есть бога, а "встроенный" материей в самое себя, сказать пока трудно. Но вот генетический код, относящийся к биологической ступени движения материи, существует бесспорно. Проникновение в тайну генетического кода, программирующего развитие всего живого на Земле, конечно, может приоткрыть завесу ещё более грандиозной тайны - возникновения живого из неживого... Этот процесс, как показывают последние данные астрофизики и земной планетологии, явно имеет не только земные, но и космические истоки. Однако считать запрограммированным этим генетическим кодом, в свою очередь ведущим начало от "космического кода", развитие разума и культуры на Земле было бы ошибочным. Социальные процессы имеют собственную природу и собственные закономерности-те самые закономерности, основу которых составляют коллективность и орудийная деятельность, о чем мы уже говорили и что снимает мистическую тайну с процесса превращения живого в разумное.

А между тем вот какие, например, изыскания в области космоса и культуры проводит профессор из Лилльского университета Б. Же (Франция). Анализируя сказки Пушкина (о попе и его работнике Балде, о мертвой царевне и семи богатырях, о золотом петушке и о царе Салтане), он усматривает в них "космическую ось социальности", которая, если она разрушается (скажем, отказ царя отдать звездочету шемаханскую царицу в благодарность за золотого петушка), ведет к гибели разрушителя. Профессор Же верно замечает, что всякая сказка уходит корнями в первобытное сознание, но само это сознание, по его мнению, уходит ещё дальше - во все ту же "космическую ось", существа которой он не определяет. Собственно говоря, сам Пушкин оказывается здесь ни при чем, хотя подлинно космические мотивы, уже упоминавшиеся нами, были присущи его творчеству.

На наш взгляд, далек от строгой научности и Константин Кедров в своем эссе "Звездная книга", где он проводит мысль о действии в фольклоре разных народов, да и в некоторых художественных произведениях более близкой к нам эпохи (например, в повести Льва Толстого "Смерть Ивана Ильича"), некоего "метакода", раскрытие которого якобы позволяет многое прояснить и в загадках древних цивилизаций, и в современном осмыслении единства человека и космоса. Так можно прийти к утверждению, что все сложности нашего существования и разнообразие нашей истории, эмоций, восприятия и т. п. были заложены в первичном "галактическом яйце", давшем начало нашей Вселенной, что, собственно говоря, и утверждал астрофизик И. С. Шкловский в своей в общем-то весьма содержательной и интересной книге "Вселенная, жизнь, разум", выдержавшей несколько изданий. Однако в философии это называется предопределенностью, провиденциализмом, преформизмом, фатализмом, которые чужды и материализму, и диалектике.

Конечно, рассуждения о "метакоде" импонируют человеческому пристрастию ко всему таинственному и чудодейственному. Но, как нам представляется, все это уводит в сторону от реальностей космонавтики и космического века".

Вот ведь как интересно: оказывается, у меня есть единомышленник профессор Лилльского университета Б. Же. Жаль, что труды его опубликованы у нас лишь в 1983 году, спустя год после публикации моей статьи "Звездная книга". И уж совсем интересно, что неведомый мне американский физик Хейнц Пейджелс в том же 1982 году пришел к тем же выводам, что и я: есть единый космический код.

Критикуя астрофизика И. С. Шкловского, Ю. Школенко припомнил сразу три "изма": провиденциализм, преформизм, фатализм. Не многовато ли для одного выдающегося ученого? Давайте вспомним, ведь во всех этих "измах" обвиняли и генетиков, первооткрывателей генетического кода.

Что же касается теории антропной инверсии человека и космоса, то она, по-моему, вполне созвучна такому высказывании Ю. Школенко: "Бесконечный человек, который пусть интуитивно, но справедливо именовался "микрокосмом" со времен античности, в конечном счете соизмерим не с конечной Землей, а с бесконечной Вселенной, с "макрокосмосом". Еще и ещё раз мы убеждаемся в том, что Homo Sapiens есть в некотором роде Homo Cosmicus - "человек космический".

Термин "Homo Cosmicus" я впервые предложил в 1984 году именно в этом смысле. В журнале "Техника - молодежи" (1984, № 1) мой доклад был частично напечатан. Он заканчивался словами: "Мы стоим на пороге рождения человека космического".

Думаю, что существование или несуществование метакода - это вопрос не мировоззренческий, а сугубо научный. Тут покажет время.

Что же касается метакода на уровне искусства, то здесь его присутствие становится сегодня почти очевидным. Однако доводы уважаемого философа убеждают меня в том, что саму идею метакода понимают слишком буквально. Код вовсе не означает стопроцентной предопределенности истории человечества. Образно говоря, это как бы гениальный замысел природы и мироздания. Замысел изменчивый и подвижный во времени. Только с высот вечности линия мировых событий выглядит неподвижной. В нашем времени и пространстве она вычерчивается нами.

Когда же речь идет о метакоде в литературе, тут уж совсем тонкая материя. Мне бы хотелось предостеречь читателя и от буквального и от фантастического толкования реальности, о которой идет речь.

Метакод существует, возникла Метаметафора, но их живое воплощение в искусстве - дело сугубо творческое. Это поэтический космос, в реальность которого я твердо верю.

Многие недоразумения проистекают из непонимания самой сути слова "метафора". Существует представление, широко распространенное даже в критике, что метафора - это рассказ о знакомой реальности другими словами, как бы иносказание. Отсюда пренебрежение к метафоре как излишеству, некой риторической фигуре, дани изящной словесности.

На самом же деле истинная метафора всегда говорит о новой реальности, открывает её. Необычные слова требуются для описания необычного, ещё не знакомого человеку.

Метафора - это новое зрение, воплощенное в слове. Метаметафора - это новая космическая реальность, открытая человеком.

Метакод и Метаметафора - какая связь между ними? Этот вопрос я слышу довольно часто и ответить на это могу только метаметафорически:

КОМПЬЮТЕР ЛЮБВИ

НЕБО - ЭТО ШИРИНА ВЗГЛЯДА

ВЗГЛЯД - ЭТО ГЛУБИНА НЕБА

БОЛЬ - ЭТО

ПРИКОСНОВЕНИЕ БОГА

БОГ - ЭТО

ПРИКОСНОВЕНИЕ БОЛИ

ВЫДОХ - ЭТО ГЛУБИНА ВДОХА

ВДОХ - ЭТО ВЫСОТА ВЫДОХА

СВЕТ - ЭТО ГОЛОС ТИШИНЫ

ТИШИНА - ЭТО ГОЛОС СВЕТА

ТЬМА - ЭТО КРИК СИЯНИЯ

СИЯНИЕ - ЭТО ТИШИНА ТЬМЫ

РАДУГА - ЭТО РАДОСТЬ СВЕТА

МЫСЛЬ - ЭТО НЕМОТА ДУШИ

СВЕТ - ЭТО ГЛУБИНА ЗНАНИЯ

ЗНАНИЕ - ЭТО ВЫСОТА СВЕТА

КОНЬ - ЭТО ЗВЕРЬ ПРОСТРАНСТВА

КОШКА - ЭТО ЗВЕРЬ ВРЕМЕНИ

ВРЕМЯ - ЭТО ПРОСТРАНСТВО СВЕРНУВШЕЕСЯ В КЛУБОК

ПРОСТРАНСТВО - ЭТО РАЗВЕРНУТЫЙ КОНЬ

КОШКИ - ЭТО КОТЫ ПРОСТРАНСТВА

ПРОСТРАНСТВО - ЭТО ВРЕМЯ КОТОВ

ПУШКИН - ЭТО ВОР ВРЕМЕНИ

ПОЭЗИЯ ПУШКИНА - ЭТО ВРЕМЯ ВОРА

СОЛНЦЕ - ЭТО ТЕЛО ЛУНЫ

ТЕЛО - ЭТО ЛУНА ЛЮБВИ

ПАРОХОД - ЭТО ЖЕЛЕЗНАЯ ВОЛНА

ВОДА - ЭТО ПАРОХОД ВОЛНЫ

ПЕЧАЛЬ - ЭТО ПУСТОТА ПРОСТРАНСТВА

РАДОСТЬ - ЭТО ПОЛНОТА ВРЕМЕНИ

ВРЕМЯ - ЭТО ПЕЧАЛЬ ПРОСТРАНСТВА

ПРОСТРАНСТВО - ЭТО ПОЛНОТА ВРЕМЕНИ

ЧЕЛОВЕК - ЭТО ИЗНАНКА НЕБА

НЕБО - ЭТО ИЗНАНКА ЧЕЛОВЕКА

ПРИКОСНОВЕНИЕ - ЭТО ГРАНИЦА ПОЦЕЛУЯ

ПОЦЕЛУЙ - ЭТО БЕЗГРАНИЧНОСТЬ ПРИКОСНОВЕНИЯ

ЖЕНЩИНА - ЭТО НУТРО НЕБА

МУЖЧИНА - ЭТО НЕБО НУТРА

ЖЕНЩИНА - ЭТО ПРОСТРАНСТВО МУЖЧИНЫ

ВРЕМЯ ЖЕНЩИНЫ - ЭТО ПРОСТРАНСТВО МУЖЧИНЫ

ЛЮБОВЬ - ЭТО ДУНОВЕНИЕ БЕСКОНЕЧНОСТИ

ВЕЧНАЯ ЖИЗНЬ - ЭТО МИГ ЛЮБВИ

КОРАБЛЬ - ЭТО КОМПЬЮТЕР ПАМЯТИ

ПАМЯТЬ - ЭТО КОРАБЛЬ КОМПЬЮТЕРА

МОРЕ - ЭТО ПРОСТРАНСТВО ЛУНЫ

ПРОСТРАНСТВО - ЭТО МОРЕ ЛУНЫ

СОЛНЦЕ - ЭТО ЛУНА ПРОСТРАНСТВА

ЛУНА - ЭТО ВРЕМЯ СОЛНЦА

ПРОСТРАНСТВО - ЭТО СОЛНЦЕ ЛУНЫ

ВРЕМЯ - ЭТО ЛУНА ПРОСТРАНСТВА

СОЛНЦЕ - ЭТО ПРОСТРАНСТВО ВРЕМЕНИ

ЗВЕЗДЫ - ЭТО ГОЛОСА НОЧИ

ГОЛОСА - ЭТО ЗВЕЗДЫ ДНЯ

КОРАБЛЬ - ЭТО ПРИСТАНЬ ВСЕГО ОКЕАНА

ОКЕАН - ЭТО ПРИСТАНЬ ВСЕГО КОРАБЛЯ

КОЖА - ЭТО РИСУНОК СОЗВЕЗДИЙ

СОЗВЕЗДИЯ - ЭТО РИСУНОК КОЖИ

ХРИСТОС - ЭТО СОЛНЦЕ БУДДЫ

БУДДА - ЭТО ЛУНА ХРИСТА

ВРЕМЯ СОЛНЦА ИЗМЕРЯЕТСЯ ЛУНОЙ ПРОСТРАНСТВА

ПРОСТРАНСТВО ЛУНЫ - ЭТО ВРЕМЯ СОЛНЦА

ГОРИЗОНТ - ЭТО ШИРИНА ВЗГЛЯДА

ВЗГЛЯД - ЭТО ГЛУБИНА ГОРИЗОНТА

ВЫСОТА - ЭТО ГРАНИЦА ЗРЕНИЯ

ПРОСТИТУТКА - ЭТО НЕВЕСТА ВРЕМЕНИ

ВРЕМЯ - ЭТО ПРОСТИТУТКА ПРОСТРАНСТВА

ЛАДОНЬ - ЭТО ЛОДОЧКА ДЛЯ НЕВЕСТЫ

НЕВЕСТА - ЭТО ЛОДОЧКА ДЛЯ ЛАДОНИ

ВЕРБЛЮД - ЭТО КОРАБЛЬ ПУСТЫНИ

ПУСТЫНЯ - ЭТО КОРАБЛЬ ВЕРБЛЮДА

ЛЮБОВЬ - ЭТО НЕИЗБЕЖНОСТЬ ВЕЧНОСТИ

ВЕЧНОСТЬ - ЭТО НЕИЗБЕЖНОСТЬ ЛЮБВИ

КРАСОТА - ЭТО НЕНАВИСТЬ К СМЕРТИ

НЕНАВИСТЬ К СМЕРТИ - ЭТО КРАСОТА

СОЗВЕЗДИЕ ОРИОНА - ЭТО МЕЧ ЛЮБВИ

ЛЮБОВЬ - ЭТО МЕЧ СОЗВЕЗДИЯ ОРИОНА

МАЛАЯ МЕДВЕДИЦА - ЭТО ПРОСТРАНСТВО БОЛЬШОЙ МЕДВЕДИЦЫ

БОЛЬШАЯ МЕДВЕДИЦА - ЭТО ВРЕМЯ МАЛОЙ МЕДВЕДИЦЫ

ПОЛЯРНАЯ ЗВЕЗДА - ЭТО ТОЧКА ВЗГЛЯДА

ВЗГЛЯД - ЭТО ШИРИНА НЕБА

НЕБО - ЭТО ВЫСОТА ВЗГЛЯДА

МЫСЛЬ - ЭТО ГЛУБИНА НОЧИ

НОЧЬ - ЭТО ШИРИНА МЫСЛИ

МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ - ЭТО ПУТЬ К ЛУНЕ

ЛУНА - ЭТО РАЗВЕРНУТЫЙ МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ

КАЖДАЯ ЗВЕЗДА - ЭТО НАСЛАЖДЕНИЕ

НАСЛАЖДЕНИЕ - ЭТО КАЖДАЯ ЗВЕЗДА

ПРОСТРАНСТВО МЕЖДУ ЗВЕЗДАМИ

ЭТО ВРЕМЯ БЕЗ ЛЮБВИ

ЛЮБОВЬ - ЭТО НАБИТОЕ ЗВЕЗДАМИ ВРЕМЯ

ВРЕМЯ - ЭТО СПЛОШНАЯ ЗВЕЗДА ЛЮБВИ

ЛЮДИ - ЭТО МЕЖЗВЕЗДНЫЕ МОСТЫ

МОСТЫ - ЭТО МЕЖЗВЕЗДНЫЕ ЛЮДИ

СТРАСТЬ К СЛИЯНИЮ - ЭТО ПЕРЕЛЕТ

ПОЛЕТ - ЭТО ПРОДОЛЖЕННОЕ СЛИЯНИЕ

СЛИЯНИЕ - ЭТО ТОЛЧОК К ПОЛЕТУ

ГОЛОС - ЭТО БРОСОК ДРУГ К ДРУГУ

СТРАХ - ЭТО ГРАНИЦА ЛИНИИ ЖИЗНИ В КОНЦЕ ЛАДОНИ

НЕПОНИМАНИЕ - ЭТО ПЛАЧ О ДРУГЕ

ДРУГ - ЭТО ПОНИМАНИЕ ПЛАЧА

РАССТОЯНИЕ МЕЖДУ ЛЮДЬМИ ЗАПОЛНЯЮТ ЗВЕЗДЫ

РАССТОЯНИЕ МЕЖДУ ЗВЕЗДАМИ ЗАПОЛНЯЮТ ЛЮДИ

ЛЮБОВЬ - ЭТО СКОРОСТЬ СВЕТА

ОБРАТНО ПРОПОРЦИОНАЛЬНАЯ РАССТОЯНИЮ МЕЖДУ НАМИ

РАССТОЯНИЕ МЕЖДУ НАМИ

ОБРАТНО ПРОПОРЦИОНАЛЬНОЕ СКОРОСТИ СВЕТА

ЭТО ЛЮБОВЬ

Дирижер тишины

Я - ДИРИЖЕР ТИШИНЫ

ОРКЕСТР - ЗВУКОВАЯ РАМА

НОТЫ - ЗАПРЕТНЫЕ ПЛОДЫ НА ДРЕВЕ ПОЗНАНИЯ

ВСЕ ИНСТРУМЕНТЫ - ВАРИАНТЫ СКРИПИЧНОГО КЛЮЧА

НОТНЫЙ СТАН - ЗВУКОВАЯ КЛЕТКА ДЛЯ ПТИЦ

ПТИЦЫ - УСКОЛЬЗАЮЩИЕ НОТЫ

СИМФОНИЯ - СТАЯ ПТИЦ

ОПЕРА - ГОТИКА ГОЛОСОВ

ПЯТЬ ГОРИЗОНТОВ - ЛИНИЯ НОТНОГО СТАНА

ПАРТИТУРА - ПАШНЯ, ЗАСЕЯННАЯ ПРОРОСШИМИ НОТАМИ

РОЯЛЬ - ПРОСТОР ТИШИНЫ

АРФА - СИЛОК ДЛЯ ЗВУКА

СКРИПКА - ДЕРЕВЯННЫЙ СКРИПИЧНЫЙ КЛЮЧ

СМЫЧОК - БРОДЯГА СТРУН

ПАЛЬЦЫ - БРОДЯГИ КЛАВИШ

КЛАВИШИ - ПРОВАЛЫ МОЛЧАНИЯ

СУДЬБА - МЕЛОДИЯ ЖИЗНИ

ДУША - ПРОСТРАНСТВО МЕЖДУ ДВУМЯ МЕМБРАНАМИ

БАРАБАН - ХРИСТИАНСКИЙ ИНСТРУМЕНТ: УДАРЯТ В ПРАВУЮ ЩЕКУ - ПОДСТАВЛЯЕТ ЛЕВУЮ

ГОЛОС - СГУСТОК ВОЗДУШНОЙ ЛАСКИ

ПЕНИЕ - ЛАСКА ЗВУКОМ

СТРУНЫ - РАДУГА ЗВУКОВ

ЛИТАВРЫ - ЛЕТАЮЩИЕ МЕМБРАНЫ

КЛАССИКА - МУЗЫКА ЛЮДЕЙ ДЛЯ ЛЮДЕЙ

АВАНГАРД - МУЗЫКА АНГЕЛОВ ДЛЯ БОГОВ

ГАРМОНИЯ - ЛОГИКА ЗВУКА

НЕБО - ПАРТИТУРА ЗВЕЗД

ГАЛАКТИКИ - СКРИПИЧНЫЕ КЛЮЧИ

ЛУНА И СОЛНЦЕ - ЛИТАВРЫ СВЕТА

ЗЕМЛЯ - ОРКЕСТРОВАЯ ЯМА

ТИШИНА - ПАРТИТУРА, ЗАБИТАЯ НОТАМИ ДО ОТКАЗА

МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ - ЛИНИЯ ЛАДОНИ

СУДЬБА - ЛАДОНЬ НЕБЕСНОГО ДИРИЖЕРА

НОЧНОЕ НЕБО - ПРИПОДНЯТАЯ КРЫШКА РОЯЛЯ

Компьютер любви - 2

ПАМЯТЬ - ЭТО ПРОШЛОЕ В НАСТОЯЩЕМ

НАСТОЯЩЕЕ - ЭТО ПРОШЛОЕ В БУДУЩЕМ

ПРОШЛОЕ - ЭТО БУДУЩЕЕ СЕГОДНЯ БУДУЩЕЕ - ЭТО СЕГОДНЯ В ПРОШЛОМ

ПАЛИНДРОМ - ЭТО БУДУЩЕЕ И ПРОШЛОЕ В НАСТОЯЩЕМ БУДУЩЕЕ И ПРОШЛОЕ В НАСТОЯЩЕМ - ЭТО ПАЛИНДРОМ

ЧУДО - ЭТО ВОЗМОЖНОСТЬ СЧАСТЬЯ СЧАСТЬЕ - ЭТО ВОЗМОЖНОСТЬ ЧУДА

ГОЛОС - ЭТО ГОВОРЯЩАЯ ТИШИНА ТИШИНА - ЭТО МОЛЧАЩИЙ ГОЛОС

ХРИСТОС - ЭТО КРЕСТ НА ТЕЛЕ ТЕЛО - ЭТО ХРИСТОС НА КРЕСТЕ

МЕРТВЫЕ - ЭТО ЖИВЫЕ В ПРОШЛОМ ЖИВЫЕ - ЭТО МЕРТВЫЕ В НАСТОЯЩЕМ

СМЕРТНЫЕ - ЭТО БЕССМЕРТНЫЕ В НАСТОЯЩЕМ БЕССМЕРТНЫЕ - ЭТО СМЕРТНЫЕ В ПРОШЛОМ

ЧАС - ЭТО СЕКУНДА В ПРОШЛОМ СЕКУНДА - ЭТО ЧАС В НАСТОЯЩЕМ

ЛЮБОВЬ - ЭТО РАДОСТЬ ДВУЕДИНОГО ТЕЛА РАДОСТЬ - ЭТО ДВУЕДИНОЕ ТЕЛО

ТЕНЬ - ЭТО ВНУТРЕННОСТЬ СВЕТА СВЕТ - ЭТО ПОВЕРХНОСТЬ ТЕНИ

СИЛА - ЭТО УМА НЕ НАДО УМ - ЭТО НЕ НАДО СИЛЫ

БЕЗДНА - ЭТО МУЗЫКА ВИЗГА МУЗЫКА - ЭТО ПРИЗЫВ ИЗ БЕЗДНЫ

МОЗГ - ЭТО МЫСЛЯЩАЯ ВОДА МЫСЛЬ - ЭТО СЛЕД НА ВОДЕ ОСТАВЛЕННЫЙ БОГОМ

МЫСЛЬ - ЭТО РАДОСТЬ ВООБРАЖЕНИЯ ВООБРАЖЕНИЕ - РАДОСТЬ МЫСЛИ

БОГ - ЭТО ЧЕЛОВЕК В ПРОШЛОМ БУДУЩЕМ И НАСТОЯЩЕМ ЧЕЛОВЕК - ЭТО БОГ В БУДУЩЕМ ИЛИ ПРОШЛОМ

ИНТУИЦИЯ - ДОГАДКА ЧЕЛОВЕКА О БОГЕ МЫСЛЬ - ДОГАДКА БОГА О ЧЕЛОВЕКЕ

ПЛАТОН - ЭТО СОКРАТ В ЗАКОНЕ СОКРАТ - ЭТО ХРИСТОС В АФИНАХ

МИФ - ЭТО ИСПОВЕДЬ БОГА РАЗУМ - ЭТО ГРАНИЦА СМЫСЛА

ПРОШЛОЕ - ЭТО НАСТОЯЩЕЕ НЕВОЛЬНО ПОКИНУТОЕ БУДУЩЕЕ - ЭТО НЕОЖИДАННОЕ И НЕВОЗМОЖНОЕ

МУДРОСТЬ - ЭТО ПОНИМАНИЕ БОГА БОГ - ЭТО ВОЗМОЖНОСТЬ СМЫСЛА

ФИЛОСОФИЯ - ПРАЗДНИК СМЫСЛА МЫСЛЬ - ЭТО УЛЫБКА БОГА

ФАШИЗМ - ЭТО СМЕРТЬ В ЗАКОНЕ КОММУНИЗМ - ЭТО ЗАКОНЫ СМЕРТИ

МОДЕЛЬ РАЗУМА - СМЫСЛ ПЕЧАЛИ ПЕЧАЛЬ РАЗУМА - СМЫСЛ МОДЕЛИ

ДЬЯВОЛ - ЭТО ОШИБКА БОГА

ДВОЕ ЛЮБЯЩИХ - ТЕЛО БОГА МОРЕ ЛЮБЯЩИХ - ЭТО ДВОЕ

МОРЕ - ЭТО МОЛИТВА ЗВУКА ЗВУК - ЭТО МОЛИТВА МОРЯ

ПОЛНОЛУНИЕ - СОЛНЦЕ МЫСЛИ

ПОЛИГАМИЯ - ГАММА ЩЕЛОК МОНОГАМИЯ - ЩЕЛКА ГАММЫ

ЗЕРКАЛО - ЭТО ОТВЕТ ИЗ СВЕТА ЛИНИЯ - ЭТО ГРАНИЦА МЕЖДУ

БЕРЕГ - ЭТО ВНЕШНЕЕ МОРЕ МОРЕ - ЭТО ВНУТРЕННИЙ БЕРЕГ

ПРОШЛОЕ - ЭТО ВЧЕРА СЕГОДНЯ БУДУЩЕЕ - ЭТО СЕГОДНЯ ЗАВТРА

ГРАДУСНИК - ЭТО ДОМКРАТ ИЗ РТУТИ РТУТЬ - ЭТО СЛЕЗА МЕТАЛЛА

МОЗГ - ЭТО СГУСТОК ИЗ МОРЯ МЫСЛИ МОРЕ - ПРОСТОР ИЗ ИЗВИЛИН МОЗГА

ТЕЛО - ЭТО СМЕРТНОЕ ПЛАМЯ ПЛАМЯ - ЭТО ВЕЧНОЕ ТЕЛО

ВРЕМЯ - ЭТО СЕГОДНЯ В ПРОШЛОМ ВЕЧНОСТЬ - ЭТО ВСЕГДА СЕГОДНЯ


home | my bookshelf | | Винтовая лестница |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу